Лариса Гаврииловна Печатнова

История Спарты (период архаики и классики)

Отечественные исследования по античной и средневековой истории

Введение

Как известно, в системе городов-государств классического периода истории древней Эллады ведущее положение занимали два полиса — Афины и Спарта. Оба этих государства, каждое по-своему, внесли огромный вклад в становление и развитие античной цивилизации. Долгое время, однако, Афины привлекали к себе гораздо более пристальное внимание ученых, нежели Спарта: до определенного момента греческий полис изучался в основном на афинском материале, что было продиктовано как наличием богатой древней традиции, так и политической конъюнктурой — в Афинах западные демократии видели прообраз открытого общества.

В свою очередь, давление политических и идеологических установок нового времени сильнейшим образом повлияло и на образ Спарты в работах западных антиковедов. При этом тема спартанского полиса оказалась необычайно актуальной и злободневной для нескольких поколений исследователей. Уже в 20-е гг. XIX в. К. О. Мюллер высказал идею о превосходстве спартанцев и вообще дорийцев над всеми остальными греками[1]. Данный тезис был подхвачен Я. Буркхардтом, который подверг переоценке казалось бы незыблемую аксиому об Афинах как идеальной модели полиса. Именно к Я. Буркхардту, по мнению которого Спарта, а вовсе не Афины, представляла собой подлинный образец полиса, самый совершенный его вариант[2], восходит представление об особом положении Спартанского государства внутри полисного мира греков.

В период между двумя мировыми войнами интерес к Спарте и всему спартанскому среди немецких антиковедов усилился, особенно среди историков, связанных с правящими кругами Германии того времени. «Показательна была при этом идеализация дорийской Спарты… В касте спартиатов нацистская историография видела чистый нордический элемент, подлинную расу господ, а в полицейском режиме Спарты — идеальное воплощение тоталитарного государства…»[3].

Так, по мнению Г. Берве, ведущего антиковеда фашистской Германии, спартанский космос «произрастал из вечных глубин народной души». Ни один законодатель не мог бы придать «спартанскому духу ту великолепную застывшую форму, которую он пронесет через столетия. Это — работа времени»[4]. «В Спарте, — пишет Г. Берве, — мы видим дух северных переселенцев, который являлся во многих чертах родственным германской сущности, мог осуществить идеальную форму жизни, которая была заложена в нем самой природой»[5]. Г. Берве отделяет дорийскую аристократию Спарты от правящих элит в прочих греческих государствах, глубоко, с его точки зрения, зараженных духом индивидуализма. Он сравнивает спартанскую аристократию с рыцарским орденом средневековья, который требовал от своих членов «воинственности без войны, аскетизма без принуждения, равенства, несмотря на фактическое их неравенство»[6].

Восторги немецких исследователей по поводу Спарты разделяли и некоторые представители англо-американской школы антиковедения. Для них характерна тенденция полного уподобления Греции и, в частности, Спарты средневековой или даже современной западной действительности. Вместе с тем модернизация истории, как правило, сопровождается идеализацией Спарты, стремлением поставить Спарту в смысле политического и государственного устройства выше Афин. К примеру, известный английский историк Х. Мичелл[7] рассматривает Спарту даже рубежа V–IV вв. до н. э. как вполне гармоничное общество, не раздираемое никакими серьезными социальными противоречиями. Все своеобразие спартанского общества и государства Х. Мичелл стремится осмыслить в терминах современной западной либеральной идеологии. При этом спартиатов он уподобляет то японским самураям, то средневековым рыцарям, а систему землевладения в Спарте сравнивает с системой, характерной для феодального общества. С целью придания, в рамках своей концепции, спартанскому строю видимости конституционной стройности Х. Мичелл также прибегает к грубой модернизации, утверждая, помимо прочего, о типологическом сходстве герусии и апеллы с верхней и нижней палатами в современном парламенте.

С другой стороны, именно внутри англо-американской историографии появилось новое направление, суть которого заключалась в нежелании признавать за Спартой хоть какую-либо специфику или оригинальность. Начиная с английского историка Г. Дикинса[8], многие исследователи, основываясь главным образом на материалах раскопок, стали доказывать, что архаическая Спарта ничем принципиально не отличалась от прочих греческих полисов[9]. Известный английский историк М. Финли в своей программной статье «Спарта» высказывает по-своему парадоксальную мысль о сущности спартанского полиса. Для него в спартанской политической системе не было ничего уникального: все ее составные элементы встречаются и в других греческих полисах. Своеобразие заключается только в их соединении воедино[10].

Другой крайностью, особенно типичной для апологетов западных либеральных ценностей, стало представление о Спартанском государстве как о некоем монстре, тоталитарном чудовище, которому нет и не может быть аналогий в античном мире. В своем знаменитом сочинении «Открытое общество и его враги» К. Поппер характеризует спартанское политическое устройство как «застойный олигархический племенной режим», «исключительно враждебный по отношению к личности». Он обвиняет Платона в том, что тот, «подобно другим милитаристам, восхищается Спартой» и в своих «Законах» копирует установления спартанского тоталитарного полиса[11].

Такой разброс мнений в отношении сущности спартанского общества и государства объясняется тем, что Спарта по многим параметрам и в самом деле весьма сильно отличалась от большинства греческих полисов. Эти отличия были настолько значительны, что осознавались уже самими древними греками, для многих из которых Спарта со своим специфическим жизненным укладом являлась предметом удивления и восхищения. Удивляла коллекция экстравагантных обычаев и порядков спартанцев, восхищала их внутриполитическая стабильность и военная мощь. Только в Спарте вплоть до римского завоевания сохранялась патриархальная царская власть, причем в форме диархии, только в Спарте государство уже на самых ранних этапах своей истории последовательно боролось с частной собственностью на землю и организовывало жизнь своих граждан так, чтобы подчинить личные интересы общественным. Для этого была изобретена весьма эффективная система воспитания: все мальчики, начиная с семилетнего возраста, независимо от происхождения и имущественного положения воспитывались одинаково, вне семьи, в школах-казармах, где основное внимание обращалось на их физическую и идеологическую подготовку. C целью сохранения групповой идентичности и минимизации влияния семьи государство продолжало осуществлять пристальный контроль и над взрослыми гражданами. Здесь главным инструментом были так называемые трапезные сообщеста — сисситии, ежедневное посещение которых вменялось спартиатам в строгую обязанность. Плутарх был, без сомнения, прав, когда говорил об особой атмосфере, царившей в Спарте, где конкретный гражданин воспринимался только как член коллектива (Lyc. 25, 5). Спартанцы жили в собственном государстве как в военном лагере и воспринимали военные походы как единственно возможный отдых от домашней муштры (Plut. Lyc. 22, 3). Эта казарменная идиллия могла долго продолжаться только в закрытом социуме. И действительно, спартанские власти ввели жесткие ограничения как для въезда в страну иностранцев, так и для выезда из страны собственных граждан (Aristoph. Av. 1012; Plut. Lyc. 27; Mor. 238 d-e). Спарта была единственным государством в Греции, где контроль государства над обществом носил столь тотальный характер.

Уже в древности за Спартой закрепилась репутация самого удивительного и загадочного государства. Греческие философы, начиная с Платона и Аристотеля, искали ответ на вопрос, как и почему в Спарте сложилась именно такая модель полиса и чем объясняется его удивительная эффективность. Ведь Спарта в самом деле обладала огромным военным потенциалом, а ее армия на протяжении столетий оставалась самой сильной в Элладе. Как отметил Ю. В. Андреев в своей статье «Спарта как тип полиса», «среди других греческих государств Спарта бесспорно занимает совершенно особое, только ей одной принадлежащее место. В известном смысле она действительно представляла собой аномалию, исключение из общего правила в истории Греции… В весьма специфической и односторонней форме полисный строй достиг здесь достаточно высокой степени развития, продемонстрировав свою военную и политическую эффективность…»[12].

В настоящее время интерес к Спарте среди исследователей античности очень велик и число работ по спартанской тематике постоянно растет[13]. Это во многом объясняется тем, что история Спартанского государства вновь, как это не раз уже бывало на протяжении последних полутора веков, становится одной из самых актуальных для современных интеллектуалов тем. Исследование особенностей античного полиса на спартанском материале расширяет наши представления о многообразии фундаментально схожих между собою государственных структур и помогает лучше ориентироваться в необычайно усложненной и быстро меняющейся политической реальности современного мира.

Предлагаемая вниманию читателей книга посвящена изучению двух важнейших тем в истории Спарты — становлению спартанского полиса и началу его кризиса.

Процесс становления Спартанского государства в его классическом виде занимает длительный исторический период — практически всю греческую архаику (конец IX – конец VI вв. до н. э.), являя собой яркий пример того, какими путями могло идти формирование греческого города-государства под непрерывным воздействием военного фактора. Изначально таким фактором оказалось само вторжение дорийцев на территорию Лаконии, с которого, собственно, и начинается известная нам история Спарты, а впоследствии — длительные Мессенские войны, уже окончательно определившие то русло, по которому пошло в дальнейшем формирование спартанской гражданской общины. Порабощение мессенцев и превращение их в илотов изменило не только внутриполитическую ситуацию в Спарте, но и стало постоянным источником внешней угрозы. Именно поэтому закономерным итогом спартанской истории периода архаики, а также внешнеполитических усилий Спарты явилось образование Пелопоннесской лиги, в которой Спарта постепенно выдвигается на роль своеобразного квази-державного лидера. Особое внимание в первой части книги, построенной так, чтобы как можно более рельефно показать причины, заставившие Спартансткое государство выбрать нетрадиционный для античной Греции путь развития, уделено центральному событию данного периода — законодательству Ликурга, положившему начало сознательному и целенаправленному моделированию специфических общественных отношений в Спарте.

Во второй части работы исследуются основные проблемы истории Спартанского государства позднеклассического периода (конец V – начало IV в. до н. э.). Своеобразие этого периода для Спарты определяется особой неустойчивостью социальных и политических отношений в обществе. За очень короткий временной промежуток — каких-нибудь двадцать лет — глубокие изменения произошли практически во всех сферах как экономической, так и политической жизни Спарты. Темпы и направление протекания начавшегося кризиса спартанского полиса были во многом обусловлены Пелопоннесской войной, которая хотя и не стала сама по себе причиной развязывания губительных для полиса процессов, тем не менее необычайно ускорила их приход. Случившиеся в стране экономические сдвиги, с одной стороны, и сохранение старой цензовой системы, с другой, привели Спарту к необратимым социальным последствиям. Рядом с полноправными гражданами появились маргинальные социальные группы — неодамоды, гипомейоны, мофаки. Не избегла Спарта и раскола правящей элиты. Однако особенностью кризиса «верхов» в спартанском полисе было то, что внутриполитическая борьба здесь велась тогда исключительно в рамках конституционного поля. В свою очередь, превращение Спарты после Пелопоннесской войны в державное государство потребовало от спартанцев установления в нем совершенно новой системы управления. Введение таких институтов, как декархии, гармосты и форос, способствовало державному перерождению спартанского полиса и превращению его, по сути дела, в имперское государственное образование.

Рассматриваемый во второй части монографии материал в своей совокупности дает представление об уникальности спартанского варианта кризиса полиса и помогает выяснить те причины, которые сначала привели Спарту к победе в Пелопоннесской войне, а спустя три десятилетия — к полному политическому краху, превратив Спарту из мирового лидера (в масштабах Греции) во второстепенное государство.

Многочисленные факты внешнеполитических инициатив Спарты на протяжении долгого исторического периода заставляет нас пересмотреть традиционное представление о Спарте как замкнутом, консервативном и самодостаточном государстве.

Среди причин, определивших уникальность спартанского полиса, главная, как нам представляется, заключается в безусловном подчинении всей социально-экономической сферы задачам внешней политики. Под влиянием внешнеполитического фактора формировалась и преобразовывалась внутренняя политика Спарты, включая все ее структурообразующие институты.

Итак, сделав подобные предварительные замечания, перейдем теперь к подробному изложению выбранной нами темы.

Анализ источников и научной литературы[14] приведен в отдельных главах настоящей работы.

Мы не указываем имен переводчиков в том случае, если используются наиболее известные и распространенные русские переводы, ставшие классическими для отечественного антиковедения: для Геродота, Фукидида и Страбона — это переводы Г. А. Стратановского, для «Греческой истории» Ксенофонта — перевод С. Я. Лурье, для «Политики» Аристотеля — перевод С. А. Жебелева, для биографии Ликурга у Плутарха — перевод С. П. Маркиша, для Павсания — перевод С. П. Кондратьева.

Глава I

Формирование спартанского полиса

1. ПРОБЛЕМА ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА ЛИКУРГА

По общему признанию, проблема первоначальной реформы является одной из самых сложных и запутанных проблем спартанской истории. Уже древние не имели точного представления о личности законодателя, времени проведения реформ и их содержании. Частично это объясняется отсутствием в Спарте собственной историографии. Что же касается внешнего мира, то там о спартанских реалиях имели весьма смутное представление. Все, что происходило внутри Спарты, тщательно скрывалось. Такова была принципиальная политика спартанского правительства, начиная, по крайней мере, с середины VI в.[15] На эту тщательно оберегаемую закрытость спартанского общества намекает Фукидид, когда говорит, что его сведения о спартанцах весьма ограничены из-за «тайны их государственного устройства» (V, 68, 2; 74, 3). Отчасти именно из-за отсутствия реальных фактов слишком большую роль, особенно при реконструкции событий далекого прошлого, стали приобретать мифы и легенды. Этот процесс мифотворчества шел как внутри, так и вне Спарты. Ее политическое лидерство и необычная внутренняя структура у теоретиков полиса вызывали огромный интерес к тем механизмам, которые сумели обеспечить подобный эффект. Для Платона и Аристотеля Спарта стала эталоном стабильности и была положена в основу концепции их идеального полиса. Этот круг мифов и легенд, сложившийся вокруг Спарты еще в период античности, в современной науке, с легкой руки французского исследователя Ф. Олье, принято называть «спартанским миражом»[16].

Из-за того, что уже в древности историческая Спарта и ее мифологизированная модель переплелись в сложную и запутанную комбинацию, выделить историческое зерно в предании о первоначальной реформе представляется нам достаточно сложной задачей. Для ее решения необходимо, прежде всего, оценить дошедшую до нас античную традицию о первоначальной реформе. В настоящем разделе мы и попытаемся дать оценку соответствующей традиции с точки зрения ее исторической достоверности.

Большинство древних авторов связывают древнейшее законодательство Спарты с именем Ликурга. Но само имя Ликурга как спартанского законодателя впервые упоминается только Геродотом, т. е. сравнительно поздно — не ранее середины V в. Весь круг источников до Геродота носит исключительно фрагментарный характер. Этим, по-видимому, объясняется то, что в дошедших до нас фрагментах Тиртея, Алкмана и других поэтов архаического периода, связанных со Спартой, имя Ликурга ни разу не встречается. Но тот факт, что в одном из фрагментов Тиртея излагается содержание Большой Ретры — главного законодательного документа первоначальной реформы (fr. 3 Diehl^3), — свидетельствует о достоверности всего предания.

Перечислим основные источники по законодательству Ликурга в их хронологическом порядке. Стоит сразу сказать, что сведения Геродота о ранней истории Спарты представляют для нас исключительную ценность. Как верно отметил Ч. Старр, «Геродот знал Спарту, и притом очень хорошо, еще до того, как Пелопоннесская война замаячила на горизонте, т. е. до того, как афинские предубеждения и афинская идеализация внесли в эту картину серьезные искажения»[17]. Вот как описывает Геродот ситуацию в Спарте до и после Ликурга: «Прежде у лакедемонян были даже почти что самые дурные законы из всех эллинов (kakonomwvtatoi h\san scedo;n pavntwn JEllhvnwn), так как они не общались ни друг с другом, ни с чужеземными государствами. Свое теперешнее прекрасное государственное устройство (eujnomivhn) они получили вот каким образом. Ликург, знатный спартанец, прибыл в Дельфы вопросить оракул… По словам некоторых, Пифия… предрекла Ликургу даже все существующее ныне спартанское государственное устройство. Но, как утверждают сами лакедемоняне, Ликург принес эти нововведения из Крита… Как только Ликург стал опекуном царя, то изменил все законы и строго следил, чтобы их не преступали. Затем он издал указы о разделении войска на эномотии, установил триакады и сисситии. Кроме того, Ликург учредил должность эфоров и основал совет старейшин. Так-то лакедемоняне переменили свои дурные законы на хорошие (ou{tw me;n metabalovnte» eujnomhvqhsan)» (I, 65, 2–66, 1).

Как видно из вышеприведенного отрывка, Геродот со всей возможной определенностью заявляет, что именно от Ликурга спартанцы получили евномию (ujnomivhn), т. е. благозаконие. Геродот датирует это событие временем правления малолетнего царя Леобота (начало X в.), дядей и опекуном которого был Ликург. По словам Геродота, законы Ликурга носили главным образом политический характер. Он учредил герусию и эфорат и реорганизовал спартанскую армию. За образец Ликург взял устройство критских дорийских общин (I, 65).

У следующего крупного греческого историка Фукидида о Ликурге нет ни слова. В этом он, возможно, следовал за Геллаником. Эфор упрекал Гелланика как раз в том, что тот нигде в своих сочинениях не упоминает Ликурга, а его деяния приписывает другим лицам (ap. Strab. VIII, 5, 5, p. 366). Но краткая реплика Фукидида о древнейшей истории Спарты является, по сути дела, парафразой Геродота. Так, Фукидид пишет: «Лакедемон после его заселения дорийцами… больше всех городов… страдал от междоусобных распрей (tasiavsasa). Однако уже издревле город управлялся хорошими законами (hujnomhvqh) и никогда не был под властью тиранов» (I, 18, 1). Оба историка, и Геродот, и Фукидид, употребляют один и тот же глагол eujnomei’sqai’. Как отмечает Н. Хэммонд, этот глагол, особенно в форме аориста, слишком редок, чтобы его появление в одном и том же контексте у двух различных авторов было случайным. Eujnomei’sqai, по мнению Н. Хэммонда, возможно, является «техническим термином, употребленным здесь в конституционном смысле»[18]. Действительно, этот глагол отражает сущность реформ Ликурга — сознательно осуществленный и юридически оформленный переход от анархии к порядку.

Хотя Фукидид опускает имя Ликурга, тем не менее его указание на то, что Спарта уже более четырех веков пребывает в состоянии благозакония, дополняет и подтверждает древнюю традицию о ранней датировке Ликурга и его законодательства. Если у Геродота деятельность Ликурга падает на первую половину X в., то Фукидид прекращение стасиса и установление евномии датирует концом IX в.[19] Однако вполне очевидно, что и Фукидид, и Геродот говорят об одном и том же: в Спарте уже с незапамятных времен царило благозаконие (eujnomiva). Это особое качество отличало Спартанское государство от всех прочих греческих полисов. Как подчеркивает А. Гомм, слово eujnomiva имеет очень точное значение. Под евномией греки понимали две вещи: конституционное правление и внутренний мир, т. е. отсутствие стасиса. В Спарте, где гражданское согласие было гарантом самого существования государства, удалось избежать тирании и анархии. Это, безусловно, вызывало восхищение и зависть всей Греции[20]. Кстати говоря, Э. Эндрюс, слишком произвольно и широко толкуя Аристотеля, высказывался в том смысле, что «eujnomiva — это состояние государства, в котором граждане подчиняются законам, а не состояние государства, в котором хорошие законы»[21].

В том же примерно кратком и сухом стиле, что и Геродот, о Ликурге упоминает в своей «Лакедемонской политии» Ксенофонт[22]. К сожалению, «Лакедемонская полития» не является добротным очерком истории спартанского полиса или его институтов наподобие «Афинской политии» Аристотеля. Этот трактат Ксенофонта, написанный в жанре политического памфлета, имел острую политическую направленность и по-своему был ангажирован спартанским правительством. Ксенофонт в своей «Лакедемонской политии» главное внимание уделяет вовсе не политическим учреждениям Ликурга. Он подробно описывает уникальную в глазах греков систему спартанского воспитания и всей общественной жизни, благодаря которой в спартиатах успешно культивировалась такая важная, с точки зрения Ксенофонта, черта, как «гражданская добродетель» (politikh; ajrethv) (10, 7). О самом Ликурге Ксенофонт говорит очень мало, причем названные им детали иные, чем у его предшественника Геродота. Так, Ксенофонт относит Ликурга к более раннему периоду, чем кто-либо из античных писателей: он делает Ликурга современником Гераклидов (XI в.) (Lac. pol. 10, 8; Xen. ap. Plut. Lyc. 1, 5). Возможно, Ксенофонт скомбинировал две традиции: одну, идущую от Гелланика, а другую — от Геродота. У Гелланика государственное устройство Спарте дали Еврисфен и Прокл, первые спартанские цари (ap. Strab. VIII, 5, 5, p. 366), а у Геродота это сделал веком позже Ликург (I, 65). Критский вариант происхождения законодательства Ликурга Ксенофонт совершенно отбрасывает. По его версии, санкцию на введение в Спарте новых законов Ликург получил из Дельф, а не вывез с Крита, как думали спартанцы. Здесь Ксенофонт, конечно, только повторяет господствующую в его время официальную версию о дельфийском происхождении законов Ликурга.

В IV в. о Ликурге писал Эфор, в рассказе которого встречаются такие подробности, как путешествие Ликурга в Египет и на Хиос и встреча его с Гомером. У Эфора мы находим и комбинацию обеих версий о происхождении Ликургова законодательства. Согласно Эфору, Ликург был связан как с Критом, так и с Дельфами (ap. Strab. X, 4, 19, р. 482). Традиция, которой следует Эфор, сильно отличается от той, которую передавали более ранние авторы. Так, у Эфора Ликург уже не Агиад, как у Геродота, а Еврипонтид (ap. Strab. X, 4, 19, р. 482). Датирует он Ликурга примерно 870 г. Отдельные детали в рассказе Эфора, такие, как встреча Ликурга с Гомером, сразу же возбуждают недоверие к его показаниям. Неясное представление о древнейшей спартанской истории Эфор, по-видимому, восполнял более или менее произвольной реконструкцией исторического материала. Но, с другой стороны, при реконструкции ранней спартанской истории он пользовался источниками, непосредственно исходящими из самой Спарты, — произведениями Тиртея и Алкмана, спартанских поэтов еще архаического периода. Использовал Эфор, конечно, и богатую лаконофильскую литературу, у истоков которой стояли Критий и Платон. Авторы лаконофильских трактатов вовсе не были заинтересованы в точном отображении реалий спартанской истории. Они лишь создавали воображаемую модель для подражания, и в этом отношении их сочинения носили не столько исторический, сколько пропагандистский характер. Кроме лаконофильской литературы, созданной вне Спарты, одним из источников по спартанским древностям мог быть для Эфора трактат спартанского царя Павсания (ок. 395 г.), посвященный законодательству Ликурга (Ephor. ap. Strab. VIII, 5, 5, р. 365–366). Судя по частым ссылкам на Эфора у поздних писателей, большая часть наших сведений об архаической Спарте так или иначе восходят именно к нему.

Но самый надежный пласт традиции относительно Ликурга и его законодательства, дошедший до нас от IV в., связан с именем Аристотеля. В его «Политике» рассыпаны замечания, касающиеся особенностей спартанской конституции, и дана характеристика важнейшим спартанским магистратурам. И, что крайне ценно для историка, в качестве иллюстрации к своим теоретическим положениям Аристотель приводит конкретные факты из древней спартанской истории. Упоминания о Ликурге сохранились также во фрагментах из утерянной «Лакедемонской политии» Аристотеля (fr. 532–545 Rose^3) и в эксцерптах Гераклида. Последний источник представляет собой очень краткий, небрежно выполненный и путаный конспект политий Аристотеля[23]. По-видимому, вся поздняя традиция о Ликурговой Спарте основывалась главным образом на двух источниках — Эфоре и «Лакедемонской политии» Аристотеля. Как полагает А. И. Доватур, автор отличного аналитического очерка о возможной структуре и содержании «Лакедемонской политии» Аристотеля, «Ликург и его реформы, конечно, занимали в Лакедемонской Политии еще большее место, чем Солон и его реформы в Афинской Политии»[24].

Ликург для Аристотеля, бесспорно, исторический персонаж такой же значимости, как и Солон. По его словам, Ликург и Солон были не просто создателями отдельных законов. Введя новую конституцию, они тем самым создали новый государственный строй, или даже больше того — новое полисное государство (ou|toi ga;r kai; novmou» kai; politeiva» katevsthsan) (Pol. II, 9, 1, 1273 b 33–34). Таким образом, по Аристотелю, у истоков спартанского полиса стоял Ликург. Он не просто улучшил уже существующую политическую систему, он ее заново создал. Если вспомнить, что Аристотель упрекал современных ему спартанцев за недостаточное, с его точки зрения, почитание ими Ликурга, его собственная оценка деятельности спартанского реформатора была очень высокой (ap. Plut. Lyc. 31).

Аристотель придерживается той версии, что в качестве образца для своих законов Ликург выбрал порядки, характерные для дорийских городов Крита. Он сообщает предание, согласно которому, отказавшись от опеки над Хариллом, Ликург долгое время жил в родственном спартанцам городе Ликте на Крите, откуда и перенял старинные критские установления (Pol. II, 7, 1, 1271 b 25–32). Возможно, Аристотель несколько преувеличивал зависимость Спарты от Крита, полагая, что большинство ранних реформ специфически критские по своему характеру[25]. Но наряду с критской линией Аристотель использовал и традицию о влиянии Дельф на Ликурга. Судя по одному фрагменту из «Лакедемонской политии», Ликург постоянно совершал визиты в Дельфы для консультации с Аполлоном (ap. Clement. Alex. Strom. I. 152 = fr. 535 Rose^3). По-видимому, Аристотель, так же как Платон и Эфор, считал обе традиции о происхождении законов Ликурга — критскую и дельфийскую — вполне совместимыми: Ликург копировал критские законы, но получал санкцию на их введение в Дельфах.

Аристотель довольно точно определяет время жизни Ликурга, предлагая самую позднюю датировку из всех, имевших хождение в древности. Он считал Ликурга современником царя Элиды Ифита. По его словам, имена Ликурга и Ифита были прочитаны им на архаическом диске из Олимпии, на котором, скорее всего, были записаны правила священного перемирия (ap. Plut. Lyc. 1, 2 = fr. 533 Rose^3; о диске Ифита см. также: Paus. V, 4, 5 и 20, 1; Athen. XIV, 635 f)[26]. Некоторые исследователи понимают это свидетельство Аристотеля в том смысле, что Аристотель был вообще первым, кто прочел имя Ликурга на олимпийском диске[27]. Данное замечание Аристотеля позволяет нам думать, что Аристотель относил Ликурга ко времени первой Олимпиады (776 г.).

Хотя большинство исследователей нисколько не сомневается в том, что надпись на диске древняя и аутентичная, но не все согласны с тем, что в надписи речь идет именно о спартанском законодателе Ликурге. «Даже если диск подлинный, — замечает Г. Бенгтсон, — то в любом случае не доказать, что Ликург, упомянутый там, должен быть именно спартанским законодателем»[28]. Спартанского законодателя в качестве персонажа олимпийского диска Эд. Мейер отвергает на том, весьма сомнительном, основании, что до завоевания Мессении Спарта якобы не имела с Олимпией никаких контактов. Эд. Мейер, со ссылкой на У. Виламовица-Мёллендорфа, утверждает, что на диске упомянут известный уже у Гомера аркадский герой Ликург (Il. VII, 142 sqq.). По мнению Эд. Мейера, таким образом учредители хотели привязать олимпийское празднество к фигурам героического времени[29].

Н. Хэммонд предлагает свой оригинальный вариант, примиряющий датировку Аристотеля с тем временем, к которому Фукидид относил спартанскую евномию. Он считает, что Аристотель, возможно, был прав, идентифицируя Ликурга олимпийского диска со знаменитым спартанским законодателем. «Если Ликург занимался своими реформами в расцвете лет, а в Олимпии действовал как геронт, то дата Фукидида — 810 г. — совпадает с тем, что говорит Аристотель»[30].

Писатели V–IV вв. являют собой первый подлинный уровень традиции. Ведь они, как замечает Ч. Старр, были «последними, кто мог иметь информацию об еще живой структуре спартанской жизни и правления, которые сформировались в гораздо более ранние дни»[31].

Если сведения Аристотеля о Ликурге представляются нам вполне достоверными, то с большей осторожностью приходится относиться к более поздним источникам[32]. Труды таких поздних авторов, как Страбон или Плутарх, ценны в той мере, в какой можно доказать их связь с источниками, восходящими к литературной традиции V–IV вв. Степень достоверности поздних авторов зависела от многих факторов, в том числе и от тех философских концепций, адептами которых они являлись. С течением веков легенда о Ликурге обрастала все большими подробностями. Самая пространная его биография, содержащая избыток антикварных фактов, дана Плутархом. Она как бы подводит итог многовековой литературной традиции о Ликурге. Конечно, в этой биографии много фиктивных деталей и элементов вымысла. Но нет никаких оснований думать, что Плутарх просто переписывал свои источники без всяких изменений[33]. По мнению некоторых исследователей, отчасти сам Плутарх вносил новые черты в традицию о Ликурге, исходя из главной своей задачи — необходимости так подобрать материал, чтобы читатель получил не только занимательное, но и полезное в моральном отношении чтение[34]. Как нам представляется, Плутарх не столько выдумывал, сколько выбирал из имеющейся традиции наиболее подходящий для его целей материал. Плутарх собрал все, что было известно о Ликурге до него, и, таким образом, подвел итог долгому процессу складывания мифа о Ликурге. Он сам чувствовал сомнительность своего рассказа и в предисловии даже сетовал на то, что о Ликурге невозможно сообщить ничего достоверного. Однако целый ряд деталей и заимствований свидетельствуют о том, что в основе биографии Ликурга лежит добротная традиция, восходящая, по крайней мере, к «Лакедемонской политии» Аристотеля. Как полагает А. И. Доватур, именно из нее цитировал Плутарх текст Большой Ретры[35].

Самая важная черта, которая отличает биографию Ликурга у Плутарха от всех более ранних версий, заключается в том, что, согласно Плутарху, законотворчество Ликурга носило всеобъемлющий характер и затронуло все сферы жизни спартанцев. Оказывается, Ликург изменил не только политическую систему, как думали Геродот и Ксенофонт. Его новации коснулись всего спартанского полиса и изменили образ жизни целого народа. У Плутарха Ликург — не только автор Большой Ретры, он является также изобретателем сисситий и знаменитой системы спартанского воспитания. Он же, согласно Плутарху, разделил всю завоеванную землю на клеры. Таким образом, Ликург в античной традиции постепенно превратился в своеобразного «бога из машины» (deus ex machina), с помощью которого можно было объяснить всю странную и экзотическую коллекцию спартанских законов и обычаев.

Даже из этого краткого источниковедческого обзора видно, насколько противоречива античная традиция о Ликурге. Нет единства во мнениях как относительно сущности законов Ликурга, так и относительно времени их введения. Хронологический разнобой у древних авторов очень велик — он составляет чуть ли не 350 лет, от конца XII до 1-й половины VIII в.

Трудность изучения раннеспартанской истории определяется не только сравнительно малым (по сравнению, например, с Афинами) количеством источников. Кроме количественных характеристик существует проблема и качества дошедшей до нас традиции. В какой степени она может считаться надежной?

Сложившаяся уже в древности спартанская легенда часто подменяла собой историю. В результате любые основанные на легендарном материале исторические реконструкции стали вызывать сомнение, недоверие, а иногда и полное отрицание у историков нового времени. Уклон в гиперкритику, характерный особенно для немецкой школы антиковедения рубежа XIX–XX вв. и позже — для англо-американской школы, привел к появлению новых радикальных идей, возникших вопреки традиции и никак ею не подтверждаемых.

В науке об античности XIX–XX вв.[36] ясно прослеживается эта тенденция в сторону полного разрушения и отрицания античной литературной традиции о Ликурге и его законодательстве. Причем иногда это отрицание приобретает тотальный характер: Ликург признается фигурой полностью легендарной, а законодательство его — чистой фикцией. Так, уже в середины XIX в. Дж. Грот высказал предположение, что легенда о Ликурге родилась в эллинистической Спарте не ранее 2-й половины III в., в среде, близкой к царям-реформаторам[37]. Подобный скепсис особенно был характерен для представителей немецкой историографии конца XIX – начала XX в.[38] В работах этих ученых Ликург признавался то за бога, то за героя, который в историческом предании был превращен в политического деятеля. «Кто же этот Ликург? — восклицает Эд. Мейер. — Единственно, что мы надежно о нем знаем, это то, что он был богом, который высоко почитался в Спарте, имел свой храм и ежегодный праздник жертвоприношений»[39]. Но, как справедливо заметил П. Олива, все попытки идентифицировать Ликурга с богом или героем привели только к появлению новых гипотез. Причем все эти гипотезы базировались, как правило, на одном и том же основании: во-первых, на свидетельстве о существовании в Спарте культа и храма Ликурга (Her. I, 65–66), а во-вторых, — на этимологическом анализе имени «Ликург». Спартанский культ Ликурга связывали то с древним аркадским культом Зевса Ликейского (бога-волка)[40], то с дельфийским Аполлоном Ликейским (богом света), то с критским Зевсом[41].

В современной историографии есть также немало исследователей, склонных считать Ликурга фигурой неисторической. С их точки зрения, легенды наподобие мифа о возвращении Гераклидов или мифа о законодательстве Ликурга были выдуманы в самой Спарте с чисто политическими целями — для того, чтобы объяснить и укрепить представление о незыблемости спартанского мироустройства в сознании не только спартанцев, но и всех греков[42].

Среди историков, которые предлагают вообще отказаться от попыток найти какое-либо историческое зерно в предании о Ликурге, назовем, в частности, автора «Спартанского миража» Фр. Олье. По его мнению, эта проблема при существующем состоянии источников неразрешима и остается только примириться с тем, что ничего достоверного мы о Ликурге не знаем[43]. М. Финли вообще исключает раннюю историю Спарты из сферы своих исследований, поскольку он считает, что вся античная традиция о древнейшей истории Спарты, а тем более о Ликурге полностью фиктивна. Для него собственно история Спарты начинается только с середины VI в.[44] Большие сомнения в историческом существовании Ликурга высказывает Ч. Старр[45].

П. Олива, проанализировав развитие взглядов на проблему Ликурга в западной историографии, пришел к неутешительному выводу, что «историческое существование Ликурга доказать невозможно». Дежурная оговорка, что «легенда о Ликурге подобно всем мифам — не чистая фантазия, но мифическое эхо исторической действительности», положения не спасает[46]. Примерно в таком же духе высказывается и Ю. В. Андреев. Он признает реальность некоего исторического толчка или переворота как единственно «допустимый минимум исторической достоверности, который может заключаться в античной традиции о Ликурге», но считает «совершенно неприемлемыми попытки реабилитировать античную традицию о Ликурге как серьезный исторический источник»[47]. Отказывается от какой-либо дискуссии по поводу историчности Ликурга и автор новейшего исследования, посвященного архаической Греции, О. Мюррей. По его словам, «Ликург служит лишь для того, чтобы напоминать нам, что спартанское общество имело начало во времени»[48].

Несмотря на остроумие некоторых из подобного рода гипотез, всеобъемлющий скептицизм в отношении античной традиции о Ликурге неоправдан. У нас нет серьезных оснований отвергать все предание о Ликурге как лишенное какой-либо исторической ценности. Конечно, проблема Ликурга очень трудна. Это одна из самых больших загадок древнегреческой истории. Но вряд ли мы что-нибудь выиграем, если отвергнем античную традицию о Ликурге как полностью или в большей своей части недостоверную. В настоящее время в науке преобладает скорее позитивное отношение к Ликургу, которого причисляют к крупнейшим греческим законодателям архаической эпохи наподобие Драконта или Солона в Афинах[49]. Споры среди исследователей, признающих историчность Ликурга, ныне ведутся главным образом относительно содержания законов и времени их введения.

Приведем в качестве примера имена тех ученых (а их немало как среди старых, так и среди новых авторов), которые считают Ликурга лицом историческим, а его законы — важнейшим событием ранней истории Греции. Среди защитников историчности предания о Ликурге назовем, в частности, Г. Бузольта, Н. Хэммонда, К. Краймс, Г. Мичелла, В. Форреста, Дж. Хаксли. Среди отечественных исследователей — Э. Д. Фролова и И. А. Шишову[50].

В современной науке также нет согласия относительно времени Ликургова законодательства. Благодаря безусловному доверию к Фукидиду канонической долго считалась предложенная им дата спартанской евномии — конец IX в. Но в настоящее время разногласия во мнениях по данному вопросу очень велики. Если подытожить основные гипотезы, то они суть следующие: Ликурга и его законы помещают или до Первой Мессенской войны (конец IX – середина VIII вв.), что в принципе совпадает с античной традицией, или между Первой и Второй Мессенскими войнами (конец VIII — 1-я половина VII в.), или, наконец, после Второй Мессенской войны (VI в.). Причем эту позднюю дату часто связывают уже не с Ликургом, а с какими-то другими безымянными законодателями, проведшими реформирование Спарты под реставрационными лозунгами.

Самая ранняя из предлагаемых датировок — конец IX – середина VIII в. Эту дату, как правило, отстаивают те исследователи, которые признают историчность древней традиции о Ликурге и доверяют сообщению Фукидида, что евномия появилась в Спарте за четыре века до начала Пелопоннесской войны. Так, уже Г. Бузольт в своем систематическом обзоре греческих государственных древностей полагал, что Ликург жил в середине VIII в.[51] Г. Берве датировал Ликурга и его законодательство рубежом IX–VIII вв., однако считал, что весь комплекс социальных реформ был осуществлен каким-то неизвестным законодателем много позже — в VI в.[52] В том же духе высказывается и А. Гомм. По его словам, политическая конституция, конечно, может быть намного старше, чем ajgwghv и eujnomiva, и вполне может относиться к IX в. Но в своем классическом виде, по мнению А. Гомма, спартанская модель полиса возникла не ранее конца VII в.[53]

Н. Хэммонд и К. Краймс выступили с критикой тех теорий, которые отрывали Ликурга от главных перемен в спартанском государственном устройстве и переносили их в VII–VI вв. Они вернулись к канонической датировке спартанской первоначальной реформы (конец IX в.), связав Ликурга со спартанской евномией, о которой говорил Фукидид[54]. Для Н. Хэммонда Фукидид более надежный специалист по хронологии, чем любой другой древний автор, и поэтому, как он полагает, «мы можем принять дату Фукидида как самую вероятную»[55]. В более обстоятельной своей работе — «Создание классической Спарты» — Н. Хэммонд развивает этот взгляд: «Мое мнение состоит в том, что Фукидид не пользовался таким неточным инструментом, как генеалогические подсчеты, если это касалось ранних дат… Фукидид не рассказывает нам, какими методами он пользовался… но я уверен, что он работал тщательно и использовал добротные свидетельства. Другими словами, я доверяю его датировке спартанской евномии — 820–810 гг.»[56].

В отечественной историографии эту раннюю дату отстаивают Э. Д. Фролов и И. А. Шишова[57]. Так, возражая своим оппонентам, Э. Д. Фролов пишет: «Мы должны признаться, что не разделяем этого скепсиса новейших критиков и на прямой вопрос, отчего в консервативной и отсталой Спарте реформатор-устроитель типа Солона явился на два века раньше, чем в Афинах, могли бы ответить указанием именно на более примитивный характер дорийской общины. Говоря яснее, мы считаем, что в условиях насильственного обоснования дорийцев-завоевателей в Лаконике и форсированного превращения их общины в классовое, рабовладельческое общество потребовалось немедленное и всеобъемлющее устроение государства, вылившееся в создание строго-корпоративного рабовладельческого единства — общины равных, гомеев»[58].

Но далеко не все исследователи согласны с античной традицией. Толчком к пересмотру традиционной даты послужила публикация У. Виламовицем-Мёллендорфом в 1918 г. найденного на папирусе стихотворного отрывка, который, как он полагал, принадлежал Тиртею[59]. Как можно понять из немногих, более или менее сохранившихся строк (v. 12–20), это — вполне традиционный для военно-патриотических песен и стихов призыв храбро сражаться, с набором стандартных тем: помощь богов, подчинение военачальникам, единение воинов, сражающихся плечом к плечу и т. д. За Тиртеевский этот отрывок признал и Диль, включив его в свою «Антологию» (Tyrt. 1, 6–24 Diehl^3). Поскольку в данном фрагменте упоминаются три родовые дорийские филы (v. 13 — cwri;» Pavmfuloiv te kai JUllei’» hjd"e; Dumh’ne"ј), У. Виламовиц-Мёллендорф предположил, что во времена Тиртея, т. е. в конце VII в., спартанская армия еще делилась по родовому принципу. В свете этого нового свидетельства он, а вслед за ним и некоторые другие исследователи отнесли дату реформы Ликурга к концу VII или даже к середине VI в.[60] По словам Н. Хэммонда, подобная перестановка даты является не чем иным, как насмешкой над всей древней традицией о законодательстве Ликурга[61]. В этом Н. Хэммонд бесспорно прав. Вряд ли, как нам кажется, можно использовать фрагмент, впервые опубликованный У. Виламовицем-Мёллендорфом, для радикального пересмотра традиции. Во-первых, авторство Тиртея — только одна из гипотез, хотя и весьма вероятная. Во-вторых, контекст и значение сохранившихся строк настолько темны и неопределенны, что вряд ли с уверенностью можно привязать их к какому-либо конкретному историческому событию. Так, если У. Виламовиц-Мёллендорф помещает этот фрагмент в контекст событий Второй Мессенской войны, то Н. Хэммонд не исключает, что здесь могла идти речь о вторжении дорийцев в Пелопоннес. Если учесть любовь Тиртея к отступлениям в героическое прошлое, то такое предположение вовсе не покажется невероятным.

Аргументы в пользу пересмотра традиции приводятся самые разнообразные. Ч. Старр в своей статье, посвященной анализу предания об архаической Спарте, выступает против тенденции, как он выражается, «ускорять спартанский прогресс». Его основной аргумент очень прост: отсталая Спарта не могла принять письменные законы раньше, чем это сделали развитые греческие полисы. «Нелепо, — пишет он, — помещать происхождение т. н. Ликурговой конституции… в IX или даже VIII в. Коринф и Мегары, например, стали унифицированными полисами только в VIII в., как и греческие города-государства в целом»[62]. Дж. Хаксли и В. Форрест (в отличие от Ч. Старра), признавая историчность Ликурга, помещают его на век позже традиционной даты — около 700 г.[63] Основной аргумент Дж. Хаксли следующий: диск Ифита с олимпийским перемирием нельзя датировать 776 г. на том основании, что «нет ни одного письменного греческого документа… который бы датировался тем же самым временем». Таким образом, Дж. Хаксли относит диск Ифита, а вместе с ним и Ликурга к рубежу VIII–VII в., когда, по его словам, Спарта впервые проявила интерес к Олимпийским играм. «Олимпийский диск, — пишет он, — очень сильный аргумент, чтобы датировать Ликурга примерно 700 г.»[64]. В другом месте Дж. Хаксли уточняет эту дату. Ликурга, а вместе с ним и Большую Ретру он датирует 676 г. Основанием для него служит сообщение перипатетика Гиеронима Родосского, что Ликург и Терпандр — современники (Athen. XIV, 635 f). А так как Терпандру приписывали участие в реформировании карнейского праздника, то Дж. Хаксли делает Ликурга не только современником, но и сотрудником Терпандра. Все эти рассуждения строятся на очень зыбком основании. Дж. Хаксли пытается узнать ignotum per ignotius. Ведь даже время жизни Терпандра не может быть установлено с достаточной степенью точности: колебания достигают почти ста лет — от 1-й половины VII и до начала VI в.[65] Встав на путь пересмотра традиции, некоторые представители англо-американской школы пошли еще дальше, чем их немецкие коллеги. Радикализм, подкрепленный излишним доверием к археологическим свидетельствам, привел их, по сути дела, к негативным выводам. Так, ряд исследователей помещает законодательство Ликурга, правда, уже без самого Ликурга, в самый конец VII в. и считает новую конституцию страны прямым следствием восстания мессенцев, вошедшего в традицию под названием Второй Мессенской войны. Например, полное игнорирование литературной традиции и завышенная оценка данных археологии приводят Г. Вейд-Джери к тому, что он вообще исключает проблему историчности Ликурга из обсуждаемых им тем. Он просто от нее отмахивается, полагая, что вся наличная традиция — не более чем басня[66]. Вслед за Г. Вейд-Джери точно так же датирует спартанские реформы Э. Эндрюс. Предлагаемая Э. Эндрюсом поздняя, не совпадающая с традиционной, датировка первоначального законодательства заставляет его объявить Ликурга самой удачной фальсификацией спартанских реформаторов конца VII в.[67]

Конечно, спартанская государственная и общественная система в том виде, в каком ее знали греческие историки и философы V–IV вв., не была создана одномоментно благодаря уму и таланту одного конкретного законодателя. Система улучшалась и оттачивалась на протяжении всего архаического периода, причем в источниках можно найти, по крайней мере, еще два таких момента, когда в прежнее Ликургово законодательство вносились принципиальные изменения и поправки. Античная историография приписывала Ликургу больше, чем он был в состоянии сделать, но по большому счету в этом она права: традиция зафиксировала самый важный период в спартанской истории — начало планового и сознательного преобразования всего общества и государства. На подобную, столь раннюю для Греции системную реорганизацию толкали спартанское общество особые условия существования, каких не было ни в одном другом греческом полисе. На территории Лаконии Спарта была, конечно, не единственной дорийской общиной, но она единственная, благодаря вовремя осуществленным реформам, смогла начать широкомасштабную экспансию и завоевать сперва всю Лаконию, а потом и Мессению. Конечно, это только гипотеза, но она позволяет, согласуясь с античной традицией, отнести Ликурга и его законы к концу IX — началу VIII в., т. е. ко времени активной экспансии Спарты в Лаконии. В какой-то мере подтверждает эту раннюю дату крайне примитивный и архаичный характер установления, вошедшего в историю под названием «Большая Ретра».

Оценивая общим образом критическое направление, либо вовсе отвергающее реформы Ликурга, либо снижающее их датировку, надо указать на два важнейших методологических основания этого направления. Во-первых, на историографическую обусловленность самой гиперкритики в антиковедении. Она была порождена критической переоценкой всех старых ценностей, которые в конце XVIII в. проводила наука нового времени, в особенности французская, находящаяся под влиянием Просвещения. Только что родившаяся буржуазная наука попыталась разом избавиться от всех прошлых доктрин, особенно тех, которые относились к группе аристократических ценностей. Замечательно, что в одно и то же время, в самом конце XVIII в. в 90-е гг, была оспорена историчность и Ликурга, и Гомера, и Иисуса Христа. Исследование конкретных проявлений зарождающегося гиперкритического направления в античности показывает, до какой степени на самом деле понятны до прозрачности гносеологические мотивы появления той или иной доктрины.

Вторым основанием надо считать научную инерцию. Однажды возникнув, любая научная концепция через какое-то время обретает вид независимого суждения, обрастает адептами, усложняется и развивается, превращаясь постепенно в расхожее мнение. Так что спустя столетие любая доктрина, возникнув под влиянием вполне определенной духовной обстановки, представляется современникам естественной и как бы вечной.

2. ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ РЕФОРМЫ ГОСУДАРСТВЕННОГО СТРОЯ

В биографии Ликурга Плутарх приводит текст Большой Ретры (6, 2–3), который он сопровождает комментарием и цитатой из поэмы Тиртея «Евномия». Весь материал 6-й главы организован у Плутарха в виде связного рассказа и взят, вероятно, в основном из утерянной «Лакедемонской политии» Аристотеля, как, впрочем, и большая часть биографии Ликурга[68]. Как неоднократно отмечалось, для метода Аристотеля было характерно цитирование документов и разнообразного стихотворного материала, которое он сопровождал ученым комментарием. Именно по такому методу была составлена дошедшая до нас «Афинская полития». 6-я глава у Плутарха, посвященная Большой Ретре, в точности соответствует этим параметрам.

За редким исключением Большая Ретра почитается всеми за аутентичный и очень древний документ. Споры ведутся, как правило, не о подлинности Большой Ретры, а о времени ее издания. Разброс мнений по этому вопросу очень велик — от конца IX в. до середины VI в.[69] Те исследователи, которые не сомневаются в историчности Ликурга, единодушно признают и аутентичность Большой Ретры, относя этот документ к тому же времени, в котором, по их мнению, жил и Ликург. Сторонники ранней датировки (рубеж IX–VIII вв.) выдвигают целый ряд соображений, свидетельствующих об исключительной древности Большой Ретры. По их мнению, в более поздние времена уже ничего не знали о богах Зевсе Силлании и Афине Силлании, не представляли себе, что подразумевается под топонимами Бабика и Кнакион, и не понимали значения некоторых старинных слов, давно вышедших из употребления[70]. Как считает П. Олива, их не понимал уже Аристотель, не говоря уж о Плутархе[71].

Конкретным проявлением ревизии предания о Ликурге является весьма характерная для современной историографии тенденция к отделению Ликурга от Большой Ретры. Желание разорвать связь между древним документом и его возможным автором вполне понятно: последовательным разрушителям традиции очень затруднительно было объявить Большую Ретру поздней подделкой. В их распоряжении оставалась только одна реальная возможность — отделить Ликурга от Большой Ретры. При этом Ликург, как правило, объявлялся плодом изобретательности поздних законодателей, а Большая Ретра — подлинным документом 2-й половины VIII в. Так, В. Эренберг датирует основной документ, легший в основу спартанского полисного устройства, концом VIII в.[72], а самого Ликурга объявляет созданием неизвестного спартанского законодателя середины VI в., возможно Хилона[73]. Подобно В. Эренбергу Т. Леншау также отделяет Большую Ретру от реформ, связанных с именем Ликурга. Ретру он датирует 2-й половины VIII в., а реформы, приписываемые Ликургу, — началом VI в.[74] Тот же взгляд характерен и для Г. Бенгтсона. Он полагает, что спартанский государственный порядок не был плодом работы одного законодателя, и какие-либо изменения нельзя с полной достоверностью связать ни с легендарной фигурой Ликурга, ни с эфором Хилоном. Однако Большую Ретру он считает подлинным древнейшим документом конца VIII – начала VII в.[75] Та же датировка встречается и у Э. Эндрюса. В самом сжатом виде его аргументы следующие: поскольку апелла, как он думает, должна была состоять исключительно из гоплитов, то Ретра, соответственно, не могла появиться раньше 700 г. — времени т. н. гоплитской реформы[76]. В том же духе высказывается и отечественный исследователь Ю. В. Андреев. Относя свод т. н. законов Ликурга к середине VI в., он исключают из него Большую Ретру как значительно более древний документ[77].

Историки, пытающиеся поместить Большую Ретру в VII или даже VI в., как правило, или полностью игнорируют традицию, или ловко манипулируют ею. Уже автор статьи об архаической Спарте в первом издании «Кэмбриджской древней истории» Г. Вейд-Джери, не оспаривая подлинности Большой Ретры, относит ее к концу VII в. Его главным аргументом является то, что новое деление спартанской армии по территориальному, а не родовому принципу надежно зафиксировано только для периода после Второй Мессенской войны. На этом основании Г. Вейд-Джери делает вывод, что Ретра была принята или во время этой войны, или же сразу после нее[78]. В. Форрест датирует Ретру 1-й половиной VII в. Он считает, что Ретра и приписка к ней были приняты одновременно. Таким образом, по В. Форресту, приписка вопреки преданию изначально являлась интегральной частью Большой Ретры[79]. Э. Джонс рассматривает Ретру в контексте ситуации, сложившейся в Спарте после Первой Мессенской войны. Как и В. Форрест, он произвольно сдвигает эту войну, по крайней мере, на 50 лет и помещает в начало VII в. Соответственно, Ретру он датирует серединой VII в.[80] Ч. Старр, относя Большую Ретру к VII в., настаивает на том, что любые усилия сдвинуть ее к 776 г. или того раньше должны разбиться уже об одну только «алфавитную традицию»[81]. По мнению О. Мюррея, то, что древние авторы настаивали на очень ранней датировке как Большой Ретры, так и всего законодательства Ликурга, объясняется обычной для греков тенденцией к преувеличению возраста спартанских институтов. Он уверен, что «подобный сложный писаный закон не мог появиться ранее 700 г.»[82]. Сторонники гипотезы переворота середины VI в., как правило, относили Большую Ретру к VI — самое раннее VII в. и возможным автором ее считали эфора Хилона[83].

Несмотря на различные датировки Большой Ретры, большинство историков, тем не менее, безоговорочно признают ее подлинность. Однако и тут есть исключения. Впервые Эд. Мейер в своем специальном исследовании, посвященном проблеме Ликурга, попытался доказать, что Ретра — это плод не документального, а литературного творчества. Он считает, что Ретра — это вторичный продукт, прозаическая редакция основ конституции, представляющая собой переложение соответствующих стихов Тиртея (fr. 3 Diehl^3). Эд. Мейер был уверен, что текст Большой Ретры старше Аристотеля самое большее на 50 лет[84]. И. Тёпфер, возражая Эд. Мейеру, среди прочих аргументов привел и такой: трудно себе представить, как мог Аристотель поверить фальшивке, сфабрикованной всего полвека назад[85]. Отношение Эд. Мейера к законодательству Ликурга и, в частности, к Большой Ретре во многом определяется его взглядом на роль личности в истории. Согласно мнению Эд. Мейера, никакой, даже гениальный законодатель не в силах радикально изменить судьбу народа или государства. Даже само предположение, что один человек с помощью мудрых предписаний способен преобразовать жизненный уклад целого народа, кажется ему чудовищным. «Разве не ясно, — пишет Эд. Мейер, — что в основе этой Ретры лежит совершенно неисторический взгляд, что государственный порядок устанавливается по воле законодателя, который наколдовал его из ничего или из хаоса. Тот, кто верит, что в Спарте с помощью одноразового акта были вызваны к жизни деление народа на филы и обы, совет старейшин и власть народного собрания, тот должен также верить, что царь Ромул, вдохновленный своим собственным желанием, разделил народ на трибы и курии, на патрициев и плебеев»[86]. Но история нового времени не раз уже доказала, как ошибался немецкий историк.

Ретра является самым ранним известным нам конституционным документом архаической Греции. Архаичность языка и непонятные уже в классическую эпоху реалии заставляют думать, что этот документ очень древний и вполне может относиться к концу IX — началу VIII в. В пользу его древности можно высказать еще то соображение, что он был сформулирован чрезвычайно кратко. Еще Аристотель отмечал эту особенность ранних законодательств. По его словам, «старинные законы были чрезвычайно несложны и напоминали варварские законодательства» (Pol. II, 5, 12, 1268 b 38–40). С подобной же краткостью, например, был сформулирован письменный Закон (изложенный в Торе), который Бог дал Моисею. Согласно традиции, сохраненной в раввинистическом иудаизме, большинство заповедей в Законе были лишь кратко сформулированы и представляли собой общие утверждения, напоминающие заглавия или абзацы в книге. Исходя из традиционных установок, одновременно Бог дал Моисею также устный Закон, толкующий письменный.

Для раннего документа, каким является Большая Ретра, кажется странным только одно — несмотря на отдельные доризмы (употребление а вместо h), в целом документ написан на койнэ. Именно это обстоятельство Эд. Мейер использовал для доказательства того, что Большая Ретра — фальшивка, сочиненная не ранее IV в.[87] Но на это можно возразить следующим образом: такова манера изложения документов у древних авторов. Койнэ документа мы можем объяснить, если предположим наличие литературной правки, которую осуществил или сам Плутарх, или его источник. Так что если даже Плутарх имел дело с сугубо дорийским документом, то он все равно мог изложить его на койнэ. Напомним в этой связи, что в дорийских полисах документация нередко могла вестись на койнэ или на диалекте, близком к койнэ. Характерный пример тому — Херсонес Таврический, в документальных надписях которого хотя и встречались доризмы, но в целом они были составлены на койнэ[88].

Текст Ретры представляет собой повелительное обращение от имени Аполлона к тому, кто испрашивает его совет. Таким образом, перед нами документ в форме изречения дельфийского оракула. Традиция издавать законы от имени божества очень древняя. Согласно Эфору, цари Крита «Радаманф, а затем Минос распространяли среди людей свои законы, как бы исходящие от Зевса» (ap. Strab. X, 4, 19, p. 482). Законы Ликурга, оформленные в виде изречения оракула, живо напоминают книги Законов у иудеев. Здесь также выступает некая программа на будущее в форме божественного откровения, данного древним пророкам. В этой программе декларировалось установление такого порядка, который был бы приятен Богу. На греческой почве в качестве аналога можно привести законодательство Залевка, о котором рассказывает Диодор (XII, 20–21). Оно начинается с религиозно-политических спекуляций, с призыва к благочестию и справедливости как основе любого хорошего государственного порядка. Здесь, как отметил Эд. Мейер, недостает лишь сношения с божеством и не столь легко узнаваема, как в случае с Ликургом, политическая тенденция[89].

Важно отметить, что Плутарх цитирует текст Большой Ретры не в стихотворной форме. В трактате о пифийских оракулах он особо отмечает этот факт — Ликургу ретры были даны именно в прозе (Mor. 403 е — katalogavdhn). Если бы можно было доказать, что первоначально оракулы давались в прозаической форме, то это было бы лишним подтверждением большой древности документа. У Страбона есть указание на то, что «пифия изрекает оракулы в стихах и в прозе». Далее Страбон разъясняет, что «прозаические оракулы перелагались в стихи поэтами, жившими при храме» (IX, 3, 5, p. 419). Мы можем только предполагать, что практика перелагать туманные вещания пифии в правильные гекзаметры приобрела постоянный характер только в период развитой архаики. Геродот, во всяком случае, цитирует дельфийские оракулы, большинство из которых относится к VI в., в стихотворной форме. По-видимому, уже с этого времени и на всем протяжении истории Дельф там работала целая компания специалистов по составлению стихотворных оракулов. Сам Плутарх входил в такого рода корпорацию. Но существовала ли такая же система на рубеже IX–VIII вв., очень проблематично. Скорее всего, обязательная стихотворная правка была введена позже, в конце архаики, а самые ранние оракулы вполне могли записываться прозой.

Г. Парк и Д. Уормелл объясняют прозу Большой Ретры тем, что этот документ представлял собою не что иное, как комментарий, который сопровождал стихотворное изречение оракула и давал более детальную информацию спрашивающим. По их мнению, в отличие от моральных советов или общих указаний стихотворных оракулов, Большая Ретра является кратким очерком реальной конституции. Следы архаического спартанского стиля доказывают, что это подлинно древний традиционный документ[90].

С самим текстом документа Плутарх мог ознакомиться в государственном архиве Спарты, где, конечно, хранились сводки ответов оракула. В биографии Агесилая Плутарх говорит о «лаконских записях» (tai’» Lakwnikai’» ajnagrafai’»), которыми он пользовался (19, 10). Что такой архив существовал в Спарте, можно понять из некоторых свидетельств Геродота. Так, Геродот специально изучал списки спартанских царей и дал полный их перечень (VII, 204; VIII, 131). Он также знал полный список трехсот спартанцев, погибших при Фермопилах (VII, 224). Это заставляет думать, что Геродот пользовался документальными материалами, возможно, знакомясь с ними непосредственно в соответствующем официальном хранилище. Нет сомнения, что все оракулы, получаемые из Дельф, находились в архиве, вероятно под надзором пифиев.

JRhvtra — одно из многочисленных гомеровских слов, которые в классическое время сохранились живыми только в диалектах. Слово «ретра» в греческом языке имеет несколько значений[91]. В «Одиссее» «ретра» употребляется в значении «сделка», «уговор», «соглашение» между двумя людьми (XIV, 393–394). В более специальном значении — «предложение, вынесенное перед народом», «постановление народного собрания» — слово «ретра» встречается уже у Тиртея. Именно так, по-видимому, можно понять выражение «народ должен повиноваться правильным предложениям (dhmovta» a[ndra» eujqeivai» rJhvtrai» ajntapameibomevnou»)» в его поэме «Евномия» (fr. 3 v. 5–6 Diehl^3). Ретра Эпитадея — это, бесспорно, постановление народного собрания, ставшее законом (Plut. Agis 5), как и земельный закон Агиса, названный Плутархом также ретрой (Agis 8, 9). Эд. Мейер полагает, что в Спарте в III в. слово rJhvtra употреблялось исключительно в значении «закон», «законопроект». «Мы не имеем ни малейшего основания считать, что Плутарх, или скорее Филарх, использовали это слово только в качестве антикварного каприза. Царь Агис, очевидно, сам называл свой законопроект ретрой»[92]. В том же значении слово «ретра» употребляется и в некоторых поздних надписях как Спарты (IG, V, 1, 20, 1498), так и ее колоний (Тарент — Phot. s. v. rJh’trai; Гераклея — IG, XIV, 645).

Но у слова rJhvtra есть еще одно, отличное от предыдущих, значение: это — ставшее законом речение божества. Так, у Фотия называется, среди прочих, и данное значение (rJhvtra Lukouvrgou novmo», wJ» ejk crhsmw’n tiqevmeno»). В подобном смысле использует это слово также Плутарх, так как в его представлении законы были вручены Ликургу богом (Lyc. 13, 11; Mor. 403 e). Как замечает Дж. Хаксли, «оракулы, конечно, становились ретрами только тогда, когда они были признаны в качестве законов спартанским демосом. Если они были названы ретрами до того, их следует считать сделками между Аполлоном и Спартой… Ретра, таким образом, была оракулом, запущенным в действие спартанским демосом»[93].

Все этимологические словари приводят слово rJhvtra в качестве дорийского варианта таких слов, как rJh’ma, rJh’si», являющихся производными от глагола ei[rw. Rhvtra буквально означает «речь», «изречение», «слово» (русское слово «речь» имеет тот же корень re). Сам факт использования именно такого слова предполагает, что законотворчество Ликурга носило устный характер. Но, с другой стороны, Плутарх имел перед собой письменный текст этого документа! Это противоречие, по-видимому, объясняется тем, что спартанское общество всегда было склонно к искусственной архаизации своей жизни. И хотя ряд центральных законоположений, очевидно, был записан с самого начала, в дальнейшем основной упор делался на воспитании граждан, а не на издании многочисленных законов. Дописьменная культура в этом отношении казалась приоритетной, и Ликург, издавая свои законы, прокламировал их как устные. Следы такого отношения спартанцев к письменной традиции можно усмотреть в содержании одной из Малых Ретр. Из-за скудости традиции невозможно соотнести Малые Ретры с каким-либо определенным периодом. Во всяком случае, вряд ли их автором был Ликург, как думает Плутарх (Lyc. 13; Ages. 26). Но программное заявление, отраженное в одной из Малых Ретр, «что писаные законы не нужны» (Plut. Lyc. 13), по-видимому, свидетельствует о негативном отношении спартанской элиты к кодификации права. Конечно, важнейшие официальные акты, подобные Большой и Малым Ретрам, записывались и хранились в Спарте (Plut. Mor. 116 f; ср.: Plut. Ages. 20). Сам Ликург и его окружение, скорее всего, уже обладали высокой письменной культурой. Существует традиция, связывающая Ликурга с гомеровскими поэмами. Во время своих путешествий он будто бы посетил Самос и переписал поэмы Гомера, воспользовавшись экземпляром, хранившимся у потомков самосского рапсода Креофила (Plut. Lyc. 4, 5). Этот рассказ, даже если в основе его лежит анекдот, тем не менее весьма любопытен. В нем зафиксировано представление древних о наличии в Спарте очень ранней письменной традиции.

В историографии ранняя датировка Большой Ретры часто отвергалась лишь на том основании, что от этого периода до нас не дошло ни одного письменного документа. Например, по мнению П. Оливы, Большая Ретра первоначально существовала только в устной форме, а текст, известный Плутарху, а до него, возможно, Аристотелю, отнюдь не являлся первоначальной версией. Основной аргумент П. Оливы — априорная уверенность, что в IX–VIII вв. ни о какой кодификации законов в Спарте не могло быть и речи. Он ссылается при этом на Афины, где первое письменное свидетельство датируется двадцатыми годами VII в.[94]

С другой стороны, есть веские основания думать, что алфавитное письмо в Греции появилось очень рано — в IX, а может быть, даже в конце X в. Действительно, если около 800 г., как замечает Э. Д. Фролов, могли уже писать изысканным гекзаметром, то сама письменность появилась значительно раньше[95]. Как известно, самые ранние письменные документы были обнаружены на Крите, Фере и Мелосе. Именно Крит, с которым Спарта имела самые близкие контакты, поддерживал очень ранние и тесные связи с семитским Ближним Востоком (по крайней мере, с IX в.) и представлял собою центр раннего алфавитного письма[96]. Поэтому, как полагает Н. Хэммонд, вполне возможно, что первоначальная ретра была письменным документом конца IX в. и, вероятно, хранилась среди прочих mantei’ai Спартанского государства[97].

В дальнейшем письменная культура Спарты всегда носила «полуподпольный» характер и официально не одобрялась. Спартанские власти старательно ограничивали применение письменности только военно-административной сферой[98]. В такой обстановке сохранение спартанцами слова «ретра» уже для письменных законов становится вполне понятным. Судя по некоторым сохранившимся документам, слово «ретра» как синоним закона употреблялось не только в дорийской, но и в ионийской среде. Так, сохранилась надпись от 1-й половины VI в. с острова Хиос, регулирующая деятельность местных магистратов. В ней идет речь о «ретрах народа» (dhvmou rJh’trai) (Tod^2, N 1 = ML, N 8)[99]. Но использование в течение многих веков подобного архаического термина объясняется еще и тем, что спартанцы под словом «ретра» понимали санкционированное дельфийским оракулом постановление народного собрания. Для спартанцев их законы носили божественный характер уже в силу того, что они были освящены авторитетом Дельф. Так что в этот термин они вкладывали двойной смысл: приоритет устного законотворчества перед письменным и представление о своих законах как речениях Аполлона.

Согласно свидетельству Ксенофонта, Ликург обращался в Дельфы, по крайней мере, один раз (Lac. pol. 8, 5). Клемент Александрийский сообщает о том, что Ликург неоднократно посещал Дельфы и консультировался с Аполлоном (Stromat. I, 26, 152 — «Платон, Аристотель и Эфор пишут, что Ликург, постоянно возвращаясь в Дельфы к Аполлону, получал от него наставления относительно законов»).

Надо заметить, что религиозный авторитет во все века имел огромное значение для спартанской политики. Античные источники свидетельствуют, что консультации с оракулами по делам, связанным с принятием политических решений, носили в Спарте более систематический и постоянный характер, чем где-либо еще (см., например: Her. V, 65; VI, 66; Thuc. I, 103, 1–3; 118, 3; Plut. Mor. 191 b; 209 a).

Взгляд, что Ликург получил свои законы в форме оракула, был общепризнанным в древности. На это указывают все древние авторы, начиная с Тиртея и Геродота, которые так или иначе касались темы спартанской евномии, Большой Ретры или Ликурга. Однако данную традицию также не раз пытались поставить под сомнение сторонники ревизии древнего предания. Так, по мнению Эд. Мейера, традиция о дельфийском происхождении Ликурговой конституции не что иное, как легенда, которая извне была привнесена спартанцам и около 400 г. официально ими признана[100]. С. Я. Лурье также оспаривает связь Большой Ретры с Дельфами, но аргументы у него иные по другой причине. Он полагает, что ретра значительно древнее той эпохи, когда Спарта вступила в сношения с дельфийским святилищем. «Если она первоначально и была сформулирована как изречение оракула, то это был древний спартанский оракул Пасифаи в Таламах»[101].

Большая Ретра состоит из двух разделов: главной части и поправки к ней. Причем, по словам Плутарха, поправка была принята гораздо позднее, при царях Феопомпе и Полидоре (Lyc. 6). Процитируем главную часть и ее перевод: «Dio;» Skullanivou kai; jAqana’» Skullaniva» iJero;n iJdrusavmenon, fula;» fulavxanta kai; wjba;» wjbavxanta triavkonta gerousivan su;n ajrcagevtai» katasthvsanta w{ra» ejx w{ra» ajpellavzein metaxu; Babuvka» te kai; Knakiw’no», ou{tw» eij"fevrein te kai; ajfivstasqai: † gamwdangorianhmhn kai; kravto»»[102].

«Воздвигнув храм Зевса Силлания и Афины Силлании, разделив (народ) на филы и обы, учредив герусию из 30 (членов) вместе с архагетами, собирать время от времени народ на апеллу меж Бабикой и Кнакионом, таким образом предлагать (решения каких-либо вопросов) и отклонять (предложения)[103]; у народа же да пребудут власть и сила» (Plut. Lyc. 6, 2 / Пер. С. П. Маркиша с нашими уточнениями).

Сразу отметим, что главный раздел и в формальном, и в смысловом плане распадается на две части. Первая часть представляет собой причастную конструкцию, где все три причастия стоят в форме активного аориста, а вторая часть имеет форму инфинитивной конструкции. Такое употребление причастий и инфинитивов вместо глаголов в повелительном наклонении является обычной практикой для греческих документов архаического и классического времени. Аорист причастий, по мнению Н. Хэммонда, ясно показывает, что речь идет именно о нововведениях. Поэтому он предлагает первую часть Большой Ретры перевести следующим образом: «Основать (новое) святилище Зевса Силлания и Афины Силлании, разделить (народ) на (новые) филы и обы, учредить (новое) членство из 30 (членов) для герусии, включая архагетов»[104]. Такое понимание данного текста кажется нам вполне возможным, но перевод, предлагаемый Н. Хэммондом, по существу является уже его комментарием, а не дословным переложением текста документа.

В Большой Ретре в очень кратком виде излагается суть политической реформы Ликурга. Из-за архаичности, краткости и испорченности текста документ не поддается однозначному толкованию. Порча текста в конце, вероятно, вызвана тем, что в оригинале использовались архаичные дорийские диалектные формы, совершенно неясные позднейшим переписчикам.

Понимание данного текста отчасти зависит от того, что мы примем за логическое подлежащее всей фразы. Ведь в тексте подлежащего нет. Естественно, напрашиваются три возможных варианта в качестве подлежащего — Ликург, герусия или народ. Выскажем только предположение, что в причастной конструкции логическим подлежащим мог бы быть Ликург, а в инфинитивной — народ. Однако нельзя исключить и других вариантов, например: все глагольные формы могут зависеть от одного подлежащего — «народ». По-видимому, вопрос о подлежащем следует оставить открытым. Хотя не исключен и такой вариант, что вся фраза, по сути дела, является безличной конструкцией, и для ее лучшего понимания достаточно ввести такие глагольные формы, как «надо», «следует», «надлежит»[105].

В начале Ретры прокламируется необходимость учреждения святилища Зевса Силлания и Афины Силлании[106]. Знаменательно, что древнейший законодательный документ, который провозгласил создание Спарты как полиса, начинается с религиозного акта. Зевс и Афина объявляются официальными покровителями нового государства, и как таковым им надлежало построить общие для всей Спарты культовые сооружения. Указание на Зевса согласуется с античной традицией о связи Ликурга с Критом — ведь Зевс особо почитался на Крите, месте его рождения. Точно так же, по-видимому, в дорийской Мегариде уже в середине IX в. было возведено святилище Геры Акреи в Герее, строительство которого можно рассматривать как свидетельство начавшегося формирования полиса[107].

Большие трудности для понимания представляет следующая фраза, состоящая из двух пар однокоренных слов — причастия и прямого дополнения к нему типа русского «сделав дело» — fula;» fulavxanta kai; wjba;» wjbavxanta. Условно это можно перевести как «разделив на филы и обы».

Первую часть фразы fula;» fulavxanta можно понять так, что Ликург или полностью или частично заменил родовое деление общества на территориальное. Не исключено, что три традиционные дорийские филы были преобразованы таким образом, что, не будучи формально упраздненными, они, тем не менее, оказались включенными в систему нового территориального деления гражданского коллектива. Во всяком случае, их наличие в спартанской армии вроде бы следует из Тиртея. Как правило, указание Тиртея на три дорийские филы, участвующие в сражении, относят к периоду жизни самого Тиртея, т. е. ко Второй Мессенской войне (fr. 1, v. 12–13 Diehl^3).

В любом случае лаконизм документа не дает возможности сказать что-то определенное о преобразовании спартанских фил. В Большой Ретре только названы те институты, которые подвергались реформированию, но никак не объяснено, в чем конкретно это реформирование состояло. Все предположения на этот счет носят сугубо гипотетический характер[108]. Среди предлагаемых вариантов, объясняющих смысл упоминания фил в Большой Ретре, наиболее аргументированной и убедительной представляется версия Н. Хэммонда. По его мнению, речь в документе шла вовсе не о трех родовых дорийских филах. Прокламировалось создание пяти новых территориальных подразделений, сохранявших то же название — филы, но на базе не родового, а территориального деления. Каждая новая фила, как полагает Н. Хэммонд, занимала территорию одной из пяти уже существующих спартанских деревень — об. Это и был синойкизм по-спартански. Набор в армию после введения 5 территориальных фил базировался на новой «фило-обовой» системе. Таким образом, из новой организации граждан возникла новая организация армии, которая теперь состояла, по свидетельству Аристотеля, из 5 лохов (fr. 541 Rose^3). Цель этой перемены, по словам Н. Хэммонда, заключалась в том, чтобы «разрезать поперечной линией три родовые филы и включить в каждую новую территориальную филу людей разной родовой принадлежности»[109]. Но в характерной для Ликурга компромиссной манере введение нового административного деления вовсе не означало насильственного уничтожения старых родовых фил. Баланс интересов был соблюден следующим образом. Если новые филы использовались главным образом в военно-политической отрасли, старые родовые филы, разделенные на фратрии и роды, продолжали сохранять свое влияние во многих областях социальной жизни, особенно в столь важной для спартиатов сфере, как религия. Так, во время ежегодных Карнейских празднеств танцоры и певцы, имитирующие военные тренировки, выступали каждый от своей родовой филы и фратрии (всего было представлено 27 фратрий) (Athen. IV, 141 e-f)[110].

Вторая часть рассматриваемого предложения — wjba;» wjbavxan-ta — вызывает не меньшие затруднения, чем первая. Оба (wjbav) — обычное дорийское слово, обозначающее деревню. Этимология его не ясна (в отличие от fulhv). Существует несколько форм слова wjba. Оно встречается в ряде диалектов и в различных частях греческого мира, например в Аттике, на Хиосе и в Малой Азии. Скорее всего, это слово имеет микенские корни[111].

Судя по глоссам Гезихия, обы представляли собою территориальные образования в Спарте, которые также назывались деревнями (kw’mai) или филами (fulaiv) (s. v. wjbaiv). По-видимому, в Ретре речь шла об образовании новых территориальных фил, совпадающих с границами четырех деревень, из которых состоял город Спарта: Лимны, Киносура, Месоа и Питана[112]. Пятой обой, или территориальной филой, стали ахейские Амиклы, которые Павсаний так же, как и четыре собственно спартанские обы, называет «деревней» (kwvmh) (III, 16, 9; 19, 6). Как полагает П. Олива, эти территориальные единицы в самые ранние времена назывались обами, а позднее, когда родовые филы потеряли свое значение, они стали называться филами по аналогии с афинским территориальным делением[113]. П. Олива выступает против имеющей немало сторонников теории, согласно которой обы представляли собой мелкие подразделения фил. По его мнению, в таком случае не было бы никакого смысла упоминать их в ретре.

Но, с другой стороны, П. Олива сам себе противоречит, когда заявляет, что «глагол fulavzein означал разделение населения по родовому принципу, а wjbavzein — по территориальному». Ведь до Ликурга имело место именно родовое деление по филам, и зачем в таком случае было упоминать в документе то, что не подверглось никакому изменению? «Нет сомнения, — пишет П. Олива, — что дорийские родовые филы в Спарте существовали с самого начала, со времени дорийского нашествия, и если мы откажемся от сомнительной интерпретации причастия fulavxanta как производного от глагола fulavttein, мы будем вынуждены признать, что обы также существовали до принятия ретры»[114]. В этом П. Олива, конечно, прав. В документах никогда не выдумываются новые слова и понятия. Но сам факт упоминания фил и об в документальном памятнике такой значимости, как Большая Ретра, — свидетельство какого-то качественного преобразования прежней структуры спартанской общины. Состояние источников не позволяет нам судить о деталях той структурной реформы, которая выражена в Ретре одной краткой фразой — fula;» fulavxanta kai; wjba;» wjbavxanta, — но в ней, бесспорно, скрывается если не полная победа нового территориального принципа над старым родовым, то, по крайней мере, заявка на новую шкалу приоритетов.

Этот важнейший шаг от родового общества к обществу гражданскому, как правило, сравнивают с аналогичными реформами Клисфена в Афинах[115]. Все граждане были структурированы в военные подразделения, организованные по территориальному принципу. Армия теперь комплектовалась, по-видимому, по комам. В качестве возможной параллели стоит указать на одну надпись из Эпидавра, где упоминается мегарянин из «сотни» Киносуры (IG^2, IV, 42). По-видимому, в Спарте было приблизительно такое же деление по военно-территориальным округам, как и в дорийских Мегарах. Этот новый принцип комплектования армии и лег в основу военной реформы.

В качестве основного правительственного органа, но подчиненного апелле, названа герусия, или совет старейшин, во главе с царями (triavkonta gerousivan su;n ajrcagevtai»). Плутарх характеризует герусию как первое и самое главное (prw’ton h\n kai; mevgiston) из всех многочисленных нововведений Ликурга (Lyc. 5, 10). Судя по тому, какое большое внимание Плутарх уделил обсуждению числа геронтов, он сам не сомневался, что цифра 30 для геронтов была установлена именно Ликургом (Lyc. 5, 10–14). Все попытки современных ученых дать подходящее объяснение числу ликурговых геронтов, исходя из родового или территориального принципа, носят сугубо гипотетический характер[116]. Так, Г. Бузольт думает, что численный состав спартанской герусии был смоделирован по образцу совета в Дельфах, состоящего из 30 членов[117]. Но если вспомнить, что Агесилая во время его похода против персов (396 г.) сопровождало 30 советников (Xen. Hell. III, 4, 2; Plut. Ages. 6, 4) или то, что привилегированный отряд спартанской армии состоял из 300 т. н. всадников, то напрашивается предположение, что в Спарте на протяжении всего исторического периода не было забыто и продолжало учитываться исконное деление дорийцев на три филы.

Мы не знаем, что собой представляла герусия до Ликурга. Однако сам факт упоминания герусии в Ретре свидетельствует о какой-то коренной ее реорганизации. В чем эта реорганизации выражалась кроме фиксации численности геронтов, трудно сказать. Возможно, Ликург и здесь пошел на компромисс: он отменил комплектование герусии по родовым филам, но оставил возрастной и сословный цензы. После Ликурга герусия, по-видимому, комплектовалась строго по сословному принципу: туда из поколения в поколение попадали представители одних и тех же знатных семей вне зависимости от их принадлежности к той или иной родовой филе. По-видимому, прав Аристотель, на которого ссылается Плутарх, что первыми геронтами при Ликурге стали его личные друзья и сторонники (ap. Plut. Lyc. 5, 12). Эта практика после Ликурга стала обычной. Ликург сделал герусию органом не родовой, а сословной власти. С введением ликурговой герусии Спарта превратилась в полис с аристократической формой правления. Плутарх, подробно описывая процедуру избрания в геронты, утверждает, что на данную должность из числа граждан, достигших 60 лет, могли претендовать только «лучшие по добродетели» (to;n a[riston ajreth/’) — выражение, которое подразумевает, прежде всего, знатность, а потом уже определенные нравственные качества, ей сопутствующие (Lyc. 26, 1).

В Большой Ретре значится, что в состав герусии вошли также архагеты (ajrcagevtai). В своем комментарии к тексту Ретры Плутарх поясняет, что под архагетами имеются в виду цари (Lyc. 6, 3). Г. Бузольт считает, что это был первоначальный титул спартанских царей, который отражал представление о царях как предводителях, стоящих во главе войска[118]. Л. Джеффри, а за ней и Дж. Хаксли предположили, что в данном контексте слово ajrcagevtai не является безальтернативным синонимом к слову «цари» (oiJ basilei’»). Слово «архагет» — более широкого диапазона. Его можно понять как «основатель», будь то основатель нового государства или нового культа[119]. В таком более широком смысле слово «архагет» встречается в ранней дорийской надписи по поводу отправки колонии в Кирену, именуемой «Клятвой основателей» (текст восходит к VII в. — ML, N 5). Здесь архагетами именуются бог Аполлон и царь Батт, в обоих случаях в смысле «основатель», «устроитель». Но в таком значении слово «архагет» употреблялось не только дорийцами. Колонисты из Халкиды, основавшие Наксос около 735 г., воздвигли алтарь Аполлону Архагету (Thuc. VI, 3). Именно в таком значении слово «архагет» употребляет и Эфор. Так, говоря о первых спартанских царях Еврисфене и Прокле, считавшихся основателями города, Эфор замечает, что они не удостоились даже титула «архагет», «который давался всем основателям городов» (ap. Strab. VIII, 5, 5, p. 366). Очевидно, термин «архагет» как основатель в самом широком смысле слова (новых культов, колоний, политических институтов) был характерен именно для архаической эпохи.

С другой стороны, то, что в Большой Ретре архагеты упоминаются в одной связке с геронтами, позволяет предположить следующее: возможно, спартанские цари были названы архагетами как члены и председатели герусии. Этот титул четко формулировал их положение в герусии при Ликурге — первые среди равных и не более того. Не исключено, что в этой фразе triavkonta gerousivan su;n ajrcagevtai» katasthvsanta было закреплено новое качество спартанских царей, которые, став при Ликурге членами герусии, были тем самым поставлены под контроль общины.

Оригинальную гипотезу о причине употребления термина «архагет» в Большой Ретре высказывает Дж. Хаксли. По его мнению, при Ликурге архагетов было трое, так что на каждую филу приходилось по одному архагету. Двое из архагетов были, без сомнения, цари. Однако, кроме спартанских царей из рода Агиадов и Еврипонтидов, в число архагетов вполне могли попасть и представители рода Эгеидов из Фив, которые появились в Лаконии, вероятно, вместе с Гераклидами (Pind. Isthm. 7, 14–15; Arist. ap. Schol. Pind. Isthm. 7, 12–15 = fr. 532 Rose^3)[120]. По мнению Дж. Хаксли, «пифия тактично упустила различие в ранге между спартанскими царями и Эгеидами», подобрав для них общее наименование — архагеты[121].

Версия Дж. Хаксли основана на том, что Эгеиды принимали самое активное участие в завоевании Амикл и в дальнейшем были тесно связаны с культом Аполлона, председательствуя в Амиклах в качестве его жрецов во время празднования Гиакинфий (Pind. Pyth. 5, 68–79). Возразить Дж. Хаксли можно следующим образом: если бы в Спарте действительно до Ликурга или при нем было трое царей[122], это не могло бы остаться незамеченным древней традицией. Но никаких упоминаний об Эгеидах в качестве царской династии у нас нет. В данном отношении предположение Дж. Хаксли остается чисто умозрительным.

Перейдем к анализу второй части Большой Ретры. Она отличается от первой и по форме и по содержанию. Причастная конструкция, где все три причастия стоят в форме активного аориста, сменяется инфинитивной, причем все три инфинитива даны в форме настоящего времени, что указывает на продолжительный, а не единичный или конечный процесс (w{ra» ejx w{ra» ajpellavzein metaxu; Babuvka» te kai; Knakiw’no», ou{tw» eij"fevrein te kai; ajfivstasqai). Сама структура фразы свидетельствует о том, что прокламируемая в Ретре деятельность народного собрания непосредственно связана и зависит от выполнения первых трех требований — основания святилища Зевса и Афины, разделения на филы и обы и учреждения герусии из 30 членов.

В главном предложении в качестве сказуемого употреблен инфинитив ajpellavzein, который является производным от существительного ajpevlla — так в Спарте называли народное собрание[123]. Плутарх в своем комментарии поясняет, что ajpellavzein в Спарте употреблялось в том же значении, что ejkklhsiavzein в других греческих полисах (Lyc. 6, 3), т. е. в значении «собираться» или «участвовать в народном собрании», а не «созывать его». Поэтому, как замечает Н. Хэммонд, логическим подлежащим к ajpellavzein является все гражданство[124].

Указание на время (w{ra» ejx w{ra») и место заседания (между Бабикой и Кнакионом)[125], конечно, знак превращения бывшего собрания общинников, исходной моделью которого была сходка воинов гомеровского образца, в народное собрание уже полисного типа[126]. Выражение «время от времени» (w{ra» ejx w{ra»), как правило, принимается за указание на регулярность заседаний апеллы. Иногда, ссылаясь на не очень надежный схолий к Фукидиду (ad Thuc. I, 67, 3), предполагают, что апелла созывалась раз в месяц — в полнолуние[127]. Однако, как справедливо полагает Н. Хэммонд, фраза w{ra» ejx w{ra» означает «все время», «постоянно» и не заключает в себе никакого намека на интервалы между заседаниями[128]. В данной фразе, по-видимому, прокламируются два нововведения: регулярный характер заседаний и строго установленное для этого место.

От главного предложения со сказуемым ajpellavzein зависит придаточное, вводимое союзом ou{tw» и состоящее всего из двух инфинитивов — ou{tw» eij"fevrein te kai; ajfivstasqai. В этой краткой фразе, как кажется, определены полномочия апеллы: теперь граждане могли вносить предложения и отклонять их. Однако краткость отрывка, состоящего из двух инфинитивов, отсутствие подлежащего и не совсем ясный смысл второго инфинитива ajfivstasqai (уже в силу многозначности употребленного здесь глагола) вызвали немало споров среди исследователей[129]. Значение инфинитива eij"fevrein особых разногласий не вызывает. В аттическом диалекте eij"fevrein означает «вносить предложение (на рассмотрение Совета или народного собрания)». В таком же значении данный глагол употреблен и в Ретре.

Что касается глагола ajfivstasqai, то решить, что он означает в данном контексте очень непросто. Подспорьем, правда, может служить то, что он использован в тесной связи с глаголом eij"fevrein. С учетом этого обстоятельства в словаре Лидделль-Скотта удовлетворительными нам представляются два значения глагола ajfivstasqai: первое — «окончательно решать», «принимать окончательное решение», второе — «отставлять от себя», «распускать»[130]. Впрочем, отчасти помогает определить, в каком именно смысле употреблен в Большой Ретре глагол ajfivstasqai, выбор подлежащего. Если за логическое подлежащее принять народ в целом, то выражение eij"fevrein te kai; ajfivstasqai, скорее всего, означает «вносить и утверждать народу его решения». Если же выбрать для ajfivstasqai значение «распускать», то тогда мысленным подлежащим при eij"fevrein te kai; ajfivstasqai скорее будут инициативные власти, и, соответственно, данную фразу можно будет понять как «вносить властям предложения и распускать властям собрание». Этот последний вариант нельзя исключать.

Однако общий недетализированный характер документа, как нам кажется, свидетельствует скорее в пользу первого варианта: речь идет о праве народа вносить в народное собрание предложения и утверждать их[131].

В какой-то мере смысл фразы ou{tw» eij"fevrein te kai; ajfivstasqai помогает понять описание механизма принятия решений в апелле. Вот как об этом пишет Плутарх: «А когда народ собирался, никому из прочих (граждан) не дозволялось высказывать свое мнение (eijpei’n me;n oujdeni; gnwvmhn tw’n a[llwn ejfei’to), но во власти народа было утвердить предложения (th;n (gnwvmhn)… proteqei’san) геронтов и царей» (Lyc. 6, 6 / Пер. наш). Из этой фразы следует, что апелла была последней инстанцией для утверждения или отклонения предложения, представленного на ее рассмотрение герусией. Под выражением th;n (gnwvmhn)… proteqei’san, очевидно, имеется в виду заранее подготовленный герусией проект решения наподобие пробулевмы афинского совета. Данное замечание Плутарха помогает лучше понять значение инфинитивов eij"fevrein te kai; ajfivstasqai из Большой Ретры. Удовлетворительный смысл мы получим, если признаем, что эти инфинитивы имеют одно и то же логическое подлежащее — «народ»[132]. В столь древнем законодательстве, каким является Большая Ретра, процесс принятия решений не был и не мог быть детализирован. Поэтому нам нет никакой нужды вслед за Г. Гилбертом и Н. Хэммондом предполагать, что логическим подлежащим при eij"fevrein является герусия[133], хотя на практике проекты решений в народное собрание, скорее всего, вносили только геронты. Впрочем, вряд ли это происходило на основании закона. Скорее всего, все спартиаты без исключения теоретически обладали правом законодательной инициативы, но на практике они данным правом не пользовались в силу привычки подчиняться тем, кто занимал более высокое положение в возрастной, социальной или военной иерархии. В психологическом плане спартанская апелла была много ближе гомеровской сходке воинов или собранию римской общины эпохи царей[134], чем афинской экклесии. Общий, почти абстрактный характер Большой Ретры, по-видимому, позволял и в древности толковать данный документ так, как это было выгодно правящему сословию, чьи интересы всегда представляла герусия.

Как бы то ни было, Большая Ретра закрепила верховную власть за народным собранием, апеллой. Народное собрание, которое, конечно, существовало и до Ликурга, из органа, подчиненного герусии и царям, превратилось в правящий орган наравне с этими аристократическими институтами. Ликург сумел увековечить спартанскую апеллу в ее преобразованном виде, сделав заседания апеллы регулярными и проходящими в фиксированном месте и в фиксированное время.

Все институты, перечисленные в Ретре, не являются изобретением Ликурга. Они существовали, без сомнения, и до него. Спартанскому демосу не пришлось насильственным путем избавляться от своей аристократии и через тиранию идти к демократии, как это было во многих греческих полисах. У Спарты модель политического развития оказалась иной. Большая Ретра Ликурга — это знак начавшейся консолидации гражданского коллектива, в котором не аристократия была низведена до народа, а наоборот, весь спартанский народ превратился в правящее сословие. Недаром спартанцы очень рано стали именовать себя гомеями, т. е. равными. Но их равенство было очень своеобразно — это было равенство внутри слоя господ (в данной связи можно вспомнить членов английского парламента, которые также называли себя пэрами, или равными). Таким образом, Ликургу и его сторонникам, которые сами были представителями высшей аристократии, удалось заложить фундамент для дальнейшей консолидации общества и превращения всех полноправных граждан в военную элиту, устраненную от всякой производственной деятельности.

Античная традиция в том виде, в каком она представлена у Плутарха, приписывает Ликургу всю коллекцию особенностей государственной и общественной жизни Спарты. Данная традиция идет еще от Аристотеля, который считал, что Ликург создал совершенно новую конституцию, регулирующую всю жизнедеятельность полиса, точно так же, как Солон двумя веками позже сделал это для Афин (Pol. II, 9, 1 1273 b 30–35)[135]. И в этом Аристотель по большому счету прав. Как правило, радикальные политические реформы всегда сопряжены с одновременным социальным реформированием общества. Конечно, не все преобразования, как мы увидим далее, были осуществлены Ликургом, но в главных чертах именно он был автором политического и социально-экономического реформирования спартанского общества на рубеже IX–VIII вв.[136] Именно это основное качество законодательства Ликурга — его всеобъемлющий характер — и зафиксировала наша традиция. Спартанцы на протяжении всей своей истории воспринимали законы Ликурга как безальтернативный стандарт и его именем, и под реставрационными лозунгами проводили подчас самые радикальные реформы. Достаточно в данной связи вспомнить реформаторскую деятельность спартанских царей конца III в. Агиса и Клеомена. Их реформы несли на себе печать исключительной архаизации и проводились под лозунгом возврата к прошлым институтам.

Аристотель находит, что лучшие греческие законодатели, к которым он причисляет и Ликурга, принадлежали скорее к среднему сословию, чем к высшей знати или простому народу. «Наилучшие законодатели, — пишет он, — вышли из граждан среднего круга: оттуда происходили Солон (что видно из его стихотворений), Ликург (царем он не был), Харонд и почти большая часть остальных» (Pol. IV, 9, 10, 1296 a). По мнению Аристотеля, именно выходцы из среднего класса были способны подняться над партийными интересами и предложить конституцию, учитывающую интересы общества в целом[137]. Судя по творчеству Солона, древние законодатели (номофеты) и устроители (эсимнеты) прекрасно понимали неизбежность социального компромисса как единственно возможного варианта для предотвращения смуты, ведущего к полной анархии и дезинтеграции. Великий афинский законодатель, отвечая на обвинения, раздававшиеся справа и слева, объяснял, что он действовал ради пользы всего общества. Как и Ликург двумя веками раньше, Солон, прибегнув к спасительному компромиссу для установления длительного социального мира, сознательно пошел на конфронтацию с частью общества (fr. 5, 1–6 Diehl^3)[138].

Однако компромиссные по духу своему реформы Ликурга столь глубоко затронули интересы части спартанской знати, что это отразилось даже на судьбе самого законодателя. Он стал жертвой реакции и был вынужден отправиться в изгнание. Традиция единодушна в том, что умер Ликург в изгнании. Среди мест его смерти называли остров Крит и городок Кирру, контролируемый Дельфами (Plut. Lyc. 31)[139].

Став главной фигурой спартанской истории, Ликург после смерти почитался как герой. По словам древних авторов, в Спарте существовал храм Ликурга, где ему приносили ежегодные жертвоприношения и оказывали почти божественные почести (Her. I, 66; Ephor. ap. Strab. VIII, 5, 5, p. 366; Arist. ap. Plut. Lyc. 1; Paus. III, 16, 6)[140]. Но Аристотелю, питавшему к Ликургу величайшее уважение, даже такой почет кажется недостаточным, и он сетует на то, что Ликург в Спарте почитается недостаточно (ap. Plut. Lyc. 31).

3. ПОСЛЕДУЮЩИЕ РЕФОРМЫ

Мы практически ничего не знаем о том, что происходило в Спарте непосредственно после Ликурга. Можно только предполагать, что неприятие частью общества законов Ликурга и тяжесть перестройки, усугубляемая постоянными войнами, не способствовали гражданскому миру. О том, что политическая ситуация в Спарте после Ликурга не отличалась особой стабильностью, в самой общей форме свидетельствует Аристотель (Pol. V, 6, 1–2, 1306 b–1307 а). Во всяком случае, из его очень краткой реплики можно сделать вывод, что, скорее всего, ближе к концу VIII в. в Спарте разразился серьезный политический кризис, сопровождавшийся требованиями передела земли и проявившийся, в частности, в заговоре парфениев, неполноправной группы молодежи внутри спартанского гражданства (Pol. V, 6, 1, 1306 b 30–31; Strab. VI, 3, 3, р. 278–280).

Первой серьезной модификации после Ликурга спартанская конституция подверглась, по-видимому, в 30–20 гг. VIII в. По свидетельству Плутарха, авторами поправки к Большой Ретре были спартанские цари Феопомп и Полидор. Некоторые исследователи полагают, что данная поправка вовсе не дополнение, принятое позже, а интегральная часть Большой Ретры, составляющая с ней единое целое. По их мнению, Плутарх будто бы ошибался, считая этот документ поздней припиской[141]. Но подобное отрицание предания представляется нам ничем не оправданным упрощением исторической действительности. Заметим, что подавляющее большинство исследователей считают поправку именно дополнением к Большой Ретре, которая была принята, по крайней мере, на полвека позже Ликурга, во время Первой Мессенской войны[142].

Вот перевод текста этой поправки: «Но впоследствии толпа (tw’n pollw’n) разного рода изъятиями и прибавлениями стала искажать и уродовать утверждаемые решения, и тогда цари Полидор и Феопомп сделали к Ретре такую приписку: «Если народ постановит неверно, то геронтам и архагетам распустить», то есть решение принятым не считать, а уйти и распустить народ на том основании, что он извращает и переиначивает лучшее и наиболее полезное («aij de; skolia;n oJ da’mo» aiJroi’to, tou;» presbugeneva» kai; ajrcagevta» ajpostath’ra» h\men», tou’t j e[sti mh; kurou’n, ajll j o{lw» ajfivstasqai[143] kai; dialuvein to;n dh’mon, wJ» ejktrevponta kai; metapoiou’nta th;n gnwvmhn para; to; bevltiston)» (Plut. Lyc. 6, 7–8 / Пер. С. П. Маркиша с небольшими уточнениями).

Смысл подобной поправки заключался в том, что геронты и цари не должны были ратифицировать «кривое» (skolia;n) решение народа, но закрыть заседание и распустить народ.

Нововведение заключалось в лишении народа права на свободное и ничем не ограниченное обсуждение вносимых герусией предложений. Теперь только герусия была вправе решать, продолжать дискуссию в апелле или прекратить ее и распустить собрание. Суть этой поправки, таким образом, заключается в том, что герусия вместе с возглавлявшими ее царями вновь была поставлена над народным собранием, ибо она теперь обладала правом накладывать veto на любое неугодное ей решение апеллы. Именно такой взгляд на значение данной поправки является общепризнанным и редко оспаривается[144].

Эта поправка — важный этап в развитии спартанского полиса в сторону олигархической конституции. Поправка к Ретре, которая, скорее всего, продолжала действовать и в классический период, фактически означала ограничение народного суверенитета, но степень этого ограничения не стоит преувеличивать. Введение поправки вовсе не означало, что с того момента граждане стали пассивными участниками народного собрания. Не исключено, что в классической Спарте гипотетическая возможность обсуждения все же оставалась, но вряд ли рядовые спартиаты часто ею пользовались. М. Арнхейм, оценивая значение поправки, заявляет, что она была призвана исправить первоначальную ликургову конституцию, уничтожив в ней демократический элемент. «Поправка, по-видимому, переместила баланс назад в пользу аристократической герусии»[145]. Усиление герусии означало победу клановых интересов спартанской аристократии над интересами гражданского общества в целом. По мнению П. Оливы, впрочем, не имеющему обязательной силы, это стало возможным в результате военной экспансии в Мессению, которая принесла наибольшие выгоды аристократии и сильно укрепила ее позиции[146]. Как нам кажется, поправка была сделана, по крайней мере, или одновременно с началом Мессенской войны, или до нее, но никак не в результате.

По словам Плутарха, инициаторами поправки к Большой Ретре были цари эпохи Первой Мессенской войны (2-я половина VIII в.) Феопомп и Полидор[147]. Они убедили народ принять подобное дополнение благодаря утверждению, что такова воля богов (Lyc. 6, 9). Тиртей, вспоминая об этих событиях в своей поэме «Евномия», прямо говорит, что цари обращались за божественной санкцией в Дельфы (ap. Plut. Lyc. 6, 10). Так что и здесь, как в случае с Ликургом, имеет место апелляция к Аполлону. Таким образом, налицо корректировка в аристократическом духе. Изначально в конституции Спарты аристократическая компонента находила свое выражение в том, что наряду с народным собранием очень важными институтами были совет старейшин и царская власть. Поправка только усилила эту аристократическую линию. Как полагает Г. Вейд-Джери, согласие основной массы граждан на подобное принципиальное ограничение суверенитета апеллы — это знак политического инфантилизма общества и «самый неуклюжий из компромиссов»[148].

До нас дошло две версии одного и того же фрагмента Тиртея, где речь идет о соотношении властей. Связь данного фрагмента Тиртея с Большой Ретрой и ее поправкой совершенно очевидна. В версии, процитированной Плутархом, приоритеты расставлены в таком порядке: сначала цари, затем геронты и только потом народное собрание:

Те, кто в пещере Пифона услышали Феба реченье,

Мудрое слово богов в дом свой родной принесли:

Пусть в Совете цари, которых боги почтили,

Первыми будут; пускай милую Спарту хранят

С ними советники-старцы, за ними — мужи из народа (dhmovta» a[ndra»),

Те, что должны отвечать речью прямой на вопрос

(Tyrt. ap. Plut. Lyc. 6, 10 = fr. 3b Diehl^3 / Пер. C. П. Маркиша).

Судя по расставленным акцентам, сам Тиртей был сторонником царей и, как считает О. Мюррей, сознательно никогда не упоминал в своей поэзии имени Ликурга[149]. Добавление к тому же самому фрагменту еще четырех строк (в изложении Диодора) придает ему несколько иное звучание:

«Пусть (мужи из народа) только благое вещают и правое делают дело,

Умыслов злых не тая против отчизны своей, —

И не покинет народ тогда ни победа, ни сила».

Так свою волю явил городу нашему Феб

(Tyrt. ap. Diod. VII, 14 = fr. 3a Diehl^3 / Пер. Г. Церетели).

В этом дополнении с большей силой прокламируется господствующее положение гражданского большинства в государстве. Так, в 9-й строке мы читаем: «Пусть победа и сила сопутствуют народу (dhvmou de; plhvqei nivkhn kai; kavrto» e{pesqai)». Считая оба варианта данного фрагмента Тиртея подлинными[150], отметим один, на наш взгляд, принципиальный момент, проистекающий из иной расстановки акцентов во втором варианте фрагмента: в архаической Спарте вопрос о соотношении властей между собой был, очевидно, предметом постоянных споров. Однако усматривать в них отражение диаметрально противоположных политических тенденций, как это делает М. Арнхейм, вряд ли возможно[151].

Наряду с усилением власти герусии царям Феопомпу и Полидору приписывают также и учреждение эфората. Это была вторая по значению конституционная перемена после законов Ликурга. Эфорат, по словам Аристотеля, был введен царем Феопомпом (Pol. V, 9, 1, 1313 а 25–34) и первоначально мыслился как своеобразный противовес царям. Царя Феопомпа, конечно, имел в виду и Платон, говоря, что эфорат учредил «третий спаситель» государства (Leg. III, 692 a)[152].

Свидетельство Аристотеля и Платона кажется тем более надежным, что в Большой Ретре эфорат не фигурирует. После Аристотеля традиция о позднем происхождении эфората стала общепринятой. Ее следы мы находим у Полибия, Диодора, Страбона, а из латинских авторов — у Цицерона.

Впрочем, версии Аристотеля противоречат свидетельства более ранних авторов — Геродота (I, 65, 4), Ксенофонта (Lac. pol. 8, 3) и Исократа (Panath. 153), которые утверждают, что эфорат — это ликургов институт[153]. Геродот, связывая эфорат с Ликургом, по-видимому, только передавал традиционную точку зрения современных ему спартанцев (I, 65, 4 — «как сами спартанцы говорят (wJ» d’ j aujtoi; Lakedaimovnioi levgousi)». Иногда этот взгляд встречается и в более поздних источниках, например у Юстина (III, 3). Но в любом случае защитники ликургова происхождения эфората уже во времена Аристотеля были в меньшинстве.

Среди ученых также нет единства мнений о времени появления эфората в Спарте. В науке обсуждалось три возможных варианта возникновения эфората: до Ликурга, при Ликурге или после Ликурга[154]. Так, не раз высказывалось мнение о том, что эфорат — древний дорийский институт, точно так же, как апелла, цари и совет старейшин. Впервые оно было высказано еще К. О. Мюллером и поддерживается Эд. Мейером и Г. Вейд-Джери[155]. Они считают, что эфоры являлись судьями в дорийских общинах и соответствовали афинским фесмофетам. Ликург не создал эфорат, а преобразовал, установив количество эфоров соответственно числу об, т. е. руководствуясь новым территориальным принципом. В доказательство доликургова происхождения эфората приводили поздние надписи из лаконских городов, где среди магистратов названы и эфоры[156], а также вспоминали космов критских городов, в которых Аристотель видел близкую аналогию спартанским эфорам (Pol. II, 7, 4–7, 1272 a-b).

Эд. Мейер, для которого эфорат был древним дорийским институтом, резко критиковал предание о позднем происхождении эфората. Он выдвинул гипотезу, согласно которой традиция о постликурговом происхождении эфората восходит своими корнями к царю Павсанию, в изгнании написавшему политический трактат пропагандистского толка. Растиражированное в поздней традиции, это ложное, по его словам, предание стало восприниматься как единственно верное[157].

Г. Бузольт, который сам относил эфорат к ликурговым институтам, предлагает свое объяснение тому, как в древности мог возникнуть взгляд, что эфорат — постликургово учреждение. Он, так же как и Эд. Мейер, считает, что подобная версия возникла в Греции не ранее конца V в., но возникновение ее объясняет иначе. С точки зрения Г. Бузольта, именно в это время в Греции ревностно стали заниматься списками должностных лиц, в том числе и спартанскими. Поняв, что список эфоров никак нельзя связать с Ликургом, так как, согласно всем древним расчетам, Ликург принадлежал к более раннему периоду, объявили эфорат неликурговым учреждением. Данное мнение, как полагает Г. Бузольт, было уже широко распространено в IV в.[158]

К чему иногда приводит желание совместить несовместимые варианты предания, можно показать на примере Дж. Хаксли. Он, желая примирить разноречивые свидетельства Геродота и Аристотеля, совершает насилие над традицией, ибо делает Ликурга и Феопомпа современниками. «Эта должность, — пишет он, — вероятно, была учреждена Ликургом от имени молодого царя Феопомпа перед окончанием Первой Мессенской войны»[159].

Традиция о постликурговом происхождении эфората представляется нам наиболее достоверной уже потому, что она достаточно подробно изложена Аристотелем. Аристотель считал реформу Феопомпа очень важным этапом в развитии спартанского полиса. Царь Феопомп, по его словам, сознательно пошел на умаление своей власти, уступив рядовым гражданам часть своих функций во имя сохранения царской власти как таковой: «Ослабив значение царской власти, он тем самым способствовал продлению ее существования, так что в известном отношении он не умалил ее, а, напротив, возвеличил» (V, 9, 1, 27–30). Компромисс, заключенный между царями и обществом, способствовал сохранению в Спарте гражданского мира и приданию устойчивости ее государственному строю.

Первоначально коллегия из пяти эфоров должна была исполнять судебные функции спартанских царей в их отсутствие (Plut. Cleom. 10). Число эфоров, как правило, связывают с числом спартанских об[160]. Так, по мнению Дж. Хаксли, когда эта должность была учреждена, каждый эфор должен был заведовать одной обой[161]. Возможно, эфоров назначали цари из числа своих родственников и друзей, т. е. ими становились только знатные люди наподобие критских космов (Arist. Pol. II, 7, 5, 1272 a) Но, как известно, в классическое время данная должность была уже выборной. Когда произошел подобный качественный сдвиг в сторону создания регулярной выборной магистратуры, сказать трудно. В немалой степени этому могла способствовать полная занятость царей военной сферой в ходе затяжных военных конфликтов с Мессенией. В результате «царский» эфорат постепенно превратился в орган, уже мало зависимый от царей.

Поскольку в нашей традиции учреждение эфората жестко связывается с царем Феопомпом (785–738 гг.) и Первой Мессенской войной (743–724 гг.), то введен он был, скорее всего, приблизительно в то время, с которого начинается традиционный список эфоров-эпонимов, приводимый александрийскими учеными Эратосфеном и Аполлодором (Apollod. Chron. 244 F 335 a)[162], т. е. ок. 755/4 г. Не исключено, что Феопомп мог выступить инициатором учреждения эфората до Первой Мессенской войны, и список эфоров, берущий свое начало от 755/4 г., как будто это подтверждает. Большинство исследователей не сомневаются в достоверности списка эфоров-эпонимов[163]. Хотя, как думает В. Форрест, возможно, самые первые имена в том списке были фиктивными[164]. Когда именно эфорат эмансипировался от царской власти и эфоры стали выбираться из всей массы граждан, точно не известно. Во всяком случае, подобная трансформация, скорее всего, произошла задолго до середины VI в., ибо к этому моменту эфорат выступает уже как совершенно самостоятельная политическая сила. Как заметил В. Эренберг, «сам факт существования эфората как органа, избираемого всем народом, принципиально приравнивал спартанскую конституцию к полисной конституции, хотя сам эфорат оставался единичным явлением»[165].

4. ХИЛОН И ТАК НАЗЫВАЕМЫЙ ПЕРЕВОРОТ СЕРЕДИНЫ VI В.

На середину VI в. приходится последний, третий этап реформирования спартанского общества, в результате которого возникает т. н. классическая модель спартанского полиса.

Возможным инициатором имевших тогда место изменений был эфор Хилон. Несмотря на то что наши сведения о нем крайне скудны, тем не менее это единственный персонаж, с которым можно связать спартанские реформы конца архаического периода. В списке эфоров Хилон значится под 556 г. (Apollod. Chron. 244 F 335 c; Euseb. II, 96–7). Уже это заставляет думать, что Эфор являлся, скорее всего, фигурой исторической, хотя что-либо определенное о нем сказать трудно[166]. Древние помещали эфора Хилона среди семи мудрецов (Her. I, 59; VII,235; Plat. Protag. 343 a; Plut. De aud. poet. 14, 35 sq.; Diog. Laert. praef. 13; I, 3, 69–73). Хилон был одним из персонажей трактата Диогена Лаэртского, посвященного знаменитым философам. По словам Диогена, Хилон сделал эфорат равным царской власти (I, 3, 68). Он также сообщает кое-какие подробности из биографии Хилона. Так, согласно Диогену, Хилон умер от радости, когда его сын одержал победу на олимпийских состязаниях (I, 3, 72). Судя по папирусному отрывку, относящемуся ко II в., Хилон стоял у истоков проведения антитиранической политики за пределами Спарты (Pap. Rylands 18 = FgrHist 105 F 1)[167]. Вот, собственно, и все, что нам известно о Хилоне.

Мы не знаем, в чем конкретно заключалось реформирование эфората, которое традиция связывает с именем эфора Хилона. Вероятно, Хилон был инициатором закона, передавшего председательство в народном собрании и в герусии от царей к эфорам. Это был последний шаг в реформировании эфората, который полностью эмансипировал данную магистратуру от всех остальных властных структур. Во всяком случае, к началу классического периода эфорат обладал уже всей полнотой исполнительной и контролирующей власти в государстве, став, в сущности, правительством Спарты. Можно только предполагать, что ежемесячная клятва между царями и эфорами, о которой упоминает Ксенофонт, была установлена с подачи эфора Хилона. По словам Ксенофонта, эфоры клялись от имени гражданской общины, цари — от своего собственного имени (Lac. pol. 15, 7). Ежемесячное повторение клятвы — результат очень тяжелого для царей компромисса. Подобные клятвы были не редкостью там, где сохранялась царская власть (например, у молоссов — Plut. Pyrrh. 5; cp.: Arist. Pol. V, 9, 1, 1313 a), но вряд ли где-либо кроме Спарты они были ежемесячными. Столь частый обмен клятвами свидетельствует о крайне подозрительном отношении общины к своим царям. По-видимому, между царями и полисом был заключен формальный договор, в котором условием сохранения царской власти было безусловное подчинение царей общине в лице ее главных представителей — эфоров.

Как не раз уже высказывалось в научной литературе, учреждение эфората знаменовало собой установление нового государственного порядка и вместе с тем означало победу общины над суверенной царской властью[168].

Преобразованный эфорат, таким образом, становится гарантом равенства всех граждан перед законом. С превращением эфората в высший правительственный орган, контролирующий все ведомства, процесс формирования спартанского полиса в общих чертах был завершен.

Компромиссный характер таких экстраординарных магистратур, какими были эфорат в Спарте и народный трибунат в Риме[169], постоянно проявлялся в попытках аристократического реванша, направленного или на их уничтожение, или хотя бы на ограничение полномочий таких институтов. В Спарте борьба аристократии с эфоратом закончилась уничтожением этого института во 2-й половины III в., в Риме при Сулле — существенным ограничением власти народных трибунов, когда на основании Lex Cornelia de Tribunicia potestate (80 г.) они лишились почти всех своих властных полномочий (Vell. Pat. 2, 30 — imago sine re).

Учреждение эфората и народного трибуната, изначально противопоставленных всем остальным магистратурам, на значительный исторический период избавило соответственно Спарту и Рим от гражданских смут и потрясений. Носители этих должностей выступали в роли социальных посредников, самим фактом своего существования прокламирующих идею равенства сословий. Так, трибунская власть заключала в себе идею равенства плебса с нобилитетом, а власть эфоров позволила всем спартанским гражданам ощутить себя равными с родовой аристократией и царями. И те, и другие добились права заседать в высшем аристократическом органе своей страны: эфоры — в герусии[170], а народные трибуны — в сенате.

С именем Хилона, возможно, связано издание трех т. н. Малых Ретр (хотя традиция и считала их автором Ликурга (Plut. Lyc. 13; Ages. 26))[171]. Если Большую Ретру, за редким исключением, признают за подлинный документ, то достоверность Малых Ретр спорна[172]. О них сообщает только один и притом поздний автор — Плутарх. Вот что он пишет: «Одна из ретр гласила, что писаные законы не нужны. Другая, опять-таки направленная против роскоши, требовала, чтобы в каждом доме кровля была сделана при помощи топора, а двери — одной лишь пилы, без применения хотя бы еще одного инструмента… Третья ретра Ликурга… запрещает вести войну постоянно с одним и тем же противником…» (Lyc. 13).

Внимательное знакомство с текстом малых ретр наводит на мысль, что они вряд ли могли принадлежать эпохе Ликурга, как о том свидетельствует традиция. Позиция их автора, или авторов, сформулирована четко и бескомпромиссно. Малые Ретры уже не имеют форму оракула, это скорее рескрипты эфоров, уже обладающих всей полнотой власти для эффективного контроля над обществом. Малые Ретры, по всей видимости, были изданы не ранее середины VI в. по инициативе коллегии эфоров. Имел ли Хилон какое-либо отношение к их изданию, сказать очень трудно, хотя исключать такую возможность также нельзя.

Судя по содержанию одной из Малых Ретр, унификация к концу архаического периода распространилась уже на все сферы жизни, в том числе и на внешний вид спартанских домов, которые предписывалось строить с помощью простейших инструментов. Методы строительства были в законодательном порядке искусственно архаизированы для того, чтобы не дать возможности богатым спартиатам пользоваться иными жизненными стандартами, чем их менее удачливые сограждане. Принцип равенства, таким образом, распространился в Спарте и на столь важные и социально значимые для любых обществ внешние атрибуты, как жилые дома. Спартанские цари, по-видимому, также жили весьма скромно. Во всяком случае, мы ничего не знаем о существовании в Спарте царских дворцов.

Возможно, к этому же времени относилось программное требование стричь усы и соблюдать законы, с которым эфоры обращались к гражданам при вступлении в свою должность (Arist. ap. Plut. Cleom. 9 = fr. 539 Rose^3). Странная директива, призывающая стричь усы, вероятно, имеет ту же политическую направленность, что и три Малые Ретры. Смысл запрещения носить бороду и усы, а также делать себе пышные прически становится более ясным благодаря одному замечанию Фукидида в его «Археологии». Так, вспоминая об архаических Афинах, Фукидид замечает, что «только недавно пожилые люди из состоятельной среды (tw’n eujdaimovnwn) оставили такое проявление изнеженности, как ношение льняных хитонов и сложной прически, закалываемой золотыми булавками в форме цикад» (I, 6, 3)[173]. В Спарте реализация директивы гражданского равенства могла быть успешно осуществлена только путем выравнивания, по крайней мере внешнего, образа жизни аристократии и рядовых граждан[174]. Принятие всех этих мер в Спарте свидетельствует об окончательной победе эгалитарных тенденций в спартанском обществе над элитарными. С данного момента спартанцы не должны были различаться между собой ни внешним видом, ни качеством жилья.

Некоторые, главным образом западные, историки склонны видеть в Хилоне великого законодателя и истинного автора ликурговых реформ. По мнению В. Эренберга, именно Хилон стоял у истоков легенды о Ликурге. Он хотел, как полагает В. Эренберг, провести свои реформы под видом реставрации древнего законодательства для того, чтобы придать им больший вес и уважение среди сограждан[175]. Такая практика — проведение реформ под реставрационными лозунгами — станет обычной для спартанских законодателей последующих эпох. Ведь в традиционных обществах, каким во многом оставалась Спарта, традиции всегда ценились больше, чем инновации.

С именем эфора Хилона связана гипотеза о т. н. перевороте середины VI в.[176] В самом кратком изложении[177] суть этой гипотезы состоит в следующем: Спарта в период архаики представляла собой типичный полис, развивающийся в общегреческом русле. Но в середине VI в. произошли какие-то кардинальные преобразования, которые полностью изменили вектор развития Спарты. С этого момента Спарта из открытого общества становится закрытым, прекращаются ее экономические и культурные связи с внешним миром. Наступает пора насильственного упрощения культуры. Спарта полностью замыкается в себе.

Гипотеза о перевороте середины VI в. впервые была предложена и обоснована английским историком Г. Дикинсом в 1912 г. Его работа вышла через два года после окончания раскопок храма Артемиды Орфии и в основе ее лежит абсолютизация археологического материала в ущерб письменной традиции[178]. Сторонники данной теории апеллировали к тому, что без нее невозможно доказать, почему в Спарте перестали развиваться важные ремесленные производства, затухла всякая культурная жизнь, исчезла интеллектуальная иммиграция, пропал интерес даже к Олимпийским играм. Поскольку в схему, предложенную адептами переворота, никак не вписывался Ликург, то он был объявлен фигурой неисторической, а текст Большой Ретры — или подделкой IV в., или подлинным документом, но не имеющим ничего общего с Ликургом.

Ю. В. Андреев, наиболее полно в отечественной литературе осветивший историю вопроса, не принял теорию переворота в ее классическом виде. Он считает, что ни о какой внезапной трансформации Спарты в закрытое милитаристическое государство не может быть и речи[179].

Нам кажется, что противники теории переворота совершенно справедливо указывают на то, что, согласно археологическим данным, деградация ремесла в Спарте, хотя и имела место, произошла не сразу, а растянулась на несколько десятков лет[180]. Так, Н. Хэммонд вполне убедительно доказывает, что расцвет искусств и ремесел захватывает в Спарте большой период — с 700 по 550 г., после чего постепенно начинается упадок. Однако, по мнению Н. Хэммонда, этот упадок не был специфически спартанским. Он был характерен для многих греческих полисов, которые «к началу VI в. подобно Спарте уже прошли или проходили акмэ в развитии искусства и культуры»[181]. В концепцию переворота также не вписывается бурная, конечно в масштабах Спарты, строительная деятельность, которая, по свидетельству Павсания, падает как раз на VI в. В этот период были построены самые известные архитектурные памятники Спарты — храм Афины Меднодомной, портик Скиада близ агоры, т. н. трон Аполлона в Амиклах (Paus. III, 12, 10; 17, 2; 18, 9).

Нам представляется, что никакого переворота в Спарте в середине VI в. не было. Скорее можно говорить о завершении целой эпохи, у начала которой стоял Ликург. Те особенности спартанской жизни, которые так удивляли греков, приобрели ясные очертания не ранее VI в. Без тирании эфората невозможно было бы создать систему общественных институтов, куда были включены все граждане поголовно. Только реформированный эфорат, получивший в руки все рычаги власти, мог осуществлять постоянный контроль над системой общественного воспитания и общественных обедов. Да и вся модель спартанского общественного бытия в своем классическом виде сложилась, по-видимому, во многом благодаря последовательным усилиям нескольких поколений эфоров 2-й половины VI в.

* * *

Уникальность Спарты еще в древности смущала теоретиков полиса и затрудняла идентификацию ее политического строя с какой-либо известной простой политической формой. Уже Платон, взяв за образец Спарту, более или менее четко сформулировал новый взгляд и новое отношение к чистым политическим формам: по его мнению, исключительное преобладание демократии или аристократии одинаково гибельно для полиса, ибо только смешение лучших элементов, взятых из всех известных политических систем, может придать государству необходимую прочность и устойчивость[182]. Теоретики полиса, начиная с Платона и Исократа, сделав Спарту прообразом своих идеальных политических построений, препарировали спартанский строй таким образом, что он оказался у них плодом смешения чуть ли не всех известных им чистых политических форм. Однако, как не раз уже отмечалось, древние социологи прекрасно отличали реальную Спарту от придуманной ими ее идеальной модели. Это особенно хорошо видно на примере Аристотеля. В его «Политике» можно найти диаметрально противоположные высказывания по поводу политического строя Спартанского государства. Это привело к тому, что во многих современных исследованиях подчас делаются противоположные выводы. Так, по словам В. А. Гуторова, «уже давно потерян счет исследованиям, конечные выводы которых взаимно исключают друг друга. Аристотель попеременно выступает в них то рассудительным ученым, изучавшим политические институты с сугубо реалистических позиций, то политическим философом, придававшим основное значение априорным теоретическим конструкциям, в которых преобладали чисто умозрительные принципы»[183].

Положение о смешанном государственном устройстве, впервые высказанное Платоном[184], затем не раз повторялось в античной литературе (Arist. Pol. IV, 7, 4–6, 1294 b; Isocr. XII, 153; Polyb. VI, 10; Archyt. Tarent. ap. Stob. Flor. IV, 1, 138). В частности, Полибий, применив первым для характеристики римской конституции учение о смешанной форме правления, рассматривал Спарту и Рим как примеры смешанного государственного устройства, где политическое равновесие обеспечивалось «счастливым» сочетанием трех простых форм: в Спарте монархический элемент представляли цари, аристократический — герусия, демократический — эфорат, в Риме же соответственно — консулы, сенат и комиции вместе с народными трибунами (VI, 10–18, особенно 10 и 12).

Из-за эфората не только древние авторы иногда отзывались о Спарте как о демократии (Isocr. Panath. 178), но и некоторые современные исследователи продолжают рассматривать ее как демократический полис. Отчасти представление о Спарте как демократическом государстве берет свое начало от одного высказывания Аристотеля. Говоря о спартанском эфорате как магистратуре, «близкой к тирании» (Pol. II, 6, 14, 1270 b 13–5; см. также: Xen. Lac. pol. 8, 4; Plat. Leg. IX, 712 d), Аристотель тем не менее заметил, что эта магистратура превращала Спарту из аристократического государства в демократическое (dhmokrativa ejx ajristokrativa» sunevbainen — досл. «демократия из аристократии случалась» — Pol. II, 6, 14, 1270 b 16–17)[185]. Слова Аристотеля можно понять в том смысле, что вместе с усилением эфората аристократическое правление в Спарте приобретало некоторые демократические черты. Дополнением к этому замечанию Аристотеля может служить одно место у Плутарха в его биографии Ликурга. Вот как Плутарх характеризует имманентную сущность эфората: «Создание должности эфоров послужило не ослаблению, но упрочению государства: оно лишь на первый взгляд казалось уступкой народу, на самом же деле — усилило аристократию» (29, 11). Стоит напомнить, что основным источником для Плутарха при написании им биографии Ликурга была «Лакедемонская полития» Аристотеля. И оценка эфората, приведенная Плутархом, также, скорее всего, имеет своим источником именно этот трактат. Аристотель, таким образом, оценивал эфорат как институт только кажущийся демократическим, а в действительности укрепивший существующий строй путем придания устойчивости правящей аристократической корпорации.

Для Аристотеля ликургова Спарта — безусловно аристократическое государство[186]. По его словам, тот строй, который был создан Ликургом после ниспровержения тирании Харилая, бесспорно, являлся аристократией: «Но тирания… сменяется… и аристократией, например, тирания Харилая в Лакедемоне» (V, 10, 3, 1316 a 29–35)[187].

Очевидно, Аристотель все политическое развитие Спарты воспринимал как ряд отклонений от строго аристократической конституции Ликурга. Как верно заметил А. И. Доватур, для Аристотеля «вся эволюция спартанской жизни происходила в границах аристократического строя, хотя и сводилась к усилению олигархических черт»[188].

То, что Аристотель нигде не называет Спарту олигархией, А. И. Доватур объясняет тем, что для Аристотеля даже современная ему Спарта продолжала оставаться аристократией, несмотря на концентрацию земли в руках немногих и коррупцию властей. Ведь в Спарте в неприкосновенности оставались такие характерные черты аристократии, как запрещение гражданам заниматься какой-либо производительной деятельностью, выборность должностных лиц и отсутствие денежного вознаграждения. Но основным критерием для Аристотеля в определении форм правления оставался вопрос, кому принадлежит власть. В аристократических полисах у власти, по его мнению, должны стоять обязательно благородные и желательно богатые, а в олигархических — наоборот, обязательно богатые и желательно благородные (Pol. V, 6, 1, 1206 b).

Конечно, действительность всегда много сложнее теорий, и политических систем, незамутненных никакими примесями, никогда не существовало в природе. В тот момент, когда Спарта только появляется на исторической арене, она, вероятно, была государством по преимуществу аристократическим. Ликург, искусственно введя новую политическую систему, построенную на принципах эгалитаризма, не уничтожил прежних социальных различий.

В современной историографии к аристократическим государствам Спарту причисляет А. Гомм. По его словам, «политическая конституция Спарты… за исключением аномалии двух царей была обычного аристократического типа»[189]. Взгляд на Спарту как аристократию или олигархию главным образом характерен для тех, кто исповедует консервативный подход к источникам. Так по образному выражению Эд. Вилля, начиная с V в. Спарта стала символом олигархии[190]. И подобный подход к Спарте как безусловно олигархическому государству кажется абсолютно верным[191]. Э. Эндрюс, оценивая политическую систему классической Спарты, считает, что она была близка к обычной олигархии. По поводу слов Исократа, что Спарта — это демократическое государство, живущее в полной гармонии (Panath. 178), Э. Эндрюс заявляет, что «описывать внутренние основы спартанской политики как демократические — сознательный парадокс»[192].

«Аристократия? Олигархия? Демократия? Тяжело наклеить этикетку на спартанскую конституцию V века»[193]. Но если отвлечься от искусственных философских построений, где Спарта выступала в качестве идеального образца теоретических спекуляций, то окажется, что античная традиция единодушно причисляла Спарту классического периода к олигархическим полисам. Иного вывода и нельзя было сделать о государстве, которое всегда поддерживало олигархические режимы и подавляло демократические (Xen. Hell. II, 2, 5–9; Diod. XII, 11; XIII, 104; Plut. Lyc. 13). Хотя в целом спартанское общество классического периода было олигархическим, в нем присутствовали отдельные демократические элементы. Как верно отметила И. А. Шишова, «спартанская «община равных», несомненно, была неизмеримо демократичнее любого древневосточного общества. Однако демократизм Спарты никогда не только не достигал, но даже не приближался к тому уровню, которого достигло развитие демократии в тех греческих полисах, где демос одержал полную победу над родовой знатью»[194]. Спартанская военная элита, именующая себя «равными», конечно, не была однородна, но степень ее неоднородности приблизительно такая же, как между простым и титулованным дворянством в Российской империи.

Внутри спартанского гражданского коллектива не было демоса в античном понимании этого слова. Мы полностью согласны с М. Т. Арнхеймом, что суть законодательства Ликурга состояла в том, чтобы раздвинуть границы аристократии, включив, по крайней мере, de jure, в ее состав всех полноправных граждан под единым названием «равные», или «спартиаты»[195]. Так что не совсем верно, на наш взгляд, говорить, как это делает И. А. Шишова, что «права лаконского демоса в целом не были восстановлены» в результате реформ Ликурга[196]. В результате соответствующих реформ спартанские граждане, строго говоря, одним ударом добились права больше никогда не называться «народом» (конечно, в более узком смысле данного слова — как большая часть гражданского населения, противопоставляемая небольшой группе знатных и богатых)[197]. Это стало основой идеологии Спарты и главной национальной идеей. Поэтому говорить о демократии в отношении Спарты, как поступают некоторые современные ученые, значит отстаивать парадоксальную точку зрения. Не спасает положение даже такое определение спартанского политического строя, как «умеренная гоплитская демократия»[198]. О Спарте как демократическом государстве писал еще Эд. Мейер. Он считал, что в Спарте родовая аристократия не имела никаких дополнительных политических прав и была полностью уравнена с рядовыми гражданами. «Все древние авторы без исключения сообщают, что спартиаты, пока они не лишились своих гражданских прав, были совершенно равны между собой: поэтому Спарта — демократия».

Kaloi; kajgaqoiv, из которых, согласно Аристотелю, выбиралась герусия (Pol. II, 6, 15, 1270 b), для Эд. Мейера не «лучшие» по происхождению, т. е. «родовая знать», а «лучшие» в нравственном отношении, т. е. те, которые по своим личным качествам наиболее подходили для управления[199]. Но это термин с ярко выраженной социальной окраской[200].

Как мы попытались показать, процесс формирования спартанского полиса в его классическом варианте продолжался несколько веков и был плодом деятельности нескольких поколений реформаторов, первым и самым известным из которых был, бесспорно, Ликург.

После завоевания Лаконии, а тем более Мессении и массового закабаления населения данных обширных областей у спартанцев не оставалось иного варианта для поддержания стабильности и порядка, чем проведение радикальных преобразований внутри собственного гражданского коллектива. Спарта превратилось в военный лагерь, а ее граждане — в военную элиту, от сплоченности и единомыслия которой зависело само существование государства.

Заслугой Ликурга и его последователей можно считать внедрение новой идеологии, пронизанной идеями военного братства и сотрудничества. В дальнейшем идеология равенства станет базовой идеей для структурного оформления всего спартанского общества, в котором благодаря общественному воспитанию и общественным обедам будут не так уж много значить рождение и богатство.

Привилегии аристократии сохраняются лишь в сфере неформальных ценностей. Военная этика и система общественного воспитания моделируют социум, не нуждающийся ни в каких более высоких гуманитарных ценностях. Отсюда постепенное понижение интеллектуально-культурного уровня общества в целом. Стиль жизни аристократии был подвергнут значительной корректировке. Декларативное равенство уничтожило последние элементы свободы и независимости отдельных спартиатов от общества. Даже цари не смогли избегнуть соответствующего диктата, хотя отдельные рудименты свободы им были оставлены, такие, например, как право воспитывать свое потомство вне систем jagwghv.

Это единомыслие достигалось с помощью тщательно разработанной системы воспитания (главный источник — Plut. Lyc. 14–25). У истоков спартанской jagwghv стоит, скорее всего, Ликург[201]. Спарта была единственным государством в древнем мире, где образование и воспитание молодого поколения граждан было полностью национализировано. Только подобное единое для всех спартиатов воспитание способно было гарантировать стопроцентную адаптацию граждан к заранее заданным условиям. Ведь вся система jagwghv была смоделирована так, чтобы исключить саму мысль о возможности какого-либо иного выбора[202].

Спартанские мальчики уже в 7 лет забирались из семей и передавались в ведение государства. Таким образом, с очень раннего возраста начиналась обработка сознания молодежи и формирование единообразных ценностных установок. В этом, конечно, проявлялась охранительная функция государства. Значение семьи при этом было низведено до минимума, ибо семья не должна была больше стоять между государством и его гражданами. Тем самым устранялся главный источник нелояльности граждан. Интересы государства ставились неизмеримо выше интересов частных граждан. Важно подчеркнуть, что государственный надзор и государственное давление распространялись не только на область воспитания и образования. Диктату государства подчинены были все сферы общественного бытия. Требования военной дисциплины определяли жизнь спартанского общества не только в военное, но и в мирное время. Идеалы военной доблести и патриотизм были провозглашены высшими нравственными ценностями. Критерием нравственности стала государственная польза. Моральность или аморальность того или иного поступка рассматривались только под углом государственного интереса. Поэтому в Спарте, как во всякой закрытой системе, многие понятия были смещены и деформированы. Так, когда на рубеже V–IV вв. спартанцам пришлось столкнуться с внешним миром, оказалось, что они не способны успешно в нем адаптироваться.

Само общество, воспитанное на принципах тоталитарной морали, тщательно следило за своими членами, не допуская никаких отступлений от заданной модели поведения. В Спарте общественное мнение совпадало с государственными установками, и потому, по словам А. Тойнби, «противники спартанского общественного порядка наказывались самим обществом, причем презрение к ним было всеобщим и действовало сильнее, чем кнут надсмотрщика… Категорический императив в душе каждого спартиата был высшей движущей силой ликурговой системы и позволял в течение более чем двух столетий пренебрегать человеческой природой»[203]. Недаром идеальное государство Платона, каким оно предстает в его «Законах», имело многие черты реального спартанского полиса. Для Платона Спарта была ценна своей фундаментальной концепцией тотального единства и равенства. Непосредственный контроль государства над повседневной жизнью граждан казался Платону наиболее простым и эффективным средством, обеспечивающим стабильность всей системы. Импонировала Платону и спартанская экономическая система, с одной стороны, гарантирующая правящему классу устойчивый доход, а с другой — избавляющая его от всякого рода «хремастики». Среди ценнейших достижений Спарты Платон считал и внутреннюю социальную устойчивость, благодаря которой спартанский полис долгое время удачно избегал гражданских смут. Илоты и периеки, труд которых составлял экономический фундамент спартанского общества, сами не являлись частью последнего и поэтому не влияли на его внутреннюю стабильность. По отношению к спартанскому обществу и те и другие представляли скорее внешнюю, чем внутреннюю угрозу.

Отсутствие напряженности внутри правящего сословия было единственным гарантом стабильности всей системы. Поэтому основной заботой всех властных структур Спарты являлось поддержание традиционного modus vivendi. Все спартанские преобразования архаической эпохи были направлены к созданию сбалансированной политической системы. Поэтому так часто мы сталкиваемся с политическими компромиссами, неизбежными в обществах, стабильность которых гарантировало только кастовое единство правящего сословия. Так, появление эфората как высшей правительственной коллегии означало, что спартанское общество смогло найти приемлемый для всех компромисс без радикальных социальных потрясений. За высшей аристократией, политическими лидерами которой оставались цари, сохранилась герусия. Противовесом герусии и царям стал эфорат, куда мог попасть любой «рядовой» спартиат. В результате апелла стала полем воздействия двух равновеликих сил, герусии, с одной стороны, и эфората, с другой. Причем передача в середине VI в. председательства в герусии от царей к эфорам означала очередной важный компромисс между аристократией и рядовыми членами гражданского коллектива, надолго обеспечивший Спарте гражданский мир. Таким образом, Спарте путем комбинации древних и вновь созданных полисных институтов удалось создать устойчивую систему, все элементы которой были спаяны в единый блок.

Глава II

Мессенские войны

В пользу ранней даты проникновения дорийцев в Мессению может служить название местности «Дорион», встречающееся в «Каталоге кораблей» (Hom. Il. II, 594). «Дорион» локализуется где-то в северной Мессении и свидетельствует о присутствии дорийцев здесь еще в микенский период. Может быть, в Мессении было какое-то раннее поселение дорийцев еще до их массированного проникновения туда на рубеже XII–XI вв.[204]

Судя по данным археологии и диалектологии, дорийское вторжение в Пелопоннес распространилось в том числе и на Мессению, где были уничтожены крупные центры микенской культуры, такие, как дворец в Пилосе. Но, в отличие от Лаконии, в Мессении, судя по данным традиции, ахейское население порабощено не было, и там не образовался свой класс илотов.

Античная традиция обычно говорит о дорийском переселении как о возвращении Гераклидов и походе дорийцев, причем ни у одного древнего автора нельзя найти цельного связного рассказа, в котором бы излагалось все предание. Наиболее полная версия о походе дорийцев представлена у Эфора, на которого ссылается в своей «Географии» Страбон (VIII, 5, 4, p. 364). Эфор был хорошо знаком с преданием о возвращении Гераклидов, согласно которому, отвоевав Пелопоннес у Тисамена, сына Ореста, Гераклиды сразу же поделили весь полуостров на три части. Лакония досталась братьям-близнецам Еврисфену и Проклу, которые стали первыми спартанскими царями и основателями двух царских династий. Братья сделали своей резиденцией Спарту и, разделив всю Лаконию на шесть частей, создали систему «вассальных княжеств». Жители окрестных городов Лаконии уже тогда стали именоваться периеками.

Но в Мессении, как намекает Эфор, с самого начала сложился иной, чем в Лаконии, принцип взаимодействия дорийцев и ахейцев. Согласно Эфору, Гераклид Кресфонт, которому по жребию досталась Мессения, уравнял в правах местных жителей с завоевателями-дорийцами (poihvsanta ijsonovmou» pavnta» toi’» Dwrieu’si tou;» Messhnivou» — ap. Strab. VIII, 4, 7, p. 361). Хотя Павсаний и не ссылается на Эфора, он, по-видимому, пользовался тем же источником при описании первоначальной истории Мессении, что и Страбон. По словам Павсания, «народ древних мессенян не был изгнан дорийцами: они согласились быть под управлением Кресфонта и принуждены были уступить дорянам часть своей земли» (IV, 3, 6). Очень вероятно, что «главный каркас» этой истории старше Эфора и сложился задолго до создания мессенской легенды[205].

Из-за скудости источниковедческой базы открытым остается вопрос, что собой представляли мессенцы в этническом отношении перед началом Мессенских войн. Имела ли место в Мессении в первые века после ее завоевания дорийцами постепенная ассимиляция, т. е. полное слияние в один народ ахейцев и дорийцев или этот процесс по-настоящему затронул только верхушку общества, не проникнув в другие слои населения?

Тот факт, что в исторический период народ, населявший Мессению, назывался мессенцами и не делился ни на какие этнические группы, заставляет некоторых ученых предполагать, что мессенцы, по крайней мере после Мессенских войн, были в этническом отношении монолитны. Г. Бузольт говорит о доризации всего ахейского населения Мессении[206]. Эд. Мейер, а вслед за ним и некоторые другие исследователи высказывали мнение, что дорийцы, впервые появившись в Мессении в XII–XI вв., вытеснили прежних жителей или в западную Мессению, или в Аркадию. В результате в центральной Мессении население стало полностью дорийским по расе и языку[207]. В недавнее время ту же точку зрения отстаивал О. Мюррей. Он считает, что Мессенские войны представляли собою процесс, в результате которого одна дорийская группа была порабощена другой[208].

В подтверждение того, что Мессения была в значительной степени доризирована перед началом Мессенских войн, приводится, в частности, тот факт, что у мессенцев и спартанцев было общее святилище Артемиды в Лимнах на границе Мессении и Лаконии, где, как говорит Страбон, «оба племени сообща справляют всенародное празднество и приносят жертву» (VIII, 4, 9, p. 362). Подобные общие святилища были в архаическое время и у других дорийцев, например у коринфян и мегарян (святилище Геры Акреи на границе Коринфской области и Мегариды)[209].

О дорийском присутствии в Мессении после т. н. дорийского завоевания свидетельствует также и тот факт, что в Регии, который был основан в начале Первой Мессенской войны (традиционная дата основания — 725 г.), использовался дорийский диалект и дорийские имена собственные. Как известно, в основании Регия принимали участие мессенцы, стремившиеся избежать гибели от рук спартанцев (Strab. VI, 1, 6, p. 257; Paus. IV, 23, 6). Таким образом, часть мессенцев, вероятно аристократия, была уже дорийской перед началом спартанского завоевания[210]. Этим можно объяснить универсальное восприятие мессенцами в IV в. не только дорийского диалекта, но также и чисто дорийского культа Аполлона Карнейского и дорийского календаря. По словам Павсания, мессенские эмигранты в течение трех столетий сохраняли в чистоте свой дорийский диалект (IV, 27, 11) и, когда в IV в. Мессения была освобождена, многие из них вернулись на родину.

Конечно, сравнительно легкой доризации Мессении в какой-то мере могло способствовать сравнительно мягкое отношение дорийцев к местному населению. Стандартной моделью отношений завоевателей-дорийцев с местным ахейско-ионийским населением являлся скорее не спартанский вариант, а модель взаимоотношений римлян с Латинским союзом в начальный период римской истории. По-видимому, по неизвестным нам причинам ситуация для дорийцев в Мессении была изначально несколько иной, чем в Лаконии. И мессенские дорийцы в отличие от спартанцев предпочли не завоевывать Мессению в течение столетий, а заключить с местным ахейским населением что-то вроде контракта, в основе которого лежала идея компромисса. Подобного рода компромиссы между дорийскими завоевателями и старой ахейско-ионийской знатью были общим явлением для многих греческих общин. Судя по местным преданиям, соглашения такого рода имели место в Коринфе, Мегарах, Сикионе, Аркадии. В Мегарах, например, как показала Л. А. Пальцева, уже в архаический период «сложилось достаточно монолитное аристократическое сословие, в котором ионийский элемент был практически неощутим». Однако можно не согласиться с тем ее предположением, что на нижних этажах социальной лестницы процесс ассимиляции протекал быстрее, чем наверху[211]. Аристократическое меньшинство во всех обществах, как правило, всегда более подвижно и более интернационально по сравнению с основной массой народа. И если в маленькой Мегариде, где собственно крестьян было очень немного, процесс ассимиляции действительно мог протекать достаточно быстро и охватить не только элиту общества, но и весь народ (Paus. I, 39, 5), в аграрной Мессении, скорее всего, ситуация была иной. Здесь процессу доризации подверглась, по-видимому, только ахейская знать и ее ближайшее окружение, а основная масса сельского населения осталась по преимуществу ахейской. После того как Мессения пережила несколько волн эмиграции, в стране к концу VII в., должно быть, осталось только малоподвижное по самой своей природе сельское население. Особенности обращения спартанцев с илотами свидетельствуют как раз о том, что они имели дело не с родственными им дорийцами, а с прежним ахейским населением Мессении.

В современной историографии общепринятым считается взгляд, выраженный, в частности, К. Краймс, что хотя аристократия в Мессении была дорийской, население в целом сохраняло много из традиций царства Нестора[212]. Как полагает Дж. Хаксли, никакого смешения, во всяком случае на первых порах, дорийцев и местных ахейцев не было. Чтобы чувствовать себя увереннее, дорийцы сконцентрировались в одном месте, в плодородной долине Стениклер, вместо того чтобы расселиться по всей стране[213]. Дж. Хаксли при этом ссылается на предание, согласно которому первый дорийский царь Мессении Кресфонт обосновался в Стениклере и построил там дворец для себя и своих потомков (Ephor. ap. Strab. VIII, 4, 7, p. 361; Paus. IV, 3, 7). Та же картина была, по-видимому, и в других областях, куда пришли дорийцы. Так, например, в Мегарах, как указывает Л. А. Пальцева, и после прихода дорийцев сохранились некоторые институты более раннего времени, такие, например, как древний ионийский институт эсимнетов. По ее мнению, сохранение старых структур во многом объясняется тем, что в силу незначительной численности дорийцев-завоевателей они смогли захватить только несколько важных в стратегическом отношении пунктов (скорее всего, мегарский акрополь) и установить контроль над прилегающей территорией, в то время как основное население Мегариды по-прежнему составляли ионийцы[214].

До войны со Спартой Мессения была свободной и независимой страной. Что она собой представляла в политическом отношении, трудно сказать. Некоторые историки полагают, что Мессения не имела никакой политической организации в аристотелевском значении этого слова. Так, согласно Л. Пирсону, в Мессении до ее завоевания Спартой вообще не было городов. Это была «страна маленьких деревень». В качестве доказательства отсутствия каких-либо поселений городского типа Л. Пирсон ссылается на результаты археологических раскопок, во время которых не было найдено ни царских дворцов, ни чего-либо другого, что указывало бы на существование каких-либо политических центров[215]. Но доказательства, в основу которых положены в основном данные археологии, вряд ли могут считаться вполне надежными. Тем более, что в архаический период еще многие города, по-видимому, не имели городских стен и выглядели как поселки. Так, Фукидид, говоря в своей «Археологии» о древних временах, упоминает, что часто жертвами разбойных нападений становились «неукрепленные города, где жили по деревням (povlesin ajteicivstoi» kai; kata; kwvma» oijkoumevnai»)» (I, 5, 1).

Как заметил А. Гомм, это прекрасный пример того, что для греков povli» — это прежде всего политическое единство, даже без постоянного центра администрации, которым всегда становился укрепленный город[216]. Смысл здесь, вероятно, заключается в том, что не было физического синойкизма, что община продолжала состоять из федеральных kw’mai. Э. Д. Фролов в качестве иллюстрации той мысли, что «полис мог быть реальностью и без соответствующего урбанистического основания», приводит договор-ретру о военном союзе между элейцами и герейцами (Герея — городок в Западной Аркадии) (ML, N 17). В этой надписи, датируемой около 500 г., ни община герейцев, ни община элейцев не названы полисами. Но, как справедливо полагает Э. Д. Фролов, несмотря на то, что синойкизм здесь произошел позднее, сам факт принятия подобной политико-правовой акции доказывает, что обе общины «воспринимали себя и реально выступали как целостные политические единства, полисы»[217]. В Спарте, которая, бесспорно, представляла собой теснейшее политическое единство, во время раскопок архаических слоев также не найдено было каких-либо значительных остатков сооружений городского типа. И литературные источники подтверждают, что политический центр всей Лаконии даже в классическое время имел вид скорее группы близлежащих поселков, чем правильного города. Недаром Фукидид назвал Спарту несинойкизированным полисом, т. е. государством, не имеющим центра городского типа (I, 10, 2).

В Мессении, хотя и более медленными темпами, по-видимому, шли те же процессы, что и в других регионах, завоеванных дорийцами. Как известно, в более динамично развивающихся дорийских анклавах, таких, как Мегары и Коринф, в VIII в. не только были отдельные общины городского типа, но уже начался их процесс объединения вокруг центрального полиса. В Мессении среди дорийских общин, очевидно, не было ясно выраженного политического центра, как в Лаконии. Мессения перед началом войны со Спартой, скорее всего, представляла собой не до конца оформленное, но все-таки политическое объединение отдельных общин, полисов. Так, по словам К. Краймс, «нет никакой причины полагать, что существовал какой-либо политический союз в Мессении в промежуток времени между дорийским нашествием и спартанским завоеванием»[218]. Возможно, политический пейзаж в Мессении был примерно такой же, как и на Крите, где имели место многочисленные дорийские полисы, из которых около 50 известны по имени. Но, в отличие от Лаконии, Крит так и остался «разъединенным агрегатом городов-государств», или eJkatovmpoli», по выражению Гомера[219]. С другой стороны, какие-то следы объединения все-таки были.

Признаком начавшегося объединения Мессении еще до Мессенских войн может служить институт царской власти, возникший, скорее всего, еще до Мессенских войн, а также тот факт, что с основания Олимпийских игр и до 736 г. список победителей включал в себя семь мессенцев, без указания конкретной общины, из которой происходил тот или иной олимпионик (Paus. IV, 4, 5; 5, 10). Это можно расценивать как свидетельство того, что жители Мессении уже в данный период сознавали свое культурно-историческое единство.

Обратимся теперь непосредственно к Мессенским войнам. Нам нет нужды верить легендарной истории Мессенских войн в том виде, как ее описал Павсаний. Но основные моменты противостояния Мессении и Спарты, возможно, переданы правильно. Среди них — объединение мессенцев вокруг царского дома в Стениклере (Paus. IV, 6, 6; ср.: IV, 3, 8)[220]. По-видимому, угроза со стороны Спарты в сильнейшей степени подтолкнула отдельные мессенские общины к добровольному политическому объединению вокруг дорийского ядра. Если можно говорить о складывании единой этнической общности на территории Мессении, то, скорее всего, ее завершение совпадает с началом Мессенских войн, которые заставили мессенцев осознать свою политическую, культурную и даже этническую идентичность перед лицом врага.

Традиция насчитывает три Мессенских войны (Diod. XV, 66), хотя последняя, третья, относится уже к периоду классики (464 г.) и войной может быть названа только условно. Это было восстание преимущественно мессенских илотов (Paus. IV, 24, 5–6). В настоящем разделе речь будет идти только о первых двух Мессенских войнах, имевших место в период архаики.

Одним из главных источников по истории Мессенских войн являются фрагменты элегий Тиртея, который первым воплотил в своих произведениях идеалы спартанской военной доблести.

