Мария Степанова

Есенин vs Маяковский: Поэтическая дуэль

Советским вельможей,

При полном Синоде…

– Здорово, Сережа!

– Здорово, Володя!

Умаялся? – Малость.

– По общим? – По личным.

– Стрелялось? – Привычно.

– Горелось? – Отлично.

– Так стало быть пожил?

– Пасс в некотором роде.

…Негоже, Сережа!

…Негоже, Володя!

А помнишь, как матом

Во весь свой эстрадный

Басище – меня-то

Обкладывал? – Ладно

Уж… – Вот-те и шлюпка

Любовная лодка!

Ужель из-за юбки?

– Хужей из-за водки.

Опухшая рожа.

С тех пор и на взводе?

Негоже, Сережа.

– Негоже, Володя.

А впрочем – не бритва —

Сработано чисто.

Так стало быть бита

Картишка? – Сочится.

– Приложь подорожник.

– Хорош и коллодий.

Приложим, Сережа?

– Приложим, Володя.

А что на Рассее —

На матушке? – То есть

Где? – В Эсэсэсере

Что нового? – Строят.

Родители – родят,

Вредители – точут,

Издатели – водят,

Писатели – строчут.

Мост новый заложен,

Да смыт половодьем.

Все то же, Сережа!

– Все то же, Володя.

А певчая стая?

– Народ, знаешь, тертый!

Нам лавры сплетая,

У нас как у мертвых

Прут. Старую Росту

Да завтрашним лаком.

Да не обойдешься

С одним Пастернаком.

Хошь, руку приложим

На ихнем безводье?

Приложим, Сережа?

– Приложим, Володя!

Еще тебе кланяется…

– А что добрый

Наш Льсан Алексаныч?

– Вон – ангелом! – Федор

Кузьмич? – На канале:

По красные щеки

Пошел. – Гумилев Николай?

– На Востоке.

(В кровавой рогоже,

На полной подводе…)

– Все то же, Сережа.

– Все то же, Володя.

А коли все то же,

Володя, мил-друг мой —

Вновь руки наложим,

Володя, хоть рук – и —

Нет.

– Хотя и нету,

Сережа, мил-брат мой,

Под царство и это

Подложим гранату!

И на раствороженном

Нами Восходе —

Заложим, Сережа!

– Заложим, Володя!

Марина Цветаева

Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

© Степанова М. А., текст, 2022

© Россомахин А. А., подбор и аннотирование иллюстраций, 2022

© Государственный литературный музей им. В. И. Даля, 2022

© Государственный музей В. В. Маяковского, 2022

© Московский государственный музей С. А. Есенина, 2022

© Оформление. ООО «Центр книги Рудомино», ООО «Бослен», 2022

предисловие

Сергей Есенин и Владимир Маяковский… Уже многие годы вокруг этих имен возникают мифы, легенды, не умолкают сплетни, а их творчество до сих пор вызывает жаркие споры, научные дискуссии. Не иссякает любовь читателя к произведениям двух соперников в искусстве начала XX века.

Однако действительно ли мы знаем, какими были Есенин и Маяковский? Не заслоняют ли от нас «эстрадный образ» и эпатаж их истинный облик – их лики человека и поэта? Какими были их взаимоотношения? С одной стороны, мы знаем многочисленные свидетельства мемуаристов, согласно которым поэты соперничали и ревновали к славе друг друга («Маяковскому не давало покоя ближайшее соседство с Есениным…»[1] – утверждал Юрий Анненков). Сами современники Есенина и Маяковского нередко противопоставляли двух поэтов. Так, Марк Шагал в книге «Моя жизнь» писал: «На собрании поэтов громче всех кричал Маяковский. Друзьями мы не были, хотя Маяковский преподнес мне одну свою книгу с такой дарственной надписью: “Дай Бог, чтобы каждый шагал, как Шагал”. Он чувствовал, что мне претят его вопли и плевки в лицо публике. Зачем поэзии столько шуму? Мне больше нравился Есенин, с его неотразимой белозубой улыбкой. Он тоже кричал, опьяненный не вином, а божественным наитием. Со слезами на глазах он тоже бил кулаком, но не по столу, а себя в грудь, и оплевывал сам себя, а не других»[2]. Юрий Анненков, вспоминая Сергея Есенина и Владимира Маяковского, говорит о них обоих сразу, в его памяти их образы остались неразделимыми, но противоположными: «Маяковский был полной противоположностью Есенину. Маяковский провозгласил: “В наше время тот поэт, кто полезен”. Есенину “миссия служительства” пришлась не по нутру. Есенин всем своим творчеством стремился доказать, что в наше материалистическое время полезен тот, кто поэт»[3]. Литературовед В. А. Мануйлов, общавшийся с Есениным в 1920‑е годы, описал в воспоминаниях выступление поэта на литературном вечере в клубе писателей на Арбате. На этом вечере присутствовал и Маяковский с Л. Брик. Мануйлов отмечал, что Маяковский чувствовал себя неуютно и во всем его облике можно было угадать некое внутреннее сопротивление энергетике Есенина: «Во время чтения Есенина я время от времени отвлекался от него и всматривался в Маяковского и его спутницу. Они слушали внимательно, не переговаривались, как это делали некоторые. В этом внимании была какая-то сдержанность и настороженность. Возбуждение Есенина вызывало в Маяковском подчеркнутую невозмутимость, быть может, чуть-чуть демонстративную. Они ни разу друг к другу не подошли, не заговорили»[4]. По словам писателя Н. Н. Никитина, Есенин «с откровенностью проявлял свое отношение к Маяковскому. Таким же откровенным был с ним и Маяковский. Они, конечно, не были друзьями, они были полярны…»[5].

Но, с другой стороны, есть иные свидетельства, которые указывают на то, что Есенин и Маяковский глубоко чтили талант друг друга. Л. Ю. Брик писала в воспоминаниях: «При жизни Есенина Маяковский полемизировал с ним, но они знали друг другу цену. Не высказывали же свое хорошее отношение – из принципиальных соображений»[6]. «Из левых своих современников почитал Маяковского, – писал о Есенине И. Старцев. – Что ни говори, а Маяковского не выкинешь. Ляжет в литературе бревном, – говаривал он, – и многие о него споткнутся»[7]. По словам Н. Асеева, Маяковский оценивал дар Есенина так: «А ведь он чертовски талантлив»[8]. В. Шершеневич, вспоминая Есенина, пишет и об отношении к нему Маяковского: «Я помню почти нежные глаза Маяковского, когда он слушал новые поэмы Есенина. А Есенин не любил Маяковского, и для Маяковского хвалить поэта, который его не любит, было нелегко»[9].

Кроме того, современники нередко сближали их поэтические дарования, оценивали в соседстве друг с другом, объединяя и противопоставляя их: «У Маяковского были соседи. Он был в поэзии не одинок, он не был в пустыне. На эстраде до революции соперником его был Игорь Северянин, на арене народной революции и в сердцах людей – Сергей Есенин»; «По сравнению с Есениным дар Маяковского тяжелее и грубее, но зато, может быть, глубже и обширнее. Место есенинской природы у него занимает лабиринт нынешнего большого города, где заблудилась и нравственно запуталась одинокая современная душа, драматические положения которой, страстные и нечеловеческие, он рисует»[10] (Б. Л. Пастернак). А М. И. Цветаева в цикле стихотворений, написанном после смерти Маяковского, а именно – в стихотворении «Советским вельможей / При полном Синоде…», сближает имена Есенина и Маяковского как двух главных бунтарей духа XX века.

Сам Маяковский уже после смерти своего оппонента в статье «Как делать стихи» утверждал, что знал Есенина «лет десять, двенадцать» и что общение их было разным. С одной стороны, Маяковский отмечал: «Мы ругались с Есениным часто, кроя его, главным образом, за разросшийся вокруг него имажинизм»[11], но позднее «встречи были элегические, без малейших раздоров»[12].

Так как же было на самом деле? Действительно ли Есенин и Маяковский были непримиримыми врагами или их творчество было двумя полюсами русской поэзии, органично дополняющими друг друга? Данная книга – попытка ответить на эти вопросы, проследить жизненный и творческий путь Есенина и Маяковского, учитывая их биографические, творческие взаимосвязи, исторический и культурный контекст эпохи Серебряного века.

Глава 1

«Я люблю этот город вязевый…»

Покорение Москвы

Нередко самые первые детские впечатления остаются с человеком на всю жизнь, а ближайшее окружение и среда формируют характер, вкус, привычки. Сергей Есенин родился в Рязанской области, в селе Константинове в крестьянской семье – Александра Никитича Есенина и Татьяны Федоровны (урожденной Титовой). Владимир Маяковский родился в селе Багдады Кутаисской губернии, в Грузии, в семье лесничего Владимира Константиновича Маяковского и его жены Александры Алексеевны (урожденной Павленко). Возможно, столь далекие в географическом плане и столь противоположные по колориту места рождения поэтов и обусловили то, что Есенин, в детстве окруженный национальной культурой, всегда позиционировал себя как человека и поэта исключительно русского, в то время как Владимир Маяковский был воистину гражданином мира. Вероятно, что корни его интернационализма лежат в той самой кутаисской деревне, где он играл с грузинскими детьми, выучился грузинскому языку и легко использовал его в общении на протяжении жизни. И хотя в стихотворении «Нашему юношеству» он настаивает, обращаясь к юношам, – «на русский вострите уши», но при этом делает акцент на своих многонациональных корнях:

Я

не из кацапов-разинь.

Я —

дедом казак,

другим —

сечевик,

а по рожденью

грузин…[13]

В. Н. Дядичев в своей книге о Маяковском выдвигает интересную версию в связи с его языковой культурой. Исследователь отмечает, что будущий поэт рос в среде «двуязычия», воспринимал русский язык в контексте другого языка, и впоследствии это позволило ему особенно тонко чувствовать его фонетические особенности[14].

Сергей Есенин получил традиционное воспитание, в котором важное значение имела религиозная обстановка в семье. С трех лет будущий поэт воспитывался в доме деда и бабушки с материнской стороны, а Наталья Евтихиевна (бабушка) была женщиной глубоко верующей и религиозной и так же пыталась воспитывать своего внука, приучая его к церковной жизни, брала его с собой на богомолье в соседние монастыри. Самые первые детские воспоминания Есенина именно об этом: «Помню: лес, большая канавистая дорога. Бабушка идет в Радовецкий монастырь, который от нас верстах в 40. Я, ухватившись за ее палку, еле волочу от усталости ноги, а бабушка все приговаривает: “Иди, иди, ягодка, Бог счастье даст”»[15]. Прекрасное знание православной культуры и богослужебной литературы получил Сергей Есенин на уроках Закона Божьего в Константиновском училище, а также на уроках в Спас-Клепиковской школе. Хорошо известно, какое влияние оказал на Есенина его духовный наставник – настоятель константиновской церкви отец Иоанн (Смирнов). В ранней юности поэт много времени проводил в доме пастыря, но их общение не прекратилось и после революции. Хотя сам Есенин писал в одной из автобиографий: «В Бога верил мало. В церковь ходить не любил»[16]. По свидетельству И. Н. Розанова, Есенин признавался: «В детстве у меня очень резкие переходы: то полоса молитвенная, то необычайного озорства, вплоть до богохульства. И потом и в творчестве моем были такие полосы…»[17]. Нельзя отрицать присутствия религиозной, православной культуры в творчестве Есенина, и не только в ранний период, но и в поздний, когда Есенин уже не использует образы святых, не воспроизводит элементы церковной жизни, а использует христианские темы и мотивы (блудного сына, прощения врагов и т. п.). Христианское мировоззрение присутствует в творчестве поэта на протяжении всей его жизни.

Принято считать, что семья Владимира Маяковского не была религиозной, скорее, наоборот. Однако, читая семейную переписку Маяковских, в первую очередь – родителей поэта, создается несколько иной образ – образ семьи достаточно традиционной, семьи, между членами которой царят самые теплые отношения, где интересуются искусством, желают дать детям как можно лучшее образование и где жизнь религиозная, церковная являлась частью повседневности: «В воскресенье 12 я была в госпитальной церкви, служил епископ Леонид, мне служение понравилось, и он очень приятный» (А. А. Маяковская – Л. В. Маяковской, 1900 г.)[18], «Письмо твое получила, но только собралась ответить, не было времени, так как я говела на этих днях и торопилась сшить Володе костюм к причастию, Володя говел со мной, в субботу мы причащались, я рада, что ты и Оля отговелись, поздравляю с принятием Св. Таин» (А. А. Маяковская – Л. В. Маяковской, 1901 г.)[19].

Если верить биографии поэта, вышедшей в советские годы[20], Маяковский был крайне равнодушно и даже враждебно настроен к урокам Закона Божьего в Кутаисской гимназии. Возможно, так и было. Однако враждебность не помешала Маяковскому прекрасно освоить Библию – Ветхий и Новый Завет. Множество произведений раннего Маяковского обнаруживают его отличную осведомленность в древнем тексте: он искусно владеет библейскими темами и мотивами, вплетает в произведения имена библейских персонажей и даже на свой неповторимый лад, который был возможен, наверное, только в эпоху Серебряного века, использует философию христианства или переосмысляет ее.

Читатель знает Маяковского как человека, отрицающего религию, кощунствующего, возможно, атеиста. Но всегда ли это так и в какой степени? Евгения Ланг, например, о молодом Маяковском вспоминала: «Много мы говорили о Боге. Он ведь с Богом все время в ссору вступал… У него мысль о Божестве была очень персональная. Он как с человеком с ним спорил»[21]. Лирический герой Маяковского предстает ищущим Бога, одновременно Его отрицающим. Он бросает вызов Богу, не принимая мир, Им созданный, законы, по которым живет этот мир. Возможно, лирический герой Маяковского поразительно напоминает героев Достоевского, в частности, Ивана Карамазова и Алексея Кириллова.

Читая стихи раннего Маяковского, можно сделать вывод, что у него было удивительное отношение к Богу – отношение «свойское», возможное только для человека с особенной душой – душой взрослого ребенка. Он ничего не стесняется и ничего не боится, не знает правил хорошего тона или каких-либо рамок, ограничений. Именно с таким отношением мы сталкиваемся в стихотворении «А все-таки»:

Улица провалилась, как нос сифилитика.

Река – сладострастье, растекшееся в слюни.

Отбросив белье до последнего листика,

сады похабно развалились в июне.

Я вышел на площадь,

выжженный квартал

надел на голову, как рыжий парик.

Людям страшно – у меня изо рта

шевелит ногами непрожеванный крик.

Но меня не осудят, но меня не облают,

как пророку, цветами устелят мне след.

Все эти, провалившиеся носами, знают:

я – ваш поэт.

Как трактир, мне страшен ваш страшный суд!

Меня одного сквозь горящие здания

проститутки, как святыню, на руках понесут

и покажут богу в свое оправдание.

И бог заплачет над моею книжкой!

Не слова – судороги, слипшиеся комом;

и побежит по небу с моими стихами под мышкой

и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым[22].

Автор подчеркивает, что его стихи врачевали души падших, что он общался с людьми из самых низов, не боясь позора и осуждения. И в этом он был очень близок Сергею Есенину, который в письмах к Григорию Панфилову так сформулировал свой взгляд на жизнь: «Да, Гриша, люби и жалей людей – и преступников, и подлецов, и лжецов, и страдальцев, и праведников: ты мог и можешь быть любым из них. Люби и угнетателей и не клейми позором, а обнаруживай ласкою жизненные болезни людей. Не избегай сойти с высоты, ибо не почувствуешь низа и не будешь о нем иметь представления. Только можно понимать человека, разбирая его жизнь и входя в его положение»[23]. Православная, христианская культура является частью русской и – шире – мировой культуры. Есенин и Маяковский, независимо от их личных воззрений, принадлежат к этой культуре. О своей религиозности сам Сергей Есенин писал в 1924 году в предисловии к собранию стихотворений, которое тогда так и не состоялось: «Отрицать я в себе этого этапа вычеркиванием не могу так же, как и все человечество не может смыть периода двух тысяч лет христианской культуры»[24].

И у Есенина, и у Маяковского в детстве были сложные психологические моменты, которые, возможно, в дальнейшем повлияли на формирование их характера. Есенин воспитывался в доме дедушки и бабушки, оттого что между его родителями долгое время были очень напряженные отношения – Т. Ф. Есенина вышла замуж без любви, просила у мужа развод, но тот не соглашался. В раннем детстве маму заменяла Есенину бабушка: ему не хватило материнского тепла и нежности. Для Маяковского травмой на всю жизнь стала неожиданная мучительная смерть отца от заражения крови при случайном порезе. «С этого времени Володя стал серьезней, характерная складка на лбу обозначилась едва заметной линией. Смерть отца на всю жизнь осталась неизгладимой»[25], – вспоминала сестра поэта Людмила. На протяжении жизни Маяковский часто вспоминал отца. «Он мне очень много рассказывал о своем детстве, об отце. Он очень отца любил. О том, как его отец фантазировал, как он в грузинских лесах мечтал привить плодовые деревья, чтобы заблудившийся путник мог бы рвать плоды прямо с деревьев»[26], – писала Евгения Ланг.

И Есенин, и Маяковский в детстве были озорными. Маяковский был физически крепким, рослым и постоянно искал приключений. В поэме «Люблю» он так описывает свое детство:

А я —

убег на берег Риона

и шлялся,

ни черта не делая ровно.

Сердилась мама:

«Мальчишка паршивый!»

Грозился папаша поясом выстегать.

А я,

разживясь трехрублевкой фальшивой,

играл с солдатьем под забором в «три листика».

Без груза рубах,

без башмачного груза

жарился в кутаисском зное[27].

Семейная переписка Маяковских 1892–1906 годов прекрасно отражает портрет поэта в детстве – мальчика восприимчивого, чуткого, непослушного, интересующегося литературой с самых ранних лет: «Володя стал ужасный шалун, он хотел ехать в Тифлис с Имрисом и побывать у тебя, а обратно, говорит, я сам приеду» (А. А. Маяковская – Л. В. Маяковской, 1898 г.)[28], «Володя <…> шалит»[29] (А. А. и В. К. Маяковские – Л. В. Маяковской, 1899 г.), «Володя сильно скучает один, целый день капризничает»[30] (А. А. Маяковская – Л. В. Маяковской, 1899 г.), «Володя за это время очень изменился, очень стал капризным» (А. А. и В. К. Маяковские – Л. В. Маяковской, 1899 г.)[31], «Володя стал страшный шалун и почти не сидит в комнате» (А.А. и В. К. Маяковские – Л. В. и О. В. Маяковским, 1900 г.)[32], «Володя любит, чтоб ему рассказывать и читать сказки» (А. А. и В. К. Маяковские – Л. В. Маяковской, 1898 г.)[33], «Володя целует тебя, он теперь от меня не отходит и все пристает, чтобы ему читала»[34] (В. К. и А. А. Маяковские – Л. В. и О. В. Маяковским, 1899 г.).

Сергей Есенин о своем детстве рассказывал: «Она (бабушка) хотела, чтобы я рос на радость и утешение родителям, а я был озорным мальчишкой. Оба они видели, что я слаб и тщедушен, но бабка хотела меня всячески уберечь, а он (дедушка), напротив, закалить. Он говорил: плох он будет, если не сумеет давать сдачи. Так его совсем затрут. И то, что я был забиякой, его радовало»[35] (слова Есенина в передаче И. Н. Розанова). Товарищи Есенина по школе вспоминали, что он был «бедовый и драчливый, как петух». О своем хулиганском поведении в детстве поэт и сам не раз писал в автобиографиях: «Средь мальчишек я всегда был коноводом и большим драчуном и ходил всегда в царапинах»[36], а в одном из стихотворений делает такой своеобразный «автопортрет»:

Все живое особой метой

Отмечается с ранних пор.

Если не был бы я поэтом,

То, наверно, был мошенник и вор.

Худощавый и низкорослый,

Средь мальчишек всегда герой,

Часто, часто с разбитым носом

Приходил я к себе домой.

И навстречу испуганной маме

Я цедил сквозь кровавый рот:

«Ничего! Я споткнулся о камень,

Это к завтраму все заживет[37].

Впоследствии и Есенин, и Маяковский за созданным ими эстрадным образом хулигана прятали природную застенчивость и ранимость, о которой знали только люди из их ближайшего окружения.

Летом 1906 года после смерти главы семьи – Владимира Константиновича – Маяковские переезжают в Москву. Владимир учится в Пятой московской классической гимназии, которая располагалась на углу Поварской улицы и Б. Молчановки. Постепенно он сближается с революционно настроенной молодежью, входит в социал-демократический кружок Третьей гимназии, хранит дома запрещенную литературу. В результате – попадает под надзор полиции.

Меня ж из 5‑го вышибли класса.

Пошли швырять в московские тюрьмы[38].

С 1908 по 1909 год Маяковский был трижды арестован. В 1909 году, в свой последний арест, оказавшись в изоляции, в одиночной камере № 103, он очень много читает, пробует писать стихи. Впоследствии он называл этот период «важнейшим для него временем» и началом поэтической работы. «Символисты – Белый, Бальмонт. Разобрала формальная новизна. Но было чуждо. Темы, образы не моей жизни. Попробовал сам писать так же хорошо, но про другое. Оказалось так же про другое – нельзя. Вышло ходульно и ревплаксиво»[39].

На самом деле Маяковский поскромничал, когда писал в автобиографии, что «так же про другое – нельзя». Позднее у него получилось так же хорошо про то же, но совершенно наоборот. Символисты становятся для Маяковского платформой, от которой он отталкивается, именно желая «так же», но совершенно по-иному, желая бунтовать против старшего поколения поэтов, публично – резко и отчетливо – обозначить свою позицию. Не только Маяковский, но и другие футуристы ощущали значительность символистской поэзии. А. А. Ахматова в воспоминаниях об Александре Блоке писала: «Б. Лившиц жалуется, что он, Блок, одним своим существованием мешает ему писать стихи»[40]. Ради полноты и индивидуальности собственного самовыражения они всячески старались от этой поэзии дистанцироваться, обозначить свое противоречие, вытравить «символистский хмель» из своего искусства. Многие исследователи источником первой книги Маяковского «Я!» считают стихотворения Анненского, которого Маяковский внимательно штудировал. Стихотворение Анненского «Смычок и струны», без сомнения, было знакомо Маяковскому и, вполне возможно, было отправной точкой при написании «Скрипка и немножко нервно»[41].

Тетрадь с самыми ранними поэтическими опытами после выхода из тюрьмы Маяковскому не вернули, и, увы, этот ценный материал утрачен либо до сих пор не найден.

Выйдя из тюрьмы, Маяковский серьезно задумался над тем, чем заниматься в жизни. Он «хотел делать социалистическое искусство»[42]. Но так как первые поэтические опыты он счел неудачными, то решил заниматься живописью, тем более что с детства у него были к этому большие способности.

Маяковский занимается в студии художника П. И. Келина, затем в 1911 году поступает в Училище живописи, ваяния и зодчества. «В это же время (1913) в нашем училище на живописном отделении учился Владимир Маяковский. Этого задиристого, остроумного, высоченного верзилу с красивым, эффектным лицом знали у нас все. Среди начинающих художников он был самым ярким, самым своеобразным»[43] – писала Ольга Мануйлова об этом периоде жизни поэта.

Когда позднее Маяковский был исключен из училища, его товарищи очень сожалели об этом, но он утешал их: «Я буду поэтом. Художнику нужна мастерская, холсты, краски… А стихи можно писать даже на папиросных коробках»[44] (слова Маяковского в передаче А. А. Маяковской). Уже тогда Маяковский отдавал предпочтение поэзии, считая, что у художника ограниченная аудитория, а искусство слова дает творцу выход к сердцам людей.

В училище произошла судьбоносная встреча, которая во многом повлияла на то, что Маяковский окончательно решил стать поэтом. Поворотным пунктом от живописи к поэзии становится встреча с художником и поэтом Давидом Бурлюком. «В училище появился Бурлюк. Вид наглый. Лорнетка. Сюртук. Ходит напевая. Я стал задирать. Почти задрались»[45]. Однако очень скоро они поняли, что близки по духу друг другу, и стали друзьями. Сам Бурлюк так писал о встрече с Маяковским: «Какой-то нечесанный, немытый, с эффектным красивым лицом апаша верзила преследовал меня шутками и остротами, как кубиста. Дошло до того, что я готов был перейти к кулачному бою, тем более что тогда я, увлекаясь атлетикой и системой Мюллера, имел шансы в встрече с голенастым юношей в пыльной бархатной блузе, с пылающими насмешливыми черными глазами. Но случись это столкновение, и мне, кубисту, с таким трудом попавшему в Училище живописи, ваяния и зодчества, не удержаться бы в академии Москвы (за это, по традиции, всегда исключали), и прощай тогда мои честолюбивые планы. Одно время я верил, что могу добиться славы, идя путем засиженных мухами, казенных рутин. Мы посмотрели друг на друга и… примирились, и не только примирились, а стали друзьями, а скоро и соратниками в той борьбе, коя закипела вокруг между старым и новым в искусстве»[46].

Д. Д. Бурлюк был старше и опытнее Маяковского, был образованным и начитанным человеком, прекрасно знал поэзию и историю искусств, профессионально занимался живописью, участвовал в художественных выставках. Во время ночных прогулок по Москве с Маяковским они много говорили об искусстве. «…Бурлюк его опекал. Они уже были приятели неразлучные. Бурлюк уже тогда раскусил и разглядел, что такое Маяковский»[47] (Евгения Ланг). «Бурлюк Маяковского водил, как поводырь медведя. Он так и рекомендовал его: “Гениальный поэт – Маяковский”. И в этот период Маяковский был очень веселый, энергичный, это огонь был. А дальше он все мрачнее и мрачнее становился. <…> Бурлюк в него был совершенно влюблен. Потом, у Бурлюка было такое свойство, что он вдохновлял людей, внушал веру в себя, как никто другой, такое любовное, внимательное отношение у него было к чужому творчеству. В нем было заложено огромное отцовство, везде он выкапывал какие-то таланты»[48] (Мария Синякова). Однажды ночью, гуляя по Сретенскому бульвару, Маяковский читал стихи Бурлюку. В ответ он воскликнул: «Да вы ж гениальный поэт!» «Применение ко мне такого грандиозного и незаслуженного эпитета обрадовало меня. Я весь ушел в стихи. В этот вечер я совершенно неожиданно стал поэтом»[49], – вспоминал Маяковский. Чтобы подстегнуть Маяковского и не давать ему расслабиться, Бурлюк шел на хитрость: знакомя кого-нибудь с Маяковским, говорил: «Мой гениальный друг. Знаменитый поэт Маяковский», а самому поэту: «Ну а теперь пишите! А то ставите меня в глупейшее положение». И Маяковский писал. Очень скоро было написано стихотворение «Ночь», состоялось публичное выступление Маяковского, и вышел в свет его первый поэтический сборник с потрясающим названием, в котором весь Маяковский, – «Я!». Марина Цветаева писала о Маяковском: «Этот юноша ощущал в себе силу, какую – не знал, он раскрыл рот и сказал: “Я!” Его спросили: “Кто – я?” Он ответил: “Я: Владимир Маяковский”. – “А Владимир Маяковский – кто?” – “Я!” И больше, пока, ничего. А дальше, потом, – всё. Так и пошло: “Владимир Маяковский, тот, кто: я”. Смеялись, но “Я” в ушах, но желтая кофта в глазах – оставались. (Иные, увы, по сей день ничего другого в нем не увидели и не услышали, но не забыл никто.)»[50]

Сергей Есенин был моложе Маяковского. В 1912 году он, полный надежд, творческих замыслов и веры в себя, только переезжает в Москву.

А когда-то, когда-то…

Веселым парнем,

До костей весь пропахший

Степной травой,

Я пришел в этот город с пустыми руками,

Но зато с полным сердцем

И не пустой головой…[51]

Помимо самого необходимого, Сергей Есенин привозит с собой свои стихи, написанные в период обучения в Спас-Клепиковской школе. Многие из этих стихотворений еще несли печать ученичества, влияния Лермонтова, Некрасова, Надсона, но в то же время говорили о том, что их автор – большой и талантливый поэт.

Чтобы лучше понять, какой же была жизнь поэта в Москве в этот ранний период его творчества, нужно вспомнить, в какой именно части города он поселился, какие люди окружали его, какова была атмосфера первых месяцев его пребывания в Москве. Есенин поселяется в деревянном доме, принадлежащем купцу Н. В. Крылову, в общежитии для приказчиков мясной лавки купца. Долгие годы в этой лавке работал отец поэта – А. Н. Есенин и жил по адресу: Б. Строченовский переулок, дом 24. Сергей попадает, по словам краеведов, в совершенно особый мир – Замоскворечье, мир, которому посвящено огромное количество воспоминаний и художественных произведений (А. Н. Островский, А. П. Чехов, И. С. Шмелев). Замоскворечье – район купеческий, патриархальный, со строгим соблюдением традиций, район, где процветала благотворительность, где строились храмы, детские приюты, бесплатные больницы, богадельни. Очень многие здания, изначально строившиеся как благотворительные богоугодные заведения, сохранились с есенинских времен до наших дней, правда, в большинстве случаев утратив свое первоначальное назначение. Однако при этом в первое время московской жизни поэта окружали люди практические, знающие цену деньгам и далекие от искусства. Первой службой Сергея Есенина по настоянию его отца стала работа конторщиком в мясной лавке, в которой поэт столкнулся с людьми, похожими на героев А. Н. Островского: «В конторе Сергей проработал всего лишь одну неделю. Ему не понравились существующие там порядки. Особенно он не мог примириться с тем, что когда входила хозяйка, все служащие должны были вставать. Сергей вставать не захотел, разругался с хозяйкой и ушел. У него к тому времени было написано много стихов, и он хотел быть настоящим поэтом…»[52] (Воспоминания Александры Есениной). Не одобрял поэтических занятий Есенина и его отец: первоначально даже в кругу семьи и самых близких людей поэт наткнулся на стену непонимания. Волнуясь за судьбу сына и считая поэзию юношеской блажью, Александр Никитич увещевал: «Дорогой мой, знаю я Пушкина, Гоголя, Толстого и скажу правду. Очень хорошо почитать их. Но видишь ли? Эти люди были обеспеченные. Посмотри, ведь они все помещики. Что же им делать было? Хлеб им доставать не надо. На каждого из них работало человек по триста, а они как птицы небесные – не сеют, не жнут… Ну где же тебе тягаться с ними?»[53] (Воспоминания Екатерины Есениной). После отказа работать в лавке произошла серьезная ссора Есенина с отцом и даже на некоторое время – полный разрыв отношений. О своих несчастьях Сергей Есенин сообщал в письмах другу юности Григорию Панфилову: «С отцом шла неприятность. Теперь решено. Я один. Жить теперь буду без посторонней помощи. <…> Я отвоевал свою свободу. Теперь на квартиру к нему я хожу редко. Он мне сказал, что у них “мне нечего делать”»[54]; «Была великая распря! Отец все у меня отнял, так как я до сих пор еще с ним не примирился. Я, конечно, не стал с ним скандалить, отдал ему все, но сам остался в безвыходном положении. Особенно душило меня безденежье, но я все-таки твердо вынес удар роковой судьбы, ни к кому не обращался и ни перед кем не заискивал. Главный голод меня миновал»[55] (16 июня 1913). О стесненном материальном положении и тревожном психологическом состоянии писала и первая гражданская жена Сергея Есенина Анна Изряднова, с которой он познакомился, поступив на службу в типографию Товарищества И. Д. Сытина: «Настроение было у него угнетенное: он поэт, а никто не хочет этого понять, редакции не принимают в печать. Отец журит, что занимается не делом, надо работать, а он стишки пишет»[56]. Работа в типографии была много больше по душе Сергею Есенину, так как его окружала атмосфера книгоиздательства, люди более высокой книжной культуры. У него была возможность читать книги, только что вышедшие из печати, видеть писателей и поэтов, произведения которых там издавались. Именно в типографии Сытина Есенин впервые познакомился с поэзией К. Бальмонта, читал его рукописи, именно здесь произошла первая встреча Сергея Есенина и Максима Горького. Работая в типографии, Сергей Есенин сближается с революционно настроенной молодежью (социал-демократической группой), устраивает агитацию рабочих. Поэт Г. Д. Деев-Хомяковский вспоминал Есенина того времени, как «умелого и ловкого парня, способствовавшего распространению нелегальной литературы»[57]. Своей деятельностью Есенин даже привлекает к себе внимание Московского охранного отделения.

В поисках близких по духу людей и желая проявить себя, публиковать свои произведения, Есенин сближается с группой Суриковского литературно-музыкального кружка, участвует в его заседаниях и поэтических прогулках в Подмосковье. Стихи молодого поэта принимают положительно, с одобрением. Любое внимание к его стихам, любое доброе слово было глубоко важно Сергею Есенину, особенно в то время.

Очень важной в творческом и жизненном плане была для Есенина его учеба в Народном университете им. А. Л. Шанявского. В университете он слушал лекции таких видных литературоведов, как Ю. И. Айхенвальд, П. Н. Сакулин, высоко оценивший творчество поэта в статье «Народный златоцвет». В университете Есенин познакомился с журналистом Б. А. Сорокиным, с поэтом В. Ф. Наседкиным, который оставался его близким другом до самой смерти.

В то самое время, когда Сергей Есенин только начинает устраивать свою московскую жизнь, в городе уже гремит хулиган-футурист Владимир Маяковский. 19 октября 1913 года в Мамоновском переулке Москвы во время открытия кабаре «Розовый фонарь» Маяковский шокировал публику стихотворением «Нате». Маяковский этих лет – обаятельный, грозный хулиган, старающийся противопоставить пошлости, косности толпы поэтический мир своей души.

Пути двух поэтов пересеклись в Петрограде, куда Маяковский уезжает в январе 1915 года, а Есенин – в марте.

На мне ж

с ума сошла анатомия.

Сплошное сердце —

гудит повсеместно.

Владимир Маяковский

Глава 2

«Навек любовью ранен…»

Как любили два хулигана

Есенин никогда не считал любовную лирику важной составляющей своего творчества, подчеркивал, что у него мало стихов о любви: «Моя лирика жива одной большой любовью – любовью к родине. Чувство родины – основное в моем творчестве»[58] (слова Есенина в передаче И. Н. Розанова). В творческом наследии Сергея Есенина любовная лирика занимает, конечно, не первое место. Но все же Сергей Есенин – проникновенный лирик, отдавший дань и теме любви. Через все творчество поэта проходит образ идеальной возлюбленной, являющей собой воплощение чистой любви, – девушка в белом: «Нежная девушка в белом / Нежную песню поет», «Но припомнил я девушку в белом, / Для которой был пес почтальон. / Не у всякого есть свой близкий, / Но она мне как песня была…», «И девушка в белой накидке / Сказала мне ласково: “Нет!”». Безусловно, этот образ нельзя возводить к какой-либо существовавшей в реальности женщине. Это художественный образ, воплощение мечты.

В связи с образом девушки в белом мы можем только вспомнить биографический контекст раннего периода творчества поэта. Первой любовью Есенина была родственница константиновского священника, в доме которого поэт с ней и познакомился, – Анна Сардановская. Чувства были взаимными: «Пойду замуж за Сережку!» – утверждала девушка. Молодые люди дали клятву в присутствии родных, но после отъезда Есенина в Москву Анна полюбила другого и вышла замуж. По всей видимости, Есенин не забывал ее, потому что в 1916 году было написано стихотворение с посвящением «Анне Сардановской»:

За горами, за желтыми долами

Протянулась тропа деревень.

