Дж. М. Хьюитт

Идеальная деревня

© J. M. Hewitt, 2024

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Доусону Далласу и Эмме Роуз

1. Вивасия – сейчас

Дети появляются утром в среду.

Первым их видит Роб Кейвер, а Вивасия сперва видит его. Он идет вдоль огороженного поселка перед самым восходом солнца. Ничего необычного: Роб гуляет часто и в любое время. Хотя сегодня у него за спиной большой рюкзак военного образца. Тот же самый, который он нес, когда приехал сюда год назад. С тех пор Вивасия не замечала, чтобы Роб с ним появлялся.

Он уезжает?

Вивасия, смотревшая на улицу из окна своего дома, отводит глаза. Она здесь не для того, чтобы пялиться на Роба. Ее внимание привлекает кое-что еще. Она ждала этого всю свою сознательную жизнь.

Сунув босые ноги в спортивные туфли, Вивасия сбегает вниз по лестнице, распахивает дверь и выскакивает на улицу.

Начало лета, но земля под ногами сырая: дождь беспрестанно лил неделями. Ряд бесплодных кустов ежевики образует первую линию живой изгороди охраняемого поселка, который Вивасия всю жизнь называла своим домом.

Роб Кейвер немного впереди. Теперь Вивасии ясно: он уезжает – намеренно вышел спозаранку, ведь как только взойдет солнце, появятся и жители. Роб уже знаком с ними со всеми, фактически он – один из них. Она знает: если его увидят с пожитками за спиной, то попытаются удержать.

«Да брось, приятель, давай еще по чашечке», – станет искушать его мистер Бестилл, глядя отчаянно слезящимися глазами.

В мире мистера Бестилла «чашечка» означает вино, пиво или что покрепче. Он тайный алкоголик, едва дееспособный человек, и Вивасия подозревает, что для сокрытия выдающих его мнимый секрет синих капилляров на носу и пожелтевших подглазий он пользуется тональным кремом покойной жены.

Иногда парни из гольф-клуба приходят на поле пораньше, чтобы успеть залепить пару мячей в лунки и помериться силами до завтрака в баре. Роб иногда присоединяется к ним, отчего нравится Вивасии немного меньше. Все эти типы не могут вырваться из ловушки, куда загнал их собственный образ жизни, они вкалывают по четырнадцать часов в день и получают проблемы с сердцем к сорока.

Вивасия издалека следит за Робом, который идет по главной улице, оставив позади несколько старых коттеджей, стоящих тут с того времени, когда их жильцы, включая Вивасию, владели всей землей в Волчьей Яме. Теперь он уже шагает мимо новых домов. Мак-особняки – так называют подобные здания в Америке. Здесь, в Соединенном Королевстве, они выглядят вычурными, претенциозными, этакое богатство напоказ. Существует очень четкое различие между старыми и новыми владельцами и домами.

Вивасия поглядывает на особняки, не сбавляя шага. Они и правда великолепны, эти дома. Роскошные, эффектные. Гламурные, как и их обитатели.

Через несколько минут Роб оказывается у огромных двустворчатых ворот, встроенных в восьмифутовой высоты металлическую ограду, за которую заключена вся Волчья Яма. Вивасия притормаживает, чтобы Роб ее не заметил, и обводит взглядом эти смехотворные приспособления для безопасности. Калитка рядом с воротами ранним утром всегда открыта настежь. И это настоящий источник ужаса для новоселов. Жители Мак-особняков постоянно пишут жалобы. Старожилы, обитающие здесь со времен, когда никаких мер безопасности и в помине не было и даже не запирающие свои дома, пропускают мимо ушей вопли «вертолетных родителей»[1], которые день и ночь трясутся за своих малолетних отпрысков и страшатся нападения вооруженных грабителей в масках.

Роб выскальзывает за калитку. Вивасия – следом. Она тут же чувствует, как дышать становится легче. Всего один шаг – и она на воле. Здесь границы естественны, какими и должны быть: баррикады – из колючих кустов, заборы – из жгучей крапивы, барьеры – из остролиста.

Небо над головой сереет, переходя от ночи ко дню. Скоро снова пойдет дождь. Последние пять недель небеса почти без перерывов опустошали себя, извергая на землю потоки воды.

Роб уже далеко впереди, и Вивасия сосредоточивается на своей главной цели. Она идет по дороге, справа от нее – огороженный поселок, слева – ничейная земля.

Мимо на скорости проносится машина – большой черный монстр – с ревущим мотором, шумно испуская две струи выхлопа. Не иначе один из игроков в гольф мчится к первой лунке, громко заявляя о размерах своих мужских амбиций соседям, мнения которых на этот счет разделились: половина с презрением смотрит на гольфирующих парней, остальные, новички здесь, мечтают стать такими же.

Словно подтверждая мысли Вивасии, в окне старого дома за железной оградой вздрагивает штора. Белая рука сжимает ткань, и высовывается бледное лицо Джеки Дженкинс: рот перекошен от возмущения внезапным грохотом, поднятым нарушившей покой жителей черной машиной. Джеки – конченая дергательница штор. При каждом шуме, громком или не очень, она сразу же подскакивает к окну.

Вивасия чуть склоняет голову – род приветствия. Джеки хмурится и отпускает штору.

Сойдя с дорожки, Вивасия вступает под кроны деревьев, думая о Джеки и других соседях, которых знает всю жизнь. Сообщество странных аборигенов: Бестилл и Джеки, вдова Рут, Слепая Айрис… Они обитают рядом с теми, кого презирают, хотя продажа земли позволила им остаться в домах, по большей части принадлежавших их семьям на протяжении многих поколений. Все они неплохо нагрели руки, эти землевладельцы, включая Вивасию. «На самом деле мы не отличаемся от тех, кого как будто ненавидим за жадность», – думает она сейчас. У них перед носом помахали фунтовыми купюрами, их банковские счета пополнились, а теперь они столкнулись с реальностью – рядом поселились люди совершенно другой породы.

Находясь где-то посредине или снаружи, в зависимости от того, как на это поглядеть, Вивасия долгие годы присматривалась к обеим точкам зрения. Иногда это забавно. Атмосферу в сообществе за высокой оградой она считает скорее угнетающей. И не стоит корить Роба за уход. Удивительно, что он продержался так долго.

Вивасия давно уже могла бы – ей даже следовало – сбежать отсюда. Она долго-долго тупо ждала. Чего – и сама не знала. Пока не поняла сегодняшним утром.

Вивасия видит: Роб уже у края леса. Волчья Яма осталась позади. Здесь пролегла невидимая граница странного маленького поселения.

Впереди и чуть левее солнце силится пробиться сквозь низкие серые клубящиеся облака – оранжевый шар в серебристой дымке. Удивительный свет, и Вивасия мгновение любуется его сиянием, а потом какое-то движение на периферии поля зрения заставляет ее посмотреть в сторону.

Колодец Девы. Когда-то – источник чистой воды. В засушливом прошлом году он пересох, но теперь, наверное, полон. Он накрыт, никто им не пользуется, ему несколько сот лет. Сейчас это неровный ряд кирпичей, которые больше ушли в землю, чем возвышаются над ней, образуя подобие полукруга в чаще леса.

Солнце нового дня бросает на колодец юные лучи, а пыльца с кукурузного поля мерцает в воздухе крошечными светлячками – оранжевыми, желтыми и коричневыми. Цвета осени в ярком свете раскисшего от воды лета, которое еще и не начиналось.

Но внимание Вивасии привлекли не парящие пылинки. В конце концов, они проплывали у нее перед лицом и, слипаясь в хлопья, оседали на волосах весь сезон дождей.

Что-то… Что-то мелькнуло там. Она видела, хотя, может, ей показалось. Вот только что и раньше, когда стояла у окна.

Некоторое время Вивасия не двигается, глядя, как Роб поднимается на высокий холм, за которым, бывало, исчезал ее муж, ночь за ночью, день за днем.

Приближаясь к вершине, Роб прижимает руку к груди. Вивасия вспоминает то утро, когда он появился здесь впервые. Какое крепкое у него было тело и как он без труда, с тяжелым рюкзаком за плечами, мог подняться на холм и даже не вспотеть.

Здесь на долю Роба выпало слишком много для одинокого мужчины. Старые девы кормили его калорийными кушаньями, оставляя кастрюльки и судки на красных ступенях арендованного им дома. «Степфордские жены»[2] из новеньких пытались противопоставить этим приношениям белковые коктейли и безвкусные семечки, что, вероятно, лишь заставило Роба потянуться к жирной, богатой углеводами пище. Частенько случалось ему распить кружку пива с мистером Бестиллом, позавтракать с дрочилами из гольф-клуба или насладиться мартини в обществе женщин со стройными, точеными, как хрустальный бокал, фигурами.

Вивасия не давала ему ничего. Даже не смотрела в его сторону, хоть он и пытался проявлять вежливый интерес.

На гребне холма Роб останавливается и, уперевшись руками в колени, кашляет, выхаркивая мокроту из-за сигар, которые так любит вдовушка Рут, – маленьких коричневых черут. Вивасия видела, как он брал их у нее, вероятно не смея отказаться, чтобы не показаться грубым, а потом подсел на них.

Возле колодца раздается какой-то шорох. Вивасия выходит из подлеска, и ей уже все равно, видит ее Роб или нет, хотя одновременно она задается вопросом, чтó он увидит, если/когда взглянет на нее.

Вивасия, стараясь дышать ровно, подходит к колодцу и протягивает руки. Они послушно поднимают свои, повторяя движение Вивасии, и вкладывают маленькие ладошки в ее ладони. И в тот же миг мир вокруг вспыхивает яркими красками.

Вот чего она ждала! Они вернулись к ней, хотя прошло так много времени.

– Идем, Элизабет, пошли, Алекс, – бормочет Вивасия. – Идемте домой.

На обратном пути детские пальчики обвиваются вокруг ее пальцев. Ощущение такое неестественное, будто малыши не привыкли держаться за руку взрослого человека. Вивасия с нежностью глядит на их головки. Она не видела детей четыре года.

Женщина сжимает их руки в своих, преисполненная радости или безумия – это так тесно связано, – и дети с любопытством смотрят на нее, а потом быстро отводят взгляд.

Вивасия думает о приемных детях, которых раньше брала под опеку: некоторые из них, когда приезжали, не могли даже поднять на нее глаз. Но как же далеко они продвигались впоследствии! Как вырастали во всех отношениях под ее присмотром! Они расцветали, пока… пока однажды все это не прекратилось…

Она непроизвольно крепче сжимает детские ручонки, может слишком сильно, потому что мальчик начинает дрожать. Его сестра смотрит на него, и под ее взглядом он успокаивается.

Воздух вокруг них становится прозрачным, день вступает в свои права. Вивасия резко останавливается. Волчья Яма – замкнутое сообщество жителей, и все они до единого будут следить за ней с детьми. Неизменно стоящая на посту Джеки Дженкинс уже осталась позади.

Вивасии больше нельзя брать детей на попечение, и найдется немало дотошных граждан, которые сразу донесут на нее, как сделали в прошлый раз.

Она дергает детей за руки, не грубо, но достаточно сильно, чтобы стало понятно: они меняют направление.

– Теперь мы пойдем домой, – говорит Вивасия. – Сюда.

На ходу она окидывает детей взглядом. Элизабет одета в платье из темного вельвета. На Алексе – рубашка, которая, вероятно, когда-то была его лучшей, выходной, но теперь превратилась в обноски. Джинсы у него коричневые, однако, приглядевшись, Вивасия понимает, что раньше они имели обычный темно-синий цвет. Одежда на обоих влажная, то ли от дождя, то ли от росы на траве.

Вивасия идет вперед и тянет за собой детей. Не страшно, что у них ничего нет, бывало и похуже. Однажды к ней попала малышка, завернутая в полотенце, да еще в старое и жесткое. Вивасия сорвала его, как только соцработница передала ей девчушку, и сразу надела на нее новехонькую пижаму. Именно на такой случай в доме у Вивасии всегда лежала наготове стопка новой детской одежды разных размеров. Правда, в последнее время применения ей не находилось. Имя Вивасии больше не значилось в списке тех, кто может срочно прийти на помощь. Его не было вообще ни в каком списке. Но от одежды она не избавилась. Знала, что дети в ее жизни еще появятся. И упорно молила Бога, в которого не верила, чтобы такой день настал.

На главной дороге Вивасия затаивает дыхание. К ее дому можно подойти сзади, в том месте, где рядом с покореженным железным столбом отвалилась одна из секций забора, что ничуть не беспокоит остальное сообщество, ведь это далеко от их домов, а потому не является пятном на созданном ими безупречном жизненном пространстве.

Но почему нужно скрываться? Вивасия не делает ничего плохого, за исключением того случая. Да и тогда во всем был виноват он, а не она, однако его больше здесь нет, чтобы ответить за все.

Вивасия решительно вздергивает подбородок – бравада, о которой она, может быть, еще пожалеет. А теперь… Она так долго ждала этого дня. Пусть смотрят, пусть приходят.

Сжав еще раз в своих руках маленькие холодные ручки, она проскальзывает в калитку, до сих пор открытую настежь, и ведет детей к своему дому.

На кухне Вивасия вместе с детьми подходит к столу. Стол – сердце дома, так говорила мать, а ей – ее мать раньше, когда они обе были еще живы. Вивасия соглашалась с ними, пока были люди, собиравшиеся за этим столом. Он сидел за этим столом, когда был здесь, и дети. Другие – тоже. Друзья, как она их называла тогда, теперь – просто соседи. Подавали чай и разные напитки, в том числе шипучие, которые так любят дети, но она всегда стремилась соблюдать баланс между шипучками и более здоровым питьем.

Много детей прошло через этот дом, но последние двое – те, что теперь вернулись, стали для нее как родные. В родительском доме их не ждало ничего; пребывание здесь, с ней, было не просто передышкой от жизни с вечно скандалящими матерью и отцом. Впервые Вивасия осмелилась надеяться, более того, она начала задумываться, не усыновить ли их.

Такая тонкая линия разделяет опеку и настоящий прием в семью. В тот раз она дерзнула начать приготовления к последнему.

Тут все и случилось, детей забрали. Потом ушел он, и хотя его больше не было, ее имя внесли в какой-то черный список, да там оно и осталось.

Детям здесь больше находиться нельзя.

Прислонившись к раковине, Вивасия ощущает легкий трепет от того, что сделала сегодня – снова привела в дом детей.

– Вы голодные? – спрашивает она, а они смотрят на выдвинутые для них стулья. – Все хорошо, вы можете сесть, – добавляет Вивасия.

Дети не двигаются, а угрюмо таращатся не пойми куда, как будто Вивасии здесь вовсе нет.

При полном свете дня, который льется внутрь сквозь стеклянные двери на террасу, Вивасии удается хорошенько разглядеть их. Волосы у обоих длинные, темные, но не глубокого каштанового цвета, как у нее, а почти черные.

В животе у Вивасии вдруг что-то словно обрывается. Неприятная мысль пронзает ту часть ее сознания, которая еще сохраняет способность к здравомыслию.

Эти дети – не Алекс и Элизабет. Хотя те двое были крохами, когда она видела их в последний раз, в глубине души она понимает, что в конце концов севшие за стол дети – не они.

Она пытается успокоиться. Все хорошо. Как бы то ни было. Эти – тоже дети, и они пришли к ней. Они выбрали ее.

Вивасия, прищурившись, глядит на них. Думает, что, если она вымоет им волосы, дети вполне могут оказаться блондинами. Глаза у обоих одинаково зеленоватые, с оттенком изумрудного, яркие, но их портят покрасневшие веки и белки с лопнувшими сосудами. У Алекса и Элизабет глаза были пронзительно-голубые, а волосы светлые с розовинкой – тонкие, пушистые волосики на макушке, которые, Вивасия знала, когда отрастут, станут совсем рыжими. Она надеялась увидеть это. Но…

Вивасия встряхивает головой, чтобы отогнать болезненные воспоминания.

Но боже, какие худые эти дети! Они грязные, явно недокормленные, глаза у них тусклые, веки тяжелые, как будто они то ли хотят спать, то ли недавно проснулись.

А кожа… Она какая-то нездоровая. Что-то с этими детьми не так.

Как бывшая приемная мать, она видела всякое. Малыши попадали к ней голыми, бледными, в синяках и ссадинах. Только начавшие ходить воняли своим калом, вопили от страха при виде подгузников, которые она им пыталась надеть; никогда в жизни они не встречались с чем-то подобным, не чувствовали их на своей коже. Дети постарше – с большими пустыми глазами, впалыми щеками и привычкой вздрагивать, стоило ей невзначай слишком быстро двинуть рукой. Но тяжелее всего было с самыми старшими, которые за маской агрессии скрывали свой стыд за ночное недержание мочи.

Но эти двое… Их кожа… Это не синяки. Она имеет какой-то неестественный оттенок.

Вивасия думает о колодце Девы и старых народных сказках про существ, которые выходят через него на поверхность из других мест, других миров, других вселенных.

Она издает нервный смешок.

Городской фольклор.

Набрав в грудь воздуха, Вивасия обращается к девочке. Прежние надежды не желают развеиваться так быстро.

– Ты… Тебя зовут Элизабет? – Вивасия делает шаг к столу, к детям.

Те вжимаются в спинки стульев, их плечи соприкасаются, будто притянутые друг к другу какой-то магнетической силой. Оба молчат.

В бесконечной тишине стук во входную дверь заставляет Вивасию вскрикнуть. Она прикрывает рот рукой, торопливо извиняется и одновременно клянет про себя того, кто стоит за дверью. Дети никак не реагируют. Будто не слышали ни стука, ни вскрика Вивасии.

– Оставайтесь здесь, – распоряжается она.

Прикрывает за собой дверь на кухню и спешит в прихожую, бормоча под нос ругательства. Она понимала, что люди станут следить за ней, но надо же иметь совесть: пяти минут не прошло, как она забрала детей у колодца Девы, а уже кто-то барабанит в дверь.

Еще одна ужасная мысль – а вдруг на крыльце стоят родители?

Вивасия, бранясь сквозь зубы, распахивает дверь.

При виде стоящего за ней человека она моргает глазами:

– Ах… Это ты…

– Привет, – говорит Роб, не такой уж новый человек в их сообществе.

Вивасия могла бы побиться об заклад, что вместо него увидит кого-нибудь другого. Конечно, не Джеки Дженкинс – та ни с кем не разговаривает, только наблюдает за всеми издали. Не мистера Бестилла – он никогда не поднимается с постели раньше полудня. Но кого-то вроде Рут или новичков, которые не постыдятся сразу лезть со своими расспросами.

С этими людьми она справится, все-таки выросла с ними или привыкла к ним, да и есть в ней кое-что от матери и бабушки. Но Роб… Он другой. Он не принадлежит этому месту, и ему не следовало бы показывать такую самоуверенность, хотя люди вроде алкаша Бестилла, шишек из гольф-клуба и даже новых богатеев приглашали его в свой ближний круг.

Вивасия не проявляла к Робу особого дружелюбия. Она помнит, как впервые повстречалась с ним. Он спросил, может ли называть ее Ви. Она ответила «нет» и что ее имя Вивасия. Затем, сковав себя холодом, чтобы скрыть внезапно охватившее ее теплое чувство, заявила, что ему вообще не нужно никак ее называть.

Теперь Вивасия смотрит на Роба, но не прямо, а чуть поверх его плеча, чтобы избежать смущающего взгляда.

– Они в порядке? – спрашивает он.

– Что? – не понимает она, борясь с паникой. – Кто?

Роб нетерпеливо взмахивает рукой:

– Эти дети. Они были у колодца Девы. Я сперва не понял, что там. – Он замолкает, чтобы отдышаться, немного подается вперед, как будто примчался сюда бегом. – Они твои?

Какой трудный вопрос. Если Роб проводил время с местными, а он это делал, то должен знать, что дети не ее. Стоит сболтнуть лишнее, и ее слова станут известны всем, кто следит за ней. Лучше промолчать.

– Чего ты хочешь? – спрашивает Вивасия, уклоняясь от ответа. Огромный рюкзак виднеется из-за плеча Роба. – Ты переезжаешь?

Она случайно ловит его взгляд и опускает глаза, но все равно успевает заметить искру в его фиолетовых зрачках. Про себя чертыхается. Это первый в жизни вопрос, который она задала ему, несмотря на его многочисленные попытки завязать разговор.

Молчание тянется так долго, что Вивасия осмеливается покоситься на Роба. На его лице – забавная смесь горести и надежды.

– Может быть, вскоре, – отвечает он смиренным тоном. – Просто хотел заглянуть и убедиться, что с ними… – он указывает рукой внутрь дома, – все в порядке.

Вивасия вздрагивает, оправляется от испуга и делает шаг назад.

– С ними все хорошо. – Она кивает Робу, холодно, спокойно, вежливо, но ничего не предлагает.

Роб не двигается.

Вивасия чувствует, что сдувается. Ей необходимо каким-то образом заставить его уйти.

– Спасибо тебе. – Она улыбается, хотя уже так давно не улыбалась мужчинам, что уверена – ее улыбка напоминает скорее оскал. – Пока, – добавляет Вивасия и быстро захлопывает дверь.

Путь от двери до кухни занимает секунды, но за этот короткий срок она проникается уверенностью, что детей не увидит. Они исчезли так же быстро, как и появились. Подобно всем прочим детям до них.

Вивасия резко открывает дверь на кухню и с некоторой печалью понимает, что мальчик и девочка сидят там же, где она их оставила. На месте, как им было сказано. Но разве дети ведут себя так? Если только их не вымуштровали.

Вколотили послушание.

Они даже не изменили позы, так и сидят за столом плечом к плечу. Мальчик смотрит на плиту. Глаза у него большие и круглые, веки покраснели от усталости. Девочка – рядом с ним, но глядит прищурившись, почти с подозрением. Провожает взглядом Вивасию, пока та обходит стол, выдвигает из-под него стул, садится и рассматривает их.

Она дала бы им лет по пять. Они грязные, нечесаные и худые до такой степени, что можно подумать, будто их морили голодом. И еще эта странная кожа…

– Вы можете назвать ваши имена? – тихо спрашивает Вивасия.

Никакого отклика – ни ответа, ни движения, ни другой реакции.

Она переводит взгляд на мальчика:

– Ты Алекс?

Он смотрит на плиту.

– У вас есть мама? – Вивасия затаивает дыхание.

Хотя она и смеет надеяться, но знает: это так не работает. Дети не бездомные кошки, которых она может напоить, накормить, а потом они поселятся в ее доме и уютно устроятся там. Нельзя просто подобрать двоих детей на улице и оставить их у себя.

Или можно?

Ей?

Отчаявшаяся ее часть думает, что можно. Этих детей явно не любят, не хотят – только взгляните на них! Если за ними явится мать, Вивасия будет драться с ней, прежде чем отдаст их.

В церковь она не ходит. Ноги ее не было ни в одном храме после всех похорон четыре года назад. В отличие от большинства жителей поселка и несмотря на то, что она постоянно молится, Бога Вивасия сторонится. Его не может быть, раз столько всего ужасного происходит в мире – вот прямо здесь, в Волчьей Яме. Но сейчас она с изумлением думает: «Неужели Он и вправду есть?» И возможно ли, что Всемогущий одарил ее двумя этими детьми?

Сегодня перед рассветом, когда Вивасия проснулась, в спальне было темно и относительно прохладно, снаружи сквозь задвинутые шторы не раздавалось ни звука. Она не поняла, что ее разбудило, но это что-то подтолкнуло ее встать с кровати и выглянуть в окно, но не в своей спальне, а в той комнате, откуда видны пустыри, через которые тропинка ведет к колодцу Девы.

И там были они: две маленькие фигурки, присевшие на корточки у источника. Словно феи или эльфы. Подсвеченные самым странным светом, какой она только видела.

Это и правда показалось ей каким-то знаком. Наградой за ту жизнь, что она пыталась вести, – правильную.

Теперь взгляд Вивасии устремляется к окну, к колодцу Девы за двумя изгородями – ее собственной и той, что выстроило сообщество.

Вивасия поеживается. Бог не стал бы награждать ее. Она заслуживает только наказания.

Она снова глядит на детей. Мальчик еще теснее придвинулся к девочке, прислонился к ней. Девочка оседает под его незначительным весом. Ноги у мальчика трясутся, пальцы рук подрагивают, веки отяжелели.

Дети выглядят… слабыми.

Вивасия вскакивает.

– Я дам вам поесть, – говорит она. – Вы, наверное, голодные.

«Голод тут налицо», – думает Вивасия, выхватывая хлеб из шкафчика, масло из холодильника, достает все домашние варенья, какие у нее есть.

Она делает все быстро – режет, намазывает, наливает молоко в стаканы. Ставит тарелку с хлебом на поднос, молоко – туда же. В последнее мгновение вспоминает про печенье и прихватывает его тоже.

Поворачивается к столу. Там никого.

Колени словно обдувает ветерком, и появляется какой-то неопределенный аромат, внезапный и острый, как запах подгнивших фруктов.

Дети здесь, у ее ног, так близко, что она чувствует и обоняет их.

Вивасия, вскрикнув, вздрагивает. Молоко выплескивается из стакана. Одно из печений прокатывается по подносу и переваливается через край.

– К столу! – командует Вивасия.

Голос у нее сдавленный, высокий. Звучит испуганно, она сама это понимает, да и сердце стучит часто-часто.

Это явление не новое. Вивасия много лет испытывала такое. Только после того, как он ушел, сердцебиение немного смягчилось. Теперь оно мстительно вернулось, и она снова задыхается.

«Это оттого, что отвыкла», – говорит себе Вивасия. Вот и вздрагивает от всякой мелочи.

Однако дети не двигаются. Из-за подноса перед грудью ей плохо их видно, поэтому Вивасия перемещает поднос влево и смотрит вниз.

Дети – совсем крошки – таращатся на нее. Глаза большие, но усталые, словно им обоим лет по сто. Вивасия надолго растекается лужицей нежности. Затем переводит взгляд ниже. У мальчика в руке нож. Ее нож для чистки овощей. Она узнает его по перламутровой ручке. Эта реликвия досталась ей от бабушки. Ножик всегда наточен, Вивасия следит за этим; лезвие прекрасно подходит для атаки на недозрелые фрукты.

Мальчик быстро отводит руку назад. Глаза у него теперь другие, белки красные – волчьи глаза, а лезвие со свистом летит к Вивасии.

2. Вивасия – раньше

Они поженились апрельским утром. Весь день лил дождь. Фотографий перед входом в ратушу, где их расписали, не существует. Прием, устроенный матерью и бабушкой Вивасии, проходил в соседнем поселке в заведении под названием «Бык».

Серафина Бестилл подарила Вивасии сертификат на посещение фудкорта, расположенного в нескольких милях от дома, и пожелала удачи.

Чарльз Ломакс, новоиспеченный муж Вивасии, обиделся на это.

– Зачем нам удача? – спросил он холодно.

Раньше Вивасия не слышала у него такого тона, но каким-то образом, вероятно инстинктивно, все поняла.

Она от души поблагодарила Серафину за подарок и повела Чарльза в бар. Там Вивасия попыталась унять его гнев выпивкой, которую они с трудом могли себе позволить и от которой он отказался.

Из-за отсутствия денег медового месяца у них тоже не было. У Кей, бабушки Вивасии, Чарльз одолжил автомобиль, принадлежавший деду Вивасии – Стивену. Дед умер пять лет назад, и стареньким коричневым «фордом-универсалом» с тех пор почти никто не пользовался.

Они успели доехать только до Айксворта, деревни в шести милях по дороге, и там старичок-«форд», покряхтев, встал.

Вивасия наблюдала в боковое зеркало, как Чарльз пинал машину.

Впереди виднелся указатель, обещавший ночлег и завтрак. Вивасия порылась в кошельке и достала оттуда пятьдесят фунтов, подаренных им на свадьбу Слепой Айрис.

– Мы можем остановиться там, – сказала она через окно Чарльзу, помахав ему банкнотой. – Романтичная брачная ночь.

Он взял бумажку, аккуратно сложил ее и сунул в карман, после чего спросил:

– Ты спрятала их от меня, жена?

Вивасия рассмеялась. Немного нервно.

Чарльз снял номер в гостинице. Вивасия мялась рядом с ним, вцепившись пальцами в стойку регистрации.

«Мистер и миссис Марк Мантель», – написал он в книге.

– Немного поразвлекаемся. – Чарльз подмигнул Вивасии, а потом сказал сотруднику за стойкой: – Завтракать мы не будем.

Обеда у них тоже не было. Перенервничав в день свадьбы, Вивасия почти ничего не ела. Вместо этого она сидела у окна и наблюдала за тем, как дождь медленно превращается в мокрый снег. Чарльз улыбнулся ей и, назвав женой, поманил к себе.

На этот раз он произнес это слово с улыбкой, и Вивасия вновь узнала в нем человека, который ухаживал за ней до свадьбы.

Утром неподалеку от отеля их ждало такси. Чарльз торопливо вывел Вивасию на улицу и назвал водителю адрес их дома в Волчьей Яме. Они проехали мимо дедовского коричневого «форда», так и стоявшего примерно в полумиле от гостиницы.

Позже, когда Вивасия складывала пиджак от костюма Чарльза в пакет, чтобы отдать в чистку, она нашла в кармане подаренные Айрис пятьдесят фунтов, все так же аккуратно сложенные.

Она оставила банкноту в прихожей на столике у телефона; позаимствовала тридцать фунтов у матери и пообещала двадцать из них механику Полу, если ему удастся забрать машину Кей с обочины дороги в Айксворте, и еще десять, если он сможет устранить вмятину, которая осталась на боку «форда» от пинка Чарльза.

Через день машина снова стояла в гараже у Кей.

Свадебный подарок Айрис исчез со столика в прихожей. Вивасия не упоминала об этих пятидесяти фунтах, Чарльз тоже.

Они поселились в доме Кей. В поселке было всего шесть домов, построенных в двадцатые, из них пять стояли в ряд: Серафины и ее мужа мистера Бестилла, Слепой Айрис, вдовы Рут и в самом конце – Джеки и Келли Дженкинс. Стефани, мать Вивасии, жила в маленьком угловом коттедже.

Когда Чарльз объявил о своем намерении жениться на Вивасии, Кей, к тому времени ослабевшая – но только телом, а никак не умом, – решила принять давнишнее приглашение дочери и переехала к ней. Молодожены разместились в доме, где Вивасия провела свое детство. Он стоял изолированно, позади остальных пяти, в отдалении от разбитой дороги, так что близких соседей у них не было. Вивасия любила этот дом.

Работала она в гостинице на окраине поселка. Волчья Яма – место глухое, заезжих людей мало, так что Вивасия была там и за управляющего, и за горничную, регистрировала гостей, а иногда работала и за повара. Приятельниц у нее почти не было, вот разве что Линда, которая по вечерам вела Книжный клуб и вечно надоедала Вивасии приглашениями. Иногда Вивасия приходила, но женщины там были другого уровня.

Лучшей подругой Вивасии стала Келли Дженкинс. Двух более разных людей не сыщешь, но они выросли вместе. Общее в их судьбах позволяло им дружить. Обе не знали своих отцов, у обеих были сильные, независимые матери. Это и еще отсутствие других детей в округе сблизило девочек.

Чарльз называл себя коммивояжером. Его заработок зависел от выгодных сезонных сделок. Вивасия знала одно: их финансы всегда находились не в лучшем состоянии.

На работу и с работы она ходила пешком, обычно останавливаясь по пути домой у Стефани. Три поколения, прихлебывая чай, смотрели в окно на земельные участки. Садами их не назовешь, хотя кусок земли имелся у каждого дома. Абсурдное количество полей.

– Пропадают, – говорил мистер Бестилл.

Рут высказывалась в том духе, что их можно использовать для строительства жилья.

– Возможно, так и будет в будущем, – вставил свое слово Чарльз.

Иногда Келли приходила посидеть с ними и пила вместо чая вино, которое ей предлагали. Старшие женщины любили ее рассказы о ночных приключениях и проведенных вне дома выходных. Кей, всегда слишком дерзкая, чтобы сойти за бабушку, обменивала свою чашку чая на бренди.

– Наслаждайся, девочка, – подбадривала она Келли. – Молодым бываешь лишь раз.

Вероятно, такие мысли посещали только Вивасию, но ей часто казалось, что все три глядят на нее с жалостью, как будто она тратит лучшие годы жизни на брак с человеком, к которому, казалось, никто не мог подступиться.

Однажды в понедельник вечером, пока Вивасия пила чай с мамой и бабушкой, Кей сунула ей в руки пухлый конверт.

– Документы, – сказала она. – Дом и земля. Теперь – твои.

Вивасия округлила глаза. Она знала, что в конце концов дом, где она живет, будет принадлежать ей, но случится это еще не скоро. И разумеется, разве он не должен перейти сперва к Стефани, а уж потом, через несколько десятков лет, к ней, Вивасии?

– У меня есть дом, – сказала Стефани, обводя рукой симпатичный зимний сад, где они сидели.

– А мне хочется увидеть, что у тебя все о’кей, пока я еще над землей, – добавила Кей, блеснув черным юмором.

Стефани, с заляпанными глиной руками, улыбаясь, ушла в свою студию. Когда Вивасия и Кей остались вдвоем, бабушка подалась вперед и постучала пальцем по конверту:

– Не размахивай им. Пусть никто не знает, что бумаги у тебя. – Ее яркие голубые глаза, которые унаследовала Вивасия, смотрели пронзительно и ясно. – Только ты, твоя мать и я. Поняла, дорогая?

Вивасия кивнула. Она любила эту деревню, любила всех живших здесь людей, но она поняла. Ее бабушка и люди вроде мистера Бестилла, Айрис и Рут принадлежали к другому поколению. Они порицали любопытство и в то же время пытались влезать в соседские дела.

– Поняла, ба, – отозвалась Вивасия.

Кей настояла на том, чтобы проводить внучку домой, хотя идти было всего несколько сот ярдов. Вивасия держала ее за руку – своего рода поддержка, но Кей была слишком независима, так что пришлось делать вид, что они просто идут рука об руку. Скорее привязанность, чем помощь.

– Может, мне лучше держать бумаги у себя? – размышляла вслух Кей, пока они шли по дорожке к парадному входу дома Вивасии, как он теперь официально назывался.

– Я сохраню их, ба, – пообещала та.

Долгая пауза.

– Когда я говорю, что никто не должен знать, что ты теперь владелица дома, я имею в виду… – Кей возвела глаза к окну спальни, где теперь проводили ночи Вивасия и Чарльз.

– О, – сказала Вивасия. – Ну ладно.

Кей похлопала внучку по руке и потянулась к ней, чтобы поцеловать. Ее сухие, как бумага, губы коснулись щеки Вивасии.

Чарльз не знал границ. Он совал свой нос всюду. Однажды, еще до того, как Кей официально сменила местожительство, домой прислали ее банковскую выписку. Чарльз вскрыл конверт, адресованный Кей, и прочел письмо, присвистывая над цифрами, пока Вивасия не забрала у него листок. Стыдясь сказать бабушке, что Чарльз ознакомился с содержимым конверта, Вивасия разорвала письмо на кусочки и сожгла в камине.

Документы она решила положить в чемодан, один из трех, стоявших на платяном шкафу. Поездок в отпуск у них не будет, потому как денег на отдых не предвидится.

Наличие собственности на дом смягчило удар от легкого разочарования, которое Вивасия испытывала до сих пор. Она призналась в этом себе однажды вечером, пока ждала возвращения домой Чарльза. Тайное знание о существовании этих документов поддерживало ее, давало силы продолжать жить – ходить на работу, делать то, что от нее требовалось, все чаще возвращаться в пустой дом, погруженный в темноту, ведь ее муж приходил вечерами все позже и позже. Чарльз никогда не объяснял ей, где был, а спрашивать Вивасии не хотелось.

Пока однажды, примерно через месяц, он вовсе не появился дома.

3. Вивасия – сейчас

При виде рассекающего воздух лезвия Вивасия с размаху грохает нагруженный угощением поднос на стол и отскакивает в сторону.

Смутное воспоминание пытается пробиться наружу. Кто-то швыряет нечто, размахивает импровизированным оружием… Вивасия закапывает картинку поглубже, она хорошо научилась это делать. Пятясь, обходит стол и оказывается у двери на террасу. Надавливает на ручку и вываливается наружу. Дверь с грохотом захлопывается, а Вивасия, испустив крик, закрывает лицо руками.

Секунды не проходит, как слышится шум, громкий стук, топот ног по дорожке, кто-то врывается в калитку.

Чертов Роб опять здесь.

Он выражает тревогу, как вроде бы всегда. Вивасия не знает, отвечает она ему или нет. Если да, то, вероятно, груба с ним. Как обычно. Это ново для нее – резко говорить с кем-нибудь, а временами игнорировать. После ей почти всегда стыдно. Но не настолько, чтобы извиняться. Вивасия поворачивается спиной к Робу и робко заглядывает в окно, боясь, что мальчик изменил траекторию удара и направил острое, смертоносное лезвие на свою молчаливую сестру.

Нож по-прежнему у него, но в его маленьких руках появился еще один предмет.

Яблоко.

Теперь Вивасия понимает, что на кухне, в корзинке у нее за спиной, лежали яблоки. Туда, а не в нее метил ножиком мальчик.

Она чувствует себя глупо. Идиотка. Это же дети. Они не нападают на людей.

Не обращая внимания на Роба, Вивасия проскальзывает в дом. Закрывает за собой дверь. Нащупав край шторы, задергивает ее, чтобы Роб ничего не увидел.

Дети уже накинулись на яблоко. В буквальном смысле слова накинулись, оба как голодные лисы или волки. Кожура упала на пол волнистой полоской. Девочка выбрасывает руку и хватает ее. Засовывает в рот целиком. Такое ощущение, что дети не ели месяц.

– Смотрите, – дрожащим голосом произносит Вивасия, – вот хлеб с маслом. И печенье. – Она указывает на поднос, стоящий на столе.

Начинается настоящая бойня.

Вивасия, споткнувшись, плюхается на стул и наблюдает за детьми. Сама не замечает, что плачет. Тихо, беззвучно, как привыкла.

Пир обрывается внезапно, когда у мальчика начинается рвота. Он оседает на пол, наклоняет голову и выблевывает все только что съеденное себе на колени.

Вивасия ахает. Надо было раньше думать! Оголодавших детей нужно кормить осторожно, понемногу, так же как человеку, страдающему от обезвоживания, следует пить маленькими глотками.

Девочка быстро берется за дело. Она хватает кухонное полотенце, висящее на краю раковины, и вытирает мальчику лицо и руки, а сама при этом продолжает тянуться к опрокинутому подносу, не глядя берет с него кусочки еды и сует себе в рот. Осторожно, бросив взгляд на Вивасию, поднимает нож и кладет его на стол, после чего пир возобновляется.

Она заботится о мальчике, понимает Вивасия. Знает, как это делать. Сколько уже времени малышка исполняет эту роль? Интересно, а о ней кто-нибудь заботился?

Почему-то Вивасии не хочется прерывать трогательную, но ужасную сцену, которая разыгрывается у нее на глазах. Но, напоминает себе она, опекать маленьких – это обязанность взрослых. Нужно показать это детям. Пусть знают, что теперь есть человек, который о них позаботится.

Который будет их любить.

– Пора купаться! – весело и протяжно произносит она. – Сейчас мы вымоем вас обоих, верно?

Услышав ее голос, дети поднимают на нее глаза, но не двигаются.

– В ванную! – командует Вивасия. – Ну же, идите за мной.

Она шагает мимо них и дальше через прихожую – к лестнице, где осторожно оглядывается. Удивительно, но дети следуют за ней. Девочка впереди, мальчик держится за ее руку. Кухня у них за спиной – это катастрофа. Вивасия на мгновение задерживает там взгляд. Все вверх дном. Значит, в ее доме снова дети.

Она улыбается, показывает им жестом, чтобы встали впереди, и так, все вместе, они поднимаются по лестнице.

Хотя счастье заливает Вивасию, она беспокоится. В любую секунду может раздаться стук в дверь. И на этот раз появится не надоеда Роб, а полиция. Вивасии легко представить, как это будет выглядеть.

Сунут ей под нос фотографию: «Вы не встречали этих детей? В последний раз их видели здесь неподалеку».

Вивасия перестает дышать. Что она им ответит?

Теперь ей все представляется ясно. Надев на лицо маску озабоченности, она вглядится в снимок и скажет: «Нет, я их не видела».

Она солжет.

Легко и радостно солжет представителям закона.

Внезапная мысль поражает Вивасию, и она бросается вниз, оставив детей стоять около ванной. Тихонько приоткрывает дверь на террасу и выглядывает наружу. Роба в саду нет. Вивасия быстро возвращается в гостиную. Шторы здесь раздвинуты. Ее коттедж скрыт от любопытных взглядов, но только из соседних домов. Однако любой обитатель поселка может спокойно совершать утренний моцион под ее окнами.

А что, если полицейские наткнутся на праздношатающегося Роба и сунут фотку ему под нос? Что скажет им он?

Вивасия сникает: Роб скажет правду. Какой нормальный человек в здравом уме станет лгать о двух пропавших детях?

Она задергивает шторы, взбегает по лестнице, чтобы сделать то же самое в спальне, и, не переводя дыхания, спешит обратно к ванной.

Дети там, где она их оставила. Может, они у нее и ненадолго, но сейчас они здесь. И самое меньшее, что она может сделать, – это вымыть их.

Сверкнув в сторону малышей улыбкой, Вивасия наполняет ванну. Ловко снимает с детей одежду, а они стоят покорные, неподвижные, глаза устремлены куда-то ей за спину.

Она берет Элизабет за руки. Ногти у девочки обломаны, зазубрены, под ними – грязь. Как будто она себя откуда-то выкапывала.

Вивасия передергивает плечами и осматривает тела детей, стараясь не слишком пристально вглядываться в них.

Здесь, в ярком свете ванной, дети открываются ей в своей первозданной наготе, и вновь становится очевидно: с ними что-то очень-очень не так. Кожа у них совсем зеленая. Перед ней – как будто два инопланетянина. Но Вивасия в такие вещи не верит. Кроме того, она ясно видит пульсацию бьющихся сердец под обтянутыми кожей ребрами. Возможно, зеленый оттенок – это аллергия или недостаток какого-то жизненно важного витамина.

Они не создания из другого мира, а дети, которые отчаянно нуждаются в помощи. Их необходимо обследовать у специалиста, проверить состояние здоровья, умственное и физическое развитие. Вот тут-то и загвоздка. Раньше дети попадали к ней через официальные каналы. С одобрения, так сказать. Если она отведет этих двоих к профессиональному врачу, возникнут вопросы: кто они вам? Как их зовут? Сколько им лет?

Она не сможет ответить ни на один.

Вивасия пытается вспомнить людей, у которых есть какой-то опыт, кто мог бы помочь ей без огласки. Своих знакомых. Она называет их так, потому что друзей у нее нет, только знакомые. Женщины одного с ней возраста, живущие в поселке, считают себя ее подругами. Вивасия ловко обманывает их: ходит к ним в гости, занимается с ними пилатесом, обменивается рецептами блюд, как хорошая домохозяйка.

Вивасия позволяет им считать себя ее приятельницами. Так проще. Но она никогда ни о чем их не просит. И никогда им не доверится.

Есть одна женщина, Линда. Она не из Волчьей Ямы, но местная, из соседней деревни, не обнесенной железным забором, так что ей не приходится жить под постоянным надзором за запертыми воротами. Раньше, много лет назад, когда у Вивасии еще была жизнь, когда она только недавно вышла замуж, они обе состояли в одном книжном клубе. Потом все это случилось с ним, с детьми и ее семьей, и ей пришлось уйти в глубокую тень.

Но можно черкнуть Линде пару строк. Эта женщина вроде бы всегда понимала Вивасию. Никогда они не говорили ни о чем вслух, но Линда как будто все равно знала.

Телефон Вивасии – мобильник, который она теперь почти не включает, – лежит в ящике прикроватной тумбочки. Она достает его, радуясь, что в нем еще осталось немного заряда. Набирает сообщение Линде:

Ты когда-то работала медсестрой, да? Знаешь что-нибудь о том, отчего у человека может быть зеленая кожа (не как синяк, а по всему телу)?

Вивасия отправляет эсэмэску. Запоздало понимает, что не написала ни приветствия, ни других слов вежливости. Словно вообще забыла, как общаться с посторонними. Одичала. Она смотрит на детей. Может, потому ее и выбрали для этих двоих. Есть у нее с ними что-то общее.

Ванна наполнилась. Вода теплая, мыло наготове.

– Забирайтесь, – велит Вивасия детям.

Они делают это, опять без суеты. Осторожно садятся лицом к лицу. Мальчик легонько хлопает ладонью по воде. Девочка рассматривает кафельную плитку на стене.

Телефон Вивасии тренькает, она вздрагивает – пришло сообщение. Хватает мобильник. Ответ Линды:

Кто это?

Вивасия вздыхает. Навык утрачен. Она даже не подписала свое сообщение. Пишет:

Это Вивасия. Я раньше ходила в Книжный клуб. Как ты, Линда?

Последнюю фразу она добавляет в спешной, неумелой попытке проявить вежливость, кладет телефон на пол и поворачивается к детям.

– Пожалуйста, скажите мне, как вас зовут? – просит их голосом не громче шепота, который смешивается с поднимающимся из ванны паром.

Девочка глядит на нее, ее глаза блестят, но ничего не выражают.

– Меня зовут Вивасия, – добавляет женщина.

Глаза девочки слегка расширяются, она поднимает руку, с нее капает вода, и указывает за спину Вивасии. Та оборачивается. Позади нее – сухие цветы в вазе.

– Тебе нравятся цветы? – спрашивает Вивасия, чуть-чуть перебирая с наигранным восторгом, и резким движением руки переставляет вазу на край ванны.

Снаружи уже вовсю лупит дождь.

Девочка вытаскивает сухую розу и внимательно ее рассматривает. Мальчик следит глазами за движениями сестры.

– Красиво, правда? – улыбается Вивасия. – Позже, когда вы будете чистыми и дождь закончится, мы пойдем в сад. Там много цветов. Настоящих. – Она умолкает, ловит взгляд девочки. – Живых цветов.

Вивасия обдумывает свои слова. Да, она может вывести детей наружу через заднюю дверь. Ее дом стоит уединенно, отдельно от других. Его не видно ниоткуда – ни из новых роскошных особняков, ни из старых коттеджей, с которых начался поселок.

Она принимается отмывать детей, мягко намыливает, стараясь не содрогаться, когда ее пальцы касаются их странной зеленой кожи.

Девочка так и держит цветок в руке, даже когда Вивасия аккуратно отклоняет назад ее голову и моет шампунем волосы, сперва ей, потом мальчику.

Наконец дети вымыты. Вивасия рассматривает их. Она не ошиблась в своем изначальном предположении: они оба блондины.

И оба прекрасны.

Но все такие же зеленые.

Вивасия размышляет: откуда они взялись? Как оказались здесь? Волчья Яма не город с торговым центром, где ребенок может потеряться. Тем более двое детей!

Мысль, возникшая снова, обдает жаром отчаяния. Эти двое – ее пропавшие дети, которых забрали, когда они были крошечными, пухлыми и розовыми, почти новорожденными младенцами.

Любовь, которую она отдала им тогда, которой наполнила их, может быть, они впитали ее в себя. Запомнили это. И вернулись за новой порцией.

– Алекс… – шепчет Вивасия. – Элизабет… Мои малыши…

Дети отводят глаза и смотрят в стену.

Она оставляет их на некоторое время стоять в ванне. Кажется, им нравится вода. Судя по ее грязно-коричневому цвету, можно представить, сколько времени этих малышей не купали. Вивасия осторожно спускает воду и снова наполняет ванну теплой и чистой.

При воспоминании о других детях, которые бывали здесь, у нее щемит сердце. Брызги, визг, крики, даже слезы и плач. Тогда эти двое были счастливы у нее. Что случилось с ними за прошедшие годы?

Телефон снова подает сигнал, и мальчик вздрагивает. Вивасия тихонько гладит его по плечу, вытирает руки и читает новое сообщение от Линды:

Ты возвращаешься в Книжный клуб? Мы скучаем по тебе!

Я не была медсестрой, просто работала в регистратуре клиники. Спроси Роба о своей проблеме с кожей, он раньше был врачом.

Вивасия разбирает текст строчка за строчкой. Она не собирается возвращаться в Книжный клуб. На мгновение вспоминает те вечера. Они были бегством, попыткой затеряться в литературе – классике или развлекательном чтиве. Обычно она пропускала недели, посвященные криминальным романам или ужасам. Тогда ей хватало кошмаров в реальной жизни.

Следующая фраза – ложь. Никто по ней не скучает. Сомнительно, что они вообще заметили ее отсутствие.

А что это Линда написала про Роба? Она имеет в виду бродягу Роба, которого иногда называют Новичком? Что знает о нем Линда, живущая через одну деревню к югу отсюда?

Мысль, что Роб – врач, какая-то несуразная. Он просто обеспеченный человек, который тратит отцовские деньги на путешествия по стране, как переросток, пропускающий год в школе. По крайней мере, так считает Вивасия.

Вот почему он сошелся с живущими здесь «степфордскими женами» и их мужьями и еще с этими идиотами, которые носятся взад-вперед по дороге к полю для гольфа и обратно.

Хотя у Роба красивые руки. Как будто он ухаживает за ними. Она случайно обратила внимание, но ведь обратила.

Вивасия смотрит на свои руки, сейчас красные от горячей воды. Ладонь иссечена тонкими белесыми шрамами – напоминание о ночи, которую она предпочла бы забыть, но никогда не сможет.

Телефон пищит снова. Опять безотказная Линда:

Вот номер Роба!

Что-то – ревность? – пронзает Вивасию. Значит, у книжноклубницы Линды есть номер Роба.

Вивасия кладет мобильник. День только начался, а она уже пообщалась со столькими людьми. Это слишком. Вивасия заставляет себя вернуться в настоящее.

Она до сих пор не одета. Дети наконец чистые и сидят в чуть теплой воде.

Вивасия стаскивает с перекладины банное полотенце и замечает, что мальчик дрожит.

Черт, черт, разве можно быть такой глупой? Дура. Ненормальная. Чокнутая. Уродка. Дрянь.

Вивасия резко втягивает ноздрями воздух. Нет. Это не ее слова. Кого-то другого. Она не дура и не дрянь. Она – мать. Наконец-то. И даже самые лучшие матери иногда путаются и совершают нелепые ошибки. Это не страшно. Сейчас июль, остывшая вода не повредит им.

Тогда почему дрожит Алекс?

Вивасия сгребает его в охапку первым, заворачивает в полотенце и подтыкает уголок, чтобы не разматывалось. Тянется к Элизабет, которая все еще сжимает в руке цветок. Девочка уклоняется и выбирается из ванны сама.

Одежда! Вивасия вспоминает свою прежнюю мысль о вещах, оставшихся от других детей, проходивших через ее руки в течение долгих лет. В шкафу найдется что-нибудь подходящее для этих двоих.

Она достает еще одно полотенце и закутывает в него девочку.

– Ждите здесь, – командует Вивасия, выпрямляется и быстро идет на площадку лестницы, открывает дверцу встроенного шкафа и осматривает аккуратные стопки стираной детской одежды.

Давно уже она не заглядывала сюда. Все эти вещи – реликвии утраченного для нее прошлого. Они разложены на полках по возрастам и размерам с аккуратностью, граничащей с одержимостью. Не ее рук дело, опять же, а его. Он любит порядок.

«Любил», – напоминает себе Вивасия, снимает с полки стопку одежды для пятилетних и закрывает дверь в прошлое.

Делая это, она не может отмахнуться от того, что диктует здравый смысл. Хотя эти дети малы и, очевидно, плохо питались, по возрасту они совсем не похожи на Алекса и Элизабет.

Сердце у нее падает, но воспаряет вновь. Какая разница! Они же здесь, они пришли к ней. Может, это и не те дети. А может, и те. Случались вещи и постраннее.

Шорты в голубую полоску и темно-синяя футболка – для него, решает Вивасия, перебирая одежки. Натягивает их на податливую фигурку мальчика. Вот он стоит, одетый по сезону. Костюмчик ему великоват, но прямо сейчас ей не хочется снова открывать шкаф и вываливать на себя новый груз воспоминаний.

Вивасия двумя пальцами берет снятую с детей одежду и задумчиво держит ее. Даже стирать не стоит, решает она. Вещи задубели от засохшей на них грязи, к тому же они слишком теплые для этого времени года.

Она выворачивает их наизнанку, по привычке ощупывая карманы. В вельветовом платье девочки пальцы на что-то натыкаются. Вивасия выуживает оттуда… клочок бумаги с печатным текстом с обеих сторон – вырванный из книги лист.

Поперек него жирным черным фломастером написано имя.

Знакомое ей, как свое собственное.

Мир вращается вокруг и наконец останавливается.

4. Вивасия – раньше

В те первые месяцы брака Вивасия думала о Келли, жившей через два дома от нее.

Келли не стала бы мириться с отсутствием мужа по ночам.

В один из своих редких выходных Вивасия постучалась в дверь к подруге.

– Еще спит, – сказала Джеки, мать Келли, ткнув большим пальцем в сторону лестницы.

От одного вида Келли, лежащей в постели с головой под одеялом в комнате, пропахшей травкой и водкой, Вивасии стало веселее. Келли – это Келли, она никогда не изменится.

– Мне нужен твой совет, – объявила Вивасия, когда взлохмаченная голова подруги высунулась наружу.

– Уфф… – Келли провела рукой по лицу. – Черт, сколько времени?

– Полдень! – воскликнула Вивасия. – Давай поднимайся!

Дожидаясь, пока Келли оденется, Вивасия размышляла, почему ей легко командовать подругой, а с мужем разговаривать в таком тоне она не смеет.

– Мы в тупике, – сказала Вивасия, когда они гуляли по пустырям, которые формально считались их садами.

– Уже? – Келли зажгла сигарету и выпустила колечки дыма в теплый майский воздух.

– Я… я думаю, может, меня недостаточно. – Вот, она сказала это.

Впервые позволила себе произнести вслух слова, которые трудно говорить даже про себя.

Келли изучала ее, глядя сквозь смог красного «Мальборо».

– Как секс? – спросила она.

Вивасия пожала плечами:

– Хорошо.

– Для тебя или для него?

Вивасия покраснела:

– Для меня.

– Врешь. – Келли откинулась на траву. Тяжелый рокот выхлопных газов от проплывавшей по улице флотилии гладких черных машин раскатом грома пронесся по улице. – Я думаю, Чарльз хочет быть одним из этих мужиков.

– Каких мужиков?

– А тех, которые таскаются туда каждый день. – Келли махнула рукой в сторону поля для гольфа. – Дома – прекрасные жены, двое-четверо детей и так далее и тому подобное. Статус. – Она сделала упор на последнее слово. – Он хочет быть значительным. Чтобы на него смотрели снизу вверх.

Вивасия удивилась: откуда Келли знает, к чему стремится Чарльз? Общались они мало. Чарльз и Келли – два самых важных человека в ее жизни – от души ненавидели друг друга.

Она подумала об одиночестве дома. О том печальном факте, что Стефани и Кей всегда чем-то заняты. Стефани – в своей студии, Кей по вечерам рысцой бегает играть в бридж или отправляется на пешие прогулки с пожилыми обитателями поселка. Келли за одну ночь вне дома успевала получить все радости жизни. Чарльз крутился, мухлевал, сплетничал…

Они могли бы завести ребенка.

Их ребенка.

Ее ребенка.

Теперь секс стал лучше, раз в нем появился смысл, обнаружила Вивасия. Чарльз тоже как будто повеселел.

– Я знал, что в тебе это есть, – заметил он, хлопнув ее по ягодицам.

Вивасия не совсем поняла, о чем он. Но уточнять не захотела.

В тот день, когда Вивасия заподозрила, что беременна, жестянка с деньгами оказалась пуста. Деньги в банке неприкосновенны – они там для оплаты счетов. Так вели хозяйство ее бабушка и мать. Каждый месяц для необходимых покупок и редких развлечений со счета снимались наличные. Вивасия тщательно следила за деньгами. И не сомневалась в своих правах на них: все они шли из ее небольшого заработка. Чарльза она о деньгах никогда не спрашивала, хотя они и состояли в браке. Общего банковского счета у них не было – всего лишь одна из многих составляющих, до которых они как супружеская пара пока так и не добрались. Свою девичью фамилию Вивасия тоже менять не стала. И сомневалась, хочет ли этого. Ей нравилось быть Уильямс, третьей в череде сильных женщин, которых знали и уважали в деревне. Пусть даже Вивасия чувствовала, что сама она не соответствует данной категории.

В то пятничное утро ей были нужны деньги на автобус. После работы она собиралась на прием к зубному врачу, так что придется поехать в город, а не возвращаться домой пешком, как обычно. Однако жестянка пустовала – ни одной монеты, ни одной бумажки, – хотя со дня зарплаты прошло всего две недели.

Конечно, это не катастрофа. Она могла просто снять немного наличных в банкомате.

На работе в тот день Вивасия чувствовала себя так, будто совершила какую-то промашку. Не случалось еще такого, чтобы у нее кончились деньги до зарплаты. Потом она подумала о Келли, которая все свои заработки транжирила в ночных клубах, на сигареты, травку, алкоголь и вечно занимала у матери. Одно и то же повторялось из месяца в месяц, и от этой мысли настроение у Вивасии немного улучшилось.

Пока она не вставила карточку в банкомат и тот не проглотил ее.

Вивасия зашла в отделение банка, чтобы прояснить ситуацию. «Денег нет», – ответили ей, удостоверившись, что она – это она, и распечатали баланс счета и последние транзакции. Все пропало, огромные суммы были сняты с карты за последние пару месяцев в банкоматах здесь, там и повсюду.

Две тысячи фунтов!

Новая схема, деловая сделка, сказал Чарльз, заявившийся домой после полуночи. Поэтому он так тяжело и много работал, и, кроме того, он говорил ей, разве она не помнит?

Это сбило Вивасию с толку. Она была уверена, что он не просил у нее взаймы две тысячи фунтов. Такое она не забыла бы.

Чарльз холодно взглянул на нее:

– Я точно помню, что говорил тебе. Ты же, со своей стороны, не обратила внимания, потому что здесь была она, твоя подруга. – Он тоном закавычил последнее слово, и Вивасия поняла, что Чарльз говорит о Келли; он всегда делал это, когда упоминал ее.

– Вы обе тогда налакались до одури, – припечатал Чарльз.

Вивасия вспомнила тот вечер. Келли пришла к ней ужинать, когда Чарльз сказал, что задержится допоздна. Обычно она появлялась только в его отсутствие.

Келли принесла бутылку водки, которую стащила у Джеки из шкафчика с напитками. Приготовленную Вивасией лазанью она даже не попробовала, курила сигареты одну за другой и безостановочно сплетничала. Вивасия бегала по дому и по лестнице, открывала окна, двери, пытаясь выветрить табачный дым до прихода Чарльза.

Наконец она сдалась, села и выпила маленький стаканчик водки, смешанной с тоником.

Он назвал их пьянчугами, когда вернулся. Демонстративно вытащил из буфета освежитель воздуха и напрыскал столько, что Келли картинно закашлялась.

– Слишком много куришь! – крикнул Чарльз ей вслед, когда она нырнула за дверь и пошла домой.

Вивасия помнила тот вечер до мелочей. Как всегда, когда они сталкивались, муж и ее лучшая подруга будто пританцовывали один вокруг другого: мерзкие замечания Чарльза, саркастические ответы Келли. Вивасия – между ними, не понимающая, как исправить ситуацию, сохранить мир или хотя бы добиться того, чтобы эти двое терпели друг друга, если не в состоянии подружиться.

Но просьбы одолжить денег Вивасия не помнила.

– Ну и как, получилось? – шепотом спросила она. – Удачная сделка?

Чарльз зашамкал мясистыми красными губами, словно пытался подобрать слова. Вытащил бумажник, извлек оттуда пачку банкнот и бросил в нее.

– Вот тебе, жена, – улыбнулся он, но это была необычная улыбка.

Впервые Вивасия подумала, что он отвратителен.

Пачка денег лежала на полу у ножки кофейного столика. Вивасия представила, как подбирает их, встав на колени, – невыносимая картина! – и пробормотала:

– Я приготовлю чай.

Чарльз стоял на месте, угрюмый, подавленный. Вивасия изменила траекторию и устремилась к нему. Обвив руками его гибкую, стройную талию, прошептала:

– Прости.

Деньги были подняты с пола утром. С работы Вивасия позвонила на автоматическую линию, чтобы проверить счет. Баланс по-прежнему был отрицательным. Вечером Чарльз пришел домой пораньше, принес букет цветов в целлофановой упаковке с ценником.

– Я тебя недостоин, – сказал он.

Глаза его блестели от непролитых слез.

Как и с документами на дом, Вивасия хранила свой секрет, словно драгоценность. Теперь она почувствовала: пришло время раскрыть его.

Положив руку на живот, Вивасия произнесла:

– Ты достоин нас.

Ответ последовал странный.

– Полагаю, ты считаешь себя умной, да? – задумчиво проговорил Чарльз, закинув руки за голову и откинувшись на спинку стула.

Вивасия промолчала, ей было не придумать, как отреагировать на это.

– Я сделал половину, – продолжил Чарльз и, протянув руку, провел указательным пальцем по ее груди, забрался под одежду и уткнулся в живот.

– Да, – сказала она. – Наполовину – это ты.

Голос у нее дрожал, но она наделась, что муж решит – это от волнения.

5. Вивасия – сейчас

Вивасия неотрывно смотрит на листок бумаги, вынутый из кармана девочки, пока буквы у нее пред глазами не расплываются.

Она осторожно сгибает бумажку пополам и сует под резинку своих пижамных штанов. Хотя она больше не видит его, но продолжает ощущать, как едкий запах. С глаз долой, прочь из мыслей. Задвинуть подальше, в глубокий, темный тайник, чтобы не думать. Она это хорошо умеет. Но дело прежде всего: маленькую девочку, которая может быть, а может и не быть Элизабет, нужно одеть.

Вивасия окидывает ее взглядом и вспоминает свои детские мечты: розовые платьица в цветочек. Эта девочка не такая. Хотя она еще не произнесла ни слова, малышка явно упрямая, дерзкая – защитник, вожак.