До Платона (Leg. I, 629 a — 630 b) о Тиртее не упоминает ни один греческий писатель. Как замечает П. Поралла, «традиция о происхождении и общественном положении Тиртея исключительно шаткая»[221]. Тем не менее исследователь выступает против полного отрицания историчности Тиртея и его поэзии. Так, жесткой критике П. Поралла подверг по-своему хрестоматийную теорию Эд. Шварца, доказав ее полную несостоятельность.

По мнению Эд. Шварца, сам Тиртей вместе с его псевдоархаическими элегиями были выдуманы каким-то изобретательным афинским поэтом времен Пелопоннесской войны. В подтверждение своей гипотезы Эд. Шварц ссылался прежде всего на характер самих элегий. Он исходил из целого ряда остроумных, но слабо доказуемых суждений. С его точки зрения, подобная изысканная поэзия вообще не могла возникнуть в Спарте так рано — в середине VII в., ведь в элегиях Тиртея, согласно Эд. Шварцу, не было ничего архаичного, да и написаны они были на ионийском, а не на дорийском диалекте, как можно было бы ожидать от поэта-дорийца[222]. На отрицание историчности Тиртея Эд. Шварца подвигла, прежде всего, его общая гиперкритическая установка. Будучи сторонником полной ревизии древней традиции, он полагал, что предание о Второй Мессенской войне полностью ложно и такой войны в середине VII в. вообще не было[223].

О Тиртее известно очень мало. В древности точно не знали, был ли Тиртей уроженцем Спарты или иностранцем. Традиция об афинском происхождении Тиртея берет свое начало от Платона, который впервые в греческой историографии упоминает Тиртея. Платон называет его афинянином, приобретшим права гражданства в Спарте (Leg. I, 629 a). Павсаний (IV, 15, 6) и Страбон (VIII, 4, 10, p. 362), со ссылкой на более ранних авторов, передают анекдот, согласно которому спартанцы по совету оракула попросили у афинян полководца, но вместо опытного военачальника получили хромого школьного учителя Тиртея.

В защиту афинского происхождения Тиртея часто приводят то соображение, что его элегии написаны на ионийском диалекте. Следует заметить, что это как раз не совсем подходящий аргумент. Ведь мегарский поэт Феогнид, в дорийском происхождении которого нет никаких сомнений, также писал на ионийском койнэ[224]. Как правило, дорийский диалект представлен в элегиях в виде редких вкраплений.

Версия, в соответствии с которой Тиртей был родом из Афин, не является единственной. Согласно другой, правда, очень поздней версии, Тиртей был родом из лаконской Афидны, хотя наличие одноименного с аттической Афидной местечка в Лаконии удостоверяет только Стефан Византийский (s. v. [Afidna; ср.: Ovid. Fasti 5, 708). В словаре Свиды (s. v. Turtai’o») Тиртей назван лаконцем или милетянином (последний этникон возник, вероятно, потому, что Тиртей писал на ионийском диалекте) (Lavkwn h] Milhvsio»).

Но, как считают некоторые исследователи[225], доказательства его лаконского происхождения можно найти непосредственно в самих элегиях Тиртея. Они присоединяются к критике Страбона, который, процитировав отрывок из тиртеевской «Евномии», делает из него вывод о кровном родстве Тиртея с теми, кто пришел в Пелопоннес вместе с Гераклидами (VIII, 4, 10, p. 362 = Tyrt. fr. 1 Diehl^3)[226]. По словам Страбона, «или эти элегические стихи не подлинные, или не следует верить Филохору (Philochor. FgrHist. 328 F 215), который говорит, что Тиртей был афинянином… а также Каллисфену и многим другим писателям, утверждающим, что он прибыл из Афин…» (VIII, 4, 10, p. 362).

Однако из слов Страбона следует, что в древности традиция об афинском происхождении Тиртея была не только самой распространенной, но и самой ранней (творчество Каллисфена и Филохора относится соответственно ко 2-й половине IV в. и 1-й половине III в.). Платон, говорящий о Тиртее как об афинянине, передает, по-видимому, единственно существующую в его время версию. В ее пользу можно привести целый ряд соображений. Во-первых, насколько нам известно, Спарта в период архаики за неимением собственных интеллектуалов традиционно приглашала поэтов и музыкантов из-за границы. Во-вторых, как указывает Платон, Тиртей получил спартанское гражданство (Leg. I, 629 a) и, следовательно, вполне мог идентифицировать себя со своими новыми согражданами (отсюда появляется личное местоимение «мы»). Кроме того, как отметил К. Германн, Тиртей сочинял для спартанцев и о спартанцах и вне зависимости от своего происхождения он не мог сказать ничего иного[227].

Нам представляется, что версия об афинском происхождении Тиртея, хотя может быть и недостоверна в деталях, но в целом вполне убедительна[228]. Предание об его лаконском происхождении заслуживает меньшего доверия уже в силу своего позднего происхождения и меньшего распространения[229], чем афинский вариант. Тем не менее некоторые исследователи, сторонники его лаконского происхождения, заходят так далеко, что даже решаются судить о том, кем был Тиртей, спартиатом или периеком (к примеру, гражданином лаконской Афидны)[230].

Как замечает П. Олива, в настоящее время общепринятым считается взгляд, что по истории Мессенских войн единственным вполне надежным источником является Тиртей. Едва ли можно сомневаться, что Тиртей был спартанским поэтом VII в., современником и участником Второй Мессенской войны[231]. Евсевий относит акмэ Тиртея к 37-й олимпиаде (632–629 гг.), а Аполлодор в передаче Гезихия — к 35-й (640–637 гг.). До нас дошел целый ряд фрагментов из его элегий. Большая их часть так или иначе связана с Мессенскими войнами. Но, с одной стороны, характер жанра, с другой — фрагментарность поэтического наследия Тиртея делают его стихи не слишком содержательным в историческом плане источником.

Самый пространный рассказ о Мессенских войнах принадлежит Павсанию, чье творчество относится уже к периоду Римской империи (II в. н. э.). Автор «Описания Эллады» добросовестно изложил позднюю, явно благоприятную для мессенцев традицию, у истоков которой стояли писатели, обработавшие вскоре после освобождения Мессении весь комплекс реальных и мифических воспоминаний мессенцев о своем прошлом.

Основными источниками Павсания были произведения, возникшие в кругу мессенских историков уже после возрождения Мессении в IV в. Идеология вновь обретенной государственности требовала своего художественного оформления. Мессения нуждалась в героическом прошлом, и оно было воссоздано в целой серии патриотических рассказов, авторы которых, ловко манипулируя традицией, не останавливались и перед прямой ее фабрикацией. Такого рода литература и легла в основу версии Павсания. Павсаний упоминает двух авторов, которые, по-видимому, и были его основными источниками по истории Мессенских войн. Первый из них — это эллинистический поэт Риан с Крита, который писал, скорее всего, в 1-й половине III в. На Павсания, вероятно, произвела сильнейшее впечатление его эпическая поэма, посвященная истории Мессении. Недаром те главы четвертой книги «Описания Эллады», в которых излагается история Мессенских войн (IV, 6–24), — «единственная часть книги Павсания, где повествование имеет художественный, даже драматический характер»[232]. По-видимому, александрийский эпик с таким воодушевлением и талантом описал историю героического сопротивления мессенцев во главе с их национальным героем Аристоменом, что уже в древности появилась версия о мессенском происхождении самого Риана. Свида говорит, что «некоторые считали Риана уроженцем Ифомы в Мессении» (s. v. JRianov»). К сожалению, Павсаний очень редко цитирует Риана, и единственный большой отрывок из поэмы Риана «История Мессении» сохранился у Стобея (Flor. IV, 34 sqq.).

Вторым источником для Павсания была история Мессенских войн, написанная младшим современником Риана, прозаиком Мироном из Приены (Paus. IV, 6, 1–4)[233]. По словам Павсания, в трудах Мирона и Риана рассматривались только отдельные эпизоды Мессенских войн, причем Мирон писал о Первой Мессенской войне, а Риан — о Второй (IV, 6, 2). Эти источники Павсания были a priori тенденциозными: их основной целью было прославление мессенского народа. П. Олива полагает, что основную историческую канву для своих произведений Мирон и Риан, в свою очередь, нашли у какого-нибудь историка IV в., может быть у Эфора[234].

Критику данных источников мы находим уже у Павсания, который с известным недоверием относился к своим информаторам, особенно к Мирону. По его словам, Мирон «не очень обращал внимание, соответствуют ли истине его рассказы и убедительно ли то, что он хотел передать» (IV, 6, 4). Как считает Л. Пирсон, искусственность и недостоверность мессенской традиции в передаче Павсания проявляется, в частности, в том, что в его описании Первой Мессенской войны встречается очень мало деталей историко-географического плана. Так, кроме Амфеи нет ни одного названия места[235]. Картину может дополнить и то, что битвы у Павсания обычно никак не локализуются или, в лучшем случае, он ограничивается обычным штампом, указывая, что «место было во всех отношениях вполне удобно для сражения» (IV, 7, 4). Описания сражений полностью лишены каких-либо убедительных деталей, они все написаны по одному образцу. Из этого можно сделать вывод, что и у Мирона, его главного источника по истории Первой Мессенской войны, таких деталей не было. Говоря о Второй Мессенской войне, Павсаний, следуя Риану, называет места битв — Деры, Могила кабана, Большой Ров, — но без каких-либо пояснений (IV, 15, 4 и 7). Изложение Павсания изобилует многочисленными мифологическими сюжетами, а описания сражений перенасыщены обычной военной риторикой.

Согласно замечанию Л. Пирсона, «рассказ Павсания достаточно ясно показывает, что его историческая ценность как источника незначительна, не больше, чем ценность «Илиады» для Троянской войны»[236]. На малоценность нетиртеевской традиции не раз уже указывалось в научной литературе. Действительно, выявить в этом предании историческое зерно довольно трудно, и некоторые современные историки вообще отказываются от этого занятия, считая предание о Мессенских войнах полностью легендарным[237]. Крайне скептически к поздней традиции относится, например, Ч. Старр. «Ни один здравомыслящий ученый, — пишет он, — не предаст, пожалуй, большого веса риторике и анахронизмам 4-й книги Павсания… и любая реконструкция, созданная из этой паутины, может свидетельствовать только об интеллектуальной ловкости ее автора»[238]. По мнению исследователей, не склонных доверять той традиции, которая нашла себе место у Павсания, первоначальный исторический материал предания был полностью заменен героическим мифом, созданным искусственно спустя три столетия после окончания Мессенских войн.

Однако стоит прислушаться и к более взвешенной позиции. Как представляется, верно оценивает существующее предание К. Краймс: «Отказываясь принимать на веру явно фиктивные детали Мессенских войн и в особенности историю подвигов их национального героя Аристомена, тем не менее, не вижу необходимости отвергать целиком всю традицию о Мессенских войнах»[239]. Вслед за К. Краймс мы полагаем, что с известной долей доверия можно отнестись только к основным вехам Мессенских войн, отбросив как предмет мифотворчества их событийную канву.

До восстановления независимости Мессении в 369 г. ее история была известна в Греции лишь в самых общих чертах. У Геродота, Фукидида и Ксенофонта, к примеру, нет ни одной ссылки на Тиртея. По-видимому, они вообще не знали о существовании такого поэта и не имели в своем распоряжении его элегий. В Греции о Тиртее, очевидно, узнали только тогда, когда его стихи извлекли на свет в IV–III вв. создатели мессенской легенды. Историки же V в. не только не знали деталей Мессенских войн, но и не представляли, что их было несколько. Так, Антиох Сиракузский, по-видимому, считал, что была одна Мессенская война (ap. Strab. VI, 3, 2, p. 278). Даже Аристотель, который писал уже после освобождения Мессении, также упоминает только одну Мессенскую войну (Pol. V, 6, 2, 1306 b). Судя по всему, сама традиция о двух Мессенских войнах была обязана своим появлением Тиртею. П. Олива замечает, что, если подвергнуть стихи Тиртея анализу, из них легко можно вычленить, по крайней мере, две Мессенские войны, имевшие место в архаический период[240].

Однако вопреки древней традиции, идущей еще от Тиртея, некоторые историки предлагают вообще отказаться от обязательного деления военного конфликта Спарты и Мессении на две четко выраженные кампании. По мнению М. Клаусса, на том основании, что при описании одной из мессенских кампаний Тиртей сослался на какую-то другую, произошедшую ранее, невозможно в принудительном порядке сделать вывод, что в период архаики было два больших военных противостояния между Спартой и Мессенией. М. Клаусс считает, что завоевание Мессении заняло довольно длительный период времени и проходило в несколько, не обязательно два этапа[241]. Согласно К. Краймс, Первая Мессенская война понятие вообще условное: она была просто продолжением постепенного завоевания, которое началось гораздо раньше[242]. Ч. Старр вообще призывает не рассматривать Мессенские войны как правильные и систематические военные кампании наподобие войн классической Греции[243].

Но подобный взгляд на Мессенские войны неконструктивен. У нас нет никаких оснований отказываться от тиртеевской традиции, в соответствии с которой в период архаики имели место две большие военные кампании, справедливо именуемые в традиции именно войнами.

Рассмотрим хотя бы вкратце предание о хронологических рамках Мессенских войн. Этот сюжет также не имеет простого решения и в настоящее время продолжает быть предметом научной дискуссии. Сложность проблемы определяется прежде всего состоянием наших источников, а именно их малым количеством и поздним происхождением. Единственным источником, современным Мессенским войнам, является сообщение Тиртея, что Первая Мессенская война продолжалась 19 лет (fr. 4, v. 7 sq. Diehl3). Вся поздняя традиция, по-видимому, зиждется на этом указании Тиртея. Так, Исократ, правда без ссылки на Тиртея, называет ту же цифру, однако округлив ее до двадцати лет (Archid. 57). Поздние античные историки и хронографы не только повторяют вслед за Тиртеем, что война велась 19 лет, но и дают абсолютные цифры ее начала и окончания. По свидетельству Павсания, Первая Мессенская война началась во 2-м году 9-й олимпиады, а окончилась в 1-м году 14-й олимпиады, т. е. продолжалась 19 лет, с 743 по 724 г. (IV, 5, 10; 13, 7; также: Euseb. Chron. II, p. 182).

Хронологию Павсания подтверждает и сохранившаяся традиция, утверждающая, что между Мессенскими войнами и основанием двух западных колоний, Регия и Тарента, существовала непосредственная связь. Согласно преданию, в основании Регия (традиционная дата основания около 720 г.), кроме халкидян с Эвбеи, приняли участие и мессенские эмигранты (Antioch. ap. Strab. VI, 1, 6, p. 257; Paus. IV, 23, 6), а вскоре по окончании войны, в 706 г., парфениями, изгнанными из Спарты, был основан Тарент (Arist. Pol. 1306 b 29–31; Antioch. ap. Strab. VI, p. 278)[244]. Предание об основании западных колоний, подтверждаемое, как правило, данными археологии, является достаточно надежным, и две традиционные даты — ок. 720 г. и ок. 706 г. (для основания Регия и Тарента) — дают нам право думать, что Первая Мессенская война уже шла в 720 г., а закончена была до 706 г. Приблизительную дату начала войны можно вывести и из списка олимпийских победителей. Последним мессенским олимпиоником стал Леохар в 736 г. Естественным является предположение, что полное забвение мессенцами Олимпийских игр, отмечаемое с середины 30-х гг. VIII в., имело своей причиной начавшуюся затяжную войну со Спартой[245].

Учитывая всю совокупность нарративных источников, а также материалы археологии, которые подтверждают традиционную дату основания Регия и Тарента, в современной историографии в целом обычно принимают хронологию Павсания и считают, что Первая Мессенская война началась не ранее 740 г., а закончилась не позже 710 г.[246] Однако нам кажется, что нет никаких причин вообще пересматривать хронологию Павсания, который датирует начало войны 743 г., а ее окончание — 724 г. Основание Тарента в 706 г. дает для Первой Мессенской войны только terminus ante quem, и не более того. Ведь в источниках нигде не сказано, что основание Тарента имело место сразу же по окончании Первой Мессенской войны[247]. Окончание войны и заговор парфениев с их последующей высылкой на Запад, конечно, хронологически связаны между собой, но не так жестко, как думают некоторые исследователи. Таким образом, у нас нет никаких оснований не доверять хронологии Павсания.

Отдельные детали свидетельствуют о том, что Первая Мессенская война началась как обычный вооруженный конфликт между соседними государствами. Мессению и Спарту поддерживали традиционные для этих государств союзники: Мессению — Аркадия, Аргос и Сикион, Спарту — Коринф (Paus. IV, 11, 1). Судя по составу участников, конфликт, затронув интересы Спарты, Мессении и в какой-то мере их ближайших союзников, не вышел за пределы Пелопоннеса. Слабая осведомленность греков о Мессенских войнах объясняется не только их древностью, но и чисто местным характером самих войн. Но, с другой стороны, в биполяризации Пелопоннеса иногда видят проявление панэллинского конфликта конца VIII в., вошедшего в традицию под названием Лелантской войны[248].

Для Спарты война с Мессенией была продолжением ее агрессии в Лаконии. По-видимому, никакого значительного временного промежутка между последним этапом завоевания Лаконии и началом мессенской кампании не было. Цель Мессенских войн кратко сформулирована у Плутарха, который, очевидно, только передает спартанскую традицию. Приведем полный текст Плутарха из его трактата «Изречения спартанцев»: «Когда Полидор[249] вел свое войско на Мессену, его спросили, неужели он собирается воевать со своими братьями. «Нет, — ответил царь, — я только хочу пройти к неразделенным землям»». Таким образом, царь Полидор, начиная войну с Мессенией, объявил, что идет завоевывать землю, еще не поделенную на клеры (ejpi; th;n ajklhvrwton th’» cwvra» badivzein — Mor. 231 e). В другом месте Плутарх, следуя, по-видимому, той же традиции, сравнивает количество клеров, нарезанных Ликургом на территории Лаконии, с их количеством, приобретенным в Мессении царем Полидором (соответственно 6 тысяч и 3 тысячи) (Lyc. 8).

Сохраненная Плутархом традиция свидетельствует, что перед завоевателями изначально не стояла задача покорить всю территорию Мессении. Ведь большая часть Мессении, кроме долины реки Памиса, гориста. Холмистая местность и узкие прибрежные долины благоприятствовали скорее пастушеству, чем земледелию. В классическое время большая часть западной Мессении была пустынна так же, как и прибрежные районы. Поэтому объектом завоевания, по всей видимости, являлись только две плодородные долины, расположенные по берегам Памиса, — Стениклер на севере и Макария на юге. Эти две равнины легко могли обеспечить участками земли всех спартиатов, которые в них нуждались (ср.: Plut. Lyc. 8).

Единственным близким по времени источником для Первой Мессенской войны является следующий фрагмент Тиртея:

Силой великой царя, любимца богов Феопомпа,

Взяли Мессению мы, край беспредельных полей,

Здесь — благодать для хлебов, благодать для плодовых деревьев.

Двадцать без малого лет бились за эту страну

Храбро, отважно, не ведая страха, в могучих десницах

Копья сжимая, отцы наших почтенных отцов.

Но на двадцатый лишь год, покинувши тучные пашни,

Враг побежал, побросав башни в Итомских горах

(fr. 4 Diehl3 / Пер. С. Я. Лурье).

Судя по данному фрагменту, в самом общем виде события предстают в такой последовательности. После ряда поражений сопротивление мессенцев сосредоточилось в пограничном с Аркадией районе. Здесь повстанцы были разбиты, и на двадцатый год спартанцы наконец взяли Ифому, а мессенцы бежали из своего горного убежища.

У Павсания та же последовательность событий, только разукрашенная позднейшими наслоениями, среди которых, однако, попадаются и подлинные детали традиции (IV, 13, 6). Доверия заслуживает сообщение Павсания, что мессенские аристократы по большей части эмигрировали из Мессении. Причем эмиграция, по-видимому, приобрела форму настоящего исхода из страны всей политической и жреческой элиты. Эмигрантов принимали у себя союзники мессенцев: Аркадия, Аргос и Сикион. А мессенские жрецы, возможно, нашли себе убежище в Элевсине (Paus. IV, 14, 1). Упоминание об Элевсине как месте, куда бежало мессенское жречество, не может не вызывать удивления. В данном случае возможно несколько объяснений. Если предположить, что мессенские жрецы были в основном ахейского происхождения, то они вполне могли иметь давние контакты с Элевсином. Это тем более вероятно, что среди элевсинских жрецов могли быть потомки Нелеидов из Пилоса, которые бежали в Аттику в конце микенского периода. Но возможно и другое объяснение. Элевсин, непосредственно граничащий с дорийской Мегаридой, в архаический период был, по-видимому, очень тесно с ней связан, а возможно, даже зависел от Мегар (Plut. Thes. 10). Как указывает Л. А. Пальцева, все свидетельства о значительном влиянии Мегар на Элевсин относятся к периоду до VII в., когда Элевсин еще не стал составной частью Афинского государства[250]. В конце же VIII в. Элевсин как союзник дорийских Мегар вполне мог предоставить убежище мессенским жрецам[251].

Но большая часть мессенских изгнанников, по-видимому, предпочла принять участие в основании новых западных колоний. Конец VIII в. был как раз временем начала активного проникновения греков на Запад, в Сицилию и Южную Италию. Среди потока колонистов нашли свое место и мессенские эмигранты. Сохранилась традиция об участии мессенцев в основании Регия (Strab. VI, 1, 6, p. 257; Paus. IV, 23, 6). После Второй Мессенской войны этот эмиграционный процесс продолжался. Каллисфен говорит о том, что Аркадия не только охотно принимала у себя мессенских изгнанников, но и даровала им гражданские права (ap. Polyb. IV, 33)[252]. Согласно преданию, герой Второй Мессенской войны царь Аристомен нашел себе убежище на Родосе (Paus. IV, 24, 2; 32, 3).

Условия мирного договора, исходя из рассказа Павсания, были достаточно суровыми для побежденных. Мессения была подвергнута сильному политическому и экономическому прессингу. Павсаний перечисляет основные пункты соглашения. При этом краткость, стереотипность и смешение в одном документе политических, экономических и ритуальных моментов показывает, что Павсаний передает содержание подлинного договора между мессенцами и спартанцами. Прежде всего, мессенцы поклялись не отпадать от Спарты и не поднимать восстания, затем одеваться в траур по случаю смерти высших должностных лиц и участвовать в их погребальных церемониях (IV, 14, 4). Судя по политической компоненте соглашения, мессенцы были приравнены к лаконским периекам[253]. Второй пункт договора между мессенцами и спартанцами на первый взгляд кажется не очень значительным и мало обременительным для мессенцев. Но тот факт, что он стоит рядом с основными политическими и экономическими требованиями, свидетельствует, конечно, о большой значимости и этого «ритуального» пункта. Условие договора об участии мессенцев в погребальных церемониях спартанских царей и геронтов очень похоже на то, которое было установлено после победы Коринфа над Мегарами примерно в тот же период. Кроме территориальных потерь Мегары обязаны были посылать своих плакальщиков для участия в похоронах коринфских правителей из рода Бакхиадов[254]. По-видимому, уже в период архаики регулярное участие представителей побежденной стороны в официальных актах государства-победителя из обычая превращается в важную правовую норму, заслуживающую особой фиксации. С ее помощью побежденная община должна была еще и еще раз демонстрировать свой подчиненный статус.

Наибольшую дискуссию вызывает тот пункт мирного договора, в котором речь идет об экономической стороне дальнейшего взаимодействия Мессении и Спарты. Павсаний, перечисливший все основные пункты договора, только его экономический компонент счел нужным подтвердить авторитетом Тиртея. Со ссылкой на Тиртея он сообщает, что мессенцы были обязаны доставлять в Спарту половину всего урожая (IV, 14, 3). Павсаний характеризует это наказание как оскорбительное для мессенцев и в подтверждение приводит три строки из поэмы Тиртея «Евномия»:

{Wsper o[noi megavloi» a[cqesi teirovmenoi,

desposuvnoisi fevronte» ajnagkaivh» u{po lugrh’»

h{misu panto;» o{son karpo;n a[roura fevrei

(fr. 5 Diehl3).

Приведем, по возможности, дословный перевод: «Словно ослы, страдая от огромного бремени, под [гнетом] печальной неизбежности несут они господам половину всех плодов, сколько приносит пашня». И в комментарии Павсания к этому месту (ej» timwriva» dev, a}» u{brizon ej» tou;» Messhnivoi»), и в самом фрагменте Тиртея делается ударение на оскорбительном характере наказания. При этом не совсем понятно, что считалось наиболее оскорбительным: сам факт натурального обложения, его количество или обязательство доставлять продукты в Спарту[255]. Что касается слов Тиртея о половине урожая, то нет уверенности, что это не поэтический образ, в котором заключено представление об очень большом обложении. В народных сказках и эпосе обещание отдать половину от целого встречается обычно тогда, когда надо подчеркнуть особые, как правило, экстремальные условия, в которых находится та сторона, которая предлагает подобную сделку (вспомним сказочные рефрены типа: «царевна и половина царства в придачу» или «полцарства за коня»). У Гомера Гектор перед поединком с Ахиллом заявляет, что троянцам, в случае его отказа от поединка, придется отдать победителям Елену и половину всего имущества города в придачу (a[ndica pavnta davsasqai — Il. 22, 113–120).

Можно высказать и другое соображение против дословного понимания указания Тиртея о половине урожая. Половина урожая — такой огромный процент отчуждаемой продукции, который крайне редко встречается в исторической практике. Трудно себе представить механизм, с помощью которого спартанцы могли бы в реальной системе координат взимать с мессенцев половину их урожая, количество которого по определению не могло быть строго фиксированным. Сбор подобного налога невозможно было бы осуществить без постоянного и очень сильного давления на местное население и без прямого контроля над урожаем. В любом случае расплывчатое сообщение Тиртея о половине урожая (fr. 5 Diehl^3) и свидетельство Плутарха о строго фиксированном натуральном налоге, получаемом с илотов каждой спартанской семьей (Lyc. 8, 7), надо толковать как два совершенно разных этапа развития отношений между спартанцами и мессенцами. Правда, следует заметить, что нельзя полностью исключить и иное объяснение этому разночтению в наших источниках. Ведь Плутарх говорит о фиксированном натуральном налоге применительно к Лаконии.

В свое время уже К. Ф. Германн заметил, что слова Тиртея о натуральном обложении мессенцев (fr. 5 Diehl^3) вовсе не доказывают, что те были превращены в илотов уже в конце Первой Мессенской войны[256]. Существенным образом их положение ухудшилось только после Второй Мессенской войны, когда, согласно Павсанию, все мессенцы были зачислены в илоты (IV, 23, 1). После же Первой войны мессенцы еще не стали «правильными» илотами, их зависимость имела более мягкую форму. Мессения, скорее всего, находилась в вассальной зависимости от Спарты и выплачивала последней контрибуцию в виде части урожая. Как заметил Ю. В. Андреев (в отношении Крита), «в реальных исторических условиях периода завоевания общинное или государственное рабство могло означать только зависимость одной общины от другой, выражавшуюся в выплате натуральной дани»[257].

В любом случае надо признать, что предание о половине урожая не поддается однозначному толкованию. Все попытки современных ученых дать удовлетворительное объяснение этому пункту договора нельзя считать удовлетворительными[258].

Свидетельства Тиртея и Павсания относительно условий мирного соглашения объясняют, почему для мессенцев была характерна столь высокая степень сопротивляемости. Мессенцы испытывали повышенный по сравнению с лаконскими периеками политический и экономический гнет, сопровождаемый целой серией мер, направленных на морально-нравственное унижение нации. Но, скорее всего, вслед за Первой Мессенской войной Мессения не превратилась в аморфную в политическом отношении структуру. Она еще сохраняла остатки своей государственности. Так, судя по фрагментам Тиртея, после Первой Мессенской войны население Мессении в основной своей массе еще не было превращено в илотов. Ведь Вторая Мессенская война была борьбой между двумя гоплитскими армиями (Tyrt. fr. 8 v. 31 sq. и 9 v. 21 Diehl^3), — народ же, превращенный в безоружных крепостных, вряд ли мог создать правильную армию и сражаться в качестве гоплитов. Содержание и общий дух элегий Тиртея не оставляет сомнений, что борьба шла между равными противниками. У Тиртея спартанцы воюют со свирепыми фалангами врагов, т. е. мессенцев (ai\ya de; dusmenevwn ajndrw’n e[treye favlagga» trhceiva» — «Грозные вражьи фаланги он в бегство тотчас обращает») (fr. 9 v. 21 Diehl^3 / Пер. В. В. Латышева).

Можно предположить также, что далеко не вся территория Мессении была завоевана спартанцами. В их руках оказались, скорее всего, только две плодородные равнины на востоке страны: Макария по нижнему течению реки Памиса и Стениклер по верхнему его течению[259]. Но это были лучшие земли Мессении и к тому же близко расположенные к Лаконии. Сама река Памис в отличие от большинства рек на территории Греции была полноводной, изобиловала рыбой и даже являлась судоходной в нижней своей части (Strab. VIII, 4, 6, p. 361; Paus. IV, 34, 1). Об исключительном плодородии этих мест, особенно по сравнению с Лаконией, не раз упоминали древние авторы (см., например: Euripid. ap. Strab. VIII, 5, 6, p. 366). Вся западная часть Мессении, наоборот, представляла собой горную область, мало или совсем не пригодную для земледелия. Приморские города на западном и южном побережье Мессении, несмотря на попытки Спарты поставить их под контроль путем высылки туда колоний своих союзников (основание Асины — Paus. IV, 8, 3; 14, 3; 15, 8; 24, 4; 27, 8; 34, 9), сохранили свою независимость, и после Первой Мессенской войны вся территория Мессении, кроме собственно Мессенской равнины вдоль реки Памиса, скорее всего, находилась еще вне ареала спартанского влияния.

Это позволило Мессении спустя несколько десятилетий поднять всеобщее восстание, которое вошло в предание под названием Второй Мессенской войны. О том, что это было именно восстание, свидетельствуют Страбон (VIII, 4, 10, p. 362) и Павсаний (IV, 15, 1). Начав военные действия против Спарты, мессенцы тем самым нарушили одно из условий мирного договора и стали клятвопреступниками, что послужило для Спарты формальным поводом впредь узаконить состояние постоянной войны с Мессенией. Как полагает П. Олива, именно после победы во Второй Мессенской войне эфоры при вступлении в свою должность стали объявлять войну илотам[260]. Эти, странные на первый взгляд, ежегодные объявления войны уже не существующему в политическом отношении противнику были, по-видимому, формой легализации криптий, которые имитировали военные действия сначала против мессенских илотов, а после восстания 464 г. — против всех илотов вообще.

Дату начала Второй Мессенской войны и ее продолжительность едва ли можно сегодня установить с какой-либо долей точности. Все подсчеты основываются главным образом на словах Тиртея, что Первая Мессенская война была во времена «храбрых отцов наших отцов (aijcmhtai; patevrwn hJmetevrwn patevre»)» (fr. 4 v. 6 Diehl^3), т. е. — при буквальном понимании этого поэтического образа — при дедах тиртеевского поколения. Это — единственный путеводитель для датировки восстания. Фрагмент, где встречается эта строка, представляет собой обычный для Тиртея призыв, обращенный к его современникам, сражаться так же храбро, как это делали в течение 19 лет их деды (fr. 4 Diehl^3). Возможно, начиная уже с классического периода в основе всех подсчетов о временном промежутке между Первой и Второй Мессенскими войнами лежала прежде всего данная строка Тиртея. Хотя, с другой стороны, оперировать именно этим свидетельством Тиртея и абсолютизировать его нас заставляет тот печальный факт, что до нас не дошла основанная на архивных документах хронографическая традиция, которая, конечно же, была еще в распоряжении эллинистических и римских историографов, включая Павсания.

Как не раз уже было отмечено в научной литературе, на основании свидетельства Тиртея вероятны только самые грубые и приблизительные подсчеты[261]. Тиртей ведь был поэтом, а не историком или составителем генеалогий. Выражение aijcmhtai; patevrwn hJmetevrwn patevre» представляет собой поэтический образ, в котором заключено представление о связи времен и поколений без точной фиксации какого-либо временного промежутка. Зато указание Тиртея на то, что Первая Мессенская война продолжалась 19 лет, свидетельствует о том, что о войне еще помнило старшее поколение спартанцев и мессенцев[262].

Павсаний вслед за Тиртеем, которого он цитирует, считает, что Вторая Мессенская война началась спустя два поколения после Первой. Датировку по олимпиадам он взял, бесспорно, из своих источников уже эллинистического времени. Ведь счет по олимпиадам был впервые введен Тимеем или же Эратосфеном. Запись времени в том виде, в каком она дошла до нас в передаче эллинистических и более поздних писателей, приурочена к четырехлетним циклам Олимпийских игр[263]. Точность подобной абсолютной хронологии, конечно, может быть оспорена, но для этого требуются какие-либо существенные аргументы, а не только желание гиперкритиков произвольно пересмотреть все предание, касающееся греческой архаики. Хронографическая традиция, представленная Павсанием и Евсевием, дает абсолютные цифры, и нам нет никакого резона их отвергать. В основе этой традиции лежит простейший прием хронографии — счет по поколениям. Но самое главное — хронографическая традиция опирается на очень ранние письменные документы — древние, вероятно, мифические в своих ранних частях генеалогии царей, а также списки должностных лиц (в Спарте список эфоров велся, начиная с 755 г.) и списки олимпиоников (с 776 г.)[264]. В достоверности этих списков, по крайней мере, с VIII в. вряд ли следует сомневаться.

Согласно Павсанию, «мессеняне восстали на 39-м году после взятия Ифомы, в 4-й год 23 олимпиады», т. е. в 685/4 г. (IV, 15, 1). Но вот сроки окончания войны у Павсания называются разные. По первому варианту, война закончилась в 668/7 г. (IV, 23, 4), а по второму — в 657 г. (IV, 27, 9).

Тем не менее в науке датировка Павсания часто оспаривается. Одна группа исследователей полагает, что Павсаний или, скорее, его источник ошибся и Вторая Мессенская война началась не в 685/4 г., а в 668/7 г. Не раз уже высказывалась мысль (с нашей точки зрения, недоказуемая), что мессенцы не могли поднять оружие против Спарты ранее 669 г.: в этот год спартанцы потерпели чувствительное поражение от Аргоса при Гисиях. По словам Дж. Хаксли, третье поколение от 720 г., приблизительной даты победы Феопомпа в Мессении, совпадает с эрой Гисий: и мессенское восстание, и политическая деятельность Тиртея, и исправление Ретры — все может быть датировано шестидесятыми годами VII в.[265] Той же точки зрения придерживается и Л. Джеффри. По ее мнению, восстание мессенцев было в значительной степени стимулировано поражением спартанской армии при Гисиях в 669/8 г.[266] Эта серьезная неудача спартанцев в их борьбе с Аргосом могла побудить мессенцев на открытое выступление. Точно так же двумя веками позже в 464 г. илоты восстали, воспользовавшись паникой, начавшейся в Спарте в связи с постигшим ее крупнейшим землетрясением (Thuc. I, 101, 2; Diod. XI, 63, 7; Plut. Lyc. 28, 12; Cim. 16–17, 3; Paus. I, 29, 8–9; IV, 25, 5–7).

Другая группа исследователей нового времени, вслед за К. О. Мюллером, Дж. Гротом, М. Дункером, Э. Курциусом[267], помещает Вторую Мессенскую войну или в середину VII в., или в его вторую половину[268], хотя каких-либо весомых оснований, кроме указаний поздних хронографов, нет. По-видимому, в поздней традиции существовало несколько вариантов датировок. Так, если Павсаний определял интервал между Первой и Второй Мессенскими войнами в 39 лет (IV, 15, 1), то Аполлодор — в 80 лет, а Евсевий — в 90 лет. Соответственно Аполлодор, который, как думают, следовал за лаконским историком Сосибием[269], относил начало Второй Мессенской войны к 644 г. (Chron. 132 Jacoby; также: Just. III, 5), Евсевий — к 636 г. (Chron. II, р. 182). Но без каких-либо дополнительных аргументов вряд ли все эти искусственные схемы имеют самостоятельную ценность. Даты, предлагаемые поздними хронографами, скорее всего основаны на их представлении о длительности одного поколения. Современные исследователи Л. Пирсон и М. Клаусс полагают, что традиция, передаваемая Аполлодором и Евсевием, более достоверна, чем та, которую приводит Павсаний. В подтверждение своего мнения они приводят свидетельство Плутарха. Так, у Плутарха в «Изречениях царей и полководцев» Эпаминонд хвалится, что благодаря его усилиям удалось «отстроить Мессену, 230 лет как разрушенную» (Mor. 194 b; также: Aelian. V. h. XIII, 42). Таким образом, последняя Мессенская война, согласно этой традиции, закончилась ок. 600 г., а началась, по крайней мере, во 2-й половине VII в.[270]

Желая примирить эти две различные традиции, почти на полвека расходящиеся в определении сроков окончания войны, некоторые исследователи выдвигают гипотезу, что обе версии отражают, в конечном счете, подлинную хронологическую канву. И хотя главная борьба, очевидно, закончилась незадолго до середины VII в., подавление всех очагов сопротивления по всей стране могло затянуться на многие годы, и Мессения окончательно была замирена только в конце VII в.[271] Эта точка зрения в настоящее время вызывает наибольшее доверие у исследователей. Так, Э. Балтруш в своей работе, опубликованной в 1998 г., высказывает суждение, что Вторая Мессенская война, начавшись в 669 г., была закончена лишь к концу века[272].

Вариантом этой версии является гипотеза Дж. Хаксли. Он думает, что Спарта вела в Мессении в VII в., по крайней мере, две различных кампании: одну, в которой участвовал Тиртей, — с 669 по 657 г., а вторую — против Пилоса — гораздо позже, поскольку она была закончена только к 600 г.[273] В пользу этой версии можно привести одно соображение, которого, впрочем, у Дж. Хаксли нет. Страбон в контексте своего рассказа о Тиртее и Второй Мессенской войне замечает, что «были еще, как говорят, третья и четвертая войны, в которых мессенцы были разгромлены» (VIII, 4, 10, p. 362). Возможно, в этой краткой реплике отражен какой-то иной, чем у Павсания, вариант традиции.

Согласно Павсанию, восстание мессенцев началось на севере, в Андании. Во главе восставших стоял царь Аристомен «вместе с другими знатными лицами» (IV, 14, 8). В памяти мессенцев Аристомен приобрел черты национального героя, предмета религиозного почитания и героического культа. Его имя как средоточие национальной идеи было поднято на щит после освобождения Мессении. В ее главном городе — Мессене Аристомену был воздвигнут медный памятник (Paus. IV, 32, 6).

Открытым остается вопрос, был ли Аристомен лицом историческим или полностью вымышленной фигурой. Сомнения объясняются запутанностью нашей традиции. Павсаний утверждает, что его главные источники Мирон и Риан относили Аристомена к разным эпохам: Мирон — к Первой Мессенской войне, а Риан — ко Второй. Павсаний выбирает версию Риана, хотя и не без некоторых колебаний (IV, 6, 4–5). Исходя из состояния предания, исследователи, обычно с большой осторожностью формулируют свое отношение как к историчности Аристомена, так и ко времени его жизни. По мнению Дж. Хаксли, рассказ Павсания о Второй Мессенской войне — это такая сложная и запутанная смесь из самых разных по своей ценности источников, что делать какие-то положительные выводы на их основании весьма затруднительно. Дж. Хаксли, однако, полагает, что «когда-то существовал мессенский герой по имени Аристомен, но нет причины думать, что он боролся со спартанцами именно в VII в.»[274].

Желание Дж. Хаксли оторвать Аристомена от Второй Мессенской войны и привязать его к якобы имевшему место илотскому восстанию 490 г. заставляет его совершить прямое насилие над традицией. Дж. Хаксли использовал в качестве основного своего аргумента сообщение Риана (которое, впрочем, уже Павсаний считал ошибочным), что спартанский царь Леотихид[275] был участником Второй Мессенской войны (ap. Paus. IV, 15, 2). Далее Дж. Хаксли заявляет, что Аристомен был современником спартанскогно царя Леотихида II (491–469 гг.) и, следовательно, жил в начале V в. Дж. Хаксли доверяет также замечанию Платона (Leg. III, 698 d-e), что в Спарте во времена Марафона (490 г.) было восстание мессенцев. Отсюда делается вывод, что именно Аристомен руководил этим восстанием. Предполагаемой Мессенской войне 490 г. Дж. Хаксли посвятил целую главу в своей монографии «Ранняя Спарта»[276]. Но традиция не зафиксировала какого-либо крупного восстания илотов, имевшего место в начале V в. Свидетельство Платона — не слишком надежный исторический источник, тем более, что о восстании мессенцев Платон упоминает лишь мимоходом. Не исключено, что спартанцы придумали это выступление илотов или преувеличили его размеры, чтобы оправдать свое опоздание и неучастие в Марафонском сражении. Страбон, рассказывая о Второй Мессенской войне, замечает попутно, что «были еще, как говорят, третья и четвертая войны, в которых мессенцы были разгромлены» (VIII, 4, 10, p. 362). Но вряд ли, располагая только этими данными, можно утверждать наверняка, что под Третьей Мессенской войной Страбон имел в виду выступление илотов, о котором сообщает Платон.

Как считает американский исследователь Л. Пирсон, автор статьи, посвященной анализу традиции о Мессенских войнах, «невозможно доказать, что Аристомен — чисто фиктивная фигура и изобретение IV века». С другой стороны, по его словам, в источниках не сохранилось никаких положительных свидетельств в пользу того, что традиция об Аристомене старше IV в.[277] Но едва ли в данном случае Л. Пирсон прав. Прямое указание на существование более древней традиции мы находим в сообщении Полибия со ссылкой на Каллисфена, что мессенские эмигранты поставили стелу с надписью у алтаря Зевса Ликейского в Аркадии во времена Аристомена. Приведем полностью текст Полибия: «Впрочем, мнение мое находит себе подтверждение, быть может, и в давнем прошлом (pavlai). Помимо многого другого мессеняне во времена Аристомена (ejn toi’» kat j jAristomevnhn kairoi"»), как говорит и Каллисфен, поставили у жертвенника Ликейского Зевса столб и начертали на нем следующую надпись: «Время достойно покарало виновного царя; Мессена по милости Зевса легко открыла предателя. Трудно клятвопреступнику укрыться от божества. Хвала тебе, Зевс, храни Аркадию». Лишенные родины, мессеняне, как мне кажется, молили богов хранить Аркадию, как второе отечество их, когда посвящали эту надпись» (Polyb. V, 33, 1–4). Из общего контекста Полибия, как нам кажется, создается впечатление, что он ссылается действительно на очень древнюю традицию. Именно такого мнения придерживаются Л. Шеро[278] и комментатор Полибия Ф. Волбэнк. По словам последнего, существовала «непрерывная традиция, идущая от ранних времен и содержащая фигуру Аристомена, который вполне мог быть реальной личностью»[279].

Более надежна традиция о союзниках Спарты и Мессении. Согласно преданию, среди союзников мессенцев были аргосцы, элейцы, аркадяне, писаты, а также Пилос и Мефона, мессенские города на западном побережье, сохранившие свою независимость после Первой Мессенской войны (Paus. IV, 18, 1). О союзниках Мессении сообщает Страбон, который получил свою информацию от Аполлодора (VIII, 4, 10, p. 362). Павсаний к этому списку добавляет Сикион и Элевсин, которые дали убежище мессенским изгнанникам после Первой Мессенской войны (IV, 15, 7). По-видимому, мессенская диаспора приняла самое горячее участие в этом восстании. Так, по словам Павсания, со стороны живущих в Элевсине потомков мессенского царя Андрокла «было оказано мессенянам наибольшее содействие» (IV, 15, 7).

Среди союзников мессенцев неожиданным кажется только присутствие элейцев, традиционных друзей Спарты (Ephor. ap. Strab. VIII, 3, 33, p. 358). Но все попытки исправить текст Страбона, с тем чтобы убрать «неудобных» элейцев, заменив их на более подходящих союзников, не представляются удачными, поскольку во всех рукописях Страбона, включая Ватиканский палимпсест, ясно читается HLEIOUS. То, что Элида в этом конфликте действительно выступила на стороне мессенцев, отчасти подтверждает список союзников противной стороны. В нем упомянуты лепреаты, поддержавшие Спарту исключительно «из ненависти к элейцам» (Paus. IV, 15, 4). Кроме того, Элида уже по окончании Второй Мессенской войны предоставила свой порт Киллену мессенским изгнанникам, собиравшимся плыть на запад (Paus. IV, 23, 3).

У Спарты самым важным союзником, как и в Первой Мессенской войне, был Коринф (Paus. IV, 15, 8). Присутствие Коринфа среди союзников косвенно подтверждает сравнительно раннюю дату начала конфликта — 669/8 г. Ведь Спарту поддерживали коринфские Бакхиады, которые были изгнаны или убиты тираном Кипселом, захватившим власть, согласно традиции, в 657 г. (Her. V, 92), или, по более осторожным подсчетам, ок. 650 г.[280] Таким образом, 650 г. дает нам terminus ante quem. Кроме того, в этой войне они, по-видимому, впервые в большом количестве стали использовать наемников — критских стрелков, мобильные отряды которых действовали на всей территории Мессении (Paus. IV, 19, 4). Надо заметить, что второй конфликт между Спартой и Мессенией также носил чисто локальный характер. В качестве союзников в обеих Мессенских войнах принимали участие только государства Пелопоннеса.

Целый ряд деталей свидетельствует о том, что Мессения во Второй Мессенской войне выступает как противник, сохранивший элементы своей государственной структуры. Среди этих деталей можно назвать следующие: наличие царской власти в Мессении, участие Мессении в Олимпийских играх, наличие армии, способной сражаться со спартанской армией, помощь традиционных союзников. Правда, отдельные элементы в этом перечне могут быть оспорены. Так, по мнению П. Оливы, единственный олимпионик среди мессенцев после Первой Мессенской войны, атлет Фанас (Paus. IV, 17, 9), мог быть или мессенским эмигрантом, или жителем одного из прибрежных городов, которые оставались независимыми от Спарты[281]. Мессенская армия также, возможно, могла быть финансируема, руководима и обучена потомками мессенских аристократов, в массовом порядке эмигрировавших после Первой Мессенской войны. Но тем не менее все имеющиеся у нас в распоряжении источники свидетельствуют о том, что Мессения во Второй Мессенской войне выступает еще как государственная структура, а не аморфный конгломерат рабов-илотов. Судя по фрагментам Тиртея, «официального спартанского менестреля», обе стороны сражались в гоплитском вооружении и с помощью гоплитской тактики[282].

Согласно традиции, первые годы войны для спартанцев были крайне неудачными: много раз они оказывались на грани полного поражения. Ситуация усугублялась еще и тем, что Мессении удалось приобрести в Пелопоннесе влиятельных союзников. Стихи Тиртея передают крайнее напряжение сил Спарты. Победу Спарты и окончательное поражение мессенцев, несмотря на их бесспорный героизм, Павсаний объясняет изменой союзников. По его словам, спартанцы подкупили Аристократа, царя аркадян и главнокомандующего над их войском, и тот увел свои контингенты домой (IV, 17, 2). О предательстве Аристократа было известно уже Каллисфену (FgrHist 124 F 23) в IV в., который, в свою очередь, мог опираться на более древнюю традицию. У нас нет веских оснований полагать, как это делают сторонники пересмотра традиции, что рассказ Павсания о предательстве аркадского царя — всего лишь искусственная конструкция, выдуманная авторами мессенской легенды. По мнению гиперкритиков, ничем иным, кроме измены союзников мессенофильская традиция не могла объяснить факт поражения мессенцев во Второй Мессенской войне. Так, Дж. Хаксли уверен, что история о дезертирстве Аристократа возникла не раньше мессенского возрождения и основания Мегалополя[283].

Как бы то ни было, в решительной битве у Большого Рва мессенцы были разбиты. Несмотря на большой список союзников, коалиция против Спарты, по-видимому, оказалась непрочной и недолговечной. Из всех союзников в генеральном сражении у Большого Рва принимали участие только аркадяне, да и то, по свидетельству Павсания, они в самый ответственный момент ретировались, оставив мессенцев один на один со спартанцами (IV, 17, 6–8). После этого поражения война перешла в другую стадию. И хотя сопротивление мессенцев продолжалось, оно приобрело уже черты партизанской войны. Мессенцы укрепились на пограничной с Аркадией горе Ире, где продержались еще 11 лет (Paus. IV, 17, 10–11). В течение всего этого времени они совершали регулярные рейды как на территорию Мессении, которая уже находилась в руках спартанцев, так и в Лаконию. Эти набеги довели до нищеты тех спартанцев, чьи поместья находились в долине Стениклер и в пограничных с Мессенией районах Лаконии. Спартанское правительство было вынуждено даже запретить возделывать поля, регулярно подвергающиеся разграблению (Paus. IV, 18, 2). О взрывоопасной ситуации, сложившейся внутри спартанской общины из-за тяжелого положения с продовольствием, рассказывает Павсаний: «Но вследствие этого (потери клеров в Мессении) в Спарте возник недостаток хлеба (sitodeiva), а вместе с недостатком поднялось возмущение (stavsi»): те, которые имели там свои поместья, не желали мириться с тем, что их земли остаются пустовать» (IV, 18, 3). Павсаний в краткой реплике утверждает, что именно Тиртей уладил разногласия между гражданами (IV, 18, 3 — kai; touvtoi» me;n ta; diavfora e[luse Turtai’o»). Скорее всего, именно эту ситуацию имел в виду и Аристотель, когда со ссылкой на Тиртея говорил, что «в Лакедемоне во время Мессенской войны… некоторые, терпя бедствие из-за войны, требовали передела земли (qlibovmenoi gavr tine» dia; to;n povlemon hjxivoun ajnavdaston poiei’n th;n cwvran)» (Pol. V, 6, 2, 1306 b). Речь, конечно, идет о тех спартанцах, которые, потеряв свои клеры в Мессении, стали требовать передела земли в Лаконии. Именно в такой обстановке, по-видимому, очень важным оказался призыв Тиртея, обращенный ко всему гражданству, снова завоевать Мессению, где «прекрасно пахать и прекрасно сажать (деревья) (Messhvnhn ajgaqh;n me;n ajrou’n, ajgaqh;n de; futeuvein)» (fr. 4 v. 3 Diehl3). Судя по дошедшим до нас остаткам традиции, Тиртей сумел погасить начавшийся было стасис, предложив обществу объединяющую всех национальную идею. Исключительно важным для понимания сущности национального характера греков является тот факт, что даже в дорийской Спарте устроителем порядка оказался не военный, а поэт.

Павсаний датирует взятие Иры и окончание войны 657 г. (IV, 27, 9)[284]. Кроме Павсания ни один древний автор не подтверждает этой даты. Но это, скорее всего, объясняется тем, что до нас просто не дошла та значительная хронографическая традиция, которая была в распоряжении Павсания. И вряд ли уместно снисходительное замечание Дж. Хаксли в отношении Павсания, археолога, исследователя, эрудита, что тот, мол, «нечаянно сохранил подлинную хронологическую деталь из мессенской традиции»[285]. Повстанцы сдались только на условиях свободного ухода в Аркадию и другие области Греции. После того как последние защитники Мессении покинули свою страну, вся территория Мессении осталась в полном распоряжении спартанцев. Судьба оставшегося населения, по-видимому, зависела от целого ряда факторов. Мессенские крестьяне были превращены в илотов и, конечно, вместе со своими земельными участками распределены между отдельными семьями спартиатов (Paus. IV, 24, 5). Жители приморских городов Мессении, расположенных на ее западном побережье, благодаря наличию флота и привычке к морским путешествиям (Paus. IV, 3, 9; 7, 2; 35, 1), в основной своей массе покинули Мессению и поселились в Южной Италии и Сицилии. Павсаний среди прочих приморских городов, жители которых отправились на запад, упоминает, в частности, Пилос и Мефону (IV, 23, 1). Дж. Хаксли полагает, что жители западных городов Мессении покинули свою страну около 600 г., когда спартанцы, вернув себе центральную часть Мессении, дошли наконец до западного побережья[286].

Судя по отдельным замечаниям в источниках, спартанцы разрешили нескольким дружественным им общинам поселиться на морском побережье Мессении. Так, в Мефоне они поселили изгнанных из Арголиды за сочувствие к ним навплийцев (Strab. VIII, 6, 11, p. 373; Paus. IV, 35, 2). Указание на Мефону как место поселения навплийцев предполагает, что это случилось после окончательного покорения Мессении, т. е., по всей видимости, во 2-й половине VII в. Веком раньше, после Первой Мессенской войны, они предоставили место для поселения на побережье Мессенского залива жителям аргосской Асины, также изгнанным из Арголиды (Paus. IV, 8, 3; 14, 3; 24, 4; 34, 9)[287]. Страбон, правда без каких-либо хронологических привязок, перечисляет города, опустошенные Аргосом «за их неповиновение»: Мидея, Тиринф, Асина и Навплия (VIII, 6, 11, p. 373). Из этих четырех городов, по крайней мере, жители двух — Асины и Навплии — нашли себе новую родину в Мессении. Страбон со ссылкой на Феопомпа отмечает неслучайность для Спарты подобного шага: «Ведь лакедемоняне, завладев большой территорией, принадлежавшей другим племенам, поселяли там всех беглецов, которым они предоставляли у себя убежище» (VIII, 6, 11, p. 373). Спарта, по-видимому, была заинтересована в поселении новых колонистов в Мессении, особенно в отдаленных районах страны. Спартанцы могли рассчитывать если не на их активную помощь, то, во всяком случае, на их нейтралитет (Paus. IV, 15, 8).

Возвращаясь к судьбе мессенских городских поселений, отметим два основных варианта их дальнейшей судьбы. Возможно, часть городов получила статус периекских общин[288]. Так, Фукидид, рассказывая о восстании илотов 464 г., упоминает один городок периеков в Мессении — Фурию, который присоединился к восставшим (I, 101, 2). Возможно, наряду с превращением основной массы мессенского населения в илотов спартанцы оставили на территории Мессении и какое-то число городов на положении периекских общин. Такова была, скорее всего, модель обращения спартанцев со своими новыми подданными, ибо вряд ли Спарта на территории Мессении стала действовать иначе, чем в Лаконии, где сохранились периекские города. Опыт по превращению части лаконского населения в илотов был успешно применен спартанцами в Мессении. Таким образом, к концу VII в. система эксплуатации илотов в основном уже сложилась и Спарта окончательно стала государством-рантье, в котором сословие господ (а к нему относилось все гражданское население Спарты) жило за счет двух негражданских сословий — периеков и илотов.

* * *

В историографии не раз уже обращалось внимание на то, что архаическая Спарта, в отличие от остальных греческих полисов, принимавших активное участие в выводе заморских колоний, выбрала для себя иной путь выхода из кризиса — внутреннюю колонизацию[289]. Для Спарты завоевание Мессении стало своеобразным вариантом колонизации, с помощью которого она решала те же проблемы, что и прочие греческие государства, но другим, нетрадиционным для полисных структур способом. По мнению Э. Д. Фролова, именно успешное решение земельной проблемы стало основной причиной того, что Спарта счастливо избегла тирании. «Завоевание Мессении доставило спартанцам возможность столь радикально и так широко решить за чужой счет свои больные проблемы, что это в сочетании с особенной крепостью спартанского космоса избавило Спарту от ярма тирании»[290].

В Мессении спартанцы сражались ради того, чтобы сохранить привычный образ жизни и обеспечить праздное существование не только спартанской элите, но и всему совокупному гражданству. Размеры угрозы и далеко идущие последствия Мессенских войн для Спарты были даже большей значимости, чем Пунические войны для Рима 400 лет спустя.

Успех в Мессении изменил внешнеполитический баланс в пользу Спарты. Если после Мессенских войн Мессения перестала быть субъектом международного права, то политическое влияние Спарты, наоборот, сильно возросло. Это проявилось, в частности, в успешном выступлении спартанцев на Олимпийских играх. Еще до окончания Первой Мессенской войны спартанская команда успешно выступала в Олимпии, что, как и в наше время, является надежным показателем высокого статуса государства на международной арене[291].

Одним из результатов Мессенских войн было появление новой спартанской армии, фаланги гоплитов. Принято считать, что фаланга начала применяться в Спарте уже к концу VIII в., до этого времени первенствующая роль в войске принадлежала индивидуально сражающимся аристократам. Этот вывод делается на том основании, что о фаланге упоминает Тиртей и, значит, к середине VII в. ее существование в Спарте стало уже бесспорным фактом. Но, как известно, если в художественном произведении какое-то явление нашло свое отражение, то, скорее всего, само это явление возникло задолго до того.

Сам тип нового тяжелого вооружения и нового сомкнутого построения воинов не был изобретением спартанцев. Его авторами, по всей видимости, были аргосцы или коринфяне[292]. Но спартанцы сделали свою фалангу лучшей в Греции. Время появления фаланги в Спарте иногда связывают с событиями, непосредственно предшествующими началу Второй Мессенской войны. По мнению О. Мюррея, внушительное поражение, нанесенное аргосцами спартанцам при Гисиях в 669 г., могло стать толчком к реорганизации спартанской армии по гоплитскому образцу[293]. Ведь при Гисиях спартанцы, скорее всего, столкнулись уже с фалангой аргосцев[294]. Но сам переход к тактике фаланги был окончательно осуществлен уже в ходе самой войны, а может быть, и раньше[295]. Это подтверждает, в частности, современный событиям литературный источник — военные элегии Тиртея, где, без всякого сомнения, описывается именно фаланга[296]. Процитируем перевод наиболее яркого отрывка Тиртея, где фаланга предстает перед нами в поэтизированной форме:

Ногу приставив к ноге и щит свой о щит опирая,

Грозный султан — о султан, шлем — о товарища шлем,

Плотно сомкнувшись грудь с грудью, пусть каждый дерется с врагами.

Стиснув рукою копье или меча рукоять!

(fr. 8 v. 31–34 Diehl3 / Пер. В. В. Латышева).

Время появления фаланги в Спарте подтверждают также археологические находки, датируемые примерно серединой VII в., а именно посвящения в храм Артемиды Орфии в виде свинцовых фигурок гоплитов. По-видимому, около 650 г. Спарта уже имела вполне сознающий себя таковым гоплитский класс. По словам О. Мюррея, «уникальная «колониальная» комбинация экономических и военных факторов сделала этот переход особенно внезапным, ибо гоплитский класс охватил быстро и полностью весь гражданский коллектив»[297]. Победа в Мессенских войнах дала спартанцам возможность заниматься только военным делом и политикой. По образному выражению Э. Балтруша, «Спарта стала гоплитским государством совершенно особой чеканки»[298].

Не раз уже отмечалось как древними социологами[299], так и современными исследователями[300], что военная реформа, повсеместно осуществленная в Греции в век архаики, повлекла за собой значительные политические последствия. Но в отличие от большинства греческих полисов военная реформа в Спарте не повлекла, да и не могла повлечь за собой социально-экономических реформ. Ведь новая военная структура была одета как каркас на совершенно другое общество. Спарта на всем протяжении своей истории неукоснительно сохраняла строжайший ценз для своих граждан. Поэтому введение в Спарте фаланги не повлекло за собой демократизации общества. Спарта превратилась из государства аристократического по преимуществу в олигархию, противостоящую и илотам, и периекам, и бывшим своим гражданам, «выпавшим» из сословия равных.

Для Мессении поражение в Мессенских войнах оказалось страшной катастрофой. Была уничтожена ее нарождающаяся государственность и надолго прервано ее культурное развитие. Для Спарты же Мессенские войны стали логическим продолжением ее экспансии в Лаконии и своеобразным вариантом т. н. внутренней колонизации. Если главным содержанием периода греческой архаики была Великая греческая колонизация, в которой участвовало большинство греческих полисов, то Спарта предпочла решать свои социально-экономические и демографические проблемы иначе. Вместо вывода колоний за море она начала серию военных походов против своего ближайшего соседа — Мессении.

Мессенские войны окончательно определили то русло, по которому пошло развитие уже сформированной гражданской общины Спарты.

Глава III

Внешняя политика Спарты в архаический и классический период

1. ОБРАЗОВАНИЕ ПЕЛОПОННЕССКОГО СОЮЗА

Время возникновения Пелопоннесского союза

Пелопоннесский союз во главе со Спартой был вызван к жизни изменениями во внешней политике Спарты, определяемыми постепенно складывающейся тенденцией к расширению ею своей сферы влияния, сперва в рамках Пелопоннеса, а вскоре и за его пределами. Пелопоннесская лига, с одной стороны, была результатом резко усилившейся внешнеполитической активности Спарты, а с другой — сама оказалась инструментом этой направленной вовне политики.

По всей видимости, Пелопоннесский союз возник около середины VI в. Эта дата считается традиционной и очень редко оспаривается в научной литературе. Известная приблизительность датировки объясняется тем, что первоначальное ядро союза сложилось в достаточной степени стихийно и в первые годы ни Спарта, ни ее союзники, скорее всего, не воспринимали те двусторонние отношения, которые их объединяли, как межполисный союз. В источниках не сохранилось никаких следов того, что когда-либо существовал документ, в котором было бы декларировано создание Пелопоннесского союза во главе со Спартой и перечислены принципы его организации. При этом можно сказать определенно, что подобного декрета никогда не было[301].

К сторонникам традиционной датировки (ок. середины VI в.) относится целый ряд исследователей, специально занимавшихся историей Спарты и в том числе историей Пелопоннесского союза.

Среди них назовем, в частности, А. Бергера, Дж. Хаксли, Е. Тигерштедта[302].

Но существуют и другие мнения. Их авторы, как правило, относят время образования Пелопоннесского союза к более поздней дате, чем середина VI в. Смещение общепринятой даты вызвано, конечно, желанием этих исследователей пересмотреть традицию и представить Пелопоннесскую лигу как более организованную политическую структуру, нежели она была на самом деле. Так, известный американский антиковед Дж. Ларсен, посвятивший целую серию статей проблемам Пелопоннесского союза[303], считает, что союз сложился не ранее конца VI в. С его точки зрения, о союзе можно говорить только тогда, когда появились общие собрания союзников. А поскольку первое такое собрание, согласно традиции, состоялось в конце VI в., а точнее в 505 г. (Her. V, 74; 90), следовательно, эта дата и является, по его мнению, датой рождения Пелопоннесского союза. Однако В. М. Строгецкий, возражая Дж. Ларсену, резонно замечает, что из сообщения Геродота вовсе не следует подобный вывод. Ведь Геродот говорит о собрании союзников как о вполне ординарном событии и не делает на нем особого ударения. Для Геродота — это обычное союзное собрание. В. М. Строгецкий в своей критике присоединяется к суждению авторитетных ученых, которые считают версию Дж. Ларсена о столь позднем образовании Пелопоннесского союза мало обоснованной, а потому недоказуемой гипотезой. Среди этих ученых В. М. Строгецкий называет Ф. Хампля, Н. Хэммонда, Г. Бенгтсона, К. Викерта, Е. Тигерштедта, В. Эренберга[304].

Еще более радикальный взгляд на время возникновения Пелопоннесского союза принадлежит Г. Шеферу. Он относит его окончательное оформление только к IV в.[305] Г. Шефер исходит из весьма сомнительной посылки, что в VI в. еще не существовало четко оформленных межполисных отношений между отдельными государствами. Как нам кажется, это далеко не так. До нас дошли документы или прямо относящиеся к периоду архаики, или восходящие к этому времени. В качестве примера приведем договор между Элидой и Гереей, датируемый обычно серединой VI в. (Tod^2, № 5). Знакомство с текстами ранних договоров о заключении военных союзов (симмахий) приводит к выводу, что шаблон этих договоров был выработан достаточно рано и в дальнейшем мало менялся. Договоры о военных союзах, как правило, и в более поздние эпохи были очень краткими, составленными по одному и тому же образцу. Главное внимание в них обращалось не столько на содержание, которое было стандартным, сколько на преамбулу и перечисление гарантий их выполнения. Как мы покажем ниже, в основу Пелопоннесского союза были положены именно такие двусторонние соглашения между Спартой и каждым из союзных полисов. Хотя в нашем распоряжении нет аутентичных документов, сохранившихся на камне, литературная традиция упоминает подобные договоры, например договор между Тегеей и Спартой.

Конечно, можно предположить, что договорные отношения оформлялись post factum и включали в себя, за редким исключением, стандартные пункты, кочующие из одного договора в другой. Ведь документальное оформление уже существующих отношений всегда имеет тенденцию несколько запаздывать. В древности, даже в период классики и эллинизма документы часто составлялись достаточно кратко. Это давало возможность Спарте как главе союза истолковывать условия договоров так, как она считала выгодным для себя, при необходимости значительно расширяя их содержание. По словам Ф. Ф. Соколова, «это совершенно в духе древних, и особенно в духе спартанцев». В качестве примера такого рода умолчаний он приводит отсутствие в мирном договоре 404 г. упоминания дани[306].

Договор Спарты с Тегеей

Середина VI в. в качестве даты образования Пелопоннесского союза выбирается обыкновенно по следующей причине. На данный период падает изменение политики Спарты по отношению к своим соседям — от политики прямого и безусловного подчинения соседних общин, как это было в Мессении, к политике косвенного давления на них посредством политических союзов.

Первыми членами Пелопоннесской лиги стали ее ближайшие соседи, города Аркадии. Для Спарты, уже завоевавшей всю Мессению, Аркадия была исключительно важным районом уже в силу ее географического положения. С одной стороны, через Аркадию шла дорога в центральную и северную Грецию, с другой — Аркадия могла служить как бы буферной зоной в случае нападения врагов на Лаконию и Мессению. Независимая Аркадия была опасна Спарте и в качестве постоянного источника диссидентства: ведь аркадяне были союзниками мессенцев во время Первой и Второй Мессенских войн, они охотно принимали у себя мессенских изгнанников (Polyb. IV, 33, 1–6; Paus. IV, 14, 1), и в любой момент, если бы восстали илоты, спартанцы могли ждать от аркадян вооруженной помощи инсургентам. Не случайно для архаической Спарты вторым после Аргоса источником опасности была именно Аркадия. Уже в начале VI в. спартанцы неоднократно предпринимали попытки завоевать Аркадию, но впервые были остановлены в своей откровенной агрессии. Военная кампания, направленная против аркадских городов и в первую очередь против Тегеи, успеха не имела, и Спарте пришлось искать иные, менее примитивные варианты общения с соседями.

Таким образом, главной причиной образования Пелопоннесского союза была невозможность для Спарты вооруженным путем подчинить себе весь Пелопоннес.

Поскольку длительная борьба с Тегеей, окончившаяся тяжело доставшейся победой над ней, стала поворотным пунктом в спартанской внешней политике, рассмотрим подробнее ту цепь событий, которая привела в конце концов к заключению договора между Спартой и Тегеей. Этот договор важен тем, что он стал первым в длинном ряду аналогичных двусторонних соглашений, легших в основу организации Пелопоннесского союза.

Начиная войну с Аркадией, Спарта, по-видимому, собиралась действовать по мессенскому варианту: покорить ближайший к ним город Аракадии Тегею, жителей обратить в илотов, а Тегейскую равнину разбить на клеры. Именно так нужно понимать самое раннее из дошедших до нас свидетельств об этих событиях — сообщение Геродота. Он приводит текст двусмысленного дельфийского оракула, полученного спартанцами, в котором сказано:

Просишь Аркадию всю? Не дам тебе: многого хочешь!

Желудоядцев-мужей обитает в Аркадии много,

Кои стоят на пути. Но похода все ж не возбраняю.

Дам лишь Тегею тебе, что ногами истоптана в пляске,

Чтобы плясать и поля ее тучные мерить веревкой (I, 66).

Данный оракул представляет собою несомненный интерес. В стилизованном образе «желудофагов» (balanhfavgoi), очевидно, можно усмотреть намек на некоторую примитивность жителей Аркадии, которые занимались в основном разведением овец и свиней. Что касается обещания оракула дать спартанцам Тегею, то из контекста понятно, что имелся в виду не столько сам город, который лежал в лощине, сколько сельскохозяйственные угодья вокруг Тегеи. Ведь только на равнине можно плясать и мерить ее веревкой, т. е. делить на клеры.

Геродот, рассказывая о приготовлениях спартанцев, пишет, что они «твердо рассчитывали обратить в рабство тегейцев» и даже взяли с собой для них оковы (I, 66). Однако действительность оказалась иной. Спартанцы были разгромлены и «на тех, кто попал в плен к врагам, были наложены те самые оковы, которые они принесли с собой». Геродот рассказывает, что эти цепи хранились в храме Афины Алеи в Тегее (I, 66) в качестве посвятительного дара. Они, как свидетельствует Павсаний, висели там и в его время (III, 7, 3; VII, 47, 2).

Согласно общепринятой хронологии, война с Тегеей имела место в первой половине VI в.[307] Это следует прежде всего из сообщения Геродота, что данная война велась при спартанских царях Леонте и Агасикле (I, 65, 1), чье правление помещают, как правило, между 590 и 560 гг. Тегейская кампания не ограничилась только одной битвой, о которой рассказывает Геродот. Для Геродота т. н. «кандальная битва» была только инцидентом с неопределенной датой в долгой борьбе Спарты с Тегеей[308]. Судя по краткой ремарке Геродота, в ходе этой борьбы состоялось несколько сражений, в которых спартанцы неизменно терпели поражение (I, 67, 1).

Длительное противостояние Тегеи и Спарты закончилось около 550 г. Геродот достаточно точно определяет дату последнего сражения, в котором спартанцы одержали решающую победу: «В прежних войнах с тегейцами лакедемоняне постоянно терпели неудачи. Однако во времена Креза, когда царями Лакедемона были Анаксандрид и Аристон, спартанцы наконец одержали верх над ними» (I, 67). Благодаря точности Геродота дата окончания войны с Тегеей и заключения мирного договора с ней обычно не вызывает каких-либо споров[309]. Победа над Тегеей стала поворотным пунктом в спартанской региональной политике.

Благодаря сообщению Аристотеля нам известно краткое, скорее всего, не дословное содержание договора между Спартой и Тегеей (fr. 592 Rose^3 = Plut. Mor. 277 c; 292 b), вернее только два пункта из этого договора. Процитируем данное место в том виде, в каком его приводит Плутарх в «Греческих вопросах» со ссылкой на Аристотеля: «Лакедемоняне, замирившись с тегейцами, заключили договор и столб с этим договором совместно поставили на берегу Алфея[310]. Среди прочего там было сказано: «Мессенцев изгнать из края и добрыми никого не делать (Messhnivou» ejkbalei’n ejk th’» cwvra» kai; mh; ejxei’nai crhstou;»[311] poiei’n)». Аристотель сказал, что эти слова означают запрет убивать тех тегейцев, которые в благодарность за поддержку выступали за лакедемонян» (Mor. 292 b / Пер. Н. В. Брагинской).

Первая часть предложения вполне понятна: речь идет об установлении санитарного кордона. Тегейцы обязуются изгнать тех мессенцев, которые у них уже находились, и впредь не принимать у себя мессенских изгнанников. Зато вторая часть документа вызывает большие споры, ибо буквальный перевод выражения mh; ejxei’nai crhstou;» poiei’n вряд ли кого-либо может удовлетворить. Аристотель, который мог видеть оригинал полностью, понимает выражение mh; ejxei’nai crhstou;» poiei’n как запрет убивать тегейских лаконофилов, т. е. тех граждан Тегеи, которые отстаивали интересы Спарты и могли быть за это преследуемы. В. Г. Васильевский и Г. Бузольт вслед за Аристотелем полагают, что данный пункт был гарантией безопасности «лаконским приверженцам» в Тегее[312]. При этом, напоминает Н. Хэммонд, веком позже Афины должны были предпринимать точно такие же шаги для защиты своих сторонников в подчиненных городах[313].

В. М. Строгецкий предлагает свой перевод, который является вполне возможным вариантом, но противоречит толкованию этого места у Аристотеля. Он понимает выражение mh; ejxei’nai crhstou;» poiei’n как «не принимать [мессенцев] в число граждан». По мнению В. М. Строгецкого, архаическое выражение crhstou;» poiei’n в данном контексте употреблено в явно политическом смысле — «делать кого-либо добрым, хорошим» означает «предоставлять гражданские права»[314]. В понимании данного спорного места В. М. Строгецкий следует за целым рядом исследователей. Укажем, в частности, на статью Ф. Якоби, специально посвященную доказательству именно такого значения выражения crhstou;» poiei’n[315]. Дж. Хаксли и П. Кэртлидж, основываясь на авторитете Ф. Якоби, также считают, что «не делать мессенцев полезными» означает «не давать им гражданские права в Тегее»[316].

Трудно выбрать приемлемый вариант, поскольку оба предлагаемых перевода имеют свои резоны, но не могут быть надежно доказаны, ибо мы не обладаем материалом для сравнения. Как нам кажется, в пользу первого варианта выступает как авторитет Аристотеля, так и то соображение, что в самых первых договорах в интересах Спарты было гарантировать своим приверженцам «на местах» безопасность на религиозно-правовом уровне. Спарта вынудила власти Тегеи от имени своей общины взять на себя клятвенные обязательства не мстить местным лаконофилам.

Кроме двух вышеназванных пунктов остальные условия договора нам не известны. Аристотель их не упоминает, поскольку они, скорее всего, были стереотипны. Судя по более поздним документальным свидетельствам и общим принципам, положенным в основу организации Пелопоннесской лиги, договор между Спартой и Тегеей должен был включать в себя следующие пункты: Тегея обещала Спарте помощь в случае восстания илотов, признавала военное руководство Спарты в случаях совместных войн, а Спарта, в свою очередь, гарантировала Тегее защиту ее территории от врагов. Помимо частных условий, характерных именно для договора с Тегеей, текст соглашения, скорее всего, включал общую формулу, которая будет повторяться во всех двусторонних договорах между Спартой и вновь принимаемыми в Пелопоннесскую лигу членами: союзные государства обещали «иметь одних и тех же друзей и врагов и следовать за лакедемонянами по суше и по морю, куда они ни поведут» (Xen. Hell. II, 2, 20).

Договор с Тегеей, по-видимому, был первым неравноправным договором, который стал образцом для всех последующих соглашений между Спартой и ее союзниками. Модель отношений, опробованных в Тегее, вероятно, вскоре была распространена на всю Аркадию, хотя у нас нет документальных данных о заключении союзных договоров с другими аркадскими городами.

История вхождения Тегеи в Пелопоннесский союз интересна не только тем, что тегейцы были первыми, кого уже можно назвать членами Пелопоннесского союза. Тегея для Спарты стала своеобразным полигоном, где последняя опробовала различные способы воздействия на своих потенциальных союзников. Как заметил П. Кэртлидж, Тегея была «подчинена благодаря комбинации магии, военной силы и дипломатии»[317].

Возвращаясь к Аркадии, следует заметить, что для Спарты союз с аркадскими городами был ключевым моментом в образовании Пелопоннесской лиги. Однако Спарта не могла никогда быть уверена в надежности аркадян. Так, Геродот, рассказывая о судьбе Клеомена, сообщает, что в 491 г. «он поднял там мятеж, возбудив аркадян против Спарты» (VI, 74). Геродот, очевидно, считал этот поступок царя признаком безумия (VI, 75). Но у спартанских властей было на данный счет другое мнение. Угроза всеобщего восстания аркадян во главе с Клеоменом была настолько сильна, что спартанские власти предпочли договориться с Клеоменом и вернуть его домой, пообещав, вероятно, ему полную амнистию. Во всяком случае, Геродот сообщает, что по возвращении он, как и прежде, оставался царем (VI, 75, 1).

Большой интерес вызывает сообщение Геродота о том типе отношений, которые складывались между спартанским царем и отдельными аркадскими полисами: «Аркадян он заставил поклясться, что они пойдут за ним, куда бы он их ни повел. Именно он хотел собрать главарей аркадян в городе Нонакрис и там заставить принести клятву «водой Стикса»» (VI, 74). Поддержка, которую оказали аркадяне Клеомену вплоть до принесения лично ему присяги на верность, с одной стороны, свидетельствует об авторитете спартанских царей среди союзников, а с другой — показывает готовность аркадян при первой же возможности избавиться от союза со Спартой. После битвы при Левктрах аркадяне немедленно отпали и основали самостоятельное общеаркадское государство.

Понимая это, спартанцы проявляли известную предупредительность и осторожность во взаимоотношениях со своим если не самым главным, то самым беспокойным союзником. Так, несмотря на то, что в Мантинее, одном их самых больших и влиятельных полисов Аркадии, в начале V в., по-видимому, произошел демократический переворот, спартанцы проявили осторожность и не стали вмешиваться в его внутренние дела (Thuc. V, 29; Arist. Pol. VI, 2, 2, 1318 b)[318].

Поиски ахейских предков

Около середины VI в. в связи с новым направлением политики Спарте понадобилось идеологически обосновать свои притязания на господство в Пелопоннесе. В этом немалую поддержку спартанцам оказали дельфийские жрецы, которые, возможно, и подали им идею предъявить претензии на остров Пелопса как законное наследие Гераклидов[319]. Задача состояла в том, чтобы показать «древность, святость и нерушимость» прав спартанцев не только на Мессению, но и на весь Пелопоннес, ибо, как заметил М. И. Мандес, «по складу греческого ума здесь наибольшее влияние должны были иметь историко-мифологические доказательства»[320]. Геродот цитирует оракул, который дал возможность спартанцам объявить себя истинными наследниками ахейских властителей Пелопоннеса (I, 67). Благодаря интересу Геродота к подобным сюжетам мы хорошо осведомлены о данной истории (I, 67–68). Согласно Геродоту, пифия посоветовала спартанцам для победы над Тегеей перенести в Спарту останки Ореста, сына Агамемнона. Это задание сумел выполнить только спартиат Лихас, принадлежащий к т. н. агатоергам, особому элитному подразделению, о существовании которого, правда, свидетельствует только Геродот (I, 67)[321]. Перенос из Тегеи в середине VI в. и захоронение в Спарте костей Ореста дало спартанцам важное моральное преимущество над противником.

То, что подобная акция не была единичной, свидетельствует также перенос останков Тисамена, сына Ореста, из Ахайи в Спарту. Павсаний утверждает, что еще в его время гробница Тисамена находилась «там, где у лакедемонян происходят общественные обеды» (VII, 1, 8). Павсаний не датирует перенос костей Тисамена, но данное событие состоялось, скорее всего, в середине VI в. и было частью филахейской политики Спарты[322]. Спартанцы, конечно, надеялись на то, что, овладев останками Тисамена, они смогут по праву претендовать и на северный Пелопоннес. И хотя какого-либо зримого и немедленного эффекта эти пропагандистские акции вроде бы не имели, они дали Спарте моральное право считать себя наследницей ахейских царей и героев.

Как уже не раз отмечалось исследователями[323], знаки нового идеологического направления в политике обнаруживаются даже в поэзии той эпохи. Так, знаменитый мелический поэт Стесихор из Сицилии[324], возможно, льстил спартанцам, помещая смерть Агамемнона в Лакедемон (ap. Schol. Eurip. Orest. 46 = fr. 39 Bergk). Не желая оскорблять чувства спартанцев, он также переработал гомеровский миф о похищении Елены, жены Менелая, в благоприятную для спартанцев сторону. В одном из стихотворений Стесихор представил дело так, что похищена была не Елена, а ее призрак (ap. Plat. Phaedr. 243 a = fr. 32 Bergk; cp.: Plat. Rep. IX, 586 c; Dio Chrys. Or. XI, 182).

Для перехода к новому внешнеполитическому курсу нужна была сильная политическая воля. Как полагают некоторые исследователи, эту новую для Спарты политику сформулировал и начал проводить в жизнь эфор Хилон, традиционная дата эфората которого падает на 556/5 г. (Diog. Laert. I, 68). Его считают ответственным за новое направление в спартанской внешней политике и объявляют создателем системы косвенного контроля над союзниками, которая впервые была им опробована в Аркадии[325]. По словам Дж. Хаксли, который почти во всех событиях середины VI в. усматривает влияние Хилона, «в древней традиции Хилон — темная фигура, человек из анекдота… Но не может быть сомнения, что он был главной политической фигурой в Спарте в середине VI в. Он более чем какой-либо царь привел Спарту к лидерству над Грецией»[326]. Дата его эфората подтверждается крупными хронографами Аполлодором и Евсевием (Apollod. Chron. 244 F 335 c; Euseb. II, 96–7) и приведена, вместе с ценным комментарием, Диогеном Лаэртским (I, 3, 68). Хилон прожил долгую жизнь и умер вскоре после 555 г., как говорит Диоген Лаэртский, от радости, «приветствуя своего сына после олимпийской победы того в кулачном бою» (I, 3, 72). Таким образом, около 555 г. заканчивалась, а не начиналась его политическая карьера. В 555 г. ему должно было быть, по крайней мере, 70 лет. Диоген считал, что Хилон был стариком уже во время 52-й олимпиады, т. е. в 572 г. (I, 3, 72).

Хотя в источниках нет каких-либо данных о происхождении Хилона, он, скорее всего, был весьма знатного рода. Его сын был олимпиоником, а потомки — близкими к обеим царским семьям людьми (Her. V, 41; VI, 65; Xen. Hell. VII, 4, 23)[327]. Судя по редкому для дорийцев имени, род Хилона — ахейского происхождения. По-видимому, в 70–50-е гг. VI в. Хилон оказывал непосредственное влияние на направление спартанской политики и был, вероятно, генератором политических идей. Возможно, поиски останков ахейских героев — это тоже его идея. Во всяком случае, после смерти он, подобно Ликургу, почитался как герой и имел в Спарте свое святилище (Paus. III, 16, 4).

Однако Хилон не мог действовать без поддержки царей или хотя бы одного из царей. Судя по некоторым признакам, новая идеология, скорее всего, была поддержана царями из дома Агиадов. Так, могилу Ореста поместили близ статуи царя Полидора, принадлежащего к дому Агиадов и по традиции считавшегося защитником народа (Paus. III, 11, 10). Но что самое важное — это утверждение царя Клеомена, тоже Агиада, что он «не дориец, а ахеец» (Her. V, 72, 3).

Как нам кажется, Дж. Хаксли без особого на то основания считает, что филахейская политика Хилона имела достаточно оппонентов даже внутри семьи Агиадов. В доказательство своей версии он ссылается на то, что сына царя Анаксандрида, родившегося во время насаждения данной политики, демонстративно назвали Дориеем (Her. V, 41, 3). «Это имя, — пишет Дж. Хаксли, — бросает вызов общепринятой политической доктрине и предполагает, что Хилон насаждал эту политику против воли царей»[328].

Борьба Аргоса и Спарты за лидерство

Спарта и Аргос — две родственные дорийские общины, чья государственность складывалась приблизительно в одно и то же время и одним и тем же способом — покорением местного додорийского населения. Государственное устройство этих общин тоже во многом было идентичным[329].

Дорийский Аргос, который в VII в. наряду со Спартой доминировал в Пелопоннесе, очень рано стал главным источником агрессии для своих соседей, особенно на северо-востоке Пелопоннеса. Для таких государств, как Флиунт, Сикион и Коринф, Аргос представлял постоянную угрозу. Причины традиционной вражды Аргоса и Спарты заключались в том, что это были два самых сильных в военном отношении государства в южной Греции. Оба они претендовали на первенство в Пелопоннесе и готовы были силой оспаривать друг у друга спорные территории, входящие в сферу интересов как Аргоса, так и Спарты.

Для Спарты борьба с Аргосом далеко не всегда была удачной. Спартанцы оказались в тяжелейшем положении в 1-й половине VII в., когда Мессения еще не была полностью усмирена, а с севера уже шло широкое наступление аргосцев во главе с царем-тираном Фидоном[330]. Завоевания аргосского царя проходили под лозунгом возвращения «наследства Темена», десятым потомком которого он себя считал (Strab. VIII, 3, 33, p. 357–358). Согласно Страбону, наступление Фидона было настолько успешным, что он «лишил спартанцев владычества над Пелопоннесом, которое прежде им принадлежало» (VIII, 3, 33, p. 358).

Столкновение Спарты и Аргоса становилось неизбежным: ведь во власть Аргоса попали союзники Спарты, которых она не смогла защитить (Paus. IV, 24, 4; 34, 9). В 669 г. противники встретились в сражении при Гисии, которое закончилось полным разгромом спартанцев. После победы над спартанцами Фидону удалось завоевать часть спартанских владений, расположенных на восточном побережье Лаконии, включая остров Киферу (Her. I, 82; VIII, 73). С этого момента Аргос стал для Спарты самым опасным противником. Корабли Аргоса были способны угрожать Лаконии из Киферы. В древности даже ходил анекдот, будто бы эфор Хилон считал данный остров настолько опасным для Спарты, что желал видеть его утонувшим (Diog. Laert. I, 3, 71–72). Такое представление о Кифере сложилось у спартанцев, скорее всего, в тот период, когда этот остров действительно находился в руках врагов — аргосцев. Недаром, отвоевав данный остров, спартанцы впредь настолько беспокоились о положении тамошних дел, что даже учредили особую должность — киферодика (kuqhrodivkh»), магистрата, который ежегодно посылался на Киферу (Thuc. IV, 53, 2–3) и в качестве военного коменданта возглавлял постоянно присутствующий там спартанский гарнизон.

Из источников мы знаем, что Аргос достиг наивысшего могущества именно в правление Фидона (Strab. VIII, 3, 33, p. 357–358). Из этого следует, что империя аргосцев, включавшая в себя не только часть пелопоннесских земель, но и такие важнейшие в стратегическом отношении острова, как Эгина (Ephor. ap. Strab. VIII, 6, 16, p. 376) и Кифера, достигла наибольших размеров около середины VII в.[331]

К середине VI в. от влияния Аргоса в Пелопоннесе мало что осталось, но аргосцы сохранили воспоминания об обширной империи, которой они некогда владели, и не оставляли надежды на реванш. Источники сохранили нам лишь отдельные этапы той постоянной борьбы, которая шла с небольшими перерывами между Спартой и Аргосом. Так, Геродот, рассказывая о положении Спарты на тот момент, когда к ней обратился Крез за помощью, замечает, что «в это время у самих спартанцев была война с аргосцами за область под названием Фирея» (Her. I, 82). В 546 г. спартанцы нанесли поражение Аргосу, получив контроль над Фиреатидой, спорной областью на границе между Лаконией и Арголидой (I, 82). Хотя Аргосу и не удалось отстоять Фиреатиду, однако описание сражения у Геродота создает впечатление, что, по крайней мере, в середине VI в. существовало еще известное равновесие сил. Память о тяжелейшей борьбе за Фиреатиду и гордость за победу над аргосцами проявилась, в частности, в том, что на своих праздниках спартанцы носили специальные венки, называемые фирейскими (Sosib. FgrHist 595 F 5)[332].

Победа над Аргосом в 546 г. была по-своему знаковой, потому что она не только расширила спартанское влияние на северо-восток, но и показала расположенным там государствам, что лидерство окончательно перешло от Аргоса к Спарте. Однако на этом вооруженные столкновения Спарты и Аргоса не прекратились. Еще долгие годы Спарте пришлось доказывать свое военное превосходство.

Период ослабления Аргоса и временного отказа его от каких-либо территориальных претензий наступает в связи с поражением, которое нанес аргосцам спартанский царь Клеомен в битве при Сепее в 494 г. (Her. VI, 76–83). Большинство исследователей относят битву при Сепее к 495/4 г. на основании двойного оракула, приводимого Геродотом и связывающего хронологически два события — захват персами Милета и разгром аргосцев (VI, 18–19; 77)[333]. Однако существует и другая версия, у которой также немало сторонников, среди них и отечественные исследователи С. А. Жебелев и С. М. Строгецкий. Ссылаясь на утверждение Павсания, чьим источником в данном случае была местная аргосская хроника (III, 4, 1), битву при Сепее датируют 520 г. Эта дата отчасти находит свое подтверждение в сообщениях Плутарха (Mor. 245 d) и Полиэна (VIII, 33), что в походе наряду с Клеоменом участвовал также и второй царь Демарат, чего было бы странно ожидать после 506 г., когда из-за ссоры как раз этих царей был принят закон, запрещавший обоим царям вместе выступать в поход (Her. V, 75). Но, как нам кажется, сообщения поздних авторов и соображения относительно участия Демарата в войне с Аргосом все же не могут перечеркнуть вполне ясного свидетельства Геродота[334].

Как справедливо полагает В. М. Строгецкий, именно после этого поражения Аргоса все более или менее крупные города Арголиды стали членами Пелопоннесской лиги. Во всяком случае, в отличие от самого Аргоса полисы Арголиды были членами Эллинского союза, возникшего в 481 г. Их имена перечислены на колонне, установленной в Дельфах в честь победы над персами (Tod^2, № 19 = ML, № 27): Трезена, Тиринф, Эпидавр, Гермиона, Флиунт, Микены[335]. Вопреки нейтралитету Аргоса остальные общины Арголиды послали свои войска к Платеям в 479 г. (Thuc. IX, 28, 4).

Обращает на себя внимание тот факт, что Клеомен, как сообщает Геродот, несмотря на военные успехи, даже не попытался захватить сам город Аргос, и эфоры такое поведение царя в конечном счете оправдали (VI, 82). Спарта предпочла сохранить пусть ослабленный, но все еще очень опасный для своих соседей Аргос[336], точно так же, как почти век спустя она не даст согласия на полное уничтожение Афин. Ничто лучше не могло обеспечить Спарте лояльность ее союзников, как сохранение для них постоянной угрозы со стороны Аргоса. В дальнейшем Спарта всегда проявляла известную осторожность и предупредительность в своих отношениях с Аргосом, стараясь разрешать пограничные споры путем переговоров и обращения к третейскому суду (Thuc. V, 41).

Состав Пелопоннесского союза

Спарта по-разному относилась к своим союзникам. Среди самых влиятельных членов Пелопоннесской лиги, к которым Спарта всегда проявляла предупредительность и с мнением которых считалась, прежде всего следует назвать Элиду и Коринф.

Стоит считать, что Элида была первой пелопоннесской общиной, ставшей союзницей Спарты, что спартанцы установили с ней договорные отношения несколько раньше, чем с Аркадией. Спарта в VI в. остро нуждалась в союзниках, которые помогли бы ей оказать давление на граничащие с Лаконией и Мессенией общины, находящиеся на территории Трифилии, Аркадии и Арголиды. В свою очередь, и Элида была заинтересована в Спарте, тем более, что политическое устройство обеих общин способствовало их сближению. Элейцы, как и спартиаты, были элитарным коллективом граждан. Они были организованы в 8 фил и населяли 16 небольших общин, каждая из которых имела своего царя-басилевса. Государство управлялось герусией с небольшим количеством пожизненных членов. По словам Аристотеля, избрание их происходило по тому же династическому принципу, что и в Спарте. Элейцы подобно спартиатам распространили на другие народы Элиды статус периеков (Arist. Pol. II, V, 4, 8, 1306 a 16; Paus. V, 16).

Процветание Элиды во многом зависело от того, будет ли она владеть Олимпией и, следовательно, организовывать Олимпийские игры. В 90–80-х гг. VI в. Спарта помогла Элиде захватить Писатиду, на территории которой находилась Олимпия, и обратить ее граждан частично в рабов, частично в периеков (Strab. VII, 3, 30, p. 355; 33, p. 358; Paus. VI, 22, 2–4). Начиная с 580 г., Олимпийские игры уже судили судьи из Элиды (Paus. V, 9, 4–5). В свою очередь, благодаря союзу с Элидой влияние Спарты в Олимпии, которое было заметно уже под конец VIII столетия, ок. 572 г. прочно устанавливается. Элида, став распорядительницей Олимпийских игр, представляла большую ценность для Спарты и как источник денежных средств (Thuc. I, 121, 3; 143, 1).

Военный союз (симмахия) между Спартой и Элидой, по-видимому, был заключен в первые десятилетия VI в.[337] Позже, когда Элида вошла в состав Пелопоннесского союза, Спарта никогда не вмешивалась в ее внутренние дела. Как известно, в Элиде ок. 70-х гг. V в. произошли большие политические изменения, сопровождавшиеся синойкизмом (Diod. XI, 54, 1; Strab. VIII, 3, 2, p. 336) и, согласно мнению некоторых исследователей, принятием демократической конституции[338]. Но спартанцы, как и в случае с Мантинеей, никак не прореагировали на эти неприятные для них перемены.

Особое положение среди союзников Спарты занимал Коринф. Это был единственный член союза, который сохранял со Спартой известный паритет и чья позиция в решении того или иного вопроса была не менее важной, чем позиция самой Спарты. Если можно говорить о параллелизме властных структур Пелопоннесского союза, то это был параллелизм спартанской апеллы и союзного собрания, где влиянием пользовались депутаты от Коринфа. Как правило, все остальные союзники присоединялись к мнению Спарты или Коринфа.

Время вступления Коринфа в Пелопоннесскую лигу точно неизвестно. Во всяком случае, когда Коринф стал ее членом, союз между ними существовал уже в 525 г., когда эти два государства предприняли совместный поход против тирана Самоса Поликрата (Her. III, 48–49). Судя по участию Коринфа в Первой и Второй Мессенских войнах на стороне Спарты (Paus. IV, 11, 1; 15, 8)[339], их дружеские отношения имели длительную историю. Союз Коринфа со Спартой, сложившийся в ходе Мессенских войн, по-видимому, сохранялся в течение всего периода правления Бакхиадов. Об этом свидетельствует сообщение Плутарха, согласно которому спасающиеся от тирана Кипсела Бакхиады были охотно приняты в Спарте (Lys. 1). Прервались эти дружеские связи в середине VII в., с приходом к власти в Коринфе на длительный период (до 583 г.) тиранов из рода Кипселидов (Her. V, 92; Arist. Pol. V, 9, 22, 1315 b).

Источники почти единодушны в том, что уничтожение тирании в Коринфе произошло без помощи Спарты (Nic. Dam. FgrHist 90 F 60, 1). Таким образом, у нас нет причины думать, что существовала жесткая временная связь между падением тирании в Коринфе и возобновлением союза со Спартой. Кроме того в предании не сохранилось никаких сведений о помощи Коринфа Спарте во время ее длительной борьбы с Аркадией в 90–70 гг. VI в. Следовательно, союз был возобновлен уже после окончания войны с Аркадией, вероятно, в середине VI в.[340]

Как не раз уже отмечалось исследователями, два обстоятельства помогли Спарте сравнительно легко заключить союз с Коринфом, впрочем, как и с другими полисами Пелопоннеса, граничащими с Аргосом. С одной стороны, оба государства имели общую точку соприкосновения в их постоянном недоверии и вражде к Аргосу, а с другой — дорийская аристократия в Коринфе всегда могла рассчитывать на помощь Спарты[341]. Борьба с Аргосом и его нейтрализация была главной объединяющей идеей Пелопоннесского союза, который первоначально мыслился как сугубо региональный военный блок.

О составе Пелопоннесского союза сообщает целый ряд источников, начиная от Геродота и Фукидида и заканчивая такими поздними авторами, как Диодор, Павсаний и Плутарх. Уже к середине VI в. Спарта установила косвенный контроль над Писатидой, Элидой, Сикионом, Коринфом, Мегарами и некоторыми другими государствами, так что Аргос оказался почти в полной изоляции. К 525 г. влияние Спарты распространилось на всю территорию Пелопоннеса вплоть до Истма, за исключением Аргоса и Ахайи (Her. I, 68; Thuc. II, 9. 2–3)[342]. Ко времени Греко-персидских войн Пелопоннесский союз включал в себя Коринф, Сикион, Эгину, Мегары, Эпидавр, Тегею, Мантинею, Орхомен и более мелкие города Аркадии, а также Флиунт, Трезену, Гермион, Элиду, Писатиду и Трифилию (Her. VIII, 72; IX, 28; Paus. V, 23, 1–2; X, 20, 1)[343]. Перед началом Пелопоннесской войны союзниками Спарты вне Пелопоннеса были мегаряне, беотяне, локры, фокидяне, амбракиоты, левкадяне и анакторийцы. После появления Эпаминонда в Пелопоннесе верными Спарте остались лишь Коринф, Сикион, Флиунт, Пеллена, Эпидавр, Трезена, Гермион и Галиеи (Xen. Hell. VI, 5, 29; VII, 2, 2). Но в 366 г. после того как Спарта была вынуждена разрешить оставшимся у нее союзникам заключить сепаратный мир с Фивами (Xen. Hell. VII, 4, 9–10), Пелопоннесский союз практически распался[344].

Во многом степень независимости союзников Спарты зависела от их реального веса и удаленности от Лаконии. Не раз уже исследователи указывали на то, что союзники не были в равном положении[345]. Как заметил в свое время В. Г. Васильевский, «Спарта умела держать ближайшие, небольшие политии в полной зависимости от себя и обеспечивала себе таким образом постоянное большинство в союзе…». В. Г. Васильевский полагал, что ближайшие к Спарте небольшие общины обладали только мнимой автономией[346].

Особенно много хлопот спартанцам доставляли крупные полисы наподобие Коринфа, с богатым прошлым и не менее амбициозные, чем сама Спарта. Попытки не считаться с ними принесли Спарте больше вреда, чем пользы.

Главным критерием ценности союзника для Спарты служил его военный потенциал, особенно наличие флота. Самыми уважаемыми членами союза были именно морские державы, такие, как Коринф, которые чувствовали себя со Спартой на равных. Коринф находился в особом положении еще и потому, что был богат. В любой войне, которая требовала денег и кораблей, без Коринфа было не обойтись. Богатство Коринфа точно так же вошло в пословицу (Strab. VIII, 6, 20, p., 378), как спартанская бедность. Мы знаем целый ряд случаев, когда veto коринфян положило предел спартанскому самоуправству. Более того, за некоторыми внешнеполитическими инициативами Спарты явно просматривались интересы Коринфа. Так, в походе спартанцев против Поликрата прежде всего были заинтересованы коринфяне, которые хотели сделать Эгеиду безопасной для собственного флота. Главным инициатором Пелопоннесской войны был также Коринф.

Оформление Пелопоннесского союза(система договоров)

Группа государств, вошедших в состав Пелопоннесской лиги, в литературной традиции называлась обыкновенно «лакедемоняне и их союзники» (oiJ Lakedaimovnioi kai; oiJ suvmmacoi) (Her. VII, 157; Thuc. V, 18, 1; VIII, 18, 1; 37, 1; 58, 1). Это было, по сути дела, официальное название Пелопоннесского союза, ибо так он обозначался в международных документах, например в серии договоров между Спартой и Персией 413–411 гг., тексты которых приводит в своей «Истории» Фукидид (Thuc. VIII, 18, 1; 37, 1; 58, 1). Как указывает К. Викерт, еще в период Греко-персидских войн не было твердо установленного названия для спартанской симмахии[347]. Мы бы сказали, что и после Греко-персидских войн иного названия, кроме «лакедемоняне и их союзники», так и не появилось. Именно подобным образом сами греки называли это союзное объединение. Хотя чаще всего говорили просто «пелопоннесцы», так как государства Пелопоннеса составляли основу союза. Напомним, что в документах, сохранившихся на камне, члены Второго Афинского морского союза также именовали себя «афиняне и их союзники», например в учредительном декрете 377 г. (Ditt. Syll.3, № 147).

Общераспространенное в новое время название «Пелопоннесский союз» или «Пелопоннесская лига» кажется некоторым ученым не совсем удачным названием. Так, по словам Е. Балтруша, «современное обозначение «Пелопоннесский союз» — не только не корректно, но оно также объективно вводит в заблуждение. Ведь союзная система Спарты не была сравнима с союзом государств наших дней, например НАТО. Ведь не имелось никакого общего союзного органа, на заседаниях которого регулярно собирались бы представители всех членов союза. Напротив, Спарта заключала с каждым из городов отдельный договор, т. е. города были в союзе только со Спартой, а не друг с другом»[348]. С точки зрения Н. Хэммонда, лучшим сокращением был бы «Спартанский союз», потому что это выражение ближе к греческой фразе и не имеет географических ограничений[349].

В древней формуле — «лакедемоняне и их союзники» — уже скрывается известная недоговоренность и структурная зыбкость. Как неоднократно отмечалось учеными, название союза свидетельствует о дуализме между ведущим полисом и прочими союзниками[350].

Фукидид изображает Пелопоннесский союз весьма слабо структурированной организацией. Такой подход к Пелопоннесской лиге как к достаточно примитивному объединению кажется нам в принципе верным[351]. По словам Г. Бузольта, «организация Пелопоннесского союза и после более прочного установления спартанской гегемонии — в эпоху между Греко-персидскими и Пелопоннесской войнами — была довольно шатка и нестройна»[352]. Того же мнения был и В. В. Латышев. По его словам, «устройство этого союза даже в эпоху наибольшего его могущества покоилось на непрочных и патриархальных началах. По условиям союза всем его членам обеспечивалась неприкосновенность их областей и автономия»[353]. Обращает на себя внимание также и тот факт, что спартанская апелла вполне могла заменять собою союзные собрания (Thuc. I, 67, 3), т. е. четкого порядка принятия решений просто не существовало.

Правовую основу Пелопоннесской лиги составляли двусторонние договоры, которые Спарта заключала с соседними государствами. Как свидетельствуют источники, данные договоры скреплялись древними клятвами (oiJ palaioi; o{rkoi) (Her. IX, 106, 4; Thuc. V, 30, 1; 3–4).

Заключение военных союзов всегда сопровождалось обменом клятв. Без них договоры не приобретали законной силы, ибо не считались ратифицированными. В IV в. при вступлении новых членов во Второй Афинский морской союз процедура ратификации договоров превратилась в сложный процесс, связанный с работой выездных комиссий, которые на местах принимали присяги от гражданских и военных магистратов общин-соискателей (Ditt. Syll.3, № 149 — договор о вступлении Метимны во Второй Афинский морской союз). На какое время заключались договоры, точно не известно. Во всяком случае вряд ли они были бессрочными, так как подобного рода соглашения («на вечные времена») возникают только в начале IV в. Впервые указание на бессрочность договоров встречается в тексте о военном союзе между Беотией и Афинами 395 г. (summaciva… ej» to;n ajei; crovnon) (Ditt. Syll.3, № 122). Судя по дошедшему до нас документу о военном союзе между элейцами и герейцами (середина VI в.) сроком на сто лет, такой временной период мог быть обычным для подобного рода договоров.

Будучи изначально военным союзом по преимуществу, т. е. симмахией, Пелопоннесский союз имел в виду общее ведение войны под руководством Спарты. Никакого общего соглашения между всеми членами Пелопоннесской лиги не было. Спарта оформляла свои отношения с союзниками с помощью серии именно сепаратных договоров[354].

Стандартным пунктом подобных договоров, судя по литературным источникам, было обязательство «иметь одних и тех же друзей и врагов, что и лакедемоняне» (to;n aujto;n me;n ejcqro;n kai; fivlon Lakedaimonivoi» nomivzein) (Xen. Hell. V, 3, 26; также см.: II, 2, 20; ср.: Thuc. I, 44, 1). Сама формулировка несет на себе следы неравноправности союзников и Спарты[355].

Подобная широкая формулировка предполагала, если это специально не оговаривалось, что союзники Спарты были обязаны помогать ей и в случае восстания илотов (с правовой точки зрения Спарта пребывала в состоянии постоянной войны с илотами — Plut. Lyc. 28, 7).

Как полагают некоторые исследователи, нельзя исключить и такой возможности, что помимо общей прокламации — «иметь одних и тех же друзей и врагов, что и лакедемоняне» — в каждом индивидуальном договоре содержался специальный пункт, обязывающий союзников оказывать Спарте помощь, если восстанут илоты, а также не принимать их у себя и не давать им гражданские права[356]. В качестве доказательства обычно ссылаются на условия Никиева мира 421 г., где афиняне обязались помогать Спарте в случае илотского восстания (Thuc. V, 23, 3). Конечно, такой вариант возможен, но трудно себе представить, чтобы Спарта включала этот пункт во все союзные договоры. Как нам кажется, в середине VI в., когда было сформировано ядро Пелопоннесского союза, в подобной детализации нуждались разве только соглашения Спарты с городами Аркадии, поскольку связь между Мессенией и Аркадией была тесная и исконная. Весь предыдущий опыт показал спартанцам, что Аркадия воспринимается мессенцами и действительно является для них естественным убежищем.

Второй принципиальный пункт стандартного договора обязывал союзников следовать туда, куда поведут их спартанцы (ajkolouqei’n de; o{poi a]n hJgw’ntai kai; suvmmacoi ei\nai) (Xen. Hell. V, 3, 26; также: II, 2, 20). Таким образом, союзники со всей определенностью делегировали Спарте свое право на внешнеполитическую инициативу. Это было существенное ограничение независимости союзных Спарте государств. Как заметил Е. Балтруш, «Пелопоннесский союз был инструментом прежде всего спартанской внешней политики»[357].

В основу Пелопоннесского союза легли соглашения Спарты с отдельными городами Пелопоннеса. С какого времени такие отдельные соглашения существовали и как эти древние договоры выглядели, мы не знаем. Хотя формально они вряд ли были бессрочными, но и выхода из союза они, конечно, не предусматривали[358]. Особенностью Пелопоннесского союза является то, что существующая союзная система, по сути дела, таковой не была. Спартанская симмахия не вышла за пределы двусторонних договоров. Это было единство между Спартой и союзниками, которое очень мало отражалось на отношениях государств, участников союза, между собой.

Поскольку первоначально договоры носили сугубо двусторонний характер и замыкались на Спарте, отдельные союзники Спарты отнюдь не обязаны были состоять в союзе друг с другом. Между ними вполне могли быть войны, и реакция Спарты в данном случае зависела исключительно от соображений момента. Правда, имеются некоторые факты, которые свидетельствуют о стремлении спартанцев усилить правовую базу союза с помощью принятия законов, обязательных для всех союзников и расширяющих первоначальные договоры. Так, во второй половине V в. к стандартному военному договору (симмахии) между Спартой и каждым из союзников был добавлен пункт о взаимопомощи, если территория двух союзных полисов будет испытывать нападение со стороны третьей силы (Thuc. V, 77, 5–6).

Как справедливо замечает М. Клаусс, в случае Пелопоннесского союза больше значила эластичность политической практики, чем правовые разработки договоров[359]. Это тем более верно, что спартанцы, на наш взгляд, скорее всего, намеренно не детализировали заключаемые ими договоры, легшие в основу Пелопоннесского союза. Судя по реакции Спарты на просьбы союзников о помощи, ни о каком «правовом автоматизме» не может быть и речи. Спарта принимала решения об оказании помощи союзникам, руководствуясь не буквой закона, а целесообразностью и выгодой для себя. Так, например, спартанцы долгое время оставляли без внимания жалобы даже Коринфа, союзника «первого ряда», который до 432 г. не раз жаловался на афинскую агрессию.

Союзные собрания

Из немногочисленных и лишенных какой-либо точности описаний довольно сложно реконструировать процесс принятия решений перед началом совместных военных действий. В источниках, как правило, нет никаких технических деталей, которые могли бы нам помочь восстановить юридическую процедуру и форму, в которую облекались решения «лакедемонян и их союзников». Древние авторы пишут лишь о конечном результате: принято ли решение о начале или окончании военных действий.

Спартанцы очень рано поняли, что они могут использовать свой союз не только для сохранения гегемонии Спарты в Пелопоннесе, но и для реализации своих амбиций вне Пелопоннеса. Для этого нужно было одно условие — согласие союзников поддержать любую военную инициативу спартанцев. Но уже вскоре после создания Пелопоннесской лиги Спарте пришлось отказаться от мысли распоряжаться своими союзниками так же, как они это привыкли делать в отношении лаконских периеков. Союз состоял отнюдь не из одних мелких общин, которыми Спарта могла бы легко манипулировать. Опыт показал невозможность управлять союзом полностью авторитарно, без учета мнения его членов. Так появились союзные собрания. Они во многом напоминают спартанскую апеллу. Как известно, последняя собиралась нерегулярно, а деятельность ее в значительной степени зависела от воли ее председателей, сперва царей, а затем эфоров. Смоделированные по образцу спартанской апеллы, союзные собрания также были нерегулярными и собирались лишь по приглашению полиса-гегемона. Обычно союзные собрания проходили в Спарте и лишь в исключительных обстоятельствах на территории союзников, например в Олимпии (Thuc. III, 8) или Коринфе (Thuc. VIII, 8).

Возможно, что самое первое союзное собрание состоялось около 504 г., когда царь Клеомен хотел вернуть тирана Гиппия в Афины и для этого хотел заручиться согласием союзников. Как полагают исследователи, начиная с этого времени союзные собрания собирались тогда, когда предстояла большая союзная война, как, например, в 481 г. против персов или в 432 г. против Афин[360].

Традиция о первом союзном собрании, с которого и начинается отсчет их деятельности, не столь бесспорна, как это иногда представляется. Уже не раз было отмечено, в частности В. М. Строгецким, что Геродот приводит две версии одного и того же события[361]. Но при внимательном чтении картина, нарисованная Геродотом, не кажется нам противоречивой. В первом эпизоде Геродот сообщает, что Клеомен принимал решение о походе в Афины самостоятельно. Вот что он пишет: «Между тем Клеомен считал себя крайне оскорбленным афинянами на словах и на деле и стал собирать войско со всего Пелопоннеса. О цели похода царь, правда, умалчивал, хотя желал отомстить афинскому народу и поставить тираном Исагора (Исагор ведь вместе с ним покинул акрополь)» (V, 74). Судя по этому сообщению, спартанские цари вроде бы могли принимать самостоятельные решения о военных предприятиях не только без санкции на то собственных властей (что в период архаики было делом обычным — Her. VI, 56), но и без предварительного согласия союзников. В сообщении Геродота по-видимому отразилась обычная для спартанских царей — предшественников Клеомена практика: спартанские цари признавались главнокомандующими всех союзных контингентов и в качестве таковых были уполномочены собирать отряды союзников и распоряжаться ими по своему усмотрению. От момента создания Пелопоннесской лиги и до 506/5 г. это право спартанских царей, очевидно, никогда не оспаривалось и никакой нужды в союзных собраниях вообще не было.

Очень важны детали похода Клеомена на Афины. Как сообщает Геродот, провал похода был обусловлен прежде всего отказом коринфян принять участие в сражении: «И вот когда остальные союзники в Элевсине увидели, что лакедемонские цари в распре, а коринфяне покинули боевые ряды, то и сами также возвратились домой» (V, 76). Неудачный поход на Афины царя Клеомена оказался чреват весьма значительными последствиями, прежде всего для самих спартанских царей. Авторитарный способ обращения Клеомена с союзниками и возникшие уже во время похода разногласия с царем Демаратом, вместе с ним командующим союзной армией, привели в конце концов к грандиозному скандалу. Перед самым сражением Демарат покинул своего коллегу и вернулся в Спарту. Позорная для реноме Спарты ситуация, спровоцированная Клеоменом, имела своим результатом внутриполитический кризис, который был разрешен принятием закона, впервые серьезно ограничившего военную власть спартанских царей. По свидетельству Геродота, «из-за этой-то распри в Спарте был издан закон, запрещающий обоим царям вместе идти в поход» (V, 75). Одновременно была видоизменена и политика Спарты по отношению к союзникам.

В 504 г. спартанцы, опасаясь повторения ситуации 505 г., когда коринфяне в явочном порядке покинули Клеомена и сорвали всю экспедицию, были вынуждены созвать собрание союзников и раскрыть им истинные планы похода. Большинство городов Пелопоннеса управлялись родовой аристократией, пострадавшей от тиранических режимов. Спартанцам приходилось учитывать эти настроения союзников. Цель, ради которой по инициативе самих спартанцев было собрано первое союзное собрание Пелопоннесской лиги, заключалась в том, чтобы обсудить спартанское предложение о восстановлении Гиппия в качестве тирана Афин (Her. V, 90–93). Без предварительной консультации с союзниками спартанцы не решались предпринять столь парадоксальную для тираноборцев акцию, как восстановление тирании в Афинах. Ведь подобное поведение Спарты могло разрушить миф о принципиальной спартанской оппозиции тирании[362].

Геродот приводит речь, которую спартанцы произнесли на этом собрании, пытаясь убедить союзников в необходимости восстановления тирании Гиппия в Афинах. Последняя фраза этой речи, как думает В. М. Строгецкий[363], возможно, заключает формулу совместного постановления союзного собрания: «Мы пригласили вот этого Гиппия и вас, посланцев от городов, чтобы согласно общему решению и общему походу (koinw/’ te lovgw/ kai; koinw/’ stovlw/) возвратить его в Афины…» (Her. V, 91, 3 / Пер. Г. А. Стратановского с нашими небольшими уточнениями). Тогда союзники во главе с Коринфом отказались поддержать Спарту, и, что важно отметить, спартанцы подчинились такому решению. На этом совещании, вероятно, в первый, но, конечно, не в последний раз, оппозицию Спарте возглавил Коринф.

Мы согласны с мнением В. М. Строгецкого, что «необходимость созыва собрания союзников была обусловлена в данном случае скорее конкретно-политическими обстоятельствами, чем требованиями конституционного оформления Пелопоннесского союза»[364].

Следующее собрание союзников, которое вполне надежно зафиксировано в наших источниках, состоялось только перед началом Пелопоннесской войны, в 432 г. (Thuc. I, 119). Оно было созвано скорее по требованию союзников, главным образом коринфян, чем по инициативе самой Спарты (Thuc. I, 67). Спарта не могла вовлечь своих союзников в общегреческую войну без их согласия, особенно когда сама не испытывала по этому поводу особого энтузиазма. После голосования, в котором участвовали все представители союзников, большинством голосов было решено начать войну (Thuc. I, 125). Данное собрание Фукидид назвал синодом (xuvnodo»). Однако вряд ли следует думать, как это делает Дж. Ларсен[365], что слово xuvnodo» у Фукидида является техническим термином, официально употребляемым для обозначения союзных собраний Пелопоннесской лиги. Это единственное место у Фукидида, где употреблен термин xuvnodo» именно для собрания пелопоннесских союзников. Если учесть стремление Фукидида избегать по возможности технических выражений, заменяя их словами более широкого диапазона, то и в данном случае, как нам кажется, слово xuvnodo» у Фукидида вполне могло быть употреблено в своем обычном, не специальном значении — «сходка», «собрание». Точно так же, говоря о первом совещании союзников, которое проходило непосредственно в спартанской апелле, Фукидид вместо слова «апелла» употребляет нейтральное описательное выражение — «их обычное собрание» (xuvllogon sfw’n aujtw’n… eijwqovta) (I, 67, 3).

В ходе Пелопоннесской войны и после нее собрания союзников по-прежнему оставались редкими и нерегулярными. Как и раньше, Спарта продолжала созывать союзников только тогда, когда сама в этом нуждалась: в 396 г., когда спартанцы были на пороге войны с Персией (Xen. Hell. III, 4, 2), или в 382 г., когда просили поддержки против сильного и опасного Халкидикского союза (Xen. Hell. V, 2, 11–23). Единственный вывод, который вытекает из этого краткого обзора, суть следующий: каждый раз заседания союзников были результатом военно-политической реальности, а не результатом «конституционной регулярности»[366].

Судя по редким упоминаниям союзных собраний в источниках, они могли подолгу не собираться. Спартанцы прибегали к совещаниям с союзниками только в тех случаях, если этого нельзя было избежать: например, в 504 г., когда нужно было «протащить» непопулярное решение, или в 432 г., когда этого потребовал самый главный союзник Спарты — Коринф. Фукидид, сравнивая организацию Первого Афинского морского союза с устройством Пелопоннесской лиги, считал, что последняя по степени организации сильно проигрывает Афинам. Свое мнение о причинах слабости Пелопоннесского союза Фукидид выразил в речи Перикла, произнесенной на народном собрании в Афинах перед началом Пелопоннесской войны. «Вести войну с противником совершенно иначе вооруженным, чем они, они не в состоянии, пока у них нет единой постоянной союзной власти (o{tan mhvte bouleuthrivw/ eJni; crwvmenoi)… Действительно, при всеобщем равноправии (pavnte» te ijsovyhfoi) это — разноплеменный союз, и каждый союзный город стремится соблюдать лишь свои частные интересы… На коротких совещаниях у них редко обсуждаются общесоюзные дела, а большей частью — только частные дела отдельных городов» (I, 141, 6–7)[367]. Критика Фукидида вполне конкретна: он обвиняет Пелопоннесский союз в том, что тот не имеет постоянного совещательного органа (единого булевтерия)[368], и члены союза весьма редко собираются вместе, а собравшись, не умеют и не хотят решать общие для союза задачи.

К сожалению, источники не позволяют раскрыть в деталях механизм голосования союзников[369]. Однако общая картина более или менее ясна: все члены союза имели по одному голосу, независимо от размеров государства (Thuc. I, 125, 1; 141, 6). Решение принималось простым большинством (Her. V, 92, 1; 93; Thuc. I, 40, 5; 125, 1). Судя по реплике в I, 141, 6, сам Фукидид не считал такой принцип удачным. Однако спартанцы, вводя соответствующие принципы, следовали обычной для Греции практике. В древних амфиктиониях, к примеру Дельфийской, ее члены также имели по одному голосу, независимо от размеров общины и числа ее граждан. Аналогичный способ подачи голосов останется и в собраниях федеративных союзов эллинистического времени. Для Спарты подобный принцип голосования был наиболее выгоден, ибо для нее не составляло труда заручиться поддержкой малых и слабых общин, которые имели такое же право голоса, как и большие города. Когда Спарта, руководствуясь условиями Анталкидова мира, стала жестко претворять в жизнь принцип автономии, она провела в Мантинее диойкизм, разделив этот значительный аркадский город на четыре деревни. В результате вместо одного голоса от Мантинеи получилось четыре — по одному от каждой из деревень. Была, по-видимому, еще одна лазейка, с помощью которой можно было аннулировать нежелательные для спартанцев решения. Согласно Фукидиду, решение большинства союзников было обязательно для всех, «если боги и герои этому не воспрепятствуют» (V, 30, 1). Понятно, что спартанцы всегда могли сослаться на плохие ауспиции, если их что-то не устраивало в решениях союзников. Это была обычная для спартанцев практика апеллировать к воле богов в качестве последнего средства убеждения.

Источники свидетельствуют, что голосование среди союзников проводили сами лакедемоняне (Thuc. I, 125, 1; Xen. Hell. V, 2, 20). Естественно предполагать, что под «лакедемонянами» имелись в виду вполне конкретные спартанские магистраты — эфоры, которые, очевидно, заведовали всеми текущими делами союза и председательствовали в союзных собраниях[370]. Пелопоннесский союз не имел своих союзных магистратов, и потому их функции «по совместительству» выполняли, как правило, представители спартанских властей. Специально созданные для обслуживания союзных нужд магистраты, т. н. ксенаги, во-первых, появились по инициативе самой Спарты, а во-вторых, назначались только из числа спартанских офицеров.

Автономия союзников

Как мы уже показали выше, спартанский царь Клеомен I в 506/5 г. призвал войска союзных городов отправиться в поход против Аттики. Эта экспедиция — первый засвидетельствованный пример деятельности Пелопоннесской лиги. До нее Спарта, вероятно, никогда не испытывала оппозиции со стороны большинства. Однако на сей раз союзники под руководством Коринфа и второго царя Демарата отказались от наступления, и отдельные контингенты вернулись домой. Так был поставлен предел самоуправству Спарты и покончено с обычной для нее практикой планировать и осуществлять совместные военные предприятия без предварительного согласия союзников. Другими словами, союзники Спарты «в рабочем порядке» отстояли свое коллективное право вето (Her. V, 76). Это показывает, что Спарте не удалось полностью воссоздать в масштабах Пелопоннеса ту же модель отношений с союзными общинами, какая у нее сложилась внутри Лаконии. В дальнейшем Спарте пришлось считаться с желаниями союзников и учитывать их мнения. Так, когда Клеомен надумал восстановить власть изгнанного тирана Гиппия, он столкнулся с сильной оппозицией коринфян и вынужден был уступить (Her. V, 92). Этот инцидент показывает, что союзники, если их возглавляли коринфяне, имели возможность критиковать спартанские планы и влиять на принятие окончательных решений. «Аристократические генералы Пелопоннесской лиги», как их называет Дж. Хаксли, сумели воспрепятствовать восстановлению тирании в Афинах, сама мысль о которой была им отвратительна[371].

По мнению некоторых исследователей, члены союза были принципиально во всех отношениях независимы[372]. В качестве доказательства их независимости В. Шван, автор статьи «Симмахия» в «Реальной энциклопедии», ссылается на то, что некоторые из спартанских союзников, например, Элида сами имели подчиненные им общины.

Отчасти это верно. Принадлежность к Пелопоннесскому союзу не означала для его членов отказа от самостоятельной политики. Спарта не могла даже воздействовать на соседнюю Тегею, которая стала прибежищем для спартанских изгнанников. Там, например, в течение многих лет скрывались спартанские цари Леотихид и Павсаний, приговоренные у себя дома к смертной казни (Paus. III, 7, 9 (Леотихид); Xen. Hell. III, 5, 25–6; Diod. XIV, 89, 1; Plut. Lys. 28–29 (Павсаний)).

Но вряд ли можно говорить о полной независимости государств, входящих в состав Пелопоннесской лиги. Акценты скорее надо расставить иначе: спартанская гегемония не была безграничной, потому что ей противостояла автономия[373] союзников[374].

У Фукидида (V, 77,5–6) в договоре между Спартой и Аргосом, который, бесспорно, является подлинным документом[375], прокламировалась общая идея, лежащая в основе отношений между Спартой и ее союзниками: «Города же в Пелопоннесе, большие и малые, должны быть все независимы, по обычаям предков (ta;» de; povlia» ta;» ejn Peloponnavsw/ kai; mikra;» kai; megavla» aujtonovmou» ei\men pavsa» katta; pavtria). Если какой-нибудь город вне Пелопоннеса пойдет со злым умыслом на пелопоннесскую землю, то обе стороны должны, договорившись, принять те меры, чтобы отразить врага, какие признают наиболее справедливыми пелопоннесцы».

Данная прокламация в целом совпадала с реальностью. До 404 г. степень независимости союзников от Спарты была весьма высокой и распространялась в том числе и на внешнюю политику. У Спарты было не много возможностей заставить своих союзников выполнять их союзные обязательства, если они того не желали. Так, в 428 г., несмотря на предписание спартанцев явиться на сборный пункт на Истме для вторжения в Аттику, союзники собирались медленно. Ибо они, как сообщает Фукидид, «были заняты сбором урожая и не проявляли желания воевать» (III, 15, 2).

Лишенная каких-либо значительных государственных средств, не имеющая флота и испытывающая большой недостаток в людских ресурсах, Спарта в большой степени зависела от доброй воли своих пелопоннесских союзников. Мы не знаем примеров того, чтобы Спарта насильно их заставляла принимать участие в военных кампаниях. В обращении со своими союзниками Спарта могла только просить, но не приказывать (случайно или нет, но Фукидид, говоря о сборе союзников, нигде не употребляет глаголов, бесспорно означающих приказ). Правда, степень независимости членов Пелопоннесского союза от Спарты была неодинаковой до и после Пелопоннесской войны. Превратившись в имперское государство, Спарта изменила свое отношение и к прежним союзникам.

Автономия городов, входивших в Пелопонесскую лигу, обнаруживается главным образом в том, что они, как это следует из источников, могли вполне самостоятельно вести войны с любыми государствами, включая членов союза (Thuc. I, 103; IV, 134; VI, 88). Так, например, в 423 г. имел место вооруженный конфликт между двумя крупнейшими общинами Аркадии Тегеей и Мантинеей, причем у обоих государств были собственные союзники. Спарта осталась в стороне от этого локального конфликта и никак на него не прореагировала (Thuc. IV, 134).

Фукидид, характеризуя тип отношений между Спартой и ее союзниками до Пелопоннесской войны, среди прочего обращает внимание и на то, что «стоя во главе союзников, лакедемоняне не заставляли их платить подати, но заботились лишь о том, чтобы у тех была всегда выгодная для лакедемонян олигархическая форма правления» (Thuc. I, 19). У современников сложилось стереотипное представление о Спарте как о государстве, которое насаждало в союзных городах олигархическую форму правления. В принципе это верно. Но кроме прокламации своих политических пристрастий нет ни одного факта военного вмешательства Спарты во внутренние конфликты союзных полисов с момента создания союза и вплоть до начала Пелопоннесской войны. И наоборот, есть факты, свидетельствующие о противоположном. Ради сохранения хороших отношений с союзниками спартанцы — вопреки своим принципам (Thuc. I, 19; 76, 1; V, 81, 2) — иногда закрывали глаза даже на то, что в некоторых союзных общинах к власти пришли демократы. К примеру, они не предприняли никаких усилий по уничтожению демократических режимов в Элиде и Мантинее, установившихся там в первые десятилетия V в. (для Элиды — Arist. fr. 492 Rose^3; Diod. XI, 54, 1; для Мантинеи — Arist. Pol. VI, 2, 2, 1318 b).

Правда, здесь нужно учитывать следующий момент: большинство полисов, входящих в Пелопоннесский союз, имели олигархическую форму правления. Демократии же, против которых спартанцы не возражали (в Элиде и Мантинее), скорее были таковыми только по названию и имели мало общего с радикальной афинской демократией. В свое время Полибий, хваля устройство Ахейского союза, назовет такую демократию «истинной» (dhmokrativa ajlhqinhv), что в его устах означало, конечно, умеренную демократию (II, 38, 6)[376].

Однако Спарта все же пыталась бороться с анархией союзников, в том числе и с помощью норм международного права. Так, в 418 г. при заключении мирного договора с Аргосом она включила в него пункт, согласно которому свои взаимные распри члены Пелопоннесского союза должны решать мирным путем, приглашая в качестве третейских судей города, не замешанные в их споре (Thuc. V, 79, 4). Включение подобного пункта в договор с Аргосом — свидетельство сознательных усилий Спарты, направленных на создание правовой базы, регулирующей поведение союзников между собой. Спарта не имела права приказывать что-либо своим союзникам, но она могла воздействовать на их религиозные чувства и правовое сознание, ссылаясь на общие для греков международные обычая и заветы отцов. Себя она, разумеется, мыслила в качестве высшего арбитра в подобных спорах. И действительно, при разборе тяжб между союзниками верховное право суда принадлежало Спарте (Thuc. V, 31, 2–3).

Уже в ходе Пелопоннесской войны Спарта начала вмешиваться во внутренние дела своих союзников и насильственным путем устанавливать там олигархии. Так, рассказывая о событиях 417 г., Фукидид сообщает следующее: «Сначала лакедемоняне одни пришли в Сикион и установили там еще более удобное для них олигархическое правление, а потом оба союзника вместе покончили с демократией и в самом Аргосе, заменив ее дружественной лакедемонянам олигархией» (V, 81, 2). Насильственное установление в Сикионе олигархического правления — первый случай откровенного вмешательства Спарты во внутренние дела союзных полисов.

Следует, однако, заметить, что Пелопоннесская война, по многим параметрам оказавшаяся поворотным пунктом для всех греков, явилась своеобразным водоразделом и в отношении Спарты к своим союзникам. Уже в ходе войны Спарта постепенно усиливала давление на последних, а по окончании Пелопоннесской войны это давление только усилилось. Спарта, почувствовав себя империей, пыталась обращаться со своими союзниками как с подданными и с позиции силы диктовать им новые правила игры (например, расправа с Флиунтом в 379 г. — Xen. Hell. V, 3, 25). В 378 г. спартанцы решительно вмешались в войну между двумя маленькими аркадскими городами Орхоменом и Клитором: спартанский царь Агесилай просто увел наемников из-под Клитора и приказал орхоменянам воздержаться от войны, пока продолжается его собственная военная кампания (Xen. Hell. V, 4, 36–37).

Попытка Спарты распространить на собственных союзников новые имперские институты типа гармостов и фороса привела в конце концов к распаду Пелопоннесского союза.

Обязанности членов Пелопоннесского союза

Обязанности членов Пелопоннесской симмахии в основном лежали в военной сфере. В случае нападения извне члены Пелопоннесской лиги были обязаны помогать тому, на кого напали. Зависела ли эта обязанность от решения всех союзников, или в борьбу вступали автоматически, по крайней мере, для VI в. решить невозможно[377].

Первейшей обязанностью союзников было доставлять войска в союзную армию (Her. V, 74; IX, 19; Thuc. V, 60; Xen. Hell. VI, 3, 7), особенно при защите Пелопоннеса от нападения (Thuc. V, 77, 6). От мобилизации освобождались только те союзники, которые не могли воевать «по религиозным соображениям», например во время священного перемирия (Xen. Hell. IV 2, 16; V 2, 2). Численность союзных контингентов и денежные взносы на ведение войны, скорее всего, регулировались договорами[378].

Поскольку в Пелопоннесском союзе не было ни постоянных взносов, ни союзной казны (Thuc. I, 19, 1; 80, 4), то приходилось оговаривать в каждом отдельном случае денежные суммы, вносимые на войну (Thuc. II, 7, 2 — ajrguvrion rJhtovn). Что касается союзных контингентов, то в источниках нет никаких указаний, по какому принципу они формировались. По-видимому, всякий раз Спарта сама определяла общее их количество. При этом каждый город должен был выставить отряд соответственно числу его граждан (Xen. Hell. V, 2, 20; 37). Судя по сообщениям Фукидида, большей частью они призывали 2/3 военнослужащих от 20 до 40 лет (Thuc. II, 10, 2; 47, 1; III, 15). Союзники поставляли в союзное войско, как правило, отряды гоплитов (Thuc. II, 9, 3; Xen. Hell. IV 2, 16), а те из них, которые обладали собственным флотом, — корабли (Thuc. II, 9, 3; III, 16, 3; VIII, 3, 2). Среди союзников, поставляющих корабли в начале Пелопоннесской войны, Фукидид называет коринфян, мегарян, сикионцев, пелленцев, элейцев, ампракийцев, левкадян (II, 9, 3). После 413 г. их список стал еще больше (Thuc. VIII, 3, 2). Когда Пелопоннесская война после 413 г. стала преимущественно морской, спартанцы стали требовать у своих союзников, лишенных флота, соответствующих денежных взносов на постройку кораблей (Thuc. VIII, 3, 1).

Важное изменение в эту систему было внесено в 383/2 г., когда спартанцы собирали экспедицию для похода против Халкидикского союза. Как сообщает Ксенофонт, на основании постановления союзного собрания членам Пелопоннесской лиги было предоставлено право заменять воинов деньгами. За каждого пехотинца они должны были платить обычную в то время ежедневную плату в три эгинских обола, за всадника — вчетверо больше (Xen. Hell. V, 2, 21). Было предусмотрено и наказание для тех, кто уклонялся от взятых на себя обязательств. По свидетельству Ксенофонта, «если же какое-либо государство вовсе уклоняется от воинской повинности, лакедемонянам было предоставлено налагать на него штраф в размере одного статера за каждого человека в день» (Xen. Hell. V, 2, 22). Важно отметить, что решением союзников осуществление штрафных санкций было предоставлено спартанцам.

Многие государства воспользовались этой отменой личного участия и заменой его денежными взносами (Xen. Hell. VI, 2, 16). Спартанцы теперь могли вкладывать деньги в наемников, которые зависели только от них. Однако, как указывает Г. Бузольт, «подобное установление, которое со временем должно было произвести глубокое и решительное влияние, не могло вполне развиться вследствие быстрого распадения союза»[379].

До Пелопоннесской войны отряды союзников находились под начальством только своих собственных командиров, хотя общее руководство союзной армией осуществляли спартанские цари. С начала Пелопоннесской войны ситуация, очевидно, изменяется. В Спарте появляются новые военные магистраты, отвечающие за набор союзных контингентов, — так называемые ксенаги (xenagoiv) (Thuc. II, 75, 3; Xen. Hell. III, 5, 7; IV, 2, 19; 5, 7; V, 1, 33; 2, 7; VII, 2, 3). Поскольку впервые о них упоминает Фукидид в своем рассказе о событиях 429 г., то принято считать, что спартанские ксенаги[380] появляются именно тогда[381]. Согласно Фукидиду, во время осады Платей, когда потребовалось возвести вокруг города значительную земляную насыпь, «ксенаги лакедемонян, стоявшие вместе с командирами отрядов отдельных союзных городов, заставляли воинов работать» (II, 75, 3). Из сообщений Фукидида и особенно Ксенофонта можно заключить, что ксенагами были спартанские офицеры, посылаемые в союзные города для вербовки солдат. Они руководили отрядами союзников вместе с местными офицерами (a[rconte», strathgoiv), не вытесняя последних, и координировали их действия (Xen. Hell. IV, 2, 19). В каждый союзный город посылалось по одному ксенагу. В частности, после того, как в 384 г. спартанцы уничтожили в Мантинее демократическое правление и заставили горожан расселиться по деревням, туда стали посылать «уже не одного, а четырех ксенагов — по одному в каждую из деревень» (Xen. Hell. V, 2, 7). Позже, в первые десятилетия IV в., когда часть союзников предпочитала вносить свою долю деньгами, а не людьми, ксенаги отправлялись в союзные города, в том числе и для вербовки наемников (Xen. Hell. V, 1, 33). Ксенаги исчезли вместе с исчезновением Пелопоннесского союза. В последний раз они упоминаются Ксенофонтом под 369/8 г., в связи с событиями, связанными с историей Флиунта (VII, 2, 3)

Особенности Пелопоннесского союза

Образование Пелопоннесской лиги стоит считать большим успехом спартанской дипломатии. Спарта получила возможность окружить себя дружественными государствами и создала из них эффективную боевую машину.

Древние недаром называли Пелопоннесский союз описательно — «лакедемоняне и их союзники». Ведь правильного оформления союза, с точки зрения того типа федерации, который разовьется позднее, в эллинистическое или новое время, еще не было. Каждый член Пелопоннесской лиги был связан договорными отношениями только со Спартой. Уже в силу этого союз был изначально свободно организован, хотя Спарта и проявляла стремление к созданию более жесткой структуры, взяв за образец Афинскую архэ и собственную Лаконо-мессенскую державу.

Объединение части пелопоннесских полисов, особенно дорийских, вокруг Спарты было во многом делом добровольным (исключение составляли в основном общины Аркадии). Спартанская армия гарантировала этим консервативным полисам защиту как от внешних, так и от внутренних врагов. С одной стороны, страх перед Аргосом, а с другой — страх перед народными беспорядками, которые могли привести к изгнанию олигархов и установлению тираний или демократий, обеспечивали данные полисы сильной мотивацией для принятия спартанского лидерства. Спарта, таким образом, создала систему власти, которая базировалась на двух принципах — коалиции свободных государств и неприятии любых форм деспотии.

Все исследователи согласны с тем, что Спарта была главой Пелопоннесского союза, однако в чем конкретно проявлялась гегемония Спарты и в какой степени членство в союзе уменьшало степень свободы его членов, — это вопросы, на которые нет однозначных ответов. В. М. Строгецкий уже дал обзор взглядов некоторых западных ученых на проблему спартанской гегемонии. Он считает, что нельзя понимать под гегемонией Спарты только ее военное командование, как это делают, например, Дж. Ларсен, Г. Шефер или Е. Тигерштедт. По мнению В. М. Строгецкого, «толкование этого термина является слишком узким, так как «гегемония» употребляется также и в смысле «политическое господство»»[382]. Однако, как нам кажется, здесь нет предмета для спора. Вышеназванные ученые делают верное ударение именно на военной сущности Пелопоннесского союза. Не случайно ведь он назывался и считался самими греками симмахией, т. е. военно-политическим блоком, наподобие Афинской архэ или Коринфской лиги. Конечно, Спарта осуществляла не только чисто военное руководство, но все же главной доминантой союза была именно военная сторона.

Среди особенностей Пелопоннесского союза следует особо выделить слабо разработанную систему союзного управления. Конкретно это выразилось в отсутствии главных составляющих федерации: регулярных общесоюзных собраний, выборных органов союза, союзной конституции и союзного гражданства[383]. Правда, некоторые из особенностей федеративного государства были присущи и ранним греческим симмахиям. Но в них произошла подмена союзных институтов институтами полиса-гегемона. Это было характерно для всех крупных объединений, сформированных по типу симмахий с полисом-гегемоном во главе. Так, например, в Афинской архэ наряду, а чаще вместо союзных институтов, действовали местные афинские органы и установления: союзники Афин пользовались афинской монетой, вносили форос в афинскую казну, ездили в Афины судиться. Как заметил С. К. Сизов, «такое господство полиса-гегемона не отвечает сущности действительно федеративного союза, важнейшим отличием которого являлось равноправие его членов»[384]. По словам В. М. Строгецкого, «в Пелопоннесском союзе не сложилась стройная политическая организация и система правовых норм»[385].

Удачным нам представляется впервые введенное Э. Д. Фроловым и принятое ныне определение Пелопоннесского союза как «симмахии гегемонистского типа»[386]. Впрочем, о принципате, или гегемонии Спарты над прочими государствами Пелопоннеса, говорилось уже в известном руководстве К. Ф. Германа[387]. Многие исследователи, начиная с Г. Бузольта, подчеркивали известную двойственность в организации Пелопоннесского союза[388]. В частности, согласно В. М. Строгецкому, дуализм его структуры был важнейшей особенностью этого союза как симмахии гегемонистского типа. Сущность дуализма заключалась в том, что спартанская гегемония ограничивалась необходимостью для Спарты признавать автономию союзников[389].

От Пелопоннесского союза, к сожалению, не сохранилось никакого документального материала, кроме нескольких пунктов из договора с Тегеей. Но договор встречается не на камне, а в изложении Плутарха, правда, со ссылкой на Аристотеля (Mor. 277 c; 292 b). Однако об особенностях симмахий такого масштаба, как Пелопоннесский союз, отчасти можно судить по параллельному материалу. Так, до нас дошло значительное количество текстов договоров, предварявших образование Второго Афинского морского союза. Как и в случае с Пелопоннесской лигой, в основу этого союза были положены прежде всего двусторонние соглашения с Афинами.

Первый такой двусторонний договор, сохранившийся на камне, который дипломатически подготавливал создание Второго Афинского морского союза, — это договор от 384 г. с хиосцами (Ditt. Syll.3, № 142). Поскольку речь шла о военном союзе, т. е. симмахии, клятву приносили не только гражданские власти, но и высший командный состав обеих договаривающихся сторон. Формула соглашения следующая: «Если кто-нибудь нападет на афинян, пусть хиосцы окажут помощь всеми возможными средствами. Если кто-нибудь нападет на хиосцев, пусть афиняне окажут помощь всеми возможными средствами». Из этой формулы видно, что официально Второй Афинский морской союз создавался как эпимахия, т. е. оборонительный союз. Но совершенно очевидно, что на практике строгой границы между симмахией и эпимахией не было.

Перед официальным объявлением о создании Второго Афинского морского союза, по-видимому, было заключено до полудюжины подобных двусторонних соглашений Дошли на камне, в частности, договоры с Хиосом (386–384 гг.), Олинфом (383 г.) и Византием (378 г.). Все они были однотипными. Эти двусторонние договоры и явились правовой основой Второго Афинского морского союза, учредительным декретом которого стал декрет Аристотеля от 377 г. (Ditt. Syll.3, № 147). Данный декрет представляет собой также манифест с предложением примкнуть к той группе государств, которая именует себя «афиняне и их союзники». Ведь организация практически уже существовала как производная от суммы целого ряда двусторонних соглашений между Афинами и каждым из ее союзников.

Из учредительного декрета Аристотеля, а также из двусторонних договоров, например, с Метимной о вступлении ее во Второй Афинский морской союз (377 г.) (Ditt. Syll.3, № 149), ясно, что существовал союзный совет, именуемый синедрионом (to; sunevdrion). Причем синедрами являлись только депутаты союзных общин. Афиняне в число синедров никогда не входили. Таким образом, наблюдается любопытное двоевластие и содружество двух одинаково суверенных органов: с одной стороны, афинских должностных лиц и народного собрания, с другой стороны, синедриона — общего парламента основных союзников. В данной форме объединения эти взаимодополняющие друг друга структуры представляют собой уже начатки федерализма, которые выражаются именно в том, что наряду с институтами полиса-гегемона появляется и синедрион. Иначе говоря, развитие идет в сторону усложнения политической структуры союза (напомним, что в Первом Афинском морском союзе синедриона еще не было). Таким образом, перед нами начало того процесса, который постепенно подготавливает появление правильных федеративных устройств эллинистического времени, какими будут Ахейский или Этолийский союзы. О наличии подобных взаимодополняющих друг друга институтов свидетельствует, в частности, двойное обозначение актов Второго Афинского морского союза: ta; dovgmata tw’n summavcwn[390] и ta; yefivsmata tw’n jAqhnaivwn (Ditt. Syll.3, № 147 — договор между Афинами и Халкидой на Эвбее).

Подобный «параллелизм» был характерен для всех военных союзов, начиная от архаики и заканчивая эпохой эллинизма. Наличие взаимодополняющих структур как раз и доказывает, что дело в этих союзах никогда не доходило до полной унификации. Ведь и в Коринфском союзе также существовало противопоставление Македонии как государства-гегемона всем остальным членам союза. Отсюда непрочность такого рода объединений, которые продолжали оставаться чем-то вроде симмахий, т. е. военных союзов, объединенных вокруг полиса-инициатора[391].

В Пелопоннесском союзе, по-видимому, существовало точно такое же сочетание властных структур полиса-гегемона и союзных полисов, как это было в более поздних симмахиях. Но там этот механизм взаимодействия двух взаимодополняющих друг друга структур был менее структурирован и носил скорее стихийный характер. Так, судя по сообщениям Фукидида, для принятия решения о начале военных действий спартанцам и союзникам понадобилось провести целый ряд совещаний (I, 119; 125). Однако нет никакой ясности в вопросе о том, где конкретно принимались решения — в союзном собрании или в спартанской апелле? Возможно, это было механическое соединение обеих структур: представители союзников заседали вместе со спартанской апеллой, но голосование проходило по отдельности, среди союзников и среди спартанских граждан. Взаимодополняемость существовала и в военном руководстве Пелопоннесским союзом. Наряду с местными военачальниками, стоящими во главе отдельных контингентов союзников, в начале Пелопоннесской войны появляются как бы дублирующие военные магистраты — спартанские ксенаги, координирующие действия союзных подразделений.

Древние прекрасно чувствовали разницу между военными союзами, симмахиями, которые по своей внутренней сущности были временными объединениями, нацеленными на борьбу с внешним врагом, и региональными племенными объединениями, являющимися непосредственным прообразом греческих федераций эллинистического периода[392]. К примеру, в договоре о союзе между Афинами и фессалийцами (361–360 гг.) (Ditt. Syll.3, № 184) четко определены обе договаривающиеся стороны: «афиняне и их союзники» (oiJ jAqhnai’oi kai; oiJ suvmmacoi) и «объединение фессалийцев» (to; koino;n tw’n Qettalw’n). Договор, таким образом, заключается между разными типами объединений: военным союзом (hJ summaciva) и региональным объединением, организованным по федеративному принципу (to; koino;n). Присутствие в данном документе двух различных дефиниций для договаривающихся сторон, бесспорно, доказывает, что в древности Второй Афинский морской союз (так же, как и Пелопоннесская лига) считался именно симмахией, возглавляемой полисом-гегемоном и именуемой oiJ jAqhnai’oi kai; oiJ suvmmacoi (соответственно для Пелопоннесской лиги — oiJ Lakedaimovnioi kai; oiJ suvmmacoi). В отличие от военных союзов, словом to; koinovn («община», «объединение») обозначались региональные объединения типа Фессалийского, воссозданные, как правило, из древних племенных союзов. Обычно подобные объединения складывались в классический и эллинистический периоды на периферии греческого мира, среди отсталых греческих народностей — этолийцев, фессалийцев, ахейцев. Появление такого слова, как to; koinovn, в отношении какого-либо объединения — всегда знак того, что речь идет об едином политическом целом, в отличие от греческих симмахий, которые таковыми не являлись.

Некоторые исследователи сетуют на то, что Спарте, несмотря на все успехи, не удалось прочно и на продолжительное время объединить Пелопоннес под своим началом. В частности, по мнению Е. Балтруша, слабость союза объясняется прежде всего расхождением взаимных интересов Спарты и ее союзников. Е. Балтруш уверен в том, что смысл и цель общей договорной системы заключалась в избавлении от илотской опасности, грозящей Спарте. Таким образом, Спарта, создавая Пелопоннесский союз, преследовала свои, сугубо корыстные интересы, ничего не давая взамен членам союза. Е. Балтруш сравнивает Первый Афинский морской союз и Пелопоннесскую лигу, и сравнение это не в пользу последней. «Идеей аттического морского союза была общая защита от персов, в чем были заинтересованы все союзники. Спарта, напротив, проявила себя эгоистической, вялой и неповоротливой, когда речь шла об интересах союзников»[393].

Отчасти критика Е. Балтруша верна. Но она отнюдь не бесспорна. Во-первых, Пелопоннесский союз оказался на редкость долговременным и прочным объединением (в отличие от Афинской державы, которая почти полностью рассыпалась при первом же серьезном поражении Афин). Из многочисленных греческих симмахий Пелопоннесский союз просуществовал дольше всех — без малого два века, и распался только тогда, когда Спарта перестала быть державой первой величины в Греции и, следовательно, не могла уже осуществлять своих обязательств по отношению к членам своего союза. Долговечность Пелопоннесского союза во главе со Спартой и надежность его пелопоннесского ядра во многом определялись как раз тем, что принято считать его недостатками как союзной структуры.

Спарта создавала свой союз на добровольных или полудобровольных началах. Члены союза оставались полностью автономными, являя собой коалицию свободных полисов. Их внешнеполитическая инициатива также не ограничивалась, если она не противоречила условиям договора о военном союзе со Спартой. Не существовало никакого обязательного обложения типа афинского фороса. Материальный вклад союзников носил добровольный характер. При такой свободной структуре Пелопоннесского союза военное лидерство Спарты в Греции было гарантией безопасности для всех его членов. Союзники чувствовали, что скорее сохранят свою свободу при Спарте, чем при Афинах, и способствовали тому, что Спарта, несмотря на внутренние трудности, смогла одержать победу над Афинами в Пелопоннесской войне, действуя под беспроигрышным лозунгом — автономия для всех.

Пелопоннесский союз возник для разрешения целого ряда проблем, среди которых не последнюю роль играла и задача защиты Спарты от илотов. Но это была отнюдь не единственная, а может быть, даже не главная цель, ради которой создавался Пелопоннесский союз. Вокруг Спарты объединились полисы одинакового этнического, культурного и в значительной степени социально-экономического качества. Пелопоннесский союз в основном состоял из государств одного типа — аграрных, для которых превыше всего стояла защита их земли от внешней агресии. Ведь внешняя политика Пелопоннесского союза сводилась к непрерывной обороне от афинской агрессии, будь то в Беотии, Фокиде или на Истме. Вообще тяготение к блокам лежит в природе государств. Давно замечено, что государства изоляционистского типа редко выживают. Полисы Пелопоннеса объединялись вокруг Спарты в значительной степени потому, что они получали от Спарты некую гарантию своей безопасной жизни. Может быть, их объединяла и общая внешняя политика, прежде всего направленная в сторону Малой Азии, где интересы Коринфа причудливым образом сочетались с интересами Спарты.

Только в конце Пелопоннесской войны и в первые годы после нее, когда Спарта попыталась создать имперское государство и стала переносить на членов Пелопоннесской лиги новации типа гармостов и фороса, союз впервые с момента своего создания оказался действительно под угрозой распада. Отношения с полисами-соседями в Пелопоннесе, моделируемые по имперскому, а не союзному типу, привели Спарту к постепенному переходу на позицию квази-державного лидера.

2. БОРЬБА СПАРТЫ С ТИРАНИЧЕСКИМИ РЕЖИМАМИ В ГРЕЦИИ

В дополнение к «филахейской» политике спартанцы в течение всего VI столетия успешно повышали свой рейтинг среди греков, посылая вооруженные силы для освобождения греческих городов от тиранов.

