Наталья Александрова

Амулет сибирского шамана

© Александрова Н. Н., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

– Алевтина Васильевна, зайдите в третью палату!

В дверях ординаторской стояла дежурная сестра Светлана.

– Я уже закончила дежурство…

В голове у Али стучали тысячи молоточков, перед глазами стояла мутная пелена, сквозь которую едва угадывались очертания монументальной дежурной сестры. Сутки сегодня выдались тяжелые, Алю неоднократно вызывали в приемный покой, и в отделении больные беспокоились, так что поспать удалось совсем немного.

Сейчас в голове не было никаких желаний, кроме одного: лечь спать и не просыпаться до вечера. Ну, хотя бы до обеда.

– Зайдите в третью палату, там Тарасов… – не отставала Светлана.

– Тарасов? – вскинулась Аля. – Почему Тарасов в третьей?

Тарасов был чудный старичок, Аля его вела после операции. Он никогда не капризничал, безропотно соглашался на все процедуры, не болтал попусту, не третировал медперсонал, не жаловался заведующему отделением, в общем, о таком больном можно было только мечтать. И вроде бы все у него шло хорошо, хотя операция была тяжелая.

– Перевели его в третью, я вам не говорила? – Светлана, видно, тоже после дежурства, медленно тянула слова. – Ему лучше стало, вот заведующий и распорядился, а теперь…

Аля потрясла головой, чтобы избавиться от молоточков, теперь в ушах настырно гудел голос Светланы.

– Как-то он мне не нравится. Глаза закатывает, дышит с трудом…

– Где все-то? – спросила Аля, обрадовавшись, что не успела снять форму. – Уже девять часов, пора бы и за работу!

– А они все на конференции у зав отделения, сегодня же вторник…

– Ладно, идемте!

Дедушка Тарасов и правда был нехорош. Его серое лицо, под цвет больничных простыней, было запрокинуто, глаза незряче смотрели в потолок.

– Анатолий Сергеевич! – Аля взяла его за руку.

Пульс был слабый и неровный. Старик с трудом перевел глаза на нее и пошевелил губами, очевидно, хотел улыбнуться, но не получилось. Белки глаз у него были красные, нос заострился.

Не отпуская его руку, Аля шепотом дала Светлане наставления: столько-то кубиков того, столько другого, и как можно быстрее.

Светлана вынесла свое крупное тело в коридор, а там уж побежала на пост, громко топая.

Тарасов закатил глаза и затих. В двухместной палате было тихо и душно.

– Анатолий Сергеевич! – всполошилась Аля. – Не пропадайте, нам с вами еще многое предстоит сделать!

Это он так всегда шутил, поскольку ему предстояло еще несколько операций, так что он говорил, что она не скоро от него избавится.

Наконец подоспела Света со шприцем. Аля отошла от кровати Тарасова к окну.

– Ну вот, ну вот… – приговаривала сестра, – сейчас нам станет лучше…

– Вам и так хорошо, – сказал старик довольно твердым голосом, – вон какая красавица.

При этом он скосил глаза на Алю и явственно ей подмигнул. Похоже, что и правда ему стало лучше.

Аля снова взяла его за руку, пульс был почти нормальный.

– Дорогая… – он коснулся ее руки, – идите домой, у вас утомленный вид. Я очень сожалею, что задержал вас.

Нет, все-таки замечательный старик, уникальный, все бы такие больные были!

– И правда, идите, Алевтина Васильевна, я тут побуду, – сказала Светлана.

– Ну, ведите себя хорошо! – Аля погладила старика по худому плечу и пошла к выходу.

Уже в дверях она бросила взгляд на соседнюю койку.

На ней лежал спящий мужчина.

Сердце Алевтины пропустило один удар…

Эти впалые виски, скошенный подбородок, тройная морщина на лбу, напоминающая букву «Ш»… и бледный кривой полумесяц шрама на левой щеке…

Нет, такого сходства не может быть!

Но это никак не может быть тот самый человек…

Алевтина провалилась в прошлое. Словно не было двадцати лет, отделявших ее, компетентного, уважаемого врача, от одинокой растерянной девчонки, жмущейся к гаснущему костру и бросающей испуганные взгляды то на прибрежные заросли, то на лежащее на траве бездыханное тело…

В зарослях что-то двигалось, шевелилось, шуршало. Наверное, это ветер, но все равно страшновато…

Хотя куда страшнее мертвец…

В какой-то момент ей показалось, что он пошевелился.

Но этого никак не могло быть!

Она первым делом проверила его пульс – и на запястье, и на шее.

Пульса не было…

Но теперь она не сомневалась, что он пошевелился. Больше того – открыл глаза…

Впрочем, нужно начать не с этого.

Аля уже засыпала, когда под окном раздалось глухое рычание мотора, а потом в стекло постучали.

– Кого еще принесло? Ночь-полночь… – хриплым со сна голосом произнесла Ипатьевна.

Аля накинула халат, выглянула в окно.

Возле дома стоял участковый Шишкин. Увидев ее в окне, он с раздражением, под которым хотел спрятать смущение от позднего визита, проговорил:

– Собирайся!

– Куда еще собираться? Ночь на дворе! Что случилось?

– Что случилось, то случилось! У Третьего Брода утопленника нашли. Надо проверить – может, еще живой. А ежели нет – кон-стан-тировать смерть! – Шишкин с заметным удовольствием произнес длинное красивое слово.

– Но почему я?

– Почему-почему! Сама знаешь, больше некому.

– Но есть же Роман Филиппович…

– Роман Филиппович где? В Запечье, а оттуда сейчас до Третьего Брода не доехать, сама знаешь! Загоска разлилась, мост опять снесло к чертовой матери! В общем, кончай разговоры разговаривать, одевайся, и поехали…

Аля понимала, что спорить бесполезно, что участковый прав. Она – деревенский фельдшер, единственный медицинский работник на семь ближайших деревень. Есть, конечно, старый доктор Роман Филиппович, но он далеко, в селе Запечье, за рекой Загоской.

В общем, Аля привычно быстро оделась, взяла саквояж с самыми необходимыми лекарствами и инструментами и через десять минут уже ехала в полицейском уазике по тому, что только человек с богатой фантазией мог назвать дорогой…

Еще через сорок минут они были у Третьего Брода.

Никто не знал, почему он третий – никакого другого брода, ни первого, ни второго, на Загоске не было. Ну, третий и третий…

На пологом берегу, возле маленького костерка, стоял Вася Долгов, тракторист из Надбелья. Вася был человек невредный, хоть и сильно пьющий. Аля его знала – пришлось однажды вскрывать здоровенный нарыв на шее. Вася тогда вел себя вполне прилично, не орал, не ругался – возможно, оттого, что выпросил перед операцией полстакана чистого спирта внутрь.

Вася махал руками – здесь, мол.

Шишкин остановил машину.

Они с Алей вышли, спустились к берегу – и сразу увидели утопленника.

Это был первый утопленник в Алиной небогатой практике, поэтому его лицо отчетливо отпечаталось в ее памяти.

Впалые виски, скошенный подбородок с седоватой трехдневной щетиной, тройная морщина на лбу, напоминающая букву «Ш»… и кривой полумесяц шрама на левой щеке…

– Ты как? – опасливо покосился на нее участковый. – Сможешь осмотреть его?

Вместо ответа Аля сглотнула неуместную тошноту, взяла себя в руки и подошла к утопленнику.

Внешний вид однозначный, прямо как в учебнике.

Землисто-серое лицо, серые цианозные губы, никаких признаков дыхания.

Она взяла холодную тяжелую руку с судорожно сжатым кулаком. Нашла то место на запястье, где у живого человека должна биться ниточка пульса.

Ничего.

Вспомнила, как опытная медсестра учила их на фельдшерских курсах – на запястье не всегда можно прощупать пульс, для верности нужно проверять на шее…

Шея была жесткая, под воротом рубашки засохла грязь.

Аля проверила и там.

И здесь ничего.

Да и что она хотела найти? Он уже совсем холодный… уже несколько часов как умер.

– Ну как? – нетерпеливо окликнул ее Шишкин. – Мертвый?

– Мертвее не бывает…

Вдруг кусты раздвинулись, на берег выбежал запыхавшийся мальчишка. Хотел что-то сказать, но не успел отдышаться.

– А ты чего здесь? – уставился на него Шишкин. – Тебе что здесь – цирк? Тебе спать давно пора!

Мальчишка наконец отдышался и проговорил:

– Меня мамка послала. Там у переезда доктор застрял, Роман Прилипович…

– Филиппович! – машинально поправил участковый.

– Я так и говорю. Он сюда ехал, да у него машина в грязи завязла. Просил за ним подъехать, дернуть…

– Да зачем он нужен… тут уже никто не поможет…

– Ничего не знаю, а только он просил подъехать.

– Ну, что поделаешь, его машину по-любому нужно вытаскивать. Придется ехать… – вздохнул участковый.

Шишкин повернулся к трактористу:

– Василий, у тебя трактор где?

– В ремонте. – Долгов отвел глаза.

Все в деревне знали, что Васька по пьяному делу вздумал тащить из кювета цистерну с молоком, угодившую туда после столкновения с грузовиком, который вез дрова. Оба водителя успели выскочить, но цистерна перевернулась, и дрова рассыпались.

Впрочем, местные жители тут же их подобрали, а скисшее молоко воняло еще три дня.

Ваську отговаривали, но он настоял на своем, вот ось и полетела, а цистерна все еще в кювете.

– Ну надо же какая невезуха… трактором бы мы его враз вытащили… придется уазиком. – Участковый сделал вид, что забыл про цистерну, или и правда забыл.

– Я с тобой поеду. Там такая грязюка – тебе одному нипочем не справиться, – подхватился Василий.

– А что с покойником?

– А что с ним? Он уже покойник, куда он денется? Пускай себе лежит.

– А я? – напомнила о себе Аля.

– Так побудь с ним. Мы скоро вернемся.

– Эй, как это? Оставите меня тут одну?

– Да мы быстро обернемся. Туда и обратно. И что тебе здесь будет? Волков давно никто не видел, а если и забредет какой – к костру он не сунется… потом, с тобой пацанчик останется… – Участковый кивнул на мальчишку.

– Чего это я останусь? Мне мамка велела сразу возвращаться… – попятился мальчишка.

Аля хотела еще что-то сказать – но говорить было уже некому, уазик фыркнул мотором и исчез.

Она осталась один на один с утопленником. Вот же гады какие, бросили ее тут! И Васька тоже хорош, пускай только сунется теперь в фельдшерский пункт!

Хотя… Аля вдруг поняла, что Василий, этот здоровенный мужик, просто боится покойника. Надо же…

Она опасливо поглядела на мертвеца, отвернулась, подошла к костру, протянула над ним озябшие руки. Весна, а ночи холодные…

Рядом с живым пламенем было как-то легче.

И вдруг сзади донесся какой-то невнятный звук – что-то вроде стона или мычания.

Аля вздрогнула и обернулась.

Утопленник лежал на прежнем месте, но правая рука сдвинулась в сторону…

Да нет, не может быть! Он же мертвый… Холодный уже!

И тут снова раздался тот же мучительный звук. И в то же время горло мертвеца шевельнулось, как будто он сглотнул.

Аля метнулась к нему.

Выходит, он жив?!

Но как же… она проверяла пульс, да и вообще – он уже остыл…

А мертвец снова застонал.

Аля потянулась к его руке – заново проверить пульс, убедиться, что она не ошиблась…

Она дотронулась до его руки – и тут же испуганно отдернулась, ощутив исходящий от нее мертвенный холод.

И в это мгновение веки мертвеца дрогнули, затрепетали, как листья на осеннем ветру, и приподнялись. Из-под землисто-серых век на Алю взглянуло что-то мутное, неживое, бесприютное, словно приоткрылось оконце в тоскливую бескрайнюю тайгу, и хриплый надтреснутый голос проговорил:

– Уунийг хадгал!

– Что?! – испуганно переспросила Аля.

И вдруг холодная рука потянулась к ней. Крепко сжатый мертвый кулак разжался, развернулся в широкую, тяжелую, натруженную ладонь.

И Аля увидела на этой ладони странный предмет – то ли длинный желтоватый клык, то ли коготь какого-то огромного зверя с нацарапанными на нем странными знаками…

– Уунийг хадгал! – повторил мертвец и силой вложил странный предмет в ее руку.

Аля была парализована ужасом.

Она не могла ни двинуться, ни произнести хоть слово.

А ледяная рука мертвеца схватила ее за руку и сжала ее пальцы в кулак…

Аля, как в детстве, когда ей было страшно, зажмурилась, надеясь, что таким образом отгородится от подступающего ужаса…

Потом не выдержала, открыла глаза…

Утопленник лежал на прежнем месте – глаза его были закрыты, руки вытянуты вдоль тела, сжаты в кулаки.

Все было точно так же, как прежде…

Выходит, ей померещилось, что утопленник ожил, сказал ей непонятные слова и вложил в руку странный и страшный предмет?

Аля покосилась на правую руку как на что-то чужеродное и опасное, не имеющее к ней отношения.

Кулак был сжат и никак не хотел разжиматься.

Тогда она левой рукой разогнула одеревеневшие пальцы – один за другим, один за другим…

На ладони лежал то ли желтоватый медвежий клык, то ли коготь какого-то огромного неведомого зверя. По нему, словно испуганные насекомые, бежали непонятные значки. А еще в его тупой конец был врезан небольшой тускло-багровый камень, словно капля застывшей крови…

Первой мыслью Али было – отдать, вернуть утопленнику этот странный, пугающий предмет. Она потянулась к его руке – но обе руки были сжаты в кулак.

Мертвец не желал, чтобы она вернула ему таинственную находку.

Она вспомнила непонятные слова, которые он произнес, и каким-то шестым, или седьмым, или десятым чувством поняла, что он просил ее сберечь, сохранить эту вещь.

Аля спрятала клык в карман куртки.

А потом к ней пришла другая мысль.

Ведь он только что открывал глаза, шевелился, даже говорил!

Значит, он жив!

Аля вспомнила, что она – медик, пусть не врач, но фельдшер, и ее главный долг – спасать человеческие жизни…

Она вспомнила правила первой помощи утопленникам – и начала поспешно делать искусственное дыхание…

Три, пять, десять минут…

Тело на земле никак не реагировало на все ее попытки. С таким же успехом можно было делать искусственное дыхание обломку скалы или поваленному дереву.

Пора было признать, что он мертв, но Аля никак не могла с этим смириться…

И вдруг какой-то посторонний звук отвлек ее от мучительных и безуспешных попыток.

Рядом, в кустах, затрещали ветки под чьими-то шагами…

Она вздрогнула и оглянулась.

Костер почти угас, еле теплились последние угольки, и круг темноты сужался, стягивал вокруг нее свою петлю.

А там, за краем этого круга, в темных кустах, двигалось и дышало что-то большое и страшное…

Аля метнулась к догорающему костру, схватила несколько сучьев, оставленных поблизости этим трусом Васькой-трактористом, бросила их в огонь поверх догорающих углей.

Сучья быстро занялись.

Аля выхватила из костра одну пылающую ветку, подняла над головой и при свете этого факела вгляделась в темные заросли…

И успела разглядеть – или ей это только показалось – страшное, полузвериное-получеловеческое лицо… или скорее морду в черно-рыжих клочьях свалявшейся шерсти, с двумя маленькими, горящими тоскливой злобой глазками и третьим глазом – большим и красным, как кровавый рубин, как капля окаменевшей крови, пылающим посреди корявого морщинистого лба…

Аля вскрикнула от ужаса и выронила свой факел.

Потом она подобрала его, снова подняла над головой, вгляделась в темноту – но уже ничего не увидела и внушила себе, что ей просто померещилось чудовище в кустах.

Она снова вернулась к бесполезным попыткам оживить утопленника, пытаясь этими простыми действиями отгородиться от таящегося во тьме ужаса.

А в темных кустах все еще раздавались какие-то странные и страшные звуки…

Наконец послышался понятный и обнадеживающий звук – приближающееся гудение мотора, а затем – шаги и голоса.

На поляну первым вышел старый деревенский доктор Роман Филиппович и вместо приветствия проговорил:

– Алевтина, ты что это делаешь?

– Искусственное дыхание, – честно призналась девушка.