Вивасия решает поступить иначе.

– Иди выбирай, – говорит она, указывая на лежащую рядом на полу стопку одежды. – Что ты хотела бы надеть?

Завернутая в полотенце, девочка шлепает к Вивасии с цветком в руке, наклоняется и рассматривает вещи.

Торжественно указывает на клетчатую рубашку с короткими рукавами из стопки для мальчиков. «Какая разница», – думает Вивасия. Этот незначительный жест на самом деле – краеугольный камень. До сих пор девочка на все соглашалась и была покорна почти как робот, но теперь она сама приняла решение.

– Хороший выбор… – мягко говорит Вивасия, на всякий случай останавливая себя, чтобы не назвать девочку Элизабет.

Малышка опускается на колени и вытаскивает из стопки шорты в цветочек. Они совсем не сочетаются с рубашкой, но Вивасия кивает.

Девочка щиплет пальцами нарисованные на шортах цветочки – розы и лилии. Медленно встречается взглядом с Вивасией. Другой рукой, в которой по-прежнему зажат цветок, указывает себе на грудь.

– Да, милая, это твое. Мы можем надеть их на тебя.

Малышка слегка встряхивает головой, с белокурых локонов на плечи падают капли воды. Чуть сильнее, со сжатыми в решительную прямую линию губами девочка тычет себя пальцем в центр груди.

Вивасия приглядывается. Малышка словно передала свою мысль прямо женщине в голову, и та поняла, что она хочет сказать.

– Роза? – шепчет Вивасия, перебирая одежду. Следующие слова она извлекает из глубины себя: – Тебя так зовут.

Это не вопрос, но она следит за реакцией девочки. Крошечный, едва заметный кивок – ее ответ.

– Роза! – Вивасии хочется прижать к себе ребенка, но вместо этого она обхватывает руками себя. – Какое хорошее имя!

Она не Элизабет, и от этого щемит сердце, но не так сильно, как представляла себе Вивасия. Наклонившись, она рассматривает девочку.

– Ты можешь… Можешь произнести свое имя? – спрашивает Вивасия.

Однако Роза отодвигается, прижимая к себе выбранную одежду. Она осторожно надевает ее на себя.

Вивасия наблюдает за мальчиком. Тот стоит на месте как вкопанный, глаза опущены. Она ничуть не приблизилась к тому, чтобы узнать его имя. Ясно только одно: он не Алекс.

– Роза, – пытается вовлечь девочку в разговор Вивасия, – как зовут твоего братика?

Пока произносит эти слова, занимается делом – не хочет, чтобы под ее напряженным взглядом дети и дальше не смели рта раскрыть. Если непринужденно говорить самой с собой так, словно нет ничего естественнее на свете, может быть, детям будет проще преодолеть свой страх.

Роза молчит, будто не слышала вопроса. Поправляя воротник рубашки мальчика, Вивасия размышляет: почему они не разговаривают?

Может, Роза глухая? Или они оба? Какая-то реакция заметна, только когда она смотрит прямо на них. Возможно, Роза умеет читать по губам. Или они немые, или не умеют говорить. Может, вообще никогда не разговаривали. Ну и ладно, ей уже приходилось с таким сталкиваться. Есть другие способы выражения мыслей, у нее хватит терпения на все.

Роза теперь стоит спиной к Вивасии и заглядывает в ванну.

– Роза, ты можешь вынуть затычку? – спрашивает Вивасия как ни в чем не бывало и затаивает дыхание.

Девочка стоит спокойно, а потом дергает цепочку и даже аккуратно накручивает ее на кран.

– Иисусе, – шепчет себе под нос Вивасия.

Значит, малышка не глухая.

Роза поворачивается.

Вивасия с улыбкой кивает:

– Отлично!

Достав из корзины для стирки брошенные туда джинсы и рубашку, Вивасия переодевается. Листок, засунутый за резинку пижамных штанов, падает на пол.

Она его подбирает, осторожно держит в руке. Думает: «Не спустить ли его в унитаз?»

Но она уже совершила столько ошибок, что не хочется начинать новую жизнь еще с одной. Поэтому Вивасия складывает листок пополам и сует в задний карман джинсов.

Внизу, где Вивасия не успела убрать последствия случившейся перед купанием рвоты, дети поднимают на нее сочувственные, печальные, с легкой укоризной глаза.

Вивасия подводит малышей к столу. Достает из ящика блокнот и старую коробку с цветными карандашами, которая осталась у нее с прошлых времен, как и одежда. Он хотел выбросить все, но Вивасия этого не сделала. Как будто знала, что когда-нибудь он уйдет и в доме снова появятся дети.

Положив бумагу перед малышами, она просит нарисовать для нее что-нибудь приятное и добавляет:

– Что хотите.

Сама занимается уборкой, открывает двери на террасу, хотя снаружи моросит дождь, чтобы пустить в дом свежий воздух и выветрить назойливый запах подсыхающей рвоты.

Махнув шваброй по полу, Вивасия застывает и смотрит на детей. К коробке с карандашами они не притронулись. Вместо этого глядят на блокноты. И робко переглядываются, как замечает Вивасия. Не произносят ни слова, оба по-прежнему молчат, но, наблюдая за ними, она видит, что Роза качает головой, как будто брат задал ей какой-то вопрос.

Интересно…

Девочка встает из-за стола и идет к книжной полке. Она двигается осторожно, не отрывая глаз от Вивасии, словно ждет, что та в любой момент может одернуть ее, сказав: «Нет».

Эта полка Вивасии особенно дорога. Там стоят книги, которые она бережет. Которые читала ее мама, собирала бабушка Кей. Даже мать самой Кей – прабабушка, которую Вивасия никогда не видела, – имела небольшую коллекцию поэзии, и эти томики тоже там.

Роза глядит на книги.

– Ты умеешь читать, дорогая? – интересуется Вивасия, испытывая легкую дрожь восторга оттого, что книги пятого поколения детей поставлены на эту самую полку.

Роза поворачивается к ней. От выражения ее лица Вивасия бледнеет.

Чистый страх.

Хотя отчего, совершенно непонятно.

Мысль эта блекнет: невообразимый зеленый оттенок кожи девочки вновь поражает Вивасию.

Она выходит наружу, останавливается на террасе и смотрит в сад. Старый дом Рут ныне сдается отпускникам, и там сейчас живет Роб, ближайший сосед Вивасии. Но дом стоит под углом, немного выше и в стороне от ее коттеджа. Ей нужно подойти к дальнему углу своего садика, чтобы увидеть кусочек дома Роба.

Это Вивасия и делает, обозревая все вокруг. У него не такой дом, как у нее, скорее шале. Сюда не доносится шум из жилой зоны поселка.

Она прищуривается. Там есть маленький балкон, куда можно выйти из спальни, и на нем как раз сидит Роб: одну ногу закинул на перила, в руке – кружка с чем-то испускающим пар. И он смотрит прямо на нее.

Проклятье!

Чувствуя, что ее застали врасплох, Вивасия отступает назад, к своему дому. Быстрый взгляд в сторону кухни говорит, что дети на прежних местах. Она присматривается. Ей показалось или они… как-то сникли? Оба выглядят усталыми, полусонными, глаза остекленели. Отсюда, с задворок дома, в скудном свете, пробивающемся сквозь темные тучи, кожа детей выглядит… жутко.

Роб сказал, что, вероятно, уедет. Если так, может, ничего страшного, если она спросит у него совета, и не только по поводу этих странностей кожи. Если он медик, значит может провести полный осмотр. И не придется бояться, что из больницы или от врача позвонят в социальную службу и детей у нее заберут. А если Роб переселяется на новые «пастбища», он больше и не вспомнит ни о ней, ни о малышах.

Набрав в грудь воздуха, Вивасия возвращается в угол сада.

Роб все еще на балконе, на лице – полуулыбка, рука поднята в робком приветствии.

– Роб! – окликает его Вивасия. – Ты не мог бы заскочить ко мне на минуточку?

Пару неловких секунд он тянет с ответом. Вивасия чувствует, как ее начинает колбасить. Возможно ли, что все последние годы она неправильно понимала его дружественные жесты? Не была ли она – как говорил ей кое-кто другой, – по своему обыкновению, глупа?

Но вот Роб встает, опираясь на железные перила.

– Зайти?! – кричит он Вивасии.

Она морщится – зачем же так орать! – и подавляет желание шикнуть на него.

– Пожалуйста. – Она пытается не скрежетать зубами, а улыбнуться.

– Конечно! – отзывается Роб. – Дай мне две минуты.

Он поворачивается, чтобы уйти, но она вновь окликает его:

– Роб! Заходи сзади, ладно?

Он кивает:

– Хорошо.

Вивасия скорее слышит, чем видит, как дверь за ним закрывается. Она стоит на месте, поглядывая на калитку и бросая взгляды на детей, которые сидят за столом; бумага перед ними лежит нетронутая, коробка с карандашами не открыта.

Вивасия сцепляет руки, на лбу выступает пот; она отчаянно надеется, что не совершила худшую ошибку в своей жизни.

Она доверяется Робу – человеку, которого едва знает. А в последний раз, когда она кому-то доверилась, это кончилось плохо, очень плохо.

Упорная морось быстро превратилась в настоящий ливень – в нынешнем году они к такому уже привыкли. Вскоре появляется Роб и, пригнув голову, заныривает в сад.

– Линда сказала, ты был врачом. Это правда? – спрашивает Вивасия, прежде чем он успевает закрыть калитку.

Говорит она задыхаясь и сама это понимает, к тому же чувствует, что глаза у нее горят, а такой Роб никогда ее не видел.

– Кто такая Линда? – хмурится, а потом морщится он.

Небеса разверзаются снова.

Волнение Вивасии переходит в досаду.

– Из Книжного клуба, – поясняет она.

– Я не хожу в Книжный клуб, – смущается Роб.

– Не важно! – отмахивается Вивасия. – Это правда?

– А, погоди… Эта женщина с вывихнутой лодыжкой? Прошли годы! – Что-то в лице Вивасии заставляет его осечься, и он слегка краснеет. – Я вспомнил, – говорит он. – Я был врачом. – Кажется, Роб возвращается к реальности. – С тобой все в порядке? – спрашивает он. – Ты… не заболела?

Вивасия мотает головой:

– Не я. Дети… – Она умолкает, впивается в Роба пронизывающим взглядом, потом торопливо отводит глаза. – Дети моей кузины гостят у меня. Она нездорова – моя кузина то есть. Думаю, их нужно… осмотреть.

Это звучит как ложь. Вивасия уверена: Роб это понимает, видя, что глаза у нее мечутся из стороны в сторону, только бы не глядеть на него.

– Что именно тебя беспокоит? Их тошнит? Рвет? Они поранились?

Вивасия почти видит, как мысли у него мрачнеют, – видимо, он вспомнил о чем-то, что видел в прошлом.

С ними плохо обращались? Били? Ими пренебрегали?

Вивасия прислоняется к стене. Широкий карниз защищает ее от дождя. Закусив нижнюю губу, она прокручивает в голове обычные занятия Роба: он выпивает с мистером Бестиллом, шутит со Слепой Айрис, поддерживает, по-видимому, дружеские отношения со всеми обитателями деревни, кроме нее, потому что она всегда была к нему холодна.

– Тебе не о чем беспокоиться. Доктора не разглашают тайны своих пациентов.

Его шутливый тон заставляет Вивасию выпрямиться. Тут нет ничего смешного.

Она отталкивается от стены. Она решилась.

– Само собой, – говорит Вивасия, распахивает террасную дверь и заходит в дом. – Дело деликатное.

Интересно, что Роб думает о представшей его глазам сцене? Два маленьких ребенка сидят за столом, на котором лежат блокноты и неоткрытая коробка с карандашами. Дети чистые, в воздухе слабо пахнет недавно использованными шампунем и мылом. Они одеты по-летнему, а не в прежние тяжелые теплые одежки. Мальчик выглядит опрятным, как маленький морячок, на девочке – милые, но разномастные вещи.

«На первый взгляд все нормально», – пытается Вивасия рассуждать за Роба.

Он вступает в дом следом за ней и обходит вокруг стола. Резко останавливается. Губы его двигаются, потом смыкаются, будто он едва удерживается от ругательства.

В следующее мгновение Роб приходит в себя.

– Привет, ребята! – Голос, когда он наконец прорезается, – это какой-то постыдный писк. Парень кашляет, краснеет и пытается изобразить улыбку. – Я Роб, пришел просто осмотреть вас, если вы не против. Ну, как вас зовут?

Малыши таращатся на него. Две карикатуры на детей.

Вивасия кхекает.

– Это Роза, а это… – Она мнется: имя еще не придумано. – Алекс, – называет Вивасия первое пришедшее в голову и вздергивает подбородок, мол, пусть-ка попробует изобличить ее.

Роб поворачивается к детям и обшаривает их взглядом.

Вивасия сознательным усилием расслабляет плечи. С чего бы Роб стал подлавливать ее на лжи с этим выдуманным именем? Он не догадается, что это ложь, ведь он не знал прежнего Алекса.

Которого она любила всем сердцем. Которого у нее отняли.

– Ну? – подталкивает Роба к действиям Вивасия.

Тот вздыхает:

– Лучше бы их обследовали в больнице.

– А мы… мы ничего не можем сделать? Я имею в виду, здесь. Чтобы не возить их туда?

– Нужно сдать анализы, – твердо отвечает Роб.

– А по-твоему, что это такое? – спрашивает Вивасия.

Не ответив на вопрос, он обездвиживает ее стальным взглядом:

– Что не так с твоей кузиной?

– С какой? – не понимает Вивасия, сбитая с толку.

– С их матерью, – поясняет Роб, – твоей двоюродной сестрой.

Вивасия читает его мысли, они ясны как день. Все то, что говорят старожилы.

Роб поворачивается к ней лицом, а спиной – к детям.

– Ты украла их?

Вивасия никогда еще не видела Роба таким. Напористым. Он был… Вообще, он был для нее никем, потому что она не подпускала его к себе. Но подозревала, что он человек, скорее, мягкий и уступчивый.

Ничего подобного. Откровение пугающее.

Глаза Вивасии вспыхивают смесью злости и боли.

– Я бы никогда такого не сделала.

Роб фыркает.

– Шутка! – громко хохочет он. – Я пошутил.

Что-то не похоже. Выражение лица у него не шутливое.

Шаркающий звук шагов, к ним кто-то приближается. Это Роза – Вивасия даже не заметила, как та вылезла из-за стола, – возвращается на кухню.

Девочка что-то несет – слишком большое для нее, – однако не бросает. Это глобус.

– О, моя хорошая, дай я помогу тебе, он тяжелый. – Вивасия обходит стол и протягивает руки, чтобы взять у девочки ношу.

И тут в руке Роба начинает вибрировать мобильник. Мужчина откашливается. Поднимает телефон вверх:

– Я только… – Он указывает на дверь.

Вивасия снова поворачивается к Розе. Пусть Роб идет. Вообще не нужно было его сюда звать.

Вместе они ставят глобус на стол. Роза забирается на стул и осторожно вращает пальцем сферу.

Вивасия думает, что малышка считает глобус игрушкой, пока не становится ясно: девочка активно ищет определенную часть света.

Мальчик наблюдает за этим медленным верчением. Поднимает палец, чтобы коснуться глобуса, но сестра сердито взглядывает на него, и он убирает руку.

Роза замирает, приставив свой зеленый указательный палец к сфере. Вивасия придвигается к ней и говорит:

– Америка, дорогая.

Девочка стукает пальчиком по глобусу – раз, два, три, – потом тем же пальцем тычет брата в ключицу.

– Техас?! – почти вскрикивает Вивасия и виновато оглядывается через плечо – проверить, что Роб все еще на улице.

Роза обвивает маленькими пальчиками запястье Вивасии и притягивает ее ближе. Смыкает большой палец другой руки с указательным и разводит их.

– Увеличь, – бормочет Вивасия.

Она понимает язык этой странной маленькой девочки. Малышка, хоть и выглядит существом из другого мира или другого времени, знакома со смартфонами, видимо держала в руках по крайней мере один.

– Даллас. – Вивасия выпрямляется, переводит взгляд с Розы на мальчика и с абсолютной, железобетонной уверенностью повторяет: – Даллас. Так зовут твоего брата. – Голос ее не повысился в конце, создавая вопросительную интонацию.

Роза почти сурово кивает и откидывается на спинку стула, чопорно сложив руки на коленях.

6. Дети

Вначале с мамой они знали любовь и счастье. Нежные прикосновения и смех. Они не могли сказать, когда все стало меняться.

Когда-то давно были и другие люди. Если папа появлялся дома, все из кожи вон лезли, лишь бы ублажить его, сделать все, чего, как они думали, он хочет или что ему нравится.

И брат, и сестра смутно помнили, что когда-то были слова – произносимые и написанные, – только давно, и эти воспоминания не привязывались к какому-то возрасту или времени. Вместо них возникли тишина и пустота. Иногда девочка экспериментировала с шумами и звуками. Мальчик на это не отваживался и оставался нем.

Теперь все изменилось. Перемены назревали уже давно, и девочка считала, что готовилась к ним. Ровно как учил отец. А когда все свершилось, мальчик стал делать то, что она ему говорила. Он повсюду следовал за ней.

Речь шла о выживании. Людей, которых раньше было много, не стало, за исключением мамы. Ее они не брали в расчет, потому что хотя телом она была здесь, но уже давным-давно ушла. Может быть, даже раньше, чем стали уходить другие.

Отец отсутствовал дольше, чем обычно. Так долго, что все вокруг покрылось красной пленкой: комнаты, где они жили, мама, сама тишина, в которой они существовали. У красной пленки были длинные-длинные щупальца, они дотягивались до детей и даже трогали их.

Еда тоже пропала, ее не было уже довольно долго, и двери больше не открывались.

– Есть там что-нибудь? – Голос матери звучал хрипловато и жалобно.

Роза покачала головой:

– Нет, ничего.

Мама заплакала. Даллас молча сидел на ее кровати. Никуда не годной. Это и не кровать была вовсе, а койка. Но мама так долго спала на ней, что ее иначе и не называли, как маминой кроватью.

Кровать/койка пахла очень неприятно. Когда в последний раз стирали белье, Роза сказать не могла.

Многое теперь затерялось в памяти. На самом деле она только сегодня утром вспомнила, что ее зовут Розой.

«Р», «О», «З», «А». Она даже не забыла, как произносить свое имя по буквам. Мама научила ее, вместе с разными другими вещами. Уроки прекратились, когда мама стала очень-очень грустной. Даллас помнил меньше, чем Роза, или, вероятно, он не испытывал такого же настоятельного желания не забывать, как она.

А может быть, эта потребность имелась у них всех, но в замороженном виде. Сегодня мама впервые села в постели. Впервые попросила еду. Это назвали «вторым дыханием». Не путать со вторым пришествием, как говорил о себе отец.

Однако этот легкий бриз в конце концов стих. Роза понимала, что третьего шанса не будет. У Далласа второго дыхания вообще не появилось. Он сидел рядом с мамой почти так же, как все последнее время: полузакрытые глаза сфокусированы в одной точке – на двери дома на колесах.

Когда-то эта дверь всегда была нараспашку. Голоса, пение, смех залетали внутрь фургона. Папа говорил, и было весело.

Голоса со временем исчезли, растворились в пространстве, как и люди, которым они принадлежали.

Что-то ввернулось в ее ладонь. Она удивленно взглянула вниз: рука Далласа. Маленькая, мягкая, грязная, такая же, как у нее. Он дернул головой. Она посмотрела на постель.

Мама пыталась сесть. Ей не удалось, она упала обратно, головой на грязную коричневую подушку. Рука соскользнула с кровати, костяшки пальцев отстукивали ритм по пластиковым плиткам пола.

Даллас прильнул к матери. Она снова заплакала, тихо захныкала. И продолжала стучать по полу, ритм запульсировал в мозгу у Розы. Других звуков она не слышала уже много дней, и от него, смешавшегося с плачем мамы, у девочки заболела голова.

Движение изменилось. Мама теперь скребла, кончики пальцев щипали задравшийся край плитки. Кусочек маленький, под ним даже ничего не спрячешь.

Но там точно что-то спрятано!

Воспоминание вспыхнуло в памяти Розы ярко, как фейерверк в небе. Его Роза тоже помнит, он был давным-давно, вместе со смехом и радостью вместо тишины и печали.

Но сейчас Розе нужно думать не о фейерверках.

Она зажмурила глаза, сжала маленькие ручки в кулачки и попыталась вспомнить.

Ночь, когда отец сжег книги… Он вынес их из фургона и бросил в костер. Мама – лицо худое и в лунном свете смертельно бледное, рот принял форму буквы «О». Отец был в ярости: слова на страницах – это идеи других людей, они не соответствовали отцовским правилам.

– Назад – к истокам! – кричал он.

Мама взяла отца за руки, ее лицо озарилось светом костра. Отец оттолкнул ее. Она немного посидела на обгорелой траве и убежала в фургон.

Роза еще долго смотрела, как пылает огонь, прижав к боку Далласа. Запах ей не нравился, но тепло было приятным, потому что ночи стали холодными.

Невдалеке, там, где когда-то давно стояло много жилых фургонов, двигались две тени. Роза узнала их – Альберт и Саша. Альберт увидел, что она смотрит, и поднес руку к губам.

Роза поняла: они уезжают, как и все остальные.

Ей стало грустно, но она призналась себе, что если бы могла, то тоже предпочла бы уехать.

Девочка кивнула Альберту. Но они были добры к ней, особенно Саша, и поэтому одного кивка недостаточно.

Роза вытянулась во весь рост.

– До свидания! – махнув рукой, крикнула она и тут же, схватив руку Далласа, потянула ее вверх, чтобы он тоже помахал.

Ветер донес ругательство Альберта. Отец прекратил жечь книги и обернулся посмотреть, кому машет Роза.

Тогда они бросились бежать – Альберт тащил Сашу за запястье, и отец тоже сорвался с места. Розе сперва было весело – взрослые гоняются друг за другом! Но потом ее улыбка погасла: они с Далласом играли не так.

Она подняла брата на ноги, и они вместе ушли в фургон, к маме, где безопасно. Даллас сбросил ее руку со своего плеча, сел на корточки у двери и стал наблюдать за веселой дракой взрослых. Он улыбался, облизывал губы и дрожал, словно был напуган или взволнован.

Пока отец гонялся за людьми, которые прежде были его друзьями, мама чем-то занималась в фургоне.

Она отогнула ужасное виниловое покрытие пола, и под ним обнаружилось небольшое углубление. Туда она бросала книги, ручки, карандаши. Пачку печенья, пару сережек и серебряный браслет.

Роза поняла: это были Важные Вещи.

Она огляделась в поисках своих Важных Вещей, которые могли бы поместиться в дыру. Однако Роза уже была умна не по годам. Мама и Даллас. Они важны. И больше по большому счету – ничего.

Даже папа.

Особенно папа.

Последнее было мыслью шепотом, потому что это – Плохая Мысль.

Теперь, много позже после той ночи, мама скребла пол в этом тайном месте. Роза поняла: Важным Вещам пора снова появиться наружу.

Пальцы матери были в крови, оставляли красные следы, линии, завитки. Казалось, ей больно, поэтому Роза села на корточки, чтобы помочь, и прервалась только для того, чтобы ткнуть Далласа – пусть делает как она.

Он сделал, что ему было велено, как всегда.

Они работали молча, маленькая семейка из трех человек, связанная смешавшейся на полу кровью.

7. Вивасия – раньше

Ребенок не остался внутри Вивасии надолго.

Она не проносила его и до трехмесячной отметки, когда, предположительно, было уже безопасно говорить о нем людям. Знал только Чарльз, хотя Вивасии казалось, что он забыл.

Прежде чем ребенок вышел из нее, она сняла деньги в банкомате, как только цифры на ее счете снова окрасились в черный цвет, и не выпускала из вида свою банковскую карту – всегда носила с собой. Она стала делать перерывы на обед, чего с ней раньше никогда не случалось. Гуляла по городу и покупала крошечные ботиночки, мягкие шерстяные одеяльца, розовые платьишки и синие ползунки, а также соски, подгузники и плюшевых мишек. Об этом по-прежнему никто не знал, и Вивасия хранила покупки в своем шкафчике на работе. Когда он наполнился, она сложила стопки детских вещей в нижний ящик рабочего стола.

Несколько дней ее тошнило, но она не возражала против таких атак на свое тело. Это было доказательством того, что в ней растет новая жизнь. Она их принимала. Вглядываясь в свое лицо перед зеркалом, искала признаки внутреннего света, о котором так много слышала. Она его не находила, но, может быть, он появится позже.

В тот вечер они ужинали в городе, до которого нужно был ехать на поезде. Они не часто выбирались куда-нибудь вместе, а если делали это, то обычно посещали какие-нибудь старомодные местные пивные вроде «Быка», где в будние дни подавали два блюда по цене одного и пинта пива обходилась дешевле, чем в заведениях соседних городков.

Вивасия надела джинсы, ей хотелось износить их, пока они на нее налезают. Чарльз спустился вниз в костюме, своем лучшем, единственном, сером. Таком блестящем, почти серебряном. В этом костюме он женился на ней несколько месяцев назад.

О внешнем виде жены он ничего не сказал, только обшарил ее взглядом с ног до головы.

– Я могу переодеться, – смутилась Вивасия.

Это была почти мольба. Она не догадывалась, что они собираются в такое место, где нужно выглядеть прилично.

Чарльз взглянул на часы:

– У нас нет времени. – Лицо его было живописным отображением разочарования.

Вивасия нашла на дне сумочки алую помаду. Не ее; наверное, это Келли оставила, хотя та теперь редко появлялась у Вивасии, а может, помада была забыта давно, во время одного из еще более редких разгульных вечеров, которые в прошлом иногда случались. Вивасия размашисто мазнула помадой по губам, используя окно в качестве зеркала.

– О боже! Ты серьезно? – Глядя на ее лицо, Чарльз как будто испытал сильную боль. – Прошу тебя, не пытайся быть тем, кем не являешься.

Это напомнило Вивасии другой раз, когда она не могла разобраться, каков смысл замечания Чарльза. Тем не менее она судорожно порылась в сумочке, пытаясь отыскать бумажные салфетки, и, ничего не найдя, стерла помаду тыльной стороной ладони.

На коже осталось красное пятно, как ожог.

Чарльз поморщился и отвернулся.

– Мы можем себе это позволить? – когда их усадили за столик, спросила Вивасия, распахнув глаза при виде цены за обычный стейк весом в восемь унций.

Место было модное, где проводят свадьбы и роскошные корпоративы. Стейк стоил тридцать фунтов, салат и жареная картошка – за отдельную плату.

Губы Чарльза вытянулись в нитку.

– Прекрасный способ дать мне понять, что я неадекватен, жена, – тихо проговорил он.

Со временем Вивасия поймет: когда он называет ее женой, это явный признак неудовольствия.

Она выбрала самое дешевое блюдо, а потом, в попытке обеспечить Чарльзу чувство адекватности, которого он так жаждал, изменила свое решение в пользу филе, прибавив к нему три разных гарнира и дополнительный соус.

Принесли еду. Чарльз сказал, обращаясь к официанту:

– Можно подумать, она собралась поесть за двоих, а?

Вивасия засмеялась, подумав, что шутка предназначалась только для них с мужем, ведь они еще никому не говорили.

Лицо официанта ничего не выражало.

Потянувшись через стол, Чарльз ущипнул Вивасию за живот.

– Свинка, – хмыкнул он.

По дороге к станции он говорил ей, что вечер получился немного неловкий и им нужно на будущее научиться вести себя в подобных местах.

– Я бываю в разных заведениях, Вивасия, так что мы должны вести себя раскованно там, куда мне хочется ходить. Приличная одежда, соответствующий макияж, прическа и прочее. – Он сжал руки в кулаки и сунул их в карманы. – И я думаю, нам нужно заказывать порции побольше и в правильной манере. Все-таки… – он натужно хохотнул, – мы не на кухне у Кей, верно?

Он причислил к «нам» и себя, но Вивасия знала, что Чарльз имеет в виду только ее.

– Я обязательно надела бы платье, если бы знала, что мы идем в какое-то приличное место, – тихо отозвалась она.

Тишина, наполненная кутерьмой мыслей в голове. Она выбрала не те слова. Лучше было вообще промолчать, не пытаясь ни защититься, ни умиротворить его.

На станции – толпа футбольных болельщиков, синее море плескалось на улице, втекало в воронку двойных дверей и разливалось по платформе.

Пока они ждали поезд, Чарльз спросил:

– А почему ты решила, что мы идем не в приличное место?

Вивасия не знала, как ответить, чтобы не выглядеть неблагодарной, поэтому ничего не сказала, а молча смотрела вдаль, пока оттуда не донесся звук приближающегося состава. Чарльз стоял рядом, положив руку ей сзади чуть ниже талии. Появился свет прожектора локомотива. Вивасию пробило потом от мысли об этой крепкой, тяжелой-тяжелой руке. Несильного толчка запястьем будет достаточно. Ее передернуло.

Чарльз взглянул на нее, холодный как лед, и убрал руку.

Позже, в тот же вечер, ребенок вышел из нее. Физическая боль была ужасной. Душевная – еще хуже, когда она, засунув под себя руки, пыталась удержать внутри оставшееся.

Чарльз не сидел сложа руки, успокаивал ее и утешал, вытирая ей пот со лба влажной фланелью.

Когда взошло солнце нового, пустого дня, он пробормотал ей на ухо:

– Ты не должна чувствовать себя неудачницей, любовь моя.

Она и не чувствовала, пока он этого не сказал.

8. Вивасия – сейчас

Словно задача открыть имя Далласа оказалась чересчур выматывающей, Роза засыпает, сидя за столом. Через мгновение после того, как подбородок девочки падает на стол, Даллас следует примеру сестры.

Роб шумно заходит в кухню.

– Прости, что отвлекся! – громыхает его голос.

Вивасия прикладывает палец к губам и манит соседа в гостиную.

Шторы там по-прежнему задернуты. Она вспоминает, как утром, после того как привела в дом детей, задернула их, защищаясь от любопытных глаз. В комнате сумрачно, и, словно детская усталость заразна, Вивасия опускается на диван.

Она напряженно думает, как ей разыграть эту сцену. Зачем она втянула Роба в историю? Почему не поехала в клинику где-нибудь в городе или за границей? Отправилась бы в Америку, заплатила наличными за консультацию и назвалась вымышленным именем. Почему бы не сделать самое очевидное – загуглить, симптомом какой болезни может быть эта странная кожа?

Почему она обратилась к нему? Зачем пригласила в дом незнакомца? Отчего не выучила урок, преподанный ей в прошлом: нельзя доверять никому?

Теперь Вивасия недовольно косится на Роба, а тот, будто почувствовав ее взгляд, поворачивает голову и смотрит на нее в упор. Она встает и принуждает себя заговорить решительным тоном:

– Роза и Даллас – дети моей двоюродной сестры.

– Даллас? – Роб хмурится.

– Его предпочитают называть Далласом. Хотя при рождении дали имя Алекс. Они мало говорят, их мать… нездорова. Отец вообще неизвестно где. Они пока поживут у меня. Может быть, останутся насовсем. – Ложь легко слетает с языка.

Слишком легко, как будто она специально готовилась к этому моменту. Что она и делала, понимает Вивасия, но только в мечтах.

– Я беру детей под опеку, ты знаешь! – выпаливает она, пытаясь спасти ситуацию. – Я никогда не взяла бы ребенка чужого человека без должного оформления.

Роб кладет телефон и смотрит через дверной проем на спящую парочку.

– Нужно, чтобы ты рассказала мне все, Вивасия.

«Ну уж этого точно не будет», – думает она. Роб приглашен сюда, чтобы высказать мнение как врач. Но он и этого не сделал, запоздало отмечает Вивасия.

Вдруг ей кажется, что все это чересчур. Она проводит руками по глазам, кожа вокруг них напряжена, как и все ее тело.

– Они гостят у меня. – Голос у Вивасии слабый, робкий, тоненький.

Год назад она ревела, давая себе обещание, что больше никогда не будет говорить так. И вот на́ тебе, прошло двенадцать месяцев, и старые манеры, и все то, от чего сбежал ее супруг, снова вернулись.

Вивасия опускает руки и быстро взглядывает на дремлющих за столом детей. Она не хочет быть такой, как раньше. Отката в прошлое не будет.

– Они со мной, потому что я собираюсь заботиться о них и оформлю это официально. Ты их у меня не заберешь. Покарай тебя Бог, если вздумаешь!

Она падает на диван, задыхаясь от злости, раззадоренная. «Так-то лучше, Вивасия. Вот это моя девочка» – голос бабушки подбадривает ее.

Она осмеливается взглянуть на Роба, прямо ему в глаза. Неуютно. Много лет уже она такого не делала.

– Вивасия, я ни за что не стану пытаться отнять их у тебя. О чем ты вообще говоришь? Я просто имею в виду, что они нездоровы. Это видно сразу. Ты и сама поняла: потому и позвала меня сюда как человека с медицинским прошлым. Им нужен профессиональный уход, лечение в больнице, ну по крайней мере врач.

Вивасия открывает рот, чтобы возразить, и Роб поднимает руку, обрывая ее:

– Я понимаю, ты защищаешь свою сестру, но тут дело поважнее верности семье. Ты не из тех людей, кто ошибается в таких ситуациях.

Тут Вивасии хочется рассмеяться. Сказать бы Робу, что он понятия не имеет, какой она человек. Какие страшные поступки совершила. И какого сурового наказания заслуживает.

Некоторое время они оба молчат. На дом опускается тишина, слышно только тихое посапывание детей.

Потом откуда-то из-за ворот доносится мерный рокот, слышный даже сквозь шум ливня. Вивасия поднимает глаза. Вот и они – самое время для гольфа. Из-за дождя сразу идут в клуб. «Это мужчины, – думает она, – которые плодятся и плодятся, не вспоминая ни об оставленных дома женах, ни о любовницах, которые, и те и другие, вырастят их отпрысков. Швыряют деньги на любую, какая ни подвернется, прихоть, глубоко не задумываясь зачем и почему, даже сталкиваясь с негативными последствиями своих действий».

Суждение резкое, признает Вивасия. Она уверена, что среди команды гольфистов есть и нормальные, милые мужчины, хотя лично она с такими не встречалась.

Грохот их чудовищных тачек пробирает до костей, вызывая дрожь по всему телу, пока моторы, стреляя очередями, преодолевают последнюю сотню ярдов до поля. Шум запредельный, ненужный – еще одно проявление общего для всех гольфистов «синдрома большого члена».

– Козлы, – морщится Вивасия.

– Дрочилы, – одновременно с ней произносит Роб.

Они таращатся друг на друга, а внезапный гром, поднятый армадой машин, удаляется и стихает, уступая место шуму дождя.

– Я… я думала, тебе они нравятся, – бормочет Вивасия.

– Иногда я забиваю с ними мячи в пару лунок, – откликается Роб. – Но мне они не нравятся.

У него веселое выражение на лице. Может, оттого, что она выругалась. За все это время Вивасия ни разу не подумала, что он может разделять ее мнение.

Роб вздыхает:

– Анемия.

– Что? – переспрашивает она, возвращаясь в реальность.

– Похоже на анемию и недостаток витаминов. – Он бросает на нее быстрый взгляд. – Не знаю их истории или истории твоей кузины. Но они, очевидно, оказались здесь не без причины. – Роб обводит глазами комнату в доме, который Вивасия не строила, а получила в наследство от своей семьи.

Она тоже глядит вокруг глазами чужака. Дом старый, украшен реликвиями из ее прошлого. Вивасия внутренне морщится.

– Социальная служба наверняка все тут проверила, прежде чем передавать тебе детей, – говорит Роб. – Что они сказали?

Вивасия нервно сглатывает.

– Тоже упомянули про анемию, – отвечает она; Роб задумчиво кивает. – Я… – Вивасия встает. – Мне просто нужно было услышать еще чье-нибудь мнение. Спасибо, что посмотрел на них.

Сердце у нее в груди тяжело бьется.

– С удовольствием сделал это, – любезно кивает Роб и направляется к двери.

Вивасии дышится легче: он поверил в ее историю. Опасность миновала.

Пока.

Она провожает Роба до выхода, быстро закрывает за ним дверь и прислоняется к ней спиной. В голове носится неприятная мысль: «Что я наделала?!»

Она взяла к себе двоих детей, буквально подобрала на улице и привела домой.

Кто-то их ищет.

Кто-то… здешний?

Волчья Яма – дыра дырой, затерянная деревушка на окраине запределья.

Вивасия знает детей и внуков всех местных жителей, несмотря на то что давно уже не является частью общины.

Это не дети Рут или Слепой Айрис. У мистера Бестилла и его супруги детей вообще нет. Джеки, как и Вивасия, живет сама по себе, даже еще более обособленно.

Думая о Джеки и ее добровольной самоизоляции, Вивасия хмурится. Не всегда мать Келли была такой. Давным-давно, в детстве Вивасии, Джеки считалась королевой деревни: регулярно ходила в церковь, была членом многочисленных комитетов и правлений того и сего, всюду совала нос и везде шныряла глазами. Все изменилось, когда Келли ушла из дома.

Вивасия до сих пор испытывает щемящее чувство в груди, когда думает о Келли. Дочь Джеки была совсем не похожа на старожилов деревни. Своенравная и свободная, смелая и шумная. В ней было все, чего не хватало Вивасии и что она так хотела бы иметь.

Они дружили с раннего детства. С начальной школы до старшей, и когда были подростками, и когда только повзрослели. Потом Келли уехала, взбрыкнула в один прекрасный день. Теперь она живет за границей, наслаждается жизнью в высших сферах. И не поддерживает контактов с теми, кто остался здесь.

Джеки сперва отчаивалась и терзалась тревогами, потом озлобилась и впала в тоску.

Вивасия думает о Робе, первом за долгое время госте в ее доме.

Сначала он отнесся к ее объяснению про детей с подозрением, не поверил, что они здесь с официального разрешения. А если он до сих пор сомневается? Сообщит ли Роб в полицию о двух потерявшихся детях, находящихся в доме у женщины, которой не полагается иметь детей под опекой? Хуже того, не проговорится ли Роб о детях другим обитателям Волчьей Ямы? Или у нее начинается паранойя? Может, Роб, наоборот, и дальше будет по-доброму помогать ей.

Но более важный вопрос так и не снят: где у этих детей родители?

Из-за пропавших детей всегда поднимается шум. История полощется в теленовостях, в Интернете, в социальных сетях.

Личные желания Вивасии и моральные обязанности вступают в яростный конфликт.

Она заглядывает на кухню. Дети по-прежнему спят. Вивасия думает, не перенести ли их на кровать, на диван, куда-нибудь, где им будет удобнее, чем за кухонным столом. Потому что малыши выглядят так, будто давно уже не имели обычных человеческих удобств. Сердце Вивасии раскалывается при мысли об этом. Кусочки мгновенно встают на свои места и срастаются, а место, где была трещина, становится немного прочнее. Тверже.

Она не вернет этих детей в ту адскую дыру, из которой они выбрались.

Тем не менее нужно быть готовой.

Вивасия берет мобильник, подключается к Сети и выходит на местный сайт новостей в поисках ключа к ответу на вопрос, откуда взялись Роза и Даллас.

Роза и Даллас.

Не Алекс и Элизабет.

Вивасия натужно сглатывает. Линия разлома снова покрывается трещинами. Изо рта вырывается какое-то жалобное блеяние.

Она долго листает страницы, переходит с местных на национальные новости. Находит массу известий о пропавших детях, жуткое количество, но не о тех двоих, которые сейчас находятся у нее в доме.

Вивасия представляет себе, что случится, если она позвонит в полицию. Явятся полицейские, с ними – соцработники. Детей заберут и будут разыскивать их родных.

При мысли об этом и о других детях, которых у нее забрали, Вивасия начинает дрожать.

Она держит в руке телефон – старый мобильник, которым почти не пользуется, просто незачем. Нажать три клавиши – вот и все, что нужно, чтобы поступить правильно.

Вместо этого Вивасия выключает телефон и засовывает его между диванными подушками.

Задрожав еще сильнее, прижимает руки ко рту. Она решилась.

Будет лгать дальше и тянуть с этим как можно дольше. Прятать Розу и Далласа она не станет. Это только усилит подозрения.

Она снова глядит на детей.

Ей-богу, ну что это за кожа! В таком виде она не сможет водить их повсюду и при этом изображать уверенность.

Тут к ней по кругу возвращается другая тревога. Что, если Роб расскажет про детей другим обитателям Волчьей Ямы? Те, кто помоложе, новички, воспримут это нормально. Им неизвестно ее родословное древо. Они не в курсе, что у нее нет никакой кузины.

А вот другие – Рут, мистер Бестилл, Айрис… Эти знают о ней все.

Вивасия стоит неподвижно, глубоко задумавшись, ищет и не находит выход из тупика.

В поселке тихо – полуденный перерыв, когда мужчины ушли на работу, женщины тренируются на тренажерах или делают протеиновые коктейли, а почтальон и молочник уже завершили утренний обход. Машины гольферов уехали и не вернутся в ближайшие несколько часов. Дождь так и идет. Уже не первую неделю. Этот год станет самым дождливым за всю историю наблюдений.

Вивасия пересекает кухню, тихонько открывает дверь и выходит наружу.

В тот самый момент, когда она смотрит на небо и думает, проглянет ли когда-нибудь солнце, ломаная линия вспыхивает на горизонте над полем.

Вслед за этим раздается не гром, как ожидает Вивасия, а душераздирающий вопль. Первая мысль – в кого-то ударила молния. Но это не крик боли. Это панический ужас. Вероятно, вспышка напугала кого-то, хотя непогода бушует с рассвета и с конца апреля, так что ненастье стало ощущаться как норма.

Наконец раскатисто гремит гром, мощные хлопки раздаются в облаках над самым домом.

Вивасия просовывает голову в дверь – проверяет, не забились ли дети под стол, но они в тех же позах, как она их и оставила. Только теперь проснулись, еще не особо понимают, что происходит, глаза мутные и усталые.

Дождь льет не переставая, косой, залетает брызгами в дом, кропит пол. Вивасия прикрывает дверь почти до конца, обрывая вновь раздавшийся крик.

На этот раз он длится и длится, этакий продолжительный вой. К нему присоединяется еще один вопль, мужской, и Вивасия понимает: случилось что-то ужасное.

Больше голосов слышится позади ее дома, на пространстве за ним. Слова-паразиты, какие редко услышишь в клетках Волчьей Ямы, обитатели которой слишком рафинированы. Восклицания «Боже!», «О бог мой!», «Нет!».

Этого достаточно, чтобы выгнать Вивасию на улицу, под дождь. Она опрометью бежит вниз своего сада и хватается руками за погнутую ограду.

Там – вдова Рут вместе с личным поваром кого-то из новых жильцов, то ли Колумом, то ли Калумом, то ли Колином. Они стоят на расстоянии вытянутой руки друг от друга рядом с наполовину ушедшими под землю кирпичами, которые отмечают место, где находится колодец Девы. Вивасия была возле него всего несколько часов назад и нашла детей, свернувшихся калачиками, будто спящие котята.

На мгновение ее сердце замирает. Абсурдная мысль: вдруг там остались еще дети, полдюжины братьев и сестер Розы и Далласа? Жадность, перемешанная с безумием, охватывает Вивасию. В голове вспыхивает картина будущего: во всех комнатах дома играют дети.

Молния вилкой ударяет в землю, прочищая и мысли Вивасии, и ее зрение.

Колодец Девы переполнен.

Такое случалось и раньше, но не при жизни Вивасии, по крайней мере, она ничего подобного не припоминает.

Во времена молодости ее бабушки по краю участка протекала река. С годами русло пересохло, и колодцем Девы перестали пользоваться. Он превратился в овеянную легендами достопримечательность, а не в нечто, имевшее реальное применение или назначение. Потом явились сотрудники муниципалитета и накрыли колодец крышкой.

Теперь крышка была не просто сдвинута, а сорвана и лежала сбоку, перевернутая, проеденная ржавчиной. Вода переливалась через край колодца и текла под уклон, к железной ограде Волчьей Ямы.

Хотя появление новой реки не повод для криков.

Их вызвал труп, извергнутый вместе с водой из колодца.

9. Вивасия – раньше

Хотя ребенок вышел из нее до срока, желание и необходимость иметь малыша не пропали.

Шрамы, оставленные той ночью, тоже никуда не делись. Воспоминания вспыхивали в памяти: попытки удержать ребенка внутри, вернуть его обратно – мысль противоестественная, безумие, порожденное горем.

Дом был пуст, и Вивасия тоже.

Она начала думать о других вариантах.

– Опекунство… – повторил за ней Чарльз так бесстрастно, что Вивасия не могла определить, отвращение это или заинтересованность.

– За это платят, – добавила она.

И почувствовала себя грязной, потому что использовала рекламный ход. Желания помочь попавшему в беду ребенку должно хватать. Но Вивасия знала, как много значат деньги для ее мужа.

– Сколько?

Она показала ему рекламные брошюрки, которые взяла в библиотеке.

– И это временно? – уточнил Чарльз. – Они приходят и уходят?

Вивасия кивнула.

– Иногда это просто передышка для родителей, – пояснила она. – Нечто вроде сиделки.

– И ты бросишь свою работу?

Еще один кивок.

– И будешь находиться дома, а не работать до упаду за копейки. – Он посмотрел ей в глаза. – Тобой пользуются там, на твоей работе. Ты позволяешь им издеваться над собой. Видела ты хоть раз, чтобы кто-нибудь пытался издеваться надо мной?

– О… Ну, я думаю…

– Ты позволяешь это, вот что хуже всего. – Чарльз раскрыл газету и отхлебнул из кружки чай.

Обсуждение закончилось. Вивасия не понимала, это было «да» или «нет».

Она отважно опустошила свой шкафчик и ящик стола на работе от купленных детских вещей и принесла их домой. Сложила стопкой в пристроенном к бойлеру шкафу для одежды, где их наверняка увидит Чарльз, когда откроет дверцу.

Он ничего не сказал. Вивасия приняла это за «да» и начала готовить документы.

За анкетами последовали собеседования, и Чарльз удивил Вивасию. Он показал, на что способен. Уговаривал, был внимателен, умен, сыпал шутками и успешно представил дом, где они жили, как потенциально тихую гавань.

Их первым приемным ребенком стал четырнадцатилетний подросток. Вивасия горестно убрала одежду для младенца и миленьких мишек вглубь шкафа, заменив их футбольными мячами, спортивными костюмами и футболками.

Элфи оказался таким… легким. Он был очарователен. Ему понравился Чарльз. Тот стал брать парнишку в гольф-клуб и на тренировочное поле. Купил набор клюшек для начинающих и несколько штук для себя. Взял у Вивасии банковскую карту, сказав ей, что она может отозвать ее из системы.

Вивасия не сказала ему, что, по ее мнению, это так не работает.

– Меня стали узнавать в гольф-клубе, – важно заявил ей Чарльз однажды вечером. – Они начинают понимать, что со мной нужно считаться. Я такой же, как они.

Он раздувался от гордости.

Для Чарльза это было важно – статус и все, что с ним связано. Он хотел, чтобы его признали влиятельным человеком или если не влиятельным, то, по крайней мере, состоятельным. Келли это понимала. Вивасия удивлялась, почему она сама, жена Чарльза, не видит того же.

Она не знала, что ему ответить, а потому просто сжала его руку и улыбнулась.

Чарльз раздраженно стряхнул ее ладонь и посмотрел на Вивасию испепеляющим взглядом, как будто невзначай выболтал ей свои тайные желания и только теперь об этом пожалел.

Элфи провел у них шесть недель, и, помимо ужинов, когда они ели все вместе, Вивасия начала чувствовать себя лишней.

Опекунство открыло в Чарльзе новую сторону. Он давал мальчику советы, руководил им как добрый наставник.

Вивасия пыталась не выражать недовольства, когда заставала их за просмотром фильмов ужасов с рейтингом «18+», и не обращала внимания на то, что они начинали смеяться, когда она выходила из комнаты.

Наличные из жестянки исчезли, и Вивасия перестала ее наполнять, а вместо этого держала деньги, предназначенные для текущих покупок, в конверте в чемодане, где были спрятаны документы на дом.

Наступила осень. Жители деревни устроили традиционный праздник урожая, который каждый год проводили в полях: разводили большой костер, жарили каштаны, ели, выпивали и веселились.

Келли была там, одетая в рваные рыбацкие сети и с готическим макияжем. Джеки держалась подальше от дочери, качала головой, пока Келли расправлялась с глинтвейном и сидром.

День клонился к вечеру. Джеки отвела накачавшуюся Келли в сторонку:

– Посмотри на Вивасию: она – мать. Вы с ней одногодки, но ты ведешь себя как ребенок, которого она взяла на воспитание. – Речь Джеки была странной смесью комплиментов Вивасии, упреков дочери и нападок на тех, кого растят в системе опеки.

– Оставьте ее в покое, – немного погодя сказал Чарльз, указывая на участок недавно скошенной кукурузы, где танцевала Келли. – Она просто веселится. – Он многозначительно взглянул на Вивасию. – Веселиться – это нормально.

Позже Вивасия подслушала, как Чарльз говорил Элфи:

– Эта дикая кошка – прекрасный пример женщины, которая хороша только в одном.

Вивасия подошла ближе, скрываясь в тени круглых тюков сена.

– Она идеальна для веселья. Отличный приемник, куда можно слить свой груз. Сосуд, если хочешь. После чего ты возвращаешься домой к кому-нибудь вроде моей жены.

Элфи жадно ловил каждое слово.

Чарльз ткнул его локтем, и они пошли к Келли. Чарльз набросил руку ей на плечи. Они втроем болтали и смеялись.

Вивасия ощутила, как в ней шевельнулось нечто вроде надежды. Наконец-то двое важных людей в ее жизни поладили. Она надеялась, что это произошло не только под воздействием праздника и что с этих пор между подругой и мужем проляжет мостик.

Вивасия в одиночестве отправилась к дому и тихонько проскользнула внутрь.

Она оставила свет на крыльце для мужа и приемного сына, чтобы им было комфортно возвращаться. Попыталась сосредоточиться на мирной сцене, которую видела, и забыть о том, как Чарльз излагал впечатлительному мальчику свои взгляды на женщин, противоречившие его собственному отношению к жене.

Элфи вернулся домой к матери и отчиму. Когда шесть недель назад он переступил порог дома Вивасии, то небрежно кивнул ей и слабо встряхнул руку Чарльза. Теперь он обнял ее на прощание, провел руками по бокам – от плеч до бедер, не отрывая взгляда от ее глаз, задержал ладони на ней еще ненадолго и подмигнул. С Чарльзом они пожали руки, хлопнули друг друга по спине и толкнулись плечами.

Вивасия закрыла за ним дверь. И понадеялась, что в следующий раз будет девочка, которую станет учить жизни она. Потом ей вспомнились замечания Чарльза о женщинах в целом, и она подумала, не лучше ли будет, если в следующий раз они примут у себя ребенка намного моложе. Такого, который еще не разговаривает и мало чего понимает.

10. Вивасия – сейчас

Испуг Рут вынудил остальных обитателей поселка прийти в движение, точнее – броситься бежать.

Нижняя часть трупа застряла в колодце, руки разбросаны по сторонам, поза напоминает распятие. Голова откинута и лежит на поросшем мхом и влажной травой холмике.

Рот открыт – жуткая маска, растянутая в безмолвном крике. Одежда сползает с тела прямо на глазах у Вивасии. Смешиваясь с водой, частички этого давно мертвого человека подбираются ближе к толпе, собравшейся посмотреть, как прокручивается этот фильм ужасов в реальной жизни.

Вода продолжает переливаться через край колодца, вместе с этим от земли поднимается какой-то странный запах. Вивасия еле сдерживает рвотный позыв. Это – смрадный дух разложения, гниющего тела.

Личный повар Портии дико жестикулирует. Рут снова заходится в крике.

Появляется еще одна жилица – из первого Мак-особняка, что перед самым домом Вивасии. Глаза Эстер Гоулд широко распахнуты.

– О мой бог! – верещит она, а потом еще раз, только громче: – О мой БОГ!

Тело поднимается. Из вонючей грязной воды появляется живот. Перемещение происходит гладко, бесшумно.

Крики и визг внезапно смолкают, хотя вокруг скапливается все больше народа. Каждый вновь прибывающий ахает, и восстанавливается общее, разбавленное этим звуком молчание.

Руки трупа остаются раскинутыми, их вес оттягивает тело назад.

Глаз нет, губ нет, остался только жуткий провал рта, зубы торчат, обнаженные до корней в мрачном оскале.

Раньше, когда это тело было человеком, на нем был красный джемпер. Теперь вся ткань слезла с верхней части торса, как будто это не шерсть, вискоза или хлопок, а пищевой краситель или краска для ткани.

Кожа тоже облезает – с носа, со щек, со лба. Жидкая плоть стекает по дорожке от колодца Девы к ограде поселка Волчья Яма.

Эта текучая кожа снова приводит всех в состояние шока. Рут, женщина стойкая, которая пережила войны, теряла мужей и детей, родителей, друзей, братьев и сестер, тяжело опускается на пригорок, проводит рукой по бледному лицу и опрокидывается спиной на траву. Вивасия понимает: Рут в обмороке.

Стоя в странном, по-тюремному узком, сконструированном из железных прутьев коридоре, Вивасия замечает, что она не одна. Ярдах в пятидесяти от нее стоит Роб.

Рот у него от испуга и изумления превратился в кружок, глаза вытаращены, лицо посерело. При виде Вивасии Роб как будто приходит в себя.

– Ты в порядке? – спрашивает он, двигаясь к ней. – А дети… в доме?

Она тупо кивает.

– Не нужно, чтобы они это видели, – высказывает без того очевидное Роб, и Вивасия вместо ответа бросает на него уничижительный взгляд.

Пальцы ног у нее мокрые. Она смотрит вниз, а там, в канаве между участками, где они стоят, собирается вода. Вивасия думает: не скручивает ли у Роба живот при виде раскисшей кремовой плоти, наползающей на его кроссовки «Nike». Запах – эта жуткая вонь разлагающегося тела – с каждым мгновением становится все более сильным и едким.

Вивасия снова сглатывает подкативший к горлу рвотный ком и вытирает рот тыльной стороной ладони.

Вдалеке слышится вой сирен.

Роб приближается к Вивасии.

– Рут в обмороке, – говорит он, пролезает сквозь изогнутые прутья ограды и сразу оказывается в толпе людей, которые сгрудились вокруг пожилой женщины, лежащей навзничь на мокрой земле.

Вода из колодца стекает каплями, одновременно с этим дождь прекратился, тело застыло.

– Я вызвал полицию, – сообщает повар Портии.

– Спасибо, Клайв. – Роб кладет руку ему на плечо.

Рут уже сидит, плохо соображая, окруженная женщинами в спортивных костюмах: происшествие прервало их утреннюю тренировку. Одна из них, Хлоя-Джой, держит в руках гирю.

Вивасия сомневается, что Хлоя-Джой, Портия, Эстер и остальные обращали хоть какое-то внимание на пожилую женщину, как бы она ни старалась внедриться в их жизнь. Рут пришла к заключению, что вновь прибывшие разговаривают только с теми, кто может быть им полезен: даст совет по диете, обладает влиянием, владеет спортивным залом, завсегдатай ресторанов, законодатель мод, – их интересуют только люди, которых можно использовать как ступеньки лестницы для подъема вверх, вот кто важен для лидеров скачек в Волчьей Яме. Однако Вивасия ошибалась. Теперь, когда они собрались вокруг Рут, она это видит. Они не утратили человеческих чувств – нормальные люди с адекватными реакциями, когда это необходимо.

– Я вызвала «скорую», – говорит Хлоя-Джой, ловя взгляд Вивасии.

– Думаю, «скорая» ему уже не нужна, – произносит, подходя, мистер Бестилл.

Тон у него, как обычно, снисходительный, однако лицо выдает эмоциональную напряженность.

Хлоя-Джой выпрямляется и упирается свободной рукой в бедро.

– Для Рут! – рявкает она.

Мистер Бестилл отводит глаза.

– Ах да. Верно. Хорошо, – кивает он.

Вспышка гнева у Хлои-Джой проходит, она держит на руках свою гирю, как младенца.

Больше сказать нечего. Ни у кого не осталось слов. Позже, когда шок пройдет, всем захочется поговорить, порассуждать, поделиться соображениями, много раз повторить свою версию истории о том, как из колодца Девы вылез мертвец.

Поднимается ропот, группа собравшихся настораживается, все смотрят в сторону поля. Вивасия тоже тянет шею, чтобы увидеть.

Там Джеки Дженкинс – бежит, размахивая руками как одержимая. Если учесть, что все последние годы она почти не двигалась, – зрелище захватывающее.

«Она думает, что это Келли, – догадывается Вивасия. – Считает, что тело, вылезшее из колодца Девы, – ее дочь, которая покинула родной кров ради мира очарований и восторгов и порвала всякую связь с матерью».

Вивасия бросается наперерез Джеки, которая когда-то была ей как родная. Однако Джеки, словно не видя ничего перед собой, с силой врезается в подбежавшую Вивасию. Та обнимает ее. И мгновенно переносится в другое время, в другой день, когда они стояли в такой же позе.

Только в тот раз Джеки обнимала Вивасию.

Вивасия повторяет слова, которые Джеки сказала ей тем вечером:

– Тебе не нужно этого видеть.

Джеки пошатывается и оседает. Смотрит через плечо Вивасии на склизкое месиво, лужей скопившееся на земле.

Не Келли. Несмотря на состояние трупа, это очевидно.

– Ох… – выдыхает Джеки.

Не говоря больше ни слова, она разворачивается на пятках и устало бредет по полю обратно к своему дому.

Вивасия провожает ее взглядом. Дойдя до дороги, Джеки скрывается из виду.

Сирены уже смолкли, но синие огни еще мигают. Две полицейские машины припарковались на обочине за пределами поселка. Четверо полицейских – трое мужчин и женщина – быстро приближаются. У всех руки лежат на прицепленных к поясу дубинках, как будто собрание людей предвещает мятеж.

Самый маленький по росту, младший по возрасту и, вероятно, только недавно поступивший на службу полицейский вышагивает впереди остальных. Он проталкивается сквозь строй одетых в лайкру женщин так напористо, что едва не вваливается прямо в открытый колодец.

Только в этот момент он замечает тело, все еще превращающееся в жидкость. Разжиженная плоть по-прежнему стекает вниз по пригорку.

Полицейский огибает колодец, не глядя на мертвеца. Хватается рукой за рацию. Она с треском оживает. Кто-то на другом конце ждет команды, инструкции или запроса. Полицейский подносит рацию ко рту, но ничего не говорит. С того места, где между двумя границами стоит Вивасия, ей видно, как надуваются его щеки, как он судорожно глотает воздух.

Мгновение кажется, что полицейский совладает с собой, но рвота фонтаном прорывается сквозь сомкнутые губы. Мужчина, пошатываясь, отходит в сторону, уткнувшись лицом в ладони.

На место происшествия прибывают его коллеги: возрастом постарше, видавшие виды, но еще не привыкшие сталкиваться с таким с утра посреди недели, хотя уже имеющие некий опыт по части работы с разлагающимися трупами. Они разделяются, отгоняют зевак назад, берутся за рации, отдают команды, требуют выслать подкрепление.

Женщина-полицейский склоняется над Рут и кладет ладонь ей на руку. Та стряхивает ее, поднимается на ноги и уходит в направлении своего дома.

– Нам нужно будет поговорить с вами! – кричит ей вслед сотрудница полиции.

Рут не обращает внимания.

Женщина окидывает взглядом собравшихся людей – с десяток человек разного возраста стоят кучками.

Разделение сказывается и здесь: «степфордские жены» и повар-виртуоз – с одной стороны, Бестилл – рядом с Айрис. Роб – один, впереди всех.

Женщина-полицейский поворачивается к нему.

– Вы знаете этого человека? – спрашивает она.

Роб качает головой.

Она хватает за рукав своего младшего коллегу, который расстался с завтраком из-за стремления оказаться на месте происшествия первым. Женщина нагибается к нему и говорит, понизив голос, так тихо, что Вивасия слышит только обрывки инструкций:

– Судмедэксперт. Тент. Пленка. Уголовка…

Вивасия отступает на пару шагов к ограде своего дома, ноги скользят по влажной траве. Больше ей смотреть не хочется. Она заглядывает в свой сад.

Когда дом принадлежал бабушке, это был ухоженный и продуманно оформленный уголок красоты. Здесь в изобилии росли полевые цветы, по изгороди, цепляясь за нее нежными усиками, вился душистый горошек, и ласточки вили гнезда под свесом крыши трехстенного сарая.

Позже мать Вивасии модернизировала сад, так что ухаживать за ним стало проще. Появилась дорогая, красиво расположенная садовая мебель. Были расставлены горшки с цветами, отмершие листья и сухие головки моментально обрывались. Теперь здесь не так уютно, как было при бабушке и маме.

Несколько лет назад Вивасия разбила огород на восточной стороне участка. Когда у нее жили дети, уход за грядками был приятным совместным занятием. Подопечные были при деле и проводили время на свежем воздухе, к тому же работа на огороде подходила для ребят всех возрастов. Маленькие растения в горшках, которые не так легко повредить, – для детей помоложе; перекопка и прополка, требовавшие физических усилий, – для подростков.

Не важно, сколько лет было ее приемышам, каждый вечер все ложились в постели счастливыми, довольными, с приятной умственной и физической усталостью.

Овощных грядок давно нет. На их месте все заросло одуванчиками, подорожником и вьюнком.

Как будто неосознанно стремясь оттолкнуть от себя творящийся по другую сторону ограды ужас, Вивасия настраивает ум на мысли о саде. Придется потрудиться, чтобы привести в порядок этот запущенный кусок земли, но Вивасия никогда не сторонилась сложных задач. Она смотрит на маленькую лужайку. Там пробивается колючий чертополох. Его нужно убрать прежде всего, решает она, думая о босых ножках детей. Даже отсюда виден выросший у калитки куст жгучей крапивы.

Снаружи, на улице, Вивасия знает, растет амброзия, а рядом с нею – болиголов и наперстянка. Это еще один повод для страхов и разногласий между старыми и новыми жителями деревни. Люди вроде Рут и мистера Бестилла в курсе, что эти растения там есть, понимают, чем они опасны, и просто не трогают их, потому что хотят сохранить вокруг себя как можно больше природного разнообразия.