Вижу лес и вечернее полымя,

И обвитый крапивой плетень.

Там с утра над церковными главами

Голубеет небесный песок,

И звенит придорожными травами

От озер водяной ветерок.

Не за песни весны над равниною

Дорога мне зеленая ширь —

Полюбил я тоской журавлиною

На высокой горе монастырь.

Каждый вечер, как синь затуманится,

Как повиснет заря на мосту,

Ты идешь, моя бедная странница,

Поклониться любви и кресту.

Кроток дух монастырского жителя,

Жадно слушаешь ты ектенью,

Помолись перед ликом Спасителя

За погибшую душу мою[59].

Первые строки стихотворения рисуют нам образ далекого, сакрального, почти сказочного мира, где природа и дух человека обитают в гармонии, а центром этого удивительного пространства является монастырь, постоянная прихожанка которого девушка – «бедная странница». Возлюбленная принадлежит к миру христианской культуры, она показана в молитвенном состоянии, предстоящей, очевидно, на вечернем богослужении.

Другой девушкой, с которой Есенина связывали трогательные дружеские отношения, была Мария Бальзамова. Большое количество писем, из всего сохранившегося эпистолярного наследия поэта, адресовано Марии Бальзамовой. Одной из этих девушек – Анне Сардановской или Марии Бальзамовой, возможно, адресовано стихотворение Есенина «Не бродить, не мять в кустах багряных…».

Не бродить, не мять в кустах багряных

Лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

Отоснилась ты мне навсегда[60].

Стихотворение, которое можно назвать одним из шедевров любовной лирики Сергея Есенина, явно элегического характера, очень светлое и музыкальное. Лирический герой, говоря о прошедшей любви, с благодарностью и благоговением вспоминает о своей возлюбленной, очарование которой еще не совсем покинуло его.

Возможно, самое глубокое чувство поэта – его любовь к З. Н. Райх, его первой жене, с которой у него была настоящая семья, настоящее семейное гнездо. Однако произведение, которое традиционно считается вдохновленным Зинаидой Райх (маленькая поэма «Письмо к женщине»), нельзя с полным основанием назвать любовной лирикой, но более – философской, так как лирический герой размышляет о произошедших в стране переменах, о пути развития России, пытается осознать себя в контексте исторической действительности, найти свое место в жизни новой родины. Но с другой стороны, важность исторического контекста в развертывании данной любовной линии легко объяснима: Есенин и Зинаида Райх познакомились в революционный 1917 год, первые счастливые месяцы их супружеской жизни пришлись на голодное послереволюционное время. Одну из своих революционных поэм – «Инония» – Есенин первоначально хотел посвятить своей супруге.

По воспоминаниям близких, поэт глубоко переживал, что не сохранил свой брак с Зинаидой Райх, о чем свидетельствуют и его стихи, и слова современников поэта.

Но ты детей

По свету растерял,

Свою жену

Легко отдал другому…[61]

«Однажды с Есениным мы ехали на извозчике по Литейному проспекту. Увидев большой серый дом в стиле модерн на углу Симеоновской (теперь ул. Белинского), он с грустью сказал: – Я здесь жил когда-то… Вот эти окна! Жил с женой в начале революции. Тогда у меня была семья. Был самовар, как у тебя. Потом жена ушла…»[62].

Самая известная в биографии Есенина история любви связана со второй женой поэта, очень яркой и известной личностью творческой богемы XX века – Айседорой Дункан. Многие друзья Есенина обвиняли его в том, что он женился не на женщине, а на ее славе, женился из-за денег, из желания путешествовать по миру. Конечно, первоначальный интерес к Дункан возник под влиянием ее славы и известности – Есенин много слышал о ней и до личного знакомства. Трудно сказать, насколько близким или интересным было для Есенина искусство танца, однако очевидно, что его покорили энергетика и талант А. Дункан. Айседора – человек неординарный, пришедший к славе и известности из нищеты благодаря своему таланту и упорству. Она увлекалась танцами с детства, но считала, что посещение танцевальной школы ничего ей дать не может. Дункан была глубоко убежденным революционером духа и великим новатором в искусстве. Отрицая классический балет, она явилась основательницей танца модерн – танцевала босиком в свободной одежде греческого стиля. Причем новые формы в своем искусстве она обосновывала в теоретических работах. Главным в жизни человека она считала естественность, была убеждена, что человеку нужно учиться у природы ритму. В философском эссе «Танец будущего» (1903; русское издание – 1908), выступая последовательницей Ницше, который писал о рождении сверхчеловека, Дункан мечтает о появлении с помощью искусства танца женщины с новым типом мышления, раскованной и свободной в физическом и нравственном отношении.

Знакомство Есенина и Дункан произошло на дружеской вечеринке у художника Георгия Якулова. Судя по воспоминаниям свидетелей этого знакомства, Есенин и Дункан были молниеносно покорены друг другом, правда, Илья Шнейдер, помощник Айседоры, отмечал, что ее чувства были более пылкими, но через некоторое время Есенин влюбился так же страстно, как она сама. Союз Есенина и Дункан был союзом не только двух очень темпераментных людей, но и творческих, одаренных личностей, которым сложно было ужиться друг с другом. Многие обвиняли Есенина впоследствии в грубости по отношению к Дункан. Однако в беседах с близкими людьми, которым Есенин доверял, он не сказал о своей второй жене ни одного резкого слова. Галине Бениславской он рассказывал с теплотой об этой своей любви, о том, что Айседора была нежна с ним, «как мать», но что ему с ней было очень тяжело. «Была страсть, и большая страсть, целый год это продолжалось, а потом все прошло – и ничего не осталось, ничего нет. Когда страсть была, ничего не видел, а теперь… боже мой, какой же я был слепой. Где были мои глаза? Это, верно, всегда так слепнут». Рассказывал, какие отношения были: «Да, она меня очень любила, и я знаю – любит. А какая она нежная была со мной, как мать. Она говорила, что я похож на ее погибшего сына. В ней вообще очень много нежности»[63]. К периоду жизненного союза с А. Дункан относится работа Есенина над стихотворениями, которые позже войдут в книгу «Москва кабацкая». Период сложных личных отношений совпал у поэта с моментом глубокого разочарования в своих прежних жизненных ориентирах. Именно к этому времени относятся его особенно резкие высказывания о политических деятелях Советской России и о революции, что нашло отражение и в творчестве, в стихах, в поэме «Страна Негодяев»:

Пустая забава.

Одни разговоры!

Ну что же?

Ну что же мы взяли взамен?

Пришли те же жулики, те же воры

И вместе с революцией

Всех взяли в плен…[64]

Лирический герой «Москвы кабацкой» – разуверившийся во всем, потерявший почву под ногами:

Пой же, пой. На проклятой гитаре

Пальцы пляшут твои вполукруг.

Захлебнуться бы в этом угаре,

Мой последний, единственный друг.

Не гляди на ее запястья

И с плечей ее льющийся шелк.

Я искал в этой женщине счастья,

А нечаянно гибель нашел.

Я не знал, что любовь – зараза,

Я не знал, что любовь – чума.

Подошла и прищуренным глазом

Хулигана свела с ума.

Пой, мой друг. Навевай мне снова

Нашу прежнюю буйную рань.

Пусть целует она другого,

Молодая, красивая дрянь.

Ах, постой. Я ее не ругаю.

Ах, постой. Я ее не кляну.

Дай тебе про себя я сыграю

Под басовую эту струну.

Льется дней моих розовый купол.

В сердце снов золотых сума.

Много девушек я перещупал,

Много женщин в углу прижимал.

Да! есть горькая правда земли,

Подсмотрел я ребяческим оком:

Лижут в очередь кобели

Истекающую суку соком.

Так чего ж мне ее ревновать.

Так чего ж мне болеть такому.

Наша жизнь – простыня да кровать.

Наша жизнь – поцелуй да в омут.

Пой же, пой! В роковом размахе

Этих рук роковая беда.

Только знаешь, пошли их на хер…

Не умру я, мой друг, никогда[65].

Искусство Айседоры Дункан и любовь к ней оставили в Есенине чувство духовной опустошенности; он переживал психологический кризис, когда вернулся в Россию из заграничного путешествия в конце лета 1923 года. Выходу из кризиса помогло новое чувство, рожденное встречей с прекрасной женщиной. С актрисой Камерного театра Августой Миклашевской Есенин познакомился практически сразу после возвращения в Россию. Она шла по улице в театр вместе с подругой Анной Никритиной (женой близкого друга Сергея Есенина Анатолия Мариенгофа), а навстречу – Есенин. В это первое знакомство поэт практически не обратил на нее внимания, а она сразу заметила его необычную внешность: «У него были красивые волосы, золотые, пышные»[66]. Более близко они познакомились на квартире Мариенгофа и Никритиной, где Есенин жил первое время после заграничного путешествия. Они встречались, гуляли по Москве, уезжали за город, бывали вместе в поэтических кафе. Иногда Есенин заходил к ней домой или на репетиции в театр «Острые углы». Августа Миклашевская в воспоминаниях современников описана как серьезная, задумчивая, сдержанная, застенчивая. Есенина в этот краткий период умиротворения сравнивали с влюбленным Пушкиным, нашедшим свою «мадонну». Августа Миклашевская в записях о поэте постаралась передать главное в его внутреннем мире. Она подчеркивала, что ей хотелось рассказать людям, какой был Есенин в жизни, а не на эстраде, каким был человек за маской хулигана: «Есенин трезвый был даже застенчив. Много говорили о его грубости с женщинами. Но я ни разу не почувствовала и намека на грубость. Он мог часами сидеть смирно возле меня. <…> Он очень хорошо знал литературу. С большой любовью говорил о Лескове, о его замечательном русском языке. Взволнованно говорил о засорении русского языка, о страшной небрежности к языку в газетах и журналах. Он был очень литературно образованным человеком, и мне непонятно, когда и как он стал таким. Несмотря на свою сумбурную жизнь, много стихов и даже прозу знал наизусть»[67]. Цикл стихотворений «Любовь хулигана» навеян нежной дружбой с Миклашевской. В первом стихотворении цикла автор признает, что любовная тема овладела им полностью впервые, отодвинув на второй план главную – тему родины:

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить[68].

В данном цикле возлюбленная лирического героя предстает в очень разных обликах. Это и любимая девушка, одухотворенной красотой которой молитвенно восхищается поэт, это и «сестра и друг» – «спутница поэта», и собеседник, слушательница лирического героя, которой он доверяет свои тревоги, размышления о России и уходящей молодости.

В воспоминаниях А. Миклашевской Сергей Есенин кажется безбытным, бездомным, скитающимся по друзьям и знакомым. Поэт тяжело переживал отсутствие семейного очага, хотя, по всей видимости, считал, что для творческого человека подобное – практически невозможно: «Невеселого счастья залог – / Сумасшедшее сердце поэта». Последней попыткой обрести семью была женитьба С. Есенина на С. А. Толстой, однако его поздние стихи отражают потерю веры лирического героя обрести свой идеал – гармония в любви и обретение возлюбленной на земле невозможны:

Светит месяц. Синь и сонь.

Хорошо копытит конь.

Свет такой таинственный,

Словно для Единственной —

Той, в которой тот же свет

И которой в мире нет[69].

В жизни и творчестве Владимира Маяковского с самых юных лет вплоть до последних дней жизни тема любви была главнейшей. (Впрочем, утверждая это, мы должны вынести за скобки чуть ли не 90 % написанного им – стихотворно-фельетонную советскую публицистику.)

«Любовь это жизнь, это главное. От нее разворачиваются и стихи и дела и все пр. Любовь это сердце всего. Если оно прекратит работу, все остальное отмирает, делается лишним, ненужным»[70], – писал поэт в феврале 1923 года. Импульсом к рождению самого раннего и крупного произведения Маяковского о любви, поэмы «Облако в штанах» (1915), была любовь поэта к реальной женщине – Марии Александровне Денисовой. С этой девушкой поэт познакомился в Одессе («Это было, было в Одессе») во время турне футуристов по городам России. В. Каменский вспоминал о музе Маяковского: «Семнадцатилетняя Мария Александровна принадлежала к числу тех избранных девушек того времени, в которых сочетались высокие качества пленительной внешности и интеллектуальная устремленность ко всему новому, современному, революционному»[71]. Уже после отъезда из города Маяковский читал первые строки поэмы. Впоследствии он признавал, что «Облако в штанах» было вдохновлено не только М. А. Денисовой, но и другими женщинами, однако оставил героине поэмы имя Мария, считая его самым женственным.

«Облако в штанах» (1914–1915) – лирический монолог поэта, саморефлексия и размышление о любви как таковой, обращение к возлюбленной, разговор с ней, ее потеря. Начинается поэма с вызова лирического героя миру мещан, в котором любить – неблагопристойно, в котором любовь – лишь довесок к материальным благам:

Вашу мысль,

мечтающую на размягченном мозгу,

как выжиревший лакей на засаленной кушетке,

буду дразнить об окровавленный сердца лоскут;

досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий[72].

Поэт противопоставляет себя и «нежным» и «грубым», утверждая свою исключительность, исключительность своего любовного переживания:

Нежные!

Вы любовь на скрипки ложите.

Любовь на литавры ложит грубый.

А себя, как я, вывернуть не можете,

чтобы были одни сплошные губы![73]

Любовь лирического героя так велика, что выглядит неправдоподобной, похожей на бред больного человека, и он настаивает: «Это было, / было в Одессе». Вся первая часть – крик о любви и сострадании.

Меня сейчас узнать не могли бы:

жилистая громадина

стонет, корчится. [74]

Чувства лирического героя гиперболизированы, и для выражения этих чувств автор создает соответствующие образы:

И чувствую —

«я»

для меня малó.

Кто-то из меня вырывается упрямо.

Allo!

Кто говорит?

Мама?

Мама!

Ваш сын прекрасно болен!

Мама!

У него пожар сердца.

Скажите сестрам, Люде и Оле, —

ему уже некуда деться.

Каждое слово,

даже шутка,

которые изрыгает обгорающим ртом он,

выбрасывается, как голая проститутка

из горящего публичного дома.

Люди нюхают —

запахло жареным!

Нагнали каких-то.

Блестящие!

В касках!

Нельзя сапожища!

Скажите пожарным:

на сердце горящее лезут в ласках.

Я сам.

Глаза наслезненные бочками выкачу.

Дайте о ребра опереться.

Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!

Рухнули.

Не выскочишь из сердца!

На лице обгорающем

из трещины губ

обугленный поцелуишко броситься вырос.

Мама!

Петь не могу.

У церковки сердца занимается клирос![75]

Вторая и третья части – затрагивают творческую лабораторию поэта, происходит самораскрытие героя как апостола нового мира («Слушайте! / Проповедует, / мечась и стеня, / сегодняшнего дня крикогубый Заратустра!»), желая наиболее полно и ярко охарактеризовать лирического героя, автор использует множество разных образов, словно бы накладывающихся один на другой. Это и «крикогубый Заратустра», и предтеча шестнадцатого года, и «площадной / сутенер и карточный шулер», и «тринадцатый апостол». В четвертой части намечается конфликт поэта и «черни» – обывателей-филистеров»:

Мария!

Как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово?

Птица

побирается песней,

поет,

голодна и звонка,

а я человек, Мария,

простой,

выхарканный чахоточной ночью в грязную руку Пресни.

Мария, хочешь такого?

Пусти, Мария![76]

Само существование поэта и настоящей любви оказывается невозможным в условиях мира, в котором правят деньги. Поэт же обречен на безбытность и бедность: он ничего не может предложить своей возлюбленной, кроме богатств своей души:

Помните?

Вы говорили:

«Джек Лондон,

деньги,

любовь,

страсть», —

а я одно видел:

вы – Джиоконда,

которую надо украсть!

И украли[77].

Интересна здесь отсылка к американскому писателю Джеку Лондону, столь популярному в России в начале XX века. Творчество Джека Лондона весьма значимо для раннего жизненного периода Маяковского. Василий Каменский вспоминал, что Бурлюк внушал молодому Маяковскому, что он и есть «Мартин Иден»: «Разглядывая в лорнет Володю Маяковского, Бурлюк называл его русским Джеком Лондоном, Мартином Иденом <…>. Маяковскому все это очень нравилось. Он тут же достал из кармана брюк книжку “Дешевой библиотеки” и сказал, что необычайно увлечен лондоновским романом “Мартин Иден”»[78]. В 1918 году у Маяковского состоится работа в кино – фильм «Не для денег родившийся», базирующийся сюжетно на том же романе Лондона. Крушение мира Мартина Идена происходит после осознания, что возлюбленная начала интересоваться им только после приобретения им богатства. Свой бунт против подобного устройства мира он выражает через самоубийство, отказываясь принимать подобные правила для жизни. Ситуация лирического героя поэмы «Облако в штанах» довольно близка лондоновской, однако он не намерен пока уходить из жизни, наоборот, он готов к борьбе. Неразделенная любовь дает ему возможность почувствовать бездуховность мира, отсутствие в нем любви. Для поэта же любовь – абсолют, основа мироздания. В четвертой части возлюбленная приобретает божественный статус, совершенно как героиня поэмы Данте:

Мария!

Имя твое я боюсь забыть,

как поэт боится забыть

какое-то

в муках ночей рожденное слово,

величием равное Богу[79].

Лирический герой бунтует против существующего миропорядка, и вину за него он возлагает на Бога-Творца:

Всемогущий, ты выдумал пару рук,

сделал,

что у каждого есть голова, —

отчего ты не выдумал,

чтоб было без мук

целовать, целовать, целовать?![80]

Однако попытка перекроить Вселенную остается безрезультатной, а разговор с Богом – безответным:

Глухо.

Вселенная спит,

положив на лапу

с клещами звезд огромное ухо[81].

Поэма вдохновлена Марией Денисовой, но посвящена совершенно другой женщине. Посвящение при издании выглядело так: «Тебе, Лиля». Посвящена поэма одной из главных женщин в судьбе Маяковского – Л. Ю. Брик, день знакомства с которой он называл «радостнейшей датой» в своей жизни. Большинство произведений Маяковского биографически связано именно с ней. В поэме «Флейта-позвоночник» (1915) любовь снова предстает трагическим чувством, лирический герой обречен на страдание. Любовь – «ад», возлюбленная – «проклятая».

Мне, чудотворцу всего, что празднично,

самому на праздник выйти не с кем.

Возьму сейчас и грохнусь навзничь

и голову вымозжу каменным Невским![82]

Любовные страдания поэт воспринимает как наказание от Бога:

Вот я богохулил.

Орал, что бога нет,

а бог такую из пекловых глубин,

что перед ней гора заволнуется и дрогнет,

вывел и велел:

люби![83]

Снова звучат ноты богоборчества, но в необычном пересечении с почти молитвенной, на грани отчаяния, интонации:

Если правда, что есть ты,

боже,

боже мой,

если звезд ковер тобою выткан,

если этой боли,

ежедневно множимой,

тобой ниспослана, господи, пытка,

судейскую цепь надень.

Жди моего визита.

Я аккуратный,

не замедлю ни на день.

<…>

Только —

слышишь! —

убери проклятую ту,

которую сделал моей любимою![84]

Подобный разговор с Богом кажется реминисценцией из романа Ф. Стендаля «Красное и черное», в котором убежденный атеист, страдая от потери возлюбленной, задумывается о существовании Бога и просит вернуть ему любимую: «О, если бы он только существовал!.. Я бы упал к его ногам. “Я заслужил смерть, – сказал бы я ему, – но, великий боже, добрый милосердный боже, отдай мне ту, кого я люблю!“»[85] В поэме вместо желания переделать мир ярко прослеживается мысль о самоубийстве, предчувствие смерти: «Все равно / я знаю, / я скоро сдохну». Любовь лирического героя жертвенна, она мистическим образом связана с творчеством, дары поэта возлюбленной – его стихи, его творчество – самоотдача, но взамен он ничего не получает:

Сердце обокравшая,

всего его лишив,

вымучившая душу в бреду мою,

прими мой дар, дорогая,

больше я, может быть, ничего не придумаю[86].

Лирический герой поэмы «Человек» (1916–1917) – поэт – способен творить чудеса, создавать красоту, преображать вещи, к которым он прикасается. Но он не может изменить миропорядок, в котором есть буржуа – «Повелитель Всего», под властью которого находится и возлюбленная. Сам поэт в плену у миропорядка, его бытие противоречит всем земным законам, и он решает обрести свободу, лишив себя жизни. Не найдя себе место на Земле со своей огромной любовью, он становится демоном, живущим в небесных сферах, но и там не обретает покоя, потому что память любви зовет обратно:

Тоска возникла.

Резче и резче.

Царственно туча встает,

дальнее вспыхнет облако,

все мне мерещится

близость

какого-то земного облика[87].

Лирический герой возвращается на землю, но уже не находит возлюбленной среди живых. Ему суждено скитаться: «Ширь, / бездомного / снова / лоном твоим прими!» Однако его любовь оказывается вечной, способной пережить само существование этого мира:

Погибнет все.

Сойдет на нет.

И тот,

кто жизнью движет,

последний луч

над тьмой планет

из солнц последних выжжет.

И только

боль моя

острей —

стою,

огнем обвит,

на несгорающем костре

немыслимой любви[88].

Владимир Маяковский никогда не был женат. И может показаться, что он отрицательно относился к браку как таковому: «Семей идеальных нет. Все семьи лопаются. Может быть только идеальная любовь. А любовь не установишь никаким “должен”, никаким “нельзя” – только свободным соревнованием со всем миром»[89] (февраль 1923). Однако события последних лет его жизни доказывают, что он очень хотел обрести семью – с Элли Джонс, Татьяной Яковлевой, Вероникой Полонской. Из перечисленных женских имен долгое время практически совершенно неизвестным было имя Элли Джонс – Елизаветы Петровны Зиберт, с которой Маяковский познакомился в Нью-Йорке. Спустя много лет Элли Джонс рассказывала их с Маяковским дочери Патриции, что встреча с поэтом была «самым главным» в ее жизни[90]. По воспоминаниям очевидцев этой встречи, Маяковский и Элли были прекрасной парой. Первое свидание состоялось в зоопарке в Бронксе. «Он сам был совершенным ребенком. <…> В наш первый вечер вдвоем мы пообедали в центре, потом пошли к нему. В квартире было очень много книг. Чемоданы, полные его сборников. Он вел себя абсолютно корректно, и мне было очень… интересно и хорошо. <…> Мы виделись каждый день, и я была на седьмом небе от счастья. В одном стихотворении Маяковский написал: «Иду и звеню», – у него были металлические набойки на ботинках и тяжелая из-за высокого роста походка. Я ступала совершенно бесшумно. Просто парила рядом, как в облаках»[91]. Летом 1926 года у Элли родилась дочь. Маяковский увидел снова свою возлюбленную и Патрицию осенью 1928 года в Ницце. Очевидно, о своем ребенке поэт помнил до конца. На странице одной из поздних его записных книжек есть единственное слово – «Дочка».

Неудачные попытки создания семьи были, возможно, одной из причин трагической гибели поэта.

Глава 3

«Последняя петербургская сказка»

Поэт города и «последний поэт деревни»

Переезд в Санкт-Петербург и для Есенина, и для Маяковского был судьбоносным, во многом – поворотным в судьбе. Для Есенина петербургская жизнь началась в 1915 году, для Маяковского – несколько раньше – в 1912-м. Уже 17 ноября 1912 года Маяковский выступал в «Бродячей собаке», в ноябре 1913 года – на различных литературных собраниях, а в декабре 1913 года состоялось представление трагедии «Владимир Маяковский» в театре «Луна-парк». Но на длительное время Маяковский переезжает в Петербург в 1915 году и живет здесь до 1919 года, выезжая иногда в Москву. И для Сергея Есенина, и для Владимира Маяковского петербургский период творчества был ознаменован знакомством и встречами с видными современниками – Блоком, Городецким, Клюевым, Гумилевым, Ахматовой, Сологубом, Чуковским, Репиным и многими другими.

В первые приезды в Петербург Маяковский был полон жизненных и творческих сил, энтузиазма, юмора, веры в себя, несмотря на далеко не блестящее материальное положение и условия выживания («жил тогда очень скверно» – Надежда Добычина). Вообще, счастливым, по словам друзей, Маяковский был только в тот ранний период творчества, период его молодой дружбы с Бурлюком и расцвета футуризма. Одним из главных мест в Санкт-Петербурге на этом этапе жизни для Маяковского стал дом № 10 по Песочной улице, где кипела деятельность издательства «Журавль», основанного Еленой Гуро и Михаилом Матюшиным. В этом уютном деревянном доме, где процветал дух авангардного искусства, Маяковский бывал часто, иногда совсем по-домашнему. «Однажды мы пошли к Матюшиным. Они жили на Петербургской стороне в большой квартире. Сам Матюшин, кроме всего прочего, играл в капелле. Лежала какая-то бумажка, как оказалось потом, ноты, а Маяковский их нечаянно испачкал. Матюшин его обругал, и… ноты тут же были изорваны Маяковским на мелкие клочки. В один момент! Скандал невероятный. Но тут, к счастью, пришла Елена Гуро – она умела умиротворять: «У тебя есть еще такие же ноты»[92] (Надежда Добычина). Среди близких знакомых Маяковского в это время – В. Каменский, Н. Кульбин, Б. Лившиц, А. Кручёных, М. Матюшин, Е. Гуро, О. Розанова, Велимир Хлебников.

Сергей Есенин, который неизменно ассоциируется у читателя прежде всего с Москвой («Я московский озорной гуляка…», «Я люблю этот город вязевый…»), первоначально был разочарован древней столицей, прежде всего – литературной ситуацией в этом городе, невозможностью самореализации. В одном из писем Григорию Панфилову он признавался: «Москва не есть двигатель литературного прогресса…»[93], сетовал, что здесь нет «ни одного приличного журнала, положительно ни одного»[94]. Близкие друзья часто слышали недовольный голос: «В Москве ничего не добьешься! Удеру в Питер! Пойду к Блоку, покажу ему мои стихи. Мне кажется, он меня поймет». О приезде в Санкт-Петербург Есенин писал: «Там меня приняли весьма радушно. Первый, кого я увидел, был Блок, второй – Городецкий»[95]. Существуют разные версии первого дня пребывания поэта в городе.

Ранним утром 9 марта 1915 года Сергей Есенин прибывает на Николаевский вокзал и отправляется разыскивать адрес своего любимого (на тот момент) поэта – Александра Блока. Офицерская, 57, квартира 21. Далее версии разнятся. По одной версии, Есенина не приняли сразу из-за раннего часа, неудобного для Блока. По другой версии – Блока не было дома. В любом случае сохранилась записка, оставленная Есениным поэту: «Александр Александрович! Мне необходимо поговорить с Вами. Вы меня не знаете, а может, где встречали по журналам мою фамилию. Хотел бы зайти часа в четыре. С почтением, Сергей Есенин»[96].

Встреча состоялась. Боготворимый им самим и большинством его современников поэт принимает его у себя на квартире: «Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот, потому что я в первый раз видел живого поэта»[97]. Блок принимает молодого поэта доброжелательно. Они много говорили об искусстве, Есенин читал стихи. Впоследствии Блок на записке Есенина оставил такой отзыв: «Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные. Язык»[98]. Очевидно, Есенин читал Блоку свои ранние стихи, те, что потом вошли в сборник «Радуница», отличительной чертой которых были яркие диалектные слова рязанского края («Я странник улогий / В кубетке сырой…» и т. п.), видимо, поэтому Блок и отмечает особый язык молодого поэта. Интересен также и упрек в некотором многословии произведений Сергея Есенина. Много позже Есенин вспоминал, что Блок давал ему советы творческого, поэтического мастерства, чувствуя, что его собеседник еще находится в поиске своего индивидуального стиля: «Лирическое стихотворение не должно быть чересчур длинным… Идеальная мера лирического стихотворения двадцать строк. Если стихотворение начинающего поэта будет очень длинным, длиннее двадцати строк, оно, безусловно, потеряет лирическую напряженность, оно станет бледным и водянистым. Учись быть кратким!»[99] В конце жизненного пути Есенин уже не принимал так безоговорочно все творчество Блока, считая, что в его произведениях недостаточно выражена национальная специфика русского языка («Блок по недоразумению русский»[100], «нет почти никакой фигуральности нашего языка»[101]), критиковал его, чего, кстати сказать, не могла простить Есенину М. И. Цветаева, для которой Блок всегда был непогрешим и недосягаем. Несмотря на это, Есенин сохранил к Блоку на всю жизнь чувство благодарности, любви и уважения: «Блок – вот кто мой учитель!», «Я очень люблю Блока».

Владимир Маяковский, по его собственным словам, встречался с Блоком «не часто, но многозначительно». В 1927 году он рассказывал Евгении Хин об одной из своих первых встреч с Блоком. Маяковский не помнил, кто привел его к Блоку в 1916 году. Он увидел молчаливого и угрюмого поэта. Очень воодушевленно и горячо, волнуясь, в этот памятный вечер Маяковский читал «Облако в штанах». Кто-то из гостей Блока критиковал, другие – что-то советовали. Блок молчал. Когда Маяковский уходил, Блок пошел его провожать в переднюю. «И вдруг доверительно улыбнулся.

– Не слушайте вы их. Вещь – замечательная»[102].

Еще в 1913 году в дневниковых записях Блок размышлял о современных литературных течениях, не доверяя поначалу футуризму из-за чрезмерного шума вокруг представителей этого литературного направления: «Эти дни – диспуты футуристов, со скандалами. Я так и не собрался. Бурлюки, которых я не видел, отпугивают меня. Боюсь, что здесь больше хамства, чем чего-либо другого»[103]. Но при этом, сравнивая с акмеизмом, признает значительность футуризма, правда, на первое место ставя Е. Гуро и Велимира Хлебникова: «Футуристы в целом, вероятно, явление более крупное, чем акмеизм <…> Футуристы прежде всего дали уже Игоря Северянина. Подозреваю, что значителен Хлебников. Е. Гуро достойна внимания. У Бурлюка есть кулак. Это – более земное и живое, чем акмеизм»[104].

По воспоминаниям людей, знавших Маяковского в ранний период его творчества, он был настроен враждебно к Блоку – так же, как и ко многим своим современникам и поэтам-классикам. Однако, естественно, это был эпатаж и максимализм в насаждении своего, нового, искусства. Маяковский прекрасно знал поэзию Блока и даже советовал молодым авторам обязательно иметь его в круге своего чтения: «Учитесь у Блока! Знайте Блока, изучайте Блока. Это – величайший поэт! Через него не перескочить». После смерти Блока Маяковским была написана статья «Умер Александр Блок», в которой он называл творчество Блока «целой поэтической эпохой», утверждая, что Блок «оказал огромное влияние на всю современную поэзию»[105] и что имя его одинаково дорого представителям самых разных поэтических тенденций.

Александр Блок оказал поддержку Сергею Есенину не только советами, но и практической помощью: написал рекомендательное письмо, с которым Есенин пришел на квартиру поэта Сергея Городецкого. Так у Есенина началась бурная жизнь в Санкт-Петербурге (Петрограде), наполненная знакомствами с известными поэтами и деятелями искусств, посещением литературных салонов и поэтическими выступлениями. Есенин бывает в литературном салоне Мережковских (Сергиевская, 83), общается с К. Ляндау, О. Снегиной, Р. Ивневым, А. Ремизовым, В. Чернявским, В. Юнгером, Н. Плевицкой, И. Репиным, знакомится с редакторами различных журналов, посещает редакции – «Новый журнал для всех», «Задушевное слово», «Ежемесячный журнал», «Северные записки», «Голос жизни».

Встреча Сергея Есенина с Николаем Гумилевым и Анной Ахматовой произошла в Царском Селе (Малая, 63) в рождественские дни конца декабря 1915 года. Есенин волновался перед встречей с Ахматовой, говоря, что очень страшно увидеть женщину-поэта, женщину, которая не боится раскрывать читателю самые сокровенные уголки своего сердца. «Он называл меня Анной Андреевной, а как же мне его называть? Так хотелось просто назвать – Сережа, но это противоречило бы всем правилам неписанного этикета, которым мы отгораживали себя от тех, кто не принадлежал к нашей вере, вере акмеистов, и я упрямо называла его Сергей Александрович». Ахматова попросила его почитать стихи. «Читал он великолепно, хоть и немного громко для моей небольшой комнаты»[106]. Сам Есенин во время встречи говорил, что ему очень нравятся стихи Ахматовой о любви, что они красивые, цитировал отрывки, но огорчался, что в них много «нерусских слов». На это Ахматова парировала, сказав о множестве диалектных слов в его стихах – словах русских, но «которые разве что на Рязанщине понимают». На это он как будто не обратил внимания, но о стихах Ахматовой в эту встречу уже не говорил. По словам Ахматовой, стихи Есенина нравились ей, но были эстетически чужды. Есенин виделся с Ахматовой и впоследствии. Так, в 1924 году он приходил к ней в Фонтанный дом, рассказывал о своих заграничных впечатлениях, читал новые стихи и оставил в подарок поэму «Пугачев».

С таким же уважением, как и Есенин, относился к А. А. Ахматовой и Владимир Маяковский. Хотя, по многочисленным воспоминаниям, в дооктябрьский период он отрицал всех поэтов-современников, в том числе и Ахматову, а в послеоктябрьский – позволял себе публично критиковать ее поэзию как слишком интимную и камерную, не соответствующую величию и задачам времени. Однако, по многочисленным свидетельствам людей, близко знавших Маяковского, поэт любил и высоко ценил ее стихи. Об этом пишет, например, Виктор Шкловский, а более подробно – Л. Ю. Брик. «Влюбленный Маяковский чаще всего читал Ахматову. Он как бы иронизировал над собой, сваливая свою вину на нее, иногда даже пел на какой-нибудь неподходящий мотив самые лирические, нравящиеся ему строки. Он любил стихи Ахматовой и издевался не над ними, а над своими сантиментами, с которыми не мог совладать. <…> Когда он жил еще один, и я приходила к нему в гости, он встречал меня словами: “Я пришла к поэту в гости. Ровно в полдень. Воскресенье”. В то время он читал Ахматову каждый день»[107].

О многом говорят и воспоминания Симона Чиковани о пребывании Маяковского в Тифлисе зимой-весной 1926 года. Во время личной встречи с грузинскими поэтами Маяковский читал свои стихи, затем – Блока, а затем – неожиданно для всех – стихи Ахматовой: «Стихи Ахматовой он читал с редкой проникновенностью, с трепетным и вдохновенным к ним отношением. Все были удивлены»[108]. На замечания и непонимание Маяковский пытался ответить тем, что нужно хорошо знать и эстетических противников, но в конце концов выразился более ясно и откровенно с глубоким знанием творческой практики: «Это стихотворение выражает изысканные и хрупкие чувства, но само оно не хрупкое, стихи Ахматовой монолитны и выдержат давление любого голоса, не дав трещины»[109]. О теплом человеческом отношении Маяковского к Ахматовой свидетельствует письмо Марины Цветаевой сентября 1921 года, отправленное Ахматовой из-за настойчивых слухов о ее самоубийстве: «Единственным – с моего ведома – Вашим другом (друг – действие!) среди поэтов оказался Маяковский, с видом убитого быка бродивший по картонажу «Кафе поэтов». Убитый горем – у него, правда, был такой вид. Он же и дал через знакомых телеграмму о Вас…»[110]

О своем знакомстве с Маяковским Ахматова вспоминала по-разному. Есть версия, что они познакомились в 1912 году в петербургском Луна-парке. Маяковский уговаривал Ахматову прийти на премьеру трагедии «Владимир Маяковский», но она отказывалась. В «Листках из дневника» Ахматова пишет, что в 10‑е годы в «Бродячей собаке» Маяковского ей представил Мандельштам. Впоследствии Ахматова всегда отвечала отказом на предложения написать воспоминания о Маяковском, утверждая, что «очень мало знала его – и только издали». Но есть ее отдельные реплики. Так, в разговоре с Ольгой Берггольц и Борисом Прониным она вспоминала о бурном выступлении Маяковского в «Бродячей собаке» в 1915 году, когда он читал антивоенное стихотворение «Вам»: «Они орали, а Маяковский стоял на эстраде совершенно спокойно и не шевелясь, курил огромную сигару… Да. Вот таким я и запомнила его, очень красивым, очень молодым, большеглазым таким среди воющих мещан…»

После смерти поэта Ахматова так вспоминала о страшном событии: «Помню день, когда получено было известие о смерти Маяковского. Я вышла на улицу. Иду по Жуковской. И первое, что я увидела, – рабочие ломают “головы кобыльей вылеп” над воротами того самого дома, куда он ходил, где он жил. Помните, у него в поэме “Человек”:

Фонари вот так же врезаны были

В середину улицы.