– Дыхание? – Доктор, кряхтя, наклонился над неподвижным телом, отодвинул Алевтину локтем, бегло прикоснулся к утопленнику опытными пальцами и повернулся к девушке: – Какое дыхание? Да он мертвый, как камень!

– Но он… он только что открывал глаза… что-то говорил… шевелился…

– Только что? – недоверчиво переспросил доктор.

– Ну, может, минут двадцать назад…

– Какие двадцать! Судя по состоянию мышц и кожных покровов, он мертв уже больше трех-четырех часов!

– Но я видела…

Аля хотела добавить про странный предмет, который отдал ей утопленник, но отчего-то не решилась.

– Переутомляешься ты, Алевтина, – строго и одновременно сочувственно проговорил доктор. – Спать больше нужно! Такие галлюцинации – это нехороший симптом!

– Но я… – Аля попыталась возразить, но доктор ее не слушал. Он повернулся к участковому и проговорил уверенно:

– Смерть наступила примерно четыре часа назад. Причина смерти – утопление… официальные бумаги завтра оформлю, у себя в медпункте. Личность установили?

– Нет пока, – с сожалением ответил Шишкин. – Вроде не наш… незнакомый…

– Точно не наш, – поддержал доктор. – Я в окрестных деревнях не то что каждого человека – каждую собаку знаю. Даже, может быть, каждую козу, а то и каждую курицу. Сколько уж лет тут работаю. Так вот этого не встречал.

– Сейчас осмотрим, может, есть что при нем… до сих пор я не трогал, думал, его и правда оживить можно.

– Какое там! – доктор махнул рукой. – Это ей со страху показалось, девчонка молодая, неопытная, покойников-то небось впервые видишь? – повернулся он к Але.

Она промолчала, да никто и не ждал от нее ответа.

Участковый обшарил одежду покойника и в одном из карманов нашел размокший паспорт.

– Ух ты! – обрадовался он, осторожно разлепляя мокрые страницы. – Что-то проясняется…

Кое-как разлепив страницы, с трудом прочитал расплывшиеся, неразборчивые буквы:

– Канюков Федор Степанович… одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения…

Участковый подвез Алю к дому Ипатьевны, так ему велел доктор, и по дороге все косился на нее, хотел что-то спросить, но она молчала.

Дрожащими руками Аля отворила калитку и прошла по тропинке к дому. Свет не горел, значит, Ипатьевна еще спит. Хотя не похоже, она встает с петухами. Буран, увидев Алю, гавкнул обиженно, брякнул цепью. Хороший пес, бабка его редко на цепь сажает, он свою службу знает, только вот третьего дня удрал со двора и пропадал где-то полдня. Ну ясное дело, весна… Ипатьевна долго его отчитывала, а он прощения просил, лапами морду прикрывал.

Старуха с ним как с человеком разговаривает, иногда Аля думает, что пес ее речь понимает.

Она поднялась на крыльцо и взялась за ручку двери, которая тотчас открылась. Стало быть, старуха уже встала. И точно, из сарая послышался голос Ипатьевны.

Ну ясно, с козой разговаривает. Она вообще любит поговорить, а поскольку живет одна, то и ведет беседы то с курами, то с козой Машкой. Раньше корову держала, но теперь тяжело ей, возраст солидный. Хотя в деревне никто не знает, сколько Ипатьевне точно лет, она и сама говорит, что не помнит.

Ипатьевна вышла из сарая, подняла голову, увидела Алю и посмотрела как-то странно.

– Что там случилось, чего тебя Шишкин выдернул? – спросила.

Аля вдруг ощутила ужасную усталость, даже языком трудно было пошевелить.

– Ну ладно, иди уж! – Старуха поняла, не стала приставать с расспросами. – Молочка вот парного выпей да и отдыхай. Тепло в доме, я печку топила…

От молока Аля отказалась – не любила козье, жирное очень. Она вошла в большую комнату, Ипатьевна называла ее залой. Там и правда было тепло, значит, и в ее каморке рядом нагрелось.

Аля сняла комнатку у Ипатьевны восемь месяцев назад, когда приехала сюда по распределению после окончания фельдшерского училища. Можно было жить при медпункте, но предыдущая фельдшерица ей отсоветовала. Она проработала тут положенные три года, в процессе вышла замуж за лейтенанта из ближайшей военчасти и дохаживала уже последние недели перед родами.

– Сама посуди, – говорила она, сложив руки на огромном животе (двойня будет, с гордостью сообщила она), – ты девица молодая, одинокая. Тут, в деревне, парней мало, но есть все же. И вот как напьются – так и начинают под окнами на мотоциклах гонять и орать, чтобы ты погулять вышла. Камешки в окна кидать, в общем, ломиться в дверь не станут, но спать не дадут. Тебе это надо?

– Не надо, – испугалась Аля.

– Вот и я о том же. Сама намаялась в свое время. Тут главное – не отзываться. Если окно откроешь, начнешь орать, чтобы они валили куда подальше, ничего не получится, они это посчитают за разговор и еще больше разгуляются. Так что мой тебе совет: не ночуй здесь ни одной ночи. А лучше сними комнатку в деревне у бабки какой-нибудь, она дорого не возьмет.

Так Аля оказалась у Ипатьевны. Бабка была очень старая, но бодрая, жила одна, и дом стоял на отшибе, но никогда не случалось никакого хулиганства.

Был у нее Буран – здоровенная лохматая псина неизвестной породы, и еще Ипатьевну в деревне не то чтобы побаивались, но уважали. Она Але про свою жизнь никогда не рассказывала, но та и так знала, что старуха много в чем разбирается.

Приходили к ней люди, преимущественно женщины, рассказывали шепотом про свое, наболевшее, некоторым Ипатьевна помогала, иных выпроваживала – дескать, ничего у тебя нет, сама свои проблемы можешь решить, если захочешь. Аля в эти вопросы не вникала, у нее своих забот с больными хватало.

Иногда, правда, она с Ипатьевной советовалась, та лечить ее больных не пыталась, но скажет что-то, вроде бы и не к месту, а потом оказывается, что пригодятся слова ее.

Сейчас Аля сняла с себя пропахшую тиной сырую одежду и легла. Простыни пахли приятно, старуха после стирки полоскала их в отваре какой-то душистой травы.

Аля вытянулась на узкой кровати и закрыла глаза. Но сон не шел, потому что перед глазами тут же встал низкий берег реки и утопленник, весь в водорослях. Глаза были открыты и смотрели в небо, где занимался уже серый несмелый рассвет.

Чтобы не видеть этой картины, она открыла глаза и уставилась в стенку. У старухи в доме не было икон, и фотографий никаких на стенах не висело. И вот, глядя на пустую стену, оклеенную старыми обоями в цветочек, Аля стала вспоминать свою жизнь.

Странно, раньше она никогда так не делала, поскольку и вспоминать-то было особо нечего. Ей девятнадцать лет, и нет у нее никого. Мать ее умерла при родах, была она не замужем, и про отца ребенка никто ничего не знал. Мама приехала к своей матери уже беременной, бабка долго не хотела ее пускать, потом все-таки пустила в дом.

Аля родилась в сельской больничке здоровой, а мать спасти не сумели.

Бабка усовестилась и все-таки продержала Алю у себя до трех лет, а потом все же сдала в детдом. Сама она вскоре умерла. Девушка ее не помнит совсем.

Все это рассказала Але заведующая, когда выдавала ей документы. Многие детдомовцы, сказала она, хотят узнать, кто их сюда отдал, есть ли родные. Так вот имей в виду: у тебя никого нет, некого искать, не на кого надеяться. Сама в жизни пробивайся, ни на кого не рассчитывай. Голова тебе хорошая досталась, сама ты неленивая, так что все наладится, только силы нужно приложить.

Так что жизнь тебя ожидает трудная, а у кого она легкая? Кому в детстве все поднесено на тарелочке – тому потом несчастья посыплются. Так не бывает, чтобы у человека вся жизнь была безоблачна.

Аля тогда удивилась даже, никогда заведующая с ней так душевно не говорила. Строгая была женщина, детей шпыняла почем зря, все время заставляла что-то делать. Все зло, говорила, от безделья. Может, и права она была, но в детстве ведь и поиграть хочется, и просто так, без дела, поболтаться…

Тогда простилась заведующая с ней по-хорошему, пожелала удачи.

С оценками у Али и правда было все хорошо, поступила в медицинское училище, окончила с отличием, стала фельдшером.

Девчонки некоторые замуж вышли, за кого-то родители похлопотали, чтобы в городе остаться или хотя бы в поселке поблизости устроиться. У Али никого не было, вот ее и заслали в самую глушь, в этот фельдшерский пункт. Девушка смирилась, а что делать? Везде люди болеют, кто-то должен их лечить.

Одиноко, конечно, здесь, но она не жалуется. Развлечений никаких, в городе с девчонками хоть на дискотеку ходили, в кино. Здесь же кино только в поселке, где больница, а туда ехать нужно, а автобус вечером не ходит.

Может кто-нибудь отвезти на мотоцикле, но это уже обязывает, вроде как считается, что парень этот на тебя права имеет.

Такого расклада Аля не хочет, ей вообще здешние парни не нравятся, грубые очень все, орут, матом ругаются…

Она сама не заметила, как заснула.

Аля вздрогнула и проснулась.

Ее разбудил какой-то лишний, посторонний звук, не имеющий отношения к привычному и мирному скрипу рассохшихся половиц, стрекоту сверчка, тихому посапыванию ветра в печной трубе.

Она с полминуты лежала, пытаясь понять, что же ее разбудило, – и тут этот звук повторился.

Кто-то тихо постучал в оконное стекло.

Аля выбралась из тепла постели, зябко передернулась, накинула на плечи платок и тихонько, на цыпочках, подошла к окну, в которое с любопытством заглядывал кривой желтоватый огрызок ущербного убывающего месяца.

– Кто здесь?

– Открой, это я! – прошелестел за окном странно знакомый и в то же время чужой голос.

– Кто это – я? – переспросила девушка, вглядываясь в бездонную заоконную черноту.

– Это я, Федя!

– Федя? Какой Федя?

И тут из темноты проступило лицо со скошенным подбородком в седоватой трехдневной щетине, с впалыми висками и тройной морщиной на лбу, напоминающей букву «Ш»…

На левой щеке изгибался полумесяцем кривой бледный шрам…

– Это я, Федя Канюков! – прошелестел утопленник и криво, издевательски ухмыльнулся…

И тут же он сорвал свое лицо, как срывают надоевшую маску, и вместо него за окном появилось другое – полузвериное-получеловеческое лицо… или скорее морда, в черно-рыжих клочьях свалявшейся шерсти…

На этом лице горели тоскливой, неутолимой злобой два маленьких глаза, и третий глаз пылал посреди морщинистого лба, как кровавый рубин, как капля окаменевшей крови…

Трехглазое чудовище ухватилось за раму окна, с жутким треском вырвало ее из стены, как вырывают больной зуб, и потянулось в дом…

Аля закричала от ужаса, попятилась, упала на пол…

И проснулась.

Девушка лежала поперек кровати, запутавшись в скомканных, влажных простынях. Над ней стояла Ипатьевна с озабоченным лицом и с горящей свечой в руке. От неровного, дрожащего света свечи лицо старухи казалось незнакомым и страшным – настоящая Баба-яга.

– Что, что такое? – испуганным, хриплым со сна голосом проговорила Аля.

– Ты кричала, – отозвалась старуха и поставила свечку на стол. – Так кричала – ужас… Приснилось что?

Аля моргнула, и лицо Ипатьевны стало знакомым – ласковым и озабоченным.

– Приснилось… – проговорила девушка смущенно. – Тот утопленник приснился…

– Какой утопленник?

Аля вспомнила, что не успела ничего рассказать хозяйке о своей поездке, и поведала ей, как осматривала мертвеца на берегу реки, и как ее оставили с ним один на один, и как утопленник вдруг очнулся и заговорил…

Не сказала только о странном предмете, который тот вложил в ее руку. Отчего-то не смогла говорить об этом.

Старуха слушала очень внимательно и сочувственно.

– Заговорил? – переспросила она. – А что сказал-то?

Аля попыталась вспомнить загадочные слова, которые произнес утопленник.

– Вроде униг хагал… – произнесла она неуверенно.

– Может, уунийг хадгал?

– Может, и так… а что это значит?

– Да не знаю я… – уклончиво ответила старуха. – Но эти-то мужики, хороши… оставили девчонку одну с мертвяком… да еще в таком нехорошем месте…

Ипатьевна отвернулась к столу и взяла там щербатую кружку, протянула Але:

– Ты выпей, девонька, полегчает!

Девушка послушно взяла кружку, поднесла к губам, сделала глоток.

Теплое питье отдавало летним полднем, сенокосом, незнакомыми травами и цветами…

– Что это?

– Отвар травяной. Выпьешь, девонька, успокоишься… поспишь спокойно…

Тепло травяного отвара разлилось по телу.

Аля облегченно вздохнула, легла, но то ли заснула, то ли впала в неясную обволакивающую дрему, сквозь которую она смутно видела – или ей только приснилось, – как Ипатьевна обшарила ее куртку, ту, в которой девушка ездила с участковым, и достала из кармана странный предмет, который походил на клык или коготь какого-то неведомого огромного зверя.

Увидев это, Ипатьевна вздрогнула, словно обожглась, торопливо положила находку обратно в карман, вышла из комнаты, но вскоре вернулась.

В руке у нее была небольшая обшитая мехом берестяная коробочка. Старуха снова достала странный клык из кармана и положила его в свою коробочку, потом саму эту коробочку положила на стол и начала что-то бормотать – какие-то непонятные, таинственные слова… слова древнего языка…

От этих слов комната наполнилась мерцающим, пульсирующим туманом, в ней запахло болотом, увядшими цветами и лунной таинственной ночью…

А потом Аля окончательно заснула и проспала до позднего утра – спокойно, без сновидений.

Утром она, как ни странно, встала свежей и отдохнувшей. Ипатьевна уже ушла по каким-то своим делам. Аля позавтракала хлебом и простоквашей, отправилась в фельдшерский пункт.

Перед дверью ее уже ждал участковый.

– Ты как, в порядке? – спросил он озабоченно.

– В порядке. А что случилось? Еще кто-то утонул?

– Типун тебе на язык…

Шишкин огляделся, понизил голос и проговорил с неуверенностью и удивлением:

– Ты вот вчера говорила, что этот утопленник того…

– Чего «того»? – нетерпеливо переспросила Аля, поскольку Шишкин мрачно замолчал.

– Ну, что он вроде не мертвый был… что он шевелился…

– Да померещилось мне! – отмахнулась Аля. – Роман Филиппович же ясно сказал: он уже несколько часов как умер! Мертвые, сам знаешь, не шевелятся!

– Так-то оно так… – протянул участковый и почесал затылок. – Оно конечно…

– Да что ты мнешься-то, дядя Миша? Случилось что-то?

– Случилось… – вздохнул участковый и снова огляделся. – Только ты, Аля, никому не говори… а то слухи всякие пойдут… а зачем нам всякие слухи? Нам это ни к чему…

– Да что случилось-то?

– Пропал он.

– Пропал? Кто пропал?

– Ну, утопленник этот.

– Что значит пропал?

– Пропал – значит пропал. Я его вчера отвез в Семидворье, в больницу, и передал фельдшеру дежурному. Еще помог его в морг занести. Покойники, они очень тяжелые. А сегодня мне звонят из больницы – нет его, пропал… я и думаю: может, он и правда живой был? Встал ночью и ушел. А иначе как это объяснить?

Участковый еще что-то говорил, но Аля его уже не слушала.

Она снова вспомнила вчерашний вечер, утопленника на берегу реки, страшное трехглазое лицо в кустах…

– Алевтина Васильевна! – Аля очнулась от того, что озабоченная медсестра довольно чувствительно трясла ее за плечо. – Что с вами? Вам нехорошо?

– А, что? – Она покрутила головой, потому что в ушах снова звенели тысячи молоточков.

– Да вы уже пять минут у двери стоите, не шевелитесь! – Света скосила глаза в сторону больного Тарасова, тот смотрел с удивлением и сочувствием.

Больной на другой кровати все так же спал, во всяком случае, даже не пошевелился. Алевтина поняла, что нужно немедленно взять себя в руки и уйти отсюда. Она подумает обо всем потом, дома.

Возможно, тут нет ничего необычного, просто ей кажется от переутомления, что этот человек ей знаком.