Новички борются с ними: «Подумайте о детях! Подумайте о домашних животных!»

Вивасия присаживается на забор, как делает всегда.

Хлопает глазами, и до нее вдруг доходит. Она всегда была такой. Хотя не должна бы, раз ее растили Кей и Стефани – две сильные, независимые женщины. Но в годы взросления в жизни Вивасии была еще и Келли, и она следовала за вожаком, а Келли им себя объявила. Затем появился Чарльз со своими инструкциями, предписаниями и направляющей рукой.

Что могло произойти, если бы Вивасия воспротивилась диктату любого из них?

Или, скорее, что такого страшного случилось бы?

Они ушли бы от нее?

И что? Теперь их обоих нет…

Внезапно звук хлынувшей воды возвращает Вивасию в сад, обратно к ужасному настоящему.

Она чувствует, как что-то холодное касается пальцев на ногах. Жуткий поток пробился сквозь ограждение, пересек край лужайки и подбирается к ней.

Вивасия прикрывает рот рукой и поворачивается к дому. С этого места она едва различает фигурки детей, так и сидящих на кухне. Роза снова опустила подбородок на грудь. Даллас не спит. Он с интересом смотрит на толпу людей за оградой, все внимание которых сосредоточено на катастрофе. Вивасию пробивает дрожь. Если полицейские глянут в эту сторону, то заметят мальчика.

Вивасия мотает головой, пытаясь отогнать панику.

Нет ничего сверхъестественного в сцене за дверями ее дома. Дом рассчитан на семью, и в нем есть дети. Что тут удивительного? Странно то, что происходит за изгородью, и все глаза обращены туда. Полицейские с Вивасией не знакомы. Откуда им знать, что в ее доме не должно быть детей?

Однако остальные знают. А если им вздумается заглянуть сюда? Если детей увидит мистер Бестилл? Вивасия представляет себе его: он громогласно заявляет, что их здесь быть не должно. Или новоселы – Портия, Хлоя-Джой и остальные. Они не станут лаять и яриться, как он; скорее, обменяются мнениями между собой, посплетничают, прикрывая рот руками.

Вивасия возвращается к дыре в изгороди, намеренно закрывая собой вид на дом, и исподтишка наблюдает за всеми, кто разглядывает водянистую фигуру.

Наконец Вивасия заставляет себя еще раз посмотреть на неподвижное тело.

То, что раньше было красным шерстяным джемпером, превратилось в лужицу разбавленного кларета. Кисти присоединены к тонким, серебристо-белым рукам. С запястья таращатся уцелевшие золотые часы с большим циферблатом. Такие носят любители гольфа. В них – привкус жизни с претензией на что-то, расточительность с целью продемонстрировать богатство и подчеркнуть статус.

Вивасия втягивает в себя воздух, потом еще раз. Мгновение она собирается с духом, после чего возвращается на место происшествия и, встав рядом с женщиной-полицейским, произносит:

– Я знаю, кто это.

– Да что вы?! – Тон резкий, в нем сквозит неверие, явный скепсис по поводу того, что опознание может произойти так быстро.

Вивасия смотрит на мертвеца.

– Да. – Теперь она не может оторвать от него глаз. – Это Чарльз Ломакс. Мой муж.

11. Дети

Мама уснула. Пальцы ее давно перестали царапать пол, но Роза продолжала ковырять покрытие, и Даллас немножко тоже.

Они уже очень долго не выходили из фургона. Роза умела определять время по часам – наручным или настенным. Но у них нет ни тех ни других, поэтому она вернулась к более естественному способу – по небу.

Сменилось несколько фаз Луны. Прутья решетки на окне сильно мешали видеть, что снаружи, но небо неподвластно ограничениям, его не закроешь.

Когда дверь за отцом закрылась в тот, последний раз, мама колотила в нее. Ничего особенного. Она всегда так делала. Иногда стучала кулаками по чему-нибудь другому: по груди отца, своему лбу. Но никогда она не била Розу или Далласа.

На маминой белой коже – маленькие красные рубцы.

Туалет засорился за время, необходимое луне, чтобы превратиться из прибывающего месяца в убывающий диск.

Мама хлопнула в ладоши:

– Нам нужно приготовиться!

Сердце Розы затрепетало от надежды. Она радостно прижала к себе Далласа. Долгое время мама была как потерянная. По меньшей мере тридцать две фазы Луны. Или больше, но до тридцати двух Роза досчитала уверенно.

Иногда она думала: может, потому отец уходил так часто – чтобы избежать маминых фаз.

После слов матери Роза выпрямилась во весь рост, как только могла, чтобы помочь маме с тем, что ей нужно для этих пока непонятных приготовлений. Энергия у мамы появлялась редко. Нужно использовать это время, прежде чем кран закроется.

Мама обвела взглядом маленький фургон, пропахший человеческими фекалиями. Роза увидела то, что одновременно с нею увидела мама.

Готовить нечего. Паковать нечего. И что еще важнее: выхода нет.

Мама, которая только что была полна сил, снова опустилась на диван. Она уже делала так и раньше. Но на этот раз не вставала долго-долго.

Точнее говоря, она так и не встала. Пыталась сесть, прохрипела что-то про дырку в полу и не слишком активно поковыряла там некоторое время, прежде чем, потеряв и силу, и волю, снова провалилась в прерываемый всхлипами сон.

Плач прекратился. Роза подумала: «Мама просто задремала или это тот, более длительный сон, который затягивается навсегда?»

Однако Роза была не готова слишком заострять на этом внимание. Пока еще нет. Запрятанный в полу приз интересовал ее гораздо больше, и она сказала Далласу, чтобы он тоже ковырял – сильнее, быстрее, и даже шлепала его по пальцам, когда он уставал и останавливался.

За работой Роза фантазировала: что там, в этой дыре, может оказаться, кроме тех нескольких вещей, про которые она помнила? Это как сундук с сокровищами. Она вспоминала времена, когда у них были книги с разными историями. Про золотые монеты, про самоцветы всех цветов радуги. Сказки. Роза нахмурилась, будто осуждала себя за такие детские мысли. Милые вещицы бесполезны. В дыре под полом она найдет Важные Вещи: хлеб, мясо, молоко и ключ, который откроет дверь.

С тощей маминой ноги упала туфля. Летняя, без задника, не такая, как у Далласа, которая скрывала всю стопу. И не такая модная, на высоком каблуке, какие мама носила много лет назад.

Роза подняла туфлю и вставила подошву в угол, где им удалось отодрать кусочек покрытия. Твердый материал туфли работал в качестве лопатки лучше, чем нежные детские пальцы. Странная красная пленка в глазах стала толще, плотнее, пока Роза что было сил орудовала туфлей. Даллас присел на пятки отдохнуть. Засунув большой палец в рот, он следил за успехами сестры. Она шлепнула его туфлей.

– Помоги мне! – Команда был отдана шепотом, потому что в горле у Розы пересохло.

Воды, чтобы попить, не было, потому что кран не работал. Туалет, где они раньше брали воду, теперь был наполнен до краев такой гадостью, о которой Розе даже думать не хотелось.

Еда, вода, помощь. Роза понимала, что именно это нужно им сейчас, и не обязательно в таком порядке.

Когда Мартин и Тринити приехали сюда в доме на колесах и остановились рядом, у них был телефон. Тринити с большим удовольствием показывала Розе все, что тот умеет делать.

Возможности представлялись бесконечные. Можно звонить людям и говорить с ними о чем угодно, но при этом не нужно стоять рядом. Другой человек мог находиться на расстоянии в сотни, даже в тысячи миль! На телефоне были часы, но из одних цифр. Роза подумала, что солнце и луна гораздо лучше подходят для определения времени. Также в телефоне имелся фонарик, который был ярче, чем огонек на спичке, который они использовали обычно. А еще можно было писать маленькие буковки, которые со свистом улетали по воздушным волнам и приземлялись на похожее устройство, чтобы их прочли друзья, которые опять же могли находиться на другом краю земли.

– Или даже на луне? – спросила Роза, округлив глаза от изумления.

– Может быть, – кивнула Тринити.

Она позволила Розе немного поиграть с телефоном. Роза нажала кнопку, и он издал резкий писк, похожий на визг поросят, когда папа отправлял одного из них на тот свет, чтобы приготовить на ужин.

Роза вздрогнула, и Тринити это рассмешило.

– Джи-пи-эс, – сказала она. – С этой штукой я никогда не потеряюсь, и кто-нибудь всегда знает, где я нахожусь.

Тут как раз появился папа – вернулся из своего очередного захватывающего путешествия, включающего в себя поездки на машине, такой прекрасной, что ее держали в старом сарае, когда папа был дома.

– Что это, Тринити? – спросил он, подойдя к ним и взъерошив волосы Розы.

Тринити выхватила телефон у нее из рук.

– Старый телефон. Дала Розе поиграть. – У Тринити дрожал подбородок. – Он не работает.

Папа сжал губы в очень тонкую и прямую линию.

– Тринити. – Он произнес ее имя, и больше ничего, при этом его голос был нагружен печалью.

Вошла мама, она перевела взгляд с отца на Тринити.

– Оставь их, – шепнула мама отцу.

Глаза ее были прикованы к телефону и весело поблескивали, как будто это была очень ценная вещь.

Отец покачал головой и протянул руку за телефоном. Глаза его были печальны и полны разочарования, но губы оставались сжатыми, как будто он злился.

Тут Роза встала, взяла Далласа за руку и отвела его в их дом на колесах.

После этого она не видела ни Тринити, ни ее телефона, ни Мартина.

Но сейчас, ковыряя маминой туфлей потрескавшийся виниловый пол, она думала именно о телефоне.

– Телефон, – сказала она Далласу, – и еще мясо, молоко, хлеб и ключ будут там.

К тому моменту, когда плитка наконец была отодрана, луна исчезла. Вместо нее появилось солнце, оно бросало тусклый серый свет в комнату, лишенную света, любви, жизни.

Роза поддела последний кусок покрытия, сняла его и уставилась в магическую дыру.

Она смотрела долго. В фургоне слышалось только тихое дыхание Далласа да кровь медленно капала с ее пальцев в дырку в полу.

12. Вивасия – раньше

– Мне придется уехать по делам, – сказал Чарльз.

Это заявление было сделано гордым тоном, и сам он при этом весь раздулся от самодовольства – этакий павлин, распустивший хвост.

Первый год их брака подходил к концу. Близилась бумажная свадьба. Вскоре этот рубеж останется позади и они устремятся к хлопковой теме второй годовщины.

Вивасия обрадовалась: значит, в понедельник утром она одна будет принимать тринадцатилетнюю девочку, которая проведет у них какое-то время.

За прошедший год в доме побывало несколько детей. Мальчики моложе десяти, девочки, только начинавшие ходить, еще один парень-подросток. Младенцев пока не было. Но о Чарльзе и Вивасии как об опекунах отзывы были хорошими. Чарльзу удавалось поладить со всеми детьми. Он даже превзошел ожидания Вивасии, и, хотя случались плохие дни – когда звучали задевавшие ее комментарии, комплименты, под которыми скрывалось что угодно, кроме похвалы, – отношения между ними были довольно ровными.

Чарльз все чаще не ночевал дома, и иногда Вивасия думала, что, вероятно, поэтому у них и установилась наполовину сносная жизнь.

Вивасия готовила свободную комнату для нового приемного ребенка.

Она всегда старалась сделать ее особенной для каждого гостя. Поскольку заранее ей почти ничего не было известно о детях, Вивасия научилась подбирать обстановку, исходя из пола и возраста. Теперь она сняла с постели одеяло с луной и звездами и заменила его на красивое лоскутное бледно-зеленого и розового цветов. Не слишком детское, ведь в тринадцать лет дети начинают искать свое более взрослое «я».

Вивасия присела на свежезастланную постель и стала вспоминать, какой была сама в том возрасте. Тогда она открыла для себя книги, настоящие, взрослые, а не короткие истории, где картинок больше, чем слов. Пробовала писать стихи, стала больше интересоваться керамикой и поделками матери. Келли в тринадцать лет открыла для себя мальчиков, спиртное и сигареты (не обязательно в таком порядке). Тогда Джеки впервые произнесла: «Почему ты не можешь быть больше похожей на Вивасию?» К настоящему моменту Джеки повторяла эти слова уже больше десяти лет. Вивасия предпочла бы, чтобы она этого не делала.

Вспомнив о подруге, Вивасия подумала, что уже давненько не видела Келли. Для тринадцатилетней девочки Келли – это то, что надо. В те дни, когда она сама не вела себя как подросток, в ней проступали черты этакой клевой тетушки.

Чарльз уедет, так что Келли сможет приходить, когда захочет.

Вивасия вошла в дом Джеки, вскинула руку в приветствии и поднялась наверх в поисках подруги. Келли была обнаружена в спальне – копалась в кипах одежды, небрежно разбросанной на кровати.

– Ко мне едет приемная девочка, – сообщила ей Вивасия. – Я подумала, может, мы сделаем что-нибудь вместе, втроем. Чарльз уезжает, – добавила она.

Келли посмотрела на нее мутными глазами с размазанным вокруг вчерашним макияжем и сморщила нос:

– Не, ты чего! Я и дети… Мы вряд ли подойдем друг другу.

– Она не ребенок. – Вивасия немного обиделась. – Ну, не совсем. Она подросток.

Келли доплелась до окна и посмотрела в сторону дома Вивасии.

– Я так занята… – начала она, повернувшись к Вивасии. Потом ее лицо смягчилось. – Ох, ну, может быть. Посмотрим.

– Ее пока еще нет, но мы что-нибудь устроим, когда она приедет. – Вивасия обняла подругу. – Спасибо, Келли.

– Пока, Вивасия, – бросила та и снова повернулась к окну.

Выкладывая на комод несколько купленных за бесценок в благотворительном магазине книг для подростков, Вивасия думала о Келли.

Сегодня подруга была какая-то вялая. Больше, чем обычно. Мысли ее где-то блуждали. Изначальный отказ помочь обидел Вивасию. Может быть, у Келли выдалась нелегкая ночь? Вероятно, ей пора сбавить обороты, повзрослеть. В конце концов, никто из них не молодеет…

Напоследок Вивасия решила добавить к оформлению комнаты будущей гостьи финальный штрих – новомодный набор косметики нейтральных цветов, созданный для детей, которые хотят поэкспериментировать с более смелыми образами. Покончив с этим, она отправилась на поиски Чарльза, чтобы узнать, не хочет ли он пообедать пораньше.

Его одежда была разложена на кровати: костюмы с галстуками и новое пальто из плотной шерстяной ткани, которого Вивасия раньше не видела.

Сам Чарльз стоял рядом с кроватью, уперев руки в бока, и изучал взглядом три чемодана, стоявшие в ряд на платяном шкафу.

По телу Вивасии пробежала холодная дрожь.

Документы, переданные ей бабушкой почти год назад, лежали в одном из них. Там же находился новый тайник, где она хранила свои наличные.

– Сколько продлится твоя поездка? – спросила Вивасия, надеясь, что муж не заметит ноток отчаяния в ее голосе.

– Неделю. – Он глянул в окно, устремив почти мечтательный взгляд вдаль. – Может, немного дольше.

Вивасия подтащила к шкафу стул и, взобравшись на него, сняла сверху чемодан, стоявший посредине, и опустила его на кровать.

– Вот самый симпатичный и новый. По размеру как раз для недельной поездки.

Чарльз посмотрел на него и перевел взгляд на два оставшихся. Уголки его губ приподнялись.

– Вон тот лучше, я думаю, – сказал он и указал на чемодан, стоявший справа.

Вивасия почувствовала, как на лбу у нее выступил пот.

Чарльз похлопал по снятому ею чемодану:

– А этот можно отправить обратно наверх.

Вивасия утерла лоб, приняла чемодан и аккуратно всунула его в пыльный просвет между двумя другими.

Там, наверху, она начала возиться с поставленным на место чемоданом, толкала его на дюйм влево, вправо, назад, надеясь, что позвонят в дверь, чирикнет сообщением или доставленным письмом мобильник Чарльза, лишь бы он, как обычно, сразу отвлекся на них.

Дом, деревня, весь мир молчали.

Вивасия взглянула на мужа, тот вздохнул и с подчеркнутой укоризной посмотрел на часы.

Она вытащила чемодан, где лежали документы, и передала его Чарльзу.

Тот с мучительной неторопливостью смахнул его на кровать, расстегнул молнию и наконец откинул крышку.

Чемодан был пуст. Ничего, кроме шелковой подкладки.

Вивасия уставилась внутрь чемодана, потом поглядела на два оставшихся. Она была уверена, что положила конверт в тот, что сейчас лежал на кровати.

Чарльз, мурлыча себе под нос какую-то мелодию, складывал одежду. Потом стал насвистывать и улыбался, пакуя вещи. На Вивасию он не взглянул ни разу.

Приемная девочка Бриттни появилась на день раньше.

– Извините, – сказала Клэр, соцработница, которая передавала Вивасии воспитанницу. – Но ситуация стала невыносимой.

– Ничего, все уже готово, – отозвалась Вивасия высоким, дребезжащим, почти писклявым голосом.

Чарльз еще не уехал, торчал в прихожей, и его чемодан преградил путь пытавшейся войти Бриттни.

– У нас вроде как пересменка. – Вивасия засмеялась, чтобы скрыть панику.

Чарльз обменялся сочувственным взглядом с Клэр. Бриттни выкатила глаза.

Она напоминала Келли в подростковом возрасте. Джинсы в облипку, чуть прикрывающий пупок вязанный крючком свитер, бряцающие золотые цепи, в ушах – огромные кольца, глаза густо подведены, тушь с ресниц едва не сыплется хлопьями.

– Пожалуй, я сяду на следующий поезд, а сейчас помогу нашей гостье устроиться. – Говоря это, Чарльз смотрел на Бриттни, не на Клэр и не на жену.

– Мы справимся, дорогой, – возразила Вивасия и слегка подтолкнула Чарльза. – Увидимся через неделю.

Он мрачно посмотрел на нее и процедил:

– Ладно, жена.

Вивасия проводила их обоих: сперва Чарльза, помахав ему, тащившему за собой по подъездной дорожке предательский чемодан на колесиках, и полчаса спустя – Клэр.

После этого она пошла искать Бриттни, радуясь, что они остались вдвоем.

Девочка была в своей комнате – дверь закрыта – и ответила «нет» на все вопросы и предложения Вивасии, как то: не хочет ли она пить, устроить поздний обед или ранний ужин, прогуляться по полям, пока еще не стемнело.

Спустившись вниз и вдруг почувствовав себя одиноко, Вивасия отправилась к Джеки.

– Келли дома? – спросила она отворившую дверь хозяйку. – Я подумала, не захочет ли она зайти ко мне сегодня вечером поужинать.

– Ее нет, – ответила Джеки. Выражение лица у нее было усталое, как обычно в те дни. – И я не знаю, когда она вернется.

Вивасия уныло поплелась домой.

Бриттни согласилась отведать заказанной из кафе еды, и, обрадованная тем, что девочка вышла из комнаты, Вивасия предложила ей сделать выбор самостоятельно.

После ужина в индийском стиле Бриттни легла спать, хотя еще не было восьми часов вечера. Вивасия достала освежитель воздуха, чтобы разогнать запах карри, но потом вспомнила, что это не важно, ведь Чарльз сегодня домой не вернется.

Она заперла входную дверь и на всякий случай – вдруг Бриттни улизнет – вынула ключ, при этом испытывая неловкость за свое подозрение. Ключ Вивасия сунула в карман халата и ушла в свою комнату.

Там она сняла со шкафа два оставшихся чемодана. Оба они были пусты. Голова у Вивасии внезапно взорвалась от мигрени. Еще хуже стало, когда Вивасия, засунув руки во все кармашки, не обнаружила в них ничего.

13. Вивасия сейчас

Она чувствовала себя сильной в тот единственный момент, когда заявила, что это тело Чарльза. Потом посыпались вопросы и реплики. Будто пули летели в нее со всех сторон, каждая ударяла по ней и забирала силу, пока она снова не стала слабой и запуганной.

– Это ваш муж?

– Вы серьезно?

– Это не Ломакс!

– Откуда вы знаете?

Последний вопрос со стороны женщины-полицейского не был безосновательным, учитывая общее состояние трупа.

Вивасия опускает глаза:

– Я… я узнала его часы.

Тут все ее потуги изобразить храбрость иссякают. Вивасия, ссутулившись, обхватывает себя руками.

Полицейский, тот, что постарше, уже оказался рядом с Вивасией.

– Вам придется пойти с нами, – говорит он, протягивает руки, но застывает, как будто боится дотронуться до нее.

– Вы живете здесь? – подскакивает третий полицейский и указывает на дом за спиной Вивасии.

Она думает про Розу и Далласа, послушно сидящих за кухонным столом. Роза спит. Даллас наблюдает.

Вивасия дико озирается в поисках Роба: он один знает, что дети там. И, совершенно не удивившись, обнаруживает, что Роб уже рядом.

– Иди с ними, – тихо говорит он. – Я присмотрю за домом.

Времени бороться со внутренним смятением нет.

– Да, пожалуйста, – шепчет Вивасия, хотя Роб не спрашивал разрешения.

На ее плече лежит рука женщины-полицейского. Старший сотрудник стоит очень близко.

– Сюда, – говорит он.

Остальные обитатели поселка теперь пялятся на Вивасию, а не на вылезшую из колодца обнаженную, лишенную плоти пародию на труп. Рот мистера Бестилла безвольно разинут. Слепая Айрис в смятении. Остальные – молодые женщины из новых жителей – таращатся широко раскрытыми глазами. Гиря из рук Хлои-Джой с влажным шлепком плюхается на землю. Атлетка подхватывает ее и, морща нос, держит на расстоянии вытянутой руки.

Вивасию окружают полицейские, будто опасаются, что она тоже может упасть в обморок, как Рут. Вивасия скрещивает руки на груди и быстро идет с ними. Удивленные заданным темпом, полицейские тоже ускоряют шаг. По пути к машине группа проходит мимо других представителей закона, которые сидят в фургоне; за черными дверями Вивасия улавливает взглядом белизну. Она видела немало телешоу и знает, что это за машина: в ней белые тапки, белые костюмы, белые покрывала и маски и еще белый тент.

Сотрудница полиции склоняется к Вивасии.

– Я инспектор Ола Демоски, – представляется она. – Поеду с вами в участок. Там вам нужно будет ответить на ряд вопросов.

Вивасия хватает ее за руку:

– Я думала, он меня бросил. – Голос у Вивасии хриплый от пережитого шока. – Мы не жили вместе.

Инспектор Демоски кивает.

– Мы поговорим с вами в участке, – повторяет она и закрывает заднюю дверцу машины.

Поездка в полицейский участок проходит как в тумане. Поля и живые изгороди уступают место двухполосным дорогам и коттеджам, за ними появляются офисные здания и торговые центры.

По прибытии с Вивасией обращаются уважительно. Ей дают чай, горячий и сладкий. Смотрят сочувственно, подбадривают, похлопывая по плечу.

Ее представляют детективу Эндрюсу, и тот отводит Вивасию в кабинет. Инспектор Ола рядом.

Эндрюс говорит Вивасии, что, хотя она считает свое опознание достоверным, необходимо будет провести анализы.

«Какие анализы они могут взять у расплывающегося от пребывания в воде тела?» – молча удивляется Вивасия. Но объяснений не просит.

Она начинает плакать. Всхлипы сотрясают тело, так что появляется икота. Инспектор Ола дает ей бумажную салфетку. Вивасия крепко сжимает ее в руке.

Она думает о том, что делают Роза и Даллас. А Роб? Сколько же полицейских там, позади ее дома? Роб наблюдает за ними из сада или с террасы у кухни? Подошел ли он к ним? Поманил кого-то из них на два слова?

Вивасия представляет себе этот разговор.

«Я понимаю, у вас уйма дел, но послушайте, вам нужно кое-что знать». – Взгляд украдкой через плечо на дом с таящимся в нем секретом.

Новую информацию передадут по рации сидящим сейчас напротив нее полицейским. Двойной допрос: что ей известно о событиях, повлекших смерть супруга, и что она скажет по поводу предположительного похищения детей.

Вивасия издает похожий на лай смешок. Полицейский напротив замолкает и удивленно смотрит на нее. Она проводит пальцами под глазами.

Сохраняй рассудок.

– Простите. Это для меня такой шок.

Роб не знает, что она солгала ему про детей.

Детектив Эндрюс начинает задавать вопросы:

– Когда вы в последний раз видели Чарльза?

– В каком он был настроении?

– Вы искали его?

Вивасия делает глубокий вдох:

– Я потеряла мать и бабушку, они обе… – Она умолкает, сглатывает и качает головой. – Четыре года назад. Это… это убило меня. – Вивасия поднимает голову и храбро улыбается детективу. – Жить со мной было совсем невесело. Даже и до этого Чарльз… мало времени проводил со мной.

Детектив Эндрюс кивает:

– Мои соболезнования. Я помню этот инцидент. Жертвы. Трагедия.

Вивасия смотрит на него, округлив глаза. Она его не помнит. Неужели она когда-то разговаривала с ним о той ночи, которая унесла три жизни? Четыре, если причислить к ним и ее собственную.

О том времени в ее памяти не сохранилось вообще ничего. Ее воспоминания про дальнейшее тоже пусты и голы. Отдельные вспышки. Спальня… Она лежала там очень долго. Тело все еще не желало перестать дышать; сердце не прекращало биться. Одиночество в полной горя пыточной яме.

– После этого он меня бросил, – говорит Вивасия. – Он ушел год назад.

– Он раньше так делал? – Детектив Эндрюс склоняет голову набок. – Уходил, я имею в виду?

Вивасия шмыгает носом. Запоздало вспоминает про салфетку и разворачивает ее, чтобы высморкаться.

– Да, – отвечает она еле слышно.

Последовали новые вопросы, новые «когда? зачем? как?». Вивасия старается отвечать как можно внятней. Она пытается сосредоточиться на Эндрюсе, но в голове у нее Роза и Даллас.

Часы тикают.

Что делают дети? А Роб?

Они перенесли какую-то травму, эти малыши. Им нужны стабильность, порядок, любовь, забота.

Им ни к чему сидящий с ними странный нянь, топочущая вокруг их нового дома полиция. Сирены под окнами. Им не нужна Вивасия – новая мать, которая бросает их на целый день.

Она прикладывает костяшки сжатой в кулак руки ко рту, глядит на настенные часы и со стоном произносит:

– Все это время.

– Простите?

Голос Эндрюса пугает ее.

Вивасия убирает руку от лица.

– Все это время, – повторяет она. – Не могу поверить, что он был в колодце все это время.

– Этот… – Эндрюс просматривает свои записи. – Этот девичий колодец, он ведь не был закрыт, не имел ограждения?

– Колодец Девы, – автоматически поправляет его Вивасия. – У него была крышка, легкая, как на старом мусорном баке. Ее установил муниципалитет, но при сильном ветре, в плохую погоду… – Вивасия умолкает, плечи ее слегка приподнимаются и опускаются.

Детектив Эндрюс продолжает; его вопросы перемежаются вопросами коллег.

Вивасия смотрит на них, будто следит за теннисным матчем, глаза бегают туда-сюда, и отвечает старательно, как только может. Некоторые промежутки времени – дни, недели и месяцы – трудно вспомнить.

Наконец, когда кажется, что прошло уже несколько дней, вопросы у полицейских иссякают.

Ола отвозит ее домой. В кои-то веки дождь перестает. Даже немного проглядывает вечернее солнце, неяркое, нерешительное, будто забыло, что ему делать на небе.

– У вас есть дома кто-нибудь? – спрашивает Ола, когда они сворачивают к Волчьей Яме. – Мой сотрудник по связям с семьями находится тут неподалеку. Можно попросить, и с вами останутся, чем-то помогут…

– О нет! – Вивасия силится подавить панику. – Честно, со мной все в порядке. – Она кивает, как будто хочет убедить в этом саму себя. – Я справлюсь, – добавляет Вивасия чуть громче и через силу встречается взглядом с инспектором.

– Это обычная процедура и абсолютно…

– Я в порядке. – Вивасия кивает и натянуто улыбается. – Спасибо, но меня дома ждут.

Она думает про Роба, чужака, который сейчас сидит у нее. О его сегодняшнем, почти агрессивном, как удар ножом, юморе, о готовности помочь и попытках проявлять дружелюбие. О мягком, оставшемся без ответа флирте в течение последнего года.

Вдруг Вивасия вся сжимается, готовясь к обстрелу вопросами: кто они вам? В каких вы отношениях? Могу ли я поговорить с ними?

К счастью, Ола только кивает и, подъехав к дому Вивасии, похлопывает ее по руке.

– Мы будем на связи. Берегите себя. Я очень вам сочувствую, – говорит она.

Доброта незнакомцев.

– Спасибо, – шепчет Вивасия; голос у нее дрожит.

Она заставляет себя дождаться, пока Ола в три приема развернется и поедет назад к воротам. Оказавшись за ними, полицейская машина поворачивает влево, а Вивасия следит за проблесками белого, пока та катит по улице мимо домов Рут, Джеки, Роба и останавливается справа от уже накрытого тентом колодца Девы.

Вивасия отворачивается и бежит к своей двери.

Роб открывает ей, и она проскальзывает внутрь, глядя мимо него в сторону кухни.

– Где они?!

В панике отпихивает Роба с дороги и вступает на кухню, теперь уже чисто прибранную, оглядывается. Ни признака, ни звука детей.

– ГДЕ ОНИ?! – Ее крик отскакивает от стен.

Он отдал их, вернул, как утраченную собственность. Отозвал в сторонку полицейского, неловко рассказал ему, что она сделала, что у нее тут не принадлежащее ей. Социальная служба уже побывала здесь. Неужели это Клэр? Она всегда нравилась ей. Или приезжала та жуткая бабища, похожая на тетушку Лидию?

Вивасия краем глаза видит ножи на подставке, один из них, овощной, держал в руке Даллас, а она восприняла это как угрозу, хотя мальчик всего лишь сосредоточенно срезал с яблока кожуру одной длинной закручивающейся ленточкой. Теперь Вивасии самой хочется схватить какой-нибудь из этих ножей. Направить на него за то, что он отдал ее детей.

Роб снова подходит к ней, подняв руки, будто говорит: «Я сдаюсь».

Вивасия прикусывает губу, чтобы удержаться от крика.

«Покарай тебя Бог, если ты отдал моих детей!» – готова она завопить и схватила бы этот нож для чистки овощей…

– …сад.

Вивасия моргает, слова Роба ускользнули от нее.

– Что? – спрашивает она, замечая, что дышит, почти раскрыв рот.

– Дети в саду. Дождь перестал; им нужно побыть на воздухе. Я думаю, они слишком долго сидели взаперти…

Сад! Чертов сад с дырой в ограде, за которой жуткая сцена и рыщут полицейские.

Вивасия разворачивается на пятках и распахивает дверь на террасу.

Дети там. Роза шагает по криво положенным плиткам и ковыряет пальцем землю между ними. Немного позади нее Даллас. Он внимательно наблюдает за сестрой, повторяет ее движения, когда она наклоняется сорвать цветок или подобрать камешек с мокрой травы.

Тело Вивасии обмякает.

Они здесь. С ними все в порядке. И они как будто счастливы.

Но сцена с трупом!

Вивасия испускает вздох, бросает взгляд за изгородь и… не видит ни колодца Девы, ни полицейских, которые все еще шарятся там.

Дыру закрывает бамбуковая ширма вроде панели для ограждения.

Вивасия ощущает, что Роб подошел к ней и встал рядом.

– Откуда… Откуда это взялось?

– Стояло за сараем у Рут. Не знаю, что она хотела делать с этой штуковиной, но я принес ее сюда. Дети могут находиться на улице. Им нужен воздух, Вивасия. Но им ни к чему видеть, что там происходит. – Роб морщится. – Хотя смотреть теперь особо не на что. Его уже забрали.

Забрали…

Мгновение Вивасия не понимает, о чем он, потом до нее доходит.

– Чарльз? Его там нет?

Роб качает головой.

– Я не выпускал детей, пока они это делали. Теперь там осталась всего одна полицейская машина, но, думаю, и она скоро уедет.

Там две полицейские машины.

Инспектор Ола подъехала туда, после того как высадила Вивасию. Но незачем поправлять Роба.

– Как… как они?.. – Вивасия умолкает.

Она не хочет знать, каким образом полицейские убирали водянистое месиво, когда-то бывшее ее мужем.

– Дети немного поели, только сэндвичи и сок.

Роб продолжает говорить, и Вивасия заставляет себя взглянуть на него.

Она вспоминает другое время, другого мужчину, который пришел в ее дом и завладел ее жизнью.

– Спасибо тебе, – произносит она. – Я ценю твою помощь.

Вивасия пытается выпроводить его. Хочет, чтобы он ушел. Тогда она осталась бы с Розой и Далласом, играла бы с ними, разговаривала, может, и они поговорили бы с ней. Ей хочется застелить для них постели и провести остаток дня и вечер просто так.

Завтра она все спланирует; завтра, наверное, придется снова общаться с полицейскими. Они придумают новые вопросы, тут и сомневаться нечего, и тогда ей снова будет нужен тот, кто посидит с детьми.

Опять начнется суматоха. Хватит ли у нее сил?

Вивасия смотрит на детей и понимает, что справится.

– Я могу приготовить что-нибудь на ужин. Тебе нужно поесть. – Роб мнется и этим только сильнее раздражает ее.

Вивасия качает головой:

– Со мной все хорошо. Мне нужно только побыть в покое. – Она сглатывает и через силу смотрит в глаза Робу. – День и правда выдался очень длинный.

Роб не возражает, хотя вполне мог бы, а просто машет рукой детям, бросает им: «Пока» – и возвращается в дом.

Вивасия проходит за ним на кухню, останавливается посредине, откуда можно приглядывать за детьми и следить, как Роб уходит.

Открыв дверь, он задерживается:

– Сочувствую тебе из-за мужа.

– Спасибо. – Она шумно вздыхает.

Дверь за Робом закрывается.

Вивасия снова пересекает кухню, бросается в дальний угол двора, теперь уже глядя не на детей, а на соседний дом в ожидании… чего? Что Роб выйдет на балкон с телефоном и позвонит в полицию? Подтверждения, что он не вернулся к себе, а крадучись идет по улице, чтобы поговорить с полицейскими, которые еще остаются у колодца Девы?

Она замечает, что крепко сжала кулаки, только тогда, когда немеют костяшки пальцев.

Как же она ненавидит это – зависеть от кого-нибудь, доверять кому-то. Даже знакомым вроде Рут, Айрис или даже Джеки, а тем более чужаку, у которого что угодно может быть на уме.

Вивасия садится на ступени террасы и опускает голову на руки.

Роб уедет. Он сам так сказал, когда она спросила его об этом. «Вероятно», – ответил он. Еще не наступит завтра, а его уже здесь не будет. Переезд в лунном свете среди ночи. Почему нет? Он тут не живет, а просто заглянул проездом, чтобы передохнуть в на вид приятной и мирной обстановке.

Ни на что такое Роб не подписывался.

И дурак же он будет, если останется.

Позже раздается стук в дверь.

В голове у Вивасии барабанной дробью проносится ворох мыслей:

«Полиция».

«Роб».

«Кто-то из поселка, видевший детей».

«Настоящие родители малышей пришли заявить свои права».

Роза и Даллас сидят на диване. По телевизору, мелькая, идет какое-то детское шоу – яркое, живое и шумное. Девочка и мальчик смотрят на экран пустыми глазами.

– Оставайтесь здесь, – распоряжается Вивасия и мчится в прихожую.

Снова пошел дождь. На крыльце стоит Портия.

Она торопливо вступает в дом и притягивает Вивасию к себе.

– Мне так жаль, дорогая, – бормочет ей в ухо. – Я очень сочувствую твоей утрате.

Вивасия высвобождается из рук гостьи и говорит:

– Спасибо. Это… Это шок.

– В такое время ты не должна оставаться одна, – раздается голос из-за спины Портии, и появляется Эстер Гоулд.

Она поднимается на крыльцо и останавливается в дверном проеме.

– Ох… – Вивасия поражена.

Женщины сочувствуют ей по-соседски. В прежние времена именно так поступили бы Рут, Айрис или Серафина Бестилл, если бы бабушка Вивасии Кей получила какие-нибудь плохие новости.

Так они сделали, когда умер Стивен, муж Кей; соседи собрались вокруг нее, принесли еду, поддержали.

Вивасия не рассчитывала, что кто-нибудь проявит такое внимание к ней.

«Они бы не стали, если бы знали правду. И вообще, они здесь скорее для того, чтобы потом посплетничать». – Мысль внезапна и неприятна.

Вивасия пытается вернуться к реальности и сосредоточиться на том, что говорят стоящие перед ней женщины.

– …Не нужно оставаться одной. Вечера – самое худшее время для одиночества. – Эстер говорит своим обычным строгим и авторитарным тоном. – Мы посидим с тобой, поболтаем. Да.

Это не вопрос, не предложение, запоздало понимает Вивасия. Это план, который уже приводится в исполнение.

– Мы с детьми испекли веганские бананово-ореховые кексики, – продолжает Эстер и сует Вивасии пластиковый контейнер «Tupperware».

Вивасия едва успевает заметить улыбку Портии, прежде чем та ее гасит, после чего взмахивает бутылкой вина и подмигивает:

– Я уверена, у нас будет кое-что и получше.

Вивасия не успевает ответить, а Эстер и Портия, не дожидаясь приглашения, уже направляются к двери в гостиную.

Туда, где сидят и смотрят телевизор дети.

Дети, которых у нее не должно быть.

14. Вивасия – раньше

Документов нигде в доме нет.

Хотя Чарльз в отъезде, Вивасия слышит, как его голос оглашает пространство: «Ты мне не перечь. Никогда не связывайся со мной».

Там, в конверте, были еще деньги, которые она прятала от Чарльза, спасаясь от его расточительства.

Келли так и не появилась, и Вивасия отвела Бриттни в дом к своей матери. Стефани прекрасно приняла девочку, пригласила ее в студию, позволила попробовать поработать на гончарном круге. Бриттни не проявила творческих способностей, но громкий смех Стефани и девичье хихиканье Бриттни согревали сердце.

– Те документы… – начала Вивасия, сидя во дворе перед чименеей[3] Кей с кружкой горячего шоколада в руках. – Я… я куда-то их задевала.

Кей нахмурилась:

– Это на тебя не похоже, дорогая.

У Вивасии запылали щеки. Это и правда на нее не похоже. Она ультраорганизованна. Ей пришлось такой стать, ведь она росла с гипербеспорядочной матерью. Или так, или жить в постоянном бардаке. Битва, которую не выиграть, и с Келли тоже, но тем не менее Вивасия ее вела.

– Может, они еще найдутся, – без особой надежды произнесла она.

Кей как будто собиралась что-то сказать, но решила воздержаться. Она сидела, глубоко задумавшись.

Сердце Вивасии отяжелело. Она разочаровала Кей. Такой милый жест, такая важная вещь, которую доверила ей пожилая женщина, и она ее потеряла.

– Прости меня, – наконец выдавила Вивасия.

– Может, Чарльз переложил их? Например, когда убирался. – Кей устремила взгляд вдаль, на небо над полем, где собирались серые тучи. – Ты спроси его как-нибудь.

Они обе понимали, что́ осталось недосказанным.

Вивасии не было дома, когда через три дня, а не через неделю, как обещал, Чарльз вернулся.

Она уехала с Бриттни в город выпить чая с пирожными. Первое, что Вивасия увидела, открыв входную дверь, был его бумажник на телефонном столике в прихожей. Сердце у нее как-то странно подпрыгнуло при виде куска красной кожи, объявлявшей, что муж дома.

От него душно пахло, будто он облился лосьоном после бритья. Он был едок, раздражен, сразу прошел в гостиную и плюхнулся на диван.

Вивасия подумала: стоит ли ей спрашивать, как прошла его деловая поездка?

Чарльз вытащил коричневый пакет, обвязанный черной лентой.

– С бумажной годовщиной, – сказал он.

Годовщина наступала только на выходных. Вивасия заранее надписала открытку и вручила Чарльзу сертификат на обед в гольф-клубе для двоих.

Она взяла пакет и почувствовала искреннюю улыбку на лице.

Развязала ленту и, остановившись, спросила:

– Мне открыть сейчас?

Он пожал плечами:

– Ну, ты же уже начала, не так ли, жена? – И это не звучало уничижительно, несмотря на использованное слово «жена».

Она сняла ленту и развернула бумагу.

Внутри был конверт, чисто-белый, без надписи. В нем, Вивасия знала, лежали переданные ей Кей в прошлом году документы.

Она заглянула, чтобы убедиться, и попутно заметила, что похищенных им денег нет.

Наверху сквозь потолок громыхала ритмичная музыка Бриттни. В гостиной повисла тяжелая тишина. Вивасия неотрывно смотрела на конверт, лежавший у нее на коленях.

А когда осмелилась поднять глаза на Чарльза, тот вышел из комнаты.

– Я берегла их, чтобы показать тебе, – сказала Вивасия, найдя его.

Он был в их спальне, сидел на кровати и покачивал ногой.

– Врешь! – бросил Чарльз.

Она невольно ахнула и попыталась сглотнуть возмущение, одновременно удивляясь, почему это слово так ее задело. И поняла, что неприязнь супруга впервые не была скрыта под слоем чего-то еще.

Вероятно, именно из-за этой ясности Вивасия осмелела.

– Кей подарила дом мне, – бухнула она.

Если Чарльза это и удивило, он не подал вида.

– Ты думала, что можешь морочить мне голову? Ты правда думала, что можешь дурачить меня? – Он громко хохотнул. – Что твое, то мое. Я твой муж.

– Дом и твой тоже, мы живем здесь вместе.

– Но принадлежит он тебе одной.

Так они препирались; его голос становился громче, ее – затихал. Вероятно, Чарльз рассчитывал, что она устанет, выкажет покорность, как делала всегда. Но это было важно, и Вивасия собрала всю свою твердость, чтобы отстоять занятую позицию.

Наконец он подошел, возвысился над нею всей громадой своего роста и взял в руки ее лицо, каждую щеку – в одну ладонь. Так он держал их, как делают с ребенком. Прикосновение было легким, нежным, а потом он стал сдавливать щеки крепче и крепче, пока она не вскрикнула.

– Ты такая нудная, жена. Нудная и унылая. Тебе повезло, что я еще здесь. – Его слова источали яд, а выражение лица граничило с ненавистью.

Вивасии не удалось сморгнуть выступившие на глазах слезы. Муж не любил ее. Ее охватил стыд. Тупая боль возвестила о закате их брака.

Музыка Бриттни стихла, не доиграв. Теперь, в тишине, наступившей за криком Вивасии, по лестнице застучали шаги, хлопнула входная дверь.

Вивасия уперлась руками в грудь Чарльза и оттолкнула его от себя. С пылающим лицом она кинулась вниз, пронеслась мимо тонкого красного бумажника, который казался ей каким-то ужасным знаком, когда лежал in situ[4]. За дверью она соскочила с крыльца, остановилась в садике перед домом, вгляделась во тьму, посмотрев направо, налево, на поле, ничего не увидела и слышала только, как кровь шумит в ушах.

Бриттни передали в приемную семью после серии скандалов с насилием между ее родителями. Она начала резать свое тело. Вивасия видела шрамы – с каждым днем они бледнели, – и в ее груди разгорался огонек гордости, ведь это она исцеляла эту бедную чужую девочку.

Ей больше никогда не позволят брать под опеку детей. Бриттни всю жизнь будет считать, что все супружеские пары такие. Вивасия нырнула обратно в дом и взяла из кладовки под лестницей фонарь. Появился Чарльз, потянулся к ней, чтобы утешить или успокоить. Она не понимала, что у него на уме, и, оттолкнув руку фонарем, прорычала:

– Убирайся!

Он схватил Вивасию за запястья, развел их в стороны, прижал ее к стене. Сквозь тонкую серебристо-серую ткань костюмных брюк она почувствовала его возбуждение, вызванное этой новой, неведомой для него смелой женой.

Он отпустил одну руку Вивасии. Она услышала, как расстегнулась молния. Вся ее ярость уже исчезла, вернулся привычный страх. Она стала такой, как обычно. Он тоже это заметил и быстро обмяк.

Вивасия протиснулась мимо него на улицу, включила фонарь и широкой дугой взмахнула им, освещая поле, ища девочку, которая была так же истерзана и напугана, как сама Вивасия.

15. Вивасия – сейчас

В тот момент, когда Эстер берется за ручку, чтобы войти в гостиную, Вивасия бросается туда.

За все еще открытой входной дверью что-то мелькает.

На крыльцо вспрыгивает Роб, с бутылкой вина в одной руке и таким же, как у Эстер, пластиковым контейнером – в другой. Вивасия таращится на коробку, глядит на ту, что держит Эстер. Уж не устроили ли они вечеринку по программе сетевого маркетинга, как раньше делала ее мать?

– Она не одна, – заявляет Роб, приветствуя женщин своей обычной бодрой улыбкой. Громко встряхивает коробкой. – Печенье Рут гарантированно поднимает настроение.

– О! – хором восклицают Портия и Эстер.

Портия приходит в себя первой, на ее идеально припухленных губах играет лукавая улыбка. Она подается вперед и шлет Вивасии воздушный поцелуй.

На лице у Эстер другое выражение. Что оно означает, Вивасии не понять.

– Не будем вам мешать. Ви, скоро увидимся. Дай нам знать, если тебе что-нибудь понадобится, – говорит Портия.

Задерживаясь взглядами на Робе, обе женщины медленно выходят из дома. На ступеньке крыльца они, сутуля плечи, натягивают капюшон, чтобы прикрыться от мороси.

– Пока и спасибо! – Роб тянется к ручке двери в гостиную и заходит внутрь.

Вивасия наблюдает за ним, пораженная тем, что он, похоже, чувствует себя здесь как дома. Она ведь уже просила его уйти, говорила, что ей нужно побыть в покое и тишине.

Он не послушал. Проигнорировал ее желание. Она расстроена. Не знает, как вести себя с этим незваным гостем.

Но ведь еще наступит завтра. Новые вопросы полицейских, которые, несомненно, будут ей заданы. Она не может привести в дом полицию, раз тут дети. Придется идти в участок. Понадобится взрослый человек, который посидит с Розой и Далласом.

Вивасия плетется на кухню и готовит Робу чай. Пока чайник закипает, с тоской смотрит на ряд бутылок, выстроившихся на верхней полке. Она не отказалась бы от глотка виски.

Вспоминает принесенную Робом бутылку. Отбрасывает мысль о чае и достает с полки два бокала.

Так поступила бы Кей, будь она здесь. Налила бы полный бокал и сказала: «От потрясения».

Келли вынула бы из сумочки косячок или небольшой аккуратненький набор таблеток.

Вивасия прыскает от смеха.

Ей нужно быть больше Кей, больше Келли.

– У тебя все в порядке? – доносится из гостиной голос Роба.

– Да, – отзывается Вивасия так дружелюбно, как только может, а сама тем временем готовит поднос.

Осторожно внося его в комнату, останавливается в дверях и глядит на открывшуюся глазам сцену. «Они могли бы быть семьей», – думает Вивасия. Если бы кто-нибудь случайно зашел сюда сейчас, то мог бы решить, что Роб – это отец, закинул ноги на стол, а по бокам от него – дети.

На коленях у Роба – листок бумаги; задумчиво прищурившись, он разглядывает его. Дети же смотрят на экран телевизора. Вивасия вспоминает найденную в кармане у Розы бумажку и паникует, недолго, потому что тот листок старательно засунут в карман ее джинсов, которые положены глубоко в ящик на верхнем этаже.

– Что это? – спрашивает она, ставит поднос на стол и пристально смотрит на ноги Роба.

– Думаю, дети рисовали. – Он, видимо, замечает выражение ее лица и с кривой усмешкой снимает ноги со стола. – Извини.

Хотя и не выглядит сильно виноватым.

Вивасия берет из его рук листок.

Она давала Розе с Далласом бумагу и карандаши, но насколько успела заметить, дети к ним не прикоснулись.

Теперь Вивасия глядит на каракули. А это и правда всего лишь каракули. Цвета, формы, квадраты, и ни одна часть рисунка не напоминает фигуру, которую можно опознать. Вивасия хмурится. Некоторые линии нарисованы карандашом, ручкой. Толстая черная подозрительно похожа на подводку для глаз. Бумага старая, отсыревшая, грязная. Был ли этот листок у детей, когда они появились? Если да, то как она не заметила?

Девочка и мальчик глядят на нее пустыми глазами.

– Мило, – воркует Вивасия.

Дождь хлещет в оконное стекло, и Вивасия содрогается при мысли, что малыши могли бы сейчас торчать на улице. Если бы она не нашла их тогда…

Они были промокшие там, у колодца, в облепившей тела одежде.

Воспоминание потрясает ее до глубины души. Чтобы справиться с негативом, Вивасия думает о кроватях наверху, застланных свежим бельем. Мысль эта немного успокаивает ее, но голова переполнена сотней других проблем.

Родители детей… Ищут ли они их?

Отвратительное явление, вылезшее из колодца…

Долго ли будут торчать здесь представители закона?

Вивасия поворачивается к Робу:

– Полицейские все еще там?

Он качает головой:

– Они огородили колодец, но сами ушли и тент забрали. – Роб с любопытством глядит на нее. – Как по-твоему, что случилось?

Вивасия шумно вздыхает:

– Я не знаю. Этот колодец, крышка, которой его накрыли… Она не слишком хорошая. Рискованно было оставлять колодец в таком виде на долгое время.

Роб задумчиво кивает:

– Я слышал. Говорили, что жаловались много раз.

Вивасия садится и спрашивает:

– Кто так сказал?

– Эстер и Рут тоже, и другие. По их словам, колодец всегда был открыт и представлял собой угрозу для безопасности.

Вивасия закусывает губу.

– Они сказали это полиции?

– Да. Можешь себе представить, как те ухватятся за это. – Роб умолкает. – Прости, Вивасия. Это, вероятно, было для тебя ужасным потрясением.

Она передергивает плечами. Как будто чудище вылезло из сточной канавы. Потрясение – это еще мягко сказано.

– Когда ты видела его в последний раз? – спрашивает Роб.

Встав, Вивасия отвечает:

– Меня уже допрашивали.

Роб поднимает руки вверх:

– Да, конечно. Извини. – Он хлопает рукой по дивану. – Я такой бестактный. Прошу тебя, садись.

Но Вивасия остается стоять.

– Мы теперь в порядке. Спасибо, что заглянул к нам.

Ей не нравится, как легко он говорит при детях о том, что появилось из колодца Девы. Не нравится его сегодняшний тон – тон человека, имеющего какие-то права.

Мысль о необходимости иметь кого-то, кто присмотрит за детьми, вылетает у нее из головы. Все, чего ей хочется сегодня вечером, – это побыть наедине с детьми.

Мгновение Вивасии кажется, что Роб станет возражать. Вместо этого он выпивает вино, задерживаясь взглядом на детях. Затем, бодро попрощавшись с малышами, уходит.

Вивасия садится на освободившееся место – по ребенку с каждой стороны.

Она действительно проводит весь вечер, пытаясь разговорить детей. Прощупывает почву, осторожно, как привыкла делать, когда к ней попадали тревожные приемыши.

– Где ваша мама? – спрашивает она. – Откуда вы сюда пришли?

Вивасия обращается с вопросами к Розе, потому что, хотя девочка пока не произнесла ни слова, кажется, из них двоих она более внимательная, более восприимчивая.

Однако нет никаких признаков, что Роза хотя бы слышит ее.

Вивасия берет девочку за руку. Маленькие пальчики тяжело и неподвижно лежат в ее ладони.

– Ты можешь… можешь показать мне путь, которым вы пришли?

Роза долгое время молчит и не двигается. Затем, когда Вивасия уже начинает придумывать следующий вопрос, девочка пододвигается к краю дивана и сползает на пол.

Она стоит лицом к Вивасии, держа ее за руку.

У Вивасии в груди тревожно стучит сердце, она глядит в окно.

Только что стемнело.

– Я не имела в виду сегодня, – говорит Вивасия, слегка недовольная собой.

Роза влезает обратно на диван и напряженно усаживается рядом с ней.

– Думаю, пора спать, – решает Вивасия. – Давайте-ка устроим вас удобно, чтобы вы хорошо выспались.

Дети молча поднимаются за ней по лестнице, послушно идут следом в третью спальню, где застланы две кроватки.

Вивасия подобрала Розе и Далласу спальную одежду – мягкие хлопковые пижамки для пятилетних детей. Оба тонут в них, хотя Вивасии кажется, что эти малыши, вероятно, старше.

– Ты знаешь, сколько тебе лет, Роза? – спрашивает она, раздевая девочку.

Та серьезно смотрит на нее – таким прямым взглядом, что у Вивасии начинает часто-часто биться сердце.

Она не думает, что девочка ответит. До сих пор та еще не произнесла ни слова, поэтому Вивасия откидывает одеяло и приглашающе похлопывает рукой по простыне. Но тут Роза поворачивается к окну и решительно тянет руки к подоконнику.

Там стоят маленькие фигурки. Напоминания о том времени, когда дом принадлежал Кей. Крошечные мышки, собачки, девочки, флакончики… Безделушки, до которых у Вивасии не доходят руки; она не может ни выбросить их, ни хотя бы убрать в шкаф.

Роза выбирает несколько, как будто случайным образом, и ставит на коврик у кровати. Даллас садится на корточки и рассматривает их.

Вивасия беспомощно наблюдает за детьми и берет одну фигурку. Это глиняный щенок, вероятно одна из ранних работ Стефани.

– Ты любишь собак? – спрашивает она Розу.

Девочка поджимает свои крошечные губки, слегка хмурит лоб. Она встает на колени рядом с братом и указательным пальцем дотрагивается до всех фигурок по очереди.

У Вивасии холодок пробегает по шее. Ледяные пальцы прикасаются к спине. Сердцебиение приходит в норму. Как в тот момент, когда Розе удалось сказать ей свое имя, женщина, чувствуя себя спокойной и сосредоточенной, произносит:

– Семь. Тебе семь лет.

Вивасия невероятно довольна – между ней и Розой установилась прочная связь.

Она смотрит на Далласа, который по-прежнему сидит на корточках, глядя на выбранные Розой фигурки.

– А Далласу тоже семь? – спрашивает Вивасия и затаивает дыхание, желая, чтобы Роза сказала: «Да, ему тоже», хотя бы кивнула или покачала головой, это уже было бы кое-что. Вместо этого Роза снова трогает семь фигурок одну за другой. Бессловесное подтверждение – да, они с братом одногодки.

Близнецы!

Вивасия и так это знала – их рост, черты лица, – догадаться нетрудно. Но получить подтверждение – это волнительно. Превосходная маленькая готовая семья: один ребенок каждого пола.

Совсем как раньше.

Только на этот раз все получится.

Вивасия помогает детям улечься, согретая тем, что оба позволяют себя обнять. Они не отвечают на ее объятия; их руки безвольно вытянуты по бокам, но когда она прижимает к себе Далласа, тот наклоняет голову и его маленькое личико ложится в изгиб ее шеи.

Вивасия держит его так еще немного. Этого бесценного мальчика.

Ее бесценного мальчика.

Она оставляет дверь приоткрытой и не гасит свет на площадке лестницы.

Забравшись в постель, Вивасия не может унять дрожь в ногах. После тревог и волнений, которые принес этот день, она должна испытывать усталость, но знает, что не уснет.

Дождь хлещет по окнам, шумно задувает ветер. Вивасия думает о соседях, уединившихся в своих домах. Мистер Бестилл… чем он занимается в самое темное, вечернее время? Сидит в кресле и слушает дождь? Или, как и раньше, пил весь день, чтобы забыть о своей боли, и отключился перед закатом?

Сегодня она впервые за целую вечность увидела старика. Его заставил выйти из дому шум на улице. Вивасия вспоминает его слова: «Это не Ломакс!» Она думает о Джеки, ее отчаянном беге, выражении лица, когда она поняла, что это отвратительное водянистое месиво не ее дочь.

Двое людей, голоса которых звучали здесь невероятно громко до того, как выстроили ограду, до того, как все пошло прахом.

А теперь все притихли, сломленные горем. Включая ее саму.

Вивасия смотрит на часы, стоящие на тумбочке у кровати. Уже давно за полночь.

Новый день. Второй, когда здесь дети.

Из их комнаты не доносится ни звука. Вивасия надеется, что малыши крепко спят.

Как только эта мысль приходит ей в голову, она понимает, что не права. Ей казалось, это ветер шумит на улице, но теперь она думает иначе…

Это шепот.

И он не снаружи.

Вивасия откидывает одеяло и на цыпочках идет по площадке лестницы к детям. Оставленный свет льется в их комнату. Она заглядывает внутрь. На секунду сердце подскакивает: одна из кроватей пуста!

Кровать Далласа.

Но нет, он здесь, с Розой.

Сперва Вивасии кажется, что дети спят. Лицом к лицу, почти соприкасаясь носами. Девочка обхватила брата руками – защитное, любящее объятие.

Но если это не они шептались…

Вивасия мнется у двери, следит за глубоким ровным дыханием детей. В ней возникает какое-то странное чувство. Мысль, которую ей хочется залить холодной водой: «Буду ли я когда-нибудь нужна им так, как они нуждаются друг в друге?»

– Да. – Она произносит это слово вслух, словно для того, чтобы убедить саму себя.

Даллас приоткрывает глаза, маленькие щелочки. Его губы – розовые бутончики – надуваются, он смотрит на Вивасию.

На один жуткий момент она приходит в ужас. Мальчик похож на маленького демона. Ей хочет убежать, поджав хвост, но это ее дом. А они – ее дети.

Вивасия приподнимает подбородок, пытаясь придать некую властность своей позе.

– Давай-ка спи.

Она довольна своим тоном: голос не дрогнул. В нем нет ни капли ощущаемого ею страха. Говорила как мать.

Но Даллас не закрывает глаза, а молча таращится на нее.

– Спи, – повторяет Вивасия.

Трепет возвращается, и она прочищает горло. Роза шевелится, но не просыпается.

– Увидимся утром, – выдавливает из себя Вивасия.

На этот раз она плотно закрывает дверь и быстро пересекает лестничную площадку. Сама как ребенок, испуганный мелькнувшей в темноте тенью.

16. Дети

Дыра в полу ужасающе пуста. Там нет ни молока, ни хлеба, ни мяса, ни ключей, ни волшебного мобильного телефона. Роза крикнула и топнула ногой. Даллас беспомощно уставился на нее. В ответ на визг дочери пальцы матери вздрогнули и она глухо застонала.

– Там ничего нет! – Роза была близка к истерике.

Странно, хотя она никогда еще не ощущала себя такой слабой физически, внутри у нее пылал огонь. Ярость – это борьба за выживание. Роза, хоть и была мала, знала это.

С мудрым не по годам видом она посмотрела на мать и спросила:

– Ты любишь нас, мама?

Веки матери трепыхнулись. Мгновение тянулось долго, но наконец мать моргнула и взглянула на дочь.

Розе почти захотелось, чтобы ее глаза оставались закрытыми. Синие, как делфтский фаянс. Чистые, как озера. Теперь их зигзагами исполосовали красные нити. Роза вспомнила что-то из давнего прошлого: плоский квадрат с движущимися картинками. Там были такие же глаза, как у матери, когда случалось что-то плохое. Когда кого-нибудь стукали молотком по голове или переезжали машиной на большой скорости.

Роза уставилась на голову матери. Шишек, как если бы она получила удар, не видно. К тому же здесь их только трое. Роза прищурилась и посмотрела на брата, а потом опять повернулась к матери.

– В дыре пусто. – Роза взяла вялую руку мамы и, подтащив ее по полу к дыре, пошарила внутри ее пальцами.

Мать кашлянула. Роза отправила Далласа в ванную за водой. Воды там нет, запоздало вспомнила она. Уже много дней, или то были недели? Но иногда хорошее случается. Крыши проваливаются, в дыры сверху льет дождь.

Она знала, что ничего такого не произошло. Они услышали бы, если бы крыша сломалась.

Роза подумала о земле под фургоном. Вспомнила, что та пятнистая – желтая, коричневая, местами даже черная от масла, вытекавшего из моторов старых машин, или от лагерных костров, которые жгли в другое время, в другой жизни. Хотя там должна быть влага хоть в каком-то виде.

Дыра в полу оказалась просто дырой. Четыре стенки и днище как коробка. Но умная Роза знала, что там, под днищем, есть что-то еще. Там была трава. А под ней – земля. Еще ниже – вода, много воды, глина, металлы и ядро.

Все это не было нужно Розе. Ей надо только пробраться сквозь днище к траве. Там будет грядка с овощами – с южной стороны, с востока – сарай со всяким хламом, с запада – пустое пространство, где когда-то стояли дома других людей в виде фургонов на колесах или палаток. На севере она раньше играла с Далласом среди высоких и густых живых изгородей и магнолий с крепкими стволами.

За пределами всего этого было и другое. За этими высокими изгородями находились места, откуда приехали и куда вернулись Мартин и Тринити.

Она могла бы поспорить, что там есть вода и пища, мобильные телефоны и люди.

Роза долго думала об этом. Так долго, что ход ее мыслей расстроился и исчез.

Пуфф!

Мысль не желала вернуться к ней, затерявшись в душном фургоне.

Хотя Роза могла бы снова поймать ее. Та была где-то здесь, плавала в пространстве. Не могла же она сбежать, эта мысль, потому что двери не открывались. Она где-то в этой комнате.

Даллас вернулся из ванной. С пустыми руками.

Роза заметила кровь на своих пальцах. Они не болели. Она уже не чувствовала боли. Девочка облизала пальцы. На вкус они были как монетки и влажные. Она поднесла руки ко рту Далласа. Губы у него бледные, как лицо, на котором остались места, не запачканные грязью. Кровь окрасила ему губы, будто он ел ежевику.

Мать пошевелилась, задвигала рукой взад-вперед по дыре, которую вскрыла Роза.

Девочка села и, прижав колени к груди, стала раскачиваться в такт с движениями матери.

Вскоре Роза заметила алую полоску на маминой руке. Серая кожа, рассеченная глубоким, сочащимся порезом. Этой рукой мать подзывала к себе детей.