Дома похожи.

Вот так же,

из ниши,

головы кобыльей

вылеп.

– Прохожий!

Это улица Жуковского?

На меня это произвело тогда потрясающее впечатление»[111]. В 1940 году, к 10‑летию со дня смерти Маяковского, Ахматова написала стихотворение «Маяковский в 1913 году»:

Я тебя в твоей не знала славе,

Помню только бурный твой рассвет,

Но, быть может, я сегодня вправе

Вспомнить день тех отдаленных лет.

Как в стихах твоих крепчали звуки,

Новые роились голоса…

Не ленились молодые руки,

Грозные ты возводил леса.

Все, чего касался ты, казалось

Не таким, как было до тех пор,

То, что разрушал ты, – разрушалось,

В каждом слове бился приговор.

Одинок и часто недоволен,

С нетерпеньем торопил судьбу,

Знал, что скоро выйдешь весел, волен

На свою великую борьбу.

И уже отзывный гул прилива

Слышался, когда ты нам читал,

Дождь косил свои глаза гневливо,

С городом ты в буйный спор вступал.

И еще не слышанное имя

Молнией влетело в душный зал,

Чтобы ныне, всей страной хранимо,

Зазвучать, как боевой сигнал[112].

Чувства Ахматовой лишены обиды, творческих или личных претензий, в стихотворении отсутствуют какой-либо эстетический спор или противостояние. Ахматова вспоминает своего великого современника на заре его молодости и восхождения к славе, когда он и был «очень молодым и очень красивым», полным сил и надежд, желанием строить и разрушать – традицию, прежние законы искусства, мировые устои, политический строй, то есть именно таким, каким он был в 10‑е годы в Санкт-Петербурге.

Встреча Сергея Есенина и Владимира Маяковского произошла в одном из литературных салонов Петербурга, предположительно, в квартире Федора Сологуба (Разъезжая, д. 31, кв. 4). О встрече с Есениным сам Маяковский писал в статье «Как делать стихи». «В первый раз я его встретил в лаптях и в рубахе с какими-то вышивками крестиками. Это было в одной из хороших ленинградских квартир. Зная, с каким удовольствием настоящий, а не декоративный мужик меняет свое одеяние на штиблеты и пиджак, я Есенину не поверил. Он мне показался опереточным, бутафорским. Тем более что он уже писал нравящиеся стихи и, очевидно, рубли на сапоги нашлись бы.

Как человек, уже в свое время относивший и отставивший желтую кофту, я деловито осведомился относительно одежи:

– Это что же, для рекламы?

Есенин отвечал мне голосом таким, каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло. Что-то вроде:

– Мы деревенские, мы этого вашего не понимаем… мы уж как-нибудь… по-нашему… в исконной, посконной…

Его очень способные и очень деревенские стихи нам, футуристам, конечно, были враждебны.

Но малый он был как будто смешной и милый.

Уходя, я сказал ему на всякий случай:

– Пари держу, что вы все эти лапти да петушки-гребешки бросите!

Есенин возражал с убежденной горячностью. Его увлек в сторону Клюев, как мамаша, которая увлекает развращаемую дочку, когда боится, что у самой дочки не хватит сил и желания противиться»[113]. С этого знаменательного дня началось соперничество двух поэтов.

Однажды, гуляя с имажинистом Иваном Грузиновым по Тверской, Есенин заговорил о Маяковском, критиковал его весьма резко. Тогда спутник спросил: «Неужели ты не заметил ни одной хорошей строчки у Маяковского? Ведь даже у Тредьяковского находят прекрасные строки?» На что Есенин отвечал: «Мне нравятся строки о глазах газет: “Ах, закройте, закройте глаза газет!”». Иван Грузинов пишет так об этом случае: «И он вспоминает отрывки из двух стихотворений Маяковского о войне: Мама и убитый немцами вечер и Война объявлена. Читает несколько строк с особой, свойственной ему нежностью и грустью…»[114]. Возможно, эти стихи были близки Сергею Есенину потому, что он знал о войне не понаслышке, а видя ее последствия. На военные события Есенин откликнулся сразу, в 1914 году. Первый отклик поэта на военные события – поэма «Галки». Об этом сохранились воспоминания Г. Д. Деева-Хомяковского, который писал: «В августе социал-демократическая группа выпустила литературное воззвание против войны. Есенин написал небольшую поэму «Галки», в которой ярко отобразил поражение наших войск, бегущих из Пруссии, и плач жен по убитым»[115]. Поэма не была допущена к изданию цензурой, и текст поэмы, к сожалению, утерян. В творчестве Есенина мы не найдем стихотворений, в которых война была бы осмыслена в романтическом ключе. Однако поэт очень живо откликался на события, которые коренным образом затрагивали жизнь соотечественников. В начале войны им были написаны стихи «Бельгия» и «Польша». Первое – под впечатлением от событий, связанных с оккупацией нейтральной Бельгии германской армией в августе 1914 года, второе – в связи с началом оккупации Польши немецкими и австро-венгерскими войсками. Однако следует признать, что отзывчивость на злободневные исторические и политические события не была основным ориентиром творчества Есенина в этот период. Поэт не был на фронте, не участвовал в сражениях. Войну он скорее воспринимал как личное горе каждого русского человека. В годы войны Сергей Есенин с глубоким сочувствием писал о горе русских женщин: невест, не дождавшихся своих женихов, жен и матерей, тревожившихся о судьбе своих мужей и сыновей. Самым первым в этом отношении было стихотворение «Узоры», написанное в 1914 году.

Военная служба начинается у Сергея Есенина в 1916 году. Е. А. Есенина, сестра поэта, вспоминала об этом времени: «Дома у нас настала настоящая тревога. Война с немцем требовала все новых и новых жертв. Дошла очередь и до нашего Сергея». Собственно на фронт поэт не попал. Благодаря ходатайству высокопоставленных покровителей, он служил санитаром в военно-санитарном поезде № 143. Осенью 1915 года С. М. Городецкий обращался с просьбой к полковнику Д. Н. Ломану с просьбой зачислить Есенина для прохождения военной службы в санитарном поезде[116]. Сам Есенин познакомился с полковником осенью-зимой 1915 года. Д. Н. Ломан был приближен к царской семье: его сын Юрий был крестником императрицы Александры Федоровны. О Есенине того периода вспоминал сын полковника Ломана Юрий, которому было на тот момент девять лет. Он запомнил Есенина как «очень молодого кудрявого блондина». «Поразила меня молодость гостя и его волосы. Когда гости ушли, я спросил, кто это был, отец ответил, что это крестьянский поэт, самородок Сергей Есенин и что он будет служить в Феодоровском городке»[117].

При содействии полковника Ломана Есенин вместе с Клюевым выступал в Марфо-Мариинской обители в январе 1916 года дважды. По воспоминаниям М. В. Нестерова, «Великая княгиня с обычной приветливостью принимала своих гостей»[118]. Членов императорской фамилии Есенин видел неоднократно, однажды читал стихи («В багровом зареве закат шипуч и пенен…» и поэму «Русь») в присутствии императрицы Александры Федоровны и ее дочерей – великих княжон Марии и Анастасии. Императрице Есениным был подарен сборник «Радуница». Сам поэт писал в автобиографии об этом: «По просьбе Ломана однажды читал стихи императрице. Она после прочтения моих стихов сказала, что стихи мои красивые, но очень грустные. Я ответил ей, что такова Россия. Ссылался на бедность, климат и прочее»[119].

Сестра поэта Е. А. Есенина описывает военную службу С. А. Есенина и с другой стороны: «В армии он ездил на фронт с санитарным поездом, и его обязанностью было записывать имена и фамилии раненых. <…> Ему приходилось бывать и в операционной. Он говорил об операции одного офицера, которому отнимали обе ноги. Сергей рассказывал, что это был красивый и совсем молодой офицер. Под наркозом он пел “Дремлют плакучие ивы”. Проснулся он калекой…»[120]. Есенин действительно нередко видел страшные картины – тяжелораненых, операции, ампутации, – и эти страшные картины долгое время преследовали его. Даже в поздней поэме «Анна Снегина» лирический герой Есенина будет говорить о раненых, о войне:

Я думаю:

Как прекрасна

Земля

И на ней человек.

И сколько с войной несчастных

Уродов теперь и калек!

И сколько зарыто в ямах!

И сколько зароют еще!

И чувствую в скулах упрямых

Жестокую судоргу щек[121].

С санитарным поездом Есенин побывал проездом в таких городах, как Курск, Харьков, Севастополь, Симферополь, Полтава, Киев, Витебск, Тула и других.

Владимир Маяковский, в отличие от Сергея Есенина, некоторое время пребывал в эмоционально приподнятом настроении, вызванном началом войны и патриотическим подъемом. По его собственным словам, войну «принял взволнованно; сначала только с декоративной, с шумовой стороны». Оставаться в тылу считал позорным и невозможным и в октябре 1914 года подал заявление с просьбой принять его добровольцем в армию: «Война отвратительна. Тыл еще отвратительней. Чтобы сказать о войне – надо ее видеть»[122]. Просьба поэта была отклонена: «Нет благонадежности». Однако побывать на военной службе Маяковскому удалось тогда, когда идти на фронт он уже не хотел: в сентябре 1915 года он, по протекции Максима Горького, был зачислен чертежником в столичную военно-автомобильную роту. Сам поэт называет это время «паршивейшим» в своей жизни. Однако новые впечатления подтолкнули его на создание поэм «Война и мир» и «Человек».

Отношение к войне у Есенина и Маяковского было близким. В стихотворении «Мама и убитый немцами вечер», которое упоминает Есенин в разговоре с Иваном Грузиновым, предельно напряженно выражено материнское горе, тема, которую и Сергей Есенин считал важнейшей и отдал ей дань в «Молитве матери». Однако формальные, языковые средства, которыми пользуются два поэта, кардинально противоположны.

Для Сергея Есенина Петербург навсегда остался памятным городом, памятным по многим причинам. Во-первых, это был центр русской поэзии, город, куда стекались самые талантливые люди, город, где любили и понимали, ценили поэзию, где, казалось, искусством интересуются все. Как писала М. Цветаева в письме М. А. Кузмину о Петербурге: «О, как там любят стихи! Я за всю свою жизнь не сказала столько стихов, сколько там, за две недели»[123]. В марте 1923 года в Берлине во время разговора с актрисой В. А. Костровой Сергей Есенин, разочарованный общим культурным уровнем иностранцев («в большинстве они своих поэтов меньше, чем мы, знают»), их озабоченностью исключительно материальными благами («все бормочут: бизнес, бизнес»), бездуховностью («души железобетонные») и равнодушием к искусству, вспоминал Петербург своей молодости, Петроград 1915 года. «Сережа, по его словам, любил Москву больше, чем Петербург. Но в этот вечер говорил с восхищением о Петрограде, вспомнили наши прогулки по набережной Невы и кружок молодых поэтов. Сидели у сфинксов, о поэзии спорили. Есенин читал стихи»[124], – пишет мемуаристка. Во-вторых, Петербург навсегда остался светлым воспоминанием о самой первой, но уже удачной молодости (в отличие от первых московских месяцев – хотя первая публикация у Есенина произошла в московском журнале «Мирок» в январе 1914 года, первый поэтический сборник «Радуница» вышел в свет в Петрограде в начале 1916-го), о признании его таланта и интересе к его поэзии со стороны уже известных литераторов. Петербург – это и место встречи Сергея Есенина с одной из главных женщин его жизни – его первой женой и матерью двоих его детей Зинаидой Райх, память о которой проходит через всю жизнь и творчество поэта. Наконец, Петербург для Сергея Есенина был городом, хранившим в себе дух классической русской поэзии, городом, где жили и творили великие писатели и поэты XIX века и – прежде всего – А. С. Пушкин: «Прошли набережную реки Мойки, вышли к новому Адмиралтейству и завернули на Английскую набережную. Особняки петербургской знати хранили молчание. <…> Прошли Николаевский мост, вышли к Сенатской площади. Обе набережные Большой Невы в вечерних лучах солнца казались удивительно прекрасными, их архитектурный ансамбль был строг и величествен. Лед на Неве почернел, переходы по нему закрыты.

– По этой набережной любил ходить Александр Сергеевич Пушкин, – задумчиво промолвил Есенин»[125], – так вспоминает о своей прогулке по Петербургу с Есениным М. П. Мурашев.

Владимир Маяковский, по словам Павла Лавута, очень любил Петербург – «Он любил этот город своей молодости, часто навещал его, выступал во дворцах культуры, в вузах», «Жизнь Маяковского накрепко связана с Петроградом-Ленинградом»[126]. Петербургские реалии и петербургские адреса встречаются в его поэзии так же часто, как и московские. Именно в Петербурге Маяковским были написаны многие стихи на «городскую» тему.

Сергея Есенина и Владимира Маяковского чаще всего противопоставляют в ракурсе «поэт города» и «певец русской деревни». Первоначально, после знакомства с Есениным так воспринимал его и сам Маяковский: Есенин на тот момент (1915) общался с поэтами крестьянского направления – Н. А. Клюевым и С. А. Клычковым. Николай Асеев вспоминал: «Маяковский убеждал Есенина:

– Бросьте вы ваших Орешиных и Клычковых! Что вы эту глину на ногах тащите?

– Я глину, а вы чугун и железо! Из глины человек создан, а из чугуна что?

– А из чугуна памятники!»[127]

Многое роднило Есенина с поэтами крестьянского направления, и весьма много он сохранит после этого сотрудничества в своем творчестве на всю жизнь. Однако уже в зрелом возрасте, к середине 1920‑х, Есенин с раздражением воспринимал обозначение его как «крестьянского поэта», притом что никогда не отказывался от своего происхождения, а, наоборот, публично и эмоционально о нем заявлял («У меня отец – крестьянин / Ну а я – крестьянский сын»), подчеркивал свою близость крестьянскому труду: «Я ли вам не свойский». Деревенская тема представлена в творчестве Есенина многообразно. Это связано и с воспоминанием о детстве и взрослении, «деревенская» тема неразрывно связана с архетипическим образом родного дома, куда стремится «блудный сын» – лирический герой Сергея Есенина, имеет место и тема противостояния города и деревни, но здесь нужно понимать, что же подразумевает Есенин в этом контексте. Впервые тема города, очевидно, возникает у Есенина в одноименном стихотворении 1915 года «Город»:

Храня завет родных поверий —

Питать к греху стыдливый страх,

Бродил я в каменной пещере,

Как искушаемый монах.

Как муравьи кишели люди

Из щелей выдолбленных глыб,

И, схилясь, двигались их груди,

Что чешуя скорузлых рыб.

В моей душе так было гулко

В пеленках камня и кремней.

На каждой ленте переулка

Стонал коровий рев теней.

Дризжали дроги, словно стекла,

В лицо кнутом грозила даль,

А небо хмурилось и блекло,

Как бабья сношенная шаль.

С улыбкой змейного грешенья

Девичий смех меня манул,

Но я хранил завет крещенья —

Плевать с молитвой в сатану.

Как об ножи стальной дорогой

Рвались на камнях сапоги,

И я услышал зык от Бога:

«Забудь, что видел, и беги!»[128]

В этом стихотворении ощущается мотив плена, несвободы в замкнутом пространстве города, тесноты городской жизни, ее греховности и, главное, противопоставление мертвого – «каменного» и «стального» – живой земле. Камень и сталь не могут дать жизнь, а земля – может. Подобное не означает, что Есенин не любил городской жизни. Он очень любил Москву и не представлял жизни без этого города, неслучайно он похоронен именно в Москве:

Я люблю этот город вязевый,

Пусть обрюзг он и пусть одрях.

Золотая дремотная Азия

Опочила на куполах[129].

Москва – город, где впервые было опубликовано его стихотворение («Береза», журнал «Мирок»), Петербург – город, где вышла в свет его первая книга, первый поэтический сборник «Радуница». Петербург – город, в котором он взошел на поэтический Олимп, в Москву – вернулся известным, признанным поэтом. Сергей Есенин гораздо глубже и сложнее, чем просто певец русской деревни. Дело в том, что Есенин в связи с наступлением машинной цивилизации переживал, что из мира уходит духовное начало, «деревянная Русь», Русь сказочная, фольклорная, традиционная. Деревня, по мысли Есенина, выступала на протяжении многих веков хранительницей древней культуры, именно поэтому в его творчестве так опоэтизированы крестьянский быт и крестьянская изба. В своей программной статье «Ключи Марии» Есенин подробно раскрывает смысл особой организации деревенского жилища; в крестьянской избе все проникнуто смыслом и жизнью духа, в то время как городское жилье – просто жилье, «каменная пещера»: «Изба простолюдина – это символ понятий и отношений к миру, выработанных еще до него его отцами и предками, которые неосязаемый и далекий мир подчинили себе уподоблениями вещам их кротких очагов. Вот потому-то в наших песнях и сказках мир слова так похож на какой-то вечно светящийся Фавор, где всякое движение живет, преображаясь. Красный угол, например, в избе есть уподобление заре, потолок – небесному своду, а матица – Млечному Пути»[130]. И этот «таинственный» мир насильственно истребляется:

Мир таинственный, мир мой древний,

Ты, как ветер, затих и присел.

Вот сдавили за шею деревню

Каменные руки шоссе.

Так испуганно в снежную выбель

Заметалась звенящая жуть…

Здравствуй ты, моя черная гибель,

Я навстречу к тебе выхожу!

Город, город, ты в схватке жестокой

Окрестил нас как падаль и мразь.

Стынет поле в тоске волоокой,

Телеграфными столбами давясь.

Жилист мускул у дьявольской выи

И легка ей чугунная гать.

Ну да что же! Ведь нам не впервые

И расшатываться и пропадать[131].

Есенин не против технического прогресса и научных достижений, а против того, чтобы они завладели душой человека, против умерщвления души. Именно поэтому в данном отрывке приметы города представлены в дьявольском ареоле. Однако об опасности и вреде машинной цивилизации для человеческой души писали и другие поэты, современники Есенина, такие, например, как М. А. Волошин. Но есть и другие городские пейзажи Есенина, исключительно зловещие:

Сторона ль ты моя, сторона!

Дождевое, осеннее олово.

В черной луже продрогший фонарь

Отражает безгубую голову.

Нет, уж лучше мне не смотреть,

Чтобы вдруг не увидеть хужего.

Я на всю эту ржавую мреть

Буду щурить глаза и суживать.

Так немного теплей и безбольней.

Посмотри: меж скелетов домов,

Словно мельник, несет колокольня

Медные мешки колоколов. <…>

Ну, да что же? Ведь много прочих,

Не один я в миру живой!

А фонарь то мигнет, то захохочет

Безгубой своей головой[132].

Есенин рисует картину города как гофмановско-гоголевскую фантасмагорию, напоминающую зловещую фантастику петербургских повестей. Лирический герой совершенно одинок, пространство города проникнуто мотивом смерти, сама природа в городе передана через образ «мертвого» металла («Дождевое, осеннее олово»), а единственный собеседник поэта – фонарь.

Маяковский неразрывно связан с темой города. Городские реалии он использует для раскрытия своего внутреннего мира:

По мостовой

моей души изъезженной

шаги помешанных

вьют жестких фраз пяты.

Где города

повешены

и в петле óблака

застыли

башен

кривые выи —

иду

один рыдать,

что перекрестком

рáспяты

городовые[133].

Мир души поэта и мир города – это образ страдания как такового. Лирический герой является частью города, он не мыслит себя вне его. Перу Маяковского принадлежат очень яркие и многообразные городские картины: это вывески, улицы, магазины, «бульварные проститутки». «Шумики, шумы и шумищи» – абсолютизация пространства города через звуковую стихию:

Проносят девоньки крохотные шумики.

Ящики гула пронесет грузовоз.

Рысак прошуршит в сетчатой тунике.

Трамвай расплещет перекаты гроз[134].

И в этом же стихотворении, казалось бы, не свойственное Маяковскому противопоставление живого и железного: «люди и лошади» и технические средства передвижения:

По эхам города проносят шумы

на шепоте подошв и на громах колес,

а люди и лошади – это только грумы,

следящие линии убегающих кос[135].

Маяковский в традиционном представлении воспевал достижения науки и техники, однако его ранние стихи на тему города, как и есенинские, иногда напоминают сюрреализм-экспрессионизм. В этих стихах в гипертрофированном виде передана боль человека и самого мира, возможно, страдающего именно из-за этой машинной цивилизации:

В дырах небоскребов, где горела руда

и железо поездов громоздило лаз —

крикнул аэроплан и упал туда,

где у раненого солнца вытекал глаз.

Как и у Сергея Есенина, город часто предстает обителью дьявола, которому нравится убыстренный сумасшедший, бешеный (беснующийся) ритм города:

Адище города окна разбили

на крохотные, сосущие светами адки́.

Рыжие дьяволы, вздымались автомобили,

над самым ухом взрывая гудки.

Город – подавляющая сила, под воздействием которой человек чувствует себя слабой песчинкой:

А там, под вывеской, где сельди из Керчи —

сбитый старикашка шарил очки

и заплакал, когда в вечереющем смерче

трамвай с разбега взметнул зрачки[136].

Здесь можно услышать отголоски классической литературы – темы маленького человека в большом, равнодушном городе.

В стихотворении «Адище города» содержатся также скрытые намеки и отсылки к первым четверостишиям знаменитого стихотворения А. Блока – его городскому пейзажу, еще не одухотворенному явлением Незнакомки, – городу филистеров – «испытанных остряков», проникнутому пошлостью, в котором нет места поэзии и романтике, но лишь обыденности. Это мир, в котором даже весенний воздух «тлетворный», а в небе «бессмысленно кривится диск». Маяковский сознательно использует аллюзии на «Незнакомку»: его стихотворение насыщается духом блоковского стихотворения, приобретая дополнительные оттенки соответствующего контекста:

И тогда уже – скомкав фонарей одеяла —

ночь излюбилась, похабна и пьяна,

а за солнцами улиц где-то ковыляла

никому не нужная, дряблая луна.

Город Маяковского часто изображается не только через бытовые реалии, но и с помощью мистических образов. Он смертоносен, несет в себе разрушительное, гибельное начало:

В ушах обрывки теплого бала,

а с севера – снега седей —

туман, с кровожадным лицом каннибала,

жевал невкусных людей[137].

Глава 4

«Да здравствует революция…»

Поэт и власть

«Ни одного крупного русского поэта современности, у которого после Революции не дрогнул и не вырос голос – нет»[138], – писала М. И. Цветаева в статье «Поэт и время». Сергей Есенин и Владимир Маяковский, как и многие другие поэты Серебряного века, были свидетелями, очевидцами «роковых минут» русской истории, события, изменившего политическую, социальную, культурную жизнь в России. Анализируя произведения Есенина и Маяковского, с уверенностью можно сказать о сложном отношении поэтов к революции. Осмысление революционных событий, их переживание – огромный пласт в творчестве Есенина и Маяковского. «В годы революции был всецело на стороне Октября, но принимал все по-своему, с крестьянским уклоном…»[139] – писал Есенин в одной из автобиографий. Под влиянием идей Андрея Белого и Р. В. Иванова-Разумника революцию Есенин воспринимает как мистическое действо, как новое сотворение мира, гибель Земли практически в космическом масштабе ради зарождения новой жизни, основанной на законах справедливости. Надежды Есенина на появление новой, иной России («Инонии»), «где живет божество живых», отражены в поэмах «Отчарь», «Октоих», «Пришествие», «Преображение» и других. Часто поэмы содержат довольно жестокую установку на переустройство мира («Я сегодня рукой упругою / Готов повернуть весь мир», «Ныне на пики звездные / Вздыбливаю тебя, земля!», «Души бросаем бомбами, / Сеем пурговый свист»), говорят о непримиримости лирического героя с предшествующим строем и готовности пойти на любые жертвы:

Нам ли страшны полководцы

Белого стада горилл?

Взвихренной конницей рвется

К новому берегу мир.

<…>

Солдаты, солдаты, солдаты —

Сверкающий бич над смерчом.

Кто хочет свободы и братства,

Тому умирать нипочем[140].

Эти категоричные строки поэмы «Небесный барабанщик» были написаны в конце 1918 – начале 1919 года. Но уже к концу 1919 года яростная позиция лирического героя Сергея Есенина сменяется некоторым замешательством, а точнее – прозрением и визионерством относительно настоящего и будущего. В сентябре 1919 года Есенин закончил поэму «Кобыльи корабли», свидетельствующую о глубоких переменах в его мировоззрении. Поэма «Кобыльи корабли» по своему художественно-поэтическому миру, эмоциональному настроению близка эстетике экспрессионизма: она выдержана в довольно мрачных, контрастных тонах («Черные паруса воронов», «Скоро белое дерево сронит / Головы моей желтый лист», «Синей конницей скачет рожь»). В произведении 1919 года автор передает саму суть ощущения жизни того времени – все живое словно бы находится в положении сиротства – и человек и животные. Мир поэмы – это мир озлобленности, ужаса бытия, мир, в котором все живое в опасности: «Бог ребенка волчице дал, / Человек съел дитя волчицы». Причем мир людей в поэме практически отсутствует, так как лирический герой чувствует себя чужим среди них. Образ обреченной на гибель жизни представлен в первую очередь через образ страдающих беззащитных животных: «Звери, звери, приидите ко мне / В чашки рук моих злобу выплакать!». Основное настроение поэмы – безысходность («Веслами отрубленных рук / Вы гребетесь в страну грядущего»). Лирический герой, прежде проповедовавший тотальное разрушение, словно бы созерцает последствия революционного хаоса, причем за метафорами и ассоциациями точно переданы и реальные бытовые детали: «Окна выбиты, настежь двери», «В этом бешеном зареве трупов», «Рваные животы кобыл». Анатолий Мариенгоф в «Романе без вранья», вспоминая поэму Есенина, делает акцент на этих приметах времени: «В те дни человек оказался крепче лошади. Лошади падали на улицах, дохли и усеивали своими мертвыми тушами мостовые. Человек находил силу донести себя до конюшни и, если ничего не оставалось больше, как протянуть ноги, он делал это за каменной стеной и под железной крышей. <…> Против почтамта лежали две раздувшиеся туши. Черная туша без хвоста и белая с оскаленными зубами. На белой сидели две вороны и доклевывали глазной студень в пустых орбитах»[141].

Начиная с поэмы «Кобыльи корабли» в творчестве Сергея Есенина появляется зловещий образ Октября, осени, который встретится в поэме «Пугачев», в стихах, в личной переписке. В 1923 году в письме к Александру Кусикову Есенин признается в крушении своих революционных надежд: «Теперь, когда от революции остались только хрен да трубка <…>, стало очевидно, что ты и я были и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать <…>. А теперь, теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь…»[142]. А еще раньше Есенин признавался в письме к Е. Лившиц: «Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжелую эпоху умерщвления личности как живого, ведь идет совершенно не тот социализм, о котором я думал… Тесно в нем живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений. Конечно, кому откроется, тот увидит тогда эти покрытые уже плесенью мосты, но всегда ведь бывает жаль, что если выстроен дом, а в нем не живут…»[143]

Однако любовь к России, осознание, что родина изменилась, заставляли Сергея Есенина принимать многое органически чуждое, «несродное» (по слову Л. Троцкого) ему. В стихотворении «Стансы», которое исследователь С. Н. Пяткин называет «диалогом с властью», Есенин раскрывает свою политическую позицию, свои сложности и мучения в новой России:

Хочу я быть певцом

И гражданином,

Чтоб каждому,

Как гордость и пример,

Был настоящим,

А не сводным сыном

В великих штатах СССР.

<…>

Давай, Сергей,

За Маркса тихо сядем,

Понюхаем премудрость

Скучных строк[144].

Так в позднем творчестве Есенина можно найти строки, взаимоисключающие друг друга:

…И вот сестра разводит,

Раскрыв, как Библию, пузатый «Капитал»,

О Марксе,

Энгельсе…

Ни при какой погоде

Я этих книг, конечно, не читал[145].

…Советскую я власть виню,

И потому я на нее в обиде,

Что юность светлую мою

В борьбе других я не увидел[146].

С одной стороны, в «Стансах» Есенин вторит Маяковскому о том, что лирические стихи второстепенны по отношению к гражданской лирике:

Я о своем таланте

Много знаю.

Стихи – не очень трудные дела.

Но более всего

Любовь к родному краю

Меня томила,

Мучила и жгла.

Стишок писнуть,

Пожалуй, всякий может

О девушке, о звездах, о луне…

Но мне другое чувство

Сердце гложет,

Другие думы

Давят череп мне[147].

Однако, несмотря на его признание революции и советской власти, он отказывается уподобляться Демьяну Бедному и превращать свою поэзию в агитационную литературу:

Я вам не кенар!

Я поэт!

И не чета каким-то там Демьянам.

Пускай бываю иногда я пьяным,

Зато в глазах моих

Прозрений дивных свет[148].

Одно из самых глубоких и блестящих произведений Есенина позднего периода – поэма 1924 года «Русь Советская». Уже само название, представляющее собой оксюморон, говорит о том, сколь сложно было человеку, родившемуся в «Руси», оказаться в России «Советской», то есть фактически осмыслить и осознать свое положение в новой стране было практически невозможно. Лирический герой поэмы чувствует себя бесконечно одиноким, оторванным от близких людей («В своей стране я словно иностранец»), чувствует, что в новой политической обстановке его искусство теряет ценность:

Вот так страна!

Какого ж я рожна

Орал в стихах, что я с народом дружен?

Моя поэзия здесь больше не нужна,

Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен[149].

Но при этом поэт все равно отказывается насиловать свою внутреннюю сущность, творческую индивидуальность, делать искусство слугой социального заказа:

Отдам всю душу октябрю и маю,

Но только лиры милой не отдам.

Я не отдам ее в чужие руки,

Ни матери, ни другу, ни жене.

Лишь только мне она свои вверяла звуки

И песни нежные лишь только пела мне[150].

В этом Есенин был диаметрально противоположен Маяковскому, что отмечали и их современники. Анна Елина писала о Маяковском: «Уразумела, что последним закатом его будет тот день, когда он ее (искренность) потеряет. Впоследствии он писал:

Я, душу похерив,

Кричу о вещах,

Обязательных при социализме.

Если даже рояль уничтожит свою душу, он сделается пианолой – мертвой машиной с нотами, всунутыми в нее владельцем. Душа поэта – обиталище музыки и поэзии – оказалась “вещью, при социализме не обязательной и похеренной”. Есенин, по словам мемуариста, говорил о Маяковском: “Какая это поэзия? Он поэт для чего-то, а я поэт отчего-то. Ему памятник поставят, а я сдохну под забором, на котором его стихи расклеивают. И все-таки я с ним не поменяюсь”»[151].

Здесь уместно вспомнить «смерть под забором» в скандальном манифесте Маяковского «Разговор с фининспектором о поэзии»:

И когда

это солнце

разжиревшим боровом

взойдет

над грядущим

без нищих и калек, —

я

уже

сгнию,

умерший под забором,

рядом

с десятком

моих коллег…

И Есенин, и Маяковский стремились быть обласканными властью, были знакомы с некоторыми государственными деятелями, руководителями спецслужб.

Есенин и – в гораздо большей степени – Маяковский писали стихи о Ленине. Согласно воспоминаниям современников, Есенин относился к личности Ленина с большим интересом и даже трепетом, видя в нем саму стихию революции. Однако стихи Есенина о Ленине критика не воспринимала положительно, так как в Ленине было описано только человеческое, повседневное и бытовое («Гуляй-поле»):

Суровый гений! Он меня

Влечет не по своей фигуре.

Он не садился на коня

И не летел навстречу буре.

Сплеча голов он не рубил,

Не обращал в побег пехоту.

Одно в убийстве он любил —

Перепелиную охоту.

Для нас условен стал герой,

Мы любим тех, что в черных масках,

А он с сопливой детворой

Зимой катался на салазках.

И не носил он тех волос,

Что льют успех на женщин томных, —

Он с лысиною, как поднос,

Глядел скромней из самых скромных.

Застенчивый, простой и милый,

Он вроде сфинкса предо мной.

Я не пойму, какою силой

Сумел потрясть он шар земной?[152]

В «Стансах» упоминается «имя Ленина», которое «Шумит, как ветр по краю». Однако есть и иное поэтическое признание Есенина в маленькой поэме «Возвращение на родину»: «Конечно, мне и Ленин не икона…».

Трудно сказать, был ли знаком с творчеством Есенина Ленин, но с творчеством Маяковского знаком был. Поэма «150 000 000» была отправлена в Кремль самим Маяковским, но восхищения в Ленине она не вызвала. По многочисленным свидетельствам, Ленин относился к футуризму отрицательно, а Маяковского воспринимал именно как футуриста. М. Горький вспоминал: «К Маяковскому относился недоверчиво и даже раздраженно.

– Кричит, выдумывает какие-то кривые слова, и всё у него не то, по-моему, – не то и мало понятно. Рассыпано всё, трудно читать. Талантлив? Даже очень? Гм-гм, посмотрим!»[153] Однако отношение Ленина к Маяковскому все-таки претерпело некоторые изменения. О стихотворении «Прозаседавшиеся» он отзывался положительно: «Вчера я случайно прочитал в “Известиях” стихотворение Маяковского на политическую тему. Я не принадлежу к поклонникам его поэтического таланта, хотя вполне признаю свою некомпетентность в этой области. Но давно я не испытывал такого удовольствия с точки зрения политической и административной <…>. Не знаю, как насчет поэзии, а насчет политики ручаюсь, что это совершенно правильно»[154].

Л. Д. Троцкий помимо того, что был политиком, был и профессиональным литератором, писал критические, публицистические статьи, искусствоведческие работы. Троцкий относился к творчеству Есенина с интересом, при этом критикуя иногда весьма резко. В статье «Литературные попутчики революции» он посвящает Есенину целую главу, начиная ее, констатирует: «Есенин и вся группа имажинистов – Мариенгоф, Шершеневич, Кусиков – стоят где-то на пересечении линий Клюева и Маяковского»[155]. В творчестве Есенина автор видит «несомненное влияние футуризма» и «крестьянскую эстетику». Троцкий не ужасается хулиганству Есенина («Правда, озорство его, даже чисто литературное («Исповедь»), не столь уж страшно»), считает, что поэт перерастет имажинизм. Однако при этом Троцкий видит в Есенине поэта, от которого «попахивает средневековьем». Объектом критики и иронии в статье стала драматическая поэма «Пугачев»: «Имажинистский Пугачев немножко смехотворен»[156]. Довольно много внимания уделяет Троцкий в этой статье и футуризму, в частности – Маяковскому, определяя его как «бесспорный поэт», «сильнейший поэт» школы футуризма, делает акцент на индивидуальности Маяковского: «Он владеет словом и словарем, как смелый мастер, работающий по собственным законам»[157]. Между тем Троцкий отмечает, что «Футуристы-поэты не владеют элементами коммунистического миросозерцания и мировосприятия достаточно органически, чтобы давать им органическое же выражение в слове»[158]. Революционный индивидуализм Маяковского восторженно влился в пролетарскую революцию, но – не слился с ней. Восприятие города, природы, всего мира у Маяковского в подсознательных истоках своих не рабочее, а богемское»[159].