– Устала сегодня очень. – Она слабо улыбнулась Тарасову. – Вторые сутки пошли… Пойду уж… – И поскорее закрыла за собой дверь третьей палаты.

Она с трудом удержалась на ногах, потому что коридор внезапно качнулся перед глазами. Нет, это черт знает что!

Алевтина рассердилась на себя – ну можно ли так распускаться? Что подумают про нее больные? Врачу, исцелися сам!

Она отпустила наконец ручку двери и увидела надпись на табличке:

«Поляков В. Г.» – что означало, что ведет больных в этой палате доктор Поляков Валерий Георгиевич.

Валерка старый приятель, некоторое время они учились вместе, потом стажировались в одной больнице.

«Очень хорошо, – подумала она, – у Валерки можно все выспросить приватно, он расскажет и вопросов лишних задавать не станет. Он вообще неболтливый».

Она переоделась в ординаторской, там никого не было, из кабинета заведующего доносился его сердитый, недовольный бас. Видно, не в духе с самого утра, так что Аля порадовалась, что не придется сегодня с ним столкнуться.

Она спустилась на лифте, чего старалась не делать, и уже возле входной двери на нее налетел кто-то большой и шумный.

– Валерка! – искренне обрадовалась Аля. – Вот как раз хотела тебя спросить…

– Потом, все потом! – Он отстранился. – Опаздываю, чертовы пробки, хоть машину продавай и на метро пересаживайся! Наш-то сегодня как, икру мечет?

– Да я его не видела, я же с дежурства…

Заведующий был строгий, но серьезный практикующий хирург, Аля его уважала. А Валерка вечно опаздывает, нужно из дома раньше выезжать. Ладно, завтра можно с ним поговорить.

Она нашла на стоянке свою машину и выбросила из головы все посторонние мысли. Иначе за рулем нельзя, когда с суточного дежурства едешь…

До дома было уже совсем недалеко, когда она, затормозив на перекрестке, посмотрела на машину, которая стояла перед ней…

И замерла от ужаса.

С заднего сиденья этой машины на нее смотрело страшное лицо… или не лицо, а морда – полузверь-получеловек, черно-рыжие клочья свалявшейся шерсти… два маленьких, горящих тоскливой злобой глаза, и третий глаз, пылающий посреди морщинистого лба, как кровавый рубин, как капля окаменевшей крови…

Алевтина вцепилась в руль, зажмурилась…

Этого не может быть, не может, не может…

Она досчитала до пяти и снова открыла глаза.

Разумеется, никакого чудовища в передней машине не было. Да и не могло быть.

На заднем сиденье лежал огромный пес – бордосский, по-видимому, дог, песочно-желтая здоровенная зверюга. Действительно, маленькие глазки, но никакого третьего глаза у пса не было…

Сигнал светофора сменился, передняя машина поехала, сзади засигналили нетерпеливо.

Алевтина взяла себя в руки, сосредоточилась, выжала сцепление и поехала вперед.

Нет, нельзя так распускаться, нельзя давать волю нервам.

Так и в аварию попасть ничего не стоит…

Она снова сосредоточилась на дороге.

Пробки, конечно, были жуткие, так что когда она доехала до дома, то не хотела даже есть. Открыла холодильник, понюхала запеченную курицу и помотала головой. Нет, лучше уж в душ – и чаю.

Еды в холодильнике было много, это у нее привычка осталась после Александра. Чтобы к его приходу всегда в доме еда была. Мужчина если с работы, то всегда голодный. И не омлет ему жарить, и не пельмени, не дай бог, из морозилки в спешке доставать, а разогреть что-то вкусное и калорийное.

Александра уже… ну да, два с лишним года уже нет, а она все продолжает готовить.

Назвав про себя это имя, Аля прислушалась к себе. Странно, не было обычной боли. Ну да, она давно смирилась. Время лечит… Нужно дальше жить.

Она сбросила всю одежду в стиральную машину, всегда так делала, нарочно на дежурство надевала что попроще, потому что за сутки все запахами больницы пропитается, потом долго стояла под горячим душем и только тогда прошла в спальню.

– Привет! – сказала Аля огромному пушистому котяре, который развалился на кровати и делал вид, что спит.

Так всегда было, когда она уходила на сутки, кот обижался и долго не хотел ее прощать.

– Ну все, я пришла, теперь до завтра никуда не уйду! – она попыталась почесать ему животик, но кот ловко увернулся. – Тимофей! Ты очень плохо себя ведешь!

Кот Тимоша не любил свое полное имя, но знал, что хозяйка называет его так, когда сердится. Поэтому он решил не ссориться – мало ли что, еще вкусного не даст.

– Так-то лучше… – Аля прижала к себе мурлыкающего кота.

Стало легче, но сон не шел.

Кота она завела два года назад, после того как… после того как Александр умер. Умер скоропостижно – тяжелый обширный инфаркт, не смогли спасти. Пытались, но не смогли. Он очень много работал и вообще жил трудно.

Аля в первое время как узнала – сама не своя была, потом чуть отпустило. И вовсе не потому, что они в последнее время с Александром не то чтобы разошлись, но как-то отдалились. Она видела, что он устает и все меньше времени у него на нее остается.

Что ж, она все понимала. И когда опомнилась после его смерти, то стало как-то легче, ушла вся двойственность ее положения. Ведь у него все время была семья, жена и дети, потом внуки…

Котенка принесла Света, та самая медсестра. Сказала, будет большой и пушистый, сибирский. Аля и назвала его Тимофеем, как того, что у Ипатьевны был. Тот здоровый был, пушистый, мурлыкал громко, как мотоцикл на холостом ходу.

Этот тоже вырос крупный, пушистый и красивый, но лентяй жуткий. Все бы ему на кровати валяться. Тот, первый Тимофей, был кот солидный, задачу свою понимал, однажды за один день восемь мышей поймал и на крыльце рядком их выложил.

У Али в квартире, конечно, мышей нет, но этот хоть бы муху поймал из спортивного интереса…

Сон все не шел, вместо него снова набежали воспоминания. О том, как события в деревне развивались потом, после того, как утопленника нашли.

Аля принимала больных, ставила уколы, забинтовала ожог на руке у Маринки-завклубом, обработала загноившуюся царапину у ребенка, отругала его мамашу, что сразу его не привела.

До конца рабочего дня оставалось еще минут сорок, когда к фельдшерскому пункту, запыхавшись, подбежала Медведишна.

Медведишна была главная деревенская сплетница, она знала все местные новости и распространяла их с немыслимой быстротой, сравнимой с быстротой лесного пожара.

Своему странному прозвищу Медведишна была обязана необычными обстоятельствами своего рождения.

Ее мать, Марья Тимофеевна, будучи беременной на седьмом месяце, отправилась в лес за малиной. Там она встретила медведя, который тоже решил полакомиться ягодой. Эта встреча так напугала Марью, что та прямо там, в малиннике, разродилась девочкой…

С тех пор прошло уже больше полувека, а прозвище так за ней и сохранилось.

– Алька, закрывай свою контору! – выпалила Медведишна, заглянув в окно фельдшерского пункта. – Беги домой!

– А что случилось?

– Бандиты к вам вломились! Ипатьевне худо!

Аля всполошилась, быстро заперла пункт, подхватила чемоданчик с медикаментами и побежала к дому.

Из-за забора она заметила разбитое окно. Уже войдя в калитку, она увидела Ипатьевну, которая стояла на коленях на земле, возле самого крыльца.

Плечи ее вздрагивали, на земле перед старухой лежала какая-то бесформенная груда.

Аля подбежала к хозяйке:

– Баба Нюра, что с вами?

Ипатьевна повернула к ней заплаканное лицо и проговорила:

– Со мной ничего, а вот он… он помирает!

– Кто?! – Аля взглянула через плечо старухи и увидела на земле перед ней пса. Буран лежал на земле, неловко подвернув лапу, и часто, неровно дышал. На загривке у него шерсть слиплась, на земле темнела кровавая лужа.

– Главное дело, я его на цепи оставила! – причитала Ипатьевна. – Кабы не это, разве бы он дался? Он с волком в одиночку мог сладить!

Аля опустилась на колени рядом с Бураном, торопливо раскрыла свой чемоданчик, достала бутылку с перекисью, плеснула на рану. Пес дернулся, заскулил.

– Потерпи, Буранчик, потерпи! – проговорила Аля, осторожно раздвигая окровавленную шерсть и прижимая к ране марлевый тампон. – Потерпи… я ведь помочь тебе хочу!

Рана была глубокая, опасная. Аля привычно обрабатывала ее, в то же время расспрашивая хозяйку:

– Кто его так? Что случилось, баба Нюра?

– Да видишь, я уходила за травками, Бурана оставила на цепи. А тут влезли какие-то… уже окно разбили, хотели в дом забраться – но тут Буран подоспел. Они его ножом-то и полоснули… Буранчик, хоть и раненый, не давал им пройти, а тут Колька Сидоров мимо ехал на тарахтелке своей, услыхал шум да пуганул их.

– Да кто ж такие были?

– А кто же их знает… не иначе городские. У нас такой шпаны нету. А эти-то, что из города, они по деревням ходят и ищут, где что плохо лежит… главное дело, что они ко мне-то полезли? У меня ведь и брать-то особенно нечего… Ох, если бы я его не оставила на цепи… помрет ведь Буранчик! Кровью истечет!

– Ничего, баба Нюра, кровь я остановлю и рану зашью, будет Буран как новенький…

– Ему бы травки заварить, есть такая трава, да я не нашла, домой заторопилась, как чувствовала…

За разговором Аля остановила кровь, с трудом втащила тяжелого, безвольно обвисшего пса в дом, положила на скамью.

– Баба Нюра, вскипятите воды!

Старуха мгновенно перестала причитать, собралась и принялась помогать ей.

Аля тщательно промыла рану, зашила ее.

Пес дергался от боли, но не сопротивлялся, только смотрел на фельдшера умными несчастными глазами.

Потом сомлел, глаза помутнели и закрылись…

– Никак помер? – горестно вскрикнула Ипатьевна.

– Нет, пульс есть. Кровь не идет, так что будет жить.

– Ох, ну слава богу! А я тогда схожу за той травкой…

Уже у самой калитки Ипатьевна остановилась, оглянулась и проговорила:

– Спасибо тебе, дочка!

Проводив взглядом старуху, Аля села на табурет рядом с раненым псом и задумалась.

Кто это попытался залезть в дом к Ипатьевне?

Старуха сказала – городские… но от города до их деревни добрых сто километров, и дороги приличной нет. Кто мог не полениться и забраться в такую глушь?

Кто и зачем?

Отчего-то ей вспомнился страшный сон… трехглазое чудовище, лезущее в окно…

Это создание лезло в то самое окно, которое сейчас зияло разбитыми стеклами.

Часа через два Ипатьевна вернулась из леса с пучком какой-то пахучей травы, заварила ее в котелке.

Буран проснулся, видно было, что он хочет пить, – и Ипатьевна налила в его миску травяной отвар.

Пес жадно вылакал его и снова задремал.

– Вечером поменяю повязку… – проговорила Аля озабоченно.

– Когда будешь менять – промой этим же отваром! – Ипатьевна показала на котелок. – Очень хороший отвар, полезный… раны хорошо заживляет!

Тем не менее псу было плохо всю ночь, и Аля с Ипатьевной сидели возле него по очереди. Нос у собаки был горячий и растрескался от сухости, глаза слезились, в них сквозило страдание, у него не было сил даже поднять голову.

К утру Аля и сама потеряла надежду, где уж тут старуху утешать! Она прилегла под утро и забылась тяжелым сном, успокоительное пить не стала, чтобы не разоспаться.

Проснулась она не рано и решила, что не пойдет в медпункт. Вот не откроет – и все, у нее свой больной вон на лавке лежит. Если жив еще (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!).

Тут послышался из залы шум, упало что-то тяжелое, и Аля, забыв накинуть халат, выскочила из своей каморки.

И увидела, что уже давно на дворе белый день, и весеннее яркое солнце пробивается сквозь узенькое оконце – не то, разбитое, а другое. И в косых лучах солнца кружатся по зале золотистые пылинки. Ипатьевна сидит за столом и пьет чай из парадных своих чашек в горошек. А рядом с ней… рядом с ней сидит мужчина… и он, услышав скрип двери, как раз повернулся. И увидел Алю. Точнее, она увидела себя его глазами – растрепанная девица в старой ночнушке и босиком. Глаза опухли, одну щеку отлежала…

Аля ойкнула и скрылась у себя, услышав еще, как гость Ипатьевны насмешливо фыркнул. Она очень долго просидела у себя, дожидаясь, когда он уйдет, но он все не уходил, а потом она услышала, что стонет Буран, и вышла.

Гость опытными, умелыми руками ощупывал собаку, Буран порыкивал тихонько.

– Тише, Буранчик, тише! – Аля подскочила и сжала собаке пасть. – Потерпи немного…

Буран взглядом выразил, что терпит только ради нее. Аля посчитала это хорошим знаком.

– Ты зашивала? – спросил гость, по повадкам Аля признала в нем своего брата-медика.

– Ну я, а что?

– Да ничего, хорошая работа. Повязку не трогай, следи, чтобы сам не сорвал.

– Чегой-то он будет срывать? – вступилась Ипатьевна. – Он умный, все понимает.

– Молодец, что сразу кровь остановила! – похвалил Алю гость. – Время не упустила. Время в таких делах важнее всего. Все хорошо будет, бабкины отвары помогут.

Аля успела переодеться и причесаться, поэтому смотрела теперь на гостя не то чтобы без стеснения, но поспокойнее. И видела, что мужчина взрослый, лет около сорока, и что явно не из деревни, видно, что в городе живет. Одет довольно дорого, хоть и просто, выбрит чисто, руки… руки сильные. Да и сам видно, что не слабый. Росту среднего, коренастый такой, крепкий…

– Познакомься, Алечка, это Шура, подружки моей покойной сын… – спохватилась Ипатьевна. – Зашел вот, последний привет мне передал… Мы тебя будить не стали, намаялась ты за последние дни.

– Ну, – усмехнулся гость, – кому, может, и Шура, а кому Александр Андреич.

И сжал сильно Алину руку. Она глаза его увидела, а в них – смешинки пляшут. И как током ее ударило от них, даже вздрогнула вся.

Ушел Шура, а Аля села чай пить с печеньем городским и с конфетами. Тут Ипатьевна все ей и рассказала про гостя дорогого.

– Он подружки моей, Валентины, сын младший. Старший-то у нее по военной части пошел, служит где-то далеко, в больших уже чинах. А Шурка вот на врача выучился, в большом городе живет, в больнице работает, оперирует, много людей спас. Лет уж десять тому назад приезжает – собирайся, говорит Валентине, мать, в город со мной поедешь. Там у тебя квартира хорошая, все удобства, рядом с нами будешь жить, а вроде как и отдельно.

Ну, Валя, конечно, уезжать не хотела, но сын строго сказал: мне, говорит, часто приезжать сюда не с руки, а мать родную оставить тоже совесть не позволяет.

Так и уехала подружка моя, первое время все жаловалась, не нравилось ей в городе, а потом понемногу привыкла. Но дом продавать не позволяла. А в прошлом году умерла, вот Шурка и приехал с домом разобраться.

Дом-то очень хороший был в свое время, на него давно уже бывший наш председатель колхоза посматривает, для сына своего купить хочет.

Потом пришел дед Михей, чтобы вставить разбитое стекло. У Ипатьевны всегда находились нужные люди, которые помогали просто так, без денег, какие-то у них свои были счеты.

А Аля все-таки пошла в медпункт, там ее уже ждали.

Прошло три дня, за которые она мельком видела Александра раза два. А на четвертый день все и случилось.

Народу перед выходными было мало, вот в понедельник пойдут деревенские толпой в медпункт. Кто с соседом подрался, кто с мотоцикла упал, кто выпил чего-то некачественного и теперь животом мается или, не дай бог, головой.

Аля решила уйти пораньше – что сидеть-то без толку! И тут услышала громкое тарахтенье мотора. Все в деревне знали, что так ездит Колька Сидоров, он собрал автомобиль самостоятельно, занимался этим несколько лет, терпел всяческие насмешки, но не отступал. Получилось у него что-то несуразное, ни на что не похожее, но оно ездило. И бензина потребляло мало.