Они кинулись к ней, как слепые котята, которые тянут рот к титьке и толкаются, чтобы занять удобное место.

Они сосали и сосали, вытягивая из нее жизнь вместе с кровью и перекачивая ее в себя.

Мать отдала им ее сама, по своей воле.

17. Вивасия – раньше

Вивасия нашла Бриттни на крыльце дома Бестиллов, девочка сидела рядом с Серафиной в кресле-качалке.

– Я искала тебя! – воскликнула Вивасия, ненавидя себя за фальшивую живость в голосе. – Ты идешь домой?

– Еще не поздно, оставайся и выпей пунша. – Серафина, хихикая, налила ей стаканчик. – Сейчас сезон яблок, и мы стараемся избегать более крепких напитков.

По лицу Серафины промелькнула тень, и Вивасия поняла, что ее соседка думает о пристрастии своего супруга к кое-чему позабористее.

Сколько же мнимых секретов хранится здесь, в Волчьей Яме! Они всем очевидны, но каждый, чтобы сохранить лицо, делает вид, что ничего постыдного в его жизни нет.

Вивасии пришло в голову, что Серафина и мистер Бестилл тайно сплетничают о них с Чарльзом.

Она взяла стакан, села на плетеный стул под фонарем и, почувствовав на себе взгляд Серафины, запоздало вспомнила, как Чарльз крепко сдавливал щеки. Представила, какие они красные, с отпечатками маленьких полумесяцев от ногтей мужа.

Вивасия отвела глаза, чтобы не смотреть на шарф, прикрывавший поврежденную лучевой терапией голову Серафины, и вспомнила слова Чарльза: «нудная», «унылая». Стыд за свою несостоятельность снова волной окатил ее.

Позже, дома, Вивасия пробормотала извинения Бриттни за причиненное беспокойство. Девочка пожала плечами, мол, ничего, она к таким вещам привыкла, как и было на самом деле.

Никто из них – ни Вивасия, ни Чарльз, ни Бриттни – не обмолвились о том вечере социальной работнице Клэр.

Никто из них не говорил о нем ни друг с другом, ни, насколько было известно Вивасии, с кем бы то ни было еще.

Наконец Бриттни уехала домой, даже не повстречавшись с Келли, которая все чаще отсутствовала в Волчьей Яме.

Некоторое время детей больше не присылали. «Нам с мужем нужен перерыв», – сказала Вивасия Клэр из социальной службы. Ненадолго, потому что у Чарльза много работы и Вивасия должна поддерживать его, пока он не обретет почву под ногами в новом деловом предприятии. Она молилась, чтобы Клэр не стала ее расспрашивать, потому что понятия не имела, что у него за дело. Идеи посещали Чарльза и пропадали, как и деньги.

– Я поговорил с Кей, – как-то утром в воскресенье заявил Чарльз. – Она непреклонна в своем решении, что моего имени никогда не будет в документах на этот дом.

Несмотря на то, а может, именно благодаря тому, что он произнес эти слова с такой легкостью, Вивасия забеспокоилась. В течение последнего года стало ясно, что Стефани и Кей с трудом терпели Чарльза. Он им не нравился, хотя они почти не обсуждали это с Вивасией. История с именем в документах на дом говорила сама за себя.

– Что ты ей сказал? – Вивасия залилась краской стыда при мысли о содержании имевшего место разговора.

Она прекрасно представляла себе, как он происходил. Чарльз обхаживал Кей, используя свои испытанные торгашеские приемы. Кей оставалась тверда и ясно давала это понять. Она была такой сильной, Кей. Вивасия удивлялась, почему ген упорства не передался ей.

– Он должен остаться под именем Уильямсов. Вот ее слова, – уклонившись от прямого ответа, проговорил Чарльз. – Имя Уильямсов… – Он усмехнулся, будто слова Кей были забавны, хотя веселье не отразилось в его глазах.

– Мой отец бросил нас, – сказала Вивасия. – У Кей проблемы с… доверием.

Чарльз сжал ее плечи. На этот раз не больно.

– Я завоюю их. – Он со смехом потрепал жену за подбородок. – Ведь я завоевал тебя, верно?

Вивасия ни за что не сказала бы ему, по какой причине приняла его предложение выйти за него замуж. Когда он приехал в поселок, Келли, выпрямившись на стуле, сказала: «Он такой сексуальный. Кто это?» Вивасия утаила от нее, что познакомилась с ним только вчера: он улыбнулся ей в «Быке» и угостил бокалом белого вина. И она наконец-то ощутила, что ей, судя по всему, приятно быть девушкой, которая заполучила мужчину, оставив подругу третьей лишней. Доставляет удовольствие говорить небрежно, как обычно делала Келли: «О, у меня вчера было с ним свидание», видя при этом выражение ее лица – со смесью зависти и радости за свою подругу, которая обычно ни с кем не выпивала, не имела ни мужчин, ни видов на будущее.

«Чарльз – человек светский, – подумала Вивасия, – красивый, восхитительный, и, главное, он настоящий, реальный мужчина». Не какой-нибудь деревенский парень – он вырос в городе, знал все, и ей льстило, что он обратил внимание на нее, даже после встречи с Келли. Этого хватило, чтобы ответить ему «да».

Все его грешки, попавшие под обертку данного решения, позже заставили ее пожалеть о сделанном шаге. Зависть и ненасытность, жадность и похоть плюс гордыня. Недавно, в тот ужасный вечер с Бриттни, проявился еще и гнев. Вскоре, особенно в связи с тем, что в доме больше не было детей, а значит, и цели, обнаружилась леность.

Все эти мысли Вивасия оставила при себе. Вместо того чтобы сказать ему правду в глаза, она по установившейся с самого начала их брака привычке опустила голову и ответила, что да, он завоевал ее. Она умиротворила его, потому что уже устала, усложнять ситуацию ей не хотелось, и вообще, так ли он плох в самом деле?

На какое-то время обстановка в доме изменилась. Чарльз все чаще уезжал. О своем возвращении он никогда не сообщал. Об этом возвещало появление на столике в прихожей красного бумажника. Иногда тонкого, почти плоского. Иногда его распирало от денег, так что он едва закрывался. Вивасия научилась заранее определять настроение супруга по толщине бумажника.

– Удачная поездка, – бросил он в тот раз и помахал перед нею веером из банкнот.

Она с запозданием вспомнила сертификаты на ужин в гольф-клубе, которые подарила ему на годовщину свадьбы и уже планировала, какое платье наденет и какую сделает прическу, чтобы выглядеть респектабельно и не осрамить его. Чарльз клюнул ее в щеку и пригласил инвестора – нового в этих краях человека – забить шары в пару лунок и поужинать с ним вместо Вивасии.

– Я собираюсь заработать на этом месте, – сказал он Вивасии, поправляя галстук перед выходом. – Помяни мои слова. Я стану здесь королем.

Он имел в виду продажу земли.

Кучка домов Волчьей Ямы стояла на площади в несколько акров. Кто-то, может быть Чарльз, сделал предложение, чтобы жители продали застройщику то, что по факту было их садами.

– Я могу возглавить комитет, – с мечтательным блеском в глазах заявил он Вивасии.

Чарльз хотел участвовать в этом, вероятно, потому, что не мог владеть домом Кей, а ему жуть как хотелось чем-нибудь владеть. Чтобы соответствовать.

Быть кем-то важным.

Ему не принадлежал ни один из домов, ни земля, к ним относящаяся, но он мог стать частью сообщества, руководя развитием территории, и таким образом сделался бы заметной фигурой.

По деревне опять пошли разговоры о продаже участков, начали возникать комитеты. Стефани и Кей были против; мистер Бестилл и вдова Рут радовались при мысли о деньгах, которые выручат; остальные пребывали в нерешительности. Чарльз занял нейтральную позицию и выступал в роли посредника. Обе стороны полагались на него, приглашали на свои собрания, мудро кивали, слушая его осторожные аргументы за и против, излагаемые невозмутимым тоном. Джеки, казалось, было без разницы – так или иначе, она тратила все свое время на попытки уследить за заблудшей дочерью, которая по-прежнему не работала, развлекалась на вечеринках, пропадала где-то днями напролет, а иногда и целыми неделями.

Келли ускользнула от Вивасии, поглощенной браком, приемными детьми и потенциальной продажей земли.

«Не совсем ускользнула», – думала Вивасия. Скорее, подруга устранилась, отделила себя от ее новой жизни.

Вивасия поклялась использовать как можно лучше возможность, которая представилась несколько дней спустя, когда Чарльз куда-то уехал. Было раннее утро, то время дня, которого Келли почти никогда не заставала, но вот она вышла из дома Джеки.

Вивасия выбежала на улицу, подскочила к подруге и обняла ее.

– Я соскучилась по тебе! – выпалила она. – Куда ты все время уходишь?

Отступив назад, Вивасия увидела, что Келли тащит за собой маленький чемодан на колесиках.

– Никуда, просто… отсюда. – Келли опустила голову и нацепила солнцезащитные очки с большими стеклами, хотя было не особенно солнечно.

– Хочешь, сделаем что-нибудь вместе? – спросила Вивасия.

Келли сокрушенно пожала плечами:

– Я не могу. Может, в другой раз?

Вивасия ощутила уже ставший привычным укол обиды на отказ Келли. Она шагнула назад, чтобы оценить наряд подруги. На ней был костюм – юбка-карандаш и жакет по фигуре, – туфли на высоком каблуке, волосы зачесаны назад и скручены в аккуратный узел, макияж минимальный.

– Ты сама на себя не похожа, – пошутила Вивасия. – Собралась на собеседование по работе?

– Что-то вроде того. – Келли притянула к себе Вивасию и обняла, на мгновение став прежней. Нежно опустила голову на плечо подруги. – Ты заслуживаешь быть счастливой, – сказала она. – Ты удивительная. Тебе нужно двигаться дальше.

Сжав напоследок руку Вивасии, Келли, не оглядываясь, торопливо пошла по улице.

Келли говорила о застопорившейся ситуации с детьми, поняла Вивасия. Уже долгое время у нее не появлялось ни одного ребенка. Вивасия скучала без них ужасно, тосковала по каждому, кто побывал у нее раньше.

Она вернулась домой, взялась за телефон и, позвонив Клэр, женщине из социальной службы, попросила, чтобы к ней прислали новых детей, и как можно скорее.

Вивасия ждала Келли. Хотела поблагодарить за то, что та подтолкнула ее заниматься любимым делом, однако недели проходили, а подруга не появлялась.

18. Вивасия – сейчас

Вместо того чтобы снова лечь в постель, она спускается по темной лестнице в гостиную. Садится на диван. Тело ее напряжено. По нему бегают мурашки, но она удерживается от того, чтобы взять одеяло, аккуратно сложенное и накинутое на спинку кресла.

Она не хочет уснуть. Остаток ночи она проведет здесь, на страже. В ожидании, не послышится ли опять шепот, не зашлепают ли маленькие ножки вниз по лестнице. Чего угодно, что не дает ей покоя, реальное оно или существует только в воображении.

С рассветом Вивасия устало потягивается. Она не спала. Глаз не сомкнула. Каждый час кралась вверх по лестнице и заглядывала в комнату к детям. Они так и не изменили поз. Во время третьего визита Вивасия набралась храбрости и подошла к кровати поближе, чтобы взглянуть на их лица.

Лицо Розы был частично скрыто: она уткнулась в грудь брата. Даллас всю ночь оставался в одном положении. Эти глаза… Вивасия удивляется: неужели он спит, как кот, с полуприкрытыми веками?

Когда она возвращается вниз, ее трясет. Скорее бы наступил день.

И вот он пришел. Новый день. Ее первый полноценный день в качестве матери.

И официальной вдовы.

Вивасия раздвигает шторы. Дождя нет. В комнату льются солнечные лучи, затопляют ее таким ярким светом, что женщина невольно морщится.

Вивасия не помнит, когда в последний раз просыпалась при свете солнца, а не под проливным дождем библейского масштаба. «Это знак, – думает она. – Новое, свежее начало для всех».

На кратчайшее мгновение все в голове Вивасии заслоняет бьющее в глаза солнце. Бессонную ночь. Тот факт, что накануне был обнаружен труп ее мужа. Женщин, до вчерашнего дня бывших просто соседками, рядом с которыми она жила, но которые теперь показали, что они, может быть, все-таки не пластиковые, роботоподобные «степфордские жены». Вивасия осмеливается надеяться, что они могут стать друзьями. Настоящими друзьями, а не такими, как она притворялась в недавнем прошлом.

Может быть, может быть… Время покажет.

Вивасия прикрывает рот рукой, размышляя о будущем. Возможно ли, чтобы эта новая, восхитительная жизнь обрушилась на нее так легко?

Но тут Вивасия осознаёт: на улице что-то происходит. И чувствует, как по телу пробегает холодок. Конечно, все не будет легко и просто. Никогда так не бывает.

Щурясь от солнца, она глядит в яркий день. На улице – люди, гораздо больше, чем обычно в это раннее время. Почти как вчера, когда тело Чарльза всплыло из колодца, они стоят кучками, смотрят с нездоровым интересом. Но сегодня люди не потрясены и не испуганы.

Сегодня они выглядят как преследователи.

И тут же – полиция, не за оградой, не около колодца, а прямо здесь, перед домом Вивасии.

Опрос всех жителей? Наверное, они просто совершают повторные визиты, потому что так поступают обычно, ведь правда? Это возможно.

Но на самом деле это не то.

Полицейские выводят Роба из дома, где он прожил целый год.

Вивасия размышляет: выглядело ли это так же вчера, когда уводили ее?

Почему они забирают Роба?

У нее перехватывает дыхание.

Зрелище подхлестывает к действиям. Она бежит вверх по лестнице, заглядывает в спальню к детям. Даллас по-прежнему в кровати Розы. Роза крепко спит. Глаза у мальчика такие же, как были всю ночь: узкие щелочки, темные радужки блестят в утреннем свете.

– Оставайтесь здесь, – шепчет Вивасия.

Она закрывает дверь спальни, на этот раз плотно, несется вниз и выскакивает на улицу.

Портия – там, у края садика перед домом Вивасии, стоит в небольшой группе людей с Эстер, Рут и Хлоей-Джой.

– Что происходит?! – выпаливает Вивасия, приблизившись к ним.

– Роба допрашивают, – отвечает Рут.

Ее обычно дружелюбные, сияющие глаза на этот раз имеют странное выражение. Какое – Вивасия определить не может.

– Почему? – спрашивает она.

Эстер обращает на нее холодный взгляд.

– Тебе не кажется подозрительным, что твой Чарльз пропал вскоре после того, как Роб появился здесь год назад? – Тон у нее такой же ледяной, как и взгляд.

– Что?.. – Вивасия издает недоверчивый смешок. – Это… Это…

– Возможно, – заканчивает за нее Эстер.

– И ты нравишься Робу, – подает голос Хлоя-Джой.

Говоря, она окидывает взглядом фигуру Вивасии сверху вниз. При этом лицо ее выражает сомнение, как будто она не понимает почему.

– Его арестовали? – уточняет Вивасия.

– Да, – кивает Эстер.

– Нет, – поправляет Портия, строго глядя на подругу. – Просто допрашивают. Они говорят со всеми в Волчьей Яме.

Вивасия больше не хочет их слушать. Какие вопросы задают жителям? Будут ли интересоваться Чарльзом? Каким он был? Как к нему здесь относились? Почему он оказался в этой деревне?

Ее передергивает, будто от холода, несмотря на теплое утро. Она разворачивается и идет обратно к дому.

Заглянут ли полицейские к ней? Если да, ей придется их пустить.

Она бросает взгляд наверх. Возможно ли, что дети не проснутся и останутся в постели, если постучат полицейские?

Ей отвратительно все это внимание. Она всегда была простушкой, серостью в этом сообществе, полном ярких личностей. Ее, способную слиться с толпой, не замечали. Теперь луч прожектора направлен на нее.

Вивасия возвращается в гостиную и украдкой выглядывает в окно. Жители поселка расходятся. Представление закончилось. Маленькие группы распадаются, люди бредут к своим домам.

Слева от лужайки Вивасия видит Джеки Дженкинс. Та стоит одна, руки безвольно опущены.

Когда-то Джеки была первым человеком, к которому обратилась бы Вивасия. Иногда даже прежде своей матери. Но годы и тяготы изменили все таким кардинальным образом, что Вивасия не могла объяснить этого даже самой себе.

Она отодвигает штору в сторону, чтобы лучше видеть Джеки. Что она там делает? Ничего, что странно. Просто стоит и смотрит в сторону главных ворот.

Ирония ситуации не ускользает от Вивасии. Обычно это Джеки находится за стеклом и смотрит наружу.

В поселке теперь тихо, все, кроме Джеки, разошлись по домам.

Но нет, не тихо, вдруг понимает Вивасия. Слышен размеренный, ритмичный стук, похожий на барабанную дробь.

Вивасия задергивает штору, внутри разрастается тревога. Женщина отчаянно пытается определить, что это за шум и откуда он идет.

Сверху!

Понимание приходит внезапно, и Вивасия начинает лихорадочно действовать. Она взбегает по лестнице, перемахивая через две ступеньки и представляя себе самое худшее – похищение, грабителя…

Поворачивает старомодную круглую ручку и распахивает дверь. Суматоха движений, два маленьких тельца отскакивают к дальней стене. Руки Розы сжаты в кулаки, на бледных костяшках – красные отметины.

Дети не могли выйти.

Вивасия вспоминает грязь у них под ногтями, которая выглядела так, будто они выкопали себя откуда-то. Будто их запирали.

А теперь она сама все равно что заперла их в другом месте.

Вивасия падает на колени, зажимает рот руками. Она ненавидит себя. Теперь они ни за что не станут ей доверять.

– Простите меня, – всхлипывает Вивасия. – Дверь не была заперта…

Она резко обрывает себя. Этим детям не нужны извинения, которые не имеют для них никакого смысла. Им нужны поступки, а не оправдывания.

Вивасия вытирает слезы и смотрит на близнецов. Они стоят в отдалении между двумя кроватями и таращатся на нее. Не плачут. Их лица вообще ничего не выражают.

– Смотрите, – говорит Вивасия и закрывает перед собой дверь, пока не раздается щелчок. Медленно, не вставая с колен, берется за ручку. – Следите.

Она поворачивает ручку, тянет на себя и смотрит через плечо на детей. Створка открывается внутрь.

– Видите? – спрашивает Вивасия. – Она не запирается. Никогда. – Снова закрыв дверь, манит рукой Розу и Далласа. – Идите и попробуйте сами.

Неудивительно, что Роза приходит в движение первой, Даллас тащится за ней.

– Хорошая девочка. – Вивасия берет кисть Розы и поднимает ее к ручке двери. – Поворачивай на меня, вот так.

Держа ладонь на руке Розы, вместе с ней поворачивает ручку. Обе следят, как дверь открывается.

Вивасия снова толкает ее, чтоб закрылась.

– Теперь попробуй сама.

После мгновения нерешительности Роза делает, что сказано. Даллас заглядывает ей через плечо. Когда дверь распахивается, Роза смотрит в просвет.

– Хорошо. – Вивасия кивает и поворачивается к Далласу. – Ты хочешь попробовать?

Мальчик смотрит сквозь нее, мимо нее, на стену позади.

Вивасия печально улыбается.

Это первая сложность дня, который, без сомнения, будет наполнен и другими.

Дети боятся. Пару минут Вивасия представляет себе, как они отреагируют, если она сообщит в полицию, что нашла их. Если приведет сюда людей в форме, позволит им обступить детей, нависать над ними с непрекращающимися вопросами, проверками и разборками, за которыми последуют врачи, социальные работники…

Тоненький голосок в голове говорит ей, что все происходит не так. Более того, она это знает. Она видела опытных профессионалов.

«Но нет лучшего профессионала, чем мать», – говорит себе Вивасия. И она хочет быть ею. Она и есть мать.

Мать Розы и Далласа.

Роза теперь как будто не может оторваться от двери. Она закрывает ее и открывает, выходит наружу и возвращается в спальню. С любыми другими маленькими детьми Вивасия решила бы, что это такая игра. Но с Розой она почти уверена: девочка проверяет, правда ли, что она никогда не окажется взаперти.

– Будем завтракать? – спрашивает Вивасия.

Она поднимается на ноги, вдруг понимая, что проголодалась. Утро после длинной бессонной ночи выдалось долгим, но Вивасия не чувствует усталости. Тело у нее больше не болит. Ей не терпится начать день. Она чувствует, что может не спать вечно, если будет проводить время с этими двумя детьми.

– Чего вы хотите? – спрашивает она как бы между делом, пока дети спускаются вниз впереди нее. – У меня есть каша, фрукты, хлопья… – Вивасия замолкает, вспоминая вчерашнюю пищевую оргию и последовавшую за ней рвоту.

Нужно быть осторожной, нельзя, чтобы дети бездумно набивали живот, пока не привыкнут получать три полноценные порции в день.

В ярком свете кухни Вивасия усаживает Розу и Далласа за стол и присматривается к ним. Ей кажется или их кожа выглядит сегодня немного более… нормальной?

Она достает и кладет перед ними салфетки и ложки. Пока накрывает на стол, косится на лица детей, будто невзначай наклоняясь к ним как можно ближе.

Да, малыши выглядят лучше. Они бледные, но этот жуткий зеленый оттенок кожи хотя еще есть, но уже блекнет.

Вивасия улыбается. Она побеждает. Помогает им. Они поправляются. Спали хорошо, теперь плотно поедят; их любят, и они в безопасности. У них есть все необходимое, чтобы расти счастливыми и здоровыми, раз они теперь дома.

Вивасия достает из шкафчика полную коробку хлопьев с надписью, что ее содержимое обогащено железом. На ум приходят вчерашние слова Роба о недостатке витаминов. Она заливает хлопья цельным молоком и садится за островок. Пока дети медленно едят, мысли вращаются у нее в голове по кругу.

Стук в дверь возвращает Вивасию в реальность.

Вздрогнув, она бросает взгляд на детей, которые замерли, не донеся ложки до рта. Тот, кто находится за дверью, продолжает барабанить, и эта непрестанная дробь громко сообщает о неотложности дела.

Полиция. Они здесь не для того, чтобы дальше расспрашивать о Чарльзе, они пришли забрать детей.

Вивасия удивляется, что испытывает не страх, а желание сражаться.

– Ждите здесь, – командует она, слезает со стула и трусит к двери.

Набирает в грудь воздуха, прежде чем открыть. Шум и свет огней бьют прямо в нее. Кулак целит в лицо. Вивасия отшатывается, закрывает глаза, прикрывается полуоткрытой дверью. Только когда дверь почти закрыта, она наконец понимает, что происходит.

Незнакомка с микрофоном. За ней – человек с камерой.

– Миссис Ломакс, вы можете рассказать нам что-нибудь о найденном здесь вчера теле вашего мужа?

Вивасия ошеломлена нападением. Совершенно не готова к тому, что у ее двери появится пресса. Теперь она понимает: это было неизбежно. Рот ее открывается и закрывается. Как у рыбки гуппи, приходит ей в голову. Долгий момент замешательства, прежде чем она обретает способность говорить.

– Моя фамилия не Ломакс, – вылетает у нее изо рта первое, что приходит на ум.

Звучит ужасно, даже для самой Вивасии. Едва ли так сказала бы горюющая вдова.

– Эй! – кричит кто-то с другой стороны улицы.

Вивасия глядит туда поверх плеча репортерши. Джеки все еще там, и теперь она спешит к Вивасии.

Словно почуяв, что ее сейчас вышвырнут из Волчьей Ямы, журналистка поворачивается к Вивасии и выпаливает очередь вопросов, почти не дожидаясь ответов, будто понимает, что их не последует.

– …Правда ли, что арестован человек из этого очень закрытого сообщества? Вы можете как-то прокомментировать это? Чарльз Ломакс был здесь весьма уважаемым человеком, по словам…

– Хватит, уходите, пожалуйста. – Это Клайв, личный повар Портии.

Он догнал Джеки и выглядит совсем не как повар, скорее похож на телохранителя, когда поднимает руку и заслоняет объектив камеры.

– Осторожней, приятель, – угрюмо бурчит оператор. – Это общественная собственность. Съемка не запрещена законом.

Клайв придвигается ближе:

– Вы нарушаете границы и оба это знаете. – Он выхватывает из кармана телефон и, демонстративно набрав три цифры, подносит его к уху. Бросает взгляд на Вивасию. – Можете идти в дом. Все в порядке.

Она настолько заморожена странным сочетанием страха и злости, что лишь молча кивает ему. Опускает голову, разворачивается и мягко закрывает за собой входную дверь.

Запоздало вспоминает про Джеки, решительными шагами шедшую сюда. Однако дверь не открыть, пока незваные гости там.

Вивасия не возвращается на кухню, а прислоняется спиной к двери и глубоко дышит. Может, ей лучше убраться отсюда прямо сейчас? Сесть с детьми в такси, снять все деньги с банковского счета и просто уехать?

Организованная, разумная часть ее существа восстает против этого. Полиция наверняка захочет еще раз поговорить с ней. И нужно дождаться возвращения Роба, чтобы узнать, о чем его спрашивали. Выяснить, что он сказал. Понять, что ему известно.

Вивасия идет на кухню и с удивлением обнаруживает детей у двери на террасу. Она останавливается у стола, следит, как они, задрав голову, смотрят на небо.

Взгляд, брошенный на стол, говорит ей, что хлопья съедены, миски с аккуратно лежащими в них ложками пусты.

Хотя Вивасия не издала ни звука, Роза оборачивается к ней.

– Вы справились с завтраком, молодцы, ребята, – говорит Вивасия, подходя к детям. – А это что? – Она указывает на листок бумаги, который сжимает в руке Роза.

Девочка сразу отдает его ей. От этого сердце Вивасии исполняет легкий танец. Она берет листок и вглядывается в него.

«Это тот же рисунок, который мы видели вчера вечером, – думает Вивасия. – Бессмысленные жирные линии, просто каракули».

– Прекрасно! – восклицает Вивасия. – Красивые цвета!

Она смотрит на Далласа, по-прежнему стоящего у двери и смотрящего на улицу. День сегодня ясный, и детям нужно быть на воздухе. Вивасия проходит мимо Розы, глядя сквозь стекло в сад и дальше.

Там достаточно чисто, и бамбуковая панель, которую Роб пристроил к изгороди, определенно закрывает сад от посторонних глаз.

Вивасия чуть приоткрывает дверь и напряженно вслушивается. Все тихо. Ничего похожего на вчерашние крики, стоны и сирены.

Она решительно выходит наружу и говорит детям:

– Пошли. Свежий воздух и солнце пойдут вам на пользу.

Дети послушно следуют за ней. Вивасия слегка хмурится. Послушно или… нетерпеливо?

Роза направляется к изгороди, туда, где приделана бамбуковая панель, и Вивасия наблюдает, как маленькие ручки девочки ложатся на нее. Пальчики обхватывают прутья, и Вивасия ахает, когда Роза начинает дергать панель. Та подается всего на дюйм, и Вивасия, приглядевшись, видит, что Роб прикрутил ее проволокой к столбикам ограды.

– Ты можешь играть здесь, дорогая, – говорит Вивасия, кладя руку на плечо Розы и безуспешно пытаясь развернуть девочку к саду.

Роза сбрасывает ее руку, а когда Вивасия снова тянется к ней, оборачивается и глядит на нее снизу вверх.

Как и когда журналистка застала ее врасплох у двери, и вчера, когда Даллас держал в руке ножик, Вивасия невольно отшатывается.

Дело не только в выражении лица Розы, а оно более чем хмурое, более чем сердитое, – ее розовые губки приоткрыты в беззвучном шипении, маленькие зубки обнажены, как у собаки.

Вивасия беспомощно глядит на Далласа. Тот не сводит глаз с сестры, которая снова поворачивается к изгороди, решительно дергает панель и не собирается отступать. Но панель не сдвигается. Вообще. Внезапно растерявшись, Вивасия возвращается к дому и присаживается на ступеньку у террасных дверей.

Ей доводилось иметь дело с детьми гораздо более проблемными, чем Роза. Попадались такие приемыши, которые не могли вынести прикосновения к себе, а еще – крикуны, плаксы, драчливые подростки. Социальная служба всегда снабжала ее очень скудными сведениями о подопечных, но ей удавалось приспособиться, узнать что и как. В соответствии с этим она выстраивала и меняла свою тактику.

Но про Розу и Далласа Вивасия даже не знала, откуда они взялись. Дети не были дикими. Умели пользоваться столовыми приборами, одеваться, знали, что такое карандаши и бумага. Имели представление о телефонах и о том, как увеличивать изображения на экране. Хотя побаивались телевизора, слегка испуганно смотрели мультфильмы, которые она включила вчера. Их зачаровали часы со стрелками, стоявшие в доме. Они умны, особенно Роза. Вивасия вспоминает прошлое утро, когда девочке удалось без слов сообщить их имена. Но сейчас, глядя, как Роза продолжает дергать бамбуковую панель, Вивасия не знает, что делать.

Порыв ветра нарушает течение ее мыслей, штору за спиной задувает внутрь. Обернувшись, Вивасия видит на полу листок, который был в руке у Розы. Она протягивает руку, берет его и разглаживает, чтобы рассмотреть повнимательнее.

Толстые, размазанные линии у верхнего края, зеленые крестики, шесть коричневых пятен с красной закорючкой над одним из них.

Вивасия вздыхает, поворачивается назад и кладет листок на сиденье стула.

– Вивасия!

Оклик заставляет ее вздрогнуть. Она встает, глядит направо, налево и, когда негромкий голос звучит снова, понимает, что ее зовут откуда-то из-за ограды.

Не Роб. Не полиция. Тон какой-то неуверенный.

Вивасия прижимает руку ко рту.

Это Рут.

– Погоди, Рут, я открою.

Ругаясь про себя, она ныряет в дом и закрывает за собой дверь на террасу. Открывает входную, выскальзывает наружу, не давая Рут шанса войти.

Это ошибка. Журналисты еще не успели убраться. Оператор до сих пор у дома вместе с Клайвом.

– Тебе лучше тут не показываться, я потому и зашла сзади, – говорит Рут, поднимаясь по ступеням. – Давай зайдем в дом, выпьем чая…

– Нет, – перебивает ее Вивасия. Она пытается смягчить отказ улыбкой. – Я в порядке, честное слово. Не волнуйся за меня.

– Но у тебя, наверное, ужасный шок. – Рут глядит на Вивасию, прищурив глаза. – Для меня самой это было чудовищным потрясением.

Вивасия запоздало припоминает сцену: Рут, выкатив глаза, глядит на останки Чарльза, перевалившиеся через стенку колодца Девы, потом оседает на холодную мокрую землю, ее тело и ум отключаются – она не выдержала жуткого зрелища.

Вивасия хватает Рут за руку.

– Мне так жаль, – говорит она. – Теперь с тобой все в порядке?

Рут нетерпеливо освобождает руку:

– Я в порядке. Он же был не мой муж. – Она закрывает глаза и делает глубокий вдох. – Прости, я не хотела быть резкой. Но… но, Вивасия, как это случилось?

– Я… я не знаю. – Вивасия качает головой и повторяет сказанное полиции: – Я думала, он меня бросил.

Рут берет ее за руку, за ту самую, от которой только что отмахнулась.

– Бедняжка, – тихо произносит она. – Может, верно то, что говорят?

Вивасия моргает:

– А что говорят?

Рут вскидывает голову и переводит взгляд на новые дома.

– Что колодец представлял опасность, раз всегда был открыт. Ребенок мог упасть туда. Что кто-нибудь… по пьяному делу… мог пострадать. – Рут наклоняется к Вивасии, глаза у нее бегают, будто она боится, не следит ли кто за ними, хотя в пределах видимости только репортеры у ворот да несколько зевак. – Тебе сказали, что нашли в колодце?

Вивасия снова моргает:

– Нет… а что?

– Пустую бутылку из-под водки.

– Мне ничего не говорили, – робко произносит Вивасия.

Она вспоминает вчерашний день, как сидела в комнате для допросов и думала только о Розе с Далласом. Говорили ли ей? Она понятия не имеет.

– Слушай, тебе нужна компания? – спрашивает Рут. – Чашечка чая… – Она бросает взгляд за спину Вивасии, на кучку людей, пробравшихся за ворота, на зевак и репортеров.

– Нет, я в порядке. – Вивасия натянуто улыбается. – Спасибо тебе, Рут, что зашла ко мне.

Рут поджимает губы и поворачивается, чтобы уйти.

– Я всегда рядом, Вивасия. И всегда рада тебе.

– Я знаю, Рут, и ценю это.

Гостья замирает и погружается в свои мысли, устремив взгляд вдаль – за дорогу, которая когда-то была цветущим лугом, мимо домов Вивасии, Джеки и дома для постояльцев, которым владеет сама, на задворки поселка, где скрыт среди деревьев полуразрушенный колодец Девы.

– Рут… – Вивасия делает пару шагов к застывшей женщине. – Ты в порядке?

Та резко поворачивает к ней голову, испуганная, будто вдруг вспомнила, что она не одна.

– Хм… – издает сухой смешок Рут. – Да, в порядке. – Она сует руку в карман, вытаскивает оттуда свою вонючую сигарету и зажимает ее губами. – Просто думаю, это странно, правда?

– Что?

– Несчастный случай. Если все произошло так, как говорят… Странно, что он упал туда пьяный. – Рут поднимает глаза и останавливает взгляд на Вивасии. – Но он этого не делал, верно? Твой Чарльз ведь никогда не напивался, да?

Тепло, которое Вивасия ощущала секунду назад, выдавливают из нее вцепившиеся в грудь ледяные пальцы.

19. Вивасия – раньше

Инвестор, которого Чарльз пригласил на ужин по случаю годовщины свадьбы вместо Вивасии, оказался вовсе не инвестором, а застройщиком. Звали его Иван, и он интересовался участками под строительство на их земле и созданием особенного, модного, закрытого поселка.

Находясь в деревне, Чарльз по-прежнему выступал в роли посредника. Он заявлял, что не склоняется ни на одну сторону, так как у него нет здесь земли на продажу – эти слова Чарльз всегда произносил, с укоризной косясь на Вивасию, – и он действует исключительно в интересах общего блага. От лица жителей он откажется от сделки или добьется того, что они получат абсолютно лучшую из всех возможных цен. Каковы бы ни были результаты голосования, их дома останутся неприкосновенными, сократятся лишь размеры садов.

Вивасия склонялась то к одному мнению, то к другому. С одной стороны, уполовинить землю полезно. Никто из них не молодеет, ни у кого не было газонокосилок, чтобы содержать в порядке участки, которые медленно превращались в заросшие травой пустоши. Хотя их не назовешь некрасивыми: там каждый год появлялись полевые цветы, и Вивасия втайне думала: как им повезло, что у них есть свои собственные луга. Но деньги тоже пригодились бы. Присмотр за детьми оплачивали все хуже, и хотя Чарльз как будто преуспевал тогда в своей сфере – Вивасия так и не понимала до конца, чем он занимается, – ее личный банковский счет оскудел, как никогда прежде.

Однажды Вивасия вернулась домой из магазина и застала за своим кухонным столом Кей и Стефани. Чарльз тоже был там, заваривал женщинам свежий кофе. Он размахивал бутылкой рома, подпихивал ею Кей, пританцовывал вокруг и смешил старушку, пока та не разрешила плеснуть ей немного в чашку.

Стефани накрыла свою чашку ладонью, но улыбнулась, отвечая на предложение Чарльза отказом.

Мать и бабушка пробыли у них в гостях весь вечер. Вивасия оставила все свои домашние хлопоты, поняв, что они впервые собрались вместе, как настоящая семья. Чарльз был очарователен и от души смеялся с Кей и Стефани.

Когда стали спускаться сумерки, гостьи собрались уходить. Кей нетвердо поднялась и схватилась за стол.

Чарльз поспешил к ней.

– О нет, не уходите! – попросил он. Лицо его было карикатурой на лицо обеспокоенного человека. – Оставайтесь ужинать. Вы выпили слишком много, чтобы отправляться домой с голодным желудком. – Чарльз постучал по бутылке рома, которая, как заметила Вивасия, была почти пуста.

Она мигом встревожилась и сказала:

– У меня есть отличная говядина. Мам, ты ведь поможешь мне?

Чарльз и Кей удалились в гостиную, а Вивасия со Стефани принялись хлопотать на кухне.

– Как это мило, мама, – заметила Вивасия, пока они хозяйничали, вместе готовя еду, чего не случалось с момента появления в доме Чарльза.

– Мм… – Стефани отвлеклась от чистки моркови и уперлась взглядом в стену, отделявшую гостиную от кухни, как будто могла видеть сквозь нее. – Ты бы проверила, как там бабуля, а?

Вивасия вытерла руки полотенцем и пошла искать подвыпившую старушку.

Кей была в гостиной. Чарльз сидел рядом с ней на диване. Они дружелюбно беседовали.

– …это будущее, Кей, – говорил Чарльз, понизив голос. – Подумайте, какие появляются возможности. Более многочисленное сообщество, а вместе с ним – новые рабочие места. И не просто сообщество, но с определенным статусом. Бренд, если хотите.

Вивасия моргнула, а Чарльз положил на колени Кей стопку бумаг:

– Вам нужно только подписать. Жизнь в Волчьей Яме станет лучше для всех.

Он сунул пальцы в карман рубашки и извлек оттуда ручку.

У Кей на лице играла легкая улыбка, но тревогу у Вивасии вызвало выражение ее глаз. Смятение. Замешательство. Две эмоции, которые Кей почти никогда не испытывала.

Потом Вивасия увидела… еще одну бутылку рома на столе. Новую, а не пустую, которую она положила в мусорную корзину.

Кей потянулась за ручкой. Вивасия быстро вошла в комнату.

– Ужин готов! – бодро воскликнула она, быстро подошла к Кей, подхватила ее под руку и подняла. – Пошли, бабуля. Пора закусить чем-то этот ром.

Ярость.

Впервые в ней закипел гнев. Проводя Кей мимо Чарльза, она взглянула на него, и он, вероятно, заметил ее состояние, потому что отвел глаза и промолчал.

Позже, проводив Кей домой при помощи Стефани, Вивасия застала Чарльза на кухне – он ставил груду тарелок рядом с раковиной.

– Я на ставке, – сказал он, хотя она ни о чем его не спрашивала. – Комиссионные, понимаешь? Чем больше людей я уговорю продать землю, тем больше денег получу. И бонус, если согласятся все.

Вивасия кивнула. Значит, Чарльз все-таки не был беспристрастным советчиком. Он работал на застройщика Ивана.

– Больше так не делай, – тихо сказала она, подходя к раковине и принимаясь за мытье посуды. – Если жители захотят подписать, они это сделают. Ты не… Ты не заставляй их.

– Только твои родные тормозят продажу, они и еще эта лысая у дороги. – Чарльз говорил так же тихо, как Вивасия, и, больше не сказав ничего, оставил ее и вернулся в гостиную.

Позже она прочла записи, которые он оставил на кухонном столе. Действительно, только Серафина Бестилл да ее мать с бабушкой твердо возражали против застройки. Рядом с именем Джеки стоял большой вопросительный знак. Имя Вивасии среди записей вообще не промелькнуло.

На следующий день она спросила об этом Чарльза.

Он фыркнул и, вернувшись к своей обычной пренебрежительной манере держаться с ней, спросил:

– Какая разница?

Вивасия не поняла, что он хотел этим выразить, и промолчала.

Она размышляла: считает ли Чарльз, что она уже приняла то или иное решение, или в его глазах ее мнение вообще ничего не значит?

После более чем трех лет застоя и нудной повседневности произошли три события.

Келли официально объявили пропавшей.

Кей и Стефани решили помочь Джеки тем, что отправились искать ее дочь на старом «форде» Стивена.

Вивасия наконец получила детей.

Чарльз отсутствовал. Его не было почти две недели. Он, как всегда, сказал, что уехал в Лондон, но когда вернулся, от него пахло деревней и ручным трудом, машинным маслом и застарелым потом. Вместо костюма и туфель появились фланелевые рубашки и грубые ботинки на толстой подошве. Вивасия его не расспрашивала. Жизнь ее шла более гладко, когда Чарльз уезжал. Она никогда не осмеливалась признаться в этом самой себе: если при входе в дом она видела на столике в прихожей потрепанный красный бумажник, сердце у нее падало.

Против изменения в его физическом облике – простой одежды и странных запахов – она не возражала. Лучше пусть от него пахнет землей, чем духами другой женщины или маскирующим все остальное лосьоном после бритья, как в предыдущие годы.

Решение Джеки объявить свою дочь пропавшей шокировало Вивасию. Ходили слухи, будто Келли переехала за границу, живет на Ибице или где-то в похожем месте.

Вивасия запоздало припомнила последнюю встречу с подругой: аккуратная прическа, юбка-карандаш, жакет… Думая об этом теперь, Вивасия рассуждала, что Келли была одета не для беспечной жизни, к которой так стремилась.

– Вы считаете, Келли… в опасности? – спросила Вивасия, когда Кей и Стефани пришли к ней и заявили о своем намерении ехать искать ее подругу.

Кей уставилась на ботинки Чарльза, начищенные до зеркального блеска и аккуратно выставленные рядком в коридоре.

– Опасности бывают разными, – буркнула она.

Вивасия решила, что бабушка имеет в виду наркотики. Они все знали, что Келли была бунтаркой, этакий Питер Пэн, отказавшийся взрослеть.

– Но ведь Келли устроилась на работу, разве нет? – спросила Вивасия.

Кей усмехнулась:

– Я очень сомневаюсь в этом. В любом случае Джеки переживает. Келли и раньше уезжала, но Джеки потеряла связь с нею. – Кей прищурилась и посмотрела на внучку. – Ты не получала от нее вестей?

Вивасия покачала головой. Она думала только о себе. Тратила все время на попытки заполучить детей и так привыкла за годы к отлучкам Келли, что не заметила момента, когда дело зашло в тупик.

– Вообще, некоторые говорят, что видели ее в округе. Мы пришли, чтобы узнать, сможет ли Чарльз осмотреть нашу старую машину, все проверить и убедиться, что она в рабочем состоянии, – сказала Стефани.

– Чарльз?! – Вивасия хохотнула. – Он ничего не смыслит в машинах, у него никогда не было своей.

Отвернувшись, как будто для того, чтобы не видеть недоумевающих взглядов, которыми обменялись мать и бабушка, она завозилась с новехонькими плетенными из ивовых прутьев кроватками, ожидавшими, когда в них положат младенцев.

– Он же работает с ними. В Дагенхэме, на автостанции, – отозвалась Стефани.

Вивасия покраснела и не стала оборачиваться, чтобы они не увидели ее лица.

Чарльз не раз говорил ей за эти годы: «Ты никогда меня не слушаешь. Разве удивительно, что я больше не делюсь с тобой своими успехами?».

А если это правда, значит он больше не входит в команду застройщиков? Вивасия нахмурилась. О продаже земли не упоминалось с того дурацкого вечера, когда он напоил Кей, чтобы добиться от нее подписания контракта.

– В любом случае его здесь нет, – изрекла Вивасия.

– Он сказал нам, что вернется сегодня утром, – сообщила Стефани. – Хочет быть здесь, когда привезут детей.

У Вивасии голова пошла кругом. С каких это пор Чарльз и Стефани стали лучшими друзьями? Ее мать и правда забыла, что произошло здесь в тот вечер, пока они готовили? Говорил ли Чарльз со Стефани о ней, о том, какая она скучная, как плохо относится к нему, своему мужу? Может, Чарльз прав и ей действительно нужно больше к нему прислушиваться?

И самая ужасная мысль: «Неужели он сумел завоевать их, как намеревался?»

Ей следовало бы обрадоваться, если это так, но тут чего-то не хватало. Кей и Стефани никогда не принимали Чарльза. Вивасия была уверена, что они относятся к нему с легким подозрением. Он же смотрел на них как на людей незначительных, слишком старых, слишком пустых, чтобы брать их в расчет.

Вивасия пыталась внутренне подбодрить себя. Чарльз старался, готовился к приезду детей, хотел наладить отношения с ее матерью и бабушкой. Может, он оставил эту идею с застройкой участков. И получил настоящую работу в Дагенхэме.

Может быть, Чарльз все-таки прав. И проблема в ней, Вивасии.

Ей нужно больше делать для него во всех отношениях, как подобает жене.

Он вернулся в полдень, как раз когда появились приемные дети. На этот раз не с Клэр, а с новой соцработницей, пожилой женщиной по имени Джиллиан, от которой на Вивасию пахнуло тетушкой Лидией: толстое коричневое пальто, туго затянутые назад волосы и пронзительный взгляд.

– Я не думала, что ты будешь здесь, – приветствовала Вивасия Чарльза, пока тот расплачивался с водителем такси.

– Я сказал, что буду! – возразил он и прошел мимо нее к Джиллиан.

«Нет, ты этого не говорил», – подумала Вивасия. Потом, чувствуя легкое недовольство от известия о внезапной популярности Чарльза и скудости своих сведений о делах мужа, она произнесла громко:

– Нет, ты этого не говорил.

Чарльз уже был рядом с Джиллиан. Он рассмеялся, нагнувшись над переносками, где лежали малыши, и разглядывая их.

– Она бывает… слишком занята, забывчива, рассеянна, но очень хорошо управляется с малышами, так что вам не стоит беспокоиться об этих двоих! – сказал Чарльз Джиллиан.

Та нахмурилась, на ее лбу залегли четыре глубокие морщины.

– К тому же здесь я и эти две замечательные дамы, – продолжил он, указывая рукой и тем включая в свое утверждение Кей и Стефани. – Мы все здесь, чтобы поддержать Вивасию. Это трудная работа – растить ребенка, что уж говорить о двоих, но не беспокойтесь, мы ее прикроем.

Это было серьезное оскорбление. Если приемные дети, которых Вивасия принимала в своем доме, не были подростками – девочками или мальчиками впечатлительного возраста, – Чарльз не принимал в воспитании никакого участия. Стефани и Кей всегда были под рукой, и Стефани часто приглашала детей в свою студию заниматься рисованием или ремеслами. Однако Вивасия никогда не обращалась к ним за помощью. Она никого не просила помогать ей.

– Ты посмотришь дедушкину машину? – спросила она Чарльза.

Тот выкатил глаза и бросил взгляд на Джиллиан.

– Пусть они устраиваются, – сказала Кей. – Пойдем, Чарльз, у нас есть к тебе дело.

Вивасия покосилась на бабушку и завела Джиллиан в дом.

Малышей звали Алекс и Элизабет. Четырех недель от роду, пухлые, розовые, с яркими глазами и чистой кожей; у обоих на головке – шапочка тонких светлых волосиков. Когда Вивасия положила их в кроватки, они залились плачем, пронзительным, переходящим в крещендо.

В начале своей деятельности, когда все дети по приезде плакали, Вивасия чувствовала себя никчемной, паниковала, терялась, сомневалась, годится ли для опекунства. Теперь она выработала свою методику, знала, что нужно детям, и всегда в конце концов находила решение.

Голод, страх, странные запахи, незнакомая обстановка, боль, воспоминания о пережитых травмах, жажда…

Сегодня, потому ли, что знакомой Клэр не было здесь, а Чарльз был, Вивасия не ощущала такой уверенности, как обычно.

Джиллиан стояла у раковины. Обведя взглядом комнату, она остановила его на Вивасии. Та заставила себя быстро вернуться к роли опытной женщины, какой ей следовало быть, и, весело прострекотав: «Натерпелись они, отказники», достала из холодильника бутылочки со смесью и сунула их на минутку в микроволновку.

Когда печка загудела, брови Джиллиан подскочили вверх.

– Никогда у меня такой не было, – пробормотала она, имея в виду микроволновку, будто это какая-то новомодная штуковина.

Малыши бутылочки не приняли, оба извивались, отворачивали головку и хором, побагровев, орали.

Вивасия потрогала сквозь ползунки их подгузники: оба были совсем не переполненные. Она по очереди подержала малышей на руках, но была встречена визгом и яростными взмахами крошечных кулачков. Тогда она проверила термостат, не жарко ли в комнате. Дети были горячие, возбужденные, и Вивасия сказала Джиллиан, что, пожалуй, разденет их – воздух охладит кожу, и иногда это творит чудеса. Она ждала согласного кивка, что взвинтило ее еще больше. Будь здесь Клэр, Вивасия сообщила бы ей о своем намерении, а не искала одобрения.

Она развязала лямки на ползунках Алекса, сняла их и замерла на месте.

Его крошечное тельце было все в синяках, свежих и старых.

Не в первый раз ребенок попадал к ней со следами побоев. Но те, прежние, как бы это ни ужасало ее, были старше. Часто она видела, что кожа на костяшках пальцев у них ободрана, – они давали отпор. Такого быть не должно, они всего лишь дети. Позже, когда возникало доверие, Вивасия промывала порезы, смазывала синяки, полученные в процессе защиты, и думала: «Вот и молодец».

Но этот малыш, Алекс, родившийся всего четыре недели назад, не мог еще даже держать головку.

Она смотрела на мальчика, и ее слезы капали на его голый животик.

Джиллиан откашлялась.

– Вы уверены, что справитесь? – Голос у нее был грубый, недобрый, не то что пассивно-агрессивные замечания, которые отпускала в ее адрес Клэр, но цель была та же.

Вивасия утерла глаза тыльной стороной ладони и подошла к Элизабет. Сняла с нее ползунки, на этот раз ей удалось сдержать эмоции при виде тельца, находившегося в том же состоянии, что и у брата. Она подняла малышку и осторожно положила ее в кроватку рядом с Алексом.

Плач стал тише, замедлился, потом и вовсе прекратился.

Вивасия выпрямилась и взглянула на Джиллиан с холодной улыбкой.

– С нами все будет хорошо. Спасибо.

– Никаких повышенных голосов, – сказала она Чарльзу, когда тот вернулся домой, проверив машину Кей. – И пожалуйста, будь очень осторожен, когда берешь их на руки. Этих малышей… били.

Чарльз скинул ботинки и аккуратно поставил их рядом с другой обувью. Он вошел в гостиную, где спали дети, по-прежнему лежавшие в одной кроватке, и спросил, лениво глядя на нее сквозь приопущенные веки:

– Когда это я повышал голос? И зачем мне брать их на руки?

20. Дети

– Он всегда был красавчиком. – Мать бросила взгляд на Далласа, и улыбка сошла с ее лица. – Вроде тебя. – Последние слова не звучали комплиментом.

Роза думала, что они лишили мать и крови, и жизни. Как вампиры с заостренными зубами, истории о которых любила рассказывать Тринити.

Однако мать каким-то образом ожила. Она болтала без умолку.

Голос у нее был незнакомым, Роза помнила его не таким. Когда-то давно почти все, что произносила мама, звучало как смех. Со временем голос у нее стал хриплым, тихим и царапающим.

Мать машинально лизнула запястье. Язык отделился от кожи, ярко-алый, замазанный ее собственной кровью.

– Он всегда был умным, – продолжила она. – И таким смазливым.

Роза понимала, что мать говорила об отце. В такие моменты у нее появлялось какое-то странное выражение в глазах. На губах играла едва заметная, потаенная улыбка. Мать как будто хвасталась, но потом вспоминала, что он ушел.

У Розы были другие воспоминания об отце. Часто он пугал ее. Не потому, что плохо обращался, – он вообще почти не глядел на нее. Скорее, дело было в том, как он вел себя с другими людьми. Она не могла этого объяснить. Он не кричал, ничего такого, но всегда было предельно ясно, что он недоволен.

Он часто ссорился с матерью. Но со временем та стала тише и мягче, а потом вообще перестала отвечать ему.

Роза возилась с дыркой в полу. Весь день, и всю прошлую ночь, и целый день до того – казалось, уже целую вечность. Дождь бил в стекло. Это усиливало ее жажду. Столько воды, и нечего пить.

– Там все сгнило, – сказала мама, свесив голову с кровати и глядя на пол. Голос ее был тише шепота, так что Розе пришлось нагнуться к ней, чтобы расслышать. – Все… хрупкое.

Действительно, поняла Роза, надавив на рыхлое днище. Очень хрупкое, даже хрупче, чем любой из них, и это о чем-то говорило.

Мама ткнула в днище рукой, но совсем слабо. Она перекатилась на бок и свернулась калачиком над чем-то на диванной подушке, что полностью завладело ее вниманием.

Даллас хорошо потрудился над старым полом. Роза просила брата топать снова и снова. Позже, когда стемнело, она смогла просунуть наружу руку и почувствовала идущий снизу, от земли, холод. Они расширили дыру. Это было нетрудно. И выбрались наружу. Дождь все еще не прекратился. Роза танцевала под ним, вертелась без остановки, раскинув руки, а когда упала на раскисшую землю, ей было все равно.

Рядом с нею приплясывала маленькая тень – Даллас. Роза улыбнулась. Она думала, ей придется вытаскивать брата из фургона, тянуть за ноги, пока его маленькое тельце не протиснется в дыру. Но ему самому не терпелось оказаться на улице, он извивался и сползал вниз, как червяк.

Роза на корточках забралась под фургон и увидела: дыра теперь была большая, даже больше, чем когда она вылезала. Именно это мама назвала гнилым. Образовалось широкое отверстие, на почерневшую землю вывалились плитки пола.

Для мамы хватит!

Сердце Розы исполнило джигу, от ребер вниз по животу пробежала дрожь. Девочка залезла в фургон и подбежала к матери.

– Мы можем выбраться! – воскликнула она. Голос ее был громче, чем когда-либо. – Вставай! Теперь мы можем уйти.

Мама была здесь, потому что Роза слышала ее дыхание. Протяжное и трескучее, как пересыпающийся в бутылке песок.

Руки матери обхватили Розу. Девочка поежилась. Ее не оставляло беспокойство: надо действовать быстро. Она чувствовала, что сейчас не время для нежностей. Но мама не отпускала ее. Роза сдалась, прижалась к странно пахнущей, грязной фигуре.

Давно уже они не обнимались. Запах не развеялся, но это было не так уж важно, и, если очень постараться, Роза почти могла вспомнить, как мама пахла раньше, когда еще смеялась, пела и танцевала, – кокосом и далекими тропиками.

– Мамочка… – Роза осмелилась произнести слово, которое никогда не употребляла.

Обычно это вызывало реакцию, но только у отца, а его здесь, разумеется, не было, поэтому она повторила:

– Мамочка…

Мать не ответила, и только намного позже, когда небо за окном снова начало светлеть, Роза поняла, что мама опять спит.

21. Вивасия – сейчас

Вивасия закрывает за собой дверь и прислоняется к ней. Сердце неприятно стучит, в ушах стоит звон.

Она глубоко вздыхает, кажется, к ней прилепился запах черуты Рут. В груди ощущается какой-то хрип. Несмотря на солнце, затопляющее дом, она дрожит, ее вдруг пробирает холод.

Как и большинство жителей Волчьей Ямы, Рут знает все. Это замечание насчет Чарльза и его трезвости… Чарльз и правда не был пьяницей, но на что намекала Рут, высказав свое наблюдение?

Медлить некогда. Еще до того, как пожилая соседка собралась постучаться, Роза уже находилась на грани срыва. Вивасия знает о таких детях все, помнит, какими они были, когда появлялись здесь. Некоторые хотели покоя – нет, нуждались в нем. Но Вивасия пока еще наблюдала за Розой недостаточно долго, чтобы определить, призывает ли к этому ситуация.

Она отталкивается от двери и идет через кухню к саду.

Оказавшись почти у двери, слышит детей. Тихое хныканье, будто пищит попавший в западню котенок. Что-то внутри у нее сжимается – ответный спазм при мысли о том, что детям причиняют боль.

Вивасия бросается бежать.

Даллас стоит посреди сада. Он плачет, его маленькая грудь содрогается, щеки мокрые. Услышав шаги Вивасии, он оборачивается, прижимает пальцы к лицу, в глазах – тревожная растерянность.

– Даллас! – Вивасия падает на колени и сгребает мальчика в охапку.

Он обхватывает ее тонкими ручонками, а она утыкается лицом в его шею, пока он жалобно всхлипывает.

Этот момент мог бы быть милым, особенным, потому что малыш впервые взглянул на нее, увидел ее, обратился к ней за утешением. Но когда Вивасия поднимает голову и видит лежащую на траве бамбуковую панель и проем в сломанном ограждении, момент становится ужасным.

Вивасия берет Далласа за плечи и смотрит ему в глаза.

– Даллас? – Она старается говорить ровным голосом, хотя ей хочется кричать. – Где твоя сестра?

Вивасия вновь испытывает некое ощущение гордости, потому как мальчик понимает ее вопрос и указывает за изгородь, за колодец Девы, вверх, на холм, откуда они с Розой спустились вчера.

Она встает, держа Далласа за руку. Тянет его за собой, выбегает сквозь пролом и глядит на холм.

Розы не видно. Сколько времени прошло, пока она говорила с Рут? Минуты. Девочка не могла уйти далеко.

Куски проволоки лежат на земле, и Вивасия оглядывается вокруг, чтобы понять, как ее сняли. Вот оно – секатор Кей, которым та пользовалась почти каждый день, когда была жива. Теперь он затупился, поржавел, но явно еще годится для работы.

Тихо ругнувшись, Вивасия шагает дальше.

Обойдя широким полукругом колодец, от которого по-прежнему несет какой-то дрянью, она глядит на дорогу. Там стоит полицейская машина, всего одна, и сотрудников не видно. Вивасия надеется – молится, чтобы они находились у главных ворот, выпроваживали репортеров, и понимает: если это так, у нее совсем мало времени на поиски Розы.

– Пошли, – говорит Вивасия и поднимает Далласа на руки.

Благодаря занятиям, которые посещает со своими новыми соседками, она в хорошей физической форме, но далеко не атлет. Холм крутой, и Вивасия редко отваживается подниматься туда. Там ничего нет, кроме луга и редкого леса, да еще старая мусорная свалка, которую оградили, перекрыв к ней доступ, больше десяти лет назад.

Иногда зимой дети из окрестных деревень и городков приходят на этот холм с санками. Вивасия много лет наблюдала за ними, а когда сама была ребенком, тоже каталась там с Келли. Но теперь снегопады редки, и холм уже не кажется таким привлекательным, как в то время, когда ей было десять.

На середине подъема Вивасия ставит Далласа на землю и берет его за руку.

– Ты можешь идти? – спрашивает она.

Он молча устремляется вперед, не выпуская руки Вивасии, теперь он тянет ее.

– Мы найдем твою сестренку. – Она тяжело дышит, карабкаясь на холм. – Мы найдем Розу.

Но, господи, что, если нет?! Это место теперь совсем одичало, девочка могла свернуть куда-нибудь, пойти на восток или на запад, углубиться в лес, бродить кругами и заблудиться или рвануть напрямик и выбежать на главное шоссе, где ездят большегрузы.

Вивасия уже видит, как Роза перелезает через отбойник и ступает на четырехполосную, загруженную транспортом автотрассу.

Она тихо скулит.

Даллас останавливается.

– Ам.

От этого звука – не слова, до этого еще далеко, но ничего подобного она еще от него не слышала – Вивасия встает как вкопанная.

– Что? – нетерпеливо спрашивает она.

Мальчик глядит направо, и Вивасия следит за направлением его взгляда. Там – человек. Вивасия втягивает в себя воздух. Это Роб, его размашистую походку она узнает везде.

Роб тоже ее заметил. Она нетерпеливо ждет. Он поднимает руку и жестом показывает ей, чтобы стояла на месте.

– Давай, давай, – бормочет Вивасия, переминаясь с ноги на ногу, пока Роб взбирается на холм.

Добравшись до них, он утирает со лба пот.

– Роза пропала, – говорит ему Вивасия. – Она отодрала панель и пролезла сквозь дыру в изгороди, пока я говорила с Рут. Мы должны найти ее. – Вивасия прищуривается. – А ты почему здесь?

Надо отдать должное Робу, он не тратит времени на расспросы, но и не отвечает на вопрос, а вместо этого машет рукой в сторону вершины холма.

– Она ушла туда? – Вот и все, что он сказал, прежде чем тронуться в путь.

Пятнадцать минут они идут молча. Вивасия слышит, как бешено колотится сердце у нее в груди, а холм все тянется вверх, никаких признаков, что земля под ногами скоро станет ровной. Она смотрит влево. Даллас начал передвигаться на четвереньках. Его лицо, прежде болезненно-зеленое, раскраснелось от напряжения.

– Погоди! – кричит Вивасия и плюхается на землю рядом с мальчиком.

Роб спускается к ним, краем подошвы своего крепкого ботинка замедляя скольжение вниз.

– Ты в порядке, приятель? – спрашивает он у Далласа.

Мальчик тяжело дышит.

– Ладно. – Роб встает на карачки и глядит на малыша. – Забирайся.

Даллас таращится на него.

Вивасия бросает благодарный взгляд на Роба и обращается к мальчику:

– Даллас, ты покатаешься на нем, как на лошадке, а?

Даллас не смотрит на нее, а переводит глаза на холм.

– Я посажу тебя, а ты просто держись крепко. – Вивасия поднимает его, легкого как перышко, и усаживает на спину ожидающего ношу Роба. Она наклоняется к малышу и вдыхает его запах, касается горячей влажной щеки и говорит: – Не бойся, ничего страшного.

Они снова с трудом взбираются вверх. Вивасия украдкой косится на Роба, примечает, как сжаты у него губы, как он придерживает руками ноги Далласа и часто подкидывает его, чтобы устроить поудобнее.

Она закусывает губу. Ей хочется засыпать Роба вопросами, узнать обо всем, что ему сказали в полиции.

Что им известно?

Какие у них подозрения?

И что он им сказал?

Вот только легкие не позволяют ей говорить, и найти Розу гораздо важнее всего остального, происходящего в поселке.

Ей очень жарко, на шее – полосы блестящего пота. Даллас, хотя он сейчас не тратит силы, все еще красный, волосы прилипли ко лбу.

Вивасию охватывает злость. Не на Розу, на саму себя. У нее нет воды, пить совсем нечего. Она об этом не подумала. «Найти Розу». Других мыслей у нее не было. Неудивительно, что ей не довелось заиметь собственных детей. Ничего странного, что Элизабет и Алекса у нее забрали.

Потому что она была недостаточно хороша.

Потому что она была глупа.

– Дура! – выпаливает Вивасия.