Личное знакомство Есенина и Троцкого произошло 21 августа 1923 года при посредничестве Я. Блюмкина, в то время бывшего сотрудником секретариата Троцкого. Эта встреча зафиксирована в дневнике Рюрика Ивнева (об этом есть запись за 21 и 23 августа: «Сегодня у Есенина “аудиенция” у Троцкого. Сережа хочет хлопотать о журнале большого издательства. Блюмкин предупредил Сережу за обедом в кафе “Пегас”, что Троцкий действует гипнотически на людей и что Маяковский, когда говорил с Троцким, “дрожал, как щенок”»; «Сережа будет редактором толстого журнала. Блок имажинистов и крестьянских поэтов. Он какой-то странный. О беседе с Троцким ничего путного не рассказал. В общем, говорит, что Троцкий принял его хорошо. И он “очарован” Троцким»[160]) и кратко описана самим Есениным в письме А. Дункан от 29 августа 1923 года: «Был у Троцкого. Он отнесся ко мне изумительно. Благодаря его помощи мне дают сейчас большие средства на издательство»[161]. Издание журнала так и не состоялось. Если верить воспоминаниям М. Ройзмана, Есенин отказался от издания сам, объяснив это отсутствием компетентности в финансовых вопросах, опасаясь материальной ответственности. Возможно, Есенин отказался, не поверив, что ему будет предоставлена полная творческая свобода.

В некоторых воспоминаниях отмечается положительное отношение Есенина к Троцкому (В. Ф. Наседкин, А. И. Тарасов-Родионов), согласно воспоминаниям Р. Б. Гуля, Есенин произносил имя Троцкого пренебрежительно и с негативными чувствами. Если обратиться собственно к наследию Есенина, можно сказать, что поэт писал о Троцком сдержанно-уважительно, но практически никогда не соглашался с ним. Есенин и Троцкий по-разному оценивали ситуацию в литературе и современных поэтов: «Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в которое мы живем. Тяжелое за эти годы состояние государства в международной схватке за свою независимость случайными обстоятельствами выдвинуло на арену литературы революционных фельдфебелей, которые имеют заслуги перед пролетариатом, но ничуть не перед искусством. <…> Уже давно стало явным фактом, как бы ни хвалил и ни рекомендовал Троцкий разных Безымянских, что пролетарскому искусству грош цена…»[162]; «Я не читал прошлогодней статьи Л. Д. Троцкого о современном искусстве, когда был за границей. Она попалась мне только теперь, когда я вернулся домой. Прочел о себе и грустно улыбнулся. Мне нравится гений этого человека, но видите ли?.. Видите ли?.. Впрочем, он замечательно прав, говоря, что я вернусь не тем, чем был»[163]. Во время разбирательства по «Делу о 4‑х поэтах», когда Есенина обвиняли в антисемитизме, поэт обратился с письмом к Троцкому, но так и не отправил его.

И на смерть Есенина, и на смерть Маяковского Троцкий откликнулся некрологом.

Понимание и видение революции в глазах Маяковского – рациональное, трезвое, логичное – построение царства равенства и справедливости на земле, государства, где не будет богатых, «буржуев», и сам поэт готов трудиться на поприще этого дела, как простой рабочий слова. Лирический герой Маяковского знал и видел, через какие жертвы, лишения, убийства должно прийти желаемое, но он это принимал: любые жертвы сегодня – ради счастливого завтра. Один из самых первых откликов Маяковского на Февральскую революцию – стихотворение «Революция» (17 апреля 1917) является почти документальным изложением событий, где описываются дни 26–27 февраля и отношение поэта к происходящему. Как и Сергей Есенин, Маяковский утверждает величие человеческого духа и разума («Верую величию сердца человеческого!»), отказываясь от божественного, христианского: «Днесь / небывалой сбывается былью / социалистов великая ересь!» Автор приветствует рождение нового мира («Сегодня рушится тысячелетнее “Прежде”. / Сегодня пересматривается миров основа»), разрушение социально-политического порядка:

Смерть двуглавому!

Каторгам в двери

ломись,

когтями ржавые выев.

Пучками черных орлиных перьев

подбитые падают городовые[164].

Библейские или мифологические образы в произведениях Маяковского этого времени встречаются редко. Есть аллюзии на образ всемирного потопа: «Граждане! Это первый день рабочего потопа», «Мы разливом второго потопа / перемоем миров города», библейские события – «Новые несем земле скрижали / с нашего серого Синая». Маяковский в стихотворении «Мы идем» провозглашает революцию как дело молодых, людей, которые будут строить новую жизнь, руководствуясь совершенно иными нравственными и эстетическими ориентирами; автор выступает против «мещанства», мечтая уничтожить прежний быт. Стихи Маяковского во многом отражают настроения большинства людей того времени – отсутствие компромиссов и возможности мирного решения проблем в государстве, они проникнуты жестокостью, призывами к объединению и боевой готовности – «Ваше / слово, / товарищ маузер».

Лирический герой Маяковского, понимая суровую обстановку времени, отказывается от лирических тем, веря в великую силу слова, он весь отдается агитационной работе, желая воздействовать поэтическим словом на сознание масс и утверждать таким образом дело революции:

Я буду писать

и про то

и про это,

но нынче

не время

любовных ляс.

Я

всю свою

звонкую силу поэта

тебе отдаю,

атакующий класс[165].

Маяковский утверждал, что ему очень трудно не писать лирику, но говорил, что осознанно предпочитает гражданскую поэзию, необходимую при современной ситуации в стране. Вот как об этом писала Вероника Полонская, вспоминая слова поэта: «Маяковский исписался, Маяковский только агитатор, только рекламник!.. Я же могу писать о луне, о женщине. Я хочу писать так. Мне трудно не писать об этом. Но не время же теперь еще. Теперь еще важны гвозди, займы. А скоро нужно будет писать о любви. Есенин талантлив в своем роде, но нам не нужна теперь есенинщина, и я не хочу ему уподобляться!»[166] Однако очевидно, что подобная позиция мешала жизни и развитию Маяковского-поэта, приносила ему нравственные мучения и, возможно, была одной из причин его трагической гибели. О подобных настроениях Маяковского вспоминал Юрий Анненков, описывая их последнюю встречу в Ницце в 1929 году: «Мы зашли в уютный ресторанчик около пляжа. <…> Мы болтали, как всегда, понемногу обо всем и, конечно, о Советском Союзе. Маяковский, между прочим, спросил меня, когда же наконец я вернусь в Москву. Я ответил, что я об этом больше не думаю, так как хочу остаться художником. Маяковский хлопнул меня по плечу и, сразу помрачнев, произнес охрипшим голосом:

– А я – возвращаюсь… так как я уже перестал быть поэтом.

Затем произошла поистине драматическая сцена:

Маяковский разрыдался и прошептал едва слышно:

– Теперь я… чиновник…»[167] Впоследствии М. И. Цветаева также утверждала, что главной причиной смерти Маяковского был его внутренний разлад человека с поэтом, поэта с гражданином: «Двенадцать лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского-поэта, на тринадцатый поэт встал и человека убил»[168].

Глава 5

«На свете много вкусов и вкусиков»

Имажинизм против футуризма

Маяковский на два года старше Есенина – но футуризм возник много раньше имажинизма. Началом русского футуризма принято считать 1910 год – год выхода коллективного сборника «Садок судей», книги, отпечатанной на оборотной стороне дешевых обоев и не воспринятой серьезно первыми ее читателями, но очень значимой для истории литературы, так как в ней были представлены такие авторы, как Велимир Хлебников, Василий Каменский, Елена Гуро.

Футуризм – зонтичный термин, охватывающий множество разнообразных и конкурирующих между собой группировок и объединений. Группа «Гилея», консолидировавшись благодаря Давиду Бурлюку в 1912 году, позднее приняла название кубофутуристов. 18 декабря 1912 года в сборнике «Пощечина общественному вкусу» был опубликован одноименный манифест, сочиненный Д. Бурлюком, А. Кручёных, В. Маяковским и В. Хлебниковым. Один из главных принципов их программы – признание исчерпанности существовавшего до них искусства – классической и современной литературы, нигилистическое отрицание традиции: «Только мы – лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве»[169]. Постулат этот, заявленный в столь эпатажной форме молодыми, полными веры в себя поэтами, имел историко-литературное обоснование. О необходимости обновления поэтического языка практически одновременно с футуристами заговорили акмеисты, а чуть позже – имажинисты. Одним из постулатов в манифесте футуристов было признать право поэта на «непреодолимую ненависть к существовавшему до них языку»[170]. Другие основополагающие принципы их искусства – словотворчество, то есть «увеличение словаря в его объеме произвольными и производными словами»[171]. В манифесте сборника «Садок судей» футуристы отрицают правила орфографии и грамматики: «Во имя свободы личного случая мы отрицаем правописание. <…> Мы перестали рассматривать словопостроение и словопроизношение по грамматическим правилам, став видеть в буквах лишь направляющие речи. Мы расшатали синтаксис. <…> Нами уничтожены знаки препинания…»[172]. Футуристы провозгласили право поэта на «новый свободный ритм» и подчеркивали важность нового языка («Богатство словаря поэта – его оправдание») и «новых тем». Главное, открытое футуристами, – «Самоценное (самовитое) Слово», приоритет формы над содержанием, самостоятельная «внутренняя жизнь» Слова, угадываемая по его составу и звучанию: «Мы стали придавать содержание словам по их начертательной и фонической характеристике. Нами осознана роль приставок и суффиксов»[173]. Непосредственно из поэзии футуристов можно вывести еще один принцип – сложные образы, намеренный антиэстетизм, целью которых было обновить – «оживить» «мертвый» поэтический язык своих предшественников, влить новую жизнь и яркость краски в «стертые» метафоры. Примеров много.

Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают —

значит – это кому-нибудь нужно?

Значит – кто-то хочет, чтобы они были?

Значит – кто-то называет эти плевóчки жемчужиной?

(В. Маяковский)

Звезды – черви – пьяные туманом <…>

Звезды – черви (гнойная живая) сыпь!

. . . . . . . . . . . . . .

Луна, как вша, ползет небес подкладкой,

Она паук, мы в сетках паутин…

(Д. Бурлюк)

Футуристы заявили о себе в обществе очень громко и ярко, каждое их выступление, появление на публике оборачивалось скандалом, о котором много и часто писали в газетах, что сами футуристы считали отличной для себя рекламой. Они эпатировали публику не только содержанием своих лекций и формой своих стихотворений, но и внешним видом – костюмом, гримом, поведением. Они появлялись на улицах в цилиндрах, в одеждах ярких цветов. В петлицах были деревянные ложки или пучки редиса. Разрисовывали лица. Нарисованный на лбу аэроплан В. Каменский объяснял как «знак всемирной динамики». Практически во всех воспоминаниях упоминается ставшая легендарной желтая кофта Маяковского. Было две – одна желтая и другая – в черно-желтую полоску. «Нашим наслаждением должно быть отныне эпатированье буржуазии. Пусть цилиндр Маяковского и наши пестрые одежды будут противны обывателям. Больше издевательства над мещанской сволочью! Мы должны разрисовать свои лица, а в петлицы, вместо роз, вдеть крестьянские деревянные ложки. В таком виде мы пойдем гулять по Кузнецкому и станем читать стихи в толпе. Нам нечего бояться насмешек идиотов и свирепых морд отцов тихих семейств; за нами стена молодежи, чующей, понимающей искусство молодости, наш героический пафос носителей нового мироощущения, наш вызов»[174] (В. Каменский).

О русском имажинизме современники узнали из московской газеты «Советская страна» – 10 февраля 1919 года в ней была опубликована «Декларация» нового литературного направления. Как некогда футуристы, теперь имажинисты объявляли современным исключительно СВОЕ искусство, проклиная всех своих предшественников: «Скончался младенец, горластый парень десяти лет от роду (родился 1909 – умер 1919). Издох футуризм. Давайте грянем дружнее: футуризму и футурью смерть. Академизм футуристических догматов, как вата, затыкает уши всему молодому. От футуризма тускнеет жизнь»[175], «Знаете ли вы, что такое футуризм: это босоножка от искусства, это ницшеанство формы, это замаскированная современностью надсоновщина»[176]. Имажинисты снова провозглашали приоритет формы, упрекая поэзию футуристов в содержательности: «Тема, содержание – это слепая кишка искусства – не должны выпирать, как грыжа из произведений. А футуризм только и делал, что за всеми своими заботами о форме, не желая отстать от Парнаса и символистов, говорил о форме, а думал только о содержании. Все его внимание было устремлено, чтобы быть “погородскее”»[177]. Наиболее радикальные имажинисты совершенно отвергали необходимость идейного содержания стихотворения, утверждая, что оно может быть только «каталогом образов»: «Мы, настоящие мастеровые искусства, мы, кто отшлифовывает образ, кто чистит форму от пыли содержания лучше, чем уличный чистильщик сапог и, утверждаем, что единственным законом искусства, единственным и несравненным методом является выявление жизни через образ и ритмику образов. О, вы слышите в наших произведениях верлибр образов»[178]. Теоретическому обоснованию имажинизма посвящены также работы: А. Мариенгофа «Имажинизм», В. Шершеневича «2 × 2 = 5: Листы имажиниста». Творчество поэтов-имажинистов проникнуто очень сложными и яркими образами. В первую очередь, наверное, следует назвать стихи Шершеневича:

Глаза стаканы молока. В них распуститься

Зрачку как сахару под ураган волос.

Глаза страницей белой, где две кляксы

Иль паровоз в поля белков орет,

Зрачки блестят, начищенные ваксой

Зрачки вокзал в веселое вперед.

(«Рассказ про глаз Люси Кусиковой»)

Очень точно о поэзии Шершеневича выразился в одном из своих стихотворений Мариенгоф:

Чуть опаляя кровь и мозг,

Жонглирует словами Шершеневич,

И чудится, что меркнут канделябровые свечи,

Когда взвивается ракетой парадокс.

Стихи Шершеневича – блестящая языковая игра, интересный эксперимент, опыт, именно «жонглирование словами». В статье «Быт и искусство», опубликованной в 1921 году, Есенин резко разграничивает себя и своих «собратьев» по имажинизму, именно упрекая их в излишней увлеченности словесной игрой, отсутствии национальных основ в их творчестве: «У собратьев моих нет чувства родины во всем широком смысле этого слова, поэтому у них так и не согласовано все. Поэтому они так и любят тот диссонанс, который впитали в себя с удушливыми парами шутовского кривляния ради самого кривляния. У Анатоля Франса есть чудный рассказ об одном акробате, который выделывал вместо обыкновенной молитвы разные фокусы на трапеции перед Богоматерью. Этого чувства у моих собратьев нет. Они ничему не молятся, и нравится им только одно пустое акробатничество, в котором они делают очень много головокружительных прыжков, но которые есть не больше, не меньше как ни на что не направленные выверты»[179].

Имажинизм наиболее полно представлен творчеством таких поэтов, как В. Г. Шершеневич, А. Б. Мариенгоф, И. В. Грузинов, А. Б. Кусиков, но под знаменем имажинизма числились несколько десятков персон, в том числе в провинции. Совершенно особое место в их среде занимает Сергей Есенин, который несколько позже, отдалившись от своих прежних соратников, утверждал, что он – единственный русский имажинист, потому что его образ базируется на национальной основе и органичен русскому языку.

Наивысшим проявлением своего имажинизма поэт считал поэму «Пугачев» (1922). В поздний период творчества характер образов Есенина меняется, он более тяготеет к «пушкинской простоте».

С имажинистами Есенина связывала вера в животворящую силу образа, возможность через образ обновить поэтический язык: «Ты понимаешь, какая великая вещь имажинизм! Слова стерлись, как старые монеты, они потеряли свою первородную поэтическую силу. Создавать новые слова мы не можем. Словотворчество и заумный язык – это чепуха. Но мы нашли способ оживить мертвые слова, заключая их в яркие поэтические образы…»[180] (слова Есенина в передаче Владимира Кириллова). Однако образцом для рождения своих образов Есенин видел «Слово о полку Игореве», которое было одним из любимых его произведений: «Я познакомился с ним очень рано и был совершенно ошеломлен им, ходил, как помешанный. Какая образность! Вот откуда, может быть, начало моего имажинизма»[181] (слова Есенина в передаче И. Н. Розанова). Для Вадима Шершеневича же образцом имажинизма была «Песнь Песней» царя Соломона, которого он называл «первым имажинистом».

Отталкиваясь от футуризма, имажинизм многое взял у него, в том числе и важность метафоры, сложность образов, а также антиэстетизм. Точнее всех об этом написал Шершеневич в предисловии к сборнику «Автомобилья поступь»: «Поэтическое, то есть лунные безделушки <…> – распродается по дешевым ценам. Этим объясняется мнимая непоэтичность и антиэстетичность моей лирики. Слишком все “поэтичное” и “красивое” захватано руками прошлых веков, чтобы оно могло быть красивым. Красота выявляется отовсюду, но в мраморе она расхищена в большей степени, чем в навозе»[182]. Отсюда такие неожиданные поэтические строки, как:

В небес голубом стакане

Гонококки звезд.

(В. Шершеневич)

Даже солнце мерзнет, как лужа,

Которую напрудил мерин.

(С. Есенин)

Небо сочная полудыня.

Звезды семечки синие.

(И. Грузинов)

Клещи рассвета в небесах

Из пасти темноты

Выдергивают звезды, словно зубы.

(С. Есенин)

Анатолий Мариенгоф в своей работе об имажинизме называет подобное особым приемом соединения «чистого» с «нечистым», целью которого является не только «оживление» образа, но и особый эмоциональный эффект у читателя: «Вызвать у читателя максимум внутреннего напряжения. Как можно глубже всадить в ладони читательского восприятия занозу образа. Подобные скрещивания чистого с нечистым служат способом заострения тех заноз, которыми в должной мере щетинятся произведения современной имажинистской поэзии»[183].

«Штаб-квартирами» поэтических группировок были литературные кафе. Литературные кафе – примета эпохи, особый культурный феномен начала XX века. В «Бродячей собаке» в Санкт-Петербурге впервые было объявлено о рождении акмеизма. В «Кафе поэтов» в Москве завоевывали себе читателей футуристы. Вот как описывает это кафе Маяковский в письме Лиле Брик: «Москва, как говорится, представляет из себя сочный налившийся плод, который Додя, Каменский и я ревностно обрываем. Главное место обрывания «Кафе поэтов». Кафе пока очень милое и веселое учреждение («Собака» первых времен по веселью!). Народу битком. На полу опилки. На эстраде мы <…>. Публику шлем к чертовой матери. Деньги делим в двенадцать часов ночи. Вот и все. Футуризм в большом фаворе»[184] (середина декабря 1917). А вот как описывает появление кафе футуристов Валентина Ходасевич, которую Маяковский просил помочь с оформлением. Он пригласил ее «на Тверскую, угол Настасьинского переулка». «Там на днях открываем “Кафе поэтов” в полуподвальном этаже дома, принадлежащего булочнику Филиппову. Мы уговорили его дать это помещение нам. Так вот: вам предстоит расписать один зал. Помещение сводчатое – имейте в виду. Несколько ступеней вниз с тротуара вели к небольшой входной двери. Вхожу… Точно попала на сеанс факиров – черным-черно. Сводчатые стены выкрашены черной клеевой краской, и трудно даже разобрать, где кончается одно помещение и начинается следующее. Их там, кажется, три. Дверей не было – отделяли арки. В третьем помещении сооружали маленькую эстраду – настил из досок и портал. Застала там Маяковского, Каменского и “футуриста жизни” Владимира Гольдшмидта.

Мне было предоставлено под роспись по черному фону второе от входа помещение.

– Великолепный зал! – сказал Вася Каменский, делая мне галантный поклон мольеровских времен.

Я никогда клеевой краской и малярной кистью не работала, а главное, не знала, что я буду изображать. Маяковский, заметив грусть на моем лице, сказал:

– Основное – валяйте поярче и чтобы самой весело стало! А за то, что пришли, спасибо! Ну, у меня дела поважнее, ухожу. К вечеру вернусь, все должно быть готово.

В полной растерянности и ужасе я пошла искать ушедшего в черноту Каменского, которого больше знала, чем Маяковского, – он мне казался “проще”. Нашла его в одном из помещений на стремянке под сводом, на который он крепил яркие, вырезанные из бумаги буквы, бусы и куски цветных тряпок; композиция завершалась на стене внизу распластанными старыми брюками. Он сказал мне:

– Валечка, я тут очень занят, сочиняю стихи, украшаю ими своды. Окончив, зайду к вам. Вы торопитесь – времени мало, но все будет изумительно, восхитительно, песниянно и весниянно!

Выхода не было – или с позором бежать, или сделать роспись. Откуда-то появилась храбрость. Я молниеносно придумала композицию из трех ковбоев в гигантских сомбреро, трех лошадей, невероятных пальм и кактусов на песчаных холмах. Это располагалось на трех стенах и сводах. В то время я читала Брет-Гарта и увлечена была ковбоями. “Была не была”, – я приступила к росписи, и неожиданно у меня получилось довольно забавно и быстро. Были кое-где подтеки красок, но я их замазала черным фоном. Ушла еле живая от усталости, забрызганная красками.

Потом я ходила в “Кафе поэтов” как к себе домой, чувствуя, что я там – “пайщик в деле”, тем более что денег я не получила. Там бывало интересно, но бывало и много скандалов. Кафе это было буквально “логовом” футуристов. Давид Бурлюк и Каменский там выступали и часто ночевали. Маяковский ежедневно бывал там, был главным поэтом-чтецом и воином за новое в искусстве. Публика состояла из остатков буржуазии и интеллигенции, бывали и рабочие, и моряки. Страсти так разгорались, что вечера поэзии начали вырождаться в “развлекательное место со скандалами”. Публики много, тесно. Маяковский брезглив чрезвычайно и всегда на страже серьезной пропаганды искусства, а потому решено было “Кафе поэтов” закрыть. Просуществовало оно недолго – открылось осенью 1917 года, а закрылось 14 апреля 1918 года»[185].

Кафе имажинистов «Стойло Пегаса» было открыто в 1919 году по адресу Тверская, дом 37 (здание не сохранилось). Название истинно имажинистское, соединяющее слово из области бытовой и высокой, мифологической. Пегас – крылатый конь, выбивший на горе источник с целебной водой, дарующей вдохновение поэтам. На открытии кафе поэты были очень веселы и жизнерадостны, гордились своим детищем. Есенин читал стихи с потрясающей силой. Известно, что читал в числе других:

Душа грустит о небесах,

Она нездешних нив жилица.

Люблю, когда на деревах

Огонь зеленый шевелится.

То сучья золотых стволов,

Как свечи, теплятся пред тайной,

И расцветают звезды слов

На их листве первоначальной.

Понятен мне земли глагол,

Но не стряхну я муку эту,

Как отразивший в водах дол

Вдруг в небе ставшую комету.

Так кони не стряхнут хвостами

В хребты их пьющую луну…

О, если б прорасти глазами,

Как эти листья, в глубину[186].

Приведем фрагмент из воспоминаний Матвея Ройзмана, участника «Ордена имажинистов»: «Для того чтобы придать “Стойлу” эффектный вид, известный художник-имажинист Георгий Якулов нарисовал на вывеске скачущего “Пегаса” и вывел название буквами, которые как бы летели за ним. Он же с помощью своих учеников выкрасил стены кафе в ультрамариновый цвет, а на них яркими желтыми красками набросал портреты его соратников-имажинистов и цитаты из написанных ими стихов. Между двух зеркал было намечено контурами лицо Есенина с золотистым пухом волос, а под ним выведено:

Срежет мудрый садовник – осень

Головы моей желтый лист.

Слева от зеркала были изображены нагие женщины с глазом в середине живота, а под этим рисунком шли есенинские строки:

Посмотрите: у женщин третий

Вылупляется глаз из пупа.

Справа от другого зеркала глядел человек в цилиндре, в котором можно было признать Мариенгофа, ударяющего кулаком в желтый круг. Этот рисунок поясняли его стихи:

В солнце кулаком бац,

А вы там, – каждый собачьей шерсти блоха,

Ползаете, собираете осколки

Разбитой клизмы.

В углу можно было разглядеть, пожалуй, наиболее удачный портрет Шершеневича и намеченный пунктиром забор, где было написано:

И похабную надпись заборную

Обращаю в священный псалом.

Через год наверху стены, над эстрадой крупными белыми буквами были выведены стихи Есенина:

Плюйся, ветер, охапками листьев,

Я такой же, как ты, хулиган!»[187]

«Стойло Пегаса» было для Сергея Есенина не только площадкой для выступлений, но часто и ночлегом в его бездомной жизни, а иногда и местом непосредственной творческой работы – за неимением другого столик в кафе заменял Есенину письменный стол. Творческая лаборатория поэта, процесс создания, рождения стиха – то, что скрыто обычно от читателя. В эту сокровенную область и исследователь может, вероятно, проникнуть только отчасти. Творческие процессы Есенина и Маяковского кажутся похожими: они могли работать, гуляя по улицам (Есенин – иногда – прохаживаясь по комнате). Поэму «Облако в штанах» Маяковский «вышагивал» в Куоккале, как вспоминал очевидец Н. Чуковский: «Шагал взад и вперед по наклонным, скользким, мокрым от брызг камням над волнами, размахивая руками и крича»[188]. О стихотворении Есенина «Сторона ль ты моя, сторона…» М. Ройзман вспоминал, что оно окончательно сложилось у Есенина во время прогулки по Тверскому бульвару: «Есенин шел, опустив голову, никого и ничего не видя. Только взглянул на памятник Пушкину и, как обычно, улыбнулся. Он что-то шептал, потом бормотал, иногда резко взмахивал правой рукой, точно бросал негодное слово на землю. Навстречу нам шла знакомая поэтесса, она явно намеревалась подойти. Я пошел вперед, остановил ее и попросил не подходить к Есенину. Она так и замерла на месте с испугом. Сергей продолжал шагать, упорно глядя себе под ноги. Теперь он не взмахивал рукой, произносил строфу и вслушивался в нее. Его лицо стало светлеть, и, когда мы прошли мимо памятника Тимирязеву, ступив на Никитский (ныне Суворовский) бульвар, Сергей устремился к первой свободной скамейке. Он сел, стал шарить руками в карманах:

– Вот черт! Бумагу забыл!

Я подаю ему вчетверо сложенный лист писчей бумаги. Есенин опять лезет в карманы, чертыхается. Я понимаю, забыл карандаш, даю свой. Он ложится ничком на скамейку и пишет округлыми, отделенными друг от друга буквами четыре строки – одна под другой…»[189]

И Маяковский, и Есенин не дорожили своими черновиками, часто уничтожали, однако Маяковский вел записные книжки, Есенин – нет, по крайней мере, об этом ничего не известно. В сознании массового читателя живет миф, что Есенин писал как «Божья дудка», по наитию, без особого труда. Иногда разыгрывая своих поклонников, он так описывал свой творческий процесс: «Позавчера проснулся. Озноб. Голова пылает. Надел шапку, шубу, влез в валенки. Сел за стол. Писал-писал, рука онемела. Под конец положил голову на стол и заснул»[190]. Но когда он говорил серьезно, давая советы молодым поэтам, настаивал на необходимости долгой кропотливой работы: «Мало работаешь! Напишешь – разорви. Напиши еще раз. Десять, двадцать раз перепишешь – получится!»[191]. В. Шершеневич в своих кратких воспоминаниях после смерти Есенина акцентирует внимание на том, какой тщательной и добросовестной была поэтическая работа Есенина: «Теперь уже стало общей фразой, что “Есенин пел как соловей, что у Есенина стихи выливались непосредственно из сердца”. Никогда и ничего в поэзии само собой не выливается. Это – фраза. Такая же фраза, как то, что детей приносят аисты. Когда Есенин садился писать стихи, у него была такая манера, что он должен был положить перед собой кучу разорванных листочков, положенных один на другой, и для какого-нибудь маленького стихотворения в 16–20 строк он писал сначала первую строку на одном листочке, потом перечеркивал, писал снова, и на всей странице оставалось не более двух строчек, а иногда даже два слова. Эти два оставшиеся слова он переносил на следующий листок и своим ровным мелким почерком исписывал вторую страничку; когда эти 20 строчек были готовы, обыкновенно бывало исписано 20–30 черновиков, не похожих один на другой – от первого наброска до последнего стихотворения не оставалось ничего общего. Дав фотографу сфотографировать эти листки, можно было бы показать наглядно, что значила эта работа, которая приводила Есенина к бесконечной нежности, к бесконечной теплоте его стихов, которой мы все так восхищаемся»[192]. И Есенин, и Маяковский были большими тружениками, о чем ярко говорят их черновые рукописи. Однако рукописи могут рассказать и о характере поэта. По мнению графологов, почерк способен раскрыть характер, психологию человека. Д. Зуев-Инсаров, осуществивший показательный разбор почерка Есенина, используя автографы 1914, 1918, 1923–1924 и 1925 годов, утверждал: «Лучшую и самую правдивую историю своей жизни бессознательно запечатлел Есенин в оставленных им многочисленных автографах»[193]. Результаты исследования графолог описал так: «1913–1914 годы – почерк наклонный, буквы связаны тщательно между собою (тогда как в последних автографах совершенно разделены). Встречаются клинообразные окончания слов. Беглый почерк. Подпись также наклонена и связана. Мелкое письмо. Преобладают дуговые линии – все это свидетельствует о непосредственности реагирования на внешние впечатления, добродушии, предприимчивости, изворотливости, некоторой хитрости, общей одаренности, стремлении к выявлению своей личности, восприимчивости, логичности, практичности, расчетливости в отношениях.

1916 год – почерк значительно выпрямляется, появляется некоторая замкнутость, сдержанность в обнаруживании своих личных переживаний. Только половина из общего количества связанных букв между собою, рисунок отдельных букв стилизуется, что свидетельствует об обострении творческой фантазии, о постепенном преобладании идейных целей над практическими. Вместе с тем резче выражается стремление первенствовать, выделяться.

1918 год – буквы становятся почти вертикально. Увеличиваются и стилизуются заглавные буквы. Почти совершенно исчезает связь, – учащаются настроения, окрашенные в честолюбивые тона. Притупляется критическая оценка своих поступков. Растет вера в себя. <…>

1923–1924 годы. – Почерк характерен неравномерностью нажимов, неровностью уровня букв: общей стилизованностью. Совершенная изолированность букв: получается впечатление, как будто каждая из них живет своей собственной, отдельной жизнью. Отчетливость пунктуации. В почерке пропала клинообразность – вместе с уверенностью в своем положении, автор допускает непосредственность в обращении, меньше прибегает к свойственной для него ранее дипломатичности в отношениях, но становится недоверчивее, подозрительнее. Наблюдаются уклоны воображения, мнительность, боязнь одиночества. Желания, несмотря на интенсивность, теряют устойчивость. Появляется раздражительность, резкость. Искание новых форм. Славолюбие принимает уже болезненный характер. Появляется беззаботность к своему материальному положению. Преобладают конкретные образы и интуиция над логическим мышлением. Весь в себе, в своих переживаниях, настроениях.

1925 год. Буквы местами разорваны в своем рисунке, неравномерность нажима. Наклон местами разнотипен – приступы мнительности, неудовлетворенности, отчаяния, которые тщательно скрываются. Навязчивость представлений. <…> Боязнь не смерти, а конечности феномена личного существования»[194].

Анализ почерка Маяковского приводит в своей книге «Тайны почерка» графолог И. И. Гольдберг. С ее точки зрения, почерк Маяковского свидетельствует о «тенденции к резким переходам от состояния истерической и импульсивной мании до состояния депрессии, сопровождающегося резкой подавленностью и снижением самооценки. Подъемы в его психическом состоянии можно сравнить с чувством эйфории, при таких переживаниях возникают фиксированные, утопические мысли о всемогуществе, величии, идеализм.

Периоды же спада, судя по почерку, могут быть настолько серьезны, что из них почти невозможно выбраться, они несут с собой драматизацию и трагизм восприятия мира. Очень трудно жить живой личности в черно-белом мире, в мире категоричности и сверхидей, сменяющихся глубоким разочарованием и таким же тотальным, как и порой идеализм, фатализмом»[195].

Годы, связанные у Сергея Есенина с поэтами-имажинистами, в биографии считаются самыми скандальными и хулиганскими. Действительно, именно в это время складывается эстрадный образ лирического героя Есенина как поэта-хулигана.

Вообще имажинисты вошли в историю как хулиганы нисколько не меньше, чем футуристы. Так же, как и футуристы, имажинисты использовали скандалы в целях рекламы, привлечения внимания к себе и своему искусству. Один из нашумевших поступков имажинистов – переименование московских улиц. Матвей Ройзман вспоминал: «И что же предложили командоры нам, членам «Ордена»? Присвоить улицам столицы наши фамилии, например, на Садовой-Триумфальной, где живет Георгий Якулов, снять дощечку с наименованием улицы, а вместо нее прибить такую же: улица имажиниста Якулова. Георгий Богданович, как его потом прозвали в театральных кругах, Жорж Великолепный, отказался от этой чести: его фамилию и так знают! Рюрик Ивнев все еще находился в своей резиденции – в Тифлисе, и его фамилию вычеркнули. Борис Эрдман заявил, что его не тянет переименовывать улицы, хотя его фамилией и собираются окрестить Тверскую. Грузинов тоже уклонился от саморекламы.

– Почему ты не хочешь иметь улицу с названием твоей фамилии? – спросил его Кусиков.

– Зачем мне третья улица? – ответил Грузинов. – Две же носят мою фамилию – Большая и Малая Грузинская. <…>

Мы вышли вшестером на улицу, моросил осенний дождь, было темно. На Большой Дмитровке приставили легкую лестницу к стене дома, сорвали дощечку с наименованием улицы, и она стала именоваться улицей имажиниста Кусикова. На Петровке со здания Большого театра Мариенгоф снял дощечку и прибил другую: «Улица имажиниста Мариенгофа». Вскоре Кировская сделалась улицей имажиниста Н. Эрдмана, Кузнецкий мост Есенинским, а Б. Никитская – улицей имажиниста Шершеневича. Кусиков нес дощечки в рюкзаке. Когда мы проходили через Советскую площадь (по пути на Б. Никитскую), Сандро остановился возле статуи Свободы, вынул из рюкзака дощечку размером побольше. Шершеневич осветил ее электрическим фонариком, и мы увидели: «Благодарная Россия – имажинистам». Далее были перечислены все, входящие в орден. Эту дощечку Кусиков предлагал особыми шурупами привинтить к подножию статуи Свободы. Есенин возразил: мы переименовываем улицы, а не памятники. Спор закончился в пользу Сергея.