Аля выглянула в окно и увидела, что к медпункту приближается кабина от старого грузовика, поставленная на два колеса, а сзади был кузов, похожий на большое деревянное корыто.

Николай остановил своего уродца перед медпунктом и крикнул Але, чтобы открыла дверь. Она выбежала на улицу и увидела в низком кузове что-то накрытое брезентом, под которым угадывались очертания человеческого тела.

Сердце у Али ухнуло вниз, уж слишком свежи были воспоминания об утопленнике. Неужели еще один труп?

– Принимай раненого! – сказал Колька и откинул брезент.

Аля увидела только кровь, которая заливала все вокруг. Сжав зубы и опершись о борт, она заставила себя перевести взгляд на лицо раненого и узнала Василия Долгова. Лицо его было бледным как скатерть, но нетронутым, в то время как вместо тела была мешанина из крови и рваной одежды.

– Что это? Ты кого привез? – пролепетала она.

Тут подоспела вездесущая Медведишна и ввела ее в курс дела. Оказалось, что Васька, маясь дурью без своего трактора, решил отправиться в лес за весенними грибами, точнее, жена его выгнала, чтобы не мешался под ногами.

Пошел налегке, сказал, недалеко, он полянку хорошую знает, быстро вернется. Жена только рукой махнула – хоть бы и до вечера где-то ходил, лишь бы дома на нервы не действовал.

Да видно, нарвался в лесу на медведя, они весной голодные и злые. А у Васьки, как назло, ни ружья, ни дубины какой не было, вот медведь его и порвал.

– Что делать? – пролепетала Аля. – Его же в больницу надо, а что я-то могу?

Тут кто-то отодвинул ее крепким плечом, и Аля увидела рядом Александра. Он прикоснулся к шее раненого, потом открыл веки. Аля вздрогнула, потому что глаза настолько закатились, было видно только белки.

– Он умер? – шепотом спросила она, опасливо оглянувшись на Медведишну.

– Жив пока, – вздохнул доктор, – но…

– Помирает! – ахнула Медведишна. – Помирает Василий, пойти жену позвать…

– Ты, тетка, иди отсюда, – посоветовал Александр, не оборачиваясь, – и народ не баламуть там. Деда Михея позови, пускай сюда идет! Николай, помоги его внутрь занести!

– Это зачем? – пролепетала Аля. – Его же в больницу надо!

Александр ответил только тогда, когда они занесли раненого в медпункт и положили на стол.

– Вот что, Алевтина, – начал он, – везти его куда-то сейчас никак нельзя. У него весь живот располосован, пока довезем, растрясет совсем, кровью истечет. Опять же, воспаление начнется, в животе это быстро. Да и кто повезет-то? На чем? Мост так и не починили. Вертолеты ведь к вам не летают… – хмыкнул он. – Эх, деревня! Каменный век!

– Так что делать-то? – Аля всхлипнула.

– Не реви! – строго сказал он. – Что делать, что делать? Помогать мне будешь! Готовь инструменты, какие есть! Да вот у меня тут… – он кивнул на чемоданчик, который внес подошедший дед Михей.

Деда Александр выбрал за то, что тот капли спиртного в рот не брал, оттого в старости руки его не дрожали. Был он когда-то знатным охотником, теперь, конечно, глаза уже не те, но…

– Ох ты, елки зеленые! – лаконично высказался дед Михей, увидев раненого.

– Что еще скажешь, дед?

– А то и скажу, что не медведь это! Васька не пьяный был с утра, мужик здоровый, что ж, так и ждал бы он, когда его растерзают? Убежал бы от медведя-то…

– А кто – волки?

– И на волков не похоже… – Дед покачал головой. – Рысь, что ли… А кто его нашел?

– Николай говорит, что на дороге он лежал, видно, выполз из последних сил…

– Ну не знаю… быть такого не может…

Пока Александр разбирался с инструментами, дед Михей ловко наладил яркий свет над столом, потом помог Але разрезать окровавленную одежду.

Последующие три часа Аля смотрела только на руки Александра. Казалось, что они жили как бы сами по себе, что они сами знали, что делать. И они делали. Аля ни о чем не думала, она сосредоточилась на том, чтобы подавать инструменты и проверять, жив ли раненый.

Дед Михей снаружи отгонял деревенских.

Она выдержала до конца и только потом отключилась. Очнулась у Ипатьевны, та сказала, что все хорошо, Василия увезли в больницу, операция помогла, будет жить. Ипатьевна напоила Алю своим успокоительным отваром, Буран лежал рядом на полу и охранял ее сон.

Потом пришел Александр, Аля проснулась от того, что Буран рыкнул недовольно. Не открывая глаз, она слушала разговор.

– Как она? – тихо спросил Александр.

– Слишком много всего на нее навалилось, – шепотом отвечала Ипатьевна. – И вот что я тебе, Шура, скажу. Увези ты ее отсюда, не место ей здесь. Если останется тут, плохо ей будет. Ты ведь знаешь, я несчастье заранее чувствую.

– Знаю… Но, баба Нюра, ты на что меня толкаешь? Девчонка молодая совсем, неопытная, вижу, что умница она и способная, но у меня ведь семья…

– Ничего, она справится, – твердо отвечала Ипатьевна, – а тут она наверняка погибнет… Ты про утопленника слыхал, которого на той неделе нашли?

– Ну слыхал… – неохотно ответил Александр, – очень странная история…

– Не то слово! А кто его нашел, знаешь? Васька Долгов и нашел. А с Васькой теперь что?

– Да уж…

– Вот то-то и оно. Так что сделай уж божеское дело, спаси девчонку. И так ей в жизни досталось уже. Сирота круглая, ни отца не знала, ни матери, что ее тут ждет? А там, в городе, с твоей и божьей помощью, глядишь, все и наладится…

– Что это ты, баба Нюра, все Бога поминать стала? – усмехнулся Александр. – Вроде бы раньше за тобой такого не водилось, другие у тебя были приоритеты. Дед-то у тебя шаманом был, так и ты вроде что-то можешь…

– Ты с этим не шути! – строго сказала старуха. – То одно, а то – другое совсем. Не для развлечения я дедовские навыки вспоминаю, тут такие дела творятся… И не надо про это говорить, а то беду накличем… и так что-то плохое вокруг носится…

Когда Аля проснулась, она не помнила ничего из того разговора. Она только знала, что влюбилась в Александра и что ей никто не нужен, кроме него. И что это навсегда.

Так и оказалось.

Но это потом, а тогда, двадцать лет назад, Александр сказал ей:

– Вот что, Алевтина. Нужно тебе учиться, а то тут так и просидишь в этой деревне до пенсии. Пока молодая, нужно пробиваться. Так что я сейчас тебя с собой взять не смогу, нужно с делами разобраться, насчет твоей учебы узнать. Но ты не думай, слово даю, не брошу тебя тут. А ты пока со своим начальством вопрос решай насчет замены. Нехорошо больных бросать…

Аля не слишком вникала в его слова, она слушала его голос. И смотреть на него даже боялась, чтобы он не прочитал в ее глазах, как сильно она его любит.

Потом уже, обдумав его слова, она ни секунды не сомневалась, что так и будет. Раз он дал слово, что заберет ее в город, – значит, это обязательно случится. А если не сразу, то она будет ждать, сколько потребуется.

Она никому не рассказывала про свой разговор с Александром, даже с Ипатьевной не делилась. Но старуха и так все знала. Она надоумила Алю написать заявление начальству, чтобы послали ее на дальнейшую учебу, с целью повышения квалификации. Доктор Роман Филиппович собирался на пенсию, так что подмахнул ее заявление не глядя. Начальство поругалось немного, но потом затихло.

А пока Аля продолжала свою трудовую деятельность. От Александра не было ни письма, ни звонка.

Аля, как обычно, дежурила в фельдшерском пункте. Перед ней сидела бабка Матрена, грузная тетка неизвестного возраста. Она привычно жаловалась на свою спину:

– И ноет, и ноет, особливо к дождю… я уж чего ни пробовала – не помогает, и все! Ипатьевна мне травки дала, велела заварить, и тоже не помогло… особливо если за ягодами схожу, так после этого – прямо как будто грызет кто…

– Так вы не ходите за ягодами. Ясное дело, от наклонов-то спина еще больше заболит…

– Как же не ходить? Ягод непременно набрать нужно, чтобы варенья на зиму наварить…

В это время в окно фельдшерского пункта заглянул знакомый мальчишка и выпалил:

– Алька, Червяка змея укусила!

– Что?! – испуганно переспросила Аля. – Какая я тебе Алька? И вообще, что ты несешь? Какого червяка? Какая змея? Говори толком!

– Змея – известно какая, гадюка. Не знаешь, какие гадюки бывают вреднючие?

– Знаю, но кого она укусила? Какого еще червяка?

– Витьку Череватова, – проговорил мальчишка, отдышавшись. – Это у него кличка такая – Червяк.

– Ох! Так где этот Витька? Веди меня к нему! – Аля кинулась к шкафчику с медикаментами, схватила ампулы с противозмеиной сывороткой, метнулась к выходу. – Так веди скорее! Не теряй время! Тут каждая минута дорога!

– Да у себя же Витька, в Запечье…

– Как в Запечье?

Запечье была деревня примерно в восьми километрах от фельдшерского пункта.

– Да откуда же ты тогда знаешь про змею?

Мальчишка уставился на Алю удивленно:

– Ты что, в каменном веке живешь? У дяди Паши ведь телефон есть. Витькина мамка дяде Паше позвонила, тот моей мамке крикнул, а она меня к тебе послала…

– Не к тебе, а к вам… – машинально поправила его она, и мальчишка завертел головой, ища кого-то кроме самой Али.

Дядя Паша, тихий деревенский алкоголик, прежде работал связистом, поэтому у него был установлен единственный в деревне телефон. Через него и осуществлялась связь с внешним миром.

Мальчишка шмыгнул носом и проговорил:

– Ты давай скорее, а то помрет ведь Червяк, жалко… он так классно на руках ходить умеет…

Аля задумалась.

Участковый Шишкин, как назло, уехал на своем уазике в дальнее село, где случилось ограбление века – из сельпо украли ящик водки. Других машин в наличии не было…

То есть была одна – самодельный драндулет Коли Сидорова… Все же какая ни есть, а машина…

Аля, со своим неизменным чемоданчиком, бросилась к Колькиному дому.

Сидоров стоял как раз возле своего шестиколесного детища и задумчиво чесал в затылке отверткой.

– Коля, мне срочно в Запечье надо! – издалека крикнула Аля. – Отвези меня!

– Да тут видишь какое дело… – раздумчиво протянул Коля. – Машина моя чегой-то не заводится… искра куда-то уходит… ты обожди маленько, может, я разберусь…

– Подождать? – испуганно выдохнула Аля. – Там ребенка гадюка укусила! Каждая минута дорога! Умереть ведь может!

– А что я могу сделать? – вздохнул Сидоров. – С утра мучаюсь, а она все никак не заводится…

– Что же делать? – Аля готова была разрыдаться. – Больше ни одной машины в деревне нет… ребенок ведь… каждая минута… восемь километров… пешком долго…

Тут она увидела прислоненный к забору старенький велосипед.

– А можно я твой велосипед возьму?

– Да бери, ради такого дела не жалко… на велике ты до Запечья живо докатишь!

Аля сбивчиво поблагодарила Сидорова, влезла на велосипед и покатила к околице.

До Запечья вела через лес вполне приличная тропа, велосипед споро катил по ней, Аля выжимала из него все что можно.

По сторонам тропы рос густой лиственный лес, постепенно сменявшийся темным ельником.

В какой-то момент Але показалось, что среди деревьев движется какая-то стремительная тень, но она не придала этому значения – так торопилась к несчастному ребенку…

Аля уже проехала больше половины дороги, как вдруг увидела впереди поваленное поперек тропы деревце.

Она слезла с велосипеда, раздумывая, что быстрее – оттащить деревце с дороги или перетащить через него велосипед.

И в это время заросли слева от тропы зашевелились.

Аля оглянулась – и увидела среди густых темных ветвей странное и страшное лицо… или скорее морду, покрытую черно-рыжими клочьями свалявшейся шерсти…

Это было страшное существо из ее сна…

Аля попятилась, ахнула…

А заросли раздвинулись, и жуткое создание одним прыжком выскочило на тропу.

Аля не смогла его разглядеть, не поняла даже, зверь это или человек, двуногий он или четвероногий, потому что ее взгляд был прикован к жуткой морде монстра, к его маленьким, горящим тоскливой злобой глазам и к третьему глазу, пылающему посреди лба, как огромная капля густой запекшейся крови.

Чудовище налетело на девушку, одним страшным толчком повалило ее на землю, склонилось над ней…

Пасть зверя приоткрылась, обнажив кривые желтоватые зубы, исторгла низкий, грозный рык, в котором вдруг прозвучали непонятные, таинственные слова:

«Буцааж ёг!»

Аля услышала тонкий, жалобный звук – и не сразу поняла, что это сама она пытается крикнуть, позвать на помощь – и не может… впрочем, кто здесь откликнется…

Страшная морда потянулась к ней, оскалив зубы.

Аля не сомневалась, что сейчас эти зубы вонзятся в ее шею, ждала страшной, пронзительной боли – но ее не было. Зверь вцепился зубами в воротник куртки и потянул…

Она поняла, что он тащит ее в лес, в заросли.

Ей было страшно, как во сне, в тяжелом, душном кошмаре, из которого нет выхода, – но самым страшным было то, что это был не сон, и не было надежды проснуться…

И вдруг где-то рядом оглушительно прогремел выстрел, потом еще один…

Зверь разжал зубы, поднял морду, огляделся.

Потом он зло и тоскливо взвыл – и бросился в заросли, из которых только что появился…

Наступила тишина.

И вдруг совсем рядом проскрипели шаги, и Аля увидела склонившегося над ней участкового Шишкина.

– Это ты, что ли, Алевтина? – проговорил он растерянно и удивленно. – Жива?

– Вроде жива… – отозвалась Аля и села. – Это никак вы, Михаил Иванович?

– Так точно… дай гляну… вроде никаких у тебя повреждений, даже крови нет, только воротник оторван…

– Это он меня за воротник ухватил, хотел в лес утащить… Ох, я уж думала, конец мне пришел… если бы не вы, так и пришел бы… а кто же это был?

– Ты меня спрашиваешь? Я думал, ты разглядела… я-то сам увидел, зверюга какая-то человека терзает, ну и пальнул пару раз – в воздух, в него стрелять побоялся, чтобы в тебя не попасть.

– Ну да… а сама я не успела ничего разглядеть – он как выскочил из кустов, налетел на меня и потащил… может, это медведь?

– Не пойму… на медведя вроде не похож…

– Волк?

– На волка тем более… шерстью совсем не похож… может, собака одичавшая?

– Уж больно большая…

– Может, рысь?

Аля хотела добавить, что страшное существо ходило на двух ногах, – но и сама не была в этом уверена.

– А как ты тут в лесу-то оказалась? – спохватился участковый. – Куда ехала?

– Ох, мне ведь в Запечье срочно нужно… я ведь туда ехала, там мальчика змея укусила! Просила Колю Сидорова подвезти, так у него драндулет сломался…

– Так что же мы время теряем? – всполошился участковый. – Поехали скорее, я тебя довезу!

Его уазик стоял близко, на тропе. Шишкин ловко погрузил в него велосипед, сел за руль, Аля пристроилась рядом с ним, и они поехали в Запечье. Уазик привычно подпрыгивал на ухабах, но быстро продвигался вперед.

По дороге Шишкин качал головой и приговаривал:

– Ну и дела у нас творятся! Что же это за зверюга такая на тебя напала?

Аля ничего не могла ему ответить. Не рассказывать же про свой кошмарный сон…

Скоро они доехали до Запечья.

– Дом Череватовых на дальнем конце деревни, – проговорил участковый.

Они проехали по деревенской улице, подкатили к аккуратному зеленому домику, окруженному обширным садом. Возле дома копошилась женщина в красном платке.

Аля, которая ожидала увидеть перепуганную, взволнованную женщину на грани обморока, чуть не на ходу выскочила из машины и кинулась к дому:

– Где он? Ведите меня скорее к нему!

Женщина распрямилась, уставилась на Алю из-под ладони и удивленно спросила:

– Ты кто?