– Что? – Роб, опираясь на руки, подбирается к ней.

– Не нужно было оставлять их одних. Не нужно было открывать дверь. Надо было завести их в дом. Не оставлять в саду. – Она отворачивается от взгляда Роба, полного тревоги. – Я такая глупая.

– Конечно нет! – восклицает Роб. – Я поставил эту панель и думал, что хорошо ее закрепил. Если кого и винить, так это меня.

Вивасия, тяжело дыша, в упор смотрит на него.

– Дети, вообще-то, так иногда делают. – Роб пожимает плечами. – Боже мой, Ви, ты думаешь, только от тебя убегали дети?

Она так не думает. Сама знает. Это случается каждый день. Повсеместно.

Так ей достались Роза и Даллас: они убежали от кого-то.

– Не надо, – вместо ответа произносит Вивасия.

– Чего – не надо?

Она тяжело сглатывает.

– Не называй меня Ви.

Роб выкатывает глаза. Все время разговора Даллас лежит распластавшись на спине Роба. Теперь он приподнимается и оглядывается по сторонам.

– Мм… – Звук вроде того, что он издал, заметив Роба, вылетает из его рта, тихий; так море в штиль набегает на берег. – Мм…

– Что, дорогой? – Вивасия подскакивает к нему, берет в ладони его лицо. – Что ты видишь?

Она выпрямляется и осматривается вокруг. Вдалеке видна высокая проволочная изгородь. Старая мусорная куча. За ней – гребень холма, а дальше простирается лоскутное одеяло пустошей, принадлежащих графству.

Внезапно Вивасию обдает холодом: она вспоминает про карьер. Его не используют десятки лет, он больше похож на свалку. Там никогда ничего не менялось. Застройщики еще не добрались до этого участка. Он остается таким же, каким был в детстве Вивасии.

Меловой каньон глубиной пятьдесят метров, а на его дне – непересыхающий водоем, налитый многолетними дождями, глубже, чем общественный бассейн.

Вивасия представляет, как Роза пробирается сквозь забор, такой же непрочный, как изгородь за домом. Свалишься с края – шансов на выживание ноль.

При этой мысли Вивасия затыкает кулаком рот и дико озирается.

Слева рядком растут дикие кусты ежевики. Тянут вперед колючие, шипастые побеги, напитавшиеся влагой из щедро политой дождем земли. Ягод на них пока нет. Под ярким солнцем от земли идет пар. Он поднимается вверх, создавая туман.

Вивасия вспоминает пробившийся сквозь тучи странный свет, который окружал детей вроде ангельского гало, пока они ждали ее у колодца Девы.

Даллас взбрыкивает ногами, чем пугает обоих взрослых. Роб садится на корточки. Мальчик сползает на землю и… бросается бежать.

Вивасия вскрикивает.

Дети пришли к ней, как садовые феи или эльфы, мистические, загадочные, явились как чудо. Теперь она понимает, что может случиться. Розы уже нет. Даллас мчится прочь, как грейхаунд. Оба они затерялись в тумане.

Ее пронзительный крик грозит превратиться в вой.

Она не оправится, если снова потеряет детей.

– Слушай! – Рядом с нею Роб, его лицо слишком близко, и это не успокаивает. Он поднимает руку, берет ее за подбородок. – Слушай.

Вой Вивасии смолкает, растворяется в теплом тумане.

Две мысли разом приходят в голову. Первая: рука Роба сжимает ее подбородок, удерживает на месте, но почему-то это не вызывает тревоги. Вторая: она понимает почему. Где-то в тумане слышится тихий плач.

И хотя ее ушам он незнаком, она знает, что это Роза.

Рука Роба соскальзывает вниз и хватает ее руку.

– Сюда, – мрачно бросает он и тянет Вивасию дальше.

Даллас первым нашел Розу. Две фигурки там, рядом с зарослями ежевики. Он стоит над ней, сжавшейся в комок, и держит руку у нее на плече. «Роли поменялись, – думает Вивасия. – Теперь он защищает ее».

Действительно, когда она подходит к детям, Даллас резко поворачивает к ней голову, губы раздвинуты в безмолвном шипении. Всего на секунду, потом мальчик отступает, позволяя ей присоединиться к ним.

Вивасия опускается на колени в мокрую траву и прижимает к себе Розу. Девочка плачет; громкие, надрывные рыдания сотрясают ее тело.

– Роза… – Вивасия утыкается лицом в волосы девочки. – Ты не должна убегать, ты могла потеряться. – К облегчению примешивается гнев. Она отстраняется от девочки на расстояние вытянутых рук и заглядывает ей в глаза. – Ты, вообще-то, потерялась, Роза. А что, если я не смогла бы тебя отыскать?

Всхлипывания немного стихают, и Вивасия снова прижимает девочку к себе.

– Все хорошо, мы тебя нашли, значит, все хорошо. Но ты больше никогда не должна уходить, понимаешь?

Ответа она не ждет, но надеется, что на каком-то уровне Роза осознаёт опасность. Чувствует, что о ней и о Далласе теперь кто-то заботится, их любят и у них есть дом. Они – семья.

– Нам нужно идти, дети должны попить. – К ним подходит Роб, кладет руку на плечо Далласа. – Можем понести их, спускаться с холма легче.

Вивасия кивает и целует Розу во влажную щеку.

– Пошли, малышка, – шепчет она. – Мы идем домой.

Роб что-то тихо говорит, и краем глаза Вивасия видит, как он усмехается. Наблюдая, она пытается осмыслить происходящее.

Даллас цепляется за спину Роба.

– Он хочет прокатиться, – со смехом говорит тот и встает на четвереньки, чтобы мальчик мог забраться на него.

Вивасия улыбается. Она толком не понимает, как возникло это доверие Далласа к Робу, по сути чужаку. О котором она ничего не знает.

И который почему-то всегда появляется именно в тот момент, когда ей нужна помощь. Мысль эта ее не успокаивает.

Роза шмыгает носом и утирает рукавом лицо. Вивасия видит, что горло у девочки подрагивает, словно она вот-вот снова заплачет.

Вивасия терпеливо ждет, готовая утешить, готовая сделать для Розы все, что угодно.

Девочка отводит глаза, глядит на холм, на пустошь за его гребнем. Потом глубоко вздыхает и поворачивается к Вивасии.

Повисает пауза, как надвигающаяся гроза. Туман лениво плавает вокруг их лодыжек.

Обещание чуда.

– Мамочка, – произносит Роза, и голос ее чист и ясен как день.

22. Вивасия – раньше

Лето тянется и тянется, день за днем бесконечное голубое небо. Алекс и Элизабет расцвели благодаря заботам Вивасии. Келли не появлялась. Джеки от беспокойства перешла к угрюмости, не выходила из дому, но все время торчала у окна, повернув лицо в сторону улицы. Вивасия представляла себе сцену: Келли, шатаясь, бредет по дороге, волосы всклокочены, между губами – сигарета; вид потрепанный, но ничего такого, что не исправил бы хороший сон после пьянки. Джеки злится, но под внешним недовольством явно чувствуется материнское облегчение.

Вивасия тоже берется за наблюдение и, подражая позе Джеки, стоит у окна, выходящего на улицу, пока дети спят у нее за спиной. Заняв свою странную позицию часового, она ощущает на себе взгляд Джеки.

Застройщики приходили и уходили, хотя еще не перевелись люди, которые не желали подписать контракт; собрания продолжались, протоколы рассылали по электронной почте. Вивасия в свою не заглядывала. Ей было все равно, что сделают с садом перед ее домом. Ее волновали только дети.

– Я слышала, она в Италии, – сказала однажды Серафина Бестилл тревожным шепотом.

Серафина больше не носила на голове шарф. Волосы у нее отросли. Она коротко стригла их. «Мой маленький эльф», – говорил мистер Бестилл, а Серафина краснела и улыбалась.

Мистер Бестилл день ото дня вставал по утрам все раньше. Он перестал проводить каждую ночь на крыльце в окружении пустых бутылок из-под виски и пивных банок.

Они оба пошли на поправку, заключила Вивасия. Рак Серафины пока отступил. У них появился второй шанс, и они были благодарны за него. Это чувствовалось по улыбке Серафины, да и мистер Бестилл стал другим, более мягким.

– Кто в Италии? – не поняла Вивасия.

– Келли, – пояснила Серафина. – По крайней мере, так говорит твой Чарльз.

Если это правда, зачем тогда Кей и Стефани каждый день куда-то ездят на старой машине? Вивасия видела их и понимала, что они на самом деле отправляются не на поиски девушки, которая куда-то пропала; скорее, это для них маленькое приключение, чтобы заполнить чем-то пустые дни.

«Тельма и Луиза»[5], – сказала Кей, тыча Стефани локтем под ребра.

Они захихикали, как школьницы, а Вивасия наблюдала за ними. Иногда она ощущала себя единственным ответственным человеком в их семейке.

Кей и Стефани приглашали ее присоединиться к этим поездкам, подслащивая уговоры обещаниями обеда в сельской пивной. Вивасия отказывалась – она ни за что не посадила бы Алекса и Элизабет в эту старую развалюху, тем более когда за рулем Кей.

Пьяных вечеров у Вивасии больше не случалось, после того, последнего. Теперь Вивасию звали в дом к бабушке и маме, Чарльза при этом не упоминали.

Про себя Вивасия размышляла: не старается ли Стефани держать Кей подальше от Чарльза?

Она горестно улыбалась. Может быть, ее мать не такая уж безответственная, как кажется.

– Ты продаешь свою землю? – Серафина сменила тему, пожимая плечами.

Вивасия, завороженно глядевшая на Элизабет, которая только начала улыбаться, подняла взгляд на соседку:

– Я не знаю. – И тоже пожала плечами. – Думаю, на самом деле мне так или иначе все равно.

Серафина расплылась в улыбке:

– У тебя есть более важные заботы. – Она взяла ручку малыша Алекса и заулыбалась еще шире, когда тот обхватил ее палец своими. – Малыши уже пробыли тут какое-то время.

Вивасия затрепетала. Внутри у нее бурлила невысказанная мысль, золотыми хлопьями рассыпалась по телу.

– Я хочу узнать, можно ли усыновить их, – склонившись к Серафине, тихонько произнесла она.

– О! – Свободной рукой Серафина обняла Вивасию. – Прекрасно! Лучшей матери им не сыскать.

Это была оценка, подтверждение, которого Вивасия ждала, сама о том не догадываясь. Она думала, что отлично справляется, малыши были счастливы. Они больше не плакали по ночам. Следы, оставленные тяжелыми, жестокими, нелюбящими руками, исчезли с их тел. Джиллиан, когда приезжала к ней, казалось, была довольна успехами детей, и Вивасия впервые в жизни почувствовала, что такое истинная любовь.

– Думаю, если бы их собирались вернуть родителям, то это уже произошло бы, – поделилась она с Серафиной. – По-моему… Я правда считаю, что им со мной хорошо. Не хочу их терять.

Это был великий грех приемных родителей – слишком привязываться к детям. Махая на прощание рукой своим приемышам, Вивасия всегда ощущала печаль, иногда глубокую и мрачную, иногда окрашенную облегчением. Но в случае с Алексом и Элизабет она даже представить себе не могла, что их здесь не будет.

Чарльз отсутствовал дома уже месяц. Вивасия даже не заметила этого, пока он не вернулся тем вечером. Ввалился в дом, швырнул на столик свой красный бумажник и даже не скинул ботинок, как делал обычно, а вместо этого протопал прямиком в гостиную и сердито уставился на корзину с младенцем, стоявшую на его любимом кресле.

– Черт! – изрыгнул он из себя.

Стук двери и громкое ругательство сразу разбудили Элизабет. Она громко заревела.

– Черт! – снова выпалил Чарльз.

– Замолчи! – крикнула Вивасия, подбежала к креслу и взяла девочку на руки.

Обычно Чарльз не ругался. Он был велеречив в своих оскорблениях и едких ремарках.

Сейчас он разозлился и кинулся к ней. Пальцем стал тыкать ей в лицо. Вивасия металась вправо и влево, придерживая рукой головку Элизабет. Чарльз не отставал. Было похоже, что они вместе исполняют какой-то странный танец.

– Усыновление! – прошипел он. – Что это ты надумала?

Значит, он говорил с Серафиной. Вивасия не была удивлена. Она призналась себе, что в глубине души хотела, чтобы эта женщина рассказала об их разговоре Чарльзу. Посеяла семя. Она надеялась, что Серафина передаст содержание беседы в том духе, что это ее, опытной женщины, наблюдение, а не идея Вивасии.

– Всю неделю на работе меня окружает шум, плачущие дети и дерьмо! – кипятился Чарльз. – Я приезжаю домой, чтобы отдохнуть. А тут такое! Думаешь, ты можешь перечить мне?!

Слова его не имели смысла. Насколько Вивасия знала, он ушел из автомастерской в Дагенхэме, снова носил свой серебристый костюм и начищенные туфли, посещал торговые собрания в городе. Какие там шум, плачущие дети и дерьмо?

– Куда ты уезжаешь? – Голос у Вивасии дрожал, но она смотрела Чарльзу в глаза.

Она никогда его ни о чем не спрашивала, ни разу. Несмотря на сложившееся у него мнение, она его слушала, когда он считал ее подходящей для разговора собеседницей, но сама вопросов не задавала.

– Все верно. – Губы его сжались, глаза прищурились, на виске запульсировала жилка. Он кивнул, будто самому себе, и повторил: – Верно. Я вижу.

Вивасия не понимала, что он увидел, но знала, что почувствовала сама: нависающую угрозу, опасность, ощущение, что ее окружают, загоняют в ловушку, что бы там ни зрело у него внутри.

Она выскочила из комнаты с Элизабет на руках. В коридоре ловко метнулась ко входной двери и распахнула ее.

Опустила взгляд и увидела глаза Элизабет – широко раскрытые круглые озера, в которых отражался он. Он обходил их узкой дугой, толкая бедром, пока Вивасия с ребенком на руках не оказалась прижатой к стене. Его лицо нависло над ней. Она ощутила жар, пробивший все его тело. Но этот жар оледенил ее.

Они уже были здесь раньше; он прижимал ее к этой самой стене, ровно в этом месте, и, как в тот раз, она вновь ощутила его возбуждение от неожиданного поворота событий. В тот раз она рассеяла угрозу, проявив покорность. Он сник, отстал от нее, потеряв интерес. Надо и теперь поступить так же, решила Вивасия. Это же нетрудно – склонить голову, опустить плечи, стать тихой, как мышка. Тогда ему не захочется играть с нею.

В тот момент вернуться к кротости было важнее, чем когда-либо. Алексу и Элизабет нужны безопасность, покой, тепло, забота, любовь, защита. Малышка ничего не поймет, если на ее глазах Чарльз сорвет с жены одежду, растаптывая ей сердце, лишая разума, но Вивасия понимала, что на девочку грязным отпечатком ляжет близость к такому нападению.

Однако происходящее лишь еще больше взвинтило ее. Она поудобнее перехватила Элизабет, чтобы появилась возможность пнуть его ногой в то самое, нужное место и заставить отшатнуться. Проклятия градом посыпались с его злобных губ.

Вивасия кинулась прочь. Он схватил ее за волосы. Она не кричала. Элизабет уже и так была на грани слез. Вивасия упорно двигалась к выходу, Чарльз не отпускал ее. У самой двери на коврике она увидела пакет с бутылками вина, подаренными Чарльзу кем-то из поддавшихся на его обаяние клиентов. Вивасия пнула пакет ногой и услышала звон разбитого стекла. Наружу потекла жидкость, разливавшаяся по полу, как кровь. Захват Чарльза ослаб. Вивасия нагнулась, держа на руках Элизабет, и выпрямилась с испачканными вином пальцами и осколком бутылки в руке.

– Нет! – крикнула она, по крайней мере надеясь, что крикнула, и, выставив вперед битую бутылку, как меч, пятясь задом, вышла на крыльцо.

Дверь захлопнулась, но Вивасия знала, что он там, стоит за ней, наслаждается схваткой, упивается страхом жены. Алекс остался внутри. Нужно бежать к Кей. Бабушка посидит с Элизабет, пока они со Стефани вернутся и заберут Алекса.

Потом Вивасия вспомнила новое, странное, почти дружелюбное отношение ее матери к Чарльзу. Но Стефани ведь встанет на сторону дочери? Наверняка.

Да встанет ли?

Дверь открылась. И там стоял он, залитый светом заходящего летнего солнца, которое проникало в дом. Изнутри слышался тоненький плач Алекса. Чарльз вскинул голову и посмотрел на Вивасию с таким видом, что она растерялась, не понимая, чего от него ожидать.

– Ты собираешься присматривать за ним?! – крикнул он ей, уже стоявшей на подъездной дорожке.

Рука Чарльза скользнула к ширинке брюк, задержалась на молнии. Едва заметное движение, но Вивасия узрела в нем атаку, которая ждет ее, когда она вернется в дом за вторым ребенком.

Она откинула голову и закричала. Сдерживаемый годами крик испугал и Элизабет, и саму Вивасию.

– Черт! – снова выругался Чарльз, и его шаги застучали по лестнице к ней.

Стращать ее в доме – еще куда ни шло, но, не дай бог, свидетелями этого станут соседи, поняла Вивасия.

По тротуару затопотали другие шаги. Ее кольцом окружили люди.

«Слава богу», – подумала Вивасия. Она узнала руки Серафины, лицо Рут, знакомое с детства. Даже застройщик Иван, вечно торчавший в деревне, и подросшие дети Слепой Айрис прибежали.

Вивасия не сходила с места, находясь за стеной утешения, защищенная телами соседей.

Потом все изменилось.

– Простите, мне очень жаль, – раздался громкий голос Чарльза среди тревожного бормотания. – Это трудно: двое малышей. Иногда нагрузка становится слишком тяжелой для нее.

Погодите. Что? Нет!

Вивасия повернула голову в поисках матери и бабушки, кого-нибудь, кто объяснил бы, почему она оказалась здесь, на улице, босая, прижимая к себе бедняжку Элизабет. Это из-за него. Такое всегда случается из-за него.

– Нет! – Вивасия обрела голос и посмотрела на Серафину – самое дружелюбное лицо среди вдруг ставшей враждебной толпы.

– Ребенок в крови! – воскликнула Рут.

Коллективный вздох. Вивасия уставилась на красное пятно на головке Элизабет. Это вино, поняла она, красное, в котором измазалась она сама и ребенка запачкала.

– Это вино, – возразила Вивасия, поздно сообразив, что следы алкоголя на теле ребенка – это почти так же плохо, как если бы то была кровь.

Тут подоспел Чарльз, вынул осколок бутылки из пальцев Вивасии и положил направляющую руку ей на плечи. Стекло спокойно выскользнуло из ее руки. Ощущение было странное. Посмотрев вниз, Вивасия заметила, что Чарльз протянул осколок по ее ладони. Боли не было, только онемение.

– Все в порядке, ребята, – сказал Чарльз. – Мы сожалеем, что потревожили вас.

– Я пойду с вами, – наконец подала голос Серафина.

Она приосанилась, чтобы казаться выше своих пяти футов роста, и встретилась глазами с Чарльзом.

Вивасия улыбнулась сквозь слезы, молчаливо благодаря ее, и решила про себя: «Она все поняла. Она знает».

Дети Слепой Айрис увели Рут. Застройщик Иван хлопнул Чарльза по плечу, отвел глаза и попрощался с ним.

Если Серафина будет рядом, ничего плохого не случится. Вивасия позволила вести себя к дому. Серафина поддерживала ее под руку, сжимала локоть, утешала без слов.

У дверей Чарльз взял Элизабет и стал пропускать Вивасию вперед, заводя в дом. Пальцы Серафины упали с руки Вивасии. Послышалось глухое бормотание, на них упала тень. Вивасия подняла взгляд и увидела совсем рядом мистера Бестилла, мужа Серафины.

– Не встревай, – сказал он своей жене и посмотрел на Чарльза. – Извини, приятель. Увидимся. Спокойной ночи.

Серафина ушла.

Вивасия следом за мужем вошла в дом.

Дверь за ними тихо закрылась.

23. Вивасия – сейчас

– О-о-о! – При первом слове Розы – «мамочка» – Вивасия обхватывает лицо руками и широко, радостно улыбается. – Да, дорогая.

Она разводит руки. Роза приникает к ней. Ее маленькое тельце отяжелело от усталости, которая ясно читается и на ее лице.

Поверх плеча Розы Вивасия украдкой поглядывает на Роба. Тот уже двинулся в обратный путь с Далласом на спине. И он ничего не слышал, с облегчением понимает Вивасия.

Путь вниз неизмеримо легче подъема. Идти все равно далеко, однако теперь, когда с нею снова оба ребенка, Вивасия будто летит по воздуху. У нее внутри все кипит от радости, что Роза совершила прорыв. По мере приближения к Волчьей Яме радость немного угасает, и тут Вивасия видит, что полицейская машина исчезла с дороги.

Она подныривает под изгородь, ждет в саду Роба. Тот мягко спускает Далласа на землю. Мальчик, не обращая внимания на сестру, идет к дому. Роза, опустив глаза, следует за ним. Роб занимается панелью – поднимает ее, приставляет обратно к изгороди.

– Я приделаю ее крепче, – говорит он, внимательно осматривая всю конструкцию. – В сарае у Рут есть дрель. Я прикручу эту штуку на место.

Вивасия подбирает с земли обрезки проволоки, пока Роб не успел проинспектировать их. Сует в карман и заново переживает тот прекрасный момент на холме.

Она подставляет лицо солнцу, наслаждаясь теплом после затяжных дождей. Реальная жизнь снова предстает перед ее мысленным взором. Может, удастся справиться и с другой проблемой?

– Что сказали в полиции? – прочистив горло, спрашивает Вивасия.

– Ну… – Роб отворачивается от изгороди и смотрит на Вивасию. – Обычное: интересовались, знал ли я Чарльза, встречал ли его, когда сюда приехал. – Он издает неловкий смешок. – Нравился ли он мне.

Вивасия рукой прикрывает глаза от солнца.

– Что ты им ответил?

Роб пожимает плечами:

– Что никогда его не видел и даже не знал о его существовании, приехав сюда.

Вивасия кивает.

Роб подходит к ней, присаживается рядом на ступеньку.

– Я не сказал, что, если бы повстречался с ним, он бы не сильно мне понравился.

Сердце Вивасии начинает медленно бухать.

– Спасибо, что помог мне сегодня. – Для нее и этих слов слишком много.

Он склоняет голову и с улыбкой произносит:

– Всегда пожалуйста.

Позже они едят вместе. Уступка с ее стороны. Почти семья.

Любой, кто увидел бы их, так и решил бы.

За едой Вивасия полна недоумения. Еще вчера у нее не было никого. Только ненадежные приятельницы вроде Портии или старые знакомые, которые испытывают чувство ответственности за нее, вроде Рут. Но никого настоящего. В течение многих лет.

Теперь за столом полно людей. Двое детей, которые зависят от нее. И мужчина, Роб, который… Она склоняет набок голову, разглядывая его.

Который что?

Который… заботится.

Который… оказывается везде, куда бы она ни пошла.

Из мечтательной задумчивости ее выводит звонок телефона.

Это детектив Эндрюс. Никаких особенных новостей для нее у него нет, никаких дополнительных вопросов, но все-таки, говорит он (и это предостережение?), прямо сейчас он проверяет, все ли с ней в порядке, есть ли у нее поддержка. Пусть она знает, что сотрудник по работе с семьями по-прежнему в доступе.

Вивасия отходит от стола и глядит на сидящую за ним троицу.

– Да, детектив. У меня есть поддержка, – отвечает она и, чувствуя на себе взгляд Роба, поворачивается к нему, прикрывая телефон рукой. – Я поднимусь наверх, – говорит, многозначительно кивая на детей.

Роб показывает ей поднятый вверх большой палец.

Вивасия выходит в прихожую, закрывает за собой дверь и несет телефон наверх. В спальне Розы и Далласа подходит к окну.

Детектив Эндрюс говорит еще немного, слова его слышны то лучше, то хуже. Он толкует что-то о процессе и процедурах, о достоверной идентификации. Голос его звучит глухо не из-за качества телефонной связи, хотя она здесь часто плохая. Сегодня линия чиста, как родник, но Вивасия едва слышит детектива, который все бубнит и бубнит что-то.

– Если нам понадобится поговорить с вами, вы будете рядом, да? – мягко завершает Эндрюс.

– Да, – послушно отвечает Вивасия.

Повисает пауза, односторонний разговор сходит на нет. «Нужно вставить слово», – думает Вивасия. Рассказать Эндрюсу о Розе и Далласе, сообщить, что она нашла их. Она должна сказать ему…

Наступает вечер; колодец Девы, полицейская полосатая лента и все секреты тают в сумраке.

Вивасия набирает в грудь воздуха.

– Детектив, – говорит она, – большое спасибо за ваш звонок.

Позже, когда Роб уходит, Вивасия укладывает детей в постели. Глаза у них закрываются, как только головы касаются подушек, и Вивасия не сомневается: сегодня малыши будут спать хорошо.

Роза больше не сказала ни слова, после того, единственного, произнесенного на холме. Вивасия пытается снова ощутить радость, которую испытала, когда девочка назвала ее мамой. Для Розы, которая обрела голос, это был прорыв. А для самой Вивасии – бальзам, исцеляющий раны прошлого.

Теперь она прокручивает всю картину у себя в голове. Видит Розу: горло у девочки подрагивает, она силится выдавить из себя одно-единственное слово. Видит свое ликование, как раскрывает руки и Роза приникает к ней. Прекрасное объятие матери и дочери.

Однако правда пробивается сквозь барьер радости. Произнося это слово, Роза не смотрела на Вивасию, она глядела вдаль, искала свою настоящую маму – ту, с которой каким-то образом разлучилась, когда осталась блуждать в тумане на холме.

Это больно. Вивасия пережила столько горя, что на целую жизнь хватит, но это новое знание – свежая рана, которая жестоко терзает ее.

И это слишком мучительно.

Впечатление такое, будто деревня, где она провела всю жизнь, обступает ее кольцом. Вивасия дрожит. Она размышляет: не уехать ли? Собрать вещи и раствориться в ночи.

Но, солгав Робу, она, по крайней мере, выгадала немного времени. Времени с Розой и Далласом. Времени подумать и спланировать будущее.

Времени разобраться, как ей выпутаться из этой передряги и не потерять детей.

24. Вивасия – раньше

Джиллиан, соцработница, копия тетушки Лидии, прибыла на утро после инцидента и забрала детей.

Вивасия знала, что спорить бесполезно, но все равно попыталась.

– Это может быть трудно, я знаю. – Джиллиан пошуршала бумагами и подхватила детей на руки. – Даже нам иногда требуется передышка.

– Но мне она не нужна! – запротестовала Вивасия. – От них – нет, от детей вообще никогда.

Сложив на груди руки, Чарльз стоял в дверном проеме с сочувственным выражением на лице.

– Мне так жаль, что ничего не вышло, – тихо сказал он Джиллиан, когда та проходила мимо него к выходу, и взял за ручку Алекса. – Я буду скучать по тебе, приятель.

Желание закричать жарко охватило Вивасию, после чего, моргнув язычком пламени, угасло.

Не выходя из кухни, она закрыла дверь: невыносимо было смотреть, как они уходят.

Чарльз оставил ее в покое на весь день.

Вивасия сидела за столом и размышляла о том, кто же позвонил Джиллиан. Это мог сделать кто угодно, поняла она, любой из соседей.

Ужасная мысль: звонок совершил сам Чарльз.

Она сжимала и разжимала кулаки. Ладонь саднило от пореза, оставленного осколком, который она направляла на Чарльза. Боль наконец проявилась.

Вивасия взглянула на вчерашний конфликт глазами соседей. Она сама вопит как безумная и явно находится в состоянии нервного срыва. Машет разбитой бутылкой, от нее пахнет алкоголем, и при этом она держит на руках ребенка. Они наверняка увидели Чарльза таким, каким он хотел им показаться: извиняющимся, смущенным, стыдящимся, встревоженным.

Кей и Стефани пришли после того, как услышали новость по сарафанному радио Волчьей Ямы.

Затворившись на кухне, Вивасия ждала, когда они явятся. Окружат ее любовью, своей особой защитной силой. Она расскажет им все, решила Вивасия.

Хотя подбирать слова будет трудно. Что нужно сказать? Что она проявляла слабость, муж знал это и относился к ней соответственно?

Когда входная дверь хлопнула, Вивасия выпрямилась на стуле, предчувствуя недоброе.

– Они снова поедут искать эту неудачницу, – сообщил ей Чарльз. – Я сказал им, что ты отдыхаешь.

Вивасия сникла. Он отослал их прочь.

Они искали Келли.

«А как же я?» Ей хотелось проблеять эти слова, жалостно захныкать, чего она никогда не делала.

Вивасия отвернулась от мужа. Чего бы она не отдала за то, чтобы сейчас рядом с ней была Келли. Уж она-то вчера взяла бы дело в свои руки. Собрала бы детей, прихватила Вивасию и отвела их всех к Джеки. Язвила бы и сыпала проклятиями в адрес Чарльза и всех жителей деревни, которые встали на его сторону.

Чарльз продолжал говорить. Бормотал что-то про машину Кей, мол, ее нужно еще раз посмотреть, прежде чем они отправятся в путь. Он сказал, что сразу после этого уедет, у него деловая поездка, которую нельзя отложить, и, может быть, когда он вернется, Вивасия как-то соберется.

– Безумие – это пятно, которое быстро не смоешь, – таковы были его прощальные слова.

В доме наступила тишина, от которой немели скулы.

А в деревне снова воцарился покой.

Но потом, перед тем как пала тьма, мир Вивасии снова раскололся.

Вивасия пила вино из бутылок, оставленных Чарльзом у двери. Он подчистил следы устроенного ею вчера разгрома, но уцелевшие бутылки стояли на месте. Она брала их без разбора, красное или белое – ей было все равно, она искала забвения.

Чарльз прибрал только вокруг пакета, заметила она, винный осадок из одной разбитой бутылки пристал к пластику, и на деревянном полу осталось пятно. Вивасия села на нижнюю ступеньку и приложилась к горлышку.

Она опорожнила треть бутылки на пути к умиротворенному бесчувствию, когда сквозь стеклянную часть двери увидела огненную вспышку, осветившую вечернее небо.

Чувства ее были притуплены, и Вивасия осталась сидеть, бессмысленно хлопая глазами.

«Костер, что ли?» – смутно мелькнуло у нее в голове. Но тут ночь прорезали крики. Бутылка выпала из рук Вивасии, остатки вина разлились по полу.

Ее обдало волной воздуха, пока она на нетвердых ногах спускалась с лестницы, после чего двинулась к дороге.

Автомобильная авария, догадалась Вивасия. Наверное, кто-то из гольферов, которые вечно гоняют здесь.

Однако крики не стихали, а разносились по округе. Вероятно, водитель застрял?

Воздух по ночам тем летом все время был знойным. Но сегодня этот градус другого рода. Жар идет от огня, поняла Вивасия.

Машина стояла поперек дороги передом к полю, где должны были расти деревенские сады. Из-за взрыва ее цвет было не определить, но силуэт Вивасия узнала сразу.

Никто больше не ездил на таких старых автомобилях.

Вивасия мигом протрезвела, но жа́ра не чувствовала, пока он не встал перед ней неприступной стеной.

– Мам… – жалобно произнесла она. – Ба… – Слова поглотили взметнувшиеся вверх искры и непрекращающийся крик.

Чьи-то руки обвили ее сзади и потащили прочь.

– Пойдем. – Это была Джеки. Лицо мрачное, перекошенное, глаза красные, слезящиеся. – Тебе не нужно это видеть.

Тогда Вивасия представила себе ЭТО, и вставшее перед глазами видение не покидало ее долгие годы: обгоревшие останки двух женщин, которых она любила больше всех в мире.

Джеки отвела ее в сторонку и позволила сесть на землю, только когда они оказались на безопасном расстоянии.

– Иисусе, – пробормотала Джеки, глядя на дорогу. – Вивасии она сказала: – Сиди здесь.

Та, стоя на коленях, глядела ей вслед. На дороге, в десяти футах от горящей машины, лежала женщина. Необгорелая. Одетая, как всегда, модно; короткие, почти белые волосы резко выделялись на фоне серого асфальта. Тело искалеченное, изломанное, лишенное жизни и духа.

Крики, вызвавшие Вивасию из дому, не смолкали. Издавал их мистер Бестилл, теперь она это поняла, и наконец его крик, вырывавшийся из широко разинутого рта, превратился в судорожный, беззвучный плач.

Он склонился над женой, приподнял ее так легко, будто она ничего не весила. Серафина лежала у него на руках, как ребенок, переломанные руки и ноги свесились к опаленной огнем земле.

25. Дети

Даллас просунулся в дыру. Сил взобраться в фургон у него не хватило, поэтому он притулился, где был, и тусклыми глазами уставился на Розу.

Она строго взглянула на него и, не позволяя голосу дрожать, хотя ему этого очень хотелось, сказала:

– Маме нужно поспать.

А сама забралась на диван рядом с нею.

Чувство, подгонявшее бежать, немного ослабело, потому что теперь у них был выход, и она, открыв рот, напилась дождя, – пила его, пила и пила.

Роза сидела рядом с матерью, так что ее коленки упирались ей в спину. Девочке это нравилось, было похоже на то, как они раньше уютно прижимались друг к дружке. Обычно в этом положении находился Даллас. Но он по-прежнему был наполовину в фургоне, наполовину на улице. Роза хитро улыбнулась. Теперь ее очередь пристроиться к маме.

Иногда было лучше, чтобы Даллас держался подальше.

На диване лежало много вещей. Роза, сидя, перебирала их. Ничего интересного: бутылки, чашки, тарелка, пакетик из-под семян. Все пустое. В этом фургоне опустело все.

Роза прищурилась и подобралась поближе к согнутой руке матери. Мягко, понимая, что мама крепко спит, девочка разжала ее пальцы.

Листок бумаги! Роза ахнула. Она помнила такие бумажки, но не видела их уже очень-очень давно. Вытащив листок – их, вообще-то, оказалось три, она разгладила их на грязной простыне.

На двух были написаны буквы. Она назвала их вслух – скучно и бессмысленно. А вот третья бумажка вызвала восторг. Карта, где находится клад! Роза видела такие в детских книжках, когда им еще разрешали их смотреть.

Карта не была нарисована наспех. Над ней работали долгое время, судя по использованию разных типов пишущих инструментов. Роза поднесла листок к лицу и принюхалась. Фломастеры – красный, зеленый, синий – и еще толстый черный карандаш, как подозревала Роза – мамина подводка для глаз. Его Роза тоже давно не видела.

Воспоминание отвлекло ее. Сколько-то лет назад мама стояла перед зеркалом (когда им еще было можно пользоваться зеркалами) и, скривив губы, обводила глаза жирными черными линиями. А еще была маленькая трубочка с краской и крошечной щеточкой на кончике («Волшебная палочка», – сказала мама), которая делала ее ресницы длинными и острыми.

Все это происходило в то время, когда жизнь была радостной. До того, как отец решил, что они начнут жить по-другому и что, вместо того чтобы стремиться иметь все, лучше не иметь ничего.

Трубочка с краской исчезла, вероятно в костре. Роза думала, что карандаш для глаз постигла та же участь. Очевидно, нет, потому что вот он – использован на карте с кладом.

Роза взглянула на Далласа. Все еще наполовину внутри фургона, наполовину снаружи, он опустил руку вниз и держался за живот. Хотел есть. Она это понимала. Сама тоже была голодна. И от этого чувствовала себя пустой и грустной. Даллас злился, был сильно раздражен, глаза его метались по сторонам, маленькие пальцы хватались за все, что можно схватить и бросить.

Не в Розу. В нее – никогда. Но, кроме нее, тут был только один человек, и Роза понимала, что брата нужно накормить, пока его странное настроение не сказалось в полную силу.

Важнее всего была вода. Теперь жажда у Розы утихла, но это только обострило пустоту в желудке.

Роза попыталась вспомнить, когда они в последний раз ели, и не смогла. Тогда это были хлеб и печенье, твердые как камни. Это было не сегодня, не вчера, и даже не позавчера, и не на прошлой неделе, а может, и не месяц назад. Еще была жестяная банка с фруктами внутри, она стояла открытой какое-то время, и весь сок в ней высох. И это тоже – воспоминание не из недавнего прошлого. В глазах у Розы появились красные звездочки; впервые это случилось, когда она поняла, что по-настоящему, очень сильно голодна. Но произошло это так давно, что она почти забыла, как живется без звездочек и туманных пятен в глазах, замутняющих зрение.

Роза снова посмотрела на карту, лежавшую на постели рядом с неподвижным телом матери, и прищурилась. У верхнего края листка нарисован фургон. Под ним – изгороди, сразу за небольшим костерком.

Роза посмотрела на мать. Интересно, когда она это нарисовала, потому что костер не зажигали уже давно, по крайней мере пятнадцать фаз Луны. Они заперты в этом фургоне около двенадцати, подсчитала Роза.

Ею двигало какое-то первобытное чувство, когда она взяла карту и остальные скучные листки.

Сев на корточки рядом с Далласом, она толкнула его в плечо, и он опять соскользнул вниз, на влажную траву под фургоном.

Девочка аккуратно засунула листки в карман, пролезла в дыру и приземлилась рядом с братом.

Туда же подлетел острый камень. Роза отпихнула его ногой подальше. Иногда лучше, чтобы острых предметов не было в пределах досягаемости.

Никакой пищи тут не осталось. Не было и других фургонов, которые можно обыскать. Все они уехали вместе с машинами и трейлерами, когда-то заполнявшими пространство вокруг. Им нужно идти по карте, выбраться из места, которое они раньше называли своим садом, и идти обследовать мир дальше. Где-то там есть пища и питье, даже лучше, чем вода. Сок и восхитительные напитки, которых им никогда не давали и о которых они даже не знали бы, если бы не другие путешественники, которые, бывало, появлялись внутри ограды.

Голова Розы полнилась планами, она знала, что нужно делать, – ей так казалось, только было немного страшно выходить за пределы известной территории.

Она бросила взгляд на брата. Теперь он, по крайней мере, стоял, но покачивался, веки его опускались ниже и ниже, как будто он хотел спать.

Роза встала, ее голова и плечи снова оказались в фургоне.

– Мамочка, мы пойдем искать еду, – тихонько сказала она.

А потом, так как внутри пахло очень плохо и мама не ответила, Роза вынырнула на свежий воздух и пошла по выжженному, почерневшему влажному лужку к изгороди.

26. Вивасия – сейчас

На следующий день Вивасия не видит Роба, после – тоже и почти всю неделю.

Она размышляет: «Неужели он и правда покинул Волчью Яму?»

С нею связывается полиция – по телефону и лично. Она отказывается от предложения поддержки специалиста по связям с семьями, держит их на расстоянии вытянутой руки от порога. Постоянно уверяет, что с ней все в порядке. «Справляюсь» – вот слово, которое она использует.

По правде говоря, обнаружение раскисшего тела супруга – это не главное, что ее беспокоит.

Уверенная, что ее сад совершенно скрыт от чужих глаз, да и Роб исчез, Вивасия, не желая упускать солнечную погоду, позволяет детям играть на улице.

По вечерам они сидят в гостиной. Глаза Розы и Далласа прикованы к детским телепередачам. Вивасия наблюдает за близнецами.

Впервые в жизни она заказывает продукты на дом. Дежурит у окна, готовая открыть дверь, взять привезенное и вернуться назад как можно быстрее.

Кроме полиции, к ней заходят Рут, Портия, Эстер и даже повар Клайв.

Вивасия улыбается им, уверяет, что у нее все хорошо, отвечает на вопросы, замаскированные под тревожную заботу, но которые на самом деле, как она подозревает, вызваны не чем иным, как желанием посплетничать о Чарльзе.

Она думает о Робе и его исчезновении. Он столько помогал, так много раз неожиданно появлялся рядом… Странно, что исчез, не попрощавшись.

Можно спросить Рут, собирается ли Роб возвращаться.

Но она никогда раньше не интересовалась никем в Волчьей Яме, и если теперь вдруг начнет, то это вызовет удивление.

На шестой день отсутствия Роба полиция вновь стучит в дверь дома Вивасии. Не Эндрюс, а инспектор Ола Демоски. Вивасия выскальзывает на крыльцо, сердце выбивает в груди барабанную дробь.

Она ждет, что Ола скажет: ей известен секрет, который Вивасия хранит в своем доме.

Но Ола пришла не за этим.

– Дело закрывают, – сообщает она.

Вивасия ликует: хорошо, что инспектор пришла не из-за Розы и Далласа.

Хотя и озадачена: «Какое дело?»

– Сочтено несчастным случаем, – продолжает Ола.

Вивасия резко вдыхает. Дело о трупе ее мужа.

Очевидно, плохо закрытая крышка колодца и бутылка водки, найденная внутри его, помогли им оценить ситуацию и прийти к соответствующим выводам.

Мимо, совершая утреннюю пробежку, трусит Хлоя-Джой. Молодая нахалка бесстыдно приближается к ним, глаза сверкают любопытством.

Инспектор Ола умолкает, терпеливо ждет, пока Хлоя-Джой уберется.

Та и не думает.

– Ничего, – говорит Вивасия и делает знак инспектору, чтобы продолжала.

Ола смотрит на Хлою-Джой долгим взглядом, после чего поворачивается к Вивасии:

– Вообще-то, это все. Если вы хотите устроить похороны, поставить памятник, можете это сделать…

– Она может подать иск, вы понимаете, – встревает Хлоя-Джой. – К муниципалитету, к графству. Эта крышка – одно название. Она представляла опасность. Ее адвокат обратится к властям, верно, Вивасия?

Вивасия извиняется и уходит в дом, оставляя двух женщин обсуждать затронутую тему.

Она думает о последних похоронах, на которых была: матери, бабушки и Серафины Бестилл. С тех пор Вивасия избегает ходить в церковь. Теперь ей придется пойти туда снова.

Еще одни похороны. Последние.

Она не желает проникаться мыслями о смерти, хотя вид останков Чарльза навечно запечатлелся в ее мозгу.

Вивасия отрывается от этого видения и переключается на детей. Кормит их, купает, безуспешно пытается снова разговорить Розу. После ужина брат и сестра сидят по бокам от Вивасии на диване – уже не одеревенелые как статуи, а прислонившись к ней.

От мягкого прикосновения их тел сердце Вивасии воспаряет.

Роза не выпускает из руки рисунок – листок с цветными линиями и пятнами непонятных форм, просто каракули. Он уже истрепался, местами весь смят, но Роза упорно носит его с собой. Часто смотрит на это художество и позволяет полюбоваться Вивасии.

Когда женщина берет рисунок в руки, она чувствует, как Роза буравит ее взглядом. Вивасия еще раз предлагает девочке бумагу и карандаши, до сих пор не тронутые. Но Роза просто забирает назад рисунок и прижимает его к груди. Впивается в глаза Вивасии взглядом, в котором читается странная смесь мольбы и злости.

Вивасия часто вспоминает тот, первый вечер, когда спросила Розу, может ли она показать, каким путем шла, прежде чем оказалась в Волчьей Яме.

Девочка взяла ее за руку, словно собралась куда-то вести. Было уже темно, погода на улице стояла ужасная. «Я не имела в виду сегодня», – сказала Вивасия, глядя на маленькое личико Розы, и увидела на нем покорность.

Теперь солнце светило целыми днями, бесконечные дожди прекратились. Но Вивасия больше не просит Розу.

Она знает, как это плохо. Так же плохо, как не сообщать о появлении детей в полицию. Вивасия пытается игнорировать эти мысли.

Дети выглядят лучше, по крайней мере внешне. Кожа у них порозовела, и, если бы пришлось вести их куда-нибудь, они не привлекали бы к себе взглядов, помимо восхищенных: какая милая парочка!

Однако Вивасия не может никуда их вести. По крайней мере, открыто.

Журналисты и полиция ушли, но никто в Волчьей Яме не знает, что дети здесь. И все сразу поймут, что их тут быть не должно.

Эта мысль все время преследует Вивасию. И она не может придумать, как ей и выбраться из лжи, и не потерять детей.

На следующий день ранним утром, когда солнце еще не слишком жаркое, Вивасия выводит малышей в сад.

Даллас ходит повсюду, останавливается, разглядывает цветы, камни, игрушки, оставшиеся от детей, бывавших тут раньше. Роза стоит рядом с новой панелью, приделанной к изгороди. Она смотрит на нее так, будто это окно, вглядывается во что-то, видное только ей.

Вивасия чувствует, что тревожится. Потом, прежде чем она успевает разобраться почему, за оградой появляется Роб. Калитка теперь всегда закрыта, и Роб окликает Вивасию по имени.

Она огорчена тем, как встрепенулось у нее сердце, хотя и не может уловить отчего.

А потому в первый раз за неделю встречает Роба с хмурым лицом. Отказывается спрашивать, где он был: пусть не думает, будто ей есть до него дело.

Роб приветствует ее и машет рукой детям.

Даллас подходит к нему – глаза прищурены – и оглядывает Роба с головы до пят. Роза бросает на гостя довольно сердитый взгляд, после чего возвращается к изучению панели в изгороди.

– Извини, что я пропал, – говорит Роб Вивасии, входя в сад.

Она закусывает губу, чтобы удержаться от ответа.

– Как их мать? – спрашивает он, поднимаясь на террасу.

Ее «кузина».

Вивасия пожимает плечами.

– Так же, – выдавливает она из себя, вдруг холодея. И, желая избежать дальнейших расспросов о детях и их вымышленной матери, меняет тему. – Где ты был? – вопреки собственному желанию спрашивает Вивасия.

– Дома, – криво усмехнувшись, отвечает Роб. – Пришлось поехать на похороны.

– Ох. – Вивасия хмурится. – Сочувствую.

– Старый друг, – объясняет Роб, хотя она не спрашивала. – Мы служили вместе.

Вивасия глядит на него:

– Служили?

– Пару рейдов, за границей.

– Я думала, ты был врачом.

– Я был, – тихо произносит Роб. – В армии.

– А-а-а. – Вивасия не знает, что сказать.

Интересно, чего он там насмотрелся?

– Во время Первой мировой войны это называли «снарядным шоком». Потом боевым утомлением. Теперь это ПТСР[6]. – Роб пожимает плечами и смотрит на свои ступни.

– Ты… У тебя ПТСР? – Вивасия думает о трупе Чарльза во всем его водянистом великолепии. Роб был там, прямо у колодца. – Мне очень жаль.

– Не у меня. У моего друга. – Он искоса взглядывает на нее. – На похороны которого я ездил.

Читая между строк, Вивасия понимает, что это было самоубийство. Уточнять как-то неловко, и она не знает, что еще сказать, поэтому повторяет свои последние слова:

– Мне очень жаль.

– Церемония была хорошая. Флаг на гробе и все такое.

– Ты не захотел побыть со своими родными?

Роб смеется. Горько, нервно. Как смеется она сама.

– Нет. Мы не близки.

Тогда Вивасию пробивает: она придумала его историю, даже ни о чем не спросив. Она знает, что Роб из Эссекса, соседнего графства. Он путешествовал, это ей известно. Она представляла себе, что его баловали и любили, что у него есть родные, как у нее когда-то были Кей и Стефани. И хотя он решил изведать мир, но не хотел слишком отдаляться от них. Он так близок со своей родней, что сумел пересечь только одну границу.

Теперь она понимает: все не так.

Вивасия думает о Чарльзе, о том, каким тот был. Явился сюда, будто из ниоткуда, никого не оставив позади. Обнаружив это новое сходство между двумя мужчинами, она холодеет и, прищурившись, спрашивает:

– Ты поэтому остался здесь? Из-за сообщества?

Вивасия отказывается ставить в кавычки последнее слово, но тон ее выдает насмешку.

– Типа того. Мне оно нравится. Чувство сопричастности, все вместе. – Роб снова пожимает плечами. – Это мило.

Смех, да и только! Волчья Яма не дает чувство сопричастности… Ни старым обитателям, ни новым. Никто друг с другом не разговаривает, а когда это случается, люди ругаются или спорят.

Вивасия говорит это Робу, садясь на ступеньку террасы и одним глазом следя за Далласом, который ходит кругами, то и дело останавливается и рвет одуванчики.

– А ты не думаешь, что это и составляет суть общества или семьи? – тихо спрашивает Роб.

Вивасия оборачивается к Розе. Та по-прежнему стоит у изгороди, глядя на панель.

Даллас медленно, лениво кружится, раскинув руки.

Вивасия улыбается. И снова переводит взгляд на его сестру.

Роза стоит у изгороди. Смотрит, смотрит, смотрит…

Улыбка сползает с лица Вивасии.

Неизвестная, невидимая заноза, которая докучала ей, фейерверком взрывается в голове. Это больше нельзя игнорировать или отталкивать от себя.

– Ох… – выдыхает Вивасия.

– Что? – не понимает Роб.

Она проходит мимо него и останавливается рядом с Розой у изгороди. За ней, невидимый, находится колодец, а над ним – холм, куда ушла Роза, когда сбежала.

Вивасия помнит, какой решительной она была и как расстроился Даллас. Как она нашла ее после неудачной попытки бегства и девочка сказала: «Мамочка».

Как обрадовалась, поняв, что Роза признала в ней ту, кем она была.

Как не обращала внимания на попытки малышки освободиться из ее объятий.

Как Роза, произнося то волшебное слово, не смотрела на нее, а повернула лицо в сторону холма, к какому-то неизвестному месту, куда отчаянно стремилась попасть.

Кое-что еще приходит на ум Вивасии, и она проводит рукой по лбу. Это понимание не столь внезапно и свежо, как кажется. Она знала или, по крайней мере, догадывалась.

Только не хотела признаваться в этом самой себе.

Что изменилось?

Роза.

Девочка в отчаянии. Здесь, в Волчьей Яме, она связана со своим братом пуповиной, которая тянется куда-то еще.

Туда, где находятся ее родители.

И Вивасия знает, как их найти.

Не говоря ни слова Робу, она разворачивается и быстро идет в дом.

Он, прежде безупречный, теперь являет очевидные признаки присутствия детей. Именно по этой причине Вивасии нравится беспорядок, но сейчас он ей мешает.

Она начинает со стола, перебирает разбросанные на нем бумажки, игрушки, надкусанные печенья, липкие соломинки, значки и наклейки.

– Вивасия, в чем дело? – В дом заходит Роб, за ним по пятам – Даллас.

Она вскидывает глаза и просит:

– Даллас, приведи свою сестру.

Мальчик послушно топает обратно и возвращается с поникшей Розой.

Вивасия бросается к ней:

– Роза, дорогая, где тот листок, на котором ты рисовала?

Девочка беспомощно глядит на кипу блокнотов, теперь лежащих на полу.

– Не эти. А… – Вивасия украдкой косится на Роба, прежде чем сосредоточить внимание на Розе. – Карта. Где она?

Девочка мгновенно вынимает ее из кармана.

Вивасия немного сбавляет обороты. Теперь пути назад нет.

Она выдергивает зарядку из мобильника и сует его в карман.

– Прости, – говорит Робу. – Нам нужно уйти. Я свяжусь с тобой позже, ладно?

Роб сбит с толку. Вивасия бочком проходит мимо него, подталкивая вперед детей, останавливается у холодильника, чтобы взять бутылку воды, вспомнив последнюю предпринятую ими «прогулку».

Роб догоняет ее и хватает за запястье.

Дыхание у Вивасии перехватывает, она поднимает глаза и встречается с ним взглядом. Проходит две-три секунды, и Роб выпускает ее руку.

– Я обещала детям, что свожу их куда-нибудь, – поясняет Вивасия, изображая беспечность, но при этом понимает, что глаза у нее дикие и от нее волнами исходит ощущение паники. – Увидимся позже.

Она снова пробирается мимо Роба, в каждой руке – по ребенку, сверкает на него старой, привычной улыбкой – обнаженные зубы и четкое послание: «Прочь с дороги».

Свою ошибку Вивасия понимает, как только они оказываются за входной дверью. Их может увидеть кто угодно. И начнутся расспросы.

Но уже поздно. Часто, прерывисто дыша, Вивасия подгоняет детей и не расслабляется до того момента, пока они не оказываются там, где шанс быть замеченными минимален.

На ходу Вивасия поглядывает на рисунок Розы. Дети – впереди, они как будто знают, куда идти. Вивасия сердито сжимает руки в кулаки. Вероятно, им не нужна эта дурацкая карта.

Путь получается долгим, но дети не теряют бодрости, как раньше. На этот раз Вивасии приходится поторапливаться, чтобы успеть за ними. Каждые несколько шагов она оглядывается через плечо. Роба не видно.

«Вот и славно», – думает она. Потому что, если она обнаружит то, чего опасается, ее ложь будет раскрыта.

Наконец они проходят мимо зарослей ежевики, где она в прошлый раз нашла Розу. Тогда все вокруг было затянуто туманом. Сегодня жарко, влажно, и они не встретили по пути ни одной живой души.

– Дети, попейте, пожалуйста! – кричит Вивасия.

Они неохотно подходят к ней, послушно открывают рот и глотают воду, которую она им дает. Обливаются, слишком спешат, не хотят останавливаться надолго.

И вот все снова трогаются в путь. Даллас теперь оживлен так же, как Роза, его маленькие ножки напряженно пружинят, когда они наконец взбираются наверх и перед ними открывается ровная земля. Во все стороны тянется лоскутное одеяло полей, единообразие пейзажа нарушает только шоссе, пересекающее местность примерно в миле слева от них. Перед ним находится карьер, земля вокруг него белая как мел, дорога туда заросла – забытый ориентир.

Вивасия снова достает листок и изучает его от нижнего края к верхнему.

Четыре квадратика в ряд. Слева под углом – еще один, напротив него с краю – другой. Теперь Вивасия понимает: эти пятна обозначают дома – мистера Бестилла, Слепой Айрис, ее самой, арендованный Робом, дальше – Джеки и под ним – жилище Рут, раньше принадлежавшее Стефани.

Над ними – кружок, обозначающий колодец Девы.

Выше на листке – зеленая загогулина. Еще выше – черные каракули.

Вивасия смотрит влево – на кусты, которые тянут вверх и вперед свои смертоносные, похожие на змей побеги.

Хотя Роза не выпускала из рук этот листок с момента появления в доме Вивасии, она на нем не рисовала. Рисунок сделан рукой взрослого. Кем-то гораздо старше Розы и Далласа. Выполнен он по большей части не фломастерами или карандашами. Его не было в кармане у Розы, когда Вивасия в первый раз снимала с девочки одежду, в отличие от листка, на котором было то имя и который она успешно выбросила из головы.

Вивасия подносит рисунок к носу и нюхает его, как будто автора можно определить по запаху. Но листок старый. К этой грубо нарисованной карте давно уже не прикасался никто, кроме Розы и Вивасии.

Масштаб по ней не определить. Больше на рисунке ничего нет. Наверху бумага продавлена шариковой ручкой, в которой иссякла паста.

Подсказки закончились.

– Роза, дорогая… – Вивасия бегом догоняет девочку, которая продолжает упорно шагать вперед.

Она ловит девочку за руку, надеясь, что ее любовь успокоит малышку, которая явно находится на грани паники.

– Роза, – Вивасия опускается на колени в сухую траву, – я здесь, я с тобой. Покажи мне, куда идти.

Они не двигаются с места, и Вивасия чувствует, как Роза успокаивается.

Однако в глазах девочки застыл страх – Вивасия не заражается им.

Она встает и говорит:

– Покажи мне.

Втроем они идут дальше, теперь уже целенаправленно, а не суматошно. Все молчат, берегут дыхание для долгого пути.

Наконец в природный пейзаж вторгается старая мусорная куча. Сооруженный вокруг нее забор напоминает Вивасии ограждение, возведенное вокруг Волчьей Ямы, но, в отличие от поселка, здесь нет жизни.

Вивасия думает: не ошиблась ли она? Может быть, они обогнут это место и пойдут дальше, но нет, к удивлению Вивасии, Роза выпускает ее руку и направляется прямиком к забору.

Солнце в зените, слепит глаза. Вивасии кажется, что Роза проходит сквозь металл и Даллас с ней.

Глупые панические мысли о параллельных мирах теснятся в голове – слепой страх, что дети переместились в другое измерение, куда ей не попасть. Как в тот раз, когда она боялась, что они растворились в тумане. Очень похоже на то, как малыши появились у колодца Девы.

Вивасия часто дышит. С облегчением понимает, что может следовать за ними, и, отодвинув плохо закрепленную планку, пролезает в дыру.

Там небольшое пространство. Высокая трава, в центре – площадка, заросшая сорняками. Брошенный мотор и запах машинного масла. Трава черная от кострищ; множество разорванных, обгорелых книг лежат кучей в южном углу, их занесло туда ветром. Имя на листке из кармана Розы было написано на странице из книги. Вивасия дрожит и отворачивается от вороха выброшенной бумаги.

Одинокая лачуга стоит заброшенной. Дом на колесах, старомодный, вроде тех, что берут на прицеп. Пожелтел с годами, ржавчина проела металлические полосы отделки, окна помутнели от дождей и солнца, пыли и грязи.

Вивасия чувствует, как ее лицо морщится от грусти. Роза и Даллас жили здесь?

Среди этого ужаса надежда согревает ее. Если старый фургон и правда служил им домом, детей наверняка заберут у тех, кто о них заботился.

Да, надежда есть, может быть, ей не придется прощаться с ними, как с Алексом и Элизабет много лет назад.

Дети уже рядом с фургоном, что подкрепляет догадку Вивасии: это место они называли своим домом.

И что теперь? Постучать в дверь, потребовать, чтобы ее впустили? Вызвать полицию на случай, если все обернется плохо?

Внутри может быть кто угодно. Накачавшийся наркотой, вооруженный ножом или еще чем похуже.

Вивасия корит себя за такое стереотипное мышление, однако… действуй. Есть только одна причина, почему кто-то решил жить здесь. Только одна причина, почему дети попали к ней такими ужасно голодными и неухоженными.

Вивасия идет к фургону, внимательно глядя под ноги, – ищет иглы и прочие свидетельства, подтверждающие ее догадку.

Ничего такого не видно. Кроме странной кипы книжных страниц в углу, тут вообще очень мало чего есть.

Тишина как внутри, так и снаружи пугает.

Вивасия хочет сгрести детей в охапку, взять их под защиту, оградить от смутной угрозы, источаемой этим местом. До Далласа она дотягивается. Крепко держа его за руку, поворачивается вокруг себя. Розы нет.

– Куда она делась?! – Голос Вивасии срывается от испуга.

Даллас изворачивается и хочет вырваться. Вивасия его не отпускает.

– Куда ушла Роза, Даллас?

Мальчик выдергивает пальцы из ее руки, садится на корточки и уточкой идет под фургон.

В тот день, когда дети попали к ней, она их купала, отмывала им руки, осматривала сломанные ногти с зазубренными краями.

Как будто они выкопали себя откуда-то.

Вивасия вскрикивает. Ложится на землю; днище фургона царапает ей спину, пока она ползет под ним в погоне за Далласом.

Он там, сидит на корточках, большой палец во рту – малыш никогда так не делал, пока был с нею, – смотрит вверх. Там нижняя часть Розы, скрывшейся в нутре старого фургона.

Вивасия ползет дальше, не обращая внимания на грязь, протаскивает свое тело по еще одному масляному пятну. Оно не пахнет, машинного запаха, как у того, что рядом с забором, нет.

Вивасия закрывает глаза. Пятно, может быть, и имеет запах, но его перекрывает вонь, исходящая из дыры в днище фургона.

У нее скручивает живот. Смесь рвоты, грязи, затхлого воздуха, нечистот.

Смерти.

Тут Вивасия понимает, что не ошиблась. Родители Розы и Далласа внутри. Мертвые, гниющие. Она предчувствует, что́ сейчас увидит: безжизненные тела, руки перетянуты ремешками, из вен, по которым больше не течет кровь, торчат иглы.

Жаркий, зловонный воздух окатывает Вивасию. Она давится, поворачивает голову вбок, ее выворачивает. Она уже под дырой в полу, сквозь которую выбрались наружу дети. Вивасия опускает голову к груди и делает долгий, глубокий вдох, прежде чем полезть наверх.

Первым делом она видит Розу. Девочка, как ее брат внизу, сидит на корточках, держит большой палец во рту и пустыми глазами глядит на грязный старый диван, стоящий в другом конце комнаты.

Вивасия встает перед малышкой, которую очень хочет защитить, и смотрит на фигуру, лежащую на продавленном драном диване.

Ее окружает тяжелый, удушающий воздух, она едва может дышать. Никаких игл, ремней, наркотиков.

Вивасия понимает, насколько она ошиблась.

Подобно старому, трухлявому полу, мир Вивасии летит в тартарары.

27. Вивасия – раньше

В последние дни чрезвычайно жаркого лета Вивасия трижды побывала на похоронах: Кей, Стефани и Серафины.

Чарльз стоял рядом с ней, верный долгу. Едва прикасаясь, держал руку у ее талии. Слов утешения не говорил.

– Служба была прекрасная, – сказала Рут, когда они выходили из церкви после кремации Кей. Она обняла Вивасию. – Бедняжка.

Джеки тоже была там.

– Есть новости от Келли? – спросила Вивасия.

– Нет, – ответила Джеки. – Я полагаю, живет где-то в свое удовольствие. – Но уверенности в ее голосе не было.

Этот короткий разговор утомил Вивасию. Она едва держалась на ногах. Джеки взяла ее под руку, поддержала, сказав:

– Ты… приходи ко мне, если нужно.

Смысл ее слов предельно ясен. Вивасия потеряла мать и бабушку. Джеки осталась без дочери. Это было почти оскорбительно. Разве Вивасия могла заменить Келли? А Джеки – хотя бы отчасти заполнить собой брешь, образовавшуюся после ухода Кей и Стефани?

Вивасия покачала головой, не решаясь заговорить.

Джеки ушла.

– Ей стало лучше, ты знаешь. Она вылечилась. – Другой голос загудел в ухе Вивасии.

Она вздрогнула. Повернулась и увидела нависавшего над нею мистера Бестилла. Внутренне скривилась: от него разило перегаром.

«И вы тоже, – подумала Вивасия. – Совсем ненадолго».

– Сшибли ее. – Багровое лицо мистера Бестилла исказилось гримасой. – Как собаку.