На следующее утро Кусиков нанял на целый день извозчика и возил знакомых показывать улицу, которой было присвоено его имя. К шести часам вечера дощечка с его фамилией была сорвана. Та же участь постигла и другие дощечки. Есенина провисела дня три-четыре. Нас, имажинистов, никуда не вызывали, в газетах и журналах об этом выступлении не было ни слова, никто о нем не говорил и на литературных вечерах»[196].

Любимые вещи, которые часто просит почитать Есенина публика в этот «хулиганский» период, – это «Сорокоуст», «Хулиган» и произведение, чтение которого всегда заканчивалось бурными овациями, даже если изначально публика была настроена против поэта, – маленькая поэма «Исповедь хулигана». Возможно, публика видела только внешнюю сторону есенинского образа, но рождение подобного лирического героя было совершенно обоснованно и наполнено глубоким смыслом. Вспомним есенинский текст. С первых строк «Исповеди хулигана» вырисовывается поэт-пророк, отличающийся от всех («Не каждый умеет петь…»), своими горькими истинами пытающийся образумить людей, хотя для этого ему и приходится выглядеть странным, подобно древнерусским юродивым:

Я нарочно иду нечесаным,

С головой, как керосиновая лампа, на плечах.

Ваших душ безлиственную осень

Мне нравится в потемках освещать.

Как пророк, в духе Пушкина и Лермонтова, лирический герой Есенина готов вынести любые обиды и насмешки:

Мне нравится, когда каменья брани

Летят в меня, как град рыгающей грозы,

Я только крепче жму тогда руками

Моих волос качнувшийся пузырь[197].

Образ хулигана, созданный Сергеем Есениным, – это протест – жизненный и эстетический – против послереволюционной жестокости, царящей в мире, когда все живое, жизнь как таковая – человека или животного – потеряла цену. Позже, в 1923 году, Есенин отчетливо скажет о своей позиции, о том, что лучше быть хулиганом, чем убийцей:

Не злодей я и не грабил лесом,

Не расстреливал несчастных по темницам.

Я всего лишь уличный повеса,

Улыбающийся встречным лицам[198].

Анна Ахматова, не любившая Есенина, вспоминала, что, когда начинала критиковать поэта в присутствии Мандельштама, тот одергивал ее, говоря, что за одну строку «Не расстреливал несчастных по темницам» можно простить все.

Имажинисты полемизировали с футуристами на страницах журналов («Гостиница для путешествующих в Прекрасном») и резко критиковали друг друга во время литературных вечеров. Один из свидетелей двух ярких перепалок имажинистов и футуристов, друг Сергея Есенина поэт Матвей Ройзман оставил об этом интересные и весьма подробные воспоминания.

«4 ноября 1920 года в Большом зале консерватории состоялся суд над имажинистами. Билеты были распроданы задолго до вечера, в гардеробной было столпотворение вавилонское, хотя большинство посетителей из-за холода не рисковали снять шубу. Там я услыхал, как краснощекий очкастый толстяк авторитетно говорил:

– Давно пора имажинистов судить! Ручаюсь, что приговор будет один: всем принудиловка!

Другой – в шубе с хивинковым воротником, с бородой-эспаньолкой – как будто поддержал толстяка:

– Закуют в кандалы и погонят по Владимирке! – И, переменив тон, сердито добавил: – Это же литературный суд! Литературный! При чем тут принудиловка? Надо понимать, что к чему!

В зале, хотя и слегка натопленном, все-таки было прохладно. Народ не только стоял вдоль стен, но и сидел на ступенях между скамьями.

Имажинисты пришли на суд в полном составе. На эстраде стоял длинный, покрытый зеленым сукном стол, а за ним сидели двенадцать судей, которые были выбраны из числа слушателей, а они, в свою очередь, из своей среды избрали председателя. Неподалеку от судей восседал литературный обвинитель – Валерий Брюсов, рядом с ним – гражданский истец Иван Аксенов; далее разместились свидетели обвинения и защиты.

Цитируя наизусть классиков поэзии и стихи имажинистов, Брюсов произнес обвинительную речь, окрасив ее изрядной долей иронии. Сущность речи сводилась к тому, что вот имажинисты пробились на передовые позиции советской поэзии, но это явление временное: или их оттуда вытеснят другие, или они… сами уйдут. Это покушение на крылатого Пегаса с негодными средствами.

Предъявляя иск имажинистам, И. А. Аксенов тоже иронизировал над стихами имажинистов, причем особенно досталось Шершеневичу и Кусикову. Но иногда ирония не удавалась Ивану Александровичу и, как бумеранг, возвращалась обратно… на его голову, что, естественно, вызывало смех над гражданским истцом. <…>

Хорошо выступил Есенин, очень умно иронизируя над речью обвинителя Брюсова. Сергей говорил, что не видит, кто мог бы занять позицию имажинистов: голыми руками их не возьмешь! А крылатый Пегас ими давно оседлан, и имажинисты держат его в своем «Стойле». Они никуда не уйдут и еще покажут, где раки зимуют. Свою речь Сергей завершил с блеском:

– А судьи кто? – воскликнул он, припомнив «Горе от ума». И, показав пальцем на Аксенова, у которого была большая рыжая борода, продолжал: – Кто этот гражданский истец? Есть ли у него хорошие стихи? – И громко добавил: – Ничего не сделал в поэзии этот тип, утонувший в своей рыжей бороде!

Это был разящий есенинский образ. Мало того, что все сидящие за судейским столом и находящиеся в зале консерватории громко хохотали. Мало того! В следующие дни в клуб Союза поэтов стали приходить посетители и просили показать им гражданского истца, утонувшего в своей рыжей бороде. Число любопытных увеличивалось с каждым днем. Аксенов, зампред Союза поэтов, ежевечерне бывавший в клубе, узнал об этом и сбрил бороду!

Суд над имажинистами закончился предложением одного из свидетелей защиты о том, чтоб имажинисты выступили со своим последним словом, то есть прочитали свои новые стихи. Все члены «Ордена имажинистов» читали стихотворения и имели успех. Объяснялось это тем, что в нашем «ордене» был незыблемый закон Есенина: «Каждый поэт должен иметь свою рубашку». И у каждого из нас была своя тема, своя манера, может быть, плохие, но мы отличались друг от друга. Тем более мы совсем были непохожи на ту массу поэтов, которая обычно представляла свои литературные группы на олимпиадах или вечерах Всероссийского союза поэтов. Конечно, наши выступления увенчал чтением своих поэм Есенин, которого долго не отпускали с эстрады. Это и определило приговор двенадцати судей: имажинисты были оправданы.

В заключение четыре имажиниста – основные участники суда: Есенин, Шершеневич, Мариенгоф, Грузинов – встали плечом к плечу и, как это всегда делалось после выступления имажинистов, подняв вверх правые руки и поворачиваясь кругом, прочитали наш межпланетный марш:

Вы, что трубами слав не воспеты,

Чье имя не кружит толп бурун, —

Смотрите —

Четыре великих поэта

Играют в тарелки лун.

17 ноября того же года в Большом зале Политехнического музея был организован ответный вечер имажинистов: “Суд имажинистов над литературой”. Не только аудитория была набита до отказа, но перед входом стояла толпа жаждущих попасть на вечер, и мы – весь “Орден имажинистов” – с помощью конной милиции с трудом пробились в здание.

Первым обвинителем русской литературы выступил Грузинов. Голос у него был тихий, а сам он спокойный, порой флегматичный, – недаром мы его прозвали Иваном Тишайшим. На этот раз он говорил с увлечением, громко, чеканно, обвиняя сперва символистов, потом акмеистов и особенно футуристов в том, что они пишут плохие стихи.

– Для доказательства я процитирую их вирши! – говорил он и, где только он их откопал, читал скверные строки наших литературных противников.

Уже встал со стула второй обвинитель – Вадим Шершеневич, когда в десятом ряду поднялась рука, и знакомый голос произнес:

– Маяковский просит слова!

Владимир Владимирович вышел на эстраду, положил руки на спинку стула и стал говорить, обращаясь к аудитории:

– На днях я слушал дело в народном суде, – заявил он. – Дети убили свою мать. Они, не стесняясь, заявили на суде, что мать была дрянной женщиной. Однако преступление намного серьезней, чем это может показаться на первый взгляд. Мать – это поэзия, а сыночки-убийцы – имажинисты!

Слушатели стали аплодировать Маяковскому. Шум не давал ему продолжать свое выступление. Напрасно председательствующий на суде Валерий Брюсов звонил в колокольчик – не помогало! Тогда поднялся с места Шершеневич и, покрывая все голоса, закричал во всю свою «луженую» глотку:

– Дайте говорить Маяковскому!»[199]

Галина Бениславская, любившая Сергея Есенина и симпатизировавшая поэзии Маяковского, об этом моменте вечера «Суда имажинистов над русской поэзией» сохранила в памяти интересную деталь: «Через весь зал шагнул Маяковский на эстраду. А рядом с ним, таким огромным и зычным, Есенин пытается перекричать его: “Вырос с версту ростом и думает, мы испугались, – не запугаешь этим”»[200]. «Слушатели замолкли, и оратор продолжал разносить имажинистов за то, что они пишут стихи, оторвавшись от жизни. Всем попало на орехи, но особенно досталось Кусикову, которого Маяковский обвинил в том, что он еще не постиг грамоты ученика второго класса. Как известно, поэт написал о Кусикове следующие строки:

На свете

много

вкусов

и вкусиков:

одним нравится

Маяковский,

другим —

Кусиков.

Потом выступил Шершеневич и начал громить футуристов, заявляя, что Маяковский валит с больной головы на здоровую. Это футуристы убили поэзию. Они же сбрасывали всех поэтов, которые были до них, с парохода современности. Маяковский с места крикнул Вадиму:

– Вы у меня украли штаны!

– Заявите в уголовный розыск! – ответил Шершеневич. – Нельзя, чтобы Маяковский ходил по Москве без штанов!

Не впервые вопрос шел о стихотворении Маяковского “Кофта фата”, в котором он написал:

Я сошью себе черные штаны

из бархата голоса моего.

Эти строки, где черные штаны были заменены полосатыми, попали в стихи Шершеневича.

Вадим выступил неплохо, и вдруг после него, блестящего оратора, Брюсов объявил Есенина. Мне трудно сосчитать, сколько раз я слышал выступления Сергея, но такого, как тот раз, никогда не было!

Я должен оговориться: конечно, это была горячая полемика между Есениным и Маяковским. В беседах да и на заседании “ордена” Сергей говорил: хорошо бы иметь такую “политическую хватку”, какая у Маяковского. Однажды, придя в “Новый мир” на прием к редактору, я сидел в приемной и слышал, как в секретариате Маяковский громко хвалил стихи Есенина, а в заключение сказал: “Смотрите, Есенину ни слова о том, что я говорил”. Именно эта взаимная положительная оценка и способствовала их дружелюбным встречам в 1924 году.

Есенин стоял без шапки, в распахнутой шубе серого драпа, его глаза горели синим огнем, он говорил, покачиваясь из стороны в сторону, говорил зло, без запинки»[201].

Именно в эти годы Есениным и Маяковским были сказаны друг о друге неподражаемо едкие и остроумные слова, это было соперничество истинно талантливых людей, которые, однако, за пылом молодости и горячности поэзии забывали об этикете. «Отрицательное отношение к Маяковскому сохранилось у Есенина на всю жизнь»[202], – настаивал Иван Грузинов. А. Мариенгоф, рассказывая о работе Есенина в книжной лавке имажинистов, писал: «А дело заключалось в следующем: зайдет в лавку человек, спросит: – Есть у вас Маяковского «Облако в штанах»? Тогда отходил Есенин шага на два назад, узил в щелочки глаза, обмерял спросившего, как аршином, щелочками своими сначала от головы до ног, потом от уха к уху, и, выдержав презрительнейшую паузу (от которой начинал топтаться на месте приемом таким огорошенный покупатель), отвечал своей жертве ледяным голосом: – А не прикажете ли, милостивый государь, отпустить вам… Надсона… роскошное имеется у нас издание, в парчовом переплете и с золотым обрезом? Покупатель обижался: – Почему ж, товарищ, Надсона? – А потому, что я так соображаю: одна дрянь!.. От замены этого этим ни прибыли, ни убытку в достоинствах поэтических… переплетец же у господина Надсона несравненно лучше»[203]. «Маяковского он не любил и рвал его книги, если находил в своем доме…»[204] – констатировал Виктор Шкловский. Свою неприязнь Есенин объяснял, отталкиваясь от своих эстетических и культурных представлений. Во-первых, называл отсутствие гармонии в стихах Маяковского: «Про Маяковского что скажешь? Писать он умеет – это верно, но разве это поэзия? У него никакого порядку нет, вещи на вещи лезут. От стихов порядок в жизни быть должен, а у Маяковского все как после землетрясения, да и углы у всех вещей такие острые, что глазам больно»[205]. Во-вторых, одной из главных претензий Есенина к творчеству Маяковского было отсутствие чувства родины, то есть та же, что и к собратьям-имажинистам. «Знаешь, почему я – поэт, а Маяковский так себе – непонятная профессия? У меня родина есть! У меня – Рязань. Я вышел оттуда и, какой ни на есть, а приду туда же! А у него – шиш! Вот он и бродит без дорог, и ткнуться ему некуда»[206]. Причем взаимная критика сопровождалась неизменным взаимным интересом друг к другу – и к творчеству, и к жизни.

Очевидно, что произведения Есенина Маяковский прекрасно знал, взаимно стихи Маяковского отлично знал и Есенин, и иногда, соперничая, они хотели перещеголять друг друга, используя поэтические открытия друг друга, развивая их или наполняя новым содержанием, используя в новом контексте. Чтобы объяснить, обратимся к маленькой поэме Есенина «Сорокоуст».

Маленькая поэма «Сорокоуст» была написана Есениным в 1920 году; обычно она рассматривается в контексте таких его произведений, как «Кобыльи корабли», «Мир таинственный, мир мой древний…», «Песнь о хлебе», «Сторона ль ты моя, сторона…». Поэт начал сомневаться в благоприятном исходе революционных перемен, причем касалось это в первую очередь не только материального благополучия, но прежде всего духовной стороны: он чувствует, что искореняется всякое свободное проявление мысли, уничтожается личностное, индивидуальное начало в человеке – человек превращается в обезличенную единицу толпы.

«Сорокоуст» проникнут чувством утраты, боли за постепенное исчезновение не только деревни, но всего старого мира, песенного, сказочного, живого, духовного начала. Анализ же «Сорокоуста» под знаком темы «Есенин и Маяковский» позволяет увидеть новые стороны этого произведения.

Трубит, трубит погибельный рог!

Как же быть, как же быть теперь нам

На измызганных ляжках дорог?[207]

«Погибельный рог» из первой строки поэмы традиционно трактуют как музыкальный инструмент, отсылающий к архангельской трубе и предчувствию конца мира, как аллюзию на текст Апокалипсиса. Безусловно, данное произведение проникнуто апокалипсическим настроением, но мы позволим себе предположить иное происхождение «погибельного рога». Первые три строки и рифмы поэмы как будто отсылают к стихотворению Маяковского «От усталости» (1913), его завершающим строчкам:

Сестра моя!

В богадельнях идущих веков,

может быть, мать мне сыщется;

бросил я ей окровавленный песнями рог.

Квакая, скачет по полю

канава, зеленая сыщица,

нас заневолить

веревками грязных дорог[208].

В стихотворении «От усталости» дана картина состарившейся Земли, которой скоро придет конец. Сопереживая боли этого мира, поэт предельно истратил свои жизненные силы, писал кровью сердца. Отсюда – «окровавленный песнями рог», образ которого восходит к «Песне о Роланде», как замечено комментаторами Полного собрания сочинений Маяковского. Мотив конца веков привнесен Маяковским отсылкой из Апокалипсиса – «вздыбилось ржанье оседланных смертью коней». «Конь бледный» с всадником, «которому имя “смерть”» заменен у Есенина на «стального коня» – «чугунного поезда», возвещающего приход «скверного гостя».

Создается впечатление, что Есенин имел стихотворение Маяковского отправной точкой. Он берет его мотивы и разрабатывает на свой лад, выражая собственное мировосприятие; как будто вступает с Маяковским в тайный поэтический поединок. Есенин рисует Землю намеренно сниженным образом, так, как это было в ранних стихах Маяковского, не терпевшего красивостей и в этом опиравшегося на американского поэта У. Уитмена. Есенин словно бы хочет победить Маяковского, создавая пейзаж бездуховного пространства:

Полно кротостью мордищ праздниться,

Любо ль, не любо ль, знай бери.

Хорошо, когда сумерки дразнятся

И всыпают вам в толстые задницы

Окровавленный веник зари.

Скоро заморозь известью выбелит

Тот поселок и эти луга.

Никуда вам не скрыться от гибели,

Никуда не уйти от врага[209].

Здесь следует отметить, что у Есенина и Маяковского были схожие взгляды на грубые и нецензурные слова в поэзии. В 1914 году в статье «И нам мяса» Маяковский писал, что слово – орудие борьбы: «Сегодняшняя поэзия – поэзия борьбы. Каждое слово должно быть, как в войске солдат, из мяса здорового, красного мяса! У кого это есть – к нам!»[210] А на вечере, посвященном двадцатилетию творческой деятельности, отвечая на записки, в частности, на записку с вопросом об употреблении грубых слов в стихах, Маяковский сказал: «Я очень люблю, когда поэт, закрыв глаза на все, что кругом творится, сладенько изливается, и вдруг взять его и носом, как щенка, ткнуть в жизнь. Это просто поэтический прием. Вот так же часто говорят, что я употребляю слово «сволочь». Я употребляю это слово потому, что оно попадается в жизни. Пока это понятие существует, до тех пор оно и в стихах будет попадаться. Я никак не могу амнистировать «сволочь» из соображений эстетического порядка, так полным словом и называю»[211]. Есенин во вступлении к сборнику «Стихи скандалиста» писал: «Я чувствую себя хозяином в русской поэзии и потому втаскиваю в поэтическую речь слова всех оттенков, нечистых слов нет. Есть только нечистые представления. Не на мне лежит конфуз от смелого произнесенного мной слова, а на читателе или на слушателе. Слова – это граждане. Я их полководец. Я веду их. Мне очень нравятся слова корявые. Я ставлю их в строй как новобранцев. Сегодня они неуклюжи, а завтра будут в речевом строю такими же, как и вся армия»[212]. На вопрос о причинах пристрастия к крепким словам Есенин отвечал: «Хочется бросить вызов литературному и всяческому мещанству! Старые слова и образы затрепаны, нужно пробить толщу мещанского литературного самодовольства старым прейскурантом “зарекомендованных“ слов: отсюда выход в цинизм, в вульгарность…»[213] Для Есенина и Маяковского нецензурная лексика в поэзии была одним из возможных словесных выпадов поэта против толпы, с другой стороны – эмоциональным всплеском и потрясением, полезным для читательского восприятия. По воспоминаниям Л. Брик, Маяковский редко цитировал Есенина, а если цитировал, то – «Сорокоуст»[214], очевидно, считая его близким своей поэтике.

Взаимный интерес поэтов друг к другу отражался и на их личной жизни, в мелочах повседневности. В один из первых совместных вечеров с Галиной Бениславской после недавнего личного знакомства Есенин говорил с ней о Маяковском. Бениславская была образованным человеком, с хорошим литературным вкусом и восхищалась стихами Маяковского. Есенин ругал его – она защищала. «Весь вечер мы проговорили с Есениным. Говорили о Маяковском. “Да это ж не поэзия, у него нет ни одного образа”, – убеждал Сергей Александрович. Я обещала специально отметить карандашом образы Маяковского и принести в следующий раз»[215]. Муза Сергея Есенина, адресат цикла стихотворений «Любовь хулигана» Августа Миклашевская вспоминала об интересе Маяковского к жизни поэта, к окружающим его людям и его любимой женщине: «Я жила в комнате вдвоем с сыном. Как-то рано вечером (сын гулял с няней) я сидела у себя на кровати и шила. В дверь постучали, и вошел Маяковский. Он пришел к моему соседу по квартире, режиссеру Форейгеру. Попросил разрешения позвонить по телефону. “Вы – Миклашевская?” – “Я” – “Встаньте, я хочу посмотреть на вас”. – Он сказал это так просто, серьезно, что я спокойно встала. “Да…” – сказал он. Поговорил немного о театре и, так и не дотронувшись до телефона, ушел. И хотя он ни звука не сказал о Есенине, я поняла, что интересовала его только потому, что мое имя было как-то связано с Есениным, он думал о нем. Маяковского волновала судьба Есенина»[216].

Несмотря на публичные склоки и скандалы, Есенина с некоторыми из футуристов связывали приятельские и даже дружеские отношения. Одним из таких друзей из враждующего лагеря был писатель, поэт и авиатор Василий Каменский. Характер Каменского весьма располагал к дружбе с ним – открытый, веселый, никогда не унывающий. Очень тепло отзывался о Каменском Д. Бурлюк. В. Шершеневич, вспоминая о Каменском, называл его «изобретатель секрета молодости и бодрости» и констатировал: «Тот, кто тебя не любит, не может быть хорошим человеком»[217]. Познакомился Есенин с Каменским одновременно с Маяковским, в Петербурге в 1915 году. Каменский был свидетелем первой встречи Есенина и Маяковского. О приятельских отношениях двух поэтов ярко говорит тот факт, что однажды на новогоднем вечере в Доме печати у них был совместный номер: Василий Каменский играл на баяне, а Есенин пел частушки, одна из которых была посвящена самому Каменскому:

Квас сухарный, квас янтарный,

Бочка старо-новая,

У Васятки у Каменского

Голова дубовая.

Василий Каменский навсегда сохранил доброе отношение к Есенину. В книге «Жизнь с Маяковским» Каменский дает такую характеристику стихам Есенина: «Стихи были прекрасные, свежие, нежные, как первая зелень на лугах»[218].

Резкость и непримиримость в отношениях Есенина и Маяковского, возможно, преувеличены, так как известно о попытках их жизненного и творческого сближения. Николай Асеев вспоминал о встрече Есенина и Маяковского в кафе на Тверской, о которой они заранее договорились по телефону. Речь шла о возможном участии Есенина в журнале «Леф». «Есенин был горд и заносчив: ему казалось, что его хотят вовлечь в невыгодную сделку»[219], «Есенин держал себя настороженно, хотя явно был заинтересован в Маяковском больше, чем во всех своих вместе взятых сообщниках». Борис Пастернак подтверждал, что «в период недовольства имажинизмом просил <…> помирить и свести его с Маяковским»[220].

Очень интересный эпизод из непрекращающейся поэтической дуэли Есенина и Маяковского передал Д. С. Бабкин в мемуарах «Встречи с Есениным». Он пишет о том, как два поэта-соперника слушали друг друга на литературном вечере в Московском Высшем литературно-художественном институте в 1923 году. «Между Маяковским и студентами сразу же завязался непринужденный разговор. Несколько минут мы гуляли с ним по нашему скверу. Во двор вошел Есенин. Он шел тяжело, опираясь на трость. Несмотря на теплый вечер, Есенин был в демисезонном пальто с поднятым воротником. На шее у него был длинный красный шарф. Поэт простудился и у него болело горло. Маяковский, заметив Есенина, оставил нас и направился к нему. Они вместе вошли в здание института. <…> Студенты попросили выступить Маяковского и Есенина. Есенин выглядел очень плохо. Бледное лицо казалось безжизненным. Он пальцами показал на свое горло, дав понять, что ему трудно говорить. Маяковский согласился. Объявил, что будет читать «150.000.000», зал вздрогнул от его мощного голоса. Манера исполнения Маяковского была шумной. Но надо сказать, что содержание и ритмика самой поэмы, которую он читал, требовали исключительно высокого накала. Действие поэмы, как известно, проходит от начала и до конца на улицах и площадях под бой барабанов. <…> Студенты устроили Маяковскому овацию. Раздались возгласы: «Качать его!» Маяковский сначала отмахивался, увертывался, но, наконец, сдался. Не менее четверти часа длилось это бурное ликование. Председательствующий на вечере В. Я. Брюсов дал звонок. Когда в зале утихло, вдруг поднялся Есенин и попросил слова. Пока выступал Маяковский, Есенин держал на коленях блокнот и делал какие-то заметки. Сейчас он поднял руку с исписанным листком и дал знать, что будет читать. Преодолевая боль в горле, откашливаясь, он сначала произнес несколько фраз в качестве вступления. Те, кто стоял в дверях, не расслышали его. Кто-то крикнул: «Не слышно! И не видно!» Есенину предложили подняться на кафедру, но он отказался. Тогда студенты подхватили его на руки и поставили на стол. Есенин объявил, что будет читать «Пугачева». Он начал читать тихо, хрипло, но постепенно овладев голосом, увлекся, разогрелся. Он не просто читал, а, как артист, играл, создавая живые образы героев этого произведения. Удивительно легко, свободно он преображался то в Пугачева, то в атамана Кирпичникова, то в Хлопушу. Есенин был то задумчивым, то грозным, ироничным или доверчивым. Менялись выражения его глаз и тональность голоса, менялись жесты, настроение. То он раскачивался всем корпусом, то пригибался, изображая, как темной ночью крадется по оренбургской степи Пугачев. Как будто не было зрительного зала, не было слушателей. Все начисто поглотила темная ночь солончаковой степи, в которой разыгрывалась российская трагедия. Казалось, что откуда-то издалека раздавался горячий призыв Пугачева:

О помоги же, степная мгла,

Грозно свершить мой замысел.

По завьюженной степи бродит в поисках сверхчеловека разочаровавшийся во всем, страстный искатель правды Хлопуша; как будто из-под земли раздается его надрывный голос:

Проведите, проведите меня к нему.

Я хочу видеть этого человека.

Дрожь охватывала тело, когда Есенин изображал заключительную сцену трагедии. Пугачев, связанный по рукам предателями, вспоминает свою буйную молодость. Эту сцену Есенин прочитал почти полушепотом, словно это были мысли без слов, сложившиеся в душе великого человека, мужественно отдавшего свою жизнь за свободу своих несчастных собратьев. Едва шевеля губами, Есенин произнес:

Бо-о-же мой!

Неужели пришла пора?

Я взглянул на своего соседа, профессора Павла Никитича Сакулина. В глазах у него были слезы. «Это потрясающе! Гениально! – воскликнул он. <…> В нашем восприятии поэма “Пугачев” была близка к только что прочитанной Маяковским поэме “150.000.000”, и даже в манере исполнения поэм мы уловили что-то общее. Это почувствовал, по-видимому, сам Маяковский, не сводивший глаз с Есенина. Когда Есенин закончил чтение, Маяковский сказал громко, чтобы все слышали:

– Это хорошо, похоже на меня!

– Нисколько не похоже. Моя поэма лучше, – ответил Есенин. В зале раздался смех. Присутствующие долго аплодировали обоим поэтам»[221].

Поэт и прозаик Р. М. Акульшин (Родион Березов), бывший студентом литературно-художественного института в 1920‑е годы, вспоминал следующий совместный вечер Маяковского и Есенина. «Но не только Есенин был кумиром молодежи в те годы. Немало было поклонников и у Маяковского. В комсомольской организации нашего института, которой руководил Джек Алтаузен, кто-то подал мысль позвать обоих поэтов. Приглашая Есенина, ему не сказали, что в институте будет Маяковский, а от Маяковского утаили желание студентов видеть на вечере и Есенина. Боялись, что если они будут заранее осведомлены о программе литературных выступлений, то могут оба отказаться, а встретившись неожиданно в присутствии студентов, постесняются капризничать и, скрепя сердце, будут терпеть друг друга.

…Уютная, такая не казенная, аудитория дома на Поварской, 52, описанного Толстым в романе “Война и мир” как дом Ростовых, заполнена студентами. На месте кафедры устроен небольшой помост. Маяковский пришел за полчаса до назначенного времени (он был на этот счет весьма аккуратным и, дав обещание прийти, никогда не подводил аудиторию).

До начала вечера его привели в кабинет директора института Валерия Брюсова, Есенин запоздал. Это дало повод к замечаниям, что, побывав в Америке, он не перенял американской пунктуальности. Но вот, наконец, он появился в дверях, держа в руках шляпу. Раздались дружные приветственные аплодисменты. Через несколько минут в зал вошел в сопровождении Брюсова Маяковский. И снова зал разразился аплодисментами. Есенина это передернуло (он был слегка подвыпивши). В его взгляде, в гримасах и во всей фигуре чувствовалось презрение не лично к Маяковскому, а к поэзии Маяковского (хмель делал Есенина заносчивым и нетерпимым к своим противникам). Брюсов занял место в первом ряду. Плотный и самоуверенно-нахальный студент Фридман был конферансье. Сначала он дал слово Есенину, который стоял на эстраде слева, у самого окна. Он был в том же сером американском костюме, в котором я увидел его в “Стойле Пегаса”.

– Рубашка шелковая, галстук заграничный, – шептали студентки.

Здесь будет уместно сказать, что Есенин всегда был одет безукоризненно, с иголочки и по моде. Сколько бы он ни пил, он никогда не допивался до бесчувствия. Поэтому его одежда нисколько не страдала от попоек и всегда была свежей, незапачканной, выутюженной. Рубашки он носил только шелковые, галстуки и ботинки самые модные. И за этот аристократизм в одежде многие прощали Есенину его нетвердую, но отнюдь не ковыляющую походку, когда он бывал навеселе.

Итак, первым начал читать Есенин:

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

– Чудно… Прекрасно, – шевелили губами слушатели. Каждое слово поэта проникало в глубину сердца и заставляло его трепетать по-особенному. Есенин читал выразительно, не проглатывая ни одного слова. Ритм стиха он выделял покачиванием кудрявой головы, слегка выкрикивая концы строк. После первого стихотворения в зале стало твориться что-то невообразимое. У каждого было желание – ринуться на помост и задушить в объятьях поэта. Маяковский, сидевший в первом ряду справа, оглянулся на аудиторию и еле заметно улыбнулся. Хитрый конферансье Фридман сделал странный ход: не дав возможности Есенину прочитать сразу же второе стихотворение, он объявил:

– Владимир Владимирович Маяковский!

Аплодисменты – шумные, продолжительные. Есенин смущен. На его лице написано: “Он еще не читал, а вы его приветствуете не менее усердно, чем меня после прочтения”.

Есенин остается на том же месте, к его услугам мягкое кресло. Маяковский поднимается на помост. Начинается гвалт: каждый заказывает поэту, что он должен прочитать. На лице Маяковского – довольство. <…>

Он начинает с “Левого марша”:

Разворачивайтесь в марше!

Словесной не место кляузе.

Тише, ораторы!

Ваше

слово,

товарищ маузер.

Довольно жить законом,

Данным Адамом и Евой.

Клячу истории загоним!

Почти вся аудитория вместе с поэтом повторяет:

Левой! Левой! Левой!

Есенин корчится. Его губы что-то шепчут. На лице гримаса. Когда Маяковский кончает марш, стекла окон дрожат от бури аплодисментов. Но не успевает утихнуть этот восторг, как Фридман снова объявляет:

– Сергей Александрович Есенин!

Поэт полупрезрительно глядит на аудиторию, спрашивая себя: – Стоит ли вам читать, если у вас нет вкуса, если вы не можете решить, что для вас дороже – поток чувств из глубины души или словесная трескотня, которая бьет по ушам, как булыжник? Но если вывели на одну площадку двух петухов, то они должны драться, позор падает на голову того, кто смалодушничает и ринется в бегство.

Я не знал, что любовь зараза,

Я не знал, что любовь чума.

Подошла и прищуренным глазом

Хулигана свела с ума.

– Браво! – прерывает кто-то с заднего ряда. – Вот это поэзия, – шепчут студенты здесь и там, но большинство слушает, затаив дыхание, и, только когда замолкает поэт, начинают бушевать от восторга.

О, какой это необычайный вечер, таких вечеров не помнит история русской литературы! Два часа состязаются поэты, не зная, кто же из них дороже собравшимся здесь. Брюсов аплодирует одинаково обоим. В моем отношении к Маяковскому до этого вечера была доля предубеждения. Но когда я услышал поэта, я не мог не аплодировать ему. Так читать, как читал Маяковский, могут только немногие. В его мощном баритоне, в его красивой богатырской фигуре – покоряющая призывность трибуна, который может увлечь за собой самых ярых противников и растопить лед самой закоренелой неприязни. Раздражительность и гримасы Есенина он парализует гордой осанкой, уверенностью, которая знает себе цену, выдержкой культурного человека. Никогда не дающий спуску, умеющий уничтожить едкой репликой любого из своих оппонентов, на этом вечере он поразительно спокоен, и только чуть заметная улыбка освещает его лицо. Но можно ли оставаться равнодушным, когда читает Есенин? <…> Слушатели в этот вечер были щедро напоены смесью из Есенина и Маяковского и под конец совсем обезумели. Это безумство выражалось в спорах, доходящих чуть не до драки в продолжение многих дней после выступления двух столпов Москвы и всей России»[222].

Бывали и редкие случаи «перемирия» имажинистов с футуристами, которые не могли не остаться в памяти современников. Анатолий Мариенгоф описал подобный случай в кафе «Домино», произошедший в 1919 году. «В тот предвесенний вечер 1919 года в маленьком зале, плавающем в папиросном тумане ржаво-серого цвета, Громовержец выступал с докладом “Наши урбанисты – Маяковский, Мариенгоф, Шершеневич”. <…> Громовержец пребывал в приятной уверенности, что каждого из нас он по очереди насаживает на вилку, кладет в рот, разжевывает и проглатывает. Говорил газетный критик с подлинной страстью дурно воспитанного человека. <…>

– И вот, товарищи, эти три вырожденца… – Громовержец ткнул коротким пальцем в нашу сторону. – Эти три вырожденца, – повторил он, – три вырожденца, что сидят перед вами за красным столом, возомнили себя поэтами русской революции! Эти вырожденцы…

Всякий оратор знает, как трудно бывает отделаться от какого-нибудь словца, вдруг прицепившегося во время выступления. Оратор давно понял, что повторять это проклятое словцо не надо – набило оскомину, и тем не менее помимо своей воли повторяет его и повторяет. Громовержец подошел к самому краю эстрады и по-наполеоновски сложил на груди свои короткие толстые руки:

– Итак, суммируем: эти три вырожденца…

Маяковский ухмыльнулся, вздохнул и, прикрыв рот ладонью, шепотом предложил мне и Шершеневичу:

– Давайте встанем сзади этого мозгляка. Только тихо, чтобы он не заметил. <…>

И мы трое – одинаково рослых, с порядочными плечами, с теми подбородками, какие принято считать волевыми, с волосами коротко подстриженными и причесанными по-человечески, заложив руки в карманы, – встали позади жирного лохматого карлика. Встали этакими добрыми молодцами пиджачного века.

– Эти вырожденцы…

Туманный зал залился смехом. Громовержец, нервно обернувшись, поднял на нас, на трех верзил, испуганные глаза-шарики. Маяковский <…> презрительно ободрил несчастного докладчика, глядя на него сверху вниз:

– Продолжайте, могучий товарищ. Три вырожденца слушают вас.

Громовержец от ужаса втянул голову в плечи. Смех зала перешел в громоподобный грохот. Казалось, что вылетят зеркальные стекла, расписанные нашими стихами»[223].