Ко времени Аристотеля давно уже сложились стереотипы в представлении греков о Спарте. Одним из подобных стереотипов было представление о спартанцах как принципиальных тираноборцах. Так, Аристотель в «Политике» пишет, что «лакедемоняне и сиракузяне упразднили многие тирании в ту пору, когда у них был прекрасный государственный порядок» (V, 8, 18, 1312 b)[394].

Архаическая Спарта прославилась тем, что провозгласила основным направлением своей внешней политики борьбу с тираническими режимами, которые были повсеместно распространены в VII–VI столетиях в наиболее развитых греческих полисах[395].

Однако в связи с традицией о спартанском тираноборчестве возникает ряд проблем. Во-первых, в какой мере предание соответствует действительности? Можем ли мы доверять скудной, не детализированной и, по большей части, поздней традиции об изгнании спартанцами, естественно вооруженным путем, многих греческих тиранов? В какой степени борьбу Спарты с тираническими режимами можно считать принципиальной линией ее внешней политики, а в какой — удобным предлогом для вмешательства во внутренние дела греческих городов уже в качестве общегреческого лидера? Было ли тираноборство Спарты напрямую связано с образованием Пелопоннесского союза?

Попробуем ответить хотя бы на часть этих вопросов.

Архаическая Спарта, по сути дела, была единственным крупным греческим полисом, избегшим тирании. Так что на уровне идей тираноборческие настроения всегда были сильны в Спарте. Но только в VI в., когда возникла реальная возможность создать военный блок в Пелопоннесе, было принято решение приступить к практическим мерам по освобождению своих потенциальных союзников от тираний. В дальнейшем освободившиеся от тираний государства, такие, как Коринф и Сикион, составили ядро Пелопоннесского союза[396].

Традиция о борьбе Спарты с тиранами, к сожалению, не может считаться вполне надежной. Как только речь заходит о конкретных данных, а не об общих декларациях, материал начинает «плыть». Рассмотрим состояние источников с их количественной и качественной стороны. Сразу следует сказать, что источников, которые уверенно можно причислить к теме спартанского тираноборчества, весьма немного. Самый ранний и наиболее авторитетный из них — Фукидид. Он утверждает, что «афинские тираны, да и большинство их в остальной Элладе… были в конце концов, за исключением сицилийских тиранов, изгнаны лакедемонянами» (I, 18, 1). В другом месте Фукидид упоминает об изгнании Гиппия: «Еще три года после этого Гиппий сохранял свою тираническую власть в Афинах. На четвертом же году его низложили лакедемоняне и возвратившиеся из изгнания Алкмеониды» (VI, 59, 4). Таким образом, Фукидид кроме общей фразы о борьбе Спарты с тираническими режимами приводит только один конкретный пример — изгнание Гиппия из Афин в 511/510 г. (см. также: Arist. Ath. pol. 19, 6).

Но первым и единственным источником, где поименно перечислены изгнанные Спартой тираны, является список, который приводит Плутарх в трактате «О злокозненности Геродота». Плутарх возмущается тем, что Геродот, рассказывая о походе спартанцев против тирана Самоса Поликрата, злонамеренно искажает истину и дискредитирует спартанцев как принципиальных тираноборцев. В защиту спартанцев Плутарх приводит целый список тиранов, изгнанных ими. Приведем его полностью: «В действительности мы не знаем из тех времен ни одного государства, столь ревнующего о славе и столь ненавидящего тиранов, как Лакедемон. Пусть Геродот скажет, ради какого панциря или ради какого кратера спартанцы изгнали Кипселидов из Коринфа и Амбракии, Лигдамида — из Наксоса, Писистратидов — из Афин, Эсхина — из Сикиона, Симмаха — из Фасоса, Авлия — из Фокиды, Аристогена — из Милета и под предводительством царя Леотихида положили конец власти олигархов в Фессалии, лишив власти Аристомеда и Ангела?» (Mor. 859 d / Пер. С. Я. Лурье).

Из перечисленных Плутархом городов материковой Греции только Коринф и Сикион находились в Пелопоннесе, а остальные государства — Афины, Фокида и Амбракия — по ту сторону Истма. Обращает на себя внимание присутствие в списке Плутарха островных и малоазийских государств — Наксоса, Фасоса и Милета. Если предположить, что список верен, то вывод напрашивается сам: Спарта в VI в. была самым авторитетным государством в Греции, к мнению которого прислушивались, а военной мощи — боялись. Из списка следует также, что Спарта была морской державой, обладающей большим военным флотом.

Некоторые историки принимают список Плутарха за подлинный[397]. Их доверие основано по большей части на хорошо засвидетельствованной экспедиции Спарты против тирана Самоса Поликрата в 525/4 г., хотя эта экспедиция и была, как известно, неудачной. По словам Н. Хэммонда, «имея в виду широкие контакты Спартанского союза, можно принять древнюю традицию, согласно которой Спарта была ответственна за уничтожение тиранов в конечном счете в Фокиде, Фессалии, Фасосе, Наксосе и Милете»[398]. Названные в списке Плутарха тирании были упразднены в течение довольно длительного промежутка времени — с 80-х гг. VI в. до 70-х гг. V в.

В 1911 г. к списку Плутарха прибавился еще один, не менее важный для данной темы литературный источник — фрагмент папируса, представляющий собой отрывок из сочинения неизвестного автора, возможно, II в. (Pap. Rylands 18 = FgrHist 105 F 1).

В научной литературе не раз уже обсуждался найденный отрывок. Из-за фрагментарности и испорченности текста он не поддается однозначному толкованию. Из всего отрывка более или менее удовлетворительно сохранились только последние строки, начиная с 16-й:

Cilwn de o Lakwn

eforeusa» kai strat(hgh

sa"[399] Anaxandridh(" te

ta» en toi» Ell(hs)in

t(ura)nnida» katelu

sa(n) en Sikiwn(i) men

Ai(sc)inhn Ippian de

(Aqhnhsin) Peisist(ra[400]

Вот их перевод: «Лаконец Хилон, став эфором и стратегом, и Анаксандрид свергли тирании у эллинов, в Сикионе Эсхина, а в Афинах Гиппия[401], сына Писистрата».

С появлением этого фрагмента, как заметил В. М. Строгецкий, стало бесспорным фактом то, что список изгнанных Спартой тиранов, известный нам до этого только в передаче Плутарха и автора схолий к речи Эсхина «О преступном посольстве» (ad Aeschin. II, 77), уже существовал и в более ранний период[402].

Дж. Хаксли обратил внимание на то, что упомянутые в папирусе Гиппий и Писистрат никак не могут быть связаны с Хилоном: ведь Гиппий был изгнан из Афин много позже смерти эфора, а к изгнанию Писистрата, согласно традиции, спартанцы не имели никакого отношения[403]. Поскольку Гиппий и Хилон отстоят друг от друга по меньшей мере на одно поколение, то, как нам кажется, можно предложить следующее чтение незаконченной заключительной фразы: Ippian de [Aqhnhsin] Peisist[ratou[404] kateluse Kleomenh»], что означает «Гиппия в Афинах, сына Писистрата, сверг Клеомен».

Приведем мнения тех исследователей, которые специально изучали данный отрывок с точки зрения его исторической ценности. Из-за краткости и плохой сохранности текста неясным остается даже вопрос о том, из какого рода произведения он взят. Ф. Якоби думал, например, что это фрагмент труда о семи мудрецах, поскольку в соответствующем отрывке на первом месте стоит именно эфор Хилон, а не Анаксандрид. Следовательно, в уме автора данного сочинения, если оно, конечно, было посвящено семи мудрецам, эфор Хилон как один из мудрецов был выше рангом, чем спартанский царь[405].

Есть и другие версии относительно тематики труда, к которому принадлежит данный фрагмент. Так, Н. Хэммонд считает этот отрывок частью конспекта по греческой истории[406]. Дж. Хаксли показалось заманчивым доказать, что найденный папирусный фрагмент взят из сочинения по истории Спарты. В качестве доказательства принадлежности разбираемого фрагмента к трактату по истории Спарты Дж. Хаксли приводит следующее соображение: судя по отдельным сохранившимся словам или частям слов (v. 10 Spar; v. 12–13 diaba» thn hpeiron; v. 14–15 th» parali(a» u)pwreia» ektis(en)), в первой плохо читаемой половине текста упоминается какое-то, по-видимому, морское плавание к материку и, возможно, основание колонии на побережье под горной грядой. Дж. Хаксли выдвинул смелое предположение, что в первой части папируса речь идет о возвращении Спарте после разгрома ею Аргоса в 546 г. острова Кифера и материковой территории вдоль побережья Кинурии[407].

Дж. Хаксли так же, как и Ф. Якоби, полагает, что отнюдь не случайно в данном отрывке первым назван эфор, а не царь, но объясняет эту странность иначе, чем Ф. Якоби. По его мнению, Хилон упомянут первым потому, что он был главной фигурой в акции по лишению власти Эсхина, тирана Сикиона[408]. Но главное даже не то, в каком порядке они упомянуты. Важен сам факт их совместного присутствия внутри одной фразы.

Данный папирусный отрывок, таким образом, подтверждает намеки Геродота (Her. I, 59) и Диогена Лаэртского (I, 3, 73) на враждебное отношение эфора Хилона к тирании. Так, Диоген приписывает Хилону слова, якобы сказанные им Периандру, тирану Коринфа: «Счастлив тиран, который умрет у себя дома своею смертью!»

Как нам кажется, данный папирусный отрывок представляет собой интересный дополнительный документ, подтверждающий традицию об антитиранической политике Спарты. Судя по сохранившемуся тексту, отрывок, возможно, являлся общей декларацией о борьбе Спарты с тираниями, снабженный двумя примерами, бесспорно, удачных операций Спарты: изгнанием Эсхина из Сикиона и Гиппия из Афин. Рассмотрим сначала эти два эпизода, тем более что они подтверждают краткие, но авторитетные ремарки Фукидида и Плутарха об успешной борьбе Спарты с тираническими режимами. Традиция, идущая от Фукидида, писателя в высшей степени точного и надежного, заслуживает нашего полного доверия.

Начнем с Сикиона. Очевидно, что это была самая удачная военная акция Спарты в Пелопоннесе, во всяком случае по своим последствиям. Если Геродот прав, утверждая, что Спарта около 550 г. «подчинила себе большую часть Пелопоннеса», то, возможно, эта «большая часть» образовалась за счет Сикиона и Коринфа. Коринф, по-видимому, окончательно сделал свой выбор в пользу Спарты лишь после того, как спартанцы изгнали из Сикиона Эсхина, последнего из Орфагоридов, которые правили там, согласно традиции, около 100 лет, приблизительно с 657 по 555 г.[409] Коринфским олигархам[410] было крайне неудобно и опасно иметь у себя под боком город, управляемый тиранами, притом настроенными крайне враждебно к дорийской знати (Her. V, 68). Освободив Сикион от тирании, спартанцы, очевидно, позаботились о том, чтобы здесь был восстановлен старый порядок и к власти пришли представители дорийского меньшинства (Her. V, 68). Сикион с этого времени стал одним из самых надежных союзников Спарты, ведь там снова благодаря спартанцам господствовала дорийская знать.

Обратимся теперь ко второму эпизоду — изгнанию Гиппия из Афин.

Тяжелой проблемой, стоящей перед спартанским правительством между 520 и 510 гг., была их политика в отношении афинской тирании. Судя по рассказам Геродота (V, 63–65) и Аристотеля (Ath. pol. 19, 4–5), чьи версии даже в деталях очень близки между собой, спартанцы не питали никакой ненависти к афинским тиранам. Наоборот, согласно преданию, «спартанцы находились с Писистратидами в самой тесной дружбе» (Her. V, 63, 2; 90, 1; 91, 2) и были связаны с ними узами гостеприимства (Arist. Ath. pol. 19, 4). Перемену подобного отношения Геродот связывает с влиянием Дельф. По его словам, «Алкмеониды во время пребывания в Дельфах подкупили Пифию деньгами, чтобы она всякий раз, как спартанцы вопрошали оракул, по частному ли делу или от имени государства, возвещала им освободить Афины» (V, 63, 1). Если все источники единодушны в том, что Алкмеониды подкупили дельфийских жрецов, то в отношении спартанских властей таких сведений нет. Как нам кажется, отнюдь не только глубокая религиозность, требующая от спартанцев безусловного подчинения воле Аполлона, заставила их изменить свое первоначальное отношение к Писистратидам и решиться на их насильственное смещение. Кроме почтения к Аполлону здесь действовали какие-то реальные интересы и мотивы. Скорее всего, спартанцы стремились остановить рост Афинской державы, начавшийся при Писистратидах. Личная дружба при этом, конечно, отступила на задний план, тем более что ксенические связи с Писистратидами были установлены до того, как те стали тиранами.

В рассказе Геродота об этой первой спартанской экспедиции в Аттику, целью которой было свержение Гиппия, есть интересные подробности (V, 63). Прежде всего, это был морской поход, и возглавил его не царь, а спартиат Анхимолий, или Анхимол, которого Геродот характеризует как человека весьма влиятельного в Спарте[411]. Экспедицию, однако, постигла катастрофа. Отряд Анхимолия сразу же после высадки был встречен фессалийской конницей и полностью разбит. Погибло много спартанцев, в том числе и Анхимолий.

В следующем 510 г. спартанцы отправили вторую экспедицию в Афины, к подготовке которой они отнеслись более серьезно. Это был уже не морской, а сухопутный рейд и во главе его стоял царь (Her. V, 64–65). Разбив фессалийскую конницу, спартанский царь Клеомен занял город и стал осаждать Гиппия и его сторонников, которые заперлись в Пеласгических стенах, древнем бастионе западной части Акрополя (Her. V, 64; Arist. Ath. pol. 19, 5). Геродот не сомневается, что спартанцы никогда бы не смогли взять крепость и захватить Гиппия, если бы не случайность: в руки спартанцев попали дети Писистратидов, и последние согласились сдаться, пообещав покинуть страну в пятидневный срок (V, 65, 2). Спартанцы гарантировали Гиппию и его семье безопасность и не выдали их на расправу Алкмеонидам (Her. V, 65, 3). Так пала тирания Писистратидов в Афинах.

Другой эпизод, связанный с вмешательством Спарты во внутренние дела Афин, кажется весьма странным для государства, последовательно выступающего против тиранов. После того как неожиданно для спартанцев вместо ожидаемого олигархического правления в Афинах силу стал набирать Алкмеонид Клисфен, заключивший союз с народом (Her. V, 66; см. также Arist. Ath. pol. 20, 1)[412], спартанские власти, видимо, решили, что для них предпочтительнее видеть в Афинах корпоративную тиранию во главе с Исагором, чем демократию. В это время Спарта как раз активно формировала Пелопоннесскую лигу, помогая будущим членам своей симмахии избавляться от тираний и учреждать у себя олигархии. В такой ситуации приглашение Исагора пришлось очень кстати.

Как сообщает Геродот, по приглашению Исагора, гостеприимца царя Клеомена (V, 70, 1; ср.: Arist. Ath. pol. 20, 2), в Афины был направлен небольшой отряд во главе с Клеоменом. Клисфен бежал, а спартанский царь, придя в Афины, изгнал из города «под видом очищения от скверны» 700 семейств, на которые указал Исагор. Но попытка Клеомена осуществить полномасштабный государственный переворот, распустив Совет Четырехсот и отдав власть в руки Исагора и трехсот его приверженцев, встретила сильнейшее сопротивление народа (Her. V, 70; Ath. pol. 20, 3). В столь сложной обстановке, не желая подвергать свое войско опасности, Клеомен предпочел уйти из Афин, бросив сторонников Исагора на произвол судьбы (Her. V, 70, 72–73).

В результате к власти в Афинах пришли изгнанные Клеоменом демократы во главе с Клисфеном (508/7 г., главные источники — Her. V, 66–73; VI, 131; Arist. Ath. pol. 20–22). Не желая мириться с таким развитием событий, спартанское правительство наконец решило предпринять более серьезные усилия, чтобы впредь избавить себя от опаснейшего с их точки зрения афинского варианта демократии. В 506 г. была подготовлена внушительная экспедиция, куда кроме лакедемонян вошли также союзные контингенты, а во главе были поставлены оба царя (Her. V, 74). Когда союзная армия достигла Элевсина, истинные намерения Клеомена, а значит и спартанских властей, стали известны, и все союзники по примеру коринфян покинули спартанцев.

Вряд ли можно думать, как это делают некоторые историки, что план сделать Исагора тираном Афин принадлежал лично Клеомену и о нем ничего не знали в Спарте[413]. Правда, Геродот говорит о том, что Демарат, второй царь, был в ссоре с Клеоменом, но никак не связывает это с целью экспедиции (V, 75). Впоследствии эфоры оправдали действия Клеомена, что, конечно, свидетельствует о том, что, по крайней мере, часть эфоров и геронтов была на его стороне и одобряла планы царя избавиться от демократии в Афинах любой ценой и с помощью любых методов, даже таких непопулярных, как внедрение корпоративной тирании. Спустя столетие Лисандр, опять же с согласия властей, будет помогать Тридцати тиранам в Афинах. Оба варианта типологически близки друг другу: речь в обоих случаях шла об установлении диктатуры аристократии над народом.

Подведем итог: из трех экспедиций в Афины между 511 и 506 гг. две оказались полностью неудачными и только одна закончилась изгнанием Гиппия. Однако следует обратить внимание на то, что успех спартанцев был отчасти случаен. Гиппий покинул Афины не в результате военного поражения, нанесенного ему спартанцами, а скорее в результате неудачного для тирана стечения обстоятельств (Her. V, 65, 2).

История с Исагором показывает, что Спарта была готова насаждать любые, самые крайние формы олигархии, даже в виде корпоративной тирании, лишь бы гарантировать себе лояльность Афин и их вступление в Пелопоннесский союз. Сюда же нужно отнести и попытку вернуть Гиппия в Афины около 504 г. (Her. V, 90–93). Восстановление тирании в Афинах с благословения Спарты было бы по-своему парадоксальной для тираноборцев акцией. Подобное поведение Спарты разрушает миф о принципиальной спартанской оппозиции тирании и показывает, что конкретные интересы Спарты иногда брали верх над провозглашенными ранее принципами.

Как мы показали выше, тирания в Сикионе и Афинах пала благодаря военным усилиям Спарты. Хронологически подобные два эпизода отстоят друг от друга приблизительно на 40–50 лет. Это указывает на то, что, по крайней мере, два поколения спартанских лидеров были проникнуты духом тираноборства: эфор Хилон и царь Анаксандрид избавили Сикион от тирана Эсхина в 50-х гг. VI в. (вероятно, Эсхин был самым первым тираном, которого изгнал Хилон), а царь Клеомен изгнал Гиппия из Афин в 510 г.

Рассмотрим случаи падения тираний, обеспеченные источниками помимо списка Плутарха (Mor. 859 d) и папирусного отрывка (Pap. Rylands 18 = FgrHist 105 F 1). Придерживаясь хронологического порядка, начнем с Коринфа и Амбракии.

Плутарх в своем списке объединяет Коринф и его колонию Амбракию, говоря, что спартанцы изгнали оттуда Кипселидов. Из других источников известно, что Коринф был освобожден от последнего из Кипселидов — Кипсела II, он же Псамметих, в 584/3 г., а Амбракия — от Архина, также одного из Кипселидов, около 560 г. (Arist. Ath. Pol. 17, 4).

Конечно, заключение или, скорее, возобновление союза между Спартой и Коринфом могло состояться только после падения тирании Кипселидов. Но могла ли Спарта так рано — в 583 г., в разгар своей войны с Тегеей, — совершить военный рейд в Коринф для изгнания Псамметиха, как об этом свидетельствует Плутарх. Ведь все остальные источники единодушны в том, что падение тирании в Коринфе произошло в результате внутренней борьбы, без какого-либо внешнего вмешательства (Nic. Dam. FgrHist 90 F 60, 7–8)[414].

Ряд специалистов как по истории Спарты, так и по истории греческой тирании полагает, что утверждение Плутарха, будто Спарта положила конец тирании Кипселидов в Коринфе, некорректно. Спарта, с их точки зрения, в этом не принимала непосредственного участия[415]. Они указывают, в частности, на то, что Аристотель в «Политике» писал о конце Кипселидов, но ничего не сказал о спартанской интервенции в Коринф (V, 9, 22, 1315 b 26)[416].

Приведем в качестве образца рассуждений о невозможности участия Спарты в изгнании Кипселидов мнение Дж. Хаксли. Вот что он пишет по этому поводу: «Упомянутое в списке Плутарха изгнание Кипселидов из Коринфа не может быть верным: самый вероятный год для конца коринфской тирании — 583 г., т. е., по крайней мере, за три декады до Хилона, который был первым спартанцем, известным своими военными акциями против тиранов. Упоминание Коринфа в списке, таким образом, ошибка Плутарха, его копиистов или его источника»[417].

Дж. Хаксли предлагает свое объяснение данной ошибки Плутарха. По его мнению, Плутарх перепутал Коринф с городком Керинфом на Северной Эвбее, куда, как он думает, в середине VI в. вторглись спартанцы и низвергли правящих там тиранов из семьи Кипселидов[418]. Это — остроумная, но слишком вольная интерпретация следующего четверостишия Феогнида:

Горе мне, я бессилен. Керинфа нет уже больше,

Вместо лелантских лоз черный простерся пустырь.

Изгнаны лучшие люди, у власти стоят негодяи.

Пусть бы Зевс погубил род Кипселидов совсем

(891–894 Bergk / Пер. С. Апта).

Если бы Спарта действительно освободила Коринф от тирании, то можно было бы ожидать, что уже в 80-е гг. VI в. возобновится их тесное сотрудничество, в том числе и в военной сфере. Но в предании не сохранилось каких-либо данных о том, что Коринф в этот период участвовал в военных предприятиях Спарты. В частности, нет свидетельств о помощи Коринфа Спарте во время ее длительной борьбы с Аркадией в 90–70 гг. VI в. Первым из их совместных акций оказался поход на Самос в 524 г. Отсюда делается вывод, что союз, скорее всего, был возобновлен не ранее середины VI в.[419]

Те исследователи, которые признают список Плутарха аутентичным, естественно, вынуждены отвергать предание, согласно которому освобождение Коринфа от тирании произошло без какого-либо внешнего толчка. Так, например, Н. Хэммонд верит в военное вмешательство Спарты. Сильное влияние Спарты он усматривает главным образом в том, что Коринф после освобождения стал пользоваться спартанской политической терминологией. Его главный аргумент — ссылка на Пиндара, который говорит об установлении в Коринфе евномии, или благозакония (Ol. 13, 6 — «Здесь обитает благозаконность»)[420].

Однако ссылку на Пиндара вряд ли можно считать корректной. В своем творчестве Пиндар старался не проявлять каких-либо определенных политических симпатий или антипатий[421]. Нельзя Пиндара причислить и к принципиальным противникам тирании: он без всякого смущения прославлял тиранов Гиерона Сиракузского и Ферона Акрагантского. Но ближе всего ему, конечно, были традиции военно-аристократического единства. Поэтому для Пиндара и в Коринфе, и в Спарте равно царила евномия. Так что никаких далеко идущих выводов о каком-либо влиянии Спарты на Коринф только на основании одной строки Пиндара мы бы делать не стали.

Как нам кажется, никакого вооруженного вмешательства Спарты во внутренние дела Коринфа вообще не было. Последний тиран Коринфа Псамметих, как об этом свидетельствует традиция (Nic. Dam. FgrHist 90 F 60, 8), был низложен, скорее всего, собственными гражданами, а отнюдь не спартанцами. Однако полностью отвергать список Плутарха все же не стоит. Спартанцы вполне могли оказать помощь тем, кто готовил выступление народа против Псамметиха. Ведь ядро заговорщиков, как правило, состоит из наиболее активной части общества, недовольной своим настоящим положением. В прошлом сильный и влиятельный клан Бакхиадов вряд ли остался в стороне от антитиранического движения в своем родном городе. Если вспомнить, что Спарта приняла у себя изгнанных из Коринфа в середине VII в. Бакхиадов, то можно думать, что и позже она готова была оказывать им всяческое содействие. Но какого рода было это содействие, остается только гадать. Во всяком случае, прямой спартанской интервенции, по-видимому, не было.

Обратимся теперь к Амбракии. Коринфские тираны, следуя традиции их предшественников Бакхиадов, основали несколько колоний, посылая туда в качестве ойкистов представителей своей семьи. Среди этих колоний, тесно связанных с Коринфом, была и Амбракия, основанная около 650 г. (Strab. X, 2, 8, p. 452). Там правили потомки Кипсела, первого тирана Коринфа. Плутарх в своем списке объединяет Коринф и Амбракию, говоря, что спартанцы изгнали оттуда Кипселидов. Но есть два свидетельства Аристотеля, которые рисуют совершенно иную картину избавления Амбракии от тирании. Причем в отличие от списка Плутарха они достаточно информативны. Вот первое из них: «То же самое произошло в Амбракии, где простой народ, соединившись с заговорщиками, изгнал тирана Периандра, а государственную власть забрал в свои руки» (Pol. V, 3, 6, 1304 a). Во втором отрывке Аристотель сообщает о непосредственном поводе к восстанию: «Против Периандра, тирана в Амбракии, составлен был заговор из-за того, что он во время пирушки со своим любовником спросил его, забеременел ли он уже от него» (Pol. V, 8, 9, 1311 a). Как видно из данных отрывков, в них нет и намека на участие Спарты в изгнании Периандра.

Правда, вслед за Плутархом за последнего тирана Амбракии часто принимают не Периандра, а Архина[422]. Его имя встречается в греческой литературе еще только единожды в связи с тем, что его бывшая жена Тимонасса вышла замуж за Писистрата (Arist. Ath. pol. 17, 4). Но в «Афинской политии» Архин назван «одним ампракийцем из рода Кипселидов» (oJ jAmprakiwvth» tw’n Kuyelidw’n), а вовсе не тираном Амбракии. Нам нет нужды всех представителей большой и разветвленной семьи Кипселидов считать тиранами. Очевидно, последним тираном Амбракии был именно Периандр[423], как об этом свидетельствует Аристотель[424].

Аристотель на примере Амбракии рисует классическую картину низвержения греческой тирании — простой народ, возглавляемый заговорщиками, изгоняет тирана и забирает власть в свои руки (Pol. V, 3, 6, 1304 a). Таким образом, в версии Аристотеля об изгнании Периандра из Амбракии нет никаких следов вооруженного вмешательства спартанцев.

Обратимся теперь к самой удивительной части списка Плутарха, где среди островных и малоазийских греческих государств, откуда спартанцы изгоняли тиранов, названы Наксос, Фасос и Милет. О Фасосе и Милете нет никаких дополнительных сведений, кроме вышеназванного списка Плутарха. Что касается тирана Наксоса Лигдамида, о нем в связи со Спартой еще раз (помимо списка тиранов) упоминает также Плутарх.

Так, в «Изречениях спартанцев» он рассказывает о демарше Спарты в отношении Лигдамида. Из сообщения Плутарха следует, что примерно в то же самое время, когда спартанцы предприняли поход против Поликрата (524 г.), они послали посольство и к Лигдамиду, тирану Наксоса и другу Поликрата, но послы, получив резкий отпор, уехали ни с чем[425]. Когда состоялось данное посольство, остается только гадать. Во всяком случае, в начале V в. на острове уже правили олигархи (Her. V, 30, 1).

Вот, собственно говоря, и все сведения, имеющиеся в нашем распоряжении, которые связывают Лигдамида и Спарту. В дополнение можно указать только на список морских держав Евсевия (Chron. I, 225), среди которых названа и Спарта. Евсевий датирует «талассократию» Спарты в Эгеиде 517–515 гг. Но список Евсевия достаточно тяжело интерпретировать, поскольку текст плохо сохранился. По мнению исследователей, реальность «талассократического списка» Евсевия очень спорна[426].

Если мы все же признаем достоверность свидетельств Плутарха и Евсевия, то уничтожение тирании на Наксосе придется датировать приблизительно временем спартанской «талассократии», т. е. 517–515 гг. Однако весьма маловероятно, чтобы Спарта предприняла экспедицию на Наксос через несколько лет после самосского афронта. В действительности, если Лигдамид и был когда-либо изгнан спартанцами, то это могло произойти только в ходе экспедиции на Самос в 524 г.[427] Остров Наксос как раз лежит на полпути между Спартой и Самосом. Но, как нам кажется, дело ограничилось только дипломатической нотой: спартанцы в очередной раз устроили публичную демонстрацию своего принципиального неприятия тирании. Подобная акция была вполне в духе спартанцев. Точно так же около 545 г. спартанцы отправили посольство в Сарды, где находился тогда персидский царь Кир Старший, и демонстративно заявили, что они якобы «не позволят ему (Киру) разорить ни одного эллинского города» (Her. I, 152). Это была чистой воды демагогия, ибо к данному моменту спартанцы уже отказались помочь малоазийским грекам в их борьбе против Кира (Her. I, 141; 152).

В списке Плутарха кроме классических тиранов названы и Алевады, стоящие во главе Фессалийского союза. Плутарх объединяет их с тиранами, очевидно, на том основании, что Алевады из Лариссы узурпировали должность фессалийских тагов, став наследственными династами с почти царской властью[428]. Плутарх сообщает, что «под предводительством царя Леотихида спартанцы положили конец власти олигархов в Фессалии, лишив власти Аристомеда и Ангела» (Mor. 859 d / Пер. С. Я. Лурье).

Согласно преданию, царь Леотихид действительно около 476 г. возглавил военную экспедицию в Фессалию, направленную против Алевадов. Официальной целью данного похода была месть изменникам Алевадам за их помощь персам во время Греко-персидских войн. Но эта экспедиция успеха не имела. Как рассказывает Геродот, спартанский царь внезапно прекратил всякие военные действия и возвратился в Спарту. Геродот объясняет такое странное поведение Леотихида тем, что он получил от фессалийских Алевадов большую взятку (VI, 72; см. также: Paus. III, 7, 9). Ни о каком изгнании Алевадов у Геродота нет ни слова. Это дает нам право утверждать, что список Плутарха в части, касающейся Алевадов, сильно искажает действительность. Плутарх знал о походе спартанцев против Алевадов, и, как любое военное мероприятие Спарты, естественно, считал его удачным. Во времена Плутарха непобедимость древней Спарты была одной из аксиом спартанской легенды. Так что Плутарх, или, скорее, его источники, верно передавая сам факт фессалийского похода, результат его интерпретируют уже в соответствии с давно сложившейся схемой, в которой реальная Спарта оказалась подмененной ее виртуальным аналогом.

* * *

Греческая элита со времен архаики сохранила устойчивое представление о тирании как воплощении беззакония. Расхожим стало представление о том, что убийство тирана не только не наказуемо, но, наоборот, достойно всеобщего уважения и почета (Arist. Pol. II, 4, 8, 1267 a; Polyb. II, 56, 15; 60, 2). Ибо, как писал Полибий, «с самым именем тирана соединяется ненавистнейшее представление: оно обнимает собою все неправды и беззакония, известные людям» (II, 59, 6).

Спарта, будучи по характеру своему аристократическим государством, всегда поддерживало аристократические партии в других полисах: в VI в. — против тиранических режимов, позже — против демократий. Несмотря на закрытость своего общества, спартанские власти тем не менее охотно принимали у себя изгнанных аристократов. Это была неизменная в своем постоянстве политическая линия Спарты, начиная с самого раннего периода. В VII в. в Спарте нашли приют изгнанные из Коринфа Бакхиады, в VI в. — Феогнид, в V в. — Фукидид, Алкивиад, Ксенофонт.

Первенствующей задачей правящего сословия в Спарте всегда оставалось сохранение стабильности внутри собственного государства. Для спартанцев данная задача была исключительно трудной. Ведь спартанский полис подчинил себе обширные территории с прежним ахейским населением. Поэтому спартанцам очень рано, еще в архаический период, пришлось решать проблемы, которые никогда не стояли, во всяком случае в таком масштабе, перед другими греческими полисами. Эта особенная внутренняя ситуация жестко ограничивала свободу действий Спарты, направленных вовне. Такая система приоритетов хорошо видна на примере т. н. тираноборства Спарты.

В списке Плутарха из его трактата «О злокозненности Геродота» перечислены самые известные тирании, имевшие место в греческих полисах в VII–VI вв. (Mor. 859 d).

Отчасти успехи спартанцев объясняются тем, что они начали свою тираноборческую деятельность тогда, когда тирания архаического периода была уже на излете и внутри городов началось брожение. В одном из дельфийских оракулов отмечена подобная особенность старшей тирании: как правило, она уже совершенно ослабевала к третьему поколению тиранов[429].

Если оставить в стороне общие декларации о повсеместном изгнании спартанцами греческих тиранов и обратиться к конкретному материалу источников, то окажется, что военные успехи Спарты, возможно, были несколько преувеличены ею же самой. Спартанцы каждый раз демонстрировали свое нежелание вести длительные, дорогостоящие и чреватые большими потерями военные кампании. Их слава тираноборцев объясняется, скорее всего, не только реальными успехами на этом поприще (а они, бесспорно, были — достаточно вспомнить Афины и Сикион), но и хорошо поставленной пропагандой. Действительные успехи, как, например, в Сикионе, всячески подчеркивались, а неудачи замалчивались. Очевидно, только в небольших полисах спартанцы могли рассчитывать на быстрый успех. Там было достаточно одного появления спартанской армии: ведь слава «жандарма олигархов» шла впереди спартанцев. Н. Хэммонд даже полагает, что спартанцы далеко не всегда были вынуждены предпринимать вооруженную интервенцию для освобождения того или иного города от тирана. Иногда было достаточно присутствия спартанской армии по соседству или даже только постановления о помощи[430].

Спартанцы, по-видимому, везде действовали по одному и тому же сценарию, применяя методы, о которых мы знаем из материалов, относящихся к Афинам и Самосу. Модель была, вероятно, следующей: обиженная аристократическая партия, находясь в самом городе или в изгнании, призывала спартанскую армию. Чувство корпоративной солидарности, характерное для членов правящего сословия, подкреплялось, как правило, общими дорийскими корнями. Формой взаимодействия греческой знати в масштабах всей Греции были т. н. ксенические связи. Именно ксены были посредниками между Спартой и ищущими ее содействия дорийскими аристократами. Освобожденный от власти тиранов полис, естественно, вступал в Пелопоннесскую лигу.

Спарта целенаправленно прокламировала себя как тираноборца и внушала подобное идеологическое клише всем грекам. Но изгонять тиранов из действительно крупных государств, таких как Афины, Коринф или Самос, было делом нелегким, и обычно спартанцы не проявляли ни особого усердия, ни особого желания долго и с затратой больших усилий заниматься этой проблемой. При первых же серьезных трудностях спартанские военачальники отступали. Так было на Самосе в 524 г., в Афинах — в 511 г., в Фессалии — в 476 г. Попытка изгнать Поликрата с Самоса в 524 г. была полной и к тому же дорогостоящей неудачей[431]. Относительно Амбракии и Коринфа существуют источники, которые опровергают список Плутарха. Что касается Фокиды, Фасоса и Милета, также перечисленных в списке, то сведения Плутарха о падении там тираний — единственные, которые у нас есть. Немногим больше известно о Наксосе.

Как мы показали выше, с уверенностью можно говорить об успехе Спарты в деле изгнания тиранов только из Сикиона и Афин.

Становление Пелопоннесской лиги и тираноборство Спарты — явления, хронологически совпадающие и занимающие примерно три-четыре десятилетия вокруг 550 г. Согласно преданию, единственным крупным политиком в Спарте этого периода был эфор Хилон. Существует стойкая традиция, связывающая новую тираноборческую политику Спарты с именем Хилона, традиционная дата эфората которого 556/5 (Diog. L. I, 68).

Но Хилон определенно имел отношение только к изгнанию Эсхина из Сикиона в 50-е гг. VI в. Ни в 524 г., когда предпринимался поход против Самоса, а попутно, может быть, и против Наксоса, ни тем более в 510 г., когда был изгнан Гиппий из Афин (Her. V, 64–65; Arist. Ath. pol. 19, 5), Хилон уже действовать не мог. Так что нет никакой уверенности в том, что Эсхин был только первым в длинном ряду тиранов, изгнанных непосредственно Хилоном, как думает, например, Дж. Хаксли[432]. Возможно, Эсхин был единственным тираном сравнительно большого города, действительно изгнанным Хилоном. Славу же тираноборцев спартанцы заслужили, в основном изгоняя тиранов из мелких общин, с которыми они могли справиться, не прилагая к тому особых усилий. При этом заслуга Хилона скорее лежит в другой плоскости. Он, по-видимому, не только сам участвовал в изгнании тиранов, но и был идеологом нового направления в спартанской политике, цель которого заключалась в усилении влияния Спарты в Греции, в том числе и посредством уничтожения тиранических режимов. Постепенно стал формироваться привлекательный для потенциальных членов Пелопоннесского союза образ Спарты как законной наследницы славы ахейских предков и защитницы дорийской аристократии «на местах» от тирании. Массированная пропаганда, очевидно, иногда подменяла собою реальные действия Спарты по изгнанию тиранов. Во всяком случае, Хилону удалось на века закрепить за спартанцами имидж принципиальных тираноборцев.

3. СПАРТА И ПЕРСИЯ. ИСТОРИЯ ОТНОШЕНИЙ (середина VI в. — 413 г.)

Вопрос о роли Персии в последний период Пелопоннесской войны представляется нам очень важным. Но для лучшего понимания внутренних механизмов спартано-персидского альянса необходимо вкратце изложить всю ту цепь военно-политических и дипломатических отношений, которые существовали между Персией и Спартой до 413 г. Что касается источников по этому вопросу, то тут самым ценным и полным нужно признать труд Геродота по истории Греко-персидских войн. Живому интересу Геродота к истории Востока мы обязаны многими сохранившимися сведениями о ранних контактах Персии и Греции. У Геродота имеется целый комплекс новелл, охватывающих отношения лидийских и персидских царей с греческим миром и, в частности, со Спартой. Для периода после Греко-персидских войн и до 413 г. основным нашим источником является Фукидид.

Последний этап Пелопоннесской войны обычно именуют Ионийской войной, и это вполне правомерно, ибо главным театром военных действий с 413 по 404 г. стало побережье Малой Азии. Здесь в конечном итоге решилась и судьба всей Пелопоннесской войны. Спартанская коалиция с 413 по 411 г. претерпела существенные изменения. В ее состав вошли многие бывшие союзники и данники Афин, отпавшие от них сразу же после сицилийской катастрофы.

После распада Афинской архэ вторым по своим катастрофическим последствиям для Афин стало появление на сцене нового партнера Спарты — Персии. Персидская держава до той поры активно не вмешивалась в общегреческую войну. Теперь же Персия решила, что наступил самый удобный момент для заключения союза с будущей державой-победительницей, и на роль таковой она выбрала (правда, с известными колебаниями) Спарту. Только союз со Спартой мог вернуть ей греческие города Малой Азии и обезопасить ее западные границы. С данного момента начинаются дипломатические переговоры Персии и Спарты, которые через два года, в 411 г., привели к заключению серии спартано-персидских договоров, в результате которых Спарта получила необходимые средства для ведения войны.

Судя по данным античной традиции, архаическая Спарта была открыта для торговых и культурных контактов с Египтом и странами Востока. К середине VI в. она выходит уже на уровень государственных отношений с этими странами. Так, согласно Геродоту (I, 69), между 550 и 546 г. Спарта заключила союз с лидийским царем Крезом. Не приходится сомневаться в достоверности этого сообщения Геродота. Его рассказ, выдержанный в обычном для Геродота новеллистическом стиле, перемежается выражениями, явно заимствованными из документальной прозы. Например, фраза из речи Креза: «…Желаю быть вашим другом и союзником без коварства и обмана» (I, 69) прямо взята из эпиграфических документов того времени. Да и сама процедура заключения союза, когда Крез послал подарки, а спартанцы их приняли, является обычной для договорного процесса VI в.[433]

Для Креза договор со Спартой был одним из ряда аналогичных договоров, которые он заключил с дружественными государствами, желая организовать антиперсидскую коалицию (Her. I, 77). Выбор царя пал на Спарту не случайно: он хорошо был осведомлен о военной мощи возглавляемого Спартой Пелопоннесского союза и надеялся обрести там неисчерпаемый рынок высокопрофессиональных наемников[434]. В этом достаточно деликатном деле он вполне мог рассчитывать на посредничество Дельф, с которыми у него были самые теплые отношения (Her. I, 54)[435]. Союз был заключен, и тем самым Спартой был сделан первый шаг в азиатскую политику.

Понятно, зачем Крезу нужен был данный союз, но чем руководствовалась Спарта при его заключении? Возможно, Спарта заключила этот договор, вообще ничего не зная о персидской угрозе или плохо себе представляя степень могущества Персии[436]. Греки того времени считали Лидию самой могущественной и богатой державой в мире, и союз с ней, очевидно, казался Спарте очень выгодным в экономическом плане и совершенно необременительным — в политическом. Действительно, Лидия кроме всего прочего была богата драгоценными металлами и экспортировала их во многие греческие города, в том числе и в Спарту (Her. I, 69).

Слишком малый объем информации не дает нам возможности однозначно ответить на вопрос о том, какие цели ставила перед собою Спарта, заключая союз с Лидией. Но сам факт заключения подобного союза — явное свидетельство заинтересованности Спарты в расширении своих международных контактов. Правда, несмотря на просьбы Креза, помощь ему так и не была послана. Однако, судя по свидетельству Геродота, Спарта не была виновата в происшедшем: о лидийской катастрофе стало известно в тот момент, когда спартанский флот готов был уже отплыть в Азию (I, 83).

В 546 г. в Спарту прибыли послы от греческих городов Малой Азии с просьбой оказать им военную помощь в борьбе с персидским царем Киром (Her. I, 141; 152). К Спарте малоазийские греки отчасти обратились потому, что знали о существовании между Спартой и Лидией союзнических отношений, скрепленных официальным договором. Будучи подданными Лидии, они справедливо считали, что данный договор распространяется и на них. Во главе посольства стоял фокеец Пиферм, и это, по-видимому, не случайно. Архаическая Спарта, скорее всего, имела постоянные торговые сношения как с Фокеей, так и с другими крупными торговыми центрами Малой Азии[437].

Широкий экспорт лаконской керамики, особенно между 575 и 550 гг., предполагает, что морское искусство было хорошо знакомо, по крайней мере, части спартанских периеков[438]. Без флота невозможны были бы ни торговые, ни военные контакты Спарты с Востоком. Судя по некоторым моментам, Спарта действительно обладала в архаический период собственным флотом (Her. I, 83). Вряд ли Крез обратился бы за помощью к государству, полностью лишенному флота. Успешная борьба с Аргосом за контроль над восточным побережьем Лаконии и островом Киферой (середина VI в.) также была бы невозможна, не имей спартанцы военных кораблей. У нас нет сведений о спартанских гаванях в архаический период. Не исключено, что около 600 г. такая гавань была на Тенаре: согласно преданию, Арион из Метимны был вынесен на берег из моря именно там (Her. I, 24, 6). Еще одним аргументом в пользу наличия у Спарты флота является указание Мирона на существование в Спарте особой категории вольноотпущенников, называемых desposionau’tai, «которых посылали для морских операций» (ap. Athen. VI, 271 f). Возможно, под desposionau’tai имелись в виду торговые агенты из числа бывших илотов, которые занимались исключительно морской торговлей (ср. qeravponte» в ольвийских надписях — IOSPE, I^2, № 20, 21, 23). Хотя сообщение Мирона не датируется за отсутствием данных, тем не менее нельзя исключить возможности, что подобная профессиональная категория сформировалась уже в VI в.

Вернемся, однако, к посольству приморских греков в Спарту. По словам Геродота, спартанская апелла, заранее настроенная против оказания какой-либо помощи ионийцам, даже толком не выслушала фокейского посла (I, 152). Решительное нежелание Спарты конфликтовать с Персией, с точки зрения М. Клаусса, объясняется тем, что после падения Лидии «поблек стимул, который заключался в богатстве лидийского царя и в вере в собственную непобедимость»[439]. Однако, желая быть в курсе происходящих событий, спартанцы послали к берегам Малой Азии свой разведывательный корабль (Her. I, 152).

Иония после незначительного сопротивления была вынуждена подчиниться и признать свою вассальную зависимость от Персии. Спартанцы же post factum отправили посольство в Сарды, где находился тогда Кир, с высокомерным, но лишенным какого-либо реального смысла заявлением, что они якобы «не позволят ему (Киру) разорить ни одного эллинского города» (Her. I, 152). Данное сообщение Геродота о посольстве в Сарды и о странном заявлении спартанского представителя некоторые комментаторы считают вымышленным. По их мнению, оно понадобилось Геродоту только для того, чтобы показать контраст между ионийской роскошью и спартанской простотой нравов[440]. Однако нам кажется, на это можно взглянуть и с другой стороны. Спартанцы отказали малоазийским грекам в военной помощи, но кто им мог помешать высказать свою точку зрения на поведение Персии по отношению к попавшим ей в руки греческим полисам? Конечно, на Кира заявление спартанских послов не могло произвести какого-либо впечатления, тем не менее для Спарты было важно «сохранить свое лицо». Подобные дипломатические шаги должны были только усилить моральный авторитет Спарты среди греков.

Свою первую, уже военную экспедицию на греческий Восток спартанцы совершили в 524 г. Она была направлена против тирана Самоса Поликрата. Поводом для спартанской агрессии послужила та помощь, которую Поликрат оказал Камбису во время его похода в 525 г. против египетского царя Амасиса.

Для Геродота данное мероприятие спартанцев было настолько масштабным событием, что он даже назвал его «первым походом в Азию лакедемонских дорийцев». Геродот приводит подробный рассказ об этих событиях. Его информация, по-видимому, зиждется на вполне надежных источниках: местной самосской традиции и семейной традиции спартанца Архия, погибшего на Самосе (III, 55). Поводом к военному вмешательству послужило обычное в таких случаях обращение к Спарте политических противников тирана, самосских аристократов, а официальным мотивом — месть за пиратскую деятельность Поликрата, от которой пострадали, в частности, и спартанцы (III, 44–46).

Геродот рассказывает, что спартанцы, высадившись на Самосе, легко захватили весь остров, кроме самого города, к осаде которого они и приступили. Однако, по словам Геродота, «после сорокадневной безуспешной осады города Самоса они отплыли назад в Пелопоннес» (III, 56). Таким образом, их первый поход на Восток фактически окончился неудачей. Очевидно, спартанцы настолько вяло вели военные действия на Самосе, что ходили даже слухи, будто спартанское командование было подкуплено Поликратом. Геродот считает эту версию недостоверной (III, 56), хотя, с другой стороны, спартанская история буквально наполнена эксцессами подобного рода, которые свидетельствуют о сильной коррумпированности спартанской политической элиты.

Зачем же спартанское правительство решило вмешаться в дела Самоса, с которым до того у Спарты не было никаких трений, а вмешавшись, так вяло проводило военную кампанию? Здесь возможно несколько объяснений. Отчасти борьбу с Поликратом можно рассматривать и как очередное звено в принципиальной антитиранической политике Спарты (Her. I, 59; Thuc. I, 18; 122, 3; V, 59, 5; Plut. De mal. Her. 21–22)[441]. Однако в эту схему никак не укладываются отдельные факты, например заступничество Спарты за Гиппия, изгнанного тирана Афин (Her. V, 91). Очевидно, вмешательство Спарты в дела Самоса, кроме принципиальных идеологических моментов, важных для общественного мнения, объясняется главным образом давлением Коринфа, самого влиятельного после самой Спарты члена Пелопоннесского союза. Геродот прямо говорит, что «коринфяне со своей стороны содействовали тому, чтобы поход против Самоса состоялся» (III, 48). Надо заметить, что вообще большинство внешнеполитических инициатив Спарты, даже таких важных, как Пелопоннесская война, во многом инициировались Коринфом. Торговые интересы Коринфа очень страдали от владычества на море пиратского флота Поликрата, который господствовал в Эгейском море и «разорял без разбора земли друзей и врагов» (Her. III, 39)[442]. Коринф, кроме того, был встревожен дружескими связями, которые установились между Самосом и его непокорной колонией Керкирой (Her. III, 48–49; Plut. De mal. Her. 22). Можно согласиться с мнением Г. Гранди, что здесь, как и во многих других случаях, инициатива принадлежала Коринфу[443]. Но, с другой стороны, ошибочно было бы рассматривать Спарту только как пассивный объект коринфских внешнеполитических инициатив. Поход на Самос, конечно, свидетельствует о желании Спарты расширить круг своих союзников и сделать данный остров спартанским агентом влияния на Востоке.

Но рост могущества Персидской державы и ее активная экспансия в Малую Азию заставили Спарту на время отказаться от каких-либо военных авантюр на Востоке. Так, спартанцы решительно отказались помочь восставшим в 499/8 г. ионийцам, которые могли рассчитывать на успех только в случае эффективной помощи со стороны метрополии. Однако их обращение к Спарте, наиболее сильному в военном отношении государству, оказалось тщетным (Her. V, 49–51). Спартанцы были не в состоянии и не хотели ввязываться в эту весьма сомнительную и опасную с их точки зрения авантюру, которая могла навлечь на них гнев Великого царя, тем более что во главе Ионийского восстания, по большей части, стояли тираны, ставленники самих персов. Один из них, Аристагор, тиран Милета, прибыл в Спарту и лично попытался убедить царя Клеомена начать военные действия против Персии. Он даже привез с собою медную доску с картой Персии и объяснил Клеомену, что народы, населяющие Персидскую империю, «гораздо богаче всех остальных: прежде всего — золотом, потом — серебром, медью, пестрыми одеждами, вьючными животными и рабами» (Her. V, 49). Тем не менее, согласно Геродоту, Клеомен немедленно прервал переговоры, узнав, что путь от побережья Малой Азии до Суз преодолевается за три месяца (V, 50). Ведь любому спартанцу было понятно, что армия, удалившись так далеко от морского побережья, вряд ли останется боеспособной.

Даже если предположить, что царь Клеомен лично был за оказание помощи ионийским грекам[444], он не мог быть уверен в том, что члены Пелопоннесского союза Коринф и Эгина, обладающие флотом, последуют примеру Спарты. Флоты этих государств (хотя они и считались значительными в Греции) никак не могли равняться с финикийским флотом, который специально предназначался Великим царем для охраны малоазийского побережья. Момент для вмешательства в восточные дела был неудачен еще и потому, что именно тогда Спарта стояла на пороге военного конфликта со своим старым наследственным врагом Аргосом. Для войны же на два фронта Спарта не имела необходимых материальных и людских ресурсов.

Спарту уже в древности не раз обвиняли в отсутствии патриотизма и предательстве дела восточных эллинов. Однако Геродот, прекрасно знавший все перипетии Ионийского восстания, полностью оправдывает поведение Спарты. При этом позицию же Афин он, наоборот, считает весьма неразумной и недальновидной, ибо их двадцать кораблей, посланных в Малую Азию, не могли принести реальной пользы, но зато в дальнейшем послужили прекрасным поводом для нападения персов на материковую Грецию. По данному поводу Геродот заявляет: «А эти корабли стали началом всех бед для эллинов и варваров» (V, 97).

Персидская держава после подавления Ионийского восстания уже была готова начать экспансию на Запад. Генеральная репетиция в Ионии показала, что партикуляризм отдельных полисов — чрезвычайно удобная среда для завоевания всей Греции. Дальнейшие события не раз подтверждали верность этого положения. И если бы не Афины, которые сумели объединить Грецию в единый военный лагерь, будущая судьба греческого мира могла бы быть иной. Выдающаяся роль Афин в деле спасения Эллады ни в античной, ни в современной историографии не вызывает сомнений.

Не таков взгляд на участие Спарты в войне с персами. Эта первенствующая в военном отношении держава далеко не сразу включилась в общеэллинское дело. Только когда ее государственные мужи поняли, что война одинаково грозит эллинам по обе стороны Истма, спартанцы приняли решение принять активное участие в военной кампании. До 477 г. верховное командование объединенной армией принадлежало Спарте. Но по целому ряду причин, главным образом благодаря активной позиции Афин, верховенство Спарты в войне к 477 г. стало уже анахронизмом. Эта метаморфоза во многом объясняется как негибкой политикой спартанских властей, так и грубыми просчетами спартанских командующих. Как известно, после взятия Византия союзники отказались подчиняться спартанскому руководству и предложили начальство в морской войне афинянам.

Спарта приняла данное решение союзников без всяких возражений[445]. Такая странная уступчивость Спарты не может не вызывать удивления. Ведь в это время она еще оставалась, по мнению не только греков, но и персов, самым сильным в военном отношении государством. Недаром в битве при Платеях Мардоний поставил против спартанцев самую сильную часть своего многонационального войска — персов (Her. IX, 31). Таким образом, не военная слабость была причиной столь удивительной уступчивости Спарты в вопросе военной гегемонии. Фукидид так объясняет этот акт миролюбия: спартанские власти боялись, что «посланные за рубеж полководцы могут быть подкуплены (как это они уже испытали на примере Павсания)» (I, 96, 7). Ту же причину отказа Спарты от гегемонии приводит и Плутарх (Arist. 23).

Какова же роль в этом деле спартанского наварха Павсания? Ведь именно его поведение послужило формальным предлогом для замены спартанских адмиралов афинскими. Незаменимым источником в данном вопросе является Фукидид (I, 128–134)[446]. Очевидно, в распоряжении Фукидида имелись бумаги из архива Павсания. Во всяком случае, он цитирует два письма из переписки Павсания с Ксерксом. Г. Шефер усматривает стилистическое сходство писем с текстами спартано-персидских договоров 413–411 гг., приводимых Фукидидом (VIII, 18; 37; 58)[447]. Комментатор Фукидида А. Гомм, отказываясь судить о том, как сохранились эти письма, считает их подлинными, основываясь на некоторых текстуальных совпадениях писем с сохранившимися надписями[448]. М. А. Дандамаев, оценивая, в частности, письмо Ксеркса к Павсанию (Thuc. I, 129, 3), отмечает, что по стилю оно напоминает ахеменидские надписи и, бесспорно, является подлинным. Он полагает, что Фукидид имел копию с греческого перевода персидского оригинала[449].

Эта переписка между спартанским навархом и персидским царем — весьма знаменательное явление. Судьба Греко-персидских войн к 479–478 гг. была решена, и Персия, проиграв их в военном отношении, по-видимому, решила исправить дело путем дипломатических интриг. Уже первые контакты с греками показали персам, что греческие государственные деятели, как правило, не могут устоять перед взятками. Именно поэтому Ксеркс после серии военных неудач решил обратиться к подкупу. Случай скоро представился. Павсаний, опекун малолетнего царя Плистарха, а тогда главнокомандующий объединенным греческим флотом в Геллеспонте, сам шел на сближение с Персией[450]. Он, пользуясь своим положением, сумел оказать ряд важных услуг персидскому царю и благодаря этому наладить личные контакты с Ксерксом. Так, он тайно вернул царю нескольких его родственников, которые попали в плен после взятия греками Византия. Данная акция была его личной инициативой, осуществленной втайне от прочих греков (Thuc. I, 128, 5–6).

Вопрос заключается в том, действовал ли Павсаний полностью на свой страх и риск или за ним стояли какие-то заинтересованные круги в самой Спарте, желающие заключения союза с Персией в качестве противовеса все возрастающей мощи Афин. Детальный рассказ Фукидида об аресте Павсания наводит на мысль, что, по крайней мере, часть эфоров сочувствовала регенту (I, 128–134, особенно 134, 1). Так что имеет под собой некоторое основание взгляд Ф. Г. Мищенко, что «дружественные отношения его с персидским царем не только не осуждались, но до известного предела даже поощрялись сильной политической партией в Лакедемоне»[451]. Во всяком случае, только при наличии сторонников в Спарте Павсаний мог безнаказанно в течение долгого времени проводить более чем странную для спартанского царя политику. Общая вражда к Афинам часто будет соединять Спарту с Персией и впоследствии.

Конечно, вряд ли стоит полностью согласиться с мнением Геродота, который даже употребляет в отношении Павсания термин tuvranno» (V, 32), и Фукидида, что Павсаний стремился «к владычеству над всей Элладой» (I, 128, 3; см. также: Dem. LIX, 97–98). Его амбиции, возможно, так далеко не простирались. Но Фукидид верно передает то общее впечатление, которое сложилось в обществе о неприемлемом для грека поведении спартанского лидера. Не могла не возмущать, например, вызывающая надпись, которую после битвы при Платеях Павсаний приказал начертать на треножнике, посвященном в Дельфы (Thuc. I, 132, 2). В ней он объявлял лично себя победителем при Платеях. Спартанские власти замяли скандал, приказав выскоблить с треножника имя Павсания и «взамен вырезать имена всех городов», участвовавших в битве. В высокомерии и спеси обвиняли Павсания также и за посвятительную надпись, которую он поместил на медном кратере, поставленном на морском побережье вблизи Византия. В эпиграмме, цитируемой Афинеем, Павсаний называет себя «начальником (архонтом) обширной Эллады» (XII, 536 a; cp.: Her. IV, 81). Разумеется, подобные факты и легли в основу представления (впрочем, вполне справедливого) о Павсании как о непомерном честолюбце.

Но если у Павсания и были далеко идущие планы относительно всей Греции, первые шаги по их осуществлению он должен был сделать дома. Для начала ему следовало добиться первенствующего положения в самой Спарте, став там царем[452]. В глазах людей, получивших спартанское воспитание и проникнутых духом корпоративной исключительности, карьерный успех в Спарте имел абсолютную ценность. Только царская власть могла дать Павсанию возможность действовать более или менее самостоятельно, оставаясь при этом в рамках конституции. Его принадлежность к дому Агиадов, с одной стороны, и имевшиеся в его распоряжении большие денежные средства — с другой, были надежными основаниями для инициирования изменений в законе о престолонаследии, тем более что перед Павсанием стояла задача более простая, чем это будет в случае с Лисандром. Ведь он, в отличие от последнего, уже принадлежал к царскому дому.

Павсаний свои широкомасштабные планы по частичному изменению конституционных основ государства во многом связывал с установлением долговременных связей Спарты с Персией. Причем себя он мыслил в этой конструкции главным менеджером, через которого потекут деньги из Персии в Спарту (в конце Пелопоннесской войны именно по такому сценарию будет действовать Лисандр). Источники дают нам представление и о механике дела. С помощью женитьбы Павсаний хотел сблизиться с персидской элитой и получить щедрое приданое, необходимое ему для осуществления своих планов. Для этого он, по одной версии, пытался жениться на дочери персидского царя (Thuc. I, 128, 6), по другой — на дочери Мегабата, сатрапа Фригии, причем, по словам Геродота, с последней он даже успел обручиться (V, 32).

Первая версия кажется нам заведомо фантастичной. Ведь, согласно персидским обычаям, дочь царя могла выйти замуж только за персидского аристократа[453]. Однако в дипломатической переписке обсуждение подобного гипотетического брака могло быть обычной для Востока формулой вежливости с обязательным для этого жанра элементом преувеличения. Примером подобного восточного гротеска способны служить слова Кира Младшего, обращенные к спартанскому наварху Лисандру. Во время переговоров в Сардах (407 г.) Кир заявил, что готов отдать Лисандру не только привезенные от отца 500 талантов, но и все свои личные средства, включая драгоценный трон, на котором он в тот момент сидел (Xen. Hell. I, 5, 3–4).

Что касается второй версии об обручении Павсания с дочерью сатрапа Мегабата, то ничего невероятного здесь нет. Брачные союзы между представителями персидской и греческой элит иногда заключались. Так, Фемистокл получил в дар от Ксеркса не только три города, но и жену, происходящую из знатного персидского рода (Diod. XI, 57,6; ср.: Her. VIII, 136). Эта практика будет продолжена и в период эллинизма.

Однако брачным планам Павсания не суждено было осуществиться. Мегабат по какой-то причине был отрешен от должности и вместо него был прислан перс Артабаз с поручением оказывать всяческое содействие Павсанию и пересылать его письма царю (Thuc. I, 129). Но эти уже налаженные контакты с персидским царем вскоре были прерваны. Павсаний по требованию союзников был смещен с должности наварха и вызван в Спарту для объяснений. Павсания обвиняли в том, что он окружил себя двором наподобие восточного монарха и пышной свитой, набранной из варваров. Не нравилось его греческому окружению и то, что он затруднил доступ к своей особе (Thuc. I, 130; Diod. XI, 46, 2–3)[454].

В начале 477 г. уже как частное лицо Павсаний обосновался в Колонах (в Троаде)[455]. Выбор Колон в качестве возможного убежища, очевидно, был не случаен. Данный город располагался недалеко от Даскилия, резиденции сатрапа Артабаза. Как это было в обычае у персов, Колоны, скорее всего, были подарком Павсанию от царя. Как известно, целый ряд крупных политических деятелей Греции, оказавшись в изгнании, стали правителями приморских греческих городов[456]. Это, по-видимому, была принципиальная линия персидской политики — в многонациональной стране ставить наместниками отдельных областей и городов местных национальных лидеров. В случае с греческими городами ими часто становились известные политики-эмигранты из материковой Греции. Думается, если бы Павсаний не вернулся в Спарту, он разделил бы участь прочих знатных греческих изгнанников и закончил бы жизнь вассалом персидского царя.

Здесь, в Колонах, Павсаний продолжил свою интригу с Артабазом (Thuc. I, 131, 1). Как долго эти сношения продолжались, неизвестно, но, скорее всего, несколько месяцев[457]. Наконец разразился скандал и эфоры были вынуждены во второй раз отозвать Павсания в Спарту. Павсаний подчинился. Он не боялся ответственности за свои действия в Азии, рассчитывая на поддержку друзей и единомышленников в самой Спарте. Фукидид утверждает, что Павсаний собирался «уладить дело подкупом» (I, 131, 2)[458]. На этом, очевидно, и зиждилась его уверенность в своей безнаказанности. Возможно, ему и на сей раз удалось бы выйти сухим из воды, но он погубил себя связью с илотами, которым, как рассказывает Фукидид, «обещал свободу и права гражданства» (I, 132). Это было самое тяжкое преступление против спартанской конституции, и Павсанию оно стоило жизни[459].

Павсаний, этот предтеча Лисандра, первым из греков сделал ставку на союз с Персией, поискам которого он посвятил последние годы своей жизни. Интересы его собственной карьеры, интересы той «партии», которая стояла за ним, были непосредственно связаны с созданием спартано-персидской коалиции. Но время для нее пока не пришло. Спарта времен Павсания еще не находилась у той роковой черты, чтобы оплачивать финансовую помощь Персии фактическим признанием своей полувассальной от нее зависимости. Но уже в конце V в. спартанские военачальники станут обивать пороги дворцов персидских сатрапов и самого Великого царя, униженно прося денег на содержание армии и флота.

Что касается персидского царя, то для него опыт с Павсанием не прошел даром. С этого времени персидский двор начинает пристально следить за событиями, развертывающимися в Греции, и использовать все возрастающую вражду между Афинами и Спартой для укрепления собственных позиций в Малой Азии. Персидский двор, гостеприимно принимая многочисленных греческих изгнанников, мог получать через них достоверную информацию о политическом состоянии ведущих греческих государств.

К числу самых знатных изгнанников, нашедших себе приют в Персии, относятся Гиппий (Her. V, 96; Thuc. VI, 59), Демарат (Her. VI, 67, 70) и Фемистокл (Thuc. I, 137–138). К грекам, которые поддерживали тесную связь с Персией, можно отнести также тиранов городов западных сатрапий. Большую группу составляли предводители наемных отрядов и послы от различных греческих городов. Последние иногда на долгие годы задерживались в Персии. Многочисленной была и греческая диаспора при дворе Великого царя и его сатрапов: эллины служили в качестве переводчиков, врачей, строителей, архитекторов, прорицателей, поваров и т. д. Греки были уже в свите первых персидских царей, Кира Старшего и Дария I (Her. I, 153; III, 38; 129–138). Поездки на Восток воспринимались эллинами как способ поправить свое материальное положение. Так, комедиограф Платон в комедии «Послы» предлагал своим согражданам вместо того, чтобы каждый год выбирать девять архонтов, посылать в Сузы в качестве послов девять беднейших афинян для того, чтобы они вернулись оттуда богатыми господами[460]. Таким образом, уже в V в. греки, скорее всего, имели больше сведений об Ахеменидской империи, чем о соседнем Крите[461].

После 459 г. основным направлением политики персов в Греции становится поддержка ими любых партий и движений антиафинского толка (Thuc. I, 115). Подобные настроения в Персии во многом были спровоцированы афинской стороной. В 459 г. афиняне вмешались во внутренние дела Персии, послав на помощь восставшему Египту флот из 200 кораблей (об этих событиях см.: Her. III, 12; 15; VII, 7; Thuc. I, 104; 109–110; Diod. XI, 71; 74–75; 77; XII, 3). Оказавшись в весьма затруднительном положении, Артаксеркс попытался использовать антагонизм Афин и Спарты с тем, чтобы побудить последнюю открыть «второй фронт». По рассказу Фукидида (I, 109–110), в 458 г. царь послал в Спарту посольство во главе с Мегабазом, имея целью склонить спартанцев к вторжению в Аттику. По расчетам персидской стороны, интервенция Спарты в Аттику неминуемо побудила бы Афины отозвать свой флот из Египта. Мегабаз, хотя и широко использовал технику денежных подарков, никаких конкретных результатов, однако, не достиг. По словам Фукидида, «деньги были растрачены напрасно, и Мегабазу с остатком денег пришлось возвратиться в Азию» (I, 109, 3). Диодор дает ту же версию, что и Фукидид, но отрицает факт подкупа (XI, 74, 6).

Очевидно, прав Фукидид, утверждающий, что, по крайней мере, часть персидских денег осела в Спарте, но была потрачена, как мы сейчас сказали бы, не целевым образом. Именно в эти годы Спарта пребывала в состоянии глубокого внутреннего кризиса. Она в течение десяти лет, начиная с 464 г., не могла справиться с восстанием илотов, которое началось в год великого землетрясения (Thuc. I, 101–103; Diod. XI, 63–64). Таким образом, деньги, полученные от персов (если они хотя бы частично попали в государственную казну, а не в карманы коррумпированных магистратов), были использованы для устранения последствий природных и социальных катаклизмов.

449 г. считается годом окончания Греко-персидских войн. Афинское командование после победы у Саламина отозвало флот с Кипра и начало с персидским царем переговоры, в результате которых был заключен Каллиев мир (Diod. XII, 4, 4–6; Plut. Cim. 13)[462]. По-видимому, обе стороны воспринимали этот мир как вынужденный компромисс. Афиняне освободили от персов Эгейское море, но греческие города Малой Азии в целом остались под властью Персии. Косвенным подтверждением тому, что и после 449 г. Малая Азия вместе с греческими городами формально оставалась законной территорий Персидской империи, является одно замечание Геродота (VI, 42), согласно которому подати, установленные еще Артаферном в 492 г. для городов Малой Азии, неизменно выплачивались Персии «вплоть до сего дня» (т. е. до 20-х гг. V в.). Во всяком случае, в Афинах данный договор считался позорным, а его автора Каллия обвинили во взяточничестве и привлекли к суду (Dem. XIX, 273).

Чем же были недовольны афиняне? Очевидно, тем, что им официально пришлось признать всю Малую Азию, включая греческие города, наследственным владением персидской царской династии. Правда, судя по некоторым деталям, царь Персии de facto уступил им право сбора фороса с части городов своих западных сатрапий. По крайней мере, так можно понять одну любопытную реплику у Исократа, где он говорит о том, что афиняне устанавливали некоторые из налогов для городов, которые, судя по всему, формально относились к владениям персидского царя (Paneg. 120). Это замечание в какой-то степени может объяснить реальную расстановку сил в Малой Азии после заключения Каллиева мира. Царю пришлось скрепя сердце даровать афинянам то, что они уже отобрали у него силой. Правда, судя по одному замечанию Фукидида (VIII, 5, 5), формально царь никогда не отказывался от своих владений в Малой Азии, и малоазийские греческие города, несомненно, продолжали присутствовать в персидском налоговом реестре и после установления там афинского господства[463]. Компромисс здесь заключался, по-видимому, в следующем: часть приморских греческих городов, попавших в сферу афинского влияния, продолжали и после Каллиева мира платить форос Афинам, а города со смешанным населением — Диодор их называет «двуязычными» (XI, 60), — безусловно, возвращались царю. Для персидской стороны подобная практика делегирования налогов была в порядке вещей. Так, например, спартанскому наварху Лисандру Кир Младший в конце Пелопоннесской войны предоставил право взимать форос с городов западных сатрапий (Xen. Hell. II, 1, 14; Diod. XIII, 104, 4).

В своей оценке Каллиева мира мы согласны с С. Я. Лурье, по словам которого, «персы в 449 г. переуступили афинянам право взимать с городов Малой Азии царский форос приблизительно в тех же размерах, в каких он уплачивался царю, и право непосредственно управлять этими городами под верховной властью царя»[464]. Во всяком случае, после 449 г. враждебные действия между Грецией и Персией прекратились. Начался период (с 449 по 412 г.), который по аналогии с современностью некоторые западные историки называют периодом «холодной войны» между Афинами и Персией[465].

Афины за сравнительно короткий срок несколько раз увеличивали форос, собираемый с союзников, и, возможно, какие-то из малоазийских общин справедливо считали, что в составе Персидской монархии им жилось намного лучше[466]. Как полагает Г. Гранди, будь у них право свободного выбора, многие греческие города предпочли бы господство Персии господству Афин[467]. Такие антиафинские настроения всячески культивировались самими персами. Правители малоазийских сатрапий, очевидно, не жалели денег для поддержки проперсидских партий внутри греческих городов, а иногда даже прибегали к посылке прямой вооруженной помощи своим сторонникам. Так, в 430 г. сатрап Сард Писсуфн направил своего офицера в Колофон с тем, чтобы тот помог изгнать из города сторонников Афин (Thuc. III, 34).

Десятью годами раньше, в 440 г., Писсуфн открыто поддержал восставший Самос[468]. Он направил на остров 700 своих наемников, и с их помощью самосским олигархам удалось устроить государственный переворот и подавить выступления проафинских элементов. Афинский гарнизон, находящийся на острове, был взят в плен и передан в руки Писсуфна (Thuc. I, 115; Diod. XII, 27, 3).

Подобные действия Писсуфна были, конечно, нарушением Каллиева мира и при известной поддержке персидского царя могли привести к открытому вооруженному конфликту между Персией и Афинами. Думается, что само восстание на Самосе было бы невозможно, если бы не уверенность восставших в безусловной поддержке Персии. Самосский флот, состоящий из 55 триер, был слишком слаб, чтобы в одиночку сражаться с флотом Афинского союза. Судя же по количеству кораблей (160!), которые афиняне направили в самосские воды, они были очень встревожены не столько восстанием на Самосе, сколько возможностью последующего общего восстания союзников вкупе с персидской угрозой. Писсуфн имел огромную власть. Действия его как племянника Великого царя и сатрапа Сард могли быть прологом к новой войне с Персией. Это понимали и в Афинах, и в Сузах. Но Артаксеркс в тот момент не решился пойти на открытый военный конфликт с Афинами: ведь Афинская империя была на своем подъеме, а ее флот ничуть не уступал флоту персидского царя. Отсюда вполне объяснимые колебания и нерешительность персидской стороны. Царь Персии, несмотря на просьбы Писсуфна, так и не дал ему финикийский флот, за которым уже было отправлено пять самосских кораблей (Thuc. I, 116). Восставшие самосцы, оставшись один на один с афинянами, потерпели поражение. В результате на Самосе была восстановлена демократия, и впредь самосские демократы всегда оставались самыми верными союзниками Афин. Зачинщики восстания, олигархи, были изгнаны и поселились на противоположном берегу в Анеях (Thuc. IV, 75, 1). Данный город, скорее всего, контролировали персы.

В 431 г. Спарта объявила Афинам войну. Она продолжалась без малого 30 лет и вошла в историю под названием Пелопоннесской. Афины и Спарта, главы двух враждующих коалиций, с первого дня войны начали активную агитацию за вступление в свои союзы всех нейтральных государств. Естественно, рассматривался вопрос и о возможности союза с Персией. Фукидид среди прочих приготовлений к войне упоминает и о том, что оба лагеря собирались отправить посольства к персидскому царю (II, 7, 1). Действительно, уже в следующем 430 г. мы узнаем о посольстве Спарты в Персию (Thuc. II, 67). Что касается афинского посольства, то оно, по всей вероятности, имело место не ранее 425/424 г. (Thuc. IV, 50). Правда, в «Ахарнянах» Аристофана, поставленных годом раньше, упоминается какое-то посольство к царю Персии (61–125)[469], но свидетельство комедиографа в данном случае не слишком надежный источник, хотя, с другой стороны, выведение на сцену персидских послов вряд ли является простой случайностью.

По-видимому, вопрос о союзе с Персией всерьез обсуждался на афинской агоре и почитался за злободневный[470].

Для Спарты, чье финансовое положение всегда оставляло желать лучшего, альянс с Персией был жизненно необходим. Ведение войны требовало огромных денежных средств. Первоначально Спарта большие надежды возлагала на казну Олимпии и Дельф (Thuc. I, 121; 123). Но финансовой поддержки от жрецов добиться было гораздо сложнее, чем моральной. Что касается союзников в Балканской Греции, то они даже при всем желании не могли полностью взять на себя все финансовые расходы. У греков же Запада в это время были свои проблемы. Оказавшись в таком положении, Спарта была вынуждена буквально в первые дни войны обратиться к персам за финансовой поддержкой.

Первое известное нам спартанское посольство к персидскому царю было послано в 430 г. Фукидид подробно рассказывает и о составе посольства, и о его дальнейшей судьбе (II, 67). Кроме официальных членов посольство сопровождал «частным образом некий Поллис из Аргоса» (II, 67, 1). Наличие в посольстве аргосца даже в качестве частного лица давало возможность надеяться на хороший прием в Персии. У Аргоса была старая дружба с Персией. По преданию, персидский царский дом происходил из Аргоса (Her. VII, 150).

Миссия спартанских послов была очень трудной: ведь Афины и их союзники контролировали все пути, ведущие к персидской территории. Послы надеялись на протекцию сатрапа Фарнака, который обещал сопровождать их к царю. Однако перебраться на ту сторону Геллеспонта им не удалось. Они были схвачены союзником Афин фракийским царем Ситалком и переданы в руки афинян. Так неудачно закончилось первое посольство Спарты к Великому царю.

Между 430 и 425 гг., по-видимому, имело место несколько посольств, но никаких конкретных сведений о них не сохранилось, кроме единственного упоминания у Фукидида (IV, 50, 2). Вряд ли эти посольства достигли каких-либо конкретных результатов. Война только что началась, и престарелый царь Артаксеркс I предпочитал пока наблюдать за тем, как будут разворачиваться события. Спартанское правительство, в свою очередь, испытывало большие колебания по поводу союза с Персией: отсюда недостаток ясности и расплывчатость формулировок в предложениях спартанцев, в чем их неоднократно упрекала персидская сторона. Спартанцы не хотели открыто обсуждать судьбу малоазийских греков, по крайней мере, не раньше, чем они будут уверены в получении существенной помощи от персов. А для персидского царя эти переговоры и вовсе не имели цены без официального признания Спартой его прав на всю Малую Азию. Таким образом, в первые годы Пелопоннесской войны будущие союзники только присматривались друг к другу. Судя по всему, никаких конкретных переговоров не велось, скорее шел процесс постепенного сближения интересов обеих сторон.

В 425/4 г. Артаксеркс решил, что настал удобный момент начать серьезные переговоры со Спартой. В самой Персии только что был подавлен очередной дворцовый переворот. В Малой Азии удалось достичь определенных успехов, а именно захватить Колофон, Кавн и некоторые другие греческие города. Спартанцев же, наоборот, постигла большая неудача в Пилосе и Сфактерии, и они уже были готовы заключить мир с Афинами. Но Персию мир в Греции не устраивал. Она неизбежно потеряла бы те преимущества, которых только что добилась в Малой Азии. В такой ситуации персидский двор был склонен положительно решить вопрос о субсидиях Спарте. Для ведения переговоров в начале зимы 425/424 г. в Спарту был послан Артаферн, знатный перс из царского рода. В его обязанности входило доставить письмо от Артаксеркса и договориться о посылке спартанского посольства в Персию. Однако Артаферну так и не удалось достичь Пелопоннеса. У реки Стримон его перехватила афинская эскадра и доставила в Афины (Thuc. IV, 50). По словам Фукидида, «Артаферна перевезли в Афины, где его послания перевели с ассирийского письма и прочитали. Помимо прочего, содержание их в основном сводилось к следующему: царь не понимает, чего хотят лакедемоняне, так как все их послы, приезжавшие к нему, говорили разное; и вот, если они желают ясно объясниться, то должны с этим персом отправить к нему послов» (IV, 50, 2).

Судя по тексту письма, спартанцы не раз уже вступали в переговоры и с западными сатрапами, и с самим царем. Цель подобных переговоров понятна: за счет Персии решить трудно решаемые для Спарты финансовые проблемы. Но спартанцы, чьим главным пропагандистским лозунгом в этой войне было освобождение греков от афинской тирании, не были еще готовы подписать с Персией официальный договор о разделе сфер влияния. Персидскую сторону уже не устраивал двусмысленный Каллиев мир. Царь готов был финансировать спартанцев, но за это, конечно, требовал от них полного отказа от каких-либо притязаний на малоазийскую территорию. Колебания спартанских властей и их нежелание «ясно объясниться» вполне понятны: в глазах всех греков подобный договор был глубоко аморален. Тем не менее, если бы не смерть Артаксеркса в 424 г. (Diod., XII, 64, 1), союз со Спартой был бы заключен уже тогда. Однако сложная внутриполитическая обстановка заставила Персию на несколько лет дистанцироваться от греческих дел. В Сузах сразу после смерти Артаксеркса началась борьба за власть между несколькими претендентами на трон Ахеменидов (Ctes. Pers. 44–48; Diod. XII, 71, 1). Вступление Дария II на престол в начале 423 г. было ознаменовано восстаниями в нескольких сатрапиях. Их подавление стало основной задачей персидского царя на ближайшие годы. В такой ситуации Дарий II был очень заинтересован в сохранении мира в Малой Азии и, по-видимому, в 423 г. во время переговоров с афинянами согласился возобновить Каллиев мир (ср.: Andoc. III, 29)[471].

После его возобновления и до 414 г. в отношениях Афин и Персии наступила некоторая стабильность. Обе стороны всячески избегали конфликтных ситуаций и строго соблюдали условия мирного договора. Дарию II приходилось все еще бороться с мятежами в собственной империи, Афины же бросили все силы на подготовку экспедиции на Запад. Но в 414 г. афиняне сами нарушили этот хрупкий баланс. Как видно, имперская мечта о расширении своих владений постоянно провоцировала Афины на авантюры, подобные сицилийской экспедиции или помощи восставшему против царя сатрапу Писсуфну. Неуклюжее вмешательство Афин в персидские дела окончательно спровоцировало их разрыв с Персией.

В 414 г. сатрап Сард Писсуфн, исполняющий эту должность уже более 25 лет, поднял антиправительственный мятеж. Ситуация была настолько серьезной, что против Писсуфна царь послал трех известных персидских военачальников, среди них и Тиссаферна, сына знатного перса Гидарна. Мятежный сатрап, в свою очередь, воспользовавшись посредничеством карийского династа Аморга, своего внебрачного сына, обратился за помощью в Афины, и афиняне с присущим им авантюризмом опять вмешались во внутренние дела Персидской империи. Весной 414 г. они послали к Писсуфну наемное войско во главе с Ликоном и тем самым вступили в открытый конфликт с Дарием II (Thuc. VIII, 5, 5; Andoc. III, 29; Ctes. Pers. 52). Это был в высшей степени легкомысленный и опасный шаг, ибо афиняне, во-первых, оказавшись на стороне проигравших, ничего не получили от своего предприятия, во-вторых, окончательно испортили отношения с Дарием. Неприятным для репутации афинян оказалось и поведение их командующего Ликона, передавшего Писсуфна в руки военачальников царя Персии. По словам Ктесия, «за свое предательство он получил от царя города и земли» (Pers. 52).

Данная история положила конец сомнениям Дария. Он не мог простить афинянам вмешательства во внутренние дела его империи и твердо выбрал курс на союз со Спартой. В 413 г. после возобновления военных действий в Греции персидский царь начал переговоры со Спартой о заключении союза против Афин.

Подводя итоги сказанному, хочется отметить следующие, на наш взгляд, важные моменты.

Многолетние отношения с Персией являются показателем того, что Спарта, однажды пробужденная к внешнеполитической активности, результатом которой стало создание ею Пелопоннесской лиги, не ограничилась рамками одного Пелопоннеса. Уже в середине VI в. Спарта заключает союз с Лидией, пытается вести какую-то свою игру с Персией, осуществляет военную экспедицию против тирана Поликрата. В определенной мере к внешнеполитической активности Спарту подталкивал Коринф, самый авторитетный член Пелопоннесского союза. Например, бесспорна ключевая роль Коринфа в организации экспедиции на Самос против Поликрата. Но кроме внешних обстоятельств, к разряду которых можно отнести давление на Спарту ее влиятельных союзников, были и внутренние факторы, разрушающие изнутри привычный изоляционизм Спарты. Главный такой фактор — это деятельность сильных политических лидеров в самой Спарте. Они увязывали свой карьерный успех с обращением Спарты к активной внешней политике. Так, для Павсания союз с Персией был обязательным условием для реализации его личных амбиций как у себя дома, так и в масштабах всей Греции. Объективно же заключение подобного союза вело к нарушению баланса биполярного существования греческого мира в пользу Спарты. Желание подтолкнуть Спарту в сторону Персии разделяла с Павсанием и часть спартанской молодежи (Diod. XI, 50 — oiJ newvteroi). Уже в 70–60 гг. V в. спартанские граждане, особенно воевавшие за границей вместе с Павсанием, были охвачены страстью к личному обогащению. Во многом именно страхом спартанских властей перед разлагающим влиянием Востока объясняется свертывание всех внешнеполитических инициатив Павсания. Спарта пойдет на союз с Персией только в 413 г. Данный союз для Спартанского государства окажется бомбой замедленного действия. Он запустит механизм, который за два десятилетия изменит облик ликурговой Спарты. Лисандр осуществит то, что не удалось Павсанию. С помощью Персии он сделает ее самым богатым государством Греции, но это будет уже другая Спарта.

Глава IV

Спартанская илотия

1. ЭКОНОМИЧЕСКОЕ И ПРАВОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ИЛОТОВ

Слово «илот» (ei{lwte»), как в свое время доказывал К. О. Мюллер, скорее всего, является формой пассивного перфектного причастия от не употребляющегося глагола eJlei’n и буквально означает «взятый в плен», «военнопленный». Большинство грамматиков древности толковали этот термин именно так — пленные, ставшие рабами. В «Etymologicum magnum» под словом eiJlwteuvein значится: «илоты — те, которые заселяют Мессению в Пелопоннесе, не исконные рабы лакедемонян, но некогда ими покоренные». Таково устоявшееся мнение, которое без всяких комментариев повторяют Лиддель — Скотт[472], а также Э. Буассак и И. Гофманн в своих этимологических словарях[473]. Более осторожную позицию занимают П. Шантрэн и Г. Фриск[474]. Они указывает на то, что, как и многие другие наименования рабов, это слово не имеет ясной этимологии, хотя оно все же предпочтительнее варианта, впервые появившегося у Гелланика (Harpocr. s. v. eiJlwteuvein), согласно которому слово ei{lwte» ведет свое происхождение от названия города Гелоса в Лаконии ({Elo» — дословно «болото», «болотистая местность»), жители которого первыми были превращены в илотов[475].

По словам П. Шантрена, это маловероятно исторически и совершенно невозможно фонетически[476]. Весьма характерно, что Д. Лотце, в своих исследованиях много внимания уделивший проблемам илотии, подобно П. Шантрену и Г. Фриску, осторожен в своих высказываниях относительно этимологии слова ei{lwte». Он не считает общепринятую этимологию вполне надежной[477].

Платон утверждал, что в греческом мире не существовало единой оценки илотии: «Чуть ли не всем эллинам лакедемонская илотия доставила бы величайшее затруднение и возбудила бы споры: по мнению одних, это хорошее учреждение, по мнению других — плохое» (Leg. VI, 776 c-d / Пер. А. Н. Егунова). Древние авторы, включая Платона, выражают сложившееся у греков впечатление относительно илотии как особой форме рабства. Античная традиция отличала илотов от рабов классического типа по целому ряду параметров: и по времени их появления, и по способу приобретения, и по коллективному владению ими, и по особому экономическому и правовому положению. Так, согласно Феопомпу, илотия возникла раньше покупного рабства и была результатом порабощения ахейцев, населявших Лаконию до завоевания ее дорийцами (ap. Athen. VI, 265 b-c). Дорийцы, согласно преданию, фигурируют не только в качестве изобретателей спартанской илотии. Античная традиция делает их авторами и других сходных с илотией форм зависимости (речь идет о дорийцах Крита, Фессалии, Сиракуз, Гераклеи Понтийской, Византия). Причину возникновения всех этих «нетрадиционных» форм зависимости древние авторы видели в завоевании и подчинении местного населения. Согласно Страбону, мноитами на Крите было местное додорийское население, завоеванное дорийцами (XII, 3, 4, p. 542). То же самое говорит и грамматик Гермонакт (время жизни неизвестно), автор критского глоссария, который нам известен лишь через цитирующего его Афинея. У него мноиты — туземные (ejggenei’»)[478] рабы (ap. Athen. VI, 267 c).

Историческая традиция отметила и не характерные для классического рабства отношения собственности, в которые были включены илоты: вся совокупность спартанских граждан совместно владела землей и илотами. Недаром древние авторы называли землю, отведенную под наделы, «государственной» или «общественной землей» (politikh; cwvra) (Polyb. VI, 45, 3), а илотов — или рабами общины (Paus. III, 21, 6 — dou’loi tou’ koinou’), или государственными рабами (Strab. VIII, 5, 4, p. 365 — trovpon ga;r tina; dhmosivou» douvlou» ei\con oiJ Lakedaimovnioi touvtou»), подчеркивая тем самым их зависимость от спартанской общины в целом[479].

В последующей лексикографической литературе было окончательно сформулировано положение о существовании особого класса зависимого населения, чей статус значительно отличался от статуса покупных рабов. «Вероятно, — замечает по этому поводу Д. Лотце, — для Поллукса или Аристофана Византийского сравнительно самостоятельное положение большей части илотов как крестьян с собственным хозяйством было уже достаточным поводом, чтобы отделить их от прочих рабов и зачислить в категорию так называемых metaxu; ejleuqevrwn kai; douvlwn»[480]. Поллукс перечисляет спартанских илотов в длинном списке тех, чье положение было между свободными и рабами (metaxu; ejleuqevrwn kai; douvlwn): «Между свободными и рабами находятся илоты лакедемонян, пенесты фессалийцев, клароты и мноиты критян, дорофоры мариандинов, гимнеты аргивян, коринефоры сикионян» (III, 83).

Даже краткий перечень мнений древних авторов об илотии подсказывает нам, что илотия — необычная форма рабства.

Античная традиция не дает однозначного ответа, к какой группе населения отнести илотов, но указывает, в каком направлении следует двигаться.

История изучения илотии и сходных с ней форм зависимости берет свое начало от классической немецкой филологии и доходит до наших дней. Мы попытаемся хотя бы в общих чертах дать представление о развитии научных взглядов, связанных с проблемой илотии, тем более, что в нашем распоряжении имеется целая серия добротно выполненных историографических обзоров по данной тематике[481].

В западной историографии, начиная, по крайней мере, с Эд. Мейера и У. Карштедта, иногда рассматривают илотию как форму крепостной зависимости, аналогичную той, которая существовала в феодальной Европе[482]. Сторонники такого взгляда на илотию склонны придавать большое значение многочисленным аналогиям между илотами и средневековыми крепостными (обе категории обрабатывали землю своими собственными орудиями и оставляли часть произведенных продуктов себе), опуская при этом важные отличия. В некоторых более новых работах феодальный характер илотии прокламируется с еще большей определенностью. Например, для К. Краймс спартанское общество суть общество феодальное вместе со всеми его институтами. По ее словам, «в Мессении после дорийского нашествия возникло такое же феодальное общество, как это было на Крите и в самой Спарте»[483].

В историографии нового времени, как западной, так и отечественной, безусловно преобладающей является точка зрения на илотов как государственных рабов[484]. Она основана на добротной исторической традиции и редко оспаривается. Хотя иногда высказывается и прямо противоположное мнение. Так, некоторые ученые склонны рассматривать илотов скорее как частных рабов, а роль государства ограничивать лишь надзором за ними[485]. Но эта версия без прямого насилия над преданием не поддается убедительному доказательству. К. Краймс, к примеру, в своем желании доказать частнособственнический характер илотии не останавливается перед полным отрицанием исторической традиции. «Павсаний делает ту же ошибку, что и Страбон, — пишет она, — называя илотов «рабами общины»»[486]. Д. Лотце, в целом считая илотов скорее государственными, чем частными рабами, однако призывает, учитывая всю сложность проблемы, к осторожности в применении современных дефиниций. По его мнению, отношения собственности, в которые были включены илоты в качестве их объекта, были более сложными, так что их нельзя однозначно определять такими современными понятиями, как государственная или частная собственность. «Илоты, — замечает он, — вовсе не были государственными служащими, которые обрабатывали участки граждан по прямому заданию государства»[487].

Среди современных исследователей, не склонных к радикальному пересмотру и критике существующей традиции, илотию принято рассматривать как вариант коллективного рабства, возникшего в результате «агрессивной экспансии» дорийцев на территорию Лаконии. Основополагающей в плане разработки, систематизации и обоснования этой теории является работа Д. Лотце «Между свободными и рабами»[488]. Д. Лотце, полагая, что статус илотов слишком запутан, чтобы выразить его обычными терминами, предложил новую дефиницию для илотии, определив ее как коллективное рабство, возникшее в ходе завоевания. По мнению Д. Лотце, изначальный коллективный характер илотии определялся примитивным уровнем дорийской цивилизации, что нашло свое выражение в неразвитости частной формы собственности. Вслед за Д. Лотце примитивный характер илотии по сравнению с классическим рабством признается и другими исследователями. Так, П. Олива определяет илотию как «неразвитое рабство» или «неразвитый тип рабства»[489]. Французский исследователь И. Гарлан причисляет илотию к типичным формам «общинного порабощения» и считает ее близкой к микенскому типу рабства. По его мнению, правомерно говорить о качественных отличиях между примитивными формами рабства, такими, которые существовали в Микенах и Спарте, и рабством классического типа. Среди качественных отличий между ними он называет наличие у рабов «примитивного типа» имущества, что de facto означает признание за ними прав на его владение, а также определенной хозяйственной самостоятельности[490].

В отечественной историографии общепризнанной является точка зрения, высказанная в 1933 г. В. В. Струве, что илотия еще более примитивная форма «крепостничества завоевательного типа», нежели эксплуатация рабов[491]. И. М. Дьяконов развивает эту тему, сравнивая рабов в Шумере со спартанскими илотами. Он полагает, что и те и другие относились к рабам «патриархального» типа, которые сохраняли еще некоторые черты правовой личности, такие, например, как право вступать в брак и владеть частной собственностью[492]. Сторонники этой теории вполне справедливо усматривают причину возникновения коллективных форм рабства в особенностях завоевательной политики дорийцев[493]. Дорийцы придерживались одной и той же модели поведения по отношению к покоренному местному населению: членов завоеванной общины превращали в рабов, принадлежавших совокупно всему коллективу завоевателей, и приписывали в качестве необходимого «инвентаря» к клерам, тоже являвшимся их коллективной собственностью. В результате илоты оказывались обязательным «атрибутом отдельных пожалованных клеров», и в качестве таковых их нельзя было ни отчуждать от наделов, ни, тем более, продавать как обычных рабов.

М. Финли противопоставляет илотию как коллективную форму рабства двум другим известным в античности типам рабства: рабству-должничеству и покупному, или классическому, рабству. Основное отличие он усматривает в том, что при илотии порабощался единовременно целый народ, оказавшийся в положении порабощенной общины, а при классических вариантах рабства рабы попадали в зависимость каждый индивидуально[494].

Греческие авторы, желая как-то объяснить те гарантии, которые брало на себя государство по отношению к илотам, ссылаются на древний «первоначальный договор», заключенный между победителями — спартанцами и побежденными — мессенцами (Ephor. ap. Strab. VIII, 5, 4, p. 365). Античная традиция связывает подобные «договоры рабства» не только со спартанскими илотами, но также с фессалийскими пенестами и гераклейскими мариандинами (Archemach. ap. Athen. VI, 264 a-b; Posidon. ap. Athen. VI, 263 c-d; Strab. XII, 3, 4, p. 542). Фрагменты предания дают нам возможность восстановить отдельные пункты подобных соглашений. Так, согласно Посидонию и Страбону, в первоначальный договор между победителями-гераклеотами и побежденными-мариандинами был включен пункт о запрещении продавать мариандинов за пределы страны[495]. Степень вмешательства государства в данном случае определялась корпоративными интересами всего гражданского коллектива.

К античной традиции о так называемых первоначальных договорах следует отнестись с известной степенью доверия, хотя в науке не раз высказывались сомнения в ее достоверности. В основе недоверия к исторической традиции лежит представление об искусственности конструкции, составленной из параллельных антагонистических пар типа: илоты — спартиаты, гераклеоты — мариандины, фессалийцы — пенесты и т. д. Э. Д. Фролов, в целом признающий историчность предания о договорах, тем не менее считает, что некоторые аргументы есть и у противников этой концепции[496]. Мы согласны с мнением тех исследователей, которые полагают, что традиция о первоначальном договоре — не просто исторический миф, возникший на пустом месте. Действительно, результатом длительной борьбы целых племен и народов могли быть «оформленные грубейшим образом соглашения»[497].

Суммируя результаты изучения илотии, приведем краткое, но вобравшее в себя основные выводы современной науки определение Э. Эндрюса в «Британской энциклопедии»: «Илоты, крепостные древних спартанцев… Их рабский статус в исторические времена восходит к завоеванию страны уступавшими им в численном отношении дорийцами… Они были в некотором смысле государственными рабами, прикрепленными к земле и приписанными к отдельным спартиатам для обработки их наделов; их господа не могли их ни освобождать, ни продавать, и у них было ограниченное право накапливать имущество, после уплаты господам установленной доли урожая с надела…»[498].

Несмотря на то что проблема илотии не раз поднималась в новой и новейшей историографии античности, тем не менее отдельные ее аспекты не получили еще, как нам кажется, должного освещения. В частности, не совсем ясным остается вопрос об этническом составе илотов. Наметившийся сравнительно недавно дифференцированный подход ко всей массе илотов кажется нам вполне оправданным и перспективным направлением в изучении илотии. Но он ставит перед исследователями целый ряд новых задач, пока еще не нашедших своего удовлетворительного решения. Дифференцированный подход должен подразумевать разделение илотов как по этническому признаку (илоты лаконские и мессенские), так и по социальному. Под социальной градацией имеется в виду выделение из всей массы илотов некой элитарной группы. В этой связи возникает проблема и терминологического отражения наметившихся социальных сдвигов внутри некогда единой илотской массы. Недостаточно исследованным представляется нам и вопрос о степени опасности илотов для Спартанского государства. Для его лучшего освещения требуется в известной степени пересмотр имеющейся традиции как о спартанских криптиях, так и о других организационных мерах, направленных на предотвращение враждебных эксцессов со стороны илотов.

Рассмотрим еще раз предание о спартанской илотии и попытаемся на основе вполне добротной традиции реконструировать экономическое и политическое положение спартанских илотов.

Античная традиция, безусловно, относила илотов к рабам, принадлежавшим спартанской общине в целом. Таким образом, между илотами и их хозяевами стояло государство, гарантирующее илотам определенный modus vivendi и защищающее их от самоуправства и непомерной алчности господ. Целый ряд признаков заставляет нас отнести илотов к особой группе рабов, которые по некоторым признакам находились в лучшем положении, чем рабы классического типа[499].

В правовом отношении илоты, конечно, считались собственностью всего Спартанского государства in corpore. Система полицейских и карательных мер по отношению к илотам носила исключительно государственный характер. Эта связь илотов с государством проявлялась в целом ряде правовых актов, обеспечивающих государственный контроль над илотами, в таких, например, формах, как ежегодное объявление эфорами войны илотам от имени всего полиса. Как верно отметила И. А. Шишова, «в праве убивать илотов без суда, в криптиях… нашла свое отчетливое отражение принадлежность илотов не отдельному спартанцу, но всей общине равных как единому коллективу»[500]. В этом акте просматривается один очень важный, на наш взгляд, момент: спартанцы воспринимали своих илотов как некое этническое и социальное единство. Ведь объявление войны предполагает в некотором роде наличие равноправного врага-партнера. Во всяком случае, когда в наших источниках идет речь о смертной казни, ее всегда осуществляла община.

Но феномен илотии заключается как раз в двойственной зависимости илотов как от государства, так и от их собственных индивидуальных владельцев. В правовом отношении илоты являлись безусловной собственностью спартанского полиса как коллективного сообщества граждан и условной собственностью их реальных владельцев, т. е. отдельных спартанских семей. Такой двоякий характер собственности характерен в целом для античного общества. На это не раз обращали внимание такие теоретики полиса, как Платон и Аристотель. У Аристотеля есть очень точное высказывание относительно того, какой тип собственности должен быть признан предпочтительным для нормального функционирования общества: «Немалые преимущества имеет поэтому способ пользования собственностью, освященный обычаями и упорядоченный правильными законами, который принят теперь: он совмещает в себе хорошие стороны обоих способов, которые я имею в виду, именно общей собственности и собственности частной. Собственность должна быть общей только в относительном смысле, а вообще — частной» (Pol. II, 2, 4, 1263 a 22–27 / Пер. С. А. Жебелева — А. И. Доватура). В Спарте все было наоборот, т. е. в целом (o{lw») собственность была общей, но в некотором отношении (pwv») — частной[501]. Эта парафраза Аристотеля, вполне применимая к спартанской илотии, помогает точнее оценить изначально сложившуюся в Спарте двойную собственность на илотов. Илоты являлись обязательным атрибутом земельных участков. Каждый полноправный гражданин получал илотов в комплекте с землей в бессрочное владение. О том, что это было именно бессрочное владение землей, а не частная собственность, свидетельствует целый ряд ограничений, несовместимых с понятием частной собственности.

Таким образом, права отдельных спартиатов по отношению к принадлежащим им илотам были существенным образом ограничены. Это ограничение прав частных владельцев, с одной стороны, вносило в образ жизни илотов известный элемент свободы, а с другой — гарантировало им достаточно стабильное существование в рамках навязанной им социально-экономической системы. Так, илоты вообще не являлись объектами купли-продажи: во всяком случае, мы не знаем ни одного такого случая во всей спартанской истории. Таким образом, не только частные владельцы, но и государство ограничивало свои права на илотов, оставив им очень важный «фрагмент» свободы. Как свидетельствует Мирон из Приены (III в.), автор истории Мессенских войн[502], каждый спартиат был ответствен перед государством за своих илотов (ap. Athen. VI, 271f). Государство в данном случае выступало в качестве коллективного собственника илотов, а отдельные граждане — в качестве условных владельцев. Именно поэтому права спартиатов-хозяев не простирались до освобождения илотов. Судя по словам Эфора, одно только государство могло их освобождать или продавать за пределы страны (ap. Strab. VIII, 5, 4, p. 365). То же самое сообщает Архемах о фессалийских пенестах: «Они передали себя фессалийцам в качестве рабов по договору, под тем условием, что их не будут ни вывозить из этой страны (из области Арны), ни убивать, они же, возделывая для них землю, будут платить им условный взнос» (ap. Athen. VI, 264 a-b / Пер. С. П. Кондратьева). Вполне естественно на основании этих сообщений сделать вывод, что илоты и пенесты были прикреплены даже не к определенному клеру[503], а к общинной земле в целом и лишь не могли вывозиться за пределы Лаконии и Фессалии. Эти свидетельства вслед за Л. Н. Казамановой можно понять так, что «внутри государства какой-то передел, возможно, и мог осуществляться, но не отдельными гражданами, а всей общиной»[504].

От рабов классического типа илоты отличались целым рядом особенностей, которые наводят на мысль, что они были в лучшем положении, чем обычные рабы[505]. Прежде всего, это возможность иметь жен и вести семейную жизнь. Само существование илотов в качестве подчиненной общины предполагает сохранение ими элементарных социальных связей, самыми важными из которых были родственные связи. В некоторых обществах, где существовали сходные с илотами группы зависимого населения, право на семейную жизнь было зафиксировано, например, в Гортинских законах на Крите. В других обществах оно существовало de facto без какого-либо юридического оформления. Для Спарты отсутствие прямых свидетельств в какой-то мере компенсируется наличием сравнительного материала: в дорийском Крите, где существовали группы зависимого населения, подобные илотам, браки среди них признавались законными[506].

Второе важное отличие илотов от покупных рабов — хотя и ограниченное, но владение предметами, фактически являющимися их собственностью (так, по свидетельству Фукидида (IV, 26, 6–7), в его время некоторые мессенские илоты имели собственные лодки)[507]. Почти полное отсутствие данных об имуществе илотов отчасти восполняется надежным критским материалом. Так, согласно Гортинскому законодательству, клароты-войкеи[508], живущие в деревне, могли иметь необходимые орудия производства, жилища и рабочий скот (IV, 30–31, 35)[509].

Илотам также была дарована одна, по крайней мере, религиозная гарантия — право убежища в храме Посейдона на Тенаре (Thuc. I, 128, 1)[510]. Нарушение этого права, как замечает Д. Лотце, по-видимому, было в Спарте редчайшим исключением. Катастрофическое землетрясение 464 г. воспринималось спартанцами как наказание за этот страшный грех[511]. Точно такая же религиозная гарантия засвидетельствована и для несвободного населения дорийского Крита. В «Гортинской правде» не раз упоминаются беглые рабы и прокламируется право убежища для них в городском храме Гортины. По мнению Л. Н. Казамановой, Гортинские законы призваны были устранить произвол и самоуправство как владельца бежавшего раба, так и служителей храма, где укрывался беглец[512].

Своей экономической стабильностью илоты также отчасти были обязаны государству, которое регулировало эти отношения и лишало владельцев илотов возможности изменять строго фиксированный оброк. В этом отношении илоты напоминают ту категорию афинских рабов, которая называлась cwri;» oijkou’nte». В профессиональном плане это были в основном ремесленники, отпущенные на «вольные хлеба». Отношения их с хозяевами строились на чисто экономической основе: хозяева регулярно получали от них строго фиксированные суммы[513]. Как известно, рабы, принадлежащие к этой категории, обладали известной степенью свободы и являлись элитарной частью афинских рабов. Возможно, не случайно Плутарх употребляет для обозначения повинностей илотов слово «апофора» (Inst. Lac. 239 d), технический термин, используемый для обозначения повинностей, которые платили рабы в Афинах.

К сожалению, мы лишены возможности судить о динамике оброчных обязательств илотов. Историческая традиция в данном случае представляет собой ряд замечаний общего характера. Цифры, которые называет Плутарх, мало что объясняют (Lyc. 8, 7 — «Каждый надел был такой величины, чтобы приносить по семидесяти медимнов ячменя на одного мужчину и по двенадцати на женщину и соразмерное количество жидких продуктов»). Не исключено, по мнению А. Джонса, что вся эта история связана с древними ликурговыми клерами, которые, впрочем, он называет мифическими, а всю традицию о земельной реформе Ликурга объявляет фиктивной[514].

Данные о том, что илоты должны были отдавать своим господам половину урожая, вызывают большие сомнения. Это самое раннее из имеющихся в нашем распоряжении свидетельств принадлежит Тиртею (fr. 5 Diehl). Но, как известно, от поэтических произведений, даже написанных на исторические темы, трудно требовать буквальной точности в передаче фактов. «Половина урожая» (h{misu pantov»), о которой говорит Тиртей, возможно, просто поэтический образ. С помощью этой красочной детали Тиртей усиливал впечатление от победы спартанцев над мессенцами. Если же признать за словами Тиртея какую-то историческую ценность, то тогда нужно будет признать, что между Первой и Второй Мессенскими войнами илоты платили не фиксированный налог, как впоследствии, а половину ежегодного урожая. Такая форма налога обуславливала прямой контроль над урожаем, что было возможно только при постоянном личном наблюдении спартиатов за хозяйственной деятельностью закрепленных за ними илотов. Не лишенную правдоподобия версию предложил Г. Мичелл. По его словам, «это могла быть временная мера в духе военной контрибуции»[515].

Если опустить свидетельство Тиртея как сомнительное и ненадежное, то общим во всем предании, связанным с илотами и землей, останется утверждение, что существовала обязательная, заранее установленная квота, превышать которую запрещалось законом. Об этом неоднократно говорит Плутарх: «Землю их возделывали илоты, внося назначенную подать (ajpofora;n th;n eijrhmevnhn)» (Lyc. 24, 3), а также: «Илоты обрабатывали за спартанцев их землю, вносили им оброк, установленный заранее (ajpofora;n th;n a[nwqen iJstamevnhn)» (Inst. Lac. 239 d). Размер апофоры[516], по-видимому, был установлен по окончании Второй Мессенской войны и более не пересматривался[517].

Не раз уже исследователями предпринимались попытки определить количество клеров, их размер, число семей илотов, сидящих на каждом клере, общее количество продуктов, получаемых с клера, и долю, остающуюся в распоряжении илотов[518]. Мы разделяем скептическое отношение некоторых ученых к подобного рода подсчетам[519]. К сожалению, все эти калькуляции делаются на основании очень ограниченного круга источников, что приводит подчас к диаметрально противоположным выводам. Так, например, количество семей илотов, прикрепленных к каждому клеру, в различных работах колеблется от двух до десяти, в зависимости от установок того или иного автора[520].

Согласно Плутарху, спартанцы под страхом проклятия не могли требовать с илота больше установленной нормы и потому «илоты, получая выгоду, работали с удовольствием» (Inst. Lac. 239 d). Необходимость прибегать к религиозным санкциям объясняется, по-видимому, тем, что илоты, подобно классическим рабам, не были юридическими лицами и потому не могли быть и объектами гражданского права. Санкции, запрещавшие их разорять, носили исключительно религиозный характер и, как кажется, были вполне эффективными. Все это наводит на мысль, что у илотов оставалась вся прибыль свыше фиксированной суммы. Поэтому можно говорить об определенной экономической независимости илотов, которые в повседневной жизни пользовались относительной свободой и самостоятельностью.

Мы не знаем, насколько сами спартиаты были включены в хозяйственную деятельность. Судя по свидетельству Мирона, согласно которому спартанцы, передав землю илотам, получали с них только предписанную законом долю (ap. Athen. XIV, 657 c-d), их участие в хозяйственной жизни страны было минимальным[521]. Так, когда Критий говорил, что спартанцы были в высшей степени свободными (fr. 37 Diels), он, по-видимому, имел в виду, что те полностью самоустранились от всякой производительной деятельности. Фиксированный налог, в отличие от «половины урожая» Тиртея, обеспечил спартиатам абсолютную автаркию. Они теперь могли постоянно жить в городе, вдали от той земли и тех людей, которые гарантировали им необходимый уровень жизни. «Таким образом, в Спарте сложилась особая форма рабовладельческого хозяйства, при которой непосредственное вмешательство рабовладельца в производственный процесс стало чем-то совершенно необязательным или даже вообще исключалось. Из организатора производства рабовладелец превращается здесь в пассивного получателя ренты, хозяйственная же инициатива сосредотачивается всецело в руках непосредственного производителя, т. е. раба»[522].

Надзор государства за экономическими взаимоотношениями илотов и их хозяев, может быть, является самым важным моментом, объясняющим и столь долгое существование илотии, и, как думают некоторые современные исследователи, сравнительно низкий уровнень «мятежности» илотов.

Ряд ученых в качестве доказательства существования перманентно мирных отношений между илотами и их господами ссылаются на лояльность илотов и на отсутствие массового дезертирства с их стороны во время военных кампаний. Так, канадский исследователь Р. Талберт в своей статье «Роль илотов в классовой борьбе в Спарте» утверждает, что «спартиаты по большей части были уверены в лояльности своих илотов». При этом он ссылается на географические и демографические особенности Мессении и Лаконии. По его словам, с одной стороны — из-за малодоступности и удаленности многих районов Мессении и Лаконии, а с другой — из-за значительного численного превосходства илотов над спартиатами, «илоты не могли быть контролируемы без значительной степени покорности с их собственной стороны». Все противоречащие этой тезе факты Р. Талберт объясняет «случайной мятежностью илотов». По его словам, «покорность илотов более важна, чем их случайная мятежность». Взгляд Р. Талберта на отношения спартиатов и илотов — пример давно уже наметившейся в западной историографии античности тенденции к сглаживанию противоречий между рабами и рабовладельцами. Эта тенденция имеет давние корни, и ученые, которые к ней склоняются, сделали много, чтобы доказать, что так называемый рабский вопрос в Греции был отнюдь не первостепенного значения. Конечно, такая крайняя точка зрения на илотию, как у Р. Талберта или Ж. Дюка, — редкость. Желание свести на нет значение «илотского вопроса» для Спарты, доказать наличие никогда не существовавшего в природе консенсуса между спартиатами и илотами, приводит этих ученых к частичному, а иногда и полному игнорированию античной традиции. Они, по сути дела, занимаются мифотворчеством[523].

Когда в 222 г. царь Клеомен, испытывая серьезные денежные затруднения, предоставил илотам возможность выкупиться на волю, оказалось, что набралось только 6 тысяч илотов, способных заплатить за себя и свою семью довольно большую сумму в 5 аттических мин (Plut. Cleom. 23,1). Эта цифра — 6 тысяч илотов — свидетельство того, что, по крайней мере, экономическое положение части илотов было весьма сносным. Ведь в общей сложности сумма их выкупа составила 500 талантов[524]. Но остается открытым вопрос, какой процент от общего числа илотов составляли эти 6 тысяч? Без ответа на него трудно сделать какие-либо определенные выводы относительно экономического положения всей массы илотов в их совокупности.

2. ОТНОШЕНИЕ ГОСУДАРСТВА К ИЛОТАМ

Если экономическое и правовое положение спартанских илотов было лучше положения рабов классического типа, то степень унижения была такой же, если не хуже. Когда Критий (fr. 37 Diels), а вслед за ним и Плутарх (Lyc. 28) говорят о том, что из всех зависимых групп илоты находились в самом худшем положении, то они только передают широко распространенное в греческом обществе мнение. Однако мнение это было основано не только на действительном положении дел. Оно усугублялось тем, что греки резко отрицательно относились к закабалению именно мессенцев — людей, бесспорно, греческого происхождения.

Сами илоты гораздо болезненнее, чем рабы-варвары, должны были воспринимать свой низкий социальный статус внутри спартанского полиса. Спартанцы целенаправленно внушали илотам представление о собственной ничтожности и ущербности, вырабатывая в них психологию рабов. Масштабный психологический прессинг, применяемый по отношению к илотам, способствовал формированию у них стереотипа поведения по «рабскому» типу. Во фрагменте Мирона, сохраненном у Афинея, показан весь комплекс мер, направленных на физическое и морально-психологическое подавление илотов: «Илоты, — говорил Мирон, — должны нести труды самые позорные и наиболее бесчестящие. Их заставляют носить шляпу из кожи собаки и одеваться в шкуры животных; каждый год им полагается определенное число ударов, даже если они не совершили никакого проступка, для того, чтобы они помнили, что они рабы; более того, если они переходят меру физической силы, которая прилична рабу, их наказывают смертью и на их хозяев накладывают штраф за то, что последние не сумели сдержать их развитие» (ap. Athen. XIV, 657 d). Даже согласившись с мнением некоторых иследователей[525], что Мирон несколько сгустил краски, все же придется признать, что в целом описание Мирона соответствует действительности. Это подтверждают и более ранние, чем Мирон, источники. Так, например, Феопомп свидетельствует, что «с народом (e[qno») илотов обращаются в высшей степени жестоко и обидно» (ap. Athen. VI, 272 a). Плутарх расширяет список позора и унижений: «И вообще спартанцы обращались с ними грубо и жестоко. Они заставляли илотов пить несмешанное вино, а потом приводили их на общие трапезы, чтобы показать молодежи, что такое опьянение. Им приказывали петь дрянные песни и танцевать смехотворные танцы, запрещая развлечения, подобающие свободному человеку» (Lyc. 28)[526].

Внушение презрения и отвращения к илотам как существам низшего порядка было одним из обязательных воспитательных моментов спартанской образовательной системы. Молодым спартиатам специально показывали пьяных и неопрятных илотов, чтобы воспитать к ним глубокое отвращение[527].

Правда, культивирование психологической пропасти между илотами и спартиатами вовсе не исключало «частных» контактов между ними. В Спарте, таким образом, прослеживается тот же стереотип в отношении к рабам, что и в остальной Греции. В античной литературной традиции, прежде всего в комедиях Аристофана, дается определенный литературный тип раба, наделенный целым рядом отрицательных качеств: обжорством, пьянством, склонностью к воровству, трусостью и т. д. Но когда речь идет о домашних рабах, особенно о кормилицах и педагогах, они, наоборот, становятся носителями целого ряда добродетелей: преданности, честности, порядочности. У Еврипида, например, подобного рода рабы нередко спасают своих хозяев от гибели (Electra 286–287, 487 sqq.; Hippol. 176 sqq., 433 sqq.).

Страх, который внушали илоты спартанцам, заставлял последних жить в атмосфере постоянной «военной» опасности[528]. Воспринимая илотов как внутренних врагов, спартанцы питали к ним глубочайшее недоверие. О степени этого недоверия свидетельствует отрывок из утраченного политического трактата Крития, активного участника тирании Тридцати и известного лаконофила. Этот фрагмент приводит в своей речи «О рабстве» писатель-софист IV в. н. э. Либаний: «Лакедемоняне дали себе против илотов полную свободу убивать их, и о них Критий говорит, что в Лакедемоне существует самое полное рабство одних и самая полная свобода других… Он [спартанец] всегда ходит, держа в руке копье, чтобы оказаться сильнее илота, если тот взбунтуется… Они [спартанцы] изобрели себе также и запоры, с помощью которых они полагают преодолеть козни илотов… И как могут те, которых и во время завтрака, и во сне… вооружает страх по отношению к рабам, как могут такие люди… наслаждаться настоящей свободой?» (fr. 37 Diels = Liban. Or. XXV, 63 / Пер. А. Я. Гуревича).

Спартанцы старались держать илотов подальше от оружия (Xen. Lac. pol. 12, 4). Как известно, в Спарте только члены гражданского коллектива имели право в мирное время носить оружие. Так, в 398 г. руководитель заговора Кинадон предполагал, что безоружная народная масса, куда входили и илоты, в момент выступления сможет вооружиться только орудиями своего труда (Xen. Hell. III, 3, 7).

Недоверие спартанцев по отношению к илотам во многом объясняется многочисленностью последних[529]. Не только спартанцы, но и все греки ясно сознавали опасность владения слишком большим количеством рабов. Фукидид напрямую связывает суровое отношение к рабам на Хиосе с огромным их количеством: «Ведь на Хиосе было гораздо больше рабов, чем где-либо в другом городе (кроме Лакедемона), и эти рабы, именно из-за их многочисленности, подвергались там за свои провинности слишком суровым карам» (VIII, 40, 2). Уже из одного этого свидетельства Фукидида видно, что спартанский полис опережал всю Грецию по количеству рабов. Какое-то представление об их численности может дать рассказ Плутарха о том, что этолийцы, вторгшись в Лаконию, увели с собой 50 тысяч илотов (Cleom. 18, 2). Это произошло во 2-й половине III в., когда Спарта уже потеряла Мессению, а вместе с ней и всех мессенских илотов.

Если в Афинах и других греческих полисах обычный процент несвободного населения по отношению к свободному составлял в среднем 3 : 1[530], то в Спарте доля илотов по отношению к свободным была совсем иной. На каждого спартиата приходилось не менее семи илотов, а если учесть фактор постоянного уменьшения гражданского населения, то этот разрыв неизбежно увеличивался. Такая численная диспропорция была очень важным фактором, управляющим отношениями между двумя основными группами спартанского населения. К сожалению, только один источник, и то относящийся к военным делам, дает нам представление о соотношении илотов и спартиатов. В 479 г. при Платеях каждого спартиата сопровождало семеро илотов (Her. IX, 10, 1; 28, 2; 29, 1). Как признают некоторые исследователи, эти цифры Геродота в общем отражают примерную пропорцию всего илотского населения к спартиатам, по крайней мере, для V в.[531]

3. КРИПТИИ И ДРУГИЕ ФОРМЫ ПОДАВЛЕНИЯ ИЛОТОВ

Спартанское государство «изобрело» целый ряд средств для морального и физического подавления илотов. Самое главное из них — криптии, или тайные убийства илотов, которые стали основной формой их устрашения. С изобретением криптий террор спартанцев по отношению к илотам принял характер регулярного и освященного законом политического кровопролития. Само слово hJ krupteiva означает «засада» или «тайник».

Наиболее подробное описание криптий оставил нам Плутарх: «Вот как происходили криптии. Время от времени власти отправляли бродить по окрестностям молодых людей, считавшихся наиболее сообразительными, снабдив их только короткими мечами и самым необходимым запасом продовольствия. Днем они отдыхали, прячась по укромным уголкам, а ночью, покинув свои убежища, умерщвляли всех илотов, каких захватывали на дорогах…» (Lyc. 28, 3–5). По-видимому, для спартанцев обычной практикой было устраивать расправы со смертельным исходом именно ночью (ср.: Her. IV, 146, 2). Д. Лотце на основании действий спартанского «секретного патруля» приходит к выводу, что эта практика подразумевала наличие комендантского часа[532].

Говоря о том, что криптии — изобретение Ликурга, Плутарх ссылается на мнение Аристотеля (Lyc. 28, 1–2). Сам он, судя по отдельным ремаркам, в этом далеко не уверен (Lyc. 28, 2; 28, 13; Lyc. — Num. Synkr. 1). Подобная его неуверенность объясняется, скорее всего, исключительно моральными соображениями. По словам Плутарха, это — единственное установление Ликурга, которое нельзя одобрить (Lyc. 28, 13 — «я, по крайней мере, не могу приписать столь гнусное дело (miaro;n e[rgon), как криптии, Ликургу»). Плутарху очень не хочется «числить расправы над илотами — дело до крайности жестокое и противозаконное — среди нововведений Ликурга» (Lyc. — Num. Synkr. 1). Но версию Аристотеля, связывающего появление криптий с Ликургом, он счел необходимым передать.

Сам Плутарх полагал, что систематические репрессии против илотов стали применяться только после восстания 464 г. (Lyc. 28, 12). Эту точку зрения разделял с ним и Диодор (XI, 63,7). Правда, как верно заметил Г. Бузольт, создается впечатление, что Плутарх передает исключительно собственную точку зрения на время возникновения криптий, не основанную на каких-либо достоверных фактах[533]. Но как бы ни толковать сообщение Плутарха, бесспорным остается одно — часть наших источников связывает появление криптий не с Ликургом[534], а с Третьей Мессенской войной. Хотя, возможно, противоречивость источников в данном вопросе отчасти мнимая. В результате восстания илотов 464 г. давно уже существующий институт криптий должен был получить сильный дополнительный импульс к своему дальнейшему развитию и усилению.

Институт криптий, который шокировал даже почитателей Спарты (Plut. Lyc. 28, 13), скорее всего, берет свое начало от примитивных обрядов инициаций, во время которых молодые воины должны были демонстрировать свое мужество, выносливость и ловкость, в том числе и с помощью убийства врага. Этот пережиток в Спарте очень рано трансформировался в социально ориентированный институт. Взгляд на криптии как реликтовое учреждение, удачно вписанное в государственную структуру Спарты, является широко распространенным в научной литературе[535]. Еще Жанмэр в своей статье, специально посвященной криптиям, пришел к выводу, что этот древний обряд, характерный для многих примитивных обществ, в исторический период был видоизменен таким образом, что стал осуществлять новую функцию — контроль за илотами[536]. Тот же важный, на наш взгляд, момент отмечает и Ю. В. Андреев: криптии, возникнув как одна из разновидностей первобытных посвятительных обрядов, в классовом обществе стали выполнять «функции, по природе совсем им не свойственные»[537].

Платон в «Законах» ничего не говорит о целях криптий, но с одобрением описывает сам процесс поисков илотов. Он называет криптии чудесным средством для воспитания выносливости (Leg. I, 633 b-c). Отношение Платона к криптиям как безобидной военно-спортивной организации молодежи нашел свое отражение и в историографии. Так, уже К. О. Мюллер высказывал мысль, что ужасы, о которых рассказывает Плутарх, есть результат плохого понимания им той части «Спартанской политии» Аристотеля, где речь шла о криптиях. В качестве доказательства правильности своего мнения К. О. Мюллер апеллирует к Платону[538]. Эпигоны К. О. Мюллера в своем желании «обелить» криптии доходят даже до заявления, что криптии — это что-то вроде спортивного клуба, который был создан «скорее для возбуждения энтузиазма молодых спартиатов, чем для подавления илотов»[539]. А. Валлон, выступая против такой «безобидной» трактовки криптий, отмечает, что даже если эта организация и «не имеет такого жестокого характера, который ей приписывает Плутарх, все же она не была простой и безобидной учебой, какую хотел установить Платон в своих «Законах»»[540].

Трудно разрешимым остается вопрос, что собой представлял институт криптий в организационном плане. П. Олива предполагает, что эти функции исполнял специальный отряд, который был частью регулярной спартанской армии[541]. Такой вывод он делает главным образом на основании сообщения Плутарха о наличии в армии Клеомена какого-то подразделения, называвшегося криптией (Cleom. 28). Но, судя по контексту, речь здесь скорее шла о военной разведке, никак не связанной с илотами.

Есть версия, что в период архаики основным объектом нападения отрядов спартанской молодежи оставалось неукрощенное население Западной Мессении. Именно им, по мнению К. Краймс, спартанцы каждый год объявляли войну[542]. Позднее институт криптий стал функционировать как исключительно антиилотское формирование, чья деятельность была освящена законом. У нас нет никаких оснований думать, что сфера криптий была шире, чем об этом свидетельствуют источники[543].

Легитимность криптиям придавал своеобразный сакральный обряд — ежегодное объявление эфорами войны илотам (Plut. Lyc. 28, 7). С помощью этого обряда с участников криптий как бы снимался грех человекоубийства. Такой символический обряд являлся необходимым юридическим фасадом для самого существования криптий.

Объявленная илотам война a priori делала их всех потенциальными военнопленными, с которыми можно было поступать как угодно, не боясь ни божеского, ни человеческого суда. Но, с другой стороны, по меткому замечанию А. Тойнби, «эта процедура, повторявшаяся каждый год, увековечивала изначальную свободу илотов»[544]. Плутарх, сообщая об этом обряде, ссылается на Аристотеля (Lyc. 28, 7). Возможно, и сама фраза, что «эфоры, принимая власть, первым делом объявляли войну илотам, дабы узаконить [т. е. сделать дозволенным] убийство последних (o{pw» eujage;» to; ajnelei’n)», является цитатой из «Лакедемонской политии» Аристотеля. Другим источником по криптиям для Плутарха был, по-видимому, Критий. Вряд ли случайным является почти полное текстуальное совпадение соответствующей фразы у Либания (Critias ap. Liban. Or. XXV, 63) и Плутарха (Lyc. 28, 11), что «в Лакедемоне свободный до конца свободен, а раб до конца порабощен».

Возможно, криптии заключались не только в акциях, связанных с индивидуальным террором, но и в более масштабных предприятиях, где речь шла уже о массовом истреблением илотов. Предание сообщает о двух таких случаях. Когда произошла первая акция, точно неизвестно. Terminus ante quem для нее — землетрясение 464 г. Фукидид сообщает, что «некогда лакедемоняне убедили илотов, нашедших убежище в святилище Посейдона на Тенаре, выйти оттуда и вероломно умертвили их» (I, 128, 1). Во время второй акции, произошедшей в 425 г., было единовременно истреблено 2 тысячи илотов (Thuc. IV, 80, 3–4)[545]. По мнению Фукидида, большинство подобных мероприятий имело одну цель — держать илотов в узде (IV, 80, 3). Массовое убийство в 425 г. 2 тысяч илотов произвело на греческий мир такое сильное впечатление, что это событие многократно тиражировалось в течение столетий многими греческими историками. О нем, с еще большими, чем у Фукидида, подробностями, рассказывает Диодор в связи с походом Брасида во Фракию: «Спартиаты, желая погубить самых сильных из илотов, посылают тысячу наиболее высокомерных из их числа, считая, что большинство будет перебито в сражениях. Но они совершили и другое насильственное и жестокое дело, с помощью которого полагали усмирить илотов: ибо объявили через глашатая, чтобы те из илотов, кто совершил что-либо доброе в отношении Спарты, внесли себя в списки, и пообещали после проверки освободить их. А после того, как 2 тысячи внесли себя в списки, они приказали самым сильным [из числа граждан] убить илотов, каждого у себя дома» (XII, 67, 3).

Хотя варианты Фукидида и Диодора в целом не противоречат друг другу, но в деталях они разнятся[546]. Так, согласно Диодору, с Брасидом во Фракию отправилась 1 тысяча илотов, а не 700, как у Фукидида. Фукидид не уточняет, как именно погибли илоты. Наоборот, он утверждает, что «никто не знал, где и как они погибли» (IV, 80, 4). Диодор же сообщает, что каждый из 2 тысяч илотов был убит у себя дома (XII, 67, 3). Судя по отдельным деталям, эта «целительная» миссия была поручена членам криптий. Спартанские власти сделали все, чтобы скрыть детали операции. Илотов перебили тайно, напав на них внезапно и, скорее всего, в ночное время. Надо думать, что карательные функции были возложены на участников криптий.

Убийство илотов без суда и следствия в качестве своеобразной превентивной меры производило тяжелое впечатление на весь греческий мир. Исократ среди прочих недостатков спартанцев называет и безнравственное отношение их к человеческой жизни. Возможно, он имел в виду именно этот случай, когда говорил о массовых убийствах илотов как о величайшем из спартанских злодеяний (Panath. 181). Спартанцы, по его мнению, были настолько порочны, что для них убийство стало делом рутинным. Не случайно, по-видимому, Архемах из Эвбеи (III в.), написавший историю Эвбеи, говоря о гарантиях, предоставляемых пенестам государством, подчеркивает запрет на их убийство (ap. Athen. VI, 264 a-b). По мнению И. А. Шишовой, «запрещение убивать пенестов могло обратить на себя внимание потому, что именно этим пенесты более всего отличались от илотов»[547].

С какой легкостью спартанцы, прошедшие школу криптий, убивали людей по первому же подозрению, видно, например, из рассказа Ксенофонта о спартанском офицере периода Пелопоннесской войны Этеонике. Он, разыскивая заговорщиков из числа собственных наемников и приняв за такового первого же встреченного им хиосца, не задумываясь, приказал его убить (Hell. II, 1, 3).

4. ВЫДЕЛЕНИЕ ПРИВИЛЕГИРОВАННЫХ ГРУПП СРЕДИ ИЛОТОВ

Античная традиция утверждает, что илотская угроза была основным фактором спартанской истории. Представители современной историографии, среди которых находятся такие общепризнанные специалисты по Спарте, как Д. Лотце, П. Олива или П. Кэртлидж, разделяют в целом идущий еще от античности взгляд на илотов и спартанцев как на две резко враждебные друг другу социальные группы. Но в то же время они не отвергают и те немногочисленные данные, прямые или косвенные, которые являют собой примеры сотрудничества и взаимопомощи между этими двумя основными категориями спартанского населения.

Д. Лотце в своей монографии «Между свободными и рабами» уже коснулся этого сюжета и рассмотрел известные случаи сотрудничества илотов и спартиатов. Главным образом, это факты, относящиеся к военной истории Спарты. У историков, начиная с Геродота, мы действительно встречаем ряд упоминаний, правда, весьма немногочисленных и подчас противоречивых, об участии илотов в военных кампаниях Спарты за рубежом. Геродот рассказывает об одном илоте, который сопровождал своего больного господина к Фермопилам (VII, 229). Этот случай иногда толкуют как образец лояльности илотов по отношению к своим господам. Но стоит прислушаться и к более осторожным оценкам. Так, по мнению М. Клаусса, «этот пример имеет чуть ли не символическое значение и является слишком прекрасным для того, чтобы быть еще и аутентичным»[548]. Д. Лотце, хотя и ссылается на подобные случаи, однако интерпретирует их с известной осторожностью. Приводя в качестве хрестоматийного примера участие илотов в Платейской битве (Her. IX, 28, 2 – 35 тыс. легковооруженных), Д. Лотце добавляет, что не совсем ясно, какую роль в этом сражении играли илоты. Общий его вывод неутешителен. По словам Д. Лотце, малочисленность и фрагментарность источников не дает нам возможности однозначно ответить на вопрос, какой тип отношений господствовал между илотами и спартиатами. «Как мало мы в действительности знаем об отношениях между спартанцами и илотами! — восклицает он. — Вероятно, они были не столь уж напряженными, как нам хотелось бы их себе представить»[549].

В том же духе высказывается и П. Олива. По его словам, «отношения между спартанцами и илотами не всегда были столь уж плохими… и нет недостатка в рассказах о дружеских отношениях между рабами и их хозяевами». Как подметил П. Олива, все известные в истории факты приязненных отношений между спартанцами и илотами обычно носят частный характер и не могут поколебать нашу уверенность в наличии «фундаментального конфликта между этими двумя группами, располагающимися на двух противоположных полюсах спартанского общества»[550].

П. Кэртлидж, как и Д. Лотце, полагает, что точный характер отношений между спартанцами и илотами из-за недостатка источников выяснить довольно тяжело. По его мнению, эти отношения носили диалектический характер и могли меняться в зависимости от времени и обстоятельств. Однако вслед за М. Финли П. Кэртлидж рассматривает илотов как социальную группу, имеющую более высокий статус, чем классические рабы. Именно в силу своей привилегированности илоты, по мнению П. Кэртлиджа, «имели смелость требовать себе и большие права, и большие свободы», чем обыкновенные рабы-варвары в прочих греческих полисах[551].

В целом для современной западной историографии характерна тенденция дифференцировать всю массу илотов. Этот процесс идет как бы по двум линиям, национальной и социальной, т. е. илоты делятся, с одной стороны, на мессенских и лаконских, с другой стороны, из всей илотской массы выделяется так называемая элита. Античные источники вполне отчетливо фиксируют случаи социальной дифференциации илотов. Этот процесс, по мнению некоторых ученых, начался во 2-й половине V в. и связан был непосредственно с тем кризисом, в котором оказалась Спарта в ходе Пелопоннесской войны. И. А. Шишова отмечает, что хотя политика в отношении илотов в целом сохраняла свой жесткий стиль, однако постепенно она становилась, в силу крайней необходимости, все более гибкой[552]. Однако мы не осмелились бы вслед за Г. Коуквеллом заявить, что подход спартиатов к своим рабам в этот период изменился настолько, что можно говорить о наступлении новой эры сотрудничества и согласия между ними[553].

Правда, новый тип отношений коснулся только илотской элиты, из среды которой и набирались новые контингенты спартанских солдат. Они получили наименование «новых граждан» — неодамодов. Ж. Дюка, оценивая эту новую для Спарты практику — пополнять собственную армию за счет илотов, — считает ее экстраординарной и очень опасной для спартанского гражданского коллектива мерой. Комментируя колебания спартанцев в 369 г. по поводу очередного набора илотов в спартанскую армию, Ж. Дюка замечает, что «этот эпизод обнаруживает всю двойственность социальных отношений: спартиаты боятся илотов, но вооружают их, когда этого требует ситуация; илоты ненавидят спартиатов, но завербовываются в их армию, чтобы защищать Спарту»[554].

Мы согласны с мнением большинства исследователей, которые связывают появление элитарной группы в среде илотов с Пелопоннесской войной. По их мнению, первыми представителями этой «гоплитской элиты» стали 700 илотов, взятых Брасидом в 424 г. во Фракию (Thuc. IV, 80, 5). Сам факт использования илотов в качестве основной военной силы в армии Брасида — бесспорное свидетельство значительных перемен в умонастроениях спартиатов. Они были вынуждены осознать наконец, что без илотов, этого неиссякаемого ресурса для пополнения спартанской армии, им уже не обойтись. Важно отметить, что военная служба илотов в качестве гоплитов была добровольной повинностью и воспринималась, конечно, как шаг вверх по социальной лестнице[555].

Таким образом, выделение привилегированной группы из общей массы илотов первоначально было связано исключительно с военными нуждами. Рассуждая о механизме такого выделения, Ж. Дюка несколько упрощает ситуацию, полагая, что единственным критерием тут был имущественный ценз. По его мнению, движение наверх для бывших илотов никогда не доходило до наделения их гражданскими правами. Отсюда и двойственность отношений так называемых новых граждан со своими бывшими господами: от сотрудничества и взаимопомощи до скрытой, а иногда и открытой оппозиции[556].

П. Кэртлидж в своей монографии «Агесилай и кризис Спарты» и П. Талберт в вышеупомянутой статье пытаются гипотетически обнаружить источник пополнения илотской элиты. По их мнению, существовала целая группа семей илотов, которые на протяжении многих поколений были связаны с отдельными спартанскими семьями самыми тесными узами[557]. Именно из их среды кооптировались надзиратели, управляющие имениями и прочие организаторы хозяйственной деятельности. В качестве низшего управленческого звена эти илоты получали благоприятную возможность увеличивать свои доходы и вести довольно независимый и вполне обеспеченный образ жизни[558].

Очень сильным аргументом для сторонников теории о социальном мире между илотами и спартиатами служит античная традиция об экономическом процветании илотов. Плутарх сообщает, что в 222 г. 6 тысяч илотов за выкуп в 5 аттических мин получили свободу. Инициатива в этом деле принадлежала царю Клеомену (Cleom. 23, 1). Возможно, он решился на этот шаг по соображениям не только финансового, но и военного характера. Не исключено, что Клеомен собирался пополнить освобожденными илотами свою армию, которой предстояло сражаться с Антигоном.

Это — очень важное свидетельство. Оно, конечно, проливает свет на экономическое положение эллинистической Спарты и на ту парадоксальную ситуацию, которая сложилась здесь в дореформенный период, когда часть илотов, возможно, уже была богаче собственных господ. Но очень опасно по этому одному, к тому же довольно позднему свидетельству, делать какие-либо выводы об экономическом процветании илотов в более ранний период, как это делает, например, Л. Пайпер. В своей статье «Спартанские илоты в эллинистическое время» (1986) она пытается доказать (на наш взгляд, без должных на то оснований), что илоты имели возможность покупать себе свободу, начиная, по крайней мере, с IV в.[559] Вряд ли это так. И дело заключается не только в экономической базе самих илотов и их финансовых возможностях.

Разумеется, и в период классики, а не только позднего эллинизма, илотская элита вполне могла быть зажиточной и иметь достаточно средств для выкупа на свободу. Вопрос заключается в другом: пока Спартанское государство было достаточно сильным, оно, несомненно, сохраняло монополию на владение илотами. Вне зависимости от вопроса о реальной принадлежности илота, одно на всем протяжении спартанской истории оставалось бесспорным: только государство решало, где илоты должны жить и работать, когда и на каких условиях их освобождать, и конкретный спартиат не имел законной власти изменять эти решения. Поэтому думается, что пока государство не нуждалось катастрофически в деньгах, механизм освобождения илотов мало был связан с денежными мотивами. Наше единственное свидетельство о самовыкупе большой партии илотов относится уже к сравнительно позднему времени — 2-й половине III в. (Plut. Cleom. 23, 1).

Вместе с тем все известные нам случаи освобождения илотов в более ранний период (конец V — 1-я половина IV в.) носят ярко выраженную военную направленность. Илотов освобождали прежде всего ради пополнения спартанской армии[560]. Финансовая же сторона, связанная с их освобождением, в любом случае занимала второстепенное место. Во всяком случае, вплоть до позднего эллинизма у нас нет никаких данных, даже косвенных, об освобождении илотов за деньги. Наоборот, скорее можно считать, что государство, призывая илотов на военную службу, вооружало их на собственный счет. Именно так можно понять сообщение Ксенофонта, что при угрозе со стороны Эпаминонда в 370/69 г. эфоры распространили среди илотов прокламацию такого примерно содержания: все те, кто выразит желание получить оружие и вступить в армию, получат свободу, в чем их эфоры клятвенно заверяют (Hell. VI, 5, 28). Г. Бузольт полагает, что здесь речь идет о вооружении илотов на государственный счет. Фразу Ксенофонта eij ti» bouvloito o{pla lambavnein он дополняет словами «vom Staat». Таким образом, получается: «если кто захочет получить оружие от государства…». Именно на основании этого своего толкования Ксенофонта Г. Бузольт делает вывод, что «гоплитская служба илотов, для которых государство поставляло оружие, была, как правило, добровольной повинностью, которая влекла за собой освобождение»[561]. Как бы ни понимать это место Ксенофонта, в любом случае ясно, что ни о каком выкупе на свободу за деньги здесь речи не идет. Так что вряд ли правы те западные ученые, которые, подобно Л. Пайпер и Ж. Дюка, видят в освобожденных илотах только экономических лидеров своего класса вне зависимости от временных и ситуационных ориентиров. Но в государствах, подобных Спарте, где исключительно важен был политический и идеологический момент, механизм освобождения илотов просто не мог быть полностью определяем узко экономическими задачами.

Однако каковы бы ни были причины начавшегося в конце V в. процесса, сам факт единовременных и довольно частых манумиссий илотов свидетельствует о каких-то изменениях в отношении к ним со стороны Спартанского государства. Появление, по крайне мере, уже в III в.[562], а может быть и раньше, нескольких групп вольноотпущенников свидетельствует о далеко уже зашедшем процессе дифференциации илотов по имущественному признаку. В данный период государство уже не нуждалось, как это было раньше, в илотах-воинах, зато испытывало постоянную нужду в пополнении своей казны. Хотя для III в. мы знаем только один конкретный случай выкупа большой группы илотов на волю (Plut. Cleom. 23, 1), но, судя по рассказу Мирона, освобождение илотов в этот период было делом рутины.

Согласно Афинею, который сохранил это свидетельство Мирона, в Спарте существовало несколько групп вольноотпущенников: «Часто лакедемоняне освобождали рабов (douvlou»), и одних они называли афетами (ajfevta»), вторых — адеспотами (ajdespovtou»), третьих — ериктерами (ejrukthvra»), а других, которых посылали для морских операций, — деспосионавтами (desposionauvta»), а других — неодамодами…» (VI, 271 f). Нам остается только гадать, что они собой представляли, ибо Мирон никак не поясняет приводимую им номенклатуру. Помимо неодамодов остальные четыре группы нигде, кроме как у Мирона, больше не упоминаются. То, что Мирон называет илотов рабами (douvlou»), не вызывает удивления. Термин dou’lo» часто встречается в античной традиции по отношению к илотам. Он употребляется, как правило, в обычном широком смысле слова для определения общего понятия раба в отличие от свободного. Это было общегреческое наименование, принятое и в литературе, и в жизни.

В науке не раз предпринимались попытки найти удовлетворительное объяснение каждой из категорий вольноотпущенников, названных Мироном[563]. Сам Мирон поясняет только одно слово — «деспосионавты» (букв. «господские моряки»), связывая эту категорию с морской службой. Термин «ериктеры» (ejrukthvra»), скорее всего, произошел от глагола ejruvkein, означающего «удерживать, останавливать, отбивать». Группа вольноотпущенников, называемая эриктерами, также, по-видимому, была связана с военным делом. К. О. Мюллер полагал, что так называли тех, кто выносил раненых с поля боя[564]. По мнению А. Валлона, эриктеры «имели своей задачей охранять своих господ, прикрывать их от ударов врагов и в случае нужды удалять их с поля сражения»[565]. К. Краймс связывает ериктеров с гарнизонной службой, но считает, что они еще не были свободными[566].

Термины «афеты» (ajfevta») и «адеспоты» (ajdespovtou») означают, по сути дела, одно и то же — освобожденные илоты, не связанные больше со своими господами. Первый термин представляет собой отглагольное прилагательное, означающее «отпущенный на волю, вольный, свободный» (a[feto» от глагола ajfivhmi), буквальное значение второго — ajdevspotoi — «свободные от господ»[567]. Большинство ученых полагают, что эти два термина были взаимозаменяемы и означали только состояние освобождения и отпуска на волю. Присутствие в двух из четырех терминов корня despot наводит на мысль, что часть илотов освобождалась не государством, а своими хозяевами.

Что касается деспосионавтов, то, возможно, так назывались илоты, которые служили во флоте и платили своим владельцам апофору[568]. Эти илоты находились еще в личной зависимости от своих господ и вынуждены были делить с ними прибыль от собственного труда. Деспосионавты уже не были прикреплены к земле и в этом смысле были свободнее «настоящих» илотов. Мера их несвободы, очевидно, определялась двумя моментами: обязанностью служить во флоте и платить установленный оброк своему господину.

Указание Мирона на существование нескольких групп вольноотпущенников наводит на мысль, что в Спарте в течение IV–III вв. развивался процесс постепенного отрыва части илотов от земли с целью получения с них дополнительных денежных доходов. Это напоминает тот слой афинских рабов, которых называли cwri;» oijkou’nte», т. е. живущие отдельно. Псевдо-Ксенофонт, обвиняющий афинян в том, что они позволяли своим «рабам быть избалованными и некоторым вести роскошную жизнь» (Ath. pol. 1, 11 / Пер. С. И. Радцига), под этими некоторыми (e[nioi), по-видимому, имел в виду именно cwri;» oijkou’nte». По словам М. С. Куторги, посвятившего специальное исследование проблемам рабства в Афинах, «в разряд cwri;» oijkou’nte» зачислялись рабы, коим эллинский господин предоставлял право служить и работать, где им самим выгоднее, заниматься по их личному выбору, какими пожелают, делами и предприятиями, даже пребывать где угодно: он их обязывал только вносить ему в назначенный срок условленную и точно договоренную плату, другими словами: дозволял им жить по оброку»[569].

5. ЛАКОНСКИЕ И МЕССЕНСКИЕ ИЛОТЫ (К ПРОБЛЕМЕ ИХ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ)

Скудость источников не дает нам возможности произвести деление илотов на какие-либо четко выраженные социальные или профессиональные группы, но зато в античной традиции можно проследить деление всей массы илотов на две большие группы по «национальному» признаку — на мессенских и лаконских илотов, которые значительно отличались между собой по многим параметрам, в том числе по своему происхождению, по времени образования и по количественным характеристикам. Однако степень различия все-таки не стоит абсолютизировать. Это были две группы внутри одного класса. Недаром в наших источниках илоты почти всегда рассматриваются единым массивом[570]. Целый ряд фактов в спартанской истории можно удовлетворительно понять и истолковать, только предположив наличие известных различий в статусе лаконских и мессенских илотов.

Попытаемся, где это только возможно, сделать акцент именно на различиях между двумя группами, выделенными внутри одного и того же класса. Историко-географические реалии предполагают, что лаконские илоты должны были находиться в более привилегированном положении, чем мессенские. Думается, что различное отношение к этим двум группам илотов специально культивировалось спартанским обществом, и было одним из основных принципов социальной политики Спарты. Подобное дифференцированное отношение к илотам считалось надежным средством для воспрепятствования их объединению.

При оценке свидетельств тех источников, в которых говорится о ненависти илотов по отношению к спартиатам и о страхе последних перед илотами, нужно по-возможности постараться выяснить, о какой из двух категорий илотов идет речь.

Согласно традиционной точке зрения, система илотии в Мессении сложилась на несколько веков позднее, чем в Лаконии, и была результатом двух Мессенских войн. Для Спарты борьба с Мессенией стала основным событием архаической эпохи. К концу VII в., после окончательного усмирения Мессении, основная масса мессенцев была обращена в илотов. С этих пор внешний мир стал воспринимать их преимущественно как мессенских илотов, тем более, что их численность намного превышала численность лаконских илотов. Не случайно у Фукидида, например, «илот» и «мессенянин» — синонимы (I, 101, 2). По-видимому, положение мессенских илотов изначально было хуже, чем лаконских. Согласно Тиртею, по условиям Первой Мессенской войны илоты должны были отдавать своим господам половину урожая (fr. 5 Diehl). Как бы ни относиться к тиртеевской традиции, одно кажется бесспорным — система экономического давления на мессенцев изначально была достаточно суровой и жесткой. Возможно, и позднее мессенские илоты находились под большим экономическим прессингом, чем лаконские илоты. Однако дело не только в экономическом факторе. Борьба со спартанскими эксплуататорами переплеталась у мессенцев с борьбой за восстановление национальной самостоятельности. Они, в отличие от рабов классического типа, осознавали себя как единую национальную и социальную величину, и в таком своем качестве могли действовать на исторической арене.

Важно отметить еще один момент. В отличие от лаконских илотов, между спартанцами и мессенскими илотами вряд ли существовали какие-либо личные контакты. Мессенцы жили далеко от Спарты и были отделены от нее значительным горным барьером.

Нужно думать, что спартанцы не привлекали мессенских илотов к военной службе[571] и не использовали их в своих домах в качестве слуг. Для этого гораздо более подходили лаконские илоты. Поэтому, говоря о личных связях между илотами и их хозяевами, мы имеем в виду только лаконских илотов. Близость клеров, использование части илотов в качестве обслуги, разумеется, приводили к возникновению подобных личных контактов, тем более, что обладание илотами переходило по наследству от отца к сыну. В источниках мы почти не находим конкретных указаний на существование личных контактов между отдельными илотами и их хозяевами. Те же, которые встречаются, в основном относятся к илотам, находящимся на военной службе. Так, Геродот рассказывает трогательную историю о том, как илот сопровождал своего полуслепого господина, желающего сражаться при Фермопилах (VII, 229). Плутарх упоминает лаконских илотов, которые отказались исполнять фиванцам произведения Терпандра и Алкмана, заявив, что их хозяевам это не понравилось бы (Lyc. 28).

Некоторые исследователи, исходя из совершенно верной посылки об известной неадекватности статуса мессенских и лаконских илотов, слишком абсолютизируют это положение. Так, любые конкретные случаи, касающиеся илотов, они относят к лаконским илотам, а общие положения об илотии, которые встречаются у античных авторов, — к мессенским. Данная тенденция становится все более характерной для новейшей западной историографии. Немецкий исследователь М. Клаусс, например, делит все источники по илотии именно по такому принципу. Даже знаменитое выражение Ксенофонта, которое встречается в его описании заговора Кинадона, что илоты «готовы съесть спартанцев живьем» (Hell. III, 3, 6), Клаусс считает верным исключительно для мессенских илотов[572].

Но если отбросить крайние примеры, то в целом попытка провести грань между лаконскими и мессенскими илотами кажется вполне разумной. Эта грань достаточно четко прослеживается на материалах, относящихся к илотским восстаниям или к попыткам их спровоцировать. В 1-й пол. V в. мы знаем два таких случая.

Фукидид рассказывает, что известный полководец Павсаний вел какие-то переговоры с илотами и сулил им свободу и даже гражданские права, если те поднимут восстание в поддержку его замыслов (I, 132, 4)[573]. Таким образом, в данном случае инициатива исходила от Павсания, а не от илотов. Илоты же, напротив, продемонстрировали полную лояльность и донесли на Павсания эфорам. Фукидид, что вполне естественно, не уточняет, о каких именно илотах идет речь. Но, судя по контексту, Павсаний вел переговоры с лаконскими илотами.