– Фельдшер я! – выпалила Аля. – Да где же он? Тут каждая минута дорога, а вы вопросы задаете! Где он?

– Да кто он-то? Кого тебе надо?

– Витю! Витю Череватова! Вы ведь мать его?

– Ну мать… а зачем тебе Витька?

– Как зачем? Помощь ему оказать… сыворотку вколоть… тут ведь каждая минута дорога!

– А что с ним случилось? – испуганно спросила женщина, бросив тяпку.

– Как что? Это разве не вы звонили? Мне передали, что его змея укусила…

– Змея?! Ох ты боже мой! А он на речку ушел, рыбу ловить… выходит, там и укусила… а я и не знаю ничего…

– Кто же тогда звонил? Ну, это неважно… важно сейчас укол сделать… а он, значит, на речке? Это где?

И тут на улице появился веснушчатый, коротко стриженный мальчишка с ведром и удочкой.

– Так вон же он… – растерянно и радостно проговорила женщина. – Живой и здоровый… Витька, паршивец! – закричала она тут же. – Ты чего так долго пропадал?

– И ничего не долго… – отмахнулся мальчишка. – Пока червей накопал, пока ловил…

– Так тебя никто не кусал? – осторожно поинтересовалась Аля.

– Шарик Петькин хотел укусить, но я в него камнем пустил, он и отвязался…

– Ну это же надо… – растерянно сказала Аля, – сказали, змея укусила Витьку Череватова, совсем плох… Может, они фамилию перепутали? Или имя?

– Нет здесь больше никаких Череватовых, только мы! – твердо и уверенно сказала женщина. – Муженек мой под такой фамилией был, так нам от него только фамилия и осталась, давно уже сбежал легкой жизни искать.

– Больше никого змея не кусала? Сказали, женщина звонила…

– Да мы бы знали, если что…

– Кто сказал? – проявился участковый. – Откуда у тебя информация вообще, что в Запечье это случилось?

– Мальчишка прибежал, лохматый такой, челка на глаза, говорит: «Червяка змея укусила…»

– Это Вовка Клюшкин, он всегда дразнится! – вставил слово упомянутый Червяк.

– Ну, узнает он у меня, паршивец! – разозлился участковый. – Это же надо такое придумать – фельдшера зря гонять! Да еще и по дороге такое с тобой…

– А что случилось-то? – оживилась Витькина мамаша. Глаза ее заблестели.

– Не твое дело! – грубо ответил участковый, идя к машине. – За сыном лучше следи!

Однако на обратной дороге участковый немного остыл и сказал задумчиво:

– Знаю я этого Вовку. Шебутной, конечно, парнишка, но чтобы такое придумать… На мать, говоришь, сослался? Быть такого не может! Мамаша у него женщина серьезная, с характером, конечно, его держит в ежовых рукавицах.

Он немного помолчал и добавил:

– И дядя Паша хоть и заливает часто, но мозги еще не пропил. Так что если звонили ему, то он все точно передал… Странные дела у нас творятся, очень странные…

Аля молчала. Она снова и снова видела перед глазами чудовище и слышала его слова, которые в переводе звучали так:

– Отдай! Отдай его! Это не твое!

Она не поняла, откуда знает смысл этих слов. Он сам возник в ее голове, как будто кто-то их перевел. Как будто она всегда понимала слова древнего языка…

Участковый подвез ее к дому Ипатьевны. Старуха вышла на крыльцо и все поняла по Алиному лицу.

– Вот что я тебе скажу, дочка, – твердо проговорила она, – нужно тебе уезжать, причем немедленно. В этот раз обошлось, послал бог Михал Иваныча, спас он тебя. Но так не всегда будет.

Два дня старуха никуда не выпускала Алю из дома, а на третью ночь тот же Колька Сидоров подвез ее к станции, где знакомая проводница посадила ее в свое купе и довезла до узловой, а там уже Аля купила билет, деньги на который дала Ипатьевна. Она же сунула ей бумажку с номером телефона.

– Это его номер рабочий, спросишь по фамилии. С вокзала не звони, вообще оттуда уходи быстрее, за вещами смотри. В дороге про себя никому ничего не рассказывай, никому не верь, кто помощь предлагать станет. В городе люди хитрые, опасные, обманут… И вот это не забудь! – она протянула Але небольшую берестяную коробочку, обшитую выцветшим мехом рыси.

– Зачем это? – Аля отшатнулась. – От этого одни неприятности, не нужно оно мне!

– А ты теперь сама себе не хозяйка! – сказала Ипатьевна строго. – Бери, раз тебе тот покойник сказал сохранить это – значит, ты и должна хранить! И никому это не показывай и не говори никому, даже ему, Шурке! Все, иди уже!

Ипатьевна обняла Алю и пробормотала в ухо несколько непонятных слов. Крестить не стала.

На узловую приехали ночью. Заспанная кассирша сердито глянула в окошечко, билет продала только дорогой, в купейный вагон, и велела идти в конец платформы.

– Поезд только две минуты стоит, ты в головной вагон не успеешь добежать.

Аля подхватила чемодан, повесила на плечо сумку и пошла.

Еще возле станции фонари горели, а дальше пошли через один, а потом и вовсе погасли. Она встала ближе к ограде, и это было ее ошибкой, потому что на платформу вспрыгнул мужик в расстегнутой куртке с торчащей из-под нее тельняшкой и в брезентовых штанах, которые скрипели, как несмазанные двери.

– Привет! – сказал мужик весело. – Скучаешь, поди? А вот мы сейчас с тобой поговорим за жизнь! А то ты такая симпатичная и одна! Это непорядок!

Аля молчала. С этим мужиком все было ясно, кричать же не имело никакого смысла – кто тут услышит? А если и услышит кассирша, то не прибежит ее спасать, ей это ни к чему. Так что надеяться Аля может только на себя.

– Тебе чего? – спросила она хрипло, прислушиваясь, не шумит ли подъезжающий поезд.

Но кругом было тихо. И темно, только мужик напротив скалил на удивление белые зубы.

– Известно чего! – еще веселее сказал он.

– Барахло мое нужно? Трусов пара да платье старое, ношеное, еще туфли. Тебе не подойдут по размеру…

Она нарочно забалтывала его, время тянула.

– А вот мы сейчас посмотрим! – он перестал улыбаться и отвернулся на секунду, потому что услышал какой-то звук – не то треск в кустах, что росли вдоль платформы, не то рык.

И в этот момент Аля запустила в него чемоданом. Он был на колесиках и довольно тяжелый, потому что Ипатьевна положила туда еды: шаньги с картошкой, пироги с брусникой, копченое мясо. Ехать долго, сказала она, нужно все с собой иметь, чтобы на станциях не выскакивать и от поезда не отстать.

Чемодан с ходу врезался в мужика на уровне пояса, тот от неожиданности не удержался и сел на платформу.

– Ах вот как? – спросил он злобно, куда только делись его веселый взгляд и широкая улыбка. – Ты, значит, вот как? Ну ладно, хотел я с тобой по-хорошему, но раз ты так…

В голове у Али пронеслась мысль: что он вообще имеет в виду под словом «по-хорошему»? Просто хотел поговорить, а потом отпустить? Что-то не похоже. А мужик между тем одним ловким движением вскочил на ноги, и в руке его блеснул нож.

Вот тогда Аля испугалась по-настоящему.

Все пропало. Сейчас он убьет ее, и вся жизнь, которая только-только начала светиться впереди, кончится. Не будет у нее никакой жизни в большом городе, не будет интересной учебы в институте, не будет потом нужной и любимой работы и, самое главное, не будет у нее Александра.

Потому что ехала она к нему, все остальное можно не считать.

А мужик расстегнул куртку, так, чтобы еще больше видна была тельняшка, и пошел на нее, размахивая ножом. Аля вся обмякла от страха и стояла молча, когда он сдернул с ее плеча сумку. Раскрыл ее и обшарил быстро.

В сумке были только мелочи, которые пригодятся в дороге. Малое количество денег и паспорт Ипатьевна заставила Алю спрятать в потайной карман на груди, сама же его и пришила.

Мужик разочарованно бросил сумку на землю и схватил Алю за руку.

– Где деньги? – он сжал руку еще сильнее.

– Нету, – сказала Аля. – Все на билет потратила.

– Врешь! – Он ощупал ее всю, но потайной карман был сделан аккуратно, так что мужик ничего не нашел.

Тогда он сунул руку в обычный карман Алиной куртки и вдруг заорал как резаный, Аля даже отшатнулась. Мужик между тем отскочил, тряся рукой, из которой капала кровь.

– Что у тебя там? – спросил он севшим, испуганным голосом. – Кто это меня укусил?

Тут Аля вспомнила, что та самая коробочка с клыком неизвестного животного лежала у нее именно в этом кармане.

– А это у меня там змея ядовитая, сурукуку называется, – злорадно сказала она. – До крови укусила, как я вижу? При таком укусе долго не живут. Ну жди, через полчаса помрешь.

– Врешь! – Мужик выронил нож и схватился за больную руку. – Здесь такие змеи не водятся!

– Это тут не водятся, а откуда я еду – там еще и не такие водятся. Там места дикие.

Тут вдалеке мелькнули огни приближающегося поезда. Аля торопливо подобрала нож и выбросила его с платформы далеко в кусты. Мужик, жалобно поскуливая, сел на землю, баюкая руку. Кровь по-прежнему капала.

Аля взяла чемодан и отошла от него подальше, проверив в кармане коробочку из меха рыси. Странно, она даже не раскрылась.

Поезд и правда стоял очень мало, она едва успела добежать к своему вагону.

– В десятое купе, – сказала нелюбезная проводница, – слышишь, ребенок орет? Вот, тебе туда.

Из ближнего купе раздавались громкие голоса мужчин, судя по всему, там крепко выпивали. И все перекрикивал детский плач.

– Ну и рейс! – вздохнула проводница, закрывая дверь. – Иди уж, спокойной ночи.

В купе орал ребенок. Маленький, не больше двух лет, мальчишка был весь красный, мать держала его на руках, он вырывался, дрыгал ногами, отмахивался.

Женщина оглянулась на Алю с надеждой, но, увидев, что перед ней совсем молодая девчонка, снова отвернулась. Ребенок икнул, но тут же набрал воздуха и снова заорал, причем лицо его стало уже не красным, а фиолетовым.

– Давно он так? – спросила Аля.

– Часа два уже. Не знаю, что делать, плачет и плачет. Горячий весь… Проводница сказала – с поезда нас снимать будут… – Женщина смахнула набежавшие слезы.

– Положи-ка его! – Аля обтерла руки детской салфеткой, что нашла на столике. – Никто больше не придет?

– Был один мужчина, попросился в другое купе, кто ж такой крик выдержит…

Ребенок, освободившись из материнских рук, перестал дрыгать ногами. Но ручками все тянулся к лицу. Аля вспомнила, что был уже в ее практике такой случай, дочка Медведишны принесла орущего ребенка, он все руками за уши держался. Так и оказалось, что отит. Ипатьевна тогда присоветовала компресс и настойку нужную дала, но сказала, что обычную водку тоже можно.

Сейчас Аля очень осторожно потрогала ушную раковину. Ребенок тут же взорвался криком.

– Ты что? – мать схватила его на руки.

– Уши у него болят. Отит. И температуру он накричал.

– Что делать?

– Компресс нужен.

У проводницы была только аптечка с бинтами и йодом.

– Иди к этим! – она кивнула на дверь купе, откуда раздавалось уже нестройное пение.

Пели трое, причем один нещадно фальшивил. На стук даже не сразу ответили, а увидев Алю, необычайно оживились.

– Ой, девушка к нам пришла!

Мужики были немолодые и сильно поддатые, так что девушке обрадовались напоказ.

– Мне бы водки! – Аля выбрала самого приличного на вид, второй в это время пытался ее обнять.

Аля ловко увернулась и вылила рюмку водки на кусок бинта, взятого из аптечки.

– Спасибо, дяденьки! Продолжайте веселиться, дорога еще долгая! – и ушла.

Ребенок угрелся в компрессе и заснул, видно, боль утихла. Его маму звали Леной, она была женой военного и ехала в Петербург к родителям. Мужа ее переводят в другое место, так что, пока он устроится, она у мамы поживет на всем готовом. На Алю она смотрела как на спасительницу, посланную ей свыше.

Проводница, благодарная за тишину в вагоне, не стала никого к ним подселять, и всю дорогу до Петербурга они ехали одни. Как барыни, сказала проводница.

Ребенок проснулся утром если не здоровым, то уши его не беспокоили. Оказался веселым хорошеньким мальчишкой по имени Лека, он сам так себя называл.

На вопросы Лены Аля отвечала скупо, сказала только, что работала фельдшером, а сейчас едет в Петербург учиться. Лена сама догадалась, что у нее не все гладко, и предложила остановиться у нее. На первое время, конечно.

Родители Елены приняли Алю хорошо, узнав, как она помогла их внуку. Да они и так бы ее не оставили, хорошие были люди.

До Александра Аля дозвонилась на третий день, он сухо ответил, чтобы ждала его звонка и никуда сама не ходила.

А потом приехал на машине, забрал ее с чемоданом и поселил на снятой им квартире. Договорился в институте, Алю зачислили на подготовительные курсы, чтобы осенью взять на второй курс без экзаменов. Взяли, давали общежитие, но Александр сказал, что будет оплачивать квартиру.

Когда они отмечали ее поступление в институт, он первый раз остался у Али. И с тех пор в ее жизни был только он, больше никаких мужчин. А потом он умер…

Вспомнив про прошлое, Алевтина поняла, что не может спать, и, невзирая на недовольство кота, встала, полезла на антресоль и достала оттуда старую обувную коробку.

При этом она нарушила обещание, которое сама себе дала, – не заглядывать туда, не открывать ящик Пандоры…

Медленно, неуверенными пальцами она открыла коробку, в которой хранила все свои воспоминания…

И первым делом оттуда выпала берестяная коробочка, обшитая вытертым мехом…

Алевтина вздрогнула.

Она усиленно старалась забыть, что эта коробочка лежит тут, в ящике Пандоры…

Коробочка словно сама собой открылась.

В ней лежал желтый клык… или огромный коготь какого-то неведомого зверя.

По нему бежали, как черные насекомые, буквы незнакомого языка. А в тупой конец клыка был врезан красный камень, похожий на каплю застывшей крови…

Алевтине вдруг показалось, что в комнате стало холодно, как в зимнем лесу. Перед ее глазами заколыхался красноватый мерцающий туман, сквозь который на нее уставилось страшное лицо в черно-рыжих клочьях свалявшейся шерсти… два маленьких глаза злобно смотрели на нее, а посреди лба…

Посреди лба горел третий, пылающий глаз.

Глаз, похожий на каплю запекшейся крови.

Глаз, похожий на красный камень, вставленный в основание желтоватого клыка.

И в ушах у нее прозвучал низкий, рокочущий голос:

«Буцааж ёг!»

Алевтина вспомнила ночь возле угасающего костра и как с ней заговорил мертвец.

Мертвец, который отдал ей… вернее, заставил ее взять этот таинственный амулет.

Он сказал ей совсем другие слова…

С трудом справившись с охватившим ее вернувшимся страхом, Алевтина закрыла коробочку с амулетом, для верности убрала ее обратно в обувную коробку…

Мерцающий туман рассеялся, в комнате стало даже заметно теплее, но у нее в ушах все еще звучал странный и страшный голос, она слышала его загадочные слова…

«Буцааж ёг!..»

И тут она вспомнила странного человека, которого увидела в третьей палате.

Он был не просто похож на утопленника, от которого она получила амулет. Он был им…

Но это невозможно!

Тот человек умер, умер! А с того света не возвращаются. Кому это знать, как не ей, врачу!

И она поняла, что должна поговорить с тем человеком. Должна узнать, кто он такой.

Хватит уже бояться! Двадцать лет прошло, ничего же с ней не случилось! Теперь она не та девчонка, что тряслась в лесу, что ей могут сделать?

Ей все-таки удалось немного поспать, потом день потек своим чередом, заполненный обычными делами.

На следующий день, сразу после утреннего инструктажа у заведующего отделением, она отправилась в третью палату.

Однако того, кто ей был нужен, там не было.