Глава 6

«Александр Сергеевич, разрешите представиться…»

О том, как Пушкин не давал спать поэтам

Эпоха конца XIX – начала XX века была временем переосмысления и нового открытия классической литературы. Никто из поэтов Серебряного века не остался равнодушным к А. С. Пушкину. Как утверждал Юрий Анненков, «Пушкин вообще не давал спать поэтам»[224]. Одни поэты, как В. Я. Брюсов, писали теоретические работы по особенностям метрики Пушкина, его стиля, отдельные работы о специфике некоторых произведений Пушкина («Домик в Коломне», «Медный всадник»), а также о важнейших аспектах биографии поэта («Первая любовь Пушкина», «Из жизни Пушкина»). Большинство поэтов обращались к имени и личности Пушкина как к истоку гармонии и эталону искусства, «солнцу русской поэзии» (А. А. Ахматова) и провозглашали себя его учениками, последователями (М. И. Цветаева). Очень интересным и сложным было отношение к Пушкину у Есенина и Маяковского. Каждый из них претендовал на лидерство в поэзии, на роль «Пушкина XX века». По свидетельству Ивана Грузинова и Августы Миклашевской, Есенин даже «играл в Пушкина», приближая свой внешний облик к пушкинскому: «Идем по Тверской. Есенин в пушкинском испанском плаще, в цилиндре. Играет в Пушкина. Немного смешон. Но в данную минуту он забыл об игре. Непрерывно разговариваем. Вполголоса: о славе, о Пушкине. <…> На углу останавливаемся. На прощанье целуем друг у друга руки: играем в Пушкина и Баратынского»[225], «Вышел к нам Есенин в крылатке и в широком цилиндре, какой носил Пушкин. Вышел и сконфузился. Взял меня под руку, чтобы идти, и тихо спросил: «Это очень смешно? Но мне так хотелось хоть чем-нибудь быть на него похожим»[226].

Существует стереотип, что Есенин всегда относился к Пушкину с исключительным благоговением, а Маяковский отрицательно и нигилистически, как к классику, ориентация на которого тормозит развитие искусства. Действительно, Есенин относился к личности и памяти Пушкина очень трепетно. Если в первый период московской жизни местом его литературного паломничества была могила Гоголя, то в петербургский период это был дом Пушкина на Мойке. Буквально после нескольких литературных знакомств и самого первого обоснования в городе Есенин попросил своих новых знакомых показать ему дом, где умер Пушкин. Увидев его издали, Есенин встал на колени, снял шляпу и спросил своего спутника: «Как ты думаешь: может – перекреститься?» Однако и в жизни Сергея Есенина был недолгий период юношеского максимализма, когда он был настроен критически по отношению к классической литературе, в том числе и к Пушкину. В московском письме к другу Григорию Панфилову (1913) Есенин пишет, что «не признает» Пушкина, и поясняет это, обращаясь к адресату письма: «Тебе, конечно, известны цинизм Пушкина…»[227] В период творчества, когда поэт состоял в группе имажинистов, отрицающих классику по причинам, близким к футуристическим, есть свидетельства, что Есенин во время встречи Нового года в Политехническом музее вместе с другими поэтами кричал: «Мы – имажинисты – не признаем Пушкина!» Среди хулиганских поступков имажинистов был один, о котором мы еще не упоминали и который вызвал особое негодование москвичей. Мариенгоф и Шершеневич попросили, чтобы художник Дид Ладо[228] нарисовал плакат «Я с имажинистами!», и повесили его на спину знаменитого памятника Пушкину, который стоял тогда на Тверском бульваре, лицом к Страстному монастырю. По уверениям Матвея Ройзмана, Есенин сорвал этот плакат, отказавшись участвовать в затее. По другим воспоминаниям, плакат сорвали возмущенные жители города. Однако не вызывает никаких сомнений искренняя любовь и преклонение Есенина перед гением Пушкина. По свидетельству близких друзей поэта, Пушкина он цитировал чаще всего. Особенно нравились ему стихи «19 октября», «На холмах Грузии лежит ночная мгла…», «Не пой, красавица, при мне…», «Деревня». По словам друга детства Есенина Н. Сардановского, «Евгения Онегина» поэт знал наизусть[229]. М. Ройзман упоминает в своих записях, что Есенин часто вспоминал «Маленькие трагедии», особенно выделяя «Моцарта и Сальери»[230]. О близости пушкинских и есенинских образов и мотивов, о «воскрешении пушкинских ритмов» в поэзии Есенина, влиянии пушкинской традиции на творчество Есенина написано огромное количество научных работ[231]. В поздний период творчества Есенин признавал, что стиль Пушкина является для него ориентиром, неким эстетическим каноном. В автобиографии 1925 года он писал: «В смысле формального развития теперь меня тянет все больше к Пушкину»[232], а в анкете о Пушкине писал о русском классике как выдающемся человеке, чьи личность и творчество еще не открыты по-настоящему: «Пушкин – самый любимый мною поэт. С каждым годом я воспринимаю его все больше и больше как гения страны, в которой я живу. <…> Постичь Пушкина – это уже нужно иметь талант. Думаю, что только сейчас мы начинаем осознавать стиль его словесной походки»[233]. К праздничным дням 125‑летия Пушкина Есениным было написано стихотворение «Пушкину», которое он и прочитал, стоя у памятника во время юбилейных торжеств:

Мечтая о могучем даре

Того, кто русской стал судьбой,

Стою я на Тверском бульваре,

Стою и говорю с собой.

Блондинистый, почти белесый,

В легендах ставший как туман,

О Александр! Ты был повеса,

Как я сегодня хулиган.

Но эти милые забавы

Не затемнили образ твой,

И в бронзе выкованной славы

Трясешь ты гордой головой.

А я стою, как пред причастьем,

И говорю в ответ тебе:

Я умер бы сейчас от счастья,

Сподобленный такой судьбе.

Но, обреченный на гоненье,

Еще я долго буду петь…

Чтоб и мое степное пенье

Сумело бронзой прозвенеть[234].

Стихотворение представляет собой больше саморефлексию, размышление об искусстве и о собственной судьбе перед лицом Пушкина, как перед высшим судией, чем беседу с гением на равных. Многие современники отмечали, что Есенин любил гулять по Тверскому бульвару из-за его литературной славы, что это было одно из любимых его мест в Москве. Особенно дорог Есенину был памятник Пушкину: проходя мимо, он всегда оборачивался, мог говорить с ним как с «живым» Пушкиным[235]. Слова в стихотворении «блондинистый, почти белесый» относятся, как ни покажется странным, к Пушкину, и появились они из реального эпизода биографии Есенина. Однажды, идя зимней ночью по бульвару, он взглянул на памятник Пушкину: припорошенный снегом и в свете фонарей, он показался ему блондином, исчезающим в тумане. Обращение к Пушкину в стихотворении исключительно вежливое и почтительное, полное молитвенного преклонения («как пред причастьем»), передающее отношение лирического героя к поэту именно как «к гению страны», сыгравшему огромную роль в становлении национальной культуры. Быть может, единственная вольность – упоминание деталей биографии Пушкина («Ты был повеса, / Как я сегодня хулиган»). Есенин сравнивает себя с Пушкиным и этим словно бы оправдывает себя, придавая глубокий смысл своему хулиганству. Друзья поэта отмечали подобное и в его биографии. Когда кто-нибудь пенял ему, выговаривая за неординарные поступки, он спокойно парировал: «А вы знаете, как Шекспир и Пушкин хулиганили?» Стихотворение «Пушкину» было и пророчеством в своем роде: «степное пенье» Есенина «сумело бронзой прозвенеть» – в 1995 году на Тверском бульваре (территориально близко к нынешнему месту нахождения памятника Пушкину) был установлен памятник Сергею Есенину, которого еще его современники считали наследником пушкинской традиции. Шаганэ Тальян однажды обмолвилась: «Сергей Александрович, вы словно Пушкин XX века!», а во время похорон Есенина траурная процессия трижды обнесла гроб с телом поэта вокруг памятника Пушкину в знак того, что он был достойным преемником пушкинской славы.

Что касается Маяковского, то этого поэта до конца жизни несправедливо упрекали в неуважении к Пушкину. Одной из причин были знаменитые слова из манифеста футуристов: «Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с парохода Современности», а другой – его собственные стихи и эпатажные заявления: «А почему не атакован Пушкин? / А прочие генералы классики?»; «Маяковский заявил, что никогда не читает Пушкина, – только в детстве, когда заставляли. И никаких поэтов он никогда вообще не читает. Конечно, это была неправда…»[236] (Тамара Миклашевская-Красина). Массовый читатель принимал лозунги футуристов или некоторые высказывания самого Маяковского буквально, но имя Пушкина в данном случае было только символом. Маяковский выступал против канонизации Пушкина, и выступал по многим причинам.

Ориентация на образцы (даже самые высокие) сковывает авторскую свободу, мешает самовыражению, тормозит развитие искусства и языка. Каждая новая эпоха требует новых форм в искусстве, диктует новые темы. Поэт каждой эпохи говорит своим, неповторимым языком. Свежий, неординарный, «незатертый» взгляд позволяет увидеть Пушкина (и других классиков) с необычной, неожиданной стороны:

Я люблю вас,

но живого,

а не мумию.

Навели

хрестоматийный глянец.

Взгляд на Пушкина с академических высот казался пошлым и устаревшим не только Маяковскому, но и его друзьям-футуристам: «Пушкинианцы, вот кто является истинными могильщиками поэзии. Оберегая Пушкина от нас, они превратили поэта в медного идола, попытались сделать из него литературные мощи, ученый гербарий»[237].

Очень интересно о связи Маяковского с Пушкиным писала М. И. Цветаева: «Самоохрана творчества. Чтобы не умереть – иногда – нужно убить (прежде всего – в себе). И вот Маяковский – на Пушкина. Своего по существу не врага, а союзника, самого современного поэта своего времени, такого же творца своей эпохи, как Маяковский – своей – и только потому врага, что его вылили в чугуне и этот чугун на поколения навалили. (Поэты, поэты, еще больше прижизненной славы бойтесь посмертных памятников и хрестоматий!) Крик не против Пушкина, а против его памятника»[238] («Поэт и время»). В той же работе Цветаева подчеркивала единство двух поэтов: «Пушкин с Маяковским бы сошлись, уже сошлись, никогда по существу и не расходились. Враждуют низы, горы – сходятся»[239]. В одном из писем Б. Л. Пастернаку (июль 1931 года) Цветаева называла Маяковского прямым наследником Пушкина (наряду с Пастернаком): «Думаю, что от Пушкина прямая кончается вилкой, вилами, один конец – ты, другой – Маяковский»[240].

Пушкинское место – Тверской бульвар связан с Маяковским не меньше, чем с Есениным. Знаменитый памятник Маяковский «оживляет» в стихотворении «Шутка, похожая на правду»:

Скушно Пушкину.

Чугунному ропщется.

Бульвар

хорош

пижонам холостым.

Пушкину

требуется

культурное общество,

а ему

подсунули

Страстной монастырь[241].

К 125‑летию Пушкина Маяковским было написано стихотворение «Юбилейное». Стихотворение – разговор с Пушкиным на равных. Лирический герой Маяковского ощущает себя в одном измерении с Пушкиным («У меня, да и у вас, в запасе вечность…»), не только его наследником, но и равным собеседником, равным – по пониманию назначения поэзии, взаимному знанию мук творчества («Но поэзия – пресволочнейшая штуковина»), осознанию трагического пути поэта, горечи неразделенной, безнадежной любви («Вот когда и горевать не в состоянии – это, Александр Сергеич, много тяжелей…»). В «Юбилейном» Маяковский словно вспоминает ворох обвинительных записок и нареканий по поводу Пушкина и оправдывается перед ним: «Александр Сергеич, да не слушайте ж вы их! Может, я один действительно жалею, что сегодня нету вас в живых». Как и для Сергея Есенина, Пушкин для Маяковского был главным мерилом собственного таланта: смотря в сторону Пушкина, он оценивает свои успехи в творчестве и только рядом с Пушкиным видит свое бессмертие – «После смерти нам стоять почти что рядом: вы на Пе, а я на эМ». Словно на суд Пушкина Маяковский выдвигает всех своих современников («Чересчур страна моя поэтами нища»), определяя свое исключительное положение:

Ну, Есенин.

мужиковствующих свора.

Смех!

Коровою

в перчатках лаечных.

Раз послушаешь…

но это ведь из хора!

Балалаечник![242]

Сергей Есенин на этот выпад Маяковского был глубоко обижен. Мгновенным ответом Есенина Маяковскому было стихотворение «На Кавказе» (сентябрь 1924). Примечательно, что оно написано в Грузии, в Тифлисе, то есть на родине Владимира Маяковского. Есенин воспевает, поэтизирует Кавказ, как священное место русской поэзии, с которым связаны рождение стихотворений, жизнь и смерть великих поэтов. Прежде чем приступить к критическому разбору современников, Есенин упоминает великих классиков и словно перед их немеркнущим светом, перед их трагической судьбой учиняет суд собратьям по перу.

Издревле русский наш Парнас

Тянуло к незнакомым странам,

И больше всех лишь ты, Кавказ,

Звенел загадочным туманом.

Здесь Пушкин в чувственном огне

Слагал душой своей опальной:

«Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной».

И Лермонтов, тоску леча,

Нам рассказал про Азамата,

Как он за лошадь Казбича

Давал сестру заместо злата.

За грусть и жёлчь в своем лице

Кипенья желтых рек достоин,

Он, как поэт и офицер,

Был пулей друга успокоен.

И Грибоедов здесь зарыт,

Как наша дань персидской хмари,

В подножии большой горы

Он спит под плач зурны и тари[243].

Таким образом, суд над Маяковским творится не только перед лицом Пушкина, но и Лермонтова с Грибоедовым, его творчество умаляется рядом с творчеством классиков:

Мне мил стихов российский жар.

Есть Маяковский, есть и кроме,

Но он, их главный штабс-маляр,

Поет о пробках в Моссельпроме[244].

Соперничество Есенина и Маяковского иногда становилось предметом для фантазии современников.

Николай Вержбицкий описал, как установили исследователи,[245] придуманную встречу осенью 1924 года Есенина и Маяковского. По словам Вержбицкого, Есенин тогда с удовольствием прочитал строки стихотворения «На Кавказе» сопернику. Маяковский улыбнулся и сказал: Квиты! «Но Есенин, видимо, только еще собирался брать реванш. Постучав папироской о пепельницу, он слегка притронулся к колену Маяковского и, вздохнув, произнес:

– Да… что поделаешь, я действительно только на букву Е. Судьба! Никуда не денешься из алфавита!.. Зато Вам, Маяковский, удивительно посчастливилось – всего две буквы отделяют вас от Пушкина…

И, сделав короткую паузу, неожиданно заключил:

– Только две буквы! Но зато какие – “Но”!

При этом Сергей высоко над головой помахал пальцем и произнес это так: “Н-н-но!”, предостерегающе растянув “н”. А на лице его в это время была изображена строгая гримаса.

Раздался оглушительный хохот… Смеялся Маяковский. Он до того был доволен остротой, что не удержался, вскочил и расцеловал Есенина»[246].

Глава 7

«Ах, и я эти страны знаю…»

Что увидели Есенин и Маяковский в Европе и Америке

В заграничное путешествие Сергей Есенин отправился 10 мая 1922 года вместе со своей второй супругой Айседорой Дункан. Есенин посещает Берлин, Париж, Нью-Йорк, Венецию. Он старается пропагандировать русское революционное искусство, посещает книжные магазины, ходатайствует об издании своих произведений, а также встречается с некоторыми русскими писателями – М. Горьким, А. Толстым и его женой Н. Крандиевской, выступает с литературными вечерами. Выступления Есенина часто сопровождались скандалами, но после чтения стихотворений вечер неизменно заканчивался бурными аплодисментами. Чаще всего в это время Есенин читал «Пугачева», «Все живое особой метой…», «Песнь о собаке».

Практически в то же время, что и Есенин, выезжает в первый раз за границу Владимир Маяковский (май 1922). Он посещает Ригу, Берлин, Париж. (Во время путешествия 1925 года – Кенигсберг, Берлин, Париж.) Г. А. Антипова в книге «Маяковский: я еду удивлять! Марш поэта по стране и миру» отмечала, что «Отношения с заграницей у поэта были сложными. Он приезжал как представитель страны победившего социализма и “на буржуев смотрел свысока”»[247]. Довольно недружелюбным было и отношение Есенина к эмигрантам. Всем своим видом и поведением он показывал, что является представителем Советской России. Так, при появлении Есенина и Дункан в берлинском Доме искусств почувствовалось напряжение, кто-то крикнул «Интернационал!», но раздались и свистки. «Не понимаю, – сказал он (Есенин) громко, – чего они свистят… Вся Россия такая»[248].

Один из лучших прижизненных портретов Есенина был сделан именно за границей, в Париже Б. Д. Григорьевым. Художник вспоминал: «Для меня был не важен его чисто внешний вид, я желал написать С. А. Есенина таким, каким я его чувствовал, и не таким, каким был он предо мной, в натуре. К С. А. Есенину я ездил семь дней. Через неделю портрет был готов. Я написал Есенина – хлебным, ржаным. Как спелый колос под истомленным поздним летним небом, в котором где-то уже заломила свои руки жуткая гроза… Волосы я С. А. Есенину написал цвета светлой соломы, такие они у него и на самом деле были. В С. А. Есенине я видел так много, до избытка, от иконы старорусской – так и писал. Особая дерзость отмечена в прожигающей, слегка от падшего ангела, улыбке, что сгибала веки его голубых, васильковых глаз. Во время сеансов С. А. много говорил, читал стихи»[249]. Борис Григорьев почувствовал и передал ту двойственность натуры, борьбу противоположных начал в душе поэта, о которой писал и сам Есенин, и его близкие люди. Именно тогда, незадолго до начала работы художником над портретом, Есениным было написано известное стихотворение:

Мне осталась одна забава:

Пальцы в рот и веселый свист.

Прокатилась дурная слава,

Что похабник я и скандалист.

Ах! какая смешная потеря!

Много в жизни смешных потерь.

Стыдно мне, что я в Бога верил.

Горько мне, что не верю теперь.

Золотые, далекие дали!

Все сжигает житейская мреть.

И похабничал я и скандалил

Для того, чтобы ярче гореть.

Дар поэта – ласкать и карябать,

Роковая на нем печать.

Розу белую с черною жабой

Я хотел на земле повенчать.

Пусть не сладились, пусть не сбылись

Эти помыслы розовых дней.

Но коль черти в душе гнездились —

Значит, ангелы жили в ней.

Вот за это веселие мути,

Отправляясь с ней в край иной,

Я хочу при последней минуте

Попросить тех, кто будет со мной, —

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положили меня в русской рубашке

Под иконами умирать[250].

Отметил художник в поэте и его неразрывную связь с Россией. Тогда же, летом 1923 года, находясь в Париже, Есенин пишет стихотворение, воскрешающее в памяти места его детства:

Эта улица мне знакома,

И знаком этот низенький дом.

Проводов голубая солома

Опрокинулась над окном.

Были годы тяжелых бедствий,

Годы буйных, безумных сил.

Вспомнил я деревенское детство,

Вспомнил я деревенскую синь.

Не искал я ни славы, ни покоя,

Я с тщетой этой славы знаком.

А сейчас, как глаза закрою,

Вижу только родительский дом.

Вижу сад в голубых накрапах,

Тихо август прилег ко плетню.

Держат липы в зеленых лапах

Птичий гомон и щебетню.

Я любил этот дом деревянный,

В бревнах теплилась грозная морщь,

Наша печь как-то дико и странно

Завывала в дождливую ночь.

Голос громкий и всхлипень зычный,

Как о ком-то погибшем, живом.

Что он видел, верблюд кирпичный,

В завывании дождевом?

Видно, видел он дальние страны,

Сон другой и цветущей поры,

Золотые пески Афганистана

И стеклянную хмарь Бухары.

Ах, и я эти страны знаю —

Сам немалый прошел там путь.

Только ближе к родимому краю

Мне б хотелось теперь повернуть.

Но угасла та нежная дрема,

Все истлело в дыму голубом.

Мир тебе – полевая солома,

Мир тебе – деревянный дом![251]

И Есенин, и Маяковский впоследствии делятся своими впечатлениями. «Но Запад и заокеанские страны ему не понравились. Вернее, он сам не хотел, чтобы все это, виденное им впервые, понравилось ему. Безграничная, порой слепая, есенинская любовь к России как бы запрещала ему влюбляться. “А, знаешь, здесь, пожалуй, все лучше, больше, грандиознее… Впрочем, нет! – давит. Деревья подстриженные, и птахе зарыться некуда; улицы, только и знай, что моют, и плюнуть некуда…”»[252]

Однако оба поэта интересовались зарубежным искусством, прежде всего – литературой. Есенин в это время размышляет о творчестве А. де Мюссе, Э. По, посещает музей И. В. Гете в Веймаре, а также музей Ф. Листа. Маяковский, находясь в Париже, мечтал познакомиться А. Франсом и А. Барбюсом. Но удалось только с поэтом-дадаистом Жаном Кокто. Особое внимание Маяковский уделяет живописи, сам будучи талантливым художником. Париж всегда был одним из главных городов для людей искусства, столицей мировой живописи. Неслучайно Маяковский признавался, что в Париж он «въезжал с трепетом…»[253]. В Париже он посещает мастерские ряда художников, в том числе Пабло Пикассо.

Пикассо – фигура, объединяющая Есенина и Маяковского. Оба поэта с огромным интересом относились к творчеству этого художника.

Маяковский, как известно, с детства занимался рисованием, а выйдя из Бутырской тюрьмы, мечтал стать художником, полагая, что как поэт недостаточно талантлив. Маяковский занимался в студии художника П. Келина, в Училище живописи, ваяния и зодчества. В поэзию Маяковский пришел именно как живописец. М. И. Цветаева в статье «Эпос и лирика современной России» отмечала, что в ранних стихах Маяковского виден зоркий глаз художника. А В. Шкловский в книге о Маяковском замечал: «Он работал в стихах методами тогдашней живописи»[254].

Очень важно и то, что кубофутуризм как направление утверждал себя в тесной связи с изобразительным искусством. Многие поэты-футуристы одновременно были и художниками: Д. Бурлюк, Е. Гуро, А. Кручёных, В. Каменский. «Хочу, чтобы слово смело пошло за живописью», – писал Велимир Хлебников.

Поэты и художники уделяли в первую очередь внимание форме, экспериментировали с выявлением художественных возможностей «чистой формы», материальности предмета и материальности слова. Вероятно, с творчеством Пикассо Маяковский впервые познакомился через Д. Бурлюка, который во время поэтических выступлений и лекций говорил о «гениальном Пикассо» и демонстрировал его картину «Скрипка», желая объяснить принципы футуристической эстетики. Лично Маяковский и Пикассо встретились во Франции в 1922 году. Русский поэт очень ценил творческие поиски французско-испанского художника. Вениамин Левин вспоминал свою беседу с Маяковским об искусстве. «Кто же вам нравится?» – спросил Левин поэта. «Пикассо, Брак», – отвечал Маяковский. «Первая мастерская, в которую нужно пойти в Париже, это, конечно, мастерская Пикассо. Это самый большой живописец и по своему размаху, и по значению, которое он имеет в мировой живописи»[255].

Иван Грузинов, летописец художественных и литературных пристрастий Есенина, писал о 1921 годе: «Мы несколько раз посетили с Есениным музей новой европейской живописи: бывшие собрания Щукина и Морозова. Больше всего его занимал Пикассо. Есенин достал откуда-то книгу о Пикассо на немецком языке, со множеством репродукций с работ Пикассо»[256]. То же самое подтверждал Илья Эренбург: «Есенин меня удивил: заговорил о живописи; недавно он смотрел коллекцию Щукина, его заинтересовал Пикассо»[257].

Однако Маяковский, помимо искусства, особенно интересовался техническими достижениями. В Париже он посетил «колоссальный», по его словам, аэродром Бурже; во время пребывания в Америке восхищается вокзалом: «По урбанистическому ощущению, нью-йоркские вокзалы – один из самых гордых видов мира», поражается, что в Нью-Йорке не экономят электричество, что рекламные щиты горят круглосуточно.

У Сергея Есенина было сложное отношение к Европе и Америке. Своими впечатлениями поэт поделился в очерке «Железный Миргород». В этом очерке встречаются отсылки – скрытые и явные – к текстам Маяковского, с которым Есенин вступает в диалог или полемику. Как считают комментаторы полного собрания сочинений С. А. Есенина, цикл статей Маяковского о Париже стал для Есенина «одним из побудительных мотивов к созданию собственных путевых заметок»[258].

Прежде всего, говоря об Америке, Есенин вспоминает произведения Маяковского, а именно, «150000000»: «До чего бездарны поэмы Маяковского об Америке! Разве можно выразить эту железную и гранитную мощь словами?! Это поэма без слов. Рассказать ее будет ничтожно. Милые, глупые, смешные российские доморощенные урбанисты и электрификаторы в поэзии! Ваши “кузницы” и ваши “лефы” как Тула перед Берлином или Парижем»[259]. Вариант очерка до исправления редактором содержал в себе аллюзии на поэму Маяковского, над которой Есенин иронизировал.

В очерке «Железный Миргород», с одной стороны, Есенин отдает дань техническому прогрессу, ему больно за русского человека, живущего в нищете: «Я разлюбил нищую Россию»[260], «На наших улицах слишком темно, чтобы понять, что такое электрический свет Бродвея. Мы привыкли жить под светом луны…»[261]; «Вспомнил после германских и бельгийских шоссе наши непролазные дороги…»[262].

Но, несмотря на это, Есенин и Маяковский солидарны в одном – они пишут об оскудении духа, об отсутствии культуры в ее глубинном значении: «Та громадная культура машин, которая создала славу Америке, есть только результат творцов и ничуть не похожа на органическое выявление гения народа»[263] (С. Есенин). И Есенин, и Маяковский пишут о страшной власти доллара над человеком, подавлении духовного материальным: «Владычество доллара съело в них все стремление к каким-либо сложным вопросам. Американец всецело погружается в “Business” и остального знать не желает. Искусство Америки на самой низшей ступени развития. Там до сих пор остается неразрешенным вопрос: нравственно или безнравственно поставить памятник Эдгару По»[264] (С. Есенин), «Бог – доллар, доллар – отец, доллар – дух святой. Путь, каким вы добыли ваши миллионы, безразличен в Америке. Все – «бизнес», дело, – все, что растит доллар. Получил проценты с разошедшейся поэмы – бизнес, обокрал, не поймали – тоже»[265] (В. Маяковский). Одновременно Маяковский пишет о резких контрастах богатства и крайней нищеты: «Плохо ест рабочий. <…>. Стоят ящики со всевозможными отбросами, из которых нищие выбирают не совсем объеденные кости и куски»[266].

Похожие мысли высказывает в поэме Есенина «Страна Негодяев» Рассветов:

От разбега в бензинном мыле

Мчат, секундой считая доллар.

Места нет здесь мечтам и химерам,

Отшумела тех лет пора.

Все курьеры, курьеры, курьеры,

Маклера, маклера, маклера…

От еврея и до китайца,

Проходимец и джентельмен —

Все в единой графе считаются

Одинаково – bisnes men.

На цилиндры, шапо и кепи

Дождик акций свистит и льет.

Вот где вам мировые цепи,

Вот где вам мировое жулье.

Если хочешь здесь душу выржать,

То сочтут: или глуп, или пьян.

Вот она – Мировая Биржа!

Вот они – подлецы всех стран[267].

Глава 8

«Я люблю зверье…»

Поэты о братьях меньших

Об особом – чутком и нежном – отношении Есенина к животным неоднократно писали современники поэта, его друзья, знакомые, родные: «Животных он действительно любил. Увидит бездомную собаку, купит для нее булку, колбасу, накормит и приласкает. Глаза его в это время становились особенно ласковыми и добрыми»[268] (Ш. Тальян), «У моего Сергея две прекрасные черты – любовь к детям и к животным», – писала С. А. Толстая своей матери О. К. Толстой. О том, что Есенину было свойственно «стремление к общению с животными», писали Н. Вержбицкий, Л. Клейнборт, В. Эрлих, М. Ройзман, В. Качалов. Всеволод Рождественский в воспоминаниях о поэте запечатлел историю, как Есенин кормил собак, начав с одной, а постепенно их стало шесть: «Всякая тварь меня понимает. Я им свой человек!»[269]

Максим Горький вспоминал такую встречу с Есениным за границей: «Я попросил его прочитать о собаке, у которой отняли и бросили в реку семерых щенят.

– Если вы не устали…

– Я не устаю от стихов, – сказал он и недоверчиво спросил: – А вам нравится о собаке?

Я сказал ему, что, на мой взгляд, он первый в русской литературе так умело и с такой искренней любовью пишет о животных.

– Да, я очень люблю всякое зверье, – молвил Есенин задумчиво и тихо, а на мой вопрос, знает ли он “Рай животных” Клоделя, не ответил, пощупал голову обеими руками и начал читать “Песнь о собаке”. И когда произнес последние строки:

Покатились глаза собачьи

Золотыми звездами в снег

на его глазах тоже сверкнули слезы»[270].

В есенинском отношении к животным много от Достоевского: «Животных любите: им Бог дал начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же ее, не мучьте их, не отнимайте у них радости, не противьтесь мысли Божией. Человек, не возносись над животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим появлением на ней и след свой гнойный оставляешь после себя – увы, почти всяк из нас!»[271] Животные помнят Эдемские времена, несут в себе память вечности. Не виноватые в грехе человека, они тоже изгнаны из Рая, страдают безвинно и ожидают избавления вместе с человеком.

Есенин чувствовал с животными особую близость. Как отмечал Н. Вержбицкий, «Я много раз убеждался, что Есенин не только уделял животным особое внимание, но и как-то по-своему понимал их, общался с ними не так, как другие»[272]. Многие стихи Есенина о животных – это попытка взглянуть на мир их глазами, лирический герой словно бы проникает в душу животного и показывает нам его мировосприятие. Это мы можем наблюдать в стихотворении «Корова»:

Сердце не ласково к шуму,

Мыши скребут в уголке.

Думает грустную думу

О белоногом телке. <…>

Снится ей белая роща

И травяные луга[273].

Владимир Маяковский рос, окруженный щедрой и красочной природой Грузии: долины, леса, горы, обилие диких животных – птицы, зайцы, лисы, дома – собаки. Любовь к животным осталась в Маяковском на всю жизнь. «О любви к животным он сам писал много раз. Ни одной собачонки, ни одной кошки он не пропускал – обязательно остановится, посмотрит, поговорит», – вспоминала Рита Райт[274]. «Здоровался с проходящими собаками», «Он по-настоящему любил и понимал зверье»[275], – свидетельствовала Евгения Хин. И это действительно было так. Сам Маяковский признавался в письме к Лиле Брик: «Я глажу всех встречных собаков и кошков»[276] (январь 1924). О любви Маяковского к животным рассказывала и домработница Бриков: «И животных удивительно любил», «Бульку он очень жалел», не давал наказывать за шалости, бить, всегда заботился, чтобы она ни в чем не нуждалась. «А Булька месяца за три до его смерти плакать стала»[277].

Однако в творчестве Маяковского тема животных все же представлена не так широко и многообразно. Мы остановимся на двух примерах. В стихотворении «Хорошее отношение к лошадям» Маяковский обращается к хрестоматийному сюжету жестокого обращения с животным.

Ветром опита,

льдом обута,

улица скользила.

Лошадь на круп

грохнулась,

и сразу

за зевакой зевака,

штаны пришедшие Кузнецким клёшить,

сгрудились,

смех зазвенел и зазвякал:

– Лошадь упала! —

– Упала лошадь! —

Смеялся Кузнецкий.

Лишь один я

голос свой не вмешивал в вой ему.

Подошел

и вижу

глаза лошадиные…

Улица опрокинулась,

течет по-своему…

Подошел и вижу —

За каплищей каплища

по морде катится,

прячется в шéрсти…

И какая-то общая

звериная тоска

плеща вылилась из меня

и расплылась в шелесте.

«Лошадь, не надо.

Лошадь, слушайте —

чего вы думаете, что вы их плоше?

Деточка,

все мы немножко лошади,

каждый из нас по-своему лошадь»[278].

В прозе яркий образец подобного сюжета – сон Раскольникова в «Преступлении и наказании», в поэзии – стихотворение Некрасова «О погоде».

С другой стороны, Маяковский обращается к повседневным событиям своего времени. Стихотворение написано в 1918 году. Многие мемуаристы отмечали, что послереволюционный быт не могли вынести не только люди, но и животные. Стихотворение проникнуто сочувствием к животному, ощущением общности, кровной связи человека с ним, но главное здесь – идея жизнестроительства, преодоления трудностей:

и стоило жить,

и работать стоило.

Другой пример – из очерковой прозы – более глубоко раскрывает миросозерцание Маяковского, его оценку духовного развития человека и животного мира. В очерке «Мое открытие Америки» Маяковский затрагивает разные стороны культурной жизни Мексики, в том числе – знаменитый бой быков – «самое любимое, самое посещаемое зрелище» в стране. «Перед входом огромная толпа ждет любимцев-быкобоев. Именитые граждане стараются сняться рядом с высокомерным быкобойцем, аристократки-сеньоры дают, очевидно для облагораживающего влияния, подержать им своих детей. Фотографы занимают места почти на бычьих рогах – и начинается бой. Сначала пышный, переливающий блестками парад. И уже начинает бесноваться аудитория, бросая котелки, пиджаки, кошельки и перчатки любимцам на арену. Красиво и спокойно, сравнительно, проходит пролог, когда тореадор играет с быком красной тряпкой. Но уже с бандерильеров, когда быку в шею втыкают первые копья, когда пикадоры обрывают быкам бока, и бык становится постепенно красным, когда его взбешенные рога врезаются в лошажьи животы, и лошади пикадоров секунду носятся с вывалившимися кишками, – тогда зловещая радость аудитории доходит до кипения. Я видел человека, который спрыгнул со своего места, выхватил тряпку тореадора и стал взвивать ее перед бычьим носом. Я испытал высшую радость: бык сумел воткнуть рог между человечьими ребрами, мстя за товарищей-быков. Человека вынесли. Никто на него не обратил внимания. Я не мог и не хотел видеть, как вынесли шпагу главному убийце и он втыкал ее в бычье сердце. Только по бешеному грохоту толпы я понял, что дело сделано. Внизу уже ждали тушу с ножами сдиратели шкур. Единственное, о чем я жалел, это о том, что нельзя установить на бычьих рогах пулеметов и нельзя его выдрессировать стрелять»[279]. Описание боя быков краткое, но предельно точное. Маяковский четко разграничивает мир людей и животных. Из очерка становится понятно, что для автора человек и зверь словно бы поменялись местами. Люди уподобились скотам, требующим только удовольствий и развлечений, потеряли человеческий облик, животное же оказывается более человечно. Если люди не обращают внимания на раненого зрителя боя быков, то животному, по слову Маяковского, присуще чувство товарищества. Симпатии автора явно на стороне животных: «Почему нужно жалеть такое человечество?»