Вивасия все время думала об этом. Кей за рулем, теряет контроль над машиной на этом длинном, опасном спуске с крутого холма. Жмет на тормоз, но вместо этого почему-то давит на газ. Стефани, сидящая рядом, визжит, хватается за руль. Серафина тихо бредет по улице, как делала каждый вечер…

– Она понимает, – сказал Чарльз мистеру Бестиллу. – Вивасия очень сожалеет о случившемся.

Он увел ее прочь, держа под локоть, проводил к такси.

– Что ты имел в виду, когда говорил ему, что я сожалею? – спросила Вивасия, нарушая тишину поездки.

Чарльз посмотрел в окно и ничего не сказал.

– Чарльз? – подтолкнула его к ответу Вивасия.

Он вздохнул:

– Люди говорят, тебе не следовало позволять ей садиться за руль. Нельзя было отпускать их в этой старой машине.

У Вивасии отвисла челюсть.

– Кто так говорит?

– Кей постепенно выживала из ума. Твоя мать всегда была… безрассудной. – Чарльз припечатал ее к месту чрезвычайно строгим взглядом. – Ты всегда чем-то занята, – добавил он. – Двое младенцев… это для тебя было слишком.

Вивасия помнила времена, когда Кей и Стефани уговаривали ее ездить с ними. Как она внутренне хмурилась при мысли, что ей придется сесть в эту старую развалюху, посадить туда детей.

Про себя она думала так, но ни разу не предостерегла мать и бабушку.

Мистер Бестилл прав. Чарльз прав. Во всем виновата она.

Яма, в которую провалилась Вивасия, была сырой и темной. Как тюремная камера или круг ада. Это было ее наказание. И она приняла его безропотно.

Постель. Она лежала там долго. После похорон Чарльз загнал ее туда.

– Тебе потребуется много времени, чтобы оправиться, – сказал он, накрывая ее, одетую, покрывалом. – Ты будешь отдыхать здесь, пока не успокоишься.

Это звучало приятно: темная комната, тишина, покой.

Вивасия кивнула и сложила на груди руки, как послушная девочка.

Позже, спустя часы или дни, а может, прошли недели, она не могла сказать, комната стала удушающей. Вивасии хотелось воздуха. Хотелось пойти в дом Кей и уткнуться лицом в вещи бабушки и матери. Вдохнуть их запах, упиться им, прикоснуться к вещам, которые они трогали.

– Ни в коем случае, – сказал Чарльз, перехватив ее на лестничной площадке. – Лучше, чтобы какое-то время тебя там не видели.

«Но… Разве люди не беспокоятся?» – удивлялась Вивасия. Рут, Слепая Айрис, Джеки, все те, кто знал ее тридцать лет.

Потом она вспомнила мистера Бестилла, его обвиняющий тон, когда он говорил с ней. На память пришли слова Чарльза.

Они винят ее. Она была так увлечена своим собственным маленьким мирком, что позволила Кей, восьмидесятилетней старушке, сесть за руль машины, которой было почти столько же лет, сколько ей самой.

Вивасия вернулась в свою темную спальню и легла на несвежее белье.

Чарльз кормил ее. Приносил суп, тушеное мясо, запеканки, чай и фрукты. Бывало, Вивасия удивлялась: когда он научился готовить? Но чаще ей было все равно.

Наконец Вивасия рискнула спуститься вниз. Сперва она не могла сообразить: что не так? Дом был какой-то… холодный. Ни солнечного света, ни тепла. Она выглянула в окно в коридоре, пошатнулась и тяжело села на нижнюю ступеньку лестницы. Снаружи все было покрыто изморозью, наступила зима. Она провела в своей комнате больше трех месяцев.

Там стояло много машин, аккуратно припаркованных. Хорошие машины, она видела. Машины достойных, богатых людей. Казалось, игроки в гольф свернули не туда и оставили свои авто у ее дома.

Тихий говор голосов, Вивасия теперь его слышала, он доносился из гостиной. Подвязав халат поясом, она провела рукой по волосам и открыла дверь. Это была уже не та гостиная, которую помнила Вивасия.

В дверях она остановилась, хмурая. Куда подевались длинный самодельный стол и стулья с мягкими сиденьями, которые стояли здесь с ее детства? Где буфет Кей, уставленный крошечными фигурками – миниатюрными страшилищами, которые боролись за место с ранними глазурованными работами Стефани, тоже пропавшими? Посреди комнаты она увидела стол красного дерева, за ним – большое вращающееся кресло. Место у стены, где раньше помещался книжный шкаф, теперь занял обтянутый темно-красной кожей диван. Перед ним – длинный и низкий кофейный столик, тоже красного дерева, уставленный хрустальными пепельницами с окурками сигар и несколькими бутылками бренди.

Вивасия с разинутым ртом уставилась на расположившихся на диване мужчин.

Чарльз, сидевший в кресле за огромным столом, склонил голову набок.

– Ты встала! – воскликнул он. – Как ты себя чувствуешь, дорогая?

Он обошел стол и направился к ней, раскинув руки. Вивасия невольно отшатнулась.

– Что… что с комнатой? – шепотом спросила она.

Чарльз напрягся. Она почувствовала это по приобнявшей ее руке.

– Давай-ка возвращайся в постель, – мягко пробормотал он ей на ухо.

Чарльз болтал без умолку, укутывая ее покрывалом. Руки Вивасии оказались прижатыми к бокам, будто ее спеленали старым, выцветшим, затрепанным хлопком.

– Возводят ограждение, завтра начнут рыть котлованы под фундаменты. Некоторое время будет шумно, но конечный результат того стоит, – сказал Чарльз. – Ну чего бы тебе хотелось? Пить? Сонного чая, может быть?

От этих слов Вивасия вздрогнула. «Сонным чаем» ее бабушка называла настой ромашки, выпитый на ночь. Но сейчас не вечер, спать еще рано.

Да так ли?

Вивасия повернула голову к плотным шторам. Слова Чарльза донимали ее, как фруктовые мушки.

– Какие фундаменты? – недоуменно спросила она.

– Новых домов! – воскликнул Чарльз. – Огороженный поселок!

Значит, это происходило. Реальность сильно ударила ее. Без Кей, Стефани и Серафины противников у идеи не осталось.

– А я… я сказала свое слово?

Чарльз разгладил покрывало, обтягивая Вивасию еще туже.

– Да, дорогая. Ты подписала документы.

Она открыла рот, чтобы задать новый вопрос, но Чарльз накрыл его своими губами. От него пахло старым бренди и сигарами…

– А теперь тихо, – сказал он. – Отдыхай.

Прошел еще целый сезон, прежде чем Вивасия вылезла из своей темницы-кокона. Ранней весной она сидела на кухне у себя дома и заново изучала мир. Она слышала, как люди приходили и уходили, звучали голоса, одновременно знакомые и чужие. Голос Рут, более резкий, чем тот, к которому она привыкла, потом переходящий на просительный тон:

– …просто хочу увидеть, проверить…

Но никто, кроме Чарльза, не подошел к ней.

Позже Вивасия признает, что, наверное, это был сон. Она приняла желаемое за действительное. Потом вспомнила резкий, почти злобный тон Рут и решила, что та до сих пор настроена по отношению к ней враждебно.

Теперь, в апреле, цветущие поля исчезли. Васильки и маки были растоптаны, и все вокруг превратилось в песчаные пустоши. Повсюду следы шин, везде люди, наблюдающие за тем, как идет строительство. Море желтых жилетов и касок там, где раньше цвели нарциссы и крокусы.

Чарльз часто отсутствовал. Когда появлялся, проводил время на площадке, как он это называл. Следил за ходом работ, заводил знакомства с начальством. Вивасия размышляла, получил ли он свой бонус за проданные земли?

Когда выросли каркасы новых домов, стали приезжать потенциальные покупатели. Мужчины в костюмах с закатанными рукавами рубашек, дорогие часы – напоказ. Их жены, в огромных солнцезащитных очках и облегающих платьях, щеголяли сумочками, как их мужья – часами. От них разило деньгами, и они, проходя мимо стоявшей на крыльце Вивасии, хмурились, насколько позволяли их холеные, застывшие лица. Иногда утром Вивасия гуляла по деревне. Чарльз больше не настаивал на том, чтобы она оставалась в своей спальне, потому что сам зачастую отсутствовал.

Позади дома возвели новую металлическую ограду. Вивасии казалось, что ее загнали в угол. Хотя наконец удалось вырваться из постельной тюрьмы Чарльза, ощущение, что она продолжает находиться в заключении, по-прежнему присутствовало.

А вот колодец Девы не тронули, заметила Вивасия. Он остался за пределами новых границ, только на старичка надели новую шляпу.

Ничего особенного, потому что, в конце концов, эта территория на задворках поселка отводилась старожилам, а не блестящим новоселам. Здесь можно было обойтись чем подешевле, попроще.

Вивасия нагнулась рассмотреть новинку. Что-то вроде крышки люка, не более, уже поржавевшей и грязной на вид.

Она выпрямилась и окинула взглядом стройплощадку. Скотов задвинули подальше, а те, кто, входя в самолет, поворачивает влево, – на переднем плане.

К концу весны Волчья Яма совершенно преобразилась. Строительство новых домов было завершено. Поля навсегда ушли в прошлое.

Деревня превратилась в поселок, сообщество, полное свежей крови. Новоселы устраивали вечеринки, которые начинались с доставки ранним утром коробок из «Fortnum & Mason» и уборки домов людьми в белом. К полуночи они опускались до пьяного разгула. Вивасия не сомневалась, что Келли понравилось бы наблюдать за этим. Набивались в горячие бассейны, подсвеченные яркими огнями, громко чокались и били бокалы от шампанского.

Однажды вечером Вивасия следила из окна наверху за такой гулянкой в доме номер восемь. На глаза ей попалась знакомая фигура – Чарльз на террасе у новых людей. Его серый костюм залоснился от слишком долгого ношения, лучшие туфли были обшарпаны и потеряли цвет. Он сжимал в руке стакан с виски. Но не прикладывался к нему. Стоял один, на краю группы, и отчаянно искал способ войти в нее.

Вивасия сухо усмехнулась себе под нос. Как они сомкнули ряды против него! Точно так же, как исконные жители деревни отвернулись от нее.

Чарльз ушел, перед этим аккуратно поставив стакан на поднос услужливо ожидавшего официанта.

Вивасия ждала, что услышит, как поворачивается ключ во входной двери, но Чарльз направился в другую сторону, прочь от поселка, он шел и шел, пока не скрылся из виду.

Несколько часов спустя, перед тем как свет зари забрезжил над Волчьей Ямой, Вивасия выглянула в заднее окно и снова увидела мужа. На этот раз у колодца Девы; крышка была сдвинута в сторону, блестящий пиджак от костюма брошен рядом на траву. Чарльз лежал, наполовину свесившись над краем колодца, и глядел вглубь.

Вивасия спустилась вниз, вышла на террасу и добралась до металлической ограды.

– Что ты делаешь? – спросила она Чарльза и услышала в тиши раннего утра шуршание его рубашки, когда он пожал плечами.

Вивасия выскользнула наружу сквозь погнутые прутья и подошла к нему. Чарльз прикрыл глаза рукой, хотя солнце еще не светило, и посмотрел ей за спину.

– Кто сломал ограду?! – прорычал он.

Вивасия обернулась и взглянула на покосившийся железный столбик.

– Один из строителей, когда ее устанавливали, – ответила она. – Задел ковшом экскаватора.

Водитель был полон раскаяния и приносил извинения, но только когда увидел Вивасию, которая сидела на краю колодца и наблюдала за ним.

– Ничего страшного, – сказала она. – Здесь все равно никто не ходит.

Счастливый, что от него не потребуется никаких дополнительных затрат, строитель радостно отправился своей дорогой и, вероятно, больше не вспоминал об этом.

Чарльзу же Вивасия сказала:

– Если бы это случилось в той части, где живут они, поднялся бы шум.

Говорила она веселым тоном, какого давно за собой не помнила. Может быть, никогда.

Чарльз ударил руками по стенке колодца Девы.

– В том-то и проблема, – прошипел он. – Ты такая слабая. Такая скучная. – Он возвел глаза к небу и тяжело вздохнул. – Почему я остаюсь? Из-за тебя меня не принимают. – Он широко развел руки. – Из-за тебя, из-за того, какая ты.

– Потому что я не строю из себя ту, кем не являюсь, – парировала Вивасия.

Тогда Чарльз изверг поток язвительных слов, тем более убийственных, что произносил он их своим обычным, нейтральным тоном:

– Глупая. Ненормальная. Чокнутая. Мерзкая. Никудышная.

Чарльз замолчал, увидев, что его удары не достигают цели, и плюхнулся на спину, изможденный затраченными на ругань усилиями.

– Я мечтал, – начал он, – о великолепном сообществе, хотел наполнить наш поселок деньгами, придать ему статус. – Он перевернулся на живот и заглянул в колодец. – Похоже, мой расчет не оправдался. Я думаю, вероятно, лучше иметь место, где никто ничем не владеет, никто ничего не может потребовать.

– Представь, что все люди живут в спокойном мире… – иронично произнесла Вивасия.

Чарльз моргнул, снова приходя в раздражение, и махнул рукой, чтобы она ушла.

Позже он так и сидел у колодца, больше не глядя в него, но устремив взор туда, куда ходил раньше, где нет никого и ничего.

Появились новые подрядчики, на этот раз они собрались у колодца Девы. Стояли вокруг со своими планшетами и образцами труб и тюбингов. Они пришли на заре или до того, как совсем рассвело.

«Пока соседи не задались вопросом, что происходит», – догадалась Вивасия.

И снова обнаружила, что ей не настолько интересно, чтобы спрашивать. По опыту она знала: от ее вопросов отмахнутся.

Может быть, оттого, что она не спрашивала, Чарльз рассказал ей:

– Свежая родниковая вода. Текущая сама по себе. Только представь, какие это открывает возможности!

Она могла себе представить. Вода у них и так была свежая, из-под крана. Зачем им другая – это было выше ее понимания.

– Мы можем проложить водопроводные трубы, – с энтузиазмом продолжил Чарльз. – Развить эти земли еще больше, создать особенную территорию. – Глаза его, устремленные в неведомые дали, сияли. – Я могу это сделать. Могу создать такое место.

Надо было включаться в жизнь. Вивасия понимала: даже если не брать в расчет прожекты Чарльза, ей нужно чем-то заняться. Она возобновила свои прогулки по обнесенному оградой поселку. Храбро, вполголоса здоровалась с его новыми обитателями, сходила к старожилам, но теперь те в основном сидели в своих домах и садиках. Долго топталась у ворот Джеки, вспоминая времена, когда спокойно вошла бы и поднялась в комнату Келли.

С тех пор как Келли исчезла без следа, даже не попрощавшись, а Стефани, Кей и Серафина умерли, все изменилось. Это место больше не было для нее своим, не осталось тут и людей, которых она любила.

Дом Стефани купил не кто-нибудь, а Рут. Вивасия помнила, как подписала документы, которые сунул ей Чарльз. Это случилось в те мрачные дни, когда она не покидала своей комнаты.

Странно, думала Вивасия теперь, что в ее памяти сохранился момент подписания этих бумаг, но согласие на создание закрытого поселка в памяти так и не всплывало.

Она зашла в бывший дом Стефани, смутно размышляя о том, что будет делать с ним Рут: у нее ведь теперь два дома. А живет она одна.

Рут перехватила ее у ворот и, казалось, была рада встрече. Она обняла Вивасию. Та вдохнула знакомый запах самокруток и обнаружила, что ей не хочется отстраняться.

– Сдача внаем отпускникам, – приглушенным голосом, будто какой-то скандальный секрет, сообщила Рут. – На это теперь спрос, ты знаешь?

Вивасия не знала. Она взглянула на Мак-особняки и подивилась: неужели Рут каким-то образом удалось проникнуть за их неприступные, поставленные под охрану стены?

– Ты будешь сдавать мамин дом? – удивленно спросила Вивасия.

Рут покачала головой, ее крупные серьги мелодично звякнули.

– Ни в коем случае, дорогая. Мне здесь нравится. Я живу в нем сама. Столько света, прекрасная студия. – Она положила ладонь на руку Вивасии. – Ты ведь не против, да?

Вивасия поняла, что так и есть. Сама она не могла бы тут жить. Все связанные с домом теплые воспоминания превратились бы в топку, и она сгорела бы изнутри. Но и видеть здесь чужаков ей тоже было бы противно. Хорошо, что дом заняла вдова Рут. Золотая середина.

– Тебе нужно чаще выходить на улицу, – сказала Рут, вдруг сменив тон на строгий и наставительный. – Тут все перевернулось вверх дном. Бестилл погряз в пьянстве, Джеки прячется у себя, ты затворилась в своем доме.

Вивасия уставилась на нее. Ей хотелось спросить: «А где же была ты, когда я нуждалась в тебе?»

Однако, приученная уважать старших, она промолчала.

Не упомянула и об очевидном: авария, унесшая жизни троих самых заметных людей в деревне, затормозила жизнь остальных.

– Новостей о Келли так и нет? – поинтересовалась Вивасия.

– Никаких. Я слышала, она за границей, нашла какого-то богатея и сидит там.

– За границей? – Вивасия нахмурилась. – Где?

– В Германии! – воскликнула Рут. – Очевидно, отличная ночная жизнь. По словам твоего Чарльза, Джеки получила открытку, так что Келли больше не числится среди пропавших.

В голове у Вивасии будто что-то щелкнуло. Туман, скрывавший все в эти дни, и разговор с Рут, потребовавший немалых усилий, задвинули штору перед мыслью, которая пыталась выбраться на свет.

Внезапно ощутив, что жутко устала, Вивасия попрощалась с Рут и пошла домой.

Позже, лежа в постели одна, потому как Чарльз больше не делил с ней спальню, Вивасия уткнулась лицом в подушку и проплакала, пока не уснула.

Ей снились любимые, ушедшие.

Проснувшись, она подумала о тех, кто остался: Рут, Джеки…

И Чарльз.

– Как ты думаешь, нормально будет навестить Джеки? – насела Вивасия на Рут ранним утром на следующий день, снова стоя у ворот дома, раньше принадлежавшего Стефани.

Уголки рта Рут опустились.

– Честно говоря, дорогая, она теперь как затворница – сторонится всех.

В груди у Вивасии расцвела злость.

– Я была затворницей. И мне очень нужен был кто-нибудь, после… после того как они умерли. Я провела одна много месяцев, но я этого не хотела.

Рут разинула рот.

– Мы все приходили к тебе, – удивленно произнесла она. – Ты не желала нас видеть, отказывалась встречаться с нами.

Настал черед Вивасии испытать шок.

– Я? – едва могла выдавить она.

Или Чарльз?

Рут похлопала ее по руке:

– Хотя ты ела то, что мы готовили. Но ты вся в мать и бабушку, их девочка. Я не сомневалась, что ты в конце концов выберешься.

Еду Вивасия помнила. Не забыла она и того, как смутно удивлялась: когда это Чарльз научился готовить?

Надо было догадаться.

Злость снова заколола ее шипами, и она ухватилась за эту эмоцию, радуясь ей после столь долгого отсутствия каких бы то ни было чувств, кроме пустой боли.

– Только Джеки может прогнать меня, – сказала Вивасия. – А ты оставайся здесь, как все вы: сидите в ваших башнях из слоновой кости и знать не желаете тех, чья жизнь больше не пахнет розами.

Рут с отвисшей челюстью глядела ей вслед.

Джеки Вивасию впустила. Или, скорее, открыв дверь, она не сказала гостье, чтобы та уходила. А вместо этого, смерив ее взглядом, вернулась в гостиную к своему месту на подоконнике, оставив дверь открытой.

Вивасия приняла это за приглашение войти.

– Ты знаешь что-нибудь о Келли? – спросила она, скинув туфли и вступив следом за Джеки в комнату.

– Очевидно, она в Германии, – отозвалась Джеки.

Голос у нее был хриплый и низкий, как будто она курила по сорок сигарет в день. Или отвыкла разговаривать.

– Кто сказал тебе, что она в Германии?

– Рут, – ответила Джеки.

– А она откуда узнала? – Вивасия чувствовала неловкость оттого, что так бесцеремонно расспрашивает, но необходимость все выяснить не давала ей угомониться и заставляла продолжать.

– От детей Айрис. – Джеки повернулась и посмотрела на Вивасию. – Ты что-то хотела?

– Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке, – ответила Вивасия, слегка уязвленная.

Джеки издала похожий на лай смешок, но он был пронизан презрением.

– Ты получала какие-нибудь известия от Келли? – не отступала Вивасия.

Джеки указала рукой на каминную полку. Там стояла открытка. Барселона. Ночь. Мерцающие фонтаны. Яркие огни.

Вивасия сняла ее с полки и перевернула.

Келли х[7]

Вот и все, что там написано; почерк на удивление аккуратный и четкий.

После этого Вивасия ушла. Она остановилась на середине пути между домом Джеки и своим. В голове у нее стучало, боль сбегала по шее и отдавалась в плечах.

Вдруг потеряв силы, Вивасия нагнулась вперед, а потом ей на плечо легла чья-то мягкая рука. Вивасия вздрогнула и выпрямилась, ожидая увидеть Рут, но обнаружила, что смотрит в незнакомые, теплые и яркие карие глаза.

Одна из новеньких.

Вивасия прочистила горло и отодвинулась от руки женщины.

– Эй… С тобой все в порядке? Ты как будто была готова упасть.

Вивасия внимательно посмотрела на стоявшую перед ней новоселку. Она была такая… лощеная, такая безупречная на вид, что Вивасия растерялась.

– Хочешь зайти на чашку кофе? – спросила женщина. Затем вдруг подмигнула, отчего Вивасия вздрогнула, и добавила: – Или чего-нибудь покрепче.

Вивасия покачала головой.

– Я в порядке, спасибо, – с трудом произнесла она.

Внезапный стук заставил их обеих взглянуть на дом Рут. Хозяйка была там: одним кулаком она упиралась в оконное стекло, а другой рукой боролась с задвижкой. Наконец она открыла створку и высунулась наружу:

– Привет, девочки. Вивасия, ты в порядке?

– В порядке! – рявкнула та, хотя не собиралась отвечать так резко.

– Зайди ко мне, у меня есть кое-что. Хочу тебе показать. – Рут поманила ее рукой.

– Боже, – буркнула Вивасия.

Незнакомая женщина рассмеялась, и смех ее прозвучал, как нежная фортепианная музыка.

– Не буду вам мешать. Кстати, я Портия, живу в третьем доме. Заглядывай ко мне, если хочешь. В любое время, кофемашина всегда работает. – Подняв руку и дружелюбно махнув, женщина пошла своей дорогой. – Увидимся, Рут! – крикнула она через плечо.

Вивасия обернулась, когда Рут вышла из дому.

– Ты знаешь ее?

– Конечно, дорогая. Это Портия. – Рут рысцой пробежала по дорожке, обняла Вивасию за плечи и повела прямиком к бывшему дому Стефани. – Пойдем, я хочу показать тебе свою находку.

Вивасия не была в доме с тех пор, как Рут его купила. Когда ее ввели внутрь, она пошатнулась, будто вступила на зыбучие пески. Или провалилась в сон.

Все знакомое; количество ступенек, ведущих в кухню, не изменилось. Но это больше не дом Стефани. Здесь пахло Рут: кофе, свежеиспеченное печенье, свечи с ванильным ароматом…

Находкой, которую хотела показать ей Рут, оказалась принадлежавшая Стефани папка. На самом деле альбом с портретами. Акварели, рисунки углем, акрилом, маслом и цветными карандашами.

– Я подумала, тебе это может понравиться. – Рут погладила Вивасию по руке. – Тут и ты есть.

Вивасия открыла альбом ближе к концу и сразу наткнулась на изображение двух младенцев. Выполненные простым карандашом, они были на удивление реалистичны.

Алекс и Элизабет, узнаваемые с первого взгляда.

Вивасия резко втянула в себя воздух. Хорошо, что рисунки закрывал прозрачный пластик, потому что на страницу упали две слезы. «По одной для каждого», – подумала Вивасия. Но для таких малюток – целый океан.

28. Вивасия – сейчас

В тот момент, когда она узнаёт мертвое тело на диване, на нее накатывает приступ безумия. Однако после первоначального шока туман развеивается, мир становится четким. Разум Вивасии, долгое время балансировавший на грани потенциального помешательства, вдруг обретает целостность.

Дети, Роза и Даллас, которых она полюбила сразу и навсегда, как только увидела, – не дар, посланный свыше. Связь между ними возникла не просто так, а потому, что она им не совсем чужая. Они – дети ее лучшей подруги. Вивасия, громко всхлипывая, опускается на колени рядом с телом Келли. Она не видит осунувшегося лица, серой кожи, широко раскрытых, глядящих пустым взором, остекленевших глаз.

Она видит ее такой, какой Келли была, – энергичной, пламенной, радостной, дикой, разной.

Просунув руку под шею Келли, холодную как мрамор, Вивасия притягивает к себе свою самую давнюю подругу.

Она понимает, что теперь нужно вызывать полицию. Места для обмана больше не осталось. Это Келли, – вернее, то, что было Келли. Не стоит прикасаться к ней, однако Вивасия все равно нагибается и целует ее в губы. Они холодные, твердые и бескровные.

Выглянув в грязное окошко, Вивасия видит, что дети снаружи. Стоят вместе. За руки не держатся, глядят на фургон, где лежит тело их матери.

Продолжая плакать, Вивасия дергает ручку двери. Та не поддается.

Заперто. Они были заперты.

Келли до сих пор взаперти.

Вивасия вылезает сквозь дыру в полу и, пошатываясь, подходит к двери фургона. Под ступеньками, среди сорняков, растущих вокруг, находит кусок железа. Зазубренный и ржавый; похоже, когда-то это была часть выхлопной трубы.

Обливаясь по́том вперемешку со слезами, Вивасия сует железяку в узкую щель между дверью и косяком и начинает давить на нее. Старая доска немного подается, и Вивасия налегает сильнее, не обращая внимания на ноющие от боли руки и плечи и куски ржавчины, отваливающиеся с импровизированного рычага. Щель становится все шире, и петли наконец-то выворачиваются. Дверь открывается.

Вивасия снова глядит внутрь фургона. Яркий солнечный свет делает ужасную картину еще страшнее. Оказаться запертыми здесь, где места меньше, чем в спальне Розы и Далласа у нее в доме… С телом матери, лежащим совсем рядом… Вивасия не может сдержать потоки слез.

Она забирается внутрь, обходит тесное пространство. Шкафчики совершенно пустые. Куча банок в углу. Обертки и пакеты тоже пусты и чисто вылизаны. Она поворачивает вентиль крана над раковиной. Оттуда ничего не льется. Окна заперты наглухо.

Рядом с главной комнатой – крошечная спальня. Вивасия заходит в нее. Там почти так же пусто, как и везде. На кровати валяется полотенце, на полу – одна туфля… Неожиданно на прикроватной тумбочке она видит это. Страх пробирает ее до самого нутра, сжимая горло. Вивасия отчаянно сглатывает, снова и снова. Тело у нее зудит, как будто на него уселись сотни пчел. Живот крутит. Слезы высыхают, вместо них внутри возникает густой и мрачный жар.

Возвращается все, что она чувствовала раньше, все те годы, когда входила в дом и видела красный бумажник на столике в прихожей. Тот же самый, который видит сейчас. Срабатывает мышечная память, и Вивасия рефлекторно обхватывает себя руками.

Она бросается к шкафу, распахивает дверцу. Там не пусто. Фланелевые рубашки, штук шесть, и блестящий, заношенный серебристо-серый костюм. Одежда все еще хранит его запах. Он атакует ноздри Вивасии. То, каким был ее супруг, облитый дешевым лосьоном после бритья, и то, каким стал, – запах земли, смесь машинного масла и пота.

Его последние слова, обращенные к ней в тот вечер у колодца Девы, когда он пытался объяснить, чего хочет, какие у него планы, цели: «Я думаю, что просчитался. Думаю, вероятно, лучше иметь место, где никто ничем не владеет, никто не может ничего потребовать».

Он пытался пролезть в закрытое сообщество, но его раскусили и сомкнули против него ряды. Тогда он начал с чистого листа, изменил подход. Вместо того чтобы пробираться наверх в уже устоявшемся сообществе, он попробовал создать свое собственное. Что-то вроде культа. И завлек туда Келли. Она заразилась его идеями, поддалась обаянию.

Вивасия отворачивается от шкафа, проходит мимо тумбочки, на которой лежит его бумажник, и боковым зрением видит, как тот вспыхивает красным маячком во мраке. Опасность.

Все пустые клеточки заполнены. Муж взял под контроль Келли, так же как пытался обуздывать Вивасию. Над Вивасией насилие было психологическим, потому что здесь проявлялась ее слабость. Но Келли не была слаба духом, поэтому ему пришлось применять физическую силу.

Запертая дверь.

Истощившийся запас пищи и воды.

Сколько раз он запирал ее здесь, чтобы сломить, сделать уступчивой, заставить полагаться на него, ждать его возвращения?

И он возвращался. Возвращался снова и снова. До того последнего раза, когда очутился на дне колодца. Тут он не смог вернуться, не смог подняться на холм и отпереть дверь.

Резкая боль червем буравит дыру в виске Вивасии.

Она не замечает, что ползет, пока не ощущает под ладонями шершавый грязный пол. Выталкивает себя за дверь, на воздух, свежий и чистый, однако он не проясняет мысли Вивасии. Беспорядочным потоком они несутся в голове.

Чарльз заманил Келли, всегда готовую к приключениям, в это пустынное место.

По какой-то причине, вероятно из-за своенравия Келли, дело пошло плохо.

Чарльз запирал Келли и детей в фургоне, когда возвращался в Волчью Яму.

Однажды он не вернулся.

Келли не смогла выбраться.

Сквозь пелену новых слез Вивасия видит Розу и Далласа, с любопытством глядящих на нее. Она отворачивается.

Не может смотреть на них. Не может вынести их веры в нее.

Потом она слышит свое имя, и ее внутреннее смятение превращается в страх.

Роб.

Он пошел за ней, всегдашний рюкзак за спиной, глаза прищурены от солнца. Бросив взгляд на детей, мужчина переводит глаза на Вивасию и присаживается перед ней на корточки.

– Ви? – Нахмурившись, он сосредоточенно изучает ее лицо.

Вивасия замечает, как его внимание переключается на открытую дверь у нее за спиной. С громким восклицанием он встает, проходит мимо нее и заглядывает в фургон.

– Это Келли. Келли – их мама. – Вивасия говорит отрывисто, ей не хватает воздуха.

– Келли! – восклицает Роб, на его лице полное смятение. – Дочь Джеки? Но… но она же не… – Он умолкает, смотрит на детей.

Она же не твоя кузина.

Вот что он собирался сказать.

Вивасия трет глаза и замечает момент, когда смятение оставляет Роба.

Теперь ему известно, что она лгала.

На его лице уныние.

– Ох, Вивасия… – Разочарование разве что не стекает с него каплями.

Испуг и внезапный страх за будущее перерастают в нечто иное.

Ярость.

– Я не знала! – выпаливает Вивасия. – Не знала, что она здесь!

Роб скорбно качает головой и проводит рукой по глазам.

– Вивасия. – Он снова произносит ее имя и внезапно перестает быть Робом.

А она становится той, что была все последние годы: дурой, неудачницей, женой, которая никак не может оправдать ожидания мужа.

Злость, раскалившаяся докрасна, сжигает ее изнутри.

– Тебе их не отдавали. Ты их не опекаешь. – Роб неотрывно глядит на нее. – Ты их украла.

– Нет!

Вивасия смотрит на детей. Роза отводит глаза. Девочка думает, что взрослые ссорятся. И ей это не нравится.

Вивасия закусывает губу. Сколько раз Роза видела перепалки Чарльза и Келли? Потому что Келли за словом в карман не лезла и была готова дать отпор.

Даллас ловит взгляд Вивасии. На его лице робкая улыбка, которая не затрагивает глаза.

Вивасия слышит собственное дыхание. Поверхностное и частое. Даллас сжимает и разжимает кулаки; странно, но на лице у него такое выражение, будто он находит эту последнюю драматическую сцену… захватывающей.

И Вивасия понимает, какими разрушительными были для детей годы, когда формировался их внутренний мир. Как будто ей нужно еще одно доказательство, что она должна заняться ими, любить их и защищать.

Спасти.

Роб не уходит, он теперь внутри фургона, издает рвотные звуки и чертыхается. Он практически вываливается из двери, сердито глядит на Вивасию и выуживает из кармана мобильник.

– Я звоню в полицию, – объявляет Роб. Бросает на нее тяжелый, полный отвращения взгляд. – И в социальную службу тоже.

Вивасия опирается руками в землю перед собой.

– Погоди! – кричит она.

Пальцы Роба зависают над телефоном посреди набора.

Вивасия снова всхлипывает, с трудом поднимаясь на ноги. Так не должно быть. Это не может быть концом. Мать детей умерла, как и отец. Им теперь действительно нужна мама. И нет никого, кроме Вивасии, кто мог бы заменить ее лучшую подругу.

Ей ни за что нельзя потерпеть неудачу сейчас, на последнем этапе.

Но Роб настроен серьезно. Он бросает на нее сердитый взгляд, кривит губы и возвращается к набору номера.

– Пожалуйста, не забирай их у меня! – рыдает Вивасия.

– Ты не можешь так поступать, Вивасия, – говорит Роб, не глядя на нее. – Законы придуманы не просто так. Я о том, что, боже, если бы ты не лгала, можно было начать поиски раньше. И ее… могли обнаружить вовремя. Еще живой.

Вивасия заливается слезами пуще прежнего.

Неужели?

Если это так, ей лучше умереть.

Она думает о том, что сейчас ляжет на обожженную, сухую землю и покончит со всем этим здесь, рядом с неподвижным телом Келли.

Раздается шипение, внезапное и резкое, одновременно с ним – плач. Не Вивасии. И не Роба.

Вивасия поворачивает голову вправо. Видит стоящую с вытянутыми вперед руками Розу. Даллас, обернувшись на них через плечо, убегает в подлесок.

Вивасия больше не плачет. Паника меняет курс – с утраты на безопасность Далласа.

Она знает, что́ находится за лесом, где скрылся мальчик.

– ДАЛЛАС! – В ее крике больше нет призвука слез. Он первобытный, инстинктивный, материнский.

Вивасия бежит к зарослям, притормаживает рядом с Розой.

– Никуда не уходи, – просит ее. – Оставайся здесь и жди меня.

Задержка продолжалась всего две секунды, а Роб уже промчался мимо них вслед за Далласом под полог деревьев.

– Черт! – Вивасия срывается с места и мчится за ними.

Она выбирает заросшую тропу, которая ведет на восток, раздвигает руками высокую траву. Шипы ежевики колют ей кисти, на коже выступают капельки крови. Она не обращает на это внимания, даже не чувствует.

На эту тропу Вивасия не ступала лет двадцать. Но тут ничего не изменилось, ее забросили, как и мусорную кучу. Однако старая свалка не представляет опасности, в отличие от того места, куда направляются они все.

– Стой! – кричит Вивасия во всю силу легких, какая только осталась у нее после короткой пробежки. – Остановись! Прошу тебя!

Она уже видит открытое пространство за деревьями. Земля под ногами, еще не высохшая, влажная, меняется. Становится более светлой, каменистой, а потом вообще белой как мел.

Край карьера.

И Даллас с Робом движутся прямо к нему.

Карьер огражден, но проволочный забор истерзан непогодой и бесполезен. Сетка местами провисла, местами совсем упала. Вивасия пробегает между столбами ограждения, Роб впереди; тяжелые хлопки рюкзака по его спине глухо отдаются у нее в ушах. Вивасия бежит зигзагом, пытаясь увидеть, что впереди, различить маленькую фигурку Далласа.

Мальчика нигде нет.

Вивасия кричит. Испуганная ее воплем, с нижней ветки дерева взлетает ворона.

Вон он! Вивасия видит Далласа. Мальчик остановился и повернулся к ним. Облегчение, что он больше не бежит, пропитывает ее, но одновременно холодок взбирается вверх по горлу, так как она видит, что малыш не стоит на месте.

Он пятится задом. К карьеру, находясь в каких-то нескольких футах от края. Сорваться оттуда – неминуемая смерть.

Вивасия закрывает рот руками. Что-то подсказывает ей: лучше не кричать, не пугать его.

Она замирает. С губ слетает шепот:

– Даллас…

Даже не шепот. Стон.

Роб, лишенный таких инстинктов, чуть впереди.

– СТОЙ НА МЕСТЕ! – кричит он так громко, что Вивасия вздрагивает.

Роб снова устремляется вперед, к Далласу, и теперь уже кричит Вивасия.

Когда Роб оказывается совсем рядом с мальчиком, Вивасия затаивает дыхание. Она не отрывает глаз от Далласа, который продолжает пятиться задом.

Затем разом происходят три вещи.

Даллас улыбается, показывая все свои маленькие белые зубы.

Делает шаг в сторону, быстрый, точно удар хлыста.

Роб хватает протянутыми руками пустоту. Он упирается каблуками ботинок в землю, вверх взлетают белые клубы меловой пыли. Рюкзак бьет по позвоночнику. Под его весом Роб срывается в пропасть.

Звук бьющихся друг о друга камней, небольшой обвал. Одинокий вскрик. Глухой удар. Тихий всплеск.

Потом ничего, только тишина.

Вивасия на четвереньках, потому как не смеет встать на ноги и глянуть вниз, подбирается к обрыву.

Роб футах в сорока внизу, а то и больше.

Так далеко, что если бы она своими глазами не видела его падения с обрыва, то вообще не догадалась бы, что он там. Она видит пятно светлой ткани – вероятно, это рубашка Роба – и какую-то объемистую штуку, наверное его рюкзак. Картинка перед глазами расплывается, но Вивасия представляет себе искалеченное тело Роба: переломанные руки и ноги торчат в стороны под странными углами. Жуткое воспоминание: Серафина лежит у дороги.

Роб погиб.

На Вивасию падает чья-то тень, она поворачивается вправо. Даллас присел на корточки рядом с ней. Большой палец – во рту, глаза большие, полные слез.

– Даллас… – шепчет Вивасия.

Он глядит на нее, нижняя губа у него дрожит.

Сердце Вивасии ноет от любви к нему. Она отползает от края, раскрывает руки, внутри у нее вспыхивает огонь, когда Даллас припадает к ее груди.

– Все хорошо, – говорит она. – Это был несчастный случай.

Тело мальчика вздрагивает, и Вивасия застывает, не понимая, что происходит.

Неужели Даллас… смеется?

Нет. Он плачет. В течение одного часа ему довелось увидеть две ужасные смерти.

Маленькая рука Далласа пробирается в ее руку и тянет ее.

Вивасия отпускает от себя мальчика, но крепко держит его пальцы в своих, и они вместе отходят от края карьера.

Обратный путь занимает пятнадцать минут. По лицу Вивасии беспрестанно текут слезы. Она торопливо утирает их одной рукой, а второй держит Далласа.

Грудь ее вздрагивает от рыданий, которые она старается подавить.

Она не понимает, это слезы печали или облегчения. Весь этот день стал худшим в ее жизни или, по крайней мере, таким же ужасным, как тот, когда погибли ее мать и бабушка.

Вивасия пытается отыскать в нем что-нибудь позитивное.

Даллас и Роза невредимы. Только это имеет значение.

– Все хорошо. Теперь все будет хорошо, – шепчет она, сама не понимая, себе это говорит или Далласу.

Роза, опустив голову, сидит там, где Вивасия ее оставила, рядом с забором. Услышав их шаги, она поднимает глаза, прищуривается, видя, что их только двое.

– Произошел ужасный несчастный случай, – говорит Вивасия. – Но твой брат не пострадал. Он в полном порядке, видишь?

Роза смотрит на Далласа.

Вивасия внимательно следит за ней. В глазах девочки вспыхивает нечто похожее на злость. И почти сразу читается смирение или, может быть, разочарование.

Вивасия обнимает их обоих.

– Я никуда не денусь, – шепчет она. – Я буду с вами всегда.

Она выводит детей за забор, окружающий старую свалку, на высшую точку холма, откуда ей хорошо видно, где в полумиле от них заканчивается дорога.

Там она достает из кармана телефон и звонит в полицию. Сбывается сценарий ночного кошмара.

Она бесконечно долго рассказывает инспектору Оле Демоски о том, что произошло. Продолжительные паузы, перерывы на рыдания, сотрясающие тело Вивасии. В какой-то жуткий момент она замолкает, отворачивает голову, уверенная, что ее сейчас вырвет прямо на землю и среди пятен машинного масла появится новое.

Инспектор вызывает подкрепление, направляет часть людей к фургону, других – к карьеру.

Вивасия наблюдает, притихшая, в шоке от того, какой оборот приняли события этого дня.

Два покойника, умершие при совершенно разных обстоятельствах.

Двое детей, оставшихся без родителей.

Вивасия глубоко вздыхает:

– Они спустились с холма, я увидела их позади своего дома. Немного подождала – вдруг они просто отстали от родителей, но маленькая девочка… Роза, она плакала и указывала на холм. – Вивасия замолкает, трет рукой лоб. Ее вдруг пробил пот. – Ни один из них не сказал ни слова, только… Они привели меня сюда. – Она делает паузу, качает головой. – Роб, наверное, гулял. Он появился из ниоткуда.

Их привозят в участок, Роза и Даллас – в соседней комнате.

Появляется врач и, осмотрев их, объявляет, что близнецы относительно здоровы, разве что немного худоваты.

Вивасия при этом испытывает радостный трепет: значит, дети заметно выправились в сравнении с тем, какими были неделю назад, когда она на самом деле нашла их.

Она рассказывает инспектору все, что может, чтобы не навести на себя подозрения. Что мертвая женщина – Келли, что бумажник и одежда в фургоне принадлежали Чарльзу. Что, увидев свою мертвую мать, Даллас бросился бежать, Роб погнался за ним. Дальше произошел трагический несчастный случай.

Ола Демоски откидывается на спинку стула и смотрит на Вивасию так пристально, что та начинает невольно нервничать.

– Чарльз запер ее… Запер их внутри и не вернулся. – Вивасия ощущает слезы на лице. Она кивает, подыскивает нужные слова. – Я… я бы хотела присматривать за ними. Пока что, – наконец говорит она.

И думает про себя, не поторопилась ли с этой просьбой, насколько она сейчас уместна, не слишком ли неожиданна? Но если не сказать об этом сейчас, они начнут организовывать для Розы и Далласа опеку.

Ола Демоски перелистывает свои записи.

– Джеки их бабушка, – констатирует она. – Но справится ли она с двумя маленькими детьми?

Вивасия подается вперед, уже зная ответ. Джеки не могла углядеть за одним ребенком, когда была на двадцать лет моложе.

– Я умею обращаться с малышами. Я брала к себе детей, которым срочно нужна была помощь.

Кровь отливает от лица Вивасии, как только ей в голову приходит мысль: «А вдруг полицейские явятся к ней в дом и увидят уже приготовленные постели, кучу игрушек, с которыми Роза и Даллас играли неделю, увидят одежду, которую они носили?»

Ола хмурится, делает несколько пометок в лежащем перед нею блокноте. Вивасия безуспешно пытается прочесть их.

Она думает еще кое о чем – об инциденте четырехлетней давности, когда от нее забрали последних детей, которых она опекала. Отражено ли это в бумагах? Действительно ли она в черном списке, как представляла себе долгие годы, хотя ни разу не проверяла и не пыталась снова взять приемных детей после того случая, разбившего ей сердце?

Ола просит ее извинить и выходит. Вивасия наблюдает за ней сквозь стеклянную перегородку. Детектив печатает на компьютере, звонит кому-то, зажав телефон между ухом и плечом, делает еще какие-то записи.

Ожидание длится вечность, но наконец Ола заканчивает разговор и возвращается в кабинет.

Вивасия ждет, сцепив руки и едва дыша.

– Вы уверены, что готовы к этому? – Ола плюхается на свой стул, озабоченное выражение так и не сошло с ее лица. – Вы сами пережили большое потрясение на прошлой неделе.

Вивасия выдыхает. Воздух шумно вылетает из нее, тревога и паника выходят наружу вместе с ним.

Она радостно улыбается и с горечью смотрит в стену, как будто способна сквозь нее увидеть находящихся за ней детей.

– Я уверена, – говорит Вивасия детективу решительным тоном. – Как никогда.

Они пришли с проверкой, эти представители власти, но минуло уже два часа с тех пор, как Вивасию привезли домой. Она прибралась и показывает им комнаты, кровати, одежду. Все готово и ждет.

Дети сейчас в больнице, их там более тщательно обследуют, вероятно, после осмотра врачом и детским психологом оставят на ночь.

Они не заговорят.

Они не будут говорить.

Они ничего не расскажут.

Они знают все, Роза и Даллас. Знают, что провели у Вивасии неделю. Знают, что сегодня Роб пришел к фургону, недовольный ее ложью, что он угрожал полицией. Роза знает, что Роб ушел в лес вслед за Далласом и не вернулся.

Они оказались в руках профессионалов, и это огромный риск.

Роза и Даллас сами решат свою судьбу.

Если дети заговорят и все расскажут, Вивасия понесет наказание.

Если ее разоблачат сегодня, она обещает себе и Господу, что ничего не утаит от полиции.

Выложит правду о том, когда нашла детей.

И откроет еще один секрет, который хранила.

В девять вечера Вивасии звонят. Хриплый мужской голос сообщает, что, согласно выводу врачей, физическое здоровье детей в норме. Медицинских причин для нарушения речи нет. Вероятно, чтобы они заговорили, просто потребуется время.

Он продолжает вещать, пока Вивасия, одной рукой держа телефон рядом с ухом, другой сжимает край стола так, что костяшки пальцев сводит от боли.

– …привезем их в течение часа, – слышит она, ахает, расцепляет пальцы и накрывает рот рукой.

– Спасибо, – лепечет Вивасия. – Я буду дома, и я уже подготовила все, что им понадобится.

Она падает в кресло и обхватывает лицо руками.

Скоро все случится.

Вот-вот она получит то, чего хотела всегда.

Но все же Вивасия понимает, что ей нужно повидаться с одним человеком, поговорить начистоту, быть с ней честной. Потому что, когда дело дойдет до окончательного решения, судьбу Вивасии решит не Бог и даже не дети.

Вечернюю тьму прорезают лучи фар. Внутренне обмерев, Вивасия идет к окну и видит: полицейская машина медленно катится по петляющей дороге и останавливается перед домом Джеки.

Вивасия прячется за штору и ждет. Сердце подскакивает к самому горлу, вокруг скапливается ненавистная ей тишина. Хотя Роза и Даллас не разговаривали, их отсутствие мучительно.

На улице кричит лиса.

Вивасия снова выглядывает. Полицейская машина все еще там, ее пассажиры сейчас у Джеки. Вивасия мысленно прокручивает крик: лиса или… Джеки?

Она дрожит, ее пробивает холод. Плотно задвинув штору, Вивасия заворачивается в плед, связанный Кей. Нагибается вперед и выдвигает ящик кофейного столика. Вынимает из него листок, который был в кармане Розы, когда девочка появилась в Волчьей Яме. Сворачивает его и сжимает в ладони.

На улице хлопает дверца автомобиля. Вивасия удерживается от порыва снова посмотреть в окно.

Она расправляет листок. Написанное на нем имя криком кричит у нее в голове.

Джеки Дженкинс

Если бы она поднялась на холм в тот день, когда нашла эту бумажку, если бы раньше тщательно рассмотрела то, что оказалось картой, можно ли было спасти Келли, как утверждал Роб?

Внутри у нее закипает ужас, жжет ей грудь.

Она сбрасывает плед.

Входную дверь дома Джеки открывает Ола. Она выглядит усталой и печальной.

– Я готовила ей чай, – говорит инспектор.

Воспоминания набрасываются на Вивасию. Потаенные, бесполезные, накопленные за детские годы.

Джеки сгорбилась над кухонным столом, а десятилетняя Келли кричит наверху, закатив истерику из-за какой-то ерунды.

Джеки большими глотками пьет дымящуюся темную жидкость, в глазах ее застыла беспомощность.

Позже, когда Келли стала старше, Джеки частенько сидела на ступенях крыльца, окутанная темнотой, обхватив одной рукой кружку, а другую положив на плечо Келли, которая вернулась домой гораздо позже дозволенного часа.

Как, должно быть, измучилась Джеки за эти годы.

Вивасия придерживает дверь, заходит и говорит Оле:

– Она предпочитает кофе. Я побуду с ней. Вы можете идти, если надо.

– Детей уже везут? – Ола бросает взгляд на часы.

Вивасия кивает.

– Я подготовила для них все, что нужно, – говорит она. – Джеки тоже может побыть у меня, если захочет. – Вивасия понижает голос до шепота. – Хотя она такая независимая.

Ола приподнимает брови.

– Похоже, все вы тут одинаковые. – Она улыбается мягко, по-доброму.

Вивасия понимает, что не заслуживает такого отношения.

– Джеки наверняка захочет повидать детей. Когда оправится от потрясения, – продолжает Ола, поддерживая беседу.

«Вероятно, Джеки предложат опекунство над детьми, – рассуждает про себя Вивасия. – Как она справится с этой ролью? Бедная, исстрадавшаяся Джеки».

Вивасия проходит на кухню и включает чайник. Тут нет никаких модных механизмов вроде сверкающей, пыхающей паром кофемашины Портии. Только старые добрые кофейные гранулы в кружке.

Возвращаясь, Вивасия проходит мимо Олы. Та сжимает ее предплечье и приглушенным голосом благодарит:

– Вы потрясающе держитесь после пережитого шока. Если вам обеим что-нибудь понадобится…

Вивасия кивает, но улыбнуться у нее не получается.

– Я попрошу, чтобы сотрудница, отвечающая за связи с семьями, заглянула сюда этим вечером. Она скоро будет.

Вивасия смотрит, как дверь за Олой закрывается, вздыхает и заходит в гостиную.

Джеки сидит на диване. Пост у окна покинут. Она поднимает глаза на вошедшую:

– А, Вивасия… – Голос у нее усталый, лицо осунувшееся, печальное, но глаза совершенно сухи.

– Мне очень жаль… – бормочет Вивасия.

Она думает о матери и бабушке: если бы они были здесь, то заключили бы Джеки в объятия. Но, имея в виду, что́ Вивасия собирается сказать, это кажется ей неуместным.

В памяти всплывает другое воспоминание: Джеки решительным шагом заходит в дом Вивасии и спрашивает, где Чарльз. Тогда Вивасия впервые произнесла это: «Он ушел от меня».

Теперь, после сегодняшнего ужасного открытия, интерес Джеки обретает новый смысл.

– Ты… ты знала, что они были вместе? – спрашивает Вивасия.

Джеки кривит губы, но ничего не говорит.

– Если… если бы я знала… – Вивасия умолкает.

Джеки издает звук, который должен бы быть смешком, но совсем на него не похож.

– Если бы ты знала, то что? Что бы ты сделала?

Вивасия набирает в грудь воздуха и в упор смотрит на Джеки:

– Если бы я знала, что они вместе, то не убила бы Чарльза.

29. Вивасия – раньше

Дни потихоньку становятся яснее. В начале следующего лета Вивасия поняла, как много времени потеряла, предаваясь горю. Осознание того, что целые сезоны – на самом деле три полных года – прошли, а она их не заметила, испугало ее.

Рут не лила слез и не была в депрессии. Казалось, ее существованию придали новый импульс маленький бизнес по сдаче дома внаем и жизнь в старом коттедже матери Вивасии.

– Ты рада, что продажа земли состоялась? – спросила Вивасия однажды утром, когда они гуляли по лесу.

– Да, – честно призналась Рут. – У меня есть дело, и я счастлива.

«Интересно, каково это?» – подумала Вивасия.

– Иногда морально я чувствую себя ужасно, – поделилась с ней Рут. – Ведь если бы не случился весь тот ужас, до продажи земли не дошло бы. – Рут остановилась, нагнулась вперед, как будто чтобы отдышаться, и искоса посмотрела на Вивасию. – Но я бы все это бросила, лишь бы вернуть их. Ты ведь знаешь?

Решающее голосование. Ирония в том, что со смертью трех противниц решения их мнения обнулились и потеряли силу.

Рут выпрямилась и пошла вперед, ее маленькие ступни протаптывали узкую тропинку в траве.

Вивасия закашлялась. Стукнула себя по груди один раз, другой, третий, но спазм не прекращался.

– Ты в порядке, дорогая? – Рут обернулась, в глазах – тревога.

Вивасия махнула рукой, чтобы та шла дальше, и прохрипела:

– Лучше возвращайся домой.

Какой-то абсурд, до нее только теперь стало доходить. Осознание было настолько ужасным, что Вивасия изо всех сил старалась не дать ему развиться в полноценную мысль. Только ничего не получалось. Мысль кружила на околице ума, не давала покоя, колола ее, искала путь внутрь: «Три жительницы деревни, которые были против, мертвы. И землю можно продать».

Проверяла ли полиция машину? Если бы обнаружилось что-нибудь неподобающее, Вивасия знала бы об этом.

Так ли?

Вивасия догнала Рут и спросила ее. Лицо Рут исказила гримаса боли.

– Там было… нечего проверять, – едва слышным шепотом ответила она. – Машина была совершенно разбита.

Одна оболочка. Вот что имела в виду Рут. Старичок-«форд» окончил свои дни обгорелым каркасом. Как и его седоки.

– Все произошло очень быстро, – продолжила Рут. – Ты знаешь, они ничего не почувствовали.

Вивасия кивнула, хотя и понимала, что это ложь. Крики, а кричал не только мистер Бестилл, свидетельствовали об обратном.

– Зачем они вообще ездили куда-то на этой машине? – спросила Вивасия. – Серафина, да и ты тоже, говорила, что Келли за границей. Джеки получила открытку. Зачем тогда они колесили по округе в поисках?

– Чарльз сказал, что как будто видел ее. – Рут строго взглянула на Вивасию. – Дорогая, неужели ты всего этого не знаешь?

Вивасия все больше холодела, пытаясь вызнать подробности того страшного дня.

«Может, лучше остановиться, – подумала она. – Оставить все как есть. Что случилось, того не повернешь вспять».

Но она не могла.

– Все смешалось, – сказала Вивасия. – Я знаю, мне говорили, но… – Она опустила глаза. – Я многого не помню из того, что происходило тогда.

Рут нежно погладила ее по руке.

– Чарльзу показалось, что он видел Келли на улице. Он пришел к Кей и сказал об этом ей и твоей матери. Он не хотел сразу сообщать Джеки, чтобы не обнадеживать напрасно. – Рут посмотрела на небо, глаза ее сияли. – Могу себе представить, как они вдвоем отправились на поиски, чтобы порадовать Джеки счастливым окончанием этой истории.

В тот день у нее забрали детей. Вивасия погрузилась в глубокую яму депрессии. Чарльз был рядом, сказал, что ей нужно взять себя в руки. Она помнила какие-то его слова… что он собирался осмотреть машину Кей, прежде чем уедет по делам.

Вивасию затрясло. Сейчас Чарльза опять не было дома. В последнее время он чаще отсутствовал, чем появлялся. Вивасия подумала: «Исчезнет ли это чувство, это внезапное желание знать правду, к моменту его возвращения?»

Вивасия сходила на занятия пилатесом с Портией и ее не менее фальшивыми, ненатуральными на вид подружками.

Она весело махнула им рукой на прощание и торопливо пошла по нагретой солнцем тропинке к себе.

Остановилась в садике перед домом и подняла лицо к небу. Было темно, солнце давно село, но вечер хранил дневное тепло. Слева от нее повесили головы подсолнухи, их слишком давно не поливали – ни дождь, ни лейка.

У Вивасии что-то сжалось в груди, она вспомнила те дни, когда о цветах заботилась Кей, с почти фанатичным рвением не пропуская ни дня, утром и вечером.

Затем появилась новая боль, не такая острая, но ощутимая. Мысли о Портии и ее приятельницах. Эти женщины не так уж плохи, правда. Они звали Вивасию к себе в гости, приглашали заниматься с ними всякой всячиной, а она только и делала, что мысленно высмеивала их.

Это была уловка, в самом деле, глупость – водиться с ними. Вивасия начала, потому что ей было одиноко. У нее не осталось никого, кроме Рут; известное ей общество распалось, и его уже не вернешь, а контакты с новыми людьми – участие в их занятиях, подражание им, обмен рецептами блюд, которые она никогда не станет ни есть, ни готовить, – продолжались недолгие часы в тягучие дни, которые в противном случае прошли бы в изоляции.

Чарльз возвращался, был то здесь, то неизвестно где, и Вивасии нравилось, как морщилось и кривилось его лицо, когда она мимоходом сообщала ему, что провела вечер со своими новыми приятельницами.

Она сошлась с Портией и ее компанией лишь для того, чтобы забыть о своем вновь обретенном полузнании, которое прожигало дыру в душе. Это и правда было нелепо – думать, что Чарльз мог иметь какое-то отношение к аварии, в которую попали Кей и Стефани. Виновата во всем Вивасия, она недоглядела за двумя старшими родственницами. Но сознание этого было настолько болезненным, что она искала отдушину в обществе новых, богатых людей, в их сверкающих домах и беспечных занятиях.

В те дни Вивасия получала удовольствие от пустой болтовни Портии, от того, что просто сидела в компании этих женщин, кивала в нужные моменты, вставляла реплики то тут, то там.

– Вивасия! – услышала она свое имя, которое кто-то прокричал с другой стороны улицы, и увидела спешившую к ней Портию.

– Ты забыла свой коврик для йоги! – воскликнула та.

Вивасия хлопнула себя по лбу:

– Вот растяпа!

Портия захихикала, светлый хвостик заскакал вверх-вниз, и посмотрела через плечо Вивасии на ее дом.

– Чарльз опять уехал? – сочувственным тоном спросила она.

– Да, надеюсь, к выходным вернется и проведет их здесь, – ответила Вивасия.

Ложь на удивление легко слетела с ее языка.

Портия широко улыбнулась:

– Мы устраиваем барбекю в воскресенье. Если он вернется в город рано, приходи к нам. – Она подалась вперед, схватила руки Вивасии и сжала их. – Спасибо тебе большое, что пришла сегодня. Увидимся, милая.

«Тут есть о чем задуматься, – рассуждала сама с собой Вивасия, заходя в дом. – Приходи на барбекю, но только если останешься одна. Другими словами, Чарльза там не ждут».

Она усмехнулась и стала подниматься наверх, даже не потрудившись зажечь свет. Прокручивая в голове слова Портии и продолжая улыбаться, прошла в дальнюю спальню, где теперь проводила ночи.

Как бы ей хотелось, чтобы Чарльз узнал о только что состоявшемся в садике перед их домом коротком разговоре. Конечно, она ничего ему не скажет, потому что, хотя ее больше не пугали ни его слова, ни кулаки, с ним все равно бывало очень трудно.

Так пугали или нет? Вивасию вдруг поразило, что она понятия не имеет – они теперь так редко виделись. А ей, бесспорно, легче дышалось в его отсутствие, чем когда он торчал дома. Вивасия горячо надеялась, что однажды он уедет навсегда.

Снимая спортивную футболку и натягивая старый джемпер, она представляла, как расскажет своим новым соседкам о реальной жизни с Чарльзом. Было ясно, что Портия спросит: «Почему ты не бросишь его?»

Вивасия часто думала об этом. Как случилось, что ее мать и бабушка – независимые, не боящиеся острых разговоров женщины, а она не унаследовала ни капли их силы в своей ДНК?

Будь на ее месте Кей или Стефани, они без колебаний засыпали бы Чарльза вопросами о том вечере. Пристали бы к нему, давили бы и давили на него, пока не выжали всю информацию до последней капли.

Если бы он стал лгать, они поняли бы это.

Новые соседки в этом отношении напоминали Келли.

Вивасия заметила в оконном стекле свое отражение. Оно глядело на нее, маленькое и печальное. Она подошла к окну, чтобы задернуть шторы. Остановилась, глядя на поле за оградой.

И вдруг в ярком лунном свете заметила фигуру, нетвердой походкой шедшую по тропинке. Она узнала рост, хотя человек этот согнулся едва ли не пополам. Ей был знаком его силуэт, но не красный хлопковый джемпер, вероятно новый, хотя выглядел поношенным.

Вивасия смутно ощутила, что сердце выбивает бешеный ритм. Она инстинктивно огляделась, проверяя, чисто ли прибрано в комнате, и только после этого вспомнила, что больше так не делает.

От мышечной памяти тяжело избавиться.

Она повернулась обратно к окну и поняла, что фигура исчезла; от воздуха, с шипением вылетевшего изо рта, запотело стекло. Вивасия моргнула и снова увидела свое отражение. Теперь не маленькое и не печальное. Скорее со сжатыми челюстями и намеком на решительность.

Она внимательно оглядела панораму за окном.

Вон он!

Чарльз сидел у колодца Девы. С такого расстояния она не могла различить выражение его лица, но, судя по позе, он был… мрачен.

Вивасия не обдумывала свои действия, ничего не планировала, просто поддалась инстинкту, который требовал разобраться с мужем.

Она ринулась вниз по лестнице, миновала террасу, выскочила на улицу, пронеслась по траве к покореженной ограде.

Раньше она задевала боками края дыры. Теперь пролезла в нее без затруднений. За безрадостные годы, прошедшие с момента аварии, унесшей жизни Кей и Стефани, она похудела, причем сильно. Хотя, надо сказать, вес начал постепенно сходить с нее сразу после свадьбы.

– Что ты здесь делаешь? – Вивасию порадовал ее голос, требовательный, как будто она говорила с человеком, вторгшимся на частную территорию.

«Каким он и был на самом деле», – сказала она себе.

Он здесь чужой. И в ее доме, и в этом закрытом поселке, и в ее жизни, и в постели, и в доме ее бабушки.

Чарльз молчал целую вечность.

«Наверное, пьян, – решила Вивасия, подходя ближе. – Накачался, на ногах не стоит».

– Жена. – Одного этого невнятно произнесенного слова хватило, чтобы отогнать все возможные сомнения.

– Ты сделал что-то с машиной Кей? – Вопрос вылетел у нее изо рта прежде, чем она успела его обдумать. До того, как испугалась и отступила.

Чарльз засмеялся.