В 464 г. имело место самое крупное в истории Спарты восстание илотов. Оно вошло в историю под названием Третьей Мессенской войны (Thuc. I, 103; Diod. XI, 64, 4). Само название говорит и о характере восстания, и о той группе илотов, которая в нем участвовала. Однако единого мнения на этот счет в наших источниках нет. Согласно Диодору и Плутарху, которые следуют, скорее всего, за Эфором, инициатива восстания принадлежала илотам Лаконии (Diod. XI, 63–64; Plut. Cim. 16). Фукидид же, наоборот, говорит, что это было делом рук мессенцев, к которым присоединились и две периэкские общины (I, 101, 2). Рассказ Фукидида крайне лаконичен: он сообщает только о самом факте восстания, отводя мессенцам в нем главную роль постольку, поскольку большая часть (plei’stoi) илотов, по его словам, была мессенского происхождения. Версии Диодора и Плутарха, основным источником для которых был Эфор, более обстоятельны. Так, Плутарх, рассказывая о находчивости царя Архидама, сумевшего предотвратить нападение лаконских илотов на Спарту, попутно добавляет, что «одновременно с ними напали на спартанцев и мессенцы» (Cim. 16). Этого замечания достаточно, чтобы считать, что неразрешимого противоречия между версиями Фукидида и Эфора нет.

По окончании восстания (а оно продолжалось 10 лет) спартанцам пришлось заключить с мессенскими повстанцами договор, согласно которому им были предоставлены свободный выход из Мессении и возможность поселиться в Навпакте (Thuc. I, 103).

Сам факт заключения договора с мессенскими илотами свидетельствует о том, что спартанцы воспринимали их достаточно серьезно. Для них мессенские илоты были одновременно и рабами, и внешним врагом. Ведь те обладали известной политической и «национальной» солидарностью, которой не было ни у лаконских илотов, ни тем более у рабов классического типа. В отличие от них, мессенцы имели сильную политическую мотивацию в собственных отношениях со спартиатами. Помощь мессенским повстанцам со стороны афинян также свидетельствует о том, что греческий мир воспринимал их отнюдь не как обычных рабов. По словам М. Финли, мессенские илоты «вполне резонно внушали страх своим господам как потенциальные мятежники: ведь они были группой и, даже можно сказать, подчиненной общиной»[574], с общей коллективной судьбой. То, что внешний мир воспринимал их именно так, видно, например, по тому, что, когда мессенские илоты были освобождены фиванцами в 370 г., они немедленно были приняты греками как собственно греческая община. По-видимому, для греков основной отличительной чертой мессенской илотии было то, что мессенцы составляли пусть подчиненную, но общину, в которой отдельные ее члены никогда не теряли социальных и родственных связей. Именно поэтому Исократ в своем письме к Филиппу II выбирает слово «илот», а не «раб», говоря о будущей судьбе народов в Азии (Epist. 3, 5).

По свидетельству Диодора и Плутарха, результатом восстания 464 г. стало систематическое применение спартанцами репрессивных мер против илотов (Diod. XI, 63, 7; Plut. Lyc., 28, 12). Таким образом, часть наших источников связывает появление криптий не с Ликургом, а с Третьей Мессенской войной. В таком контексте основным объектом криптий должны были стать именно мессенские илоты.

Кроме криптий, которые носили регулярный характер и служили целям индивидуального террора, к результатам Третьей Мессенской войны можно отнести и обращение спартанцев к массовому террору. Мы знаем только один такой случай, который остался в истории, очевидно, потому, что поразил современников своей масштабностью. Возможно, групповые акции насилия над илотами имели место и до и после той истории, о которой нам рассказывает Фукидид.

Так, в разгар Пелопоннесской войны, когда спартанцы занялись набором и обучением первых отрядов илотов, они провели демонстративную акцию устрашения, которая по-своему является уникальной во всей греческой истории. Как рассказывает Фукидид, «устрашенные дерзостью многочисленной молодежи илотов, лакедемоняне… предложили отобрать некоторое число илотов, считающих себя наиболее способными в военном деле, обещая им свободу… Таким образом, было отобрано около 2 тысяч илотов, которые с венками на головах (как бы уже получившие свободу) обходили храмы. Немного спустя, однако, лакедемоняне перебили этих илотов, причем никто не знал, где и как они погибли» (IV, 80, 3–4)[575]. Сам Фукидид считает, что эта акция была вполне в русле обычной политики Спарты по отношению к илотам. «Ведь большинство лакедемонских мероприятий, — добавляет он, — искони было, в сущности, рассчитано на то, чтобы держать илотов в узде» (IV, 80, 3). Обычный страх перед илотами, помноженный на военный кризис, и привел, вероятно, спартанские власти к мысли организовать подобный жуткий спектакль. У Мирона мы находим подтверждение тому, что в истории, рассказанной Фукидидом, нет ничего экстраординарного, кроме масштабности репрессалии. Согласно Мирону, для спартанского правительства было обычной практикой казнить илотов, отличающихся выдающимися физическими данными[576].

Кто же, лаконские или мессенские илоты, стали главным объектом этой акции? Мы знаем, что случай, описанный Фукидидом, имел место в 425–424 гг. Наличие добротной традиции дает нам редкую возможность с большой степенью вероятности атрибутировать погибших от рук спартанцев илотов.

К 425 г. военная ситуация для Спарты сложилась весьма неблагоприятно. Пилос был уже потерян, а вскоре афиняне заняли и Киферу. Угроза новой мессенской войны при поддержке Афин становилась для Спарты реальностью. В такой ситуации, по-видимому, и родилась у спартанских властей идея выявить ту часть мессенской молодежи, которая была наиболее склонна к мятежу, и уничтожить ее. Таким образом, хотя Фукидид нигде не атрибутировал илотов, в данном случае, говоря об угрозе, нависшей над Спартой из-за захвата Пилоса и Киферы, он мог иметь в виду только угрозу со стороны мессенских илотов[577]. Этот же мотив — страх перед восстанием мессенцев — сказался и в специально выделенном пункте мирного договора от 421 г. о помощи Афин в случае восстания илотов.

В 370/69 г. в результате нового восстания мессенские илоты, наконец, добились свободы, и Мессения не без помощи Фив обрела самостоятельность и полную независимость от Спарты. Но это восстание мессенских илотов, по-видимому, никак не затронуло лаконских. Лаконские илоты в соответствующий момент предпочли сражаться за Спарту, а не дезертировать к ее врагам.

Косвенным доказательством того, что илотские восстания — это по большей части восстания мессенских, а не лаконских илотов, может служить следующее замечание Платона: «Владение рабами тяжко. Это многократно было доказано возникновением частых и ставших обычными восстаний мессенцев» (Leg. VI, 777 b-c). В парафразе Аристотеля к данному месту Платона вместо слова «мессенцы» явно в том же смысле употребляется слово «илоты» (Pol. II, 7, 8 1272 b 19 — oiJ dЖ ei{lwte» ajfivstantai pollavki»). Вероятно, именно спартанский опыт заставил греческих философов в своих проектах идеального государства отказаться от идеи формировать класс рабов из гомогенного в этническом и культурном отношении населения. Так, Платон пишет: «Сколько случается бедствий в государствах, которые обладают большим числом рабов, говорящих на одном языке» (Leg. VI, 777 с-d; ср.: Arist. Pol. VII, 9, 9, 1330 а 25–30).

Но все же, несмотря на желание отделить мятежных мессенцев от лояльных лаконских илотов, это не всегда удается. Так, судя по фрагменту из Крития, лаконские илоты были точно такой же угрозой для Спарты, как и мессенские: это из-за них спартанцы не чувствовали себя в безопасности даже в собственных домах (fr. 37 Diels = Libanius. Or. XXV, 63). А в 369 г. спартанцы, объявив о наборе лаконских илотов в армию, сами же испугались слишком большого успеха своей рекрутской кампании: в списки было внесено 6 тысяч илотов. По словам Р. Талберта, «набор в армию такой орды потряс спартанцев и нанес удар по их нервной системе»[578]. Только убедившись, что число свободных людей (граждан, союзников, наемников) будет достаточным для противовеса илотам, они несколько успокоились (Xen. Hell. VI, 5, 29).

Если проанализировать те немногие высказывания греческих авторов V–IV вв. (Фукидид, Критий, Ксенофонт, Платон, Аристотель), которые касаются илотии, можно убедиться, что все они единодушно делают акцент на существовании постоянного и сильного напряжения между спартиатами и илотами. Отсюда ими делается логический вывод об опасности для любого гражданского коллектива подобного типа рабства. Однако опасность эта оставалась по существу потенциальной и отчасти вот почему: исторически сложившееся разделение илотов на две группы и изначальный дифференцированный подход к ним давали спартанцам возможность маневра. Это оказалось особенно важно во 2-й половине V – начале IV в. В то время уже полным ходом шел т. н. процесс олигантропии, когда число полноправных граждан из-за сохранения архаических социально-экономических реалий постоянно сокращалось. Кроме социально-экономических моментов на численность гражданского населения, конечно, оказала влияние и война. В такой ситуации стабильность государству мог обеспечить только внутренний гражданский мир. Спартанцы, напуганные появлением афинского войска у себя в тылу, в Мессении, и реальностью восстания мессенцев, сделали ставку на лаконских илотов. Это было тем легче сделать, что и раньше лаконские илоты в гораздо большей степени, чем обычные классические рабы, были интегрированы в спартанскую общину. Их участие в военных кампаниях Спарты было обязательным. Более того, постепенно менялся не только количественный, но и качественный состав спартанской армии. Если в 1-й половине V в. илоты сопровождали своих господ в качестве легковооруженных воинов и обозной прислуги, то уже в ходе Пелопоннесской войны они стали привлекаться в армию как гоплиты. Первый такой опыт имел место в 424 г., когда с Брасидом во Фракию был послан отряд илотов (Thuc. IV, 80, 5). Эти первые семь сотен илотов предварительно должны были быть обучены и натренированы для несения гоплитской службы. По окончании похода они были освобождены и поселены в Лепрее, местечке на границе с Элидой (Thuc. V, 34, 1). В дальнейшем, по-видимому, из подобных отрядов формировались военные поселения, расположенные по границам Лаконии.

Привлечение лаконских илотов в спартанскую армию сказалось и на их социально-политическом статусе. В классический период служба в армии для илотов была единственной возможностью получить свободу. Судя по нашим данным, на рубеже V–IV вв. освобождение илотов и превращение их в неодамодов носило вполне массовый характер. Таким образом, постепенно Спартанское государство выработало особый механизм, с помощью которого оно частично интегрировало илотов в свою общину.

Итак, начиная где-то с 425 г. можно говорить о появлении в Спарте илотской элиты. Эта элита с самого начала носила военный характер. Правда, ее движение наверх никогда не доходило до полного слияния со спартиатами. Из илотской аристократии формировались некие промежуточные группы, чей статус достаточно тяжело уточнить. Так или иначе, для илотов переход в группу неодамодов был весьма привлекателен. Ведь даже в неблагоприятных для Спарты условиях после битвы при Левктрах нашлось поразительное количество лаконских илотов, желающих сражаться за Спарту.

Можно согласиться с мнением тех ученых, которые полагают, что «спартанский мираж ослепил все классы одинаково», и лаконские илоты, точно так же, как и их господа, мечтали улучшить свое положение внутри системы, а не вне ее[579], тем более, что спартанцы предоставляли им такую возможность (Myron ар. Athen. VI, 271 f). Официальная пропаганда идей равенства, аскетизма и бедности постепенно создала в Спарте некую «виртуальную реальность», внутри которой оказались все классы общества, включая и илотов.

В любом случае нельзя смотреть на лаконских илотов как на организованных и политически опытных мятежников, обладающих элементами собственной идеологии. Надо помнить, что лаконские илоты в течение веков жили в закрытой для внешних влияний стране и находились под прямым спартанским контролем. Они были подданными господствующего класса, который сам отличался исключительным консерватизмом и ксенофобией, класса, очень далекого от каких-либо культурных интересов. Таким образом, илоты, скорее всего, были лишены какого-либо политического опыта. Вся наша традиция свидетельствует о том, что какие-то идеи сопротивления и независимости могли иметь ограниченное влияние только внутри Мессении и гораздо меньше эти идеи могли затрагивать Лаконию. Иначе трудно объяснить, как могла небольшая группа спартиатов так долго править илотами, если бы последние не проявляли значительной степени лояльности по отношению к своим господам.

* * *

В заключение хочется отметить несколько, на наш взгляд, важных моментов. Состояние источников, к сожалению, не дает нам возможности с большой степенью точности решить целый ряд проблем, относящихся к спартанской илотии. Мы можем только приблизиться к их решению. Положение усугубляется еще тем, что далеко не все даже имеющиеся в нашем распоряжении источники поддаются однозначному толкованию. Среди трудноразрешимых вопросов можно указать, в частности, следующие: чьей собственностью были илоты — государства или отдельных спартиатов; насколько сильна была действительная угроза спартанцам со стороны илотов; когда и с какого момента спартанцы стали вооружать своих илотов; как можно согласовать данные о вооружении илотов с противоположной традицией, согласно которой илоты никогда не допускались к оружию; когда появились криптии; насколько правомерно деление илотов по социальному и «национальному» признаку. Подобные и многие другие вопросы мы попытались поставить и, насколько это было в наших силах, предложили свое решение.

Подводя итоги, остановимся на самых важных, с нашей точки зрения, моментах. Илотия является особой формой зависимости. Она не совпадает ни с крепостной зависимостью крестьян Средневековой Европы или России XVIII–XIX вв., ни с классическим античным рабством. В привычных для нас терминах определить статус илотов очень трудно. Ближе всего к истине, по-видимому, подошел Д. Лотце, для которого илотия — это форма коллективного рабства, возникшего в ходе завоевания. Действительно, в результате сначала дорийского нашествия, а затем крупномасштабной внутренней колонизации возникла уникальная для греческого мира ситуация, когда формирование полиса шло вместе и наравне с созданием системы управления огромными завоеванными территориями. Данные территории на порядок превышали и по своим размерам, и по числу жителей соответствующие показатели государства-завоевателя. В результате такого уникального в масштабах греческого мира феномена и была создана илотия.

Особая форма рабства породила и особые отношения собственности. Правы, с нашей точки зрения, те исследователи, которые проявляют осторожность в этом вопросе, избегая безусловного отнесения илотов или к частной, или к государственной собственности. Опорой для такого осторожного подхода служит правильно понятая традиция. Древние так же, как и мы, не смогли причислись илотов ни к одной известной им социальной группе и были вынуждены определить их положение очень широко — «между свободными и рабами». Некоторая неопределенность проявляется и в любопытной оговорке Страбона. Он не просто называет илотов государственными рабами (trovpon tina; dhmovsioi dou’loi), а вводит некое ограничение — trovpon tina («некоторым образом», «в некотором роде»). Подобное ограничение, как верно отмечает Д. Лотце, относилось к dhmovsioi, а не к dou’loi, и «должно было отражать двойную трудность в определении их правового положения. Конечно, отдельный спартиат был их господином, но его право господства над ними было ограничено господством сообщества граждан (koinwniva tw’n politw’n). Таким образом, его право собственности на илотов было точно такой же производной величиной, как и его право на клер»[580]. Как известно, владелец илота отвечал перед общиной за его поведение. Это — явное доказательство отсутствия безусловной частной собственности на илотов. Ведь владение илотами было обусловлено целым рядом обязательств гражданина перед своим государством[581].

Но с другой стороны, илоты не находились и в прямой собственности у государства. Они лишь могли во имя общих интересов предоставляться в распоряжение государства их непосредственными хозяевами. Это делалось, главным образом, во время военных кампаний, поскольку война создает особую реальность, которая требует и особых, невозможных для мирного времени решений.

Дискуссионным остается и вопрос об отношениях илотов со спартиатами. С одной стороны, спартиаты создали целую систему репрессивных мер, направленных против илотов. Предание свидетельствует об их постоянном страхе перед возможными выступлениями илотов (Critias ap. Lyban. Or. XXV, 63; Xen. Lac. pol. 12, 4). Возможно, что даже привлечение большого числа илотов в армию отчасти было связано с попыткой как-то обезопасить свои тылы во время отсутствия основной массы боеспособных граждан, ведь в армию набиралась наиболее активная часть илотов[582]. Но данным об очень напряженных отношениях спартиатов и илотов противоречит тот факт, что илоты, во всяком случае, начиная с Греко-персидских войн, набирались в спартанскую армию, а значит — вооружались. В период Пелопоннесской войны из них даже формировались отряды гоплитов.

Полностью снять это противоречие вряд ли возможно, но отдельные соображения все же выскажем. Как известно, в армию набиралась ничтожно малая часть илотов по сравнению с их общим количеством. Само собой разумеется, что эти илоты должны были отличаться особой надежностью. Их верность стимулировалась надеждой на освобождение. Большая часть этих илотов, возможно, была домашней прислугой (Plat. Alc. 1, 122 d; Plut. Lyc. — Num. Synkr. 2, 4; Alc. 23, 7)[583], самим порядком вещей более тесно связанных со своими господами, чем илоты, сидящие на клерах[584].

По словам Д. Лотце, «понятие «илоты» помимо несвободных крестьян включало в себя весь домашний персонал, который не имел никакого отношения к хлебопашеству»[585]. Известные отношения доверительности могли передаваться по наследству от одного поколения илотов и их хозяев к другому. Именно домашние слуги или их потомки, скорее всего, призывались в армию, и им доверялось оружие. Важным обстоятельством было также то, что за поведением домашних рабов было легче следить — ведь часть из них жила в самой Спарте, в городских домах их хозяев.

Мы не раз обращали внимание на то, что илоты находились в двойной зависимости как от своих конкретных владельцев, так и от государства в целом. Но и спартанские граждане в неменьшей степени зависели от своих илотов. Внутренний фактор — постоянная угроза илотских мятежей — самым непосредственным образом влиял на внешнеполитический курс Спарты. Спартанскому государству приходилось постоянно корректировать свои политические амбиции согласно «домашним» обстоятельствам. Знаменитая спартанская медлительность и нерешительность во внешней политике, на которую не раз обращали внимание древние авторы, во многом объясняется именно внутриполитическим раскладом сил. В спартанской армии уже в V в. спартиатов было значительно меньше, чем периеков и илотов, и подобная тенденция постоянно только усиливалась. Конечно, отчасти это объясняется т. н. олигантропией, но, возможно, спартанцы просто боялись оставлять на долгое время страну без боеспособных граждан. Илоты как потенциальные мятежники и враги были вечным кошмаром Спарты. Весь образ жизни спартанцев был смоделирован с учетом этого главного фактора их исторического бытия — илотской угрозы. После потери Мессении, а вместе с ней и исчезновения большей части илотов, исчезло и Спартанское государство в его классическом виде. Спарта после 371 г. до н. э. — это уже другая Спарта. Уникальный спартанский опыт показал, каким именно должно быть государство, чтобы, оставаясь в границах полиса, в течение долгого времени удерживать в подчинении рабское население, во много раз превышающее своей численностью рабовладельцев. Сама продолжительность существования илотии показывает, что созданная модель отношений между спартиатами и илотами была вполне эффективной, но спартанцам пришлось заплатить очень дорого за удовольствие жить на ренту. Никто в древней Греции не обладал столь малой степенью личной свободы, как спартанцы. Недаром война для них рассматривалась как освобождение от жесткой домашней дисциплины. Ничто, кроме вполне реальной и постоянно существующей угрозы, не могло бы заставить спартанцев добровольно согласиться на казарменный вариант жизни (причем угроза эта была именно реальной, а не полумифической, как в тоталитарных государствах нового и новейшего времени). Так что илоты, по сути дела, стали структурообразующим фактором для спартанского общества в целом.

Глава V

Спартанская гражданская община

1. ПОЛНОПРАВНЫЕ ГРАЖДАНЕ — СПАРТИАТЫ

Все полноправные граждане Спарты являлись членами общины равных и могли называть себя спартиатами. Термин «спартиаты» (oiJ Spartia’tai) использовался для отличия спартанских граждан от периеков и илотов. В трудах античных авторов, которые по большей части являются историями войн, довольно трудно и редко можно выделить спартиатов как отдельную социальную группу. Это объясняется тем, что спартанское войско, обязательно включавшее в себя и периеков, обозначалось, как правило, общим для этих двух категорий этниконом — лакедемоняне. Однако если по ходу изложения надо было выделить спартиатов из общей массы лакедемонян, источники легко это делали. Об этом свидетельствует ряд мест у Геродота, Исократа и других греческих авторов (Her. VII, 234; Isocr. Panath. 178–181; Diod. XI, 64; XV, 90).

Но очень рано, уже, вероятно, в период архаики, появился еще один термин для обозначения спартанских граждан — «равные» или в греческом варианте — «гомеи» (o{moioi). Данный термин зафиксирован для времени Ликурга (Xen. Lac. pol. 13,1 и 7) и основания Тарента. Аристотель причисляет спартанских парфениев, основавших Тарент, к потомкам «равных» (Pol. V, 6, 1, 1306 b 30) и тем самым подтверждает версию о раннем появлении подобного социального термина[586].

Пока спартанский гражданский коллектив в своей массе был единым, оба термина — «спартиаты» и «гомеи» — скорее всего, были синонимами и, соответственно, эквивалентами спартанскому гражданству in corpore[587]. По крайней мере, в архаический период сословие «равных» соответствовало и совпадало со всем гражданством.

Конечно, слово «гомеи» вряд ли могло быть вполне официальным обозначением полноправных спартанских граждан. Скорее всего, оно возникло в среде самих спартиатов в еще достаточно раннее время. Оно использовалось членами гражданской корпорации для горделивого подчеркивания своего особого аристократического равенства и никакой другой нагрузки вплоть до начала IV в. в себе не несло. Само появление такого термина, как «равные», свидетельствует о высочайшем самосознании спартиатов, которые очень рано стали осознавать себя членами аристократической корпорации.

По словам Исократа, сохранение корпоративного единства было главной целью законодателя: «Лишь для себя они установили равноправие и такую демократию, какая необходима для тех, кто намерен навсегда сохранить единодушие граждан» (Panath. 178 / Пер. И. А. Шишовой). Исократ, не будучи поклонником Спарты, тем не менее признает высокие качества спартанской государственной системы. В «Ареопагитике» он пишет: «Я знаю, что… и лакедемоняне наилучшим образом управляют своей страной потому, что они как раз и являются наиболее демократичными. И при избрании должностных лиц, и в повседневной жизни, и во всех остальных занятиях мы можем видеть, что равенство в правах и обязанностях у них имеет гораздо большее значение, чем у других» (61 / Пер. К. М. Колобовой). Как верно заметил О. Шультесс, «то, что Исократу, выросшему при демократии, кажется демократическим равенством, в действительности является равенством чисто аристократическим, в сравнении с которым демократия — это копия»[588].

Термин «равные», как никакой другой, указывает на сущность компромисса между спартанскими «патрициями» и «плебеями», компромисса, благодаря которому возникла уникальная для греческого мира политическая структура. Обеспечив народу одинаковые с аристократией стартовые условия, Ликург тем самым раздвинул границы аристократии до таких размеров, что они стали совпадать с границами всего гражданского коллектива[589]. После него все гражданское общество Спарты уже представляло собой военную элиту, внутри которой постепенно вырабатывались особый стиль жизни и особая шкала ценностей[590]. Это вовсе не означает, как полагают некоторые ученые, что в постликурговой Спарте вообще исчезла родовая аристократия, полностью слившаяся, по их мнению, с основной массой граждан[591].

Реформы Ликурга проходили в период нарождающейся в Спарте государственности. До Ликурга Спарта представляла собой примитивную общину. Слишком раннее законодательство способствовало увековечиванию в Спарте пережитков племенной организации. Отсюда проистекает удивительная коллекция экзотических обычаев и порядков, свято хранимых спартанцами в течение многих веков. К таким пережиткам еще племенной организации общества относится и представление о земле как государственной собственности. В Спарте верховным собственником земли, бесспорно, считалось государство. Оно наделяло всех граждан клерами и под угрозой потери их заставляло выполнять свои обязанности. Насколько укоренилось представление о верховной собственности государства на землю, видно из того, что это право не подвергалось сомнению даже в период эллинизма, когда в Спарте проводились реформы Агиса и Клеомена.

Что касается вопроса о господствующей в Спарте форме собственности на землю, то до сих пор в науке нет на него однозначного и точного ответа. Во всяком случае, как нам кажется, нет никаких оснований говорить о ничем не ограниченной частной собственности на землю, как это нередко делают современные представители англо-американской историографии, склонные к радикальному пересмотру и даже отрицанию древней традиции[592]. Более взвешенной и не противоречащей преданию представляется гипотеза, впервые четко сформулированная и детально обоснованная еще Р. Пёльманом. Как справедливо замечает Р. Пёльман, «обычное у нас понятие частной собственности неприменимо к владению, которое не могло быть ни отчуждаемо, ни делимо, и которое подлежало строго обязательному порядку наследования»[593]. «Легко может быть, — продолжает он, — что такое государство, как Спарта, которое смотрело на личность гражданина, до некоторой степени, как на свою собственность, так же понимало и имущество гражданина и считало себя собственником в с е й земли, а гражданина — только временным обладателем ее на основании права пользования»[594]. Запрет на перемещение земли от владельца к владельцу предполагает очень серьезные ограничения прав собственности. Земля, которая не являлась предметом купли-продажи, не могла в полной мере считаться и частной собственностью. Поэтому спартанские клеры вместе с приданными им илотами в правовом отношении скорее рассматривались как государственная собственность, отданная в бессрочную аренду, чем безусловно частная. То, что на практике спартанцы рано научились обходить законы и манипулировать землей, дела не меняет.

Недопущение безусловной частной собственности на землю было обязательным условием для сохранения за государством контрольных функций. Спартанский полис был заинтересован в увековечивании существующих аграрных отношений. Поэтому очень рано были выработаны механизмы, выполняющие охранительные функции. Так, в Спарте была запрещена купля-продажа земли даже в таких замаскированных ее видах, как дарение и завещание (Plut. Agis 5). Ограничения распространялись и на илотов. Реальные владельцы последних не имели права ни продавать, ни отпускать их на волю, ибо илоты точно так же, как и земля, находились под патронатом государства (Strab. VIII, р. 365). Такого рода ограничения в период архаики были явлением обычным для многих греческих полисов. По словам Аристотеля, «во многих государствах в древнее время законом запрещалось продавать первоначальные наделы» (Pol. 1319 а 10–12). Отмену подобных ограничений Аристотель связывал с демократизацией общества (Pol. 1266 b 20–25 (на примере Левкады)).

Но вопрос о форме собственности на землю следует отделять от вопроса о равном распределении этой земли среди спартиатов. Тут мы согласны с теми исследователями, которые считают, что уже в период архаики «о принципиальном имущественном равенстве, в том виде, как его принимают Эфор и Полибий… не могло быть и речи»[595].

Концепция равенства спартиатов основана главным образом на традиции, идущей от Плутарха, о равных ликурговых клерах. Данная традиция о существовании равных участков не раз подвергалась сомнению и даже полному отрицанию[596]. Но отбросить ее как позднюю и в силу этого малодостоверную не так просто, поскольку до Плутарха о равенстве в распределении земли свидетельствовали также Ксенофонт (Lac. pol. 10, 7), Эфор (ap. Strab. VIII, p. 365) и Полибий (VI, 45, 48). Как и Плутарх, они считали автором земельной реформы Ликурга. Платон (Leg. III, 684 d) и Исократ (Panath. 179; 259) также упоминали о равенстве клеров, но относили его введение к более раннему периоду — ко времени становления дорийского государства в Лаконии.

По свидетельству Плутарха, Ликург разделил всю землю на тридцать тысяч клеров для периеков и девять тысяч — для спартанских семей (Lyc. 8)[597]. Ликург, наделяя всех граждан одинаковыми земельными участками, клерами, вероятно, предполагал, что равная экономическая база окажется надежной основой для политического равенства. Плутарх передает слова, якобы сказанные Ликургом, осматривающим уже после реформы спартанские поля: «Вся Лакония кажется мне собственностью многих братьев, которые только что ее поделили» (Lyc. 8, 9). В этой фразе выражено общее впечатление от спартанской аграрной реформы с ее искусственным уравнением и перераспределением земли. Но вся ли земля на территории Лаконии и Мессении была национализирована Ликургом и подвергнута уравнительному распределению среди всех спартанских граждан? Судя по одному замечанию Полибия (VI, 45, 3)[598], речь, по-видимому, шла только о т. н. гражданской земле (politikh; cwvra).

Несмотря на старания ученых, мы так и не имеем точного ответа на вопрос, что собой представляла та «гражданская земля», о которой говорит Полибий (VI, 45, 3). В самом общем приближении можно только сказать, что под гражданской землей, вероятно, надо понимать землю, полностью контролируемую государством. В качестве таковой она в любую минуту могла быть конфискована для нового передела. К сожалению, источников, хоть как-то проливающих свет на земельный вопрос в Спарте, очень мало и даже те, что имеются, не поддаются однозначному толкованию. Так, например, Гераклид Понтийский, ученик Платона и Спевсиппа, сообщает о запрещении продавать что-либо из старинного участка (th’» ajrcaiva» moivra»), но не объясняет, что собой представлял этот старинный участок. Вероятно, aiJ ajrcai’ai moi’rai Гераклида Понтийского (FHG II, 79) и politikh; cwvra Полибия (VI, 45, 3) — разные названия одной и той же земли — гражданских клеров. Уже сам факт существования подобных названий наводит на мысль, что были какие-то другие земельные участки, не входящие в состав «гражданской земли».

Платон, описывая свое идеальное государство столь похожим на Спарту, упоминает о наследственных клерах, не подлежащих разделу, и называет их число — 5040 (Leg. V, 737 c; XI, 923 c). Из контекста понятно, что отнюдь не всю землю в своем «парадизе» Платон считал разделенной на неделимые «отеческие участки». Картина, нарисованная Платоном, скорее всего, была отражением реальной системы спартанского землевладения: ведь Платон при создании своей идеальной политической конструкции за основу взял именно Спарту[599].

Наряду с системой равных клеров, гарантирующих каждому спартиату сохранение его гражданского статуса, в Спарте, возможно, существовали земли, которые еще до закона Эпитадея могли быть предметом купли-продажи[600]. Накопление дополнительной земельной собственности привело к серьезному неравенству в богатстве среди спартиатов, чему есть многочисленные примеры (Her. VI, 61, 3; VII, 134, 2; Thuc. I, 6, 4; Xen. Lac. pol. 5, 3; 6, 4; Hell. VI, 4, 10–11; Arist. Pol. II, 6, 10, 1270 a 18).

Государство как могло сохраняло и отстаивало принцип полной неотчуждаемости земли, принцип, при котором земля всегда должна была оставаться в одном и том же роде, не дробясь даже между наследниками. Уже В. Г. Васильевский обратил внимание на эту особенность спартанского земельного кодекса, весь дух которого требовал неподвижности землевладения[601].

Спартанское законодательство не допускало деления клеров между наследниками. Наследником земли, очевидно, считался только старший сын. Содержание младших сыновей, скорее всего, было обязанностью сначала отца, а после его смерти — старшего брата. Жена старшего брата по необходимости становилась также предметом совместного пользования (Polyb. XII, 6, 8)[602]. Единственным механизмом получения клера для младших сыновей было усыновление их семьями, где не было наследников-мужчин. Условием подобного усыновления могла быть женитьба на дочери владельца клера[603].

Недостаток источников, касающихся спартанского землевладения, в какой-то мере восполняет сравнительный материал. Древние авторы приводят целый ряд примеров того, как государство вмешивалось в права собственности своих граждан с тем, чтобы сохранить существующие аграрные отношения. Так, в досолоновых Афинах «не было позволено делать завещания; деньги и дом умершего должны были оставаться в его роде» (Plut. Sol. 21). Полибий, осуждающий распущенные нравы современных ему беотян, хвалит их старинные законы, ограничивающие права наследования в пользу рода (XX, 6, 5). По свидетельству Аристотеля, в современных ему Локрах все еще сохранялись ограничения на продажу недвижимости (Pol. II, 4, 4, 1266 b 18–22). Не раз уже обращалось внимание на то, что Платон в своих проектах идеального государственного устройства во многом копировал Спарту. Как отмечает С. Я. Лурье, в обоих проектах, «и в «Государстве» и в «Законах» неуклонно проводится принцип полной неотчуждаемости земли, переходящей из поколения к поколению по принципам родового старшинства»[604]. Причем в «Законах» Платон даже называет число клеров, которое должно было оставаться неизменным — 5040.

В большинстве обществ, чья экономика зависит прежде всего от земледелия, распределение земли и права, связанные с ее удержанием и наследованием, оказывают фундаментальное влияние на характер социальной системы. То, что спартанская система землевладения, созданная Ликургом, разрегулировалась очень рано, видно из целого ряда свидетельств. Так, Аристотель говорит о том, что в Спарте к концу VIII в. сложилась чреватая гражданскими смутами ситуация из-за дела парфениев и требования передела земли (Pol. V, 6, 1–2, 1306 b 29–31; 35–40; 1307 a 1–2). Об этом же свидетельствуют и данные демографии. Количество полноправных граждан в Спарте постоянно уменьшалось. Аристотель в «Политике» не только отметил факт олигантропии, имея в виду именно недостаток граждан, а не населения вообще, но и правильно интерпретировал его как результат спартанской системы землевладения и наследования (II, 6, 10–12, 1270 а 15–34).

За фасадом декларативного равенства тщательно скрывалось фактическое экономическое неравенство. О наличии в Спарте богатых людей свидетельствует увлечение спартанцев коневодством. Судя по данным просопографии, большинство спартанцев, участвующих в конных агонах в Олимпии, были представителями одних и тех же знатных семей (Paus. VI, 1, 7 — Анаксандр, олимпионик 428 г. и его дед, также олимпионик; VI, 2, 1–2 — Аркесилай и его сын Лихас; VI, 1, 7; 12, 9; X, 34 — Поликл с сыновьями). Известно, что сестра Агесилая II Киниска выставляла четверку скаковых лошадей на состязании в Олимпии (Xen. Ages. 9, 6)[605]. Таким образом, для богатых и знатных спартанцев участие в конных ристалищах стало чем-то вроде семейной традиции. Согласно Геродоту, содержание лошадей — неизменный знак большого богатства (VI, 125). Хотя конкретные данные о богатстве отдельных спартиатов относятся уже к V в., но экономическое равенство, конечно, было фикцией и раньше.

Хотя с внешней стороны все спартиаты выступали как «равные», подлинного равенства среди них не было. Ведь одни могли приобретать коней для участия в Олимпийских играх, а другие с трудом вносили необходимый взнос в сисситии, чтобы сохранить свои гражданские права и привилегии[606]. В своем критическом обзоре спартанского строя Аристотель справедливо отметил, что обязательность равного взноса в сисситии при кажущемся его демократизме была собственно недемократической мерой, ибо она ложилась тяжким бременем на бедных, не особенно отягощая при этом богатых. «Не могут считаться правильными и те законоположения, которые были введены при установлении сисситий… Средства на устройство их должно давать скорее государство, как это имеет место на Крите.

У лакедемонян же каждый обязан делать взносы несмотря на то, что некоторые по причине крайней бедности не в состоянии нести такие издержки, так что получается результат, противоположный намерению законодателя» (Arist. Pol. II, 6, 20–21, 1271 а 26–31). Это замечание Аристотеля свидетельствует о глубоком понимании им социальной сущности Спартанского государства: там, где правовое равенство зависит от равенства экономического, с нарушением последнего дает трещину и вся социальная система.

Законодательство Ликурга утвердило равенство граждан перед законом, а наделение клерами сделало их экономически свободными. Но сохранение этой системы было бы невозможно без жесткой регламентации общественной и личной жизни граждан. При огромной количественной диспропорции спартиатов и илотов Спарта, по замечанию древних авторов, постепенно превратилась в некое подобие военного лагеря, где каждый член сообщества обязан был исполнять свой долг перед коллективом (Isocr. Archid. 81; Plat. Leg. II, 666 e; Plut. Lyc. 24,1).

Массированная атака на сознание спартанских граждан своей основной целью имела внушение безусловного примата общественных интересов над семейно-частными. В Спарте роль семьи в деле воспитания молодого поколения была сведена к минимуму. О девальвации семьи и семейных отношений свидетельствует, в частности, тот факт, что мальчики полностью изымались из-под опеки семьи очень рано — в 7 лет. Вся жизнь спартанских граждан от рождения до смерти проходила по большей части вне семьи, что способствовало формированию своеобразного склада психики, привитого общественным воспитанием. Общественные школы, общественные обеды, военные походы, охота, занятия спортом — все то, что наполняло жизнь спартиата, — никак не было связано с семьей. Семейная жизнь терпелась, но не приветствовалась. Даже брак для мужчины вплоть до 30 лет, по сути дела, оставался полулегальным. Молодой человек мог посещать жену только тайно под покровом ночи, а днем он продолжал пребывать вместе со сверстниками в казарме. Как замечает Плутарх, «так тянулось довольно долго: у иных уже дети рождались, а муж все еще не видел жены при дневном свете» (Lyc. 15, 7–10).

Когда древние историки говорят, что Спарта представляла собой военный лагерь, они совершенно верно передают суть вещей. В условиях казармы семья могла пребывать только на периферии как бытия, так и сознания граждан, ибо без частичного обесценения семейных отношений невозможно было создать новую социальную общность со своей, предназначенной только для «внутреннего употребления» этикой.

Сильнейшим образом специфика спартанского образа жизни повлияла и на женщин. Они оказались под тотальным влиянием мужской этики и были вынуждены формировать свои сообщества по мужскому типу, имитируя их систему воспитания, включая обряды инициаций и культовые церемонии[607]. Даже свадебные церемонии с их переодеванием невесты в мужскую одежду и бритьем ее головы представляли собой имитацию мужских союзов (Plut. Lyc. 15, 4–5). Если бы можно было обеспечить преемственность поколений без семьи, спартанский законодатель непременно бы это сделал.

Структурирование общества по военному образцу способствовало сохранению в Спарте четкого деления на возрастные классы. Для унифицированной и эффективной подготовки молодых граждан была достаточно рано создана система общественного воспитания, или ajgwghv. Хотя, конечно, любые структуры, основанные на делении по возрастному принципу, корнями своими уходят в глубокую древность, однако спартанская система воспитания в своем классическом виде далеко ушла от своего родоплеменного прообраза. Вряд ли спартанская ajgwghv была производной от общедорийских институтов, поскольку ни в одном дорийском государстве кроме городов Крита и Спарты подобная система не зафиксирована. Что касается влияния Крита на Спарту, то древняя традиция вполне определенно свидетельствует о критском происхождении многих спартанских институтов, включая систему воспитания и общественных обедов[608]. И Аристотель, и Эфор считают несомненным фактом то, что спартанские институты были заимствованы на Крите. В качестве аргумента Аристотель приводит то соображение, что спартанские институты в большинстве своем были более совершенным вариантом их критских прототипов[609].

Сущность спартанской системы воспитания (ajgwghv) заключается в том, что все мальчики гражданского происхождения, начиная с семилетнего возраста и до 18–20 лет, получали одинаковое воспитание в закрытых полувоенных школах (агелах), где основное внимание обращалось на их физическую и идеологическую подготовку (Xen. Lac. pol. 2; Plut. Lyc. 16, 7–18). Прохождение полного образовательного курса было обязательным условием для инкорпорирования молодых спартанцев в гражданский коллектив. По словам Плутарха, «кто из граждан не проходил всех ступеней воспитания мальчиков, не имел гражданских прав» (Mor. 238 e)[610].

Внешне спартанские агелы были полностью свободны от сословных различий. Образование и воспитание в них было абсолютно унифицировано[611]. Программа обучения была общей для всех, причем гуманитарный цикл в ней занимал минимальный объем. Идеологическое «зомбирование», целью которого было привитие спартанской молодежи духа безусловного патриотизма, достигалось с помощью чтения Гомера и спартанских поэтов-патриотов, главным из которых был Тиртей. В Спарте поэзия отчасти заменяла собой отсутствующее письменное законодательство. Она играла огромную роль в создании и закреплении в общественном сознании необходимых норм поведения. Как остроумно заметил В. Йегер, стихи Тиртея еще во времена Платона оставались Библией для спартанцев[612].

Но вряд ли правомерно утверждать, как делает Исократ, что спартанцы «не знают даже грамоты» (Panath. 209). Это типичное для Исократа риторическое преувеличение. Грамоте спартанцы, разумеется, обучались, но, как отмечает Плутарх, в чисто практических целях — «лишь в той мере, в какой без этого нельзя было обойтись» (Lyc. 16, 10), а «прочие же виды образования подвергали ксенеласии» (Mor. 238 e). Нам представляется совершенно верным наблюдение Ю. В. Андреева, что письменная культура приравнивалась в Спарте к предметам роскоши и рассматривалась как нечто неуместное и даже опасное[613]. В этом ракурсе становится понятным и странное на первый взгляд запрещение надписывать на могильном камне имя умершего (Plut. Lyc. 27, 3).

Единственным гуманитарным предметом, изучение которого всячески поощрялось, была музыка. Мальчиков обучали хоровому пению и обращению с такими музыкальными инструментами, как кифара и флейта. Репертуар хоров соответствовал духу государства и призван был на эмоциональном уровне воспитывать в молодежи глубокое чувство патриотизма и единения с товарищами по оружию. Хоровое пение, наиболее консервативное из всех видов музыкального искусства, служило еще одной цели — воспитанию в молодых людях чувства безусловного уважения к старшим путем фиксирования заслуг старшего поколения перед государством[614].

Приоритетное внимание к военно-спортивной подготовке при почти полном отсутствии правильного гуманитарного образования привело к тому, что в Спарте классического периода полностью исчезла своя интеллигенция, а следовательно, — и какая-либо духовная жизнь. Иерархическое здание культуры спартанцы заменили моделью уравнительного образования. Но социологи не раз уже отмечали, что «попытки выравнивания иерархических систем всегда приводят к падению среднего уровня, а не к повышению его»[615]. Монополия государства на воспитание молодежи и излишняя специализация абсолютно несовместимы с настоящей образованностью.

И Ксенофонт, и Плутарх утверждают, что Спарта была для своих граждан «обществом равных возможностей». Единственное официальное деление, которое существовало в спартанских школах, — это деление по возрастному принципу. При этом младшие возрастные группы безусловно подчинялись старшим, т. е. уже на уровне воспитания в Спарте осуществлялся принцип полного соподчинения возрастных классов. Как верно заметил английский исследователь Ст. Ходкинсон, специально занимающийся проблемами спартанского общественного устройства, «вся система соподчиненности в Спарте базировалась на своей собственной иерархии, критерием которой была возрастная продвинутость»[616]. Однако эта соподчиненность все же не была абсолютной. Внутри воспитательной системы существовали механизмы, с помощью которых из каждого поколения спартиатов выделялась группа лидеров. Воспитатели, или педономы, развивая в своих учениках дух соперничества, старались уже на ранних этапах выделить из их среды наиболее способных. Вот как описывает это Плутарх: «Едва мальчики достигали семилетнего возраста, Ликург отбирал их у родителей и разбивал по отрядам, чтобы они вместе жили и ели, приучаясь играть и трудиться друг подле друга. Во главе отряда он ставил того, кто превосходил прочих сообразительностью и был храбрее всех в драках. Остальные равнялись на него, исполняли его приказы и молча терпели наказания, так что главным следствием такого образа жизни была привычка повиноваться. За играми детей часто присматривали старики и постоянно ссорили их, стараясь вызвать драку, а потом внимательно наблюдали, какие у каждого от природы качества — отважен ли мальчик и упорен ли в схватках» (Lyc. 16, 7–9). Таким образом, фундаментом спартанского воспитания было поощрение не только дисциплины, но и личных заслуг. В дальнейшем по этому же принципу выбирались кандидаты в корпус «всадников» (Xen. Lac. pol. 4, 3–6).

Окончательное размежевание происходило в конце обучения, когда лучшие юноши выбирались в корпус «всадников», который, в свою очередь, был резервом для пополнения политической и военной элиты. Корпус «всадников» был особым подразделением спартанской армии. К спартанской коннице он не имел никакого отношения. Название сохранилось еще от тех стародавних времен, когда ядро войска составляла аристократическая конница[617]. Во время военных действий корпус «всадников» сражался рядом с царем (Thuc. V, 72, 4).

Этот элитный отряд, чья численность была неизменной и составляла триста человек, в отличие от обычной армии никогда не распускался. Как отряд быстрого реагирования, он в основном действовал внутри Спарты. Сюда на конкурсной основе попадали те молодые спартиаты, которые уже сумели проявить себя (Plut. Lyc. 25, 6). Служба в корпусе была важным шагом в военно-политической карьере спартиата[618].

Успешное прохождение всех этапов воспитания было настолько самоценно, что иногда использовалось как решающий аргумент в защиту гражданина, обвиняемого в том или ином преступлении. Так, Сфодрий, бывший гармостом в Феспиях в 378 г. и совершивший неудачное вторжение в Аттику, по настоянию Агесилая был оправдан[619]. Аргументация Агесилая в защиту Сфодрия, приводимая Ксенофонтом, — важнейшее свидетельство значимости для общества каждого члена спартанского «клуба» лидеров. «Он [Агесилай] в разговорах со всеми всегда держится того мнения, что считать Сфодрия не совершившим преступления нельзя; однако же, тяжело предать смертной казни человека, который держал себя, как настоящий спартиат и в детстве, и в отрочестве, и в юности (pai’» te w[n kai; paidivsko» kai; hJbw’n)[620]; именно в таких воинах нуждается Спарта» (Hell. V, 4, 32).

Достигнув двадцатилетнего возраста, спартанцы получали гражданские права и становились членами сисситий (ср.: Plut. Lyc. 15, 4–7). По-видимому, после двадцати лет они обязаны были жениться (Plut. Mor. 228 а). Брак не рассматривался в Спарте как частное дело гражданина. Спартанская община осуществляла контроль, а при необходимости и прямое давление на своих молодых сограждан, принуждая их к своевременному вступлению в брак. Безбрачие грозило спартанцам как материальными (Xen. Lac. pol. 9, 5), так и моральными потерями. Холостяки (a[gamoi) становились изгоями общества (Plut. Lyc. 30, 7; Athen. 555 c; Pollux. III, 48; VIII, 40). Даже высокие чины не защищали их от всеобщего презрения, специально культивируемого властями. Как свидетельствуют источники, холостяки подвергались настоящему моральному террору со стороны общества. Плутарх приводит примеры, дающие представление о степени нетерпимости общества к такого рода отступлениям от общепринятой нормы[621].

Несмотря на свой новый семейный статус, молодые спартанцы до тридцати лет продолжали оставаться под полным контролем воспитателей, или педономов. Надзор над ними осуществляли также их сотоварищи по сисситиям из старших возрастных групп. Они следили за тем, чтобы молодые граждане не отходили от регламентированного типа поведения даже в мелочах. На все возрастные классы в Спарте распространялся принцип полного соподчинения, при котором старшие возрастные группы выполняли функцию контроля над младшими.

Только после тридцати лет спартанец наконец покидал казарму и получал право на частную жизнь, хотя и в несколько урезанном виде, ведь государство осуществляло контроль и над этой весьма деликатной сферой (Xen. Lac. pol. 1, 5–6; Plut. Lyc. 15, 4–10).

Объединяющим началом для всех взрослых спартанцев было членство их в сисситиях (ta; sussivtia; букв. — «совместное питание» или «общий стол»), которое воспринималось как знак принадлежности к числу «равных». Сисситии не были изобретением спартанцев. Подобные обеденные клубы существовали в целом ряде греческих и даже варварских общин. Так, согласно Платону и Аристотелю, сисситии были в Беотии, Милете, Фуриях (Plat. Leg. I, 636 b) и Карфагене (Arist. Pol. II, 8, 2, 1272 b). Но о большинстве сисситий кроме факта их существования ничего не известно. Исключение составляют только обеденные товарищества в Спарте и на Крите. Аристотель, усматривающий близкое сходство между государственным устройством Спарты и городов Крита, упоминает среди схожих институтов и сисситии. По его мнению, они создавались с целью сохранения общественного характера имущественных отношений (Pol. II, 2, 10, 1263 b). Судя по сохранившимся данным, спартанские сисситии и критские андрии в главных своих чертах были однотипными институтами, легко трансформирующимися при необходимости в чисто военные структуры. Критские обеденные клубы подобно спартанским выполняли также и воспитательные функции. Критяне должны были посещать андрии с детского возраста (Strab. X, p. 483).

Главное отличие между критским и спартанским вариантом общественных столовых заключалось в разных принципах их содержания. В Спарте каждый гражданин ежемесячно должен был поставлять для сисситий строго фиксированное количество продуктов и денег. Плутарх в биографии Ликурга приводит их перечень. Критские андрии в основном содержались на общественный счет. Этим, как считает Аристотель, они выгодно отличались от спартанского аналога (Pol. II, 7, 5, 1272 a). Но у нас есть некоторые основания думать, что андрии в отдельных городах Крита содержались как на общественный счет, так и на обязательные взносы граждан. В частности, Досиад, историк III в., сообщает, что в Ликте каждый гражданин должен был поставлять в андрии десятую часть имеющихся у него продуктов, а каждый раб — один эгинский статер (ap. Athen. IV, 143 a-b). Хотя это свидетельство относится только к городу Ликту, но подобный смешанный способ обложения, скорее всего, был характерен и для других критских городов. Эфор, говоря о критских андриях, замечает, что «законодатель предписал, чтобы… взрослые собирались на общие трапезы… для того, чтобы более бедные, питавшиеся на общественный счет (dhmosiva/ trefovmenoi), могли иметь равную долю с богатыми» (ap. Strab. X, p. 480). Из слов Эфора следует, что на общественный счет питались не все граждане, а только наиболее бедные из них. Таким образом, социальная политика критских городов была несколько иной, чем в Спарте. Неимущие члены гражданского коллектива не лишались права посещать андрии и не поражались в своих гражданских правах, как это было в Спарте.

Сисситии были центром общественной жизни Спарты. Согласно описанию Плутарха, новые члены попадали в сисситии отнюдь не автоматически. Каждый участник сисситий обладал правом вето, ограничивая тем самым круг возможных претендентов. Плутарх подробно объясняет, как действовала такая избирательная система: «Рассказывают, что желавший стать участником трапезы, подвергался вот какому испытанию. Каждый из сотрапезников брал в руки кусок хлебного мякиша и, словно камешек для голосования, молча бросал в сосуд, который подносил, держа на голове, слуга. В знак одобрения комок просто опускали, а кто хотел выразить свое несогласие, тот предварительно сильно стискивал мякиш в кулаке. И если обнаруживали хотя бы один такой комок, соответствующий просверленному камешку, искателю в приеме отказывали, желая, чтобы все сидящие за столом находили удовольствие в обществе друг друга» (Lyc. 12, 9–11). Этот механизм был надежным залогом сохранения аристократических традиций внутри общества с сильно выраженными уравнительными принципами.

Сама система избрания в сисситии подсказывает нам, что при внешне соблюдаемом равенстве отдельные «обеденные клубы» вовсе не были равны между собой. Процедура приема новых членов наводит на мысль о разной притягательной ценности отдельных сисситий в глазах вновь поступающих. И хотя сисситии никогда не переставали быть элементарными подразделениями спартанского войска, что подразумевает комплектование сисситий по административно-территориальному принципу и их формальное равенство между собой, однако на практике членами отдельных сисситий, скорее всего, становились люди социально близкие по своему происхождению и имущественному состоянию. Возможно, в одних и тех же сисситиях пребывали в течение долгого времени люди из определенных семей, т. е. сисситии могли быть наследственными. Спартанские аристократы, групповым обозначением ядра которых было, вероятно, выражение «Гераклиды», т. е. потомки Геракла, использовали сисситии как своеобразную социальную нишу, где они пребывали в кругу себе подобных[622].

Членами элитарных «обеденных клубов» можно было стать по рекомендации не только родственников, но и старших товарищей. Последние исполняли как бы несколько ролевых функций, являясь для вновь поступающих и сексуальными партнерами[623], и воспитателями, и покровителями. Как полагает Н. Фишер, они старались устроить своих юных друзей или в собственную сисситию, или в другую, наиболее для них подходящую[624]. По свидетельству Ксенофонта, такой тип отношений считался в Спарте наилучшим и наиболее полезным для воспитания нового поколения (Lac pol. 2, 13 — kallivsthn paideivan)[625].

Изначально в организации сисситий присутствовал скрытый сословно-наследственный принцип. Это касалось не только членства, но и потребления продуктов, которое также, вероятно, не было одинаковым. Ведь равные взносы вовсе не мешали людям богатым и знатным добиваться известного престижа с помощью дотаций к общему столу. Как свидетельствуют Ксенофонт и Плутарх, богатые сотрапезники часто кроме положенных взносов добавляли к общему столу мясо и пшеничный хлеб (Xen. Lac. pol. 5, 3–4; Plut. Lyc. 12). В этом сказывалась тенденция, характерная для любого греческого полиса, — благотворительность богачей по отношению к своим малоимущим согражданам. В Спарте дотации к столу стали основной формой литургии.

Как полагает Ст. Ходкинсон, «сисситии способствовали складыванию политических группировок внутри спартанского общества»[626], о наличии которых свидетельствуют частые колебания внешнеполитического курса Спарты. Сисситии инспирировали политическую активность граждан и помогали выработке определенной позиции. Стоик Персей (III в.) называет сисситии «некой малой политической организацией» (polivteumav ti mikrovn) (ap. Athen. IV, 140 f).

Сисситии были важным элементом спартанской военной структуры. В этой организации культивировался дух воинского братства. Мнение узкого круга сотрапезников (15–20 человек) для любого члена сисситии было настолько значимо, что полностью определяло стиль его поведения. Сисситии способствовали закреплению определенных ценностных установок и выработке чувства групповой идентичности. Подобное самосознание способствовало успеху формирования в Спарте массовой военной элиты.

Спартиаты как в военное, так и в мирное время всегда находились на виду у своих сограждан, чему в не малой степени способствовали сисситии. Такой строгий контроль за повседневной жизнью граждан имел своим результатом формирование у них стереотипов поведения по «армейскому» образцу. Успех идеологической обработки во многом определялся тем, что «промывание мозгов» происходило внутри микрокосма, каким был, например, отдельный «обеденный клуб». Совместная трапеза способствовала тому, что ее участники начинали чувствовать себя в некотором роде братьями. При слабых семейных связях сисситии заменяли спартанцу семью, являясь, по сути дела, ее эрзацем.

Спарта обладала самой профессиональной армией в Греции. Здесь рано, еще в первые века архаики, произошла гоплитская реформа и, по крайней мере, уже ко времени Второй Мессенской войны фаланга стала основным построением спартанской армии. У Тиртея мы находим прекрасное описание спартанской фаланги (fr. 6–9 Diehl). В отличие от любого другого гражданского ополчения, спартанская армия состояла только из профессионалов (Plut. Mor. 214 a-b).

Недаром Ксенофонт, сам долгое время служивший в спартанской армии, считал ее лучшей в Греции[627]. По его словам, в сравнении со спартанцами «все греки покажутся недоучками в военном деле и только одни спартанцы — истинными знатоками» (Lac. pol. 13, 5 / Пер. М. Н. Ботвинника).

О структуре спартанской армии мы знаем очень мало, т. к. все сведения на этот счет или противоречивы, или темны[628]. Скорее всего, отдельные сисситии в условиях войны были самым мелким военным подразделением, что во многом определяло эффективность военной организации Спарты. Судя по свидетельствам, относящимся главным образом к концу V в., внутри спартанской армии существовала хорошо структурированная система соподчинения, обеспечивающая высокую эффективность исполнения приказов. Фукидид, с большим интересом относящийся к военным реалиям, с нескрываемым восхищением перечисляет все ступени спартанской военной иерархии: «Он [царь] передает необходимые распоряжения полемархам, те — лохагам, лохаги — пентеконтерам; эти же — эномотархам, а последние, наконец, — эномотии. Таким образом, приказы царей идут в одном и том же порядке и последовательности и быстро достигают своего назначения. Ведь лакедемонское войско почти целиком состоит из начальников над начальниками и ответственность за точное выполнение приказов лежит на целом ряде лиц» (V, 66, 3–4)[629].

Вся образовательная и воспитательная система в Спарте была направлена исключительно на формирование военных навыков. При этом надо учесть, что любая другая профессиональная деятельность, кроме военной, была запрещена и считалась абсолютно невозможной для полноправных граждан (Plut. Mor. 214 a; Aelian. V. h. VI, 6).

Основные очаги ремесла и торговли были вынесены за пределы города и расположены в местах проживания периеков и илотов. Для спартанца считалось позорным проявление какого-либо интереса к делам, непосредственно не связанным с военной службой или подготовкой к ней. Даже посещение рынка в глазах общественного мнения выглядело делом, недостойным гражданина. По словам Плутарха, под запретом были даже темы разговоров, связанные с торговлей или наживой (Lyc. 25, 3–4)[630].

Отсутствие безопасности было постоянным фактором спартанской действительности[631]. Жизнь граждан в Спарте была максимально приближена к «полевым» условиям, а постоянное давление на личность (тем более сильное, что все были известны всем) было столь массированным, что война и военные походы воспринимались как послабление привычного «домашнего», почти казарменного режима. По меткому замечанию Плутарха, «на всей земле для одних лишь спартанцев война оказывалась отдыхом от подготовки к ней» (Lyc. 22, 3). Во всей Греции не было другого такого государства, где расхождение между политическими правами и личными свободами граждан было бы столь же велико, как в Спарте[632].

Для спартанцев удача на военном поприще была единственным способом добиться высокого положения в обществе. Героизация ратного труда и проповедь сладостной гибели за отечество были лейтмотивом спартанской военной пропаганды еще со времен Тиртея (fr. 6 Diehl). В этом деле спартанцы достигли больших высот. Был разработан целый ритуал разнообразных поощрений за ратные подвиги. Так, граждане, которые умирали за отечество, в отличие от остальных, заслуживали привилегию иметь свое имя на могильном камне (Plut. Lyc. 27, 3; Mor. 238 d). Проявившие исключительную храбрость получали еще большие почести вплоть до героизации, причем слава эта распространялась и на семью героя. Наоборот, за трусость подвергали общественному порицанию не только самого виновного, но и всех его близких (Xen. Lac. pol. 9, 3–6)[633]. Трус становился изгоем общества и, по словам Ксенофонта, «в Спарте скорее предпочитали смерть, чем такую бесчестную и позорную жизнь» (Lac. pol. 9, 6). Характерно, что в Риме, где эффективность военной организации также была очень велика, были выработаны уже писаные законы, направленные против трусов. Так, согласно римскому военному праву, тот, кто в строю первым обратился в бегство, подлежал в назидание смертной казни на глазах у воинов[634].

В малых первичных группах, на которые делилось все гражданское общество, товарищеские связи имели не меньшее значение, чем политический и идеологический факторы. Плутарх хорошо понимал сущность явления, когда говорил об особой атмосфере, царившей в Спарте, где конкретный гражданин воспринимался только как член коллектива, а его жизненный успех всецело зависел от мнения и оценки ближайшего окружения. По словам Плутарха, Ликург «приучал сограждан к тому, чтобы они и не хотели и не умели жить врозь, но, подобно пчелам, находились в нерасторжимой связи с обществом, все были тесно сплочены вокруг своего руководителя и целиком принадлежали отечеству, почти что вовсе забывая о себе в порыве воодушевления и любви к славе» (Lyc. 25, 5). Нет, вероятно, более действенного воспитательного средства, чем подобная необходимость социального самоутверждения в кругу товарищей.

В результате тотального контроля над воспитанием и частной жизнью граждан Спарте удалось создать особый тип гражданина, почти лишенного индивидуальности, зато наделенного особым качеством, которое условно можно назвать социальной доблестью. Спартанский опыт по созданию человека-функции не раз использовался в теории и практике современной политической мысли.

В этой связи хочется привести знаменитые слова Платона, которые дают представление о том, как в Спарте была решена проблема личности и государства: «Никто никогда не должен оставаться без начальника — ни мужчины, ни женщины. Ни в серьезных занятиях, ни в играх никто не должен приучать себя действовать по собственному усмотрению: нет, всегда — и на войне и в мирное время — надо жить с постоянной оглядкой на начальника и следовать его указаниям. Даже в самых незначительных мелочах надо ими руководствоваться, например по первому его приказанию останавливаться на месте, идти вперед, приступать к упражнениям, умываться, питаться и пробуждаться ночью для несения охраны и для исполнения поручений… Словом, пусть человеческая душа приобретет навык совершенно не уметь делать что-либо отдельно от других людей и даже не понимать, как это возможно. Пусть жизнь всех людей всегда будет возможно более сплоченной и общей… Упражняться в этом надо с самых ранних лет, и не только в военное, но и в мирное время. Надо начальствовать над другими и самому быть у них под началом. А безначалие должно быть изъято из жизни всех людей и даже животных, подвластных людям» (Leg. XII, 942 a-c / Пер. А. Н. Егунова).

В условиях закрытого общества, каким была Спарта, государственная идеология успешно внедрялась с помощью единообразного воспитания и общих для всех спартиатов стандартов поведения. Фукидид в своем кратком очерке истории Греции особо выделяет Спарту как государство, где рано стали преобладать эгалитарные тенденции: «Лакедемоняне первыми стали носить простую одежду нынешнего времени, и у них люди более состоятельные вели большей частью образ жизни одинаковый с простым народом» (I, 6, 4). Из этих слов Фукидида следует, что в Спарте рано установился приоритет коллективных интересов над частными, и знатное меньшинство согласилось, по крайней мере внешне, следовать неписаным законам, направленным против роскоши[635].

С помощью одинакового для всех граждан воспитания и унифицированного образа жизни Спартанское государство стремилось сохранить видимость равенства. Конечно, широко рекламируемое в Спарте равенство всегда оставалось фикцией. Государство не могло надолго сохранить даже иллюзию экономического равенства, но зато оно могло заставить имущую часть своих граждан придерживаться строго очерченных норм поведения. Прокламируемая простота образа жизни распространялась на все сферы быта, уменьшая тем самым социальную зависть и обеспечивая моральное единство общества. Богатые и знатные внешне ничем не отличались от бедняков, их дома были так же просты, а стол — так же скромен, как у менее удачливых сограждан. За этим тщательно следили эфоры, которые даже царей заставляли следовать неписаным законам, направленным против роскоши. Предание говорит об очень настороженном отношении спартанских властей к иностранцам. По свидетельству Плутарха, нежелательные иностранцы изгонялись из государства (Mor. 228 d-e). Источники сохранили названия нескольких профессий, носители которых определенно подвергались ксенеласии (hJ xenhlasiva — досл. «изгнание чужеземцев»). Это были в основном ремесленники, производившие предметы роскоши: изготовители благовоний, красильщики шерсти, ювелиры (Chrysipp. ap. Athen. XV, 686 f–687 a; Plut. Mor. 228 b).

Как сообщают древние авторы, спартанские власти старались не выпускать собственных граждан за пределы страны[636] и ограничивать въезд иностранцев в Спарту (Aristoph. Av. 1012; Plut. Lyc. 27; Mor. 238 d-e)[637]. Однако и тут спартанская аристократия имела некоторые преимущества перед рядовыми спартиатами. Несмотря на закрытость спартанского общества, необходимость поддержания контактов с другими греческими государствами обусловила сохранение в Спарте наследственной ксении. Спартанская знать имела возможность поддерживать ксенические связи со знатью в других греческих полисах, что обеспечивало ей монополию на занятие военных и дипломатических постов, предполагающих службу за границей[638]. Так, Клеарх, например, дважды назначался гармостом Византия во многом благодаря международным связям своей семьи. Сам Клеарх был проксеном Византия (Xen. Hell. I, 1, 35). Еще один пример — спартанец Лихас. Богатство и знатность вкупе с победой в Олимпии и проксенией в Аргосе обеспечили ему блестящую дипломатическую карьеру: в 418 г. он был посредником при заключении 50-летнего мира с Аргосом (Thuc. V, 76–79), а в 412/411 г. принимал участие в переговорах с Персией (Thuc. VIII, 39, 42–43, 52, 57–58).

Как справедливо отметил М. Финли[639], равенство гомеев в известной степени было формальным. Практически они равны не были, поскольку имелись семьи, которые могли влиять на продвижение своих детей по деловой лестнице. Несмотря на бедность традиции, удивительно много примеров того, что высокие посты в государстве из поколения в поколение занимались членами одних и тех же фамилий[640]. Это означает, что внутри спартанской системы сохранялись элементы наследственной аристократии. Высшие государственные должности, по сути дела, были «номенклатурными»[641].

Хотя, скорее всего, они утверждались народным собранием, но предварительный отбор вряд ли зависел от апеллы. Важно отметить также и то, что в источниках нет никаких следов, указывающих на решение «кадрового вопроса» с помощью жребия.

Фактически в Спарте всегда существовал привилегированный круг граждан, которые благодаря знатности, богатству или личным заслугам легче достигали влияния и высших должностей. Спарта не знала олигархических гетерий наподобие афинских, объединяющих людей равного рождения, равного образа жизни и равных интересов. Спартанская высшая знать не могла себя демонстративно отделять от основной массы спартиатов. Но скрытые формы отъединения все-таки существовали. Благодаря аристократическому устройству сисситий с их цензовым и выборным характером членов, спартанская знать, возможно, могла формировать «свои» сисситии по квазисословному принципу. Туда, как в закрытые элитарные клубы нового времени, попадала только избранная публика. Той же цели — сословному размежеванию общества — служили отчасти и такие институты, как корпус «всадников», малая экклесия и герусия[642].

Выбор в герусию осуществлялся по принципу, который Аристотель называет «династическим», т. е. учитывающим интересы узкой группы семей (Pol. V, 5, 8, 1306 а 18–19 — th;n dЖ ai{resin dunasteutikhv)[643]. Здесь оказывались или представители высшей знати, или те политические лидеры, которые сделали себе карьеру благодаря личным заслугам. Существование такого органа, как герусия, свидетельствует о том, что внутри спартанской государственной системы всегда оставались элементы наследственной аристократии[644].

Одни и те же люди из строго очерченного круга семей в течение жизни последовательно перемещались из самого элитного военного подразделения — корпуса «всадников» — на высшие военные и гражданские должности. По словам М. Арнхейма, «остаточные следы неравенства в Спарте проявлялись главным образом в исключительном доступе аристократии в герусию»[645]. Аристократический совет старейшин, напоминающий афинский ареопаг, был противовесом «демократической» диктатуре эфоров. Таким образом, аристократия в Спарте сохранила для себя ниши, в которых могла чувствовать себя вполне комфортно и если не de jure, то de facto влиять на политический курс своего государства.

2. СПАРТАНСКИЕ ПАРФЕНИИ

Становление гражданского общества в Спарте было долгим и нелегким процессом. В разные периоды своей истории спартанцы по-разному решали и проблему гражданства. Община, для которой гражданский стасис был равнозначен физической гибели, должна была проявлять особую заботу об единстве и согласии граждан. Это всегда оставалось для Спарты первостепенной задачей. Способы, с помощью которых спартанский полис старался преодолеть кризис и восстановить гражданский мир, можно условно разделить на два основных варианта: «выталкивание» за пределы гражданства всех «нежелательных элементов» или, наоборот, кооптирование из среды неграждан или полуграждан новых членов гражданского сообщества. К первому варианту относились парфении и гипомейоны, ко второму — неодамоды и мофаки.

Цель настоящего раздела — еще раз проанализировать античную традицию о спартанских парфениях и попытаться выделить из нее историческое ядро. Аристотель в «Политике» перечисляет пять известных ему случаев в спартанской истории, которые были чреваты гражданскими смутами. Из этих пяти, хронологически расположенных между концом VIII и началом IV в., два, по крайней мере, относятся к рассматриваемому нами периоду, т. е. к концу VIII в., — это дело парфениев и требование передела земли (V, 6, 1306 b 29–1307 a)[646].

Для спартанцев победа в Первой Мессенской войне (742–724 гг.), судя по ее последствиям, оказалась не совсем удачной или, вернее, удачной не для всего коллектива граждан. Обстоятельства основания Тарента в 706 г. как раз и показывают известную нестабильность политической ситуации внутри Спарты. Что касается традиционной даты основания Тарента, то данные археологии ее вполне подтверждают. Недавно найденная лаконская керамика на месте древнего города датируется концом VIII в.[647]

Затянувшаяся на два десятилетия Первая Мессенская война не могла не породить внутренней социальной напряженности, и появление Тарента, конечно, было связано с социальным недовольством тех, кого традиция называет загадочным словом «парфении». Мы вряд ли когда-нибудь узнаем точно, кем были эти люди, но общее впечатление, которое остается после просеивания малодостоверной рационалистической поздней традиции, можно сформулировать так: парфении составляли некую группу, чей статус был понижен в силу какой-то ущербности их происхождения.

В научной литературе не раз уже высказывалось мнение, что раннеархаическая Спарта развивалась в том же направлении, что и вся остальная Греция. Такую точку зрения мы встречаем, например, у А. Тойнби. «В греческом мире, — пишет он, — VIII в. был веком, в котором социальное расщепление между аристократией и демосом было резко обозначено, и аристократическое меньшинство пользовалось значительными экономическими и политическими привилегиями. У нас нет данных, чтобы думать, будто Спарта в VIII в. была исключением из общего правила»[648]. Но, как нам кажется, А. Тойнби не совсем прав: архаическая Спарта была исключением из общего правила, ибо здесь уже прошли реформы Ликурга.

Первые признаки уже иного выбора появляются в Спарте именно в VIII в. Спартанское общество, как никакое другое, оказалось способным постоянно порождать внутри своей социальной структуры все новые и новые маргинальные группы, которые в конце концов и погубили само это общество. Эффективного же обратного механизма, несмотря на запоздалые и робкие паллиативы, так никогда выработано и не было. Спартанская олигантропия, которая ко времени царей-реформаторов Агиса и Клеомена привела Спарту к демографическому и социальному коллапсу, думается, берет свое начало именно в VIII в. И парфении для нас первые в длинном ряду тех, кого Спарта из века в век будет выдавливать из своего гражданского коллектива, стремясь с помощью подобного социального апартеида сохранить корпоративное единство «равных». В этом контексте история с парфениями интересна как раз тем, что в ней общегреческие тенденции переплелись уже со специфически спартанскими.

По словам П. Кэртлиджа, «рождение концепции гражданства и окончательное формирование полиса было феноменом десятилетий, лежащих вокруг семисотого года»[649]. И в Спарте именно в этот период предпринимались значительные усилия для консолидации гражданского сословия, в том числе и путем механического удаления тех социальных групп, которые по какой-либо причине не могли быть безболезненно для государства влиты в гражданский коллектив[650]. Тут Спарта двигалась в том же направлении, что и вся остальная Греция. Платон в «Законах», отмечая эту обычную для греческой практики манеру удалять прочь неимущие массы, рекомендует делать это «в высшей степени дружелюбно и смягчать их удаление названием «переселение»» (735 e — 736 a). Это как раз то, что имело место в случае с парфениями.

Одно из самых ранних и лаконичных свидетельств о парфениях принадлежит Аристотелю. Он говорит, что они происходили от «равных», были изобличены в заговоре и отправлены основывать Тарент (Pol. V, 6, 1, 1306 b 29–31). Традиция, дошедшая до Аристотеля, была уже настолько глухой и невнятной, а само имя «парфении» настолько непонятным, что Аристотель даже и не пытается объяснить происхождение самого термина, отстраняясь от него словом «так называемые» (oiJ legovmenoi).

У Страбона мы находим две версии этой истории: одна восходит к Антиоху Сиракузскому, вторая — к Эфору. Вариант Эфора (ap. Strab. VI, p. 279–280) в главных своих чертах совпадает с тем, что конспективно наметил Аристотель. Если убрать в сторону целый ряд деталей в рассказе Эфора, носящих явные следы литературной фикции, то окажется, что парфении в его изложении — это внебрачные дети, которые в большом количестве появились в Спарте во время затянувшейся на 19 лет Первой Мессенской войны. Происхождение их по-своему было безупречным, ибо их отцы и матери были спартанскими гражданами. Однако экономический статус парфениев оказался пониженным — их не допустили к участию в дележе вновь приобретенных в Мессении земель. А судя, например, по отношению к земле Гесиода, для парфениев, его современников, земля также являлась главным предметом их социальных надежд и вожделений. Государственный переворот, задуманный парфениями, Эфор объясняет именно ущербностью их экономического статуса. Юстин также говорит, что основной причиной недовольства парфениев была их бедность (III, 4)[651].

Важная деталь в рассказе Эфора — это поведение спартанской общины в отношении изобличенных заговорщиков. Даже по отношению к руководителям заговора карательные меры не применялись. Такое поведение спартанских властей противоречит известному стереотипу, характерному для классической Спарты. Так, в случае с заговором Кинадона все ядро заговорщиков немедленно было казнено (Xen. Hell. III, 3, 11), а террор в отношении илотов стал чуть ли не национальным спортом. Что касается парфениев, то, по словам Эфора, «лакедемоняне через отцов убедили их удалиться и основать колонию» (ap. Strab. VI, p. 280). Причем в случае неудачи их обещают принять назад и даже выделить часть новых земель в Мессении. Такое отношение государства к заговорщикам, конечно, свидетельствует о гражданском статусе парфениев, и, по-видимому, Аристотель не ошибся, называя их людьми, которые были из числа «равных» (ejk tw’n oJmoivwn ga;r h\san).

Еще один аргумент — это активная помощь государства в основании новой колонии[652].

Выселение происходило по обычным для колонизационной практики греков канонам. Из Дельф был получен оракул, определивший место будущей колонии. Вполне возможно, что дельфийский оракул посоветовал колонистам обосноваться не в Таренте, а в Сатирионе, находящемся в 12 км к юго-востоку от Тарента (Strab. VI, p. 279). Позднее, однако, был захвачен и Тарент. Здесь находилась лучшая гавань в Италии, защищенная с трех сторон морем и хорошо связанная с другими частями Италии. Водворение парфениев в Тарент происходило отнюдь не мирным путем. Местные япиги уже занимали это место, однако, судя по археологическим данным, еще до 700 г. Тарент был очищен от япигов.

И спартанское правительство, и сами колонисты, очевидно, прекрасно сознавали те трудности, с которыми они могут столкнуться в Южной Италии. Поэтому между ними был заключен договор, согласно которому, как пишет Эфор, «если они займут место, которое их удовлетворит, то они останутся там; в противном случае они по возвращении разделят между собой пятую часть Мессении» (ap. Strab. VI, p. 280).

В Киренской «стеле основателей» мы находим тот же самый сюжет — обещание государства в случае неудачи принять колонистов обратно. Он, скорее всего, был введен в текст клятвы как стандартное положение, обязательное для подобного рода документов[653]. Указание же на мораторий в пять лет практически дезавуирует этот традиционный пункт[654]. В «клятве основателей» есть еще один пункт, который свидетельствует о типологической общности вывода колоний в Кирену и Тарент. Речь идет об отсутствии принципа добровольности и о жестких карательных санкциях как по отношению к самим дезертирам, так и к членам их семей. Приведем перевод этого места: «Ежели кто-нибудь, предназначенный городом к отправлению, не захочет отплыть, то пусть он будет предан смерти, а имущество его конфисковано в пользу государства. Укрывающий или не выдающий, будь то отец сына или брат брата, понесет то же наказание, что и не желающий отплыть»[655]. Думается, что спартанская община выталкивала из своей среды парфениев с той же мерой жестокости, что и граждане Феры — своих колонистов в Кирену. Обещание же в случае возвращения предоставить парфениям 1/5 часть мессенской земли является чистой демагогией. Однако эта цифра, если в ней заключается какая-либо историческая реальность, косвенно подтверждает свидетельства Антиоха и Эфора о многочисленности группы парфениев (Strab. VI, p. 278–280).

В разбираемом нами рассказе Эфора есть одна очень важная деталь: у парфениев, оказывается, были союзники — илоты, которые вместе с ними приняли участие в заговоре. По версии Эфора, в числе илотов оказались предатели, которые выдали заговорщиков спартанским властям. В этой истории с илотами важен вот какой момент: Эфор не ставит знака равенства между парфениями и илотами. Во всем тексте Эфора нет ни одной детали, которая свидетельствовала бы о негражданском статусе парфениев.

Рассмотрим теперь вторую версию о происхождении парфениев, которая восходит к Антиоху Сиракузскому, логографу V в., младшему современнику Геродота (ap. Strab. VI, p. 278–279). У современных исследователей степень доверия к Антиоху не очень высока. Его обвиняют в типичном для логографов интересе «ко всякого рода легендам, которые нередко толкуются наивно и неупорядоченно»[656].

Но, с другой стороны, Антиох, скорее всего, добросовестно передает местное предание об основании Тарента в том виде, в каком оно существовало в V в. Само же местное предание во многом представляло собой смесь исторических реалий с рационалистическими догадками.

По-видимому, именно от Антиоха пошла версия об илотском происхождении парфениев, которую вслед за ним повторили и более поздние авторы[657]. Вот это место: «После начала Мессенской войны лакедемоняне объявили тех, кто не участвовал в походе, рабами и назвали их илотами; всех детей, родившихся во время войны, они назвали парфениями и объявили лишенными гражданских прав» (ap. Strab. VI, p. 278). Эта фраза — центральная в рассказе Антиоха. Остальные эпизоды вряд ли могут что-либо прояснить. Они выглядят как позднейшие попытки связать воедино глухие отзвуки реальной традиции. Слабая мотивация, характерная для Антиоха, свидетельствует о неспартанском ее происхождении. Перед нами отзвуки скорее тарентийской традиции.

Итак, вернемся к этой ключевой фразе Антиоха. Строго говоря, Антиох не называет парфениев илотами. Он только указывает, что они были (полностью или частично) урезаны в своих гражданских правах (ajtivmou» e[krinan), т. е. из полноправных граждан превратились в граждан второго сорта. Здесь же мы узнаем, что атимия парфениев была наследственной, поскольку их отцы, спартанские граждане, за отказ участвовать в Первой Мессенской войне были превращены в илотов. Таким образом, согласно Антиоху, парфении имели отцов — илотов, а матерей — спартанских гражданок.

Попробуем понять, откуда у Антиоха могла появиться версия об обращении спартанских граждан в илотов. В памяти у потомков основателей Тарента сохранились какие-то воспоминания о некоторой ущербности социального статуса своих предков. На эти воспоминания наложился уже широко распространенный, по крайней мере, к концу архаики, миф об идеальной двучастной структуре спартанского общества, в котором не было места никаким маргинальным группам. Отсюда идет версия о парфениях-рабах, ибо по этой упрощенной схеме любое понижение статуса гражданина означало превращение его в раба. Знания Антиоха о структуре спартанского общества, скорее всего, были весьма элементарны и схематичны. С другой стороны, исходя из современной ему практики, он хорошо знал, что дети свободного человека от рабыни, равно как и дети свободной женщины от раба причислялись к рабам (ср.: Arist. Ath. pol. 42,1). Такой ход мысли Антиоха или его источника и мог привести к рождению версии об илотском происхождении парфениев. В указании же на наследственную атимию парфениев можно видеть историческое зерно[658]. По крайней мере, от классического времени сохранились свидетельства о наследственном характере атимии в Спарте (Xen. Lac. pol. 9, 5). Так, бесчестие Клеандрида, присужденного к смерти за измену, сделало его сына, Гилиппа, мофаком. Это означает, что семья Клеандрида частично была лишена гражданских прав (Plut. Per. 22, 3–4)[659].

Само слово «парфении» в качестве официального термина кажется невозможным. Буквально оно означает «отпрыски незамужних женщин», которые поэтому еще считались девицами. У Гомера в «Илиаде», например, parqevnio» означает «девой рожденный» (XVI, 180). В словаре Свиды оно толкуется как «рожденные девицей до брака» (Suid. s. v.). Подобное прозвище могло быть дано в насмешку. Однако у нас есть аналог тоже из спартанской социальной терминологии, который подтверждает возможность образования новых терминов из первоначальных издевательских прозвищ. Это слово «мофон», или «мофак». В схолиях к Аристофану под movqwn имеется в виду наглый, дерзкий человек, выскочка и простолюдин (ad. Plut. 279; Eq. 634). Сам этот термин возник не ранее середины IV в., превратившись из первоначального полупрезрительного-полунасмешливого обращения в устойчивое социальное понятие. Такой путь от слова, несущего в себе элементы социальной и моральной ущербности, к новому техническому термину был вполне возможен там, где необходимо было подчеркнуть двусмысленность и неопределенность той или иной социальной группы. Г. Шефер сравнивает как явления одного порядка слово «парфении» с теми издевательскими прозвищами, которые дал Клисфен из Сикиона своим побежденным противникам (Her. V, 67)[660].

В обеих рассмотренных версиях, как у Эфора, так и у Антиоха, мы встречаем след илотов. У Антиоха илоты фигурируют в качестве отцов парфениев, у Эфора — это союзники парфениев, вместе с ними участвующие в заговоре. По-видимому, илотов-заговорщиков можно идентифицировать с таинственными эпевнактами (ejpeuvnaktoi от eujnhv — «ложе»; eujnavzw — «укладывать в постель»), о которых упоминают Феопомп и Диодор (VIII, fr. 21). Феопомп у Афинея рассказывает следующее: «Когда многие лакедемоняне погибли во время войны с мессенцами[661], то оставшиеся в живых в качестве меры предосторожности возвели некоторых из илотов на брачное ложе (ejf j eJkavsthn stibavda) тех, кто погиб; а позже, сделав их даже гражданами, они прозвали их эпевнактами, потому что те были помещены на ложа вместо погибших» (271 c-d).

Наш перевод отражает общепринятое понимание данного отрывка. Но кое-какие детали внушают все-таки сомнение в правильности его толкования. Во-первых, слово stibav». В греческом языке оно не употребляется в значении «брачное ложе». Это скорее «походный тюфяк». В любом случае это очень скромная и простая подстилка из соломы. На подобных подстилках спали спартанские мальчики в агелах (Plut. Lyc. 16, 14). Если понимать это слово как «походный тюфяк», то выходит, что илоты сменили спартиатов вовсе не на брачных ложах, а на войне[662]. В какой-то мере подтверждает подобную мысль и употребленный Феопомпом глагол katatavttw, который очень часто встречается в «военных» текстах в значении «выстраивать (войско)», «зачислять кого-либо (в отряд, в армию и т. д.)». Таким образом, конец фразы можно понимать так: «они прозвали их эпевнактами, потому что те были помещены вместо погибших на их военные тюфяки». Но такому толкованию мешает достаточно прозрачное значение слова «эпевнакты» — спальные друзья, наложники. Как снять это противоречие? Здесь есть два варианта. Во-первых, в отношении Спарты, где официально культивировалась простота и бедность во всем, в том числе и в брачных отношениях, употребление слова stibav» в значении «брачное ложе», может быть, не так уж и невозможно (ср.: Xen. Lac. pol. 1, 5). Но, скорее всего, свидетельство Феопомпа содержит в себе следы спутанной традиции, в которой вместе соединены два эпизода: первый — рекрутирование илотов в спартанскую армию вместо погибших спартиатов, и второй — массовая их женитьба на вдовах погибших[663]. О массовости явления говорит появившееся именно тогда полупрезрительное-полунасмешливое прозвище «эпевнакты», которое и засвидетельствовано нашей традицией.

По-видимому, история с эпевнактами зафиксировала какую-то действительно имевшую место в архаической Спарте практику наделения гражданскими правами неграждан, может быть даже илотов. Аристотель отметил эту особенность социальной политики архаической Спарты. По его словам, «при первых царях… права гражданства давались и негражданам (metedivdosan th"» politeiva), так что в то время, несмотря на продолжительные войны, малолюдства не было…» (Pol. II, 6, 12, 1270 a 34–36). Какие именно категории спартанского населения разделяло со спартиатами гражданство, Аристотель не уточняет. Однако в VIII в. при еще только формирующейся системе илотии грань между свободными и илотами не была столь резко выраженной, как это станет позже. Наступление спартанцев на южную Лаконию закончилось незадолго до начала Первой Мессенской войны, и часть лаконских илотов была илотами в первом поколении. Традиция об эпевнактах, очевидно, и зафиксировала этот момент — сравнительную открытость спартанского общества и возможность кооптирования туда различных социальных и национальных элементов, в том числе и илотов.

Следуя традиции, мы признаем в эпевнактах илотов[664], но с некоторыми оговорками. Свобода им, скорее всего, была дарована не за «спальные» услуги, а за участие в Первой Мессенской войне, причем свободу они могли получить до, а не после начала военной кампании[665]. Наделение их частично (право эпигамии)[666] или даже полностью гражданскими правами было, возможно, признанием уже post factum их военных заслуг перед Спартанским государством. Гражданами они были сделаны позже — именно так можно понять слова Феопомпа (ap. Athen. VI, 271 d — ou}» kai; polivta» u{steron poihvsante»).

Этот случай — дарование илотам гражданских прав — последний, известный нам в истории архаической Спарты. Далее развитие социальной организации Спарты пойдет по пути формирования кастового гражданского коллектива, полностью закрытого для пополнения извне. Стремление спартанского полиса вытолкнуть из своей среды всех лишних, будь это недовольные группы из числа младшей аристократии (парфении) или из числа «новых граждан» (эпевнакты), как раз и фиксирует конец одной эпохи и начало другой.

Вероятно, около 750 г. Амиклы стали интегральной частью спартанской общины, войдя в нее как одна из спартанских об, или деревень[667]. Любопытной деталью истории окончательного замирения Амикл является то, что кампанию против Амикл возглавил Тимомах, аристократ из клана Эгеидов. В единственном фрагменте из «Лакедемонской политии» Аристотеля, где речь идет о доликурговых временах, объясняется причина появления в Спарте представителей фиванского рода Эгеидов[668] (Pind. Isthm. 7, 14–15; Arist. ap. Schol. Pind. Isthm. 7, 12–15 = fr. 532 Rose^3)[669]. Согласно Аристотелю, Эгеиды были приглашены в Спарту по совету оракула во время напряженной борьбы Спарты с Амиклами. Отдельные персонажи из этого аристократического клана руководили наряду с царями важными военными кампаниями Спарты в VIII в. (Pind. Isthm. 7, 14–15; Paus. IV, 7, 8). Так, Тимомах из рода Эгеидов довел осаду Амикл до конца. Он назван первым организатором военного дела в Спарте. После смерти Тимомах почитался как герой. К кадмейским Эгеидам принадлежал и Эврилеон, один из спартанских военачальников времен Первой Мессенской войны (Paus. IV, 7, 8). По мнению Дж. Хаксли, в VIII в. Эгеиды были почти так же сильны, как и сами цари. Можно думать, что после завоевания Амикл именно представитель Эгеидов был поставлен во главе города, возможно, под именем архагета[670]. В Амиклах, согласно Аристотелю, во время Гиакинфий выносились и были предметом поклонения доспехи Тимомаха (ap. Schol. Pind. Isthm. 7, 12–15). По свидетельству Пиндара, Эгеиды были жрецами Аполлона Карнейского, и в качестве таковых они председательствовали в Амиклах во время Гиакинфий (Pyth. 5, 68–79).

Если верна наша традиция, определяющая Амиклы как место заговора парфениев, то, может быть, верна и мысль, что за кулисами заговора стояли Эгеиды[671]. В таком случае для парфениев Эгеиды могли стать патронами. Эгеиды, в свою очередь, могли рассматривать парфениев как реальную военную силу, готовую противостоять спартанским властям[672].

Таким образом, в основании Тарента, похоже, принимали участие, по крайней мере, две группы: парфении, незаконные сыновья спартанских граждан, и эпевнакты, бывшие илоты. Причем и те и другие, возможно, были как-то связаны с Амиклами. Антиох сообщает, что задуманный переворот планировали осуществить в Амиклах во время празднования Гиакинфий (ap. Strab. VI, p. 278), а, как известно, поселенцы привезли с собою в Тарент культ Аполлона Гиакинфия (Polyb. VIII, 30, 2 — Полибий говорит о возжигании огня на одной могиле в Таренте, которая именуется то могилой Гиакинфа, то Аполлона).

Зафиксированная нашей традицией связь заговорщиков с Амиклами может быть удовлетворительно объяснена тем, что эпевнакты — это сравнительно недавно превращенные в илотов жители ахейских Амикл. В свою очередь, многие из парфениев, как думает Дж. Хаксли, также были тесно связаны с Амиклами и авторитетным тамошним родом Эгеидов[673], так что социальная проблема для Спарты была отягощена еще и национальной. Амиклы в Лаконии были последним крупным ахейским центром, который вплоть до середины VIII в. сохранял остатки независимости. Позднее Амиклы стали для Спартанского государства важнейшим религиозным центром — местом, где справлялись знаменитые Гиакинфии, посвященные Аполлону (о Гиакинфе и Аполлоне см.: Paus. III, 19, 3).

С Амиклами, по-видимому, был связан и основатель Тарента Фаланф. Самое ранее упоминание о нем принадлежит Антиоху Сиракузскому, который, скорее всего, передает местную тарентийскую традицию об основании города (ap. Strab. VI, p. 278). Традиция эта несет на себе следы искусственной реконструкции, призванной объяснить причины появления в Таренте отцов-основателей из Спарты. Насколько традиция соответствует действительности, трудно сказать, но вряд ли вслед за М. Клауссом следует считать, что «историческим содержанием рассказа Антиоха является лишь сам факт основания колонии»[674], а само слово «парфении» к Спарте не имеет никакого отношения[675].

У Антиоха (ap. Strab. VI, p. 278) и Диодора (VIII, fr. 21), чьи версии во многом идентичны, Фаланф — руководитель заговора. Согласно их рассказу, для своего выступления заговорщики выбрали день, когда в храм Аполлона Амиклейского для празднования Гиакинфий собиралась вся спартанская знать, включая царей и эфоров. Сигнал к началу резни должен был подать Фаланф, надев на голову кожаную шапку. Однако эфоры[676], заранее узнав о заговоре, сумели его предотвратить и в спешном порядке послали Фаланфа в качестве теора в Дельфы вопросить оракул об основании колонии.

Кроме Антиоха и Диодора о Фаланфе упоминают также Павсаний (Х, 10, 6) и Юстин (III, 4, 8). Так, Юстин, объясняя выбор будущих колонистов, указывает, что Фаланф был «сыном того самого Арата, который в свое время посоветовал спартанцам послать молодых людей на родину для обеспечения потомства» (III, 4, 8 / Пер. А. А. Деконского и М. И. Рижского). На основании этой информации можно сделать вывод, что Фаланф был спартиатом, сыном одного из нерядовых участников Первой Мессенской войны. Не исключено, что род его принадлежал к Эгеидам. Практика назначать ойкистов из числа представителей знатных семей, близких или даже принадлежащих к правящему клану, была обычной для архаического времени. Фаланф, вероятно, стал первым царем Тарента. После смерти ему воздавались божеские почести (Just. III, 4, 18). Согласно Геродоту, город еще имел царя в конце VI в. (III, 136)[677].

Угроза гражданского стасиса, таким образом, была погашена обычным для архаической Греции способом — эмиграцией за море. Подобный деликатный и тяжелый политический компромисс имел своей целью предотвращение гражданской войны. На тот момент средство оказалось эффективным, и спартанцам одним ударом удалось избавиться от большой группы своих сограждан, претендовавших на равные с ними экономические и политические привилегии. Эмиграция в Тарент — второй после законов Ликурга акт, форсированно ведущий к «созданию строго корпоративного единства — общины равных, гомеев. Это устроение в жестком стиле очень скоро должно было обернуться консерватизацией всего общественного быта в Спарте…»[678].

3. НЕОДАМОДЫ

Неодамоды как особая социальная группа спартанского общества сформировалась, по-видимому, в начале Пелопоннесской войны. Выделившись из всего корпуса илотов, она вместе со своим новым статусом получила и новое словесное оформление. Хотя термин «неодамод» (neodamwvdh») кажется совершенно прозрачным (впрочем, как и многие другие слова, относящиеся к спартанской социальной терминологии)[679], однако при переводе и толковании его могут возникнуть некоторые затруднения, которые, правда, касаются скорее нюансов, чем сути дела. Данный термин можно переводить и как «новые граждане» и как «люди, вновь присоединенные к народу»[680]. Хотя как бы мы ни переводили это выражение, речь идет об одной и той же категории людей — вольноотпущенниках, присоединенных к гражданской массе.

Известное несоответствие между реальным статусом неодамодов и словесным оформлением их как группы спартанского населения было замечено давно. При этом в зависимости от различного толкования как самого термина, так и всего комплекса источников, относящихся к неодамодам, решался и вопрос о возможном их гражданстве.

Первая группа ученых, начиная с У. Карштедта, считает неодамодов спартанскими гражданами. «Нужно подчеркнуть, — пишет У. Карштедт, — что неодамоды отнюдь не являются гражданами второго сорта, нет, это полноправные граждане без какого-либо правового ущерба по сравнению со старым гражданством»[681]. Основным и, пожалуй, самым серьезным аргументом для У. Карштедта служит значение самого термина «неодамоды». Он ссылается на глоссу Гезихия, где слово damwvdh» является синонимом к dhmovtai и толкуется как «граждане с полными правами у лаконцев»[682]. В качестве доказательства приводится также текст Диодора (XIV, 36, 1), где упомянутые у Ксенофонта неодамоды (Hell, III, 1, 4) фигурируют уже как граждане (oiJ poli’tai)[683].

Точку зрения У. Карштедта, правда, с известными оговорками, разделяют и некоторые современные исследователи. Так, например, К. Краймс включает неодамодов в число спартанских граждан, хотя, по ее мнению, это гражданство и было «второго сорта»; ее позиция основывается на предположении о наделении неодамодов землей[684]. С развернутой аргументацией той же самой идеи выступил и Р. Виллетс в специальной статье, посвященной неодамодам[685]; его вывод о гражданстве неодамодов основан на том факте, что неодамоды служили в армии в качестве гоплитов, и значит, по крайней мере, в начале Пелопоннесской войны, должны были экипировать себя за собственный счет, что во всех греческих полисах являлось «нормальной процедурой для граждан»[686]. Подобно К. Краймс, Р. Виллетс считает, что неодамоды получали от государства землю и на доходы с нее могли себя вооружать. Мнение о гражданстве неодамодов разделяет также М. Финли[687].

Вторая группа исследователей отказывает неодамодам в каких-либо гражданских правах. Так, Г. Бузольт и В. Эренберг на том основании, что состояние источников не дает возможности решить этот вопрос положительно, склоняются к точке зрения, что неодамоды, подобно афинским метекам, были лично свободны, но не имели никаких гражданских прав[688]. Косвенное подтверждение тому они находят в рассказе Ксенофонта о заговоре Кинадона (Hell. III, 3, 5–6). Даже сам порядок перечисления у Ксенофонта неполноправных групп населения, согласно этим ученым, свидетельствует о том, что неодамоды по своему статусу занимали место где-то между илотами и гипомейонами. А. Тойнби также полагает, что неодамоды не обладали какими-либо политическими правами, поскольку не были организованы, подобно спартиатам, в сисситии и не владели клерами[689]. К этому же мнению присоединяются А. Гомм и П. Олива, а среди отечественных ученых — С. Я. Лурье и Н. И. Голубцова[690].

Дать однозначный ответ на вопрос, были или нет неодамоды спартанскими гражданами, как нам кажется, не представляется возможным. Ясно одно: в таком кастовом государстве, каким была Спарта, статус неодамодов был гораздо ниже статуса «равных», и если у т. н. новых граждан и были какие-либо гражданские права внутри спартанского полиса, то, бесспорно, они были второго или даже третьего сорта. Их готовность участвовать в заговоре Кинадона ясно указывает на то, что свое положение в обществе они считали далеко не удовлетворительным, впрочем, как и гипомейоны, в гражданстве которых вряд ли можно сомневаться. Олигархический характер Спартанского государства во многом и определялся наличием внутри гражданского коллектива нескольких ступеней гражданства. Таким образом, община «равных», как себя декларировала Спарта, была весьма далека от подлинного экономического и социального равенства своих граждан. Отсюда раскол гражданского коллектива и стремление спартанского демоса (куда, без сомнения, можно отнести и неодамодов) к социальной революции.

Возвращаясь к вопросу о гражданстве неодамодов, хочется заметить, что наша традиция сохранила примеры, свидетельствующие о включении в гражданский коллектив больших групп ранее несвободного населения типа спартанских илотов. Так случилось, например, в 491 г. с сиракузскими киллириями. Им дарованы были гражданские права за активное участие в демократическом перевороте (Her. VII, 155; Dion. Hal. Ant. Rom. VI, 62; Hesych., Phot., Suid. s. v. Kullivrioi). Подобная практика — апелляция государства или отдельной партии в экстремальных условиях к неполноправным группам населения и наделение последних в случае успеха гражданскими правами — была вполне обычной для греческих полисов. Так, киллирии стали сиракузскими гражданами, оказав действенную помощь демократическому блоку Сиракуз, а неодамоды могли быть приобщены к гражданскому сословию за свою военную службу в тяжелый для Спарты период Пелопоннесской войны.

Первое упоминание о неодамодах относится к 421 г. (Thuc. V, 34, 1)[691]. Из контекста Фукидида ясно, что к этому времени неодамоды уже выделились в особую категорию лиц, отличную как от илотов (ср. также: Thuc. V, 67, 1), так и от других групп спартанских вольноотпущенников (Myron ар. Athen. 271 f.)[692]. В последний раз неодамоды действуют в греческой истории в 370/69 г. (Xen. Hell. VI, 5, 24). Таким образом, временной диапазон их надежно зафиксированного существования составляет 50 лет, с 421 по 370 г. В дальнейшем о неодамодах говорится или в связи с этим особым периодом спартанской истории (Пелопоннесская война и гегемония Спарты), или в общих лексиконах (например, у Гезихия и Свиды). Именно в такие временные рамки помещают неодамодов и большинство современных исследователей[693]. Хотя, как нам кажется, полное отсутствие упоминаний о деятельности неодамодов после 370 г. вполне можно объяснить иначе: во-первых, спецификой наших источников[694] (ведь рассказ Ксенофонта вскоре после того прерывается), во-вторых, фактическим уменьшением социальной значимости неодамодов, в которых Спарта после крушения своей гегемонии уже не испытывала острой нужды.

Думать, что после 370 г. неодамоды раз и навсегда исчезли в Спарте, по-видимому, нет оснований. Они вполне могли существовать здесь в течение всего классического и эллинистического периодов. Отсутствие же упоминаний о них в источниках, по мнению К. Краймс, объясняется тем, что более поздние авторы, начиная уже с Аристотеля, не понимали разницы между илотами и неодамодами и потому постоянно объединяли их общим родовым понятием «илоты»[695]. Пытаясь во что бы то ни стало найти следы неодамодов, К. Краймс дает свое оригинальное, хотя и несколько произвольное, толкование целому ряду спорных мест. Приведем несколько примеров. Так, согласно Плутарху, Клеомен III для борьбы с Антигоном освободил шесть тысяч илотов при условии внесения ими пяти аттических мин с каждого (Cleom. 23). К. Краймс считает, что здесь произошла путаница понятий и под илотами Плутарха в действительности надо понимать неодамодов, поскольку, по ее словам, пять мин — сумма, невозможная для илота[696]. Столь же произвольным, хотя и не лишенным остроумия, нам представляется также толкование К. Краймс выражений «castellani agrestes»[697] и «Lacedaemoniis adscripti» Тита Ливия (XXXIV, 27, 2; XXXVIII, 34, 6) как латинского варианта греческого термина «неодамоды»[698].

Рассмотрим теперь те места у Фукидида и Ксенофонта, где фигурируют илоты или неодамоды в качестве гоплитов. Первый раз илоты в таком качестве были использованы в Халкидикской кампании 424 г. (Thuc. IV, 80, 5), хотя сама идея, по-видимому, появилась несколько раньше. Так, Фукидид рассказывает об избиении двух тысяч илотов, которым спартанцы обещали свободу (IV, 80, 4). Судя по всему, массовая резня этих илотов произошла уже после официального акта их освобождения, возможно, где-нибудь в военном лагере, куда их удалили для обучения и экипировки. Г. Бузольт связывал этот факт с оккупацией афинянами Пилоса и массовым бегством туда илотов (Thuc. IV, 41, 3)[699]. Очевидно, испуг спартанцев был столь велик, что они, поддавшись панике, пересмотрели свое прежнее решение и сочли за благо избавиться от ими же созданной илотской армии. Через год (возможно, по инициативе Брасида) спартанцы вновь вернулись к этой идее и отправили с Брасидом во Фракию корпус, состоящий из 700 илотов и неизвестного числа наемников (Thuc. IV, 80, 5). Это была первая спартанская армия, в число которой не входило ни одного спартиата, за исключением разве что самого Брасида[700]. Освобождены илоты Брасида были уже после возвращения из Фракийского похода, по-видимому осенью 421 г. Во всяком случае, именно такой вывод можно сделать на основании сообщения Фукидида о совместном поселении бывших илотов Брасида и неодамодов в Лепрее: «Тем же летом вернулось из Фракии войско, отправленное туда во главе с Брасидом… Лакедемоняне решили (ejyefivsanto) даровать свободу илотам, сражавшимся под начальством Брасида, с правом жить где угодно. Вскоре, однако, лакедемоняне, будучи уже во вражде с элейцами, переселили освобожденных илотов вместе с неодамодами в Лепрей на границе Лаконии и Элиды» (V, 34, 1)[701]. Постановление это, судя по употребленному Фукидидом глаголу yhfivzomai, скорее всего, было вынесено спартанской апеллой. В знак признательности за отличную службу илотам кроме свободы было даровано также почетное право «жить где угодно». Трудно сказать, как реально они могли им воспользоваться, тем не менее декларация этого права, наверное, должна была подчеркнуть особое привилегированное положение «брасидян» по сравнению со всеми другими группами спартанских вольноотпущенников, включая и неодамодов. Показательно, что «брасидяне» в последующие годы не растворились в общей массе неодамодов, а по-прежнему составляли в спартанской армии особую группу (Thuc. V, 67, 1; 72, 3)[702].

Первое упоминание о неодамодах мы встречаем у Фукидида. Он говорит о том, что спартанцы поселили их в Лепрее вместе с освобожденными илотами Брасида (V, 34, 1). Из контекста ясно, что неодамоды уже какое-то время существовали как вполне сложившаяся группа. Однако в 424 г. перед Фракийским походом их в распоряжении Брасида еще не было. Исходя из сообщения Фукидида большинство исследователей полагают, что неодамоды, скорее всего, появились именно в этот промежуток между 424 и 421 гг.[703]

Вызванные к жизни исключительной ситуацией военного времени, неодамоды чаще всего упоминаются в источниках в связи с их набором в армию. В ту эпоху (421–370 гг.) их усиленно использовали во всякого рода военных операциях Спарты, главным образом заграничного характера[704]. Перечислим все известные нам случаи участия неодамодов в военных кампаниях Спарты. Так, в 418 г. они участвовали в битве при Мантинее вместе с «солдатами Брасида» (Thuc. V, 67, 1). В 413 г. на помощь Сиракузам под руководством спартанца Эккрита было послано около 600 «самых лучших илотов и неодамодов» (Thuc. VII, 19, 3), а позднее с Гилиппом отправлен еще один отряд, также состоящий из илотов и неодамодов (Thuc. VII, 58, 3). В последующие годы илоты в качестве гоплитов больше не фигурируют, их полностью заменяют неодамоды[705].

В 412 г. отряд из 300 неодамодов во главе двух спартиатов был послан на Эвбею (Thuc. VIII, 5, 1). В 409 г. небольшой отряд неодамодов находился у Клеарха в Византии (Xen. Hell. I, 3, 15). Далее упоминаний о неодамодах в источниках нет вплоть до 400 г., когда вместе с Фиброном в Малую Азию отправилась пятитысячная армия, состоящая из одной тысячи неодамодов и четырех тысяч союзников из Пелопоннеса (Xen. Hell. III, 1, 4; Diod. XIV, 36, 1). В 396 г. Агесилай взял с собой в Малую Азию кроме шести тысяч союзников две тысячи неодамодов. Спартиаты в его армии, как и у Фиброна, составляли уже только офицерский корпус (Xen. Hell. III, 4, 2; Ages. 1, 7; Plut. Ages. 6, 4). По свидетельству Ксенофонта, один из 30 спартанских офицеров, прибывших с Агесилаем, возглавлял отряд неодамодов в его армии (Hell. III, 4, 20). По-видимому, этот же отряд неодамодов вместе с наемниками участвовал в 394 г. в битве при Коронее (Xen. Hell. IV, 3, 15). В 382 г. в число спартанских войск, посланных против халкидян, входил также небольшой отряд неодамодов (Xen. Hell. V, 2, 24).

В 70-е гг. IV в. неодамоды в качестве гоплитов в источниках появляются дважды. Первый раз — в 374 г., когда спартанцы предполагали послать отряд неодамодов в Фессалию для борьбы с ферским тираном Ясоном, однако посольство из Фарсала наотрез отказалось от их помощи как совершенно неудовлетворительной (Xen. Hell. VI, 1, 14). Думается, что, по крайней мере, в этот момент неодамоды уже не пользовались репутацией хороших солдат, коль скоро союзники a priori отвергли даже самую мысль о посылке подобного контингента. Наконец, в последний раз неодамоды появляются в 370 г. Во время похода Эпаминонда в Пелопоннес аркадянами был взят спартанский пограничный пост в Ойе, где находился отряд, состоящий из неодамодов и 400 тегейских изгнанников (Xen. Hell. VI, 5, 24–6). Весь отряд был перебит.

Перечень всех этих мест у Фукидида и Ксенофонта, где упоминаются неодамоды, дает возможность сделать некоторые выводы как о первоначальной численности неодамодов, так и о динамике их роста. По-видимому, во время Пелопоннесской войны общее их количество не превышало 2 тыс. человек. Спартанское правительство, конечно, тщательно регулировало их численность и больше не повторяло, по крайней мере во время Пелопоннесской войны, своего неудачного опыта с одновременным освобождением сразу большого количества илотов (ср.: Thuc. IV, 80, 4). Страх перед столь значительной армией недавних илотов, с одной стороны, а также финансовые трудности по их содержанию — с другой, должны были заставить Спарту тщательно регулировать численность неодамодов и производить набор небольшими партиями по несколько сот человек. Так, с Брасидом в 424 г. было послано 700 илотов (Thuc. IV, 80, 5). В 421 г. эти экс-илоты Брасида вместе с неодамодами были поселены в Лепрее. Их общая численность, вероятно, составляла тысячу человек (ср.: Thuc. V, 49, 1). Таким образом, первый известный нам отряд неодамодов не превышал 400–500 человек (исходя из того, что во Фракии могло погибнуть из 700 илотов человек сто или двести). В 413 г. спартанцы дважды отправляли небольшие отряды неодамодов в Сицилию численностью в 300–400 человек каждый (Thuc. VII, 19, 3; 58, 3). Год спустя отряд в 300 неодамодов был отправлен на Эвбею (Thuc. VIII, 5, 1). Даже если предположить, что гарнизон Агиса в Декелее частично состоял из неодамодов, все равно их общая численность в ходе Пелопоннесской войны не должна была превышать 2 тыс. человек[706].

После Пелопоннесской войны контингент неодамодов был увеличен и составлял, по-видимому, 3 тыс. человек. Во всяком случае, в 400 г. с Фиброном была послана тысяча неодамодов, а в 396 г. с Агесилаем — 2 тыс. (Xen. Hell. III, 1, 4; 4, 2). В дальнейшем мы ни разу больше не слышим о таких значительных армиях неодамодов. Очевидно, на 90-е гг. IV в. приходится апогей их использования в качестве военной силы.

Вышеназванные свидетельства показывают, что в эту эпоху (421–370 гг.) наличие неодамодов в армии было достаточно частым явлением. Их количество к концу V в. уже превышало общее количество спартиатов, и для спартанской армии они стали своеобразным «резервуаром, из которого можно было черпать по мере надобности»[707]. Практика вести войны почти полностью без спартиатов, начатая Брасидом, получила свое полное развитие в ходе Пелопоннесской войны и усиления гегемонии Спарты. Незначительные вначале отряды неодамодов разрослись «до самой сильной после союзников и наемников части войска и заняли в спартанской армии место периеков и спартиатов»[708]. Это свидетельствует о том, что спартанское государство щадило своих граждан, черпая рядовых гоплитов из числа наемников и неодамодов. Наши сведения о военных кампаниях 90-х гг. IV в. показывают, что существовал достаточный запас обоих типов солдат. Вместе с пелопоннесскими наемниками, которых начали использовать уже Аристей и Брасид (Thuc. I, 60, 1; IV, 80, 5), неодамоды составляли армию, которая успешно сражалась в далеких заморских экспедициях Ионийской войны и в малоазийских кампаниях начала IV в.

Сам факт включения неодамодов как гоплитов в спартанскую военную систему заставляет обратиться к вопросу их финансирования и вооружения. К сожалению, источники хранят по этому поводу почти полное молчание, предоставляя тем самым большое поле для всякого рода гипотез. По мнению Р. Виллетса, неодамоды должны были экипировать себя сами, так как Спарта была слишком бедна для этого; в поисках возможных средств для вооружения неодамодов он выдвигает идею, что неодамоды за свою службу получали от государства участки земли, клеры. «Неодамоды, — считает Р. Виллетс, — могли иметь средства для своей экипировки только в том случае, если при отсутствии наследников к ним попадала земля, освобожденная от налогов. Обязанность илотов содержать своих господ трансформировалась, таким образом, в обязанность нести военную службу»[709]. На это Р. Виллетсу возражает П. Олива, указывая, что у нас нет прямых свидетельств о существовании в Спарте каких-либо «вакантных клеров»[710]. Тем не менее античная традиция утверждает, что как раз в данный период в Спарте происходил процесс перераспределения земельной собственности, сопровождавшийся, с одной стороны, образованием обширных имений богатых спартиатов, а с другой — обнищанием части граждан, потерявших свои клеры и в силу этого лишившихся части своих гражданских прав (речь идет о так называемых гипомейонах). Все это делает гипотезу Р. Виллетса о «вакантных клерах» в какой-то степени вероятной.

Кроме того, стоило бы указать и на то, что в определенных случаях илоты, бесспорно, вооружались за государственный счет (например, илоты Брасида). Почему же не предположить, что Спартанское государство, которое даже в начале Пелопоннесской войны находило средства для экипировки илотов и для выплаты жалованья наемникам (ср.: Thuc. IV, 80, 5), не нашло средств для вооружения сравнительно небольших отрядов неодамодов[711]. Скорее всего, во время Пелопоннесской войны неодамоды содержались на средства Пелопоннесской лиги. Позже с притоком богатств в Спарту и с поступлением фороса от союзников увеличились и финансовые возможности Спарты, что позволило ей необычайно усилить свой резерв из неодамодов (Xen. Hell. III, 1, 4, 2)[712]. Как полагает В. Эренберг, в промежутки между кампаниями неодамоды размещались в казармах, расположенных или в самой Спарте, или в ближайших периекских общинах[713].

По-видимому, гоплиты из числа неодамодов не отличались высокими профессиональными достоинствами и не ценились так, как гоплиты-спартиаты. Об этом, в частности, свидетельствует отказ руководителя посольства из Фарсала Полидаманта от отряда неодамодов (Xen. Hell. VI, 1, 14 — «Если же вы захотите отделаться отправкой в Фессалию отряда неодамодов под командой рядового гражданина (a[ndra ijdiwvthn), то я советую вам не мешаться в это дело»). Очевидно, посольство из Фарсала хотело получить от спартанцев армию, хотя бы часть которой состояла из спартиатов и возглавлялась царем.

В. Эренберг низкое качество неодамодов как гоплитов объясняет отсутствием у них правильной военной подготовки. «Крепостным крестьянам и рабам, — пишет он, — только недавно взявшимся за военное дело, при отсутствии дисциплины и правильного воспитания, тяжело было стать гоплитами»[714]. Другую причину малой эффективности армии неодамодов В. Эренберг усматривает в самом моральном духе неодамодов, в нежелании этих бывших илотов сражаться за Спарту и все спартанское. Действительно, степень ненависти у неполноправных групп населения, к которым Ксенофонт относит и неодамодов, к господствующей элите была достаточно велика. Рассказывая о заговоре Кинадона 398 г., Ксенофонт замечает, что замыслы заговорщиков «совпадают со стремлениями всех илотов, неодамодов, гипомейонов и периеков: ведь когда среди них заходит разговор о спартиатах, то никто не может скрыть, что он с удовольствием съел бы их живьем» (Hell. III, 3, 6)[715]. Так что внезапное исчезновение упоминаний о неодамодах в наших источниках, по-видимому, не случайно и соответствует реальному положению дел. Спартанцы в ближайшие после 370 годы, очевидно, полностью отказались от использования неодамодов как гоплитов. С одной стороны, это было связано с объективными причинами — крушением спартанской гегемонии и прекращением заморских экспедиций, с другой стороны, немалый вес, как кажется, имел и субъективный фактор: низкое качество гоплитов из числа неодамодов и их политическая неблагонадежность.

Если действительно после 370 г. отряды неодамодов были расформированы, то куда же девались оставшиеся не у дел несколько сот или даже тысяч неодамодов? Как Спарта решила проблему с их «трудоустройством»? Возможно, как полагает П. Олива, когда спартанской гегемонии в Греции пришел конец и неодамоды потеряли свой raison d’кtre, многие из них остались на мессенской территории и стали гражданами мессенских городов[716]. Возможно также, что часть неодамодов пополнила число греческих наемников-профессионалов. Остальные вполне могли осесть в тех местечках, куда их в свое время в качестве гарнизонных солдат поселили спартанцы. На этот счет есть очень важное сообщение Фукидида. Оказывается, в 421 г. спартанцы поселили в Лепрее, городке, находящемся на границе Элиды и Мессении, отряд, состоящий из неодамодов и бывших илотов Брасида. Последние были только что освобождены по возвращении из Фракии «с правом жить где угодно» (V, 34, 1).

Выбор Лепрея, по-видимому, объяснялся наличием там свободных земель. Действительно, насколько нам известно, Лепрей, уже с давних пор тяготевший к Спарте[717], был аванпостом спартанской политики, направленной против Элиды. Незадолго до 421 г. спартанцы, вмешавшись в спор между Лепреем и Элидой, поспешили объявить Лепрей автономным и тут же послали туда весьма внушительный гарнизон (Thuc. V, 31, 1–5; ср.: V, 49, 1). Поскольку Лепрей был объявлен спартанцами автономным при весьма сомнительных обстоятельствах, то, как полагает А. Гомм, «похоже, многие лепреаты отказались от дара автономии и эмигрировали в Элиду, покинув землю, которая была заселена освобожденными илотами и неодамодами»[718]. Если это так, то Лепрей после 421 г. был открыт для колонизации, и Спарта, естественно, воспользовалась благоприятным случаем наделить землей ветеранов Брасида, предоставив им eo ipso право стать в нем гражданами. Хотя, конечно, поселение на спорной территории представляло сомнительную выгоду: рано или поздно поселенцам предстояло сражаться за свои владения.

Кроме Лепрея на территории Пелопоннеса мы знаем еще один пункт, где находился гарнизон неодамодов. По свидетельству Ксенофонта, такой гарнизон был расположен в местечке Ойе Скиритской области, возглавлял его спартанец Исхолай. В 369 г. весь гарнизон вместе с Исхолаем был уничтожен аркадянами (Hell. VI, 5, 24–26; см. также: Diod. XV, 64, 3–4).

Вероятно, гарнизоны в Лепрее и Ойе были не единственными. Спартанцы, возможно, всякий раз, когда неодамоды не требовались в действующей армии, селили их на границах в стратегически важных пунктах[719]. Возглавляли такие гарнизоны из неодамодов спартанские офицеры, предположительно в звании гармостов[720]. По мнению К. Краймс, неодамоды получали там участки земли в наследственное пользование. Однако владеть этой землей они могли, только продолжая служить в армии, и не имели права по собственной воле изменить место жительства. «Их неправоспособность, — пишет К. Краймс, — состояла в наследственном обязательстве оставаться гарнизонными солдатами на земле, которая была дана им или их предкам»[721]. Конечно, К. Краймс слишком вольно и широко толкует свидетельство Фукидида (V, 34, 1) о поселении неодамодов в Лепрее, но, с другой стороны, ничего невозможного в таком предположении нет.

Подобно афинским клерухам, спартанские неодамоды в этих военно-земледельческих поселениях были переведены на полное самообеспечение — практика, вполне обычная для античных полисов с их слабой финансовой базой. Место же для подобных колоний неодамодов Спарта могла найти на территории многих общин Пелопоннеса, над которыми она осуществляла политический патронат. Таким образом, можно с большой долей вероятности предполагать, что, по крайней мере, часть неодамодов после 370 г. трансформировалась в граждан тех периекских и союзных Спарте общин, которые по той или иной причине были открыты для колонизации и обладали запасом «вакантной» земли.

Очень остроумной, хотя и недостаточно убедительной, представляется нам концепция У. Карштедта, с помощью которой он пытается доказать закономерный характер исчезновения после 370 г. всего сословия неодамодов. Он утверждает, что неодамоды за свою службу получали от государства землю и, таким образом, обеспечивали своим сыновьям воспитание, аналогичное тому, какое получали спартиаты. «А поскольку сыновья неодамодов уже имели и землю, и спартанское воспитание, то, следовательно, — делает вывод У. Карштедт, — они уже переставали быть неодамодами и превращались в обычных граждан, как все прочие спартиаты»[722]. То, что само наименование «неодамоды» в последний раз появляется в 370 г., У. Карштедт объясняет простой сменой поколений. По его подсчетам, неодамоды набора 425–404 гг. к 370 г. уже все должны были уйти в запас, а поскольку после 394 г., как он думает, новых наборов не производилось, то вполне естественно, что к 370 г. неодамоды полностью исчезли (ведь их дети уже были гражданами)[723]. Такова вкратце версия У. Карштедта.

Убедительны, на наш взгляд, контраргументы В. Эренберга: во-первых, считает он, если бы таким было положение дел, как это представлено у У. Карштедта, неодамоды никогда не поддержали бы заговор Кинадона, во-вторых, Спарте неоткуда было взять необходимое количество клеров для нескольких тысяч новых граждан и, наконец, если бы многочисленные взрослые сыновья неодамодов влились в гражданский коллектив, не произошло бы зафиксированного нашей традицией резкого сокращения числа спартиатов[724] (если в 418 г. было еще около двух тысяч военнообязанных спартиатов, то в 371 г. их количество не превышало одной тысячи).

Подводя итоги, хочется отметить, что промежуток с 421 по 370 г. — это как раз период военной экспансии Спарты, период, когда она испытывала постоянную нужду в солдатах. Как верно подчеркивает В. Эренберг, «феномен неодамодов характерен был для особой ситуации до и после 400 г. Лишь сильное военное напряжение Спарты во время Пелопоннесской войны, когда убывающее гражданство никак не могло обеспечить нужду в людях, было причиной того, что освободили так много илотов, которым предоставили особое положение»[725]. Заменяя спартиатов в армии, неодамоды, по сути дела, представляли собой эрзац гражданского ополчения. Важно отметить, что отряды неодамодов никогда не смешивались с гражданскими полками: они не входили в спартанские лохи (ср.: Thuc. V, 67, 1) и моры (Xen. Hell. IV, 3, 15), а представляли собой особый контингент гоплитов в спартанской армии[726]. Наличие в конце V – начале IV в. достаточно многочисленного контингента вольноотпущенников в Спарте, конечно, свидетельствует о каком-то глубинном не только военном, но и социально-экономическом перерождении спартанского общества. Ведь массовое вольноотпущенничество может до некоторой степени быть индикатором кризисных явлений в античных государственных структурах.

С появлением неодамодов прежняя схема, компонентами которой были, с одной стороны, спартиаты, а с другой — илоты и периеки, потеряла свой простой и однозначный характер. Усложнились социальные связи между всеми членами общества, поскольку возникли новые промежуточные звенья между классами господ и рабов.

Несмотря на то что само название «неодамоды» предполагает наличие у них каких-то гражданских прав, тем не менее, как верно замечает А. Тойнби, «этот термин был эвфемизмом, ибо спартанский демос состоял из гомеев, а статус неодамодов вовсе не приближался к положению гомеев»[727]. Подобно римским либертинам, они считались ниже спартиатов. Если в Риме либертинов записывали в менее почетные городские трибы, то в Спарте для неодамодов наверняка закрыт был доступ во многие сисситии. И те, и другие отбывали воинскую повинность отдельно от гражданского ополчения: либертины главным образом во флоте, неодамоды — в отдельных подразделениях гоплитской армии. Неодамоды были свободны, и в правовом отношении, скорее всего, приближались к периекам. Но вряд ли они имели право голоса в спартанской апелле, хотя полностью исключить такую возможность нельзя. Не исключено при этом, что с ростом числа неодамодов и гипомейонов полноправными гражданами — спартиатами — была создана только для себя так называемая малая экклесия, наличие которой в Спарте зафиксировано, но не объяснено Ксенофонтом (Hell. III, 3, 8)[728].

При той элитарно-кастовой системе социальных отношений, которая господствовала в Спарте, у неодамодов не было ни малейших шансов перейти ту пропасть, которая отделяла граждан от не-граждан. По своему экономическому положению, воспитанию и социальным связям неодамоды были глубоко чужды спартанскому обществу. Для спартанцев они всегда оставались неизбежным злом, с которым, однако, приходилось мириться, пока продолжалась война и военные походы. Но в мирное время, по словам А. Тойнби, «неодамодам вообще не было места в Спарте»[729]. И в самом деле, как только исчезла крайняя военная нужда в неодамодах, исчезли и они сами[730].

Итак, полувековой эксперимент по созданию «гражданского» ополчения без граждан в перспективе своей оказался малоуспешным. Неодамоды на протяжении пятидесяти лет своего активного существования так и остались «непереваренным куском» в теле Спарты[731]. В истории с неодамодами проявляется обычный для Спарты поиск паллиатив тогда, когда требовалось радикальное вмешательство в ход вещей.

4. ГИПОМЕЙОНЫ

Античная историография оставила нам мало данных об истории и путях развития спартанского полиса. Тем легче, пожалуй, выделить среди немногочисленных фактов узловые моменты. Для позднеклассического периода таким узловым моментом можно считать рубеж V и IV вв. К этому времени внутренняя неустойчивость спартанского общества перестала носить скрытый характер и вылилась в глубокий социально-экономический и политический кризис. Одним из главных признаков этого кризиса является изменение социальной структуры гражданского коллектива Спарты. Как раз тогда, по-видимому, перестали совпадать между собой и разошлись по разным смысловым группам такие два понятия, как «спартиаты» и «гомеи». Пока спартанский гражданский коллектив в своей массе был единым, эти термины, скорее всего, были синонимами[732]. Однако зафиксированный именно для рубежа V–IV вв. распад гражданского коллектива на несколько неравноправных групп вполне мог привести к смысловому расхождению дотоле адекватных понятий. В данный период, по словам В. Эренберга, «из узкой олигархии спартиатов возникла еще более узкая олигархия гомеев»[733]. Для IV–III вв. гомеи — это уже не все спартиаты, а только «лучшая», т. е. имущая их часть.

В источниках зафиксирован и объяснен процесс постепенной утраты спартанцами своего корпоративного единства. По словам Исократа, именно сохранение корпоративного единства было главной целью законодательства Ликурга: «Лишь для себя они установили равноправие и такую демократию, какая необходима для тех, кто намерен навсегда сохранить единодушие граждан (Panath. 178 / Пер. И. А. Шишовой). С Исократом, писавшим об архаической Спарте, перекликается Аристотель, хорошо знавший конечные результаты законов Ликурга, оказавшиеся прямо противоположными заложенной в них идее. В своем критическом обзоре спартанского строя Аристотель отметил, что обязательность равного взноса в сисситии при кажущемся его демократизме была, собственно, недемократической мерой, ибо она ложилась тяжким бременем на бедных, не особенно отягощая при этом богатых. «У лакедемонян же каждый обязан делать взносы, несмотря на то, что некоторые по причине крайней бедности не в состоянии нести такие издержки, так что получается результат, противоположный намерению законодателя. Последний желает, чтобы институт сисситий был демократическим, но при существующих законоположениях он оказывается менее всего демократическим. Ведь участвовать в сисситиях людям очень бедным нелегко» (Pol. II, 6, 21, 1271 a 27–36). Это замечание Аристотеля свидетельствует о понимании им социальной сущности Спартанского государства: там, где правовое равенство зависит от равенства экономического, с нарушением последнего дает трещину и вся социальная система.

Сответствующее наблюдение, сделанное Аристотелем, относится, конечно, уже к достаточно позднему времени. Оно фиксирует ситуацию в Спарте позднеклассического времени, когда традиционные полисные структуры выступают уже в заметно деформированном виде. Водоразделом между той идеальной картиной, которую рисует Исократ, и той печальной действительностью, которая зафиксирована у Аристотеля, хронологически, очевидно, является рубеж V и IV вв. — время издания закона Эпитадея, фактически сделавшего клеры отчуждаемыми (Plut. Agis, 5). Ретра Эпитадея выявила истинную картину социально-экономических отношений внутри класса спартиатов. Славившаяся прежде своей монолитностью и корпоративной спайкой община «равных» оказалась фикцией. Обезземеливание большей части ее членов привело к необратимым последствиям и навсегда разрушило единство правящего сословия. Не случайно, по-видимому, сразу же после принятия закона Эпитадея напряженность в обществе едва не вылилась в социальную революцию. Рассказ Ксенофонта об этом событии — заговоре Кинадона — рисует нам уже общество, далекое от идеалов первоначального равенства и единодушия.

Для исследователя ценность рассказа Ксенофонта заключается также в том, что здесь первый и единственный раз в греческой историографии появляются такие новые понятия, как «гипомейоны» и «малая экклесия». Перечисляя группы неполноправного населения, готового принять участие в заговоре Кинадона, Ксенофонт среди прочих хорошо известных категорий называет также гипомейонов (uJpomeivone» — досл. «младшие», «меньшие», «опустившиеся»). Процитируем это место Ксенофонта: «Руководители заговора посвятили в свои планы лишь немногих, и притом лишь самых надежных людей, но они хорошо знают, что их замыслы совпадают со стремлениями всех илотов, неодамодов, гипомейонов и периеков» (Hell. III, 3, 6). Это — единственное бесспорное место, где зафиксирован термин «гипомейоны». Возможно, что именно гипомейонов имели в виду Ксенофонт в «Лакедемонской политии» (Х, 7) и Аристотель в «Политике» (II, 6, 21, 1271 а 26–37), где описываются обедневшие спартиаты, потерявшие свои гражданские права. Вот что говорит по этому поводу Ксенофонт: «Ни с физической слабостью, ни с имущественным недостатком он (Ликург. — Л. П.) не считался; но если кто-нибудь не станет исполнять закона, того Ликург указал более не считать принадлежащим к числу «равных»» (Lac. pol. 10, 7). Из этого отрывка можно заключить, что гипомейоны (а скорее всего, именно их имеет в виду Ксенофонт) были первоначально спартанскими гражданами, которые оказались исключенными из общины «равных» или из-за своих физических недостатков, которые делали невозможной для них службу в армии, или из-за финансовой несостоятельности, которая лишала их обязательного для граждан участия в сисситиях.

В общих чертах с картиной, нарисованной Ксенофонтом, совпадает и более конкретное сообщение Аристотеля: «Не могут считаться правильными и те законоположения, которые были введены при установлении сисситий… Средства на устройство их должно давать скорее государства, как это имеет место на Крите… Ведь участвовать в сисситиях людям очень бедным нелегко, между тем как участие в них, по унаследованным представлениям, служит показателем принадлежности к гражданству, ибо тот, кто не в состоянии делать эти взносы, не пользуется правами гражданства» (Pol. II, 6, 21, 1271 a 26–37). На основании этих слов Аристотеля можно предположить, что граждане, которые не владели больше земельными участками, клерами, не могли принимать участия и в общественных обедах, сисситиях. Однако из данного текста вовсе не следует, что обедневшие спартиаты вообще лишались всех своих гражданских прав. Как нам кажется, данному тексту Аристотеля можно придать несколько другое толкование, чем это делает в своем переводе С. А. Жебелев. Так, он фразу to;n mh; dunavmenon tou’to to; tevlo» fevrein mh; metevcein aujth’» [th’» politeiva»] переводит: «ибо тот, кто не в состоянии делать эти взносы, не пользуется правами гражданства». Но нельзя ли понять выражение mh; metevcein aujth’» как «не принимает участия в государственном управлении». Такое понимание текста может снять противоречие между Аристотелем и Ксенофонтом и сделать возможным предположение, что гипомейоны продолжали оставаться спартанскими гражданами, однако с меньшими, урезанными правами.

Малый объем источников и спорность их толкования привели к тому, что в современной историографии нет единого мнения о статусе гипомейонов[734]. Прежде всего, споры ведутся вокруг того, можно ли считать гипомейонов гражданами или они были полностью исключены из гражданского коллектива? Рассмотрим аргументацию тех, кто отстаивает версию о негражданском статусе гипомейонов. Так, по мнению У. Карштедта, гипомейоны стоят вне понятия гражданства, поскольку, лишившись клера, они потеряли возможность принимать участие в сисситиях и служить в гражданском ополчении. Однако исследователь не исключает того, что гипомейон снова мог стать гражданином при восстановлении своего имущественного положения[735]. К этой точке зрения присоединяются П. Олива и М. Клаусс. Гипомейонов они относят к жителям Спарты, которые пользовались личной свободой, но не имели гражданских прав[736]. Их вывод основывается на известном месте в «Политике» Аристотеля, где речь идет об обедневших спартиатах, исключенных из сисситий (II, 6, 21, 1271 а 26–37). Однако, как мы показали выше, текст Аристотеля допускает разные толкования. Во всяком случае, из него нельзя сделать жесткого вывода, что гипомейоны полностью лишались всех своих гражданских прав, как это делают У. Карштедт и П. Олива.

Более вероятной нам кажется точка зрения тех ученых, которые видят в гипомейонах спартанских граждан, лишившихся, как правило из-за бедности, большей части своих политических прав, может быть, кроме права участвовать в народном собрании[737]. Так, Г. Шёманн характеризует гипомейонов как «средний класс, который, с одной стороны, не имел всех прав спартанского гражданства, а с другой стороны, находился отнюдь не в таком же подчиненном положении, как илоты, неодамоды или периеки». М. Финли видит в гипомейонах спартиатов, потерявших свой статус, но все-таки оставшихся внутри общины в качестве «второсортных» граждан[738].

Спорным является также вопрос о времени возникновения института гипомейонов в Спарте. Тот факт, что Ксенофонт вводит в оборот новое понятие «гипомейоны» именно в рассказе о заговоре Кинадона, который датируется обычно 398 г.[739], дает нам, таким образом, terminus ante quem. В момент заговора Кинадона гипомейоны уже были. Время появления гипомейонов и оформления их в особую социальную категорию определяется по-разному, но, в любом случае, в рамках 2-й половины V в. Отсутствие античных свидетельств делает, конечно, все наши предположения гипотетическими, однако думается, что эта категория появилась уже в период Пелопоннесской войны. Косвенное подтверждение тому — появление в начале Пелопоннесской войны неодамодов. Первое упоминание о неодамодах относится к 421 г. (Thuc. V, 34, 1). Из контекста Фукидида ясно, что к тому времени неодамоды уже выделились в особую категорию лиц, отличную от илотов (ср. также: Thuc. V, 67, 1). Как нам известно, освобождение илотов и превращение их в неодамодов носило исключительно целевой характер: неодамоды служили в армии и заменяли собою тех спартиатов, которые из-за бедности выбыли из гражданского ополчения. Таким образом, без гипомейонов, скорее всего, не было бы и неодамодов. Появление этих двух новых социальных групп жестко связано между собой. Поэтому если в 421 г. были неодамоды, то были и гипомейоны. Возникновение примерно в одно и то же время двух новых социальных групп не могло быть случайным совпадением.

Причины, которые привели к образованию этой новой группы внутри спартанского общества, видимо, носили исключительно экономический характер и были связаны с системой спартанского землевладения. Без сомнения, политическое равенство спартиатов первоначально имело своей базой их экономическое равенство, т. е. распределение равных клеров среди всех спартанских семей. Эд. Вилль, исследуя причины спартанской олигантропии, приходит к выводу, что социальная мобильность спартанского общества была связана с «земельным режимом, который был равноправным только в момент возникновения»[740]. Действительно, древняя традиция надежно зафиксировала тот факт, что численность спартиатов уже в V в. непрестанно уменьшалась (Her. VII, 234, 2; Thuc. V, 68; Xen. Hell. IV, 2, 16). Как заметил уже В. Г. Васильевский, исчезновение спартиатов «совершается как будто бы по какому-то закону, в известной определенной пропорции. Приблизительно 50-летний период оказывается как бы нормальным сроком, в продолжение которого число спартиатов уменьшается вдвое… Следовательно, постоянство и правильность явления заставляет предположить постоянную и правильную причину»[741].

Эта причина крылась, очевидно, в социальной политике самого государства. В Спарте, где принадлежность к гражданскому коллективу обеспечивалась обязательным наличием земельного участка, клера, потеря последнего означала автоматическое исключение из числа полноправных граждан. А так как сама система спартанского землевладения, по-видимому, очень рано разрегулировалась, то результатом и было то, что за полтора века (с начала V до середины IV в.) количество спартиатов уменьшилось с 10 до 1 тысячи (Her. VII, 234, 2; Arist. Pol. II, 6, 11–12, 1270 a 30–33, 38). Уже Аристотель в «Политике» не только отметил факт олигантропии, но и интерпретировал его как результат спартанской системы землевладения и наследования (Arist. Pol. II, 6, 10–12, 1270 a 15–34).

Попытаемся восстановить примерную картину процесса обезземеливания спартиатов. Возможно, уже в течение V в. некоторые семьи в Спарте смогли получить больше земли, чем имели на это право. Таким образом, их интересы были поставлены выше интересов полиса, который был заинтересован в том, чтобы поддерживать определенное число «равных». Подобный процесс особенно должен был усилиться в конце Пелопоннесской войны, когда приток денежных богатств в Спарту с неизбежностью привел к возникновению крупных состояний, которые полис вряд ли мог эффективно контролировать. Принятый именно в данное время закон Эпитадея, разрешивший de facto куплю-продажу клеров, только узаконил, по-видимому, практику, имевшую место и ранее. Как неоднократно уже отмечалось, деньги и земля сосредоточились в одних и тех же руках[742]. Те спартиаты, которые сумели за время войны обогатиться, активно стали вкладывать свои деньги в землю, постепенно увеличивая свою недвижимую собственность. Через полтора века этот процесс привел к тому, что в Спарте осталось не более ста семей, владеющих землей (Plut. Agis. 5, 7; ср.: Arist. Pol. V, 6, 7, 1307 a 36). «Короче говоря, — подводит итог П. Кэртлидж, — если бы я мог выделить одну группу спартанцев, как главных виновников гибели Спарты, этой группой стали бы те немногочисленные богатые спартиаты, которыми, подобно Агесилаю, так восхищались Ксенофонт и Плутарх»[743].

Таким образом, несмотря на прокламируемое равенство, в Спарте быстро шел процесс размежевания гражданского коллектива на две новые формации: землевладельческую олигархию, члены которой продолжали именовать себя «равными», и лишенную земли и потому потерявшую основную базу своего гражданского равноправия массу рядовых общинников. Последних правящая корпорация вполне логично стала именовать гипомейонами.

Данный вывод вполне согласуется с тем критическим анализом спартанского государственного устройства, который дает Аристотель в «Политике». Как мы уже говорили, в источниках есть конкретные данные о спартанской олигантропии, но только Аристотель дал этому процессу убедительную интерпретацию. Вот что он пишет: «Оказалось, что одна часть граждан владеет собственностью очень больших размеров, другая — совсем ничтожной. Поэтому дело дошло до того, что земельная собственность находится в руках немногих… Вышло то, что хотя государство в состоянии прокормить 1500 всадников и 30 тыс. тяжеловооруженных воинов, их не набралось и тысячи» (II, 6, 1270 а 17–19, 30–32). Неудачи во внешней политике Спарты Аристотель также связывал с недостатками ее внутренней системы. По его мнению, основная причина катастрофы при Левктрах в 371 г. — дефицит спартанских граждан, а тот, в свою очередь, — результат спартанской системы землевладения. По этому поводу Аристотель замечает: «Одного вражеского удара государство не могло вынести и погибло именно из-за малолюдства» (Pol. II, 6, 12, 1270 а 34–35).

Большинство исследователей согласны с тем, что основную причину появления гипомейонов нужно искать в области экономики[744]. Однако в круг гипомейонов попадали не только «экономические неудачники». Основанием для понижения статуса могли быть, например, неудачи на каком-либо этапе воспитания. В целом же, судя по высказыванию Ксенофонта, любая физическая или моральная несостоятельность могла привести спартанца к исключению из числа равных (Lac. pol. 10, 7). По-видимому, присуждение к атимии (а в Спарте основной причиной атимии было проявление трусости во время сражения) означало автоматическое понижение статуса гражданина и превращение его в гипомейона. Так, во всяком случае, можно понять слова Плутарха, что спартанцы, участвовавшие в битве при Левктрах и проявившие трусость, согласно закону подлежали лишению гражданской чести, т. е. атимии (hJ ajtimiva). «Однако эфоры, — продолжает Плутарх, — видя, что город таким образом в момент крайней нужды в воинах потеряет своих мужчин, не знали, как избегнуть атимии и вместе с тем соблюсти законы» (Mor. 214 b). Как нам кажется, данный отрывок можно понять так, что присужденные к атимии больше не могли состоять в гражданском ополчении и, естественно, переставали быть участниками сисситий. Это полностью совпадает с нашими представлениями о статусе гипомейонов.

На внеэкономический источник пополнения рядов гипомейонов указывают Г. Шёманн, А. Тойнби, Г. Бузольт, М. Финли, П. Кэртлидж[745]. Важным представляется замечание П. Кэртлиджа, что люди, «потерпевшие фиаско в период воспитания» или не выбранные в сисситии, автоматически не годились для гоплитской службы и уже потому оказывались в рядах гипомейонов[746]. Однако слабым моментом в подобных рассуждениях является то, что внеэкономический фактор действовал всегда, а о гипомейонах мы слышим применительно к вполне определенному периоду спартанской истории.

Понятно, что люди, лишенные клера и тем самым потерявшие экономический базис своего гражданства, исключались из сисситий и гражданского ополчения. Вариант их дальнейшей судьбы нетрудно себе представить. Будучи воинами-профессионалами, они не умели и не хотели заниматься чем-либо иным. Вряд ли даже малая их часть шла в ремесло. Им, в любом случае, было бы не выдержать конкуренции с теми, для которых ремесло было наследственным делом. С другой стороны, в общественном сознании любая профессиональная деятельность, кроме военной, не пользовалась особым уважением и считалась монополией периеков и иностранцев[747]. Поэтому для гипомейонов, по крайней мере в первом поколении, занятие ремеслом должно было представляться делом неприемлемым[748]. Скорее можно думать, что часть их становилась наемниками, а другая часть использовалась для военно-полицейской службы внутри государства.

Н. И. Голубцова появление больших масс наемников связывает именно с фактом обезземеливания основной массы спартанских граждан. Она считает, что «расцвет наемничества относится… к началу IV в., когда из Спарты множество людей уходило в войска других государств. Это обстоятельство указывает на наличие большого количества спартиатов, потерявших свои земельные наделы и вынужденных добывать средства для существования вне Спарты»[749]. Таким образом, не будет большим преувеличением утверждать, что Спарта благодаря наличию в ней гипомейонов становится уже к началу IV в. крупнейшим экспортером наемников для всего греческого мира.

Гипомейоны, оставшиеся в Спарте, очевидно, использовались государством в административно-полицейском аппарате. Так, Кинадон[750], по словам Ксенофонта, неоднократно исполнял поручения эфоров и при этом пользовался услугами корпуса «всадников» (Xen. Hell. III, 3, 9). Его тайная полицейская деятельность изображается как регулярная. По-видимому, он был постоянным участником такого рода карательных отрядов, которые время от времени прочесывали спартанскую территорию. Кроме Кинадона среди участников заговора, оказывается, были люди, имевшие собственное оружие (Hell. III, 3, 7). Как известно, только члены гражданского коллектива имели право в мирное время носить оружие. Это свидетельство Ксенофонта является важным аргументом в пользу того, что гипомейоны, выбыв из числа «равных», продолжали оставаться спартиатами, а наиболее способные из них занимали достаточно ответственные посты. По мнению автора классического комментария к «Политике» Аристотеля В. Ньюмана, Аристотель, советуя аристократам привлекать к управлению государством людей способных, но не относящихся к полноправным гражданам, имел в виду именно Кинадона и его товарищей. Заговор Кинадона как раз и иллюстрирует опасность отстранения от управления и помещения в более низкий разряд людей мужественных и энергичных, особенно в тех полисах, где правящий класс невелик, а исключенные из него имеют в своих руках оружие[751].

Возвращаясь к рассказу Ксенофонта, заметим, что заговорщиков, имеющих оружие и составляющих ядро заговора, было немного. Организованным и вооруженным должным образом заговорщикам (oiJ suntetagmevnoi) противопоставляется безоружная народная масса (oJ o[clo»), которая, по словам Кинадона, в момент выступления может вооружиться чем попало — любыми орудиями ремесленного труда (Hell. III, 3, 7). Под «народом» Ксенофонт имеет в виду все категории спартанского населения, не входящие в общину «равных», в том числе и гипомейонов (Hell. III, 3, 6).

Таким образом, в число руководителей заговора, судя по всему, входили гипомейоны, принятые на государственную службу за особые заслуги перед спартанским полисом[752]. Они были явно не из народа, хотя и сближали себя с ним. При этом основная масса гипомейонов включена Ксенофонтом в понятие «народ», «демос», который постепенно формировался в Спарте из деградировавших спартиатов. По-видимому, уже в начале IV в. их численность была довольно внушительной, недаром Ксенофонт называет их в одном ряду с илотами, периеками и неодамодами (Hell. III, 3, 6). В дальнейшем же, чем быстрее в Спарте росла диспропорция между богатством и бедностью (Arist. Pol. II, 6, 10, 1270 a 15), тем больше появлялось так называемых «опустившихся» спартиатов. Плутарх, знавший результат этого длительного процесса, уверяет, что в Спарте к моменту реформ Агиса и Клеомена осталось не более ста собственников земли, а все остальное гражданское население выродилось в «жалкую и нищую толпу» (Agis 5, 7). Согласно Плутарху, эти люди пребывали «в постоянной готовности воспользоваться любым случаем для переворота и изменения существующих порядков» (Agis 5, 7). «Нищая и жалкая толпа» Плутарха, которую он именует «спартиатами», очень напоминает нам гипомейонов Ксенофонта. Плутарх в отличие от знатока спартанских реалий Ксенофонта, конечно, мог не знать специального термина, употребляемого в Спарте для обозначения подобных деклассированных граждан, но он точно описал данную социальную группу.

Круг прав и обязанностей гипомейонов, как мы их себе представляем, был достаточно ограниченным. Они не участвовали в сисситиях, не являлись членами гоплитской фаланги. Поражение в правах, очевидно, распространялось и на другие сферы общественно-политической жизни. Вряд ли они могли занимать и выборные должности. Но одно право у них, кажется, все же было — это право участвовать в народном собрании. Вопрос об участии или неучастии гипомейонов в спартанской апелле связан с проблемой так называемой малой экклесии.

Единственное место, где обозначена малая экклесия, — сообщение Ксенофонта о заговоре Кинадона. Эфоры, по версии Ксенофонта, так были напуганы известием о заговоре и так спешили подавить мятеж в зародыше, что «не созвали даже так называемой малой экклесии» (Hell. III, 3, 8 — th;n mikra;n kaloumevvvnhn ejkklhsivan). Больше малая экклесия нигде не упоминается. Однако текст Ксенофонта является достаточной гарантией, что подобный институт действительно существовал[753]. Косвенное подтверждение тому являет собой надпись из Гифия, датируемая приблизительно 70-ми гг. I в. В ней речь идет о большой апелле (IG, V, 1, 1144, l. 20 — div a} e[doxe tw’i davmwi ejvn tai’» megavlai» ajpellai’»)[754]. К. Краймс приписывает подобное наименование народного собрания в Гифии прямому влиянию Спарты[755]. Дело в том, что Гифий, насколько нам известно, занимал привилегированное положение среди прочих городов периеков как военно-морская база Спарты (Xen. Hell. VI, 5, 32) и потому был более открыт спартанскому влиянию[756].

Установить с большей или меньшей точностью время возникновения малой экклесии представляется весьма затруднительным. По мнению К. Германна, малая экклесия возникла тогда, когда среди самих спартиатов уже не существовало первоначального равенства[757].

Возможно, появление этого нового для Спарты института было непосредственно связано с численным ростом в конце V в. гипомейонов и неодамодов, чей статус граждан предполагал их участие в народном собрании[758]. Подтверждением тому может служить одно место у Плутарха в биографии Агиса, где речь идет о количественном и качественном составе спартанского гражданства. Как уже упоминалось, к моменту реформ Агиса и Клеомена поляризация общества уже достигла своего апогея. На одном полюсе находилось 700 спартиатов, из которых только сто человек имели свои клеры, на другом — вся остальная масса граждан, которых Плутарх называет «толпой», «чернью» (oJ o[clo» — Agis 5). Тем не менее эта «толпа, лишенная средств к жизни и доступа к общественным должностям» участвует в народных собраниях, которые созывал царь Агис (Plut. Agis 9).

Кто же такие эти граждане, которые, однако, не пользуются вполне гражданскими правами? В. Г. Васильевский полагал, что здесь речь идет о гипомейонах. «Противоположность между спартиатами и просто гражданами или «толпою» Плутарха та же самая, какая у других писателей обозначается именами, с одной стороны, «равных», с другой, «меньших», «худших» (uJpomeivone»), т. е. противоположность полноправных граждан, аристократии, и граждан неполноправных»[759], которые только по имени были гражданами. Последние, с точки зрения В. Г. Васильевского, могли участвовать только в «большой» экклесии и не допускались в «малую»[760].

По-видимому, в Спарте, где граждане были разделены на несколько категорий, народные собрания также делились, по крайней мере, на два вида — ординарные, или большие экклесии, и малые, элитарные. Если в первых могло участвовать все гражданское население, включая неодамодов и гипомейонов, то в последних — только те, кто принадлежал к общине равных[761], да и то, возможно, не все из них. Не исключено, что малая экклесия постепенно узурпировала власть «большой» апеллы, сделав последнюю лишь фикцией народовластия (ср.: Arist. Pol. III, 1, 7, 1275 b 6–8)[762].

Если это так, то сам факт появления малой экклесии является одним из многочисленных симптомов внутреннего разложения спартанского общества, в котором «за фасадом политического равенства скрывалась формация земельной олигархии»[763].

Подводя итоги, хочется отметить, что внешнеполитическому кризису Спарты, выразившемуся в потере гегемонии над Грецией и утрате Мессении, предшествовал внутренний кризис общества, нашедший свое выражение в заговоре Кинадона. Признаки кризиса полиса в Спарте прежде всего проявились в изменении совокупной структуры спартанского общества. Прежняя триединая система, компонентами которой были, с одной стороны, спартиаты, с другой илоты и периеки, потеряла свой простой и однозначный характер. Усложнились социальные связи между всеми членами общества, что привело к появлению новых промежуточных звеньев между классами господ и рабов.