На его кровати лежал жизнерадостный лысый дядечка лет шестидесяти, с обширным пузом, обтянутым футболкой с рекламой спортивного клуба. Заранее похохатывая, он рассказывал своему соседу Тарасову анекдот:

– Сидит, значит, кот за столиком кафе и что-то печатает на своем компьютере…

Тарасов вежливо слушал соседа, но при появлении Алевтины засиял как медный самовар.

– Ну как вы, Анатолий Сергеевич? – спросила она первым делом. – Как себя чувствуете?

– Я, как всегда, лучше всех! Готов хоть в космос!

– Вам бы все шутить. Но выглядите вы и правда получше…

– А как же! Нам же с вами предстоят большие дела!

– А где ваш сосед? – спросила Алевтина, стараясь не выдать свое волнение.

– Я за него! – радостно рапортовал толстяк.

– Но здесь раньше другой человек лежал… такой худой, седоватый…

– Ах, этот! – Тарасов приподнялся на локте. – Так его вчера перевели в нефрологию.

– В нефрологию? – удивленно переспросила Алевтина.

– Да, так мне сестра сказала. Я-то сам в это время спал, после укола, проснулся – а его нет. Ну, мне сестричка и сказала, что в нефрологию перевели…

– Точно в нефрологию? Может, в неврологию?

– Нет, точно. Сестричка еще сказала, что у него с почками проблемы.

– А как его звали, вы не помните?

– Помню… имя такое редкое – Феликс… а фамилия… прямо как у Чехова – лошадиная.

– Овсов! – радостно выдал толстяк.

– Нет, не Овсов, а Конюхов. Точно, Феликс Конюхов.

Алевтина кивнула, сказала еще что-то вежливое Тарасову и вышла в коридор.

Подойдя к сестринскому посту, она спросила дежурную сестру:

– Кто вчера перевел больного из третьей палаты в нефрологию?

– Вчера? Вчера меня не было, вчера Воробьева дежурила… как, вы сказали, его фамилия?

– А я еще не сказала. Кажется, Конюхов. Вот ты как раз и проверь, посмотри в компьютере…

Сестра открыла таблицу, где были расписаны все больные отделения, нашла третью палату и удивленно проговорила:

– Но там вчера был только Тарасов. Потом уже еще одного больного положили, Плюшкина. Он и сейчас там. Толстый такой, веселый… анекдоты рассказывает…

– Странно… я сама там видела вчера еще одного больного…

– Действительно, странно. У нас койко-мест не хватает в отделении, не стали бы пустое место держать…

Сестра еще немного постучала по клавиатуре и протянула:

– И еще более странно… я посмотрела таблицу питания – так на третью палату выписаны две порции, значит, там действительно лежали двое больных.

– Как же так?

Сестра пожала плечами:

– Не знаю… и общее количество больных в отделении не совпадает, на одного человека больше, чем сумма больных по палатам… получается, лишний человек…

– Нужно Полякова спросить, это же его больной… Доктор здесь?

– А вы не знаете? – медсестра удивленно вытаращила глаза. – Валерий Георгиевич, он…

– Да что с ним?

– Он в аварию вчера попал… разбился…

– У нас он?

– Нет, увезли по скорой, жена звонила, сказала два ребра сломаны, и голову сильно ушиб. Может быть, потом к нам переведут…

Вернувшись в ординаторскую, Алевтина задумалась.

У Валерки сейчас ничего не спросишь… Странная история… она сама видела этого человека – и тут же его перевели в другое отделение. И запись о нем пропала из компьютера… опять же фамилия… Тарасов сказал, что фамилия его соседа Конюхов, а фамилия того утопленника была Канюков, она точно помнит. Всего двумя буквами отличается…

Алевтина еще немного подумала и набрала номер нефрологического отделения.

– Это Кочетова со второго хирургического, – представилась она. – К вам вчера перевели от нас больного Конюхова, так я хотела уточнить… Как не перевели? А может, я фамилию неверно назвала… может быть, не Конюхов, а Канюков? Что, вообще никого не переводили? Да, наверное, я что-то перепутала…

Алевтина повесила трубку и растерянно смотрела перед собой. В нефрологию никого от них не переводили…

Как-то ей стало тревожно, но потом она вспомнила, что нужно проверить несколько назначений, подготовить больного к операции…

День полетел по накатанной.

Уже через час, идя по коридору, она чуть не столкнулась с новым пациентом, который только что пришел из приемного покоя. С ним разговаривала старшая сестра.

– Вы свои вещи зря в отделение принесли.

Их нужно было в кладовую отнести, на первый этаж. Там у вас Марфа Петровна все примет под расписку…

И тут Алевтину осенило.

Марфа Петровна, больничная кладовщица, никак не могла освоить компьютер и записывала все вещи, которые сдавали ей больные, в толстую амбарную книгу.

Если кто-то внедрился в компьютерную систему больницы, чтобы удалить из нее странного больного, то уж в записи Марфы Петровны никто не сможет проникнуть!

Алевтина сказала коллегам, что спустится в буфет выпить кофе, а сама отправилась в кладовую.

Марфа Петровна была чрезвычайно похожа на матерчатую куклу, каких надевают на чайник для сохранения тепла. Это сходство немного нарушал только белый халат, который с трудом сходился на ее обширной груди. Внизу вообще не сходился, так и болтались полы сзади, когда кладовщица ходила, как крылья у огромного гуся.

Впрочем, ходила она редко, в основном сидела за столом и препиралась с больными.

Когда Алевтина подошла к кладовой, Марфа разбиралась с очередным пациентом, которого только что выписали из отделения.

– Это не мое пальто! – тоскливо доказывал тот. – Мое серое, а это зеленое!

– Как не твое? Фамилия твоя? – Марфа Петровна придвинула к пациенту свою знаменитую книгу учета.

– Фамилия, допустим, моя, а пальто не мое!..

– Если фамилия твоя, так и пальто твое!

– Но оно же женское! Смотрите…

– Где написано, что женское? Пальто оно и есть пальто. Если бы это была, положим, юбка, тогда…

– Да вы на фасон поглядите! Опять же пуговицы у него на женскую сторону…

– Мало ли что пуговицы! Фамилия-то твоя!

Она вгляделась в записи, и вдруг лицо ее просветлело.

– Это, видно, я не на ту страницу смотрю! Ты какого числа вещи сдавал?

– Шестнадцатого…

– Ага, а это девятнадцатое! Я не так поглядела!

Она перевернула страницу, провела по ней карандашом и радостно сообщила:

– Вот он ты!

Через несколько минут пациент ушел со своим пальто, и Марфа Петровна повернулась к Алевтине:

– А ты какого числа сдавала?

– Я никакого. Я здесь работаю. На втором хирургическом…

– А тогда чего вам надо? – Марфа Петровна мгновенно перешла на «вы».

– Нужно одного больного проверить. В компьютере какая-то путаница, так может, у вас он есть…

– А я всегда говорила, что этим вашим компьютерам нельзя верить, книга-то она надежнее…

С победным видом Марфа Петровна открыла свою книгу.

– Как фамилия? Когда госпитализирован?

– Фамилия его Конюхов. – Алевтина решила довериться памяти Анатолия Сергеевича Тарасова. – А насчет даты могу только примерно сказать…

– Ну хоть примерно…

Марфа Петровна принялась листать свою книгу и вскоре победно заявила:

– Есть такой Конюхов! Двадцатого числа поступил!

– А зовут его как?

– Зовут его Феликс Сергеевич…

– Конюхов Феликс Сергеевич… – проговорила Алевтина задумчиво.

– Так точно! Видишь, моя-то книга лучше любого компьютера!

– Гораздо лучше, – машинально подтвердила Алевтина.

Она думала о загадочном пациенте.

Мало того что он так похож на того давнего утопленника – его фамилия тоже похожа, и те же самые инициалы…

– Еще вопросы есть? – нетерпеливо проговорила Марфа Петровна. – А то у меня дел невпроворот…

– Есть! – спохватилась Алевтина. – Вещи-то свои этот Конюхов еще не получил?

– Сейчас посмотрю… – Марфа Петровна снова заглянула в книгу. – Расписки нет, значит, не получил…

– Точно не получил? – недоверчиво переспросила Алевтина. – Может, просто расписаться забыл?

– Говорю же, расписки нет… я без расписки нипочем вещи не выдаю, а то потом неприятностей не оберешься! Если без расписки выдавать, так это никакого порядка не будет… Давеча пришел один такой, – Марфа пренебрежительно сморщилась, – выдайте мне, говорит, вещи жены! Жену, сказал, по скорой привезли, вещи на ней дорогие были, так она боится, что все пропадет, пока тут лежит. Нет уж, я говорю, без ее разрешения ничего не выдам неизвестно кому. «Как это, – орет, – неизвестно кому? Я же муж законный, вот, паспорт могу показать, что брак зарегистрирован тогда-то и там-то! Официальному документу не верите!» И что с того, что паспорт, – я отвечаю, – мало ли что там написано, что вы в браке? А может, вы уже давно в разводе, только тебе лень бумаги оформить? Нет уж, отдам вещи только той, что сдавала! И под расписку! Так что если этот Конюхов в книге не расписался – значит, ничего не получил!

– Но вы все-таки проверьте!

– Ну до чего же ты настырная! – Марфа Петровна от раздражения снова перешла на «ты». – Сейчас я тебе покажу…

Она отошла от стойки в глубину кладовой и через минуту вернулась с большим полиэтиленовым пакетом:

– Вот они, вещички его! Так что зря ты сомневаешься – у меня все точно, как в аптеке! У меня такого порядка нет, чтобы вещи без расписки выдавать!

Вдруг Марфа Петровна насторожилась, к чему-то прислушиваясь, и всплеснула руками:

– Никак опять она, зловредина!

С этими словами она снова метнулась в глубину помещения, и оттуда понеслись странные звуки и глухие междометья.

Алевтина стояла перед стойкой, на которой лежал пакет с вещами таинственного пациента.

Она взглянула на этот пакет, потом опасливо прислушалась к доносящимся из кладовой звукам и наконец не выдержала, заглянула в пакет.

Там лежали темно-синяя куртка с капюшоном и серая толстовка.

Алевтина сунула руку в карман куртки – и нащупала там какую-то бумажку…

Это была квитанция из мастерской со странным названием «Клепсидра». На квитанции мелким косым почерком было написано: «Приняты от Костикова Ф. С. часы каминные, производства Германии, часовой механизм поврежден».

Ниже был вписан номер мобильного телефона.

«Ага, – подумала Алевтина, – значит, фамилию он назвал другую, а инициалы придумывать поленился…»

Поддавшись мгновенному побуждению, она сунула квитанцию в карман своего халата и быстро поправила мешок с вещами – чтобы не было заметно, что она в него заглядывала.

Тут как раз вернулась запыхавшаяся, красная как помидор Марфа Петровна.

– Ну какая же зловредина! – пропыхтела она.

– Это вы о ком?

– Да о кошке своей, о Василисе! Завела ее в недобрый час, думала, будет мышей ловить, а то здесь мыши завелись. Так она мышей не ловит, а только хулиганством всяким занимается. Пакеты с вещами рвет, с полок сбрасывает… совсем распоясалась!

Марфа взглянула на пакет и нахмурилась:

– Ну, убедилась ты, что у меня все в порядке? Все как в аптеке! Ежели расписки нет, значит, вещи на месте!

– Да, спасибо большое, все хорошо. – Алевтина развернулась и пошла прочь.

Выйдя из кладовой, она пошла к лифту, чтобы вернуться в свое отделение, но тут нос к носу столкнулась со своей коллегой, Татьяной Мосиной.

– Ты уже обедала? – спросила та.

– Нет пока.

– Так нельзя. Нужно перекусить. Мы, врачи, должны о своем здоровье заботиться. Пойдем в кафе… я тут про Валеру Полякова кое-что узнала, расскажу…

Услышав про Валерку Полякова, Алевтина согласилась. Они зашли в больничное кафе, взяли по салату и кофе с булочкой и сели за свободный столик.

– Ну, что там с Валеркой нашим? – спросила Алевтина. – Как он, в каком состоянии?

– Ну, ты же знаешь, как всегда отвечают – состояние средней тяжести. Но что интересно…

Татьяна сделала выразительную паузу, чтобы усилить впечатление от своего рассказа.

– Ну, что? – переспросила Алевтина, чтобы не обмануть ожидания рассказчицы.

– А то, что он столкнулся с Летучим Голландцем!

– Что?! – недоверчиво переспросила Алевтина. – Что-то ты путаешь! Летучий Голландец – это корабль. Как наш Валера мог с ним столкнуться? Он же не на яхте плыл, а на машине ехал!

– Ну, есть Голландец, который на море, а есть – который на дорогах… черный лимузин, вроде катафалка похоронного, появляется вдруг на дороге, непонятно откуда, и потом так же внезапно исчезает! Из-за него много аварий было.

– Тань, ты шутишь, что ли? Где это ты слышала?

– Мне гаишник один рассказывал, который у нас в отделении лежал. Он сам с этим черным катафалком чуть не столкнулся, потому и в аварию попал… и вот что самое интересное…

– Что?

– Что этот лимузин… то есть катафалк, едет сам по себе, без водителя! Вообще без людей!

– По-моему, он все выдумал, этот твой гаишник. Интересничал, хвост распускал перед тобой. Многие больные мужики так делают, не знаешь, что ли?

– Ну, ты никогда мне не веришь…

– Так, погоди, даже если твой гаишник не врал…

– Он не мой! У него жена такая… вся из себя, его стерегла, как собака кость!

– Ну хорошо… если этот не твой гаишник не врал, при чем тут Валера Поляков?

– А при том, что свидетели видели: в самый момент аварии на дороге перед ним появился черный лимузин вроде похоронного!

Татьяна понизила голос и добавила:

– И за рулем у него никого не было! А один свидетель сказал, будто за рулем была собака.

– Что?

– Собака! Косматая такая, рыжеватая… Но это уж, по-моему, ерунда. Но это еще не все…

– А что же еще?

– Свидетели этот катафалк видели, а на записи с камеры никакого лимузина не было!

– Да откуда ты все знаешь в таких подробностях?

– Да жена его звонила, Алка, мы с ней в школе вместе учились. Она просила, чтобы Валерку к нам перевели. Я заведующему сказала, он обещал посодействовать…

Алевтина слушала ее вполуха.

В то же время она перевела взгляд на открытую дверь кафе и увидела, что мимо нее в сторону кладовой прошел высокий, немного сутулый человек.

Она разглядела – или, может быть, ей только показалось, что разглядела, – бледные впалые виски, скошенный подбородок в трехдневной щетине… И шрам наверняка есть на щеке…

Неужели это он, тот странный, таинственный пациент из третьей палаты – Конюхов, что ли…

– Таня, извини, мне срочно нужно в отделение! – Алевтина вскочила, чуть не свалив стул.

Она хотела увидеть этого человека еще раз, убедиться, что это именно он, тот, рядом с которым она провела страшную ночь – тогда, в другой жизни…

И еще… еще ее охватило какое-то беспокойство.

– А булочку ты есть не будешь? – деловито осведомилась Татьяна. – Тогда я съем…

– Да пожалуйста…

Алевтина выскочила в коридор.

Таинственный пациент исчез – видимо, спустился в кладовую.

Алевтина устремилась за ним, но тут ее ухватила за пуговицу халата крепкая коренастая женщина со знакомым лицом.

– Доктор, постойте! – затараторила она. – Скажите, а может быть, Павлу травку стоит попить? Есть такая травка полезная, не помню только, как она называется…

– Павлу? – растерянно переспросила Алевтина. – Какому Павлу? И какую травку?

– Ну как же, муж мой, Павел Семенович Тузиков, у вас лечился. Вы разве не помните? И у него сейчас обострение. Так мне сотрудница одна сказала, что нужно травку… еще она говорила, что непременно нужно грелку…

Женщина продолжала что-то говорить, быстро и озабоченно, но ее слова доходили до Алевтины с трудом, как будто между ними было толстое стекло.

– Извините, я сейчас не могу разговаривать. Подойдите ко мне в отделение после трех…

Женщина что-то недовольно ответила, но Алевтина ее уже не слушала. Она влетела в коридор, ведущий к кладовой, пронеслась по нему и вбежала в помещение.

Здесь никого не было – ни таинственного пациента, ни Марфы Петровны.

Алевтина подошла к барьеру, отделявшему ее от кладовой, и окликнула кладовщицу:

– Марфа Петровна, вы здесь?

Ей никто не ответил.