Вечер был теплый, но Вивасию обдало холодом.

Он был не просто пьян. Видимо, принял что-то еще. Раз хохочет в ответ на ее вопрос. Однако это абсурд, потому что Чарльз не пил запойно и не принимал наркотиков. Он терпеть не мог наркоманов и пьяниц. Ему всегда нужно было контролировать ситуацию.

Он по-детски прижал пальцы к губам. Подтянул колени к груди и опустил на них голову.

– Я просто хотел быть частью этого. – Чарльз говорил так тихо, что Вивасия, сама того не желая, присела рядом с ним на стенку колодца Девы.

– О чем ты?

Он искоса взглянул на нее, в его темных глазах светилось нечто, ужасно похожее на ненависть.

– У вас всех есть кто-то, вы все друг друга знаете. Этакая клика! Я не вписывался, не подходил. Я столько всего мог предложить, но ты… – Он нахмурился и вдруг стал больше похож на Чарльза, за которого она вышла замуж. – Вся такая занятая своими делами, да? Такая замкнутая. Вся в прошлом. Ты не могла заглянуть в будущее, да? Не могла увидеть мой потенциал?

Он ударил себя в грудь так сильно, что потерял равновесие, качнулся и медленно повалился на бок. Потом опять подтянул колени к груди, принял позу зародыша.

Младенец-переросток – поза соответствовала речам. Утомление вслед за вспышкой гнева.

Вивасия смотрела на его спину и чувствовала все сразу. Жалела, что не выставила его из своего дома; печалилась, что была настолько неуверенной в себе и вышла замуж за такого человека; испытывала злость за все те годы, что тщетно мечтала о ребенке.

Теперь она могла расстаться с ним. Легко. Он здесь не нужен. Хоть у него и было желание придать этому месту великолепие, он не прижился тут. И никогда не приживется.

К тому же Вивасия ощущала в себе силу сделать это. Кей из-за одного плеча, Стефани из-за другого напоминали ей о том, о чем она сама давно забыла. Кто она. Откуда родом. Кто ее родители.

«Не возвращайся сюда»… Сказать эти слова так просто. Потому что Чарльз прав. Он здесь чужой, а она нет, здесь ее дом. Она начала приспосабливаться. Как Рут, заняла определенное место в новом сообществе. Похоже, нравилась Портии и ее приятельницам. Она уже вступила в новую жизнь без Чарльза, но узы старой крепко держали ее во время его редких визитов.

Пора разорвать эти путы.

Но вместо этого Вивасия спросила спину Чарльза:

– Что ты сделал с машиной Кей?

Он немного попыхтел, пытаясь сесть, однако бросил эту затею и просто повернул к ней лицо. Жук, опрокинутый на спину. И произнес очень усталым тоном:

– Это имеет значение?

Холодные пальцы забарабанили по спине Вивасии.

– Да, – ответила она и облизала вдруг пересохшие губы.

– Принес в жертву ради нового начала. – Он кашлянул и, откинув голову назад, прислонил ее к сложенному из древних кирпичей оголовку колодца Девы. – Ты должна понять – наверняка ты и сама знаешь, – что всегда нужно совершить приношение ради таких больших перемен.

Слова его звучали почти религиозно. Приношение. Жертва.

Вивасия поняла. В тот день, когда случилась авария, он говорил, что хочет еще раз осмотреть машину Кей перед своим отъездом. Он и раньше по их просьбе делал это. Видимо, тогда ему и пришла в голову идея испортить тормоза. Чтобы спровадить на тот свет двух женщин, не соглашавшихся продавать землю.

Однако он никак не мог предвидеть, что Серафина окажется на дороге. Она, еще одна противница перемен, добавилась в качестве бонуса. Три по цене двух.

Все прошедшее время это подозрение таилось так глубоко внутри, что его можно было не замечать. Вивасия ждала не один год – была вынуждена, потому что до настоящего момента не имела достаточно сил. Ей нужно было выздороветь, прежде чем вступать с ним в открытый конфликт.

Мысли – знание – были как сноска внизу страницы, постскриптум, бесцельно блуждающий с одной стороны ее сознания. Другая сторона горела; беспощадный жар сжигал Вивасию изнутри, пока не осталось ничего другого, только он.

Чарльз почти настороженно следил за ней, зрачки его глаз сильно расширились в лунном свете.

Рука Вивасии дернулась, словно сама по себе, и кулак с размаху угодил в щеку Чарльза. Удар получился скользящим. Чарльз как будто и не заметил его.

Жар закипал внутри и наконец вылился через край.

Вивасия пошарила вокруг себя и, уперевшись в землю, поднялась на ноги с зажатым в руке маленьким обломком фольклорной истории, выпавшим из стенки колодца Девы. Вивасия не знала, что именно у нее в руке. Она размахнулась широкой дугой – мышцы плеча почти не напряглись – и саданула Чарльза по голове сбоку.

Это был всего лишь осколок кирпича размером с половину кровельной черепицы. Не слишком тяжелый, едва ли им можно нанести человеку непоправимый урон.

«Им нельзя было убить», – размышляла Вивасия позже.

Но Чарльз умер.

30. Вивасия – сейчас

Как только Вивасия произносит правду, в ушах у нее начинает стучать. Мир кренится, коричневый ковер с какими-то завихрениями, лежащий на полу у Джеки, идет волнами. Вивасия часто моргает. Вот оно.

Это больше, чем кончина Чарльза, масштабнее, чем трагическая гибель Роба. Сильнее, чем обе эти смерти, вместе взятые.

Теперь это касается Келли.

– Что?! – Голос Джеки, чересчур громкий, впивается в уши осколками стекла.

Вивасия вздрагивает. Джеки переместилась, она уже прямо перед ней; руки с обкусанными ногтями протянуты вперед, как клешни.

Вивасия закрывает глаза. Она примет все, что обрушит на нее Джеки. Удары, пощечины, царапины, которые оставят на лице зазубренные ногти.

Она снесет все.

С радостью.

Вместо этого Джеки крепко, точно клещами, сжимает плечи Вивасии. И встряхивает ее, всего один раз.

– Что? – снова спрашивает она. – Что ты сказала?

Вивасия открывает глаза и повторяет:

– Я убила Чарльза.

Она произнесла эти слова уже дважды. И размышляет: станет ли ей немного проще извлекать их из себя по мере повторения? Может быть, когда она предстанет перед судом, после того как опишет все нескольким полицейским, голос ее будет звучать чисто, как колокольчик.

Джеки, шатаясь, отступает назад, пока не наталкивается на камин. Рука ее снова поднимается, но не для удара, а чтобы схватиться за каминную полку.

– Расскажи мне, – просит Джеки. – Расскажи, что ты сделала.

Когда Вивасия заканчивает историю, лицо у нее мокрое. Она проводит рукой по щекам, затуманенным взором смотрит вниз, на ужасный ковер Джеки.

Время тянется.

Джеки не двигается и ничего не говорит.

Наконец Вивасия встает и отваживается нарушить тишину:

– Джеки?

Та поднимает руку, жестом останавливая гостью, но не смотрит на нее.

Вивасию охватывает страх. Шок был ожидаем, но теперь он прошел, и, вероятно, разразится гроза.

Ничего страшного не происходит.

Вивасия решается подойти к Джеки.

Та снова вскидывает руку. Жест не угрожающий, но Вивасия все равно вздрагивает.

– Уходи, – говорит Джеки. Голос у нее хриплый. – Просто… уходи.

– Что ты будешь делать?

Вивасию не интересует, позвонит ли Джеки в полицию. Ей все равно. Черт, она ждет этого. Нет, тут есть что-то еще. Безразличие Джеки тревожит ее.

– Я не хочу оставлять тебя одну, – храбро произносит Вивасия. – Не сегодня.

– Уходи. – Джеки отворачивается.

Руки ее теперь сжаты в кулаки, костяшки побелели.

Значит, у Вивасии будет еще один вечер. Вечер с детьми. На такое она даже не надеялась. Хотя мечтала, что будет с ними вечно.

Она пятится от Джеки, а достигнув двери, говорит:

– Увидимся завтра. Делай, что считаешь нужным, звони кому надо, я буду готова. Я буду ждать.

Вивасия выскальзывает наружу и тихо прикрывает за собой дверь. Жадно глотая душный вечерний воздух, мчится домой.

Дожидается, когда привезут детей. Они будут уставшие и сразу захотят лечь в постели. Она уложит их, молясь, чтобы это было не в последний раз. Посидит с ними, пока они не уснут. И будет наблюдать, как Даллас, погружаясь в дрему, глядит на нее в темноте кошачьими глазами.

Интересно, чего довелось навидаться Далласу за его короткую жизнь, что он приучился спать с полузакрытыми глазами?

Вивасию передергивает.

Чарльз и Келли. Какая невероятная сила их связала? Чарльз – хитрый и умный, очаровательный и амбициозный. Келли – торнадо, вечно ерошит перья, готова вступить в схватку, никогда не отступит, не оробеет, всегда открыто выложит свои чувства и мысли.

Для Чарльза она, наверное, сперва была как вызов: а сможет ли он приручить ее, как взятую в дом дикую кошку?

Вивасия смотрит в окно на вершину холма. Неужели они жили там, в паре миль отсюда, все эти годы?

Она вспоминает последнюю встречу с Келли. Тогда, на дороге, ее подруга, одетая в юбку-карандаш с жакетом и катившая чемодан, была так не похожа на себя, что Вивасия рассмеялась. Она помнит все в мельчайших подробностях, словно это было вчера.

«У тебя собеседование по работе?» – спросила Вивасия.

«Что-то вроде того. – Келли притянула к себе Вивасию, обняла ее и сказала: – Ты заслуживаешь быть счастливой. Ты удивительная. Тебе нужно двигаться дальше».

Судя по тому, как Келли оделась, она явно не собиралась пройти пару миль и подняться на холм, чтобы жить там в фургоне на заброшенной свалке. Скорее всего, они и не жили там с самого начала. Наверное, сперва было какое-то другое место, пока ложь одурманивала разум и деньги не иссякли. Обещание богатства, жизни в городе, среди райских кущей.

Но умерла Келли в нищете, лишенная пищи, воды и света, в фургоне, у которого не открывались ни двери, ни окна.

Боль, острая, как осколок стекла, прорезает живот Вивасии. Она сгибается пополам, слезы тихо катятся по щекам.

С трудом подойдя к окну, она стоит и смотрит на улицу, как делала Джеки.

Раньше.

Слева от нее – окутанный вечерней тьмой дом, который сдает в аренду Рут. Вивасия вспоминает Роба. Какой ужасный конец. Однако нельзя отрицать, что он начал представлять для нее угрозу, и это смягчило удар, которым стала его внезапная смерть.

Машина подъезжает на час позже, чем обещали.

Все это время Вивасия мерит шагами комнату, кусает ногти и в тревоге размышляет: «Неужели один из детей заговорил или Джеки позвонила в полицию, и вместо возвращения домой Розы с Далласом Вивасию ждет прибытие полицейской машины?»

За ней.

Однако в приехавшей машине, глянцевито-черной, кроме водителя, только какая-то женщина, Роза и Даллас. Вивасия замечает это, едва распахнув входную дверь. Она спешит к ним по дорожке. Дети, видимо, спали, а теперь проснулись. На щеке у Розы отпечаталась складка, Даллас широко зевает.

Вивасия сгребает малышей в охапку и млеет от радости, когда маленькие руки Розы обнимают и слегка сжимают ее. Она старается как может изобразить профессионализм, пока сотрудница социальной службы трещит без умолку, выпаливая сотню слов в минуту. Вивасия в нужных местах кивает и соглашается.

Когда эта женщина – Тара, так ее, кажется, зовут – уезжает, Вивасия загоняет детей наверх.

Она предлагает им попить и перекусить, потому что никто не сказал ей, ели они или нет, однако Роза отвечает за них обоих тем, что откидывает одеяло и забирается в постель.

– Я здесь, всю ночь, просто приходите ко мне, если что, ладно? – приговаривает Вивасия, целуя детей по очереди.

Она примет душ. Вымоется и не будет ложиться, глаз не сомкнет. Чтобы быть свежей, когда на пороге появится полиция. К тому же ей не хочется тратить без толку ни одного мгновения своей последней ночи с детьми.

Закончив мытье в ванной, Вивасия бродит по дому – то проверяет, как дела у Розы и Далласа, то вглядывается в ночь сквозь оконное стекло.

Она наскоро скручивает волосы в узел, натягивает спортивные штаны и красную футболку без рисунка.

Она готова.

Еще не рассвело, но полиция не застанет ее врасплох.

Мир монохромен, раннее утро серо. Скоро яркая голубизна неба ворвется в новый день.

Вивасия останавливается на площадке лестницы и выглядывает в маленькое окошко. Лето по-настоящему настало. Только ей этого не увидеть.

Она потихоньку спускается по лестнице. Тревожное предчувствие холодным твердым комом застыло под ребрами.

Шторы раздвинуты. В поселке тихо. Небо из серого стало желтым. Восход будет красивый. Следующий она увидит не скоро.

Вивасия заставляет себя взглянуть на дом Джеки. Там полная тишь, как будто внутри вообще никого.

Как Джеки провела ночь? Спала ли? Покинула ли свой неизменный пост у окна? Смотрела ли на то место, где сидела, стояла и расхаживала взад-вперед долгие годы, понимая, что ей больше ни к чему занимать его? Приехала ли к ней сотрудница, ответственная за работу с семьями, как обещала Ола? Если приехала, Джеки наверняка отослала ее прочь.

Сломалась ли Джеки, оставшись одна в первую ночь без дочери в этом мире? Потекли ли наконец слезы из ее стальных суровых серых глаз? Показался ли ей внезапно огромным и пустым ее дом от окончательного осознания того, что у нее никого не осталось?

Дрожь сотрясает тело Вивасии; лежащий в желудке камень тяжелеет, это ощущение распространяется, пока кожа на руках и ногах не начинает зудеть.

А вдруг Джеки… сделала что-нибудь с собой этой ночью?!

Вивасия мигом выскакивает за дверь. Мчится вдоль дома в технике спортивной ходьбы, как Портия или Хлоя-Джой. Однако шаги ее замедляются по мере приближения к дому Джеки. Что она там обнаружит? То самое? Неужели ей суждено и дальше на каждом шагу спотыкаться о трупы – Чарльз, Келли, Роб?.. Странная полумысль: «Это мое наказание?»

От звука подъезжающего автомобиля Вивасия застывает на месте. Из-за угла дома выезжает машина, неизвестная, но водителя за рулем не узнать нельзя – инспектор Ола Демоски. Рядом с ней – сотрудник помоложе, тот самый, что приезжал сюда в первый день, такой весь из себя бравый, а потом блевал, увидев вылезающего из колодца Чарльза.

Полицейские не смотрят в сторону Вивасии, а направляются прямиком к дому Джеки.

Вивасия чувствует на себе чей-то взгляд, поворачивает голову и видит Рут, стоящую у дома, который сдает в аренду. Лицо – в скорбных морщинах, сигарета, зажатая в пальцах, сгорела почти до фильтра.

Они идут навстречу друг другу и встречаются на дороге рядом с полицейской машиной Олы.

– Я… я хотела проверить, как там Джеки, – говорит Вивасия.

– У тебя появились дети, – говорит Рут.

Вивасия удерживается от иронической улыбки. Что-то в Волчьей Яме никогда не меняется: новости мигом распространяются по этому закрытому поселку.

– Да, – просто отвечает Вивасия.

Здесь, на краю дороги, рядом с Рут, она ждет: то ли за Джеки приедет частная «скорая помощь», то ли Ола явится арестовывать ее, Вивасию.

Через десять минут Ола выходит из дома Джеки. На этот раз она замечает Вивасию. Другой полицейский, молодой, которого вырвало при виде выплюнутого колодцем Девы призрака, стоит у машины. Он смотрит поверх голов женщин за дом Вивасии, на колодец. Сам бледный, выражение лица – даже не описать.

Ола бросает на него суровый взгляд и направляется к Вивасии.

Ту бьет дрожь, она сцепляет руки, чтоб не тряслись.

– Я думала, вы останетесь с ней. – Голос Олы звучит резко, тон осуждающий.

Вивасия втягивает в себя воздух:

– Она… она…

Рут подается вперед и произносит слова, которые не удается выжать из себя Вивасии:

– Джеки в порядке?

Ола смотрит на нее испепеляющим взглядом.

– Я имею в виду, она… справляется? – добавляет Рут.

Домески вздыхает, как будто считает вопрос нелепым. Этот раздраженный вздох возвращает Вивасию к реальности.

Джеки жива.

– Ночью она захотела, чтобы я ушла. Я провела с нею какое-то время и сейчас снова шла ее проведать, – говорит Вивасия.

– Я тоже, – вставляет Рут.

– Ясно, – кивает Ола.

Вивасия мнется.

– А… можно пойти туда? – наконец спрашивает она.

– Да. – Инспектор хмурится, небрежно машет рукой и поворачивает к машине.

Молодой полицейский подбирается, распахивает пассажирскую дверцу и плюхается на сиденье. Он отводит глаза и поворачивает голову так, чтобы больше не смотреть в сторону Волчьей Ямы.

Вивасия сходит с дороги и направляется к дому Джеки.

Машина Олы совершает аккуратный разворот в три приема и катит в обратную сторону.

– Я пойду с тобой, – догоняет Вивасию Рут.

Вивасия качает головой. Дети в доме, спокойно спят. Она не хочет, чтобы они проснулись и обнаружили, что ее нет. Но и посылать Рут к Джеки в одиночку вместо себя тоже не желает.

– Ты не могла бы… – Вивасия замолкает, сглатывает и делает глубокий вдох. – Дети спят. Я должна повидать Джеки, но не хочу, чтобы они проснулись, а в доме – никого.

Рут привлекает Вивасию к себе и крепко обнимает:

– Это будет честью для меня, моя дорогая девочка.

Дверь в доме Джеки приоткрыта, внутри – тишина, густая, как туман.

Вивасия, остановившись на пороге, вспоминает те времена, когда спокойно могла войти внутрь, не дожидаясь приглашения.

Какое-то движение привлекает ее внимание. Оказывается, это Джеки мерно шагает из гостиной в сторону входной двери.

Увидев Вивасию, резко останавливается.

Вивасия тоже медлит, не зная, что сказать или сделать.

– Я собираюсь рассказать полиции о случившемся, ты знаешь, – говорит Джеки, сверкая стальным взглядом.

– Да, – отзывается Вивасия.

Голос у нее дрожит совсем чуть-чуть, едва заметно. Она слегка недоумевает, почему Джеки не раскрыла правду Оле, когда та находилась здесь пару минут назад.

Вивасия смотрит на Джеки, на ней – спортивные брюки.

– Сперва я хочу подняться туда, – отвечает Джеки на не заданный Вивасией вопрос. – Мне нужно увидеть все.

Паника нарастает, но Вивасия берет себя в руки. Слава богу, Келли там не будет; ее уже увезли, запаковав в черный мешок, как Чарльза, только в более прочный.

Вивасия не знает, как ей реагировать. Хочет ли Джеки, чтобы они пошли вдвоем? Окидывает ее беглым взглядом. Джеки выглядит хрупкой, уязвимой; такая худенькая, будто одна злость не дает ей развалиться на части.

– Я отведу тебя, – говорит Вивасия.

Это будет трудно, жутко. Еще одно наказание. Вивасия рада, что ей придется снова подняться на холм. Она это заслужила.

– Где они?

Сердце Вивасии подскакивает, когда она понимает, что Джеки спрашивает о детях. О своих внуках, напоминает себе Вивасия и отвечает:

– С ними Рут.

Джеки молчит.

Они идут тем же путем, каким шла вчера Вивасия следом за близнецами. Джеки немного впереди, широкими шагами стремится к цели.

Некоторое время женщины не разговаривают. Наконец показывается колодец Девы.

Вивасия не хочет, чтобы Джеки смотрела на него или задерживалась у этого древнего памятника, случайно ставшего катализатором смерти Келли.

Она сосредоточивается на одной теме, касаться которой Джеки до сих пор избегала.

– Ты… ты хочешь увидеть детей? – Вивасия украдкой косится на Джеки.

Та смотрит вперед, на холм; взор решительно нацелен вдаль.

– Нет, – отвечает она.

Вивасии обидно за Розу и Далласа.

– Они… они совсем не такие, как он, – говорит Вивасия. – Очень похожи на Келли.

«Но насколько это верно? – спрашивает она себя. – В отношении Розы, пожалуй, да – упрямый характер, красота, лидерство». Насчет Далласа Вивасия пока еще не уверена, какой он на самом деле. Вспоминается вчерашняя трагедия. Эта улыбочка на его лице, когда он шустро метнулся в сторону и Роб полетел вниз с обрыва…

Вивасию передергивает.

Это был несчастный случай. Даллас слишком мал, чтобы осознавать последствия своих действий. Он просто вел себя как… ребенок.

Он не похож на Чарльза, и Роза тоже не такая.

Они не могут быть такими, как он.

– Дети… – Джеки практически изрыгает из себя это слово. – Дети у нее были от него.

– Но ведь они любили ее. – Вивасия не смотрит на Джеки – не может вынести ее злого взгляда.

– Ее любили как мать. – Голос Джеки напоминает подхваченный ветром вздох.

– Если ты их увидишь, я уверена…

– Нет!

Бесповоротность отказа потрясает Вивасию.

Чтобы исключить любые возможные сомнения, Джеки подходит к ней, и они оказываются лицом к лицу.

– Нет, ладно? – повторяет Джеки и, отвернувшись, продолжает шагать наверх, туда, где умерла ее дочь.

Вивасия не отстает.

Старая свалка окружена полицейской полосатой лентой. Она обмотана вокруг столбов ограждения, наколота на колючую проволоку, трепыхается на ветру там, где находится дыра в заборе, сквозь которую Роза и Даллас покинули территорию.

В это утро Вивасия смотрит на уже знакомое место свежим взглядом. Когда она пришла сюда вчера, то была полностью сосредоточена на убежавших вперед детях. Она ощущала исходящие от них волны эмоций: страх, нетерпеливое беспокойство, отчаяние. Их чувства совпадали с ее общим настроем – ожиданием надвигающейся беды.

Сегодня ничего этого нет. Самое худшее она уже видела. Теперь можно немного отстраниться, задержаться на периферии и повнимательнее осмотреть то место, где провели последние годы или месяцы два человека, когда-то составляющие значительную часть ее жизни.

Чарльз умер примерно год назад. Все это время Келли с детьми просидели запертыми в фургоне. Вивасия вспоминает пустые упаковки от еды. Продукты у них были, достаточно много, чтобы продержаться так долго. Когда они начали подходить к концу? Когда перестала течь из крана вода? Сколько времени Келли голодала, прежде чем умереть? Каково это – провести целый год взаперти в маленькой комнатке?

Вивасия осматривает все вокруг, поворачивается, чтобы оглядеть окрестности.

Место совсем дикое. Поля, раскинувшиеся на склоне холма, не принадлежат местным фермерам. Земля тут неухоженная, необработанная; крапива, всякие сорняки и полевые цветы вытянулись высоко и соперничают с луговыми травами.

Сквозь кустарник едва виднеется старая свалка. Если кто-нибудь и прошел бы здесь, чего никто не делал, то отвел бы глаза от этого неприятного зрелища. Тут не на что смотреть. Брошенная земля.

Кричала ли Келли, хоть и сидела одна взаперти в этом глухом месте? Звала ли на помощь – себе, детям? Рос ли ее страх по мере того, как дни шли, а отец детей не появлялся?

Вивасия смотрит на Джеки. Та обхватила себя руками, устремив взгляд вперед.

– Не надо идти дальше, – говорит Вивасия.

Джеки опускает руки, вскидывает подбородок, как будто слова Вивасии – вызов для нее. Она подходит к забору, грубо поднимает проволочную сетку и ныряет под нее.

Вивасия не отстает.

– Чем они тут занимались?

Джеки видит пятна от машинного масла на сухой траве, следы пребывания других машин, остатки кострищ, обгорелые страницы книг, сметенные ветром в угол.

Вивасия колеблется всего мгновение, а потом выкладывает Джеки свою версию. Как Чарльз приехал сюда в поисках чего-то. Признания, места, где он мог бы стать заметной фигурой, как мистер Бестилл, Рут, Слепая Айрис или даже сама Джеки. У них всех были свои роли в местном сообществе, и они сидели на настоящей золотой жиле, владея запущенными землями.

– Он взял на себя роль старосты, организатора, посредника, – говорит Вивасия. – А потом, хотя он и собрал все воедино, сам так и остался снаружи. – Вивасия издает резкий смешок, невеселый и сухой. – Ты понимаешь? Заметила это? – Она чувствует, как ее губы презрительно кривятся.

Джеки не отрывает от нее своих маленьких въедливых глаз. Вивасия меняет выражение лица на хмурое и серьезное.

– Однажды он сам сказал мне это. – Она умолкает и несколько раз сглатывает.

– Что? – спрашивает Джеки. – Что он сказал?

– Что у него была мечта наполнить поселок деньгами, придать ему статус. Но он просчитался, и, может быть, лучше жить в таком месте, где ни у кого ничего нет.

Обе женщины разом поворачиваются к раскинувшейся перед ними пустоши: сломанный фургон, печальный и одинокий посреди обгорелой, выжженной травы.

– Какой-то культ, – выплевывает из себя Джеки.

Вивасия печально кивает.

– Ты думаешь, здесь жили и другие люди? – спрашивает Джеки.

– Вероятно. Пока не поняли, каков Чарльз на самом деле. Предполагаю, что тогда они и уехали. – Теория обрастает подробностями, набирает силу и обретает полную ясность. – Когда они начали уезжать, он почувствовал, что от него снова все ускользает. Ровно как в Волчьей Яме. Он предвидел, что его ждет: Келли с детьми просто встанут и тоже уйдут.

Поняв, чем рискует, он отвел от себя опасность.

Дверь в фургон приоткрыта. Джеки распахивает ее настежь. Вырвавшаяся изнутри вонь ударяет им в ноздри. Почему-то кажется, что она стала ужаснее, чем была вчера. Или, может быть, вид мертвой Келли сделал невосприимчивыми все остальные органы чувств.

Джеки морщится и, одной рукой держась за дверь, опускается коленями на сухую, шершавую землю. Голова ее низко склоняется, сгорбленная спина конвульсивно вздрагивает.

31. Дети

«Это приключение, – сказала себе Роза, подталкивая Далласа вперед. – Что-то восхитительное и новое, и из этого выйдет Большое Веселье».

Мама раньше любила Большое Веселье. Тогда, когда папа не злился и не жег вещи. Когда с ними были другие люди или когда они жили здесь раньше. Костры горели, но ради приятных вещей вроде маршмеллоу и тепла, а не для того, чтобы бросать в них книги. Звучала музыка, все смеялись, и были другие дети, с которыми можно было играть. Взрослые танцевали, и все они, кроме отца, пили разные напитки, которые пахли неприятно, но, казалось, делали их счастливыми.

Мама называла это Большим Весельем, когда ее еще можно было называть мамочкой.

Это приключение было другим. Розе пришлось признать, что оно не похоже на Большое Веселье. Снова пошел дождь, и если раньше это было здорово, потому что она хотела пить, а вода лилась прямо с неба, то теперь из-за дождя стало холодно и сыро, и это не доставляло никакого удовольствия. К тому же она так хотела есть, что ей казалось, будто у нее в животе выросли маленькие зубы, которые гложут ее изнутри.

Они свернули не туда. Роза не понимала, что они сбились с пути, пока впереди не показался обрамленный белым край карьера.

Они немного посидели там, глядя на гигантский котлован. Даллас ковырял носком ботинка землю, отчего вниз сыпался град камешков.

Роза взяла его за руку и оттащила подальше от края.

– Прекрати, – сказала она ему. – Если ты туда упадешь, то не выберешься.

Даллас посмотрел на жуткую яму большими удивленными глазами.

– Пошли обратно. – Роза отпустила его руку и зашагала по узкой тропе.

Она не оглянулась на брата. Ей было интересно, пойдет ли он за ней, или они разойдутся в разные стороны. Попыталась представить, как будет жить без него. Неплохо. Это даст ей свободу – не нужно будет постоянно присматривать за ним. Думать наперед, какие опасности ему грозят, не схватил ли он какую-нибудь штуку, на первый взгляд безобидную, но способную причинить ему вред.

Она услышала за спиной его шаги, звуки дыхания. Даллас старался догнать ее. Роза вздохнула и подождала его.

Они стали осторожно спускаться с холма, потому что трава была скользкая, и, хотя они двигались потихоньку, Даллас несколько раз оступался. Каждый раз он сердито глядел на нее и скалил свои маленькие зубы.

Холм был огромным, теперь Роза это понимала. Они шли и шли вниз, и казалось, этому спуску не будет конца.

«Но он будет, – сказала себе Роза. – Должен быть».

Многое из того путешествия забылось. Она поняла это позже. Огромные провалы в памяти. Она помнила отдельные куски, как сон – то яркий, то блеклый. Мокрая трава, дождь, сильный голод… Даллас падал снова и снова. Он шатался, она заставляла его сесть. Даллас шипел, и слезы оставляли бледные дорожки на его грязном лице.

Она умыла его как могла, плевала на руку и вытирала ему щеки рукавом – так когда-то делала мама. Грязь сошла, но теперь его лицо было как будто испачкано травой, и зелень эта не исчезала, сколько Роза ни пыталась ее оттереть.

Она посмотрела на свою руку и заметила тот же зеленый оттенок.

«Что-то не так», – поняла девочка. Мысли ее теперь стали отрывочными, она не могла сосредоточиться и думать долго.

Порывшись в кармане, она вытащила из него мамины листки. Карта была на месте, другая бумажка тоже, а вот третья пропала. Длинное, скучное письмо исчезло.

Роза немного поплакала. У нее было так мало вещей, что потеря хотя бы одной из них ее огорчила.

Позже, когда слезы высохли, в небе появилась полоска, крошечный отблеск полумесяца, которая почти сразу исчезла за движущимися тучами.

Остаток той ночи на холме – загадка. Роза не помнила, чтобы спала. Даллас вел себя тихо. Потом наступил мглистый рассвет. Предупреждение для пастухов: будет дождь.

Роза снова потащила за собой Далласа.

Рельеф местности немного изменился. Бесконечный холм стал более пологим, хотя они все равно то и дело спотыкались.

Она помнила, как смотрела на карту, теперь мокрую. Линии, нарисованные карандашом для глаз, растекались по листку черными ручьями, как слезы. Оставшийся у Розы обрывок бумаги она пыталась сберечь и не вынимала из кармана.

Позже, может быть на следующий день – или дней прошло больше? – земля стала еще ровнее. Появились заросли кустов с плодами на них. Роза узнала крыжовник. Ягоды были зеленые с прожилками, твердые и кислые. Она рвала их и совала в рот горстями.

Потом она усадила Далласа на какое-то кирпичное сооружение с крышкой и вложила несколько ягод ему в руку. Он уставился на них с отсутствующим выражением лица.

После того как Роза подкрепилась, глаза ее стали видеть немного лучше. Она различила дома. Настоящие, построенные из кирпича, вроде тех, которые она помнила из далекого прошлого.

«Эти даже красивее», – подумала она. Но не те, маленькие, что находились прямо перед ней. А другие, новые, из красного кирпича, стоявшие подальше. В них жили богатые люди. Она видела симпатичные балкончики на стенах.

Роза оставила Далласа на месте и потихоньку пошла вдоль черной металлической ограды.

Эта ограда пугала ее. Там, на холме, где они жили, тоже был забор. Он не давал им никуда выйти, как и дверь, которая не открывалась.

Но в этой изгороди была дыра.

Роза пригляделась, провела рукой по мокрым прутьям.

Да. Дыра.

Лаз.

Довольная, Роза прошла дальше вдоль ограды до угла.

Последний маленький дом остался позади, и она оказалась на другой стороне, прямо напротив участков богатых людей.

Сады тут были ухоженные. Можно сказать, «наманикюренные», как мамины ногти когда-то. В одном саду даже устроили бассейн!

Роза затаила дыхание, когда из задней двери ближайшего дома вышла женщина с тремя детьми – двоими мальчиками и девочкой.

Роза с завистью глядела на девочку. На ней была куртка, настоящая, от дождя, а еще шляпка и, главное, резиновые сапожки, красные и блестящие.

Роза посмотрела на свою насквозь промокшую грязную одежду, старую, рваную, и сердце у нее в груди сжалось.

Один из мальчиков очень громко заговорил, почти закричал, и Роза, долго не слышавшая ничего, кроме тишины и плача, опешила.

Женщина шикнула на сына, достала из кармана телефон и стала с кем-то разговаривать. Потом она замолчала, повернула голову к дому и крикнула:

– Ричард! Ты идешь или нет?! Давай быстрее!

Роза перевела взгляд на дом, ожидая увидеть еще одного ребенка. Но оттуда вышел мужчина. Он улыбался и, перескакивая с ноги на ногу, натягивал резиновые сапоги.

Муж женщины. И она так с ним разговаривает?! Еще больше поразило Розу то, что мужчина как будто ничего не имел против. Лицо его не кривилось, как у отца, когда мама неуважительно говорила с ним. Этот человек, похоже, считал, что слова его жены забавны!

Роза разинула рот при виде нового для себя мира.

Она нырнула за ограду и пошла обратно, туда, где сидел и ждал ее возвращения Даллас.

– Это то место, – шепнула ему Роза. – Но нам нужно быть осторожными.

Незнакомцы опасны.

Слова не мамины, не папины. Кто объяснил это Розе?

Хизер. Женщина по имени Хизер. Девочка порадовалась своей способности помнить, потому что Хизер промелькнула в ее жизни очень-очень давно, когда Роза была совсем маленькой.

Хизер приехала и жила рядом с ними. Она выращивала в своем фургоне, где странно пахло, разные растения. Подключила электричество, чтобы растения не замерзли, и дружила с мамой, когда мама была еще мамочкой.

«Есть люди, которым не нравится, как мы живем, Роза, – объясняла Хизер. – Они могут прийти сюда и забрать тебя, и, если это случится, не говори им ни слова».

«Хизер! – возмущенно воскликнула мать Розы. – Не пугай ее!»

Позже мама согласилась, что Хизер отчасти права.

«Не разговаривай ни с кем, кого не знаешь», – предостерегла она Розу.

Теперь Роза вспомнила это и дернула Далласа за руку, чтобы тот посмотрел на нее.

– Не разговаривай, – сказала она. – Когда они придут, не говори ничего. – Окинув брата взглядом с головы до ног, девочка добавила: – И не делай ничего… плохого.

Глаза Далласа были затуманены, как будто он вообще ее не слушал. Роза решила, что это не важно. Даллас теперь не говорил даже с нею. По крайней мере, вслух.

Чуть позже она увидела мужчину с большим рюкзаком за спиной. Он тяжело дышал, пыхтел и откашливался, продираясь мимо них сквозь заросли.

Роза сидела тихо. Она ущипнула Далласа за руку, чтобы тот не шевелился. Мужчина их не заметил.

А вскоре появилась женщина. Она посмотрела на мужчину, уже поднявшегося до середины холма, а потом взглянула прямо на них.

Как будто ждала их.

Как будто давно их ждала.

Роза едва не подала голос, но вовремя вспомнила свое правило и, когда незнакомка приблизилась, не проронила ни звука. Женщина остановилась и протянула к ним руки, как обычно делала мама.

Подождав, пока они оба возьмут ее за руки, она сказала, что они идут домой.

32. Вивасия – раньше

Она ожидала страха и раскаяния в равной мере, сидя на корточках рядом с мертвым телом.

Страх победил, он пульсировал в ней красными волнами, пробивал себе дорогу и разрастался, пока не осталось места раскаянию, терзаниям, мукам совести, чувству вины и сожаления.

Она радовалась, но ей было страшно.

Близилась ночь. Едва ли кто-нибудь мог случайно наткнуться на нее. Вивасия знала обычаи соседей так же, как свои собственные. На заре повар иногда приходил сюда за ягодами, которые клал в свежеприготовленную кашу из овса, уже замоченного на ночь. Иногда к нему за компанию присоединялась Рут, которая старалась как могла вписаться в жизнь новоселов. Случалось, Портия спозаранку совершала пробежку. Мужья уезжали пораньше, чтобы пропустить по стаканчику, прежде чем отправиться на свою Очень Важную Работу.

В распоряжении у Вивасии оставалось шесть часов. Пять, если точнее.

Можно бросить его, воняющего перегаром, здесь, решила она. Тогда подумают, что он упал спьяну и ударился головой.

Вивасия подобралась к телу, насколько у нее хватило храбрости, и принюхалась.

Но от него не разило алкоголем. Чарльз пах, как обычно в последнее время, когда она его видела, – землей, несвежим бельем, немытым телом.

Вивасия села и оглядела его.

Что с ним случилось? Когда – и почему – он перестал быть лощеным джентльменом, с волоском к волоску на голове и благоухающим одеколоном?

До того, как в аварии погибли ее родные.

Она услышала резкий вздох и поняла, снова наполнившись яростью, что издала его сама.

Это не было случайностью, верно? Он сам сказал. Признал, что это его рук дело.

Вивасия зашипела и сжала кулаки, едва удерживаясь от желания исколошматить мертвое тело. Вместо этого она отвернулась и стукнула по траве, по клиновидным кирпичам колодца Девы, по земле.

Крышка на колодце мерцала во тьме и подрагивала, издавая рокот, который эхом разносился по ночной тиши, пока не умолк, когда крышка перестала трястись, немного съехав набок.

Когда снова смолкли все звуки и никто не появился узнать, что за шум, Вивасия поняла, чтó ей нужно делать.

Крышка была относительно легкая. «Дешевка» – так она подумала, когда подрядчики пришли ставить ее. За оградой поселка никто не экономил на расходах, но здесь, на задворках, внешний вид не имел значения.

Крышка была размером с шину грузовика и сделана из дешевого сплава.

Вивасия заглянула в колодец. Он был глубоким, сырым, темным и пах гнилью.

Переместить тело оказалось непросто. Вивасия подхватила его под мышки и тащила дюйм за дюймом, оставляя на земле дорожки от ботинок.

Пока волокла его последние несколько футов, думала о том вечере, когда Чарльз пришел в дом к Стефани. Что он говорил им, чтобы заманить в машину? Возможно, было так. Ему показалось, что он увидел на улице Келли. Она выглядела неуверенной, будто не знала, зайти ли ей к Джеки или нет. Он тоже не решился окликнуть ее, потому что, сказать по правде, Келли всегда относилась к нему плохо. Стучаться к Джеки он тоже не хотел по двум причинам. Джеки злилась на дочь, могла обидеть ее, и Келли снова убежала бы. К тому же он мог ошибиться, а ему не хотелось лишать Джеки надежды. Может быть, Келли лучше увидеть пару знакомых дружелюбных лиц, встретить людей, которых она знала всю жизнь, и они уговорят ее вернуться в Волчью Яму.

Вивасия представила себе Кей, ее восторг от перспективы стать героиней, и Стефани, которая не поставила под сомнение слова зятя и думала только о девушке, которую считала почти своей дочерью, пока та росла.

Кей не задержалась, даже чтобы переобуться. Вивасия поняла это позже, пересчитав обувь в коридоре. Там стояли ее резиновые сапоги, прогулочные ботинки, летние туфли и сандалии. Все на месте, а значит, она ушла в тапках, спеша помочь своей соседке в поисках пропавшей дочери.

Никогда еще Вивасия не позволяла себе думать о том, что произошло после того, как ее мать и бабушка покинули дом. Мысли ее обрывались прежде, чем она представляла, как за ними закрывается дверь.

Теперь же, чувствуя, как напрягаются до боли мышцы плеч, она позволила себе думать дальше. Ей были необходимы силы, которые появятся от этих мыслей.

Кей вела машину в тапках, она знала тут все дороги, как линии на своих ладонях. Спуск с крутого холма, который обычно преодолевали мгновенно, запоздалая мысль, что нужно притормозить, раз они ищут пропавшую девушку. Кей жмет на педаль раз, другой, ужасается, что не может остановить машину. О чем она подумала в тот момент? Решила, что будет держать ситуацию под контролем, пока машина не скатится вниз и не остановится сама?

Эти планы, вероятно, были перечеркнуты появлением на пути хрупкой фигуры дорогой Серафины. Может быть, в голове Кей успела промелькнуть мысль: «Что я наделала?!»

Потом вспыхнуло пламя.

Вивасия то ли хмыкнула, то ли взвизгнула и еще раз изо всех сил налегла на тело Чарльза. Рывок получился таким мощным, что верхняя его часть перевалилась через край колодца, но бедра и ноги пока оставались сверху. Вивасия всхлипнула, отпустила руки и смотрела, как Чарльз сползает ниже, еще ниже, еще и наконец исчезает совсем…

Она судорожно сглотнула, нагнулась, уперла руки в колени, кашлянула и плюнула в колодец Девы.

Потом с усилием выпрямилась, надвинула грязную крышку, не глядя внутрь, и, едва держась на ногах, будто пьяная, побрела к дому.

Утром, когда Вивасия проснулась, убийство Чарльза не было ее первой мыслью. Как обычно в последние три года, открыв глаза, она сразу подумала о Стефани и Кей, а затем – об Алексе и Элизабет: где они сейчас, как и с кем?

Но в то утро – утро после – раздумья о Чарльзе пришли по пятам за воспоминаниями о тех, кого он у нее отнял.

Лежа в постели в дальней части дома, Вивасия тщательно прислушалась к себе. По-прежнему никакой тревоги, раскаяния, чувства вины. Немного сожаления о том, что не сделала этого раньше. Уже давно.

Она решила, что пойдет на барбекю к Портии. Приготовит что-нибудь, какую-нибудь закуску, может быть, еще и десерт – пирог, а для начинки использует ягоды из густого кустарника, растущего за оградой. Они еще не созрели, пока рано, но она что-нибудь придумает. Бабушка ее многому научила.

Это значит, что придется пройти мимо него. Мимо колодца. Но разумеется, она это понимала. Ей нужно это сделать, призналась себе Вивасия, надевая джинсы и рубашку.

На кухне она взяла корзинку, одну из старых, бабушкиных. Напоследок порылась в шкафчике среди всякой всячины, пока не нашла то, что искала. Вышла из дому и добралась до дыры в изгороди. Преодолев преграду, сначала направилась к кустам слева. Довольная, увидела там множество ягод. Набрала целую корзинку. Затем, больше не медля, прошла к колодцу Девы.

Поставила корзинку на землю у ног и украдкой огляделась. Пока вокруг никого; бегуны и собачники либо уже побывали здесь и ушли, либо еще не появились.

Тоненький ручеек пота потек у нее между лопатками, когда она отодвинула крышку колодца. Секунда, один полувзгляд – этого хватило, чтобы Вивасия заметила красную ткань, плоть руки, блеск наручных часов. Из-под ягод в корзинке она вытащила на три четверти наполненную бутылку водки. Вылила ее содержимое в колодец и бросила почти пустую внутрь. Посмотрела, как жидкость впитывается в красный джемпер, и надвинула на колодец крышку.

Только после того, как Чарльз снова скрылся из виду, Вивасия позволила себе полностью осознать, что сделала.

Это не сон.

Не заскок в голове, которую Чарльз всегда называл глупой. Не фантазия.

Это реальность.

Вивасия подняла корзинку и ушла.

Она села на крыльце дома, совсем позабыв о крыжовнике. И подумала, что просидит здесь дни, недели, может, даже годы. Пространство позади ее дома – этот прелестный пейзаж, до сих пор не затронутый машинами, не застроенный кирпичом, не залитый цементным раствором, теперь замаран.

Вивасия улыбнулась и подставила лицо солнцу. Цена невысока.

– Ты видела его?

Голос был такой строгий, такой хриплый, что Вивасия его не узнала.

Она вздрогнула, выпрямилась, притенила глаза ладонью и обнаружила, что смотрит на Джеки Дженкинс.

– Джеки… – Вивасия поднялась на ноги.

Она не встречала эту женщину целую вечность.

Вспомнила день похорон – прошло уже три года, – протянутую Джеки руку, несказанные слова: мы обе остались одни, мне нужна дочь, тебе – мать. Один раз она зашла к Джеки, и ничего путного из этого не вышло.

Теперь, через три года после смерти Кей и Стефани, Вивасия медленно возвращалась к жизни. Джеки, через семь лет после отъезда Келли, все еще была унылой и горестной.

– Ты в порядке, Джеки? – спросила Вивасия.

– Где он? – Джеки не ответила на вопрос и смотрела на Вивасию в упор. – Чарльз, где он?

Вивасия почувствовала глухой стук сердца в груди.

– Я… я не знаю. Он редко бывает дома.

Солнце скрылось за блуждающим по небу облаком, и Вивасия едва удержалась, чтобы не ахнуть.

Лицо Джеки! Сколько Вивасия помнила, оно всегда было довольно строгим – еще бы, ведь ей приходилось иметь дело со взбалмошной дочерью, – но теперь… Джеки выглядела столетней старухой.

– Он был здесь вчера вечером, я его видела. – Джеки прищурила глаза.

– Я его не видела. Он не приходил домой. – Ложь слетела с языка легко и просто, как дыхание.

Джеки глядела за спину Вивасии, обшаривала глазами коридор, как будто Чарльз прятался там.

– Черт. – Суровость сошла с лица пожилой женщины. В тот момент она выглядела расстроенной, черты ее выражали отчаяние.

Вивасия моргнула, не зная, что сказать. Зачем Джеки искала Чарльза? Она никогда им не интересовалась, даже когда он увивался вокруг Кей и Стефани, пытаясь завоевать их симпатию.

– Ты… Хочешь чашку кофе? – Вивасия протянула руку, ее пальцы прикоснулись к мягкой ткани рубашки Джеки.

Джеки отшатнулась, лицо ее окаменело.

– Он не приходил домой?

Вивасия покачала головой:

– Я уже давно его не видела. – Тут, сверкнув искрой, ей в голову пришла идея. Она подняла глаза на Джеки. – Думаю, он меня бросил.

Джеки шевелила губами, все морщины и складки на ее лице пришли в движение. Она приложила руку тыльной стороной ко лбу и смотрела на Вивасию, казалось, целую вечность.

– Хорошо, – наконец изрекла она.

Вивасия сглотнула.

После этого Джеки ушла, зашагала прочь от дома Вивасии, но направилась не к своему дому, а к калитке для пешеходов, как всегда открытой.

Вивасия снова присела на ступени крыльца и попыталась успокоиться.

Позже ее опять потянуло к колодцу. На этот раз она смотрела на него из окна спальни.

Раньше крышку все время откидывали. То ли игравшие там дети, то ли туристы, интересовавшиеся фольклором, связанным с колодцем Девы, то ли какие-то крупные животные, искавшие воду. Кто знает… Вивасия не представляла, и до сих пор ее это не интересовало. Ей было все равно, на месте крышка или отодвинута.

Но некоторых обитателей поселка положение крышки сильно волновало. В частности, Эстер Гоулд, жившую во втором доме. Это был почти самый дальний коттедж от колодца, но Эстер – женщина со странностями. Три раза в неделю она водила маленькое племя своих детишек, похожих на нее как две капли воды, в поход – они шли за ворота, по дороге, мимо нового дома Рут, раньше принадлежавшего Стефани, позади дома Джеки и старого бунгало Рут, через лес и мимо колодца Девы.

Если крышка была снята, об этом узнавали все. Пару раз Эстер даже не поленилась распечатать маленькие листовки, которые разложила у всех дверей, с просьбой быть бдительными и, «если крышка открыта, класть ее на место». Она созвала собрание, вспомнила Вивасия, и высказала пожелание, чтобы колодец закрыли насовсем, залили бетоном, заделали наглухо.

Тогда старожилы объединились – Рут, Айрис, даже мистер Бестилл. Колодец Девы – историческое место. Новые богатые люди, может быть, и не испытывают никакого почтения к нему, но старые жители деревни его ценят.

Вивасия не ходила на то собрание, но слышала о нем от Айрис и Портии.

Несмотря на жару, она поежилась.

Может быть, крышку можно придавить. Взять старые кирпичи, похожие на черепицу, вроде того, которым она укокошила Чарльза, и навалить сверху. Тогда детям будет сложнее снимать крышку. Лисы и прочие звери тоже оставят ее в покое.

Вивасия отошла от окна, спустилась по лестнице, прошла через кухню и направилась к изгороди.

«Сколько раз придется делать это? – размышляла она. Будут ли этот проклятый колодец и таящийся в нем страшный секрет тянуть ее к себе каждый день, каждую ночь?

«Нет», – сказала она себе. Ей просто нужно убедиться, что чертова крышка не будет съезжать каждые пять минут.

Вдоль ограды позади дома Вивасии рос плющ, его длинные усики переплетались с кустами ежевики. Она потянула один побег плюща, накинула его на колодец и подобрала пару кирпичей, чтобы положить их на крышку.

Посмотрела на один из них. Не им ли она нанесла последний, роковой удар?

Вивасия взвесила его на руке и нахмурилась. Как и ночью, он показался ей слишком легким, чтобы причинить тяжкий вред.

– Привет! – Незнакомый голос испугал Вивасию.

Она осторожно положила кирпич на крышку и посмотрела на окликнувшего ее человека.

Незнакомец. Высокий. За спиной – огромный рюкзак, на ногах – добротные походные ботинки.

Вивасия кивнула ему и улыбнулась, как улыбаются друг другу люди, проходя мимо. Отряхнув руки о колени, она повернулась, чтобы идти к дому.

– Вы здесь живете? – догнал ее вопрос незнакомца.

Вивасия остановилась и окинула его внимательным взглядом.

– А что?

Если он и заметил ее резкий тон, то виду не подал.

– Я только что поселился здесь, – сказал мужчина. – Я Роб. Роб Кейвер. Думаю, мы соседи. – Он указал рукой на дом Рут. – Соседи могут общаться. Вы тут живете довольно уединенно, верно?

Его слова можно было воспринять как угрозу. Он – мужчина, знает, что она здесь одна, в дальней части поселка, куда никто не ходит и не видит, что тут происходит. Вивасия всмотрелась в его лицо. Это искренняя улыбка? Или хитрая?

Она перевела взгляд на колодец Девы. Если бы он только знал… Угрозой была она, а не он, этот поселившийся здесь чужак.

– Привет. Я Вивасия, – бросила она и пошла к дому, а когда поравнялась с новым соседом, он снова заговорил:

– Могу я называть тебя Ви?

Она моргнула и посмотрела на него пристальнее.

– Меня зовут Вивасия.

На его лице читались то ли открытость и дружелюбие, то ли самонадеянность и ожидание отклика. Она так много времени провела в одиночестве, что утратила способность определять намерения людей.

Откашлявшись, Вивасия припечатала:

– Тебе вообще ни к чему называть меня как-то.

Роб еще что-то сказал, но она пошла своей дорогой.

И на этот раз не обернулась.

33. Вивасия – сейчас

Вивасия бросается к Джеки и кладет руки ей на плечи. Джеки не двигается, тогда Вивасия подсовывает ладони ей под мышки и помогает подняться с колен.

– Пойдем, – говорит она. – Я отведу тебя домой.

К ужасу Вивасии, Джеки не протестует.

Спускаясь с холма, Вивасия ругает себя. О чем она только думала? Зачем позволила матери Келли подняться туда?

Что с ней не так?

Почему она такая… глупая?

Вивасия яростно встряхивает головой, чтобы вышвырнуть из нее слова Чарльза. Они так глубоко засели в ней, и так часто он оказывался прав.

Она глупа. Скоро за ней придет полиция, и что тогда будет с детьми? Джеки внуки неинтересны. Неприятны только лишь оттого, кто их отец.

Они попадут в систему опеки, их будут передавать из рук в руки и выпустят, когда им исполнится восемнадцать.

Вивасия скулит и затыкает кулаком рот.

Джеки, поглощенная собственным горем, не замечает этого.

Когда они спускаются почти до самого подножия холма и их взорам открывается Волчья Яма, Вивасия немного отстает. Прищурившись, смотрит на Джеки, на ее сутулую фигуру, тяжело, будто под тяжкой ношей, опущенные плечи.

Они идут по дороге, и Джеки уже готова свернуть к своему дому, но тут Вивасия протягивает руку и тихонько прикасается к ее запястью.

– Пойдем ко мне, – предлагает она. – Там никого. Рут поведет детей гулять.

Джеки едва заметно колеблется. Однако Вивасия не желает упускать свой шанс. Она берет руку Джеки и слегка сжимает ее.

В прихожей, где мать Келли бывала тысячу раз, Вивасия ощущает, как старый коттедж принимает ту в свое лоно. Стоит мертвая тишина, никаких признаков Рут или детей. Тревога щиплет Вивасию. Где они? Куда Рут увела их? Вдруг дети рассказали все доброй, дружелюбной незнакомке, которая оказалась рядом, когда они проснулись?

Она бежит наверх, бросается в комнату детей и видит пустые кровати.

Потом слышится смешок снаружи. Вивасия открывает окно и выглядывает в сад.

Вот они. У Рут в руках скакалка. Она крутит ее и прыгает так невозмутимо и со знанием дела, как будто она сама – ребенок, а не женщина, которой за семьдесят.

Даллас и Роза таращатся на нее. Как и Вивасия, они словно не верят своим глазам.

Вивасия тихо закрывает окно, спускается вниз, проходит на кухню мимо Джеки, которая так и стоит в прихожей, и включает чайник.

Достает гранулированный кофе, насыпает три полные чайные ложки, чтобы был хороший, крепкий, ищет чашки и молоко, скорее ощущая присутствие на кухне Джеки, чем слыша ее. Обернувшись, видит, что Джеки уставилась на стоящий посреди кухни стол. По мнению Вивасии, так и должен выглядеть настоящий семейный стол: липкие пятна от пролитого пару дней назад за завтраком сока, сломанный пополам одинокий карандаш, брошенная резинка для волос, которую Вивасия безуспешно пыталась использовать, причесывая Розу…

Джеки грузно опускается на стул и смотрит в стену перед собой.

Вивасия думает о том клочке бумаги с написанным на нем именем Джеки. Лицо ее горит, ей стыдно, что она его утаила.

Я – чудовище.

Чайник со щелчком выключается. Обе женщины вздрагивают. В тот же момент раздается легкий скрип открываемой террасной двери. Первой появляется Рут, и, когда она понимает, кто сидит за столом, на ее лице в равной мере отображаются и тревога, и радость.

Джеки, повернув голову и увидев три фигуры в дверях, резко отворачивается и сжимает руки в кулаки.

То, что было запланировано, происходит – принудительная встреча, но теперь Вивасия в замешательстве: Джеки сердито смотрит на нее, Рут стоит в дверях, загораживая проход Розе и Далласу.

Молчание нарушает Рут.

– Сделать вам чая? – наконец зайдя на кухню, спрашивает она. По пути приобнимает Джеки и произносит: – Мне очень жаль.

Джеки не двигается и никак не реагирует на объятие Рут.

Долго тянется тишина. Джеки, сидя на стуле, выпрямляет спину.

– Кофе, – говорит она вдруг, но, вообще-то, рявкает: – Я буду кофе!

Вивасия выдыхает.

Теперь она как на иголках. Будущее детей зависит от того, что произойдет дальше.

– Входите, дети, – говорит Вивасия, радуясь тому, что ее голос звучит почти как обычно.

Правильно было бы представить их друг другу. Да, нужно это сделать, чтобы придать естественности этой сцене. Но в ней нет ничего неестественного.

Рут в очередной раз проявляет сообразительность.

– Дети, – зовет их она, – помогите мне накрыть на стол. Первый, кто отнесет коробку с печеньем, получит на одну штуку больше.

Близнецы молнией бросаются к ней; они уже совсем не те апатичные, недокормленные заморыши, какими явились сюда. Вивасия, проведя с ними достаточно времени, понимает: сейчас ими движет не голод, а детское желание выполнить задание и получить в награду угощение.

Роза действует быстрее и решительнее, она – вожак. Проскользив по полу ногами в носках, она пытается затормозить рядом с Рут, однако, немного не рассчитав, врезается Рут в бедро. Та комично изображает, что потеряла равновесие. Роза едва слышно смеется, хватает коробку с печеньем и осторожно тащит ее на стол, Даллас идет следом.

Вивасия присаживается на стул и смотрит на Джеки. Та не сводит глаз с Розы, но при этом выражение лица у нее какое-то неопределенное.

Подходит Даллас, прислоняется к сестре. Роза аккуратно берет из коробки три печенья. Одно передает Далласу. А дополнительное, «победное», разламывает пополам и половинку тоже сует брату.

Вивасия слышит вздох Джеки. И пользуется моментом.

– Дети, – говорит она, – это Джеки. А это, – поворачивается к их бабушке, – Роза и Даллас.

Джеки снова вздыхает, теперь взгляд ее сосредоточен на столе.

Подходит Рут и ставит перед Джеки кружку. В воздухе разливается аромат свежего кофе.

Джеки берет кружку в руки, поднимает глаза на детей и говорит им:

– Привет.

Голос у нее хриплый, и произнесенное одно-единственное слово почти не слышно, его заглушает смех Розы.

Дети не отвечают, но бросают на нее любопытные взгляды.

Вивасия не хочет переусердствовать. Если она станет слишком давить, продержит малышей на глазах у Джеки слишком долго, не перекроются ли мысли о том, кто их мать, мыслями о том, кто отец?

Тревожное волнение осязаемо. Вивасия представляет, что оно распространяется, как вирус, переносится по воздуху и окутывает Джеки. Вивасия бросает взгляд на Рут. Ей лучше знать, что чувствует Джеки. Насколько той тяжело видеть детей своей дочери, которые одновременно являются детьми человека, фактически ее убившего.

На глаза Вивасии наворачиваются слезы.

«Нет, – напоминает она себе. – Это сделал не он, а я».

Рут встречается с ней взглядом и тут же произносит, обращаясь к детям:

– Эй, ребята, мы с вами полили только половину сада. Вы поможете мне со второй?

Роза и Даллас как один поворачиваются. С печеньем покончено. Они выбегают на террасу, а оттуда – в сад.

Вивасия бросает на Рут благодарный взгляд.

– Трудно поверить, что там все так высохло, ведь было столько дождей! Как быстро меняется погода… – тараторит Рут, следуя за детьми.

За дверью она берет в руки принадлежавшую Кей старую металлическую лейку, которую Вивасия не видела много лет. Она удивляется: где Рут ее откопала?

Джеки резко встает, ножки стула скребут по полу.

– Мне нужно идти, – заявляет она. – Я должна поговорить с полицией.

– Ох… – Сердце в груди Вивасии вздрагивает, и она поднимается на ноги. Кофе Джеки, почти нетронутый, дымится на столе. – Ты бы осталась, – просит Вивасия. – Поела чего-нибудь… – Она беспомощно умолкает и глядит в сад.

Роза стоит у изгороди на своем дежурном посту и смотрит на невидимый холм, откуда они пришли.

У Вивасии перехватывает горло. Роза будет стоять там вечно? Что она видит? Последние дни, проведенные ею в фургоне? Живую или мертвую мать? Неужели вчерашние картины навсегда останутся запечатленными в ее памяти или эти воспоминания со временем потускнеют и сотрутся?

– Я ненавидела тебя. – Голос Джеки низкий и резкий.

Вивасия вздрагивает и поворачивается к женщине, которую знала всю жизнь.

– Если бы ты смогла удержать своего мужа, сделать его счастливым, он не заинтересовался бы Келли, – добавляет Джеки.

Вивасия опускает голову, глаза ее наполняются слезами.

Она не замечает, что Джеки ушла, пока не щелкает замок тихо прикрытой входной двери.

Вивасия снова опускается на стул за столом.

Рут сегодня опять приходит на подмогу. Вивасия не может удержаться от мыслей о Чарльзе: когда погибли Кей и Стефани, он не утешал ее, а увидел в этом возможность для насилия.

Рут остается у нее, занимается всякой всячиной, собирает на стол, играет с детьми – поручает им разные дела, облекая это в форму игры. Как делали бы Кей и Стефани.

Позже они все сидят в гостиной. Дети – в окружении игрушек. На полу разбросана колода карт. Телевизор включен, создает фоновый шум. Рут, похоже, решила остаться здесь на вечер. Вивасия благодарна ей за это.

Она пытается приободриться. По ее расчетам, прошлый вечер должен был стать для нее здесь последним, но сегодняшний точно им станет. Ей хочется запомнить это ощущение семьи, сохранить его на те годы, которые она проведет в пожизненном заключении.

Она сидит на диване, поджав под себя ноги. Шторы раздвинуты. За окном виден дом Джеки. Вивасия даже не пытается наблюдать за ним.

На кухне у Джеки горит свет. В окнах часто мелькает ее тень, как будто Джеки расхаживает взад-вперед.

О чем она думает, меря шагами комнату? О том, что Вивасия, хотя и ненамеренно, отняла жизнь у ее дочери, все-таки должна расплатиться за это, представ перед судом? Или в ее мыслях – Роза и Даллас, то, что она увидела, бросив мимолетный взгляд на их жизнь вместе с Вивасией здесь, в этом коттедже?

Вивасия переводит глаза с дома Джеки на дорогу, чутко прислушивается, не доносятся ли с холма звуки автомобильного мотора и сирен, не мелькнут ли лучи фар или синих проблесковых маячков.

Звякает мобильник, оповещая, что пришло сообщение. Вивасия смотрит на стол, где он лежит. Она не выключает телефон с тех пор, как было найдено тело Чарльза, а потом детей официально передали под ее опеку.

Вивасия берет телефон и видит текстовое сообщение.

Привет, Ви. Просто хотела спросить, не захотят ли Роза и Даллас завтра поиграть у нас? Пока погода хорошая, Оливер, Купер и Бейкер с удовольствием купаются в бассейне. Дай мне знать, Эстер, xoxoxo[8].

Вивасия молча передает мобильник Рут и задумчиво наблюдает, как та читает сообщение. Старшие дети Эстер примерно такого же возраста, как Роза и Даллас. Оливеру – восемь, Куперу – шесть, Бейкер, младшей и единственной девочке, – пять.

Вивасия смотрит на Розу и Далласа, склонивших голову друг к другу. Они играют в какую-то сложную игру с картами, которые змеей тянутся по ковру к камину.

Играли ли они с другими детьми в прошлом? Были ли дети в их коммуне (так начала называть это место Вивасия)?