Удивительно, но очень похожее описание боя быков много раньше (1901) Маяковского сделал поэт, глубоко ему чуждый и по своим политическим, и по литературно-эстетическим взглядам. Это Максимилиан Волошин. С самого начала описания зрелища Волошин противопоставляет быка как существо природно чистое, естественное, детски радующееся жизни и безгрешное, беснующейся толпе, которой для радости нужны подобные приключения: «И вот сквозь маленькую дверь на арену вылетает бык: черный, крепкий, грациозный, живой, совсем не похожий на тех почтенных и неуклюжих представителей этой породы, с видом сенаторов или банкиров, которых обыкновенно весною в России приглашают в соседнее стадо на гастроли. Бык находится в прекрасном расположении духа. Он весел, игрив, возбужден свежим воздухом и ярким солнцем, немного смущен странной обстановкой и видом бесчисленной толпы. Веселым галопом он проносится мимо арены, делая по дороге легкие выпады на пикадоров». Волошин акцентирует внимание на том, что бык не кровожаден, а игрив и человек находится в безопасности: «Замечательно, что собственно на самого тореадора бык никогда не бросается. Он бросается всегда на более яркий плащ, который тореадор всегда держит в руке. Так что, пока у тореадора есть в руке плащ, он находится в абсолютной безопасности». Описание Волошина блестящее – менее эмоциональное, но более затрагивающее читательское восприятие своей натуралистичностью: «Он с легким ревом устремляется на пикадора и наносит острым, словно отточенным рогом удар лошади в ногу. По ноге течет узенькая черная полоска крови. Но бык уже мчится дальше к следующему пикадору, который бьет шпорами свою старую испуганную клячу с завязанными глазами, заставляя ее идти навстречу быку. Бык, низко наклонив голову, делает сильный прыжок и обоими рогами ударяет в живот лошади. Пикадор, приподнявшись на стременах и крепко ухвативши под мышкой свою пику, упирается ее острием в хребет быку. На черно-лоснящейся шерсти показывается темно-красное разорванное мясо. Обезумевший от боли бык новым ударом приподнимает лошадь на воздух. Одна ее нога касается земли. Три остальные беспомощно и странно болтаются в воздухе. Публика замирает и приподнимается с мест, чтобы лучше разглядеть. Лошадь теряет равновесие и тяжело падает на землю. Пикадор при падении со всего размаха ударяется головой о деревянный барьер. Среди мертвой тишины отчетливо слышен глухой звук удара. Сейчас же со всех сторон к нему подбегают прислужники в красных рубахах и в красных арестантских шапках и, взявши его под мышки, ставят на ноги, так как он сам не может подняться: его ноги одеты тяжелой металлической броней, прикрытой сверху желтыми кожаными панталонами, чтобы защитить их от удара быка. Между тем другие красные прислужники возятся около лошади. Быка же тореадоры уже отманили своими плащами на другую сторону арены. Лошадь, тяжело дыша, лежит на арене. Из ее распоротого живота вывалились горячие темно-красные внутренности. Повязка сбилась набок, и виден один вытаращенный, полный ужаса и боли глаз. Но ее муки еще не кончились…»[280] Как и Маяковский, Волошин противопоставляет зверя и человека, первому отдавая предпочтение: «В конце концов, наиболее человечным и симпатичным лицом во всей этой истории для меня был бык»[281]. Маяковский называет бой быков «живодерней», Волошин – «трагедией», одинаково отрицательно оценивая это явление европейской культуры.

Интересные мысли высказывает Маяковский, обращаясь в очерке к описанию Чикаго, крупного промышленного центра, гордостью которого считаются «самые большие бойни». Пытаясь скрыть свою мягкость и чувствительность, описание бойни Маяковский начинает бодрым утверждением: «Без мяса не проживешь, и нечего кокетничать вегетарианством – поэтому в самом центре кровавое сердце – бойни»[282]. Однако дальнейшее описание доказывает, что бойня шокировала автора очерка: «Чикагские бойни – одно из гнуснейших зрелищ моей жизни. Прямо фордом вы въезжаете на длиннейший деревянный мост. Этот мост перекинут через тысячи загонов для быков, телят, баранов и для всей бесчисленности мировых свиней. Визг, мычание, блеяние – неповторимое до конца света, пока людей и скотину не прищемят сдвигающимися скалами, – стоит над этим местом. Сквозь сжатые ноздри лезет кислый смрад бычьей мочи и дерма скотов десятка фасонов и миллионного количества. Воображаемый или настоящий запах целого разливного моря крови занимается вашим головокружением. Разных сортов и калибров мухи с луж и жидкой грязи перепархивают то на коровьи, то на ваши глаза. Длинные деревянные коридоры уводят упирающийся скот. Если бараны не идут сами, их ведет выдрессированный козел. Коридоры кончаются там, где начинаются ножи свинобоев и быкобойцев. Живых визжащих свиней машина подымает крючком, зацепив их за живую ножку, перекидывает их на непрерывную цепь, – они вверх ногами проползают мимо ирландца или негра, втыкающего нож в свинячье горло. По нескольку тысяч свиней в день режет каждый – хвастался боенский провожатый»[283]. Пораженный увиденным, Маяковский приходит к выводу, что подобная жестокость, возведенная в норму, не может не отражаться на психическом и физическом здоровье людей, словно бы сама природа мстит за свое творение: «Бойни не проходят бесследно. Поработав на них, или станешь вегетарианцем или будешь спокойно убивать людей, когда надоест развлекаться кинематографом. Недаром Чикаго – место сенсационных убийств, место легендарных бандитов. Недаром в этом воздухе из каждых четырех детей один умирает до года»[284].

Сергей Есенин был вегетарианцем в ранней молодости, то есть очевидно, что подобный аспект отношения к животным волновал его. Чикагские бойни тоже не прошли мимо его внимания во время заграничного путешествия: «Лучше всего, что я видел в этом мире, это все-таки Москва. В чикагские «сто тысяч улиц» можно загонять только свиней. На то там, вероятно, и лучшая бойня в мире. О себе скажу (хотя ты все думаешь, что я говорю для потомства), что я впрямь не знаю, как быть и чем жить теперь. Раньше подогревало то при всех российских лишениях, что вот, мол, «заграница», а теперь, как увидел, молю Бога не умереть душой…»[285]

Глава 9

«Мы теперь уходим понемногу…»

Посмертная судьба Есенина и Маяковского

Последние годы жизни как Есенина, так и Маяковского были наполнены «болью и обидами». Оба переживали личные драмы, бытовую неустроенность, отсутствие полноценной семьи. Есенин был подавлен сложными отношениями с Софьей Толстой, возможно, и полным разрывом с Галиной Бениславской. Маяковского глубоко ранили замужество Татьяны Яковлевой и нерешительность Вероники Полонской, которую он просил стать его женой. Оба поэта страдали от непонимания окружающих, зависти коллег и давления бюрократической системы. Многие мемуаристы отмечают, что Есенин, при всем своем авторском самолюбии, когда близкие хвалили его стихи, пытливо заглядывал в глаза и тревожно спрашивал: «Хорошо? Действительно – хорошо?» Однако в последние годы собратья по перу часто критиковали его. Так, Николай Клюев уверял Есенина, что после смерти его стихи забудут, его стихи будут читать только чувствительные девушки-курсистки. Сам Есенин, которого считали близким к попутчикам, нежели к пролетарским поэтам, с болью переживал, что он не нужен в своей стране, что ему предпочитают творчество Демьяна Бедного, что в родном Константинове его ни разу не попросили выступить с чтением стихов.

Тяжелым ударом для Маяковского было непризнание его заслуг в среде высшего партийного руководства. Он совершил отчаянный поступок, бросив РЕФ, чего ему не могли простить ближайшие друзья, и вступил в РАПП, но это не помогло. В последние годы Маяковского постоянно упрекали в излишней сложности, в том, что рабочий класс не понимает его стихов; стало модно бравировать непониманием Маяковского. Кроме того, Маяковский был удручен провалом пьесы «Баня», Есенин – отрицательными отзывами о поэме «Анна Снегина». Оба поэта были перенапряжены творческой работой: Маяковский – организацией выставки «20 лет работы», постановками «Бани» и «Москва горит», поэмой «Во весь голос»; Есенин – работой над поэмой «Черный человек».

«Черный человек» оказался предсмертным произведением поэта, законченным всего за месяц до смерти, хотя работать над поэмой он начал еще во время заграничного путешествия. В поэме «Черный человек» исследователь Н. И. Шубникова-Гусева видела полемику с Маяковским. Николай Асеев, слышавший поэму в авторском чтении, почувствовал в ней родство, возможно, диалог с Маяковским. «Я похвалил его поэму, указав тут же, что по основному тону, по технической свежести, по интонациям она ближе к нам, в особенности к Маяковскому. Он привстал, оживился еще более, разблестелся глазами, тронул рукою волосы. Заговорил о своем хорошем чувстве к нам, хотел повстречаться с Маяковским»[286].

«Черный человек» представляет собой описание двух ночей лирического героя, мучимого бессонницей и душевной болью. С первых же строк поэмы чувствуется присутствие нечистой силы, злого начала, ассоциацию с которой привносит свист ветра: «То ли ветер свистит / Над пустым и безлюдным полем…». Описание физического состояния лирического героя в момент прихода Черного человека заставляет читателя почувствовать невозможность существования, непереносимость:

Голова моя машет ушами,

Как крыльями птица.

Ей на шее ноги

Маячить больше невмочь[287].

Черный человек, напоминающий беса, который, согласно христианской традиции, записывает за человеком все его плохие поступки, читает лирическому герою всю его жизнь, оказавшуюся жизнью «прохвоста и забулдыги», убеждает его, что он «жулик и вор», обокравший сам себя, бесцельно потративший драгоценные минуты жизни. Подобно герою Маяковского в поэме «Про это», где поэт встречает своего двойника, лирический герой Есенина сталкивается со своим прошлым, он видит самого себя в разном возрасте в разные периоды жизни. Черный человек объявляет, что «человек тот» был поэт, и перечисляет все те нравственные муки, на которые ему пришлось пойти ради успеха:

«Счастье, – говорил он, —

Есть ловкость ума и рук.

Все неловкие души

За несчастных всегда известны.

Это ничего,

Что много мук

Приносят изломанные

И лживые жесты.

В грозы, в бури,

В житейскую стынь,

При тяжелых утратах

И когда тебе грустно,

Казаться улыбчивым и простым —

Самое высшее в мире искусство»[288].

Есенин акцентирует искусительную природу искусства, пишет о власти творчества над душой творца, о страшном одиночестве творческого человека (мотив одиночества в поэме силен: «Я один у окошка, / Ни гостя, ни друга не жду», «я один…»), всю душу отдавшего искусству и оставшегося один на один со своей духовной опустошенностью. Во многом поэма «Черный человек» – это, пользуясь словами Марины Цветаевой, «искусство при свете совести». Как она пишет в одноименной работе: «Искусство – искус, может быть самый последний, самый тонкий, самый неодолимый соблазн земли…»[289].

В поэме присутствуют отсылки к творчеству Маяковского, причем в соседних строках.

Что же нужно еще

Напоенному дремой мирику?

Может, с толстыми ляжками

Тайно придет “она”,

И ты будешь читать

Свою дохлую томную лирику?

Следующие строки:

Ах, люблю я поэтов!

Забавный народ.

В них всегда нахожу я

Историю, сердцу знакомую,

Как прыщавой курсистке

Длинноволосый урод

Говорит о мирах,

Половой истекая истомою[290].

– реминисценция к стихотворению «Дешевая распродажа»:

Каждая курсистка,

прежде чем лечь,

она

не забудет над стихами моими замлеть.

Я – пессимист,

знаю —

вечно

будет курсистка жить на земле[291].

«Черный человек» – это и предчувствие смерти, реквием самому себе, подобно моцартовскому. В поэме присутствуют знаки – вестники судьбы и смерти – «веселые прялки», «зловещая птица», «деревянные всадники», «разбитое зеркало». В середине 1920‑х годов Есенин часто размышлял о смерти, причин было много, в том числе – личного характера. Сергей Есенин пережил смерти двух своих близких друзей, а также коллег по поэтическому ремеслу. В 1921 году был расстрелян Николай Гумилев и умер учитель Есенина Александр Блок, в 1922 году скончался Велимир Хлебников. В 1924 году умер Валерий Брюсов, на чью смерть Есенин откликнулся проникнутым горечью потери некрологом. В конце 1924 года при странных обстоятельствах скончался Александр Ширяевец, чью смерть поэт переживал особенно тяжело, что упоминается в мемуарных свидетельствах. А в 1925 году был расстрелян Алексей Ганин, близкий друг Сергея Есенина, свидетель его любви и женитьбы на Зинаиде Райх. Сам Сергей Есенин в поздних стихах постоянно варьирует тему собственной смерти, много и усердно работает, словно торопится, боясь не успеть. Василий Наседкин, родственник поэта, вспоминал, что на вопрос его «С чего ты запел о смерти?» Есенин отвечал: «Поэту необходимо чаще думать о смерти и что, только памятуя о ней, поэт может особенно остро чувствовать жизнь»[292].

Жизнь С. А. Есенина оборвалась в Ленинграде в ночь с 27 на 28 декабря 1925 года. Вопрос о смерти Есенина – проблема, не решенная до сих пор. Официальная версия гибели была сформулирована участковым надзирателем 2-го отделения Ленинградской милиции Н. М. Горбовым – им был составлен акт о смерти Есенина. Вскрытие тела поэта, произведенное А. Г. Гиляревским в Обуховской больнице им. профессора А. А. Нечаева, гласило: «Смерть Есенина последовала от асфиксии, произведенной сдавливанием дыхательных путей через повешение. Вдавление на лбу могло произойти от давления при повешении. Темно-фиолетовый цвет нижних конечностей и точечные на них кровоподтеки указывают на то, что покойный в повешенном состоянии находился продолжительное время. Раны на верхних конечностях могли быть нанесены самим покойным, и как поверхностные, влияния на смерть не имели»[293]. Сомнения в добровольной кончине поэта высказывали многие современники, в том числе В. Наседкин (Со слов его дочери Н. В. Наседкиной, он говорил: «На самоубийство не похоже. Такое впечатление, что мозги вылезли на лоб»[294] и, вероятно, А. Миклашевская («Что произошло в Ленинграде, мне совсем непонятно. Он уехал в Ленинград от всего, что ему мешало. Хотел жить по-другому. Хотел издавать журнал. Хотел выписать сестер, Наседкина (мужа сестры Кати). Хотел жить здоровой, деловой жизнью. Что случилось там, в Ленинграде? Что такое его друзья? Эрлих, Устиновы, Клюев? <…> Я не верю Эрлиху! Я не верю, что он забыл прочитать стихи. Как можно забыть, когда Есенин ему, другу, дал листок, написанный кровью»[295]. Г. Бениславская считала, что Есенин пережил приступ отчаяния и пытался покончить с собой, но когда одумался, было уже поздно. Верили в самоубийство Есенина Н. Вольпин и сын поэта Александр. Вызывала сомнение версия о самоубийстве у племянницы поэта С. П. Есениной. В 2003 году вышел сборник материалов «Смерть Сергея Есенина. Документы. Факты. Версии», в котором были собраны материалы работы Комиссии Есенинского комитета Союза писателей по выяснению обстоятельств смерти поэта, документы и описаны версии. Версию убийства поэта поддерживали доктор медицинских наук, профессор Ф. Морохов, заслуженный работник МВД СССР полковник Э. Хлысталов и ряд других персон. Авторы двух биографий Есенина в серии ЖЗЛ придерживаются кардинально противоположных точек зрения: Ст. Куняев и С. Куняев придерживаются версии убийства, З. Прилепин категорично настаивает на официальной версии. Осенью 2021 года была опубликована важная статья авторитетного исследователя русского авангарда Андрея Крусанова (совместно с Еленой Кочневой)[296], в которой авторы снова аргументированно ставят под сомнение версию самоубийства. Вопрос до сих пор остается открытым. Узнав о смерти поэта, в Ленинград срочно выехали С. А. Толстая и В. Ф. Наседкин. С Есениным прощались в Ленинградском отделении Союза писателей (Фонтанка, 50). Затем специальным поездом гроб с телом поэта прибыл в Москву и был установлен в Доме печати на Никитском бульваре. Огромное количество людей пришло проститься с Есениным, о чем свидетельствовали многие очевидцы, в частности, например, мать С. А. Толстой Ольга Константиновна. Она отмечала, что «многие плакали, и не только дамы», «его любили». Л. Брик уверяла, что «На похороны Маяковский не пошел. Он не был с Есениным, когда тот был жив, и ему казалось фальшью идти за его гробом»[297]. Однако проститься с Есениным в Дом печати он приходил. Об этом вспоминала подруга Есенина Екатерина Эйгес: «Народ все прибывал. Становилось душно. Я вышла. Когда я спускалась вниз по лестнице, навстречу мне, высокий, большой, шел Маяковский»[298].

Смерть Сергея Есенина Маяковский воспринял с искренней горечью, откликнувшись на нее и как поэт, и как гражданин в стихотворении «Сергею Есенину» (1926):

Вы ушли,

как говорится,

в мир иной.

Пустота…

Летите,

в звезды врезываясь.

Ни тебе аванса,

ни пивной.

Трезвость.

Нет, Есенин,

это

не насмешка.

В горле

горе комом –

не смешок[299].

Маяковский очень высоко оценивает мастерство Есенина («У народа, у языкотворца, / умер звонкий забулдыга подмастерье»), ощущает пустоту, образовавшуюся в литературном мире (и в его собственной жизни), вызванную отсутствием Есенина. Он вспоминает озорное хулиганство Есенина на литературных встречах («Оглушить бы их трехпалым свистом / в бабушку и в бога душу мать!») и его неповторимый, своеобразный талант («Вы ж такое загибать умели, / что другой на свете не умел»). Однако он осуждает Есенина, считая его уход проявлением слабости, отказом от борьбы, что, по убеждению Маяковского, нехарактерно для тех, кто сражается Словом («Слово – полководец человечьей силы»). Конец стихотворения полон жизнеутверждающего пафоса и заряда жизнестроительства:

Для веселия

планета наша

мало оборудована.

Надо

вырвать

радость

у грядущих дней.

В этой жизни

помереть не трудно.

Сделать жизнь

значительно трудней[300].

В статье «Как делать стихи» Маяковский пишет, что смерть Сергея Есенина не только трагическое событие, но и «литературный факт». После смерти Есенина Маяковский начинает борьбу с «упадничеством». Так, например, в феврале 1927 года Маяковский выступал на диспуте «Упадочное настроение среди молодежи (Есенинщина)»: «Товарищи, ставить знак равенства между всем упадочничеством и Есениным – бессмысленно. Упадочничество – явление значительно более серьезное, более сложное и большее по размерам, чем Сергей Есенин. <…> Колоссальное увлечение Сергеем Есениным объясняется тем, что не знают, ни что такое литература вообще, ни что такое есенинская, ни что такое Есенин. <…> Надо понимать литературное значение Есенина, роль его в нашей литературе, размеры его дарования, то, что пригодно в нем для нас и что не пригодно, но в этом ни один себе отчета не отдает. Есенина у нас не знают, читают пять-шесть стихотворений, и то по величайшему популяризатору т. Сосновскому»[301].

Боясь, что молодежь может последовать примеру любимого поэта, Маяковский очень часто читал это стихотворение на выступлениях во время своих литературных путешествий «по Союзу», желая таким образом нейтрализовать эстетическое воздействие последнего стихотворения Есенина «До свиданья, друг мой, до свиданья…».

Символическая «встреча» Маяковского с Есениным произошла 9 апреля 1930 года на последнем публичном выступлении Маяковского, за несколько дней до его гибели. Маяковский выступал перед студентами Московского института народного хозяйства им. Г. В. Плеханова в лекционном театре (ныне – 137 аудитория II корпуса Российского экономического университета имени Г. В. Плеханова). Это учебное заведение располагается в Замоскворечье, в двух шагах от дома купца Крылова – первого есенинского адреса в Москве, где сейчас и находится Государственный музей поэта. Аудитория, в которой выступал Маяковский, является частью университетского музея. Вот так – даже посмертно – Есенин и Маяковский находятся рядом друг с другом.

Это выступление Маяковского было почти катастрофическим. В большинстве своем студенты были настроены к нему враждебно, и у тяжело больного, простуженного поэта просто не было сил отбиваться от их нападок. Через пять дней после этого выступления Маяковского не стало.

14 апреля 1930 года поэт покончил жизнь самоубийством, выстрелив себе в сердце. Маяковский не успел закончить поэму «Во весь голос», написав лишь «первое вступление», в котором пишет о своем бессмертии и о посмертной славе. И даже в такой момент Маяковский помнит о Есенине, знает, что и он останется в памяти потомков, но снова Маяковский подчеркивает свое отличие от Есенина, считая себя борцом, поэтом-гражданином, Есенина же – лириком:

Я к вам приду

в коммунистическое далеко

не так,

как песенно-есененный провитязь.

Мой стих дойдет

через хребты веков

и через головы

поэтов и правительств.

<…>

Стихи стоят

свинцово-тяжело,

готовые и к смерти

и к бессмертной славе.

Поэмы замерли,

к жерлу прижав жерло

нацеленных

зияющих заглавий[302].

Посмертные судьбы Есенина и Маяковского печальны одинаково, несмотря на кажущийся резкий контраст. Вскоре после смерти Есенина его творчество оказалось «в опале», его стихи практически не издавались. В 1927 году вышла отдельной книгой статья Н. Н. Бухарина «Злые заметки», которая стала поводом для отказа в издании собрания сочинений Есенина в четырех томах, запланированного на 1929 год. Бухарин не отказывает Есенину в таланте («Есенинский стих звучит нередко как серебряный ручей»[303]), называя его имя в ряду других талантливых, но «вредных» поэтов – И. А. Бунина, Д. С. Мережковского, однако главным образом творчество Есенина критикуется в грубой форме: «И все-таки в целом есенинщина – это отвратительная напудренная и нагло раскрашенная российская матерщина, обильно смоченная пьяными слезами и оттого еще более гнусная»[304], «Идейно Есенин представляет собой самые отрицательные черты русской деревни и так называемого “национального характера”: мордобой, внутреннюю величайшую недисциплинированность, обожествление самых отсталых форм общественной жизни вообще»[305]. Л. С. Сосновский, еще при жизни Есенина относившийся к нему пристрастно, после смерти поэта в статьях «Пафос сепаратора» и «Развенчайте хулиганство» резко принижает значение творчества Есенина для советской литературы, видя в нем покровителя хулиганства. В литературной энциклопедии, вышедшей в 1930 году (ответственный редактор А. В. Луначарский), Есенин описывается как поэт, «не понявший революцию», «отошедший от нее» и ставший «поэтическим идеологом» упаднических настроений[306].

Через пять с половиной лет после смерти Маяковского Л. Брик в письме к Сталину отмечала недостаточное внимание к памяти поэта: «Книг Маяковского в магазинах нет. Купить их невозможно», «Детские книги не переиздаются совсем», «Матерьялы разбросаны»[307]. Резолюция Сталина была такова: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям – преступление»[308]. Маяковского вскоре начали издавать огромными тиражами: «Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было его второй смертью. В ней он неповинен»[309]. Произошло то, чего боялся Маяковский в отношении к Пушкину – живой человек, яркий поэт превратился «в мумию». Культивировалась только одна сторона творчества Маяковского – революционно-агитационная; он стал исключительно и только «агитатором, горланом-гловарем», потрясающая же любовная лирика поэта ушла в тень. Заблуждением называлось футуристическое прошлое Маяковского, и долгое время не привлекал внимания исследователей интереснейший период его биографии – период творческих поисков, экспериментов со словом и грамматикой. Насаждение творчества Маяковского, усиленное его изучение в учебных заведениях часто приводило к внутреннему протесту в сознании читателей. Сергей Есенин среди современного массового читателя любим и популярен, но, к сожалению, мало и неглубоко понят, чему способствовали мифы и легенды, существовавшие еще при жизни поэта, и некоторые современные художественные фильмы. Остается надеяться, что современный читатель будет более внимателен к творчеству таких разных, но таких близких друг другу поэтов, которым после смерти «стоять почти что рядом».

библиография

Аверина Г. И. Есенин и художники. Рязань, 2000.

Аксенова Е. М. Талант и время: (Есенин и Маяковский). Ярославль, 1969.

Анатолий Мариенгоф о Сергее Есенине. М., 2006.

Анненков Ю. Дневник моих встреч. Цикл трагедий: В 2 т. / Вступ. ст. П. А. Николаева. М., 1991.

Антипова Г. А. Маяковский: я еду удивлять! Марш поэта по стране и миру. М., 2021.

Брик Л. Ю. Пристрастные рассказы. Нижний Новгород, 2003.

Бурлюк Д. Фрагменты из воспоминаний футуриста. Письма. Стихотворения. СПб., 1994. 381 с.

Бухарин Н. Н. Злые заметки. М.; Л., 1927.

Быков Д. Л. Маяковский: Трагедия-буфф в шести действиях. М., 2016.

В. Маяковский в воспоминаниях современников / Сост., подгот. текстов и примеч. Н. В. Реформатской. М., 1963.

Воспоминания об Анне Ахматовой / Сост. В. Я. Виленкин и В. А. Черных. М., 1991.

Воспоминания о Сергее Есенине / Сост. и примеч. А. А. Есениной и др. М., 1975.

Воспоминания о Сергее Есенине / Под общ. ред. Ю. Л. Прокушева. М., 1965.

«В том, что умираю, не вините никого»?.. Следственное дело В. В. Маяковского. Документы. Воспоминания современников / Сост. С. Е. Стрижнева. М., 2005.

Вейс З. А., Гречнев В. Я. С Маяковским по Санкт-Петербургу. СПб., 1993.

Воронова О. Е. Сергей Есенин в российско-германском культурном диалоге. Рязань, 2013.

Гришин А. И. Этюды о прошлом. М., 2012.

Дункан А. Моя жизнь. Моя Россия. Мой Есенин: Воспоминания / Пер. с англ. М. Дести. М., 1992.

Дядичев В. Н. Жизнь Маяковского. Верить в революцию. М., 2013.

Есенин С. А. Полное собрание сочинений: В 7 т. / Гл. ред. Ю. Л. Прокушев. М., 1995–2001.

Есенин С. А. О Русь, взмахни крылами! Поэзия Космоса. М., 2008.

Есенин и современность. / Под ред. М. Базанова и Ю. Прокушева. М., 1975.

Земсков В. Ф. Есенин и Маяковский. (К истории взаимоотношений) // Есенин и русская поэзия. / Отв. ред. В. Г. Базанов. Л., 1967. С. 137–170.

Ивнев Р. Дневник. 1906–1980. / Сост. Н. П. Леонтьева, подгот. текста А. П. Дмитриева, Н. П. Леонтьева и А. В. Леонтьева, коммент. А. П. Дмитриева. Под общей ред. А. П. Дмитриева. М., 2012.

Каменский В. В. Кафе поэтов. Путь энтузиаста // Каменский В. В. Степан Разин. Пушкин и Дантес. Кафе поэтов. / Сост., вступ. ст. и коммент. А. Г. Никитина. М., 1991. С. 459–631.

Каменский В. В. Юность Маяковского // В. В. Маяковский: pro et contra / Сост., вступ. статья, коммент. В. Н. Дядичева. СПб., 2006.

Карохин Л. Ф. В доме на Колпинской. Сергей Есенин у Иванова-Разумника. СПб., 2008.

Катанян В. В. Лиля Брик. Жизнь. М., 2007.

Катанян В. А. Маяковский. Хроника жизни и деятельности. Изд. 5‑е, доп. М., 1985.

Коркин В. Д. Маяковский на Красной Пресне. М., 1989.

Крусанов А., Кочнева Е. Посмертная маска Есенина в Пушкинском доме // Собрание. 2021. № 15. С. 34–45.

Летопись жизни и творчества С. А. Есенина: В 5 т. / Гл. ред. Ю. Л. Прокушев. М., 2003–2018.

Лившиц Б. К. Полутораглазый стрелец. Воспоминания. М., 2002.

Литературные манифесты от символизма до наших дней. / Сост. и предисл. С. Б. Джимбинова. М., 2000.

«Любовь это сердце всего». В. В. Маяковский и Л. Ю. Брик: 1915–1930. М., 1991.

Маяковский глазами современниц. / Сост. В. Н. Терехина. СПб., 2014.

Маяковский В. В. Полное собрание сочинений: В 13 т. М., 1955–1961.

Михайлов А. А. Маяковский. М., 1988.

Михайлов А. А. Продолжение спора: Есенин и Маяковский // Столетие Сергея Есенина: Международный симпозиум. Есенинский сборник. Вып. III. / Отв. ред. Ю. Л. Прокушев. М., 1997. С. 275–281.

Мой Маяковский. Воспоминания современников / Сост. Л. Быков. Екатеринбург, 2007.

Наумов Е. И. Ленин о Маяковском (Новые материалы) // Литературное наследство. Т. 65. М., 1958. С. 205–216.

Пастернак Б. Л. Охранная грамота / Пастернак Б. Л. Полное собрание поэзии и прозы в одном томе. / Сост. Е. Б. Пастернака и Е. В. Пастернак. М., 2017. С. 603–673.

Пастернак Б. Л. Люди и положения / Пастернак Б. Л. Полное собрание поэзии и прозы в одном томе. / Сост. Е. Б. Пастернака и Е. В. Пастернак. М., 2017. С. 716–756.

Пришедший сам. Воспоминания о Владимире Маяковском / Вступ. ст. Д. Быкова. М., 2013.

Русский имажинизм: история, теория, практика / Под ред. В. А. Дроздкова, А. Н. Захарова, Т. К. Савченко. М., 2005.

Савченко Т. К. Есенин и русская литература XX века: влияния, взаимовлияния, литературно-творческие связи. М., 2014.

Семья Маяковского в письмах. Переписка 1892–1906 гг. М., 1978.

Сергей Есенин и искусство: Сб. науч. трудов / Отв. ред. О. Е. Воронова. М.; Константиново; Рязань, 2014.

Сергей Есенин. Личность. Творчество. Эпоха: Сб. науч. трудов. / Отв. ред. О. Е. Воронова. М.; Константиново; Рязань, 2016.

Сергей Есенин. Личность. Творчество. Эпоха. Ч. II: Сб. науч. трудов. / Отв. ред. О. Е. Воронова. М.; Константиново; Рязань, 2017.

Скороходов М. В. Сергей Есенин: истоки творчества (вопросы научной биографии). М., 2014.

Солнцева Н. М. Крестьянский космос в русской литературе 1900–1930‑х годов. М., 2013.

Троцкий Л. Д. Литература и революция. М., 1924.

Харджиев Н. И., Тренин В. В. Поэтическая культура Маяковского. М., 1970.

Цветаева М. И. Сочинения: В 2 т. / Сост., подгот. текста, вступит. статья и коммент. А. Саакянц. М., 1988.

Цветаева М. И. Эпос и лирика современной России // Цветаева М. И. Об искусстве. / Коммент., подгот. текста и имен. указ. Л. Мнухина. М., 1991.

Цветаева М. И. Собрание сочинений: В 7 т. / Сост., подгот. текста и коммент. Л. Мнухина. М., 1995.

Шагал М. З. Моя жизнь. СПб., 2018.

Шершеневич В. Г. Стихотворения и поэмы. / Вступ. статья, состав, подгот. текста и примеч. А. А. Кобринского. СПб., 2000.

Шубникова-Гусева Н. И. «Объединяет звуком русской песни…»: Есенин и мировая литература. М., 2012.

Шубникова-Гусева Н. И. Сергей Есенин и Галина Бениславская. СПб., 2008.

Шубникова-Гусева Н. И. Поэмы Есенина: От «Пророка» до «Черного человека»: Творческая история, судьба, контекст и интерпретация. М., 2001.

Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь: В 3 т. М., 1990.

Янгфельд Б. «Я» для меня мало. Революция / любовь Владимира Маяковского / Пер. со швед. А. Лавруши и Б. Янгфельдта. М., 2012.

95 лет смерти Есенина: «Нет сомнений, что произошло убийство». [Интервью с С. Дмитриевым] // Культура. 2020. 29 декабря (URL: https://portal-kultura.ru/articles/history/330807-95-let-smerti-esenina-net-somneniy-chto-proizoshlo-ubiystvo/).

иллюстрации на шмуцтитулах

с. 2 Фрагмент из автобиографии Маяковского «Я сам», напечатанной в берлинском журнале «Новая русская книга» (1922. № 9. С. 42). В иронично-полемичной форме поэт в том числе вспоминает и о своей подпольной работе против государственного режима, о трех арестах и тюремном заключении после участия в организации побега политкаторжанок.

с. 3 Фрагмент из автобиографии Есенина, напечатанной в берлинском журнале «Новая русская книга» (1922. № 5. С. 42). Поэт упоминает о своей поэме «Страна Негодяев», так и не опубликованной по цензурным причинам, а также дает ряд провокативных тезисов политического свойства, например таких: «Самые лучшие поклонники нашей поэзии проститутки и бандиты. <…> Коммунисты нас не любят по недоразумению…».

с. 12 17-летний Маяковский. Фотография. 1910. После освобождения из тюрьмы поэт занимается в студии художника П. Келина и готовится к поступлению в московское Училище живописи, ваяния и зодчества.

с. 13 18-летний Есенин. Фотография. Январь 1914. В Московском охранном отделении фиксируются данные наружного наблюдения: «Есинин <так!> Сергей Александров, 19 л<ет>, кр<естьянин> Рязанской губ<ернии> и уезда Кузьминской вол<ости> и села Константинова, служит в типографии Сытина».

с. 32 Посвящается Л. Ю. Б<рик> – перстень-идеограмма, помещенная в качестве посвящения к двухтомнику «13 лет работы» (М., [1923]). Автор идеограммы либо сам Маяковский, либо А. Лавинский, оформивший обложку этого издания.

с. 33 Есенин. Фотопортрет работы Н. Свищова-Паола. 1919.

с. 54 Вера Шехтель. Портрет Маяковского в желтой кофте. 1913. ГММ.

с. 55 Есенин с сестрой Екатериной на Пречистенском бульваре. Фотография. Июнь 1925.

с. 81 Обложка книги В. Львова-Рогачевского «Поэзия новой России: Поэты полей и городских окраин» (М., 1919).

Обложка книги Иванова-Разумника «Россия и Инония» (Берлин, 1920), куда вошли также поэмы «Христос Воскресе» Андрея Белого и «Инония» Сергея Есенина.

с. 100 Обложка книги А. Кручёных «Черная тайна Есенина» (М., 1925) с портретом работы В. Кулагиной. В течение 1926 года Кручёных издал 12 антиесенинских брошюр (!), и Маяковский был вынужден одернуть своего соратника, ибо был возмущен «…дурно пахнущими книжонками Кручёных, который обучает Есенина политграмоте так, как будто сам Кручёных всю жизнь провел на каторге, страдая за свободу…» (Маяковский В. Как делать стихи. М., 1927. С. 25).

с. 142 Николай Ходатаев, Валентина и Зинаида Брумберг. Маяковский в виде памятника на Тверском бульваре. Фрагмент рисунка к мультфильму «В погоне за славой». 1926.

с. 170 Маяковский со скотч-терьером Скотиком. Фотопортрет работы А. Родченко. Лето 1924.

Давид Бурлюк. Маяковский в цилиндре и желтой кофте. Фронтиспис к трагедии «Владимир Маяковский» (М., 1914). В двух рисунках к этой пьесе художник отразил неоднократное упоминание кошек: «Он – бог, / а кричит о жестокой расплате, / а в ваших душонках поношенный вздошек. / Бросьте его! / Идите и гладьте – / гладьте сухих и черных кошек! <…> Мир зашеве́лится в радостном гриме, / цветы испавлинятся в каждом окошке, / по рельсам потащат людей, / а за ними / все кошки, кошки, черные кошки!..»

с. 184 Почтовая марка, выпущенная к 10-летию гибели Маяковского. Художник И. Дубасов. 1940. К этой дате впервые были выпущены четыре вида марок, номиналом 15, 30, 60 и 80 копеек. На марке акцентировано местоимение «Я» и воспроизведен отрывок из поэмы «Владимир Ильич Ленин» (1924). В последующие годы появлялись марки со сталинской характеристикой «лучший, талантливейший поэт нашей советской эпохи».