Странно, ушла и не заперла кладовую… это не похоже на Марфу Петровну… Она вообще никуда из своей кладовой не выходит, а если уж выйдет, то на все замки дверь закроет.

Алевтина снова окликнула кладовщицу – и тут услышала за перегородкой жалобное мяуканье.

Алевтина перегнулась через барьер и ахнула.

По ту сторону этого барьера на полу полулежала огромная кукла на чайник…

То есть, конечно, это была Марфа Петровна, но она была неподвижна и безжизненна, как тряпичная кукла.

Возле нее сидела полосатая серая кошка и старательно вылизывала щеку хозяйки.

– Марфа Петровна, что с вами?! – Алевтина с трудом подняла деревянный барьер, пролезла за перегородку и наклонилась над кладовщицей.

Первым делом она проверила пульс – на шее.

Пульс хоть слабый, но был.

Тогда Алевтина похлопала Марфу Петровну по щекам.

Та чуть слышно застонала.

Алевтина схватила трубку местного телефона, связалась с приемным покоем и попросила срочно прийти дежурного врача с необходимыми медикаментами.

Когда сказала, кому понадобилась помощь, ей не поверили.

– Марфа Петровна? Да она же такая здоровая – об асфальт не расшибешь!

Тем не менее дежурный врач пришел. Был он Алевтине незнакомый, молодой совсем парень.

Зато сильный, такой Марфин вес запросто выдержит.

Совместными усилиями они подняли ее, уложили на стол и осмотрели.

– Скорее всего, инсульт…

– Вроде здоровая она была…

– Да, но вес определенно лишний, а это – фактор риска, – авторитетно заметил доктор.

– А это вы видели? – Алевтина показала на разбитый затылок несчастной кладовщицы.

– Ну, потеряла сознание, упала и ударилась головой…

– Обо что? – Алевтина оглянулась в поисках чего-то тяжелого, потому что твердо знала, что у Марфы вовсе не инсульт, то есть он тоже вполне может быть, но это вторично, а сначала ее ударили чем-то тяжелым по голове.

И она знает, кто это сделал, тот самый тип, Конюхов, которого она видела через стекло кафе. Пришел за своими вещами, но зачем он ударил бедную кладовщицу? Она и так бы выдала ему вещи…

Тут подоспели санитары, Марфу Петровну переложили на каталку и повезли в неврологию. Ну ладно, там разберутся, инсульт у нее или ушиб, и рану исследуют.

Молодого доктора срочно вызвали в приемный покой, Алевтина задержалась в ожидании завхоза, который по телефону слезно просил не оставлять кладовую без присмотра. Дескать, пропадет что, а ему потом отвечать.

Алевтина спрятала в ящик стола знаменитую амбарную книгу Марфы Петровны, предварительно убедившись, что расписка Конюхова отсутствует.

Что-то мягкое коснулось ноги, это кошка Василиса требовала утешения. Алевтина взяла ее на руки, кошка тут же успокоилась и тихонько заурчала.

– Что же с тобой-то делать? Я тебя не могу взять, у меня Тимофей…

Кошка тут же перестала урчать и запросилась на пол.

Алевтина оглянулась по сторонам. У Марфы в кладовой всегда был порядок, а тут валяются на полу какие-то тряпки. Она нагнулась и узнала куртку и серую толстовку, а вот и пакет разорванный, а на нем бирка «Конюхов Ф. С.».

Ага, значит, одежду свою он не взял. А зачем тогда приходил? И вдруг Алевтина поняла, что приходил этот странный человек за квитанцией, что спрятана была в кармане куртки. Квитанции этой он не нашел, потому что вот же она, Алевтина ее забрала.

Ну да, та бумажка в мастерскую за сданные в ремонт часы.

И получается, что это она, Алевтина, виновата в том, что несчастную кладовщицу ударили по голове. Он не нашел квитанцию и очень рассердился. Нужно узнать, как там Марфа. Если, не дай бог, что-то серьезное, она, Алевтина, этого типа обязательно найдет, вот же в квитанции номер мобильного есть.

Одышливое пыхтенье и шарканье возвестили о приходе завхоза. Он тоже был мужчина отнюдь не худенький, но до Марфы Петровны ему было далеко.

Завхоз проверил книгу, пробежался глазами по полкам с одеждой и вещами пациентов.

– Вроде все нормально. Запру кладовую, пока человека на место Марфы не найду. Завтра кто-нибудь выйдет.

Тут кошка предприняла на него атаку снизу.

– Василисочка! – завхоз с трудом наклонился и взял кошку на руки. – Про тебя-то все забыли!

Кошка немедленно заурчала.

– Не брошу, не брошу… – завхоз оказался любителем кошек. – Как же такую хорошую кису бросить… А мне Марфа говорила, что ты мышей не ловишь…

Кошка немедленно проурчала, что будет ловить мышей по пять штук в день, и посмотрела честными зелеными глазами.

Убедившись, что эта кошка в жизни не пропадет, Алевтина ушла к себе в отделение.

Там ее захватила обычная суета, а в следующие дни было три операции, причем одна очень сложная, а вторая не слишком, но зато с осложнениями, о которых никто и подозревать не мог. Так что Алевтина оставалась в больнице до позднего вечера, и домой приезжала только спать. Заведующий ее даже от дежурств освободил, и так, сказал, в отделении едва не ночуешь.

Марфа Петровна пришла в сознание, но сказать ничего не могла, не потому, что речь отнялась, а потому что ничего не помнила.

– Что сижу – помню, – говорила она слабым голосом Алевтине, когда та вырвалась к ней в реанимацию буквально на десять минут, – что книгу свою смотрю – помню, а что дальше было – убей меня бог, не помню!

«Может, и к лучшему», – подумала Алевтина, пожелала кладовщице скорейшего выздоровления и побежала к себе.

Так что про квитанцию она вспомнила только через несколько дней, нашла в ординаторской старый мобильный телефон, который забыл кто-то из больных, да так за ним и не явился.

Выслушав в ответ нелюбезный женский голос, который сообщал, что такого номера не существует, Алевтина нисколько не удивилась. Если этот тип даже фамилию на квитанции не ту дал, то уж номер телефона точно соврал.

И снова закрутила ее больничная суета, и пришла в себя она только поздним утром в воскресенье, когда очнулась от тяжелого сна и с изумлением посмотрела на часы, на которых было без десяти два. Ничего себе поспала!

В голове шумело и бухало, как будто накануне она выпила две бутылки шампанского и плясала до утра, чего Алевтина в жизни никогда не делала, она вообще не курила и к алкоголю в любом виде оставалась равнодушной.

Она со стоном повернулась на кровати и обнаружила, что пододеяльник с одной стороны мятый и рваный.

Все ясно: Тимофей. Он страшно рассердился на нее за то, что неделю она почти не бывала дома. И, судя по дырам, драл пододеяльник он долго и со вкусом, а она даже не проснулась! Так что кот вообще озверел, и сейчас к нему лучше не соваться.

Алевтина посидела немного, оглядывая комнату, и не увидела ничего хорошего. Кругом пыль, полумрак, воздух спертый, нужно проветрить, только проверить, нет ли поблизости кота, а то выскочит и может свалиться вниз.

Не найдя кота в обозримом пространстве, она ушла в ванную, а вернувшись, осознала, что безумно хочет есть.

Она открыла холодильник – и тяжело вздохнула.

В нем царила, выражаясь словами старой песни, пустынная зима.

Ну это неудивительно – она уже неделю не ходила в магазин, откладывая этот поход, да что там откладывая, просто забыла про это совсем. Но что-то же она ела эту неделю. Ну, доела все, что было в холодильнике, а потом так, перехватит по дороге кусок пиццы или гамбургер. Ужас какой, она же врач и знает, что нельзя так относиться к своему организму!

Надо же, раньше у нее всегда была в доме еда. Готовила заранее, потому что знала, что Александр может прийти без предупреждения, позвонит за двадцать минут: «Я к тебе!»

Так что она всегда была наготове. Первое время привычка брала свое. А теперь вот… ну, все же прошло уже два года, как Александра нет.

Может, пора менять старые привычки? Только не эти, насчет еды.

Потому что сейчас есть хотелось ужасно, а в холодильнике она нашла только банку засохшей горчицы, заплесневелый лимон и согнувшийся верблюжьим горбом кусок зачерствевшего сыра…

Разумеется, на отдельной полке стояли баночки и пакеты с кошачьим кормом – Тимофея она никогда не оставила бы голодным.

Тут вышеупомянутый Тимофей явился на кухню, услышав звук открывшегося холодильника. Вид он имел недовольный, глаза горели, усы сердито топорщились.

– Тимошенька! – Алевтина вспомнила, как завхоз ворковал с кошкой Василисой, и попыталась взять кота на руки.

Но он ловко увернулся и требовательно немелодично мяукнул. Алевтина положила ему двойную порцию корма. Кот рванул к миске, не сказав ни слова благодарности.

Алевтина еще раз вздохнула – и пошла одеваться.

В супермаркет ехать не было сил.

Ближний магазин, в котором она обычно покупала продукты, был, как назло, закрыт по каким-то непонятным техническим причинам – наверно, устроили себе выходной в воскресенье, тоже, нашли время!

Так что пришлось ей тащиться в дальний, который работал всегда – в выходные, в праздники, ночью и днем.

Алевтина добрела до магазина, взяла там, почти не разбирая, каких-то продуктов быстрого приготовления – сосисок, макарон, пельменей (хотя терпеть их не могла) – и отправилась домой.

Для скорости она свернула в какой-то незнакомый проулок и, уже почти пройдя его, наткнулась на незнакомую вывеску.

На ней было нарисовано какое-то странное устройство вроде песочных часов, оснащенное колесом наподобие мельничного. Над этим рисунком красивыми буквами с многочисленными завитушками было выведено:

«Мастерская КЛЕПСИДРА».

И тут она вспомнила, что именно это название было написано на квитанции, которую она нашла в вещах таинственного пациента Конюхова.

Она машинально сунула руку в карман куртки.

И нащупала там сложенную вдвое бумажку.

Это была та самая квитанция… как уж она оказалась в этом кармане? Непонятно… В этой куртке Алевтина на работу не ходит, она, так сказать, для домашнего пользования. Или вот за город как-то ездили на дачу к тому же Валерке. Как он там, нужно позвонить…

Поддавшись безотчетному побуждению, Алевтина толкнула дверь и вошла в мастерскую.

При этом глухо звякнул колокольчик, и тут же раздался хриплый простуженный голос:

– Добр-ро пожаловать!

Голос был какой-то странный.

Алевтина поискала взглядом хозяина этого голоса – и увидела сбоку от входа, на высоких напольных часах, большого ярко-зеленого попугая с красным хохолком.

Попугай распахнул крылья и хрипло выкрикнул:

– Пр-ривет, пр-ривет!

– Привет, – ответила Алевтина и огляделась.

Она находилась в полутемном помещении с низким потолком, заполненном всевозможными часами.

По стенам стояли громоздкие напольные часы с деревянными резными корпусами и ритмично раскачивающимися маятниками. На полках и столах располагались часы поменьше – настольные или, возможно, каминные. По большей части все часы были старинные, украшенные резьбой, чеканкой или инкрустацией.

Впрочем, были и простенькие современные, без всяких украшений и излишеств.

Все эти часы шли, наполняя помещение ровным неумолкающим тиканьем, словно в мастерской дружно стрекотали сотни кузнечиков или цикад.

Алевтина шагнула вперед – и наконец увидела человека, сидевшего за темным деревянным прилавком.

Этот человек, точнее, человечек, был маленький и тщедушный. Непропорционально большую голову его украшала круглая блестящая плешь, окруженная аккуратным венчиком тонких седых волос, делавших его похожим на большой одуванчик.

В правый глаз этого гнома было вставлено маленькое круглое стеклышко, через которое он внимательно разглядывал круглую серебряную луковицу старинных карманных часов, держа их маленькими аккуратными ручками.

Услышав звяканье дверного колокольчика и приветственные крики попугая, часовщик поднял взгляд, уставился на Алевтину и приветливо проговорил:

– Чем могу вам помочь? У вас сломались часики?

– Нет… – Алевтина зачем-то оглянулась и осторожно подошла к прилавку. Потом положила на него квитанцию и проговорила: – Вот, это ведь квитанция из вашей мастерской?

– Из моей, несомненно, из моей! – проговорил часовщик с непонятной гордостью. – Неужели вы думаете, что есть еще одна мастерская с таким же названием?

– Нет, не думаю… – ответила Алевтина. – Кстати, что это за странное название – Клепсидра? Что оно значит?

– Клепсидра, – ответил часовщик, наставительно подняв палец, – клепсидра, или гидрологиум – это старинный прибор для измерения времени в виде сосуда с вытекающей из него водой. Проще говоря, водяные часы. Такие часы были известны еще в Ассиро-Вавилонии и Древнем Египте. В Риме при помощи клепсидры измеряли длину речи ораторов в суде. Древние клепсидры зачастую делались из слоновой кости, золота и драгоценных камней. В моей коллекции есть два или три замечательных образца…

При этих словах он повернулся и показал на устройство, напоминающее античный храм, возле которого на круглой подставке стоял выточенный из слоновой кости кудрявый мальчик с резной указкой в руке. Этой указкой он показывал на стену храма, где были вырезаны римские цифры.

– Вода вытекает из скрытого в храме резервуара, – пояснил часовщик, – амур постепенно опускается и показывает своим жезлом на цифру, соответствующую времени…

Он отвернулся от клепсидры, еще раз внимательно взглянул на квитанцию, после чего переместился на своем передвижном кресле к одной из полок, взял оттуда часы, вернулся к прилавку и поставил их перед Алевтиной.

– Вот ваш заказ, – проговорил он удовлетворенно. – Кстати, хороший экземпляр… изготовлен в Нюрнберге, в знаменитой мастерской Пауля Гольденвассера.

Алевтина взглянула на часы.

Они были сделаны из потемневшей бронзы и представляли собой фигуру человека в одежде из звериных шкур, в косматой высокой шапке. Человек этот стоял на туше убитого медведя и держал в руках большой круглый предмет, вероятно, бубен, на котором и помещался циферблат часов со стрелками и цифрами.

Часовщик, видимо, прочитал в глазах Алевтины невысказанный вопрос и проговорил:

– В Германии, и вообще в Европе, в восемнадцатом веке была распространена мода на всевозможную экзотику. Вот и для этих часов мастер использовал фигуру сибирского шамана, которую взял из альбома путешественника, посетившего отдаленные районы Сибири. Да, кстати – или некстати, – это ведь не вы сдавали эти часы в ремонт. Насколько я помню, их принес мужчина…

– Это мой дядя, – поспешно ответила Алевтина. – Понимаете, он попал в больницу и попросил меня получить эти часы… они дороги ему как память… как семейная реликвия…

Она постаралась, чтобы слова ее звучали правдоподобно, но сама почувствовала фальшь в голосе.

– Я его очень хорошо понимаю! А что с ним случилось? – спросил мастер вроде бы равнодушным голосом.

– Сердечный приступ… Упал на улице, скорая в больницу привезла. А там выяснилось, что у него с почками непорядок, сейчас перевели в нефрологическое отделение.

– Сочувствую! – видно было, что старик поверил, Алевтина его заболтала, и про больницу ему неинтересно.

В это время за спиной у нее раздался гулкий удар – и тут же мастерская наполнилась разноголосым гулом и перезвоном, от которого Алевтина едва не оглохла.

Она сообразила, что это бьют все часы.

Часы били, били, били…

Наконец это представление закончилось, но еще некоторое время отголоски звона и гула наполняли мастерскую.

Алевтина увидела, что часовщик шевелит губами, но ничего не услышала.

– Что вы говорите? – переспросила она.

Слух к ней наконец вернулся, и она услышала, как часовщик повторил:

– Передайте от меня своему дяде пожелание скорейшего выздоровления!

– Непременно передам! – она взяла часы с прилавка и направилась к выходу.

В это время в кармане у часовщика зазвонил мобильный телефон.

Он неторопливо достал его, поднес к уху и проговорил:

– Слушаю! Мастерская «Клепсидра»!

Алевтина открыла дверь и уже на самом пороге услышала слова часовщика:

– Да… ваша племянница их уже получила… да, племянница… да, получила…

Она не стала ждать окончания разговора, выскользнула из мастерской и припустила прочь по переулку.