Принцип абсолютного единообразия, исповедуемый спартанцами и требовавший равных взносов в сисситии от уже не равных в имущественном отношении людей, привел к самым пагубным последствиям, подорвав коллективные интересы общества. В результате резкого расслоения гражданского коллектива из всей массы ранее полноправных граждан выделилась особая группа, обладавшая пониженным социальным статусом. Это так называемые гипомейоны. Наличие их свидетельствует о каком-то глубинном, до поры до времени скрыто идущем в Спарте процессе социально-экономического перерождения общества. Размывание гражданского коллектива, приведшее к драматическому сокращению полноправных граждан, гомеев, и к уменьшению гражданского ополчения, заставило Спарту искать выход из создавшегося положения. Однако обычный для Спарты поиск паллиативов в тех случаях, когда требовалось радикальное вмешательство в ход вещей, привел к очередной искусственной попытке преодоления сложившейся ситуации: государство, лишившись части своего гражданства, попыталось восполнить его убыль кооптированием из числа илотов новых граждан, неодамодов. Однако это примитивное решение сложной социальной проблемы не привело, да и не могло привести к ожидаемым результатам.

Меры, предпринятые спартанским полисом по спасению своего гражданства, носили чисто искусственный, половинчатый и потому мало эффективный характер. Должно было пройти еще полтора века, Спарта должна была лишиться почти всех своих граждан, прежде чем государство наконец уничтожило ту архаическую цензовую систему при определении гражданских прав, которая в Афинах, например, была отменена еще на рубеже классики и архаики.

5. МОФАКИ

Появление на рубеже V и IV вв. новых социальных групп наводит на мысль о создании в Спарте нескольких ступеней гражданства[764]. На первой ступени, бесспорно, находились те, кто являлся членом «общины равных», ниже — гипомейоны и неодамоды. Эти три социальные группы внутри одного и того же класса не были абсолютно изолированы друг от друга. Спартиат, потерявший свой клер, «опускался» в разряд гипомейонов. Но мог ли существовать обратный механизм? Не могло ли государство при той катастрофической убыли гражданства, которая наблюдалась в Спарте, прибегать к своего рода паллиативной мере и кооптировать себе «полных» граждан из низших слоев гражданского населения? Мы постараемся показать, что такая возможность хотя бы частично реализовывалась в Спарте с помощью института мофаков.

Мофаки, или мофоны[765], судя по нашим источникам, представляли особую категорию лиц, получивших спартанское воспитание (ajgwghv) вместе с сыновьями спартиатов. Происхождение термина «мофак», или «мофон», не ясно. Его иногда возводят к слову movqo» («битва», «разгар битвы», «сумятица сражения») и полагают, что первоначально мофаки были военной свитой знатных спартиатов[766]. Но вряд ли это так. Ведь слово movqo», которое употребляется только в эпической поэзии у Гомера и Гесиода, еще в период классики стало архаизмом и было забыто. Производные же от этого слова в аттической поэзии и прозе V–IV вв. приобрели уже далекое от первоначального значение. Так, у Аристофана movqwn — это наглый, дерзкий человек, выскочка и простолюдин (Schol. Aristoph. Plut. 279; Eq. 634).

Г. Фриск отрицает существование какого-либо соотношения между вышеназванными словами (одно из которых относится к эпической поэзии, а другое представляет собой спартанский технический термин) из-за большого стилевого различия[767]. Тем не менее, как нам кажется, нельзя исключить и их какой-то генетической близости между эпическим словом movqo» и дорийскими movqwn и movqax. Аристофан как раз заполняет брешь между ними: ведь вполне можно представить себе смысловой ряд от первоначального значения, включающего в себя понятие о «сражении», «драке», к «драчливому», а далее уже к «дерзкому», «наглому», а от них и к «выскочке».

Поскольку мофак как технический термин впервые зафиксирован только у Филарха (III в.) (ap. Athen. VI, 271 e-f), а Ксенофонт, наш основной авторитет в подобного рода спартанских реалиях, его еще не знал, то можно думать, что и сам этот термин возник не ранее середины IV в., превратившись из первоначального полупрезрительного и полунасмешливого обращения в устойчивое социальное понятие. Такой путь от слова, несущего в себе элементы социальной и моральной ущербности, к новому понятию был вполне возможен там, где необходимо было подчеркнуть двусмысленность и неопределенность положения той или иной социальной группы.

В словарях Гарпократиона, Гезихия и Свиды, а также в схолиях к Аристофану даются подчас текстуально совпадающие толкования к слову «мофак», или «мофон». Приведем отдельные тексты и переводы к ним. Согласно Гарпократиону, «мофонами лаконцы называют мальчиков, воспитываемых вместе со свободными» (s. v. movqwn»)[768]. Абсолютно идентичный текст встречается в схолиях к Аристофану (ap. Plut. 279). У Гезихия мофаки — это «мальчики-рабы, воспитываемые вместе с сыновьями» (Hesych. s. v. movqake)[769]. В «Etymologicum Magnum» мофон толкуется как домашний раб (s. v. movqwn: Ou}tw kalou’si Lakedaimovnioi to;n oijkogenh’ dou’lon, o}v oiJ jAqhnai’oi oijkovtriba fasiv). В «Лексиконе» Свиды читаем: «Мофонами называли лаконцы мальчиков, следовавших за свободными» (s. v. movqwne»: Movqwna» ga;r ejkavloun tou;» parapomevnou» toi"» ejleuqevroi» pai’da» oiJ Lavkwne»).

Как мы видим, во всех этих текстах подчеркивается несвободное происхождение мофаков, хотя прямо не сказано, что это были сыновья именно илотов (ср. у Гезихия — dou’loi pai’de»; в «Etym. M.» — to;n oijkogenh’ dou’lon. Однако самое раннее по времени и самое важное свидетельство Филарха не согласуется с представлением о несвободном происхождении мофаков. Филарх определенно говорит, что мофаки были свободными людьми, хотя и не спартиатами[770]. Вместе с сыновьями спартанских граждан они проходили полный курс jagwghv (ap. Athen. VI, 271 e-f — eijsi;n ou\n oiJ movqake» ejleuvqeroi mevn, oujmh;n Lakedaimovnioiv ge, metevcousin de; th’» paideiva» pavsh»).

Д. Лотце считает свидетельство Филарха самым важным для суждения о статусе мофаков. Он уверен, что к мофакам могли относиться сыновья гипомейонов, т. е. обедневших спартиатов. «Для сыновей опустившегося большинства имелся лишь один шанс для того, чтобы занять свое место в привилегированном классе»[771] и этот шанс был связан с получением равноценного с прочими детьми граждан воспитания. Основываясь на данных Филарха, а также на Плутарховой биографии Клеомена (8, 1), Д. Лотце приходит к выводу, что, по крайней мере, в III в. богатые спартиаты широко использовали мофаков, вербуя их в качестве окружения для своих собственных сыновей. По-видимому, к III в. каждый знатный спартанский юноша имел сотоварищей из числа мофаков.

Не исключено, что такая практика была своеобразным налогом на богатых, который последние платили своим неимущим согражданам. Система литургий, широко развитая в античности, вполне могла принять в Спарте подобную форму. Именно такое истолкование дает вполне удовлетворительный смысл тому месту у Филарха, где он говорит, что при спартанском мальчике в зависимости от имущественного положения его отца мог находиться один или даже несколько воспитанников-мофаков (ap. Athen. VI, 271 e).

Таким образом, мофаки для Спарты являлись тем резервом, с помощью которого она могла хоть в малой степени восполнить резко возросшую именно в IV–III вв. убыль своего гражданства. В эту социальную группу, очевидно, входили разнородные элементы, состав которых на протяжении IV–III вв. мог меняться.

В сохраненном Стобеем фрагменте из трактата Телеса (ок. 240 г.) «Об изгнании» речь идет о весьма смешанном и неоднородном происхождении мофаков. По его словам, среди них могли быть и сыновья иностранцев, и сыновья илотов (Flor. XL, 8 — ka]n xevno» ka]n ejx ei{lwto»). Еще одну группу мофаков могли составлять бастарды (novqoi) — незаконные сыновья отцов-спартиатов и матерей-илоток. К сожалению, мы не обладаем прямыми свидетельствами античной традиции по этому поводу. Однако кое-какие косвенные данные и соображения общего порядка свидетельствуют в пользу такого предположения. Согласно Д. Лотце, «если и была какая-нибудь возможность наделить детей негражданского происхождения полными правами, то, естественно, эта возможность использовалась в интересах незаконных сыновей»[772]. По-видимому, незаконные сыновья спартиатов были самой привилегированной частью мофаков, которые по окончании обучения имели реальный шанс стать полноправными гражданами. Среди них, конечно, могли быть и побочные сыновья царей. Так, в биографии Клеомена Плутарх сообщает о том, что вместе с этим царем воспитывалось двое мофаков, которые позже входили в его свиту (8, 1 — duvo tw’n suntrovfwn tou’ Kleomevnou», ou}’» movqake» kalou’sin). По данному поводу Д. Лотце замечает: «С большой степенью вероятности можно утверждать, что они были незаконными детьми царственных отцов и илоток. В любом случае это была очень большая честь — быть suvntrofoi царей»[773].

Еще одно очень важное место, где говорится, по всей видимости, о мофаках, мы находим в «Греческой истории» Ксенофонта. Рассказывая о походе царя Агесиполида на Халкидику против Олинфа, Ксенофонт замечает, что «в его войске было также много добровольцев, очень почтенных людей, из числа периеков, были и иностранцы из числа так называемых «воспитанников» (xevnoi tw’n trofivmwn kaloumevnwn), а также побочные сыновья спартиатов (novqoi tw’n Spartiatw’n)» (V, 3, 9 / Пер. С. Я. Лурье с нашими уточнениями). Кто же эти «иностранцы» и «побочные сыновья спартиатов»? У Ксенофонта сказано, что это так называемые «воспитанники» (trovfimoi). То же самое выражение, но уже определенно по отношению к мофакам, мы встречаем и у Филарха (ap. Athen. VI, 271 e — eijsi; dЖ oiJ movqake» suvntrofoi tw’n Lakedaimonivwn) и, как уже говорилось, у ряда лексикографов и схолиастов. Такой сравнительный ряд вряд ли может быть случаен. Ксенофонтовы trovfimoi — это, скорее всего, те, кого позднее станут называть мофаками. Сам Ксенофонт, вероятно, термина «мофак» или еще не знал, или, что менее вероятно, не хотел употреблять чисто спартанское выражение, которое у прочих греков ассоциировалось со словом movqwn — «наглец», «выскочка» (Schol. ad Aristoph. Plut. 279; Eq. 634). Если верно первое предположение, то объяснение здесь напрашивается только одно — в его время институт мофаков еще не сложился в своем окончательном виде и не получил точного словесного оформления. В противном случае трудно было бы объяснить молчание Ксенофонта, ведь его собственные сыновья были в Спарте среди xevnoi tw’n trofivmwn (Plut. Ages. 20, 2; Diog. Laert. II, 54).

Путь развития этого института благодаря свидетельству Ксенофонта становится более ясным. Очевидно, первоначальное число детей-неспартиатов, которым разрешалось проходить полный курс общественного воспитания (ajgwghv), было очень невелико. Данное право даровалось только двум категориям детей: сыновьям знатных иностранцев, оказавших большие услуги Спарте[774], и побочным сыновьям самих спартиатов. Последние тем самым получали единственный шанс для полной социальной реабилитации своих рожденных вне брака сыновей. Во времена Ксенофонта подобные случаи были редки и носили исключительный характер. Позже, когда мофаками становились уже дети из разных слоев лаконского населения, novqoi стали их высшей и самой привилегированной частью. Таким образом, говоря о времени появления института мофаков, надо подчеркнуть два момента: как единичное явление этот институт мог возникнуть довольно рано, во всяком случае, во второй половине V в. он уже существовал, в своем же окончательном виде он оформился не ранее второй половины IV в.[775] Более точная датировка вряд ли возможна. Ведь нам приходится оперировать только двумя опорными датами: временем Ксенофонта, когда эта форма только зарождалась, и временем Филарха, когда институт мофаков принял характер давно устоявшегося массового явления. По словам Д. Лотце, около 400 г. «еще не установились те отношения, с помощью которых мы можем объяснить наличие множества мофаков во время Филарха… феномен, который является позднейшим результатом весьма длительного развития»[776].

Мы уже говорили, что первоначально в число мофаков входили сыновья иностранцев и побочные сыновья спартиатов. Первая категория — дети иностранцев, — конечно, не могла быть многочисленной. Речь идет об исключительных, единичных случаях, которые являлись формой благодарности Спартанского государства за оказанные ему услуги. Такое право, как мы знаем, было даровано Ксенофонту. Как полагает С. Я. Лурье, «если они (сыновья иностранцев. — Л. П.) и получали гражданские права, то это было только почетным званием и не давало реальных прав»[777].

Кроме мофаков-иностранцев и мофаков-бастардов на рубеже V и IV вв., по-видимому, появилась и стала расти еще одна группа мофаков — детей гипомейонов. Их отцы по какой-либо причине были ущемлены в своих правах и не могли дать своим сыновьям подобающего образования. К такого рода мофакам, если доверять нашей традиции, относились Лисандр, Калликратид и Гилипп (Phylarch. ap. Athen. VI, 102, 271 e-f; Aelian. V. h. XII, 43). На мофакское происхождение Лисандра впервые указал Филарх. Элиан добавил к нему еще Калликратида и Гилиппа. Хотя в случае с Лисандром позволительно усомниться в достоверности традиции[778], однако, с другой стороны, указание Плутарха на бедность отца Лисандра (Lys. 2, 2) наводит на мысль, не был ли Аристокрит гипомейоном[779]. Возможно, именно сомнительное происхождение Лисандра и бедность его рода были причинами того, что путь его к политической карьере был столь долог. Ведь в 407 г., когда он впервые появляется на политической арене, ему уже шел пятый десяток.

О происхождении Калликратида мы не знаем решительно ничего. Зато неплохо осведомлены о происхождении Гилиппа. Его отец, Клеандрид, сопровождал в качестве эфора царя Плистоанакта в походе против Афин, был подкуплен Периклом и приговорен у себя на родине к смерти (Diod. XIII, 106, 10; Plut. Per. 22). Ему удалось бежать и обосноваться в Фуриях (Thuc. VI, 104; Strab. VI, p. 264; Polyaen. II, 10). Его сын Гилипп ко времени бегства отца, вероятно, еще не был взрослым человеком и ему в дальнейшем уже пришлось идти дорогой мофака.

Эти два примера (Лисандр и Гилипп) помогают нам преодолеть представление об исключительно несвободном происхождении мофаков[780] и признать, что статус мофаков был совместим с наличием родителей-спартиатов с обеих сторон. Спартанский полис, таким образом, гарантировал детям своих или обедневших, или осужденных сограждан возможность пройти полный курс ajgwghv. Их дальнейшая судьба во многом зависела от знатности и авторитета семьи, в которой они воспитывались[781].

Начиная с конца V в., в разряд мофаков стали попадать, по-видимому, отчасти и дети неодамодов. Хотя прямые свидетельства отсутствуют, однако отдельные указания античной традиции можно толковать именно в этом смысле. Рассмотрим два известных пассажа из Ксенофонта и Исократа. В третьей книге «Греческой истории» Ксенофонт рассказывает о посольстве беотийцев в Афины перед битвой при Галиарте (395 г.). В своей речи, носящей явную антиспартанскую окраску, беотийские послы ставят в вину спартанцам среди прочего и то, что «они не стесняются назначать гармостами своих илотов» (III, 5. 12). В «Панегирике» Исократ также говорит об этом: «Они (члены декархий. — Л. П.) добровольно прислуживали илоту, чтобы иметь возможность надругаться над родиной» (IV, 111 / Пер. Э. Юнца).

Таким образом, по крайней мере, два писателя-современника говорят о гармостах илотского происхождения. Хотя их сообщения и носят слишком тенденциозный характер, однако в них, видимо, в какой-то степени отражено то общее представление о спартанской гегемонии и ее носителях, которое сформировалось в среде враждебных Спарте греческих полисов. Весьма вероятно, что обвинения, направленные против спартанских гармостов, в первую очередь имели целью задеть самого Лисандра, Во всяком случае, говоря об илоте, которому члены декархий подчинялись как рабы, Исократ вполне мог иметь в виду именно Лисандра[782] как бывшего мофака. Обыграть этот факт в нужном для себя ключе политические противники Лисандра могли только в одном случае — если хотя бы часть мофаков в классической Спарте была несвободного происхождения.

Как мы знаем, именно во времена Ксенофонта и Исократа в Спарте появились так называемые неодамоды, или «новые граждане», рекрутируемые из числа илотов. Они получили свободу и часть гражданских прав в обмен на военную службу и активно использовались государством вплоть до крушения спартанской гегемонии. В период наибольшей активности Спарты низший командный состав спартанской армии, бесспорно, формировался из неодамодов. Сыновья наиболее преуспевших неодамодов, очевидно, становились мофаками, хотя вряд ли это было правилом по отношению ко всему потомству неодамодов[783]. Отдельные представители этого сословия, допущенные к общественному воспитанию, могли стать членами высшего офицерского корпуса и даже занять пост гармоста. Эти редкие случаи, тенденциозно поданные и искаженные врагами Спарты, и были отмечены нашей традицией. Отсюда, скорее всего, и возникли гармосты-илоты, о которых говорят Ксенофонт и Исократ.

В современной историографии существует, по крайней мере, две точки зрения на илотское происхождение гармостов. Согласно первой, античная традиция в этом пункте полностью недостоверна (она родилась в среде, враждебной Спарте, и является злостной клеветой на Спарту и ее лидера)[784].

Более позитивной нам представляется точка зрения тех ученых, которые все же видят в сообщениях Ксенофонта и Исократа рациональное зерно и полагают, что за гармостами-илотами скрываются спартанские граждане, которые в детстве были мофаками. Такова точка зрения К. Германна, Г. Шоманна, П. Кэртлиджа, С. Я. Лурье[785]. К ним примыкают также В. Эренберг и Д. Лотце. Последние видят в этих бывших мофаках, ставших спартанскими офицерами, сыновей именно неодамодов[786].

Как мы старались показать выше, уже в классический период круг лиц, приобщенных к спартанскому общественному воспитанию, был несколько шире круга граждан в собственном значении этого слова. Наряду с детьми самих спартиатов здесь воспитывались также дети гипомейонов, неодамодов, иностранцев. Пока спартанский полис оставался еще достаточно устойчивым, чтобы сохранять и поддерживать корпоративные интересы граждан, допуск извне в гражданский коллектив мог носить только характер редких поощрительных актов. Данное правило, характерное для всех античных полисов в эпоху их расцвета[787], особенно жестко соблюдалось в общинах спартанского типа с их тенденцией к полной закрытости и кастовости. По словам В. Эренберга, «пополнение Спарты новыми гражданами вплоть до времени эллинизма совершалось, за редким исключением, медленно и неохотно»[788]. И если был у какой-либо социальной группы в Спарте шанс стать полноправными гражданами, то к этой группе мы должны отнести только мофаков.

Спартанское воспитание было обязательным, но не единственным условием для вступления юноши в общину «равных». Вторым обязательным условием было наличие наследственного земельного участка, клера. Без него мофак не мог реализоваться как гражданин. Поэтому для подавляющего числа мофаков доступ в общину «равных» был закрыт. Сыновья неодамодов и гипомейонов, получив в спартанских агелах прекрасное военное воспитание и образование, могли найти себе достойное применение только в спартанской армии[789]. Воспитанные в патриотическом духе, эти люди, с одной стороны, чувствовали себя частью гражданского ополчения, а с другой, — не имея гарантированного обеспечения в виде клера, были вынуждены служить своему государству в качестве наемников. В этом сказывается обычная для Спарты двойственность и непоследовательность всей ее социальной политики. Выработав, казалось бы, удачный механизм по укреплению и восстановлению своего гражданства, спартанская община затем не дает этому механизму успешно работать.

Как правильно отметили Г. Бузольт и В. Эренберг, полные гражданские права мофаки получали лишь в редких и исключительных случаях, и ни о каком значительном преобладании их над подлинными спартиатами не может быть и речи[790]. Случаи с Лисандром и Гилиппом лишь подтверждают правило. Оба принадлежали по праву рождения к спартанской аристократии, но бедность одного и наследственная атимия другого сделали их мофаками. На чей счет они воспитывались и кто наделил их клерами, мы не знаем, но знатное происхождение могло обеспечить им помощь всего аристократического клана, к которому они принадлежали по праву рождения.

К мофакам, имеющим реальный шанс стать полноправными гражданами, принадлежали также novqoi. Реализоваться эта возможность могла только в тех случаях, если бастарды с помощью процедуры усыновления узаконивались собственными отцами и получали от них клеры. Надзор за этой процедурой находился в компетенции государства. Усыновление осуществлялось гласно в присутствии царей, которые должны были следить за законностью этого юридического акта (Her. VI, 57, 5). По мнению В. Эренберга, число «узаконенных» мофаков могло несколько увеличиться после принятия в начале IV в. закона Эпитадея, de facto разрешившего куплю-продажу клеров[791]. Видимо, часть военной элиты, обогатившейся во время Пелопоннесской войны, могла взять на себя заботу и расходы по воспитанию сыновей своих менее удачливых сограждан. Не исключено, что и само государство побуждало их к этому.

Дальнейшая судьба мофаков, прошедших полный курс ajgwghv, отчасти могла зависеть от результатов, достигнутых ими в ходе самого воспитания. Судя по данным источников, поощрение личных заслуг было фундаментом спартанского воспитания (Plut. Lyc. 16, 8). Система, основанная целиком на соревновательном духе, была, по-видимому, очень удобна для выявления следующего поколения политических и военных лидеров[792]. Талантливые мофаки могли рассматриваться как один из резервов пополнения командного состава. В этом случае государство находило возможность обеспечить их клерами и, таким образом, ввести в круг гомеев. Намек на подобную возможность, опять-таки в связи с Лисандром, мы находим у Филарха. По его свидетельству, Лисандр стал гражданином благодаря доблести (Luvsandron… polivthn genovmenon diЖ ajndragaqivan — ap. Athen. VI, 271 f). В этом же ряду свидетельств стоит характеристика, которую дал Ксенофонт Кинадону, руководителю антиспартанского заговора 398 г. По его словам, «это был юноша, сильный телом и духом, но не принадлежавший к сословию гомеев» (Hell. III, 3, 5). Этим примером воспользовался и Аристотель, чтобы продемонстрировать опасность отстранения от управления государством людей мужественных и энергичных, особенно в тех полисах, где правящий класс количественно невелик. Согласно Аристотелю, Кинадон устроил вооруженный заговор против спартиатов из-за того, что, «будучи человеком мужественным (ajndrwvdh»), не занимал в государстве надлежащего положения» (Pol. V, 6, 2, 1306 b 34–36). По мнению В. Ньюмана, Аристотель, вероятно, имел в виду именно случай с Кинадоном, когда советовал аристократическим правительствам принимать в состав правящего класса представителей других сословий, называя это «врачебным средством», необходимым для политического равновесия (Pol. V, 7, 8, 1308 b)[793]. Как видно из источников, Спарта иногда прибегала к «врачебным средствам», о которых писал Аристотель. В пользу этого говорит судьба Лисандра, Гилиппа и Калликратида. Правда, все три фигуры выдвинулись в период Пелопоннесской войны, когда Спарта особенно сильно нуждалась в военных лидерах и не могла с прежней последовательностью проводить свою узкокастовую социальную политику. После войны, возможно, наступила реакция. Именно так стоит понимать тот факт, что Кинадон, человек неординарный и уже сумевший себя проявить на государственной службе, тем не менее оставался «второсортным» гражданином[794].

Подводя итоги, хочется вкратце суммировать наши взгляды на мофаков. Как это было показано выше, все наши источники, без исключения, относят мофаков к мальчикам, а не взрослым людям. Они воспитывались вместе с сыновьями граждан, с детства воспринимая корпоративный дух спартиатов и их элитарную исключительность. Мофаки были выходцами из разных социальных групп спартанского населения, причем, по крайней мере для IV в., вовсе не обязательно думать о преобладающем количестве среди них детей илотов.

Хотя мофаки и получали спартанское воспитание, безусловно необходимое для гражданского статуса (Plut. Apopth. Lac. 54; Inst. Lac. 21), но eo ipso спартанскими гражданами они не становились. Большинство из них, став взрослыми, оказывались среди гипомейонов и лишь малая их часть могла попасть в общину «равных». Нужно думать, что среди последних были в основном побочные сыновья знатных отцов.

Воспитанники спартанских агел, как дети граждан, так и мофаки, став взрослыми, сохраняли между собой отношения, характерные для патронов и клиентов. Во всяком случае, наличие в государстве разных социальных групп, скрепленных, однако, общностью воспитания и сознанием своего корпоративного единства, способствовало формированию патронатных отношений.

С помощью института мофаков Спарта достигла двух целей: во-первых, хоть в малой степени, но подпитывала свое убывающее гражданство, а во-вторых, поместив между собой и остальной народной массой своеобразное «среднее» сословие, она тем самым усложнила внутриполисные связи и укрепила спартанскую государственность, не меняя при этом имманентную сущность своего общества.

Глава VI

Державное перерождение спартанского полиса(рубеж V–IV вв.)

1. ИНСТИТУТ НАВАРХИИ

Политическая структура Спарты до Пелопоннесской войны оставалась достаточно стабильной. На протяжении веков Спарта управлялась одними и теми же традиционными политическими институтами, не подвергавшимися, насколько нам известно, никаким ни внешним, ни внутренним коллизиям. Это состояние полного покоя, неизменности, окостенелости политического устройства спартанского полиса вполне отражает консервативность всей общественной жизни Спарты. Однако Пелопоннесская война породила целый ряд новых факторов, которые вынудили Спарту пойти на известное расширение своего военно-административного аппарата. В частности, логика военных событий, заставившая Спарту перенести основные стратегические операции на море, привела к возникновению самостоятельной должности флотоводца, или наварха. С появлением навархии, которая уже в начале Пелопоннесской войны приобрела вполне регулярный характер, старая традиционная система управления была дополнена новым конституционным элементом. Это была первая значительная магистратура, которая, по сути дела, уже не принадлежала собственно традиционным институтам общинно-полисного типа.

Навархия (nauarciva) — слово широкого диапазона. Само по себе оно не является техническим термином. В Греции навархом могли назвать любого командира, который по ходу дела принимал участие в морских операциях. Но кроме этого расхожего употребления слово «наварх» имеет и узкоспециальное значение. Оно является термином для обозначения официальной должности главнокомандующего морскими силами, т. е. адмирала. Подобное смысловое раздвоение несет в себе определенные трудности при изучении навархии как института, тем более, что о спартанской навархии мы узнаем главным образом из афинских источников, от которых нельзя ожидать особой терминологической точности.

Используя слово «наварх» в своем первоначальном широком значении, античные авторы нередко называли так афинских стратегов, руководящих морскими операциями (Xen. Hell. V, 1, 5; Diod. XV, 36, 5; XVIII, 15, 9; XIX, 68, 3; Plut. Them. 18), или адмиралов иностранный государств, не зная или не считая нужным сообщать их действительный титул. Даже в таких государствах, как Спарта, где навархия была официальной магистратурой[795], засвидетельствовано много случаев обыденного употребления этого слова: так, навархами сплошь и рядом называли или командиров отдельных эскадр (Xen. Hell. V, 1, 13; Diod. XIV, 63, 4; Plut. Lys. 18), или гармостов, или даже капитанов отдельных кораблей (Polyb. I, 21, 4).

Хотя навархия как государственно-правовая магистратура надежно зафиксирована лишь для периода Пелопоннесской войны, однако относительно времени ее возникновения в науке существует несколько мнений. Ю. Белох, посвятивший теме спартанской навархии специальную статью[796], выражает господствующую в его время точку зрения на навархию как магистратуру, появившуюся еще в период Греко-персидских войн. Свой список навархов он начинает с Еврибиада, командующего эллинским флотом при Артемисии и Саламине[797]. Впрочем, более аргументированным нам представляется мнение Г. Бузольта и Э. Кислинга, которые считают, что в Спарте до Пелопоннесской войны навархии как ежегодно сменяемой выборной должности еще не существовало[798].

Из четырех известных нам спартанских адмиралов, командующих союзным флотом в промежуток между 480 и 477 г., т. е. в период Греко-персидских войн, один был царем (Леотихид в 479 г.) (Her. VIII, 131), другой — близким родственником царя (Павсаний в 478 г.) (Thuc. I, 94; Diod. XI, 44) и двое являлись рядовыми спартиатами, не принадлежавшими к царской фамилии, — Еврибиад в 480 г. (Her. VIII, 2, 42; Diod. XI, 4, 2; Plut. Them. 11) и Доркид в 477 г. (Thuc. I, 95, 6). Вместе с тем только двое последних могли бы быть навархами (в специальном значении этого слова)[799]. Наши источники, говоря о спартанских флотоводцах времени Греко-персидских войн, называют их promiscue то навархами, то стратегами, явно употребляя слово «наварх» так же, как и «стратег», в самом широком обыденном смысле. Это ясно показывает, что навархия находилась еще на первой стадии своего развития и не приобрела форму самостоятельной регулярной магистратуры. С другой стороны, как верно замечает Р. Сили в своей статье, посвященной спартанской навархии, полномочия этих четырех адмиралов, из которых двое принадлежали к царской фамилии, существенно не отличались друг от друга[800]. Это может служить дополнительным аргументом в пользу того, что полномочия командующих флотом примерно были такими же, как полномочия царей, стоявших во главе спартанской армии.

После Греко-персидских войн в период т. н. Пятидесятилетия мы ничего не слышим ни о спартанском флоте, ни о спартанской навархии. Лишь в начале Пелопоннесской войны снова появляются навархи. Первым открывает список Кнемон, который в 430 г. командовал флотом у Закинфа (Thuc. II, 66, 2). Лишь начиная с Кнемона можно с уверенностью говорить о появлении в Спарте новой должности наварха, который ежегодно[801] избирался[802]. За то, что навархи, подобно эфорам, избирались спартанской апеллой, говорит прежде всего исключительная значимость самой этой должности, избрание на которую вряд ли могло быть передоверено какому-либо другому органу власти. Но кроме соображений, продиктованных здравым смыслом, можно указать и на косвенные данные, которые мы находим у Ксенофонта. В одном месте Ксенофонт указывает, что навархи посылались полисом (hJ povli» — I, 6, 5), т. е. всем гражданством, выражавшим свою волю через народное собрании.

Выборы наварха, по-видимому, проходили в начале спартанского нового года, т. е. осенью[803]. Таким образом, служебный год навархов, как и эфоров, начинался в начале сентября. Гипотеза о годичном сроке службы наварха, начало которой совпадало с началом спартанского гражданского года, была выдвинута и доказана К. Ю. Белохом[804]. На основании указания Ксенофонта о конце служебного года известных навархов К. Ю. Белох делает вывод, что эта должность была строго ограничена как по своим полномочиям, так и по сроку службы. Эта теза К. Ю. Белоха полностью вытеснила распространенное до того мнение о расплывчатости и неопределенности срока службы наварха, устанавливавшегося, по мнению Э. Курциуса, только исходя из порученного ему дела[805]. В работе Г. Бузольта выводы Ю. Белоха были вкратце изложены и полностью приняты[806]. Эта гипотеза применяется также для датировки начала деятельности отдельных навархов[807].

Однако реальная передача командования, как правило, не совпадала с юридической сменой навархов. Обычной практикой являлось отплытие вновь избранного наварха к театру военных действий лишь весной следующего года. Там на месте и происходила передача командования от старого к новому наварху. Таким образом, смотря по обстоятельствам, срок службы отдельных навархов колебался от полугода до полутора лет[808]. Так, например, Лисандр командовал флотом de facto полтора года. Лишь весной 406 г. его сменил Калликратид, избранный навархом осенью 407 г. (Xen. Hell. I, 6, 1). Подобный разрыв между юридическим и фактическим вступлением в должность явился действенным рычагом как для государства, желающего сократить или увеличить срок полномочий того или иного наварха, так и для самого наварха, получившего возможность продлить свою власть, по крайней мере, на полгода.

Навархи, как и все без исключения спартанские магистраты, подчинялись эфорам, которые осуществляли постоянный контроль за их деятельностью. При отплытии навархи получали от эфоров определенные инструкции и по возвращении обязаны были представить им полный отчет (Xen. Hell. III, 2, 12; V, 1, 1; VI, 2, 4). В некоторых случаях к навархам посылались чрезвычайные комиссии для контроля их деятельности на местах. Посылка таких авторитетных коллегий была, по-видимому, обычной конституционной мерой, применявшейся в экстренных случаях по отношению к царям (Thuc. V, 63, 4), навархам (Thuc. II, 85, 1; ср.: III, 69, 1) или гармостам (Xen. Hell. III, 2, 6), т. е. всем тем, кто возглавлял спартанскую армию и флот за границей. Как правило, это случалось тогда, когда полководец или терпел целую серию поражений, или далеко отступал от полученных им инструкций, соблюдая не столько интересы государства, сколько свои собственные.

Нам известен целый ряд подобных случаев, касающихся навархов и имевших место во время Пелопоннесской войны. Так, в 430/429 г. спартанское правительство, раздраженное неудачами своего флота под началом наварха Кнемона, послало к нему трех советников, среди них и Брасида, для осуществления коллегиального руководства флотов (Thuc. II, 85, 1). В 427 г. в помощь наварху Алкиду был снова послан в качестве советника Брасид, который вместе с Алкидом руководил операцией против Керкиры (Thuc. III, 69, 1)[809]. Очевидно, Брасид, уже известный своими исключительными способностями (Thuc. II, 25, 2), был направлен к Алкиду в качестве военного советника. Однако принятие окончательных решений оставалось безусловным правом Алкида, и посылка Брасида отнюдь не означала принципиального умаления власти наварха. Фукидид, рассказывая о керкирской кампании, замечает, что Алкид отверг разумный совет Брасида начать немедленный штурм Керкиры на том основании, что последний не имел с ним равного голоса (III, 79, 2)[810].

По-видимому, посылку эмиссаров для наблюдения за деятельностью того или иного наварха можно рассматривать как своеобразную попытку спартанского правительства осуществить такой же контроль над навархами, какой издавна был установлен за царями (последних в походе, как правило, сопровождали эфоры). В ходе Пелопоннесской войны подобная мера приобрела достаточно регулярный характер. К ней прибегали всякий раз, когда в армии[811] или на флоте складывалась сложная ситуация, требовавшая немедленного вмешательства центральной власти.

Самый интересный пример такого рода — отправка коллегии Одиннадцати к наварху 412/411 г. Астиоху. Посылка такой представительной комиссии объясняется, вероятно, исключительно сложной ситуацией, которая сложилась в то время у побережья Малой Азии. Огромный союзный флот, посланный туда в 413 г., по существу полностью бездействовал. Ни Феримен, временно заменивший наварха, ни сам Астиох не решались дать генеральное сражение (Thuc. VIII, 38, 5). Такое странное поведение спартанских адмиралов не могло не вызвать обычных подозрений в подкупе. Их обвиняли в том, что они получили изрядную сумму денег от сатрапа персидского царя Тиссаферна, который в тот момент поддерживал Афины (Thuc. VIII, 29, 2; 45, 3). Фукидид, излагая сначала внешнюю канву событий, ничего не говорит о том, что высшее офицерство спартанского флота было подкуплено. Но, касаясь интриг, которые плелись вокруг Тиссаферна и Алкивиада, он снова возвращается к этим событиям и упоминает факт подкупа (VIII, 45, 3). По-видимому, слухи о подкупе, а также доносы офицеров Астиоха в Спарту, обвиняющие наварха в полной бездеятельности (Thuc. VIII, 33, 3), вызвали тревогу в правящих кругах Спарты и заставили спартанское правительство предпринять экстренные меры: в Милет из Спарты была послана комиссия Одиннадцати (Thuc. VIII, 39, 2 — e{ndeka a[ndra» Spartiatw’n xumbouvlou»), наделенная самыми широкими полномочиями вплоть до смещения Астиоха с должности наварха (VIII, 39, 2). Эта авторитетная комиссия призвана была поставить наварха под более жесткий контроль общины. Как и в случае с царем Агисом (Thuc. V, 63, 4), наварх после прибытия этой комиссии, очевидно, уже не мог принимать самостоятельных решений, и руководство осуществлялось коллегиально.

Как мы уже показали выше, навархи непосредственно подчинялись эфорам, а не царям. Между навархией и царской властью, по всей видимости, вообще не существовало какой-либо принципиальной соподчиненности. Полномочия навархов на флоте были примерно такими же, как полномочия царей в армии. В известной мере навархи пользовались даже большей свободой, чем цари, чья деятельность находилась под постоянной опекой общества в лице эфоров. Таким образом, навархия была совершенно независимой от царской власти магистратурой (ср.: Arist. Pol. II, 6, 22, 1271 a). Исключение составляют лишь те случаи, когда наварха по решению народа назначал сам царь. Так, в 395 г. царю Агесилаю в интересах координации действий армии и флота была передана вся полнота власти с правом по собственному усмотрению назначать наварха (Xen. Hell. III, 4, 27–29; Hell. Oxyrh. 17, 4)[812].

Навархия заключала в себе руководство не только спартанским, но и союзным флотом[813]. Уже это одно давало возможность Спарте представлять любое морское предприятие как спартанское, хотя доля спартанских кораблей в союзном флоте всегда была ничтожной[814]. Даже в момент наибольшего своего могущества количество собственно спартанских кораблей в общесоюзном флоте никогда не превышала двух-трех десятков (Thuc. VIII, 3, 2)[815]. Той же причиной — ничтожностью собственного флота — можно объяснить сравнительно редкое упоминание спартанских навархов в наших источниках. Они, как правило, упоминаются лишь в связи с деятельностью союзного флота[816].

2. ПЕРВАЯ НАВАРХИЯ ЛИСАНДРА

Конкретным выражением возросшей значимости наварха является то, что его назначение перестало быть в какой-то мере делом случая. Спартанская община вынуждена была признать ценность данного института и более дифференцированно относиться к выбору кандидатов на эту должность. Более того, в 405 г., желая вторично сделать Лисандра навархом, спартанское правительство пошло на прямое нарушение конституционных норм, отменив, по существу, свой собственный закон, запрещающий одному и тому же человеку дважды занимать этот пост (Xen. Hell. II, 1, 7; Diod. XIII, 100; Plut. Lys. 7). Мы здесь имеем дело с чрезвычайной акцией — вторичным назначением человека на подобную важную должность. К чему привели подобные акции, хорошо видно на примере Лисандра, который фактически в течение нескольких лет единолично осуществлял руководство обширной державой, создавая совершенно новые принципы и методы управления союзниками, а вместе с тем и новый военно-бюрократический аппарат, всецело ему преданный. Крушение державы Лисандра было не только личной трагедией самого Лисандра, но также и трагедией Спартанского государства, чья примитивная полисная структура вовсе не соответствовала тем задачам, которые встали перед Спартой как перед сверхдержавой греческого мира[817].

Политическая карьера Лисандра началась с назначением его навархом. Первая навархия Лисандра явилась своеобразной прелюдией к его дальнейшей политической деятельности. Здесь истоки не только его личной головокружительной карьеры, но и первые ростки новой, вовне направленной военной организации Спарты, которая подготавливает нас к восприятию той большой роли, которую стали играть спартанские наемные отряды и спартанские военачальники — командиры этих отрядов — в IV в.

Лисандр впервые появляется на политической арене в 407 г. Его предшествующая жизнь нам абсолютно неизвестна[818]. Мы знаем только, что он был сыном Аристокрита[819] и по отцу принадлежал к Гераклидам (Plut. Lys. 2, 1; 24, 3). Согласно традиции, Лисандр точно так же, как Гилипп и Брасид, был мофаком (Phylarch. ap. Athen. 271 e-f; Aelian. V. h. XII, 43), хотя в случае с Лисандром ситуация не столь очевидна (Филарх, по-видимому, не был уверен в своей информации: недаром он употребляет глагол fasiv, говоря о происхождении Лисандра). Однако, с другой стороны, указание Плутарха на бедность отца Лисандра (Lys. 2, 2) может служить сильным аргументом в пользу того, что Аристокрит был гипомейоном и не смог обеспечить своему сыну необходимых условий для карьерного роста. Поэтому, несмотря на знатность своего рода, Лисандр сумел добиться высокого положения в обществе в далеко не юном возрасте, как, например, его преемник Калликратид. В 407 г. ему, по-видимому, было около 45 лет, а может быть, и больше[820]. Эфор и Плутарх объясняют сам факт его выдвижения исключительными способностями Лисандра как военного и дипломата (Diod. XIII, 70, 1; Plut. Lys. 3, 2).

Однако оба источника ничего не говорят о действительных заслугах Лисандра, так что может создаться впечатление, будто они спроецировали в прошлое его позднейшие успехи. Ксенофонт вообще никак не комментирует это назначение (Hell. I, 5, 1). Возможно, что молчание историка объясняется нежеланием бросить тень на прошлое Лисандра. Кроме того, сам стиль изложения Ксенофонта таков, что оценочный момент, коль скоро он присутствует, дается, как правило, в достаточно осторожной и ненавязчивой манере.

По-видимому, и Брасид, и Гилипп, и Лисандр обязаны были своим выдвижением только одному фактору — жесткой необходимости в необычных для Спарты условиях дальних походов и морских кампаний выдвинуть и нетрадиционных военачальников. Прежняя спартанская армия и ее командиры были хороши в условиях гоплитской войны. Но для авторитарного командования армией и флотом, для принятия самостоятельных решений в сложных и неординарных ситуациях, для активных действий без постоянной оглядки на «домашние» власти спартанские командующие обычного типа не годились. Как мы знаем, робость и осторожность, отсутствие независимого мышления, постоянное ожидание инструкций из дома — вот характерные черты целой галереи спартанских военачальников[821]. С ними Спарта никогда бы не выиграла Пелопоннесской войны. Поэтому и пришлось в самые критические моменты обращаться к любым талантливым в военном отношении спартиатам, даже если они по своему рождению или имущественному положению и не относились к правящей корпорации. Примеры с Брасидом, Гилиппом и особенно Лисандром наглядно демонстрируют, что в опасных для государства ситуациях интересы общины in corpore иногда оказывались выше корпоративных интересов правящего сословия.

Хотя в случае с Лисандром скудость традиции делает невозможным восстановить истинную картину тех причин, которые заставили спартанское руководство остановить на нем свой выбор[822], но одно можно считать бесспорным — спартанцы искали и нашли нужного им человека. На этот раз ни о каком случайном выборе не может быть и речи[823]. Причем свою роль в возвышении Лисандра могла сыграть и рекомендация Агесилая, сводного брата царя Агиса, с которым у Лисандра, согласно традиции, были тесные дружеские отношения (Plut. Lys. 22, 6; Ages. 2, 1).

Так или иначе спартанцы в 408 г. должны были гораздо серьезнее отнестись к выбору наварха, чем раньше. Отправкой посольства в Персию и энергичными действиями по восстановлению флота Спарта явно демонстрировала свое намерение продолжать морскую войну в Ионии. Поэтому выбор Лисандра, конечно, соединялся с определенными надеждами, которые на него возлагались. В этой связи кажется вполне правомерной точка зрения Г. Бузольта, полагавшего, что существует несомненная связь между посылкой спартанского посольства в Персию и выдвижением Лисандра как ставленника военной партии[824]. Возможно, Лисандр был одним из авторов новой программы, направленной на дальнейшее усиление военно-морского потенциала Спарты. Лисандр, бесспорно, обладавший большим политическим чутьем, вполне мог быть идейным руководителем той политической группировки, которая побудила спартанское правительство установить непосредственный контакт с персидским царем через голову малоазийских сатрапов.

Хотя, вероятно, Лисандр получил титул наварха во время обычного выбора должностных лиц, т. е. в августе–сентябре 408 г., по традиции он приступил к командованию спартанским флотом, находящимся в Ионии, только весной 407 г. (Xen. Hell. I, 5, 1). Не исключено, что в промежутке между этими двумя датами он руководил постройкой кораблей в лаконской гавани Гифии (Xen. Hell. I, 4, 11). Соответствующие корабли (30 триер), по-видимому, составляли ядро той эскадры, которую он взял с собою на Восток. Пополнив их число кораблями союзников с Хиоса и Родоса (Xen. Hell. I, 5, 1; Diod. XIII, 70, 2), он уже в начале своей навархии имел 70 судов, а перед битвой при Нотии — 90 (Xen. Hell. I, 5, 1; 5, 10). Старт Лисандра, таким образом, был много лучше, чем старт его предшественников Пасиппида и Кратесиппида, которые не обладали таким количеством судов.

Первым шагом Лисандра в Ионии было перенесение штаб-квартиры спартанского флота из Милета в Эфес. Среди причин переноса ставки наварха в Эфес основным, очевидно, было желание Лисандра покинуть Милет, чтобы строить отношения с новыми союзниками без оглядки на то, что было сделано его предшественниками. Немаловажным аргументом для Лисандра была и полная лояльность эфесцев. Так, в начале войны, будучи членом афинской державы, Эфес, тем не менее, в приватном порядке оказывал материальную поддержку Спарте (IG, V, 1, 1 = Ditt. Syll.3, N 84). Прибытие в 407 г. Лисандра во главе с эскадрой вызвало в среде проспартански настроенных олигархов Эфеса неподдельный энтузиазм. По словам Плутарха, «прибыв в Эфес, Лисандр встретил там расположение к себе и полную преданность Спарте» (Lys. 3, 3).

Уже первые шаги Лисандра на посту наварха свидетельствуют о том, что в Азию прибыл не обычный военный функционер, а скорее политик и дипломат. В то время как Лисандр еще устраивался в Эфесе, к нему явились спартанские послы, возвращавшиеся из Суз. Они стали посредниками при первой встрече Лисандра и Кира (Xen. Hell. I, 5, 1).

Кир Младший, сын Дария II и возможный претендент на трон Ахеменидов, был послан в Малую Азию со специальным заданием — установить непосредственные контакты со спартанским правительством и немедленно начать переговоры со спартанской миссией в Азии, возглавляемой Лисандром. Подробности об этих переговорах известны благодаря Ксенофонту (Hell. I, 5, 2–7). На официальном приеме в обычной для персидских вельмож манере, изобилующей общими местами и преувеличениями, Кир подтвердил все обещания своего отца, однако решительно отказался увеличить плату корабельным экипажам, ссылаясь на директивы Дария и на ограниченность собственных средств[825]. Только в более непринужденной обстановке на пиру, устроенном в честь гостей, Лисандру удалось добиться уступки от Кира. Тот обещал, во-первых, увеличить плату экипажам с 3 до 4 оболов в день, во-вторых, заплатить задолженность за прежнее время и выдать плату за месяц вперед. Таким образом, Лисандру удалось намного лучше, чем всем его предшественникам, решить столь важную тогда для Спарты финансовую проблему. И Ксенофонт и Плутарх этот успех Лисандра во многом объясняют установлением неформальных контактов между ним и Киром, т. е. тем, казалось бы, невесомым фактором личных симпатий и антипатий, который так часто в истории ложится на чашу весов большой политики. По словам Плутарха, «Кира расположили к Лисандру и это обвинение (против Тиссаферна), и вообще его манера обращения; своим угодливым тоном Лисандр окончательно пленил юношу и возбудил его к войне» (Lys. 4).

Сразу же после переговоров в Сардах Кир продемонстрировал свое намерение оказывать последовательную помощь Спарте. Несмотря на влиятельное посредничество, он отказался принять афинское посольство и отклонил план Тиссаферна, убеждавшего его по-прежнему не оказывать решительной поддержки ни одному из греческих государств (Xen. Hell. I, 5, 8–9). Такое поведение юного принца во многом было обусловлено влиянием Лисандра.

Вторым крупным политическим актом Лисандра, прямо не связанным с его военной миссией, был созыв в Эфесе представителей местных олигархов. Съезд в Эфесе, очевидно, имел место сразу же по возвращении Лисандра из Сард (Diod. XIII, 70, 4)[826].

Эти две акции — союз с Киром и объединение олигархического движения в Ионии — можно считать главными политическими достижениями Лисандра в его первую навархию. Обе инициативы, особенно «партийное» строительство в Ионии, не были напрямую связаны с должностными обязанностями Лисандра как наварха.

Теперь посмотрим, каких успехов он добился на военном поприще в качестве командующего самым большим флотом, который когда-либо был у Спарты и ее союзников.

В течение лета 407 г. никаких военных действий в Ионии, по сути дела, не велось. Лисандр был занят большой подготовительной работой: полным ходом шло строительство кораблей. Однако в целом спартанский флот ни по выучке, ни даже по количеству еще не был равен афинскому[827]. Когда в октябре–ноябре 407 г. в Ионию прибыл Алкивиад во главе эскадры из 100 кораблей (Xen. Hell. I, 4, 21) и сделал попытку вызвать Лисандра на решающее сражение, он столкнулся с полным нежеланием последнего идти на какой-либо риск и ставить на карту судьбу только что созданного флота (Xen. Hell. I, 5, 10).

Однако Лисандру и здесь сопутствовала удача. В отсутствие Алкивиада ему удалось взять верх над афинянами в небольшой, в сущности, стычке у Нотия (Xen. Hell. I, 5, 12–14; Diod. XIII, 71, 2–4; Plut. Lys. 5, 1–4; Alc. 5, 5–8; Paus. IX, 32, 6). Потери афинян, по-видимому, не превышали двух десятков судов. Но резонанс от этой стычки оказался неожиданно большим и роковым для афинян. Сражение при Нотии послужило причиной отставки Алкивиада — единственного человека, который мог успешно соперничать с Лисандром. Это было третье достижение Лисандра. По словам Д. Лотце, отставку Алкивиада можно считать «важнейшим результатом битвы при Нотии, которая при других обстоятельствах была бы для Афин лишь незначительным ударом»[828].

Весной 406 г. в Ионию на смену Лисандру прибыл новый наварх Калликратид (Xen. Hell. I, 6, 1; Diod. XIII, 76; Plut. Lys. 6). Этот человек был полной противоположностью Лисандру: и по возрасту, и по политическим взглядам, и по дипломатическим способностям. Назначение Калликратида на должность наварха означало, очевидно, отход Спарты от внешнеполитического курса Лисандра и возврат к более осторожным позициям. Возможно, за спиной Калликратида, провозгласившего своим политическим идеалом полный разрыв с Персией (Plut. Lys. 6), стояли противники подобного союза[829]. Их идейным руководителем вполне мог быть царь Павсаний.

В дальнейшем он всегда отличался крайней враждебностью по отношению к Лисандру и выступал лидером тех консервативных кругов, которые с большим недоверием относились к внешнеполитическим акциям последнего. Именно Павсанию через несколько лет Лисандр будет обязан своим политическим поражением, связанным с отменой системы декархий (Xen. Hell. III, 4, 2; 4, 7; Plut. Ages. 6, 2).

Лисандр согласно обычаю должен был передать флот Калликратиду и возвратиться домой. Формально он так и поступил, не предприняв никакой попытки к открытому сопротивлению. Но свое разочарование и недовольство решением властей он выместил на Калликратиде, максимально затруднив положение нового командующего. Интриги Лисандра, направленные лично против Калликратида, были, с другой стороны, первым его нелояльным шагом по отношению к своему государству[830]. Во-первых, он оставил спартанский флот без денег, вернув остаток полученных от персов субсидий Киру (Xen. Hell. I, 6, 10; Plut. Lys. 6, 1). Во-вторых, он настроил Кира против Калликратида. Когда последний вынужден был просить денег у персов, Кир продержал его два дня в передней и отпустил ни с чем (Xen. Hell. I, 6–8; Plut. Lys. 6, 5–8). И в третьих, Лисандр, который за время пребывания в Малой Азии сумел заручиться поддержкой олигархических кругов ионийских городов, навербовал из их числа лично преданных ему людей (Xen. Hell. I, 6, 4), которые, в свою очередь, постарались создать отрицательное общественное мнение в отношении Калликратида. Надо заметить, что одним из пропагандистских лозунгов, распространяемых друзьями Лисандра, было декларативное требование к спартанскому правительству отменить закон о сменяемости навархов. Вероятно, эта кампания против Калликратида была инспирирована самим Лисандром, которому вовсе не хотелось, чтобы плодами его трудов воспользовался другой.

В целом вся деятельность Лисандра во время его первой навархии формально вполне соответствовала официальному империалистическому курсу Спарты. Кроме чисто военных задач Лисандр большое внимание уделял политическим аспектам своей миссии. За сравнительно короткий срок он сумел укрепить спартанский флот, организовать единый антиафинский и антидемократический блок в малоазийских городах и установить прекрасные отношения с Киром Младшим, который взял на себя роль его банкира. Кроме того, Лисандру удалось одержать очень важную победу при Нотии, которая, несмотря на свою незначительность в военном плане, имела большой политический резонанс.

Что касается тех норм, которые установила Спарта для своих навархов, то формально Лисандр их не преступал. Законность его распоряжений никогда не оспаривалась. Свою лояльность по отношению к спартанской общине он доказал тем, что не сделал никаких попыток продлить свои полномочия и в соответствии с требованиями дисциплины передал власть своему преемнику Калликратиду. Однако уже на первом этапе своей карьеры заметны усилия Лисандра наделить данную должность новым содержанием. Все свои способности администратора и дипломата Лисандр направил на усиление политических аспектов своей власти, т. е. тех функций, которые первоначально вовсе не были присущи этой должности. Сосредоточение в руках наварха одновременно военной и политической власти, их тесный синтез и вызвали к жизни тот кратковременный феномен, который можно охарактеризовать как максимальное приближение навархии к царской власти.

На своем заключительном этапе, когда Пелопоннесская война стала приобретать все более и более черты морской войны, необычайно возросло значение навархии, которая постепенно стала превращаться в должность, чуть ли не конкурирующую с царской. В этом плане совершенно исключительное значение получает характеристика навархии, данная Аристотелем в «Политике». Она помещена в разделе, где Аристотель подвергает разрушительной критике не только всю систему управления, но и самые основы общественной жизни современной ему Спарты. Процитируем полностью этот отрывок: «Что касается закона о навархии (Tw/’ de; peri; tou;» nauavrcou» novmw/), то его порицали уже и некоторые другие, и порицание это вполне основательно: он бывает причиной распрей (stavsew» ga;r givnetai ai[tio»); в самом деле, наряду с царями, которые являются несменяемыми полководцами, навархия оказалась чуть ли не второй царской властью (ejpi; ga;r toi’» basileu’sin ou\si strathgoi’» aijdivoi» hJ nauarciva schdo;n eJtevra basileiva kaqevsthken)» (II, 6, 21, 1271 a 36–40).

Этот место в «Политике» — единственное в греческой литературе, где дана оценка навархии как магистратуры, чье появление было санкционировано специально принятым законом. Аристотель, ссылаясь на мнения своих предшественников[831], утверждает, что навархия таит в себе большую опасность, ибо является причиной гражданских смут, стасисов, которых раньше Спарта счастливо избегала. Хотя в данном месте Аристотель не приводит конкретных примеров смут и раздоров, спровоцированных навархами, но, судя по некоторым его замечаниям, речь, скорее всего, шла о Лисандре, который попытался (правда, неудачно) использовать свое положение наварха для установления личной власти (Pol. V, 1, 5, 1301 b 19; 6, 2, 1306 b 33).

Далее Аристотель привязывает навархию к существующей в Спарте должностной «табели о рангах» и заявляет, что эта магистратура ничем не отличается от царской власти, кроме обычной для выборных должностей ежегодной сменяемости навархов. Благодаря сравнению навархии с царской властью ясно, какое огромное значение, по сведениям Аристотеля, имела данная должность в Спарте.

По-видимому, именно возросшим значением наварха можно объяснить применение по отношению к нему конституционного обычая, получившего силу закона, который запрещал одному и тому же лицу вторично занимать эту должность (Xen. Hell. II, 1, 7; Diod. XIII, 100; Plut. Lys. 7). Правда, то, что такой закон упоминается только в связи с Лисандром, наводит на мысль, что он был принят ad hoc, под конкретного человека, и в дальнейшем мог применяться или не применяться в зависимости от обстоятельств[832]. Подобную практику, очевидно, стоит рассматривать как реакцию Спартанского государства на чрезмерное выдвижение таких сильных личностей, как Лисандр. Действительно, Лисандр, став навархом в 407 г., сумел воспользоваться этой должностью как помостом для своего возвышения. Путем усиления политических аспектов навархии, т. е. тех функций, которые ей первоначально вовсе не были присущи, он за короткий срок необычайно поднял престиж подобной магистратуры, что, по-видимому, и заставило Аристотеля в «Политике» приблизить навархию к царской власти.

3. ДЕРЖАВА ЛИСАНДРА

Декархии

Пелопоннесская война явилась важным рубежом в политическом развитии Греции. До какой степени эта война была чревата всякого рода последствиями как социального, так и политического характера, можно показать на примере такого консервативного полиса, каким была Спарта. Ведь именно здесь в конце войны обнаруживаются тенденции к радикальным изменениям как внешних, так и внутренних структур полиса. Война с Афинами заставила Спарту развивать ее собственную социальную, политическую и военную организацию, а победа, вольно или невольно, подтолкнула к необходимости создания собственной державы на месте уничтоженной афинской. Согласно традиции, организатором и идейным руководителем новой Спартанской «империи» стал Лисандр, который, начиная с 407 г., в течение десяти лет оказывал сильнейшее воздействие на политический климат не только Спарты, но и всей Греции. Спартанская держава в том виде, в каком ее создал Лисандр, не пережила своего создателя. Она, по сути дела, представляла собой чистый, не растянутый во времени эксперимент, с хронологическими гранями, равными началу и концу активной политической деятельности Лисандра.

В последние годы Пелопоннесской войны фигура Лисандра как бы закрыла и подменила собой Спарту. По крайней мере, такое мнение сложилось у современников данных событий, и в таком виде эта традиция дошла до нас. По-видимому, выдвижение Лисандра на первый план объясняется не только его личными качествами полководца и политического деятеля. Тут, возможно, сказывается и некая заданность политики Спарты, руководство которой, с одной стороны, полностью поддерживало политическую линию Лисандра, а с другой стороны, не хотело до конца связывать себя с ним и разделять всю меру ответственности.

Жизнь и деятельность Лисандра достаточно хорошо освещены в древней традиции. Однако если мы поставим перед собой задачу исследовать структурные элементы державы Лисандра, такие, как институт гармостов, декархии и форос, то столкнемся с целым рядом трудностей, поскольку ни один из античных авторов не дает целостной картины политической системы Спартанской империи. Отчасти это объясняется тем, что обычно древних писателей мало занимали сюжеты, связанные с государственно-правовой стороной жизни античного общества. Так, все сведения Ксенофонта, современника описываемых событий, в силу специфики его труда носят случайный, необязательный характер[833]. Кроме того, Ксенофонт, возможно, вполне сознательно старался не упоминать рядом с именем Лисандра созданные им декархии, чья печальная слава была способна только повредить репутации Спарты. Что касается Исократа, то он, как правило, упоминает о Спартанской державе только как о негативном примере дурного способа правления, а характерные для него риторические обобщения вынуждают очень осторожно относиться к нему как источнику.

Поздних авторов — Диодора, Корнелия Непота, Плутарха — можно разделить на две группы, в зависимости от того, как они интерпретируют мотивы действий Лисандра и его отношение к спартанскому полису. Общим для этих авторов является принципиальное осуждение деспотичности Спартанской державы. Но по поводу деятельности Лисандра такого единодушия нет, скорее наоборот: перед нами две совершенно различные позиции. Так, для Корнелия Непота и Плутарха Лисандр — главный виновник в установлении системы декархий[834] и гармостов. По их мнению, ключом ко всем действиям Лисандра было его стремление к личному могуществу и личной гегемонии над всем греческим миром (Nepos. Lys. 1, 5; Plut. Lys. 13, 6). Одинаковая направленность этих двух биографий и их текстуальная близость, очевидно, объясняется как спецификой жанра, так и общим враждебным Спарте и Лисандру источником, лежащим в основе обеих биографий. Поскольку рассказ о попытках Лисандра добиться царской власти принадлежит Эфору, то, вероятно, Эфор — общий источник неблагоприятной для Лисандра традиции[835].

Другой источник представляет Лисандра только как инструмент спартанской внешней политики. Так, Диодор явно не отделяет Лисандра от Спартанского государства, считая даже такое оригинальное нововведение Лисандра, как декархии, плодом совместных усилий Лисандра и эфоров (Diod. XIV, 13, 1). Данная версия, скорее всего, имеет своим источником Феопомпа[836]. Вероятно, Феопомп, работая в русле лаконофильской традиции, дал благоприятную для Лисандра версию его поведения[837]. Во всяком случае, именно на него ссылается Плутарх в своем рассказе об исключительной честности Лисандра. Процитировав Феопомпа, Плутарх поясняет, что этой высокой оценке моральных качеств Лисандра вполне можно верить, ибо «Феопомп порицает охотнее, чем хвалит» (Lys. 30, 2). Положительную оценку действий Лисандра мы находим и в другом фрагменте Феопомпа, сохранившемся у Афинея. Так, по словам Феопомпа, «приобретя власть почти над всей Элладой, Лисандр ни в одном из городов не стремился ни к любовным удовольствиям, ни к пьянству или неуместным попойкам» (ap. Athen. 543 b-c).

Но все эти положительные оценки относятся только к личным качествам Лисандра, а не к его политическим действиям. Единственный фрагмент, который мог бы пролить свет на представления Феопомпа о данной стороне деятельности Лисандра, Плутарх приписывает другому Феопомпу, комическому поэту рубежа V–IV вв. (Lys. 13, 8–9)[838].

Как мы постарались показать, круг источников по проблемам державной политики Спарты достаточно широк. Однако использование разнохарактерных свидетельств античных авторов требует известной осторожности и в силу тенденциозности отдельных элементов традиции, и в силу специфики тех литературных жанров, в рамки которых заключены интересующие нас факты.

Именно с характером дошедшей до нас античной традиции во многом связан и тот особый интерес к Лисандру как воплощению спартанской политики, который был столь характерен для западной историографии XIX – начала XX в. Главный упор во многих исследованиях о классической Спарте рубежа V–IV вв. делался на личности Лисандра. Историография того времени, особенно в лице немецких ученых Эд. Мейера, К. Ю. Белоха, У. Карштедта, В. Эренберга, давала острую политическую интерпретацию деятельности Лисандра, подчеркивая в ней новаторскую, «революционную» сторону. Согласно этой точке зрения, Лисандр почти полностью абстрагировался от своего полиса и являл собою фигуру, в сущности, близкую к эллинистическим правителям[839]. Так, по словам В. Эренберга, «в лице Лисандра в Спарте полностью эмансипировался великий индивидуум, хотя и не с постоянным успехом из-за особенно прочных здесь уз древнего государства»[840].

Другая точка зрения представлена в основном в работах ученых англо-американской школы, начиная с 30–40-х гг. Эти ученые скорее склонны видеть в деятельности Лисандра и в созданной им державе целый ряд вполне традиционных для спартанского полиса элементов. Сам Лисандр в их интерпретации представляет собой вполне лояльного гражданина, исполняющего за границей волю своего государства. В соответствующем ключе написана ставшая уже классической статья Г. Парка, посвященная исследованию созданной Лисандром Спартанской державы. По его мнению, из трех основных элементов лисандровой державной системы, по крайней мере два — институт гармостов и форос — были вполне традиционны и заимствованы Лисандром соответственно из спартанской и афинской практики. Что же касается декархий, то Г. Парк признает за Лисандром приоритет в создании данного института, хотя и с некоторыми оговорками относительно традиционности проолигархических установок Спартанского государства[841].

Своеобразными апологиями Лисандру явились статьи В. Прентиса и Р. Смита. В. Прентис, строя свою аргументацию на совершенном отрицании позднейшей традиции, основанной, по его мнению, исключительно на Эфоре, полностью отвергает все сведения, порочащие Лисандра, и ответственным за политику Лисандра делает не столько его самого, сколько Спартанское государство в целом[842]. Р. Смит, который вопреки традиции пытается доказать, что никакого «падения» Лисандра не было и вся его деятельность была полностью согласована со спартанским правительством и им санкционирована[843], фактически стоит на той же позиции, что и В. Прентис. Оба они, по существу, рассматривают Лисандра как некое воплощение спартанской внешней политики, полностью отрицая наличие конфликта между Лисандром и официальной спартанской общиной.

Среди тех, кто подвергает критике как явное преувеличение, так и неоправданное преуменьшение роли личности в истории, назовем немецкого историка Д. Лотце, автора монографии, посвященной деятельности Лисандра в последние годы Пелопоннесской войны[844], и отечественного исследователя Э. Д. Фролова. Сторонники более взвешенного подхода к традиции вовсе не отрицают того, что Лисандр действовал в русле официальной спартанской политики. Но с другой стороны, они и не считают Лисандра интегральным элементом спартанской общины, до конца лояльным и верным ее гражданином. Так, по словам Э. Д. Фролова, в действиях Лисандра усматривалось нечто большее — уже наметившийся разрыв «если и не между личностью и государством, как это было в случае с Алкивиадом, то между действиями и целями Лисандра, чья энергичная новаторская политика была направлена на то, чтобы закрепить господство в быстро развивающемся греческом мире за отсталой, консервативной Спартой», начисто лишенной какой-либо конструктивной идеи или позитивной внешнеполитической программы[845].

По меткому выражению Д. Лотце, подмена целого государства одной личностью произошла уже в древности и была результатом «оптического обмана», вызванного безусловно выдающимся положением Лисандра в современном ему греческом мире. Эта подмена произошла, конечно, не без участия современников и близких их потомков, «плененных чарами сильной личности»[846].

Как видно из этого краткого обзора, проблема соответствия официального курса Спартанского государства личной инициативе Лисандра уже не раз обсуждалась в научной литературе. В отечественной историографии наиболее полно ход этой дискуссии и ее основные линии представлены в указанной выше монографии Э. Д. Фролова[847].

Задачей настоящего раздела мы считаем исследование наиболее интересной и необычной формы господства спартанцев над греческим миром — декархий. В этой связи стоит также вопрос и о личном вкладе Лисандра в создание этого института, который лег в основу Спартанской державы.

Первые шаги по консолидации антиафинских и антидемократических сил в малоазийских городах Лисандр предпринял еще во время своей первой навархии в 407 г. Сразу же по прибытии в Ионию он перенес штаб-квартиру спартанского флота из Милета в Эфес (Xen. Hell. I, 5, 1; Plut. Lys. 4). Как нам кажется, самым важным моментом при перенесении резиденции наварха в Эфес было то, что этот город считался опорным пунктом греческой олигархии на Востоке[848] и открытым сторонником Спарты[849].

Здесь, в Эфесе, Лисандр устроил съезд представителей олигархических кругов ионийских городов, тем самым положив начало межполисному объединению всех олигархических элементов и создав, по меткому выражению Р. Виппера, «союз союзов»[850] с собою во главе. Ксенофонт полностью опускает данную сторону деятельности Лисандра. Для этого апологета Спарты вообще характерно полное молчание по поводу отношения Спарты к своим новым союзникам. Сведения об этой политической акции мы находим только у поздних писателей, Диодора и Плутарха. Сообщение Диодора лаконично и, как всегда, когда речь идет о Спарте, не несет в себе ярко выраженного оценочного момента. По словам Диодора, Лисандр, «вернувшись в Эфес, призвал к себе самых могущественных людей от городов; он предложил им организовать гетерии и объявил им, что если дела пойдут хорошо, то он сделает их владыками в их городах» (XIII, 70, 4 / Пер. С. Я. Лурье). Подобное конспективное изложение Диодора дополняет Плутарх: «Лисандр, созвав в Эфес, в качестве представителей от городов, людей, которые, по его мнению, возвышались над толпой умом и отвагой, впервые внушил им мысль о переворотах и создании власти Десяти, которая впоследствии при нем и установилась. Он уговаривал и подстрекал этих людей к созданию тайных обществ (eJtairikav) и внимательному наблюдению за состоянием государственных дел, обещая им одновременно с крушением Афин уничтожение демократии и неограниченную власть в родном городе» (Lys. 5, 5).

Какие цели мог преследовать Лисандр, решившись на столь необычный для спартанского военачальника шаг? Ведь акция в Эфесе — явление неординарное, оно не имеет себе аналогий в спартанской истории. Бесспорно, мысль об организации съезда олигархов в Эфесе — одна из самых удачных и оригинальных политических идей Лисандра. Анализ текста Плутарха позволяет нам наметить те цели, которые мог преследовать Лисандр, приступая к объединению вокруг себя малоазийских олигархов. Конечно, в условиях войны с Афинами этот шаг прежде всего диктовался стремлением Лисандра изолировать Афины как идейный центр демократического движения. Сама же идея объединения олигархов в тайные общества с фиксированным числом членов, очевидно, явилась симбиозом опыта, с одной стороны, олигархических гетерий в Афинах (о них он мог узнать от Алкивиада), а с другой стороны, чисто спартанских институтов, таких, как криптии.

По-видимому, личный момент при определении состава этих тайных политических клубов имел для Лисандра решающее значение. Уже на учредительном съезде в Эфесе в 407 г. среди его участников было немало личных друзей и гостеприимцев Лисандра (ср.: Plut. Lys. 5, 6). Именно там состоялся между ними сговор, целью которого было повсеместное уничтожение демократий афинского образца. Ориентация при этом на декархии свидетельствует о том, что Лисандр с самого начала думал об установлении корпоративных тираний, а вовсе не о реставрации «законных» олигархий умеренного толка[851]. Своим сторонникам он обещал, что в случае успеха «сделает их владыками в их городах» (Diod. XIII, 70, 4) и дарует «неограниченную власть» (Plut. Lys. 5, 5). Таким образом, под лозунгом восстановления «отеческих политий» Лисандр пытался создать в малоазийских полисах абсолютно беспринципные и циничные режимы, вербуя для них людей, подобранных по принципу личной преданности. То, что последний принцип и был основным критерием для Лисандра, хорошо видно из одного замечания Плутарха: «Он назначал правителями не по признаку знатности или богатства: члены тайных обществ, связанные с ним союзами гостеприимства, были ему ближе всего» (Lys. 13, 7). Однако истинные цели Лисандра проявились несколько позже. В начале же своей политической карьеры Лисандр собирал под знамена «олигархической реставрации» всех недовольных господством демократических Афин.

Надо думать, что созданная Лисандром межполисная антидемократическая коалиция субсидировалась, главным образом, на средства Кира Младшего, который в 407 г. был назначен караном (наместником) Малой Азии[852]. Мастер неформальных контактов, Лисандр, по свидетельствам Ксенофонта и Плутарха, в ходе переговоров в Сардах так расположил к себе Кира, что сумел завязать с ним долговременную дружбу, которая прекратилась только со смертью последнего (Xen. Hell. I, 5, 2–7; Plut. Lys. 4). Как справедливо замечает Г. Глотц, «для Афин не могло быть ничего более губительного, чем удачная встреча в Сардах этих двух деятелей»[853].

Когда по истечении срока своей первой навархии Лисандр вернулся на родину, в Малой Азии он оставил достаточное количество верных ему прозелитов. При обсуждении в 405 г. кандидатуры на пост наварха две политические силы вне Спарты оказали давление на решение спартанского правительства: Кир Младший, уже вложивший немало средств в дело Лисандра, и руководители малоазийских городов, обязанные ему своим возвышением (Xen. Hell.. II, 1, 6–7; Diod. XIII, 100, 7; Plut. Lys. 7, 2).

Весной 405 г., после перерыва, Лисандр вновь был назначен главой спартанского флота. Правда, на этот раз он не имел титула наварха, поскольку, согласно спартанским законам, никто не имел права более одного раза занимать подобную должность. Но этот закон обошли, назначив Лисандра эпистолеем при номинальном навархе Араке (Xen. Hell. II, 1, 7; Diod. XIII, 100, 8; Plut. Lys. 7, 3). С данного момента, собственно говоря, и начинается тот период в державной политике Спарты, который непосредственно связан с именем Лисандра.

После победы при Эгоспотамах осенью 405 г. исход Пелопоннесской войны был уже предрешен. Афинской архэ больше не существовало. И перед Спартой возникла небывалая по своим масштабам задача — реорганизация прежней Афинской державы и выработка статуса новых союзных полисов. По всей видимости, Спарта могла выбрать три основных направления решения этой проблемы. Во-первых, предоставить всем городам бывшей Афинской империи автономию без каких-либо условий. Во-вторых, распространить на новых союзников те же права и обязанности, какие были у членов Пелопоннесской лиги. И третий путь — выработать принципиально новый подход к бывшим членам Афинской архэ и создать на месте Афинской державы свою, Спартанскую. Логика войны и победа в ней, конечно, толкнули Спарту на один из самых авантюрных ее экспериментов. Она попыталась, не имея на то никаких социально-экономических оснований и опираясь только на военную силу, взять в свои руки огромные пространства и создать подобие политического единства. Однако, как замечает Д. Лотце, и господствующий класс спартанского общества, и само это общество «находилось в противоречии с магистральным путем развития греческой истории. Менее всего Спарта была в состоянии заменить систему Афинского морского союза своей собственной»[854]. Тем не менее Спарта пошла на необычный для нее шаг: Лисандра, своего политического лидера, она наделила самыми широкими полномочиями и предоставила возможность осуществить лично им выработанную политическую программу.

После Эгоспотам Лисандру пришлось решать вопрос о статусе прежних союзников Афин. Он выбрал новый путь — создание класса «городов-клиентов», совершенно отличных от членов Пелопоннесской лиги и связанных со Спартою системой декархий и гармостов[855]. В качестве местной базы своей системы он использовал олигархическое движение. Учреждение олигархических режимов, какие бы крайние методы при этом ни использовались, вполне соответствовало общей направленности политики и традициям Спартанского государства.

По установившемуся мнению, декархии принято рассматривать как собственное творение Лисандра внутри господствующей системы Спарты[856]. «Спарта, — пишет Д. Лотце, — в завуалированной форме была вынуждена отказаться от своего старинного лозунга автономии. Лучшим цементом в сложившихся обстоятельствах оказались классовые интересы олигархических кругов в формально автономных полисах и их безусловно проспартанские настроения»[857]. Насколько умело Лисандр использовал «партийные» разногласия внутри малоазийских полисов, отлично видно по реакции бывших правителей этих городов на возвращение Лисандра.

После того, как эфоры в авральном порядке уничтожили декархии Лисандра[858] и малоазийские полисы погрузились в пучину хаоса и анархии, (Xen. Hell. III, 4, 7), отрешенные от власти правители все свои надежды на восстановление проспартанских режимов связывали исключительно с Лисандром. Они обратились к нему за помощью немедленно, как только Лисандр появился в Малой Азии вместе с царем Агесилаем (398 г.) (Xen. Hell. III, 4, 7).

Трудно ответить на вопрос, как конституционно оформлялись декархии и почему олигархические правительства в городах Лисандр ограничивал именно числом «десять». Возможно, как полагают Г. Парк и Д. Лотце, декархии были общим обозначением любых олигархий, учрежденных с помощью Лисандра, и вовсе не обязательно правящий комитет должен был состоять именно из десяти членов[859]. В любом случае, введение нового термина «декархия» свидетельствует о том, что установление этой формы правления не было делом рук местных олигархов, но — результатом деятельности самого Лисандра. Возможно, с помощью единообразных правительств, члены которых, принадлежа к одному социальному кругу и исповедуя одни идеи, могли лучше координировать свои действия и при необходимости оказывать друг другу помощь, Лисандр надеялся преодолеть обычный для греческих полисов партикуляризм. Не последними были, по-видимому, и соображения материального порядка. От богатых малоазийских городов, возглавляемых его креатурами, Лисандр вполне мог ожидать большой финансовой помощи. Декархи, обязанные своим возвышением исключительно Лисандру и не имеющие широкой социальной базы в своих государствах[860], для спартанского военачальника были гарантами безусловной материальной поддержки их общин.

Именно декархии, по замыслам Лисандра, должны были обеспечить нормальное функционирование новой системы господства. Но декархии, очевидно, не были единственным вариантом, какой Спарта могла предложить членам своей державы. Наряду с декархиями Диодор упоминает также олигархии, скорее всего, традиционного типа: «Лисандр, спартиат, после того, как он по распоряжению эфоров устроил дела во всех городах, попавших под власть лакедемонян, учредив в одних — декадархии, а в других — олигархии (ejn ai|» me;n dekadarciva», ejn ai|» de; ojligarciva» katasthvsa»), стал знаменит в Спарте» (XIV, 13, 1). Исходя из этого весьма осторожного высказывания Диодора, Г. Парк, а вслед за ним и Д. Лотце приходят к выводу, что хотя декархии и были основной политической формой правления при Лисандре, единственной формой их все же признать нельзя. Лисандр вполне мог отказаться от учреждения именно комитета Десяти, если он имел возможность гарантировать своим друзьям власть каким-либо другим способом[861]. За то, что декархии не были абсолютно обязательными при Лисандре, говорит также пример Афин, где власть олигархов была оформлена иначе. Хотя, с другой стороны, следует заметить, что это не самый подходящий пример. Афины были, без всякого сомнения, экстраполисом, и политическая ситуация там была гораздо сложнее, чем в других городах.

К сожалению, государственно-правовые аспекты истории Спарты отражены в наших источниках далеко не достаточно. Поэтому столь много остается открытых вопросов, связанных с декархиями. Не вполне установлено, в каких именно городах господствовала эта система. С одной стороны, предание утверждает, что система декархий имела всеобъемлющий характер, а с другой стороны, в нашем распоряжении очень мало свидетельств о конкретных декархиях.

Так, Ксенофонт (Hell. III, 4, 2; 5, 13; VI, 3, 8) и Исократ (IV, 110; cp.: VIII, 96–105), очевидно, считали декархии типичной и достаточно распространенной формой правления. Всякие олигархии времен Лисандра в их представлении были именно декархиями. Ксенофонт, рассказывая о намерении Лисандра сопровождать Агесилая в Малую Азию, основной целью данного предприятия полагал именно восстановление декархий. «Кроме соображения о превосходстве греческой армии им руководило еще желание самому участвовать в этом походе, чтобы при помощи Агесилая снова восстановить учрежденные им в городах декархии, уничтоженные эфорами, которые ввели здесь прежнее управление» (Hell. III, 4, 2). Далее, рисуя хаотическое состояние государственных дел в Малой Азии после 403 г., Ксенофонт за эталон порядка и стабильности принимает или демократии времен Афинской архэ, или декархии времен Лисандра. «Государственный строй в городах представлял собой настоящий хаос — уже не было ни демократического строя, как было под афинской властью, ни декархий, как было под властью Лисандра» (Hell. III, 4, 7). Любопытно, что в этом пассаже Ксенофонт противопоставляет демократию не олигархиям вообще, а именно декархиям. Из этого видно, что, по крайней мере, для малоазийских полисов декархии были повсеместной формой правления, и их учреждение современники связывали не столько со Спартанским государством, сколько с Лисандром лично.

Что касается материковой Греции и островов, то в самой общей форме о наличии там декархий может свидетельствовать отрывок из передаваемой Ксенофонтом речи фиванских послов в Афинах перед началом Коринфской войны. Вот этот отрывок: «Они [спартанцы] явно обманули и тех, которых освободили из-под вашей власти; вместо свободы они наложили ярмо двойного рабства: над ними владычествуют и гармосты и те десятеро, которых Лисандр поставил во главе каждого государства» (Hell. III, 5, 13). Правда, как всякая речь, она достаточно условна. Так, например, фиванские послы говорят о декархиях и гармостах в настоящем времени, хотя к этому моменту декархии давно уже были упразднены. Точно такой же передержкой может быть утверждение, что декархии были учреждены в каждом городе Спартанской державы.

Плутарх в своих утверждениях относительно универсальности гармостов и декархий идет еще дальше Ксенофонта, заявляя, что Лисандр их насаждал среди собственных союзников, а не только среди завоеванных общин. Приведем полностью перевод этого очень важного отрывка: «Уничтожив демократию и другие законные формы правления, Лисандр в каждом городе оставлял по одному гармосту из лакедемонян и по десять человек правителей из членов тайных обществ, организованных им наспех по городам. В этом отношении он действовал одинаково и во вражеских, и в союзнических городах, подготовляя себе в известном смысле господство над Элладою» (Lys. 13, 5–6). Здесь Плутарх приоткрывает завесу над одним из главных принципов Лисандра — формированием корпуса декархов исключительно из членов тех самых гетерий, главою которых он стал еще в 407 г. Что касается тех союзных городов, в которых, по словам Плутарха, также существовали декархии, то здесь, конечно, имеются в виду не члены Пелопоннесской лиги, чьи права никак не были ущемлены, а скорее ряд островных и малоазийских греческих полисов, таких, как Хиос, которые после сицилийской катастрофы отложились от Афин и перешли на сторону Спарты. Не случайно Плутарх говорит не о союзных городах, а о городах, ставших союзными (Lys. 13, 6 — tai’» summavcoi» gegenhmevnai» povlesin).

Перейдем теперь ко второй группе источников, где речь идет о конкретных декархиях. С полной определенностью мы можем судить о них только на примере Самоса. По сообщению Ксенофонта, Лисандр, взяв Самос, уничтожил там проафинское демократическое правительство, вернул изгнанных в 412 г. олигархов (ср.: Thuc. VIII, 21) и, по-видимому, из их среды выбрал декархов (Ксенофонт их называет десятью архонтами), оставив им для окончательного наведения «порядка» спартанский гарнизон (Hell. II, 3, 7)[862].

Что касается второго места, где как будто засвидетельствована декархия, то этот случай весьма спорен. Речь идет о Пирее — гавани Афин. По свидетельству Плутарха, декархия в Пирее была учреждена Лисандром одновременно с коллегией Тридцати в Афинах (Lys. 15, 6). Однако, судя по отдельным высказываниям Платона и Аристотеля (Plat. Epist. VII, 324 c-d; Arist. Ath. pol. 35, 1; 39, 6), коллегию Десяти в Пирее нельзя отнести к декархиям Лисандра самосского типа[863]. Это был чисто исполнительный комитет, непосредственно подчиненный правительству Тридцати. Последнее как раз и можно считать аналогом декархий Лисандра, хотя едва ли это самый подходящий пример: ситуация в Афинах была гораздо сложнее, чем где бы то ни было, и определялась борьбой двух группировок внутри единого олигархического движения. В любом случае пример Афин доказывает, что в державе Лисандра не существовало абсолютно единообразной системы и кроме собственно декархий могли быть также другие варианты олигархических правительств.

Со всей определенностью декархии засвидетельствованы кроме Самоса только в малоазийских греческих городах (Xen. Hell. III, 4, 2 и 7). Однако, согласно действующему тогда третьему спартано-персидскому договору, все греческие города Малой Азии находились в сфере влияния Персии, а не Спарты. Поэтому вряд ли Лисандр для поддержки своих декархов мог так же свободно размещать там гарнизоны и назначать гармостов, как он делал это в прочих городах. Мы не знаем ни одного гармоста, посланного при нем в Малую Азию, помимо Сфенелая — гармоста Византия и Калхедона (Xen. Hell. II, 2, 2)[864].

Хотя недостаток сведений и мешает нам с точностью ответить на вопрос, где в державе Лисандра были декархии вместе с гармостами и гарнизонами, где помещались гарнизоны без изменения прежнего государственного устройства, а где декархии существовали сами по себе без спартанской поддержки, однако случай с малоазийскими полисами заставляет предположить, что там имел место третий вариант: декархии без гарнизонов и гармостов. Не исключено, что роль спартанских гарнизонов взяли на себя персы. В таком случае за существование декархий в Малой Азии отвечал столько же Кир, сколько и Лисандр[865].

Установление декархий стало непосредственным поводом для насильственных действий. Возможно, и сами декархии, несмотря на их кратковременность, остались в памяти греков именно благодаря тем крайностям и эксцессам, которыми сопровождалось их водворение. Антидемократическая направленность политики Лисандра была вполне в духе Спартанского государства и достаточно традиционна для него[866]. Однако исключительные по своей жестокости методы Лисандра, с помощью которых он хотел добиться тотального уничтожения демократических режимов на всей территории бывшей Афинской державы, в конце концов, вызвали недовольство даже в Спарте. Об этой стороне деятельности Лисандра мы узнаем, главным образом, от круга авторов антиспартанского толка. Ни Ксенофонт, ни Диодор, чьим источником в данном случае, по-видимому, был Феопомп, не делают акцента на этой стороне деятельности Лисандра и весьма осторожны в своих оценках[867].

О поведении Лисандра в завоеванных общинах мы узнаем прежде всего от Исократа, Плутарха, Полиэна и Непота. Плутарх представляет Лисандра как человека, лично способствующего резне и изгнанию демократов (Lys. 13; 14; 19). По его словам, учреждение декархий в каждом городе сопровождалось массовыми казнями и изгнаниями всех политических противников, причем нередко этими политическими противниками становились все без исключения жители города, как было, например, в случае с Самосом и Сестом (Lys. 14). Согласно преданию, именно Лисандр несет личную ответственность за поведение декархов, устроивших в каждом городе кровавый передел власти и имущества. Так, Плутарх уверяет, что «Лисандр казнил не только за личные вины, а повсюду в угоду своим друзьям, помогая им сводить счеты с многочисленными врагами и удовлетворяя их ненасытное корыстолюбие» (Lys. 19). По свидетельстсву Исократа, декархи обрекли на смерть больше людей за три месяца, чем афиняне за весь период своего правления (IV, 113). Конечно, это может быть риторическим преувеличением, но доля правды здесь есть. Лисандр в покоренных общинах вел себя как человек, не считающийся ни с какими условностями. Ему ничего не стоило нарушить собственную клятву, и не случайно Лисандру приписывают слова, что взрослых следует обманывать клятвами так же, как детей игральными костями (Plut. Lys. 8, 5; Polyaen. I, 45, 3; Aelian. V. h. VII, 12). Его карательные экспедиции в Милет[868] и на Фасос[869] вполне подтверждают справедливость этих высказываний. Лисандр прославился организацией массовых репрессий демократов в масштабах, которых Греция еще не знала. Поэтому, по словам Плутарха, «такую известность приобрели слова лакедемонянина Этеокла, сказавшего, что Эллада не сможет вынести двух Лисандров» (Lys. 19, 5; cp.: Aelian. V. h. XI, 7).

Кроме организации декархий Лисандр по образцу афинских клерухий сделал попытку создать военно-земледельческую колонию в Сесте, где он поселил своих ветеранов. Хотя невозможно абсолютно точно датировать историю с Сестом (Plut. Lys. 14, 3), однако, скорее всего, Лисандр изгнал афинских клерухов из Сеста осенью 405 г., после битвы при Эгоспотамах[870]. Об этом событии Плутарх сообщает в биографии Лисандра: «Отняв у афинян Сест, он [Лисандр] не разрешил его жителям остаться в городе, а отдал его вместе с его землей кормчим и начальникам гребцов, служившим под его начальством» (14, 3). Создавая подобную колонию, Лисандр мог преследовать несколько целей. Во-первых, чисто стратегические цели — приобретение контроля над морским путем в Геллеспонт[871]. Во-вторых, цели политического характера — укрепление личных связей с войском[872]. И наконец, в его задачи, по-видимому, входило создание опорных пунктов не столько спартанского, сколько своего собственного господства над Элладой. Последнее его намерение, как кажется, не осталось тайной для Спарты. Во всяком случае, как свидетельствует Плутарх, «это был первый его поступок, который отказались признать в Лакедемоне» (Lys. 14, 3). До того момента все его действия, даже самые противозаконные с точки зрения морали и права, встречали молчаливую поддержку в Спарте. Однако случай с Сестом показывает, сколь относительна была свобода действий Лисандра. Спартанское правительство вовсе не собиралось потворствовать Лисандру в осуществлении его чисто личных планов и приказало ему аннулировать колонию и вернуть изгнанных жителей. Очевидно, история с Сестом была одним из тех звеньев, которые в конце концов привели к «падению» Лисандра и повсеместному уничтожению системы декархий в городах Спартанской державы.

Итак, оценивая в целом весь круг вопросов, имеющих отношение к декархиям, мы можем отметить, что идея декархий и ее осуществление связаны полностью с личной инициативой Лисандра. Этим объясняются и те довольно узкие хронологические рамки, внутри которых зафиксированы декархии (405–402 гг.). Летом 403 г. всевластию Лисандра был положен конец. В Афинах его сменил царь Павсаний, радикально изменивший направление спартанской политики по отношению к Афинам. Эта фактическая отставка Лисандра повлекла за собой быстрое уничтожение его декархий и восстановление в городах прежних конституций (Xen. Hell. III, 4, 2). Такая непосредственная зависимость декархий от положения Лисандра служит лишним доказательством того, что система декархий, в отличие от гармост-системы и фороса, являлась исключительно его собственной инициативой и как таковую ее и уничтожили эфоры.

Кратковременность системы декархий объясняется общим изменением внешней политики Спарты после 403 г. Спарта оказалась неспособной поддерживать ту единообразную модель правления, которую Лисандр выработал для членов новой Спартанской державы. Декархии являлись самым уязвимым элементом в лисандровой системе, поскольку их осуществление было немыслимо без активной поддержки Спарты. Они-то и были уничтожены в первую очередь. Предоставление греческим полисам «отеческих политий» было со стороны Спарты признанием своего политического бессилия.

Путем создания декархий Лисандр поставил олигархическое движение в Греции на качественно новую ступень. В этом он шел по тому же пути, который давно уже был указан Афинами, построившими свою державу на принципах тотального демократического единства. Создание единообразных олигархических правительств в греческих городах, руководимых из одного центра и поддерживаемых спартанскими гарнизонами, было тем элементом, который Спарта со своей стороны внесла в историю политического развития Греции.

Гармосты

Само слово «гармост» (oJ aJrmosthv») и должность, обозначаемая этим термином[873], по-видимому, существовали в Спарте уже в период архаики. Во всяком случае, в схолиях к Пиндару упоминается о двадцати спартанских гармостах (ad. Pind. Olymp. VI, 154 с: h\san de; aJrmostai; Lakedaimonivwn ei[kosin)[874]. Возможно, первоначально гармостами в Спарте назывались должностные лица, ежегодно посылаемые в города периеков для наблюдения за состоянием дел в этих общинах и поддержания в них порядка[875]. Двадцать гармостов, о которых идет речь в схолиях к Пиндару, скорее всего, и были такого рода магистратами. Судя по их количеству, они присутствовали чуть ли не в каждом городке периеков[876]. Как полагает Г. Шёманн, эти ранние гармосты были спартанскими функционерами, посылаемыми в города периеков для надзора за порядком без права вмешательства в местное самоуправление[877]. В особо важные пункты могли посылаться гармосты, наделенные более широкими полномочиями и сопровождаемые гарнизоном. Одним из таких ответственных гармостов был, по-видимому, киферодик (kuqhrodivkh»), магистрат, ежегодно посылаемый на Киферу (Thuc. IV, 53, 2). То, что киферодик был одним из гармостов, заставляет думать надпись с острова Кифера, где упоминается гармост (IG, V, 937). В качестве военного коменданта киферодик возглавлял постоянно присутствующий там спартанский гарнизон и был одновременно гражданским администратором[878].

Модификацией этих древних гармостов можно считать новый их тип, который появился и сформировался в ходе Пелопоннесской войны. Пространственное расширение ареала военных действий и одновременное проведение армейских операций в нескольких местах потребовали от спартанцев нового подхода к своим военным руководителям. Одних царей в качестве главнокомандующих уже не хватало. Поэтому Спарта уже в период Архидамовой войны делает первые шаги по выработке новой методики, пригодной для ведения военных действий на отдаленных от Спарты территориях. Так, Брасид и подчиненные ему офицеры в 424–422 гг. полностью реализовали практику посылки в союзные города особых командиров с гарнизонами, которые, собственно говоря, уже были прообразом гармостов Лисандра.

Армия Брасида фактически являлась армией нового типа, в которой спартанское гражданство было представлено только офицерским корпусом. Из среды своих офицеров Брасид, очевидно, назначал комендантов в халкидикские города, перешедшие на сторону Спарты (Thuc. IV, 123, 4; 130, 4; cp.: IV, 132, 3). Но такая практика не нашла одобрения в Спарте и спартанские власти прислали своих людей в качестве гармостов, дабы «не вверять управление случайным людям» (Thuc. IV, 132, 3). Подобная оперативность эфоров, по-видимому, свидетельствует о ясном понимании ключевой роли военных комендантов на данном этапе войны.

Таким образом, необычайность экспедиции Брасида определяется не только изменением общей стратегии войны и характера военных действий, но и появлением нового типа отношений между Спартой и ее военными союзниками. По сути дела, перед нами уже начало процесса объединения греческих полисов в Спартанскую державу, реализовывавшегося посредством гармостов и гарнизонов.

Фукидид, говоря об офицерах Брасида — командирах отрядов и комендантах союзных городов, — нигде не употребляет термина «гармосты», а, как правило, использует слово с гораздо более общим значением — a[rconte» (IV, 132, 3). Г. Парк полагает, что отсутствие термина «гармост» в истории Фукидида объясняется только тем, что он вообще избегал употреблять какие-либо технические выражения и при окончательной редакции своей «Истории» заменял их на слова с более нейтральным и общим значением[879].

По мнению Г. Парка, и сам Брасид, и начальники его гарнизонов уже носили титул «гармост», а их функции в целом совпадали с функциями классических гармостов начала IV в.[880] Однако нельзя исключить и другой возможности: во времена Брасида слово «гармост» еще не использовалось как специальный термин для обозначения военных комендантов, несущих свою службу за границей. Вполне вероятно, что впервые в таком качестве оно стало употребляться только в 413 г., в момент массового отложения союзников от Афин. И Фукидид, рассказывая о назначении Алкамена гармостом Лесбоса, возможно, зафиксировал первый случай употребления слова «гармост» в своем новом качестве (VIII, 5, 2)[881].

После сицилийской катастрофы начался процесс разложения Афинской архэ. Спарта при этом избрала один и тот же метод помощи всем желающим отпасть от Афин. Вместо того чтобы просто освобождать города, она стала посылать и оставлять там на длительное время своих офицеров с гарнизонами. Первоначально это, конечно, было вызвано стратегической необходимостью, но позднее гарнизоны и гармосты стали главным средством, объединяющим города в Спартанскую державу. Как отмечает Эд. Мейер, целый комплекс причин толкнул Спарту на повсеместное внедрение гармостов с гарнизонами. Первоначально новые союзники связывали со Спартой большие надежды на решение их местных проблем. Местные олигархи часто даже сами просили прислать им гармоста с гарнизоном. Они нуждались в опоре против народа, лишенного своих прав и тяготевшего к Афинам[882]. Кроме того, Спарта должна была защищать союзные города на фракийском побережье от варваров материка, а острова и гавани — от пиратов, усиливших свои позиции благодаря войне и исчезновению афинского контроля. Наконец, азиатские прибрежные города также искали у Спарты помощи против растущего могущества персидских сатрапов[883].

Как справедливо отмечает Г. Парк, функции гармостов в Спартанской державе соответствуют до известной степени функциям некоторых магистратов в других греческих полисах[884]. Так, например, Коринф ежегодно посылал в свою колонию Потидею на Халкидике уполномоченных, называемых эпидамиургами (ejpidamiourgoiv) (Thuc. I, 56). Они, по-видимому, представляли собой верховных инспекторов, которые должны были обеспечивать самую тесную связь Потидеи с Коринфом. Скорее всего, эпидамиурги посылались без армии и на местное самоуправление никак не влияли. Более близкая параллель к спартанским гармостам — епископы (ejpivskopoi) и фрурархи (frouvrarcoi) Афинской державы. Их сравнение между собой было, очевидно, традиционным. Так, Феофраст у Гарпократиона говорит, что спартанцы посылали в города гармостов, а не ejpivskopoi или fuvlake». Но в отличие от гармостов афинские епископы были скорее гражданскими магистратами, чем военными (Schol. ap. Aristoph. Av. 1023). Они, по-видимому, посылались только временно для организации внутреннего управления в некоторых подчиненных Афинам общинах, а за сохранность установленного епископами порядка отвечали уже чисто военные функционеры — фрурархи.

По мнению Г. Парка, было и иное отличие афинских фрурархов и епископов от спартанских гармостов. Он полагает, что «гармосты не могли быть моделью афинских фрурархов уже потому, что последние в отличие от гармостов назначались от случая к случаю. Конечно, обе эти должности, — продолжает Г. Парк, — были вызваны к жизни одной и той же причиной — необходимостью контролировать внутренние правительства подчиненных городов. Эта необходимость для Спарты с самого начала была постоянной, а для Афин она возникла позднее и, вероятно, была только спорадической»[885]. Впрочем, насколько правильна эта мысль Г. Парка, трудно сказать. У нас нет достаточно материала, чтобы с какой-либо долей уверенности судить о сроках исполнения афинскими епископами и фрурархами своих должностей. В любом случае кажется маловероятным непостоянный, спорадический характер службы фрурархов: ведь однажды поставленные в союзные города афинские гарнизоны, надо думать, сохранялись там надолго.

С самого начала можно проследить четкое разделение гармостов по соответствующим территориям, которые они должны были опекать. Так, по просьбе Эвбеи туда в 412 г. был направлен отряд в 300 неодамодов, который возглавляли два спартанца Алкамен и Меланф (Thuc. VIII, 5, 1). В том же году в качестве таких правителей или начальников были посланы Халкидей на Хиос и Клеарх в Геллеспонт (Thuc. VIII, 8, 2–3). Отсутствие у Фукидида четкого определения должностного положения Халкидея и Клеарха восполняют другие источники.

Ксенофонт прямо называет Клеарха гармостом, прибывшим в Византий с гарнизоном, состоящим из периеков и неодамодов (Hell. I, 3, 15). Как официально назывался Халкидей — не известно, но, скорее всего, так же, как его преемник Педарит, которого Фукидид называет «архонтом» (VIII, 28, 5). Однако, по всей видимости, Педарит носил титул гармоста Хиоса, подтверждением чему может служить фрагмент Феопомпа у Гарпократиона, где Педарит назван aJrmosth;» ajnhvr (s. v. Pedavrito»)[886].

Из перечисленных выше гармостов и городов, которые они занимали, видно, что Спарта в период с 413 по 407 г. имела гарнизоны в наиболее стратегически важных пунктах, таких, например, как геллеспонтский регион, где, по крайней мере, в трех городах — Абидосе, Византии и Халкедоне — были спартанские гармосты. Гармосты в этот период имелись также и в главном городе Ионии Милете.

Так как наши сведения о посылке гармостов с гарнизонами во многом носят случайный характер, то мы не можем в полной мере оценить, до какой степени в Спарте до Лисандра уже была развита эта практика. Скорее всего, на первых порах функции гармостов были еще чисто военными: они должны были гарантировать безопасность тех районов, которые находились у них в подчинении. Но, судя по некоторым данным, им уже приходилось вмешиваться во внутренние дела подопечных городов (в 423 г. такую попытку предпринял Полидамид, офицер Брасида — Thuc. IV, 130, 4) и поддерживать там олигархические группировки, настроенные, как правило, проспартански. Например, Педарит, гармост Хиоса, активно способствовал насильственному введению на острове олигархического правления (Thuc. VIII, 38, 3).

По-видимому, новой ступенью в развитии института гармостов можно считать период, начавшийся с 407 г. и связанный с именем Лисандра. Недаром сам термин «гармост» в нашей традиции чаще всего ассоциируется с Лисандром, хотя гармосты существовали и до него и после него. Однако традиция совершенно верно делает акцент на гармостах Лисандра, признавая, что после 407 г. этот государственно-правовой институт начал претерпевать известные изменения путем привнесения в него новых элементов.

Вопрос о личном участии Лисандра в деле преобразования института гармостов в универсальную имперскую магистратуру до сих пор остается открытым. По мнению Г. Парка, любые обобщения тут очень затруднительны, поскольку наши источники не дают однозначного ответа на этот вопрос[887].

Нам известны имена лишь двух гармостов, которые, бесспорно, были назначены самим Лисандром. Это — Сфенелай, гармост Византия и Халкедона (405 г.), и Форак, гармост Самоса (404 г.) (Xen. Hell. II, 2, 2; Diod. XIV, 3, 5).

Если о Сфенелае нам почти ничего не известно[888], то Форак — фигура достаточно видная. Спартиат, заслуженный офицер, командующий крупными военными подразделениями во время Ионийской войны, правая рука Лисандра в битве при Эгоспотамах (Xen. Hell. II, 1, 18–20, 28; Diod. XIII, 76, 6; Plut. Lys. 9), он, конечно, не случайно был назначен гармостом Самоса, только что усмиренного Лисандром. Назначая своих высших офицеров на эту должность, Лисандр только следовал уже выработанной в ходе Пелопоннесской войны традиции. Однако и Сфенелай, и Форак недолго оставались гармостами. Первый был отрешен от этой должности в 404 г., второй — в 403 г. Причину отставки Сфенелая мы не знаем, однако показательно то, что он был заменен Клеархом, уже непосредственным ставленником эфоров (Diod. XIV, 12, 2).

Что касается близкого друга и соратника Лисандра — Форака, то он был обвинен эфорами в противозаконном хранении денег и казнен (Plut. Lys. 19, 7). Дело Форака, таким образом, можно трактовать как часть атаки на Лисандра, приведшей вскоре к его отставке.

Малочисленность этих конкретных примеров противоречит преданию, согласно которому Лисандр повсюду насаждал гармостов (Diod. XIV, 10, 1)[889]. В промежуток с 405 по 403 г. — период наибольшего могущества Лисандра — нам известно всего шесть имен предполагаемых гармостов. Троих из них, Сфенелая, Форака и Клеарха, мы уже касались. Остаются Этеоник, Каллибий и сам Лисандр.

Об Этеонике известно только то, что он после поражения при Аргинусах с остатком флота находился на Хиосе (Xen. Hell. II, 1, 1–6). Ксенофонт нигде не говорит об Этеонике как гармосте Хиоса, тем не менее есть все основания включать его в список гармостов, как это делает Г. Бокиш[890]. В 405 г., сообщает Ксенофонт, по распоряжению Лисандра Этеоник отправился в города фракийского побережья и «принудил всю эту область перейти на сторону лакедемонян» (Hell. II, 2, 5). Хотя это была чисто военная экспедиция и никаких дальнейших указаний на пребывание Этеоника во Фракии у нас нет, однако, учитывая задачи, которые стояли перед ним и исходя из обычного для гармостов территориального ограничения их деятельности, мы вместе с Г. Парком и Г. Бокиш вполне можем видеть в Этеонике гармоста Фракии[891].

Каллибий, судя по данным традиции, был гармостом Афин в 404/3 г. (Xen. Hell. II, 3, 15; Arist. Ath. pol. 37–38; Plut. Lys. 15, 6). Сместил Каллибия с должности гармоста, по-видимому, сам Лисандр, недовольный образом его правления (ср.: Plut. Lys. 15), хотя именно он, вероятно, в свое время помог Каллибию занять данный пост (Xen. Hell. II, 3, 14).

В 403 г. во время борьбы Спарты с Фрасибулом гармостом Афин был назначен Лисандр. По словам Ксенофонта, Лисандр «исходатайствовал афинянам ссуду в сто талантов и добился того, что сам был послан гармостом во главе сухопутного войска, а брат его Либий — навархом» (Hell. II, 4, 28). Это первый случай в истории, когда командующий значительной армией назван в источниках гармостом. И в самом деле, задачи Лисандра были во многом схожи с теми задачами, которые стояли перед любым спартанским гармостом. Другим был только масштаб и мера ответственности: по большому счету именно в Афинах в этот момент решалась судьба Спартанской державы. В Спарте это понимали и, несмотря на настороженное отношение к Лисандру, все же пошли на такое назначение. Очевидно, лучшей фигуры на должность гармоста Афин просто не нашлось.

Как и прочие гармосты, Лисандр командовал не гражданским ополчением, состоящим из спартиатов и периеков, а наемной армией (misqofovroi») (Xen. Hell. II, 4, 30), которую, подобно Брасиду, собрал, «склонив обещанием жалованья» (misqw/’ peivsa») (Lys. XII, 60). В этом он отличался от царя Павсания, который, хотя и имел союзные контингенты, однако привел с собой в Афины, по крайней мере, две моры спартанцев (Xen. Hell. II, 4, 33)[892].

Стратегия поведения Лисандра в Афинах, а также используемый им принцип набора армии очень напоминают приемы Брасида. Соответствующий тип командующего хорошо засвидетельствован в спартанской истории более позднего периода. Такими командирами были, например, Фиброн и Деркилид, которых наши источники также называют гармостами (Xen. Hell. III, 1, 4; IV, 8, 3).

Особую категорию гармостов, по-видимому, составляли те, которые были назначены во вновь восстановленные Лисандром города. По свидетельству Ксенофонта и Плутарха, к таким общинам относились Эгина, Мелос, Скиона на Халкидике (Xen. Hell. II, 2, 9; Plut. Lys. 13) и, возможно, Гистиея на Эвбее (ср.: Thuc. I, 114; Diod. XII, 7; Plut. Per. 23). Изгнав афинских клерухов и вернув прежнее население, Лисандр, скорее всего, в обязательном порядке посылал туда гармостов с гарнизонами для того, чтобы предотвратить возможную гражданскую смуту (стасис) и обезопасить эти города от афинской агрессии (Schol. ad Aeschin. II, 77 — «всякий раз лакедемоняне оставляли там своего начальника (a[rconta), которого они называли гармостом, для того, чтобы охранять город и не допускать гражданской смуты»)[893].

Из этих немногих примеров становится ясным, что при Лисандре институт гармостов еще находился в стадии развития. И в количественном, и в качественном отношении он не достиг еще той универсальности и обязательности, которые стали свойственны этой должности в начале IV в. Очевидно, институт гармостов еще пребывал в начале своего пути к регулярной магистратуре, ежегодно сменяемой и назначаемой эфорами. При Лисандре, насколько нам известно, посылка гармостов не стала еще абсолютно обязательной процедурой. Срок их пребывания в должности, по-видимому, точно не фиксировался и определялся, как правило, только военной необходимостью. Но вряд ли вполне справедливо мнение Д. Лотце, что гармосты Лисандра все еще оставались чисто военными функционерами, которые не заботились о связи новых союзников со Спартой[894]. Лисандр не в малой степени способствовал превращению прежних, чисто военных командиров в военных администраторов, делающих свои первые шаги в новой для них области управления.

Что касается оценки личной роли Лисандра в формировании данного института, то тут, вероятно, невозможно дать однозначный ответ, как это было с декархиями. Конечно, Лисандр не являлся изобретателем этого института, ведь гармосты существовали и до Лисандра. Даже в пору своего наибольшего влияния он не имел возможности полностью контролировать назначение гармостов: для периода с 405 по 403 г. только двое вполне определенно были ставленниками Лисандра, остальные, скорее всего, как и раньше, назначались эфорами или царями (Thuc. IV, 132, 3; VIII, 5, 1–2; Diod. XIV, 12, 2). Судя по тому, что основной материал о гармостах относится к периоду уже после Лисандра, отставка последнего никак не повлияла на судьбу этого института.

Нам кажется вполне обоснованным вывод о том, что хотя институт гармостов и не был оригинальным творением Лисандра, однако это не помешало Лисандру удачно использовать уже существующие до него формы и методы. Он сумел поставить институт гармостов на службу своим личным интересам, внедряя практику назначения на эту должность своих доверенных людей и добившись для себя поста гармоста в Афинах.

Рассмотрим теперь предание об илотском происхождении гармостов Лисандра. Первые следы этой версии мы находим в рассказе Ксенофонта о посольстве беотийцев в Афины перед битвой при Галиарте (395 г.). В приводимой Ксенофонтом речи беотийские послы ставят в вину спартанцам, наряду с прочими злодеяниями, также и то, что «они не стесняются назначать гармостами своих илотов» (Hell. III, 5, 12). Исократ в «Панегирике» свидетельствует примерно о том же. Он уверяет, что «спартанцы предпочитают служить одному из илотов» (111). Таким образом, по крайней мере, два писателя-современника утверждают, что существовали гармосты илотского происхождения. Правда, надо учитывать и то, что их заявления носят слишком общий характер и в силу самого жанра речей не обладают силой бесспорного доказательства.

И Исократ, и Ксенофонт оперировали скорее не фактами, а тем общим впечатлением от спартанской гегемонии, которое тогда сложилось в Греции. Но в традиции не засвидетельствовано ни одного конкретного примера назначения на эту должность человека негражданского происхождения. Наоборот, те двое гармостов, которые были назначены самим Лисандром — Сфенелай, гармост Византия и Халкедона (405 г.), и Форак, гармост Самоса (404 г.) (Xen. Hell. II, 2, 2; Diod. XIV, 3, 5), — оба принадлежали не просто к рядовым спартиатам, а к спартанской элите. В этом Лисандр следовал давно установившейся традиции назначать на высшие командные посты, к числу которых, бесспорно, принадлежали и гармосты, людей из знатных и богатых спартанских семей[895]. По-видимому, самое большее, на что мог решиться Лисандр, — в исключительной ситуации военного времени назначить на должность гармоста неодамода[896] или гипомейона, хотя и это весьма сомнительно[897].

Откуда же возникла тогда версия о гармостах-илотах? Ответ, возможно, заключается в следующем. Гарнизоны, посылаемые Спартой, конечно, состояли главным образом из неодамодов[898] или наемников. Низший командный состав также мог комплектоваться из этой среды. А поскольку в момент наибольшего могущества Спарты любой ее представитель становился весьма важной персоной в завоеванных общинах, то социальная «ущербность» солдат и низшего гарнизонного офицерства автоматически могла переноситься и на их руководителей. Спартанцев настолько не любили, что с радостью принимали на веру любую порочащую их информацию. Отсюда, скорее всего, и возникли гармосты-илоты.

Весьма вероятно, что обвинения, направленные против спартанских гармостов, в первую очередь имели целью задеть самого Лисандра. Ведь традиция в числе мофаков[899], наряду с Гилиппом и Калликратидом, называет также Лисандра (Phyl. FgrHist. 81 F 43; Aelian. V. h. XII, 43).

Враги Лисандра вполне были способны в своей «злостной клевете» превратить его из мофака в илота, что и нашло отражение в предании (Xen. Hell. III, 5, 12; Isocr. IV, 111).

В этом, конечно, сказалось общее негативное отношение к спартанской гегемонии, чему в не малой степени способствовало суровое правление гармостов и декархов (Thuc. VIII, 38, 3; Xen. Hell. III, 5, 12; VI, 3, 7–9; Lac. pol. 14, 2; Isocr. IV, 117; Diod. XIII, 66, 5; XIV, 3; 12, 2–9; Paus. IX, 32, 8–10; Plut. Lys. 15; 19; Mor. 773 c-d). К. Ю. Белох справедливо отмечает, что вследствие ограниченности лаконского образования и воспитания гармосты были часто плохо подготовлены к исполнению своих должностных обязанностей. По его мнению, «многие спартанские гармосты обращались с союзниками так, как они на родине привыкли обращаться со своими илотами; или же они попросту становились орудиями местных властей и заботились исключительно о собственном обогащении»[900].

Действительно, в источниках имеется целый ряд фактов, свидетельствующих о «ненасытном корыстолюбии» спартанских гармостов. В этом смысле показателен судебный процесс над Фораком, гармостом Самоса, обвиненном в присвоении денег (Plut. Lys. 19). Как правило, обвинения в коррупции и прочих злоупотреблениях, вменяемых, согласно преданию, спартанским гармостам, носят за редким исключением слишком общий характер. Но и те немногие факты, которыми мы располагаем, целиком подтверждают общее резко отрицательное впечатление от спартанского господства, отмеченное древней традицией. Самый яркий пример тому — Клеарх.

Уже во время первого своего пребывания в Византии в 409/8 г. Клеарх вызвал большое недовольство, по крайней мере, у части граждан, которые «ненавидя тяжесть его господства… предали город Алкивиаду» (Diod. XIII, 66, 5). Позднее, в 403 г., он повел себя как классический тиран, устроив в городе настоящий террор с массовыми убийствами, изгнаниями и конфискацией имущества (Diod. XIV, 12, 2–9). По-видимому, поведение Клеарха во многом способствовало складыванию у греков традиционного образа спартанского гармоста-тирана[901]. Клеарх даже среди прочих гармостов прославился исключительной жестокостью. Недаром поведение Клеарха вызвало недовольство в Спарте и привело в конце концов к отстранению его от должности.

Но в целом насильственные действия спартанских гармостов не вызывали никаких нареканий на родине и считались скорее нормой, чем исключением из правил[902]. Образец такого рода поведения показал своим подчиненным сам Лисандр. По словам Плутарха, «он действовал одинаково и во вражеских, и в союзнических городах… Лично присутствуя при многих казнях, изгоняя врагов своих друзей, он дал эллинам образчик лакедемонского правления, судя по которому добра от Спарты ждать было нечего» (Lys. 13). Гармосты вместе с их гарнизонами нанесли большой ущерб реноме Спарты, так как на их счету была целая серия насильственных действий. Они обращались с членами своей державы как с собственными илотами, абсолютно не умея использовать какие-либо другие методы общения, кроме насильственных. Даже Лисандр, не отличающийся мягкостью нрава, иногда осуждал дикое, с точки зрения греков, поведение спартанских гармостов. Так, согласно преданию, он якобы сказал гармосту Каллибию, оскорбившему известного афинского атлета Автолика, что тот не умеет управлять свободными людьми (Plut. Lys. 15).

Отставка Лисандра в 403 г., по-видимому, никак не повлияла на дальнейшую судьбу гармостов. Скорее всего, были отстранены от власти только его ближайшие друзья и соратники. Что касается института гармостов, то он просуществовал еще 30 лет, вплоть до битвы при Левктрах (Xen. Hell. VI, 3, 18; Paus. IX, 6, 4)[903], и высшей точки своего развития достиг в 90-е гг. IV в., став той базой, на основе которой Спарта строила свои отношения с новыми союзниками.

Институт гармостов, пережив кризис в начале 90-х гг., когда вместе с уничтожением декархий, очевидно, были отозваны и многие гармосты, вероятно, в полном объеме был восстановлен Агесилаем в 396–395 гг.[904] Отозванный в Грецию в 394 г., Агесилай оставил в Малой Азии для защиты греческих городов большой гарнизон во главе с гармостом Евксеном (Xen. Hell. IV, 2, 5). Но последующие военные неудачи привели к тому, что после 394 г. Спарта фактически утрачивает контроль над малоазийским побережьем, а вскоре и над островами. В 394 г. после победы при Книде Фарнабаз и Конон поплыли вокруг Эгеиды, прогоняя спартанских гармостов и давая городам заверения, что в их цитаделях не будет больше гарнизонов и что их автономия будет восстановлена в полном объеме (Xen. Hell. IV, 8, 1). Таким образом, Спарта уже после 394 г. фактически потеряла большую часть своей империи, расположенной в Эгеиде (Diod. XIV, 84, 3–4; Paus. VI, 3, 16). В 390 и 389 гг. Фрасибул освобождает от спартанских гарнизонов Лесбос, Ификрат — Абидос, Хабрий — Эгину (Xen. Hell. IV, 8, 29, 39; V, 1, 1–9). В 387 г. по Анталкидову миру Спарта отзывает своих гармостов из Малой Азии, но оставляет их, несмотря на свои обещания, во многих других греческих городах (Polyb. IV, 27, 5). В 383 г. после взятия спартанцами Кадмеи гармосты снова появляются в Фивах (Diod. XV, 20, 2–3), а немного позже — в Платеях и Феспиях (Xen. Hell. V, 4, 15; Isocr. XIV, 13). В 374 г. Спарта в очередной раз пообещала в договоре, заключенном с Афинами, убрать все свои гарнизоны (Diod. XV, 38), но окончательно гармосты вместе с гарнизонами исчезли только после битвы при Левктрах (Xen. Hell. VI, 3, 18; Paus. VIII, 52, 4; IX, 6, 4).

Уже из этого краткого перечня событий, связанных с гармостами, видно, что самым благоприятным периодом для института гармостов было десятилетие с 401 по 390 г. Именно в этот временной промежуток зафиксировано рекордное число гармостов — восемнадцать (Александр, Аристарх, Деркилид, Дифридат, Дракон из Пеллены, Евксен, Гериппид, Клеандр, Киниск, Лисандр, Лисипп, Милон, Никандр, Панкал, Филопид, Праксит, Феримах, Фиброн)[905], причем по крайней мере двенадцать из них названы спартиатами (Аристарх, Деркилид, Дифридат, Евксен, Гериппид, Клеандр, Киниск, Лисандр, Лисипп, Праксит, Феримах, Фиброн)[906]. Судя по дальнейшей карьере тех, кто этот пост занимал, должность гармоста рассматривалась как важная ступень на пути к высшим военным и гражданским магистратурам. Непосредственно после службы в качестве гармоста эфором стал Дифридат (Plut. Ages. 17), а также, возможно, Леонт (Thuc. V, 44–46; Xen. Hell. II, 3, 10). Среди бывших гармостов встречаются навархи — Пантоид (Diod. XIV, 12, 4–7; Plut. Pelop. 15) и Гериппид (Xen. Hell. IV, 8, 11; Plut. Pelop. 12–13), а также другие крупные военачальники и высшие флотские офицеры — Деркилид (Thuc. VIII, 61–62; Xen. Hell. III, 1, 8–2, 20; Diod. XIV, 38–39), Фиброн (Xen. Hell. III,1, 4–8; IV, 8, 17–19; Diod. XIV, 36–38, 99), Гиппократ (Thuc. VIII, 35, 99, 107; Xen. Hell. I, 1, 23; 3, 5–7; Diod. XIII, 66, 2), Анаксибий (Xen. Hell. IV, 8, 32–39; Diod. XIV,30, 4), Клеандр (Xen. Anab. VI, 4, 18; 6, 6–37; VII, 2, 5–6). Среди гармостов был и один член царствующего дома Еврипонтидов — Киниск (Xen. Anab. VII, 1, 13).

Никаких следов присутствия неспартиатов в их среде не зафиксировано. Создается впечатление, что спартанскими гармостами становились только представители высшего офицерства. И это вполне понятно. То, что спартанское правительство могло терпеть в годы Пелопоннесской войны, когда экстремальные условия военного времени порождали и нетрадиционные решения, и нетрадиционный тип военачальника, стало совершенно недопустимым после ее окончания. Не случайно уже в 403 г. сошел с политической арены Лисандр, а вместе с ним, вероятно, и все его друзья. Если есть хоть доля истины в предании о гармостах-илотах, то такие случаи могли иметь место только при Лисандре. В дальнейшем, особенно после заговора Кинадона, спартанские власти должны были самым тщательным образом следить за социальным составом своего офицерского корпуса, куда, по-видимому, уже не могли попасть ни гипомейоны, ни неодамоды, ни мофаки, т. е. все те, кто не пользовался в полном объеме гражданскими правами спартиатов.

Должность гармоста помимо кадрового роста давала возможность честолюбивым спартиатам приобрести политический вес и войти в немногочисленный клуб политических лидеров Спарты. Кроме того, отдаленность от Спарты, сравнительная неподотчетность и независимость делали такую должность весьма привлекательной и в финансовом плане. Образцовый в этом отношении Деркилид, служа в течение 20 лет (c 411 по 389 г.) гармостом в различных областях Спартанской державы[907], доказал свой необыкновенный талант в деле добывания денег как для своей армии (Xen. Hell. III, 1, 28), так и для себя лично (Xen. Hell. III, 2, 9; Diod. XIV, 38, 7). По словам Ксенофонта, Деркилид за ловкость и изобретательность даже получил прозвище Сизиф (Hell. III, 1, 8).

Но Деркилид прославился не только умением ловко устраивать свои дела. Он являет собой редкий для Спарты пример нового подхода к должности гармоста. В отличие от основной массы спартанских гармостов Деркилид был не просто военным комендантом на вверенной ему территории. Он вел себя скорее как гражданский наместник, собирающийся надолго и всерьез сотрудничать со всеми политическими силами, действующими в его районе. Деркилид отказался от применения исключительно военных методов в своих отношениях как с новыми союзниками, так и с персидскими сатрапами. С последними он научился договариваться (Xen. Hell. III, 1, 9; 2, 1; 2, 19–20). Деркилид старался не повторять ошибок своих предшественников, в частности Фиброна. Он отказался от порочной практики зимовать на землях союзников, перебравшись для этого на территорию Фарнабаза во Фракийскую Вифинию (Xen. Hell. III, 2, 1–2). Ксенофонт, возможно, тогда служивший под началом Деркилида, не раз восхищался его корректным поведением по отношению к малоазийским союзникам (Xen. Hell. III, 1, 10). Особенно Деркилид прославился тем, что возвел стену, отделяющую от набегов фракийцев Херсонес Фракийский (Xen. Hell. III, 2, 8–10; Diod. XIV, 38, 5–7)[908]. Такое внимание к Херсонесу, предположительно, объясняется тем, что Деркилид задумал колонизовать часть территории — уж очень подробно и даже любовно описывает Ксенофонт достоинства этой «изумительной» земли (Hell. III, 2, 10). Судя по отдельным замечаниям Ксенофонта, Деркилиду, как и самому Ксенофонту, по-видимому, была также не чужда идея приобретения лично для себя надежного убежища в Малой Азии. Так, рассказывая о захвате в 397 г. крепости Атарнея, расположенного на противоположном Хиосу побережье, Ксенофонт добавляет, что Деркилид «устроил в этом месте склад всевозможных съестных припасов, чтобы Атарней мог служить ему стоянкой[909], когда он сюда прибудет» (Hell. III, 2, 11). Если учесть, что городишко был ничейным, то Деркилид вполне мог рассматривать его как свою личную добычу. Но стремление к самостоятельности и независимости от спартанских властей никогда не доходило у Деркилида до откровенно нелояльного поведения по отношению к пославшему его полису. Даже эмиссары, обыкновенно посылаемые из Спарты для наблюдения за деятельностью спартанских военачальников, не нашли в его действиях ничего криминального и продлили Деркилиду (как в свое время Лисандру) полномочия еще на год (Xen. Hell. III, 2, 6).

Краткий очерк развития спартанской гармост-системы позволяет нам прийти к следующим выводам: во-первых, спартанский институт гармостов был порождением исключительной ситуации военного времени. Появившись в начале Пелопоннесской войны как чисто военная магистратура, он и позже не терял своего экстраординарного качества, находясь, по сути дела, вне регулярной спартанской военной организации. Далее, слабость и недолговечность Спартанской державы во многом определялась тем, что основным связующим звеном в ней стали гармосты. Наличие военных комендантов и гарнизонов в союзных городах вполне оправдывало себя в период Пелопоннесской войны. Сохранение и расширение системы гармостов после войны было одной из причин быстрой гибели Спартанской империи. Невозможно было долгое время поддерживать систему, основанную исключительно на насилии. Недаром, по единодушному мнению всего греческого мира, самым ненавистным элементом державной системы Спарты считались именно гармосты. Наконец, для спартанского полиса институт гармостов был во многом чужеродным элементом. Он так и не вписался в общий контекст обычных полисных магистратур. Насколько мы знаем, гармосты назначались и эфорами, и навархами, и царями. Строго не были определены ни сроки их деятельности, ни круг полномочий, ни границы подотчетных им территорий. Так, например, Фиброн, подобно Лисандру в Афинах в 403 г., хотя и назывался гармостом, однако командовал значительной армией и действовал на большой территории[910]. Носители этой должности самим ходом вещей скоро теряли связь с пославшей их общиной. Военная и финансовая самостоятельность гармостов неизбежно ставила их вне полиса и нередко приводила к перерождению данной военной магистратуры в тиранию.

Форос

Помимо системы гармостов важную роль в организации Спартанской державы играл форос.

Уже в ходе Пелопоннесской войны самой большой для Спарты проблемой стала проблема финансирования армии и флота, и каждый раз Спарта пыталась разрешить эту задачу только за счет союзников. Так, в начале Пелопоннесской войны среди прочих требований к членам Пелопоннесской лиги Спарта также выдвигала требование финансового обеспечения войны. По словам Фукидида, «города были обязаны иметь наготове определенную сумму денег» (II, 7, 2). Однако в действительности, если Спарте и удавалось получать какие-либо субсидии от своих пелопоннесских союзников, то только незначительные и нерегулярно поступающие, которые никак не могли удовлетворить ее запросы, резко возросшие в связи с войной[911]. О постоянных попытках Спарты добиться финансовой поддержки не только от своих союзников, но и от всех недовольных правлением Афин, свидетельствует надпись, составленная в Спарте, по-видимому, в первые годы Пелопоннесской войны (IG, V, 1, 1 = Ditt. Syll.3, N 84). Она представляет собой перечень взносов на военные расходы. Среди государств и отдельных лиц[912], перечисленных в документе, названы также Эфес, Хиос и Мелос, в то время еще являющиеся членами Афинской архэ.

В конце войны спартанские полководцы научились добывать деньги у своих новых союзников и с помощью интриг (Лисандр у малоазийских олигархов — Diod. XIII, 70), и с помощью патриотических призывов (Калликратид у милетян — Xen. Hell. I, 6, 7–12), и даже с помощью откровенных угроз (Этеоник у хиосцев — Xen. Hell. II, 1, 3–5). Однако эти обложения по-прежнему оставались добровольными и нерегулярными.

Основным и самым главным источником доходов для Спарты в период Ионийской войны стало персидское золото. Согласно третьему спартано-персидскому договору 411 г., Персия полностью взяла на себя финансирование всех военных операций Спарты. Таким образом, Персия сыграла исключительно важную роль в судьбах греческого мира. Пелопоннесская война, по сути дела, была выиграна Спартою на персидские деньги. И это, конечно, явилось грозным симптомом надвигающегося кризиса. Согласно Исократу, персидский царь вложил в Пелопоннесскую войну 5 тысяч талантов (De pace, 97), и эта сумма, вероятнее всего, не является преувеличенной.

Тем не менее по окончании войны Спарте вновь пришлось вернуться к финансовой проблеме. Для содержания созданной ею державы требовались немалые средства, и без регулярного обложения союзников тут было не обойтись. Спарта решила эту проблему самым радикальным образом. Используя опыт Афинского морского союза, она учредила союзную кассу и обязала всех членов своей державы ежегодно вносить туда определенную сумму денег (ср.: Isocr. XII, 67; Polyb. VI, 49, 10). Общая сумма взносов, по словам Диодора, составляла более тысячи талантов в год (XIV, 10, 2)[913]. По расчетам Г. Парка, данная сумма отнюдь не преувеличена[914]. Если это так, то Спарта с самого начала стала взыскивать со своих новых союзников столько же денег, сколько Афины, пребывая на вершине своего могущества. Нужно заметить также, что территория, с которой Спарта могла собирать налоги, была гораздо меньше, чем территория бывшей Афинской державы. Во-первых, отсюда надо исключить малоазийские города, отданные по третьему договору Персии, во-вторых, сам Пелопоннес (члены Пелопоннесской лиги были освобождены от обязательного денежного обложения)[915].

Из случайных намеков в источниках мы можем отчасти представить себе, на каких принципах строилась спартанская система обложения. Крупный вклад в казну, очевидно, составили те 470 талантов, которые Лисандр вернул Спарте в 404 г. (Xen. Hell. II, 3, 8). Спартанцы определили условия мирного договора с Афинами исключительно в своих интересах, без учета пожеланий членов Пелопоннесской лиги. У Ксенофонта в «Греческой истории» фиванские послы одной из главных причин своего разрыва со Спартой выставляют то, что спартанцы лишили их законной доли в добыче (III, 5, 12). Об этом же говорит и Юстин (V, 10, 12–13).

В мирный договор 404 г. спартанцы не включили пункт, касающийся выплаты фороса. Однако, как верно в свое время заметил Ф. Ф. Соколов, «это совершенно в духе древних, и особенно в духе спартанцев. Истолкование условий или законов иногда значительно расширяло их содержание»[916]. Но тем не менее, основываясь на немногочисленных и лаконичных сообщениях античных авторов, особенно Аристотеля, мы все-таки можем представить себе, что собою представлял «союзнический сбор» и на каких принципах строилась вся финансовая политика Спарты.

В «Афинской политии» Аристотель приводит подлинный текст афинского декрета 403 г., где встречается упоминание о «союзнической казне». Если учесть, что в нашем распоряжении находятся главным образом только самые краткие и косвенные свидетельства об обложении спартанских союзников, то сохраненный Аристотелем текст этого важного политического акта приобретает особое значение.

Созданная спартанцами в 404 г. казна, по всей видимости, называлась to; summacikovn. Во всяком случае, Аристотель, рассказывая о восстановлении демократии в Афинах, приводит полный текст договора между демократической и олигархической партиями (последняя находилась в Элевсине). Один из пунктов этого договора гласил, что «вносить подати с доходов в союзную казну (suntelei’n eij» to; summacikovn) элевсинцы должны наравне с остальными афинянами» (Ath. pol. 39, 2). Выражение to; summacikovn буквально может быть переведено как «союзная касса». Однако в действительности здесь речь идет не о союзном органе, ибо деньги непосредственно поступали в спартанскую казну[917]. Несколько двусмысленный способ выражения, наверное, проистекал из желания Спарты как-то скрыть свою абсолютную монополию на этот денежный налог. С полным основанием можно предполагать, что денежный взнос также официально назывался не форосом, как в Первом Афинском морском союзе, и не синтаксисом, как во Втором, а синтелией (suntevleia). К такому выводу приходят Г. Парк и Д. Лотце на основании употребленного Аристотелем глагола suntelei’n (Ath. pol. 39, 2)[918].

Но попытка как-то завуалировать суть дела с самого начала была обречена на провал. Правильную оценку этому явлению дали Исократ (XII, 67), Полибий (VI, 49, 10) и Диодор (XIV, 10, 2). Они единодушно называли денежное обложение, существующее в Спартанской державе, форосом. Данное слово, собственно, не является техническим термином и в широком смысле означает любые денежные поборы. В таком значении оно встречается и в документальных, и в нарративных источниках[919]. Но в своем специфическом значении слово «форос» употреблялось для обозначения принудительных взносов в Первом Афинском морском союзе. Явная общность между афинским и спартанским форосом состоит в том, что, во-первых, этот денежный налог в обоих случаях был принудительным, во-вторых, он собирался не только в военное, но и в мирное время, что в спартанском союзе было еще менее объяснимо, чем в афинском. Ведь первоначально у Спарты не было никакого противника, который мог бы угрожать безопасности ее державы.

Мы постарались показать, что гармосты с гарнизонами и форос были важнейшими элементами организации Спартанской державы. В этой связи интересно заметить, что в знаменитой надписи об образовании Второго Афинского морского союза есть специальная статья, в которой предавались анафеме именно эти три символа «империализма» (IG, II^2, 43 = Tod^2, N 123 — mhvte froura;n eijsdecomevnw/ mhvte a[rconta uJpodecomevnw/ mhvte fovron fevronti). Весьма вероятно, что здесь имелась в виду именно спартанская державная политика.

Спартанцы не достигли успеха в использовании этих методов и не нашли никакого себе оправдания в глазах своих союзников. «История Спартанской империи, — пишет Г. Парк, — иллюстрирует, насколько опасно строить свой успех на нарушении принципов политической морали. Таким антиморальным, например, был шаг Спарты в сторону Персии. Спарта немного получила от этого союза. Главное его детище (имеется в виду Лисандр. — Л. П.) — это человек, который был готов на кооперацию с Персией до любого предела»[920].

Уже в древности не раз высказывалась мысль, что спартанская гегемония над Грецией была началом гибели Спарты. Так, по словам Исократа, «политический строй лакедемонян, который в течение семисот лет никто не увидел поколебленным… оказался за короткое время этой власти [спартанской гегемонии] потрясенным и почти что уничтоженным» (VIII, 95). Точно такую же точку зрения на спартанскую гегемонию высказывал и Плутарх в биографии Агесилая: «Начало порчи и недуга Лакедемонского государства восходит примерно к тем временам, когда спартанцы, низвергнув афинское владычество, наводнили собственный город золотом и серебром» (5). Гранью, таким образом, для Плутарха является конец V – начало IV в.

По мнению Аристотеля, упадок Спартанского государства был связан непосредственно с его гегемонией над греческим миром: «Лакедемоняне держались, пока они вели войны, и стали гибнуть, достигнув гегемонии: они не умели пользоваться досугом и не могли заняться каким-либо другим делом, которое стояло бы (в их глазах) важнее военного дела» (Pol. II, 6, 22, 1271 b 5–10).

Из этих немногих цитат видно, что уже в древности греческие философы и историки подметили важный сдвиг, который произошел в спартанском обществе на рубеже веков. Они совершенно правильно определили момент, начиная с которого Спарта вступила в полосу глубокого кризиса, и столь же верно наметили основные причины этого явления. Пользуясь современной терминологией, можно следующим образом суммировать их мнения. Спарта оказалась несостоятельной в своей внешней политике и в силу «узкой специализации» ее граждан, и в силу отсутствия какой-либо конструктивной идеи, способной вновь объединить греческие полисы, но уже под спартанским руководством. Как верно отметил Г. Бенгтсон, «для политического развития Греции имело роковое значение то, что Спарта, победив в великой войне, не имела никакой конструктивной идеи для нового оформления эллинского мира, в котором поражение Афин создало еще незаполненный вакуум. Особенно недоставало Спартанской архэ великой национальной идеи, такой, например, как идея морского союза под предводительством Афин в борьбе эллинов против варваров»[921]. «Военная каста на Евроте» при строительстве своей державы не сумела создать и использовать другие средства и методы, кроме чисто военных. Достаточно вспомнить, что единство и связь полисов в Спартанской «империи» призваны были поддерживать исключительно военные должностные лица, гармосты, и исключительно военными методами, т. е. путем насилия. Как это ни парадоксально звучит, но для Спарты ее победа в Пелопоннесской войне по-своему оказалась роковой. Она неизбежно поставила перед ней задачи, которые Спарта не могла и не умела решать. По словам А. И. Доватура, после Пелопоннесской войны для Спарты «наступают новые времена, когда перед спартанцем возникает задача показать себя не только как воина, победителя, покорителя, но и как гражданина, правителя, организатора. Спартанцы оказались не на высоте положения и начали гибнуть»[922].

Наиболее мощным фактором трансформации спартанского полиса в новый тип государства — в государство державное, стала Пелопоннесская война. Она явилась тем катализатором, который вызвал к жизни новые институты, новых лидеров, а главное — новую внеспартанскую структуру управления обширной империей. На рубеже V–IV вв. произошло державное перерождение спартанского полиса. Вместе с тем опыт Спарты показывает ограниченность сил отдельного города-государства, даже такого достаточно обширного по своей территории, каким была Спарта. Поэтому попытки Спарты достичь невозможного — безусловного господства в Балканской Греции и даже Эгеиде — несмотря на отдельные успехи, в конечном итоге привели к надрыву, катастрофе. Агесилай станет последним спартанским полководцем общегреческого уровня. Но ему уже придется отчаянно бороться не столько за сохранение ведущего положения Спарты в греческом мире, сколько за самое ее существование.

Глава VII

Кризисные явления внутри спартанского полиса (РУБЕЖ V–IV ВВ.)

1. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В СПАРТЕ(ЗАКОН ЭПИТАДЕЯ)

Плутарх в пятой главе биографии Агиса рассказывает о деградации Спарты в III в. и объясняет ее тем, что после Пелопоннесской войны спартанцы «наводнили собственный город золотом и серебром». Однако и это, по его мнению, было бы не так страшно, если бы сохранилось старое, идущее от Ликурга «правило наследования», при котором отец не мог передать свое имущество никому, кроме сына. Плутарх считает, что этот порядок наследования обеспечивал имущественное равенство и «каким-то образом избавлял Спарту от всяких прочих бед». Положение изменилось, продолжает далее Плутарх, «когда эфором стал некий Эпитадей, человек влиятельный, но своенравный и тяжелый. Он, повздоривши с сыном, предложил новую ретру (rJhvtran e[grayen) — чтобы впредь каждый мог подарить или оставить по завещанию свой дом и надел кому угодно». Согласно версии Плутарха, Эпитадей предложил этот закон из личных побуждений: «только ради того, чтобы утолить собственный гнев[923], а остальные приняли его из алчности и, утвердив, уничтожили замечательное и мудрое установление (oiJ de; a[lloi pleonexiva» e{neka dexavmenoi kai; kurwvsante» ajpwvlesan th;n ajrivsthn katavstasin)» (Agis 5).

Вступив в силу, этот закон повлек за собой неисчислимые последствия. Земля как любой прочий товар была пущена в оборот, «и скоро богатство, — сообщает Плутарх, — собралось в руках немногих, а государством завладела бедность». Концентрацию земли в руках немногих Плутарх напрямую связывает с резким уменьшением числа граждан: спартиатов к моменту реформы Агиса осталось не более 700, причем из них только 100 владело землей. Вся остальная масса бывших граждан, по свидетельству Плутарха, являла собой полностью деклассированную чернь, представлявшую для государства большую угрозу как чрезвычайно взрывоопасный элемент. Уничтожение равенства и сокращение числа граждан, согласно Плутарху, было прямым следствием закона Эпитадея. Таков рассказ Плутарха. Постараемся теперь его прокомментировать.

Эфор Эпитадей упоминается только у Плутарха, хотя само имя Эпитадей, или Эпитад, встречается в спартанской истории еще один раз. Так звали спартанского командующего, погибшего в 425 г. под Сфактерией (Thuc. IV, 38, 1). Если учесть обычай передавать имя в семье через поколение, то вполне возможно, что наш Эпитадей был внуком Эпитадея, упомянутого Фукидидом[924], и правнуком Молобра. По-видимому, Молобр, названный у Фукидида отцом Эпитадея, и Молобр из одной лаконской надписи, датируемой первыми годами Пелопоннесской войны, — одно и то же лицо. Так, во всяком случае, полагает Г. Колбе в своем комментарии к данной надписи. Молобр в ней назван в числе тех общин и частных граждан, кто в начале Пелопоннесской войны внес деньги на ее ведение (IG, V, 1, 1 B vs. 8, 9).

Косвенным доказательством их родства может служить то, что все они, безусловно, были людьми одного круга: первый — Молобр — имел достаточно средств, чтобы оказывать финансовую помощь собственному государству, второй — Эпитадей — командовал спартанской армией и был, по-видимому, достаточно видной фигурой, а третьего — эфора Эпитадея — Плутарх характеризует как «человека влиятельного» (ajnh;r dunatov»), который, воспользовавшись званием эфора, выступил с законопроектом, касающимся основы основ всей социально-экономической жизни Спарты (Agis 5, 3). То, что важный социальный закон был предложен именно эфором, объясняется особым положением эфората в системе властных структур спартанского государства.

В Спарте только звание эфора давало реальную возможность его носителям выступать с законотворческой инициативой. Эфоры обладали особым качеством, отсутствующим у всех прочих республиканских магистратов в Спарте: они были неподотчетны другим должностным лицам, абсолютно независимы от них и практически безнаказанны[925]. В классический период эфорат в силу целого ряда присущих ему изначально потенциальных возможностей проявлял четко выраженную тенденцию к усилению своих властных функций. Это выражалось, с одной стороны, в расширении его юрисдикции, а с другой — в распространении власти эфоров не только на рядовых граждан, но и на высших «чиновников», в том числе и царей (Arist. Pol. II, 6, 18, 1271 a)[926].

В компетенцию эфоров как рабочего комитета народного собрания, председателями которого они к тому же являлись (Thuc. I, 87, 1–2; Plut. Agis 9; cp.: Xen. Hell. II, 2, 19; 4, 38; III, 2, 23; IV, 6, 3), входили вопросы, затрагивающие почти все стороны жизни спартанского полиса. Им же принадлежало право вносить законопроекты в апеллу и ставить их на голосование. Этим правом не обладало больше ни одно должностное лицо в Спарте, включая царей и геронтов[927]. Конечно, в качестве руководителей спартанской апеллы эфоры имели возможность манипулировать «волей» большинства и «протаскивать» необходимые им решения. А если учесть, что среди эфоров попадались «люди случайные» и бедные, которых, по словам Аристотеля, легко можно было подкупить, то легко себе представить, чьи интересы в народном собрании подчас они защищали (Pol. II, 6, 16, 1270 b). В предании нет ясного ответа на вопрос, кто и как избирал эфоров. По словам В. Г. Васильевского, «каков бы ни был способ избрания в эфоры… нет никакого сомнения в том, что избрание их попадало тем или другим путем в руки господствующей олигархии; эфоры избирались из среды всех, но не всеми»[928].

В качестве председателей апеллы и инициаторов важных решений эфоры неоднократно фигурировали в спартанской истории. Так было в 432 г. перед началом Пелопоннесской войны, когда эфором Сфенелаидом был поставлен на голосование вопрос о войне и мире (Thuc. I, 87, 1). Так случилось и сразу же по окончании войны, когда именно эфоры вопреки желанию партии Лисандра настояли на том, чтобы закон о свободном хождении в Спарте золотой и серебряной монеты был принят с существенной поправкой, резко уменьшившей сферу его действия: «постановлено было… ввозить эти деньги только для государственных надобностей; если же они оказывались во владении частного лица, за это была определена смерть» (Plut. Lys. 17). Принятое с подачи эфоров компромиссное решение повлекло за собой целый ряд последствий большой социальной значимости. Закон, запретивший свободное хождение в Спарте иностранной валюты, оказал непосредственное воздействие на характер экономических отношений и в конечном счете только ускорил процесс социального расслоения граждан. Если верна общепризнанная датировка закона Эпитадея (рубеж V–IV вв.), то перед нами два акта, которые были приняты примерно в одно и то же время и затронули всю совокупность имущественных отношений в Спарте.

Последний известный нам случай, связанный с законотворческой инициативой эфоров, произошел в 242 г., когда царь Агис задумал отменить долги. Согласно спартанской конституции, он был вынужден действовать через одного из эфоров — Лисандра, поскольку только эфоры, по-видимому, имели право вносить в спартанскую апеллу новые законопроекты (Plut. Agis 8–9).

Возвращаясь к преданию о законе Эпитадея, еще раз отметим тот факт, что никто из древних авторов кроме Плутарха об Эпитадее вообще не упоминает. Но тем не менее в «Политике» Аристотеля есть одно место, которое можно рассматривать как дополнение к рассказу Плутарха о ретре Эпитадея. Возможно, Аристотель имел в виду именно эту реформу, когда говорил о каком-то законодательном акте, позволившем гражданам продавать свои клеры под видом дарения или завещания. Так, в «Политике» мы читаем: «Законодатель поступил правильно, заклеймив как нечто некрасивое покупку и продажу имеющейся собственности, но он предоставил право желающим дарить эту собственность и завещать ее в наследство, а ведь последствия в этом случае получились неизбежно такие же, как и при продаже» (II, 6, 10, 1270 a). В сущности, здесь Аристотель излагает содержание закона Эпитадея. Как правило, исследователи идентифицируют безымянного законодателя Аристотеля именно с Эпитадеем[929]. Надо заметить, что в тех местах «Политики», где Аристотель обращается к спартанскому законодательству, он оперирует абстрактным понятием «законодатель», не уточняя, как правило, кого конкретно он имеет в виду. Но само содержание законопроектов дает возможность утверждать, что спартанский законодатель у Аристотеля — не всегда Ликург[930].

Однако отсутствие имени законодателя в процитированном выше отрывке (Arist. Pol. II, 6, 10, 1270 a) позволяет некоторым исследователям предполагать, что Аристотель имел в виду Ликурга, а отнюдь не Эпитадея. Так, комментатор Аристотеля В. Ньюмен считает, что Аристотель, скорее всего, вообще ничего не знал об Эпитадее[931]. М. Арнхейм, не отрицая историчности Эпитадея, однако полагает, что Эпитадей не внес ничего принципиально нового в спартанское законодательство. «Он только узаконил право наследования без усыновления, поскольку этот казус в законах Ликурга вообще не рассматривался». Таким образом, по мнению М. Арнхейма, ретра Эпитадея — это лишь расширительное толкование земельного кодекса Ликурга[932]. Но версия М. Арнхейма не находит себе подтверждения в древнем предании, и думать, что ретра Эпитадея была принята только ради подтверждения уже давно принятого закона, у нас нет никаких оснований.

Из сличения двух сообщений о законе Эпитадея — у Аристотеля и Плутарха — видно, что эти тексты не происходят один от другого. Плутарх явно пользовался не Аристотелем, а каким-то иным источником, и, судя по приведенному им историческому анекдоту о ссоре Эпитадея с сыном, этим источником, по-видимому, был Филарх[933]. По мнению французской исследовательницы Ж. Кристьен, Аристотель и Плутарх дополняют друг друга, и этот дополняющий характер обоих рассказов подтверждает аутентичность закона Эпитадея[934].

Подавляющее большинство исследователей считают и Эпитадея, и его закон соответственно историческим лицом и историческим событием. Споры скорее ведутся относительно времени жизни Эпитадея (до или после Левктр), а отнюдь не о самом факте его существования. В общих трудах по греческой истории историчность предания отстаивают Г. Бузольт, К. Ю. Белох, Г. Глотц[935]. В специальных исследованиях, посвященных социально-экономической ситуации в Спарте периода поздней классики и эллинизма, этой точки зрения придерживаются В. Портер, М. Кэри, А. Тойнби, П. Олива, Ж. Кристьен, Г. Мараско[936].

Однако стоит указать и на иной, как нам кажется, разрушительный и бесперспективный подход к древней традиции. Так, сторонники гиперкритического направления в истории — Эд. Мейер и Р. Пёльман в свое время характеризовали и самого Эпитадея, и его закон как романтический миф, придуманный в III в. для объяснения исчезнувшей системы равных наделов[937]. Вслед за Эд. Мейером и Р. Пёльманом тот же подход к источникам демонстрируют и некоторые современные ученые. М. Клаусс, например, считает весь рассказ Плутарха об Эпитадее и его законе этиологическим анекдотом, выдуманным для примирения фактического неравенства земельной собственности с постулируемым еще Ликургом регулированием ее[938]. Еще дальше идет Ст. Ходкинсон. Он уверен, что закон Эпитадея почти наверняка фиктивен уже только потому, что система землевладения и наследования, которую он должен был разрушить, никогда в действительности не существовала и с точки зрения здравого смысла вообще неосуществима[939]. Подобно Ст. Ходкинсону, тоже «с точки зрения здравого смысла» безусловно неисторическим этот закон считает и современный американский антиковед М. Флауэр[940]. Но такой подход к преданию по меньшей мере неконструктивен.

Признав аутентичность закона Эпитадея, обратимся теперь к вопросу о времени его принятия.

Хотя древние источники и не дают общей картины тех социальных коллизий, которые имели место в Спарте после Пелопоннесской войны, однако даже то немногое, что мы знаем, заставляет думать о наличии далеко зашедшего процесса расслоения гражданского коллектива в Спарте и концентрации земли в руках немногих. Закон Эпитадея, явившийся, с одной стороны, следствием этого процесса, с другой стороны, сам послуживший как бы его катализатором, был издан либо в самом конце V в., либо в самом начале IV в. Плутарх, наш единственный авторитет в данном вопросе, вполне определенно связывает этот закон с притоком денег в Спарту в конце Пелопоннесской войны (Agis 5, 1). Из контекста ясно, что для Плутарха точкой отсчета была именно Пелопоннесская война, и трудно предположить значительную отдаленность этого закона от момента ее окончания.