с. 185 Первая почтовая марка, посвященная Есенину. Художник Р. Житков. 1958. Характеристика «выдающийся русский поэт» официально стала возможной только с эпохи Оттепели. Идиллические березки стали непременным атрибутом есенинской поэзии, а также одним из элементов официального канона и мифа о Есенине.

На форзаце Маяковский. Апрель 1924. Фото А. Родченко; Есенин. 1925. Фотоателье М. Сахарова и П. Орлова.

благодарности

Издательство благодарит за предоставленные материалы:

Государственный литературный музей им. В. И. Даля (ГЛМ)

Государственный музей В. В. Маяковского (ГММ)

Московский государственный музей С. А. Есенина (МГМЕ)

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Примечания

1

Анненков Ю. П. Дневник моих встреч. Цикл трагедий: В 2 т. / Вступ. ст. П. А. Николаева. Т. 1. М., 1991. С. 159.

2

Шагал М. З. Моя жизнь. СПб., 2018. С. 168.

3

Анненков Ю. П. Дневник моих встреч. Цикл трагедий: В 2 т. / Вступ. ст. П. А. Николаева. Т. 1. М., 1991. С. 161.

4

Мануйлов В. А. О Сергее Есенине // С. А. Есенин в воспоминаниях современников: В 2 т. / Сост. и коммент. А. Козловский. М., 1986. Т. 2. С. 171. Далее усл. обозн. ЕВС.

5

Никитин Н. Н. О Есенине // ЕВС. Т. 2. С. 130.

6

Брик Л. Ю. Пристрастные рассказы. Нижний Новгород, 2003. С. 119.

7

Старцев И. И. Мои встречи с Есениным // ЕВС. Т. 1. М., 1986. С. 411.

8

Асеев Н. Н. Встречи с Есениным // Сергей Есенин глазами современников / Вступ. ст., сост., подгот. текста, коммент. Н. И. Шубниковой-Гусевой. СПб., 2006. С. 333.

9

Шершеневич В. Г. Великолепный очевидец. М., 2018. С. 420.

10

Пастернак Б. Л. Люди и положения // Пастернак Б. Л. Полное собрание поэзии и прозы в одном томе. М., 2017. С. 748.

11

Маяковский В. В. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 12. М., 1959. С. 94. Далее усл. обозн. ПСС – М.

12

Там же. С. 95.

13

Маяковский В. В. Нашему юношеству // ПСС – М. Т. 8. М., 1958. С. 18.

14

Дядичев В. Н. Жизнь Маяковского. Верить в революцию. М., 2013. С. 14.

15

Есенин С. А. Автобиография // Полное собрание сочинений: В 7 т. / Гл. ред. Ю. Л. Прокушев. Т. 7. Кн. 1. М., 2005. С. 14. Далее усл. обозн. ПСС – Е.

16

Есенин С. А. Автобиография // ПСС – Е. Т. 7. Кн. 1. М., 2005. С. 11.

17

Розанов И. Н. Воспоминания о Сергее Есенине // Воспоминания о Сергее Есенине / Сост. и примеч. А. А. Есениной и др. М., 1975. С. 296.

18

Семья Маяковского в письмах. Переписка 1892–1906 гг. М., 1978. С. 136.

19

Там же. С. 150.

20

Михайлов А. А. Маяковский. М., 1988.

21

Ланг Е. А. «Он умел давать счастье…» // Маяковский глазами современниц: Воспоминания. Дневники. / Сост. В. Н. Терехина. СПб., 2014. С. 63. Далее усл. обозн. МГС.

22

Маяковский В. В. А все-таки // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 62.

23

Есенин С. А. Письмо Г. А. Панфилову от 23 апреля 1913 г. // ПСС – Е. Т. 6. М., 2005. С. 36.

24

Есенин С. А. Предисловие // ПСС – Е. Т. 5. М., 2005. С. 223.

25

Цитируется по: Катанян В. А. Маяковский. Хроника жизни и деятельности. Изд. 5‑е, доп. М., 1985. С. 31.

26

Ланг Е. А. «Он умел давать счастье…» // МГС. СПб., 2014. С. 62.

27

Маяковский В. В. Люблю // ПСС – М. Т. 4. М., 1957. С. 86.

28

Семья Маяковского в письмах. Переписка 1892–1906 гг. М., 1978. С. 58.

29

Там же. С. 92.

30

Там же. С. 79.

31

Там же. С. 84.

32

Там же. С. 115.

33

Там же. С. 61.

34

Там же. С. 81.

35

Розанов И. Н. Воспоминания о Сергее Есенине // Воспоминания о Сергее Есенине / Сост. и примеч. А. А. Есениной и др. М., 1975. С. 296.

36

Есенин С. А. Сергей Есенин // ПСС – Е. Т. 7. Кн. 1. М., 2005. С. 8.

37

Есенин С. А. Все живое особой метой… // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 155.

38

Маяковский В. В. Люблю // ПСС – М. Т. 4. М., 1957. С. 86–87.

39

Маяковский В. В. Я сам // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 17.

40

Ахматова А. А. О Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников: В 2 т. / Под общей редакцией В. Э. Вацуро, Н. К. Гея, С. А. Макашина, А. С. Мясникова, В. Н. Орлова. Т. 2. М., 1980. С. 95.

41

Подробнее о влиянии И. Ф. Анненского на Маяковского: Минералова И. Г. «Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос» // Владимир Маяковский и его традиция в поэзии. Исследования. М., 2005; Кацис Л. Ф. Владимир Маяковский: Поэт в интеллектуальном контексте эпохи. М., 2000. С. 30.

42

Маяковский В. В. Я сам // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 18.

43

Мануйлова О. М. В училище живописи, ваяния и зодчества // МГС. СПб., 2014. С. 45.

44

Маяковская А. А. Детство и юность Владимира Маяковского // В. Маяковский в воспоминаниях современников / Сост., подготовка текстов и примеч. Н. В. Реформатской. М., 1963. С. 65.

45

Маяковский В. В. Я сам // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 19.

46

Бурлюк Д. Д. Фрагменты из воспоминаний футуриста. Письма. Стихотворения. СПб., 1994. С. 60–61.

47

Ланг Е. А. «Он умел давать счастье…» // МГС. СПб., 2014. С. 61.

48

Синякова М. М. «Был весел, как щенок» // МГС. СПб., 2014. С. 79.

49

Маяковский В. В. Я сам // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 20.

50

Цветаева М. И. Эпос и лирика современной России // Цветаева М. И. Об искусстве / Коммент., подгот. текста и имен. указ. Л. Мнухина. М., 1991. С. 296.

51

Есенин С. А. Страна Негодяев // ПСС – Е. Т. 3. М., 1998. С. 109.

52

Цитируется по: Летопись жизни и творчества С. А. Есенина: В 5 т. / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. Т. 1. М., 2003. С. 145.

53

Там же.

54

Есенин С. А. Письмо Г. А. Панфилову от ноября 1912 г. // ПСС – Е. Т. 6. М., 2005. С. 24.

55

Есенин С. А. Письмо Г. А. Панфилову от 16 июня 1913 г. // ПСС – Е. Т. 6. М., 2005. С. 45.

56

Изряднова А. Р. Воспоминания // Воспоминания о Сергее Есенине / Сост. и примеч. А. А. Есениной и др. М., 1975. С. 117.

57

Деев-Хомяковский Г. Д. Правда о Есенине // ЕВС. В 2 т. Т. 1. М., 1986. С. 148.

58

Розанов И. Н. Воспоминания о Сергее Есенине // Воспоминания о Сергее Есенине / Сост. и примеч. А. А. Есениной и др. М., 1975. С. 295.

59

Есенин С. А. За горами, за желтыми долами… // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 22–23.

60

Есенин С. А. Не бродить, не мять в кустах багряных… // Там же. С. 72.

61

Есенин С. А. Письмо от матери // ПСС – Е. Т. 2. М., 1997. С. 127.

62

Никитин Н. Н. Воспоминания о Сергее Есенине / Сост. и примеч. А. А. Есениной и др. М., 1975. С. 474.

63

Бениславская Г. А. Воспоминания о Есенине // ЕВС. М., 1986. С. 65.

64

Есенин С. А. Страна Негодяев // ПСС – Е. Т. 3. М., 1998. С. 109–110.

65

Есенин С. А. Пой же, пой. На проклятой гитаре… // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 172–173.

66

Миклашевская А. Л. Встречи с поэтом // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 232.

67

Миклашевская А. Л. Встречи с поэтом // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 232–234.

68

Есенин С. А. Заметался пожар голубой… // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 187.

69

Есенин С. А. Вижу сон. Дорога черная… // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 224.

70

«Любовь – это сердце всего». В. В. Маяковский и Л. Ю. Брик: 1915–1930. М., 1991. С. 113.

71

Каменский В. В. Юность Маяковского // В. В. Маяковский: Pro et contra. Личность и творчество в оценке современников и исследователей / Сост., вступ. статья, коммент. В. Н. Дядичева. СПб., 2006. С. 89.

72

Маяковский В. В. Облако в штанах // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 175.

73

Там же.

74

Там же. С. 176.

75

Маяковский В. В. Облако в штанах // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 179–180.

76

Маяковский В. В. Облако в штанах // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 192.

77

Там же. С. 178–179.

78

Каменский В. В. Жизнь с Маяковским // Пришедший сам. Воспоминания о Владимире Маяковском. / Вступ. ст. Д. Быкова. М., 2013. С. 30.

79

Маяковский В. В. Облако в штанах // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 193.

80

Маяковский В. В. Облако в штанах // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 195.

81

Там же. С. 196.

82

Там же. С. 200.

83

Маяковский В. В. Флейта-позвоночник // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 200.

84

Маяковский В. В. Флейта-позвоночник // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 201–202.

85

Стендаль Ф. Красное и черное. М., 1973. С. 545.

86

Маяковский В. В. Флейта-позвоночник // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 208.

87

Маяковский В. В. Человек // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 263.

88

Там же. С. 272.

89

«Любовь – это сердце всего». В. В. Маяковский и Л. Ю. Брик: переписка 1915–1930. М., 1991. С. 114.

90

П. Дж. Томпсон «Маяковский на Манхэттене. История любви с отрывками из мемуаров Элли Джонс». М., 2017. С. 43.

91

Там же. С. 93–95.

92

Добычина Н. Е. «Он был перенасыщен любовью…» // МГС. СПб., 2014. С. 53.

93

Есенин С. А. Письмо Г. А. Панфилову от сентября 1913 г. // ПСС – Е. Т. 6. М., 2005. С. 50.

94

Там же.

95

Есенин С. А. О себе // ПСС – Е. Т. 7. Кн. 1. М., 2005. С. 9.

96

Есенин С. А. Письмо А. А. Блоку от 9 марта 1915 г. // ПСС-Е. Т. 6. М., 2005. С. 64.

97

Есенин С. А. Сергей Есенин // ПСС – Е. Т. 7. Кн. 1. М., 2005. С. 9.

98

Блок А. А. Из дневников, записных книжек и писем // ЕВС. В 2 т. Т. 1. М., 1986. С. 174.

99

Грузинов И. В. С. Есенин разговаривает о литературе и искусстве // Воспоминания о Сергее Есенине / Сост. и примеч. А. А. Есениной и др. М., 1975. С. 278.

100

Есенин С. А. Письмо Иванову-Разумнику от мая 1921 г. // ПСС – Е. Т. 6. М., 2005. С. 122.

101

Там же. С. 123.

102

Хин Е. Ю. «Разговор на одесском рейде…» // МГС. СПб., 2014. С. 387.

103

Блок А. А. Дневниковая запись от 25 марта 1913 г. // Собрание сочинений в 8 т. / Под общ. ред. В. Н. Орлова, А. А. Суркова, К. И. Чуковского. Т. 7. М.; Л., 1963. С. 232.

104

Там же.

105

Маяковский В. В. Умер Александр Блок // ПСС – М. Т. 12. М., 1959. С. 21.

106

Цитируется по: Карохин Л. Ф. Сергей Есенин в Царском Селе. СПб., 2000. С. 11–12.

107

Брик Л. Ю. Пристрастные рассказы. Нижний Новгород, 2003. С. 97–98.

108

Чиковани С. И. Незабываемые встречи // Маяковский в воспоминаниях родных и друзей / Под ред. Л. В. Маяковской, А. И. Колоскова. М., 1968. С. 175.

109

Там же.

110

Цветаева М. И. Письмо А. А. Ахматовой от 31 августа 1921 г. // Сочинения. В 2 т. / Сост., подгот. текста, вступит. статья и коммент. А. Саакянц. Т. 1. М., 1988. С. 471.

111

Реформатская Н. В. С Ахматовой в Музее Маяковского // Воспоминания об Анне Ахматовой / Сост. В. Я. Виленкин и В. А. Черных. М., 1991. С. 543.

112

Цитируется по: Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. В 3 т. Т. 1. М., 1997. С. 252.

113

Маяковский В. В. Как делать стихи // ПСС – М. Т. 12. М., 1959. С. 93–94.

114

Грузинов И. В. С. Есенин разговаривает о литературе и искусстве // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 300.

115

Деев-Хомяковский Г. Д. Правда о Есенине // ЕВС. В 2 т. Т. 1. М., 1986. С. 149.

116

Летопись жизни и творчества С. А. Есенина / Гл. ред. Ю. Л. Прокушев. В 5 т. Т. 1. М., 2003. С. 276.

117

Ломан Ю. Д. Феодоровский городок // Воспоминания о Сергее Есенине / Под общ. ред. Ю. Л. Прокушева. М., 1965. С. 163.

118

Нестеров М. В. Воспоминания / Сост. А. А. Русакова. М., 1985. С. 335.

119

Есенин С. А. Автобиография // ПСС – Е. Т. 7. Кн. 1. С. 12.

120

Есенина Е. А. В Константинове // ЕВС. В 2 т. Т. 1. М., 1986. С. 42.

121

Есенин С. А. Анна Снегина // ПСС – Е. Т. 3. М., 1998. С. 165.

122

Маяковский В. В. Я сам // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 22.

123

Цветаева М. И. Письмо М. А. Кузмину // Цветаева М. И. Собрание сочинений в 7 т. / Сост., подгот. текста и коммент. Л. Мнухина. Т. 6. М., 1995. С. 207.

124

Кострова В. А. Сергей Есенин // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 363.

125

Мурашев М. П. Сергей Есенин // ЕВС. В 2 т. Т. 1. М., 1986. С. 193.

126

Лавут П. И. Маяковский едет по Союзу // Пришедший сам. Воспоминания о Владимире Маяковском. / Вступ. ст. Д. Быкова. М., 2013. С. 277.

127

Асеев Н. Н. Встречи с Есениным // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 333.

128

Есенин С. А. Город // ПСС – Е. Т. 4. М., 2004. С. 104.

129

Есенин С. А. Да! Теперь решено. Без возврата… // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 167.

130

Есенин С. А. Ключи Марии // ПСС – Е. Т. 5. М., 2005. С. 194.

131

Есенин С. А. Мир таинственный, мир мой древний… // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 157.

132

Есенин С. А. Сторона ль ты моя, сторона!.. // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 159.

133

Маяковский В. В. Я // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 45.

134

Маяковский В. В. Шумики, шумы и шумищи // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 54.

135

Там же.

136

Маяковский В. В. Адище города // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 55.

137

Маяковский В. В. Еще Петербург // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 63.

138

Цветаева М. И. Поэт и время // Цветаева М. И. Сочинения в 2 т. / Сост., подгот. текста, вступ. статья и коммент. А. Саакянц. Т. 2. М., 1988. С. 367.

139

Есенин С. А. О себе // ПСС – Е. Т. 7. Кн. 1. М., 2005. С. 20.

140

Есенин С. А. Небесный барабанщик // ПСС – Е. Т. 2. М., 1997. С. 69–70.

141

Мариенгоф А. Б. Роман без вранья // Живой Есенин. Антология. СПб., 2006. С. 46.

142

Есенин С. А. Письмо А. Б. Кусикову от 7 февраля 1923 г. // ПСС – Е. Т. 6. М., 2005. С. 154.

143

Есенин С. А. Письмо Е. И. Лившиц от 11 августа 1920 г. // ПСС – Е. Т. 6. М., 2005. С. 116.

144

Есенин С. А. Стансы // ПСС – Е. Т. 2. М., 1997. С. 135.

145

Есенин С. А. Возвращение на родину // ПСС – Е. Т. 2. М., 1997. С. 93.

146

Есенин С. А. Русь уходящая // ПСС – Е. Т. 2. М., 1997. С. 103.

147

Есенин С. А. Стансы // ПСС – Е. Т. 2. М., 1997. С. 134.

148

Есенин С. А. Стансы // ПСС – Е. Т. 2. М., 1997. С. 135.

149

Есенин С. А. Русь советская // ПСС – Е. Т. 2. М., 1997. С. 96.

150

Там же. С. 97.

151

Елина А. И. Поэт для чего-то // МГС. СПб., 2014. С. 90.

152

Есенин С. А. Гуляй-поле // ПСС – Е. Т. 2. М., 1997. С. 144–145.

153

Цитируется по: Наумов Е. И. Ленин о Маяковском (Новые материалы) // Литературное наследство. Т. 65. М., 1958. С. 207.

154

Цитируется по: Наумов Е. И. Ленин о Маяковском (Новые материалы) // Литературное наследство. Т. 65. М., 1958. С. 213.

155

Троцкий Л. Д. Литературные попутчики революции // Троцкий Л. Литература и революция. М., 1924. С. 51.

156

Там же. С. 52–53.

157

Там же. С. 110.

158

Там же. С. 109.

159

Троцкий Л. Д. Литературные попутчики революции // Троцкий Л. Литература и революция. М., 1924. С. 111.

160

Ивнев Р. Дневник. 1906–1980. М., 2012. С. 435–436.

161

Есенин С. А. Россияне // ПСС – Е. Т. 6. М., 2005. С. 158.

162

Есенин С. А. Железный Миргород // ПСС – Е. Т. 5. М., 2005. С. 240–241.

163

Там же. С. 161.

164

Маяковский В. В. Революция // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 138.

165

Маяковский В. В. Владимир Ильич Ленин // ПСС – М. Т. 6. М., 1957. С. 249.

166

Полонская В. В. Последний год // МГС. СПб., 2014. С. 533.

167

Анненков Ю. П. Дневник моих встреч. В 2 т. / Вступ. ст. П. А. Николаева. Т. 1. М., 1991. С. 287.

168

Цветаева М. И. Искусство при свете совести // Цветаева М. И. Сочинения в 2 т. / Сост., подгот. текста, вступ. статья и коммент. А. Саакянц. Т. 2. М., 1988. С. 406.

169

Пощечина общественному вкусу // Литературные манифесты от символизма до наших дней / Сост. и предисл. С. Б. Джимбинова. М., 2000. С. 142.

170

Там же.

171

Там же.

172

Садок Судей // Литературные манифесты от символизма до наших дней / Сост. и предисл. С. Б. Джимбинова. М., 2000. С. 147–148.

173

Садок Судей // Литературные манифесты от символизма до наших дней / Сост. и предисл. С. Б. Джимбинова. М., 2000. С. 147.

174

Каменский В. В. Кафе поэтов. Путь энтузиаста // Каменский В. В. Степан Разин. Пушкин и Дантес. Кафе поэтов. М., 1991. С. 564.

175

Декларация // Литературные манифесты от символизма до наших дней / Сост. и предисл. С. Б. Джимбинова. М., 2000. С. 216.

176

Там же. С. 216–217.

177

Там же. С. 217.

178

Декларация // Литературные манифесты от символизма до наших дней / Сост. и предисл. С. Б. Джимбинова. М., 2000. С. 218.

179

Есенин С. А. Быт и искусство // ПСС – Е. Т. 5. М., 2005. С. 220.

180

Кириллов В. Т. Встречи с Есениным // ЕВС. Т. 1. М., 1986. С. 272.

181

Розанов И. Н. Воспоминания о Сергее Есенине // ЕВС. В 2 т. Т. 1. М., 1986. С. 441.

182

Шершеневич В. Г. Автомобилья поступь. М., 1916. С. 3.

183

Мариенгоф А. Б. Имажинизм // Литературные манифесты от символизма до наших дней / Сост. и предисл. С. Б. Джимбинова. М., 2000. С. 224.

184

«Любовь – это сердце всего». В. В. Маяковский и Л. Ю. Брик: переписка 1915–1930. М., 1991. С. 48.

185

Ходасевич В. М. Портреты словами // МГС. СПб., 2014. С. 111–112.

186

Есенин С. А. Душа грустит о небесах… // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 138.

187

Ройзман М. Д. Все, что помню о Есенине // Живой Есенин. Антология. СПб., 2006. С. 236–238.

188

Чуковский Н. К. О том, что видел. Воспоминания. Письма. М., 2005. С. 23–24.

189

Ройзман М. Д. Все, что помню о Есенине. // Живой Есенин. Антология. СПб., 2006. С. 370–371.

190

Там же. С. 282.

191

Там же. С. 227.

192

Шершеневич В. Г. О друге // Есенин: Жизнь. Личность. Творчество. М., 1926. С. 53.

193

Зуев-Инсаров Д. М. Почерк и личность. М., 1993. С. 73.

194

Зуев-Инсаров Д. М. Почерк и личность. М., 1993. С. 75–76.

195

Гольдберг И. И. Тайны почерка. М.: Екатеринбург, 2008. С. 131–132.

196

Ройзман М. Д. Все, что помню о Есенине // Живой Есенин. Антология. СПб., 2006. С. 363–364.

197

Есенин С. А. Исповедь хулигана // ПСС – Е. Т. 2. М., 1997. С. 85.

198

Есенин С. А. Я обманывать себя не стану… // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 165.

199

Ройзман М. Д. Все, что помню о Есенине // Живой Есенин. Антология. СПб., 2006. С. 314–318.

200

Бениславская Г. А. Из воспоминаний о Есенине // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 190.

201

Ройзман М. Д. Все, что помню о Есенине // Живой Есенин. Антология. СПб., 2006. С. 318–319.

202

Грузинов И. В. С. Есенин разговаривает о литературе и искусстве // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 301.

203

Мариенгоф А. Б. Роман без вранья // Живой Есенин. Антология. СПб., 2006. С. 67.

204

Шкловский В. Б. О Маяковском // Шкловский В. Собрание сочинений в 3 т. / Ред. Л. Полосина. Т. 3. М., 1974. С. 114.

205

Мануйлов В. А. О Сергее Есенине // ЕВС. В 2 т. Т. 2. М., 1986. С. 174.

206

Эрлих В. И. Право на песнь // ЕВС. В 2 т. Т. 2. М., 1986. С. 321.

207

Есенин С. А. Сорокоуст // ПСС – Е. Т. 2. М., 1997. С. 81.

208

Маяковский В. В. От усталости // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 51.

209

Есенин С. А. Сорокоуст // ПСС – Е. Т. 2. М., 1997. С. 81.

210

Маяковский В. В. От усталости // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 314.

211

Маяковский В. В. Ответы на записки и выступления // ПСС – М. Т. 12. М., 1959. С. 431.

212

Есенин С. А. Вступление <к сборнику «Стихи скандалиста»> // ПСС – Е. Т. 5. М., 2005. С. 221.

213

Цитируется по: ПСС – Е. Т. 5. М., 2005. С. 505.

214

Брик Л. Ю. Пристрастные рассказы. Нижний Новгород, 2003. С. 118.

215

Бениславская Г. А. Из воспоминаний о Есенине // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 192.

216

Миклашевская А. Л. Встречи с поэтом // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 235–236.

217

Шершеневич В. Г. Великолепный очевидец. М., 2018. С. 431.

218

Каменский В. В. Жизнь с Маяковским // Пришедший сам. Воспоминания о Владимире Маяковском / Вступ. ст. Д. Быкова. М., 2013. С. 157.

219

Асеев Н. Н. Встречи с Есениным // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 332.

220

Пастернак Б. Л. Люди и положения // Пастернак Б. Л. Полное собрание поэзии и прозы в одном томе. М., 2017. С. 749.

221

Цит. по: Бабкин Д. С. Встречи с Есениным // URL: http://esenin.ru/o-esenine/vospominaniia/babkin-d-vstrechi-s-eseninym.

222

Березов Р. С. Есенин // Русское Зарубежье о Сергее Есенине. М., 2007. С. 270–272.

223

Мариенгоф А. Б. Мой век, мои друзья и подруги // Мариенгоф А. Б. О Сергее Есенине. М., 2006. С. 140–142.

224

Анненков Ю. П. Дневник моих встреч. Цикл трагедий. В 2 т. / Вступ. ст. П. А. Николаева. Т. 1. М., 1991. С. 158.

225

Грузинов И. В. Есенин // ЕВС. В 2 т. Т. 1. М., 1986. С. 355.

226

Миклашевская А. Л. Встречи с поэтом // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 234.

227

Есенин С. А. Письмо Г. А. Панфилову между 16 марта 13 апреля 1913 г. // ПСС – Е. Т. 6 М., 2005. С. 34.

228

Псевдоним художника Белевского А. С.

229

Сардановский Н. А. На заре туманной юности // ЕВС. В 2 т. Т. 1. М., 1986. С. 130.

230

Ройзман М. Д. Все, что помню о Есенине // Живой Есенин. Антология. СПб., 2006. С. 272.

231

Пяткин С. Н. Пушкин в художественном сознании Есенина. Большое Болдино, 2010. (В данной монографии подробно изложена история вопроса.)

232

Есенин С. А. О себе // ПСС – Е. Т. 7. Кн. 1. М., 2005. С. 20.

233

Есенин С. А. Анкета <журнала> Книга о книгах. К пушкинскому юбилею. <Ответы> // ПСС – Е. Т. 5. М., 2005. С. 225.

234

Есенин С. А. Пушкину // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 203.

235

Ройзман М. Д. Все, что помню о Есенине // Живой Есенин. Антология. СПб., 2006. С. 331.

236

Миклашевская-Красина Т. В. В дни Февральской революции // МГС. СПб., 2014. С. 154.

237

Каменский В. В. Жизнь с Маяковским // Пришедший сам. Воспоминания о Владимире Маяковском. / Вступ. ст. Д. Быкова. М., 2013. С. 58.

238

Цветаева М. И. Поэт и время // Цветаева М. И. Сочинения в 2 т. / Сост., подгот. текста, вступит. статья и коммент. А. Саакянц. Т. 2. М., 1988. С. 358–359.

239

Цветаева М. И. Поэт и время // Цветаева М. И. Сочинения в 2 т. / Сост., подгот. текста, вступит. статья и коммент. А. Саакянц. Т. 2. М., 1988. С. 359.

240

Цветаева М. И., Пастернак Б. Л. Через лихолетие эпохи..: письма 1922–1936 годов. М., 2016. С. 487.

241

Маяковский В. В. Шутка, похожая на правду // ПСС – М. Т. 9. М., 1958. С. 246.

242

Маяковский В. В. Юбилейное // ПСС – М. Т. 6. М., 1957. С. 52–53.

243

Есенин С. А. На Кавказе // ПСС – Е. Т. 2. М., 1997. С. 107–108.

244

Там же. С. 108.

245

Юшкин Ю. Б. Вспоминая… небылое (О воспоминаниях Н. Вержбицкого) // Литературная учеба. 2005 № 6.

246

Вержбицкий Н. К. Встречи с Есениным. Тбилиси, 1961. С. 17.

247

Антипова Г. А. Маяковский: я еду удивлять! Марш поэта по стране и миру. М., 2021. С. 196.

248

Алексеев Г. В. Сергей Есенин. Живые встречи. // Русское зарубежье о Есенине. В 2 т. / Сост. и коммент. Н. И. Шубниковой-Гусевой. Т. 1. М., 1993. С. 181.

249

Григорьев Б. Д. Моя встреча с Сергеем Есениным // Русский голос. Нью-Йорк, 1926, 28 дек., № 4059. С. 2.

250

Есенин С. А. Мне осталась одна забава… // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 185–186.

251

Есенин С. А. Эта улица мне знакома… // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 175–176.

252

Кусиков А. Б. «Только раз живем мы, только раз…» // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 390–391.

253

Маяковский В. В. Семидневный смотр французской живописи // ПСС – М. Т. 4. М., 1957. С. 211.

254

Шкловский В. Б. О Маяковском // Шкловский В. Собрание сочинений в 3 т. / Ред. Л. Полосина. Т. 3. М., 1974. С. 30.

255

Маяковский В. В. Семидневный смотр французской живописи // ПСС – М. Т. 4. М., 1957. С. 245.

256

Грузинов И. В. С. Есенин разговаривает о литературе и искусстве // ЕВС. В 2 т. Т. 1. М., 1986. С. 369.

257

Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь. В 3 т. Т. 1. М., 1990. С. 351.

258

Цитируется по: ПСС – Е. Т. 5. М., 2005. С. 395.

259

Есенин С. А. Железный Миргород // ПСС – Е. Т. 5. М., 2005. С. 163.

260

Там же. С. 162.

261

Есенин С. А. Железный Миргород // ПСС – Е. Т. 5. М., 2005. С. 166.

262

Там же. С. 162.

263

Там же. С. 170.

264

Там же.

265

Маяковский В. В. Мое открытие Америки // ПСС – М. Т. 7. М., 1958. С. 314.

266

Там же. С. 303.

267

Есенин С. А. Страна Негодяев // ПСС – Е. Т. 3. М., 1998. С. 74

268

Тальян Ш. Н. Встречи в Батуми // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 245.

269

Рождественский В. А. Сергей Есенин // ЕВС. В 2 т. Т. 2. М., 1986. С. 112.

270

Горький М. Сергей Есенин // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 316–317.

271

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. М., 1958. С. 349.

272

Вержбицкий Н. К. Наши младшие братья (отношение Есенина к животным) // Есенин и современность / Под ред. М. Базанова и Ю. Прокушева. М., 1975. С. 395.

273

Есенин С. А. Корова // ПСС – Е. Т. 1. М., 1995. С. 87.

274

Райт Р. Я. Только воспоминания // МГС. СПб., 2014. С. 249.

275

Хин Е. Ю. «Разговор на одесском рейде // МГС. СПб., 2014. С. 373.

276

«Любовь – это сердце всего». В. В. Маяковский и Л. Ю. Брик: переписка 1915–1930. М., 1991. С. 118–119.

277

Кочетова П. С. Запись беседы о Маяковском // МГС. СПб., 2014. С. 472–474.

278

Маяковский В. В. Хорошее отношение к лошадям // ПСС – М. Т. 2. М., 1956. С. 10–11.

279

Маяковский В. В. Мое открытие Америки // ПСС – М. Т. 7. М., 1958. С. 279–280.

280

Волошин М. А. Собрание сочинений в 13 т. / Под ред. В. П. Купченко и А. В. Лаврова. Т. 5. М., 2007. С. 363–367.

281

Волошин М. А. Собрание сочинений в 13 т. / Под ред. В. П. Купченко и А. В. Лаврова. Т. 5. М., 2007. С. 367.

282

Маяковский В. В. Мое открытие Америки // ПСС – М. Т. 7. М., 1958. С. 332.

283

Там же. С. 332–333.

284

Маяковский В. В. Мое открытие Америки // ПСС – М. Т. 7. М., 1958. С. 334–335.

285

Есенин С. А. Письмо А. Б. Мариенгофу от 12 ноября 1922 г. // ПСС – Е. Т. 6. М., 2005. С. 149–150.

286

Асеев Н. Н. Встречи с Есениным // ЕВС. В 2 т. Т. 2. М., 1986. С. 316.

287

Есенин С. А. Черный человек // ПСС – Е. Т. 3. М., 1998. С. 188.

288

Есенин С. А. Черный человек // ПСС – Е. Т. 3. М., 1998. С. 190.

289

Цветаева М. И. Искусство при свете совести // Цветаева М. И. Об искусстве / Коммент., подгот. текста и имен. указ. Л. Мнухина. М., 1991. С. 89.

290

Есенин С. А. Черный человек // ПСС – Е. Т. 3. М., 1998. С. 192.

291

Маяковский В. В. Дешевая распродажа // ПСС – М. Т. 1. М., 1955. С. 116.

292

Наседкин В. Ф. Последний год Есенина // ЕВС. В 2 т. Т. 2. М., 1986. С. 307.

293

Цит. по: Летопись жизни и творчества С. А. Есенина. В 5 т. Т. 5. В 2-х кн. Кн. 2. М., 2018. С. 59.

294

Смерть Сергея Есенина. Документы. Факты. Версии. М., 2003. С. 220.

295

Спирова А. Л. Принцесса Брамбилла и поэт. Мурманск, 2013. С. 138–139.

296

Крусанов А., Кочнева Е. Посмертная маска Есенина в Пушкинском доме // Собрание. 2021. № 15. С. 34–45.

297

Цитируется по: Катанян В. А. Маяковский. Хроника жизни и деятельности. М., 1985. С. 565.

298

Эйгес Е. Р. Из воспоминаний // Сергей Есенин глазами современников / Сост. Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2006. С. 187.

299

Маяковский В. В. Сергею Есенину // ПСС – М. Т. 7. М., 1958. С. 100.

300

Маяковский В. В. Сергею Есенину // ПСС – М. Т. 7. М., 1958. С. 112

301

Маяковский В. В. Выступление на диспуте «Упадочное настроение среди молодежи (Есенинщина)» // ПСС – М. Т. 12. М., 1959. С. 312.

302

Маяковский В. В. Во весь голос // ПСС – М. Т. 10. М., 1959. С. 281–282.

303

Бухарин Н. Н. Злые заметки. М.; Л., 1927. С. 8.

304

Там же.

305

Там же. С. 9.

306

Розенфельд Б., Л. Э. Есенин, Есенинщина // Литературная энциклопедия в 11 т. / Отв. ред. А. В. Луначарский. Т. 4. М., 1930. С. 79–93.

307

Письмо Л. Ю. Брик – И. В. Сталину (24 ноября 1935) // «В том, что умираю, не вините никого»?.. Следственное дело В. В. Маяковского. Документы. Воспоминания современников / Сост. С. Е. Стрижнева. М., 2005. С. 322.

308

Цит. по: «В том, что умираю, не вините никого»?.. Следственное дело В. В. Маяковского. Документы. Воспоминания современников / Сост. С. Е. Стрижнева. М., 2005. С. 318.

309

Пастернак Б. Л. Люди и положения // Пастернак Б. Л. Полное собрание поэзии и прозы в одном томе. М., 2017. С. 750.

Content

Мария Степанова
Есенин vs Маяковский: Поэтическая дуэль

предисловие

Глава 1 «Я люблю этот город вязевый…» Покорение Москвы

Глава 2 «Навек любовью ранен…» Как любили два хулигана

Глава 3 «Последняя петербургская сказка» Поэт города и «последний поэт деревни»

Глава 4 «Да здравствует революция…» Поэт и власть

Глава 5 «На свете много вкусов и вкусиков» Имажинизм против футуризма

Глава 6 «Александр Сергеевич, разрешите представиться…» О том, как Пушкин не давал спать поэтам

Глава 7 «Ах, и я эти страны знаю…» Что увидели Есенин и Маяковский в Европе и Америке

Глава 8 «Я люблю зверье…» Поэты о братьях меньших

Глава 9 «Мы теперь уходим понемногу…» Посмертная судьба Есенина и Маяковского

библиография

иллюстрации на шмуцтитулах

благодарности

Примечания