Как бы то ни было, а Роза и Даллас теперь не в коммуне. Они здесь, в реальном мире, и независимо от того, что произойдет с Вивасией, они никогда не вернутся в то ужасное, голое и пустынное место на вершине холма.

Мысли ее текут дальше, простираются вперед. От нее зависит, какое будущее ждет этих детей. Чем больше людей увидит их здесь, узнает их, тем больше вероятность, что их полюбят, как полюбила Вивасия.

Она думает об Эстер: что ей известно об этой женщине? Вообще говоря, не так много. Она знает, что у Эстер трое детей, есть деньги, время и желание обеспечить их всем, чего они хотят.

В прошлом Вивасия насмехалась над тем, что Эстер чересчур трясется над своими детьми, типичная «вертолетная мамаша». Но она привлекает детей ко всему, чем занимается сама: к ежедневным прогулкам, к выпечке этих ужасных на вкус, но полезных для здоровья веганских бананово-ореховых кексов… Хотя Эстер располагает средствами, она не тратит их на няню или помощницу по хозяйству.

– Я видела их бассейн, он очень красивый! – Рут закончила чтение и отдает Вивасии телефон.

Та берет его, и мысли ее переходят от Эстер к женщине, живущей в доме через дорогу. Вивасия поворачивает голову, чтобы снова посмотреть в окно. Свет по-прежнему горит, и Джеки в доме.

Почему она не звонит в полицию?

Почему не позвонила раньше, как только вышла отсюда?

Почему я до сих пор не арестована?

Вивасия сползает со стула и опускается на колени рядом с Розой. Девочка взглядывает на нее большими зелеными глазами с золотистыми вкраплениями, как на мраморе. Вивасия едва удерживается от вздоха. Какая же красавица эта малышка!

В памяти вспыхивает образ, очень отчетливый, какой девчушка пришла сюда: зеленая кожа, глаза красные, как небо на рассвете, предвещающее дождь библейского размаха, тонкие как палки руки, выпяченный живот. Теперь благодаря любви, заботе, свежему воздуху, физической активности она выглядит нормально.

Вивасия гладит Розу по щеке. Снаружи близнецы прекрасны. Они дадут фору детям Эстер, несмотря на все ее деньги. Но что внутри?

Роза отстраняется от руки Вивасии и поворачивается к Далласу. Хотя она не трогает его, он вздрагивает, смотрит на нее, будто она позвала его по имени.

Они ведут неслышный разговор. Вивасия в этом уверена. Признаки этого таковы: Даллас выпячивает губы, словно глубоко задумался в ответ на то, что «сказала» ему Роза; наконец они разом кивают. Одинаковое движение головой.

Роза поворачивается к Вивасии.

– Мы останемся здесь, – произносит она четко и внятно.

Вивасия ахает, бросает взгляд на Рут, которая улыбается сквозь слезы, свободно текущие по лицу.

Роза говорила совсем мало, и каждый раз это происходило, когда она была сильно расстроена.

Сейчас они впервые услышали ее речь, не вызванную каким-то тяжелым переживанием.

Мы останемся здесь.

Полное значение этих слов доходит до Вивасии не сразу и обрушивается на нее, как удар.

Боже, как она этого хочет! Она хочет, чтобы эти дети остались в ее доме, среди этих людей. Иного она никогда и не желала, но ей в этом отказывали.

Теперь, когда желаемое так близко, у нее опять все отнимут. Она знает, что заслужила наказание, но как же не хочется терять обретенное счастье.

Вивасия упирается руками в ковер и встает.

– Рут, ты не против, если я схожу за дорогу?

Старая женщина проводит рукой по лицу.

– Конечно, моя милая, – улыбается она. – У нас тут все будет хорошо, верно, дети?

Роза и Даллас глядят на Рут, которую знают всего один день, и возвращаются к игре.

По пути к дому Джеки надежда кружит и пляшет в душе Вивасии. Сходя с тротуара, она на миг ощущает гнев. Злится на несправедливость мира.

Но потом в ушах звучит его голос: «Ты убила ее, потому что ты убила меня. Я говорил тебе, чтобы ты со мной не связывалась».

И тут тяжесть возвращается, давит на сердце, стягивает и сжимает в кулак легкие.

Когда Вивасия оказывается у дома Джеки, она почти плачет.

Дверь не заперта. Вивасия распахивает ее, и все прошедшие годы с криком набрасываются на нее. Она приходила сюда, поднималась наверх, в спальню Келли, и неизменно заставала подругу в постели. Келли так же свободно заявлялась к ней, входила без стука. Вся деревня не запирала двери. Продолжали жить по английским традициям прошлого века.

Сейчас она впервые задумывается: как почувствовали себя старожилы, когда увидели возводимые вокруг поселка ограждения и ворота?

Теперь все запирают двери.

Вот почему Вивасия немного испугалась, увидев, что дверь Джеки не на замке.

Она набирает в грудь воздуха, бросается внутрь и кричит каким-то не своим голосом:

– Есть кто?!

– Да, я тут. – Из кухни слышатся шаркающие шаги. – Спасибо, что зашли, я так понимаю, это… Ох… – Джеки умолкает, видя, кто к ней пришел. – Это ты.

Сердце Вивасии отбивает в груди барабанную дробь.

– А кого ты ждала? – спрашивает она.

Джеки пожимает плечами и прислоняется к косяку кухонной двери.

– Эту инспекторшу, Димински.

Хотя правильная фамилия инспектора Демоски, Вивасия не поправляет.

– А, – говорит она. – Я… я надеялась поговорить с тобой до того, как ты… позвонишь в полицию.

Джеки негромко фыркает:

– Тогда ты лучше войди. Полагаю, это касается и тебя тоже.

Вивасия быстро проходит по коридору в ярко освещенную кухню. Джеки стоит перед нею, а она будто язык проглотила. Все, что хотела сказать, сидя дома, куда-то улетучилось. Сейчас Вивасия думает только о том, сколько у нее осталось времени, чтобы повлиять на решение Джеки, прежде чем появится инспектор Демоски.

Вивасия неловко топчется напротив Джеки на кухне, где бывала тысячу раз. Тут чем-то пахнет – нотки кокоса, тропический аромат сильно бьет в нос Вивасии.

Это запах Келли.

Он пробивался сквозь запахи сигарет и алкоголя, по нему всегда можно было узнать ее подругу.

Вивасия вдыхает аромат и оглядывается, чтобы понять, откуда он.

А вот откуда: на подоконнике горит ароматическая свеча.

Вивасия смотрит на нее. Джеки следит за ее взглядом.

– Она купила духи, помнишь? За сотню фунтов. Она ведь не работала, верно? Я спрашивала ее, откуда деньги. Она мне не сказала.

Вивасия кивает. Ей известно, где Келли брала деньги. В кошельке Джеки. Но она ей ничего не скажет. Обещала Келли, и теперь это меньшее, что она может для нее сделать.

– После того как она ушла, дом был… В нем стало пахнуть нормально. Но я… я не могла этого выносить. Вот и купила эту штуку. – Джеки дерзко вскидывает подбородок, как будто Вивасия собирается поднять ее на смех.

А Вивасия умиляется, никогда она не замечала в Джеки такой сентиментальности.

– Надеюсь, ты не откажешься от кофе? – спрашивает Джеки. – Чайник только что вскипел.

Вивасия втягивает в себя воздух. Неожиданно, что в этом доме ее захотели чем-то угостить.

– Да, с удовольствием, – отвечает она.

Джеки смотрит на нее долгим взглядом, после чего отворачивается и начинает возиться у кухонного стола. Она проворно выдвигает ящики, открывает шкафчики, достает ложки и сахар, с шуршанием вскрывает новый пакет молотого кофе.

– Возьми молоко сама, если хочешь, – предлагает Вивасии.

Вивасия делает это и в мучительной тишине ждет, пока Джеки наполнит две чашки. Та украдкой косится на нее и, чуть выдвинув ящик перед собой, опускает в него что-то сквозь щелочку.

Что сегодня на уме у Джеки, Вивасия не знает. Она страшится завести разговор, потому что абсолютно уверена: все ее будущее зависит от этого импровизированного свидания за чашкой кофе.

Сглотнув застрявший в горле комок, Вивасия заставляет себя начать:

– Я бы все отдала, чтобы вернуть ее. Чтобы он никогда не появлялся здесь, а вместо него тут осталась Келли.

Джеки сухо усмехается:

– Но тогда ты не получила бы их детей, верно?

Прекрасная затравка. А время иссякает.

– Даллас и Роза нуждаются во мне, – храбро заявляет Вивасия, а у самой поджилки трясутся. – Им нужны любовь и стабильность. Я могу дать им это.

Джеки набирает в грудь воздуха, чтобы ответить, но Вивасия опережает:

– И ты им тоже нужна. Вы родные, кровные родственники, Джеки.

Та, глядя в окно, произносит:

– Слишком поздно для всего этого.

Досада копится внутри у Вивасии, бьется в горле, обжигает его. Никогда она не орала, но прямо сейчас готова сорваться и устроить скандал эпического размаха в стиле Келли.

– Ничего не поздно! – кричит она. – Ты можешь все это прекратить, позволить мне остаться здесь, любить их, и сама тоже можешь их любить! Я знаю, если ты только дашь им шанс…

– О чем ты говоришь – «позволить тебе остаться здесь»?! – рявкает Джеки.

– Не сдавай меня, не сообщай в полицию о том, что я сделала. Пожалуйста. – Как только эти слова вылетают изо рта, Вивасия закрывает лицо руками.

Она пришла сюда не для того, чтобы молить о пощаде. Она хотела уговорить Джеки остаться в жизни детей. Или, может, это себе она так сказала, а на самом деле подсознательно планировала другое?

Джеки, обойдя вокруг стола, приближается к ней. Вивасия отступает назад и слышит:

– Димински придет сюда не из-за тебя, идиотка.

– Ч-что? – Вивасия хмурится. – Что ты имеешь в виду?

Джеки, будто ее оставили последние силы, опускается на стул. Лицо у нее гранитное, взгляд ледяной. Только неудержимо трясущиеся губы выдают ее состояние.

– Ты не убивала Чарльза, – шепчет она. – Это сделала я.

34. Вивасия – сейчас

Гнев потопом смывает страх и боль Вивасии. Все те чувства, что терзали ее больше года, усилившиеся с момента, когда Чарльз вылез из своей водяной могилы, утекают, пока не остается одна лишь жгучая, испепеляющая все ярость.

– Зачем?! – Голос Вивасии хриплый, грубый, она потрясена настолько, что он стал совсем чужим.

Рот Джеки отвратительно кривится.

– Затем, что я знала: ничего хорошего из этого не выйдет. С первого раза, как только я увидела его, мне стало ясно: от него добра не жди. – Джеки смеется, но смех ее горек и холоден. – Ей так легко было заморочить голову. Она была как сорока: увидит что-нибудь новое блестящее и бросается туда, а что внутри, даже не думает.

– Но почему ты его убила? – Вивасия искренне недоумевает.

– Потому что думала – если он исчезнет, она вернется домой. – Челюсти Джеки по-прежнему напряжены, но глаза выдают эмоции.

– Ох, Джеки… – Вивасия закрывает глаза.

– Она всегда возвращалась! – визгливо кричит Джеки. – После любых пьянок-гулянок всегда приходила домой.

И на этот раз пришла бы, если бы не была заперта в фургоне вместе с детьми.

Вивасия понимает это. Джеки тоже. Тем не менее злость снова пиками колет Вивасию.

– Как?! – бросает она. – Каким образом ты его убила? – И чувствует, что ее руки сжимаются в кулаки, а ногти впиваются в ладони.

Джеки, точно лунатик, подходит к мойке: она шатается, придерживается за стол, ударяется бедром о спинку стула. Подойдя, открывает ящик рядом с раковиной, достает оттуда что-то и держит, зажав в ладони.

– Что это? – шипит Вивасия.

Джеки молчит, тогда Вивасия бросается к ней и хватает за запястье.

Джеки не разжимает руку, и Вивасия начинает разгибать ее пальцы один за другим, пока Джеки не вскрикивает. Тут что-то падает на пол.

Вивасия наклоняется, чтобы поднять.

– Осторожнее, – опасливо предупреждает Джеки.

Услышав ее, Вивасия поднимает и бросает на стол завернутый в пищевую пленку пакетик.

– Что там? – спрашивает она.

– Наперстянка, болиголов, белладонна. – Джеки говорит совсем тихо.

Вивасии приходится напрягаться, чтобы расслышать. Потрясенная, она мотает головой:

– Ты не знаешь, что именно?

Джеки смотрит ей прямо в глаза. По этому взгляду Вивасия сразу понимает, каков ответ.

– Все сразу?! – ахает она.

Джеки пожимает плечами.

– Ты отравила его. – Вивасия хватается за край стола.

Она мысленно отправляется в прошлое, в те времена, когда Кей учила ее, какие растения встречаются в Волчьей Яме. Лекарственные травы, ядовитые, тихие убийцы.

Вивасия вспоминает Чарльза в тот вечер. Как сперва он показался ей пьяным, а потом, когда посмотрел на нее глазами с огромными, расширенными зрачками, она подумала, что он чем-то накачался.

Вдруг Вивасия замечает, что лицо у нее мокрое. Она сердито вытирает щеки.

– Ты позволила мне поверить, что я в ответе за его смерть? – Вивасия снова переходит на суровый тон, голос у нее ломается. – Я думала, что меня посадят в тюрьму. Все это время, целый год, я считала, что по меньшей мере отправлюсь в ад!

– В чистилище! – кричит Джеки, и Вивасия вздрагивает. – Вот куда попаду я, после того как отсижу свой срок.

Силы покидают Джеки. Она опирается на раковину и так крепко вцепляется в ее край, что костяшки пальцев белеют. Спина, и без того уже согнутая годами тревог и беспокойства за дочку, которая уже никогда не вернется домой, сегодня ссутулилась еще сильнее.

– В любом случае убирайся! – раздраженно бросает Джеки. – Тебе нечего тут делать!

Все потеряно. Не для Вивасии, как она себе представляла, а для Джеки.

Вивасия не чувствует себя победительницей. Она проиграла. Ей не удалось объединить бабушку с внуками.

Вивасия вспоминает, каким важным человеком была для нее Кей, как та делилась с ней мудростью. Сколькому научила. Иногда Вивасия предпочитала общаться с бабушкой, а не с матерью.

У Розы и Далласа теперь такого человека не будет.

Она открывает рот, чтобы еще раз обратиться к Джеки с мольбой, но не успевает заговорить, как раздается стук в дверь.

– Миссис Дженкинс? Здравствуйте.

Джеки замирает, услышав голос инспектора Демоски. Через пару секунд инспектор появляется на кухне.

– Ах, добрый вечер, мисс Ломакс, – приветствует она Вивасию.

– Уильямс, – хором поправляют ее Джеки и Вивасия.

Они встречаются взглядами. Странная связь возникает между ними от этой мелочи.

– Я так понимаю, вы хотели поговорить со мной? – Ола Демоски сосредоточивает свое внимание на Джеки.

– Она хотела спросить о Келли, когда можно будет заняться подготовкой к похоронам, – встревает Вивасия. И это чушь. Джеки наверняка была уже полностью проинформирована, как и сама Вивасия, когда дело касалось смерти Чарльза. Но она продолжает импровизировать на ходу: – Джеки была в шоке, когда вы обрушили на нее тяжелые новости, это понятно. Нужно, чтобы вы напомнили ей кое-какие детали. – Вивасия почтительно опускает глаза и заламывает руки, разыгрывая роль.

Весьма сожалеем, что побеспокоили вас, но мы не из тех людей, с которыми случаются подобные вещи, вы должны нас простить.

Ола смягчается.

– Разумеется, – кивает она. – Все, что вы хотите узнать. Я помогу вам, чем смогу.

Джеки застыла неподвижно, как олень в свете фар. Глаза ее мечутся между Вивасией и Олой.

– Садитесь, инспектор, – наконец выдавливает она. – Хотите чая или кофе?

Ола качает головой, благодарит. Деловито, но по-доброму предлагает Джеки тоже сесть.

Вивасия подходит к Джеки и кладет руку ей на плечо.

– Все хорошо, дорогая, – щебечет она. – Инспектор Демоски напомнит нам обо всем. Ты хочешь, чтобы я задала ей твои вопросы?

Джеки глядит на Вивасию, а та шлет ей безмолвное сообщение: «Придумай какие-нибудь вопросы. Если нет, это сделаю я. Ты не донесешь на себя, Джеки».

Решение принято. Это несложно. Если бы Джеки действительно хотела признаться в своем грехе, она сказала бы полиции обо всем еще сегодня утром.

Она не выложит свою ужасную правду.

Жизнь будет продолжаться.

Роза и Даллас не останутся без бабушки.

Ведь не останутся?

Вивасия обрывает зрительный контакт. На столе лежит замотанный в пленку пакетик со страшным секретом Джеки внутри. Одним мимолетным движением Вивасия смахивает его в мусорное ведро. Поворачивается к окну и смотрит на улицу.

Там тьма чернущая. Накрыла все. Даже луна затянута тучами. Дом Вивасии, его обитатели, колодец Девы – ничего не видно этим вечером.

Она слышит, как Джеки вздыхает, готовясь заговорить.

– Моя девочка… – тихо произносит она. Голос ее дрожит. – Когда я смогу ее похоронить?

– Зачем ты это сделала? – спрашивает Джеки, как только Ола уходит.

– Чистилище, – отвечает Вивасия.

Джеки в замешательстве склоняет голову набок.

– Ты получишь свое наказание, как и я, – говорит Вивасия. – Ты накажешь себя сама, тебе жить с тем, что случилось. Я отбываю тот же срок за решеткой, что и ты. Потому что не должна была быть рохлей. Мне надо было вышвырнуть Чарльза из дому, как только он в первый раз меня унизил. Нужно было уделять больше внимания Келли, а не думать только о себе, о своих проблемах. Если бы я так делала, все могло бы сложиться по-другому.

Но вместо наказания нам дали второй шанс. На счастье, Джеки! Взамен за этот дар, за этих детей, мы можем обеспечить Розе и Далласу самую лучшую жизнь, какая только могла бы у них быть, в надежде, что, когда мы покинем этот мир, нас будет ждать Келли. Она простит нас и будет знать, что мы постарались как могли вырастить ее детей.

Джеки издает какой-то гортанный звук, и Вивасия приближается к ней.

– И ты сделаешь это вместе со мной. Ты будешь бабушкой этих чудесных детей. Расскажешь им и о Келли, и о себе, чтобы они знали, как их любят. И когда твоя жизнь завершится, ты к тому моменту расплатишься сполна, и Келли будет об этом знать.

Джеки на глазах меняется. Она отчаянно мотает головой, слезы текут по глубоким морщинам, избороздившим лицо. Руки вслепую тянутся вперед, пытаясь нащупать что-то невидимое.

Вивасия делает глубокий вдох и приближается к ней.

Больше никто ничего не говорит. Слова не нужны. Может быть, они понадобятся в скором будущем. А пока обе женщины стали едины.

Для Вивасии это странное, новое чувство.

Она ощущает боль в спине. Рассеянно потирает плечи. Ей знакома эта боль. Так уже было, после того как Чарльз окончательно ушел от нее. Ее тело так долго пребывало в напряжении; эта боль – ощущение покидающей тело занозы. И в этот момент Вивасия вдруг чувствует, что устала до изнеможения, и тянется за чашкой с кофе, до сих пор не тронутой, но еще дымящейся на столе.

– Нет. – Джеки встрепенулась, ее глаза расширены.

Она забирает у Вивасии чашку. Берет и свою тоже, подходит к раковине и ставит обе туда. Достает из буфета слева от себя сливочный ликер с сахарной корочкой у крышки, вероятно оставшийся с какого-то давнего Рождества, когда у Джеки были поводы для радости.

Вивасия смеется, и этот звук непривычен для ее ушей.

– По капельке, – говорит она. – Потому что на нас теперь лежит общая ответственность, верно?

Джеки кивает, наполняет крошечные рюмки и подает одну Вивасии. Свою держит на весу.

– За новое начало? – произносит она вопросительно, и в ее голосе звучит нерешительность.

То, что она колеблется, ищет руководства, наполняет Вивасию невероятной силой, она даже не догадывалась, что обладает ею. Они поменялись ролями: теперь Вивасия главная, а Джеки будет ее слушаться. Понимание этого оказывает сильное воздействие.

– За новое начало, – кивает Вивасия и чокается с Джеки.

На холодильнике у Джеки – открытка.

– Ты думаешь, она правда была в Барселоне? – Вивасия не может оторвать от открытки глаз.

– Я не знаю. – Джеки смотрит испуганно. – Возможно, что была. Я правда надеюсь, что она ездила куда-нибудь, когда не бывала дома.

В комнате густым облаком висит печаль, обволакивает их, пока они смотрят на открытку. Каждая думает о своем.

– Этот мужчина, который погиб… – нарушает тишину Джеки, – ты ему нравилась.

Вивасия пожимает плечами:

– Я его совсем мало знала.

Но это неправда. Она его знала. И вдруг параллель становится очевидной. Он был как Чарльз – отщепенец, приехал сюда, сближался с местными, заигрывал с нею.

Заметил ли он ее слабость в тот раз, когда они впервые встретились?

Какова была его цель?

Вивасия качает головой. Этого ей никогда не узнать. И она этому рада.

Уже совсем поздно, когда Вивасия берет рюмки и несет их в раковину. Она провела у Джеки несколько часов и жалеет, что не взяла с собой мобильник, чтобы отправить сообщение Рут. Теперь, когда у нее появилась семья – дети и Джеки, – ей нужно постоянно иметь при себе телефон. А кроме того, есть друзья, которые хотят устроить совместные игры детей.

– Эстер пригласила Розу и Далласа покупаться у них в бассейне! – кричит Вивасия Джеки. – Может быть, ты тоже захочешь пойти?

Вивасия улыбается, услышав ответ Джеки из соседей комнаты:

– Пфф! Ты можешь представить себе меня, сидящую там, среди этих людей?

– Могу, – тихо говорит Вивасия. – Они хорошие люди. Достойные, добрые.

– Может быть, – ворчливо отзывается Джеки.

«Значит, придется наводить мосты», – думает Вивасия. Не только между нею и Джеки, но и между старожилами и свежей кровью. Это можно сделать. Рут, например, уже сделала. Вивасия движется в том же направлении.

Она споласкивает рюмки, задумчиво вытирает их, размышляя о будущем. Берет кофейные чашки и собирается уже подставить их под струю воды, как вдруг замирает. Приглядевшись, видит что-то белое, вроде маленького лепестка, прилипшего к краю. Вивасия берет вторую чашку, подносит ее к лицу, прищуривается. На дне среди кофейной гущи плавают такие же частички.

Она вспоминает свое удивление, когда Джеки предложила ей выпить кофе. Как та украдкой готовила его, оглядываясь через плечо. Вивасия отводит глаза. Джеки приоткрывала ящик, доставала из него что-то, потом послышался звук, как будто вскрывали пакет с кофе. Она так подумала, но звук был больше похож на разматывание пищевой пленки.

Вдруг у Вивасии пересыхает во рту. Она оставляет чашки и заглядывает в буфет. Какой кофе заваривала Джеки? Пакет из-под кофе наполовину пуст, а не только что открыт.

– У тебя все в порядке? – Джеки стоит в дверях, опираясь на косяк и скрестив на груди руки.

Вивасия натянуто улыбается:

– Да, вымою посуду и пойду.

Джеки не успевает ничего сказать, как Вивасия выплескивает содержимое чашек, споласкивает их водой, выдавливает жидкое мыло и тщательно оттирает их.

Спиной чувствует на себе взгляд Джеки.

Раньше, помогая Джеки принять единственно верное решение, Вивасия ощутила мощный прилив сил. Сейчас эти силы помогают ей чувствовать себя женщиной, которая не боится быть самой собой.

Она открывает дверцу шкафчика под раковиной, вынимает оттуда бутылку с отбеливателем, откручивает крышку и наливает изрядную порцию в каждую чашку.

За спиной у нее Джеки резко втягивает в себя воздух.

Выпрямившись, Вивасия оборачивается и пристально смотрит на мать своей подруги.

– Пусть немного поотмокают, – говорит она и улыбается, холодно и непреклонно, чтобы Джеки поняла: она знает. – Увидимся завтра. Спокойной ночи, Джеки.

Приближаясь к своему коттеджу, Вивасия видит в окне лицо Рут.

Шагая по дорожке к входной двери, Вивасия напоминает себе, что теперь свободна. По-настоящему свободна, раз над ней больше не нависает мрачный призрак ареста. Она может начать жизнь сначала, завязать в поселке новые знакомства, от которых почти отказалась.

Вивасия поеживается. Ей нравится ощущение своей силы и восторга перед предстоящими изменениями к лучшему вместо дурных предчувствий, которые она так часто испытывала.

Как только Вивасия заходит в дом, Рут обнимает ее и сообщает, что Роза и Даллас уже в постели. В последний раз, когда она к ним заглядывала, дети крепко спали. А знает ли Вивасия, что Даллас спит с полузакрытыми глазами?

– Я заметила, – отвечает Вивасия, улыбаясь, и желает Рут спокойной ночи.

Проверив, как там дети, Вивасия опускается на диван и наслаждается осознанием, что может спокойно сидеть, пока не решит, что пора ложиться. Что ей не нужно крадучись ходить по дому, тайком выглядывать из-за штор, бояться, не едет ли полицейская машина, не постучит ли в дверь нежданный гость.

Она думает о Джеки, о ее признании, о кофейных чашках и о том, что в них болталось.

Не в одной, а в обеих.

От этого Вивасию пробирает холодок. Если Джеки собиралась покончить с собой, то хотела забрать и ее.

Но Джеки этого не сделала.

Они обе теперь свободны.

Мучения, продолжавшиеся дни, недели, годы, близятся к концу. Свет появился в конце очень длинного и темного туннеля.

Вивасия с наслаждением принимает ванну. Ей теперь ни к чему торопливо мыться под душем, готовясь к встрече с представителями закона. Вода водоворотом утекает в сток, вместе с нею туда же отправляется страх, что этот вечер станет для нее последним на свободе.

Чистая, отмытая, обновленная, Вивасия заворачивается в полотенце и поднимает с пола джинсы. Порывшись в заднем кармане, извлекает оттуда смятый пакетик.

Яд Джеки.

Вивасия размышляет: станет ли Джеки проверять, лежит он в ее мусорном ведре или нет? Представляет, как та заглядывает в ведро, вытряхивает оттуда весь мусор, роется в нем.

Нет, не стоило оставлять отраву в доме Джеки. Вивасии не хочется думать, что пожилая женщина в какой-нибудь тяжелый день могла бы приготовить себе роковой напиток.

Действительно, признаёт Вивасия, то, что пакетик с отравой здесь, дает своего рода гарантию безопасности.

Чарльз умер. Роб погиб. В Волчьей Яме не осталось больше никого, кто заслуживал бы такой справедливой кары.

Вивасия встает на край ванны, цепляется руками за широкую потолочную балку, которая проходит по всей ширине ванной комнаты. Древесина старая, с глубокими бороздками и зазубринами, которые образовались за сотню лет. В дальнем правом конце балки есть отверстие. Когда-то, видимо, это был сучок в дереве, но со временем он выпал. Это идеальный тайник.

Вивасия засовывает скомканный пакетик с ядом глубоко в дыру.

Перед тем как выключить свет, она видит в зеркале свою улыбку.

35. Дети

Домой.

Роза поняла, о чем подумал Даллас. Он не хотел снова подниматься на холм, к единственному дому, который они знали. Он занервничал, стал беспокойным, но Роза сообразила, что на холм они не пойдут, и посмотрела на брата. Тот мгновенно успокоился, покорился, хватило одного ее взгляда.

Иногда ей приходилось тратить всю свою энергию на то, чтобы унять его. Временами он напоминал ей отца. Тихий, но ненадолго.

Дом, куда их привела женщина, был совсем не похож на тот, из которого они пришли. Начать с того, что он был больше. Чистый и просторный, как дома, которые Роза видела, когда отец возил их куда-нибудь на машине. Вдоль стен – полки с книгами. Книги! Карандаши, ручки и бумага, как будто этой женщине не было никакого дела до жизненных правил.

В ум Розы закралось сомнение.

Она взглянула на Далласа.

Может быть, в этом мире все по-другому.

Глаза Далласа блуждали вокруг, остановились на маленьком ножике, блестевшем на кухонном столе.

Роза привлекла к себе внимание брата.

Может, и тебе стоит здесь быть другим.

Он опустил голову, смирился.

Пока. Но все равно поглядывал на ножик.

Еще тут был сад. Роза это заметила, посмотрев сквозь большие стеклянные двери. Настоящий сад, а не просто кусок земли с разбросанными по нему деталями от старых машин и вытоптанной травой. Его окружал забор с железными прутьями, так что в этом смысле он не слишком отличался от того, на верху холма.

Наверное, они шли каким-то кружным путем, потому что Роза снова увидела небольшое кирпичное сооружение, на котором они сидели, когда женщина нашла их.

Ее дом стоял особняком, в отдалении, но после своей первой вылазки Роза знала, что поблизости есть и другие. Там люди носили красивые костюмы и одевали детей по погоде. В садах были бассейны. В этих домах люди могли читать что хотели, писать всякое, громко разговаривать и открыто пользоваться телефонами. Там было полно таких людей, как та мать с тремя детьми, которых Роза видела раньше. Дети кричали, а взрослые разговаривали уверенно и открыто.

Добрая женщина, которая вывела их из сырости и холода, сказала, что ее зовут Вивасия.

Роза моргнула. Это имя было ей смутно знакомо из какого-то очень далекого прошлого.

Она внимательно огляделась. Воспоминание, еще более старое, чем все прежние, всплыло в памяти. Другой дом, где они когда-то жили…

До того как все началось, они были совсем маленькими и жили в другом месте. Потолок там был таким высоким, что даже папа не мог до него дотянуться. А скользкий и блестящий, оранжевого оттенка пол пестрил какими-то черными пятнышками.

– Сучочки, – объяснила мама. – Так их называют.

Роза посмотрела на свои шнурки. Она не могла завязать их сама. Мама сделала это за нее.

– Двойной узелок, – сказала Роза, чувствуя, что ее лицо, будто шелковым покрывалом, накрыло смущение.

– Это тоже как узелки. – Мама кивнула и провела по доске пола.

Ее палец легко скользил, вздрагивая, когда натыкался на какую-нибудь шероховатость.

В этом месте, с узелками на полу и высокими потолками, устраивали вечеринки. Розе и Далласу разрешали в них участвовать, но только если они хорошо себя вели. Вечеринки всегда начинались с появления сверкающих, красивых женщин, от которых пахло разными цветами. Мужчины были в костюмах, музыка играла мягко и нежно.

Роза всегда клялась Далласу, что не уснет, пока не уйдет последний гость, но ей никогда этого не удавалось.

Когда музыку включали громче, веки у Розы начинали слипаться. Мама относила ее в спальню. На кровати лежали пальто. Даллас уже был там, уютно устроившись среди мехов и кожи.

– Мертвецкий сон, – смеялась мама.

Роза ждала, пока она не уйдет, и наклонялась к Далласу, чтобы проверить. Ничего он не умер, просто спит.

Иногда летом наутро после вечеринки Розу будило солнце. Она оставляла Далласа досыпать и спускалась вниз. Дом по утрам после гостей был другим. Деревянный пол с узелками раскрашен темно-красными лужицами и засыпан какой-то белой пылью вроде муки. Горький, едкий табачный запах висел в воздухе. Некоторые оставшиеся гости валялись на диванах и креслах, свесив ноги через подлокотники.

Именно во время одной из таких вечеринок все изменилось. Случилось это рано, до того как начинался настоящий разгул, как называла веселье мама.

Трехэтажный дом был полон до отказа. Музыка гремела. Роза покачивалась в такт мелодии под цимбалы чокающихся бокалов, тамбурины женского смеха и мужские басы.

В открытых дверях появился новый человек, которого Роза не знала, окруженный четырьмя чемоданами.

– Что за… Какого хрена?! – вскричал он, окидывая взглядом помещение.

Смущение на лицах участников вечеринки, хмурые лица женщин. Альфа-мужчины, расправляя плечи, двинулись на незваного гостя.

Отец, пробравшись между людьми, которые начали ругаться с незнакомцем, легко подхватил Далласа и держал его одной рукой под боком; другой рукой подталкивал к задней двери маму, пока она не взвизгнула:

– Мои вещи!

– Оставь их, – буркнул отец.

Он подошел к Розе, и она с улыбкой на лице протянула к нему руки, ожидая, что ее тоже поднимут в воздух, как Далласа.

Вместо этого отец схватил ее сзади за шею, будто клещами, и процедил:

– Вон.

Такого голоса она у него еще никогда не слышала.

На улице отец погнал их всех по тротуару к автобусной остановке на углу. Начался мелкий дождь. Даллас захныкал.

Мама топнула ногой и ударила отца по руке.

– Ты всегда так делаешь! – крикнула она. – Дом никогда не был нашим, да?! Он никогда не принадлежал нам, верно?!

Они все обернулись и посмотрели на дом, где в каждом окне горел свет. Люди вываливали из дверей на крыльцо. Роза увидела того мужчину, который был с чемоданами. Он продолжал орать с противным красным лицом.

Мама сжала руку в кулак и ударила отца в грудь.

– Почему ты не можешь быть нормальным человеком?! – спросила она резким и визгливым голосом. – Почему не можешь просто зарабатывать на жизнь, как обычные люди?

Отец схватил ее за запястье и толкнул. Она пошатнулась и соскользнула ногой с тротуара в канаву.

– Заткнись! Ты и дня за свою жизнь не проработала! – прошипел он и поднес палец к ее лицу, почти коснувшись носа. – Просто заткнись, или я оставлю вас всех прямо здесь.

Мама закрыла лицо руками:

– Лучше бы я их послушалась. Они были правы. Ты просто дерьмо. Настоящее дерьмо. Все, что ты говорил о Вивасии, неправда. С нею все в порядке. Это все ты. Ты затравил ее. Ты никчемный, пустой, мерзкий, лживый пройдоха. Бедная девочка. – Плечи ее вздрогнули от рыданий. – Бедная, бедная девочка.

Даллас таращился на них. Он перестал хныкать и наблюдал за родителями, явно потрясенный материнской вспышкой.

Мама села на поребрик. Она больше не плакала, и Розе показалось, что мама очень-очень устала.

– Теперь я – Вивасия, – сказала мама. – Я в ее туфлях.

Роза уставилась на мамины ноги, недоуменно наморщив лоб. Она не знала женщину, о которой говорила мама, но на ней точно были ее собственные туфли – серебристые, искрящиеся и красивые, разве что немного затертые.

Отец закрыл глаза и провел рукой по лицу.

– Заткнись, – повторил он. – Просто сиди тихо и жди здесь. – Отец собрал их в кучку. – Никуда не уходите.

Он быстро зашагал туда, откуда они пришли.

– Мои вещи! – крикнула мама. – Забери мои чертовы вещи, Чарльз!

Роза следила, как отец скрылся в ночи. Она засомневалась, вернется ли он. Представила себе жизнь без него, только с мамой и Далласом.

Она снова сможет называть маму мамочкой.

Дождик перестал. Серые тучи разошлись. Что-то сверкнуло в небе, остался мерцающий след.

Падающая звезда.

Роза загадала желание.

Отец вернулся с сумкой на плече и оттопыренными карманами. Подъехал ночной автобус; отец подсадил в него Далласа. Сверкнули синие огни катившей по улице полицейской машины. Роза, залезавшая в автобус последней, увидела, как машина резко затормозила. Человек с чемоданами был там. Он вцепился пятерней себе в волосы, лицо его было по-прежнему красным.

– …Мой дом! – услышала она его слова. Он кричал, лицо его побагровело. – Все эти люди в моем доме! Похоже, они жили здесь!

Роза села рядом с отцом. Он смотрел в окно. Она залезла в его карман, откуда бесстыдно торчал серебряный подсвечник с намотанными на него золотыми цепочками. Еще там было кольцо с кроваво-красным рубином, завернутое в шелковый носовой платок, и другие вещи: скрученная ленточка почтовых марок и несколько открыток с фотографиями мест, где она никогда не бывала. На обороте было написано имя мамы и один поцелуй. Хотя почерк был не мамин.

После долгой поездки на автобусе, поезде, снова на автобусе, а потом утомительного пути пешком они оказались у фургона. Роза обследовала его сперва внутри, затем вышла наружу и, глядя на этот маленький домик, удивлялась: а где же остальные два этажа?

Отец стоял рядом, высокий и гордый.

– Мы попробовали жить по-твоему, – сказал он маме. – Твои вечеринки, вращение в обществе… Это не сработало. Теперь мы попробуем устроить жизнь по-моему.

Внутри не было деревянного пола с узелками. Роза шепотом спросила у мамы, что за пол здесь.

– Винил, – ответила та, принюхавшись, и скривила губы. – Дешевка, – добавила она.

Мама посмотрела сквозь открытую дверь на холм и поля на его склонах, потом, переведя взгляд на папу, вскинула подбородок, гордо, непокорно. – Может быть, я вернусь домой, – сказала она. – Навещу маму, покажу ей детей. – Она замялась. Роза и Даллас никогда ее такой не видели. – Просто зайду в гости.

Отец продолжил, как будто мама вовсе ничего не говорила:

– Мы устроимся тут. Создадим свое сообщество с людьми, которые придерживаются одних с нами взглядов. Где все равны. – Он улыбнулся, и Розе показалось, что его улыбка больше похожа на оскал акулы, как в книжке, оставшейся в большом доме, который никогда им не принадлежал.

Тень отца закрыла свет, он крепко запер дверь, так что не стало видно голубого неба.

36. Эпилог

Давно уже в Волчьей Яме не отмечали праздник урожая. Последний из тех, что Вивасия помнит, устроили, когда она взяла своего первого приемного ребенка, Элфи.

Приятно, что они пытаются воссоздать традицию. Новое начало для нового сообщества. Вивасия говорит об этом Рут. Они идут под руку по дорожке, останавливаются у заваленного яблоками прилавка мистера Бестилла. Тут – один из мальчиков Эстер, собака мистера Бестилла и он сам.

«Выглядит изумительно, – думает про него Вивасия. – Как много лет назад, когда была жива Серафина, до того как она заболела, а он стал прикладываться к бутылке».

У Эстер и Хлои-Джой один прилавок на двоих. Там продаются зеленые смузи Хлои-Джой, а также веганские кексы и печенье Эстер. Вивасия наблюдает, как некоторые из старых жителей поселка с подозрением рассматривают выложенные на столике товары. Как будто опасаются: вдруг новоселы задумали их отравить.

Вивасия прикрывает рукой улыбающийся рот. Если бы они только знали…

Рут сжимает ее руку и кивает на подходящую к ним с другой стороны лужайки Джеки. Одной рукой та ведет Розу, за другую цепляется Даллас.

– Приятное зрелище, верно? – замечает Рут. – Честно говоря, я не думала, что мне доведется увидеть такое.

– Ви! – Это кричит Даллас, сияя улыбкой.

Всякий раз, когда он издает какой-нибудь звук или произносит фразу, сердце Вивасии тает.

Она сама предложила называть ее Ви. Или, может, это была идея Розы. Дети подхватили ее у Роба, и оказалось, что это не так уж сильно беспокоит Вивасию, как она опасалась.

– Привет, ребята, – говорит она, раскрывает объятия навстречу детям, и те валятся на нее. – Вы развлеклись?

Роза кивает и сует в руку Вивасии печенье – хрустящее, шоколадное, еще хранящее в себе тепло духовки и посыпанное кристалликами сахара. Его точно испекла не Эстер.

– Мм… как вкусно! – откусывает кусочек Вивасия. – Спасибо тебе большое, дорогая.

Хлоя-Джой робко подходит к ним.

– Пойдете к палатке с пивом? – спрашивает она и смотрит на каждую из женщин по очереди.

Хлоя-Джой кладет руку на предплечье Джеки, давая понять, что та тоже приглашена. Для кого-то такой жест – незначительная мелочь, но не для Джеки. Ее лицо вспыхивает от удовольствия.

– Вивасия! – Бейкер, младшая из детей Эстер, семенит к ним и берет Розу за руку. – Можно Роза и Даллас придут поиграть с нами?

– Да! – кричит Даллас.

Вивасия улыбается и, повернувшись к Розе, садится на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ней.

– Ты хочешь пойти?

Роза прищуривается, глядит на Далласа, и тот кивает:

– Да, мы хотим.

Роза смотрит на Вивасию и тоже кивает. Вивасия привлекает девочку к себе, крепко обнимает и вдыхает ее запах, руками ощущая, как окрепла Роза. Опустив взгляд, краем глаза отмечает, какие загорелые у Розы руки и на них нет ни следа зеленого оттенка.

– Тогда идите, – разрешает она детям.

Даллас берет Розу за руку и ведет к надувному батуту в виде замка.

Хлоя-Джой, Вивасия и Рут садятся полукругом. Хлоя-Джой, спасибо ей, разговаривает с Джеки, которая пытается отвечать, хотя до сих пор чувствует себя неловко, находясь среди людей после столь долгой жизни отшельницей.

Но Вивасия следит не за Джеки.

– Что случилось? – спрашивает Рут.

– Все в порядке. Просто я… думаю о Розе.

Она смотрит на замок-батут, где Даллас скачет от стенки к стенке как сумасшедший; его восторженный визг сливается с голосами детей Эстер.

Ни одна из женщин не может поверить, что это тот самый мальчик, который появился в Волчьей Яме несколько месяцев назад.

– Они как будто поменялись ролями, – замечает Рут.

Вивасия, раскрыв рот, поворачивается к ней:

– Ты тоже заметила? Это не я слишком…

– Переживаешь? Беспокоишься без причины? – поддразнивает ее Рут, но потом лицо ее снова становится серьезным. – Нет, я тоже заметила. Он обрел почву под ногами. Это хорошо, дорогая. Далласу больше не нужна защита сестры. Он начинает соответствовать общественным стереотипам.

Вивасия склоняет голову набок:

– Что ты имеешь в виду?

Рут указывает на детей Эстер:

– Взгляни на Оливера и Купера. Они безжалостно третируют свою младшую сестру, но и присматривают за ней. Смотри-смотри!

Вивасия наблюдает. Да, она заметила, как мальчики все утро дразнили Бейкер. Они говорили сестренке, что она копуша и слишком мелкая, чтобы поспевать за ними. Бейкер плакала, но теперь она снова там, и вслед за ней явился внук Айрис Эван. Он старше остальных детей, ему лет одиннадцать или двенадцать, и он полон предподросткового возбуждения. У маленькой Бейкер есть кое-что, чего он хочет: яблоко в карамели на палочке. Полная ерунда. Слепая Айрис мигом купила бы ему это угощение. Но Эван не хочет покупного. Он хочет отнять.

Вивасия ощетинивается. Она знает таких мальчишек. Помнит Элфи, своего приемыша, и как Чарльз пытался воздействовать на него. Она размышляет: кто, интересно, формировал характер Эвана?

До ее ушей долетает визгливый плач Бейкер. Купер, средний брат, мигом подбегает к ней, Оливер спешит следом, проталкивается мимо брата и сестры, расправляет плечи и, пыхтя, прет на Эвана, который на добрых два фута выше.

Эван пятится. Яблочко в карамели старший брат Бейкер возвращает законной владелице. Драма завершена. Дети Эстер разбегаются в разные стороны. Даллас и Роза, взявшись за руки, стоят на месте и смотрят на происходящее.

– Видишь? Я наблюдала такие ситуации бессчетное количество раз, когда появлялся Эван. И Даллас тоже следит за этим. Он учится.

Вивасия согласно кивает. Она понимает, что Рут говорит верно. Старший брат. Роза и Даллас поменялись ролями.

Только… есть тут что-то еще. Вивасия вспоминает, как поначалу заставала Далласа в кровати Розы и Роза обнимала его. Она думала, Даллас ищет защиты. Иногда непрошеная мысль шепотком заползала ей в голову: «Что, если это не Даллас искал утешения в объятиях сестры, а она удерживала его?»

Вивасия встряхивает головой, прогоняя эту мысль, и поворачивается к остальным женщинам.

Хлоя-Джой вовлекла Джеки в беседу о преимуществах какой-то диеты под названием «12 на 12».

– …Ешь двенадцать часов, остальные двенадцать обходишься без еды, – говорит Хлоя-Джой.

Джеки бледнеет.

– Ты ешь двенадцать часов подряд? – с недоумением спрашивает она.

Хлоя-Джой заливается смехом. Вивасия сначала напрягается, но потом понимает, что этот смех добродушный, а не жестокий, как у Чарльза.

Похоже, Вивасия еще не исцелилась окончательно. Джеки тоже. И дети. Но они обязательно поправятся, будут заботиться о своем благополучии и жить дальше.

Печально, но такая же участь ждет и других детей, вроде Эвана и Элфи, получивших психологические травмы. Они последуют примеру своих родителей и тех, кто им потакал или служил кумиром.

Вивасии остается одно – делать все, что в ее силах.

Мальчики Эстер вернулись и катаются с горки надувного замка, Роза с ними. Вивасия морщится: Роза такая маленькая в сравнении с сыновьями Эстер. Но она смелая, не боится удариться. Вовсю хохочет, хотя в рот ей лезут волосы, выбившиеся из-под лент, которые Вивасия утром так старательно завязывала.

Далласа нет, и Бейкер тоже не вернулась.

Вивасия встает. Рут с любопытством смотрит на нее.

– Санитарный перерыв, – врет Вивасия. – Скоро вернусь.

В коттедже, когда она входит, пусто. И не просто тихо, а оглушающе тихо из-за отсутствия тех, кто в последние несколько месяцев делал это место домом. В такие моменты Вивасия невольно начинает нервничать.

Дети оставляют повсюду следы своего пребывания: куртки и ботинки, листья и комья земли из сада. Вивасии это нравится.

Но случаются моменты, такие как сейчас, когда в прихожей нет ни обуви, ни курток, а на пути следования по дому не попадаются брошенные раскраски или случайно выпавшие из колоды карты.

В доме безупречный порядок, как в те пропащие годы после гибели Чарльза и ухода Келли, до появления детей. Годы, которые были как колодец Девы: глубоки, темны и мрачны. У Вивасии перехватывает горло при мысли, уж не сон ли это? Вдруг она проснется, а ни Розы, ни Далласа нет, и она одна.

Или еще хуже: она просыпается, а над нею навис Чарльз. Он подтыкает покрывало, глядит на нее своими темными глазами и шепчет: «Не вздумай перечить мне. Никогда со мной не связывайся». А его бумажник лежит на тумбочке.

Вивасия в отчаянии толкает плечом дверь в гостиную и влетает туда. Она быстро подходит к креслу в дальней части комнаты. Обхватив его руками, двигает на себя и, наклонившись в образовавшийся просвет, разглядывает стену.

Там – размазанные красные, оранжевые и желтые полосы и зеленая точка. Недорисованная радуга, творение малышки Бейкер, созданное три месяца назад. Роза и Даллас следили за ее работой разинув рот.

Довольная, Вивасия задвигает кресло на место. Это не сон. Радуга для нее – доказательство. Если Розы и Далласа не существует, Бейкер не появилась бы в этом доме со своими карандашами и короткими, липкими пальцами.

Вивасия подумывала, не закрасить ли рисунок, но решила, что это ни к чему.

Она никому не говорит, как часто приходит сюда, когда в доме пусто. В такие моменты ее охватывает страх и она бросается к стене за подтверждением, что не живет в одном и том же ночном кошмаре, не застряла в дне сурка.

Приложив руку к груди, Вивасия пытается успокоить дыхание.

Чтобы помочь себе, она перебирает в голове список.

Дети реальны.

Роза в надувном замке с детьми хорошей приятельницы.

Бабушка детей на празднике попивает вино и притворяется, что ей совершенно комфортно.

Рут – твердый, здравый и добрый голос разума в жизни Вивасии – присматривает за ними.

Вот только Даллас…

Где же Даллас?

Открыв дверь на террасу, Вивасия слышит его голос. Он теперь болтает без умолку, и даже теперь, после нескольких месяцев его болтовни, сердце Вивасии подскакивает от радости.

Однако оно падает, пока она осматривает сад. Далласа там нет.

Без паники. Его голос слышен, и Вивасия идет туда, откуда он доносится.

Стоило ли сомневаться. Панель, прикрепленная к изгороди, отодвинута в сторону, в образовавшийся просвет легко пролезут два маленьких человечка.

Даллас у колодца Девы.

Опять.

Его влечет это проклятое место.

Вивасия не знает почему. С виду оно вообще ничем не привлекательно. На небольшом холмике – расшатанный полукруг из старых кирпичей с крышкой, как у люка.

Дети шепчутся о колодце, Вивасия знает это. Изначальная легенда гласила, что колодец сперва был ямой в земле, вырытой, чтобы ловить хищных волков, которые рыскали по округе. Отсюда и название деревни.

Но теперь вместо старого мифа дети шепотом передают друг другу современную легенду, согласно которой из колодца, когда идет дождь, вылезают монстры. Обрывки таких страшилок слышали родители, которые на самом деле видели этого монстра.

Дети по очереди садятся на стенку колодца, Вивасия выглядывает из-за забора и видит, чем именно заняты Бейкер и Даллас.

Даллас говорит тихо, низким скрипучим голосом, совсем не похожим на его звонкий мальчишеский – он, скорее, подошел бы взрослому мужчине.

У Вивасии волоски на загривке вздымаются.

– Эван плохо сделал, что забрал твою вещь, – изрекает Даллас. – Но ты тоже не права, потому что не давала ее ему. Все нужно делить поровну. Никто не может иметь то или это только для себя. Ты согласна, Бейкер?

Вивасия слышит, как малышка послушно шепчет:

– Да.

– И тогда на седьмой день мы обойдем вокруг этого города семь раз, стены города рухнут, и все будут свободны.

Вивасии это смутно знакомо. Что-то такое часто вещал Чарльз, после того как его не приняли в местное сообщество. И Вивасия понимает, что Даллас говорит о стенах Иерихона из Книги Иисуса Навина. Дальше ее знания не простираются. Она не может сказать, из какой это главы, но на сто процентов уверена, что Даллас не мог услышать эту историю в Волчьей Яме.

Все, кто регулярно посещал церковь, перевелись уже много лет назад.

Теперь тут все грешники, и никого это ни капли не волнует.

Работает мышечная память. Вот об этом Вивасии многое известно. Например, что при виде красного бумажника у нее встает ком в горле.

Воспоминания не стираются, так же как слова, как все те уроки, которые пытался преподать ей Чарльз.

Даллас тоже их помнит.

Он хранит наследие своего отца.

Усвоенное поведение или ДНК?

Несмотря на теплый не по сезону день, Вивасия леденеет.

Ей хочется пройти обратным путем через дом и вернуться на праздник, где она сможет сидеть с другими женщинами и потихоньку пить холодное игристое белое вино, слушать радостные крики резвящихся детей вместо религиозных поучений безумца.

Или ей лучше опереться на свою относительно недавно обретенную силу и пресечь это в зародыше?

Вивасия расправляет плечи, шире отодвигает панель и пролезает в образовавшуюся дыру.

– Ви! – Даллас, несколько секунд назад напоминавший евангелиста, мигом превращается в восьмилетнего мальчика, каким и является.

Он бежит к ней, Вивасия обнимает его и чувствует, как между ними ударом молнии проскакивает любовь, несомненная, физически ощутимая.

– Дети, вы не должны выходить за ограду и оба это знаете.

Бейкер встает на ноги и шлепает мимо Вивасии в сад. Следом за нею Вивасия загоняет Далласа.

– Я не шучу, ребята. Бейкер, если твоя мама узнает, что вы были снаружи, что, по-твоему, она скажет?

Бейкер, широко раскрыв глаза, глядит на нее.

– Она запретит мне приходить сюда играть, – шепчет малышка, качая светлыми кудряшками.

Вивасия испытующе смотрит на девочку. Ей показалось или при упоминании о потенциальном наказании в голосе Бейкер прозвучала надежда?

Вивасия вздыхает.

– Идите оба на праздник. Даллас, найди свою бабушку. Я приду следом за вами.

Она наблюдает, как дети идут под горку к дому. У двери Даллас кладет руку на плечо Бейкер и наклоняется к ней.

Вивасия ускоряет шаг и как раз оказывается рядом с парочкой, когда Даллас шепчет:

– Не беспокойся, Бейкер, настанет день, когда больше не будет изгородей, которые держат нас запертыми. – Он обхватывает пальцами плечо девочки и сжимает его. – Они не станут связываться с нами.

Вивасия закрывает глаза.

Тут придется поработать. Немало поработать, чтобы распутать узлы, которыми Чарльз так умело оплел ее мальчика.

Вивасия бесшумно идет по пустому дому. Тишина ей ненавистна, но возвращаться к принужденному веселью праздника не хочется.

Она оказывается наверху, проскальзывает в ванную и закрывает за собой дверь. Балансируя на краю ванны, слегка придерживается одной рукой за балку у себя над головой, другой, по-паучьи шагая пальцами, обшаривает старое дерево, пока не натыкается на отверстие от сучка. Засунутый туда пакетик проминается от ее прикосновения, и она, облегченно вздохнув, вытаскивает его, желая убедиться, что с ним все в порядке.

Яд. Тот самый, который убил Чарльза и который она забрала из дома Джеки в ту ночь, когда вышла наружу вся правда. Пакетик с отравой, который Вивасия припрятала, запихнув его высоко в потолочную балку, куда никто, кроме нее самой, никогда не заглянет.

Это ее страховочная сетка.

На случай, если жизнь станет невыносимой.

Или если некоторые отобьются от рук.

Вивасия запихивает пакетик обратно, стряхивает пыль с ладоней и спрыгивает на пол.

Она никогда не применит спрятанное наверху против Далласа. Этого не потребуется. Он еще такой маленький, мягкий, податливый. Она сможет избавить малыша от извращенных идей отца, которые заразили Далласа, словно вирус.

Она исправит своего любимого мальчика. Посвятит этому жизнь. Она готова.

Однако хорошо знать, что ее секрет там, в балке.

На всякий случай.

От автора. Зеленые дети из Вулпита

Мне очень повезло, что я живу в Великобритании, в графстве Саффолк – месте, богатом историей, фольклором и легендами.

Волчья Яма, или Вулф-Питт, если использовать средневековое название этого древнего поселения, находится неподалеку от моего дома. Сегодня это местечко называют Вулпитом. Как и следует из названия, местность представляет собой огромную яму, которую когда-то использовали для ловли волков.

В двенадцатом столетии, примерно в 1150 году, во время уборки урожая селяне нашли рядом с одной из волчьих нор (или вылезающими оттуда) двух малолетних детей – девочку и мальчика с зеленой кожей. Они не говорили ни по-английски, ни на каком-либо другом понятном языке. Одеты были странно и вели себя очень беспокойно.

Детей отвели в дом сэра Ричарда де Калне. Он предложил им еду, но есть они отказались. Через несколько дней найденыши обнаружили растущие в саду де Калне зеленые бобы и стали с жадностью поглощать их. Вскоре дети начали есть пищу, которую употребляли другие жители деревни, и зеленый оттенок кожи пропал, она приобрела нормальный цвет. К несчастью, маленький мальчик заболел и умер, а вот девочка, которую нарекли Агнес, благодаря заботе жителей Волчьей Ямы расцвела.

В конце концов Агнес рассказала селянам, что они с братом родом из местечка, которое называется Земля Святого Мартина. Там всегда сумерки, хотя, по словам Агнес, из своих родных краев они видели «светлую» страну. Разделяла два мира довольно большая река.

По свидетельству Агнес, они пасли на лугу стадо своего отца, когда раздался шум, которого они раньше никогда не слышали. Здесь, в Волчьей Яме, к такому шуму все привыкли – это звонили колокола церкви Святого Эдмунда. С пастбища своего отца дети с большим удовольствием слушали церковные колокола, а потом совершенно внезапно оказались в Волчьей Яме. Их поразил яркий солнечный свет и изменение температуры.

Не вполне ясно, существовали зеленые дети на самом деле или это легенда. Тем не менее рассказ о них содержится по крайней мере в двух источниках: у жившего в двенадцатом веке хрониста, аббата Ральфа из Коггсхолла, и у историка Уильяма Ньюбургского. Если вы сегодня отправитесь в Вулпит, то увидите при въезде в деревню знак с изображением церковного шпиля, волка и двоих детей, держащихся за руки.

Существует много версий происхождения зеленых детей из Вулпита.

Одна из них гласит, что они родом из Голландии и были потомками фламандских иммигрантов. Их родителей, вероятно, подвергал преследованиям и убил король Стефан или Генрих II. Дети потерялись и какое-то время скитались одни, их кожа могла приобрести зеленый оттенок в результате плохого питания. Другая версия: детей отравили мышьяком и оставили умирать в лесу недалеко от границы графства Норфолк. Они выжили и сами добрались до Волчьей Ямы.

Или, может быть, они явились не просто из другого города или графства, но вообще из иного мира. Дети заявили, что они с Земли Святого Мартина, название созвучно слову «марсианин»…

Разумеется, здесь, в Англии, и особенно на юго-востоке страны, есть много деревень, в названиях которых фигурирует святой Мартин.

Версию о том, что дети явились из другого мира, подкрепляет сходная легенда об Агарте, в которой содержится древнее предание, повествующее, что в центре земли существует некий мир, какого мы никогда не видели. Мир внутри земли соединен с каждым континентом разветвленной сетью туннелей. Этот миф можно обнаружить у французского оккультиста, который в 1910 году повторно опубликовал составленное в 1886 году подробное описание Агарты. Согласно легендам, есть несколько входов в Агарту – туда можно попасть из Кентукки, Бермудского треугольника, Советского Союза и Гималаев. Не может ли существовать еще один, не зафиксированный в исторических источниках вход туда из английского графства Саффолк?

Взять историю из прошлого, реальную или вымышленную, и искать, куда она приведет в художественном повествовании, – в этом, читатель, и заключается чарующая красота повествования.

Надеюсь, вы получили удовольствие от того, как я включила историю про зеленых детей из Вулпита в свою «Идеальную деревню».

Благодарности

Прежде всего, я благодарю своих родных, все поколения семьи (два из которых – главные персонажи в моей «Идеальной деревне»). Спасибо Даррену и Кэт и, конечно, моим родителям, Джанет и Киту Хьюитт. Все занимательные мелкие исторические факты, которые с детства запечатлелись в моем мозгу, передали мне они.

Огромное спасибо Марли, моей постоянной напарнице по литературной деятельности, за то, что она с растущей регулярностью напоминает мне, что пора сделать перерыв и встать из-за компьютера.

Выражаю признательность моему агенту Летиции Рутерфорд и всем, кто работает в агентстве «Watson Little».

Всю команду издательства «Canelo Publishing», и в частности моего редактора Шиан Хип, благодарю за постоянную поддержку и энтузиазм, за то, что они, как мне кажется, догадались о моих затруднениях и предложили смелые решения, которые сделали историю еще лучше.

Искреннее спасибо Кейт Шепард и Тханьмай Буй-Ван, невероятно усердно работающим над тем, чтобы познакомить мир с авторами и их книгами.

Спасибо Йену Миллеру, моему земляку из Саффолка, который, возможно, знает историю зеленых детей.

Моя благодарность редактору Даниэле, проделавшей замечательную работу по выявлению моментов, требующих уточнения, за внимание и за то, что оставила мне на полях замечательный комментарий о том, как сильно ей, а также Алисии понравилась «Идеальная деревня».

Спасибо корректору Миранде за ее кропотливый труд и «Head Design» за фантастическую обложку.

Благодарю писательское сообщество – замечательных писателей всех жанров, которых я с такой радостью называю своими друзьями; блогеров, издателей, книжные клубы – все, что вы делаете, очень ценно для меня.

Моя группа поддержки в написании детективов – это Мэрион Тодд, Сара Уорд, Шейла Баглер и Рэйчел Линч. Мы в буквальном смысле разбросаны по всем концам Великобритании, но каждый день находимся в сердцах и электронных почтовых ящиках друг друга.

Наконец, огромное спасибо тебе, читатель, и как всегда: пока ты получаешь удовольствие от моих книг, я буду их писать.

Сноски

1

«Вертолетные родители» – родители, которые считают своего ребенка слишком уязвимым для окружающего мира и проблем, что приводит к повышенной тревожности за его благополучие и, как следствие, усилению опеки. Метафора появилась в 1969 году в книге-бестселлере «Между родителем и подростком» доктора Хаима Гинотта, где упоминается подросток, который жалуется: «Мама парит надо мной, как вертолет…» – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Степфордские жены» – фантастический триллер А. Левина (1972); выражение стало нарицательным для описания женщин, которые стремятся стать идеальными домохозяйками и ставят интересы семьи превыше своих.

3

Чименея – латиноамериканский вариант глиняного переносного тандыра в форме луковицы с вытяжной трубой.

4

На месте (лат.).

5

«Тельма и Луиза» – художественный фильм режиссера Ридли Скотта в жанре дорожных приключений (1991).

6

ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство.

7

Х – в коротких сообщениях заменяет слово «целую».

8

Хoxoxo – в текстовых сообщениях заменяет слова «целую, обнимаю»; х – подразумевает поцелуй, о – объятие.

Content

Дж. М. Хьюитт
Идеальная деревня

1. Вивасия – сейчас

2. Вивасия – раньше

3. Вивасия – сейчас

4. Вивасия – раньше

5. Вивасия – сейчас

6. Дети

7. Вивасия – раньше

8. Вивасия – сейчас

9. Вивасия – раньше

10. Вивасия – сейчас

11. Дети

12. Вивасия – раньше

13. Вивасия сейчас

14. Вивасия – раньше

15. Вивасия – сейчас

16. Дети

17. Вивасия – раньше

18. Вивасия – сейчас

19. Вивасия – раньше

20. Дети

21. Вивасия – сейчас

22. Вивасия – раньше

23. Вивасия – сейчас

24. Вивасия – раньше

25. Дети

26. Вивасия – сейчас

27. Вивасия – раньше

28. Вивасия – сейчас

29. Вивасия – раньше

30. Вивасия – сейчас

31. Дети

32. Вивасия – раньше

33. Вивасия – сейчас

34. Вивасия – сейчас

35. Дети

36. Эпилог

От автора. Зеленые дети из Вулпита

Благодарности

Сноски