Косвенное подтверждение тому можно найти у Аристотеля. В том же отрывке, где речь идет о разрешении дарить и завещать землю, Аристотель указывает и на ту ситуацию, которая сложилась в современной ему Спарте в результате фактического допущения земельной спекуляции: «Оказалось, что одна часть граждан владеет собственностью очень больших размеров, другая — совсем ничтожной. Поэтому дело дошло до того, что земельная собственность находится в руках немногих» (Pol. II, 6, 10, 1270 a). Так как в его время процесс сосредоточения движимого и недвижимого имущества «в руках немногих» вступил уже в свою завершающую стадию, то, надо думать, начался он не во 2-й половине IV в., а много раньше[941].

Мы согласны с теми исследователями, которые, следуя традиции, относят закон Эпитадея к рубежу V–IV вв.[942], т. е. к тому времени, когда Спарта в ходе трансформации из консервативного полиса в территориальное имперское государство была вынуждена принять целую серию новых законов. Это та эпоха, которую Плутарх характеризует как «начало порчи и недуга Лакедемонского государства» (Agis 5, 1).

Однако если брать только формальную сторону дела, то Плутарх и Аристотель вместе дают соответственно terminus post quem и terminus ante quem, т. е. определяют тот отрезок времени, в пределах которого мог иметь место закон Эпитадея. Столь широкий временной диапазон (70–80 лет) способствовал появлению нескольких гипотез, различно датирующих закон Эпитадея. Так, например, О. Шультесс считал, что из-за состояния наших источников более или менее точная хронологическая привязка ретры Эпитадея вообще невозможна. По его словам, закон относится к первым десятилетиям IV в., после Лисандра, но в любом случае до «Политики» Аристотеля[943]. Того же мнения придерживался и В. Г. Васильевский. Коль скоро, пишет он, о законе Эпитадея нет упоминаний ни у Ксенофонта, ни у Плутарха в его биографиях Лисандра и Агесилая, значит, он был принят «в промежуток времени между Агесилаем и Аристотелем»[944].

Приведем и другие, отличные от традиционной версии, датировки закона Эпитадея. Самая ранняя из них принадлежит Б. Низе. Не отвергая в целом свидетельство Плутарха, сам закон Б. Низе относит к началу Пелопоннесской войны, отождествляя эфора Эпитадея со спартанским командующим, погибшим в 425 г.[945]

Другой крайностью следует считать слишком поздние датировки ретры Эпитадея. Правда, в какой-то степени в пользу более поздней датировки можно привести следующий аргумент: если учесть, что эфор Эпитадей, возможно, был правнуком Молобра и внуком Эпитадея, участника Пелопоннесской войны, то вряд ли он мог иметь уже взрослого сына ранее 70–50 гг. IV в. К сторонникам поздней датировки ретры Эпитадея относятся М. Кери, А. Тойнби и Г. Мараско. А. Тойнби, исходя из посылки, что в Спарте вплоть до битвы при Левктрах и потери Мессении не происходило никаких существенных социально-экономических сдвигов, датирует ретру Эпитадея приблизительно 357 г., считая ее «окончательным признанием того факта, что status quo в Мессении изменился и что четыре тысячи тамошних клеров были полностью потеряны для спартанского государства»[946]. М. Кэри так же, как и А. Тойнби, датирует ретру Эпитадея сер. IV в., но из других соображений. Принятие ретры, как он думает, было непосредственно связано с развитием наемничества, пик которого в Спарте, по его мнению, приходился как раз на середину IV в.[947] Итальянская исследовательница Г. Мараско полагает, что ретра была издана сразу после битвы при Левктрах как попытка остановить катастрофическое падение численности спартиатов. Таким образом, ретра, по ее мнению, имела своей главной целью разрешить проблему спартанской олигантропии[948].

И Аристотель в «Политике» (II, 6, 11, 1270 a), и Плутарх в биографии Агиса (5) отмечают любопытный факт — прямую зависимость численности спартиатов от закона, разрешившего отчуждать клеры. Попробуем разобраться, в какой мере закон Эпитадея мог повлиять на численность гражданского населения Спарты. Ведь отмеченное древними авторами уменьшение числа полноправных граждан в Спарте началось задолго до ретры Эпитадея.

История военной организации Спарты позволяет проанализировать с большей или меньшей точностью ход и скорость развития этого хорошо известного феномена. В архаической Спарте, по-видимому, никакой значительной убыли гражданского населения не наблюдалось. Во всяком случае, у нас нет данных, которые подтверждали бы, что олигантропия (ojliganqrwpiva — досл. «малолюдство») уже тогда воспринималась как тяжелая социальная проблема. Традиция скорее свидетельствует об обратном: общее количество спартиатов призывного возраста оставалось более или менее неизменным на протяжении всего периода архаики. Так, согласно Аристотелю, во время первых царей в Спарте было 10 тысяч граждан[949] (Pol. II, 6, 12 1270 a 37). Предание, сохраненное Плутархом и указывающее на наличие 9000 гражданских клеров, не очень далеко отстоит от этой цифры и, возможно, основано на ней.

Эпоха Греко-персидских войн — одновременно и высшая точка и рубеж, от которого берет свое начало процесс постепенного вымирания спартанского гражданства. Все полноправное население Спарты в начале V в., по-видимому, составляло 8–10 тысяч граждан призывного возраста. Геродот, в чьих данных мы менее всего можем сомневаться, дает цифру 8 тысяч для времени вторжения Ксеркса в Грецию (VII, 234; см. также: Arist. Pol. II, 6, 12, 1270 a 35–39; Plut. Lyc. 8)[950]. Достоверность этих данных подтверждает и то соображение, что в битве при Платеях (Her. IX, 10) участвовало 5 тысяч спартиатов, причем в это число, по-видимому, не входили ни старшая, ни младшая возрастные группы (IX, 12).

Но уже к началу Пелопоннесской войны количество спартиатов резко сокращается. При почти полном отсутствии статистических данных об этом свидетельствует, например, очень нервное отношение спартанцев к возможным, даже небольшим, потерям своих граждан. Когда, например, в 425 г. Спарта предложила Афинам мир, то основным побудительным мотивом, скорее всего, был страх за судьбу 120 спартиатов, попавших в плен на острове Сфактерия (Thuc. IV, 38, 5; V, 15). В отличие от конца века, в его начале демографическая ситуация была, по-видимому, иной. Тогда, в 491 г., гибель 300 спартиатов (вместе с царем Леонидом) при Фермопилах не сказалась существенно на численности спартанского гражданства и не вызвала такого сильного резонанса в обществе.

Спустя 60 лет после битвы при Платеях, в 418 г., общее число полноправных граждан в Спарте составляло по максимальным расчетам 4–5 тысяч человек, а по минимальным — 3 тысячи. Обе цифры основаны на данных Фукидида (V, 64, 68, 74). По его сообщению, в 418 г. спартанцы, торопясь оказать помощь Тегее, «с небывалой поспешностью со всем своим войском (pandhmeiv)… выступили в поход» (V, 64, 2). Фукидид, по-видимому, не имел точных данных о численности спартанской армии, поскольку, по его собственным словам, «о числе лакедемонян официально ничего не известно из-за скрытности, господствующей у них всюду» (V, 68, 2). Поэтому он был вынужден произвести собственный расчет (logismov»), основываясь на числе полков и на том порядке, в котором они были построены (V, 68). В. Г. Васильевский и Е. Кавеньяк, специально занимавшиеся этим вопросом, принимают цифру, взятую у схолиаста Фукидида, — 3584 человек — для спартанской армии, сражавшейся в 418 г. при Мантинее (Schol. Thuc. V, 68, 2–3). Однако если В. Г. Васильевский считал, что в эту цифру входили только спартиаты без периеков, то, по мнению Е. Кавеньяка, по крайней мере половина общей численности спартанского войска приходилась на периеков. Отсюда разница и в общей оценке числа всех спартиатов в данный отрезок времени[951].

Больше вплоть до битвы при Левктрах никаких прямых указаний на численный состав спартанского гражданства у нас нет. Однако постепенная замена спартиатов в армии на неодамодов, периеков и союзников продолжалась по нарастающей в течение всего периода Пелопоннесской войны и спартанской гегемонии[952]. Судя по качественному составу спартанской армии, спартиаты составляли в ней только офицерский корпус. Даже в такую важную экспедицию, как поход Агесилая против персов (396 г.), было послано всего несколько десятков спартиатов, главным образом в качестве штабных офицеров (Xen. Hell. III, 4, 2; Plut. Ages. 6, 5). Все это свидетельствует об очень бережном отношении государства к своим гражданам, что, как нам кажется, предполагает их большой дефицит.

Следующие статистические данные после 396 г. относятся уже ко 2-й четверти IV в. Так, к моменту битвы при Левктрах (371 г.) численность спартиатов по максимальным подсчетам составляла около 2400 человек, а по минимальным — около 1 тысячи. Эти цифры основаны исключительно на сообщении Ксенофонта о численности собственно спартиатов в спартанской армии, сражающейся при Левктрах: всего 700 спартиатов, набранных из всех возрастных групп до 55 лет (Hell. VI, 4, 17). Все расхождения в оценке общего числа спартанских граждан на этот период зависят только от того, как тот или иной историк понял текст Ксенофонта. Максимальную цифру в 2400–2300 человек вполне аргументированно, как нам кажется, отстаивают В. Г. Васильевский и К. Краймс[953]. Основываясь на данных Ксенофонта, они считают, что спартанская армия при Левктрах включала в себя менее одной трети всех граждан призывного возраста. Ведь сразу после понесенного поражения Спарта без особого труда смогла скомплектовать новую армию (Xen. Hell. VI, 4, 17–18), и в ближайшие годы после Левктр набор проводился только силами самого гражданства, так как периеки в этот момент отказались нести военную службу в спартанской армии (Xen. Hell. VI, 5, 25; 32; VII, 2, 2). К минимальной оценке общего количества граждан (не более 1 тысячи) склоняются те исследователи, которые, подобно Е. Кавеньяку и Н. И. Голубцовой, ставят знак равенства между количеством спартиатов, сражавшихся при Левктрах, и общим их числом[954].

Как мы уже говорили, в спартанском войске, сражающемся при Левктрах, было всего семьсот спартиатов (Xen. Hell. VI, 4, 17). Потеря в этой битве четырехсот из них[955] оказалась, по словам Ксенофонта (Hell. VI, 4, 15), таким тяжелым ударом, что Спарта так никогда и не смогла от него оправиться. Ему вторит Аристотель, утверждающий, что «одного вражеского удара государство не могло вынести и погибло именно из-за малолюдства» (Pol. II, 6, 12, 1270 a 34–35)[956]. Ксенофонт, рассказывая о нападении Эпаминонда на Спарту, объясняет панику, начавшуюся в городе, крайне малым числом защитников: «Спартиаты же, заняв посты в разных частях своего неукрепленного города, стали на караул; они производили впечатление крайней малочисленности — так было и в самом деле (mavla ojlivgoi kai; o[nte» kai; fainovmenoi) (Hell. VI, 5, 28; cp.: Xen. Lac. pol. 1, 1, где он называет Спарту одним из самых малонаселенных городов). Именно в этот момент, когда речь шла о самом существовании Спартанского государства, власти приняли радикальное по своей смелости решение и впервые в своей истории единовременно освободили и вооружили 6 тысяч илотов (Xen. Hell.VI, 5, 28–29)[957]. Это, конечно, прямое свидетельство того, что защитить Спарту силами одного гражданства было уже абсолютно невозможно.

Следующее, правда весьма общее свидетельство о численности спартиатов, относится уже ко времени Аристотеля, т. е. ко 2-й половине IV в. Аристотель, говоря о состоянии современной ему Спарты, заявляет, что она не могла выставить и тысячи гоплитов, «хотя земля (th’» cwvra») в состоянии была прокормить 1500 всадников и 30 тысяч гоплитов» (Pol. II, 6, 11, 1270 a).

Перед нами данные приблизительно за 150 лет. Каковы же причины, вызвавшие столь катастрофическое исчезновение спартанского гражданства? Исследователи насчитывают, по крайней мере, несколько таких причин, большая часть которых, по их мнению, лежит в сфере внеэкономических отношений. Сюда относят и многочисленные войны, и землетрясение 464 г., и низкую рождаемость, и суровость спартанской дисциплины[958]. Однако каждая из этих причин в отдельности и все они вместе не дают удовлетворительного объяснения факту постепенного и правильного вымирания целого сословия.

Конечно, война вносила свою лепту в этот процесс, но не большую, чем, скажем, в Афинах. При этом надо учесть, что военные действия, как правило, велись далеко от спартанской территории, и мирное население от них не страдало. Землетрясение 464 г. вряд ли имело такие уж разрушительные последствия для спартиатов, как это рисует Диодор (XI, 63, 1 — число жертв в 20 тысяч, без сомнения, преувеличено, если учесть отсутствие лавы и густой городской застройки). Во всяком случае, на другие слои населения, кроме спартиатов, землетрясение не оказало существенного влияния[959]. Если бы дело было только в землетрясении, то количество граждан, резко уменьшившись в 464 г., потом оставалось бы, по крайней мере, на том же уровне[960]. Но этого не наблюдается.

Как мы уже говорили, иногда видят одну из главных причин спартанской олигантропии в низкой рождаемости в среде спартиатов. Бесспорно, это явление имело место не только в V–IV вв., но и гораздо раньше. Отчасти оно объясняется идущей еще от Ликурга искусственной сегрегацией полов и вследствие этого развитием гомосексуализма. В борьбе с падением рождаемости обычно прибегали в мерам морального давления, особенно действенным в закрытых обществах, где специально культивировалась нетерпимость к любым отступлениям от нормы. Не ограничиваясь моральным осуждением безбрачия, в какой-то момент прибегли даже к мерам юридического характера, введя новые поощряющие рождаемость законы (Arist. Pol. II, 6, 13 1270 b 2–5).

Но объяснить олигантропию только традиционной для спартиатов низкой рождаемостью невозможно. Само по себе падение рождаемости, если оно не было вызвано какой-то экстремальной ситуацией, ни в одном обществе не может привести к столь быстрому уменьшению гражданского населения, как это было в Спарте. Резкое сокращение числа полноправных граждан в масштабах всей страны, конечно, свидетельствует о наличии глубоких кризисных явлений в социально-экономической сфере, но вовсе не объясняет эти явления. Бесспорно, существовала известная связь между упадком гражданского сословия в Спарте и кастовым характером ее социальной политики. Спартанская аристократия, проникнутая духом исключительности, никогда, по крайней мере в классический период, не прибегала к обычному для прочей Греции способу пополнения своего гражданства — кооптированию новых граждан из наиболее богатой и влиятельной верхушки метеков и иностранцев[961]. В этом, по мнению Аристотеля, главная причина спартанской олигантропии, которая ко времени написания «Политики» приобрела уже необратимый характер (Pol. II, 6, 12, 1270 a)[962]. Упорное нежелание правящей корпорации расширить круг спартанских граждан или хотя бы положить конец превращению гомеев в гипомейоны привело Спарту к самым катастрофическим последствиям: за полтора века количество граждан призывного возраста сократилось с 10 до 1 тысячи[963].

Как нам представляется, закон Эпитадея значительно ускорил процесс «вымывания» гражданского сословия и eo ipso сделал его необратимым. Оформивший право спартиатов на отчуждение земли, он после законодательства Ликурга стал важнейшим этапом в спартанском гражданском праве. Ретра Эпитадея — явное свидетельство того, что традиционный ликургов порядок, типичный для классической Спарты, больше не соответствовал положению вещей. Но и сама ретра, со своей стороны, усилила новые тенденции, которые достигли кульминации в эллинистический период. Ретру Эпитадея, таким образом, можно считать «поворотным пунктом в экономической и социальной истории Спарты»[964].

Фактически спартанские граждане могли теперь свободно распоряжаться своими наделами, тогда как раньше их клеры были неделимыми и передавались, по-видимому, в виде майората только старшему сыну. В этом и заключалась новизна ретры, ибо она допускала полную свободу дарения и завещания даже при наличии законных наследников. Те тенденции, которые в обход закона давно уже исподволь развивались в спартанском обществе, были, таким образом, закреплены юридически. Н. Д. Фюстель де Куланж, оценивая закон Эпитадея как «ниспровержение древнего права», пишет, что с его введением «законодательство Спарты проделало больший путь за один день, чем законодательство Афин — за несколько веков»[965].

И Аристотель, и Исократ, не так уж далеко отстоящие от времени Эпитадея, оба считали, что последствия этого закона сказались немедленно и что перемещение собственности произошло сразу (Arist. Pol. II, 6, 10, 1270 a; Isocr. VIII, 95–96). По всей вероятности, большинство клеров моментально оказалось в руках небольшого числа собственников, и именно этот результат так поразил Аристотеля, Исократа и Плутарха, которые естественно связали его с известной им юридической акцией, взяв ее за точку отсчета. Аристотель, отмечая быстро растущую диспропорцию между богатством и бедностью (th;n ajnwmalivan th’» kthvsew» — Pol. II, 6, 10, 1270 a 17), объясняет ее тем, что земля перешла в руки немногих (Pol. II, 6, 10, 1270 a 18). Плутарх, писавший о конце этого процесса, уверяет, что в Спарте к моменту реформы Агиса и Клеомена осталось не более ста собственников земли. Все же остальное гражданское население выродилось в жалкую и нищую толпу (oJ o[clo» a[poro» kai; a[timo» — Agis 5, 7).

Н. Д. Фюстель де Куланж, а вслед за ним и ряд других ученых, как нам кажется, верно раскрывают механизм этого явления. По мнению Н. Д. Фюстеля де Куланжа, быстрое и, на первый взгляд, одноактное перемещение собственности и концентрация ее в немногих руках были вызваны к жизни вовсе не исключительно законом Эпитадея. Социально-экономические сдвиги в спартанском обществе исподволь готовились в течение многих поколений и задолго до ретры Эпитадея «сложилась такая ситуация, что мелкий собственник владел своей собственностью только номинально и земля принадлежала ему только как легальная фикция»[966]. Закон Эпитадея уничтожил эту фикцию, он избавил людей от необходимости идти в обход закона и осуществлять фактическую продажу земли без юридического ее оформления.

Н. Д. Фюстель де Куланж и М. Хвостов разъясняют, как с их точки зрения происходило перемещение недвижимости до принятия ретры Эпитадея[967]. Древние законоположения, идущие еще от Ликурга, запрещали спартиату отчуждать землю, но они не могли воспрепятствовать ему уступать кредиторам часть дохода с клера или даже весь доход, т. е. апофору илота. Таким образом de facto клер вместе с сидящими на нем илотами переходил в собственность кредитора, хотя de jure владельцем считалось другое лицо. Подобная форма ипотеки практиковалась, особенно в раннюю эпоху, и в других полисах Греции. Закон Эпитадея просто легализовал уже существующее положение вещей. Благодаря ему можно было передавать не только доходы с земли, но и самую землю. Понятно, что должники, получившие право дарить или завещать свои клеры, практически могли их подарить только своим кредиторам. Последние, конечно, постарались сразу же перевести долговые обязательства (ta; klavria)[968], под залог которых они ссужали должникам деньги, в недвижимую собственность, т. е. в землю. Вероятно, большинство клеров сразу же после издания закона Эпитадея оказалось в руках весьма ограниченного числа собственников. Этот момент как раз и заметил Аристотель, когда говорил, что земля перешла к немногим людям (Pol. II, 6, 10, 1270 a 18).

Таким образом, тенденции естественного экономического развития страны, с одной стороны, и сохранение старой цензовой системы, с другой, привели Спарту к необратимым социальным последствиям. Как справедливо замечает Ю. В. Андреев, «экономический суверенитет государства здесь, как и в большинстве греческих полисов, выражался не столько в непосредственном владении каким-то имуществом… сколько в контроле и разного рода ограничительных мерах по отношению к частной собственности отдельных граждан»[969]. Формально все меры государства были направлены к сохранению земли как высшей ценности за всей совокупностью своих граждан. Действительно, клеры можно было отчуждать только внутри класса спартиатов и только в виде дарения или завещания. Таким образом, земля как была, так и осталась после закона Эпитадея с формальной стороны собственностью государства. Но внутри этой жесткой конструкции постепенно развился процесс, полностью перечеркнувший прежний государственный суверенитет над землей и практически узаконивший частную собственность на землю со всеми вытекающими отсюда последствиями. После принятия закона Эпитадея государственная собственность на землю стала не чем иным, как принятой с молчаливого согласия всего общества фикцией.

Закон Эпитадея разрешил дарение и завещание[970] клеров, но не их покупку или продажу. Причина такого маневра, по-видимому, крылась в желании властей как-то завуалировать суть дела и не шокировать своих сограждан слишком смелыми новациями. В течение столетий спартиатам внушалась мысль о невозможности каких-либо манипуляций с землей, и воспитывалось презрение к любой торговой деятельности (Plut. Mor. 238 f)[971]. Поэтому для правящей верхушки было весьма затруднительно все и сразу назвать своими именами. В этом сказывалось обычное для закрытых обществ фарисейство власти. Ученик Платона Гераклид Понтийский обратил внимание на моральный аспект торговых сделок, связанных с недвижимостью. По его словам, «у лакедемонян считалось позорным продавать землю» (De pol. 2, 7). Как заметила Ж. Кристьен, «в городе, где консерватизм был догмой, нужно было искать обходные методы, чтобы произвести какие-либо законные изменения»[972].

В чьих интересах прежде всего был издан закон Эпитадея? Единодушия в решении этой проблемы нет. Подавляющее большинство исследователей, как мы показали выше, отстаивают тот взгляд, что закон Эпитадея был принят исключительно в интересах богатой верхушки[973]. Но позволим себе привести и другие мнения.

Так, по-своему парадоксальной нам представляется точка зрения Г. Мараско, по мнению которой «совершенно ошибочно считать, будто ретра была издана исключительно в интересах богачей». Г. Мараско не спорит с тем очевидным фактом, что «ретра была поддержана богатыми и использована ими в своих интересах». «Однако последствия применения этого закона нельзя рассматривать как доказательство цели, ради которой он был предложен»[974]. Наоборот, итальянская исследовательница уверена, что основная цель закона Эпитадея заключалась в том, чтобы приостановить олигантропию, разрешив богатым дарить или завещать землю своим бедным согражданам. Г. Мараско полагает также, что этот закон предусматривал возвращение гипомейонов в сословие равных с помощью процедуры усыновления и последующего наделения их клерами[975]. Основная ошибка Г. Мараско заключается прежде всего в том, что она представляет себе руководителей спартанского полиса свободными от каких-либо эгоистических личных и сословных интересов и забывает о том, что в аристократическо-олигархическом полисе, каким, бесспорно, была Спарта, не существовало действенных рычагов для борьбы «плебса» за свои права в рамках конституционного поля.

А. Тойнби, не отрицая принципиальной заинтересованности богатых в принятии закона Эпитадея, тем не менее считает, что и бедняки имели в нем свой интерес — они желали продать свои клеры и в обмен получить покровительство своих более удачливых сограждан. Более того, по его мнению, бедняки-клиенты имели возможность снова получить землю от своих новых патронов. Ибо для элиты спартанского общества закон Эпитадея, как полагает А. Тойнби, стал тем рычагом, с помощью которого она могла превращать в политический капитал часть своей земли, отдавая ее обедневшим согражданам. Таким образом, в Спарте, по мнению А. Тойнби, возникла клиентела наподобие той, которая существовала в западных провинциях Римской империи. Необходимость введения закона, допускавшего под видом дарения фактическую куплю-продажу земли, он связывает также с развитием наемничества. Закон Эпитадея предоставлял разбогатевшим наемникам, вернувшимся на родину, возможность и право приобретать клеры в долине Еврота и тем самым вкладывать свои капиталы в землю[976].

Исключительно с проблемой наемничества закон Эпитадея связывает М. Кэри. Однако в отличие от А. Тойнби он видит в этом законе «не хитроумное средство, с помощью которого богатые спартанцы лишали своих бедных сограждан их клеров, а наоборот, популярную меру, авторами которой без сомнения были бедные спартанцы»[977]. Таким образом, М. Кэри полагает, что закон Эпитадея был издан в интересах той части обедневших граждан, которые, покидая Спарту и становясь наемниками, хотели избавиться от земли и перевести ее в деньги. Сама по себе эта мысль в качестве спекулятивной идеи очень интересна, тем не менее она не находит подтверждения в наших источниках.

Закон Эпитадея, введенный сразу после окончания Пелопоннесской войны, хронологически совпадает с притоком денежных богатств в Спарту. Хронически финансовый дефицит, столь характерный для прежней Спарты, сменяется быстрым ростом денежных ресурсов. В начале IV в. Спарта считалась самой богатой страной в Греции, второй после Персии (Plat. Alc. I 122 d-e).

Перемены в финансовом состоянии страны повлекли за собою и перемены в законодательстве. Ведение активной внешней политики, содержание постоянного военного корпуса за границей требовали очень много денег. В связи с этим государство уже не могло довольствоваться старой денежной системой и столь же строго, как раньше, осуществлять финансовый контроль над своими гражданами. Несмотря на традиционное для Спарты неприятие всякой коммерческой деятельности и соответственно враждебное отношение к деньгам, сразу же после Пелопоннесской войны было принято решение, частично снявшее запрет с золотой и серебряной монеты[978]. Это означало, что власти наконец признали абсурдность дальнейшего употребления архаичной национальной монеты — тяжелых железных прутьев, которые тормозили любые торговые операции и делали Спарту в глазах внешнего мира экономическим «зазеркальем». Правда, и тут спартанские власти остались верными себе, введя государственную монополию на использование иностранной валюты (Plut. Lys. 17). Принятие закона именно в такой форме еще раз показывает, что в Спарте баланс интересов личности и государства всегда разрешался в пользу государства.

Тех людей, в чьих руках аккумулировалась движимая и недвижимая собственность, Плутарх называет «сильными» (oiJ dunatoiv). Данное определение является термином с четко выраженной социальной окраской. Под dunatoiv имеются в виду люди одновременно богатые и влиятельные. Это они после введения закона Эпитадея «стали наживаться безо всякого удержу, оттесняя прямых наследников» (Agis 5). К числу таких влиятельных особ Плутарх относит и самого Эпитадея, называя его ajnh;r dunatov». После Пелопоннесской войны количество таких людей должно было увеличиться. Война помогла обогатиться многим спартанским офицерам, несущим службу за границей в качестве командующих, гармостов или их помощников. Таким образом, после войны к старой спартанской аристократии добавились «новые» спартиаты. Обе эти категории вполне подпадают под общее понятие oiJ dunatoiv. И вряд ли правомерно, как это делает П. Олива, отрицать связь между спартанской аристократией архаического периода и «влиятельными гражданами» IV–III вв.[979]

Спартанцы, обогатившиеся за время войны, по-видимому, могли вкладывать свои деньги, кроме предметов роскоши, только в землю. Это объясняется тем, что для спартанских граждан любая торговая деятельность была запрещена, а при абсолютной прозрачности частной жизни действовать через посредников, подобно римским сенаторам[980], спартанские нувориши едва ли могли. Легальное инвестирование капиталов в землю путем приобретения нескольких клеров и образования из них обширных «латифундий» позволяло богатым спартиатам открыто поддерживать свою жизнь на очень высоком уровне. В результате скупка клеров после Пелопоннесской войны приняла массовые размеры, что немедленно сказалось на численности полноправного гражданского населения. К III в. по данным Плутарха в Спарте осталось не более 100 семей, владеющих землей (Agis 13). Новая плутократия, возникшая после Пелопоннесской войны, составила особую замкнутую касту, которая одна только и владела всеми богатствами страны. П. Кэртлидж, обвиняющий во всех бедах Спарты эгоизм правящего сословия, пишет по этому поводу следующее: «Если бы я мог выделить одну группу спартанцев как главных виновников гибели Спарты, этой группой стали бы те немногочисленные богатые спартиаты, подобные Агесилаю, которыми так восхищались Ксенофонт и Плутарх»[981]. Представление о фантастическом богатстве лидеров спартанского общества дает, например, такая цифра: царь Агис внес в общую кассу в начале реформы помимо земельных наделов огромную сумму денег — 600 талантов.

В Спарте закон Эпитадея, в сущности, представлял собою локальный вариант целой серии аналогичных законов, характерных для полисов Греции архаической эпохи. Только в Спарте он был принят не в период архаики, а уже на рубеже классики и эллинизма, и не в комплексе с целым рядом других правовых мер, как это было в Афинах, а изолированно, односторонне как частная поправка к законам Ликурга[982]. Совершенно очевидно, что экономические процессы в Спарте шли в том же направлении, что и в Афинах, т. е. в сторону увеличения частнособственнического сектора в экономике за счет традиционного общинно-государственного, но в отличие от афинского варианта — более медленными темпами, стихийно, без контроля со стороны государства. Знаменательно в этом отношении замечание Исократа о том, что государственное устройство Спарты представляло собой сколок с древнейших Афин (Panath. 153).

Р. Пёльман в главе, посвященной спартано-критскому аграрному строю, приводит целый ряд примеров, свидетельствующих об единстве процесса ограничения земельной собственности в Греции архаического периода[983]. Самым характерным свидетельством общности этого процесса для всей Греции является утверждение Аристотеля в «Политике», что «во многих государствах в древнее время законом запрещалось продавать первоначальные наделы» (VI, 2, 5, 1319 a 10)[984]. Эти законодательные меры, как утверждает Аристотель, способствовали повсеместному сохранению существующих аграрных отношений (Pol. II, 4, 4, 1266 b; cp.: Plat. Leg. V, 741 b). Даже в Афинах, самом передовом и развитом полисе Греции, долго еще сохранялись воспоминания о том времени, когда все имущество умершего должно было оставаться только в его семье. Хотя Солон в принципе и разрешил завещания, однако в более ограниченном виде, чем это сделал Эпитадей. Он допустил свободное распоряжение своим имуществом только тем, кто не имел прямых наследников (Plut. Sol. 21).

Подводя итоги, мы еще раз хотим подчеркнуть, что в Спарте, как и в других полисах Греции, естественным путем происходила концентрация собственности, т. е. обнищание одной части граждан и рост земли в руках другой. В силу запрещения купли-продажи земли в течение V в. этот процесс представлял собою как бы подводное течение, медленно и незаметно размывающее гражданский коллектив Спарты. Перекачка собственности в этот период носила характер скрытно совершавшихся кредитных операций.

Закон Эпитадея, фактически разрешивший куплю-продажу земли, мог вызвать у современников иллюзию одноактности. Казалось, что с его введением рухнула плотина и мгновенно уничтожила знаменитую ликургову систему, основанную на абсолютном равенстве граждан. Этот процесс нашел внешнее выражение в зафиксированном именно для этого периода новом термине «гипомейоны», означавшем категорию бывших граждан, потерявших свою землю и в силу этого выбывших из гражданского сословия.

2. КРИЗИС ПРАВЯЩЕГО СОСЛОВИЯ

Лисандр и спартанский полис

Военные успехи Спарты в глазах современников, безусловно, связывались с именем Лисандра. Его значение и влияние вышли далеко за рамки Спартанского государства. Его именем вершились дела чуть ли не во всей Греции, для которой он являлся центральной политической фигурой.

После падения Афин Лисандр стал, по образному выражению Эд. Мейера, «некоронованным царем Эллады». Его личное влияние и власть были беспрецедентными. Исключительное положение Лисандра проявилось, например, в появлении и развитии его культа и даже учреждении (на Самосе) специального празднества в честь Лисандра — Лисандрий (Plut. Lys. 18, 6; cp.: Hesych.; Phot. s. v. Lusavndreia)[985]. По свидетельству самосского историка Дурида, «ему первому среди греков города стали воздвигать алтари и приносить жертвы как богу, и он был первым, в честь кого стали петь пеаны» (ap. Plut. Lys. 18, 5). В этом отношении Лисандр далеко зашел за дозволенные спартанским правопорядком границы. Судя по надписи на статуе, посвященной Лисандром в Дельфы (Tod^2, N 95; cp.: Plut. Lys. 18, 1–2; Paus. X, 9, 7), он сам отчасти инициировал развитие собственного культа. Подобно эллинистическим монархам он покровительствовал прославлявшим его поэтам и даже оплачивал их труды (Plut. Lys. 18).

Возникновение культа Лисандра — явление, конечно, симптоматичное. Перед нами начало того процесса, который столетием позже привел к прижизненному обожествлению эллинистических царей[986].

Однако политический успех Лисандра оказался кратковременным. Вскоре после окончания Пелопоннесской войны Спарта довольно решительно отстраняет Лисандра от большой политики и даже аннулирует целый ряд акций, которые были плодами усилий Лисандра (например, колонию в Сесте и декархии). В этих действиях спартанских властей уже проявился наметившийся конфликт между Лисандром и официальной спартанской общиной.

С этого момента начинается второй период в жизни Лисандра, который весь прошел под знаком непрекращающейся борьбы опального полководца за возвращение своего былого могущества. Диапазон тех средств, с помощью которых он планировал одержать верх над своими политическими противниками, был необычайно широк. Лисандр затеял и осуществил многоэтапную политическую интригу. С ее помощью он хотел ослабить тиски ликургова государства и легальным путем, «сверху», проникнуть в правящую элиту (уже на постоянной основе).

Анализ источников и научной литературы, где так или иначе затрагиваются темы, связанные со вторым этапом политической карьеры Лисандра (с 403 г. и до его гибели), уже был осуществлен в отечественной историографии Э. Д. Фроловым[987]. Несмотря на те большие трудности, с которыми сталкивается исследователь при интерпретации весьма запутанных и часто хронологически несовместимых показаний источников, Э. Д. Фролову удалось предложить и убедительно обосновать гипотезу, объясняющую сущность постепенно нарастающей конфронтации между Лисандром и спартанским полисом, и наметить путь к примирению разноречивых данных относительно хронологической последовательности основных ее этапов. Но известный лаконизм, с которым изложен у Э. Д. Фролова материал, касающийся «падения» Лисандра, дает нам некоторое право еще раз вернуться к этому сюжету, тем более, что без его рассмотрения вряд ли может сложиться целостное представление о характерном для Спарты на рубеже V–IV вв. кризисе «верхов».

На годы с 404 по 395 падает целый ряд событий, в той или иной степени связанных с Лисандром и дающих представление о последовательных этапах борьбы между опальным полководцем и спартанской общиной в лице ее официальных представителей, царей и эфоров.

По-видимому, среди тех причин, которые в конце концов привели Лисандра к «падению», немаловажное значение имела активизация в 404 г. внешней оппозиции. Конечно, и раньше в Спарту поступали жалобы от союзных городов на самоуправство Лисандра и его офицеров. Однако пока шла война, спартанские власти смотрели на это сквозь пальцы и не давали жалобам ход. Но по окончании войны ситуация резко изменилась. В Спарте появилась достаточно влиятельная антилисандровская коалиция, лидером которой был царь Павсаний. Политические противники Лисандра не замедлили воспользоваться жалобами и протестами, которые продолжали поступать в Спарту из подчиненных областей и городов. Решающим здесь стало то, что персидский сатрап Фарнабаз, чья область подверглась разорению, обратился с жалобами на Лисандра и потребовал от Спарты решительных мер (Nepos. Lys. 4; Plut. Lys. 19–20; Polyaen. VII, 19)[988].

Судя по рассказу Плутарха, эфоры, получив обвинительное письмо Фарнабаза, немедленно послали Лисандру скиталу с требованием вернуться (Lys. 19, 7). Подобный срочный отзыв полководца из армии, как правило, означал судебное разбирательство, иногда с очень неприятным для обвиняемого исходом. Достаточно напомнить судьбу победителя при Платеях Павсания. Лисандр, напуганный такой перспективой, попытался восстановить отношения с Фарнабазом. Как пишет Плутарх, «очень боясь обвинений Фарнабаза, он постарался лично встретиться и переговорить с ним, чтобы достигнуть примирения» (20, 1). Однако, если верить любопытным подробностям, которые сообщает Плутарх, Фарнабаз, прибегнув к обычному трюку с подменой писем[989], «переиграл» хитрого спартанца. Сатрап через Лисандра передал еще одну инвективу на него, заставив тем самым Лисандра стать невольным соучастником собственной отставки (Lys. 20, 2–5). Дальнейшее путешествие Лисандра в ливийский оазис Аммона Плутарх ставит в непосредственную, как причинную, так и временную, связь с посланием Фарнабаза. По словам Плутарха, Лисандр, узнав только в Спарте о содержании письма Фарнабаза, «ушел чрезвычайно встревоженный. Встретившись через несколько дней с эфорами, он сказал им, что ему нужно отправиться к храму Аммона» (Lys. 20, 6). Очевидно, Лисандр уже сам почувствовал, сколь неблагоприятно для него складывается ситуация и, боясь судебного процесса, постарался на время исчезнуть, отправившись, по сути дела, в добровольное изгнание. Действительно, судя по данным Плутарха, Лисандру не легко было добиться от властей санкции на выезд из Спарты. Так, Плутарх пишет: «С трудом, едва-едва добившись от эфоров, чтобы его выпустили, Лисандр отплыл» (Lys. 21, 1).

Не совсем ясным остается вопрос о хронологии этих событий. К какому времени отнести жалобу Фарнабаза и визит Лисандра к Аммону? Ведь эти два события, как это следует из Плутарха, самым тесным образом связаны между собой. К сожалению, Ксенофонт в своей «Греческой истории» вообще пропускает все, что могло бы повредить реноме Лисандра, и поэтому в нашем распоряжении имеются только не всегда точные, особенно в вопросах хронологии, показания Плутарха и Диодора.

Анализ сохранившейся традиции дал возможность Эд. Мейеру и К. Ю. Белоху предложить следующие датировки: экспедиция Лисандра в Геллеспонт, из которой он был отозван эфорами по жалобе Фарнабаза, имела место в конце 403 – начале 402 г. Следовательно, визит к Аммону состоялся, скорее всего, весной или летом 402 г.[990] Именно с этого момента Лисандр, по-видимому, задался реформаторскими идеями и для достижения своих целей решил посетить наиболее влиятельные святилища.

Вынашиваемые им планы и идеи, направленные на завоевание лидерства, сочетались с активным участием Лисандра в политической жизни своего полиса. Важными и надежно зафиксированными вехами в его послевоенной жизни были вот какие события: в 399 г. он принял самое деятельное участие в борьбе Агесилая за престол, в 396 г. — вместе с ним отправился в Малую Азию, в 395 г. — получил назначение в начавшейся тогда Коринфской войне[991].

В 399 г., судя по данным источников, Лисандр принял участие в возведении на престол Агесилая, с которым, очевидно, у него были давние дружеские связи (Xen. Hell. III, 3, 1–3; Nepos. Ages. 1; Plut. Lys. 22, 6–13; Ages. 3; Paus. III, 8, 7–10). История с избранием на царство Агесилая доказывает, что Лисандр все еще продолжал обладать значительным политическим весом. Однако вряд ли стоит считать успех Агесилая, как это делают некоторые ученые, целиком заслугой Лисандра[992]. Сама интрига против Леотихида, по-видимому, была задумана еще до смерти его отца, царя Агиса. Недаром Агис, подозревая или даже точно зная о существовании заговора против сына, незадолго до смерти в присутствии свидетелей объявил Леотихида своим законным наследником (Plut. Lys. 22; Ages. 3).

Конечно, трудно до конца представить себе, какова была в действительности подоплека этой акции против Леотихида. С. Я. Лурье полагает, что Леотихид был сторонником царя Павсания и это настроило против него не только Лисандра и Агесилая, но также эфоров, которым было невыгодно согласие между обоими царями[993]. Но, как нам кажется, — это чисто умозрительная конструкция, не основанная на каких-либо фактах. Устранили Леотихида с помощью шаблонной в таких случаях уловки — его обвинили в незаконном происхождении (Xen. Hell. III, 3, 1; Plut. Alc. 23, 7–8; Lys. 22, 4–6; Ages. 3, 6; Paus. III, 8, 7–10). По сообщению самосского историка IV в. Дурида, настоящим отцом Леотихида был Алкивиад. Но эта версия уже в древности вызывала большие сомнения. Дурид, на которого прямо ссылается Плутарх, — не очень надежный источник, поскольку он больше заботился о художественности и занимательности, чем о точности, и склонен был передавать любые скандальные анекдоты, не особенно заботясь об их достоверности[994].

Как следует из Геродота, точно такими же обстоятельствами сопровождалось и появление на свет Демарата (VI, 63), который в 491 г. был отрешен от власти якобы как плод прелюбодеяния (V, 64–66). Можно согласиться с С. Я. Лурье, что, по-видимому, обвинение в нелегитимности могло быть политическим оружием в Спарте, которым здесь не раз пользовались для удаления неугодных общине царей[995].

Как бы то ни было, Лисандр, выступив на стороне Агесилая в таком важном для последнего деле, конечно, рассчитывал приобрести себе дополнительный политический капитал. Надо думать, что в ближайшие после 399 годы он, по-видимому, был самым верным приверженцем Агесилая, связывая с ним все свои надежды на новое возвышение. И действительно, вскоре ему представился удобный случай восстановить свое могущество с помощью Агесилая, в лице которого Лисандр рассчитывал иметь «многим, если не всем, обязанного ему человека, послушную свою креатуру»[996].

В 396 г., когда в Спарте решали вопрос о том, кого поставить военачальником в начавшейся войне с Персией, Лисандр организовал широкую кампанию за назначение на этот пост Агесилая. В этом деле Лисандру помогли, по-видимому, его многочисленные сторонники в Малой Азии, члены олигархических гетерий и бывшие декархи. Петиция малоазийских друзей Лисандра оказалась решающей, так что, по словам Плутарха, «Агесилай получил таким образом благодаря Лисандру не меньшее благо, чем царскую власть» (Lys. 23, 1–2). Но, по-видимому, даже несмотря на самую активную поддержку Лисандра, Агесилаю нелегко достался этот пост. Во всяком случае, так можно понимать обращение Агесилая к оракулам, сперва в Додону, а затем в Дельфы, по вопросу о своем лидерстве в малоазийском походе. Только получив от божества благоприятный ответ, он смог убедить эфоров и вырвать у них желанное назначение (Plut. Mor. 208 f)[997].

Подоплека этого дела, по-видимому, ясна. Вероятно, это была последняя попытка царя Павсания отстранить Агесилая от командования, потребовав от него под каким-то предлогом божественного одобрения. По мнению Р. Смита, доказательством борьбы между царями, возможно, является посылка вместе с Агесилаем тридцати советников (suvmbouloi)[998], хотя, с другой стороны, этому противоречит свидетельство Ксенофонта. Последний утверждает, что Агесилай их сам попросил для себя (Hell. III, 4, 2), и это повторяет за ним Плутарх (Ages. 6, 5).

Какова бы ни была первоначальная причина посылки этой комиссии, факты говорят в пользу того, что комитет Тридцати функционировал в Малой Азии как военный штаб Агесилая. Во главе этого комитета стоял, по-видимому, Лисандр (Xen. Hell. III, 4, 20 — oiJ me;n peri; Luvsandron Triavkonta). В Азии Лисандр имел далеко идущие планы: во-первых, он хотел восстановить декархии, а во-вторых, вместе с Агесилаем начать большую военную кампанию против Персии (Xen. Hell. III, 4, 2). О грандиозности их замыслов свидетельствует спектакль, устроенный ими в Авлоне перед переправой в Азию. По словам Г. Коуквелла, Агесилай, совершая жертвоприношение в Авлоне подобно Агамемнону, «хотел придать этой кампании грандиозное значение, дабы открыть новую главу в великом конфликте между Востоком и Западом»[999].

Однако в Азии Агесилай повел себя весьма нерешительно и первое, что он сделал, — заключил перемирие с Тиссаферном (Xen. Hell. III, 4, 5 и 25). Очевидно, между Агесилаем и Лисандром с самого начала возникли принципиальные разногласия относительно целей и характера этой экспедиции. Слишком осторожная и нерешительная позиция Агесилая не могла импонировать Лисандру. Второй и самой главной причиной конфликта между Агесилаем и Лисандром было поведение бывшего адмирала в Малой Азии. Лисандр повел себя так, словно он все еще оставался всесильным навархом. По словам Ксенофонта, «Лисандра всегда угодливо сопровождала многочисленная толпа, так что Агесилай казался частным человеком, а Лисандр царем» (Hell. III, 4, 7). Агесилая, разумеется, также не устраивало такое положение вещей. Враждебность его к Лисандру все больше и больше росла и, наконец, с согласия своего штаба, состоящего из тридцати спартанских эмиссаров (Xen. Hell. III, 4, 8), он удалил Лисандра от себя, а весной 395 г., когда подошел к концу срок службы комитета Тридцати, Лисандр вместе с прочими «советниками» был вынужден вернуться в Спарту (Xen. Hell. III, 4, 20). Таким образом, малоазийский поход Агесилая, на который Лисандр возлагал столько надежд, окончился для него полным крахом. Как заметил Э. Д. Фролов, Лисандр «оказался обманут своим не менее честолюбивым и еще более хитрым протеже»[1000].

Лисандр после разрыва с Агесилаем оказался во враждебных отношениях с обоими царями. Однако его авторитет в государстве был еще столь велик, что это позволило ему и дальше оставаться в числе тех, кто принимает политические решения. Согласно Плутарху, Лисандр играл ведущую роль в разжигании военного конфликта с Фивами, и в начале Коринфской войны был послан с отрядом в Галиарт (Lys. 27), где вскоре и погиб (Xen. Hell. III, 5, 6–7; Diod. XIV, 81; Nepos. Lys. 3, 4; Plut. Lys. 28; Paus. III, 5, 3; Just. VI, 4, 6). Предание утверждает, что его смерть в Галиарте произошла из-за опоздания Павсания. Сторонники Лисандра открыто обвиняли в его гибели спартанского царя, причем так успешно, что последнему пришлось даже удалиться в изгнание. Лисандру же были оказаны все посмертные почести. Его похоронили как «достойного служителя государства» (Plut. Lys. 30, 6; ср.: Mor. 230 a).

Однако вскоре после смерти Лисандра обнаружилась еще одна сторона его деятельности — реформаторская. Наша традиция о Лисандре в том пункте, который касается проекта его реформ и связанных с ними «манипуляций с оракулами», изобилует такими деталями и подробностями, которые, конечно, вызывают известное настороженное к ним отношение. Но, с другой стороны, вряд ли справедливо мнение, согласно которому вся наличная традиция наполнена такими поддельными и маловероятными деталями, которые могли родиться только в изобретательном уме Эфора. Так, Р. Смит считает, что если бы в действительности имели место те тайные интриги, о которых рассказывают нам источники, то они никоим образом не могли бы стать достоянием гласности[1001]. Ч. Гамильтон, не отвергая самую сущность реформаторской деятельности Лисандра, также выражает большие сомнения в правдоподобности отдельных красочных деталей, которыми так изобилует эта история[1002]. По мнению Г. Коуквелла, вполне возможен и такой вариант, по которому Лисандр вообще никогда не стремился к политическим реформам, однако уже post mortem нашлись в Спарте люди, которые «были заинтересованы в том, чтобы шокировать общественное мнение и дискредитировать Лисандра»[1003]. Еще более резко высказывается современный американский исследователь М. Флауэр, вообще склонный к крайним проявлениям гиперкритицизма по отношению к традиции. По его словам, «все детали плана, приписываемого Лисандру, сами по себе противоречивы, если не сказать, фантастичны. Но если все детали сообщаемые нашими источниками, очевидно абсурдны, почему мы должны верить, что за ними скрывается даже зерно правды?» Окончательный приговор его таков: «История о планах Лисандра по изменению конституции была полностью выдумана кем-то, кто хотел очернить его репутацию и, возможно, также внести смуту в спартанское государство»[1004]. П. Олива также считает, что некоторые из обвинений, направленных против Лисандра, вполне могли быть сфабрикованы его врагами. Однако он нисколько не сомневается в реальности самого проекта Лисандра[1005].

Но в целом аутентичность традиции, связанной с реформаторской деятельностью Лисандра, обычно не подвергается сомнению[1006]. Так, по мнению Э. Д. Фролова, предание в основных своих чертах вполне достоверно, тем более, что кроме Эфора, к которому восходят большинство поздних версий, о замыслах Лисандра сообщает также Аристотель. Что касается Ксенофонта, то, по словам Э. Д. Фролова, «умолчание Ксенофонта не может служить основанием для отрицания надежности наличной традиции, ибо для этого проспартански настроенного писателя естественно было обойти молчанием факты, могущие бросить тень на официальных руководителей и строй Спарты»[1007].

Согласно античной традиции спустя некоторое время после смерти Лисандра в его доме был найден текст большой речи, общий смысл которой сводился к реформе царской власти (Ephor. ap. Plut. Lys. 30, 3–5; Diod. XIV, 13, 8; Nepos. Lys. 3, 5; Plut. Ages. 20, 3–5). Речь эту, по-видимому, составил по заказу Лисандра профессиональный ритор Клеон из Галикарнасса (это имя приводит Плутарх в биографии Агесилая, его же упоминает и Корнелий Непот).

Царь Агесилай, узнав о столь опасных замыслах Лисандра, хотел немедленно обнародовать их, желая, по-видимому, с помощью этой уловки реабилитировать свое не слишком благородное поведение по отношению к бывшему другу. Однако спартанское правительство по инициативе эфора Лакратида предпочло избежать политического скандала и замять дело точно так же, как несколькими годами раньше оно постаралось уменьшить общественный резонанс, вызванный заговором Кинадона. Агесилаю пришлось согласиться с мнением эфора, «что надо не выкапывать из могилы Лисандра, а закопать вместе с ним и это рассуждение, — до того было оно составлено убедительно и коварно» (Plut. Lys. 30, 5; ср.: Mor. 229 e-f).

О замыслах Лисандра, правда в самом общем виде, сообщает Аристотель в «Политике» (V, 1, 5, 1301 b 19). Своего источника он не называет, ограничившись ссылкой на то, что «так утверждают некоторые». По его словам, «Лисандр сделал попытку уничтожить царскую власть в Спарте» (V, 1, 5, 1301 b 19 — ejpiceirh’sai katalu’sai th;n basileivan). Что подразумевал Аристотель под этими словами, становится ясно при обращении к другим источникам.

Диодор (XIV, 13, 2; cp.: XIV, 13, 8), который, как и Аристотель, опирался, скорее всего, на Эфора, приводит более контекстный, более подробный рассказ. Он также говорит о том, что Лисандр хотел уничтожить царскую власть, однако при этом делает три важных добавления: во-первых, Лисандр вовсе не собирался полностью упразднять царскую власть в Спарте, как это может показаться из слов Аристотеля. Он имел в виду только уничтожить монополию Гераклидов на эту должность (XIV, 13, 2 — dienoei’to katalu’sai th;n tw’n JHrakleidw’n basileivan). Во-вторых, он хотел заменить старый наследственный принцип замещения царей новым, выборным. И, наконец, круг претендентов на престол, по словам Диодора, Лисандр собирался расширить настолько, чтобы туда могли попасть все спартиаты без исключения (XIV, 13, 2).

С версией Диодора в целом совпадает версия Плутарха. Последний в биографиях Лисандра и Агесилая, так же как и в «Лаконских изречениях», неоднократно возвращается к этому сюжету, приводя целый ряд подробностей, которых нет у других авторов (Plut. Lys. 24; 30, 3–5; Ages. 8, 3–4; Mor. 212 c; 229 e-f). Своим источником Плутарх прямо называет Эфора, на которого он неоднократно ссылается. По словам Плутарха, Лисандр принял окончательное решение поднять мятеж в Спарте и устроить государственный переворот после того, как получил афронт в Малой Азии от Агесилая (Lys. 24, 2).

Что касается существа проекта Лисандра, то Плутарх дает две различные версии, одна из которых полностью совпадает с тем, что говорит Диодор, а вторая расходится с ней только в пункте, касающемся круга лиц — претендентов на трон. Согласно первой версии, Лисандр «замышлял отнять царскую власть у двух родов и передать ее всем спартиатам» (Ages. 8, 3–4); согласно второй, он хотел ограничить число возможных претендентов только представителями Гераклидов (Lys. 24). В целом обе версии Плутарха достаточно близки друг другу. Но разница между ними, как нам кажется, вовсе не отражает поэтапности в развитии политических воззрений самого Лисандра, от более умеренных ко все более радикальным. Дело скорее в имманентной особенности источника как такового. Чем он короче и конспективнее, тем меньше в нем ненужных, с точки зрения древних авторов, деталей. Так, в краткой ремарке Корнелия Непота относительно замыслов Лисандра говорится только о том, что в планы Лисандра входило уничтожение царской власти и замена ее должностью одного выборного вождя (Lys. 3, 5 — [Lysander] suadet Lacedaemoniis, ut regia potestate dissoluta, ex omnibus dux deligatur ad bellum gerendum).

По-видимому, в основе всех версий относительно реформаторских планов Лисандра лежит один и тот же источник, т. е. Эфор. Но одна группа писателей (Диодор, Плутарх) этот источник передает более контекстно, а другая (Аристотель и Корнелий Непот) — более сжато, подчеркивая только самое главное.

Современные исследователи в зависимости от того, какой группе источников они отдают предпочтение, так же, как и древние авторы, расходятся в оценке сущности реформаторских идей Лисандра. Эд. Мейер и В. Эренберг полагали, что Лисандр думал о замене царской власти Гераклидов выборной монархией. По словам Эд. Мейера, «с помощью выборной монархии Лисандр хотел установить свою тиранию также и над собственной родиной»[1008]. Однако мы скорее склоняемся к версии, согласно которой планы Лисандра были менее радикальными и что он только хотел расширить круг претендентов на трон, включив туда всех Гераклидов (к которым по отцу и сам относился)[1009].

Таким образом, наша традиция со всей определенностью зафиксировала, что Лисандр хотел законодательным путем «сверху» внести изменения в спартанскую конституцию, справедливо полагая, что у него при этом будет верный шанс стать спартанским царем на вполне законных основаниях. Лисандр понимал, что только царская власть в Спарте, объединяющая конституционные привилегии с внеконституционным престижем, может поставить его во главе гражданского коллектива. А смелость и уверенность в возможности достижения поставленной цели ему придавал, по-видимому, опыт, полученный во время кампании по дискредитации законного наследника и «устройству» на трон Агесилая.

Для осуществления своих планов Лисандр и его друзья решили прибегнуть к довольно рискованным практическим шагам. Зная, что ни один серьезный законодательный акт в Спарте невозможно провести без одобрения оракула (cp.: Xen. Lac. pol. 8, 5; Plat. Leg. I, 624)[1010], они организовали массированную кампанию по обработке общественного мнения и подкупу влиятельных общегреческих оракулов. Судя по данным Диодора, Плутарха и Корнелия Непота, эмиссары Лисандра неоднократно пытались подкупить и склонить на свою сторону жрецов в Дельфах, Додоне и даже ливийском оазисе Аммона с тем, чтобы жрецы своим авторитетом поддержали замыслы Лисандра (Diod. XIV, 13, 3–7; Nepos. Lys. 3, 1–4; Plut. Lys. 25, 3–4).

Общим источником здесь, по-видимому, также является Эфор. Во всяком случае, именно на него ссылается Плутарх (Lys. 25, 3–4), и та же самая версия повторяется в очень близких вариантах у Диодора и Корнелия Непота. Приведем эту историю в том виде, как она изложена у Плутарха (Эфора): «Эфор рассказывает, что его [Лисандра] попытка подкупить Пифию и убедить через Ферекла додонских жриц потерпела неудачу, после чего он отправился к Аммону, где обещал много золота его прорицателям. Возмущенные, они послали гонца в Спарту с обвинением против него» (Lys. 25, 3–4).

Наши источники совершенно одинаково излагают последовательность обращения Лисандра к оракулам: сперва в Дельфы, затем в Додону и, наконец, к ливийскому Аммону. Для подкупа ведущих святилищ Греции, конечно, требовались очень большие средства, и Лисандр, берясь за подобное дело, должен был обладать весьма значительным состоянием. Однако это предположение не согласуется с утверждением Феопомпа о его крайней бедности (ap. Plut. Lys. 30, 2). Не исключено, правда, что значительную часть расходов могли взять на себя его многочисленные друзья и сторонники как в Спарте, так и за ее пределами[1011]. И хотя в источниках прямо об этом не говорится, однако частые ссылки на его помощников, участвовавших в кампании по подкупу оракулов, делают данное предположение вполне вероятным. Так, в Дельфах, например, у Лисандра имелись сторонники среди жрецов. Рассказывая об инсценировке, связанной с Силеном, Плутарх приводит такую деталь: жрецы-соучастники (tou;» de sumpravttonta» tw’n iJerevwn) должны были признать в Силене сына Аполлона и с его помощью объявить нужные Лисандру оракулы (Lys. 26)[1012].

В Додоне Лисандр действовал через своего эмиссара аполлонийца Ферекрата, который имел тесные сношения с храмовыми служителями (Diod. XIV, 13, 4). У Плутарха то же имя звучит как Ферекл (Lys. 25, 3 — dia; Fereklevou»).

Однако все заигрывания Лисандра с греческим жречеством оказались безрезультатными. По словам Эд. Мейера, «оракулы предпочитали реальную власть мнимой и оказались недоступными для подкупа»[1013]. Но такие старинные религиозные центры, как Дельфы, руководствовались обычно не только конъюнктурными соображениями. Они являлись принципиальными противниками слишком радикальных течений в политике и были ближе к официальной Спарте уже в силу общего для них консерватизма. Дельфы сочувствовали скорее законному правительству, чем группе радикалов, возглавляемых Лисандром.

Последняя попытка Лисандра заручиться поддержкой божества была связана с его обращением в ливийский оазис Аммона, авторитет которого теперь, когда значение собственных оракулов начало падать, сильно возрос (Diod. XIV, 13, 6–7; Nepos. Lys. 3, 3–4; Plut. Lys. 20; 25, 4; cp.: Paus. III, 18, 3)[1014]. Здесь Лисандр, по-видимому, также рассчитывал на помощь своих друзей и гостеприимцев. Ведь с Ливией у семьи Лисандра были давние связи (Diod. XIV, 13, 6–7), и, как полагает К. Ю. Белох, отец Лисандра, вероятно, был проксеном Кирены[1015]. Однако по неизвестной нам причине дело кончилось публичным скандалом, и Лисандр по заявлению жрецов Аммона был даже привлечен в Спарте к суду (Diod. XIV, 13, 7; Plut. Lys. 25, 4).

После этого Лисандру и его сторонникам пришлось отказаться от мысли привлечь на свою сторону общегреческие святилища и с их помощью сравнительно безболезненно совершить государственных переворот. Очевидно, эта неудача должна была подтолкнуть заговорщиков, которые группировались вокруг Лисандра, к более радикальным действиям.

Судя по отдельным намекам, разбросанным у античных авторов, создается впечатление, что Лисандр был руководителем тайной и хорошо законспирированной организации, о существовании которой стало известно только после его смерти (Plut. Lys. 26). Плутарх называет этот тайный клуб Лисандра «многочисленной гетерией» (eJtairivan pollhvn) и говорит, что он был направлен своим острием против Агесилая (Ages. 20, 3). Действительно, многоэтапная интрига Лисандра с вовлечением в нее довольно большого круга лиц, куда входили даже жрецы, свидетельствует о существовании определенной «группы поддержки», состоящей из лично преданных ему людей, как в самой Спарте, так и вне ее. Не исключено, что Лисандр после того, как исчерпал все конституционные методы, мог думать и о военном перевороте. Плутарх употребляет очень сильные выражения, говоря об умонастроении Лисандра после разрыва с Агесилаем: «…Гневаясь на Агесилая и больше прежнего ненавидя весь государственный строй Спарты (th;n o{lhn politeivan), он решил, не откладывая, взяться за осуществление своих старых замыслов и затей относительно мятежа и государственного переворота (pro;» metabolh;n kai; newterismovn)» (Lys. 24). В другом месте Плутарх заявляет, что Лисандр «произвел бы большой переворот (megavlhn… kivnhsin), если бы не погиб раньше, во время беотийского похода» (Ages 8, 3–4).

Древние источники, касающиеся «падения» Лисандра и задуманной им политической реформы, дают достаточно полное представление о существе дела. Однако, как верно замечают Э. Д. Фролов и П. Олива, довольно трудно установить точные даты и последовательность тех или иных событий, связанных с Лисандром[1016].

Диодор рассказывает о замыслах Лисандра в начале XIV книги (под 403/2 г.) и связывает их с резко возросшим высокомерием Лисандра, особенно после того, как Спарта с его помощью одержала победу в Пелопоннесской войне (XIV, 13, 2). Корнелий Непот считает, что впервые у Лисандра зародились реформаторские планы после того, как в Малой Азии были уничтожены его декархии, т. е. в 402 или 401 г. (Lys. 3, 1). У Плутарха мы находим две даты. В биографии Лисандра он рассказывает о визите к Аммону непосредственно после истории с Фарнабазом, причем из отдельных замечаний Плутарха видно, что в данный момент путешествие в Ливию для Лисандра было чем-то вроде добровольного изгнания[1017]. Эту же историю Плутарх излагает далее в главах 24 и 25, где замыслы Лисандра трактуются как результат его ссоры с Агесилаем и датируются временем после возвращения Лисандра из Малой Азии. По словам Плутарха, вернувшись в Спарту, Лисандр «решил, не откладывая, взяться за осуществление своих старых замыслов» (Lys. 24, 2). То, что эта датировка не простая ошибка Плутарха, ясно из двух пассажей в биографии Агесилая (8, 4; 20, 3), где заговор Лисандра против царей относится ко времени после 396 г.[1018]

Впрочем, как правильно указал Э. Д. Фролов, замечание Плутарха, что Лисандр и прежде ненавидел весь государственный строй Спарты (Lys. 24, 2), позволяет примирить все три свидетельства[1019]. По-видимому, свои планы Лисандр вынашивал долгие годы. Но, будучи трезвым политиком, он, разумеется, представлял себе все трудности, которые могут встретиться ему при их осуществлении. Спарта не была тем государством, где легко и без борьбы можно было добиться каких-либо перемен. Поэтому Лисандр был способен решиться на открытую конфронтацию со спартанскими властями только после того, как получил окончательную отставку от Агесилая. Враждебные отношения теперь уже с обоими царями не давали ему никаких шансов на возвращение своих прежних позиций. Для него оставался единственный путь для достижения своих целей — это путь заговора и реформ.

Очевидно, с полной определенностью датировать каждый шаг в многоэтапной интриге Лисандра нельзя. Здесь мы присоединяемся к мнению Э. Д. Фролова, который отказывается (при существующем состоянии источников) от каких-либо точных датировок событий, связанных с планами Лисандра, и в качестве terminus post quem и terminus ante quem принимает соответственно год окончания Пелопоннесской войны и год смерти Лисандра (404–395 гг.)[1020]. Ту же точку зрения на хронологию заговора Лисандра, что и Э. Д. Фролов, правда в самой общей форме, высказывал в свое время Эд. Мейер. По его словам, Лисандр «еще семь лет (после окончания войны) предавался этим планам — печальный образ свергнутого интригана, потерявшего представление о правильных масштабах реальных отношений»[1021].

История «величия и падения» Лисандра показывает, что в Спарте люди такого масштаба, как Лисандр, были нужны только в краткие периоды особых военных ситуаций. Инициативы Спарты даже в V в., в пору наибольшей активности ее внешней политики, все-таки носили эпизодический характер и в конечном счете находились в зависимости от ее позиции внутри Пелопоннеса. Те честолюбивые спартиаты, которые игнорировали этот момент в спартанской политике, допускали большой просчет. Их сограждане не желали рисковать стабильностью своей внутренней жизни ради амбиций кого бы то ни было. По меткому выражению Г. Гранди, их «консерватизм был консерватизмом самосохранения»[1022].

Спарта фактически не смогла реализовать свою победу в Пелопоннесской войне, которая стала одновременно и моментом наивысшего взлета спартанского государства, и моментом, от которого можно начать отсчет его падения. Спартанская держава, созданная Лисандром по образцу Афинского морского союза, казалась аномалией в соединении со спартанской конституцией и Пелопоннесской лигой. Ее существование было эфемерным, и вскоре после 404 г. спартанские власти постепенно стали разрушать то здание, которое возвел Лисандр.

С самим Лисандром спартанская община поступила точно так же, как и с его державой, т. е. с помощью целой серии полумер постепенно ослабила его влияние, восстановив в полном объеме утерянный было в ходе Пелопоннесской войны авторитет царей. Все попытки Лисандра вернуть свое былое положение в государстве в конце концов ни к чему не привели, хотя надо заметить, что Лисандр в период своей десятилетней опалы не раз выказывал присущие ему исключительные способности дипломата и организатора. Те методы и способы, с помощью которых он рассчитывал воздействовать на общественное мнение в Спарте, конечно, свидетельствуют о значительно продвинувшейся подготовке к государственному перевороту. То, что тайная деятельность Лисандра раскрылась только после его смерти, может свидетельствовать о наличии хорошо законспирированной организации.

Хотя планы Лисандра, даже самые радикальные, по-видимому, не представляли такой же серьезной угрозы для государства, какая складывалась, например, в связи с заговором Кинадона[1023], однако сам факт посягательства Лисандра на царскую власть свидетельствует о далеко зашедшем кризисе «верхов» в Спарте.

Политическая деятельность Лисандра не пошла впрок спартанской державе. Насколько был непримирим конфликт между личностью, которая решила реформировать имманентно малоподвижную политическую структуру, и обществом, которое продолжало держаться традиционных устоев, прекрасно видно на примере таких выдающихся фигур спартанской истории, как полководец Павсаний и Лисандр. Их личная трагедия состояла в том, что они были отринуты собственным государством, для которого, казалось, они сделали так много. Эти люди не вписались в полисные рамки. В период классики спартанское общество, свято верящее в спасительную силу консерватизма, было еще не готово принять новых людей и новые идеи.

Царь Павсаний и Лисандр: история противостояния

Для понимания перемен во внешней политике Спарты в ближайшие после 404-го годы исключительно важное значение приобретает анализ внутриполитических коллизий, имевших место в Спарте в 403 г. и связанных с именем царя Павсания. В научной литературе общепринятым является мнение, что критической точкой периода с 405 по 395 г. является именно 403 г. В этом году в Спарте сформировалась сильная оппозиция Лисандру. Конкретным результатом ее деятельности стало назначение Павсания верховным руководителем афинской кампании, что было равнозначно отстранению от нее Лисандра. Хронология этих событий не вызывает особых разногласий: как правило, время пребывания Павсания в Афинах определяют в пределах весны — ранней осени 403 г. и все прочие сопутствующие обстоятельства соотносят именно с этой датой[1024].

В последние годы Пелопоннесской войны первенствующее положение Лисандра было столь безусловным, что не могло не вызвать сильного недовольства и подозрения к нему в Спарте. Община в лице ее главных представителей — царей, эфоров и геронтов — не могла относиться равнодушно к такой концентрации власти в руках одного человека, хотя, пока шла война, она была вынуждена смотреть на это сквозь пальцы. Первую серьезную попытку поставить под контроль деятельность Лисандра предпринял царь Павсаний[1025]. Он сумел добиться от эфоров издания декрета, в силу которого ему поручалось командование спартанской армией в Афинах и окончательное устройство тамошних дел (Xen. Hell. II, 4, 29; Diod. XIV, 33, 6; Plut. Lys. 21; Paus. III, 5, 1).

Предание сохранило свидетельство о том, что в Спарте перед отправкой Павсания в Афины шла ожесточенная политическая борьба. Так, согласно Плутарху, Павсанию даже пришлось прибегнуть к обману для успокоения сторонников продолжения активной внешней политики в духе Лисандра. Им он заявил, что отправляется «на помощь тиранам, против народа» и будет действовать в русле прежней выработанной Лисандром доктрины (Lys. 21, 3).

Ясно, что миссия Павсания — это первый серьезный удар, нанесенный общиной Лисандру, и здесь, по-видимому, следует искать ключ к пониманию спартанской политики данного периода. Согласно Ксенофонту, инициатива в этом случае полностью принадлежала Павсанию. Он сумел заручиться поддержкой своего коллеги царя Агиса и трех из пяти эфоров и с помощью этого большинства провел декрет о своей экспедиции в Афины (Hell. II, 4, 29). Такое редкое для Спарты единодушие царей и эфоров объясняется тем, что неограниченное могущество Лисандра давно уже вызывало глухое раздражение у части общества. Если раньше в Спарте хранили глубокое молчание и оставляли без ответа многочисленные жалобы союзников на безобразное поведение Лисандра и его офицеров за границей, то теперь, наконец, эти жалобы были услышаны и восприняты с большим сочувствием (Plut. Lys. 19). На настроение коллегии эфоров 404/403 г. частично мог повлиять и инцидент с Гилиппом, который имел место непосредственно перед выборами нового состава эфората (Diod. XIII, 106; Plut. Lys. 16; Posid. ad. Athen. VI, 234 a)[1026].

Что касается мотивов царя Павсания, то наши источники (вполне в духе античной историографии) причину всех его поступков усматривают в чувстве мести и личной зависти по отношению к Лисандру (Xen. Hell. II, 4, 29 — Pausaniva»… fqonhvsa» Lusavndrw/; Diod. XIV, 33, 6 — Pausaniva»… fqonw’n tw/’ Lusavndrw/). Плутарх добавляет, что чувства Павсания вполне разделял и царь Агис (Lys. 21, 3). Таким образом, по крайней мере, в этом деле, оба царя проявили завидное единодушие. Однако видеть в действиях Павсания только личную антипатию к Лисандру было бы, конечно, необоснованным упрощением. Скорее всего, личный момент сочетался с определенными соображениями принципиального характера. За несколько лет для руководства спартанской державой Лисандр создал новую исполнительную власть, сосредоточив ее в руках навархов, гармостов, эпистолеев и других высших офицеров, связанных, как правило, лично с ним, а не с царями. Это привело к тому, что цари, оставаясь по конституции главнокомандующими, фактически оказались в тени. Над Спартой нависла угроза двоевластия и неизбежной в таких случаях гражданской смуты.

Такой перекос в сторону авторитарной власти и попытался исправить царь Павсаний. Он положил конец как внутренней, так и внешней экспансии Лисандра. В самый ответственный для Лисандра момент, когда тот уже видел себя господином Афин, как «deus ex machina» возник Павсаний и «отодвинул» Лисандра, воспользовавшись своим конституционным правом возглавлять спартанское гражданское ополчение. Лисандр, в это время находившийся в Афинах в качестве гармоста[1027], и его брат Либий, руководивший спартанским флотом (Xen. Hell. II, 4, 28), оказались в весьма двусмысленном положении. Место спартанского царя в военной иерархии было гораздо выше места гармоста. Лисандр со своими наемниками (Lys. XII, 54, 58; Diod. XIV, 33, 5), если хотел остаться в конституционном поле, безусловно, должен был подчиниться спартанскому царю, прибывшему с традиционным гражданским ополчением и союзными контингентами.

Появление Павсания в Афинах полностью изменило расстановку сил. Царь, вмешавшись в судьбу Афин, воспрепятствовал тому, чтобы Афины стали бесконтрольной «вотчиной» Лисандра. Следы именно такой трактовки мотивов Павсания можно найти уже у современника событий — Ксенофонта. Так, по словам Ксенофонта, «он [Павсаний] боялся, что тот [Лисандр]… сделает Афины своим владением» (Hell. II, 4, 29 — ijdiva» poihvsoito ta;» jAqhvna»). Ту же версию повторяет и Плутарх. Согласно Плутарху, главная цель Павсания — это стремление закончить войну таким образом, «чтобы Лисандр опять с помощью друзей не стал господином Афин» (Lys. 21, 3).

Среди мотивов Павсания не последнюю роль играло и понимание пагубности для Спарты действий Лисандра в Афинах, ибо он «видел, что Спарта приобретает печальную репутацию у греков» (Diod. XIV, 33, 6). Павсанием, таким образом, двигало желание успокоить общественное мнение и погасить уже назревающий международный конфликт, в который были вовлечены в том числе и члены Пелопоннесской лиги.

Уже осенью 404 г. в Греции начала кристаллизовываться оппозиция спартанской внешней политике. Аргос, старинный враг Спарты, был одним из первых городов, принявших изгнанных из Афин демократов (Diod. XIV, 6, 2). Коринф, Фивы и Мегары быстро последовали за ним (Xen. Hell. II, 4, 1; Isocr. VII, 67; Diod. XIV, 6, 3; 32, 1; Plut. Lys. 27, 5–7). Если верить Диодору и Плутарху, Фивы пошли еще дальше. Они налагали штраф на каждого фиванца, отказавшего афинскому изгнаннику в гостеприимстве (Diod. XIV, 6, 3), и были «глухи и слепы» к тем, кто проносил «через Беотию оружие в Афины против тиранов» (Plut. Lys. 27, 3). Эта авторитетная внешняя оппозиция, куда входили в том числе и союзники Спарты, не могла не повлиять на настроения в самой Спарте. Здесь, по-видимому, уже начали понимать, насколько опасно для реноме «тираноборца», каким когда-то было и все еще продолжало себя считать Спартанское государство, поддерживать тиранию Тридцати и нести коллективную ответственность за все насильственные акции и преступления данного режима. Это общее негативное отношение к Спарте сказалось и в том, что наиболее влиятельные ее союзники, Фивы и Коринф, отказались присоединиться к армии Павсания из-за того, что, по их мнению, Спарта хотела сделать территорию афинян своим собственным владением (Xen. Hell. II, 4, 30).

Деятельность Павсания в Афинах носила демонстративно антитиранический характер. В этом его поддерживали оба эфора, сопровождавшие царя в качестве наблюдателей и советников (Xen. Hell. II, 4, 36)[1028]. Сам факт присутствия эфоров в армии Павсания должен был усиливать авторитет совместно принятых решений и eo ipso ослаблять позицию Лисандра. Ксенофонт, довольно подробно описавший военный аспект деятельности Павсания в Афинах, воздерживается от каких-либо оценочных характеристик. Зато поздние авторы единодушны в том, что Павсаний в своей антитиранической политике руководствовался исключительно высшими мотивами: принципиальным неприятием тирании, стремлением сохранить «лицо», соображениями гуманитарного порядка. Так, у периэгета Павсания мы читаем: «Он не желал, усиливая тираническую власть безбожных людей, покрыть Спарту несмываемым позором» (III, 5, 2). Ему вторит Диодор, объясняющий действия Павсания в Афинах заботой царя о репутации своей родины (XIV, 33, 6). Юстин объясняет мягкое поведение Павсания в Афинах исключительно мотивами гуманности: «Павсаний, движимый состраданием к изгнанному народу, вернул несчастным гражданам отечество» (V, 10, 7/ Пер. А. А. Деконского и М. И. Рижского). Все эти соображения, возможно, действительно имели место. Поведение Павсания в Афинах вполне вписывается в контекст характерного еще для архаической Спарты тираноборства. Но это скорее дополнительные соображения. Основным для Павсания в Афинах было другое — борьба с Лисандром. И как знать, на чьей бы стороне оказался царь, если бы Лисандр поддерживал пирейских демократов, а не элевсинских тиранов?

То, что вся деятельность Павсания в Афинах своим острием была направлена главным образом против Лисандра, не вызывает у исследователей каких-либо сомнений[1029]. Однако был ли Павсаний принципиальным противником всей внешней политики Спарты в той форме, в какой она сложилась после 407 г., или же его действия определялись только неприятием Лисандра? По-видимому, справедливо первое. Надо думать, что за Павсанием стояла та умеренная, если не сказать консервативная часть спартанского гражданства, которая выступала против создания Спартанской державы в том виде, в каком она была задумана и организована Лисандром[1030]. Они должны были ратовать за уничтожение системы гармостов и дарование завоеванным полисам автономии. Это, по сути дела, означало возвращение к традиционной спартанской внешней политике, замыкаемой чаще всего на Пелопоннес. Павсаний и его сторонники справедливо опасались, что агрессивный и жесткий внешнеполитический курс Спарты в конце концов приведет к отчуждению традиционных союзников и развалу Пелопоннесской лиги. Первые симптомы тому уже были налицо.

Во внутриполитических делах партия Павсания должна была выступать на стороне тех, кто уже в 404 г. с большим опасением смотрел на приток денег в Спарту, считая, что отступление от принципов Ликурга в данном пункте может привести к открытому расколу спартанской общины. Этим, как их называет Плутарх, «наиболее проницательным из спартиатов», по-видимому, удавалось корректировать новые законы таким образом, чтобы если не удалить, то хотя бы ослабить заключенный в них радикальный элемент. Так, закон, разрешающий хождение золотой и серебряной монеты, был сопровожден важной оговоркой, согласно которой это право становилось исключительной монополией государства (Plut. Lys. 17). И при первом же удобном случае данный закон был обращен против друзей Лисандра: в 403 г. был обвинен в его нарушении и казнен друг и сподвижник Лисандра Форак, занимавший важный пост гармоста на Самосе (Plut. Lys. 19). Такое отношение государства к новой аристократии, созданной Лисандром, послужило сигналом к ее фактической эмиграции. Часть спартиатов новой формации предпочитала подолгу оставаться за границей и вести жизнь командиров наемных отрядов.

В Афины Павсаний прибыл, очевидно, с твердым намерением положить конец гражданской войне и уничтожить тот тиранический режим, который еще существовал там благодаря усилиям Лисандра. Судя по рассказу Ксенофонта, все его действия были проникнуты явной симпатией к пирейским демократам и лидеру их Фрасибулу (Hell. II, 4, 31)[1031]. Он полностью оттеснил Лисандра от переговоров и проявил завидную ловкость, координируя усилия всех участников, заинтересованных в разрешении конфликта (Xen. Hell. II, 4, 35–39). Военных действий против демократов, находящихся в Пирее, Павсаний старался не предпринимать. Однако, возможно под давлением Лисандра, царь не сумел избежать стычки с ними. В результате он потерял нескольких видных спартиатов, и в их числе двух полемархов (Xen. Hell. II, 4, 30–34). Подобные потери оказались настолько чувствительными для спартанской общины, что дали повод Лисандру по возвращении на родину привлечь Павсания к суду.

Но, несмотря на сомнительные военные успехи, результаты афинской экспедиции Павсания были впечатляющими: он сумел остановить Лисандра, добился значительного отхода Спарты от нового империалистического курса и, наконец, сделал примирительный жест в сторону союзников. Как верно заметил Эд. Мейер, «умиротворение партий в Афинах… было вместе с тем и открытым отказом от Лисандра и его политики»[1032].

Почти сразу же по возвращении из Афин Павсаний был обвинен в государственной измене и привлечен к суду. Процесс проходил, скорее всего, зимой 403/2 г.[1033] Эта дата может быть достаточно точно установлена благодаря указанию Плутарха (Mor. 749 f), что примирение граждан имело место 12 боэдромиона, т. е. в конце сентября – начале октября. Следовательно, Павсаний был судим уже новым комитетом эфоров, который приступил к своим обязанностям в августе – сентябре 403 г.

Павсаний, автор «Описания Эллады», следующим образом рассказывает о суде над спартанским царем: «Когда он [Павсаний] вернулся из Афин после такого бесплодного сражения, его враги призвали его на суд. В суде над лакедемонским царем заседают так называемые геронты, двадцать восемь человек, вся коллегия эфоров, а вместе с ними и царь из другого царского дома. Четырнадцать геронтов, а также Агис, царь из другого царского дома, признали, что Павсаний виновен; все же остальные судьи его оправдали» (III, 5, 2). Это место из «Описания Эллады» очень важно для понимания уровня политического противостояния в Спарте. Нет сомнения, что суд был инспирирован Лисандром и его сторонниками и являлся их ответной, хотя и запоздалой реакцией на действия Павсания в Афинах. Но отменить происшедшее было уже невозможно.

Павсания оправдали с перевесом в 4 голоса, которые принадлежали эфорам. На суде вся коллегия эфоров единодушно проголосовала за Павсания и тем самым решила дело в его пользу. Последовательная поддержка, которую оказывали Павсанию эфоры из двух разных коллегий (404/3 и 403/2 гг.) вполне понятна. Эфорат, как правило, отражал мнение элиты общества и отстаивал ее корпоративные интересы. И дело не меняет то, что эфоры формально избирались из всего гражданского коллектива. Это само по себе не делало эфорат демократическим институтом. В руках правящей верхушки были рычаги, с помощью которых она вполне могла влиять на эфорат. В истории с Павсанием ясно видно нежелание правящих кругов отдать одного из своих членов на расправу.

Некоторые историки без особого на то основания полагают, что эфорат обычно отражал мнение и настроение народного собрания и «должен был менять свою политику, по крайней мере, так же часто, как это делали его избиратели»[1034]. Так думает, например, Э. Эндрюс. Он исходит из той весьма спорной посылки, что в Спарте апелла была реальной политической силой и эфоры были вынуждены прислушиваться к мнению народа[1035]. А. Джонс в своей монографии, посвященной структуре спартанского общества, также пытается доказать зависимость эфоров от мнения большинства[1036]. Но традиция свидетельствует скорее об обратном: эфоры, как правило, выражали интересы не всего общества, а только его части — аристократическо-олигархической верхушки, т. е. интересы не столько апеллы, сколько герусии.

Конечно, безусловная поддержка, которую оказала Павсанию вся коллегия эфоров 403/2 г., свидетельствует о сильной реакции консервативного правительства Спарты на Лисандра и его политику.

Консолидированная позиция эфоров в деле Павсания — пример редкого для Спарты единения эфората и царской власти. Такая коалиция была возможна только при наличии общего врага, каким для большей части спартанской аристократии с ее традиционно консервативными установками стал Лисандр. Как мы полагаем, в Спарте к концу Пелопоннесской войны оформился антилисандровский блок во главе с царем Павсанием[1037].

Что удивляет и требует дальнейших объяснений — это голосование царя Агиса за осуждение Павсания. Ведь несколькими месяцами ранее, летом 403 г., он поддержал решение о посылке Павсания в Афины. Гипотетически можно предположить, что причиной враждебности Агиса к Павсанию было нарушение последним их принципиального соглашения, заключенного перед афинской акцией. По-видимому, не случайно на всех действиях Павсания в Афинах лежал налет таинственности. Ему приходилось скрывать свои планы не только от Лисандра и его сторонников, но и от своего союзника, царя Агиса. Очевидно, Павсаний в Афинах действовал вопреки предварительной договоренности. Агис был готов поддерживать Павсания, но до определенного предела. Коллегу Павсания, скорее всего, не устраивало восстановление им демократии[1038]. Доказательством того, что на Павсания в 403 г. нападали именно за его внешнюю политику, является второй суд над ним в 395 г. Восемь лет спустя Павсанию снова инкриминировали его либерализм по отношению к афинской демократии (Xen. Hell. III, 5, 25).

Такое радикальное расхождение во взглядах на судьбу Афин внутри правящей элиты — знак того, что Спарта уже начала погружаться в полосу политической нестабильности. Налицо конфликт, затронувший все властные структуры. Даже в герусии не было единства. Она раскололась ровно пополам в вопросе о виновности или невиновности Павсания.

В чем были принципиальные расхождения участников конфликта? Лучше всего мы представляем себе позицию Лисандра. Во внутренних делах Лисандр и его сторонники выступали за смягчение слишком строгих законов, приписываемых Ликургу, особенно в той их части, которая касалась запрета на хождение в стране иностранной валюты. Создаваемая Лисандром держава никак не сочеталась с консервативными устоями ликургова космоса. Сохранить и то и другое без каких-либо радикальных изменений было невозможно. Но ни правящая элита, ни общество в целом не проявляли готовности к столь радикальным переменам. Скорее наоборот, сразу же по окончании Пелопоннесской войны в Спарте победила реакция. Большая часть общества, напуганная слишком быстрыми переменами во всех областях жизни и отлученная от дележа военной добычи, предпочла возвращение к традиционному укладу и порядку.

Анализ расстановки сил перед посылкой Павсания в Афины и дальнейший суд над царем демонстрируют раскол правящей элиты спартанского общества на несколько враждующих между собой группировок. Сравнительная неактивность спартанцев за границей в ближайшие семь лет после 403 г. объясняется тем, что существующие политические течения в Спарте сплелись в сложный и противоречивый клубок. Ни одна из враждующих между собой группировок не была способна эффективно контролировать положение и обеспечивать преемственность политических решений. По-видимому, наличие нескольких политических течений и острая борьба между ними помешали Спарте выработать постоянное направление во внешней политике после 404 г.

Во всех известных нам конфликтах ближайшего после 404 г. десятилетия непременно будут участвовать Лисандр и Павсаний, занимая каждый раз диаметрально противоположные позиции. Так, в 399 г. Павсаний принял участие в споре о престолонаследии на стороне Леотихида. Для Павсания было жизненно важно не допустить на трон Агесилая, чья дружба с Лисандром была общеизвестна. Только этими соображениями объясняется та поддержка, которую он оказал сыну Агиса — Леотихиду[1039]. Правда, на этот раз верх одержали Лисандр и Агесилай. Великие мастера интриги, они сумели помешать законному наследнику Леотихиду занять трон своего отца (Xen. Hell. III, 3, 1–4; Nepos. Ages. 1; Plut. Lys. 22; Ages. 3; Paus. III, 8, 5).

Кроме участия царя Павсания в споре о престолонаследии, его политическое влияние в данные годы, возможно, прослеживается и в том, что Спарта не обратила внимания на две акции, которые имели место в 401 г.: захват фиванцами Оропа и инкорпорация афинянами Элевсина (Xen. Hell. II, 4, 43; Diod. XIV, 17, 1–3).

Политическая карьера Павсания закончилась в 395 г. самым неожиданным образом. Он был послан во главе спартанской армии против Фив, но прибыл туда лишь после битвы при Галиарте, в которой Спарта потерпела поражение, а Лисандр погиб (Xen. Hell. III, 5, 21–24). По возвращении домой Павсаний вторично был привлечен к суду, причем ему припомнили не только новые, но и старые грехи и заочно приговорили к смертной казни (Xen. Hell. III, 5, 25). Сам факт суда и строгость приговора уже в древности породили слухи, что Павсаний умышленно опоздал, чтобы погубить своего политического противника. Как бы то ни было, в суровости приговора можно видеть уступку многочисленным поклонникам Лисандра, которые наверняка требовали самого сурового наказания для Павсания. Но решимости казнить царя у общества в целом, по-видимому, не было. Надо думать, что власти сквозь пальцы смотрели на бегство Павсания в Тегею, где он и провел десять последних лет своей жизни, пребывая в качестве молящего о защите в святилище Афины Алеи (Xen. Hell. III, 5, 25–6; Diod. XIV, 89, 1; Plut. Lys. 28–29).

Находясь в изгнании, Павсаний, по-видимому, занялся литературным творчеством и уже с помощью пера попытался осмыслить причины своего политического поражения. В этой попытке прибегнуть к силе письменной традиции для прокламации своих идей Павсаний опять-таки был схож с Лисандром. В стране, давно уже лишенной своих поэтов и прозаиков, сам факт обращения бывших политических лидеров к сочинительству заслуживает пристального внимания[1040].

Разберем существующую традицию. У Эфора мы находим сообщение, что Павсаний был автором какого-то исследования о конституции Ликурга (ap. Strab. VIII, 5, 5, p. 366). Однако текст этого отрывка у Страбона сильно испорчен, и поэтому столь различны его интерпретации. В лучшей рукописи Страбона — Парижском кодексе конца XIV в. (А) — это место имеет много лакун, приблизительно по 15 букв в каждой строке. Эд. Мейер в своих штудиях о царе Павсании приводит сохранившийся рукописный текст данного фрагмента Эфора лишь с теми добавлениями, которые, по его мнению, вполне надежны[1041]. Однако ему еще не был известен Ватиканский палимпсест, что в какой-то мере повлияло на его взгляды относительно политической направленности трактата Павсания.

Открытие и издание в конце XIX в. Ватиканского палипмсеста (V), датируемого приблизительно 500 г. и содержащего отрывки Страбона[1042], позволило не только восстановить некоторые спорные места, но и отчасти пересмотреть всю нашу традицию о политической направленности трактата Павсания.

Приведем полный текст этого отрывка по изданию Ф. Якоби (FgrHist 70 F 118, 23–26), с теми исправлениями, которые были внесены туда издателем с учетом новых данных: PauMsanivan te, tw’n Eujrupwntidw’n ejkpesovnta uJpo; th"» eJtevra» oijkiva», ejn th’i fugh’i suntavxai lovgonM kata; tw’n LMukouvrMgou novmwn, o[nto» th"» ejkballouvsh» oijkiva», ejvn w|i kai; tou;» crhsmou;» levgei tou;» doqevnta» aujtwiM ajp j +ejgMkwmivwn pleivstwn.

Вот перевод этого отрывка у Г. А. Стратановского: «Павсаний, после того, как он был изгнан вследствие ненависти к нему Еврипонтидов — другого царского дома, в изгнании сочинил речь о законах Ликурга (который принадлежал к дому, изгнавшему Павсания); в этой речи он говорит об оракулах, данных Ликургу относительно большинства законов».

Выражения «вследствие ненависти» в тексте нет. Оно добавлено издателями, в частности Эд. Мейером, для лучшего понимания текста[1043]. Перевод не совсем понятного и испорченного выражения, замыкающего данный отрывок — ajp j + ejgMkwmivwn pleivstwn, представляет собой версию русского переводчика Страбона — Г. А. Стратановского.

Предлог katav перед именем Ликурга в Ватиканском палимпсесте[1044] требует от нас перевести это место следующим образом: «Павсаний… сочинил речь против законов Ликурга»[1045].

Эд. Мейер и К. Ю. Белох полностью отвергают идею, что Павсаний мог выступить с критикой законов Ликурга, но руководствуются они при этом диаметрально противоположными соображениями.

По словам Эд. Мейера, «гипотеза, что Павсаний написал сочинение против Ликурга, не может быть правильной. И как согласуется подобное сочинение с характером Павсания, главного противника Лисандра, сторонника честной политики, царя, который помешал расправе над Афинами… и спас мантинейских демократов от смерти, а Спарту от позора? Разве мог этот Павсаний написать поносное сочинение о Ликурге, который честность и исполнение долга сделал высшей заповедью, на законах которого зиждилась также власть царей? Сочинение не против Ликурга, а в его защиту написал Павсаний: от государства, которое отправило его в изгнание и которое попрало старый порядок, он апеллировал к законодателю, которому это государство было обязано своей мощью». Мнение Эд. Мейера о Павсании, как нам кажется, несет в себе явные черты идеализации[1046].

Наоборот, К. Ю. Белох в отличие от Эд. Мейера склонен видеть в литературных упражнениях Павсания лишь попытку хотя бы заочно объясниться с властями и добиться разрешения вернуться на родину[1047].

Иную трактовку приведенного выше фрагмента Эфора предложили те ученые, которые приняли чтение Ватиканского палимпсеста. По их мнению, сочинение Павсания было направлено не в защиту законов Ликурга, а, наоборот, против них[1048]. В качестве дополнительного аргумента в защиту этой концепции можно привести отрывок из «Политики» Аристотеля, в котором идет речь о том, что Павсаний пытался избавиться от эфората (как ликургова учреждения)[1049]. Вот этот отрывок, данный в более широком контексте, и перевод его, сделанный С. А. Жебелевым: e[ti pro;» to; mevro» ti kinh’sai th’» politeiva», oi|on ajrchvn tina katasth’sai h] ajnelei’n, w{sper ejn Lakedaivmoniv fasi Luvsandrovn tine» ejpiceirh’sai katalu’sai th;n basileivan kai; Pausanivan to;n basileva th;n ejforeivan — «Иногда государственный переворот имеет целью произвести только частичное изменение в государственном устройстве, например учредить или упразднить какую-нибудь должность. Так, по утверждению некоторых, в Лакедемоне Лисандр пытался упразднить царскую власть, а царь Павсаний — эфорат» (V, 1, 5, 1301 b 17–21).

Конечно, сразу возникает вопрос, о каком Павсании идет речь у Аристотеля? А. И. Доватур разбирает обе версии, существующие в научном обороте, и приходит скорее к негативному выводу. «Нельзя с полной уверенностью сказать, — пишет он, — какому из носителей этого имени приписывал источник Аристотеля стремление упразднить эфорию. За тождество с Павсанием времен Греко-персидских войн говорит сходство честолюбивых замыслов, против — то обстоятельство, что Павсаний в этом месте назван царем»[1050].

К сторонникам отождествления Павсания с победителем при Платеях относятся С. А. Жебелев, К. Ю. Белох, Ф. Олье[1051]. Этой же гипотезы придерживаются комментаторы Аристотеля Ф. Зуземиль и В. Ньюмен[1052].

Другая группа исследователей, начиная с Эд. Мейера, скорее склонна отождествлять аристотелевского Павсания с современником Лисандра царем Павсанием. В отечественной историографии данную точку зрения поддерживает Н. И. Голубцова[1053].

Более обоснованным нам представляется последний вариант в силу того, что, во-первых, Аристотель называет Павсания царем, а во-вторых, если следовать Эфору, то литературной деятельностью занимался именно царь Павсаний, а не спартанский полководец с тем же именем. Исходя из этих посылок, можно представить себе следующую картину: царь Павсаний, находясь в изгнании, написал какое-то сочинение, направленное против установлений Ликурга. Поскольку у Эфора сказано, что Павсаний в своем сочинении говорил об оракулах, данных Ликургу (ap. Strab. VIII, 5, 5, p. 366), то скорее всего труд Павсания представлял собою сборник дельфийских оракулов и комментарии к ним, выполненный царем[1054]. Оракулы, возможно, были подобраны по тематическому признаку: об искажении законов Ликурга, о пользе царской власти, о вреде эфората, об опасности корыстолюбия и т. д. Главным пунктом в этом сочинении могла быть критика в адрес эфората. Цель этой критики — доказать, что тираническая в сущности власть эфоров — не что иное, как узурпация. Как и Лисандр, Павсаний хотел, по-видимому, внести изменения в спартанскую конституцию, особенно в ту ее часть, которая касалась эфората. Он, возможно, предлагал или вообще уничтожить эту магистратуру, или подчинить ее царям[1055]. Если учесть, что противостояние эфората и царской власти было основным содержанием внутриполитической истории Спарты, начиная уже с конца архаики, то позиция Павсания не вызывает удивления. Стоит напомнить, что во 2-й половине III в. именно цари уничтожат, наконец, эфорат.

Конечно, на основании столь немногих данных трудно что-либо большее сказать о сочинении Павсания, однако сам факт подобной, пусть даже чисто теоретической, попытки выступить с критикой существующих в Спарте порядков очень показателен. Лисандр, с одной стороны, а Павсаний — с другой, выдвинули приблизительно в одно и то же время свои проекты переустройства самых важных государственных магистратур в Спарте. Лисандр замахнулся на царскую власть, предложив расширить круг лиц, из которых должны были избираться цари (или, может быть, даже один царь). Павсаний, со своей стороны, мог думать о преобразовании или уничтожении эфората. Однако и Лисандр, и Павсаний в конце концов потерпели поражение. Политика первого не соответствовала по своим задачам и методам самой сущности отсталого и примитивного государства, каким была и оставалась Спарта на рубеже V–IV вв. Выгоды от спартанской державной политики распространялись менее широко на гражданский коллектив Спарты, чем это было, например, в Афинах, и гораздо менее привлекали высший класс общества. Приток богатств в Спарту не означал для каждого конкретного спартиата возможность обогатиться. В результате за Лисандром стояла только та часть граждан, которая в ходе войны превратилась в так называемую новую аристократию.

Социальная база Павсания была еще уже, чем у Лисандра. К его сторонникам, видимо, можно отнести довольно ограниченный круг лиц, представленных той частью граждан, которые решительно выступали против новых методов Лисандра как во внешней, так и во внутренней политике.

Таким образом, и слишком радикальная политика Лисандра, и слишком консервативная — Павсания не нашли поддержки со стороны большинства спартиатов. Это удалось сделать представителю средней линии в политике — Агесилаю. «Смерть Лисандра и осуждение Павсания положили конец периоду внутренней борьбы за власть в Спарте. Окончательным победителем стал царь Агесилай, чья внешняя политика была политикой экспансии, похожей на политику Лисандра, но чья внутренняя политика служила усилению авторитета царей»[1056].

Таким образом, нестабильность спартанского общества, которая, в частности, выразилась в острой внутриполитической борьбе, привела к тому, что Спарта в самый важный для нее момент оказалась неспособной выработать долговременный внешнеполитический курс и по-прежнему проводить активную внешнюю политику. Спарта не смогла закрепить свою победу в Пелопоннесской войне. Те негативные явления, которые исподволь накапливались в обществе, за несколько послевоенных лет выплеснулись наружу и парализовали весь государственный организм. Война, таким образом, привела Спарту к глубокому внутреннему кризису, который со всей определенностью показал, что объективно Спартанское государство никак не могло вступить в «башмаки» Афин и создать державу того же порядка, каким была Афинская архэ. К моменту вступления Агесилая на престол уже не существовало однородного гражданского коллектива в Спарте, который один только и мог быть гарантом стабильности всего общества.

Параллельно кризису «низов», наиболее ярким проявлением которого можно считать заговор Кинадона, для Спарты этих лет был характерен и кризис «верхов». Борьба за власть между ведущими правящими группировками в Спарте была выражением все того же общего кризиса полиса, который к этому моменту охватил уже все спартанское общество в целом. Как нам кажется, кризисные явления в Спарте носили более радикальный характер, чем это было, например, в Афинах. Объяснение тому, конечно, надо искать в особенностях Спартанского государства. В Спарте, по-видимому, позже многих других полисов Греции началась эпоха глубоких внутренних смут и потрясений. Создается впечатление, что Спарта сразу, без всякой предварительной подготовки оказалась в эпицентре самых разнообразных кризисных явлений, затронувших все слои спартанского общества — от его элиты до самых низов. Именно в такой связи — как проявление начавшегося кризиса верхов в Спарте — можно рассматривать, во-первых, суд над Павсанием, во-вторых, дальнейшую попытку этого царя хотя бы теоретически найти выход из того тупика, в который, по его мнению, завела Спартанское государство политика Лисандра.

3. КОРРУПЦИЯ В СПАРТЕ

Аристотель, думая о спартанских порядках своего времени, говорит о коррупции, процветающей в Спарте, как о явлении широко распространенном и глубоко проникшем во все слои общества, особенно в его высшую среду. К сожалению, эту тему в «Политике» он затрагивает лишь ad hoc, как иллюстрацию к картине общего упадка современного ему Спартанского государства. В качестве примера абсолютной беспринципности и подкупности спартанских высших властей он упоминает какой-то неизвестный нам из других источников случай, связанный с островом Андрос. По словам Аристотеля, в «андросском деле… некоторые из эфоров, соблазненные деньгами, погубили все государство…» (Pol. II, 6, 14, 1270 b). Не лучше он отзывается и о спартанской герусии, куда в отличие от эфората попадали отнюдь не первые встречные: «Люди, занимающие эту должность, оказывается, бывают доступны подкупу и часто приносят в жертву государственные дела ради угождения» (Pol. II, 6, 18, 1271 а).

Судя по высказываниям Ксенофонта (Lac. pol. 14,3) и Аристотеля (Pol. II, 6, 5–7, 1269 b), прокламируемый аскетизм и уравнительная бедность, если и оставались в классической Спарте, то только в качестве лозунгов. Греки, говоря об особенностях национального характера спартанцев, часто отмечали их безудержную страсть к деньгам (filarguriva и filocrhmativa) (Isocr. VIII, 96; XI, 20; Arist. Pol. II, 6, 23, 1271 b)[1057].

Правда, по мнению философов и историков, особенно тех, кто склонен был идеализировать Спарту, прославленные спартанские добродетели уступили место алчности и безудержному стремлению к богатству и роскоши только в конце Пелопоннесской войны, когда деньги потоком стали поступать в Спарту и оседать в карманах правящей верхушки (Xen. Lac. pol. 14, 3; Plut. Lys. 17; 18). Но имеются данные, которые свидетельствуют, что страсть к деньгам и связанная с нею коррупция были хорошо знакомы Спарте и до Лисандра.

Так, противники законопроекта, согласно которому в Спарте собирались разрешить свободное хождение иностранной валюты в любом виде (золотые и серебряные монеты или слитки), припомнили какой-то, возможно, очень древний оракул, гласивший, что «Спарту погубит ничто иное, как корыстолюбие (aJ filocrhmativa Spavrtan ojlei’ a[llo de; oujdevn)» (Zenob. Prov. II, 24 = Schol. ad Eurip. Androm. 446 = Arist. fr. 544 Rose_3). Судя по ссылкам, встречающимся у поздних грамматиков и схолиастов, этот оракул цитировал Аристотель в своей «Лакедемонской политии». Эфор относил этот оракул ко времени Ликурга, а Плутарх считал его современным царям Алкамену и Феопомпу, участникам Первой Мессенской войны (Ephor. ap. Diod. VII, 14, 5; Plut. Mor. 239 f; Agis 9)[1058].

По словам Плутарха, еще Ликург пытался искоренить свойственную спартанцам страсть к роскоши, за что его «особенно люто возненавидели богачи» (Lyc. 10–11). Павсаний, говоря о поводах, приведших к Первой Мессенской войне, приводит курьезную историю со спартанцем Эвафном, которого он характеризует как человека, ставившего «неправедную корысть выше совести и чести» (IV, 4, 4). Еще одну любопытную историю, относящуюся к VI в., рассказывает Геродот: спартанец Главк, слывший «самым честным среди тогдашних лакедемонян», не смог удержаться и присвоил себе деньги, оставленные ему на сохранение неким милетским богачом. Только вмешательство Дельф подвигло его вернуть деньги наследникам (VI, 86).

Конечно, все эти истории — не более, чем исторические анекдоты, достоверность которых вызывает сильные сомнения. Однако они уже заставляют усомниться в мифе о неподкупности, бедности и честности спартанцев. Официальная железная монета, официальная простота жизни, обязательный скромный обед в сисситиях — вот постоянные элементы государственной пропаганды, которые были рассчитаны на тотальную обработку умов спартанских граждан и представляли собой исходные нормативные установки. Но реальная действительность всегда сильно отличается от официальной ее модели. Имеющиеся в нашем распоряжении источники, относящиеся по большей части к классическому периоду спартанской истории, свидетельствуют о массовой коррупции правящего аппарата и о неуемной страсти к деньгам, характерной для всех спартанцев вкупе.

Уже для Геродота взяточничество в среде спартанского высшего руководства является важной темой (III, 148; V, 51; VI, 50; 72; 82; VIII, 5). Так, он передает версию, в которую, впрочем, сам не верит, что в 524 г. все спартанское командование, возглавившее экспедицию на Самос, было подкуплено самосским тираном Поликратом, и именно поэтому поход оказался безрезультатным. Геродот даже приводит курьезную деталь: Поликрат расплатился со спартанцами фальшивыми золотыми монетами, специально отчеканенными для такого случая (III, 44–46; 56).

Следующий эпизод у Геродота, в котором также замешано было руководство спартанским флотом, имел место во время Греко-персидских войн. Спартанский наварх 481/480 г. Еврибиад, командующий объединенным греческим флотом при Артемисии и Саламине, по слухам получил от Фемистокла взятку в 5 талантов за то, что изменил план своей экспедиции в пользу Афин (VIII, 5).

Упоминает Геродот и спартанских царей, с чьими именами связаны были дела о коррупции. Так, он приводит целую серию рассказов о попытках подкупить царя Клеомена.

Около 513 г. подобную попытку предпринял Меандрий, бежавший в Спарту правитель Самоса, в надежде на получение военной помощи для борьбы с персами. Геродот утверждает, что Клеомен добился у эфоров санкции на немедленное выдворение Меандрия из Спарты, дабы тот не успел подкупить все руководство страны (III, 148).

Следующая очень похожая история, рассказанная Геродотом, относится ко времени Ионийского восстания. В 499 г. Клеомена пытался подкупить Аристагор, тиран Милета. Он рассчитывал склонить царя к походу против персов (V, 49–51). Еще два эпизода у Геродота связаны с военными походами Клеомена. В 494 г. царя обвинили в получении взятки от аргосцев за отказ от штурма города Аргос (VI, 82, 1), а в 491 г. — в получении взятки от афинян за организацию похода против Эгины (VI, 50). Поскольку ни одно из обвинений против Клеомена не было доведено до суда, для Геродота так же, как и для нас, вопрос о том, был ли Клеомен взяточником, остается открытым. Но само количество подобных историй, связанных с именем только одного царя, — свидетельство того, что для Спарты коррумпированность ее царей не была редким явлением и не воспринималась как что-то из ряда вон выходящее.

Кроме Клеомена Геродот называет еще одного спартанского царя — Леотихида, уличенного в получении взятки. В 476 г. Леотихид возглавил военную экспедицию в Фессалию, и, хотя первоначально действовал очень удачно, внезапно прекратил всякие военные действия. Геродот не сомневается, что царь получил от фессалийских Алевадов взятку. Он даже сообщает подробности этой нехорошей истории: «хотя он [Леотихид] легко мог покорить всю страну, позволил подкупить себя большими деньгами. Леотихида застали на месте преступления: он сидел в своем собственном стане на мешке, полном золота», который только что получил от врагов своей родины (VI, 72; ср.: Plut. De malign. Her. 21, 2).

В Спарте Леотихид был привлечен к суду и был бы казнен, если бы он не успел бежать в Тегею, где скрывался на священном участке храма Афины Алеи, опасаясь, по-видимому, депортации и казни (Paus. III, 7, 9). Дом его по приговору суда разрушили.

Вот те эпизоды, связанные с коррупцией спартанской элиты, которые мы находим у Геродота.

Фукидид к списку Геродота добавляет еще два имени спартанских царей, подозреваемых в коррупции: Агиада Плистоанакта и Еврипонтида Агиса II. Оба эпизода связаны с их военной деятельностью.

Плистоанакта обвиняли в том, что в 446 г. он вместе с эфором Клеандридом взял от Перикла 10 талантов за то, чтобы увести войско из Аттики. В Спарте царя судили и приговорили к огромному штрафу (согласно Эфору, штраф составлял 15 талантов[1059] — Schol. ad Aristoph. Nub. 858 f.). Плистоанакт то ли не захотел, то ли не мог выплатить его и бежал из страны. По свидетельству Фукидида, опальному царю разрешили вернуться домой только через 19 лет. Все это время он скрывался в Аркадии на территории священного участка Зевса «из страха перед согражданами», как поясняет Фукидид (II, 21, 1; V, 16, 3).

Второй эпизод, имеющий отношение к теме коррупции в Спарте, приведен у Фукидида в связи с походом союзников против Аргоса в 419 г. Этот поход возглавлял Агис II. Однако по неизвестной причине, возможно получив крупную взятку, царь отказался от генерального сражения и, даже не известив своих союзников, вернулся домой. История была настолько скандальной и неприличной, что сразу же по возвращении из похода Агиса судили.

По решению суда его дом должны были срыть до основания, а на самого царя наложили огромный штраф в 100 тысяч драхм (около 17 талантов). Позже Агису удалось добиться оправдания: по-видимому, факт подкупа доказан не был (Thuc. V, 63; см. также: Diod. XII, 78).

Эти два эпизода, приведенные Фукидидом, представляют для нас огромный интерес. Ведь оба царя, подозреваемые в коррупции, действовали не одни, а вместе со своими советниками-эфорами, которые были приставлены к царям для осуществления надзора за их поведением во время военных кампаний.

Надо сказать, что данных, свидетельствующих о получении взяток эфорами, значительно меньше, чем подобных сведений о царях и высшем военном руководстве. Но это, скорее всего, объясняется вовсе не тем, что эфоры были менее коррумпированы, чем остальные ветви власти. В силу избирательности наших источников мы несравненно больше знаем о спартанских царях и полководцах, чем о коллегии эфоров. Однако традиция сохранила все же несколько примеров продажности и эфоров.

Так, согласно преданию, спартанцы в 478–477 гг. допустили восстановление в Афинах городских стен, разрушенных персами, только потому, что Фемистокл сумел подкупить эфоров (Theopomp. ap. Plut. Them. 19, 1). Такова, по крайней мере, версия историка Феопомпа. Впрочем, следует указать на то, что существуют сильные сомнения относительно достоверности предания, связывающего восстановление стен с проделками Фемистокла. Возможно, это не более чем исторический анекдот. Конечно, следует с известной мерой недоверия относиться к историям, связанным с диффамацией Фемистокла. В них можно усматривать определенную историографическую условность. Это тем более касается данного случая. Ведь о взятке, якобы данной Фемистоклом эфорам, сообщает только Феопомп, известный своим крайне недоброжелательным отношением к Фемистоклу как представителю ненавистной ему афинской демократии[1060].

Но, как следует из наших источников, чаще всего случаи коррупции в среде эфоров были связаны с их деятельностью в качестве советников при спартанских царях. Истории с царями Плистоанактом и Агисом II в этом отношении хрестоматийны. Так, главным советником при юном царе Плистоанакте состоял эфор Клеандрид, отец Гилиппа[1061]. С помощью огромной взятки в 10 талантов Перикл убедил эфора, а за ним и царя, увести войско из Аттики. В Спарте за это преступление Клеандрид заочно был присужден к смертной казни (Diod. XIII, 106, 10; Plut. Per. 22; Nic. 28, 5). Ему, впрочем, удалось бежать и обосноваться в Фуриях (Thuc. VI, 104, 2; Strab. VI, 1, 14, р. 264; Polyaen. II, 10).

Версию о том, что инициатором преступления был именно эфор Клеандрид, передают только поздние авторы. Однако в защиту аутентичности этой истории можно высказать несколько, правда, косвенных соображений. Во-первых, Клеандрид, не дожидаясь суда, бежал из Спарты и, как сообщает Фукидид, стал гражданином Фурий (VI, 104, 2), во-вторых, Перикл в своем финансовом отчете отметил сумму в 10 талантов, которую он истратил «на нужное дело». И, по словам Плутарха, «народ принял этот отчет, не входя в подробности» (Per. 23). По-видимому, все хорошо знали, на что именно пошли эти деньги. Наконец, в-третьих, его сыну Гилиппу в дальнейшем, после осуждения отца, уже пришлось идти дорогой мофака (Phylarch. ap. Athen. VI, 102, 271 e-f; Aelian. V. h. XII, 43).

Спартанского царя Агиса II в Аргос также сопровождал всего один эфор (Thuc. V, 60, 1), который, очевидно, был подкуплен, ибо не возражал против действий царя. Обычай посылать в действующую армию эфоров ведет свое начало еще от эпохи Греко-персидских войн (Her., IX, 76). Количество эфоров при этом не оговаривалось, но чаще всего царя сопровождал только один эфор. Скандалы, связанные с совместным получением взяток царями и сопровождавшими их эфорами, вынудили спартанские власти изменить существовавший ранее порядок. По сообщению Фукидида, это произошло вскоре после судебного процесса над Агисом II и его советником-эфором. «Лакедемоняне, — пишет Фукидид, — приняли по этому случаю постановление, какого еще никогда не было у них: они приставили к царю десять спартиатов советниками…» (V, 63, 4). Руководство спартанской армией теперь стало осуществляться коллегиально, что априори затрудняло сговор между царем и его сильно увеличенным штабом. К концу Пелопоннесской войны, как видно из сообщений Ксенофонта, каждого спартанского царя кроме советников стало сопровождать уже два эфора вместо одного (Lac. pol. 13, 5; Hell. II, 4, 36). Решение увеличить присутствие эфоров в армии с одного до двух выглядит как очередная превентивная мера, острием своим направленная на предотвращение коррупции в армии.

Коррумпированность спартанских должностных лиц не осталась тайной для персов, которые страсть к взяткам почитали чуть ли не основной национальной чертой греков[1062]. Как можно видеть на целом ряде примеров[1063], для персидской дипломатии использование «золота империи» стало обязательным элементом ее политики в отношении греков. История греческих посольств в Сузы параллельно сопровождалась серией процессов за взятки. Самый известный из них — процесс над знаменитым Каллием, заключившим в 449 г. мир с Персией. Его в Афинах приговорили к штрафу в 50 талантов dia; dorodokiva» (Dem. XIX, 273). Стоит упомянуть также процесс над послом Тимагором, приговоренным к смертной казни за взятку, полученную от Артаксеркса в 369/8 г. (Xen. Hell. VII, 1,38; Plut. Artax. 22). Комедиограф Платон даже предлагал вместо того, чтобы каждый год выбирать девять архонтов, посылать девять беднейших граждан послами в Сузы с тем, чтобы они вернулись оттуда богатыми господами.

Со Спартой дипломатические переговоры также велись с помощью взяток. Еще до Каллиева мира, в 459 г., персы считали возможным посылать деньги в Спарту для обеспечения нужных им решений. Речь идет о персидском посольстве во главе с Мегабазом. В тот год Артаксеркс пытался побудить спартанцев открыть второй фронт с тем, чтобы отвлечь афинян от Египта. Судя по сообщению Фукидида, Мегабаз прибыл с большой суммой денег, которая, по-видимому, осела в карманах коррумпированных магистратов. Фукидид так комментирует эту неприглядную историю: «Деньги были растрачены напрасно, и Мегабазу с остатком денег пришлось возвратиться в Азию» (I, 109,3)[1064].

Но особенно явно коррумпированность спартанской элиты и, в частности, спартанского генералитета проявилась в последнее десятилетие Пелопоннесской войны. Это связано с целым рядом факторов и, в частности, с новой политикой Спарты, направленной на союз с Персией и ориентированной на ведение войны за счет персидского золота. Уже в 412 г., через год после заключения первого спартано-персидского договора (Thuc. VIII, 18), персидская сторона стала строить свои отношения со спартанским военным руководством с помощью взяток и подарков. После 413 г. практически все навархи, за редким исключением, были уличены в получении взяток от персидских сатрапов.

Отнюдь не случайной, например, кажется удивительная уступчивость Феримена, одного из спартанских адмиралов. Он легко согласился на предложение персидского сатрапа Тиссаферна почти вдвое уменьшить плату спартанским морякам. Фукидид, излагая сначала внешние события 412/411 г. (VIII, 29–44), ничего не говорит о том, что высшее офицерство спартанского флота было подкуплено и почему Тиссаферну удалось так легко навязать им свою волю. Но, касаясь интриг, которые плелись вокруг Тиссаферна и Алкивиада, он снова возвращается к этим сюжетам и упоминает факт подкупа (ср.: VIII, 29, 2; 45, 3).

Точно так, же, как Феримен, вел себя наварх 412/11 г. Астиох. Своим бездействием спартанский флот был обязан именно Астиоху. Как сообщает Фукидид, «Астиох, будучи подкуплен, даже начал с Тиссаферном тайные переговоры, предлагая ему свои услуги…». Продажность Астиоха была столь велика, что «ради собственной выгоды» (ejpi; ijdivoi» kevrdesi) он готов был даже посадить на голодный паек весь свой флот, «вяло возражая против уплаты жалованья воинам не полностью» (VIII, 50, 3).

Наварх 410/9 г. Пасиппид был отстранен от командования за то, что по наущению Тиссаферна изгнал с Фасоса лаконофильскую партию (Xen. Hell. I, 1, 32). Ксенофонт, единственный автор, который сообщает об этом факте, ничего не говорит о том, получил ли Пасиппид взятку от персидского сатрапа. Но Ксенофонт вообще старательно избегает любых сюжетов, показывающих спартанцев в невыгодном свете. Коррумпированность спартанского генералитета относилась именно к таким сюжетам. Но, судя по тому, что Пасиппида судили и он был вынужден бежать из Спарты, взятка от Тиссаферна, по-видимому, имела место.

Преемник Пасиппида, наварх 409/8 г. Кратесиппид также не избежал обвинения в коррупции. Правда, он получил деньги уже не от персов, а от изгнанных с Хиоса олигархов за то, чтобы силой вернуть их на родину. Диодор прямо говорит, что Кратесиппид взял деньги (ХШ, 65, 3–4). Таким образом, олигархический переворот на Хиосе был осуществлен благодаря продажности спартанского наварха.

История с навархами Пасиппидом и Кратесиппидом, из которых один изгонял местных олигархов, а другой их возвращал, свидетельствует об отсутствии каких-либо принципиальных моментов в их политической ориентации. Эти адмиралы, используя свое служебное положение, заботились исключительно о собственных приватных интересах, ничего общего не имеющих с интересами их родины. Многие состояния в Спарте, по-видимому, берут свое начало с взяток, полученных спартанским генералитетом в последнее десятилетие Пелопоннесской войны.

В самом конце Пелопоннесской войны, когда денежный поток в Спарту намного увеличился, соответственно усилилось взяточничество и казнокрадство. Для древних водоразделом между «хорошей» и «плохой» Спартой стал именно этот период: «Начало порчи и недуга Лакедемонского государства, — пишет Плутарх, — восходит примерно к тем временам, когда спартанцы, низвергнув афинское владычество, наводнили собственный город золотом и серебром» (Agis 5, 1).

С каким размахом крали казенные деньги при Лисандре, видно на примере Гилиппа, прославленного спартанского военачальника, героя сицилийской кампании и личного друга Лисандра. Он попытался украсть у государства огромную сумму в 300 талантов из тех полутора тысяч, которые ему были доверены Лисандром (Diod. XIII, 106, 8–10). Дата этого инцидента, вероятнее всего, — середина лета 404 г., когда Лисандр был еще на Самосе (Plut. Lys. 16). О деталях этой истории сообщают Диодор и Плутарх (Ксенофонт, естественно, опускает этот позорный для реноме Спарты и ее генералов случай). Приведем рассказ Плутарха: «Покончив с этим (с устройством дел в Афинах), Лисандр сам отплыл во Фракию, оставшиеся же деньги, дары и венки… отправил в Лакедемон с Гилиппом… Про него рассказывают, что он расшил мешки по нижнему шву, взял из каждого значительную сумму и затем зашил мешки снова, не зная того, что в каждый мешок была вложена записка с указанием суммы, в нем находящейся. Прибыв в Спарту, он спрятал похищенное под черепичной крышей своего дома, а мешки передал эфорам, обратив их внимание на печати. Вскрыв мешки, подсчитав деньги и обнаружив расхождение между суммой и запиской, эфоры пришли в недоумение. Слуга Гилиппа навел их на след, загадочно сказав, что в черепичнике спит много сов. Как известно, на большинстве монет того времени под афинским влиянием была вычеканена сова» (Lys. 16). Стоит отметить, что Гилипп оказался потомственным казнокрадом, следовавшим «доброй» семейной традиции. Ведь в 446 г. его отец Клеандрид был уличен в получении взятки от Перикла. Когда дело было раскрыто эфорами, Гилипп бежал и заочно был приговорен к смерти (Diod. XIII, 106, 8–10; Posidon. ap. Athen. VI, 234 a; Plut. Lys. 16–17).

После того как лихорадка обогащения охватила всю Спарту, и даже такие незаурядные личности, как Гилипп, оказались уличенными в коррупции, был принят компромиссный закон, допускающий ввоз и хранение иностранной валюты, но только для государственных целей и под государственным наблюдением. Частным лицам за хранение золотой и серебряной монеты в собственных домах грозила смертная казнь (Plut. Lys. 17)[1065].

По этому закону в 403 г. Форак, гармост Самоса (Diod. XIV, 3, 5) и друг Лисандра, был отрешен от должности и приговорен к смертной казни. Фораку вменялось то, что он держал у себя дома (в частном владении — ijdiva/) деньги вопреки только что принятому закону (Plut. Lys. 19). Дело Форака было единственным, которое и в древней (например, у Плутарха), и в современной историографии трактуется как часть атаки на Лисандра[1066]. Выбор же правонарушения, в котором обвинили Форака, конечно, не случаен. В этот период преступления, связанные с получением взяток и хранением иностранной валюты, были, по-видимому, самыми распространенными видами правонарушений. Правда, по словам Плутарха, даже с помощью этого страшного закона «лаконскому правительству не удалось сохранить в душах граждан бесстрашного равнодушия к деньгам: всем внушено было стремление к богатству как к чему-то великому и достойному» (Lys. 17).

Отсутствие собственной чеканной монеты (Plut. Lyc. 9, 1–6), с одной стороны, и монополия государства на накопление и хранение денег[1067] — с другой, привели к неизбежному результату — повсеместному стремлению граждан обойти «неудобные» законы. В нашей традиции имеется целый ряд примеров того, как ловко богатые спартиаты обходили закон, запрещавший частным лицам пользоваться драгоценными металлами. Источники сообщают, что они помещали свои капиталы за границей, например в Аркадии (Posidon. ap. Athen. VI, 233 e-f), хранили их в виде вкладов в храмовые кассы (Plut. Lys. 18; Ages. 19), а также тайно прятали в своих домах (cp.: Plat. Resp. VIII, 548 a)[1068].

Об одном из таких способов рассказывает Посидоний у Афинея (VI, 233 e-f). По его словам, богатые «лакедемоняне, которым обычай запрещал ввозить в Спарту и хранить там золото и серебро… отдавали его на хранение своим соседям аркадянам», возможно, как полагает Н. Д. Фюстель де Куланж, через подставных лиц[1069]. В качестве зарубежных банков использовались, как правило, храмовые центры как в Пелопоннесе, так и вне его. Чаще всего спартанцы хранили деньги у жрецов храма Афины Алеи в соседней Тегее[1070]. Тесная связь Спарты и Дельф предполагает, что дельфийские жрецы также могли выступать в роли банкиров для спартанской элиты (Plut. Lys. 18; cp.: Ages. 19). Так, например, в Дельфах, возможно, хранил свои сбережения Лисандр. Плутарх называет даже точную сумму вклада[1071] Лисандра — 1 серебряный талант, 52 мины и 11 статеров. При этом Плутарх замечает, что данная информация никак «не согласуется с единодушным свидетельством о его бедности» (Lys. 18, 3).

Спарта на рубеже V–IV вв. считалась самым богатым после Персии государством (Plat. Alc. I 122 c), а ее полководцы и гармосты — самыми наглыми грабителями и взяточниками. При этом богатство распределялось настолько неравномерно, что Спарта среди всех греческих государств отличалась самой большой диспропорцией между богатством и бедностью (ajnwmaliva kthvsew», — как пишет Аристотель). Причем эта диспропорция относилась не только к частным гражданам, но и к государству в целом. По словам Аристотеля, законы Ликурга привели к совсем другим результатам, чем планировал законодатель: «государство он сделал бедным денежными средствами, а частных лиц — корыстолюбивыми» (Pol. II, 6, 23, 1271 b).

В небольшом трактате «Алкивиад I», который, если и не принадлежал Платону, конечно, относился к той эпохе, отмечается взрывной характер роста денежных ресурсов в послевоенной Спарте и полное неумение и нежелание спартанцев распорядиться этими огромными капиталами: «…у всех эллинов нет столько золота и серебра, сколько у одного только Лакедемона: ведь уже в течение многих поколений золото течет туда от всех эллинских государств, а часто и от варваров, обратно же никуда не уходит; в точности по Эзоповой басне, если вспомнить слова лисицы, обращенные ко льву, вполне можно заметить следы монет в направлении к Лакедемону, но никто никогда не видел подобных следов, ведущих оттуда. Так что надо хорошенько понять, что лакедемоняне богаче всех эллинов и золотом и серебром…» (122 c — 23 a / Пер. С. Я. Шейнман-Топштейн).

Н. И. Голубцова в своей статье, посвященной внутреннему положению Спарты на рубеже V–IV вв., обратила внимание на существование в науке двух противоположных точек зрения по вопросу о роли ввезенных в Спарту денег[1072]. Мы согласны с ее критикой М. Хвостова. Последний утверждал, что деньги спартанцы вкладывали в «развитие денежного хозяйства, промышленности и торговли»[1073]. Но, как справедливо заметила Н. И. Голубцова, в источниках нет прямых свидетельств о каких-либо других занятиях спартиатов, кроме военного дела. Наоборот, «в источниках есть указания на то, что разорившиеся спартиаты шли не в ремесло и торговлю, а превращались либо в обездоленную праздную массу гипомейонов, либо в наемников»[1074]. Отсутствие правовой базы для развития товарно-денежных отношений, с одной стороны, и психологическая неготовность общества к обращению к коммерческой деятельности — с другой, привели Спарту к тому, что страна почти сразу же по окончании Пелопоннесской войны оказалась в состоянии затяжного социально-экономического кризиса. По меткому замечанию М. Кэри, консерватизм Спарты сделал ее непроницаемой для новых влияний[1075].

Приток в Спарту огромных богатств в конце Пелопоннесской войны не оздоровил социально-экономическую ситуацию в стране, а скорее усугубил ее, увеличив крайности неравенства. Большая часть богатств осела в карманах спартанской элиты, которая благодаря этому еще более отдалилась от основной массы сограждан. Высшие должности и выгодные места были полностью узурпированы узкой прослойкой общества и стали практически наследственными. Спарта после Пелопоннесской войны быстрыми шагами шла в сторону господства клановой олигархии.

Движения денежных масс практически не было. Капитал оставался мертвым, он не вкладывался в развитие экономики страны. Спартанская аристократия, презирающая всякий производительный труд и отказавшаяся от каких-либо социально-экономических реформ, обрекла всю страну, а вместе с ней и себя на медленную стагнацию. Если деньги и тратились, то только на предметы роскоши. Презрение к любой коммерческой деятельности усиленно культивировалось в Спарте и освещалось авторитетом Ликурга[1076].

Социально-экономическое неблагополучие большей части спартанских граждан, грозившее им быстрым обнищанием и потерей земли, с одной стороны, и демонстративное потребление богатства правящим сословием — с другой, привели к падению морального уровня в обществе. Взятки уже стали брать не отдельные чиновники, а целые коллегии чуть ли не в полном составе. Наиболее сильно коррупция коснулась коллегии эфоров. Аристотель считал такое явление вполне закономерным: ведь эфорат, по его словам, «пополнялся из среды всего гражданского населения, так что в состав правительства попадали зачастую люди совсем бедные, которых вследствие их необеспеченности легко можно подкупить» (Pol. II, 6, 14, 1270 b). Аристотель, по-видимому, знал не один такой случай и считал это явление обычным для современной ему Спарты: «…и в прежнее время такие подкупы нередко случались, да и недавно они имели место в андросском деле (ejn toi’» jAndrivoi»), когда некоторые из эфоров, соблазненные деньгами, погубили все государство, по крайней мере, насколько это от них зависело» (Pol. II, 6, 14, 1270 b)[1077]. В «Риторике» Аристотель для иллюстрации обсуждаемых им нравственных проблем приводит, в частности, пример со спартанскими эфорами, будучи уверенным, очевидно, что подобная отсылка не вызовет какого-либо удивления у его читателей. Моделируемая им ситуация, когда четверо эфоров из пяти получили деньги за предательство интересов Спарты, являлась, по-видимому, вполне узнаваемой и никак не могла поразить воображение греков (III, 18, 1419 a 30–35).

Интересный пример повальной коррупции спартанских властей мы находим у Павсания. Случай относится к тому же времени, о котором писал Аристотель. В 346 г. спартанцы в качестве союзников фокейцев приняли участие в захвате Дельф. Вот как об этом рассказывает Павсаний: «Когда главари фокейцев разграбили святилище в Дельфах, то и спартанские цари, каждый персонально, и многие влиятельные лица в Спарте, вся коллегия эфоров в полном составе, равно и герусия приняли участие в разделе сокровищ бога» (IV, 5, 4).

Напоследок добавим, что спартанцы не только охотно брали взятки, но и сами нередко выступали в роли взяткодателей. Для решения своих военно-политических задач спартанцы очень рано отработали методику взяток. Павсаний даже утверждает, что «лакедемоняне — первые из всех, кого мы знаем, подкупили дарами своего врага, первые, которые победу на поле битвы сделали покупным товаром» (IV, 17, 2). В качестве примера он приводит решающий эпизод Второй Мессенской войны — сражение у т. н. Большого рва, которое мессенцы проиграли из-за предательства своих союзников аркадян. Согласно Павсанию, Аристократ, царь аркадян, был подкуплен спартанцами (IV, 17, 2).

Фукидид в своем рассказе о судьбе героя Греко-персидских войн, спартанского военачальника Павсания, замечает, что тот подчинился требованию эфоров и вернулся из Малой Азии в Спарту только потому, что надеялся «уладить дело подкупом» (I, 131, 2).

Павсаний, автор «Описания Эллады», даже утверждал, что спартанцы были единственными, кто осмелился подкупить Пифию (III, 4, 5–6). В качестве примера Павсаний приводит случай с царем Клеоменом, который подкупил дельфийских жрецов, чтобы те объявили его соперника Демарата не сыном царя Аристона[1078]. После того как это преступление раскрылось, Клеомен вынужден был бежать из Спарты, а его агенты в Дельфах лишились своих должностей (Her. VI, 66). В достоверности данного сообщения Геродота вряд ли можно сомневаться: хорошо зная многие скандальные истории, связанные с Дельфами, Геродот в данном случае счел нужным сообщить даже имена тех, через кого действовал Клеомен.

Еще одну примечательную историю, свидетельствующую о постоянных и очень тесных связях спартанских царей с Дельфами, рассказывает Фукидид. По его словам, царь Плистоанакт исключительно благодаря усилиям Дельф в 426 г. смог вернуться на родину после почти двадцатилетнего изгнания (V, 16). Фукидид прямо не говорит, что жрецы действовали в пользу царя, будучи подкупленными им. Но он сообщает такие подробности, которые заставляют думать о весьма высокой вероятности того, что царь использовал все средства, включая взятки, и с их помощью добился от дельфийских жрецов столь необходимой ему поддержки. По словам Фукидида, в Спарте постоянно ходили слухи о «противозаконном возвращении» Плистоанакта из изгнания. Противозаконность, по-видимому, усматривалась в том, что царь использовал запрещенные средства, добиваясь от жрецов регулярного провозглашения сфабрикованного по его требованию оракула. Действительно, как сообщает Фукидид, всякий раз, когда спартанцы посещали Дельфы, они неизменно получали один и тот же оракул: «Лакедемоняне должны вернуть с чужбины в свою землю потомка полубога Зевсова сына. Иначе им придется пахать землю серебряным лемехом» (V, 16, 2). Очень высока вероятность того, что спартанский царь нашел понимание в Дельфах исключительно с помощью взяток и подарков[1079].

Можно вспомнить также широко развернутую кампанию по подкупу наиболее влиятельных святилищ как в Греции, так и вне ее, автором которой был знаменитый спартанский адмирал Лисандр (Diod. XIV, 13, 3–7; Nepos. Lys. 3, 1–4; Plut. Lys. 25, 3–4). Целью этой кампании было добиться божественной санкции для нового закона о престолонаследии, который (в случае его принятия) открывал Лисандру дорогу к царской власти. Вот как объясняет Диодор обращение Лисандра к оракулам: «Зная исключительную склонность лакедемонян к оракулам, он решил подкупить пророчицу в Дельфах; ибо он считал, что если ему удастся получить изречение, соответствующее его замыслам, то он легко добьется своего выбора» (XIV, 13, 3–4). Для такой операции, конечно, требовались значительные средства, что, однако, противоречит утверждению Феопомпа о крайней бедности Лисандра (Plut. Lys. 30, 2). Но личная бедность Лисандра вовсе не мешала ему как главе партии пользоваться средствами своих друзей и единомышленников. Эфор и Диодор говорят о больших суммах денег (polu; crusivon у Эфора и crhmavtwn plh’qo» у Диодора), которыми оперировал Лисандр и его агенты для подкупа оракулов в Дельфах, Додоне и Ливийском оазисе Зевса-Аммона (Ephor. ap. Plut. Lys. 25, 3–4; Diod. XIV, 13, 33–7). В этой истории больше всего поражает масштабность акции и циничность ее авторов. Сам факт подобной многоэтапной авантюры свидетельствует о том, что ничего экстраординарного в подкупе жрецов Лисандр и его окружение не видели. Просчитался Лисандр только в одном — в Дельфах, Додоне и Ливии не захотели иметь дело с полуопальным полководцем, и ему отказали в том, что не раз делали для представителей спартанской элиты, начиная уже с Ликурга. Эта манипуляция с оракулами, предпринятая Лисандром, несмотря на свой провал, — бесспорное свидетельство того, сколь давно и хорошо в среде спартанской знати была отработана методика взяток.

В качестве заключения следует отметить, что уже к сер. V в. взяточничество в среде спартанского высшего сословия воспринималось как вполне рядовое явление[1080]. Но по-настоящему опасными и разрушительными для общества процессы, связанные с коррупцией, становятся на исходе V в. Источники свидетельствуют, что брали взятки и обкрадывали казну не отдельные «чиновники», а вся спартанская элита вкупе, включая царей, геронтов, эфоров и генералитет.

Наши свидетельства о взятках в силу специфики источников относятся, как правило, к области внешней политики[1081]. Что происходило внутри спартанского общества и насколько платными были те или иные «хлебные» должности, мы можем только догадываться.

Хотя, судя по количеству бездарных и продажных навархов последнего десятилетия Пелопоннесской войны, нельзя полностью исключить вероятность скрытой купли — продажи выгодных должностей.

Тема коррупции в Спарте, конечно, не исчерпывается данным обзором. Здесь собрана только часть данных, относящаяся главным образом к классическому периоду. Но и на основании рассмотренных материалов можно сделать вывод, что коррупция в Спарте приобрела к концу V в. такие масштабы, что оказывала свое негативное влияние на все сферы жизни гражданского общества, в том числе резко ухудшая моральный климат в нем. Если говорить о кризисе греческого полиса IV в., то для его спартанского варианта, бесспорно, характерна повышенная степень коррумпированности всего общества и особенно его правящей элиты.

* * *

В современной науке об античности как в нашей стране, так и за рубежом, принято считать, что Пелопоннесская война, не будучи сама по себе причиной кризиса полиса, тем не менее необычайно ускорила его приход[1082]. Вариативность кризисных явлений в различных греческих полисах определяется историческими особенностями и специфическими чертами тех или иных гражданских общин, на почве которых протекал общий для всей Греции IV в. процесс. В Спарте, чья социально-экономическая и политическая структура в период архаики и ранней классики была достаточно стабильной, кризис полиса имел свой местный колорит. Уникальность спартанского варианта кризиса полиса во многом определялась тем, что здесь негативные для полиса процессы долгое время протекали в скрытой форме. Греческие историки и философы подметили эту особенность Спарты, где многочисленные явления кризисного порядка произошли как бы сразу, без всякой предварительной подготовки. Тот процесс дестабилизации, который имел место в Спарте на рубеже V–IV вв., воспринимался современниками как некий единовременный акт или внезапный взрыв, одним ударом разрушивший все структуры спартанского общества.

Как это ни парадоксально звучит, но именно активное участие и победа Спарты в Пелопоннесской войне сильнейшим образом ускорила те процессы дестабилизации, которые исподволь накапливались в спартанском обществе. По словам М. Финли, «трагедия Спарты заключалась в том, что она не могла жить в вакууме»[1083]. По-видимому, как раз в силу запоздалого вступления Спарты в полосу кризиса все его проявления носили здесь исключительно бурный и неожиданный по своей силе характер.

Так кризис «верхов» в Спарте выразился в непрекращающейся на рубеже V–IV вв. партийной борьбе, которая парализовала весь механизм управления Спарты и привела к большим колебаниям в ее внешнеполитическом курсе. Выражением кризиса «верхов» можно считать также попытки лидеров спартанского полиса Лисандра и царя Павсания изменить существующий порядок с помощью реформ. Неудача, которая постигла обоих лидеров, — свидетельство политической стагнации общества. Правящая корпорация не желала ничего менять, апеллируя к законам Ликурга как к Библии. Это привело к тому, что социально-политический и экономический кризис в Спарте так и не был преодолен. Даже вступление на престол такой сильной личности, как Агесилай, кардинально не изменило положения дел. Процесс деградации общества приобрел черты постоянно текущего процесса, а отдельные проявления его, очевидно, еще более тщательно, чем раньше, скрывались от внешнего мира. Только случайно мы узнаем, например, что зимой 370/369 г. в Спарте было раскрыто сразу два заговора. Источники сообщают об этом ad hoc, в связи с подготовкой к отражению нападения Эпаминонда на Спарту (Nepos. Ages. 6, 2–3; Plut. Ages. 32; Polyaen. II, 1, 14). Если относительно первого заговора можно думать, что в нем участвовали в основном молодые люди (Корнелий Непот называет их adulescentes, а Полиэн — neanivai), не обладающие полными гражданскими правами (они могли относиться к любой подобной категории — к гипомейонам, мофакам или неодамодам), то ядро второго заговора, по-видимому, составляли полноправные спартиаты (Плутарх их определяет как ajndrw’n Spartiatw’n). Отдельные детали — оперативность, проявленная Агесилаем, и жестокая расправа над заговорщиками, которых казнили без суда и следствия[1084], — очень напоминают реалии, о которых рассказывает Ксенофонт в связи с заговором Кинадона (Hell. III, 3, 4–11). Наличие подобных заговоров, в которых принимали участие различные категории гражданского населения, включая даже «равных», свидетельствует о том, что социально-экономический и связанный с ним демографический кризис приобрел в Спарте характер затяжной болезни. Усилия государства, построенного на жесткой кастовой системе, задержать социальные перемены приводили только к тому, что смертельная болезнь загонялась внутрь.

Правящая корпорация была вынуждена расплачиваться за свою неподвижность, косность и эгоизм постепенным и ничем не сдерживаемым сокращением своих членов. В Спарте «успешно» действовал только один механизм — превращение граждан в люмпенов, обратный путь удавалось совершить только единицам.

В период классики спартанская государственная система постепенно эволюционировала от традиционной аристократии к клановой олигархии, при которой правящая элита стала гораздо менее зависима и подотчетна рядовым членам гражданского коллектива, чем это было раньше. Появление в конце V в. т. н. малой экклесии (Xen. Hell. III, 3, 8), функционирующей рядом с обычной, большой, возможно, является симптомом окончательного отделения верхов общества от его низов. В такой обстановке не могли не развиться коррупционные процессы, которые прежде всего затронули правящее сословие. Лисандр и возникшая вместе с ним новая аристократия уже начинали ориентироваться на другие, не полисные ценности, мечтая не столько о пожизненном членстве в герусии, сколько о доходной должности за границей.

Раскол гражданского коллектива, который стал свершившимся фактом после принятия закона Эпитадея, лишил Спарту самого главного ее преимущества — политического, социального и морального единства общества. Прежде монолитное сообщество распалось на две неравные части: праздную элиту, владеющую всеми богатствами страны, и столь же праздную люмпенизированную массу полуграждан — гипомейонов, способных только на то, чтобы стать наемниками за границей. Это была очень опасная тенденция: государство из-за эгоистической и недальновидной политики правящего сословия постепенно теряло своих граждан. Через 150 лет царям-реформаторам Агису и Клеомену уже, собственно говоря, не с кем и не для кого было проводить свои реформы.

Общий кризис, охвативший Спарту на рубеже V–IV вв., так и не был преодолен. Спартанская история IV–III вв. — это история постепенной, но неуклонной деградации, следы которой можно проследить во всех сферах общественной жизни, в отличие, например, от Афин, где, несмотря на политическую нестабильность общества, вполне успешно развивались экономика и культура.

Приложение

Список спартанских царей[1085]

В «Хронике» Евсевия Кессарийскрого сохранилась датировка правления только трех первых девяти царей династии Агиадов. Даты правления спартанских царей VI–III вв. до н. э. даны по Э. Бикерману: Бикерман Э. Хронология древнего мира. М., 1975.

Династия Агиадов

Эврисфен 1101–1059

Агис I 1059–1058

Эхестрат 1058–1023

Лабот 1023–986

Дорисс 986–957

Агесилай I 957–913

Архелай 913–853

Телекл 853–813

Алкамен 813–776

Полидор

Эврикрат

Анаксандр

Эврикратид

Леонт

Анаксандрид ок. 560–520

Клеомен I ок. 520–490

Леонид I 490–480

Плистарх 480–459

Плистоанакт 459–409

Павсаний 409–395

Агесипол I 395–380

Клеомброт I 380–371

Агесипол II 371–370

Клеомен II 370–309

Арей I 309–265

Акротат 265–262

Арей II 262–254

Леонид II 254–243

Клеомброт II 243–241

Леонид II (повторно) 241–235

Клеомен III 235–221

Эвклид (брат и соправитель Клеомена III) 227–221

Агесипол III 219–215

Династия Эврипонтидов

Прокл

Сой

Эврипонт

Пританид

Эвном

Полидект

Харилл

Никандр

Феопомп

Зевксидам

Анаксидам

Архидам I

Агасикл

Аристон ок. 550–515

Демарат ок. 515–491

Леотихид 491–469

Архидам II 469–427

Агис II 427–399

Агесилай II 399–360

Архидам III 360–338

Агис III 338–331

Эвдамид I 331 — ок. 305

Архидам IV ок. 305–275

Эвдамид II ок. 275–244

Агис IV ок. 244–241

Эвдамид III 241–228

Архидам V 228–227

Ликург 219 — ок. 212

Список спартанских царей составлен по данным Плутарха и Павсания. В «Истории» Геродота и «Хронике» Евсевия отсутствует второй царь династии Эврипонтидов Сой.

Избранная библиография

А) Библиография на русском языке

1. Андреев Ю. В. Спартанские «всадники» // ВДИ. 1969. № 4. С. 24–36.

2. Андреев Ю. В. К вопросу об организации критских сисситий // Античный мир и археология. Вып. 1. Саратов, 1972. С. 56–65.

3. Андреев Ю. В. К проблеме «Ликургова законодательства» (О так называемом перевороте VI в. в Спарте) // Проблемы античной государственности / Под ред. Э. Д. Фролова. Л., 1982. С. 33–59.

4. Андреев Ю. В. Спарта как тип полиса // Античная Греция. T. I. Μ., 1983. С. 194–216.

5. Андреев Ю. В. Мужские союзы в структуре дорийского полиса // Проблемы социально-политической организации и идеологии античного общества. Межвуз. сб. Л., 1984. С. 4–20.

6. Андреев Ю. В. Архаическая Спарта: культура и политика // ВДИ. 1987. № 4. С. 72–76.

7. Андреев Ю. В. Греческий полис без бюрократии и литературы (Письменность в жизни спартанского общества) // Hyperboreus. Studia Classica. Vol. I. Petropoli, 1994. Fasc. 1. C. 10–18.

8. Андреев Ю. В. Спартанская гинекократия // Женщина в античном мире. Μ., 1995. С. 44–62.

9. Бергер А. К, Социальные движения в древней Спарте. Μ., 1936.

10. Бергер А. К. Спарта // Древняя Греция. Под ред. В. В. Струве и Д. П. Каллистова. Μ., 1956. С. 88–100.

И. Бузольт Г. Очерк государственных и правовых греческих древностей. Харьков, 1895.

12. Валлон А. История рабства в античном мире. Греция. Μ., 1936.

13. Васильевский В. Г. Политическая реформа и социальное движение в древней Греции в период ее упадка. СПб., 1869.

14. Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты в н. IV в. до н. э. // Труды Московского историко-архивного института. Т. 12. 1958. С. 248–266.

15. Дандамаев Μ. А. Политическая история Ахеменидской державы. Μ., 1985.

16. Доватур А, Повествовательный и научный стиль Геродота. Л, 1957.

17. Доватур А. И. Политика и Политии Аристотеля. Μ.; Л., 1965.

18. Дьяконов И. Μ. Рабы, илоты и крепостные в ранней древности // ВДИ. 1973. № 4. С. 8–29.

19. Зайков А. В. Периэки в структуре спартанского полиса // Античная древность и средние века. Межвуз. сб. Свердловск, 1988. С. 19–29.

20. Зайков А. В. Территориальная экспансия Лакедемона и становление спартанского полиса // Вестник Ленинградского университета. Сер. 2. История, языкознание, литературоведение. 1991. Вып. 3. С. 24–29.

21. Зайков А. В. К вопросу о специфике спартанской экономики // Из истории античного общества. Межвуз. сб. Н. Новгород, 1991. С. 5–14.

22. Зайков А. В. Спартанские ксенеласии // Античная древность и средние века. Межвуз. сб. Екатеринбург, 1999. С. 6–25.

23. Колобова К. Μ. Древняя Спарта (X–VI вв. до н. э.). Уч. пособие. Л., 1957.

24. Латышев В. В. Очерк греческих древностей. Изд. 3-е. Ч. I. Государственные и военные древности. СПб., 1897.

25. Лурье С. Я. История античной общественной мысли. Μ.; Л., 1929.

26. Лурье С. Я. О фашистской идеализации полицейского режима древней Спарты // ВДИ. 1939. № 1. С. 98–106.

27. Лурье С. Я. История Греции. СПб., 1993.

28. Мандее Μ. И. Мессенские войны и восстановление Мессении. История и традиции // Записки Новороссийского университета. Т. 73. Одесса, 1898. С. 1–252.

29. Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции. Мегары и мегарские колонии. СПб., 1999.

30. Паршиков А. Е. Павсаний и политическая борьба в Спарте // ВДИ. 1968. № 1. С. 126–138.

31. Печатнова Л. Г. Спарта и Персия в конце V в. до н. э. // Проблемы античной государственности. Межвуз. сб. Л., 1982. С. 85–108.

32. Печатнова Л. Г. Заговор Кинадона // ВДИ. 1984. № 2. С. 133–140.

33. Печатнова Л. Г. Неодамоды в Спарте // ВДИ. 1988. № 3. С. 19–29.

34. Печатнова Л. Г. Гипомейоны и мофаки (Структура гражданского коллектива Спарты) // ВДИ. 1993. № 3. С. 100–115.

35. Печатнова Л. Г. Кризис спартанского полиса (конец V – начало IV в. до н. э.). Уч. пособие. СПб., 1998.

36. Печатнова Л. Г. Формирование спартанского государства (VIII–VI вв. до н. э.). Уч. пособие. СПб., 1998.

37. Пёлъман Р. История античного коммунизма и социализма. СПб., 1910.

38. Поппер К. Р. Открытое общество и его враги. T. I–II. Μ., 1992.

39. Протасова С. И. К вопросу об источниках Плутарха в биографии Ликурга // ЖМНП. Новая серия. Ч. LIX. 1915. Октябрь. С. 419–450.

40. Соколов Ф. Ф. Дань лакедемонских союзников // Труды Ф. Ф. Соколова. СПб., 1910. С. 263–270.

41. Строгецкий В. Μ. Возникновение и структура Пелопоннесского союза //Из истории античного общества. Межвуз. сб. Вып. 1. Горький, 1975. С. 3–18.

42. Строгецкий В. Μ. Истоки конфликта эфората и царской власти в Спарте // Античный полис. Межвуз. сб. Л., 1979. С. 42–57.

43. Строгецкий В. Μ. Политическая борьба в Спарте в 70-е годы до н. э. (дело Павсания) // Проблемы античной государственности. Межвуз. сб. Л., 1982. С. 60–85.

44. Строгецкий В. Μ. Полис и империя в классической Греции. Уч. пособие. Н. Новгород, 1991.

45. Струве В. В. Плебеи и илоты. Из истории докапиталистических формаций // ИГАИМК. Вып. 100. 1933. С. 363–373.

46. Тойнби А. Дж. Постижение истории. Μ., 1991.

47. Фролов Э. Д. Греческие тираны. Л., 1972.

48. Фролов Э. Д. Из предыстории младшей тирании (Столкновение личности и государства в Спарте на рубеже V–IV столетий до н. э.) // ВДИ. 1972. № 2. С. 22–41.

49. Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. Л., 1988.

50. Фролов Э. Д. Греческий полис в отражении древнейших эпиграфических документов // Philologia Classica. Вып. 5. ΜΝΗΜΗΣ XAPI N. СПб., 1997. С. 213–233.

51. Хвостов Μ. Хозяйственный переворот в древней Спарте / / УЗКазУ. Кн. XI. 1901. С. 175–196.

52. Шишова И. А. Раннее законодательство и становление рабства в античной Греции. Л., 1991.

53. Шмидт Р. В. Античное предание о дорийском переселении // ВДИ. 1938. № 2. С. 50–65.

54. Яйленко В. П. Греческая колонизация VII–III вв. до н. э. Μ., 1982.

55. Яйленко В. П. Архаическая Греция // Античная Греция. T. I. Μ., 1983.

Б) Библиография на иностранных языках

1. Andrewes A. Eunomia // CQ. Vol. 32. 1938. P. 89–102.

2. Andrewes A. The Government of Classical Sparta // Ancient Society and Institutions. Studies presented to V. Ehrenberg. Oxford, 1966. P. 1–20.

3. Andrewes A. Spartan imperialism? // Imperialism in the Ancient World / Ed. by P. Gamsey. Cambridge, 1978.

4. Arnheim Μ. T. W. Aristocracy in Greek Society. New York, 1977.

5. Asheri D. Sulla legge di Epitadeo // Athenaeum. 49. 1961. P. 45–68.

6. Baltrusch E. Sparta. Geschichte, Gesellschaft, Kultur. München, 1998.

7. Bockisch G. ’Αρμοστώ (431–387) // Klio. Bd. 46.1965. S. 129–239.

8. Boer W. den. Lakonian Studies. Amsterdam, 1954.

9. Busolt G., Sivoboda H. Griechische Staatskunde. 3. Aufl. Hf. II. München, 1926.

10. Cartledge P. Hoplites and Heroes: Sparta’s Contribution to the Technique of Ancient Warfare // JHS. Vol. 97. 1977. P. 11–27.

11. Cartledge P. Literacy in the Spartan Oligarchy // JHS. Vol. 98. 1978. P. 25–37.

12. Cartledge P. Sparta and Lakonia. A Regional History 1300–362 B. C. London, 1979.

13. Cartledge P. The Peculiar Position of Sparta in the Development of the Greek City-State // PRIA. Vol. 80. 1980. P. 91–108.

14. Cartledge P. Agesilaos and the Crisis of Sparta. London, 1987.

15. Cary Μ. Notes on the History of the Fourth Century. I. The Rhetra of Epitadeus // CQ. Vol. 20. 1926. № 3/4. P. 186–191.

16. Cary Μ. The Ascendancy of Sparta // CAH. Vol. VI. 1927. P. 25–54.

17. Cavaignac E. La Population du Péloponnèse aux Ve et IVe siècles // Klio. Bd. XII. 1912. P. 261 – 280.

18. Caivkwell G. L. Agesilaus and Sparta // CQ. Vol. 26. 1976. № 1. P. 62–84.

19. Cawkuvell G. L. The Decline of Sparta // CQ. Vol. 33. 1983. P. 395 ff.

20. Châmes K. Μ. Τ. Ancient Sparta. A Re-Examination of the Evidence. Manchester, 1952.

21. Christ K. Spartaforschung und Spartabild // Griechische Geschichte und Wissenschaftsgeschichte (Historia — Einzelschriften. Heft 106). Stuttgart, 1996. S. 9–57.

22. Christien J. La Loi d’Épitadeus: un Aspect de l’Histoire économique et sociale de Sparte // RD. T. 52. 1974. № 3. P. 197–221.

23. Clauss Μ. Sparta. Eine Einführung in seine Geschichte und Zivilisation. München, 1983.

24. David E. The Pamphlet of Pausanias // PP. Vol. 34. 1979. P. 94–116.

25. David E. Sparta between Empire and Revolution, 404–243 B. C. New York, 1981.

26. Dickins G. The Growth of Spartan Policy // JHS. Vol. 32. 1912. P. 1–41.

27. Diesner H. J. Sparta und das Helotenproblem // Wissenschaftliche Zeitschrift Greifswald 3, 1953/4. S. 219–225.

28. Dobesch C. Lykurgos (4) // Der Kleine Pauly. Bd. III. Stuttgart, 1969. Sp. 823 f.

29. Ducat J. Aspects de l’hilotisme // AS. 9. 1978. P. 5–46.

30. Ehrenberg V. Neugründer des Staates. Ein Beitrag zur Geschichte Spartas und Athens in VI. Jahrhundert. München, 1925.

31. Ehrenberg V. Sparta. Geschichte // RE. 2. Reihe. Bd. III. Hbbd. 6. 1929. Sp. 1373–1453.

32. Ehrenberg V. Der Damos im archaischen Sparta // Hermes. 68. 1933. S. 288–305.

33. Finley Μ. I. Sparta // Idem. The Use and Abuse of History. London, 1975. P. 161–177.

34. Finley Μ. I. Ancient Slavery and Modern Ideology. London, 1980.

35. Fitzhardinge L. F. The Spartans. New York, 1980.

36. Flower Μ. A. Revolutionary Agitation and Social Change in Classical Sparta / / Georgica. Greek Studies in Honour of G. Cawkwell. Bulletin Supplement 58. 1991. P. 78–97.

37. Forrest W. G. Colonisation and the Rise of Delphi // Historia. Bd. 6. 1957. P. 160–175

38. Forrest W. G. The Date of the Lykourgan Reforms in Sparta // Phoenix. Vol. 17. 1963. P. 157–179.

39. Forrest W. G. A History of Sparta 950–192 B. C. London, 1968.

40. Fustel de Coulanges N. D. Nouvelles Recherches sur quelques Problèmes d’Histoire. Paris, 1891.

41. Gilbert G. Studien zur altspartanischen Geschichte. Göttingen, 1872.

42. Gilbert G. Der Staat der Lakedaimonier und der Athener. Leipzig, 1893.

43. Grundy G. B. The Population and Policy of Sparta in the V centuiy // JHS. Vol. 28. 1908. P. 77–96.

44. Hamilton C. D. Spartan Politics and Policy, 405–401 B. C. // AJPh. Vol. 91. 1970. № 3. P. 294–314.

45. Hamilton C. D. Agesilaos and the Failure of Spartan Hegemony. Ithaca, 1991.

46. Hammond N. G. L. The Lycurgean Reform at Sparta // JHS. Vol. 70. 1950. P. 42–64.

41. Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. // Idem. Studies in Greek History. Oxford, 1973. P. 47–103.

4$. Hammond N. G. L. The Peloponnese // CAH. 2nd ed. Vol. III. P. 1. 1982. P. 696–745.

49. Hammond N. G. L. The Peloponnese // CAH. 2nd ed. Vol. III. P. 3. 1982. P. 321–3 59.

50. Hermann K. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertümer. Bd. I. Freiburg, 1889.

51. Hodkinson S. Social Order and the Conflict of Values in Classical Sparta // Chiron. Bd. 13. 1983. P. 239–281.

52. Hodkinson. S. Inheritance, Marriage and Demography: Perspectives upon the Success and Decline of Classical Sparta // Classical Sparta: Techniques behind her Success. Ed. by A. Powell. London, 1989. P. 79–121.

53. Hodkinson S. Warfare, Wealth and the Crisis of Spartan Society // War and Society in the Greek World. Ed. by J. Rich and G. Shipley. London; New York, 1995. P. 146–176.

54. Hooker J. T. The Ancient Spartans. London, 1980.

55. Huxley G. L. Early Sparta. London, 1962.

56. Jeanmaire H. La Cryptie Lacédémonienne // REG. 26. 1913. P. 121–150.

57. Jeanmaire H. Couroi et Courètes. Essai sur l’Éducation Spartiate et sur les Rites d’Adolescence dans l’Antiquité hellénique. Paris, 1939.

58. Jeffery L. H. Archaic Greece. The City-States с. 700–500 В. С. New York, 1978.

59. Jones A. H. Μ. The Lycurgan Rhetra // Ancient Society and Institutions. Studies presented to V. Ehrenberg. Oxford, 1966. P. 165–175.

60. Jones A. H. Μ. Sparta. Oxford, 1967.

61. Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. Sparta und seine Sym-machie. Göttingen, 1922.

62. Kahrstedt U. Lykurgos (7) // RE. Bd. XIII. Hbbd. 26. 1927. Sp. 2442–2445.

65. Kahrstedt U. Lysandros (1) // RE. Bd. XIII. Hbbd. 26. 1927. Sp. 2503–2506.

64. Kiechle F. Lakonien und Sparta. München, 1963.

65. Larsen J. A. Sparta and Ionian Revolt: A Study of Spartan Foreign Policy and the Genesis of the Peloponnesian League // CIPh. Vol. 27. 1932. P. 136–150.

66. Larsen J. A. The Constitution of the Peloponnesian League I // CIPh. Vol. 28. 1933. P. 257–276; II // CIPh. Vol. 29. 1934. P. 1–19.

67. Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon: Studien zur Rechtsstellung unfreier Landbevölkerungen in Griechenland bis zum 4. Jh. v. Chr. Berlin, 1959.

68. Lotze D. Μόθακ€? // Historia. Bd. XI. 1962. Hf. 4. S. 427–435.

69. Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. Berlin, 1964.

70. Luria S. Zum politischen Kampf in Sparta gegen Ende des 5. Jahrhunderts // Klio. Bd. 21. 1927. Hf. 3/4. S. 404–420.

71. MacDowell D. Μ. Spartan Law. Edinburgh, 1986.

72. Marasco G. La Retra di Epitadeo e la Sutuazione sociale di Sparta nel IV secolo // AC. T. 49. 1980. P. 131–145.

73. Meyer Ed. Lykurgos von Sparta // Idem. Forschungen zur alten Geschichte. Bd. I. Halle, 1892. S. 211–286.

74. Michell H. Sparta. Cambridge, 1952.

75. Mosley D. J. Spartanische Diplomatie // Antike Diplomatie. Ed. E. Olshausen. Darmstadt, 1979. S. 183–203.

76. Murray О. Early Greece. 2nd ed. Harvard, 1993.

77. Oliva P. On the Problem of the Helots // Hictorica 3. Praha, 1961. P. 5–34.

78. Oliva P. Sparta and her Social Problems. Prague, 1971.

Ί9. Ollier F. Le Mirage Spartiate. T. I–II. Paris, 1933–1943.

80. Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire (405–371) // JHS. Vol. 50. 1930. P. 37–79.

81. Parker R. Spartan Religion // Classical Sparta: Techniques behind her Success. Ed. by A. Powell. London, 1989. P. 142–173.

82. Pearson L. The Pseudo-His toly of Messenia and its Authors // Historia. Bd. 11. 1962. P. 397–426.

83. Piper L. J. Spartan Helots in the Hellenistic Age // AS. 15–17. 1984–1986. P. 75–88.

84. Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier bis auf die Zeit Alexanders des Grossen. Breslau, 1913.

85. Prentice W. K. The Character of Lysander // AJA. Vol. 38. 1934. № 1. P. 37–42.

86. Rawson E. The Spartan Tradition in European Thought. Oxford, 1969.

87. Schömann G. F., Lipsius J. H. Griechische Alterthümer. 4. Aufl. Bd. I. Berlin, 1897.

88. Schwartz E. Tyrtaeos // Hermes. Bd. 34. 1899. S. 428–468.

89. Schwartz E. Die messenische Geschichte bei Pausanias // Philologus. Bd. 92. 1937. S. 19–46.

90. Sealey R. Die Spartanische Nauarchie // Klio. Bd. 58. 1976. Hf. 2. S. 335–359.

91. Shero L. R. Aristomenes the Messenien // TAPA. Vol. 69. 1938. P. 500–531.

92. Shimron В. Nabis of Sparta and the Helots // CIPh. Vol. 61. 1966. P. 1–7.

93. Smith R. E. Lysander and the Spartan Empire // CIPh. Vol. 43. 1948. № 3. P. 145–156.

94. Starr Ch. The Credibility of Early Spartan Histoiy // Historia. Bd. 14. 1965. Hf. 3. P. 257–272.

95. Sie. Croix. G. E. Μ. de. The Origins of the Peloponnesian War. London, 1972.

96. Talbert R. The Role of the Helots in the Class Struggle at Sparta // Historia. Bd. 38. 1989. Hf. 1. P. 22–40.

97. Tigerstedt E. N. The Legend of Sparta in Classical Antiquity. Vol. I–II. Stockholm, 1965–1974.

98. Toepffer J. Die Gesetzgebung des Lykurgos. Berlin, 1897.

99. Toynbee A. The Growth of Sparta // JHS. Vol. 33. 1913. P. 246–275.

100. Toynbee A. Some Problems of Greek History. P. Ill: The Rise and Decline of Sparta. London, 1969. P. 152–417.

101. Wade-Gery H. T. The Growth of the Dorian States // CAH. Vol. III. 1925. P. 527–570.

102. Wade-Gery H. T. The Spartan Rhetra in Plutarch Lycurgus VI // CQ. Vol. 38. 1944. P. 1–9; 115–126.

103. Wade-Gery H. T. Essays in Greek History. Oxford, 1958.

104. Wickert K. Der Peloponnesische Bund von seiner Entstehung bis zum Ende des Archidamischen Krieges. Erlangen, 1961.

105. Willetts R. F. The Neodamodeis // CIPh. Vol. 49. 1954. № 1. P. 27–32.

106. Ziehen L. Das Spartanische Bevölkerungsproblem // Hermes. Bd. 68. 1933. S. 218–237.

Список сокращений

а) сборники источников, справочные пособия, общие труды

Bergk — Bergk Th. Poetae Lyrici Graeci. Editio IV. Vol. I–II. Lip-siae, 1882.

CAH — The Cambridge Ancient History. Vol. I–XII. Cambridge, (1923)1924–1939 (2nd ed., 1970–).

DA — Daremberg Ch., Saglio E. Dictionnaire des antiquités grecques et romaines. T. I–V. Paris, 1877–1919.

DGE — Dialectorum Graecarum exempla epigraphica potiora / Ed. E. Schwyzer. 1923.

Diehl^3 — Diehl E. Anthologia Lyrica Graeca. Editio III. Fasc. 1–3. Leipzig, 1954–1955.

Diels — Diels H., Kranz W. Die Fragmente der Vorsokratiker. 9. Aufl. Bd. I–III. Berlin, 1959.

Ditt. Syll.3 — Dittenberger W. Sylloge Inscriptionum Graecarum. Editio III. Vol. I–IV. Leipzig, 1915–1924.

FgrHist — Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker. Tl. I–III. Berlin; Leiden, 1923–1958 (Nachdruck, 1961–1969).

FHG — Müllen K. et Th. Fragmenta Historicorum Graecorum. Vol. I–V. Paris, 1841–1872.

IG (IG^2) — Inscriptiones Graecae. Vol. I–XV. Berlin, 1873 (2nd ed. Vol. I-. Berlin. 1913–).

Kleine Pauly — Der Kleine Pauly. Lexikon der Antike. Bd. I–V. München, 1964–1975.

ML — Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions. Oxford, 1969.

Pap. Rylands — Catalogue of the Greek and Latin Papyri in the John Rylands Library / Ed. A. S. Hunt et alii. Manchester.

RE — Paulys Realencyclopaedie der classischen Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Stuttgart, 1894–

Rose — Aristotelis Fragmenta. Ed. von Rose. Lipsiae, 1886.

Tod^2 — A Selection of Greek Historical Inscriptions / Ed. by

Μ. N. Tod. 2nd ed. Oxford, 1946.

При ссылках на некоторые издания мы пользовались традиционными сокращениями:

GdA «Geschichte des Altertums» Эд. Мейера

GG «Griechische Geschichte» Г. Бузольта, К. Ю. Белоха и Г. Бенгтсона

б) периодические издания

ВДИ — Вестник древней истории

ЖМНП — Журнал министерства народного просвещения

И ГА ИМ К — Известия Гос. Академии истории материальной культуры

УЗ ГГУ — Ученые записки Горьковского Государственного университета

УЗ КазУ — Ученые записки Казанского университета

УЗ ЛГУ — Ученые записки Ленинградского Государственного университета

АС — L’Antiquité Classique

АН В — The Ancient History Bulletin

AJA — American Journal of Archaeology

AJPh — American Journal of Philology

AS — Ancient Society

BCH — Bulletin de Correspondance Hellénique

BSA — Annual of the British School at Athens

Cl Ph — Classical Philology

CQ — Classical Quarterly

HZ — Historische Zeitschrift

J HS — The Journal of Hellenic Studies

PP — La Parola del Passata

PRIA — Proceedings of the Royal Irish Academy

RD — Revue historique de droit français et étranger

REA — Revue des Études Ansiennes

REG — Revue des Études Grécques

RFIC — Rivista di Filologia e di Istruzione classica

RH — Revue Historique

RhM — Rheinisches Museum für Philologie

RIDA — Revue Internationale des Droits de l’Antiquité

RSA — Rivista Sto rica dell’Antichita

SB Berlin — Sitzungsberichte der Königlich preußischen Akademie der Wissenschaften zu Berlin

ТАРА — Transactions and Proceedings of the American Philological Association

Примечания

1

Muller K. O. Die Dorier. Bd. II. Breslau, 1824.

2

Burckhardt J. Griechische Kulturgeschichte. 4. Aufl. Berlin; Stuttgart, 1898. Bd. I. (Концепция греческого полиса излагается Я. Буркхардтом во второй главе данной книги).

3

Фролов Э. Д. Немецкая буржуазная историография античности новейшего времени (1917–1975) // Античный мир и археология. Межвуз. сб. Вып. 4. Саратов, 1979. С. 148 сл.

4

Berve H. // Gnomon. № 1. 1925. S. 311.

5

Berve H. Sparta. Leipzig, 1937. S. 15 f.

6

Ibid. S. 38 f.

7

Michell H. Sparta. Cambridge, 1952.

8

Dickins G. The Growth of Spartan Policy // JHS. Vol. 32. 1912. P. 1–41.

9

Подробнее об этом см. в историографическом обзоре Ю. В. Андреева: Андреев Ю. В. К проблеме «Ликургова законодательства» (О так называемом перевороте VI в. в Спарте) // Проблемы античной государственности. Л., 1982. С. 39 сл.

10

Finley M. I. Sparta // Idem. The Use and Abuse of History. London, 1975. P. 161–177.

11

Поппер К. Р. Открытое общество и его враги. Т. I. М., 1992. С. 141, 223.

12

Андреев Ю. В. Спарта как тип полиса // Античная Греция. Т. I. М., 1983. С. 215 сл.

13

См., например: Classical Sparta: Techniques behind her Success / Ed. by A. Powell. London, 1989; Baltrusch E. Sparta. Geschichte, Gesellschaft, Kultur. Munchen, 1998; Sparta. New Perspectives / Ed. by St. Hod-kinson and A. Powell. London, 1999.

14

Наиболее полный на сегодняшний день обзор научной литературы по Спарте см. в кн.: Christ K. Spartaforschung und Spartabild // Griechische Geschichte und Wissenschaftsgeschichte (Historia — Einzelschriften. Heft 106). Stuttgart, 1996.

15

Здесь и далее имеется в виду «до нашей эры».

16

Среди работ, специально посвященных теме мифологизации Спарты в древности, особенно см.: Ollier F. Le Mirage Spartiate. T. I–II. Paris, 1933–1943; Tigerstedt E. N. The Legend of Sparta in Classical Antiquity. Vol. I–II. Stockholm, 1965–1974.

17

Starr Ch. The Credibility of Early Spartan History // Historia. Bd. 14. 1965. Hf. 3. P. 263.

18

Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta // Idem. Studies in Greek History. Oxford, 1973. P. 72. См. также большой комментарий Н. Хэммонда по поводу значения слов eujnomiva и eujnomei’sqai (Ibid. P. 71–72, n. 1).

19

По мнению Н. Хэммонда, хотя метод датировки у Геродота и Фукидида различен (датировка Геродота была основана на списке царей, а Фукидид отсчитывал время от конца войны), но, «возможно, они имели в виду одну и ту же дату, и эта дата взята была ими из спартанской традиции» (Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. P. 72).

20

Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. Oxford, 1945. P. 128 (к I, 18, 1).

21

Andrewes A. Eunomia // CQ. Vol. 32. 1938. P. 89. Это — парафраза к части высказывания Аристотеля: «…Один вид благозакония состоит в том, что повинуются имеющимся законам, другой — в том, что законы, которых придерживаются, составлены прекрасно…» (Pol. IV, 6, 3, 1294 a / Пер. А. И. Доватура).

22

В историографии предпринимались, правда, не очень удачные, попытки доказать, что «Лакедемонская полития» не принадлежала Ксенофонту, а была, скорее всего, политическим памфлетом, относящимся ко времени реформ Агиса и Клеомена. См., в частности: Chrimes K. M. T. The Respublica Lacedaemoniorum Ascribed to Xenophon. Manchester, 1948; Wust F. R. Laconica // Klio. Bd. 37. 1959. S. 53–60.

23

Подробнее о том, что собой представляют эксцерпты Гераклида, см.: Доватур А. И. Политика и Политии Аристотеля. М.; Л., 1965. С. 214.

24

Доватур А. И. Политика и Политии Аристотеля. С. 222.

25

Ч. Старр полностью отвергает версию о критском происхождении спартанского законодательства как якобы спекулятивную, не имеющую ничего общего с действительностью. «Если Аристотель руководствовался идеей, что спартанские институты были заимствованы с Крита, то нам вовсе нет нужды следовать за этим панкритским мифом античности» (Starr Ch. The Credibility of Early Spartan History. P. 262). Столь негативное отношение к традиции объясняется во многом тем, что для Ч. Старра все античное предание о ранней Спарте, за исключением самого древнего, еще архаического пласта, во многих своих чертах фиктивно.

26

Бронзовый диск из Олимпии имел надпись, идущую по кругу, как, например, в Фестском диске. Полагают, что подобный тип записи — свидетельство большой древности документа. Такая же круговая надпись, представляющая собой посвящение Елене, жене Менелая, начертанная на горлышке и ручке бронзового арибалла, была найдена при раскопках Менелайона вблизи Спарты. Это — самая ранняя известная нам лаконская надпись (ок. 730 г.) (Hammond N. G. L. The Peloponnese // CAH. 2nd ed. Vol. III, 3. 1982. P. 323; саму надпись и комментарий к ней см.: CAH. 2nd ed. Plates to Vol. III. 1984. P. 241 f. N 321).

27

См., например: Kahrstedt U. Lykurgos. (7) // RE. Bd. XIII. Hbbd. 26. 1927. Sp. 2443; Hammond N. G. L. The Lycurgean Reform at Sparta // JHS. Vol. 70. 1950. P. 62.

28

Bengtson H. GG^2. Munchen, 1960. S. 85, Anm. 3.

29

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta // Idem. Forschungen zur alten Geschichte. Bd. I. Halle, 1892. S. 274 f.

30

Hammond N. G. L. The Peloponnese. P. 324 и n. 6.

31

Starr Ch. The Credibility of Early Spartan History. P. 263.

32

Об этом подробнее см.: Шишова И. А. Раннее законодательство и становление рабства в античной Греции. Л., 1991. С. 46 и прим. 7.

33

О его методе см.: Pelling C. B. R. Plutarch’s Adaptation of his Source-Material // JHS. Vol. 100. 1980. P. 127–140.

34

Протасова С. И. К вопросу об источниках Плутарха в биографии Ликурга // ЖМНП. Новая серия. Ч. LIX. 1915. Октябрь. С. 433.

35

Доватур А. И. Политика и Политии Аристотеля. С. 222.

36

Самый подробный и обстоятельный обзор научной литературы по спартанской тематике, начиная с эпохи Возрождения и до нашего времени, см. в большой работе К. Криста (Christ K. Spartaforschung und Spartabild // Griechische Geschichte und Wissenschaftsgeschichte (Historia — Einzelschriften. Heft 106). Stuttgart, 1996. S. 9–57). См. также историографические обзоры, специально посвященные проблеме Ликурга, в книге П. Оливы (Oliva P. Sparta and her social problems. Prague, 1971. P. 63 ff.) и статьях Ю. В. Андреева (Андреев Ю. В. 1) К проблеме «Ликургова законодательства» (О так называемом перевороте VI в. в Спарте) // Проблемы античной государственности. Под ред. Э. Д. Фролова. Л., 1982. С. 34 слл.; 2) Спарта как тип полиса // Античная Греция. Т. I. М., 1983. С. 194–216).

37

Grote G. History of Greece. Vol. II. N. Y., 1859. P. 400.

38

См., например: Wilamowitz-Moellendorff U. v. Homerische Untersuchungen (Philologische Untersuchungen. VII). Berlin, 1884. S. 284 f.; Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 279; Beloch K. J. GG. 2. Aufl. Abt. 1–2. Strassburg, 1912–1913 (1, S. 350; 2, S. 253 ff.); Kahrstedt U. Lykurgos (7). Sp. 2442–2445.

39

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 279.

40

Эд. Мейер полагает, что культ Зевса Ликейского возник еще в микенский период. Дорийцы Спарты переняли его от более древнего населения страны, точно так же, как культ Елены и ее братьев Диоскуров (Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 282).

41

Подробнее об этих теориях см.: Oliva P. Sparta… P. 64 f.

42

См., например: Tigerstedt E. N. The Legend of Sparta… Vol. I. 1965. P. 70 f.; Jones A. H. M. Sparta. Oxford, 1967. P. 7; Bengtson H. GG^4. Munchen, 1969. S. 115; Toynbee A. Some Problems of Greek History. Oxford, 1969. P. 274 f.; Oliva P. Sparta… P. 63 f.; Baltrusch E. Sparta. Geschichte, Gesellschaft, Kultur. Munchen, 1998. S. 18 f.

43

Ollier Fr. Le Mirage Spartiate. T. I. P. 90 s.

44

Finley M. I. Sparta // Idem. The Use and Abuse of History. London, 1975. P. 161.

45

Starr Ch. The Credibility of Early Spartan History. P. 269 ff.

46

Oliva P. Sparta… P. 70.

47

Андреев Ю. В. К проблеме «Ликургова законодательства»… С. 58 и прим. 66.

48

Murray O. Early Greece. 2nd ed. Harvard, 1993. P. 180.

49

По мнению П. Оливы, более подходящим для Ликурга было бы сравнение его с мифическим Тесеем, первым «унификатором» Аттики, а не с историческими персонажами наподобие Солона (Oliva P. Sparta… P. 70).

50

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. 3. Aufl. Hf. II. Munchen, 1926. S. 650 f.; Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. P. 76 f.; Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. A Re-Examination of the Evidence. Manchester, 1952. P. 305–347; Michell H. Sparta. Cambridge, 1952. P. 22 ff.; Huxley G. L. Early Sparta. London, 1962. P. 37 ff.; Forrest W. G. The Date of the Lykourgan Reforms in Sparta // Phoenix. Vol. 17. 1963. P. 157–179; Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. Л., 1988. С. 128 слл.; Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 51–56.

51

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. 3Aufl. Hf. II. S. 651.

52

Berve H. [Vier Sparta-Bucher] // Gnomon. Bd. 17. 1941. S. 4.

53

Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. P. 129, 130 и n. 1 (к I, 18, 1).

54

Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. P. 85; Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 305 ff., 345 f.

55

Hammond N. G. L. The Peloponnese // CAH. 2nd ed. Vol. III. P. 1. 1982. P. 737.

56

Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. P. 96 f.

57

Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 129 сл.; Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 51 слл.

58

Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 129 сл.

59

SB Berlin. 1918. S. 728 ff. Варианты восстановлений данного фрагмента см. в «Антологии» Диля, начиная со 2-го издания. Подробный комментарий к нему см.: Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. P. 47, 62 ff.

60

SB Berlin. 1918. S. 734; Wade-Gery H. T. The Spartan Rhetra in Plutarch, Lycurgus VI // CQ. Vol. 38. 1944. P. 119 f.

61

Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. P. 47.

62

Starr Ch. The Credibility of Early Spartan History. P. 269 ff.

63

Huxley G. L. Early Sparta. P. 42; Forrest W. G. The Date of the Lykourgan Reforms in Sparta. P. 168 ff.

64

Huxley G. L. Early Sparta. P. 42.

65

О Терпандре см.: Новосадский Н. И. Простейшие формы мелической поэзии // История греческой литературы. Т. I. М., 1946. С. 226 сл.; Huxley G. L. Early Sparta. P. 49 f.

66

Wade-Gery H. T. The Growth of the Dorian States // CAH. Vol. III. 1925. P. 561 f.

67

Andrewes A. Eunomia. P. 102.

68

См., в частности: Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 262. О. Мюррей считает, что в данном случае Аристотель был не только основным, но и единственным источником для Плутарха (Murray O. Early Greece. P. 167). Однако доказать это невозможно. Плутарх мог узнать текст Большой Ретры не только от Аристотеля, но непосредственно из государственного архива Спарты. Так, в биографии Агесилая он дважды ссылается на какие-то «лаконские записи», которыми он пользовался (19, 10).

69

См. весьма полный историографический обзор П. Оливы (Oliva P. Sparta… P. 76 f. и n. 2).

70

На это, в частности, указывали: Toepffer J. Die Gesetzgebung des Lykurgos. Berlin, 1897. S. 359 f.; Kiechle F. Lakonien und Sparta. Mгnchen, 1963. S. 255; Лурье С. Я. История Греции. СПб., 1993. С. 226.

71

Oliva P. Sparta… P. 75.

72

Ehrenberg V. When did the Polis rise? // JHS. Vol. 57. 1937. P. 93.

73

Ehrenberg V. Neugrьnder des Staates. Ein Beitrag zur Geschichte Spartas und Athens in VI. Jahrhundert. Mгnchen, 1925. S. 13, 30, 49. О Хилоне см. дальше в разделе 4 настоящей главы.

74

Lenschau Th. Die Entstehung des spartanischen Staates// Klio. Bd. 30. 1937. S. 271 ff.

75

Bengtson H. GG^2. Mгnchen, 1960. S. 113.

76

Andrewes A. Greek Tyrants. London, 1956. P. 73.

77

Андреев Ю. В. Спарта как тип полиса. С. 215, прим. 72.

78

Wade-Gery H. T. The Growth of the Dorian States. P. 561 f.

79

Forrest W. G. The Date of the Lykourgan Reforms in Sparta. P. 170 ff.

80

Jones A. H. M. The Lycurgan Rhetra // Ancient Society and Institutions. Studies presented to V. Ehrenberg. Oxford, 1966. P. 172.

81

Ч. Старр настаивает на том, что письменность не была известна в Греции вплоть до VIII в. и почти до VII в. не использовалась (Starr Ch. The Credibility of Early Spartan History. P. 267, 270).

82

Murray O. Early Greece. P. 168.

83

См., например: Wade-Gery H. T. The Growth of Dorian States. P. 562, n. 2; Andrewes A. Eunomia. P. 100 ff.

84

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 264 ff.

85

Toepffer J. Die Gesetzgebung des Lykurgos. S. 360. См. также возражения П. Оливы: Oliva P. Sparta… P. 75.

86

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 271. (S. 266).

87

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 261 ff.

88

В свое время Т. Бергк, считающий Большую Ретру древнейшим памятником греческой прозы, высказал предположение, что особенности языка и стиля выдают в ней документ, написанный не на спартанском, а на дельфийском диалекте (Poetae Lyrici Graeci. Recensuit Th. Bergk. Ed. 4. Vol. II. Lipsiae, 1882. P. 10).

89

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 236.

90

Parke H. W., Wormell D. E. The Delphic Oracle. Vol. I. Oxford, 1956. P. 89.

91

Анализ значений этого слова см., в частности: Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 263 f.; Wade-Gery H. T. Essays in Greek History. Oxford, 1958. P. 62 ff.; Huxley G. L. Early Sparta. P. 44 и n. 283.

92

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 264.

93

Huxley G. L. Early Sparta. P. 121, n. 283.

94

Oliva P. Sparta… P. 75.

95

Подробнее об этом со ссылкой на литературу см.: Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 136 и прим. 24. Вывод о раннем появлении нового алфавитного письма сделан, в частности, Э. Д. Фроловым на основании анализа самых ранних эпиграфических документов (Фролов Э. Д. Греческий полис в отражении древнейших эпиграфических документов // Philologia Classica. Вып. 5. MNHMHS CARIN. СПб., 1997. С. 230).

96

Самые ранние греческие надписи, как пока установлено на основании археологических свидетельств, относятся примерно к 750 г. Но, как считают некоторые исследователи, существовала недокументированная фаза между заимствованием финикийского алфавита и самым древним дошедшим до нас эпиграфическим памятником. Отсутствие письменных документов до 750 г. объясняют, в частности, тем, что первые записи могли вестись на более мягких, чем камень или металл, материалах, например на коже (Isserlin B. S. J. The Earliest Alphabetic Writing // CAH. 2nd ed. Vol. III, 1. 1982. P. 816 f.; Jeffery L. H. Alphabetic Writing // CAH. 2nd ed. Vol. III, 1. P. 823 ff.).

97

Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. P. 90.

98

Запрещение кодификации законов, особенно в области сакрального права, было характерно не только для дорийской Спарты. В Афинах, например, в начале IV в., когда по обвинению в нечестии судили Андокида, Лисий в своей обвинительной речи призывал использовать «не только писаные, но также и неписаные законы». Последние казались ему более предпочтительными, ибо в силу своей древности и анонимности они внушали почтение даже преступникам: те, как пишет Лисий, думали, что «в таком случае их карают не только люди, но и боги» (VI, 10). Этот любопытный пример показывает, что даже в период классики в Афинах были отдельные области права, где продолжали использовать древнейшие «неписаные законы».

99

О содержании этой надписи см.: Яйленко В. П. Архаическая Греция // Античная Греция. Т. I. М., 1983. С. 166; Фролов Э. Д. Греческий полис в отражении древнейших эпиграфических документов. С. 217 сл.

100

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 232.

101

Лурье С. Я. История Греции. С. 226, прим. 3.

102

Последняя фраза документа во всех рукописях испорчена, хотя общее содержание ее не вызывает сомнений и понимается точно так же, как в нижеприведенном переводе С. П. Маркиша. Варианты предлагаемых восстановлений см. у К. Циглера в его комментарии к данному месту. Приведем в качестве примера один из наиболее убедительных и в то же время простых вариантов исправления последней фразы, принадлежащий Н. Хэммонду. Вот ход его рассуждений: «Порча текста из OTDAMAN в GAMWDAN может быть приписана ошибке переписчика, переставившего D и T, позднее ставшее G. Если только эта порча имела место, то O могло стать W и AGORAN стать GORIAN, сохраняя общее количество букв тем же самым. Таким образом, самое удовлетворительное исправление — damota’n ajgora;n h\men kai; kravto», хотя и оно далеко от определенности» (Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. P. 52).

103

По поводу значения глагола ajfivstasqai см. ниже в настоящем разделе.

104

Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. P. 49.

105

Ср., например: «В твои года не должно сметь свои суждения иметь», или «Не надо преступать законы».

106

Все попытки дать приемлемое объяснение непонятному эпитету, прилагаемому к именам богов — Силланий (Sullavnio»), — нельзя считать вполне удовлетворительными. Эпитет этот, по-видимому, был загадочен уже для Плутарха, так как он оставил его без какого-либо комментария. Перечень предлагаемых вариантов чтения см. у П. Оливы (Oliva P. Sparta… P. 77 f. и n. 2). Наиболее удачным представляется чтение, основанное на глоссе Гезихия и принятое, в частности, издателем Плутарха К. Циглером, — Skullavnio». Гезихий толкует его как «воинственная», по всей видимости, считая данное слово эпитетом Афины (s. v. Skullaniv»). В словаре Стефана Византийского Скиллием названа гора и местность на Крите, где почитался Зевс Скиллий (s. v. Skuvllion). Это — сильный аргумент в пользу критского происхождения законодательства Ликурга. Подробнее об этом см. у Дж. Хаксли (Huxley G. L. Early Sparta. P. 46, 122, n. 301).

107

Об истории данного храма со ссылкой на результаты раскопок см.: Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции. Мегары и мегарские колонии. СПб., 1999. C. 233 слл. и прим. 11.

108

С точки зрения некоторых исследователей (например, Т. Леншау), в столь архаичном документе, каким является Большая Ретра, не мог еще быть заявлен примат территориального деления над родовым, и потому, конечно, речь в нем шла о трех дорийских филах. Правда, для подтверждения этой гипотезы приходится прибегать к насилию над текстом Ретры, производя аористное причастие fulavxanta не от глагола fulavzein — «делить на филы», что совершенно естественно для такой параллельной конструкции, как fula;» fulavxanta kai; wjba;» wjbavxanta, а от глагола fulavttein — «сохранять». При такой трактовке вроде бы действительно получается, что ретра подтверждала незыблемость деления на старые родовые филы (Lenschau Th. Die Entstehung des spartanischen Staates. S. 273 f.). Согласно другой теории, в Большой Ретре действительно говорится о замене трех родовых дорийских фил на пять новых территориальных, но это могло случиться не ранее конца VII в. (Wade-Gery H. T. The Growth of the Dorian States. P. 560). Подробнее дискуссию по поводу выражения fula;» fulavxanta см. у П. Оливы (Oliva P. Sparta… P. 78 ff. и прим.)

109

Hammond N. G. L. The Peloponnese. // CAH. 2nd ed. Vol. III, 1. Р. 740.

110

Ibid. Vol. III, 1. Р. 740, n. 72.

111

В современных этимологических словарях слово wjbav предположительно принимается за лаконский вариант слова oi[h — «деревня». В Аттике так назывался один из демов (Oi[h, архаическая форма — [Oa Oi[a). Подробнее см.: Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. P. 92.

112

В дорийских Мегарах также зафиксировано существование пяти территориальных единиц — деревень (ком), одна из которых, как и в Спарте, называлась Киносура (Plut. Mor. 295 b). Сообщение Плутарха о делении Мегариды на пять областей отчасти подтверждается позднейшей практикой избрания магистратов и членов Совета от всех пяти административных единиц, на которые делился мегарский полис. По мнению исследователей, синойкизм в Мегарах произошел достаточно рано и в основных своих чертах был завершен к концу IX в. Л. А. Пальцева обратила внимание на то, что практика избрания пятичленных коллегий парадоксальным образом сохранилась и тогда, когда две области, Герея и Пирея, в третьей четверти VIII в. отошли к Коринфу (Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции… С. 235, прим. 18). Подробнее о территориальном делении Мегариды с указанием литературы см.: Там же. С. 80, 230 слл.

113

Oliva P. Sparta… P. 82.

114

Ibid. P. 87. О дискуссии касательно значения понятий «фила» и «оба» и соотношении их друг с другом в Большой Ретре см.: Oliva P. Sparta… P. 84 ff.

115

Wade-Gery H. T. The Growth of the Dorian States. P. 560.

116

Подробнее о сути высказываемых мнений см.: Oliva P. Sparta… P. 88 f. вместе с прим.

117

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. II. S. 680 и Anm. 5.

118

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. II. S. 671.

119

Jeffery L. H. The Pact of the First Settlers at Cyrene // Historia. Bd. 10. 1961. P. 145; Huxley G. L. Early Sparta. P. 45 f.

120

Согласно Аристотелю, Эгеиды были приглашены в Спарту по совету оракула во время напряженной борьбы Спарты с Амиклами. Отдельные персонажи из данного аристократического клана руководили наряду с царями важными военными кампаниями Спарты в VIII в. (Pind. Isthm. 7, 14–15; Paus. IV, 7, 8).

121

Huxley G. L. Early Sparta. P. 49.

122

Наличие двух и более царей не является чем-то редким для ранней Греции. Так, у Гомера нередко упоминаются подобные ситуации: в царстве феаков, например, кроме Алкиноя было еще двенадцать царей (Od. VIII, 390 sq.), и на Итаке Одиссей был не единственным царем, а лишь одним из многих (Od. XVIII, 64). Следовательно, единодержавие в гомеровский период вполне могло сосуществовать с режимом многодержавия. Между гомеровскими и спартанскими царями, несомненно, прослеживается глубокая родственная связь. И те, и другие не являются самодержавными монархами наподобие эллинистических царей. Это, скорее, представители ведущих аристократических кланов, осуществляющие коллегиальное руководство общиной. В Спарте долгое время, но уже в качестве пережитка, продолжала существовать та же «отеческая царская власть», о которой говорил Фукидид в своей «Археологии» (I, 13, 1). Подобная примитивная царская власть была, по-видимому, разновидностью аристократической формы правления. В таком контексте более понятным становится как наличие в Спарте двух царских семей, так и их место внутри спартанского полиса.

123

Кроме Спарты термин ajpevlla встречается редко. Его находят в нескольких надписях римского времени из лаконского города Гифия (IG, V, 1, 1144, 20–21; 1146, 40–41), а также в Дельфах. Этимология слова не ясна. Плутарх считал его производным от имени бога Аполлона, так как, по его словам, «началом и источником своих преобразований Ликург объявил Пифийского бога» (Lyc. 6, 3). Как считают некоторые исследователи, Плутарх, возможно, прав: во-первых, в дорийском диалекте имя Аполлона обычно звучало как jApevllwn вместо ионийского jApovllwn; во-вторых, как показывает одна дельфийская надпись, где упоминается фратрия Лабиадов (DGE, 323 D 2 – 3 Schwyzer), в Дельфах термин ajpevllai также означал «собрание, созываемое царями по фратриям» (Wade-Gery H. T. Essays in Greek History. P. 46; Huxley G. L. Early Sparta. P. 44, 122, n. 293).

124

Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. Р. 53.

125

Уже в древности не знали, где находилось место заседания апеллы. Согласно Аристотелю, Кнакион — это река, а Бабика — мост (ap. Plut. Lyc. 6, 4). О спорах по этому поводу см.: Oliva P. Sparta… P. 92 f.

126

В гомеровский период народные собрания были вполне обычным социальным явлением. Они представляли собой сходки граждан-воинов, созываемых по воле и инициативе царей или знати (Hom. Od. II, 26 sq.). Спонтанные выступления рядовых общинников на таких собраниях были, по-видимому, редким явлением и легко пресекались знатными «спикерами» (история с Терситом — Hom. Il. II, 211 sqq.).

127

См.: Huxley G. L. Early Sparta. P. 121, n. 291; Oliva P. Sparta… P. 92 и n. 1–2.

128

Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. Р. 50.

129

Подробнее см.: Oliva P. Sparta… 94 ff.

130

Трудность состоит в том, что на самом деле ни то, ни другое значение не характерно для глагола ajfivstasqai.

131

Приведем и другие мнения. В своих переводах биографии Ликурга С. П. Маркиш и В. Г. Борухович одинаково толкуют ajfivstasqai как «отклонять (предложения)». Н. Хэммонд считает, что Плутарх в обоих случаях — и в Большой Ретре, и в поправке к ней — использовал глагол ajfivstasqai в одном и том же значении — «распускать», «отставлять», «отклонять» (Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. Р. 50 f.).

132

Т. Леншау и Дж. Хаксли считают, что и все остальные глагольные формы имеют то же самое подлежащее (Lenschau Тh. JRh’trai // RE. Bd. Hbbd. Sp. 697 f.; Huxley G. L. Early Sparta. P. 47).

133

Gilbert G. Studien zur altspartanischen Geschichte. Gottingen, 1872. S. 121–139; Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. Р. 53.

134

Вот как характеризует Т. Моммзен особенности принятия решений куриатными собраниями, созываемыми по инициативе царей: «Граждане всегда созывались не для того, чтобы говорить, а для того, чтобы слушать, и не для того, чтобы задавать вопросы, а для того, чтобы отвечать на них. На собрании никто не говорил кроме царя или кроме того, кому царь считал нужным дать слово; граждане только отвечали на царский вопрос без комментариев, без объяснения мотивов, без оговорок и не разделяя вопроса на части» (Моммзен Т. История Рима. Т. I. СПб., 1994. С. 74). Точно так же, по-видимому, принимались решения и в спартанской апелле. Однако, как замечает Т. Моммзен, хотя общинное собрание и было с виду связанным в своих действиях, оно тем не менее было основным элементом римского общинного устройства и по своим правам стояло выше царя (Там же. С. 76).

135

По мнению Аристотеля, Ликург и Солон отличались от обычных законодателей именно тем, что они были авторами не отдельных законов, а их комплекса, т. е. конституции. Подробнее об этом см.: Доватур А. И. Политика и Политии Аристотеля. С. 197 слл.; Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 46 и прим. 5.

136

Предание приписывает Ликургу не только те установления, которые были зафиксированы в Большой Ретре. Согласно Плутарху, Ликург также был автором сисситий и системы общественного воспитания. Он же разделил всю завоеванную землю на клеры. Аристотель, правда, с известной долей сомнения, считал Ликурга изобретателем криптий. Так, в эксцерптах Гераклида читаем: «Говорят (levgetai), что он [Ликург] ввел и криптию, на основании которой они еще и теперь, выходя днем, прячутся, а по ночам [место явно испорчено] с оружием и убивают столько илотов, сколько оказывается удобным» (fr. 611, 10 Rose^3 / Пер. А. И. Доватура). Авторство Ликурга в организации криптий подтверждает и Плутарх, который явно почерпнул это свидетельство из «Лакедемонской политии» Аристотеля (Lyc. 28).

137

Под «государственным благом» Аристотель имеет в виду такое политическое устройство, при котором господствует справедливость (to; divkaion), т. е. то, что служит общей пользе (Pol. III, 7, 1, 1282 b 17–18). Справедливость же Аристотель определяет как «некое равенство для всех (pa’sin i[son ti to; divkaion)» (Pol. III, 7, 1, 1282 b 19).

138

Солон в своем творчестве неоднократно обращался к теме компромисса: Если б я хотелТого, что нравилось тогда противникам, Потом того, что указали их враги, Тогда мужей бы многих наш лишился град. Затем-то, на борьбу все мужество собр/ Пер. C. И. Радцига).

139

Ср. с судьбой Солона, которому знать также не могла простить реформ, идущих вразрез с их эгоистическими интересами. Для борьбы с Солоном его политические противники прибегли к обычному в таких случаях средству — диффамации: Солона обвиняли в том, что он незаконно обогатился благодаря махинациям, связанным с сисахфией (Arist. Ath. pol. 6, 1).

140

Ученые, отрицающие историчность Ликурга, использовали предание о культе Ликурга в качестве доказательства того, что «бог Ликург исторически предшествовал человеку Ликургу». Подробнее об этом со ссылкой на литературу см.: Андреев Ю. В. К проблеме «Ликургова законодательства»… С. 35.

141

Forrest W. G. The Date of the Lykourgan Reforms at Sparta. P. 157; Jones A. H. M. Sparta. P. 172.

142

См., например: Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 418; Boer W. den. Lakonian Studies. Amsterdam, 1954. P. 183.

143

ajfivstasqai здесь, в отличие от главной части Большой Ретры, по-видимому, имеет значение «поднять с места», «разогнать».

144

Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. Р. 54 f.; Mur-ray O. Early Greece. P. 166.

145

Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. N. Y., 1977. P. 90.

146

Oliva P. Sparta… P. 121.

147

Древние хронографы, опираясь на авторитет Тиртея, считали Феопомпа и Полидора современниками. Разбор традиции о времени их правления см. у Дж. Хаксли (Huxley G. L. Early Sparta. P. 40 и прим.). Но существует иная традиция, следы которой мы находим только у Павсания. Согласно этой традиции, царь Полидор отличался ли-беральными взглядами и пользовался поддержкой рядовых граждан. Именно за свой демократизм он в конце концов стал жертвой реак-ции и был убит знатным спартиатом по имени Полемарх (III, 3, 2–3). Дж. Хаксли, для которого и Ликург и Полидор — персонажи VII в. и притом современники, приняв на веру сомнительное позднее предание, полагает, что «с точки зрения аристократии Полидор был предателем своего класса и справедливо понес наказание за свою поддержку реформ Ликурга». Дж. Хаксли называет Полидора популистом, не участвовавшим в принятии поправки к Большой Ретре (Huxley G. L. Early Sparta. P. 50 f.).

148

Wade-Gery H. T. The Growth of the Dorian States. P. 561.

149

Murray O. Early Greece. P. 169.

150

Как считает Н. Хэммонд, нет никакой необходимости предполагать, что один вариант подлинный, а другой — поздняя фальшивка. Не исключено, что автором обеих версий является Тиртей, который развил одну и ту же тему в двух разных поэмах или в двух местах одной и той же поэмы. Вполне может быть, перед нами просто две авторские версии (Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. Р. 60).

151

Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. P. 91.

152

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 246.

153

Возможно, той же версии придерживался и Эфор, хотя прямых свидетельств на этот счет не существует. Свои аргументы в пользу такого решения приводят Э. Кесслер (Kessler E. Plutarchs Leben des Lykurgus. Berlin, 1910. S. 35) и У. Карштедт (Kahrstedt U. Lykurgos. Sp. 2444 f.).

154

Автор статьи об эфорате в «Реальной энциклопедии» Сцанто полагает, что в древности не существовало достоверной традиции о возникновении этой должности и ее появление теряется в глубине веков. «Был ли эфорат ликурговой или доликурговой магистратурой, вопрос, который, вероятно, не стоит и поднимать» (Szanto. Ephoroi // RE. Bd. V. 1905. Sp. 2861).

155

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 252 f.; Wade-Gery H. T. The Growth of the Dorian States. P. 561.

156

См., например: Chrimes K. Ancient Sparta. P. 283. Как известно, эфоры были главными магистратами в большинстве лаконских городов после их освобождения от Спарты. На этот счет существует около 20 над-писей, большая часть которых относится ко II–I вв. В некоторых из них присутствуют три эфора, а не пять, как в Спарте (IG, V, 1, 1114; 1240–41), что, с точки зрения К. Краймс, является доказательством их связи с тремя традиционными дорийскими филами. Дж. Хаксли и А. Джонс, напротив, считают эфорат чисто спартанским изобрете-нием, а присутствие эфоров в лаконских надписях объясняет непо-средственным заимствованием из Спарты (Huxley G. L. Early Sparta. P. 38; Jones A. H. M. Sparta. P. 29). Но данному взгляду противо-речит, в частности, свидетельство о наличии эфоров в восстановленной Мессене (Polyb. IV, 4, 2).

157

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 235 f., 250 ff.

158

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. II. S. 683.

159

Huxley G. L. Early Sparta. P. 39.

160

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. II. S. 683.

161

Huxley G. L. Early Sparta. P. 39.

162

Согласно Плутарху, эфорат был введен спустя 130 лет после Ликурга (Lyc. 7). По Эратосфену и Аполлодору, Ликург жил в 885/4 г., соответственно, получается та же дата основания эфората — 755/4 г.

163

См.: Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 247; Toynbee A. Some Problems of Greek History. P. 153.

164

Forrest W. G. A History of Sparta 950–192 B. C. London, 1968. P. 20.

165

Ehrenberg V. Sparta // RE. 2. Reihe. Bd. III. Hbbd. 6. 1929. Sp. 1382.

166

Kiechle F. Chilon (1) // Der Kleine Pauly. Bd. I. 1979. Sp. 1146.

167

Текст этого сильно испорченного папирусного фрагмента обсуждался уже не раз. См.: Huxley G. L. Early Sparta. P. 69 и n. 486; Hammond N. G. L. The Peloponnese // CAH^2. Vol. III, 3. P. 354.

168

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. II. S. 677.

169

Цицерон одним из первых обратил внимание на сходство спартанского эфората с римским народным трибунатом. Были ли какие-нибудь серьезные основания у Цицерона для подобного рода аналогий? Как мы считаем, эти две должности действительно являлись во многом сходными между собой. Сходство можно проследить по нескольким линиям. Принадлежа к разряду высших должностей в своих государствах, эти магистратуры выражали волю большинства. Они возникли в результате сословной борьбы и были знаком компромисса (по словам Т. Моммзена, «плохого» компромисса) между аристократией и народом. Введение подобных магистратур позволило избежать социального взрыва с последующим установлением тирании, или диктатуры, явления, характерного для большинства античных полисов.

170

Аристотель сближает спартанских эфоров с критскими космами. По его свидетельству, на Крите совет старейшин полностью состоял из людей, которые раньше были космами (Pol. I, 7, 3, 1272 a 33–35).

171

См.: Ehrenberg V. 1) Neugrunder des Staates. S. 7 ff.; 2) Sparta. Sp. 1381.

172

Dobesch G. Lykurgos (4) // Der Kleine Pauly. Lexikon der Antike. Bd. III. Stuttgart, 1969. Sp. 823 f.

173

А. Гомм в своем комментарии к данному месту поясняет, что на вазах, датируемых 550–470 гг., особый вид прически, упомянутый Фукидидом и называемый кробилом, — это принадлежность богатых и знатных людей (Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. P. 101 ff. (к I, 6, 3)).

174

Точно так же и в Риме эпохи ранней республики богатые и знатные люди должны были являться в общественные места в простом белом плаще (тоге), с тем чтобы ничем внешне не отличаться от своих бедных и незнатных сограждан (Моммзен Т. История Рима. Т. I. С. 71).

175

Ehrenberg V. Neugrьnder des Staates. S. 13, 30, 49.

176

Среди ее сторонников назовем, в частности, У. Вилькена (Wilcken U. GG. Mьnchen, 1924. S. 76), Г. Глотца (Glotz G. Histoire grecque. T. I. Paris, 1925. P. 349 s.), В. Эренберга (Ehrenberg V. Neugrьnder des Staates. S. 8 ff.), Э. Эндрюса (Andrewes A. Eunomia. P. 100 f.), А. Тойнби (Toynbee A. Some Problems of Greek History. P. 221 ff.), М. Финли (Finley M. I. Sparta. P. 144 ff.). В отечественной литературе сторонником этой гипотезы, правда в несколько модифицированном виде, является С. Я. Лурье. Он полагает, что «крайне архаическое устройство Спарты восходило в ряде черт частью к родовому, частью к микенскому обществу» (Лурье С. Я. История Греции. С. 237). Не отвергая в принципе подлинности Большой Ретры, С. Я. Лурье никак не связывает ее с Ликургом, полагая последнего фигурой неисторической. Подобное отношение к античной традиции ставит С. Я. Лурье в один ряд с его предшественниками — гиперкритиками, такими, как К. О. Мюллер или Эд. Мейер. По мнению С. Я. Лурье, весь комплекс законов, полностью преобразивших Спарту, был принят в начале VI в. (Там же. С. 230 слл.).

177

Мы не считаем нужным подробно останавливаться на данном сюжете, поскольку в отечественной науке с исчерпывающей полнотой история зарождения и развития гипотезы о перевороте середины VI в. представлена в статьях Ю. В. Андреева: Андреев Ю. В. 1) К проблеме «Ликургова законодательства»… С. 33–59; 2) Спарта как тип полиса. С. 212 слл. См. также: Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 51–54 с прим.

178

Dickins G. The Growth of Spartan Policy // JHS. Vol. 32. 1912. P. 1–41.

179

По мнению И. А. Шишовой, точка зрения Ю. В. Андреева представляет собой «амальгаму взглядов М. Финли и А. Холлэдея». От М. Финли он взял представление о длительности революционного процесса в Спарте, а от А. Холлэдея — идею о том, что культурный упадок в Спарте не был следствием только экономических причин (Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 53 и прим. 28).

180

Об этом подробнее см.: Андреев Ю. В. К проблеме «Ликургова законодательства»… С. 41 слл.

181

Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. P. 89.

182

Подробнее см.: Васильевский В. Г. Политическая реформа и социальное движение в древней Греции в период ее упадка. СПб., 1869. С. 131 слл.

183

Гуторов В. А. Универсальная царская власть и «альтернативная модель конституций» в «Политике» Аристотеля // MOUSEION. Профессору А. И. Зайцеву ко дню 70-летия. Сб. статей. СПб., 1997. С. 130.

184

У Платона в предварительном наброске идеального законодательства спартанская политическая система изображена как сумма фрагментов противоположных политических начал. Процитируем этот отрывок, ибо он, взятый в качестве образца, в дальнейшем будет широко растиражирован древними политологами: «Чужеземец, размышляя о государственном устройстве Лакедемона, я не могу так вот сразу указать, к какому роду его следует причислить. Оно похоже даже на тиранию, так как власть эфоров в нем удивительно напоминает тираническую. А иной раз мне кажется, что моя родина похожа на самое демократическое из всех государств. В свою очередь было бы во всех отношениях странным не признать в ней аристократию. Впрочем, есть у нас и пожизненная царская власть…» (Leg. IX, 712 d).

185

Из контекста следует (и это отметил уже А. И. Доватур), что речь здесь вовсе не идет о каком-либо государственном перевороте, поскольку глагол sumbaivnw употреблен в имперфекте, а не аористе (Доватур А. И. Политика и Политии Аристотеля. С. 242 сл.).

186

Это не мешало ему, однако, с точки зрения политической теории оценивать спартанское политическое устройство как смешанную форму демократии и олигархии (Pol. IV, 5, 11, p. 1293 b; IV, 7, 4–6, 1294 b).

187

Судя по эксцерптам Гераклида, данные события нашли отражение также в «Лакедемонской политии». Так, у Гераклида читаем: «[Ликург], найдя на родине много беззакония и Харилла, правившего тиранически, отстранил его» (fr. 611, 10 Rose^3 / Пер. А. И. Доватура).

188

Доватур А. И. Политика и Политии Аристотеля. С. 249.

189

Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. P. 129 (к I, 18, 1).

190

Will Ed. Le monde grec et l’Orient. T. I. Paris, 1972. P. 438. Эд. Вилль полагает, что «если Спарта и поддерживала олигархии в зоне своего влияния, это делалось скорее ради удобства, чем ради доктрины» (Ibid. P. 441). Но это слишком смелое заявление. Спарта никогда не переставала быть принципиальной противницей демократий любого образца.

191

Такова точка зрения, например, Л. Вибли (Whibley L. M. A. Greek Oligarchies. London, 1896. P. 19).

192

Andrewes A. The Government of Classical Sparta // Idem. Ancient Society and Institutions. Oxford, 1966. P. 16.

193

Will Ed. Le monde grec… T. I. P. 440.

194

Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 103, прим. 38.

195

Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. P. 109.

196

Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 54.

197

Собственно, «народом» для спартанцев стали периеки. Однако их положение вовсе не совпадало с положением демоса внутри гражданского коллектива любого другого греческого полиса. Периеки, по-видимому, были гражданами своих собственных лаконских общин, подчиненных Спарте, и в правовом отношении рассматривались как иностранцы. О статусе периеков см.: Hampl F. Die lakedaimonischen Perioken // Hermes. Bd. 72. 1937. S. 1–49.

198

Ю. В. Андреев полагает, что Спарта до своего перерождения, т. е. до начала IV в., представляла собой «гоплитскую политию», т. е. разновидность умеренной демократии (Андреев Ю. В. Спарта как тип полиса. С. 209, 215 и прим. 75; см. также: Oliva P. Sparta… P. 79).

199

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 255, Anm. 2.

200

С. А. Жебелев в данном месте переводит это выражение как «люди высокого общества».

201

Так думает, например, Н. Хэммонд (Hammond N. G. L. The Peloponnese. Vol. III, 1. Р. 741).

202

О психологических особенностях членов т. н. закрытых обществ см.: Поппер К. Р. Открытое общество и его враги. Т. I–II. М., 1992. С. 448, 528 сл.; Доддс Е. Р. Греки и иррациональное / Пер. М. Л. Хорькова. М.; СПб., 2000. С. 258, прим. 1.

203

Тойнби А. Дж. Постижение истории. М., 1991. С. 201.

204

Подробнее о раннем проникновении дорийцев в Мессению со ссылкой на литературу см.: Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. A Re-Examination of the Evidence. Manchester, 1952. P. 275 f., 280.

205

Pearson L. The Pseudo-History of Messenia and its Authors // Historia. Bd. 11. 1962. P. 409.

206

Бузольт Г. Очерк государственных и правовых греческих древностей. Харьков, 1895. С. 89 сл.

207

Meyer Ed. GdA. 2. Aufl. Stuttgart, 1937. S. 2 f.; Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 275.

208

Murray O. Early Greece. 2nd ed. Harvard, 1993. P. 164.

209

Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции. Мегары и мегарские колонии. СПб., 1999. С. 235 сл.

210

Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 276, 300.

211

Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции… С. 260.

212

Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 300.

213

Huxley G. L. Early Sparta. London, 1962. P. 32.

214

Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции… С. 68.

215

Pearson L. The Pseudo-History of Messenia… P. 402 f. и n. 14.

216

Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. Oxford, 1945. P. 100 (к I, 5, 1).

217

Фролов Э. Д. Греческий полис в отражении древнейших эпиграфических документов // Philologia Classica. Вып. 5. MNHMHS CARIN. СПб., 1997. С. 220.

218

Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 294.

219

Hammond N. G. L. The Creation of Classical Sparta. // Idem. Studies in Greek History. Oxford, 1973. P. 88.

220

Свидетельства о существовании в Мессении диархии и других институтов, аналогичных спартанским (Paus. IV, 4, 4), отражают историческую реальность. Хотя иногда в них видят и чисто искусственную конструкцию, а именно — зеркальное отражение спартанских институтов, перенесенных на мессенскую почву создателями псевдомессенской истории.

221

Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier bis auf die Zeit Alexanders des Grossen. Breslau, 1913. S. 120. См. у П. Пораллы перечень источников по Тиртею вместе с критическим анализом гипотез гиперкритического толка (Ibid. S. 120–122).

222

Schwartz Ed. Tyrtaeos // Hermes. Bd. 34. 1899. S. 428–468, особенно, S. 466.

223

Позже Эд. Шварц частично пересмотрел свои ранние взгляды и признал, что элегии Тиртея были подлинными архаическими стихами, правда, не известными вне Спарты вплоть до 370 г., когда спартанцы стали использовать их в целях пропаганды (Schwartz Ed. Die messenische Geschichte bei Pausanias // Philologus. Bd. 92. 1937. S. 22).

224

Та же языковая картина наблюдается и в элегиях других дорийских поэтов (Hoffmann O. Geschichte der griechischen Sprache. 2. Aufl. Bd. I. Berlin; Leipzig, 1916. S. 85).

225

Например, Г. Бузольт (Busolt G. GG. T. I. Gotha, 1885. S. 166 f.).

226

Основанием для подобного мнения служит единственно то, что Тиртей в приведенном Страбоном отрывке как бы объединяет себя с теми, кто вместе с Гераклидами пришел в Пелопоннес (oi|sin " JHrakleivdai"ј …eujrei’an Pevlopo» nh’son ajfikovmeqa).

227

Hermann K. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertumer. Bd. I, Abt. I. Freiburg, 1889. S. 204, Anm. 4.

228

К ее сторонникам принадлежат многие исследователи, начиная с Дж. Грота, Э. Курциуса и К. Германна (Hermann K. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertumer. Bd. I, Abt. I. Freiburg, 1889. S. 204, Anm. 4, со ссылками на более раннюю литературу).

229

Однако у этого придания есть также свои защитники, в частности Н. И. Новосадский (Новосадский Н. И. Тиртей // История греческой литературы. Под ред. С. И. Соболевского и др. Т. I. М.; Л., 1946. С. 192 слл.) и П. Поралла (Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier. S. 120).

230

Дж. Хаксли, весьма произвольно толкуя отдельные места в элегиях Тиртея, приходит к выводу, что Тиртей был лакедемонянином, но не Гераклидом (Huxley G. L. Early Sparta. P. 54 и n. 349).

231

Oliva P. Sparta and her Social Problems. Prague, 1971. P. 103.

232

Грабарь-Пассек М. Е. Павсаний // История греческой литературы. Т. III. М., 1960. С. 207.

233

О Мироне и Риане со ссылками на источники см.: Pearson L. The Pseudo-History of Messenia… P. 410 ff. и n. 32–35.

234

Oliva P. Sparta… P. 104.

235

Pearson L. The Pseudo-History of Messenia… P. 413 f.

236

Pearson L. The Pseudo-History of Messenia… P. 418.

237

Bengtson H. GG^2. Munchen, 1960. S. 80; Huxley G. L. Early Sparta. P. 34; Meyer Ed. Messenien // Der Kleine Pauly. Lexikon der Antike. Bd. III. Stuttgart, 1969. Sp. 1252; Hammond N. G. L. The Peloponnese // CAH. 2nd ed. Vol. III. Р. 3. 1982. P. 328, n. 18. См. ссылки на литературу в книге М. Клаусса (Clauss M. Sparta. Eine Einfuhrung in seine Geschichte und Zivilisation. Mьnchen, 1983. S. 191 f.).

238

Starr Ch. The Credibility of Early Spartan History // Historia. Bd. 14. 1965. Hf. 3. P. 259 и n. 9.

239

Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 299.

240

Oliva P. Sparta… P. 105.

241

Clauss M. Sparta. S. 19.

242

Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 295.

243

Starr Ch. The Credibility of Early Spartan History. P. 271.

244

Археологические свидетельства, включая лаконскую керамику, подтверждают традиционную датировку, помещая основание Тарента внутри 725–700 гг. (Dunbabin T. J. The Western Greeks. Oxford, 1948. P. 29 ff.).

245

Вряд ли можно согласиться с чисто умозрительным предположением Дж. Хаксли, согласно которому неучастие мессенцев в Олимпийских играх объясняется главным образом тем, что распорядители игр элейцы, будучи друзьями Спарты, отказались принимать их врагов, мессенцев, в Олимпии (Huxley G. L. Early Sparta. P. 34).

246

Huxley G. L. Early Sparta. P. 34; Jeffery L. H. Archaic Greece. The City-States c. 700–500 B. C. New York, 1978. P. 115; Hammond N. G. L. The Peloponnese // CAH^2. Vol. III, 3. P. 324; Murray O. Early Greece. P. 164; Baltrusch E. Sparta. Geschichte, Gesellschaft, Kultur. Munchen, 1998. S. 38. Подробнее об этом со ссылками на мнения ученых см.: Oliva P. Sparta… P. 106 и n. 4.

247

Вся совокупность источников по парфениям и основанию Тарента приведена в разделе 2 главы 5 настоящей работы.

248

Forrest W. G. Colonisation and the Rise of Delphi // Historia. Bd. 6. 1957. P. 160–75; Huxley G. L. Early Sparta. P. 35. О характере и продолжительности Лелантской войны см., в частности: Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции… С. 82–97.

249

Царь из дома Агиадов, сын Алкамена и отец Еврикрата (Her. VII, 204). Правил одновременно с Феопомпом во время Первой Мессенской войны. Подробнее с указанием источников см.: Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier bis auf die Zeit Alexanders des Grossen. Breslau, 1913. S. 108 f.

250

Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции… C. 78 сл.

251

Судя по трудам аттидографов, мессенские дорийцы участвовали в основании Мегар (Strab. IX, 1, 6–7, p. 392–393). У Псевдо-Скимна (II в.) повторяется та же версия, что и у аттидографов: «Мегары — город дорийский. Построили его все дорийцы, особенно коринфяне и мессеняне» (502). Подробнее о возможной связи мессенцев с Мегарами см.: Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции… С. 21, 44 сл.

252

После падения Микен и других центров микенской цивилизации часть ахейцев спаслась и направилась в двух главных направлениях, на Кипр, где им удалось сохранить свою политическую независимость, и в Аркадию. Кипр вообще становится главным прибежищем для носителей микенской культуры. Другие ахейцы продолжали сохранять свое этническое бытие в горных укреплениях Аркадии, которые дорийцы так никогда и не смогли взять. Язык надписей древних аркадских общин находится в поразительной близости с диалектом, на котором говорили киприоты (об аркадо-кипрском диалекте см.: Smyth H. W. The Arcado-Cyprian Dialect // TAPA. Vol. 18. 1887. P. 59–133; Huxley G. L. Early Sparta. P. 16 и n. 38; Cartledge P. Sparta and Lakonia. A Regional History 1300–362 B. C. London, 1979. P. 78). Аркадия, ставшая после дорийского нашествия прибежищем для ахейцев Мессении и Лаконии, и впредь всегда была традиционным союзником мессенцев.

253

По-видимому, в их руках остались все земли, кроме тех участков, которые были поделены на клеры и закреплены за отдельными спартанскими семьями. Эти новые клеры на территории Мессении с юридической стороны считались, конечно, уже собственностью спартанской общины. Но остается только гадать, кто и на каких условиях их обрабатывал. Возможно, на новые клеры было переселено избыточное количество лаконских илотов.

254

Об отношениях Коринфа с Мегарами в раннеархаический период со ссылкой на источники и литературу см.: Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции… С. 230 слл.

255

Ф. Кихле полагает, что автор или авторы, которыми пользовался Павсаний, имели в своем распоряжении сочинения Тиртея в полном объеме и понимали их смысл лучше, чем это возможно при нынешнем состоянии источника (Kiechle F. Messenische Studien. Kallmunz, 1959. S. 62 f.; см. также: Oliva P. Sparta… P. 109).

256

Hermann K. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertumer. Bd. I, Abt. I. S. 203, Anm. 3.

257

Андреев Ю. В. К вопросу об организации критских сисситий // Античный мир и археология. Вып. 1. Саратов, 1972. С. 64 сл.

258

Подробнее о существующих в науке гипотезах см.: Oliva P. Sparta… P. 109.

259

К. Краймс полагает, что Мессена (Messhvnh), которая оказалась в руках спартанцев после Первой Мессенской войны, означала только долину Памиса, куда входило две прибрежных равнины, Макария и Стениклер. Вся же северная, западная и южная Мессения еще оставалась независимой. К. Краймс приводит вполне убедительные доказательства того, что у Гомера и Тиртея Мессена (Messhvnh) включала в себя лишь малую часть исторической Мессении. В «Одиссее» Мессена — это прибрежный район близ Фер у Мессенского залива (XXI, 15; ср.: III, 488), а у Тиртея — это, скорее всего, равнина Макария (досл. «счастливая», «блаженная»), где «прекрасно пахать и прекрасно сажать плодовые деревья» (Messhvnhn ajgaqh;n me;n ajrou’n, ajgaqh;n de;) (fr. 4 v. 3 Diehl^3) (Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 293 ff.). По мнению Ф. Кихле, Дж. Хаксли и Л. Джеффри, собственно Мессена — это только равнина Стениклер, расположенная в середине Мессении между Тайгетом и массивом горы Ифомы (Kiechle F. Messenische Studien. Ch. 4; Huxley G. L. Early Sparta. P. 32; Jeffery L. H. Archaic Greece. P. 115 и прим. P. 130). Только она, по их мнению, могла называться «средней землей» (этимология вполне ясная, от прилагательного mevsso» — средний), которая по традиции считалась домом мессенской царской фамилии. Во всяком случае, именно так можно понять сообщение Эфора, что Кресфонт, завладев Мессеной, устроил себе царскую резиденцию в городе Стениклер, который наподобие Спарты стал средоточием дорийского присутствия в Мессении (ap. Strab. VIII, 4, 7, p. 361; Paus. IV, 3, 7).

260

Oliva P. Sparta… P. 111.

261

Hermann K. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertumer. Bd. I, Abt. 1. S. 203, Anm. 4; Oliva P. Sparta… P. 113.

262

М. Клаусс считает, что это выражение Тиртея не следует понимать как безусловное указание на временной промежуток в два поколения, т. е. где-то на 60 лет. Речь, по его мнению, скорее идет о каком-то значительно более коротком отрезке времени, когда еще не только были живы, но и вполне активны участники Первой Мессенской войны (Clauss M. Sparta. S. 20). Но всякие рассуждения о длительности исторической памяти вне данных источников носят умозрительный и потому не обязательный характер.

263

Список олимпиоников для 1–249-й олимпиад сохранился в «Хронике» Евсевия (Karst. S. 89 ff.). Отрывки более ранних перечней собраны в издании Якоби (FgrHist 414 ff.).

264

Укажем, однако, что достоверность более раннего списка олимпиоников, датирующего события архаического времени, вызывает у некоторых исследователей большие сомнения (Бикерман Э. Хронология древнего мира. М., 1975. С. 70 и прим. 62 со ссылкой на литературу).

265

Huxley G. L. Early Sparta. P. 53 ff.

266

Jeffery L. H. Archaic Greece. P. 117.

267

См. ссылки на них в кн.: Hermann K. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertumer. Bd. I, 1. S. 203, Anm. 4.

268

Г. Вейд-Джери помещает эту войну в промежуток между 650 и 600 г. (Wade-Gery H. T. The Growth of the Dorian States // CAH. Vol. III. 1925. P. 557), В. Эренберг (Ehrenberg V. Sparta. Geschichte // RE. 2. Reihe. Bd. III. Hbbd. 6. 1929. Sp. 1379) и Г. Бенгтсон (Bengtson H. GG^2. S. 80) — между 650 и 620 г.; М. Клаусс — около 600 г. (Clauss M. Sparta. S. 18 f.).

269

Huxley G. L. Early Sparta. P. 56 f.

270

Pearson L. The Pseudo-History of Messenia… Р. 423; Clauss M. Sparta. S. 19. Некоторые исследователи, такие как К. Германн, вообще отказываются от каких-либо точных хронологических привязок Второй Мессенской войны из-за абсолютно неудовлетворительного, с их точки зрения, состояния нашей традиции (Hermann K. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertumer. Bd. I, Abt. 1. S. 203 f., Anm. 4).

271

Huxley G. L. Early Sparta. P. 58; P. 130. n. 377; Jeffery L. H. Archaic Greece. P. 120.

272

Baltrusch E. Sparta. S. 39 f.

273

Huxley G. L. Early Sparta. P. 59.

274

Huxley G. L. Early Sparta. P. 56.

275

Риан, конечно, имел в виду Леотихида I. Об этом спартанском царе из династии Еврипонтидов почти ничего не известно. Кроме Риана ни один древний автор не сообщает о времени его жизни (Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier… S. 84 f.). Достоверный список царей начинается только с Анаксандрида и Аристона, современников Креза Лидийского (Бикерман Э. Хронология древнего мира. С. 194).

276

Huxley G. L. Early Sparta (Ch. VII. Kleomenes and the Helots). P. 87–96.

277

Pearson L. The Pseudo-History of Messenia… Р. 409 и n. 30.

278

Shero L. R. Aristomenes the Messenien // TAPA. Vol. 69. 1938. P. 500–531.

279

Walbank F. W. A Historical Commentary on Polybius. Vol. I. Oxford, 1957 (к IV, 33, 2).

280

Бикерман Э. Хронология древнего мира. С. 244.

281

Oliva P. Sparta… P. 112.

282

Jeffery L. H. Archaic Greece. P. 117.

283

Huxley G. L. Early Sparta. P. 58.

284

Павсаний дает два разных варианта сроков окончания войны — 668 г. (IV, 23, 4) и 657 г. (IV, 27, 9).

285

Huxley G. L. Early Sparta. P. 58 f.

286

Ibid. P. 60.

287

Когда аргосцы одержали свою последнюю победу над Асиной, город был совершенно разрушен, а население изгнано (Paus. II, 36, 5). Эти разрушения доказываются археологическими исследованиями в Асине и надежно датируются концом VIII в. (Tomlinson R. A. Argos and the Argolid. From the End of the Bronze Age to the Roman Occupation. Ithaca; New York, 1972. P. 75).

288

Латышев В. В. Очерк греческих древностей. Изд. 3-е. Ч. I. Государственные и военные древности. СПб., 1897. С. 99; Hermann K. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertumer. Bd. I, 1. S. 204, Anm. 1; Clauss M. Sparta. S. 19.

289

Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. Л., 1988. С. 144 сл.; Murray O. Early Greece. P. 163; Baltrusch E. Sparta. S. 39.

290

Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 145.

291

Baltrusch E. Sparta. S. 39.

292

Подробнее о фаланге со ссылкой на литературу см.: Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 116 сл.; Lorimer H. L. The Hoplite Phalanx (with Special Reference to the Poems of Archilochus and Tyrtaeus) // BSA. Vol. 42. 1947. P. 76–138; Jeffery L. H. Archaic Greece. P. 67 f.

293

Murray O. Early Greece. P. 165.

294

Судя по археологическим данным, в Аргосе фаланга появилась уже в середине VIII в. В одном из аргосских погребений были обнаружены элементы гоплитской паноплии — шлем и панцирь. Подробнее о доказательствах приоритета Аргоса в изобретении фаланги см.: Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 116–118 и прим. 45–50.

295

Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 116; Bengtson H. GG^2. S. 107, 118.

296

См. в особенности фрагменты Тиртея с шестого по девятый по изданию Диля (fr. 6–9 Diehl^3) и их переводы в кн.: Латышев В. В. 1) На досуге: Переводы из древних поэтов. СПб., 1898; 2) Античная лирика. М., 1968. С. 128–131.

297

Murray O. Early Greece. P. 165.

298

Baltrusch E. Sparta. S. 42.

299

На это в древности обратил внимание уже Аристотель: «С ростом государств и тяжело вооруженная пехота получила большее значение, а это повлекло за собой участие в государственном управлении большего числа граждан. Вот почему древние называли демократиями те виды государственного строя, которые мы теперь называем политиями» (Pol. IV, 10, 10, 1297 b).

300

Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 118 и прим. 51, 52.

301

Строгецкий В. М. Полис и империя в классической Греции. Учебное пособие. Нижний Новгород, 1991. С. 66.

302

Бергер А. К. Спарта // Древняя Греция. Под ред. Д. П. Каллистова и В. В. Струве. М., 1956. С. 100; Huxley G. L. Early Sparta. London, 1962. P. 82; Tigerstedt E. N. The Legend of Sparta in Classical Antiquity. Vol. I. Stockholm, 1965. P. 78, n. 598. Более полный перечень мнений см. в статье: Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. // Из истории античного общества. Межвуз. сб. Вып. 1. Горький, 1975. С. 5, прим. 10.

303

О взглядах Дж. Ларсена на античный федерализм см.: Кащеев В. И. Проблемы государственности в эллинистической Греции в научном творчестве Дж. Ларсена // ВДИ. 1982. № 4. С. 143–150.

304

Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 6 и прим. 15.

305

Schaefer H. Staatsform und Politik. Untersuchungen zur Griechischen Geschichte des VI–V Jahrh. Leipzig, 1932. S. 63 f. О точке зрения Г. Шефера см.: Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 5 сл. и прим. 12.

306

Соколов Ф. Ф. Дань лакедемонских союзников // Труды Ф. Ф. Соколова. СПб., 1910. С. 268.

307

См.: Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier bis auf die Zeit Alexanders des Grossen. Breslau, 1913. S. 5; Huxley G. L. Early Sparta. P. 66 f.; Cartledge P. Sparta and Lakonia. A Regional History 1300–362 B. C. London, 1979. P. 138.

308

Возможно, именно эту битву имел в виду Феопомп: критянин Эпименид «предсказал поражение лакедемонян от аркадян — и подлинно они были разбиты при Орхомене» (ap. Diog. Laert. I, 115). Как полагает Дж. Хаксли, деятельность Эпименида приходится на времена Солона, и предполагаемое пророчество вполне может быть отнесено к аркадской войне начала VI в. (Huxley G. L. Early Sparta. 66 f.).

309

Meyer Ed. GdA. Bd. II. Stuttgart, 1893. S. 766; Huxley G. L. Early Sparta. P. 137, n. 477; Kagan D. The Outbreak of the Peloponnesian War. Ithaca, London, 1969. P. 11, n. 7; Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 7 и прим. 17. Согласно Г. Бузольту, сама стела с договором могла быть воздвигнута и позже, после подавления великого аркадского восстания 468 г. (Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. 3 Aufl. Hf. II. Mьnchen, 1926. S. 1320, Anm. 3).

310

По поводу места, где была воздвигнута стела, идут споры. Скорее всего, это было на границе спартанской и тегейской территорий. Хотя не исключен и другой вариант: стелу могли поставить в священном как для аркадян, так и для спартанцев месте — в Олимпии, которая также находилась на берегу Алфея (Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 138).

311

Прилагательное crhstov» (буквально «полезный», «добрый», «хороший») могло быть также эвфемизмом для обозначения покойника. На такое значение данного слова указывает, в частности, Плутарх. В «Римских вопросах» он пишет: «Добрыми (Crhstoiv) именуют умерших, давая неприятному приятное название…». В качестве примера Плутарх повторяет почти дословно толкование Аристотеля по поводу договора тегейцев со спартанцами (Mor. 52, 277 с). В словарях Лиддель-Скотта и П. Шантрена выражение crhstovn tina poiei’n понимается как местный спартанский эвфемизм вместо глагола ajpoktinnuvnai («убивать», «казнить», «приговорить к смерти») и в таком своем качестве употребленный в спартано-тегейском договоре. П. Шантрен указывает на то, что глаголы, производные от crhv, такие, например, как diacravomai и ajpocravomai, также могли употребляться как эвфемизмы в значении «убивать», «умерщвлять», «истреблять кого-либо» (Liddell H. G. — Scott R. A Greek-English Lexicon. A New Edition. Vol. 10. Oxford, 1940. s. v. crhstov»; Chantraine P. Dictionnaire йtymologique de la langue grecque. T. IV–2. Paris, 1980. s. v. crhstov»).

312

Васильевский В. Г. Политическая реформа и социальное движение в древней Греции в период ее упадка. СПб., 1869. С. 9; Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. S. 1320, Anm. 3.

313

Hammond N. G. L. The Peloponnese // CAH. 2nd ed. Vol. III, 3. 1982. P. 355 f.

314

Строгецкий В. М. Полис и империя… С. 71.

315

Jacoby F. Crhstou;» poiei’n (Arist. fr. 592 Rose) // CQ. Vol. 38. 1944. P. 15 ff.

316

Huxley G. L. Early Sparta. P. 137, n. 477; Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 138.

317

Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 139.

318

В источниках определенно говорится только о синойкизме. Но, как полагает Э. Мейер, естественно сделать вывод о переходе от синойкизма к демократии. В любом случае влияние крупных землевладельцев должно было уменьшиться, а значение народного собрания увеличиться (Meyer Ed. GdA. Bd. III. Stuttgart, 1901. S. 516, 589; Bцlte. Mantineia // RE. Bd. XIV. Hbbd. 28. Stuttgart, 1930. Sp. 1319).

319

Из всех государств материковой Греции Спарта в ее раннем развитии считалась последующими поколениями наиболее тесно связанной с Дельфами. Подробнее об этом см.: Parke H. W., Wormell D. E. The Delphic Oracle. Vol. I. Oxford, 1956. P. 83 ff.

320

Мандес М. И. Мессенские войны и восстановление Мессении. История и традиции // Записки Новороссийского университета. Т. 73. Одесса, 1898. С. 18.

321

Геродот поясняет, что коллегия агатоергов (oiJ ajgaqoergoiv) состояла из пяти бывших «всадников» (само название «всадники» для Спарты этого периода уже являлось реликтовым). Агатоергами, по-видимому, становились лучшие из бывших всадников, что подразумевает само название должности. Их использовали для выполнения всякого рода деликатных поручений, в том числе и полицейско-разведывательного характера.

322

Huxley G. L. Early Sparta. P. 68.

323

Huxley G. L. Early Sparta. P. 68; Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 139.

324

Свида (s. v. Sthsivcoro») относит время его рождения к 37-й олимпиаде (632–629 гг.), а время смерти — к 56-й олимпиаде (556–553 гг.). О Стесихоре см. статью Н. Н. Казанского, помещенную в качестве введения к переводам фрагментов поэта (ВДИ. 1985. № 2. С. 217–225).

325

Huxley G. L. Early Sparta. P. 69; Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 139; Hammond N. G. L. The Peloponnese. Vol. III, 3. P. 355. Того же взгляда на роль Хилона в создании Пелопоннесского союза придерживается и Л. Джеффри, хотя, с его точки зрения, славу с Хилоном должны разделить и спартанские цари. По словам Л. Джеффри, новая и честолюбивая политика Спарты лучше всего ассоциируется со временем жизни царей Анаксандрида II (время правления 550–516 гг.) и Аристона (время правления 560–510 гг.), в чье царствование Тегея была принята в союз (Jeffery L. H. Archaic Greece. The City-States c. 700–500 B. C. New York, 1978. P. 121).

326

Huxley G. L. Early Sparta. P. 71.

327

Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier… S. 45, № 230; S. 130 f., № 760.

328

Huxley G. L. Early Sparta. P. 71.

329

Об архаическом Аргосе см.: Tomlinson R. A. Argos and the Argolid. From the End of the Bronze Age to the Roman Occupation. Ithaca; New York, 1972.

330

Предание о Фидоне очень скудное и противоречивое. Это — один из самых спорных сюжетов архаической истории Греции. Правление Фидона датируется в широком диапазоне от VIII до VI в. Подробнее см.: Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. Л., 1988. С. 96, прим. 9.

331

Подробнее об этом см.: Жестоканов С. М. Архаический Коринф (проблемы социально-политической истории). Канд. диссертация. СПб., 1991. С. 101 слл. (рукопись).

332

Huxley G. L. Early Sparta. P. 72 f. и n. 512–514.

333

Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier… S. 76; Huxley G. L. Early Sparta. P. 84.

334

История вопроса достаточно полно изложена в статье В. М. Строгецкого (Строгецкий В. М. О датировке битвы при Сепее // ВДИ. 1979. № 4. С. 108–117).

335

Строгецкий В. М. Полис и империя… С. 69 сл.

336

Несмотря на то что аргосская знать понесла огромные потери и в городе, очевидно, начались серьезные волнения негражданского населения (рабов и периеков) (Her. VI, 79; 83), Спарта никак на это не отреагировала. Но к 480 г. положение здесь настолько стабилизировалось, что Аргос даже сумел послать на помощь Эгине в ее войне с Афинами тысячу добровольцев (Her. VI, 92, 2).

337

Hammond N. G. L. The Peloponnese. Vol. III, 3. P. 353; Строгецкий В. М. 1) Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 8 сл. и прим. 19; 2) Полис и империя… С. 68 сл.

338

Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 17 и прим. 46 со ссылкой на литературу.

339

Укажем, однако, на мнение П. Кэртлиджа, который не верит, что в столь ранний период Коринф состоял в военном союзе со Спартой и помогал ей в ходе Мессенских войн. В основе этого недоверия лежит прежде всего крайне скептическое отношение к Павсанию как основному источнику по Мессенским войнам. П. Кэртлидж полагает, что расстояние и особенности географического положения предписывали различные и отдельные судьбы этим двум дорийским государствам, по крайней мере, вплоть до VI в. (Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 139 f.).

340

Jeffery L. H. Archaic Greece. P. 122; Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 8, прим. 19.

341

Не исключено, что одним из побудительных мотивов возобновления союза было также изгнание Спартой в 556 г. последнего из Орфагоридов, тирана Сикиона Эсхина (Plut. De mal. Her. 21 c-d).

342

Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. Sparta und seine Symmachie. Gцttingen, 1922. S. 28 f.

343

Schwahn W. Symmachia. 1. Sparta // RE. 2. Reihe. Hbbd. 7. Stuttgart, 1931. Sp. 1116.

344

Бузольт Г. Очерк государственных и правовых греческих древностей. Харьков, 1895. С. 270; Clauss M. Sparta. Eine Einfьhrungen in seine Geschichte und Zivilisation. Mьnchen, 1983. S. 162.

345

Kagan D. The Outbreak of the Peloponnesian War. P. 21 ff.; Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 17.

346

Васильевский В. Г. Политическая реформа… С. 11.

347

Wickert K. Der Peloponnesische Bund von seiner Entstehung bis zum Ende des Archidamischen Kriges. Erlangen, 1961. S. 31 f.

348

Baltrusch E. Sparta. Geschichte, Gesellschaft, Kultur. Mьnchen, 1998. S. 98.

349

Hammond N. G. L. The Peloponnese. Vol. III, 3. P. 356.

350

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. S. 1330; Clauss M. Sparta. S. 159.

351

Среди исследователей такого мнения придерживается, например, В. М. Строгецкий. По его словам, «собрания союзников не являлись конституционным органом союза, так как они созывались нерегулярно и по усмотрению самих спартанцев» (Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 14 сл.).

352

Бузольт Г. Очерк государственных и правовых греческих древностей. С. 270.

353

Латышев В. В. Очерк греческих древностей. Ч. I. Государственные и военные древности. Изд. 3. СПб., 1897. С. 330.

354

Точно так же вхождение любого полиса в Ахейский союз оформлялось как равноправный договор двух сторон. По поводу присоединения каждого нового полиса воздвигалась, очевидно, в Гамарионе, особая стела, где были зафиксированы условия членства полиса в союзе (Сизов С. К. Ахейский союз. М., 1989. С. 71 со ссылками на источники).

355

Позже при образовании военных союзов (например, Второго Афинского) этот пункт будет видоизменен в сторону большей равноправности союзников, и стандартной формулой станет следующее выражение, к примеру: «Если кто-нибудь нападет на афинян, пусть хиосцы окажут помощь всеми возможными средствами. Если кто-нибудь нападет на хиосцев, пусть афиняне окажут помощь всеми возможными средствами» (Ditt. Syll.3, N 142).

356

Cartledge P. Sparta and Lakonia. Р. 148; Строгецкий В. М. 1) Возникновение и структура Пелопоннесского союза С. 9; 2) Полис и империя… С. 71.

357

Baltrusch E. Sparta. S. 99.

358

Clauss M. Sparta. S. 159 f.

359

Ibid. S. 160.

360

Baltrusch E. Sparta. S. 98 f.

361

Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 9 слл. и прим. 25.

362

Cartledge P. Sparta and Lakonia. Р. 148.

363

Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 15.

364

Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 13.

365

Larsen J. A. Representative Government in Greek and Roman History. Berkeley, 1955. P. 57. С. 50. Дж. Ларсен распространяет на Пелопоннесский союз систему управления, которая существовала в греческих федерациях эллинистического периода. Так, в Ахейском союзе синодом называлось регулярное заседание, которое могло даже иметь порядковый номер, например «второй синод» (hJ deutevra suvnodo») (Polyb. XXIII, 16. 12).

366

Kagan D. The Outbreak of the Peloponnesian War. P. 21.

367

Этот отрывок подробно и убедительно проанализирован В. М. Строгецким (Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 14 сл.).

368

Выражение e}n bouleuthvrion не имеет здесь какого-либо специального значения. То же самое выражение Фукидид использует для иллюстрации синойкизма Тесея в Аттике (II, 15, 2) (Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. Oxford, 1945. P. 456).

369

Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 14.

370

Латышев В. В. Очерк греческих древностей. Ч. I. С. 331.

371

Huxley G. L. Early Sparta. P. 82.

372

Schwahn W. Symmachia. 1. Sparta. Sp. 1116.

373

В политической литературе классического периода под термином aujtonomiva понималась «суверенность государства, гарантированная другими государствами». Анталкидов мир (387/386 г.), будучи грозным предупреждением против создания новых союзов, провозгласил автономию всех греческих полисов, причем гарантами автономии «всякого города, большого и малого», выступали Спарта и Персия (Xen. Hell. V, 1, 32).

374

Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 16 сл.

375

Текст договора написан на дорийском диалекте. По мнению А. Гом-ма, он попал к Фукидиду черед Алкивиада, бывшего тогда в Аргосе (Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. III (к V, 77)).

376

Как заметил В. Г. Васильевский, «выражение «истинная демократия» часто означает несколько менее, чем просто «демократия»; эпитет «истинная» служит к ограничению, а не к усилению понятия, заключающегося в слове «демократия»» (Васильевский В. Г. Политическая реформа… С. 214).

377

Clauss M. Sparta. S. 159–160.

378

Schwahn W. Symmachia. 1. Sparta. Sp. 1117.

379

Бузольт Г. Очерк государственных и правовых греческих древностей. С. 271.

380

А. Гомм, вопреки мнению схолиаста Фукидида, полагает, что здесь термин xenagoiv употреблен не в его обычном значении («командиры наемников»), поскольку ни о каких наемниках в данном контексте речи не идет (Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. II. Oxford, 1956. P. 208 (к II, 75, 3)).

381

Hermann K. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertьmer. Bd. I. Abt. 1. Freiburg, 1889. S. 214.

382

Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 15 сл. и прим. 38–40.

383

Все это присутствовало, например, в Ахейском союзе. По словам Полибия, «они [пелопоннесцы] пользуются одними и теми же законами, общим весом, мерами и монетою; кроме того, имеют общих должностных лиц, членов совета и судей. Вообще, если весь почти Пелопоннес не составляет одного города, то потому только, что жители его не имеют общих стен; во всем остальном существует единообразие и сходство между ними в отдельных городах и в целом союзе» (II, 37, 10).

384

Сизов С. К. Ахейский союз. С. 149.

385

Строгецкий В. М. Полис и империя… С. 74.

386

Фролов Э. Д. Коринфский конгресс 338/7 г. до н. э. и объединение Эллады // ВДИ. 1974. № 1. С. 45–63; Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 18.

387

Hermann K. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertьmer. Bd. I, 1. S. 213.

388

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. S. 1330; Clauss M. Sparta. S. 159.

389

Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 18.

390

В Афинском морском союзе ta; dovgmata — технический термин, обозначающий решение именно союзников, в противовес псефисме.

391

О структуре Коринфского союза см.: Фролов Э. Д. Коринфский конгресс 338/7 г. до н. э. и объединение Эллады. С. 45–63.

392

Сизов С. К. Ахейский союз. С. 49, 60.

393

Baltrusch E. Sparta. S. 100 f.

394

Аристотель имел в виду раннюю тиранию, т. е. тиранию архаической поры, так как для него водоразделом между «хорошей» и «плохой» Спартой была Пелопоннесская война.

395

Самые долговечные и процветающие тирании в материковой Греции были в государствах, расположенных вокруг Истма: в Коринфе между 657 и 583 гг., в Сикионе — приблизительно с 657 по 555 г., в Афинах — с 550 по 510 г.

396

Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 7.

397

Лурье С. Я. История Греции. СПб., 1993. С. 159; Hammond N. G. L. The Peloponnese. Vol. III, 3. P. 357.

398

Hammond N. G. L. The Peloponnese. Vol. III, 3. P. 357.

399

Дж. Хаксли предлагает читать stasiavsa» вместо общепринятого strathghvsa» (Huxley G. L. Early Sparta. P. 71 и n. 486). Его вариант, на наш взгляд, малоубедителен, поскольку на камне хорошо сохранились первые буквы восстанавливаемого причастия — strat. Из чтения Дж. Хаксли следует, что эфор и царь на короткое время поссорились перед изгнанием тирана Сикиона Эсхина. Но предложенное Дж. Хаксли чтение противоречит и букве, и духу памятника.

400

Текст приведен по изданию: Leahy D. M. Bulletin of the John Rylands Library. Vol. 38. 1956. P. 406–435.

401

Поскольку Гиппий, сын Писистрата, никак не мог быть изгнан Хилоном, то некоторые исследователи предполагают, что речь идет о каком-то другом Гиппии, скорее всего из Мегар (Hammond N. G. L. The Peloponnese. Vol. III, 3. P. 354).

402

Строгецкий В. М. 1) Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 7, прим. 16; 2) Полис и империя… С. 67.

403

Huxley G. L. Early Sparta. P. 70 f.

404

Как нам кажется, сохранившаяся в папирусе часть имени Писистрата — Peisist — является частью отчества Гиппия, а не самостоятельным именем.

405

FgrHist II C, S. 337.

406

Hammond N. G. L. The Family of Orthagoras // CQ. Vol. 6. 1956. P. 48, n. 3.

407

Huxley G. L. Early Sparta. P. 70 f.

408

Huxley G. L. Early Sparta. P. 69 f.

409

Обычно за дату изгнания Эсхина принимается 556/5 г. Основание для столь точной датировки находят в папирусном фрагменте, где Хилон назван эфором (Cilwn de o Lakwn eforeusa»), а согласно хроникам (Apollod. Chron. 244 F 335 c; Euseb. Chron. II, 96–7), эфорат Хилона падает именно на этот год (Huxley G. L. Early Sparta. P. 70 f.; Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 139 f.).

410

Конституция Коринфа после изгнания Кипселидов в 583 г. была олигархической (Nic. Dam. FgrHist 90 F 60, 9–10).

411

Р. Сили даже предположил, что это был первый спартанский наварх (Sealey R. Die Spartanische Nauarchie // Klio. Bd. 58. 1976. Hf. 2. S. 339).

412

Согласно древней традиции, аристократ Клисфен обратился за поддержкой к народу только после того, как над ним стал одерживать верх другой лидер аристократии — Исагор. По словам Геродота, «эти люди вели между собою распри из-за преобладания, пока побежденный Клисфен не привлек на свою сторону народ» (V, 66 / Пер. Ф. Г. Мищенко).

413

Huxley G. L. Early Sparta. Р. 81 f.

414

Николай Дамасский рассказывает, что Псамметих правил Коринфом очень недолго и был убит в результате заговора. Ненависть к тиранам у коринфян была столь велика, что они сравняли с землей все дома Кипселидов, конфисковали их имущество, вырыли останки тиранов и выбросили их не погребенными за территорию города.

415

Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen. Munchen, 1967. Bd. I. S. 530; Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 139; Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 8 и прим. 19.

416

Wade-Gery H. T. The Cypselids // CAH. Vol. III. 1925. P. 764 f.; Huxley G. L. Early Sparta. P. 75, n. 531.

417

Huxley G. L. Early Sparta. P. 75 f.

418

Ibid. P. 76.

419

Jeffery L. H. Archaic Greece. P. 122; Строгецкий В. М. Возникновение и структура Пелопоннесского союза. С. 8, прим. 19.

420

Hammond N. G. L. The Peloponnese. Vol. III, 3. P. 354.

421

Так, в одном из его фрагментов читаем: «Со всяким городом умей жить, хвали от души представшее тебе, думай нынче одно, нынче другое» (fr. 43 / Пер. М. Л. Гаспарова).

422

Huxley G. L. Early Sparta. P. 75.

423

Он был внуком основателя династии Кипсела, тирана Коринфа, который около 650 г. послал своего незаконного сына Горга основывать колонию в Амбракии (Strab. VII, 7, 6, p. 325). Горг имел двух сыновей, Псамметиха и Периандра. Первый в 586/5 г. унаследовал власть в Коринфе от сына Кипсела Периандра и тремя годами позже был убит. Второй стал тираном Амбракии и был изгнан, вероятно, какое-то время спустя после убийства Псамметиха (между 580 и 560 гг.) (Newman W. L. The Politics of Aristotle. Vol. IV. Oxford, 1902. P. 329 f.).

424

Такого же мнения придерживается Гиршфельд (Hirschfeld. Ambrakia // RE. Bd. I. Stuttgart, 1894. Sp. 1806).

425

«Однажды к тирану Лигдамиду пришли спартанские послы, но тот, многократно перенося свидание, все откладывал встречу. Наконец, кто-то сообщил, что он не расположен к свиданию, так как чувствует слабость. «Передай ему, во имя богов, — сказали послы, — что мы пришли не бороться с ним, а разговаривать»» (Plut. Mor. 236 c).

426

Huxley G. L. Early Sparta. P. 74 f.; Jeffery L. H. Archaic Greece. P. 253 f.; Cartledge P. Sparta and Lakonia. Р. 145.

427

Cartledge P. Sparta and Lakonia. Р. 145.

428

Toepffer. Aleuadai // RE. Bd. I. Stuttart, 1894. Sp. 1372–1374.

429

«По преданию, когда коринфский тиран Кипсел пришел в Дельфийский храм, Пифия предрекла ему: «Много прославлен Кипсел, в мое входящий жилище, Сам и дети его; но только лишь дети, не внуки»"(Her. V, 92 / Пер. С. Я. Лурье).

430

Hammond N. G. L. The Peloponnese. Vol. III, 3. P. 354.

431

Об этом подробнее см. в разделе 3 настоящей главы.

432

Huxley G. L. Early Sparta. Р. 75.

433

О влиянии на Геродота документальной прозы см.: Доватур А. И. Повествовательный и научный стиль Геродота. Л., 1957. С. 13 слл.

434

С этой целью в октябре 548 г. Крез послал в Пелопоннес свое доверенное лицо — Еврибата из Эфеса — с большой суммой денег. Но последний оказался предателем и вместе с деньгами перешел на сторону Кира (Ephor. FgrHist 70 F 58).

435

Геродот говорит о почетном декрете дельфийцев в честь Креза и лидийцев. Мы согласны с мнением А. И. Доватура, что «сообщение Геродота прямо и непосредственно основано на документальном источнике». Аргументацию А. И. Доватура см. в кн.: Доватур А. И. Повествовательный и научный стиль Геродота. С. 28 слл.

436

О потенциальных возможностях Персии мало что знали даже дельфийские жрецы, лучше, чем кто-либо в Греции, осведомленные о геополитической ситуации в мире. Так, знаменитый оракул, данный ими Крезу, свидетельствует не столько о желании уйти от ответственности за неверное пророчество, сколько об уверенности дельфийцев в абсолютном превосходстве Креза на Востоке. См.: Кулишова О. В. Дельфийское жречество и лидийские правители // Жебелевские чтения — 1. Тезисы докладов научн. конф. СПб., 1998. С. 26 слл.

437

В том же духе можно толковать и слова Кира, обращенные к спартанскому посольству, где он всех эллинов (надо полагать, и спартанцев) причисляет к разряду базарных торговцев (Her. I, 153 — «Я не страшусь людей, у которых посреди города есть определенное место, куда собирается народ, обманывая друг друга и давая ложные клятвы»). В середине VI в. эти обвинения персидского царя, обращенные к спартанскому глашатаю, не выглядели слишком преувеличенными.

438

Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 143.

439

Clauss M. Sparta. S. 26.

440

How W. W., Wells J. A Commentary on Herodotus. Vol. I. Oxford, 1912. P. 125.

441

Фукидид (I, 18, 1) и Аристотель (Pol. V, 8, 18, 1312 b) относят тираноборческую деятельность Спарты к VI в. Плутарх в своем трактате «О злокозненности Геродота» перечисляет поименно изгнанных спартанцами тиранов: все они за исключением тех, о которых нет точных данных, относятся также к VI в. Таким образом, поход спартанцев против Поликрата хронологически вполне вписывается в эту схему.

442

У самих спартанцев было немало претензий к пиратам Самоса, действующим под патронажем Поликрата. Так, по свидетельству Геродота, те похитили у спартанцев кратер, посланный ими в дар Крезу, и панцирь, подарок Амасиса (III, 47; cp.: Plut. De mal. Her. 21). Но и сами спартанцы так же, как и многие другие греки архаического периода, обладающие флотом, возможно, промышляли пиратством. Они, конечно, с радостью воспользовались «законным» поводом пограбить богатый Самос.

443

Grundy G. B. Thucydides. Oxford, 1911. P. 230 ff.

444

Геродот рассказывает о неудачной попытке Аристагора, тирана Милета, подкупить царя (V, 51). По версии Геродота, только дочь Клеомена Горго сумела удержать отца от данного позорного поступка.

445

Диодор сообщает, что подобному решению предшествовали дебаты в герусии и апелле: «Молодежь и другие спартанцы ревностно ратовали за восстановление спартанской гегемонии, считая, что если они это сделают, то получат много денег…» (XI, 50, 2–3). Однако верх взяло мнение герусии, и Спарта отказалась от своих претензий на гегемонию (Diod. XI, 50, 7).

446

Ту же версию, что и Фукидид, дает Диодор (XI, 44–45); см. также: Plut. Arist. 23; Cim. 6.

447

Schaefer H. Pausanias // RE. Bd. XVIII. Hbbd. 36. 1949. Sp. 2577.

448

Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. P. 431 f.

449

Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. М., 1985. С. 172 сл. О дискуссии по поводу аутентичности этих писем см.: Паршиков А. Е. Павсаний и политическая борьба в Спарте // ВДИ. 1968. № 1. С. 129 сл.; Oliva P. Sparta and her Social Problems. Prague, 1971. P. 148 f.

450

Далеко не все исследователи считают достоверной ту часть рассказа о Павсании, где речь идет о его связях с Персией. Так, по мнению А. Е. Паршикова, все обвинения против Павсания были сфабрикованы совместными усилиями спартанских эфоров и афинских политиков (Паршиков А. Е. Павсаний… С. 130 сл.).

451

Мищенко Ф. Фукидид и его сочинение // Фукидид. История. Пер. Ф. Мищенко. Вып. II. СПб., 1888. С. 191.

452

Это было не столь уж невероятно, как может показаться с первого взгляда. Павсаний, бесспорно, был очень богатым человеком. Неограниченный персидский кредит (Thuc. I, 129; Diod. XI, 44) и большие средства, полученные в бытность его общесоюзным главнокомандующим (Her. IX, 81), внушали Павсанию уверенность в реальности любой политической авантюры. С помощью денег и связей он надеялся успешно решить стоящие перед ним политические задачи (Thuc. I, 131, 2).

453

Beloch K. J. GG. 3. Aufl. Bd. II, 1. Berlin, 1927. S. 156. Ср., однако, с ситуацией в Лидии, где подобные браки были, по-видимому, в порядке вещей. Так, тиран Эфеса Мелан был женат на дочери лидийского царя Алиатта и сестре Креза (Aelian. V. h. III, 26). Сам Алиатт имел жену-ионянку (Her. I, 92).

454

А. Гомм, комментируя слово dusprovsodo» (досл. «недоступный», «труднодоступный»), заметил, что «царская власть в Спарте не несла с собой каких-либо атрибутов восточной или новой монархий и, во всяком случае, не означала для граждан невозможности общаться со своими царями обычным порядком» (Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. P. 433)

455

Вопросы датировки этого и последующих событий, связанных с Павсанием, разобраны в статье В. М. Строгецкого (Строгецкий В. М. Политическая борьба в Спарте в 70-е годы до н. э. (дело Павсания) // Проблемы античной государственности. Межвуз. сб. Л., 1982. С. 74 слл.).

456

Так, Гиппий являлся правителем подвластного персам Сигея на Геллеспонте (Her. V, 91, 94). У Фемистокла во владении было три города — Магнесия, Лампсак и Миунт, причем в Магнесии он даже чеканил монеты со своим собственным именем (Thuc. I, 138, 5). В Лампсаке еще спустя несколько веков чтили память Фемистокла, а его потомки пользовались там почетными правами (Plut. Them. 32). Демарат и его потомки владели Пергамом, Тевфранией и Галисарной в Мисии, а Гонгилу из Эретрии, посреднику между персами и Павсанием, было даровано четыре города в Мисии, которые еще в начале IV в. находились в руках у его потомков (Xen. Hell. III, 1, 6).

457

Из всех источников только у Юстина речь идет о семилетнем пребывании Павсания в Колонах (IX, 1, 3).

458

Вероятно, что, по крайней мере, двух из пяти эфоров Павсаний сумел подкупить. Возможно, именно эти эфоры в момент ареста дали ему возможность бежать (Thuc. I, 134, 1).

459

Точная дата гибели Павсания неизвестна. Скорее всего, как думает М. С. Куторга, это случилось в конце 476 г. (Куторга М. С. Персидские войны. СПб., 1858. С. 155).

460

Comicorum Atticorum Fragmenta. T. I. Leipzig, 1880. Fr. 119–121.

461

О греках в Персии до Александра см.: Walser G. Zum Griechisch-persischen Verhдltnis vor dem Hellenismus // Historische Zeitschrift. Bd. 220. 1975. Hf. 3. S. 529–542; Starr G. Ch. Greeks and Persians in the IV Century B. C. // Iranica Antiqua. Vol. XI. 1975. P. 39–99.

462

Конечно, тема Каллиева мира — одна из дискуссионных проблем греческой истории V в. В научной литературе есть тенденция к тому, чтобы поставить под сомнение наличие мирного договора. Но, как нам кажется, прибегать к такой решительной ревизии традиции не обязательно. К дискуссии о Каллиевом мире см.: Лурье С. Я. Примечания к «Кимону» // Плутарх. Избранные биографии. М.; Л., 1941. С. 391 сл.; Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. С. 188–193; Строгецкий В. М. Проблема Каллиева мира и его значение для эволюции Афинского морского союза // ВДИ. 1991. № 2; Bengtson H. GG. 4. Aufl. Munchen, 1964. S. 212.

463

Classen J. Thucydides. Erklдrt von J. Classen. 2. Aufl. Bd. VIII. Berlin, 1885. S. 9 f.

464

Лурье С. Я. Примечания к «Кимону» // Плутарх. Избранные биографии. С. 392.

465

См., например: Eddy S. The Cold War between Athens and Persia, 448–412 B. C. // ClPh. Vol. 58. 1973. № 4. P. 214–259.

466

Насколько сильным в некоторых городах было тяготение к Персии, видно на примере осады Кимоном Фаселиды в Ликии. По словам Плутарха, жители этого города, хотя «и были родом греки, не приняли флота и не пожелали отпасть от царя» (Cim. 12).

467

Grundy G. B. Thucydides. P. 380 f.

468

По мнению С. Я. Лурье, «восстание на Самосе было частью большого плана, задуманного Персией вместе со Спартой… Вероятно, предполагалось лишить Афины морского господства и передать его Самосу, который, войдя в Пелопоннесский союз, должен был стать проводником спартанской политики» (Лурье С. Я. История Греции. С. 366). Этот слишком смелый вывод С. Я. Лурье делает на основании краткой реплики Фукидида: у него коринфяне в речи, произнесенной в Афинах перед началом Пелопоннесской войны, утверждают, что только благодаря их усилиям спартанцы не оказали помощи восставшему Самосу (I, 41, 2).

469

А. Гомм считает, что Аристофан говорит о реальном посольстве (Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. III. P. 499). С. Эдди относит это посольство к 431 г. и даже пытается очертить тот круг вопросов, который мог обсуждаться в ходе переговоров (Eddy S. The Cold War… P. 253).

470

Поисками союзников среди «варваров» были озабочены в равной степени и Афины, и Спарта. На какие ухищрения они при этом шли, легко показать на примере союза, заключенного афинянами с фракийским царем Ситалком. В ход было пущено все, даже объявление сына Ситалка «потомком древних афинских царей» и дарование ему гражданских прав в Афинах (Thuc. II, 29, 5; 67, 2). Аристофан в «Ахарнянах» едко высмеивает подобную манеру ухаживания за фракийцами. У него афинский посол говорит: Все это время пировал с Ситалком я.Необычайно предан он афинянам. На всех стенах в знак этой дружбы искренней он написал «Афиняне хорошие» (141–145).

471

Очевидно, это было только формальное возобновление старого договора в связи с переменой царя. Но в сложной обстановке военного времени даже простое возобновление Каллиева мира становилось дипломатическим событием большого масштаба. Фукидид ничего не говорит об афино-персидских переговорах 423 г. Трудно найти приемлемое объяснение его молчанию, но фактом остается то, что в V–VII книгах (424–413 гг.) его «Истории» никакой информации о Персии нет вообще. Объяснение Э. Эндрюса, что в момент написания этих книг Фукидид еще не осознавал значения персидского фактора, вряд ли можно считать удовлетворительным (Andrewes A. Thucydides and the Persians // Historia. Bd. 10 1961. Hf. 1. P. 1 и passim). Как бы то ни было, большинство исследователей все-таки верит, что в 423 г. состоялось возобновление Каллиева мира. При этом они используют не слишком ясный текст Андокида (III, 29), который, однако, поддерживается документальным источником (IG, II^2, 8). См., в частности: Andrewes A. Thucydides and the Persians. P. 2 ff.; Mattingly H. B. Athens and Persia: Two key documents // Philologus. Bd. 119. 1975. Hf. 1. P. 48–51.

472

Liddell H. G. — Scott R. A Greek-English Lexicon. A New Edition. Vol. III. Oxford, 1927. s. v. ei{lw».

473

Boisacq E. Dictionnaire etymologique de la langue grecque. Heidelberg; Paris, 1923. s. v. ei{lwte»; Hofmann J. B. Etymologisches Worterbuch des Griechischen. Mьnchen, 1949. s. v. ei{lwte».

474

Frisk H. Griechisches etymologisches Worterbuch. Lief. 5. Heidelberg, 1957. s. v. ei{lwte».

475

Древние авторы, однако, отличали илотов от жителей Гелоса элеатов. Так, у Феопомпа в одном предложении упоминаются и те, и другие: «Илоты давно уже были порабощены спартиатами, одни из них будучи из Мессении, а другие — элеаты (eJleavtai), ранее населявшие так называемый Гелос в Лаконии» (ap. Athen. VI, 272 a).

476

Chantraine P. Dictionnaire etymologique de la langue grecque. Paris, 1971. T. II. s. v. ei{lwte».

477

Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon: Studien zur Rechtsstellung unfreier Landbevolkerungen in Griechenland bis zum 4. Jh. v. Chr. Berlin, 1959. S. 26. Вкратце историю вопроса см.: Валлон А. История рабства в античном мире, Греция. М., 1936. С. 25 и прим. 1–4 (С. 240); Toynbee A. Some Problems of Greek History III: The Rise and Decline of Sparta. London, 1969. P. 196 f. и n. 1; Шишова И. А. Раннее законодательство и становление рабства в античной Греции. Л., 1991. C. 186, прим. 51, 52.

478

Это чтение взято из эпитомы схолиаста Евстафия (VI или VII в. н. э.), сделанной из рукописи Афинея, более полной и более древней, чем наша основная рукопись. Оно приведено издателем Афинея Г. Кайбелем в аппарате. Мы согласны с Р. Ф. Уиллетсом, что чтение ejggenei’» более осмысленно и потому более предпочтительно, чем чтение eujgenei’» из основной рукописи (Willets R. F. The servile System of ancient Crete // Studies presented to G. Thomson. Prague, 1963. P. 261).

479

В тех же терминах древние авторы характеризуют и критских мноитов. Страбон называет их общественными рабами (VIII, 5, 4, p. 365 — dou’loi tou’ koinou’), а Афиней приводит высказывание Сосикрата, что «мноией критяне называют общинное рабовладение» (VI, 263 f).

480

Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 47.

481

Сошлемся на отлично выполненный историографический обзор Я. А. Ленцмана, в котором он излагает развитие взглядов на илотию в западной и отечественной науке (Ленцман Я. А. Рабство в Микенской и Гомеровской Греции. М., 1963). Среди отечественных работ назовем также посвященный исключительно илотии историографический очерк И. А. Шишовой (Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 133–138). В западной литературе можно указать на целый ряд весьма полезных, с нашей точки зрения, историографических обзоров: Oliva P. Sparta and her Social Problems. Prague, 1971. P. 38 ff.; Cartledge P. Sparta and Lakonia. London, 1979. P. 194 f.

482

См., например: Валлон А. История рабства… С. 37; Meyer Ed. GdA. Bd. II. Stuttgart, 1893. S. 176, 188; Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. Sparta und seine Symmachie. Gцttingen, 1922. S. 57. Для Эд. Мейера и У. Карштедта илоты — это порабощенные в результате задолженности свободные крестьяне.

483

Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. Manchester, 1952. P. 289. О неправомерности причисления примитивных форм крепостной зависимости к феодальным см.: Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 133 слл.

484

См., например: Ehrenberg V. Sparta. Geschichte // RE. 2. R. Bd. III. Hbbd. 6. 1929. Sp. 1373 f.; Bengtson H. GG. 2. Aufl. Mьnchen, 1960. S. 79; Toynbee A. Some Problems of Greek History… P. 198; Finley M. I. The Ancient Economy. London, 1973. P. 63, 68; Cartledge P. The Peculiar Position of Sparta in the Development of the Greek City-State // PRIA. 80. 1980. P. 93. Взгляд на илотов как государственных рабов, чье положение было лучше, чем положение рабов в других греческих полисах, наряду с М. Финли разделял в свое время также Г. Мичелл (Michell H. Sparta. Cambridge, 1952. P. 22).

485

См., в частности: Kahrstedt U. Die spartanische Agrarwirtschaft // Hermes. 54. 1919. S. 285 ff.; Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 41; Diesner H. J. Sparta und das Helotenproblem // Wissenschaftliche Zeitschrift Greifswald 3, 1953/4. S. 221 f.; Oliva P. On the Problem of the Helots // Hictorica 3. Praha, 1961. P. 23. Подробнее о точке зрения этой группы ученых см.: Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 161 и прим. 178.

486

Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 41.

487

Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 40.

488

Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… О значении работ Д. Лотце по илотии и другим «промежуточным» формам рабства см.: Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. Л., 1988. С. 212 сл.; Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 134 сл.

489

Oliva P. On the Problem of the Helots. P. 33f.

490

О взглядах И. Гарлана см. рецензию Л. П. Маринович (Новое исследование древнегреческого рабства // ВДИ. 1986. № 4. С. 140–166) на его книгу «Рабы в Древней Греции» (Garlan Y. Les Esclaves en Grece Ancienne. Paris, 1982).

491

Струве В. В. Плебеи и илоты. Из истории докапиталистических формаций // ИГАИМК. Вып. 100. 1933. С. 363–373. Однако В. В. Струве преувеличивает степень примитивности илотии. По его словам, «эксплуатация илотов характерна именно для наиболее отсталых обществ, например Спарты, Фессалии, Крита, древнейшей Ассирии. По сравнению с ними даже примитивно-рабовладельческие государства архаического Шумера или Египта, несомненно, более прогрессивны» (Хрестоматия по истории древнего мира. Т. I. / Древний Восток. Под ред. В. В. Струве. М., 1950. С. 15). Как нам кажется, не стоит слишком прямолинейно сближать и даже идентифицировать илотию с формами зависимости, обнаруженными на Ближнем Востоке. В. В. Струве и его последователи заходят слишком далеко в своем желании найти на Востоке аналоги илотии.

492

Дьяконов И. М. Рабы, илоты и крепостные в ранней древности // ВДИ. 1973. № 4. С. 27.

493

В настоящее время подобные взгляды на илотию и сходные формы зависимости можно считать вполне установившимся мнением, разделяемым большинством исследователей. В отечественной историографии к последним, безусловно, можно отнести А. А. Нейхардт (Нейхардт А. А. Рабство в греческих городах южного побережья Понта // Каллистов Д. П., Нейхардт А. А., Шифман И. Ш., Шишова И. А. Рабство на периферии античного мира. Л., 1968. С. 142 сл.), Э. Ф. Фролова (Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 212 сл.), И. А. Шишову (Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 134 сл.).

494

«Эта разница имеет силу даже для сотен тысяч пленных, распроданных Юлием Цезарем, или для африканских пленных, перевозимых в Америку: их судьба была индивидуальной судьбой, а не коллективной» (Finley M. Ancient Slavery and Modern Ideology. London, 1980. P. 71).

495

«Таким вот именно образом мариандины подчинились гераклеотам, пообещав вечно батрачить на них, если они будут доставлять им необходимое, но оговорив, что ни один из них не будет продаваться за пределы страны гераклеотов, а только в самой этой стране» (Posidon. ap. Athen. VI, 263 c-d / Пер. Э. Д. Фролова); «Передают также, что первые основатели Гераклеи… заставили мариандинов, прежних властителей страны, служить себе в качестве илотов, так что последних они даже продавали, однако не за пределами страны, — ибо об этом они договорились друг с другом…» (Strab. XII, 3, 4, p. 542).

496

«Есть некоторые основания ставить… эти… свидетельства под сомнение и считать их измышлениями позднеклассической или эллинистической философии, которая могла развивать далее высказанную еще Аристотелем (в 1-й книге «Политики») мысль о целесообразности «соединения попарно» существ разумных и неразумных, но обладающих физической силой, иначе говоря, господ и рабов» (Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 215).

497

См., например: Валлон А. История рабства… С. 20; Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 215; Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 134 слл.

498

Andrewes A. Helots // Encyclopaedia Britannica. 1972.

499

Мы не можем полностью согласиться с М. Финли, в высказываниях которого прослеживается явная тенденция к сглаживанию противоречий между илотами и их хозяевами. Так, сильной передержкой является его высказывание, что илоты, относясь к привилегированной группе несвободного населения, обладали «всеми обычными человеческими институтами, за исключением свободы» (Finley M. I. The Ancient Economy. P. 63, 68). Тот же взгляд на положение илотов выражает и П. Кэртлидж: «Илоты, в отличие от колонов, были формально несвободными, но они явно обладали аспектами жизни, обычно ассоциирующимися со статусом скорее свободного, чем раба» (Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 161).

500

Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 161. Древние авторы ничего не говорят о том, какое наказание несли владельцы илотов за их убийство. Возможно, существовала система штрафов, как это было, например, на Крите. Так, согласно Гортинскому законодательству, за убийство войкея с его убийцы брался денежный штраф, но он был в 40 раз меньше, чем штраф за убийство свободного человека (II, 1–40). Подробнее см.: Казаманова Л. Н. Рабовладение на Крите в VI–IV вв. до н. э. // ВДИ. 1952. N 3. С. 38.

501

О двуедином характере античной формы собственности см., в частности: Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 9 слл.

502

Время жизни Мирона точно не известно, но, несомненно, он был древнее Плутарха, так как тот им пользовался и на него ссылался, правда, не называя его по имени.

503

Д. Макдоуэлл понимает e[xw tw’n o{rwn Страбона как выражение, относящееся не к национальным границам, а к границам клера. По его мнению, илоты были жестко привязаны к конкретному клеру (MacDowell D. M. Spartan Law. Edinburgh, 1986. P. 35). Мысль, конечно, оригинальная, но доказать ее без известного насилия над текстом Страбона невозможно.

504

Казаманова Л. Н. Рабовладение на Крите… С. 35.

505

М. Финли перечисляет семь критериев, последовательное рассмотрение которых, по его мнению, позволит более четко различить промежуточные статусы: это право на продукт труда, право наказания, право собственности, право выступления в суде, брачное и наследственное право, отношение к отпуску на волю, привилегии и обязанности в религиозной, политической и военной областях (Finley M. The Servile Statuses of Ancient Greece // RIDA. VII. 1950. P. 188).

506

Подробнее об этом см.: Казаманова Л. Н. Рабовладение на Крите… С. 36 сл.

507

По мнению Д. Лотце, предположение о наличии у илотов движимого имущества отчасти может быть подкреплено тем соображением, что илоты не являлись неограниченной собственностью отдельных господ и их отношения с последними испытывали сильное государственное регулирование (Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 32).

508

Часть исследователей склонна отожествлять войкеев и кларотов. Так, с точки зрения Д. Лотце, и те и другие были рабами наподобие спартанских илотов, только одни — клароты — сидели на клерах, т. е. были сельскохозяйственными рабами, а другие — войкеи — составляли домашнюю обслугу (Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 18). Того же взгляда придерживается и Л. Н. Казаманова (Казаманова Л. Н. Рабовладение на Крите… С. 36 слл.). К. М. Колобова, напротив, призывает к осторожности при сближении войкеев и кларотов, ибо, по ее мнению, изначально войкеи вообще не были рабами (Колобова К. М. Войкеи на Крите // ВДИ. 1957. № 2. С. 37).

509

Данное место Гортинских законов не поддается однозначному толкованию. Мы присоединяемся к точке зрения Д. Лотце, который понимает это место как безусловное свидетельство наличия у войкеев движимого имущества, скота и даже домов в городе (Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 15 ff.).

510

Это место считалось священным для всех жителей Лаконии, и после римского завоевания здесь находился политический центр Союза свободных лаконцев. Как полагает С. А. Жебелев, в святилище Посейдона, возможно, собиралось и общее собрание союза — т. н. синедрион (Жебелев С. А. ACAIKA. В области древней провинции Ахайи. СПб., 1903. С. 287).

511

Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 45.

512

Казаманова Л. Н. Рабовладение на Крите… С. 39.

513

Научную литературу относительно рабов «живущих отдельно» см. в кн.: Доватур А. И. Рабство в Аттике VI–V в. до н. э. Л., 1980. С. 75 и прим. 47, 48.

514

Jones A. H. M. Sparta. Oxford, 1967. P. 9.

515

Michell H. Sparta. P. 78, n. 2.

516

О размере апофоры см.: Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. 3. Aufl. Hf. 2. Mьnchen, 1926. S. 641 ff.; Oliva P. Sparta… P. 49 f.

517

Большинство ученых датируют установление фиксированного максимума налога концом VII в. и связывают его с распределением среди спартанских граждан только что завоеванных мессенских земель. См., например: Toynbee A. Some Problems of Greek History… P. 202.

518

Ценные замечания о различных подходах к этой проблеме со ссылками на соответствующие исследования см. у П. Оливы (Oliva P. Sparta… P. 48–54).

519

«Я не верю, — пишет П. Кэртлидж, — что можно рационально подсчитать размер и число клеров». Он указывает на то, что все подсчеты основываются на современных геоморфологических и климатических условиях и опираются на недостаточно надежные и точные свидетельства, к тому же, как правило, относящиеся к позднему периоду спартанской истории (Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 168).

520

Oliva P. Sparta… P. 52 ff.

521

Такая точка зрения в настоящее время является преобладающим. См., например: Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 162; Clauss M. Sparta. Eine Einfьhrung in seine Geschichte und Zivilisation. Mьnchen, 1983. S. 111.

522

Андреев Ю. В. Спарта как тип полиса // Античная Греция. Т. I. М., 1983. С. 202.

523

Talbert R. The Role of the Helots in the Class Struggle at Sparta // Historia. Bd. 38. 1989. Hf. 1. P. 32 f.

524

В параллель к этому месту Плутарха можно привести любопытное свидетельство Архемаха, что «многие пенесты были богаче своих господ» (ap. Athen. VI, 264 a-b). Сравнительную характеристику экономического и правового положения спартанских илотов и фессалийских пенестов см. в монографии: Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 155–162.

525

См., к примеру: Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. 2. S. 669, Anm. 4.

526

В качестве параллели к этим местам Мирона и Плутарха можно привести отрывок из Дионисия Галикарнасского о сходном обращении фессалийцев со своими пенестами: «Они обращались с пелатами презрительно, приказывая им производить работы, неприличные для свободорожденных, а если они не делали чего-либо из приказанного, прибегали к ударам и в остальном обращались с ними, как с купленными рабами» (Ant. Rom. II, 9 / Пер. С. П. Кондратьева).

527

С точки зрения правящего класса непристойное поведение за столом — черта, характерная для низших слоев общества. Их Феогнид называет «подлыми» (kakoiv). В своих наставлениях знатному юноше Феогнид призывает его вести себя за столом так, чтобы не уподобляться подлой черни: «Из-за стола поднимайся, пока допьяна не напился, чтоб не блевать за столом, словно поденщик иль раб» (485 sq. Bergk / Пер. В. Вересаева).

528

Отчасти спартанцы могли и сознательно преувеличивать степень опасности со стороны илотов, чтобы оправдать свое жестокое поведение по отношению к людям греческого происхождения. Таким образом, они пытались формировать благоприятное для себя общественное мнение за пределами Спарты. Фукидид, придающий большое значение мотиву страха перед илотами, возможно, стал жертвой спартанской пропаганды.

529

В науке не раз предпринимались попытки дать точные цифры илотского населения. Все предлагаемые подсчеты, с нашей точки зрения, носят искусственный характер и не могут считаться убедительными, поскольку в предании не сохранилось никаких прямых указаний на этот счет. Те ученые, которые с доверием относятся к огромным цифрам рабов, приводимым Афинеем для Коринфа, Афин и Эгины (VI, 272 b-d), полагают, что число илотов в Спарте могло доходить до полумиллиона и даже превышать эту цифру. Так, по мнению М. С. Куторги, илотов в Лаконии было «значительно более полумиллиона». По поводу свидетельств Афинея М. С. Куторга замечает, что они не только весьма важны, но и «вполне достоверны… по той неопровержимой причине, что почерпнуты в правительственных источниках» (Куторга М. С. Общественное положение рабов и вольноотпущенников в Афинской республике // Собрание сочинений М. С. Куторги. Т. I. СПб., 1894. С. 276). Исследователи, специально занимавшиеся этой проблемой, обычно с недоверием относятся к сильно завышенным, с их точки зрения, цифрам Афинея. Общее число илотов они обычно помещают в диапазоне от 150 до 400 тысяч. Например, А. Валлон предлагает цифру в 220 тыс. (Валлон А. История рабства… С. 29). В современной науке данная цифра колеблется, как правило, между 170 и 224 тысячами. Обзор мнений на этот счет см.: Oliva P. Sparta… P. 53 и n. 3.

530

О количестве рабов в Греции и, в частности, в Аттике со ссылками на источники см.: Валлон А. История рабства… С. 90–125.

531

На этом настаивают, например, Г. Дизнер (Diesner H. J. Sparta und das Helotenproblem. S. 223) и П. Кэртлидж (Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 175). С недоверием относятся к свидетельству Геродота У. Карштедт (Kahrstedt U. Sparta und seine Symmachie. S. 67, Anm. 2) и Д. Лотце (Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon. S. 33). О дискуссии по этому вопросу см.: Oliva P. Sparta… P. 52 f. вместе с прим.

532

Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 44.

533

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. 2. S. 670, Anm. 1.

534

Скорее всего, криптии действительно не были изобретением Ликурга. Судя по некоторым данным, первоначальное положение илотов было довольно сносным. Они пользовались известной свободой и даже могли сходиться со спартанскими женщинами. Ситуация резко изменилась после завоевания Мессении, когда увеличилось общее количество илотов. Спарту это заставило изыскивать новые средства для удержания в повиновении огромной армии рабов. Тогда, в конце VII в., по-видимому, и стали создаваться полицейские отряды и проводиться операции, получившие название «криптии».

535

См., например: Michell H. Sparta. P. 163; Oliva P. Sparta… P. 46 f.

536

Jeanmaire H. La Cryptie Lacйdйmonienne // REG. 26. 1913. P. 147 ss. В качестве параллели он приводит обычай, бытовавший среди малайских племен, согласно которому одним из экзаменов на получение «взрослого» статуса для юноши было убийство раба.

537

Андреев Ю. В. Спарта как тип полиса. С. 210.

538

О взглядах К. О. Мюллера по данному вопросу см.: Oliva P. Sparta… P. 45 f. и n. 1.

539

Talbert R. The Role of the Helots… P. 34.

540

Валлон А. История рабства… С. 30.

541

Oliva P. Sparta… P. 47 и n. 2.

542

Chrimes K. Ancient Sparta. P. 300 f.

543

Мы не согласны с мнением М. Финли, что Плутарх (вслед за Аристотелем) выделяет только одну функцию криптий и обходит молчанием остальной круг их обязанностей. Выступая против слишком узкого толкования криптий, М. Финли рассматривает участников криптий как отряд быстрого реагирования, отвечающий за внутреннюю безопасность страны. В таком своем качестве криптии, по его мнению, имели отношение к подавлению заговора Кинадона (Finley M. Sparta // Idem. The Use and Abuse of History. London, 1975. P. 165 и n. 9 (P. 239)).

544

Toynbee A. Some Problems of Greek History… P. 198.

545

Плутарх в «Ликурге» ссылается на Фукидида и цитирует его почти дословно, правда, в несколько сокращенном виде (28, 6).

546

С точки зрения М. С. Куторги, значительные различия в деталях у Фукидида и Диодора объясняются тем, что источником для Диодора был не Фукидид, а какой-то другой писатель, скорее всего Феопомп (Куторга М. С. Общественное положение рабов… С. 272).

547

Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 161.

548

Clauss M. Sparta. S. 112.

549

Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 35.

550

Oliva P. Sparta… P. 48.

551

Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 176 f.

552

Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 154.

553

Cawkwelle G. L. The Decline of Sparta // CQ. N. S. Vol. 2. 1983. P. 393f.

554

Ducat J. Aspects de l’hilotisme // AS. 9. 1978. P. 33.

555

Илоты и до Пелопоннесской войны регулярно призывались в спартанскую армию, но отнюдь не на добровольных началах. Как правило, каждый спартиат брал с собой в поход нескольких илотов, естественно, со своего клера (Xen. Lac. pol. 12, 4). Чаще всего илоты использовались в качестве ординарцев при своих господах или в качестве обозной обслуги. В пехоте они служили во вспомогательных легковооруженных подразделениях, а во флоте использовались в качестве гребцов. См.: Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. 2. S. 668; Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 8 f; 25 f.

556

Ducat J. Aspects de l’hilotisme. P. 36 s.

557

У Еврипида есть указание на существование подобного рода отношений между пенестами и их хозяевами: «Слуга — пенест мой, с нашим древним домом он всегда был связан» (ap. Athen. VI, 264 b-c). Этот пример тем более интересен, что, по мнению древних, фессалийская пенестия и спартанская илотия — очень близкие формы зависимости.

558

Cartledge P. Agesilaos and the Crisis of Sparta. London, 1987. P. 174; Talbert R. The Role of the Helots… P. 30 f.

559

Piper L. J. Spartan Helots in the Hellenistic Age // AS. 15–17. 1984–1986. P. 75–88.

560

Подобные массовые манумиссии, вызванные экстраординарными обстоятельствами, были характерным явлением не только для Спарты. Афины, например, в конце Пелопоннесской войны, пребывая в состоянии крайней военной опасности, были вынуждены прибегнуть к исключительной мере — призвать рабов во флот, а после победы даровать им свободу (Aristoph. Ranae 33, 191, 693–694; Xen. Hell. I, 6, 24). Причем, по мнению А. И. Доватура, рабы во флоте использовались уже в качестве воинов, а не только гребцов, как это было ранее (Доватур А. И. Рабство в Аттике… С. 27). Но если в Афинах государство выкупало отдельных рабов у их хозяев, чтобы потом призвать их на военную службу, то Спарта в этом не нуждалась, поскольку здесь само государство было de jure владельцем рабов.

561

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. 2. S. 667 и Anm. 6.

562

Эта дата основана на свидетельстве Мирона, который дал самый полный перечень разрядов спартанских вольноотпущенников (ap. Athen. VI, 271 f). Как предполагает большинство исследователей, Мирон, ритор из Приены, жил, вероятно, в III в. (Huxley G. L. Early Sparta. London, 1962. P. 34, n. 192, со ссылками на мнения предшественников). Его «Messeniaka» стала основным источником по истории Мессенских войн для Павсания.

563

См.: Валлон А. История рабства… С. 32; Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 301 f.; Oliva P. Sparta… P. 170 ff.; MacDowell D. M. Spartan Law. P. 39 f.

564

О точке зрения К. О. Мюллера см.: Oliva P. Sparta… P. 171 f.

565

Валлон А. История рабства… С. 32 и прим. 15.

566

Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 301.

567

К. Краймс видит в ajdevspotoi категорию вольноотпущенников из Мессении, «более или менее неконтролируемую и не связанную с клерами» (Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 300 f.). Д. Лотце, в целом оценивая интерпретацию данного места у Мирона, предложенную Краймс, верно заметил, что ее толкование вряд ли может считаться убедительным, поскольку источники не предоставляют для него никакой точки опоры (Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 46).

568

Слово ajpoforav использовалось, как правило, для обозначения оброка, платимого рабами своим господам. Плутарх трижды употребляет этот термин в отношении повинностей, которые платили илоты владельцам клеров (Lyc. 8, 7; 24, 2; Inst. Lac. 239 d-e). Этот оброк мог называться также anaforav. Во всяком случае, Мирон, автор, несомненно, более древний, чем Плутарх, употребляет глагол ajnafevrw в значении «вносить оброк»: «И лакедемоняне, передав им землю, установили определенную долю, которую илоты должны были им постоянно вносить (ajnoivsousi)» (ap. Athen. XIV, 657 d).

569

Куторга М. С. Общественное положение рабов… С. 214.

570

Именно исходя из состояния источников, некоторые ученые считают, что вряд ли существует возможность как-то разделить эти две группы. По словам П. Кэртлиджа, «в древних литературных источниках нет ничего, что позволило бы предполагать, будто статус лаконских илотов отличался от статуса мессенских» (Cartledge Р. Sparta and Lakonia. P. 177).

571

Конечно, такое предположение относится к области гипотез. В современной зарубежной историографии, где явно прослеживается тенденция к различению лаконских и мессенских илотов, этой точки зрения придерживается, например, М. Клаусс (Clauss M. Sparta. S. 113).

572

Clauss M. Sparta. S. 113.

573

Некоторые западные исследователи, как нам кажется, абсолютно беспочвенно, видят в Павсании смелого реформатора, предшественника царя Агиса, который хотел укрепить армию, пополнив ее состав бывшими илотами, и провести в Спарте военную реформу подобно военной реформе Фемистокла в Афинах (Will Ed. Le monde grec et l’Orient. T. I. Paris, 1972. P. 141; Ducat J. Aspects de l’hilotisme. P. 26 s., n. 72).

574

Finley M. Ancient Slavery… P. 72.

575

Как полагает Д. Лотце, подобная масштабная «зондеракция» могла быть тайно и незаметно осуществлена только профессионалами — участниками криптий (Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 45).

576

«Если кто-нибудь из них (илотов) своим внешним видом начинает сильно отличаться от раба, то и он сам наказывается смертью, и на хозяина его накладывается штраф за то, что тот вовремя не пресек чрезмерного развития своего илота» (Myron ap. Athen. XIV, 657 d).

577

П. Кэртлидж, рассматривая эти случаи, приходит к выводу, что «скорее всего, против мессенских илотов, а не против лаконских были в особенности направлены спартанские репрессии» (Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 177).

578

Talbert R. The Role of the Helots… P. 37.

579

Cawkwell G. L. The Decline of the Sparta… P. 391; Talbert R. The Role of the Helots… P. 32; Flower M. A. Revolutionary Agitation and Social Change in Classical Sparta // Georgica. Greek Studies in Honour of G. Cawkwell. Bulletin Supplement 58. 1991. P. 96 f.

580

Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 42.

581

Спартанские граждане не пользовались гражданскими правами и свободами в современном для нас значении этих слов. Они ими обладали лишь как члены гражданского коллектива. И эта связь с государством была более тесной и «родственной», чем мы можем себе представить. Ведь в Спарте, как и в любом другом греческом полисе, не существовало государственного аппарата, отчужденного от гражданского общества. Спартиаты в своей совокупности и были государством.

582

Такова, например, точка зрения Г. Бузольта (Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. 2. S. 668, Anm. 4).

583

Примеров, где упоминаются именно илоты в качестве домашних рабов, не так уж много. Однако в ряде спорных мест, где четко не обозначена принадлежность домашних слуг к илотам, исследователи, как правило, склонны видеть именно их. См.: Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 36.

584

Д. Лотце полагает, что только илоты могли быть домашними рабами в Спарте, поскольку «такова историческая действительность»: ведь никакого другого источника для приобретения домашней прислуги просто не существовало. Покупка рабов на рынке, продолжает Лотце, была совершенно исключена из-за особой «денежной политики», характерной для классической Спарты. Илоты, которые попадали на службу в дома спартиатов, оказывались, как правило, в более благоприятном положении, чем их сельские товарищи. Они были ближе к хозяевам, имели с ними личные контакты и в случае удачи могли рассчитывать на освобождение. По мнению Д. Лотце, нельзя совершенно исключать той возможности, что с согласия эфоров владельцы илотов могли в известных случаях их освобождать (Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon… S. 38 f.).

585

Ibid. S. 35.

586

О. Шультесс, автор статьи «Гомеи» в «Реальной энциклопедии», сомневается, что это место у Аристотеля может служить надежным основанием для суждения о значении понятия o{moioi в ранний период. Как он считает, Аристотель или перенес в прошлое обычное для его времени значение слова o{moioi, или парентеза, его включающая, вообще является более поздней вставкой (Schulthess О. Homoioi // RE. Bd. VIII. 1913. Sp. 2258).

587

Ксенофонт в своем рассказе о заговоре Кинадона явно идентифицирует «гомеев» и «спартиатов» (Hell. III, 3, 5 и 6).

588

Schulthess О. Homoioi. Sp. 2254.

589

Соответствующую идею подробно развивает М. Арнхейм, высоко оценивающий роль аристократии в деле формирования спартанского полиса (Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. New York, 1977. P. 72–120).

590

Однако равенство политических прав являлось необходимым, но недостаточным условием для усвоения аристократических норм всеми свободными гражданами. Границы образования и культуры вкуса — самые резкие и непреодолимые из всех сословных различий. И в Спарте, несмотря на сильнейшие эгалитарные тенденции в области экономики и политики, полного слияния народа с аристократией так никогда и не произошло.

591

Наличие знати внутри сословия «равных» отрицали, например, Эд. Мейер (Meyer Ed. Lykurgos von Sparta // Idem. Forschungen zur alten Geschichte. Bd. I. Halle, 1892. S. 255), В. Эренберг (Ehrenberg V. Der Damos im archaischen Sparta // Hermes. 68. 1933. S. 290) и Г. Мичелл (Michell H. Sparta. Cambridge, 1952. P. 43). Они, конечно, правы в том смысле, что родовая аристократия перестала быть правящим сословием, но полностью она не исчезла. В нашем дальнейшем изложении мы постараемся показать, что даже внутри такого жестко структурированного общества, каким был спартанский гражданский коллектив, аристократия смогла не только сохраниться, но даже сумела сделать своим «доменом» герусию, один из важнейших правительственных институтов Спарты. Среди исследователей, предпринимавших попытки доказать, что в классической Спарте сохранялась родовая аристократия на всем протяжении ее истории, следует особенно отметить представителя классической немецкой историографии Г. Гилберта (Gilbert G. Studien zur altspartanischen Geschichte. Gottingen, 1872. S. 152 ff.) и современного исследователя феномена греческой аристократии М. Арнхейма (Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. P. 78–91). Их интерпретация всего массива древних источников, от самых ранних (Тиртей) и до поздних хрестоматий и лексиконов, и критический анализ мнений оппонентов убеждают нас в правильности именно такого взгляда на спартанскую аристократию.

592

Так, по словам Ст. Ходкинсона, «земельные участки были в основе своей частными, только с минимальным государственным регулированием» (Hodkinson St. Inheritance, Marriage and Demography: Perspectives upon the Success and Decline of Classical Sparta // Classical Sparta: Techniques behind her Success / Ed. by A. Powell. London, 1989. P. 81). В современных работах общего плана, особенно англо-американских, подобная точка зрения на землю высказывается уже как аксиома, не требующая доказательств. Например, по словам О. Мюррея, «неравенство богатства существовало во все периоды спартанской истории: ведь земля была частной собственностью и подчинялась обычным правам наследования» (Murray O. Early Greece. 2nd ed. Harvard, 1993. P. 175).

593

Пёльман Р. История античного коммунизма и социализма. СПб., 1910. С. 4.

594

Пёльман Р. История античного коммунизма и социализма. С. 45.

595

Там же. С. 49.

596

Так, в западной историографии (в русле крайнего скептицизма по отношению к древней традиции) высказывались мнения о невозможности существования спартанского землевладения в том виде, в каком его изображает Плутарх. На этом основании делались выводы и о фиктивности всей античной традиции относительно данного вопроса. Уже Дж. Грот, у которого в XIX в. было немало последователей, особенно в Германии, пытался доказать, что предание о равном распределении земли было измышлением, родившимся не ранее III в. в среде сторонников реформ Агиса и Клеомена (Grote G. History of Greece. 2nd ed. Vol. II. New York, 1859. P. 399 f.). Подобная точка зрения не раз повторялась и в современной англо-американской историографии: Michell H. Sparta. P. 43; Jones A. H. M. Sparta. Oxford, 1967. P. 42 f. Сравнительно недавно С. Ходкинсон, посвятивший целый ряд работ проблемам спартанского землевладения и наследования, повторил с некоторыми вариациями точку зрения Дж. Грота и его сторонников, предположив, что существенные элементы рассказа Плутарха, такие, например, как передел земли и сохранение участков неделимыми, есть продукт выдумки, возникшей не ранее IV в., а может быть, и позже (Hodkinson St. Inheritance, Marriage and Demography… P. 81).

597

Источники, которыми пользовался Плутарх, не были единодушны в отношении количества первоначальных клеров. Плутарх приводит еще две версии. Согласно первой, к 6 тыс. клеров Ликурга Полидор впоследствии прибавил еще 3 тыс., а согласно второй, — оба нарезали по 4,5 тыс. участков каждый (Lyc. 8). Как отметил еще Г. Бузольт, предпочтительной представляется версия о 6 тыс. первоначальных наделов, ибо эта цифра соотносится с нормальным количеством спартанского гражданского ополчения, каким оно было еще в начале V в. (Бузольт Г. Очерк государственных и правовых греческих древностей. Харьков, 1895. С. 97 сл.).

598

«В числе особенностей государственного строя лакедемонян писатели эти называют прежде всего закон о земельной собственности, по которому никто не вправе приобретать земли больше других, но все граждане должны иметь равную долю участия в общественной земле (politikh; cwvra)» (Polyb. VI, 45, 3).

599

Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. P. 83.

600

Как считает Р. Пёльман, только «гражданская земля» не подлежала разделу и продаже даже в таких скрытых формах, как дарение и завещание. Но на земли периеков эти законы вряд ли распространялись, и богатые спартиаты вполне могли увеличивать свою недвижимость, скупая земельные участки в областях периеков (Пёльман Р. История античного коммунизма… С. 43).

601

Васильевский В. Г. Политическая реформа и социальное движение в древней Греции в период ее упадка. СПб., 1869. С. 105 слл.

602

Мы согласны с теми исследователями, которые рассматривают спартанскую полиандрию как особую форму брака, направленную на сохранение неделимости гражданских наделов. См.: Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. P. 84; Hodkinson St. Inheritance, Marriage and Demography… P. 90.

603

См.: Schoemann G. F., Lipsius J. H. Griechische Alterthumer. 4. Aufl. Bd. I. Berlin, 1897. S. 271.

604

Лурье С. Я. История античной общественной мысли. М.; Л., 1929. С. 333.

605

Поскольку победителем провозглашался не возничий, а владелец упряжки, царь Агесилай убедил свою сестру послать колесницу в Олимпию якобы для того, чтобы «показать грекам, что участие в состязании требует от человека не доблести, а только богатства и щедрости» (Plut. Mor. 212 b). Киниска была первой женщиной, ставшей победительницей на Олимпийских играх (Paus. III, 8, 1–2). Кроме литературных источников это подтверждает также фрагмент посвятительной надписи, найденной при раскопках в Олимпии (IG, V, 1, 235).

606

Согласно искусственному уравнительному земельному кодексу Ликурга, каждый спартиат и его жена должны были получать со своего участка одинаковое количество продуктов: мужчина — 70 медимнов ячменя и соразмерное количество вина и масла, а женщина — 12 медимнов ячменя и соответствующую норму жидких продуктов (Plut. Lyc. 8, 4). Ю. В. Андреев обратил внимание на то обстоятельство, что женщина имела свою четко фиксированную законом долю в общих доходах семьи и считалась в каком-то смысле совладелицей клера (Андреев Ю. В. Спартанская гинекократия // Женщина в античном мире. М., 1995. С. 54).

607

На это обратил внимание еще Жанмэр, подробно рассмотревший особое положение женщин внутри спартанского космоса (Jeanmaire H. Couroi et Courиtes. Essai sur l’Йducation spartiate et sur les Rites d’Adolescence dans l’Antiquitй hellйnique. Paris, 1939). См. также: Андреев Ю. В. Спартанская гинекократия. С. 44–62.

608

Так, согласно Эфору, спартанские сисситии первоначально назывались, как на Крите, андриями (ap. Strab. X, p. 482).

609

«Вероятно — да это подтверждается и преданием, — лакедемонское государственное устройство во многих своих частях явилось подражанием критскому, а известно, что старинные учреждения бывают в большинстве случаев менее разработаны, чем более поздние» (Arist. Pol. II, 7, 1, 1271b).

610

В подтверждение этого можно вспомнить случай, относящийся уже к периоду эллинизма. Так, эфор Этеокл отказался дать в заложники македонскому полководцу Антипатру 50 спартанских мальчиков, боясь «оставить их без принятого у спартанцев с прадедовских времен образования: ведь тогда они не смогут стать гражданами» (Plut. Mor. 235 b).

611

По словам Аристотеля, «дети богатых живут в той же обстановке, что и дети бедных, и получают такое же воспитание, какое могут получать дети бедных» (Pol. IV, 7, 5, 1294 b 23–25). Для Аристотеля — это первая и главная демократическая черта спартанского государственного устройства.

612

Йегер В. Пайдейя. Воспитание античного грека. М., 1997. С. 214.

613

Андреев Ю. В. Греческий полис без бюрократии и литературы (Письменность в жизни спартанского общества) // Hyperboreus. Vol. I. 1994. Fasc. 1. C. 9–18.

614

Плутарх цитирует несколько строк из многоголосого хора, в котором участвовали сразу три поколения спартанцев: стариков, взрослых мужчин и мальчиков. Хор стариков начинал первым: «Когда-то были мы могучи и сильны!» Им отвечал хор взрослых мужчин: «А мы сильны теперь — коль хочешь, испытай!» Затем вступали мальчики: «Но скоро станем мы еще сильнее вас» (Lyc. 21).

615

Парамонов Б. По поводу Фаулза // Звезда. 1999. № 12. С. 220.

616

Hodkinson St. Social Order and the Conflict of Values in Classical Sparta // Chiron. Bd. 13. 1983. P. 248.

617

Эфор обратил внимание на то, что в отличие от критских всадников спартанские «всадники» никакого отношения к коннице не имели. Он объясняет это тем, что «должность всадников на Крите древнее, так как она сохранила там подлинное значение названия» (ap. Strab. X, p. 482).

618

Подробнее о спартанских всадниках см.: Андреев Ю. В. Спартанские «всадники» // ВДИ. 1969. № 4. С. 24–36. По мнению Ю. В. Андреева, полномочия спартанских всадников носили не только военный, но и политический характер. Он рассматривает их как орудие полицейского террора и слежки в руках спартанской олигархии. Именно в таком своем качестве всадники участвовали в операции против Кинадона (Xen. Hell. III, 3, 9). «Очевидно, — пишет Ю. В. Андреев, — использование членов корпуса в качестве полицейской силы для подавления разного рода волнений среди порабощенного и неполноправного населения и вообще всех антиправительственных выступлений было в Спарте в порядке вещей. Не исключено, что в число прямых обязанностей «всадников» входила также и знаменитая криптия» (Там же. С. 27).

619

История с оправданием Сфодрия темна и запутанна. Анализ источников по данной проблеме и комментарий к ним см.: Лурье С. Я. Комментарий // Ксенофонт. Греческая история. Л., 1935. С. 316–318 (к V, 4, 32).

620

В «Лакедемонской политии» Ксенофонта встречаются те же слова для обозначения трех младших возрастных групп спартиатов от 7 до 29 лет (2–4, 6 — pai’», paidivsko» kai; hJbw’n), что и в его «Греческой истории». Это, по-видимому, официальные технические термины для обозначения последовательных возрастных подразделений спартанской молодежи. Для Ксенофонта как знатока спартанских реалий характерно использование специфически спартанских технических терминов, не встречающихся у других современных ему греческих писателей. Так, он единственный употребляет такие термины, как «гипомейоны» или «малая экклесия».

621

«В то же время Ликург установил и своего рода позорное наказание для холостяков: их не пускали на гимнопедии, зимою, по приказу властей, они должны были нагими обойти вокруг площади, распевая песню, сочиненную им в укор… и, наконец, они были лишены тех почестей и уважения, какие молодежь оказывала старшим. Вот почему никто не осудил дерзости, которую пришлось выслушать даже такому прославленному человеку, как полководец Деркилид. Какой-то юноша не уступил ему места и сказал так: «Ты не родил сына, который бы в свое время уступил место мне»» (Plut. Lyc. 15, 1–3).

622

То, что именно словом «Гераклиды» очерчивался круг старинной спартанской аристократии, следует, в частности, из сообщения Плутарха о законотворческих планах Лисандра. Тот хотел расширить круг претендентов на престол за счет включения туда кроме Агиадов и Еврипонтидов представителей других семей, ведущих свой род от потомков Геракла (Lys. 24, 2–6).

623

По поводу гомосексуальных связей в среде спартиатов см., к примеру: Bethe E. Die dorische Knabenliebe — Ihre Ethik und ihre Ideale // RhM. Bd. 62, 1907. S. 438–475; Cartledge P. The Politics of Spartan Pederasty // PCPhS. 207. 1981. P. 17–36.

624

Fisher N. R. E. Drink, Hybris and the Promotion of Harmony in Classical Sparta // Classical Sparta: Techniques behind her Success / Ed. by A. Powell. London, 1989. P. 33.

625

В обществах военизированных, с сильно развитой половой сегрегацией массовость гомосексуальных связей является обычным явлением. Кроме Спарты такая практика засвидетельствована, например, для Крита (Ephor. ap. Strab. XI, р. 483). Плутарх причисляет спартанцев (наряду с беотийцами и критянями) к народам, наиболее склонным к педерастии (Mor. 761 c-d). В Спарте самые знаменитые пары, связанные подобного рода отношениями, — это, вероятно, Лисандр и Агесилай (ср.: Xen. Hell. III, 3, 3; Plut. Lys. 22, 10; Paus. III, 8, 10) и совершенно точно Архидам и Клеоним (Xen. Hell. V, 4, 25 и 33).

626

Hodkinson St. Social Order… P. 253.

627

О вкладе Спарты в военное дело см: Cartledge P. Hoplites and Heroes: Sparta’s Contribution to the Technique of Ancient Warfare // JHS. Vol. 97. 1977. P. 11–27.

628

В западной историографии не раз высказывалась гипотеза, что в середине V в. в Спарте произошла радикальная реорганизация армии. Но отсутствие прямых свидетельств заставляет усомниться в предлагаемой реконструкции, согласно которой в середине V в. было полностью отменено комплектование армии по родовому принципу. О предполагаемой военной реформе см.: Anderson J. K. Military Theory and Practice in the Age of Xenophon. Berkeley-Los-Angeles, 1970. P. 225 ff.; Hodkinson S. Social Order… P. 254 f.

629

О структуре и численном составе спартанской армии см. также: Thuc. V, 68; Xen. Lac. pol. 11.

630

Показательно и упорное стремление спартанских властей сохранить в неприкосновенности неудобные железные деньги, которые подходили только для внутреннего употребления, были абсолютно неконвертируемы и являлись одним из элементов «железного занавеса» (Polyb. VI, 49, 8).

631

Спарта была единственным городом в Греции, полностью лишенным каких-либо оборонительных укреплений. Возможно, это было сделано специально, чтобы постоянно тренировать у граждан чувство опасности и приучать их к мысли, что их город — это действительно военный лагерь. Представление о Спарте как военном лагере является общим местом в греческой литературе. См., например: Isocr. Archid. 81; Plat. Leg. II, 666 e.

632

Позволим себе в этой связи процитировать А. И. Зайцева: «Афиняне в V–IV вв. имели широчайшие права участия в решении политических вопросов и значительную степень личной свободы. В то же время полноправные спартанские граждане, по-видимому, оказывали серьезное влияние на политику государства, но почти не пользовались личной свободой. Наконец, афиняне эпохи принципата обладали еще большей личной свободой, чем во времена Перикла, но не имели никакой возможности участвовать в политических решениях» (Зайцев А. И. Культурный переворот в Древней Греции VIII–V вв. Л., 1985. С. 38).

633

Ксенофонт перечисляет весь круг репрессивных мер, которые призваны были сделать не только жизнь самого «убоявшегося», но и всех его родственников невыносимой: «В Лакедемоне любому гражданину было стыдно сесть за трапезу с «убоявшимся» или упражняться с ним в палестре. На улице он обязан был уступать дорогу и вставать, давая место даже младшим. Своих дочерей он должен воспитывать дома, так что его вина переходит и на них и они остаются без мужей» (Lac. pol. 9, 5).

634

Spectantibus militibus propter exemplum capite puniendus est (Dig. 49, 16, 6, 3).

635

В Спарте пресекались все внешние проявления роскоши, начиная от одежды (Thuc. I, 6, 4; Arist. Pol. IV, 7, 5, 1294 b 26–28) и заканчивая жилищным строительством. Дома спартиатов должны были строиться только с помощью топора и пилы и не выделяться раздражающей сограждан роскошью (Plut. Lyc. 13). Борьба с роскошью — обычное явление для многих обществ и религиозных движений. Вспомним законы против роскоши в Риме или аскезу протестантства, согласно которой решительно отвергалось непосредственное наслаждение богатством и прокламировалось сокращение потребления.

636

Правда, не совсем понятно, касалось ли это запрещение всех спартанских граждан или только военнообязанных. Так, Исократ в «Бусирисе» (18) относил это запрещение только к военнообязанным, а Аристотель в «Лакедемонской политии» — ко всем спартиатам. Сопоставление обоих свидетельств см. у Гарпократиона (s. v. kai; gar; to; medevna tw’n macivmwn etc.).

637

Полный перечень источников по ксенеласии и анализ мнений о сущности этого института приведены в недавно вышедшей статье А. В. Зайкова (Зайков А. В. Спартанские ксенеласии // Античная древность и средние века. Екатеринбург, 1999. С. 6–25).

638

Хрестоматийный пример тому — ксенические отношения Эндия и Алкивиада. По словам Фукидида, Алкивиад был тесно связан с эфором Эндием «унаследованной от отца дружбой гостеприимства». Фукидид также добавляет, что в этих семьях принято было обмениваться именами. К примеру, отца эфора Эндия звали Алкивиадом (Thuc. VIII, 6, 3). О связях спартанской аристократии с другими знатными фамилиями в Греции см.: Mosley D. J. Spartanische Diplomatie // Antike Diplomatie. Ed. Olshausen E. Darmstadt, 1979. S. 183–203.

639

Finley M. I. Sparta // Idem. The Use and Abuse of History. London, 1975. P. 170.

640

Их перечень со ссылками на источники приводит Ст. Ходкинсон (Hodkinson S. Social Order… P. 261 ff.).

641

От наследственного фактора зависела карьера даже тех спартиатов, чье происхождение считалось ущербным. Так, Брасиду, по-видимому, помог сделать карьеру его отец Теллид, человек в Спарте небезызвестный (он входил в число десяти спартиатов, заключивших Никиев мир (Thuc. V, 19, 2; 24, 1)). Семья Лисандра принадлежала к Гераклидам и имела дружеские связи с царским домом в Кирене (Plut. Lys. 2, 1; 24, 3).

642

Главной и безусловной обязанностью граждан была военная служба. Она длилась до шестидесяти лет, после чего спартиаты могли быть избраны в герусию, или совет старейшин (Plut. Lyc. 16). Герусия в Спарте, которая комплектовалась по возрастному принципу, напоминает совет старейшин гомеровского времени и генетически была с ним связана. Герусия завершала собой систему возрастных классов, а ее выдающаяся роль в государстве свидетельствовала о значимости аристократических традиций в спартанском обществе.

643

По мнению Аристотеля, для аристократических государств губителен т. н. династический выбор: «Олигархия разрушается и в том случае, когда в ней образуется другая олигархия. Бывает это тогда, когда при немногочисленности полноправных граждан к занятию высших должностей допускаются не все эти немногие» (Pol. V, 5, 8, 1306 а 13–16). Плутарх прямо говорит, что в герусию избирались те из граждан, достигших 60 лет, «кто будет признан лучшим по доблести» (to;n a[riston) (Lyc. 26, 1). Но русский перевод не передает той социальной сущности, которая ясно прослеживается в греческом подлиннике. По-гречески «лучший по добродетели, или доблести» — это всегда аристократ, человек, принадлежащий к высшим слоям общества.

644

Эд. Вилль считает, что геронты бесспорно кооптировались из среды древней аристократии. Даже в эфорат, по его мнению, аристократы старались «протолкнуть» своих (Will Ed. Le monde grec et l’Orient. T. I. Paris, 1972. P. 439).

645

Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. P. 88.

646

Надо, однако, заметить, что Аристотель, говоря о требовании передела земли, привязывает его к Мессенской войне и своим источником называет поэму Тиртея «Благозаконие». Большинство исследователей вполне справедливо считает, что Тиртей был современником и участником Второй Мессенской войны и, следовательно, Аристотель имел в виду именно эту войну (их аргументацию приводит Арнхейм: Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. P. 86). Как нам кажется, требование передела земли было постоянным лозунгом беднейшей части спартиатов в течение всей эпохи Мессенских войн. Дело парфениев — лишь один из эпизодов борьбы народа за свои экономические и политические права.

647

Археологические данные являются дополнительным аргументом в пользу версии о наличии определенного политического акцента среди причин, приведших к основанию Тарента. Поскольку не зафиксировано находок лаконской керамики, датируемой VII в., то надо думать, что у Тарента вплоть до VI в., никаких контактов со Спартой не было. Должен был пройти, по крайней мере, век, пока сгладились и утихли взаимные обиды и претензии. В дальнейшем связь Тарента со Спартой была очень тесной. О результатах раскопок см.: Lo Porto F. G. Topogrofia antica di Taranto // Atti del 10 Convegno di Studi sulla Magna Grecia. Taranto, 1970. P. 356 ff.

648

Toynbee A. Some Problems of Greek History. P. III. The Rise and Decline of Sparta. London, 1969. P. 215.

649

Cartledge P. Sparta and Lakonia. London, 1979. P. 123.

650

По мнению В. П. Яйленко, «пример с основанием парфениями Тарента… не может служить серьезным доводом в пользу прямо выраженной социальной обусловленности колонизации» (Яйленко В. П. Архаическая Греция и Ближний Восток. М., 1990. С. 70). Такое стремление приглушить значение социально-политического фактора в колониальной практике греков объясняется принципиальной установкой В. П. Яйленко, утверждающего, что «в реальных условиях небольшого и небогатого общества, каким был по преимуществу раннегреческий полис, не было и не могло быть серьезных различий в социальном статусе отдельных групп индивидуумов» (Там же. С. 107). С нашей точки зрения, это более чем спорное положение. Во-первых, вся наша традиция решительно свидетельствует об обратном — о росте социальных противоречий в период архаики. Во-вторых, бедность и богатство — весьма относительные понятия. По этому поводу М. Финли пишет: «Без сомнения, Помпей и Агенобарб посмеялись бы над претензиями на богатство пентакосиомедимнов… Но дело вовсе не в том, чтобы сравнивать цифры имущественных стандартов в различных обществах, но чтобы разместить их в определенном порядке внутри их собственного общества» (Finley M. Ancient Slavery and modern Ideology. London, 1980. P. 87). Острую полемику с В. П. Яйленко ведет Э. Д. Фролов. См.: Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. Л., 1988. С. 112 слл.

651

Страбон, по-видимому, редактирует и сокращает рассказ Эфора о парфениях, ведь они его интересовали постольку, поскольку имели отношение к Таренту. Эпизод с парфениями у Страбона дан в контексте рассказа об основании Тарента. Доказательством того, что Страбон явно сократил текст Эфора о парфениях, служит рассказ Юстина, у которого, во-первых, мы находим некоторые детали, отсутствующие у Страбона, во-вторых — почти контекстные совпадения с рядом мест у Страбона. Для обоих основным, а может быть, и единственным источником о парфениях был Эфор. Таким образом, рассказ Эфора у Страбона вполне корректно дополнить некоторыми деталями из Юстина.

652

Существует и другая версия, что официальная Спарта никак не способствовала данной инициативе. Так, по мнению П. Кэртлиджа, основание Тарента не было первоначально санкционировано Спартанским государством. Колония была основана несколькими предприимчивыми семьями, чей успех позднее получил официальную печать одобрения. П. Кэртлиджа к такому выводу побуждает невнятность и противоречивость источников (Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 124).

653

Аналогичное предписание мы находим в позднеархаическом декрете опунтян об эпойках в Навпакте (ML, N 20).

654

В. П. Яйленко, правда, полагает, что пункт о 5-летнем моратории не фигурировал в подлинном архаическом документе, а был добавлен позднее «в целях реабилитации перед киренянами» (Яйленко В. П. Греческая колонизация VII–III вв. М., 1982. С. 74). Однако, по его словам, «эта инвенция VI–V вв. тем не менее отражает реально присущее эллинской колонизационной практике право колониста на возвращение» (Там же. С. 107). О том, насколько юридические нормы отличались от обычной практики, свидетельствуют дошедшие до нас сведения об отказе метрополии принять обратно своих колонистов. Так поступили, например, феряне (Her. IV, 156, 2–3) и эретрейцы (Plut. Mor. 293 b) со своими пытавшимися вернуться назад колонистами.

655

Текст и перевод «стелы основателей» см. в книге: Яйленко В. П. Греческая колонизация… С. 62–65.

656

Шишова И. А. Раннее законодательство и становление рабства в античной Греции. Л., 1991. С. 145.

657

Геродот в своем скифском логосе приводит предание о скифских рабах и их детях (IV, 1–4). По всей видимости, этот рассказ входил в цикл новелл, имевших хождение среди греческих колонистов Северного Причерноморья. Обращает на себя внимание явное ситуационное сходство между скифским и спартанским вариантами истории о внебрачных детях: из-за длительного отсутствия мужей жены сходятся с рабами, и появляется целое поколение бастардов. Став взрослыми, они с оружием в руках готовы отстаивать свою свободу и гражданский статус, но терпят поражение и подвергаются изгнанию.

658

Антиох не говорит, почему отцы парфениев отказались участвовать в войне против мессенян. Стандартным обвинением в военное время было обвинение в трусости. Трусость на войне не раз становилась причиной атимии (Her. VII, 231; Xen. Lac. pol. 9, 4–6). Степень юридической недееспособности вследствие присуждения к атимии до конца не ясна. В любом случае атимия не была связана с потерей свободы, и при благоприятных обстоятельствах присужденные к атимии могли быть восстановлены в своих правах. Так, в 338 г. после битвы при Херонее по постановлению народного собрания «афиняне, лишенные гражданской чести, стали полноправными» (Lyc. In Leocrat. 41 — ptou;» ajtivmou» ejntivmou»). Фукидид, говоря о положении спартанцев, вернувшихся домой после Сфактерии, явно использует слово «атимия» в значении «потеря особых прав», которые позже были восстановлены (V, 75, 3).

659

Подробнее о случаях лишения гражданских прав в Спарте см.: McDowell D. Spartan Law. Edinburgh, 1986. P. 42–46.

660

Schaefer H. Parthenioi // RE. Bd. XVIII. Hbbd. 36. 1949. Sp. 1884.

661

Большинство исследователей считают, что речь идет о Первой Мессенской войне. См., например: Schцmann G., Lipsius J. Griechische Alterthumer. Bd. I. Berlin, 1897. S. 207; Huxley G. Early Sparta. London, 1962. P. 37; Toynbee A. Some Problems of Greek History… P. 217; Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 149.

662

К этой точке зрения склоняется И. А. Шишова. См.: Шишо-ва И. А. Раннее законодательство… С. 149 сл. (со ссылками на сторонников такого понимания слова).

663

Именно такой порядок движения илотов «наверх» у Юстина: освобождение перед началом военной кампании, затем эпигамия со спартанскими женщинами и, наконец, наделение полными гражданскими правами. Эпизод этот, правда, помещен в рамки Второй Мессенской войны: «Тиртей был разбит в трех сражениях и довел спартанцев до такого отчаяния, что они стали отпускать на свободу своих рабов для пополнения войска, обещая им в жены вдов убитых воинов, причем эти рабы должны были не только заместить павших граждан по числу, но и унаследовать причитающиеся им почести (sed et dignitati succederent)» (III, 5, 6–7 / Пер. А. А. Деконского и М. И. Рижского).

664

Некоторые исследователи склонны видеть в эпевнактах изначально свободных людей (Huxley G. Early Sparta. P. 37, n. 213; Toynbee A. Some Problems of Greek History… P. 217 f.). Однако без насилия над традицией доказать это невозможно.

665

Такова, во всяком случае, была спартанская практика по отношению к неодамодам.

666

Спустя четыре века эпигамия освобожденным илотам была дарована вторично — тираном Набисом. Он разрешил им жениться на дочерях и женах изгнанных спартиатов (Polyb. XVI, 13, 1). О подобной практике в дорийских общинах см.: Шишова И. А. Раннее законодательство… С. 191, прим. 102.

667

О борьбе Спарты с Амиклами см., например: Hirschfeld. Amyklai // RE. Bd. I. 1894. Sp. 1996 f.; Huxley G. Early Sparta. P. 18 ff.

668

Ветви дорийского рода Эгеидов кроме Фив и Спарты зафиксированы также в Фере и Кирене. См.: Hammond N. G. L. The Peloponnese // CAH. 2nd ed. Vol. III, 1. 1982. P. 737.

669

Приведем перевод этого исключительного по важности фрагмента: «…И есть фиванская фратрия Эгеидов, из которой некоторые пришли в Спарту, чтобы помочь лакедемонянам во время войны с амиклейцами, под предводительством Тимомаха, который первым упорядочил у лакедемонян все военное дело и был удостоен у них великих почестей. И во время гиакинфий выставляется его бронзовый панцырь. Фиванцы называют его оружием. Об этом рассказывает и Аристотель… Ведь Аристотель говорит, что лаконцы, воюя против амиклейцев, узнав от бога, что следует взять в союзники Эгеидов, отправились в Афины; остановившись в Фивах во время пиршества фратрии Эгеидов, они были поражены, когда услыхали, как жрец после обеда молился, чтобы боги даровали благо Эгеидам; уяснив себе изречение оракула, они взяли союзников оттуда» (Пер. А. И. Доватура).

670

Huxley G. Early Sparta. P. 22.

671

С точки зрения Дж. Хаксли, Эгеиды пришли в Лаконию вместе с Гераклидами. Позже они поддерживали и миниев, и парфениев в их борьбе за свои гражданские права. «Геродотова история о миниях имеет много общего с заговором парфениев, которые добивались для себя большего участия во власти после Первой Мессенской войны… Вероятно, и тех, и других заговорщиков поддерживали Эгеиды из Амикл» (Huxley G. Early Sparta. P. 23 f.). А. Тойнби поддерживает эту версию об Эгеидах как идейных руководителях заговора. Однако, отвергая традицию об илотском происхождении эпевнактов, он сперва делает из них свободных людей, а потом идентифицирует без должных на то оснований с миниями. Парфении, в свою очередь, становятся у него сыновьями эпевнактов, т. е. миниев (Toynbee A. Some Problems of Greek History. P. 217 f.).

672

Парфении выделялись как совершенно обособленная группа внутри гражданского коллектива Спарты не только в силу своего пониженного социального статуса. У них была еще одна общая черта — они все принадлежали к молодому поколению (Первая Мессенская война длилась с 742 по 724 г., а традиционная дата основания Тарента — 706 г.). Участие преимущественно молодежи в колонизационном процессе засвидетельствовано в целом ряде источников (ML, N 5, 29; Her. IV, 150, 153; Plut. Mor. 294 e; Paus. VIII, 3, 5; Just. XVIII, 4, 2). В классической Спарте мы знаем только один случай, в чем-то напоминающий заговор парфениев, — это заговор Кинадона (398 г.). В обоих случаях ядро заговора составляли ущемленные в своих правах спартанские граждане, только в первом случае их называли парфениями, а во втором — гипомейонами. Союзников обе группы искали среди неполноправных групп населения, в том числе и среди илотов. Сами заговорщики были людьми молодыми. Например, Ксенофонт называет руководителя заговора Кинадона «молодым человеком» (Hell. III, 3, 5 — neanivsko»). И цель у них была одна — попасть в число «равных». Так, Кинадон на вопрос о мотивах заговора заявил, что «затеял заговор из желания быть не ниже всякого другого в Лакедемоне» (Xen. Hell. III, 3, 11). Оба заговора были раскрыты, но вот судьба заговорщиков сложилась по-разному. Парфении, по-видимому, не подверглись никаким репрессиям, и им даже была оказана помощь в выселении. Что касается заговорщиков во главе с Кинадоном, то, по крайней мере, руководители заговора были казнены. Такой разный подход к заговорщикам объясняется тем, что в конце VIII в. еще не существовало той жесткой всеохватывающей полицейской системы, которую мы находим в классической Спарте. В период ранней архаики государство еще не имело надлежащего инструмента для подавления внутренних гражданских смут. Вероятно, заговор парфениев в какой-то мере мог подтолкнуть Спарту к созданию такой системы.

673

Huxley G. Early Sparta. P. 37.

674

Clauss M. Sparta. Eine Einfuhrung in seine Geschichte und Zivilisation. Mьnchen, 1983. S. 21.

675

В научной литературе не раз уже высказывалось предположение, что парфении — это след или додорийского населения Лаконии, или догреческого населения Тарента. Так, Г. Гилберт принимает парфениев за миниев (Gilbert G. Der Staat der Lakedaimonier und der Athener. Leipzig, 1893. S. 180). А Тойнби видит в данном слове этникон, ошибочно понятый как производный от слова parqevno». Он напоминает о парфинах (Parqivnoi), иллирийском племени, которое могло прийти на юг Италии из района Эпидамна. Этот додорийский страт колонистов и получил в Спарте прозвище «парфении» (Toynbee A. Some Problems of Greek History… P. 217). К этой точке зрения присоединяется и М. Клаусс (Clauss M. Sparta. S. 21).

676

О решающей роли эфоров в подавлении заговора парфениев свидетельствуют только поздние авторы — Диодор (VIII, fr. 21) и Полиэн (II, 14, 2). Ни у Аристотеля, ни у Антиоха и Эфора в изложении Страбона упоминаний об эфорах нет.

677

Не все историки считают Фаланфа лицом историческим. Некоторые называют его мифическим основателем Тарента и идентифицируют с Гиакинфом и Аполлоном (Wide S. Lakonische Kulte. Leipzig, 1893; Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier… S. 123). А. Тойнби, ссылаясь на Павсания (VIII, 35, 9), находит бога с таким именем в Аркадии и считает, что в низведении на землю богов Ликурга и Фаланфа виноваты спартанские рационализаторы, которые приписывали богам фиктивное авторство своих собственных законодательных актов. «Как экс-боги, Фаланф и Ликург были над битвой, над фракциями и партиями, на которые раскололся гражданский коллектив… Божественная аура должна была придать сверхчеловеческий престиж… проводимым ими в жизнь государственным актам» (Toynbee A. Some Problems of Greek History… P. 280 f.).

678

Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 130.

679

Например, «гомеи», «гипомейоны», «периеки», «криптии» и т. д. См.: Finley M. I. Sparta. P. 239 n. 7.

680

О значении термина «неодамоды» см.: Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. Sparta und seine Symmachie. Gцttingеn, 1922. S. 46; Ehrenberg V. Neodamodeis // RE. Bd. XVI. Hbbd. 32. 1935. Sp. 2396, 2401; Oliva P. Sparta and her Social Problems. Prague, 1971. P. 169 f.

681

Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. S. 46.

682

Hesych. s. v. damwvdh» dhmovtai h] oiJ ejntevlei» para; Lavkwsi. Правда, тот же Гезихий под неодамодами понимает только освобожденных илотов и ничего больше (s. v. neodamwvdei». oiJ kata; dovsin ejleuvqeroi ajpo; th’» eiJlwtiva»). Так же толкует этот термин и Свида (s. v. neodamwvdei"щ oJ ejleuvqero» para; toi’» Lakedaimonivoi»).

683

Однако здесь Диодор не точен, и при наличии параллельных мест бульшим авторитетом в вопросах спартанской терминологии должен считаться Ксенофонт, а отнюдь не Диодор. Кроме глоссы Гезихия и этого места у Диодора мы не обладаем никаким надежным преданием о гражданских правах неодамодов.

684

Chrimes К. M. Т. Ancient Sparta. Manchester, 1952. P. 39.

685

Willetts R. F. The Neodamodeis // ClPh. Vol. 49. 1954. № 1. P. 27–32.

686

Ibid. P. 28.

687

Finley M. I. Sparta. P. 171.

688

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. 2. Mьnchen, 1926. S. 668, Anm. 2; Ehrenberg V. Neodamodeis. Sp. 2396–2401.

689

Toynbee A. The Growth of Sparta // JHS. Vol. 33. 1913. P. 266 n. 80.

690

Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. IV. Oxford, 1970. P. 34; Oliva P. Sparta… P. 168 f.; Лурье С. Я. Комментарий // Ксенофонт. Греческая история. С. 227 (к I, 2, 18); Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты в начале IV в. до н. э. // Труды Московского историко-архивного института. Т. 12. 1958. С. 253.

691

Здесь и далее мы будем придерживаться хронологии, предложенной Э. Бикерманом (Бикерман Э. Хронология древнего мира. М., 1976).

692

О существовании каких-то других категорий освобожденных илотов кроме неодамодов нам известно только из отрывка историка III в. Мирона из Приены, сохраненного у Афинея. Помимо неодамодов Мирон называет еще четыре группы освобожденных рабов (dou’loi), которых большинство ученых считает именно илотами, а не рабами в обычном значении этого слова. Свидетельство Мирона, конечно, является ценным доказательством существования нескольких категорий илотов-вольноотпущенников, среди которых самой значительной группой были неодамоды. По-видимому, в классической и эллинистической Спарте манумиссия илотов не была редким явлением. Анализ перечисленных Мироном групп вольноотпущенников см.: Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. 2. S. 667, Anm. 5; Ehrenberg V. Neodamodeis. Sp. 2399; Willetts R. F. The Neodamodeis. P. 27 f.; Oliva P. Sparta… P. 171 ff.

693

См., например: Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd I. S. 48; Ehrenberg V. Neodamodeis. Sp. 2396; Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. IV. P. 36; Oliva P. Sparta… P. 166.

694

Основные сведения о неодамодах нам сохранили Фукидид и Ксенофонт — историки, являющиеся современниками описываемых ими событий. Они были прекрасно знакомы с внутренней структурой Спартанского государства и тонко разбирались в социальной терминологии (последнее главным образом относится к Ксенофонту; ср., например: Xen. Hel, III, 3, 6). Более поздние авторы, возможно, уже не улавливали всех тонкостей социальной структуры Спарты. Наглядный пример тому — Диодор, который называет неодамодов, посланных в 400 г. вместе с Фиброном, гражданами (XIV, 36, 1 — oiJ poli’tai; ср.: Xen. Hell, III, 1, 4).

695

См.: Chrimes K. M. T. Ancient Sparta. P. 40, 217.

696

Насколько мы знаем, илоты страдали не столько от экономического, сколько от политического бесправия. Спартанское государство ограничивало экономические претензии своих граждан по отношению к илотам, и последние вполне могли иметь некоторый достаток (Plut. Lyc. 8; Mor. 239 d-e).

697

Тит Ливий, рассказывая об экстренном наборе войска, проведенном Набисом в 195 г., среди прочих категорий называет и «castellani agrestes» (XXXIV, 27, 2), но в той же главе ниже, рассказывая о расправе Набиса над мятежниками внутри города, он поясняет, что «castellani agrestes» и «илоты» — одна и та же группа населения (XXXIV, 27, 9 (ilotarum deinde quidam — hi sunt iam inde antiquitus castellani, agreste genus…)).

698

См.: Chrimes К. M. Т. Ancient Sparta. P. 39 ff. Выражение Lacedaemoniis adscripti, по мнению К. Краймс, вполне могло относиться к илотам, «не просто эмансипированным, но и получившим определенную форму гражданства» (Ibid. P. 40). Это следует из того значения, которое вкладывали в слово adscripti римские писатели. В римском гражданском праве глагол adscribere означал «внести в список», т. е. «принять в число граждан». Именно в таком значении данный термин неоднократно употребляется Цицероном в речи в защиту поэта Архия (IV). Поэтому, коль скоро Тит Ливий, цитируя декрет Ахейского союза, употребляет по отношению к илотам, «освобожденным тиранами», выражение Lacedaemoniis adscripti (XXXVIII, 34, 6), то под ним он, конечно, понимает граждан, вновь приписанных к спартанской общине. К. Краймс думает, что так Тит Ливий перевел на латинский термин «неодамоды», который, как она считает, стоял в греческом подлиннике. В принципе в этом нет ничего невозможного. Однако неодамоды Ахейского декрета и классические неодамоды времени Пелопоннесской войны — не совпадающие друг с другом понятия, и представления об илотах-вольноотпущенниках периода эллинизма нельзя механически переносить, как это делает К. Краймс, на более ранние эпохи. В данной связи можно согласиться с П. Оливой, который считает подобного рода аналогии «чистой фикцией». Полемику П. Оливы с К. Краймс см.: Oliva P. Sparta… Р. 167 f., 280.

699

Busolt G. GG^2. Bd. III, 2. Gotha, 1904. S. 1111, Anm. 1. См. также: Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты… С. 255; Oliva P. Sparta… Р. 165, n. 3; Р. 168.

700

Согласно традиции, Брасид, так же как Гилипп и Лисандр, был мофаком (Aelian. V. h. XII, 43; ср.: Phylarch. ар. Athen. 271 e-f).

701

Освобождение илотов после, а не до экспедиции Брасида противоречит, впрочем, существовавшим в древности представлениям, что воины-гоплиты не могут быть рабами.

702

Эд. Мейер, А. Тойнби и В. Эренберг полагают, что илоты Брасида были освобождены до Фракийского похода и уже тогда получили статус неодамодов (Meyer Ed. GdA. Bd. IV. Stuttgart, 1901. S. 399; Toynbee A. The Growth of Sparta. P. 270, n. 92; Ehrenberg V. Neodamodeis. Sp. 2397). X. Мичелл идет еще дальше, принимая за первых неодамодов две тысячи уничтоженных спартанцами илотов (Michell Н. Sparta. Р. 251). Однако эти предположения не подкрепляются данными античной традиции.

703

См., например: Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. 2. S. 668, Anm. 1; Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. IV. P. 35 f.; Oliva P. Sparta… P. 166, 170; Andrewes A. Spartan imperialism? // Imperialism in the Ancient World / Ed. by P. Garnsey. Cambridge, 1978. P. 99. Возможно, правда, что неодамоды как одна из категорий спартанских вольноотпущенников существовали в Спарте и раньше, но использоваться в качестве гоплитов они стали только в начале Пелопоннесской войны. По этому поводу Р. Виллетс пессимистически замечает, что неодамоды «как особая категория лиц… могла возникнуть и несколько веков, и несколько лет назад» (Willetts R. F. The Neodamodeis. P. 27).

704

По-видимому, именно удачный эксперимент с илотами Брасида повлиял на решение Спарты учредить армию неодамодов. Бесспорно, это был обдуманный государственный акт. Уже экспедиции Кнемона, Еврибиада и Брасида показали необходимость создания такого рода армии. Ведь при спартанской олигантропии (а к началу Пелопоннесской войны она была уже достаточно чувствительной, чтобы восприниматься как проблема) Спарта не могла проводить многочисленные военные кампании силами только своего гражданства. «Около 425 г., — пишет П. Кэртлидж, — спартанская олигантропия стала критической. Не может быть простым совпадением, что как раз в это время появились в наших источниках «брасидяне» и «неодамоды»» (Cartledge P. Sparta and Lakonia. Р. 311). О проблемах спартанской олигантропии см.: Васильевский В. Г. Политическая реформа… С. 107 слл.; Cavaignac E. La population du Pйloponnиse aux Ve et IVe siecles // Klio. Bd. XII. 1912. P. 261 f., 268; Chrimes К. M. Т. Ancient Sparta. P. 348 ff.; Willetts R. F. The Neodamodeis. P. 30 f.

705

Скорее всего, постепенно стала возобладать система освобождения илотов и перевода их в состав неодамодов до, а не после военной кампании, отсюда и исчезновение упоминаний об илотах-гоплитах вплоть до 370/69 г., когда при нападении Эпаминонда илотам за военную службу была обещана свобода (Xen. Hell. VI, 5, 28–29).

706

Эту цифру отстаивает А. Тойнби (Toynbee A. The Growth of Sparta. P. 266, n. 80).

707

Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. S. 304.

708

Ehrenberg V. Neodamodeis. Sp. 2398.

709

Willetts R. F. The Neodamodeis. P. 31.

710

Oliva P. Sparta… P. 168 f.

711

Версия П. Оливы, что их экипировка была обязанностью тех спартиатов, к чьим клерам они раньше были приписаны, кажется малоубедительной (Oliva P. Sparta… Р. 168, n. 6). Как известно, права спартиатов на тех илотов, которые обслуживали их клеры, были сильно ограничены (ар. Strab. VIII, р. 365). Этот особый статус илотов как государственных рабов хорошо зафиксирован нашей традицией. Так, у Эфора они названы dhmovsioi dou’loi (ар. Strab. VIII, р. 365), а у Павсания — dou’loi tou’ koinou’ (III, 21, 6). Поэтому и гоплитская паноплия илотов, перешедших в разряд неодамодов, была заботой всей общины in toto.

712

Такую точку зрения на источник финансирования неодамодов высказывали А. Тойнби (Toynbee A. The Growth of Sparta. P. 266, n. 80) и Р. Кэртлидж (Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 276).

713

Ehrenberg V. Neodamodeis. Sp. 2398 f.

714

Ehrenberg V. Neodamodeis. Sp. 2399. Возможно, качество гоплитов из числа неодамодов с годами все более и более ухудшалось. По-видимому, это связано с изменением принципа отбора. Так, в период Пелопоннесской войны, пока спартанцы набирали небольшие отряды неодамодов, они осуществляли тщательный отбор претендентов (ср.: Thuc. VII, 19, 31). По мере же увеличения численности неодамодов должны были понизиться и требования к ним.

715

Нам кажется неубедительной точка зрения П. Кэртлиджа, который явно преуменьшает степень социальных разногласий и социальной вражды между спартиатами, с одной стороны, и всей массой неполноправных групп населения — с другой (Cartledge P. Sparta and Lakonia. Р. 312 f.). Существующая традиция как раз свидетельствует об обратном, и изображать отношения между неодамодами и спартиатами в духе социальной гармонии, как делает П. Кэртлидж, нет никаких оснований.

716

Oliva P. Sparta… P. 169.

717

В 479 г. отряд лепреатов сражался при Платеях (Her. IX, 28, 4). Как полагает А. Гомм, Лепрей был независим от Элиды и дружески настроен к Спарте. Такой тип отношений между ними сложился после 479 г. (Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. IV. P. 27).

718

Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. IV. P. 36.

719

См.: Willetts R. F. The Neodamodeis. P. 28; Chrimes К. M. Т. Ancient Sparta. P. 39 ff.;

720

Г. Бокиш полагает, что в Лепрее во главе спартанского гарнизона стоял гармост (Bockisch G. JArmostaiv (431–387) // Klio. Bd. 46. 1965. S. 153).

721

Chrimes К. M. Т. Ancient Sparta. P. 39.

722

Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. S. 48.

723

Ibid. S. 46 ff. В конспективном виде ту же точку зрения на детей неодамодов как полноправных граждан до У. Карштедта высказывали К. Германн и Г. Шёманн (Hermann К. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertьmer. Bd. I. Freiburg, 1889. S. 175; Schцmann G. F., Lipsius J. H. Griechische Alterthumer. Bd. I. S. 205).

724

Ehrenberg V. Neodamodeis. Sp. 2400.

725

Ibid. Sp. 2399 f.

726

У. Карштедт считает, что такое отъединение неодамодов от спартиатов в армии объясняется тем, что полноправные члены сисситий, на основе которых формировалось гражданское ополчение, «отказывались теперь жить бок о бок, по-товарищески с прежними плотами, и потому государству ничего не оставалось, как организовать неодамодов самостоятельно и образовать из них отъединенные от граждан специальные отряды» (Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. S. 47).

727

Toynbee A. Some Problems… P. 201.

728

«Малая экклесия» в источниках больше нигде не упоминается. Но этот текст Ксенофонта — достаточная гарантия того, что подобный институт действительно существовал в Спарте.

729

Toynbee A. The Growth of Sparta. P. 266, n. 80.

730

В. Эренберг отмечает, что «в строгом смысле этого слова неодамодов в спартанском государственном праве вообще не было» (Ehrenberg V. Neodamodeis. Sp. 2401).

731

Ср. с Римом, где этот «кусок» как раз успешно был «переварен». В Риме шел непрерывный процесс ротации. Рабов в массовом порядке отпускали на волю, они становились вольноотпущенниками, а во втором поколении — уже нормальными гражданами. В Риме, таким образом, эта проблема была решена несравненно более успешно, чем в Спарте, и вольноотпущенничество стало элементом непрерывной подпитки гражданского массива.

732

То, что сословие «равных» соответствовало и совпадало со всем гражданством, по крайней мере, в период архаики и ранней классики, — общепринятая точка зрения. См., например: Cavaignac E. La population… P. 262; Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. 2. Mьnchen, 1926. S. 659; Chrimes К. M. Т. Ancient Sparta. P. 353.

733

Ehrenberg V. Sparta // RE. 2. Reihe. Bd. III. Hbbd. VI. 1929. Sp. 1402.

734

Некоторые исследователи вообще отказываются высказывать какие-либо определенные суждения о гипомейонах из-за скудости источниковедческой базы. Например, М. Арнхейм утверждает, что о гипомейонах вообще ничего сказать с уверенностью нельзя, кроме того, что они не были «равными». М. Арнхейм даже сомневается в том, что они были спартиатами по происхождению (Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. P. 106).

735

Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. S. 46, 50.

736

Oliva P. Sparta… P. 177 f., 192; Clauss M. Sparta. S. 100.

737

Васильевский В. Г. Политическая реформа… С. 127, прим. 2; Schulthess О. Homoioi. Sp. 2256; Lenschau Th. Kinadon // RE. Bd. XI. Hbbd. 21. 1921. Sp. 458; Chrimes К. M. Т. Ancient Sparta. P. 353 f.; Bengtson H. GG. 2. Aufl. Mьnchen, 1960. S. 116; Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 314.

738

Schomann G., Lipsius J. Griechische Alterthumer^4. Bd. I. S. 226; Finley M. I. Sparta. P. 170.

739

О хронологии заговора Кинадона см.: Печатнова Л. Г. Заговор Кинадона // ВДИ. 1984. № 2. С. 133, прим. 1.

740

Will Ed. Le monde grec… T. I. P. 442.

741

Васильевский В. Г. Политическая реформа… С. 112.

742

Васильевский В. Г. Политическая реформа… С. 123; Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 316 f.

743

Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 317.

744

Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты… С. 248, 252; Meyer Ed. GdA. Bd. V. Stuttgart; Berlin, 1902. S. 29; Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. S. 50; Chrimes К. M. Т. Ancient Sparta. P. 354; Bengtson H. GG^2. S. 116; Will Ed. Le monde grec… T. I. P. 442–444.

745

Schцmann G., Lipsius J. Griechische Alterthumer. Bd. I. S. 226; Toynbee A. The Growth of Sparta. P. 261; Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. 2. S. 659, Anm. 4; Finley M. I. Sparta. P. 170 f.

746

Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 314.

747

Очевидно, многие из семей ремесленников были достаточно древнего, хотя и не спартанского происхождения. Значимые гражданские должности также часто занимали потомки чужеземцев. Герольды, например, принадлежали к старинному ахейскому роду Талфибиадов (Her. VII, 134), прорицатели — к знаменитому жреческому роду Иамидов из Элиды (Her. IX, 33, 35; Paus. III, 11, 5–8). Однако даже высшее жречество в Спарте стояло ступенью ниже спартиатов-гомеев (ср.: Her. IX, 33). Достаточно вспомнить, в частности, прорицателя Тисамена, одного из активных участников заговора Кинадона (Xen. Hell. III, 3, 11). То, что его имя называет Ксенофонт, свидетельствует о значимости этой фигуры, а участие его в заговоре — доказательство того, что он не занимал в общине «равных» надлежащего ему места. По словам У. Карштедта, «даже жрец для спартанцев был человеком второго сорта» (Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. S. 52, Anm. 1).

748

Нам представляется неверной точка зрения П. Оливы, считающего, что «многие из гипомейонов занимались различными ремеслами, которые ранее были делом периеков и иностранцев» (Oliva P. Sparta… P. 178). Конечно, на неполноправных спартиатов, скорее всего, уже не распространялось запрещение заниматься торговлей или ремеслами (ср.: Plut. Ages. 26; Aelian. V. h. VI, 6), но непрестижность такого рода занятий для спартиатов всех уровней очевидна.

749

Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты… С. 248.

750

Ксенофонт нигде не говорит, что Кинадон был гипомейоном, однако он намекает на это в двух местах. Во-первых, по словам Ксенофонта, Кинадон не принадлежал к сословию «равных» (Hell. III, 3, 5), во-вторых, сообщая о целях заговора, Ксенофонт передает слова Кинадона, что он «затеял заговор из желания быть не ниже всякого другого в Лакедемоне» (Hell. III, 3, 11). По мнению П. Кэртлиджа, это свидетельствует о том, что Кинадон не хотел быть одним из гипомейонов, а возможно, вообще хотел уничтожить само это сословие (Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 313).

751

Newmen W. L. The Politics of Aristotle. Vol. IV. Oxford, 1902. P. 368 f.

752

Ю. В. Андреев, правда, сильно преувеличивая типичность выдвижения гипомейонов на крупные посты в государстве, тем не менее правильно отмечает наличие такой практики: «Использование лиц, не принадлежащих к правящему сословию, на ответственных постах как в армии, так и в административно-полицейском аппарате, вообще типично для Спарты в период начинающегося упадка» (Андреев Ю. В. Спартанские «всадники». С. 27, прим. 9).

753

Э. Эндрюс усматривает в уникальности этого замечания Ксенофонта свидетельство того, что в обычных обстоятельствах малая экклесия не играла особой роли и собиралась только в экстренных случаях (Andrewes A. The Government of Classical Sparta // Idem. Ancient Society and Institutions. Oxford, 1966. P. 4 f., n. 7).

754

См. комментарий С. А. Жебелева к надписям из Гифия, где упомянута большая апелла. По мнению Жебелева (со ссылкой на К. Кайля), это было собрание всего народа в отличие от «меньшего собрания» вроде спартанской малой экклесии. С. А. Жебелев считает, что нет никакого основания видеть в megavlai ajpevllai собрание союзных лаконских полисов (Жебелев С. А. ACAIKA. В области древностей провинции Ахайи. СПб., 1903. С. 281, прим. 1).

755

Chrimes К. M. Т. Ancient Sparta. P. 154 f., 284.

756

О том значении, которое Спарта придавала этому периекскому городу, свидетельствует длительная борьба за него между тираном Спарты Набисом и Филопеменом (Liv. XXXV, 12; 13, 1–3; 25, 2). Вероятно, Гифий получил статус независимого полиса только при Августе (Paus. III, 21, 4), а до того продолжал находиться в сфере влияния Спарты.

757

Hermann K. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertьmer. Bd. I, 1. S. 169 f.

758

Так считают, например, С. Я. Лурье и К. Краймс (Chrimes К. M. Т. Ancient Sparta. P. 354 f.). По словам С. Я. Лурье, гипомейоны были лишены «всех политических прав, кроме, может быть, права участвовать в народных собраниях» (Лурье С. Я. История античной общественной мысли. С. 178). Сторонники противоположного мнения полагают, что членами спартанской апеллы могли быть только люди с земельной собственностью (Hermann K. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertьmer. Bd. I, 1. S. 170; Hampl F. Die Lakedaemonischen Periцken // Hermes. 72. 1937. S. 16, Anm. 2).

759

Васильевский В. Г. Политическая реформа… С. 128.

760

Там же.

761

Возможно, что термин e[kklhtoi, который трижды встречается у Ксенофонта (Hell. II, 4,38; V, 2, 33; VI, 3,3), обозначает членов малой апеллы. Во всех трех местах, где упомянуты экклеты, речь идет, как и в случае с Кинадоном, о неотложных делах. В первом случае — об установлении порядка в Афинах, что подразумевало отзыв и отставку Лисандра. Сделать это надо было, конечно, быстро, без огласки. Второй случай касается преступной деятельности Фебида, в третьем — речь шла о мире 371 г. С конкретными примерами из спартанской практики перекликается одно очень любопытное замечание Аристотеля об особенностях народных собраний в государствах типа Спарты и Карфагена. Так, Аристотель пишет: «При некоторых видах государственного устройства демоса нет, и не экклесию они имеют обыкновение созывать, а чрезвычайные собрания» (jEnivai» ga;r oujk e[sti dh’mo», oujd j ejkklhsivan nomivzousin ajlla; sugklhvtou» — Pol. III, 1, 7, 1275 b 6–8). Здесь Аристотель употребляет обычный в его время термин suvgklhto» для обозначения чрезвычайных народных собраний. Возможно, что suvgklhto» ejkklhsiva Аристотеля и mikra; ejkklhsiva Ксенофонта — разные названия одного и того же политического института. Этот пассаж подтверждает то мнение, что экклеты (e[kklhtoi) были членами именно малой экклесии. См., например: Васильевский В. Г. Политическая реформа… С. 127; Breitenbach L. Xenophons Hellenika. 2. Aufl. Bd. I. Berlin, 1884, S. 225; Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. S. 258.

762

Аристотель был невысокого мнения о реальной значимости спартанской апеллы. По его словам, народное собрание в Спарте просто «проштамповывало» уже принятые «наверху» решения (ср.: Arist. Pol. II, 7, 4, 1272 a 11).

763

Will Ed. Le monde grec… T. I. P. 444.

764

Мысль о многоступенчатой гражданской шкале, существовавшей в Спарте, высказывает К. Краймс, основываясь на материалах, относящихся к спартанским мофакам (Chrimes К. M. Т. Ancient Sparta. P. 221).

765

Movqake» и movqwne», по всей видимости, два варианта одного и того же понятия. О том, что это синонимы, свидетельствуют толкования лексикографов, которые в обе глоссы вкладывают приблизительно один и тот же смысл (ср., например: Hesych. s. v. movqake» и Harpocr. s. v. movqwn). Как адекватные понятия они даются в современных общих и этимологических словарях и научных исследованиях. См., к примеру: Liddell H. G. — Scott R. A Greek-English Lexicon. A New Edition. Vol. II. Oxford, 1932. P. 6. s. v. movqax = movqwn; Boisacq Й. Dictionnaire йtymologique de la langue grecque. Heidelberg; Paris, 1923. s. v. movqwn; Hofmann J. B. Etymologisches Wцrterbuch des Griechischen. Mьnchen, 1949. s. v. movqwn; Frisk H. Griechisches etymologisches Wцrterbuch. Lief. 13. Heidelberg, 1963. s. v. movqwn; Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. II. S. 657; Ehrenberg V. Movqake» // RE. Bd. XVI. Hbbd. 31. 1933. Sp. 382; Oliva P. Sparta… P. 174, n. 1. Правда, Л. Кантарелли в свое время сделал попытку дифференцировать эти понятия, однако его разделение мофаков и мофонов на две различные социальные группы следует признать чисто искусственной и абсолютно бездоказательной гипотезой (Cantarelli L. Movqake» Spartani // RFIC. 18. 1890. P. 465 ff.).

766

Chrimes К. M. Т. Ancient Sparta. P. 223.

767

Frisk H. Griechisches etymologisches Wцrterbuch. Lief. 13. s. v. movqwn.

768

Movqwna» de; kalou’si Lavkwne» tou;» paratrefomevnou» toi"» ejleuqevroi» pai’da».

769

OiJ a{ma trefovmenoi toi"» uiJoi’» dou’loi pai’de».

770

Филарх вместо ожидаемого слова Spartia’tai употребляет более широкое понятие — Lakedaimovnioi, включающее в себя все свободное население Лаконии, а не только гражданскую его часть. Эта неточность для писателя, который не знал Спарту изнутри так же хорошо, как, например, Ксенофонт, вполне объяснима и простительна. Буквальное же следование тексту приведет нас к абсурдному выводу, что все мофаки были детьми иностранцев.

771

Lotze D. Movqake» // Historia. Bd. 11. 1962. Hf. 4. S. 430 f.

772

Lotze D. Movqake» // Historia. Bd. 11. 1962. Hf. 4. S. 432.

773

Ibid. S. 431.

774

Вот как объясняет С. Я. Лурье желание некоторых знатных особ дать своим детям спартанское воспитание: «Ввиду того, что воспитание во многих греческих государствах приняло демократический и софистический характер, многие богатые и аристократически настроенные родители отправляли своих детей для воспитания в Спарту… Число их было, вероятно, крайне незначительно» (Лурье С. Я. Комментарий // Ксенофонт. Греческая история. С. 309 (к V, 3, 9)). Как известно, в Спарту послал своего сына Фокион (Plut. Phoc. 20, 4) и то же самое собирался сделать Пирр (Plut. Pyrrh. 26, 21).

775

В большинстве исследований, где речь идет о мофаках, вопросы хронологии вообще не рассматриваются или об этом говорится ad hoc, как, в частности, в статье В. Эренберга в «Реальной энциклопедии» (Ehrenberg V. Movqake». Sp. 382).

776

Lotze D. Movqake». S. 432.

777

Лурье С. Я. Комментарий // Ксенофонт. Греческая история. С. 309 (к V, 3, 9).

778

По-видимому, уже Филарх не был абсолютно уверен в своей информации. Недаром он употребляет глагол fasiv, говоря о происхождении Лисандра. Сомнения в надежности этой традиции высказывают, например, К. Ю. Белох (Beloch K. J. GG^2. Bd. II, 1. S. 416, Anm. 1), У. Карштедт (Kahrstedt U. Lysandros (1) // RE. Bd. XIII. Hbbd. 26. 1927. Sp. 2503), В. Эренберг (Ehrenberg V. Movqake». Sp. 383), П. Олива (Oliva P. Sparta… P. 176), Э. Д. Фролов (Фролов Э. Д. Греческие тираны. Л., 1972. С. 51, прим. 12). К. Ю. Белох традицию о Лисандре-мофаке называет «басней, которая не нуждается ни в каком опровержении». Однако более убедительной кажется нам точка зрения тех ученых, которые с большим доверием относятся к существующей традиции. Среди них можно назвать Г. Шёманна, Эд. Мейера, Д. Лотце (Schцmann G., Lipsius J. Griechische Alterthumer^4. Bd. I. S. 207; Meyer Ed. GdA. Bd. IV. S. 629 ff.; Lotze D. 1) Movqake». S. 432; 2) Lysander und der Peloponnesische Krieg. Berlin, 1964. S. 12).

779

Так считает, в частности, Д. Лотце (Lotze D. Movqake». S. 434).

780

Исходя из этой установки, У. Карштедт даже Лисандра называет сыном илотки (Kahrstedt U. Lysandros. Sp. 2503).

781

Г. Шёманн называет Лисандра и Гилиппа «узаконенными мофаками» (legitimirte Mothakes), которые со временем стали полноправными членами общины «равных» (Schцmann G., Lipsius J. Griechische Alterthumer^4. Bd. I. S. 207).

782

О различных толкованиях этого места Исократа в зарубежной историографии см.: Oliva P. Sparta… P. 176 f. с прим.

783

Если бы многочисленные взрослые сыновья неодамодов влились в гражданский коллектив, то не произошло бы зафиксированного нашей традицией резкого сокращения числа спартиатов.

784

Так думает, например, Г. Бокиш (Bockisch G. JArmostaiv. S. 149 Anm. 2).

785

Hermann K. F. Lehrbuch der Griechischen Staatsaltertьmer. Bd. I, Abt. 1. S. 175 f.; Schцmann G., Lipsius J. Griechische Alterthumer^4. Bd. I. S. 206, Anm. 3; Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 278; Лурье С. Я. Комментарий // Ксенофонт. Греческая история. С. 284 (к III, 5, 12).

786

Ehrenberg V. Movqake». Sp. 383; Lotze D. Movqake». S. 432 f.

787

Вспомним, к примеру, проверку гражданских списков в Афинах во времена Перикла (Arist. Ath. pol. 26, 3; Plut. Per. 37). Охранительные тенденции подобных мер очевидны.

788

Ehrenberg V. Movqake». Sp. 383

789

Среди участников заговора Кинадона, судя по словам Ксенофонта, были люди, «организованные и вооруженные правильным образом» (Hell. III, 3, 7). В этих людях, обладающих гоплитским оружием, вполне можно видеть бывших мофаков, так и не ставших полноправными гражданами. Без сомнения, они составляли достаточно беспокойную и недовольную часть общества, особенно опасную своей армейской выучкой и вооружением.

790

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. II. S. 657; Ehrenberg V. Movqake». Sp. 383.

791

Ehrenberg V. Movqake». Sp. 382 f.

792

Об этой особенности спартанского воспитания см., в частности: Hodkinson St. Social Order… P. 251–254.

793

Newmen W. L. The Politics of Aristotle. Vol. IV. P. 368.

794

По-видимому, будучи в детстве мофаком, Кинадон во взрослом возрасте принадлежал к сословию гипомейонов.

795

Кроме спартанской навархии эта магистратура надежно засвидетельствована лишь в Сиракузах при Дионисии Старшем. Здесь она возникла, возможно, в подражание спартанской навархии (Kiessling E. Nauarchos und Nauarchie // RE. Bd. XVI. Hbbd. 32. 1935. Sp. 1890).

796

Beloch K. J. Die Nauarchie in Sparta // RhM. Bd. 34. 1879. S. 117–130. Основные положения этой статьи К. Ю. Белох отразил в своей «Греческой истории».

797

Beloch K. J. GG. 2. Aufl. Bd. II. Abt. 2. Strassburg, 1916. S. 288 f. К. Ю. Белох дает лучший список навархов.

798

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. 3. Aufl. Hf. 2. Munchen, 1926. S. 715; Kiessling E. Nauarchos und Nauarchie. Sp. 1890 f.

799

Хотя ни цари, ни военачальники типа Павсания не могли быть собственно навархами, однако в чрезвычайных случаях в их лице могло совмещаться командование как армией, так и флотом. У. Карштедт полагает, что только специальное постановление народного собрания давало царю право командовать флотом и назначать по своему усмотрению наварха (Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. Sparta und seine Symmachie. Gottingen, 1922. S. 147 f.; 171 f.). Цари, не будучи навархами в правовом значении этого слова, не были, следовательно, и ограничены сроком, полагающимся для этой должности, оставаясь во главе флота до тех пор, пока он находился в море. Так, Ксенофонт сообщает, что в 395 г. царь Агесилай, вставший во главе флота, назначил навархом своего родственника Писандра (Hell. III, 4, 27–29). Правда, К. Ю. Белох указывает на то, что, по всей видимости, Писандр не был собственно навархом, а лишь заместителем царя с компетенциями наварха (Beloch K. J. GG^2. Bd. II, 2. S. 278).

800

Sealey R. Die Spartanische Nauarchie // Klio. Bd. 58. 1976. Hf. 2. S. 340. Статья Р. Сили после исследований К. Ю. Белоха — самая важная и наиболее полная из всех имеющихся в нашем распоряжении обзоров по теме спартанской навархии.

801

Доказательства того, что навархия была годичной должностью, см. у К. Ю. Белоха (Beloch K. J. GG^2. Bd. II, 2. S. 269 ff.). Р. Сили, как нам кажется, без должного основания считает, что навархия стала годичной магистратурой лишь с 409 г., а до того навархи назначались на срок кампании без точной фиксации времени их службы (Sealey R. Die Spartanische Nauarchie. S. 348 f.).

802

О выборах навархов см.: Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. S. 147, Anm. 1.

803

Относительно времени вступления навархов в свою должность см.: Beloch K. J. GG^2. Bd. II, 2. S. 270 ff.; 281 ff.; Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. 3 Aufl. Hf. 2. S. 715; Sealey R. Die Spartanische Nauarchie. S. 340. Аргументация Р. Сили, отрицающего гипотезу К. Ю. Белоха о времени вступления навархов в свою должность, кажется нам не совсем основательной. Так, Р. Сили полагает, что поскольку навархия была обязана своим происхождением исключительно царской власти и не имела ничего общего с должностью эфоров, то нет никакой причины считать, будто срок службы наварха был связан с гражданским годом, определяемым вступлением в должность эфоров.

804

Beloch K. J. GG^2. Bd. II, 2. S. 269–289.

805

Curtius E. Griechische Geschichte. 3. Aufl. Bd. II. Berlin, 1869. S. 759.

806

Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde^3. Hf. 2. S. 714 ff.

807

Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. II. Oxford, 1956. P. 199.

808

Перечень всех случаев фактического сокращения или увеличения срока службы отдельных навархов см. у Г. Бузольта (Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde^3. Hf. 2. S. 716, Anm. 1).

809

А. Гомм, комментируя отправку Брасида к наварху Алкиду в качестве «советника», замечает, что «почти не случалось, чтобы спартанцы отзывали какого-либо некомпетентного или неудачливого главнокомандующего». А. Гомм объясняет это нежеланием Спарты «выносить сор из избы» (Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. II. P. 358). Очевидно, спартанцы, назначенные хотя бы однажды на высшие военные должности, в независимости от своих реальных успехов попадали в «номенклатурный список» руководящего резерва. Так, например, наварх Алкид, хотя его слабые военные способности, конечно же, не остались тайной для спартанского руководства, уже на следующий год после своей неудачной навархии был выбран одним из основателей колонии в Гераклее Трахинской (Thuc. III, 92, 5).

810

О навархе Алкиде и его взаимоотношениях с Брасидом подробнее см.: Hodkinson S. Social Order and the Conflict of Values in Classical Sparta // Chiron. Bd. 13. 1983. P. 260 f.; 265.

811

В 418 г. к царю Агису, руководящему операцией против Аргоса, была послана комиссия из 10 человек. Агиса обвиняли по меньшей мере в преступной халатности, а то и в измене. Хотя Агис и не был отстранен от командования (по всей видимости, во избежание скандала), но в дальнейшем он мог принимать только такие решения, которые были предварительно санкционированы чрезвычайной коллегией (Thuc. V, 63, 4). Фукидид в связи с этими событиями упоминает о введении спартанским правительством, недовольным действиями царя Агиса за границей, нового закона, поставившего военачальника под непосредственный контроль общины (V, 63, 4). Правда, Г. Бузольт полагает, что это постановление относилось только к Агису. Назначение советников к другим царям, по его мнению, имело несколько иной характр (Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde^3. Hf. 2. S. 676).

812

О самостоятельном значении навархии и отношении ее к царской власти см.: Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd I. S. 171, 229; Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde^3. Hf. 2. S. 715; Kiessling E. Nauarchos und Nauarchie. Sp. 1891.

813

Спарта как глава Пелопоннесского союза взяла на себя обязанность комплектовать союзный флот. По требованию Спарты каждый член союза должен был поставлять в союзный флот или определенное количество кораблей, или деньги на их строительство. Самый полный перечень союзного флота дают Фукидид (VIII, 3) и Ксенофонт (Hell. VI, 2, 3). В период Пелопоннесской войны Спарта не раз пополняла союзный флот контингентами из Сицилии и Италии (Thuc. II, 7, 2; Diod. XIII, 34), а во время Ионийской войны костяк союзного флота составляли корабли малоазийских и островных союзников Спарты, главным образом Хиоса и Родоса (Xen. Hell. I, 5, 1; 6, 3). По всей видимости, решение о строительстве союзного флота и количестве кораблей, которое должна была поставлять каждая община, выносила спартанская апелла, точно так же, как она выбирала наварха, являвшегося, в сущности, командующим союзным флотом. Такая система, конечно, свидетельствует об известной примитивности Пелопоннесского союза, который, по сути дела, не обладал федеральными органами управления.

814

О спартанском флоте см.: Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde^3. Hf. 2. S. 714.

815

Так, среди 120 триер, сражавшихся при Аргинусах, было не более десяти спартанских кораблей, причем девять из них погибло (Xen. Hell. I, 6, 34). В дальнейшем, когда спартанцам приходилось опираться только на помощь своих пелопоннесских союзников, их общий флот не превышал 60–65 триер, а количество спартанских кораблей в нем составляло не более десятка (Xen. Hell. V, 4, 65; Diod. XV, 34, 5; 47).

816

См.: Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde^3. Hf. 2. S. 715. Очевидно, резкое уменьшение случаев упоминания навархов связано с поражением союзного флота при Книде и Наксосе. Последний спартанский наварх действовал в 373/372 г. (Beloch K. J. GG^2. Bd. II, 2. S. 289).

817

Фролов Э. Д. Рецензия на книгу: Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg // ВДИ. 1964. № 4. С. 156.

818

Единственным источником, сообщающим некоторые сведения о юности Лисандра, является Плутарх, у которого сохранились остатки очень ценной античной традиции (Lys. 2). Жаль, что эти остатки не организуются в целостную картину.

819

Об отце Лисандра см.: Meyer Ed. GdA. Bd. IV. Stuttgart; Berlin, 1901. S. 631; Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. Berlin, 1964. S. 11, Anm. 5.

820

Возраст Лисандра путем сравнения с возрастом Агесилая пытаются вычислить Д. Лотце (Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 12) и Ст. Ходкинсон (Hodkinson S. Social Order… P. 251).

821

Подробнее о стиле и методах руководства спартанской армией и флотом см.: Hodkinson S. Social Order… P. 260–268.

822

Подробный разбор всех существующих версий о причинах выбора Лисандра навархом см. у Д. Лотце (Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 13 f.).

823

Д. Лотце, однако, не исключает элемента случайности в назначении навархом именно Лисандра. Он, конечно, прав в своем утверждении, что при первоначальном ничтожном значении спартанского флота для избрания в навархи вовсе не требовалось особых способностей и высокой квалификации. Однако вряд ли из этого следует, что и назначение Лисандра также могло быть «просто делом рутины» (Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 13). 408-й г. диктовал уже свои правила игры и побуждал спартанцев исключительно добросовестно отнестись к выбору наварха на новый срок.

824

Busolt G. GG. 2. Aufl. Bd. III. Tl. 2. Gotha, 1904. S. 1569 f.

825

О финансировании спартанского флота Персией см.: Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde^3. Hf. 2. S. 721; Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 10 f. Кир привез с собой 500 талантов из государственной казны Персии, которые предназначались на содержание спартанского флота (Xen. Hell. I, 5, 3–4). Сумма в 500 талантов была достаточной для содержания в течение года флота в 80–90 кораблей при средней команде корабля в 200 человек и обычной поденной плате матросам по 3 обола каждому. Если прав Д. Лотце, который датирует спартанское посольство в Сузы 408 г. (Ibid. S. 10), то это может означать, что Спарта еще до назначения Лисандра навархом планировала резкое увеличение своего флота.

826

Об этой стороне деятельности Лисандра подробнее см. в следующем разделе настоящей главы.

827

О флоте Алкивиада см.: Meyer Ed. GdA. Bd. IV. S. 632.

828

Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 23.

829

«Очень может быть, что сюда были втянуты принципиальные политические противники Лисандра, однако подоплеку этого дела нам осветить не дано. Очевидно, существовало течение, которое не очень-то охотно, как и Калликратид, видело все увеличивающиеся связи между Спартой и Персией и поэтому доверило ему верховное командование на море» (Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 25).

830

Г. Глотц называет патриотизм Лисандра «эгоистическим». «Он очень хотел сделать Спарту госпожой всего греческого мира, а себя — хозяином Спарты» (Glotz G. Histoire grecque. T. II. Paris, 1931. P. 743).

831

Под некоторыми другими, которые порицали закон о навархии (kai; e{teroiv tine» ejpitetimhvkasin), скорее всего, имеются в виду Критий и подобные ему сочинители политических памфлетов, посвященных Спарте (Newman W. L. The Politics of Aristotle. Vol. II. Oxford, 1887. P. 342).

832

Однако Г. Бузольт, коль скоро он относит появление навархии к началу V в., издание этого закона (или поправки к нему) связывает не с Лисандром, а с известным полководцем Павсанием, чье поведение вызвало в Спарте сильнейшее недоверие к морской службе (Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde^3. Hf. 2. S. 717).

833

Наши знания о державе Лисандра послевоенного времени совершенно недостаточны во многом потому, что Ксенофонт только конспективно изложил события, имевшие место в промежуток между 404 и 400 гг.

834

Согласно общепринятой хронологии, которой и мы будем придерживаться, декархии были учреждены Лисандром осенью 405 г., после победы при Эгоспотамах, а уничтожены по постановлению эфоров (Xen. Hell. III, 4, 2; 7) в 403/2 г. См.: Бикерман Э. Хронология древнего мира. М., 1976. С. 251; Meyer Ed. GdA. Bd. V. Stuttgart; Berlin, 1901. S. 50; Beloch K. J. GG^2. Bd. III, 1. Berlin; Leipzig, 1922. S. 16; Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire (405–371 B. C.) // JHS. Vol. 50. 1930. P. 53; Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 62; Andrewes A. Spartan Imperialism? // Imperialism in the Ancient World. Ed. by P. Garnsey. Cambridge, 1978. P. 100. Парадоксальной выглядит точка зрения Р. Смита, который отвергает 403/2 г. как год уничтожения декархий. Он пытается доказать путем полного пересмотра традиции, что в 403 г. никакого «падения» Лисандра не было. В связи с этим Р. Смит полагает, что декархии Лисандра оставались нетронутыми вплоть до 397 г. (Smith R. E. Lysander and Spartan Empire // ClPh. Vol. 43. 1948. № 3. P. 151 ff.).

835

Эфор стремился объяснить поведение Лисандра его исключительным честолюбием и страстью к безусловному первенству. Именно в таком свете он изображает замысел Лисандра с помощью оракула низвергнуть царскую власть Гераклидов (ap. Plut. Lys. 25, 3).

836

О политической направленности исторических трудов Феопомпа и Эфора см., в частности: Соболевский С. И. Эфор. Феопомп // История греческой литературы. Т. II. М., 1955. С. 140 сл.; Зельин К. К. Из области греческой историографии IV в. до н. э. // ВДИ. 1960. № 1. С. 95–101, 107; Laqueur R. Theopompos (9) // RE. 2. Reihe. Bd. V. Hbbd. 10. 1934. Sp. 2193 ff.; Schwartz Ed. Ephoros // RE. Bd. VI. Hbbd. 11. 1907. Sp. 1 ff.

837

Некоторые исследователи, слишком вольно относясь к данным традиции, склонны видеть в Феопомпе убежденного сторонника Спартанской империи. Так, по мнению Г. Мюррея, Феопомп рассматривал Спартанскую державу с позиций панэллинизма и видел в ней серьезную попытку объединить греков и основать жизнеспособную политическую систему (Murray G. Theopompus, or the Cynic as Historian // Idem. Greek Studies. Oxford, 1946. P. 149–170).

838

Большинство издателей фрагментов Феопомпа, включая Якоби, согласны с этой версией, однако стоит привести и другую точку зрения, которая представляется нам не столь уж невероятной. Можно предположить, что слово oJ kwmikov» — глосса, которая возникла из-за того, что историк Феопомп сравнил лакедемонян с трактирщицами (ap. Plut. Lys. 13, 8), а древние комментаторы Плутарха, зная, что у комика Феопомпа была пьеса под таким же названием — «Трактирщица», — приписали этот фрагмент комику, а не историку. Доказательства принадлежности этого отрывка именно историку Феопомпу приведены в статье Брюса (Bruce I. A. F. Theopompos, Lysander and the Spartan Empire // AHB. 1987. № 1. P. 1 ff.).

839

Meyer Ed. GdA. Bd. V. S. 14; Beloch K. J. GG^2. Bd. III, 1. S. 1 f.; Kahrstedt U. Lysandros (1) // RE. Bd. XIII. Hbbd. 26. 1927. Sp. 2503 ff.; Ehrenberg V. Sparta // RE. 2. Reihe. Bd. III. Hbbd. 6. 1929. Sp. 1399 ff.; Лурье С. Я. История Греции. Курс лекций. Под ред. Э. Д. Фролова. СПб., 1993. С. 458 сл. С. Я. Лурье, как нам кажется совершенно неоправданно, приписывал Лисандру стремление вместе с Киром создать греко-персидскую монархию.

840

Ehrenberg V. Sparta. Sp. 1400.

841

Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 37–79.

842

Prentice W. K. The Character of Lysandros // AJA. Vol. 38. 1934. № 1. P. 37–42.

843

Smith R. E. Lysander and Spartan Empire. P. 145 ff.

844

О взглядах Д. Лотце на историю см. рецензию Э. Д. Фролова на его книгу «Лисандр и Пелопоннесская война» // ВДИ. 1964. № 4. С. 156 слл.

845

Фролов Э. Д. Греческие тираны. Л., 1972. С. 46.

846

Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 70.

847

Фролов Э. Д. Греческие тираны. С. 43 слл.

848

Среди мотивов этого поступка Лисандра, возможно, лежали и соображения военно-стратегического характера. Так, по мнению Эд. Мейера, Эфес был более удобным, чем Милет, пунктом как для постоянной связи с Хиосом, так и для наблюдения за Самосом (Meyer Ed. GdA. Bd. IV. S. 631). Д. Лотце полагает, что предпочтение, оказанное Эфесу, было связано также с новым политическим курсом Спарты, направленным на тесное сотрудничество с Персией (Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 15). Отсюда гораздо быстрее можно было связаться с Сардами, резиденцией персидских сатрапов, чем из Милета. Кроме того, Эфес всегда испытывал на себе сильное влияние Персии и с давних пор был «привилегированным местожительством персидских чиновников» (Plut. Lys. 3, 3).

849

В 427 г. эфесцы пожертвовали спартанцам тысячу дариков для ведения войны против Афин (IG, V, 1, 1 = Ditt. Syll.3, N 84).

850

Виппер Р. История Греции в классическую эпоху. М., 1916. С. 397.

851

Meyer Ed. GdA. Bd. V. S. 14.

852

Юный принц собирался действовать, с одной стороны, как агент Дария II, а с другой стороны, в соответствии со своими собственными далеко идущими планами. Идея насильственного захвата трона и необходимость в этой связи заранее скомплектовать себе армию наемников, по-видимому, уже в данный период вполне созрела в голове Кира. Неудивительно поэтому, что начавшиеся в Сардах в 407 г. переговоры между Киром и Лисандром сразу же приобрели конструктивный характер (Xen. Hell. I, 5, 2–7). Кир, хотя и с оговорками, взял на себя обязательства финансировать спартанский флот, а в дальнейшем предоставил Лисандру возможность свободно распоряжаться большими денежными суммами (Plut. Lys. 9; 16).

853

Glotz G. Histoire grecque. T. II. Paris, 1931. P. 744.

854

Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 71.

855

Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 50.

856

Фролов Э. Д. Греческие тираны. С. 51 сл.; Ehrenberg V. Sparta. Sp. 1401; Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empi-re… P. 52; Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 68; Hammond N. G. L. The Classical Age of Greece. London, 1975. P. 195; Cartledge P. Sparta and Lakonia. A Regional History 1300–362 B. C. London, 1979. P. 269. Олигархии, насаждаемые Лисандром, П. Кэртлидж называет «марионеточными декархиями». У. Карштедт, не отрицая в целом авторства Лисандра в становлении новой системы управления, считает, однако, что дело не обошлось без эфоров (Kahrstedt U. Lysandros. Sp. 2505). Во всяком случае, эта политика не оспаривалась спартанским правительством, так что Спарта должна была в полной мере нести ответственность за нее.

857

Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 68. Даже после отставки Лисандра авторитет Спарты в Ионии был настолько велик, что тамошние общины готовы были повиноваться приказаниям любого спартанца (o{ ti Lakedaimovnio» ajnh;r ejpitavttoi — Xen. Hell. III, 1, 5).

858

Картина уничтожения декархий в Малой Азии не столь проста, как может показаться на первый взгляд. Территория, на которой находились эти города, принадлежала персам. И когда с политической сцены сошли и Лисандр, и Кир, персидские сатрапы снова более решительно стали вмешиваться во внутренние дела греческих полисов. Так, по свидетельству Полиэна, Тиссаферн, действуя в русле новой персидской политики, уничтожил декархию в Милете, восстановив там демократию (VII, 18, 2).

859

Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 52; Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 68.

860

Лисандр, как полагает Д. Лотце, вполне сознательно поставил во главе общин наиболее радикально настроенных олигархов, понимая, что в момент переворота экстремисты имеют больше шансов на успех, чем представители умеренного центра. Он не сомневался в том, что легко сможет манипулировать подобными корпоративными тираниями (Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 18). По словам Н. Хэммонда, декархии были «самой узкой и жесткой формой олигархии», известной в греческом мире (Hammond N. G. L. The Classical Age of Greece. P. 195).

861

Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 52; Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 69.

862

Отсутствие сведений о наличии декархий в конкретных пунктах Спартанской державы объясняется во многом спецификой нашего основного источника по данному периоду — Ксенофонта. Он тщательно обходит эту тему, предпочитая отделываться общими фразами, без неприятной для реноме спартанцев детализации. Примером подобного подхода к материалу является сообщение Ксенофонта о том, что «Лисандр, прибыв на Лесбос с 20 кораблями из Геллеспонта, привел в порядок государственные дела (kateskeuavsato) в ряде городов, в том числе и в Митилене» (Hell. II, 2, 5). Надо думать, что у Ксенофонта под нейтральной фразой о приведении в порядок государственных дел скрывается насильственное учреждение декархий во всех городах Лесбоса.

863

В. Фергюсон пытается доказать, что коллегию Десяти в Пирее можно считать обычной декархией на том основании, что после разрушения Длинных стен Афины и Пирей стали практически двумя городами (Ferguson W. S. The Oligarchical Movement in Athens // CAH. Vol. V. 1927. P. 367).

864

Стремясь доказать, что азиатские города оставались без спартанских гармостов после войны, Г. Парк приводит афинский декрет, датируемый 403/2 г. (Ditt. Syll.3, N 117), в котором афиняне хвалят граждан Эфеса и Нотия за то, что те приняли самосских изгнанников. «Невероятно, — пишет Г. Парк, — чтобы эти города могли оказать гостеприимство тем, кого изгнал Лисандр, если бы в данное время там находились спартанские гармосты».

865

Трудно сказать, до каких пределов простирался альянс Кира и Лисандра и какие цели преследовал Лисандр в Малой Азии. Как полагает Д. Лотце, на этот вопрос невозможно ответить, поскольку в основе всех планов Лисандра лежала его совместная деятельность с Киром, которая окончилась вместе со смертью последнего (Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 69).

866

Точно так же действовали спартанцы по отношению к демократическим режимам и до Лисандра, и после него. Достаточно напомнить о той поддержке, которую оказали хиосским олигархам наварх 409/8 г. Кратесиппид (Isocr. VIII, 98; Diod. XIII, 65; ср.: Xen. Hell. III, 2, 11), а через десять лет Деркилид (Xen. Hell. III, 2, 11). Столь же неукоснительно спартанцы следили за состоянием дел своих пелопоннесских союзников и колоний, основанных ими. В связи с этим можно вспомнить расправу над демократами в Гераклее Трахинской в 399 г., когда Гериппид жестоко подавил попытку демократического переворота (Diod. XIV, 38, 4–5). Принципиальное отличие Лисандра от прочих спартанских «наместников» заключалось в методах и масштабах репрессалий. Система, созданная Лисандром, могла сколько-нибудь долго сохраняться только при глобальном и постоянном терроре как основном методе поддержания спартанского порядка.

867

Так, Ксенофонт вообще ничего не говорит о поведении Лисандра в Милете, на Фасосе или в Сесте — местах, где с наибольшей жестокостью и коварством он расправлялся с демократическими режимами. Диодор же хотя и упоминает случай с Милетом, однако весьма бегло и без подробностей, говоря только, что олигархический переворот произошел при содействии спартанцев (XIII, 104, 5).

868

О поведении Лисандра в Милете сообщают только Плутарх и Полиэн (Plut. Lys. 8; 19; Polyaen. I, 45, 1). Оба автора приводят историю с казнью 800 милетян в качестве примера исключительного вероломства и беспринципности Лисандра. Их общим источником, скорее всего, был Эфор.

869

Фасосские события изложены у Корнелия Непота (Lys. 2, 2) и Полиэна (I, 45, 4). Приведем рассказ Полиэна, который представляется нам типичным для суждений о характере действий Лисандра за границей: «Лисандр захватил Фасос, среди жителей которого было много сторонников Афин, скрывающихся от него. А он созвал фасосцев в храм Геракла, произнес перед ними дружескую речь… Те из фасосцев, которые скрывались, поверив его любезным речам, вышли (из своих убежищ). Лисандр же, выждав несколько дней, чтобы те еще больше осмелели, приказал схватить их и заколоть».

870

Beloch K. J. GG^2. Bd. III, 1. S. 3; Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 59.

871

Так думает, например, Эд. Мейер (Meyer Ed. GdA. Bd. V. S. 15).

872

Фролов Э. Д. Греческие тираны. С. 58.

873

Из работ, наиболее полно отражающих историю развития института гармостов с начала Пелопоннесской войны и вплоть до Анталкидова мира, см. прежде всего монографию Г. Бокиш (Bockisch G. JArmostaiv (431–337) // Klio. Bd. 46. 1965. S. 129–239). К работе приложен список гармостов (Ibid. S. 230–239). Однако данное исследование не лишено недостатков: к ним надо отнести слишком вольное обращение с источниками. Большой интерес представляет также серия статей Г. Парка, посвященных как общим проблемам института гармостов, так и частным сюжетам по этой теме. См.: Parke H. W. 1) The Development of the Second Spartan Empire… P. 53; 2) The Title of Apollo and the Harmost at Decelea, 413 to 404 B. C. // JHS. Vol. 52. 1932. S. 42–46; 3) Herippidas, Harmost at Thebes // CQ. Vol. 21. 1927. P. 159–165; 4) The Evidence for Harmosts in Laconia // Hermathena. 46. 1931. P. 31–38.

874

Исходное значение этого слова совершенно прозрачно. Оно является производным от глагола aJrmovzw, что буквально означает «сколачивать», «скреплять», а в переносном смысле — «устанавливать», «управлять», «командовать». У лексикографов и грамматиков слово oJ aJrmosthv» толкуется в широком смысле как «руководитель», «начальник», «военный наместник». Так, Свида и Гарпократион определяют гармостов как a[rconte». Лексикон Гезихия объясняет данное слово как ejpimelhvth». В Беккеровском издании «Anecdota Graeca» дается значение frouvrarcoi (206) и a[rconte» kai; frouvrarcoi (445). По мнению автора статьи о гармостах в словаре Дарамбера и Сальо, Спарта намеренно выбрала этот более нейтральный титул для обозначения своих военных комендантов, поскольку он казался им менее подозрительным и оскорбительным для периеков, чем, например, выражение ejpivskopoi для афинских союзников (Lйcrivain Ch. Harmostai // DA. T. III. Pt. 1. 1900. P. 10).

875

Oehler J. JArmostaiv // RE. Bd. VII. Hbbd. 14. 1912. Sp. 2389; Lйcrivain C. Harmostai. P. 10; Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 38; Bockisch G. JArmostaiv. S. 136, Anm. 6.

876

Количество гармостов в схолиях к Пиндару примерно совпадает с общим количеством периекских общин, освобожденных римлянами от спартанского господства. Таких «свободных лаконских городов» первоначально насчитывалось 24, а позже их стало 18 (Paus. III, 21, 6).

877

Schцmann G., Lipsius J. Griechische Alterthьmer. Bd. I. Berlin, 1897. S. 216.

878

Такая забота о Кифере объясняется исключительно важным для Спарты местоположением этой островной периекской общины (Thuc. IV, 53, 3).

879

Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 78 f. Фукидид только один раз употребляет термин «гармост» (VIII, 5, 2). По мнению Г. Парка, если бы восьмая книга подверглась той же правке, что и предыдущие, то этот термин исчез бы и здесь.

880

Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 42; Bockisch G. JArmostaiv. S. 149.

881

То, что в Спарте термин «гармост», точно так же, как «наварх», означал военное звание, а не просто был одним из синонимов слова «военачальник», подтверждает отчасти Диодор. В рассказе о взятии Калхедона Алкивиадом в 409 г. он отмечает, что «в городе находился назначенный лакедемонянами военачальник (hJgemwvn) Гиппократ, которого лаконцы называли гармостом» (XIII, 66, 2). То же самое он повторяет по поводу Лисандра, которому было поручено «обойти города, назначая в каждом людей, называемых у них (т. е. у спартанцев. — Л. П.) гармостами» (XIV, 10, 1).

882

Если аканфяне в 423 г. почтили «освободителя Эллады» Брасида золотым венком, как если бы он был победителем-атлетом (Thuc. IV, 121, 1), то самосские олигархи почитали Лисандра так, как если бы он был богом (Plut. Lys. 18).

883

Meyer Ed. GdA. Bd. IV. Buch. 5. Stuttgart; Berlin, 1901. S. 9.

884

Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 54 f.

885

Ibid. P. 55.

886

С Педаритом связан один важный эпизод, который проливает свет на положение гармостов в военной организации Спарты. Педарит, оказывается, был настолько самостоятелен, что мог отказаться предоставить хиосский флот в распоряжение спартанского наварха (Thuc. VIII, 32, 3). По его доносу наварх Астиох чуть было не лишился своей должности (Thuc. VIII, 38, 3; 39, 2). Это говорит о том, что спартанские гармосты были наделены очень большой самостоятельностью и напрямую не подчинялись навархам.

887

Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 54.

888

С. Ходкинсон полагает, что Сфенелай был сыном эфора 431/430 г. Сфенелаида и братом Алкамена — командующего флотом в 412 г. (Hodkinson S. Social Order… P. 262).

889

Демосфен утверждает, что Аттика была со всех сторон окружена спартанскими гарнизонами, возглавляемыми гармостами: они были на Эвбее, в Беотии, Мегарах, на Эгине, Кеосе и других островах (XVIII, 96).

890

Bockisch G. JArmostaiv. S. 237.

891

Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 61; Bockisch G. JArmostaiv. S. 237.

892

О Лисандре как гармосте Афин см.: Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 62 f.; Bockisch G. JArmostaiv. S. 192.

893

Подробнее о статусе восстановленных Лисандром городов см: Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 60 f.;

894

Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 67.

895

Судя по данным просопографии, гармостами в период с 413 по 407 г., т. е. до Лисандра, становились главным образом крупные спартанские офицеры и государственные деятели, которые в дальнейшем не раз еще появятся на страницах истории. К ним можно отнести Клеарха, Деркилида и Этеоника. Все они без исключения были спартиатами, некоторые происходили из видных спартанских семей, например Алкамен, сын эфора Сфенелаида, или Педарит, внук олимпионика Антиклида и брат Анталкида. Конкретные данные о каждом гармосте со ссылкой на источники см. в соответствующих статьях просопографического справочника П. Пораллы (Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier bis auf die Zeit Alexanders des Grossen. Breslau, 1913). С. Ходкинсон приводит целый ряд примеров, свидетельствующих о том, как часто в Спарте члены одной и той же фамилии из поколения в поколение занимали видные военные и гражданские посты (Hodkinson S. Social Order… P. 261 f.).

896

Как полагает Г. Парк, Лисандр умышленно назначал на должность гармостов именно неодамодов, поскольку от них можно было ожидать большей преданности, чем от «настоящих» спартиатов (Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 54). П. Кэртлидж думает, что ими могли быть только «нофы», т. е. сыновья матерей-илоток, а не илоты в полном смысле слова (Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 278). Но оба эти предположения не имеют какого-либо надежного основания.

897

Эд. Мейер совершенно справедливо считает, что в период своего наибольшего могущества Лисандр мог оказывать сильное давление на спартанские власти, добиваясь нужных ему назначений. По мнению Эд. Мейера, гармостами в этот период назначались только люди, которым Лисандр лично доверял, часто весьма низкого происхождения. Тех же, кто был назначен раньше, он умел привязать к себе тем, что снисходительно относился к их прихотям и специально подталкивал к злоупотреблению властью (Meyer Ed. GdA. Bd. IV. Buch. 5. S. 14).

898

О резком увеличении процента неодамодов в спартанской армии в конце V в. см., в частности: Willetts R. E. The Neodamodeis // ClPh. Vol. 49. 1954. № 1. P. 27–32; Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 280 f., 311 f.

899

Полный перечень источников, касающихся мофаков, см. в статье Д. Лотце «Мофаки» (Lotze D. Movqake» // Historia. Bd. XI. 1962. Hf. 4. S. 427–435).

900

Белох К. Ю. История Греции. Т. II. М., 1899. С. 91.

901

О тирании Клеарха см.: Фролов Э. Д. Греческие тираны. С. 61 сл.

902

Фукидид, рассказывая о массовых казнях хиосских демократов, организованных гармостом Хиоса Педаритом в 411 г., не упоминает о какой-либо реакции в Спарте на подобные действия своего эмиссара (VIII, 38, 3).

903

Об институте гармостов после Лисандра см.: Bockisch G. JArmostaiv. S. 209–230.

904

Так, Демосфен, описывая ситуацию перед битвой при Галиарте, утверждает, что спартанские гарнизоны с гармостами образовывали кольцо вокруг Аттики: они стояли в Эвбее, Танагре, всей Беотии, Мегарах, Эгине, на Кеосе и других островах (XVIII, 96). Правда, это свидетельство Демосфена не считается вполне надежным и скорее воспринимается как «риторический поток» (Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 62), однако в общих чертах, как нам представляется, картина нарисована верная.

905

См. список гармостов в работе Г. Бокиш (Bockisch G. JArmostaiv. S. 236–239). Для следующего десятилетия (с 390 по 380 г.) известно всего пять имен гармостов (Анаксибий, Горгоп, Пантоид, Фебиад, Телевтий), а с 380 по 371 г. — три (Алкет, Фебиад, Сфодрий).

906

См. соответствующие статьи в просопографическом справочнике П. Пораллы.

907

Весной 411 г. Деркилид с небольшой армией был послан в Геллеспонт, чтобы поднять антиафинский мятеж в Абидосе (Thuc. VIII, 61). Там он успешно сотрудничал с Фарнабазом. По сообщению Ксенофонта, Деркилид, будучи гармостом Абидоса, попал в немилость в год, когда Лисандр стал навархом (Hell. Ш, 1, 9). Скорее всего, Деркилид оставался гармостом Абидоса с 411 по 407 г.

908

Впервые эту стену общей протяженностью в 7 км соорудил Мильтиад, затем Перикл (Plut. Per. 19).

909

В подлиннике katagwghv, что невольно ассоциируется с katafughv.

910

Возможно, таким же гармостом, действующим на всей территории Фракии, был Евдамид, посланный в 382 г. во Фракию с большим войском, состоящим из 2 тыс. неодамодов и периеков (Xen. Hell. V, 2, 24). Во всяком случае, Эней Тактик называет его oJ Lakwvnwn aJrmosth;» ejpi; Qra/vkh» (27, 7).

911

Формально члены Пелопоннесской лиги не облагались никакими денежными поборами. Благодаря этому перед началом Пелопоннесской войны моральное преимущество было полностью на стороне Спарты. По словам Ф. Ф. Соколова, «все греки сочувствовали спартанцам, сравнивали унижение афинских союзников, плативших дань, бывших в полном повиновении у афинян, с полною свободою пелопоннесских союзников Спарты» (Соколов Ф. Ф. Дань лакедемонских союзников // Труды Ф. Ф. Соколова. СПб., 1910. С. 265).

912

В числе частных пожертвователей, оказывается, были и сами спартиаты. Так, в списке значится знатный спартиат Молобр, отец Эпитада, который в 425 г. возглавлял спартанский отряд в Сфактерии (Thuc. IV, 8, 9).

913

«Установили же они (лакедемоняне) и взносы (fovrou») с побежденных и, хотя прежде не пользовались деньгами, теперь стали собирать в качестве фороса (ejk tou’ fovrou) ежегодно более тысячи талантов».

914

Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 56, n. 35. Оценивая минимальные затраты Спарты на военные нужды в 399/8 г., Г. Парк показывает, что только содержание армии и флота обошлось Спарте в 610 талантов. В эту сумму не входят траты на содержание гарнизонов в городах Спартанской державы.

915

Диодор прямо говорит, что форос взимался только с городов, «покоренных войною» (XIV, 10, 2).

916

Соколов Ф. Ф. Дань лакедемонских союзников. С. 263.

917

По свидетельству Ксенофонта, одна из главных причин охлаждения отношений членов Пелопоннесской лиги к Спарте заключалась в том, что спартанцы полностью «приватизировали» все денежные доходы, получаемые ими в результате совместно выигранной войны (Hell. III, 5, 12).

918

Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 56 f.; Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. S. 64.

919

Так, во фрагменте надписи, датируемой 375 г. и представляющей собой договор между Афинами и фракийскими царями, в одной фразе упоминается и подать, именуемая форосом, которую население уплачивало в качестве старинной дани (to;m fovron to;m pavtrion), и союзные взносы афинянам, называемые здесь синтаксисом (suvntaxin) (Tod^2, N 151). Подробнее см.: Цинзерлинг Г. Д. Перерождение Афинского морского союза в Афинскую архэ IV в. до н. э. // ВДИ. 1972. № 4. С. 128 сл.

920

Parke H. W. The Development of the Second Spartan Empire… P. 76.

921

Bengtson H. GG^2. Munchen, 1961. S. 246.

922

Доватур А. И. Политика и политии Аристотеля. М.; Л. 1965. С. 244.

923

Не исключено, что рассказ о личных мотивах эфора Эпитадея является анекдотом, возникшим post factum на основе практического действия его ретры. Но высказать какое-либо категорическое суждение по этому вопросу мы не в состоянии.

924

Toynbee A. The Growth of Sparta // JHS. Vol. 33. 1913. P. 272, n. 101.

925

Вплоть до III в. мы не знаем ни одного случая, чтобы эфор привлекался к суду за свою прошлую деятельность. Отчет, который одна коллегия эфоров давала post factum следующей за ней коллегии, как правило, носил формальный характер (ср.: Arist. Rhet. III, 18, 1419 a).

926

В древности стало трюизмом сравнивать власть эфоров с тиранической властью (Xen. Lac. pol. 8, 4 — w{sper oiJ tuvrannoi; Plat. Leg. IV, 712 d; Arist. Pol. II, 6, 14, 1270 b 14: ajrchvn… ijsotuvrannon).

927

Об исключительном праве эфоров на законодательную власть см., например: Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. 3. Aufl. Hf. II. Mьnchen, 1926. S. 687 f.; Jones A. Sparta. Oxford, 1966. P. 22.

928

Васильевский В. Г. Политическая реформа и социальное движение в Греции в период ее упадка. СПб., 1869. С. 130.

929

Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier. Breslau, 1913. S. 52; Oliva P. Sparta and her Social Problems. Prague, 1971. P. 190 f.; Marasco G. La Retra di Epitadeo e la Sutuazione sociale di Sparta nel IV secolo // AC. T. 49. 1980. P. 131.

930

Сошлемся на авторитетное мнение А. И. Доватура на этот счет: «Законодателем в ряде случаев назван у Аристотеля несомненно Ликург, в других — возможно, Ликург, в третьих — едва ли Ликург, в четвертых — бесспорно не Ликург. Отсюда вывод: законодатель для Аристотеля — некое собирательное лицо…» (Доватур А. И. Политика и политии Аристотеля. М.; Л., 1965. С. 238).

931

Newman W. L. The Politics of Aristotle. Vol. II. Oxford, 1887. P. 326.

932

Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. New York, 1977. P. 84 f.

933

Сошлемся на тех, кто придерживается этого мнения: Хвостов М. Хозяйственный переворот в древней Спарте // УЗКазУ. XI. 1901. С. 187 сл.; Oliva P. Sparta… P. 189 и n. 1; Christien J. La Loi d’Epitadeus: un aspect de l’histoire economique et sociale de Sparte // RD. T. 52. 1974. № 3. P. 201.

934

Christien J. La Loi d’Epitadeus. P. 201 s.

935

Busolt G. GG. Bd. I. Gotha, 1893. S. 523 и Anm. 2; Beloch K. J. GG. Aufl. 2. Bd. III, 1. Berlin; Leipzig, 1922. S. 346 и Anm. 2; Glotze G. Histoire grecque. 2-иme йd. T. III. Paris, 1941. P. 32.

936

Porter W. H. Antecedents of the Spartan Revolution of 243 B. C. // Hermathena. 44. 1935. P. 7; Cary M. Notes on the History of the Fourth Century. I. The Rhetra of Epitadeus // CQ. Vol. 20. 1926. № 3/4. P. 186; Toynbee A. Some Problems of Greek History. III. The Rise and Decline of Sparta. London, 1969. P. 152–417; Oliva P. Sparta… P. 190; Christien J. La Loi d’Йpitadeus. P. 201; Marasco G. La Retra di Epitadeo… P. 135.

937

Meyer Ed. Forschungen zur alten Geschichte. Bd. I. Halle, 1892. S. 258, Anm. 3; Пёльман Р. История античного коммунизма и социализма. СПб., 1910. С. 595. С критикой их взглядов уже в начале века выступил автор статьи «Гомеи» в «Реальной энциклопедии» О. Шультесс (Schulthess O. Homoioi // RE. Bd. VIII. 1913. Sp. 2258 f.).

938

Clauss M. Sparta. Eine Einfьhrung in seine Geschichte und Zivilisation. Mьnchen, 1983. S. 162.

939

Hodkinson S. Inheritance, Marriage and Demography: Perspectives upon the Success and Decline of Classical Sparta // Classical Sparta: Techniques behind her Success / Ed. by A. Powell. London, 1989. P. 81.

940

Flower M. A. Revolutionary Agitation and Social Change in Classical Sparta // Georgica. Greek Studies in Honour of G. Cawkwell. Bulletin Supplement 58. 1991. P. 89 и n. 62.

941

Именно так понимают этот текст Аристотеля Н. И. Голубцова (Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты в нач. IV в. до н. э. // Труды Московского историко-архивного института. Т. 12. 1958. С. 248–266), П. Олива (Oliva P. Sparta… P. 189–192) и Эд. Вилль (Will Ed. Le monde grec et l’Orient. T. I. Paris, 1972. P. 441 ss.).

942

См., например: Лурье С. Я. История античной общественной мысли. М.; Л., 1929. С. 178 сл.; Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты… С. 247 сл. и прим. 1; Fustel de Coulanges N. D. Nouvelles Recherches sur quelques Problиmes d’Histoire. Paris, 1891. P. 115 s.; Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. II. S. 635 f., Anm. 1; Chrimes K. Ancient Sparta. Manchester, 1952. P. 6; Oliva P. Sparta… P. 189 ff.; Will Ed. Le monde grec… T. I. P. 443; Christien J. La Loi d’Epitadeus. P. 203 ss.

943

Schulthess О. Homoioi. Sp. 2259.

944

Васильевский В. Г. Политическая реформа… С. 117, прим. 1.

945

Niese B. Epitadeus // RE. Bd. VI. Hbbd. 11. 1909. Sp. 217 f.

946

Toynbee A. The Growth of Sparta. P. 272.

947

Cary M. Notes on the History… P. 186 ff.

948

Однако этой тезе Г. Мараско противоречит хотя бы тот факт, что к середине IV в. не только не приостановился процесс размывания гражданского коллектива в Спарте, как этого можно было бы ожидать, но, наоборот, темпы его возросли. С той же целью, что и закон Эпитадея, и одновременно с ним, по ее мнению, был издан и другой закон, освобождающий от военной службы и налогового бремени отцов, имеющих трех-четырех сыновей (Marasco G. La Retra di Epitadeo… P. 144). Но из контекста Аристотеля, который один упоминает об этом установлении (Pol. II, 6, 13 1270 b 2–5), невозможно даже приблизительно определить, когда оно было принято.

949

В дальнейшем все расчеты учитывают только граждан призывного возраста (от 20 до 60 лет).

950

Интересное суждение относительно временной привязки свидетельства Геродота высказывает Е. Кавеньяк. По его мнению, эту цифру следует отнести не ко времени Греко-персидских войн, а к более раннему периоду — к VI в. — на том основании, что эти данные Геродот, скорее всего, получил из списка членов Пелопоннесской лиги. Списки же, как он полагает, будучи составленными в момент создания Пелопоннесского союза, больше не проверялись. «Очень часто в истории древних институтов, — заключает Е. Кавеньяк, — оказывалось, что первоначальные цифры оставались неизменными и их относили к более поздним периодам, без учета произошедших статистических изменений и модификаций» (Cavaignac E. La Population du Peloponnиse aux Ve et IVe siecles // Klio. Bd. XII. 1912. P. 261 s., 268).

951

Васильевский В. Г. Политическая реформа… С. 108 сл.; Cavaignac E. La Population du Peloponnиse… P. 270 ss. Нам представляется более аргументированной точка зрения В. Г. Васильевского, основанная на скрупулезном изучении текста Фукидида. Ведь Фукидид прямо указывает на то, что кроме 7 собственно спартанских лохов в армии было только 600 периеков из Скиритиды (V, 68, 3). О делении спартанской армии на боевые единицы и их численном составе см.: Schomann G., Lipsius J. Griechische Alterthumer. Aufl. 4. Bd. I. Berlin, 1897. S. 287 f.

952

Более подробно об этом см. в разделе «Неодамоды» 5-й главы настоящей работы.

953

Васильевский В. Г. Политическая реформа… С. 110 сл.; Chrimes K. Ancient Sparta. P. 348 ff.

954

Cavaignac E. La Population du Peloponnиse… P. 270 ss.; Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты… Р. 251. Дж. Хаксли, правда без какой-либо аргументации, полагает, что в 370 г. число взрослых спартиатов не могло быть более 1500 человек (Huxley G. L. Early Sparta. London, 1962. P. 95).

955

По крайней мере, пятая часть из этих семисот спартиатов составляла офицерский корпус, а собственно лакедемонская пехота, свыше 1700 человек, состояла в основном из гипомейонов, неодамодов и периеков (Лурье С. Я. Комментарий // Ксенофонт. Греческая история. Л., 1935. С. 332 (к VI, 4, 12)).

956

Под «одним вражеским ударом» (mivan plhghvn) Аристотель, конечно, имел в виду поражение при Левктрах. Это — общепринятый взгляд. Исократ также характеризует Левктры как один удар (mia’» eijsbolh’»), оказавшийся губительным для Спарты (Archid. 56). В. Ньюмен замечает по этому поводу, что Карфагенская, Афинская и Сиракузская державы распались, по крайней мере, в результате нескольких поражений, а не одного, как Спартанская империя (Newman W. L. The Politics of Aristotle. Vol. II. P. 331).

957

Никогда ранее спартанцы не освобождали единовременно такое большое количество илотов. В 425 г. они отменили даже свое первоначальное решение об освобождении 2 тысяч илотов и предпочли тайно их уничтожить (Thuc. IV, 80, 4).

958

См., например: Cavaignac E. La Population du Peloponnиse… P. 272; Cary M. Notes on the History… P. 186; Ziehen L. Das Spartanische Bevцlkerungsproblem // Hermes. Bd. 68. 1933. S. 231 ff.; Willetts R. F. The Neodamodeis // ClPh. Vol. 49. 1954. № 1. P. 30 f. В работах западных ученых, как правило, абсолютизируются те или иные внеэкономические причины этого явления. Наоборот, экономические факторы или вовсе упускаются из виду или трактуются как второстепенные.

959

У нас нет никаких данных о сокращении численности периеков или илотов. По-видимому, количественного упадка в этих слоях лаконского населения не наблюдалось. Скорее наоборот, их многочисленные контингенты постепенно заменили в спартанской армии самих спартиатов. По расчетам Е. Кавеньяка (Cavaignac E. La Population du Peloponnиse… P. 268, 272), во время Греко-персидских войн в армии на одного спартиата приходился один периек (Her. IX, 28); в начале Пелопоннесской войны эта пропорция составляла соответственно 1:1,3 (ср.: Thuc. IV, 8, 1), а ко времени Ксенофонта — 6:10 (Xen. Hell. VI, 4, 12). Агесилая в его восточном походе сопровождало только 30 спартиатов. Армия же состояла из 2 тысяч неодамодов и 6 тысяч союзников (Xen. Hell. III, 4, 2). При нападении Эпаминонда на Спарту за самый короткий срок было вооружено 6 тысяч илотов (Xen. Hell. VI, 5, 28–29). В III в. этолийцы, вторгшись в Лаконию, взяли в плен 50 тысяч илотов (Plut. Cleom. 18). И таких примеров, свидетельствующих о нормальной демографической ситуации в среде периеков и илотов, можно привести немало. Что касается Греции в целом, то у нас также нет никаких данных об общем сокращении населения в рассматриваемый период (Chrimes K. Ancient Sparta. P. 348 f.).

960

По мнению П. Кэртлиджа, демографический эффект от такого стихийного бедствия должен был уже к 425 г. сойти на нет (Cartledge P. Sparta and Lakonia. A regional History 1300–362 B. C. London, 1979. P. 311).

961

Для классической эпохи нам известен только один случай наделения иностранца полными гражданскими правами. Таковые были дарованы прорицателю Тисамену, от которого зависел, как думали спартанцы, исход Греко-персидской войны. Геродот, приводя этот случай как исключительный, замечает, что Тисамен и «его брат были единственными людьми, которые сделались спартанскими гражданами» (IX, 35).

962

Аристотель указывает на то, что до Ликурга социальная политика государства была иной: «При первых царях, говорят, права гражданства давались и негражданам, так что в то время, несмотря на продолжительные войны, малолюдства не было, и у спартиатов некогда было до десяти тысяч человек» (Pol. II, 6, 12, 1270 a 35–38). Эти сведения Аристотель, возможно, почерпнул у Эфора, хотя последний имел в виду скорее города периеков, чем собственно Спарту. Во всяком случае, таков смысл отрывка Эфора в изложении Страбона: «Спарту Гераклиды сделали своей столицей, в остальные части они послали царей, разрешив им в силу редкой населенности страны принимать в сожители всех желающих из иностранцев» (ap. Strab. VIII, 5, 4, p. 364).

963

В Риме, начиная с середины II в., наблюдался тот же самый процесс — неуклонное уменьшение числа граждан, способных носить оружие. Т. Моммзен обвиняет в этом прежде всего римский нобилитет: «Когда власть находится в руках замкнутой группы родовой знати, обладающей прочным богатством и авторитетом наследственного государственного опыта, то в минуты опасности она проявляет замечательную последовательность и настойчивость… но в мирное время ее политика бывает недальновидна, корыстна и небрежна. То и другое заложено в самой сущности наследственной и коллегиальной власти… В вопросе Катона, что будет с Римом, когда ему уже не надо будет опасаться ни одной державы, заключался глубокий смысл… Правящая корпорация руководствовалась одной идеей — сохранить и по возможности расширить свои незаконно захваченные привилегии…» (Моммзен Т. История Рима. Т. II. М., 1937. С. 69 сл.). Но римское общество, в отличие от спартанского, сумело приостановить процесс деклассирования своего гражданства в результате вовремя проведенной земельной реформы Тиберия и Гая Гракхов.

964

Oliva P. Sparta… P. 192.

965

Fustel de Coulanges N. D. Nouvelles Recherches… P. 115 s.

966

Fustel de Coulanges N. D. Nouvelles Recherches… P. 117. В последние десятилетия точка зрения Н. Д. Фюстеля де Куланжа, полагавшего, что закон Эпитадея был принят исключительно в пользу богатых, стала преобладающей. К ее сторонникам относится, например, Эд. Вилль, по словам которого, «закон Эпитадея только утвердил практику, которая до этого уже имела место, но была нелегальной» (Will Ed. Le monde grec… T. I. P. 443). Представители англо-американской школы антиковедения М. Финли и Ст. Ходкинсон считают, что принцип равных наделов стал нарушаться в Спарте очень рано, еще в период архаики, а в V в. «перекачка» земельной собственности уже шла полным ходом (Finley M. Sparta // Idem. The Use and Abuse of History. London, 1975. P. 164 ff.; Hodkinson S. Social Order and the Conflict of Values in Classical Sparta // Chiron. Bd. 13. 1983. P. 243). См. также: Asheri D. Sulla legge di Epitadeo // Athenaeum. 49. 1961. P. 45–68.

967

Хвостов М. Хозяйственный переворот в древней Спарте. С. 187; Fustel de Coulanges N. D. Nouvelles Recherches… P. 116 ss.

968

В словарях Лиддель-Скотта и Шантрена дорийское слово ta; klavria, являющееся производным от oJ klh’ro», переводится как «долговое обязательство», «долговая расписка», «договор» со ссылкой на: Plut. Agis 13 (Liddell H. G. — Scott R. A Greek-English Lexicon. A New Edition. Vol. V. Oxford, 1930. s. v. klh’ro»; Chantraine P. Dictionnaire йtymologique de la langue grecque. T. II. Paris, 1970. s. v. klh’ro»).

969

Андреев Ю. В. Спарта как тип полиса // Античная Греция. Т. I. М., 1983. С. 204.

970

Ретра Эпитадея, разрешившая «завещать свой дом и надел кому угодно», оказалась более радикальной, чем аналогичный афинский закон, где свобода завещания была возможна только при отсутствии законных сыновей (Isaeus III, 68, p. 45).

971

Подобное отношение к торгово-промышленной деятельности характерно для греческой аристократии в целом. Подобная ценностная установка прослеживается как на бытовой уровне, так и на уровне философского осмысления действительности. Платон и Аристотель, например, с неодобрением относились ко всякого рода «хремастике» и считали недопустимыми для граждан любые торговые операции с землей. Платон в «Законах» призывал граждан своей утопии «не бесчестить первоначально соразмерного надела взаимной куплей или продажей, ибо не будет вам в этом союзником ни законодатель, ни Бог» (V, 741 b). Аристотель по поводу ретры Эпитадея заметил, что «законодатель поступил правильно, заклеймив как нечто некрасивое покупку и продажу имеющийся собственности…» (Pol. II, 6, 10, 1270 a).

972

Christien J. La Loi d’Epitadeus. P. 197.

973

См. прим. 44 настоящего раздела.

974

Marasco G. La Retra di Epitadeo… P. 135.

975

Ibid. P. 144 sg.

976

Toynbee A. Some Problems of Greek History. P. 340 ff.

977

Cary M. Notes on the History… P. 187.

978

В «Законах» Платона эта проблема решена в чисто спартанском духе. Возможно, что приводимые Платоном детали также взяты из спартанской практики. «Никто из частных лиц не имеет права владеть золотом или серебром. Однако для повседневного обмена должна быть монета… но она будет ценной лишь внутри страны, для остальных же людей не будет иметь никакого значения… Для оплаты военных походов или путешествий в иные государства — посольства, либо… всевозможных вестников… государству необходимо… обладать действительной по всей Элладе монетой. Если частному лицу понадобится выехать за пределы родины, оно может это сделать лишь с разрешения властей; по возвращении домой оно должно сдать государству имеющиеся у него чужеземные деньги, получив взамен местные деньги, согласно расчету. Если обнаружится, что кто-либо присвоил чужеземные деньги, они забираются в пользу казны; знавший же об этом и не сообщивший подвергается вместе с тем, кто ввез эти деньги, порицанию и проклятию, а также и пене в размере не менее количества ввезенных чужеземных денег» (IV, 742 a-c). Как показывает историческая практика, в государствах с сильно выраженными тоталитарными тенденциями неконвертируемость местных денег и запрет на иностранную валюту для собственных граждан являются обязательными элементами, которые, по мнению властей, наряду с прочими мерами должны обеспечить стабильное существование интровертным политическим системам.

979

Oliva P. Sparta… P. 188, n. 3.

980

По закону от 218 г. народного трибуна Гая Клавдия сенаторам были запрещены любые крупные торговые операции, связанные с морскими перевозками, под тем предлогом, что торговля для них — безусловно позорное дело (quaestus omnis patribus indecorus visus) (Liv. XXI, 63, 3–4). Но это не мешало сенаторам в дальнейшем действовать через подставных лиц, выбираемых, как правило, из числа клиентов.

981

Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 317.

982

Те же процессы, по-видимому, происходили и в дорийских городах Крита. Как и в Спарте, искусственно сдерживаемое экономическое развитие привело к тяжелым для общества социальным последствиям. Судя по сохранившимся документам, поворот в социально-экономическом развитии острова произошел в конце V – начале IV в. Эпиграфический материал, относящийся IV в., свидетельствует о большой продвинутости Крита в сторону развития ростовщичества, роста богатств, земельной задолженности и социальной дифференциации. По словам Л. Н. Казамановой, все эти явления, будучи связанными с земельной спекуляцией, повлекли за собой распад критской общины «равных». Как полагает Л. Н. Казаманова, закон Эпитадея в Спарте и аналогичные законодательные акты, приведшие к концентрации богатств на Крите в IV–III вв., можно считать явлениями одного порядка (Казаманова Л. Н. Некоторые вопросы социально-экономического строя критских полисов (VI–IV вв. до н. э.) // ВДИ. 1957. № 3. С. 80, 83 сл.).

983

Пёльман Р. История античного коммунизма… С. 44 сл.

984

Это зафиксировано, например, для Левкады (Arist. Pol. II, 4, 4, 1266 b). Вероятно, продажа земли была запрещена также в Коринфе и Фивах (Arist. Pol. II, 3, 7, 1265 b). В Локрах еще в IV в. существовали законы, ограничивающие продажу земли (Arist. Pol. II, 4, 4, 1266 b). В Элиде разрешался кредит под залог земли, но только такой, который бы не грозил полной ее потерей (под заклад отходила только часть земли, а не весь участок целиком (Arist. Pol. VI, 2, 5, 1319 a).

985

Об этом празднестве см.: Scherling. Lysandreia // RE. Bd. XIII. Hbbd. 26. 1927. Sp. 2502 f.

986

Большинство современных историков признает новаторский характер культа Лисандра. См., например: Фролов Э. Д. Из предыстории младшей тирании (Столкновение личности и государства в Спарте на рубеже V–IV столетий до н. э.) // ВДИ. 1972. № 2. С. 28 сл.; Bengtson H. GG. 2. Aufl. Mьnchen, 1960. S. 252; Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. Berlin, 1964. S. 52 ff.; Hammond N. G. L. The Classical Age of Greece. London, 1975. P. 195; Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 268 f.

987

Фролов Э. Д. 1) Из предыстории младшей тирании… С. 22–40; 2) Греческие тираны. Л., 1972. С. 52–61.

988

Подробный рассказ о конфликте Лисандра с Фарнабазом принадлежит Плутарху. Ту же версию, но только в конспективном изложении, приводят Полиэн и Непот. По-видимому, все трое пользовались одним и тем же источником — Эфором.

989

В. Прентис, а вслед за ним и Р. Смит считают эту историю апокрифичной. По их мнению, она обязана своим происхождением изобретательности Эфора, от которого, как они полагают, берет начало большинство антилисадровских басен (Prentice W. K. The Character of Lysander // AJA. Vol. 38. 1934. № 1. P. 37 ff.; Smith R. E. Lysander and the Spartan Empire // ClPh. Vol. 43. 1948. № 3. P. 149, n. 40).

990

Meyer Ed. GdA. Bd. V. Stuttgart; Berlin, 1902. S. 44 f.; Beloch K. J. GG^2. Bd. III, 1. S. 16, Anm. 1.

991

Эти факты дали возможность Р. Смиту предложить по-своему парадоксальную гипотезу, согласно которой никакого «падения» Лисандра вовсе не было (Smith R. E. Lysander and the Spartan Empire. P. 145–156). Но без насилия над традицией это доказать невозможно. Конечно, Лисандр, коль скоро он не подвергся никакому судебному преследованию, получал время от времени официальные назначения как военного, так и дипломатического характера (Plut. Lys. 2 — посол к сиракузскому тирану Дионисию), однако все эти назначения не давали ему той полноты власти, которую он имел до 403 г.

992

См., например, слишком категоричные высказывания П. Оливы или Р. Смита (Oliva P. Sparta… P. 184; Smith R. E. Lysander and the Spartan Empire. P. 154).

993

Luria S. Zum politischen Kampf in Sparta gegen Ende des 5. Jahrhunderts // Klio. Bd. 21. 1927. Hf. 3/4. S. 412.

994

Оценку Дурида как историка см.: Meyer Ed. GdA. Bd. III. Stuttgart, 1901. S. 258; Bd. IV. Stuttgart; Berlin, 1901. S. 64; Luria S. Zum politischen Kampf… S. 407. Обстоятельства дела, связанные с нарушением супружеской верности Тимеи, жены Агиса, Дурид сообщает в мельчайших подробностях. Плутарх, ссылающийся на Дурида, рассказывает эту занимательную историю трижды — в биографиях Алкивиада, Лисандра и Агесилая. Ксенофонт, хотя и сообщает о тех интригах, которыми сопровождалась борьба за трон, тем не менее тщательно избегает оценочных суждений и опускает версию об отцовстве Алкивиада. Если была хоть малая толика правды в этом обвинении, Ксенофонт непременно бы об этом сообщил. По-видимому, во времена Ксенофонта версия об отцовстве Алкивиада просто еще не возникла: в 399 г. Леотихид, судя по тому, как он представлен в древней традиции, был явно не мальчиком, тогда как будь он действительно сыном Алкивиада, ему было бы не более 13 лет. Вот как представляет себе С. Я. Лурье возникновение этой версии: «Коль скоро имя любовника Тимеи осталось неизвестным и коль скоро знали, что Алкивиад находился в Спарте как раз в правление Агиса, то, конечно, нельзя было удержаться от того, чтобы не поместить на вакантное место Алкивиада» (Luria S. Zum politischen Kampf… S. 408). В современной историографии версию об отцовстве Алкивиада, обычно считают недостоверной, относя ее к новеллам явно позднего происхождения (Oliva P. Sparta… P. 184). Но можно привести примеры и иного рода. Так, Эд. Мейер принимает эту историю за чистую монету, дважды включив роман Тимеи с Алкивиадом в основной текст своего труда (Meyer Ed. GdA. Bd. IV. S. 556; 568). Из современных историков аутентичной ее считает Ч. Гамильтон (Hamilton C. D. Spartan Politics and Policy, 405–401 B. C. // AJPh. Vol. 91. 1970. № 3. P. 307 f.). Подробный разбор традиции вместе с историографическим обзором см.: Luria S. Zum politischen Kampf… P. 404–420; Лурье С. Я. Комментарий // Ксенофонт. Греческая история. С. 270–272 (к III, 3, 2–3).

995

С. Я. Лурье на целом ряде примеров показывает те стереотипы, с помощью которых, как правило, устранялись спартанские цари: Luria S. Zum politischen Kampf… P. 419 f.; Лурье С. Я. История античной общественной мысли. С. 179 сл.

996

Фролов Э. Д. Из предыстории младшей тирании… С. 30.

997

Возможно, сопротивление эфоров объяснялось их страхом перед новым возвышением Лисандра. Они могли опасаться того, что, попав в Малую Азию вместе с Агесилаем, он попытается восстановить свое первенствующее положение в армии и государстве.

998

Smith R. E. Lysander and the Spartan Empire. P. 155, n. 88.

999

Cawkwell G. L. Agesilaus and Sparta // CQ. Vol. 26. 1976. № 1. P. 66 f.

1000

Фролов Э. Д. Из предыстории младшей тирании… С. 32.

1001

Smith R. E. Lysander and the Spartan Empire. P. 148, n. 30, 33.

1002

Hamilton C. Spartan Politics and Policy… P. 311.

1003

Cawkwell G. L. Agesilaus and Sparta. P. 84, n. 71.

1004

Flower M. A. Revolutionary Agitation… P. 81 ff.

1005

Oliva P. Sparta… P. 186.

1006

См., в частности: Oliva P. Sparta… P. 185 f.; David E. Sparta between Empire and Revolution. New York, 1981. P. 13 ff.; Cartledge P. Agesilaos and the Crisis of Sparta. Baltimore, 1987. P. 94 ff.

1007

Фролов Э. Д. Из предыстории младшей тирании… С. 32 сл.

1008

Meyer Ed. GdA. Bd. V. S. 32; Ehrenberg V. Sparta. Geschichte // RE. 2. R. Bd. III. Hbbd. 6. 1929. Sp. 1402.

1009

Так, в частности. думает Ч. Гамильтон (Hamilton C. D. Spartan Politics and Policy… P. 311).

1010

Об исключительно большом влиянии религиозного момента на политику Спарты см.: Cartledge P. Sparta and Lakonia. Passim; Hodkinson S. Social Order… P. 273 ff.

1011

Hamilton C. Spartan Politics and Policy… P. 311 f.

1012

Лисандр хотел устроить такое же театрализованное представление с явлением божества, как в свое время организовал Писистрат при возвращении в Афины. Согласно Плутарху, «постановка Лисандра провалилась вследствие робости одного актера и сотрудника, который, уже взявшись за дело, струсил и пошел на попятную» (Lys. 26). Эта неудавшаяся интрига, в которую было вовлечено немало людей, стала, возможно, предметом «служебного» расследования в Дельфах. Жрецов, соучастников Лисандра, обвиняли, скорее всего, в том, что они помогли ему сфальсифицировать предсказания Пифии (Plut. Lys. 25, 1–2). После этой некрасивой истории дельфийские жрецы постарались дистанцироваться от Лисандра и не рисковать больше ради него своим авторитетом.

1013

Meyer Ed. GdA. Bd. V. S. 48.

1014

Ibid. S. 47 f.

1015

Beloch K. J. GG^2, III, 1. S. 16, Anm. 2. На связь с Ливией может указывать и имя брата Лисандра — Либий.

1016

Фролов Э. Д. Из предыстории младшей тирании… С. 34; Oliva P. Sparta… P. 186.

1017

Не исключено, что Лисандр дважды побывал в Ливии. Первый раз — вскоре после окончания Пелопоннесской войны. Возобновление старых ксенических связей и завязывание новых знакомств могли навести уже тогда Лисандра на мысль о возможном в будущем использовании авторитета местного прорицалища в собственных интересах. Второй раз он там побывал, по-видимому, между 399 и 396 гг, после того, как провалились его попытки подкупить оракулы в Греции.

1018

Причину такого расхождения в датировках у Диодора, Плутарха и Непота Р. Смит видит в том, что их общий источник Эфор не дает ясной даты, помимо общей фразы о возвращении Лисандра из Малой Азии. Диодор и Непот поняли это как отъезд Лисандра из Малой Азии после окончания Пелопоннесской войны. Плутарх же решил, что речь идет о возвращении Лисандра в Спарту после афронта, полученного от Агесилая (Smith R. E. Lysander and the Spartan Empire. P. 146 ff.).

1019

Фролов Э. Д. Из предыстории младшей тирании… С. 34.

1020

Там же.

1021

Meyer Ed. GdA. Bd. V. S. 48. Это же мнение разделяют П. Олива (Oliva P. Sparta… P. 186) и Ч. Гамильтон (Hamilton C. Spartan Politics and Policy… P. 311).

1022

Grundy G. B. The Population and Policy of Sparta in the V century // JHS. Vol. 28. 1908. P. 86.

1023

В случае с Кинадоном речь шла о военном путче с привлечением в качестве союзников всех недовольных социальной политикой Спарты групп населения. Молниеносная реакция властей и жестокая расправа над заговорщиками показывают, что спартанское правительство полностью осознавало степень опасности для существующей политической системы военных переворотов, опирающихся на широкую социальную базу (Xen. Hell. III, 3, 10–11; Polyaen. II, 14, 1). Что касается Лисандра, то, даже в случае успешной реализации его планов, речь могла идти только о частичной смене правящей элиты.

1024

Сошлемся, в частности, на Эд. Мейера (Mayer Ed. GdA. Bd. V. S. 41 f.), К. Ю. Белоха (Beloch K. J. GG^2. Bd. III, 1. S. 11, Anm. 3; III, 2. S. 210.) и Т. Леншау (Lenschau T. OiJ Triavkonta // RE. 2. Reihe. Bd. VI. Hbbd. 12. 1937. Sp. 2357).

1025

Царь из рода Агиадов, внук победителя при Платеях. В 409/8 г. наследовал своему отцу Плистоанакту (Thuc. III, 26; Diod. XIII, 75; Paus. III, 5, 7). Умер в изгнании, по-видимому, вскоре после 385/4 г. О царе Павсании см.: Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier… S. 103 f. № 595; Schaefer H. Pausanias (26) // RE. Bd. XVIII. Hbbd. 36. 1949. Sp. 2578–2584.

1026

Ксенофонт в обычной своей манере вообще опускает эту неприятную для сподвижника Лисандра историю. По его версии, Лисандр сам после падения Самоса доставил в Спарту 470 талантов (Hell. II, 3, 8). Но, согласно Диодору (XIII, 106), Лисандр уже в 405 г. послал Гилиппа с 1500 талантами, из которых последний украл 300. Плутарх объединяет обе версии: Лисандр после падения Самоса и учреждения Тридцати в Афинах посылает Гилиппа в Спарту, а сам отправляется во Фракию (Lys. 16). Как нам кажется, скандал с Гилиппом, скорее всего, произошел в середине лета 404 г., когда Лисандр был еще на Самосе (Xen. Hell. II, 3, 6–9). Подробнее о хронологии этих событий см.: Hamilton C. D. Spartan Politics and Policy… P. 303 f.

1027

Лисандр появился в Афинах в конце апреля 403 г. Предыстория его появления такова. Благодаря в основном фиванской помощи около 70 изгнанников-демократов во главе с Фрасибулом зимой 404/3 г. смогли захватить афинский пограничный форт Филу (Xen. Hell. II, 4, 2–7) и затем, собрав армию главным образом из жителей Пирея, нанесли поражение Тридцати тиранам (Xen. Hell. II, 4, 10–19). После этого Тридцать бежали в Элевсин, где учредили сепаратное государство, а в Афинах их заменила новая, но тоже олигархически настроенная коллегия Десяти. Обе группы олигархов обратились к Спарте за помощью (Xen. Hell. II, 4, 28; Lys. XII, 58; Arist. Ath. pol. 38, 1). Спартанцы в ответ предоставили олигархам «из города» заем в 100 талантов для найма солдат (cp.: Dem. XX, 11–12), а также послали им на помощь Лисандра. Тот прямо по прибытии направился к своим друзьям в Элевсин и начал формировать большую армию, набирая в нее наемников из Пелопоннеса (Xen. Hell. II, 4, 29). Именно в этот момент и появился Павсаний.

1028

Уже со времени Греко-персидских войн царей в походе сопровождало два эфора. Они не имели права вмешиваться в действия царя, но в качестве наблюдателей могли собирать досье, на основании которого цари по окончании похода нередко привлекались к суду (Her. IX, 76; Xen. Lac. pol. 13, 5; Hell. II, 4, 36; cp.: Aristot. Pol. II, 9, 1271 a 24). В зависимости от отношений царей и эфоров, последние становились или недоброжелательными соглядатаями за царями, или же, наоборот, своим авторитетом поддерживали их решения.

1029

См., например: Meyer Ed. 1) GdA. Bd. V. S. 41 f.; 2) Forschungen zur Alten Geschichte. Bd. I. S. 232 ff. Эд. Мейер называет Павсания «главным противником Лисандра, сторонником честной политики» (Mayer Ed. Forschungen… S. 234); Beloch K. J. GG^2. Bd. III, 1. S. 11; Oliva P. Sparta… P. 181 f.

1030

Ч. Гамильтон называет Павсания лидером партии, стоявшей в оппозиции к новой державной политике Спарты, «безотносительно к тому, направлялась ли она Лисандром, или же более ортодоксальной кооперацией эфоров, царей и герусии» (Hamilton C. D. Spartan Politics and Policy… Р. 307).

1031

Это не единственный случай поддержки Павсанием демократов. Уже будучи в изгнании и действуя через своего сына Агесиполида, он спас от смерти 60 мантинейских демократов (Xen. Hell. V, 2, 6). Его сыновья также отличались весьма либеральными взглядами (Polyb. IX, 23, 7; Diod. XV, 19, 4).

1032

Meyer Ed. GdA. Bd. V. S. 43 f. Эд. Мейер видит в Павсании крупного политического деятеля, сознательного и принципиального тираноборца и спасителя Афин. «Поведение Спарты в отношении Афин является самой славной страницей ее истории; за это Афины точно так же, как и весь мир, в первую очередь должны благодарить достойнейшего царя из дома Агиадов». Хотя, конечно, мнение немецкого историка о Павсании и заключает в себе элемент идеализации, однако какими бы соображениями ни руководствовался Павсаний, объективно именно он спас в тот момент афинскую демократию.

1033

Эта дата является общепринятой в науке. См.: Beloch K. J. GG^2. Bd. III, 1. S. 15, Anm. 4; Smith R. E. Lysander and the Spartan Empire. P. 147 f.; Hamilton C. D. Spartan Politics and Policy… Р. 306.

1034

Andrewes A. The Government of Classical Sparta // Ancient Society and Institutions. Oxford, 1966. P. 8.

1035

Ibid. P. 14.

1036

Jones A. H. M. Sparta. P. 26 ff.

1037

О том, кто возглавлял этот блок — царь Павсаний или эфорат, — единства мнений нет. Так, например, К. Ю. Белох полагал, что лидером движения против Лисандра был именно Павсаний (Beloch K. J. GG^2. Bd. III, 1. S. 11). Наоборот, У. Карштедт и Г. Шефер отдавали предпочтение эфорату. По словам Г. Шефера, функции Павсания ограничивались только военным командованием (Kahrstedt U. Lysandros (1) // RE. Bd. XIII. Hbbd. 26. 1927. Sp. 2505; Schaefer H. Pausanias (26). Sp. 2580 f.).

1038

Ч. Гамильтон пытается доказать, что в Спарте существовало 3 партии с разными программами, которые возглавляли соответственно Лисандр, Павсаний и Агис (Hamilton C. D. Spartan Politics and Policy… Р. 294–314, особенно P. 307 f., 310). На наш взгляд, имеющийся в нашем распоряжении материал источников не дает оснований говорить о существовании трех четко разграниченных между собой политических направлений со своими отличными друг от друга программами. Так, если с полным основанием можно говорить о партии Лисандра, уже труднее говорить о партии Павсания, а тем более о партии Агиса.

1039

С. Я. Лурье склонен видеть в Леотихиде сторонника той политической партии, которая группировалась вокруг династии Агиадов и возглавлялась «одаренным и предприимчивым» царем Павсанием (Luria S. Zum politischen Kampf… S. 412). Но предание не позволяет нам идти так далеко.

1040

М. Флауэр полагает, что спартиаты, независимо от положения в обществе, уже в силу узкой направленности своего образования не были способны излагать на бумаге какую-либо связную прозу. По поводу литературной деятельности Лисандра и царя Павсания он замечает, что вряд ли кто-либо из них без посторонней помощи был способен составить или даже прочесть сложные литературные композиции. По его словам, Павсаний в лучшем случае «диктовал свое сочинение одному из тегейских друзей» (Flower M. A. Revolutionary Agitation… P. 81f., n. 32). Никаких аргументов в защиту своей тезы о безграмотности спартиатов, кроме соображений общего порядка, М. Флауэр не приводит. В современной историографии античности уже не раз высказывалась мысль, что представление о полной безграмотности спартиатов является сильным преувеличением. См., например: Cartledge P. Literacy in the Spartan Oligarchy // JHS. Vol. 98. 1978. P. 25–37; Андреев Ю. В. Греческий полис без бюрократии и литературы (Письменность в жизни спартанского общества) // Hyperboreus. Studia Classica. Vol. I. Petropoli, 1994. Fasc. 1. C. 10–18.

1041

1 PauMsanivan te, tw’n Eujrupwntidw’n ejkpesovn"ta… 2 oijkiva» ejn th’i fugh’i suntavxai lovg"on… Lukouvr? 3 gou novmwn o[nto» th"» ejkballouvsh»»… ejn w|i kai;? 4 tou;» crhsmou;» levgei tou;» doqevnt"a» aujtw’i peri; tw’n? 5 pleivstwn (Meyer Ed. Forschungen zur Alten Geschichte. Bd. I. S. 233).

1042

О рукописной традиции Страбона см.: Стратановский Г. А. Рукописное предание и первые издания Страбона // Страбон. География в 17 книгах. М., 1964. С. 792.

1043

Meyer Ed. Forschungen zur Alten Geschichte. Bd. I. S. 234.

1044

kata; tw’n — из Ватиканского палимпсеста. В Парижском кодексе в этом месте лакуна. Конъектура Эд. Мейера — peri; tw’n.

1045

Предлог katav с Gen. в значении «против кого-либо или чего-либо» часто встречается в греческой литературе. Так, у ораторов названия обвинительных речей имеют форму katav с родительным объекта; например, у Лисия (обвинительная речь) против Алкивиада называется (lovgo») kata; jAlkibiavdou или у Демосфена (обвинительная речь) против Филиппа — (lovgo») kata; Filivppou.

1046

Meyer Ed. Forschungen zur Alten Geschichte. Bd. I. S. 231 ff.

1047

Beloch K. J. GG^2. Bd. III, 1. S. 71 f., Anm. 4.

1048

Ehrenberg V. Neugrьnder des Staates. Ein Beitrag zur Geschichte Spartas und Athens in VI. Jahrhundert. Mьnchen, 1925. S. 14, 124 и Anm. 9; Schaefer H. Pausanias. Sp. 2583; Oliva P. Sparta… P. 187; Cartledge P. Sparta and Lakonia… P. 279.

1049

В традиции существуют две версии о происхождения эфората. Согласно первой, более ранней, эфорат был учрежден Ликургом, согласно второй, более поздней, — он возник позже, во время Мессенских войн по инициативе царей. Подробнее об этом см. в главе 1 настоящей работы.

1050

Доватур А. И. Политика и политии Аристотеля. С. 373, прим. 48.

1051

Жебелев С. А. Прим. к V, 1, 5, 1301 b 20 // Аристотель. Политика. М., 1911. С. 206, прим. 1; Beloch K. J. GG^2. Bd. III, 1. S. 71, Anm. 4; Ollier F. Le Mirage Spartiate. P. 1. Paris, 1933. P. 105.

1052

Aristoteles’ Politik, griech. und deutsch… / Hrsg. v. Fr. Susemihl. Bd. II. Leipzig, 1879. S. 318, Anm. 1498; Newman W. L. The Politics of Aristotle… Vol. III. Oxford, 1902. P. 447.

1053

Meyer Ed. Forschungen zur Alten Geschichte. Bd. I. S. 234; Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier… S. 104, № 595; Oliva P. Sparta… P. 187; David E. The Pamphlet of Pausanias // PP. Vol. 34. 1979. P. 94–116; Flower M. A. Revolutionary Agitation… P. 81 ff.; Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты… С. 265.

1054

Meyer Ed. Forschungen zur Alten Geschichte. Bd. I. S. 243.

1055

К. Ю. Белох считает, что Павсаний никак не мог выступить против эфоров, во-первых, потому что «о борьбе между царской властью и эфоратом в это время вообще не могло быть и речи», во-вторых, потому что «Павсаний был бы менее всего способен возглавить подобную борьбу». Этот вывод К. Ю. Белох делает, главным образом исходя из заниженной оценки Павсания, который, по его мнению, вообще не мог иметь какой-либо позитивной программы. Что касается мирного сосуществования эфоров и царей, то кроме эпохи Агесилая, на которую, собственно говоря, и ссылается К. Ю. Белох, больше в истории Спарты подобных спокойных периодов не было.

1056

Oliva P. Sparta… P. 188.

1057

Так, у Исократа в «Бусирисе» читаем: «Если мы все станем подражать жадности и праздности спартанцев, то сразу же и погибнем, как вследствие недостатка средств к существованию, так и в результате войн друг против друга» (20 / Пер. М. Н. Ботвинника, А. И. Зайцева).

1058

Г. Парк и Д. Уормелл полагают, что по своей форме (единственная епиграмматическая строка) этот оракул более походит на популярную пословицу, чем на позднее специально сфабрикованное изречение (Parke H. W., Wormell D. E. The Delphic Oracle. Vol. I. Oxford, 1956. P. 88 f.). За древний оракул, относящийся к VIII в., его принимает Н. Д. Фюстель де Куланж (Fustel de Coulanges N. D. Nouvelles Recherches… P. 92). Т. Бергк помещает этот оракул среди фрагментов Тиртея (Poetae Lyrici Graeci^4. Vol. II. Lipsiae, 1882. S. 9). Однако нельзя исключить и другой возможности, на которую указал Эд. Мейер. По его мнению, данное изречение возникло не ранее конца V в., в эпоху Лисандра, и было одним из звеньев той идеологической борьбы, которую вели против опасных новшеств царь Павсаний и его сторонники. Для придания этому политическому лозунгу особого веса он был намеренно архаизирован и выдан за продукт очень раннего времени (Meyer Ed. Forschungen zur Alten Geschichte. Bd. I. S. 226 f.; Parke H. W., Wormell D. E. The Delphic Oracle. Vol. I. P. 27).

1059

Сам факт присуждения царей к денежным штрафам — явное свидетельство того, что, по крайней мере, уже в V в. спартанские цари имели право иметь деньги и хранить их у себя в домах. Штрафы, к которым присуждались цари, были, вероятно, соразмерны их состояниям.

1060

О политических пристрастиях Феопомпа см.: Борухович В. Г. Политические взгляды Феопомпа // УЗ ГГУ. Вып. 66. Сер. ист. фил. Горький, 1959. С. 189–197. Кроме версии Феопомпа Плутарх приводит и второй вариант, представляющий собой краткий пересказ пространного сообщения Фукидида о восстановлении стен (I, 89, 3–93, 2). Ни у Фукидида, ни у Эфора (Эфору следуют Диодор (XI, 39) и Корнелий Непот (Them. 6, 2)) нет даже намека на взятку. Хотя, с другой стороны, у нас нет оснований и полностью отвергать предание о взятке. Из слов Фукидида о дружбе, которую питали спартанцы к Фемистоклу (I, 91, 1), следует, что этот афинянин вполне мог иметь среди спартанцев друзей, а возможно, и гостеприимцев. Наличие подобных контактов делает более правдоподобной версию о подкупе им эфоров. В защиту этой версии выступает, например, Н. Д. Фюстель де Куланж (Fustel de Coulanges N. D. Nouvelles Recherches… P. 92). Не возражает против нее и А. Гомм. По его мнению, ни один иностранец не пользовался в Спарте таким авторитетом, как Фемистокл и Алкивиад (Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. Oxford, 1950. P. 258).

1061

Атимия, которой был подвергнут Клеандрид, по-видимому, имела тяжелые последствия для его сына Гилиппа. Как полагает Д. Лотце, ко времени бегства своего отца Гилипп еще не был взрослым человеком. Внезапное прекращение обязательного для спартиата общественного воспитания означало для него потерю, по крайней мере, части гражданских прав и переход в разряд мофаков (Lotze D. Movqake» // Historia. Bd. XI. 1962. Hf. 4. S. 434).

1062

По мнению Г. Вальзера, автора статьи, посвященной анализу греко-персидских связей, при сношении с персами греческие послы подчас были просто вынуждены брать взятки: «Мы можем представить себе дилемму многих греческих эмиссаров, которые должны были мысленно взвесить, что лучше, решиться на царскую немилость, отказавшись от подарка, или, приняв подарок, навлечь на себя процесс по обвинению во взяточничестве. К этому нужно добавить, что содержание, которое выдавали греческие государства своим послам, было весьма скромным. Не удивительно поэтому, что история греческих посольств в Сузы параллельно сопровождалась историей процессов за взятки» (Walser G. Zum griechisch-persischen Verhдltnis vor dem Hellenismus // HZ. Bd. 220. 1975. Hf. 3. S. 539).

1063

Так, в 396 г. персы, желая организовать антиспартанскую коалицию внутри Греции и с ее помощью удалить Агесилая из Азии, подкупили, по словам Ксенофонта, «виднейших политических деятелей в греческих государствах» (Hell. III, 5, 1; см. также: Hell. Oxyrh. 2, 5; Plut. Ages. 15; Polyaen. I, 48, 3).

1064

Диодор дает ту же версию, что и Фукидид, но отрицает факт подкупа (XI, 74, 6).

1065

Этот закон не раз становился темой дискуссий. Действительно, при нашем очень слабом знании спартанских реалий, связанных с экономикой и финансами, и при некоторой двусмысленности самого сообщения Плутарха остается широкое поле для всякого рода научных спекуляций. Так, например, некоторые исследователи толкуют слова Плутарха о запрещении частным лицам владеть драгоценными металлами в том смысле, что до 404 г. они это могли делать вполне легально (MacDowell D. M. Spartan Law. Edinburgh, 1986. P. 119). Сторонники гиперкритического отношения к традиции считают неисторическим весь рассказ Плутарха о дебатах в Спарте по поводу принятия этого закона (Cawkwell G. L. The Decline of Sparta // CQ. Vol. 33. 1983. P. 395 f.; Flower M. A. Revolutionary Agitation… P. 92 f.).

1066

См.: например: Beloch K. J. GG. 2. Aufl. Bd. III, 1. S. 16. Действительно, если бы Форак не был другом Лисандра, возможно, на нарушение им финансовой дисциплины никто не обратил бы внимания. Надо помнить о зыбкости любых законов в государствах недемократического типа. Чтобы спартиата обвинили и тем более приговорили к смертной казни только на основании этого закона, нужны были особые отягчающие вину обстоятельства. Поскольку кроме Форака мы не знаем ни одного спартиата, наказанного на основании постановления, запрещающего частным гражданам всякие операции с иностранной валютой, то, возможно, как думает С. Я. Лурье, оно оставалось по большей части лишь на бумаге (Лурье С. Я. История античной общественной мысли. С. 330).

1067

«Страшный закон поставлен был стражем, не допускавшим проникновение денег в дома спартиатов» (Plut. Lys. 17).

1068

Подробнее об этом см.: Fustel de Coulanges N. D. Nouvelles Recherches… P. 91; Marasco G. La Retra di Epitadeo… P. 138, n. 28–30.

1069

Fustel de Coulanges N. D. Nouvelles Recherches… P. 91.

1070

Сохранилась редкая надпись, датируемая V в. и представляющая собой запись о банковском вкладе (40 мин серебром) спартанца Ксуфия в храм Афины Алеи в Тегее. В этом документа вкладчик перечисляет всех своих наследников в порядке убывания вероятности получения вклада, от законных сыновей до нофов (IGA, N 68 Rohl). Правда, как справедливо отмечает Эд. Мейер, был ли Ксуфий спартиатом или периеком, установить невозможно (Meyer Ed. GdA. Bd. V. S. 29).

1071

Говоря о вкладе Лисандра, Плутарх употребляет общепринятый уже в период классики термин parakataqhvkh, обозначающий ценности, сданные на хранение, в том числе и в виде банковского вклада.

1072

Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты… С. 246 сл.

1073

Хвостов М. М. Хозяйственный переворот в древней Спарте. С. 191 слл.

1074

Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты… С. 249.

1075

Cary M. The Ascendancy of Sparta // CAH. Vol. VI. 1927. P. 29 f.

1076

«В Спарте Ликург запретил свободным гражданам все, что имеет отношение к прибыли…» (Xen. Lac. pol. 7, 2) / Пер. Г. А. Янчевецкого).

1077

Комментатор Аристотеля В. Л. Ньюмен рискнул предположить, что Аристотель под «андросским делом» имел в виду события 333 г., когда персидский флот находился на острове Андрос. Как он думает, на Андросе могли состояться переговоры между персидскими адмиралами и спартанскими эфорами о заключении военного союза против Александра. Подробнее см.: Newman W. L. The Politics of Aristotle. Vol. II. P. 333 f. См. критические замечания по поводу предлагаемых конъектур к toi’» ajndrivoi» в монографии А. И. Доватура «Политика и политии Аристотеля» (с. 345 сл.). Отвергая как недоказуемые все имеющиеся в науке толкования относительно того, что имел в виду Аристотель под «андросским делом», А. И. Доватур приходит к выводу, что реальной интерпретации это место не поддается.

1078

Дельфийские жрецы не раз, очевидно, оказывали спартанской элите подобные сомнительные услуги, идя при этом даже на прямой подлог и обман. Так, Геродот рассказывает историю о дарах Креза в Дельфы, которые выдавались за спартанские с помощью перебитой посвятительной надписи (I, 51).

1079

Не сомневается в этом, например, современный американский антиковед М. Флауэр (Flower M. A. Revolutionary Agitation… P. 81).

1080

Характерен в этом отношении анекдот, передаваемый Феофрастом, согласно которому «ежегодно Перикл отправлял из Афин в Спарту сумму в десять талантов. Эти деньги, — поясняет Феофраст, — он распределял между всеми должностными лицами и таким образом отвращал опасность войны…» (ap. Plut. Per. 23).

1081

Возможно, посреднические услуги между взяткополучателями в Спарте и взяткодателями за рубежом брали на себя спартанские гостеприимцы. Как известно, наследственная дружба и ксенические отношения связывали многие знатные спартанские семьи с подобными же семьями за рубежом (например, род спартанца Эндия и афинянина Алкивиада — Thuc. VIII, 63). Семья Лисандра имела давние ксенические связи с каким-то знатным ливийским родом. Очевидно, Лисандр, «заказывая» нужный ему оракул в храме Зевса-Аммона близ Кирены, рассчитывал на посредничество и помощь своего ливийского гостеприимца (Diod. XIV, 13, 5). Иностранцы, которые действовали через своих гостеприимцев в Спарте, особенно если этими гостеприимцами были цари или эфоры, вполне могли оказывать некоторое влияние на внешнюю политику Спартанского государства.

1082

Глускина Л. М. О специфике греческого классического полиса в связи с проблемой его кризиса // ВДИ. 1973. № 2. С. 27 сл.; Фролов Э. Д. Младшая тирания // Античная Греция. Т. II. М., 1983. С. 121; Исаева В. И. Принципы межполисных отношений кон. V — сер. IV вв. до н. э. // Античная Греция. Т. II. С. 73 слл.; Mossй C. L. La Fin de la Dйmocratie Athйnienne. Paris, 1962. P. 146 s.; 232 s.; 330 s.

1083

Finley M. I. Sparta. P. 177.

1084

Как пишет Плутарх, «Агесилай, посовещавшись с эфорами, приказал убить их без суда, хотя прежде ни один спартанец не подвергался смертной казни без судебного разбирательства» (Ages. 32). У спартанских властей, по-видимому, были очень серьезные основания для немедленной и противозаконной казни заговорщиков. Такое могло случиться, только если речь шла о готовящемся государственном перевороте.

1085

Дано по изданию: Р. фон Пёльман. Очерк греческой истории и источниковедения / Пер. с нем. А. С. Князькова под ред. С. А. Жебелева. Научная редакция нового издания, примечания и дополнения М. М. Холода и С. М. Жестоканова. СПб., 1999. С. 464 сл.

Content

Лариса Гаврииловна Печатнова
История Спарты (период архаики и классики)

Введение

Глава I Формирование спартанского полиса

1. ПРОБЛЕМА ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА ЛИКУРГА

2. ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ РЕФОРМЫ ГОСУДАРСТВЕННОГО СТРОЯ

3. ПОСЛЕДУЮЩИЕ РЕФОРМЫ

4. ХИЛОН И ТАК НАЗЫВАЕМЫЙ ПЕРЕВОРОТ СЕРЕДИНЫ VI В.

Глава II Мессенские войны

Глава III Внешняя политика Спарты в архаический и классический период

1. ОБРАЗОВАНИЕ ПЕЛОПОННЕССКОГО СОЮЗА

Время возникновения Пелопоннесского союза

Договор Спарты с Тегеей

Поиски ахейских предков

Борьба Аргоса и Спарты за лидерство

Состав Пелопоннесского союза

Оформление Пелопоннесского союза(система договоров)

Союзные собрания

Автономия союзников

Обязанности членов Пелопоннесского союза

Особенности Пелопоннесского союза

2. БОРЬБА СПАРТЫ С ТИРАНИЧЕСКИМИ РЕЖИМАМИ В ГРЕЦИИ

3. СПАРТА И ПЕРСИЯ. ИСТОРИЯ ОТНОШЕНИЙ (середина VI в. — 413 г.)

Глава IV Спартанская илотия

1. ЭКОНОМИЧЕСКОЕ И ПРАВОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ИЛОТОВ

2. ОТНОШЕНИЕ ГОСУДАРСТВА К ИЛОТАМ

3. КРИПТИИ И ДРУГИЕ ФОРМЫ ПОДАВЛЕНИЯ ИЛОТОВ

4. ВЫДЕЛЕНИЕ ПРИВИЛЕГИРОВАННЫХ ГРУПП СРЕДИ ИЛОТОВ

5. ЛАКОНСКИЕ И МЕССЕНСКИЕ ИЛОТЫ (К ПРОБЛЕМЕ ИХ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ)

Глава V Спартанская гражданская община

1. ПОЛНОПРАВНЫЕ ГРАЖДАНЕ — СПАРТИАТЫ

2. СПАРТАНСКИЕ ПАРФЕНИИ

3. НЕОДАМОДЫ

4. ГИПОМЕЙОНЫ

5. МОФАКИ

Глава VI Державное перерождение спартанского полиса(рубеж V–IV вв.)

1. ИНСТИТУТ НАВАРХИИ

2. ПЕРВАЯ НАВАРХИЯ ЛИСАНДРА

3. ДЕРЖАВА ЛИСАНДРА

Декархии

Гармосты

Форос

Глава VII Кризисные явления внутри спартанского полиса (РУБЕЖ V–IV ВВ.)

1. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В СПАРТЕ(ЗАКОН ЭПИТАДЕЯ)

2. КРИЗИС ПРАВЯЩЕГО СОСЛОВИЯ

Лисандр и спартанский полис

Царь Павсаний и Лисандр: история противостояния

3. КОРРУПЦИЯ В СПАРТЕ

Приложение Список спартанских царей

Династия Агиадов

Династия Эврипонтидов

Избранная библиография

Список сокращений

Примечания