Звонил, несомненно, тот самый тип. Он не нашел квитанцию и теперь хочет получить часы просто так. Уговорить мастера отдать, а если не получится, то просто двинуть чем-нибудь по голове и забрать их. Тут, в мастерской, найдется чем, вон часов сколько.

А вот интересно, отчего этот тип не пришел за часами сразу, а спохватился только через несколько дней?

Все эти мысли проносились у Алевтины в голове, когда она бегом неслась по улице. Кто его знает, этого типа, может, он уже совсем рядом находится!

Уже через десять минут она была дома.

Часы оставила в прихожей, а сама отправилась на кухню и поставила на плиту воду для пельменей, потому что после такого пробега есть хотелось просто ужасно.

Вода уже закипала, когда из прихожей донесся какой-то подозрительный звук.

Она метнулась в прихожую и увидела, что Тимофей сидит перед часами и играет лапой с часовой стрелкой.

– Тимоша, не трогай, часы чужие… – машинально проговорила Алевтина.

Кот не обратил на ее слова ни малейшего внимания.

Он снова цапнул лапой стрелку и сдвинул ее по кругу.

Стрелка приблизилась к римской цифре XII и остановилась.

Тут же внутри часов что-то заскрипело, и затем они начали бить – тонким, мелодичным голосом.

Часы пробили двенадцать раз и замолчали.

И тут же из их нижней части – из подставки, на которой распластался бронзовый медведь, – выдвинулся потайной ящичек.

– Ну, Тимофей, ты даешь! У меня слов нет! – в восхищении воскликнула Алевтина.

Кот победно взглянул на хозяйку и потянулся когтистой лапой к содержимому ящичка.

– Ой нет, погоди!

Алевтина чудом опередила кота и выхватила из ящичка его содержимое.

Это был кусок бересты, по которому бежали, словно шустрые насекомые, какие-то непонятные значки.

Вглядевшись в них, Алевтина поняла, что это надпись на незнакомом языке.

А еще она вспомнила, что такие же, или во всяком случае похожие, значки она видела на том самом злополучном клыке, или когте, который отдал ей утопленник давней ночью на берегу реки…

В мастерской «Клепсидра» было тихо. Часы молчали, мастер занимался своим делом, попугай дремал.

Дверной колокольчик глухо звякнул.

Часовщик бережно отложил старинные карманные часы, которыми занимался второй день, и поднял глаза на дверь.

В мастерскую вошел высокий сутулый человек с бледным, нездоровым лицом, впалыми висками и скошенным подбородком, покрытым трехдневной щетиной. На лбу его отчетливо виднелась морщина, напоминающая букву «Ш».

Слегка прихрамывая, посетитель подошел к прилавку. Он тяжело, с присвистом дышал, на лбу выступили капли пота.

– Здравствуйте, – проговорил часовщик приветливо, – чем могу вам помочь?

– Я вам часы сдавал. Немецкие, каминные, бронзовые. Хотелось бы их получить.

– Ах да, я вас, конечно, помню! Но эти часы уже получила ваша племянница.

– Какая еще племянница? – посетитель перегнулся через прилавок, навис над часовщиком.

– Вам лучше знать какая! Это же ваша племянница, а не моя. Она предъявила мне квитанцию, сказала, что вы попали в больницу… кажется, сердечный приступ… кстати, вы действительно очень плохо выглядите. Вам бы в постели полежать, а не по городу ходить, занятых людей отрывать от работы…

– Ты, божий одуванчик, не о моем здоровье беспокойся, а о своем! Отдавай часы, а не то я тебе голову оторву!

Он схватил часовщика за воротник, встряхнул его, как тряпичную куклу.

– Что вы себе позволяете! – пропыхтел часовщик, безуспешно пытаясь высвободиться. – Я же вам сказал, что часы забрала ваша племянница! Предъявила квитанцию и получила… с ней и разбирайтесь, а я тут ни при чем!

– Нет у меня никакой племянницы! – прохрипел посетитель и снова встряхнул часовщика. – Нет и никогда не было! Говори сейчас же, куда ты дел часы? Кому ты их отдал? Говори, старый мухомор, а то я тебя раздавлю как червяка!

– Прекратите… прекра… Перикл! Перикл!

– Кого это ты зовешь? – злобно прорычал посетитель. – Никто тебе не поможет! Мы с тобой здесь одни!..

Однако он ошибся.

Кроме них в мастерской был большой зеленый попугай с ярко-красным хохолком. До этого момента он прихорашивался перед небольшим круглым зеркальцем, как делал всегда, когда в мастерской были посетители. Услышав призыв хозяина, Перикл (так, по-видимому, звали попугая) раскрыл крылья, взлетел и закружил по мастерской.

Посетитель покосился на него и прошипел:

– Он тебе вряд ли поможет… говори, куда ты дел мои часы! Говори, пока цел!

– Перикл… – задыхаясь, пролепетал часовщик. – Ты знаешь, что нужно делать!

Попугай перелетел через мастерскую, стремительно спикировал к небольшой неприметной дверце, закрытой на металлический крючок, и сбросил этот крючок клювом. Затем он опасливо отлетел в сторону и выкрикнул:

– Р-рамзес, на ар-рену!

Дверца со скрипом открылась, и из нее в мастерскую вышел огромный песочно-рыжий пес с мощной круглой головой, обвислыми щеками и маленькими пронзительными глазками.

– Р-рамзес, р-разберись! – проорал попугай.

Пес неторопливой уверенной походкой подошел к прилавку, приоткрыл пасть, обнажив впечатляющие клыки, и негромко, но грозно зарычал.

Его рычание было похоже на рокот мощного мотоциклетного мотора.

Посетитель тут же выпустил часовщика, отшатнулся от прилавка и попятился.

– Ты что же думал, мил человек, – сказал мастер не дребезжащим стариковским тенорком, а обычным, бодрым голосом, – думал, что я тут один с такими ценными экземплярами нахожусь? И охраны у меня никакой нету?

Рамзес еще раз угрожающе рыкнул и медленно, но неотвратимо двинулся к невежливому гостю.

Тот маленькими шажками отступал к двери, боясь повернуться к Рамзесу спиной.

Пол в мастерской был старый, выщербленный.

Поскольку посетитель пятился и не смотрел под ноги, он случайно зацепился ногой за неровность пола и с грохотом свалился, вытянувшись во весь рост.

Рамзес неспешной походкой приблизился к нему, встал на грудь передними лапами и вопросительно оглянулся на хозяина – мол, что прикажешь с ним делать?

Часовщик отдышался, поправил воротник и проговорил:

– Просто проводи его до дверей и объясни, что у нас в мастерской так вести себя не принято.

Рамзес неохотно сошел с груди посетителя.

Тот отполз в сторону, с трудом поднялся на ноги и бросился к входной двери.

Он ухватился за дверную ручку и безуспешно дергал за нее.

Дверь не поддавалась, а Рамзес снова приближался к нему неспешной походкой…

– Дверь заперта! – взвыл посетитель.

– В другую сторону! – невозмутимо отозвался часовщик.

Гость толкнул дверь – и она тут же открылась.

Посетитель вылетел из мастерской как пробка из бутылки и припустил прочь по переулку.

Рамзес проводил его грозным рыком, еще минутку постоял в дверях и вернулся в свою каморку – досматривать любимый сериал «Лесси».

Ему очень нравилась исполнительница заглавной роли.

Высокий сутулый человек с бледным нездоровым лицом в трехдневной щетине вышел из часовой мастерской и пошел вперед по безлюдному переулку, тяжело дыша и потирая левую сторону груди.

Он чувствовал себя отвратительно.

Сердце все чаще давало сбои, дышать становилось все тяжелее. Если бы не это, разве бы он отступил перед какой-то собакой, пусть даже очень большой…

Его очередная жизнь подходит к концу.

Дело дошло до того, что он попал в больницу…

Нет, давно пора переродиться, обрести новую жизнь, перейти в молодое, сильное тело…

А для этого ему нужен Клык. Клык священного волка, обитателя Нижнего мира…

Без него перерождение будет неполным, он не сможет вернуть свою настоящую силу…

А Клык он потерял много лет назад и с тех пор безуспешно пытается его найти. И вот теперь его чутье, его удивительное шестое чувство подсказывает, что Клык где-то близко…

Он увидел свободную скамейку и почувствовал настоятельную необходимость присесть, отдохнуть.

Он опустился на скамейку и прикрыл глаза.

И тут же рядом с ним появилась сердобольная женщина средних лет – из тех, что не могут спокойно пройти мимо бездомной кошки или больного человека.

– Мужчина, – проговорила она с радостной озабоченностью, чувствуя, что совершает доброе дело. – Мужчина, вам плохо? Может быть, вам нужно лекарство? У меня есть нитроглицерин, он помогает сердечникам… или вызвать скорую помощь? Вам, наверное, нужно в больницу!

«Больница», – подумал он.

И вспомнил – когда он попал в больницу и лежал там в тяжелом забытьи, он ощутил Присутствие.

Рядом с ним находился кто-то, кто был отмечен контактом с обитателем Нижнего мира.

Кто-то, кому достался Клык…

Он даже вспомнил запах того человека.

Это была женщина…

И теперь он вспомнил, что в часовой мастерской ощутил едва заметный след того самого запаха. Значит, та женщина побывала в мастерской незадолго до него…

У него невольно раздулись ноздри – как бывало всегда, когда он выходил на охоту, когда он чуял след…

Что сказал часовщик? Часы забрала ваша племянница…

У него нет никакой племянницы. Вообще нет и не может быть никакой родни.

Значит, та женщина тоже почувствовала свежий след и вышла на охоту…

Кто же она такая?

Он вспомнил, что двадцать лет назад, тогда, когда он обрел нынешнее тело, на его пути попалась молодая девчонка…

Память лучше всего хранит запахи – и сейчас он вспомнил запах той девчонки…

Да, это снова она!

Она опять встретилась ему – и она приведет его к Клыку.

Он открыл глаза и пристально взглянул на сердобольную женщину.

Та что-то озабоченно бормотала, одновременно тыча пальцем в мобильный телефон.

Он пристально взглянул на нее своим особым взглядом – и выпил часть ее жизненной силы.

Ему стало легче дышать, и он наконец сумел обернуться…

– Сейчас, сейчас я вызову скорую… – проговорила Светлана Романовна, набирая на мобильнике номер.

Тут она почувствовала на себе пристальный взгляд, подняла глаза…

Тот мужчина, к которому она подсела, смотрел на нее в упор.

Взгляд его был какой-то странный, нехороший…

На Светлану Романовну еще никто так не смотрел.

Неожиданно ей стало плохо.

Сердце мучительно заныло, перед глазами поплыли разноцветные мушки… впору себе самой вызывать скорую. Да вот беда – руки ее дрожат и плохо слушаются, никак не удается попасть пальцем в нужную цифру…

Она снова взглянула на странного мужчину – может, он сам сможет набрать номер?

Но он куда-то пропал, словно сквозь землю провалился.

А рядом со скамьей сидела собака.

Светлана Романовна вообще-то больше любила кошек, но к собакам тоже неплохо относилась – например, померанский шпиц племянницы Алисы ей очень нравился.

Но эта собака была какая-то противная. Наверняка бездомная. Большая грязная дворняга.

Кудлатая рыжеватая шерсть была измазана чем-то темным, в глазах горел опасный, недобрый огонь. А на лбу, под завитками рыжей шерсти…

Ей показалось, что там – третий, страшный глаз.

Однако, приглядевшись, Светлана Романовна поняла, что это – кровоточащая рана…

– Уходи, – испуганно проговорила Светлана Романовна, вжавшись спиной в спинку скамейки. – Уходи, у меня нет для тебя ничего съедобного…

Собака продолжала смотреть на нее – и вдруг Светлана Романовна с ужасом поняла, что в глазах этой собаки она сама съедобна…

Собака шумно сглотнула, но тут же отвела взгляд и затрусила в конец переулка.

Светлана Романовна открыла свою сумочку.

Где-то ведь у нее действительно был нитроглицерин…

Анайон взглянул на угасающее пламя костра.

По углям пробегали живые жаркие язычки, складываясь в знаки древнего языка, доступного только шаманам и кайчи – тем немногочисленным избранникам духов, кто умеет петь древние песни, песни предков, песни звезд.

Анайон перевел взгляд на Харыс-Хаана.

Только что это был жалкий, тщедушный старик с беззубым ртом и впалой грудью. Но вот он надел косматую шапку из рысьего меха, накинул на плечи медвежью шкуру – и удивительно преобразился.

Теперь это был могущественный шаман, способный переноситься между мирами – из Среднего мира, обители людей, в Верхний и Нижний миры, где обитают духи предков и злобные демоны Преисподней…

В фигуре шамана проступила древняя мощь, глаза его запылали как два угля…

Харыс-Хаан ударил в бубен, и тяжелый, протяжный звук поплыл над поляной, над лесом, над великой, бескрайней тайгой, над всем Средним миром.

Шаман начал бить в бубен раз за разом и закружился вокруг угасающего костра в страшном и могущественном танце, танце, открывающем двери миров.

И эти двери открылись!

Анайон услышал страшный, грозный вой.

Так воет зимний безжалостный ветер над одиноким путником, заблудившимся в бескрайней тундре. В этом вое сплетаются голоса страшных, неумолимых и ненасытных демонов, обитающих в Нижнем мире…

В этом вое слышатся стенания мертвецов, не находящих мира и упокоения…

Вот старый шаман ступил на тлеющие угли, пошел по ним, продолжая бить в бубен, и в то же время его голос – второй голос, заключенный не в гортани, а в самом сердце, в самой душе, – завел великую древнюю песню, песню предков, песню духов…

Теперь шаман смотрел прямо в глаза Анайона, смотрел прямо в его душу…

Под этим взглядом Анайон, молодой и сильный мужчина, прекрасный охотник и опытный следопыт, почувствовал себя маленьким перепуганным ребенком, только что отлученным от материнской груди и брошенным в тайге.

Он окружен большим враждебным миром, где столько опасностей – дикие звери, злые люди, хищные духи… и только древняя песня шамана, песня предков, может защитить его от них…

Шаман кружился все быстрее и быстрее.

Анайон не мог отвести взгляд от шамана.

Только теперь, несмотря на то что тот быстро кружился в страшном таинственном танце, Анайон увидел висящий на шее шамана амулет.

Это был клык или коготь какого-то огромного зверя.

В торец этого клыка был вправлен большой красный камень, похожий на каплю запекшейся крови или на пылающий уголь…

Однако уголь должен угасать – а красный камень амулета с каждым мгновением горел все ярче.

Теперь Анайон видел не камень, а страшный пылающий глаз, глядящий прямо в его душу, в его сердце…

Теперь ему казалось, что красный глаз горит посреди лба страшного существа, покрытого клочковатой шерстью.

И вот уже не старый шаман идет по угасающим углям, не шаман кружится в древнем танце – а само это страшное, неведомое существо, этот дух, этот ужасный обитатель древнего мира камлает посреди лесной поляны…

Камлающий дух смотрит прямо в сердце Анайона – и охотник слышит его властный голос:

– Иди ко мне… я возьму тебя за руку и отведу в свой мир… ты будешь жить среди бессмертных духов…

Анайон слышал страшные истории о хищных духах, похищающих тела молодых охотников, вселяющихся в них, чтобы продлить свою земную жизнь… и вот, он столкнулся с таким духом!

– Иди ко мне! – повторяло страшное создание.

Анайон пытался сопротивляться. Он заткнул уши, чтобы не слышать голос хищного духа, но этот голос проникал прямо в его душу, прямо в его мозг…

Старый шаман еще раз ударил в бубен – и вдруг ноги его подкосились, и он упал, упал прямо на затухающие угли…

Люди племени подбежали к нему, оттащили от костра, погасили загоревшуюся меховую накидку.

Шаман пытался что-то сказать, но вместо слов из его горла вырывалось только невнятное бормотание.

Анайон пытался что-то сказать своим соплеменникам, пытался объяснить им, что это не старый шаман корчится на земле возле костра, а он, Анайон, но его словно держала за горло сильная и злая рука, и он не мог вымолвить ни слова – только невнятный младенческий лепет вырывался из его уст.

Угасающим, тусклым взглядом он смотрел на свои руки – но видел вместо них дряблые, морщинистые руки старика, покрытые коричневатыми пигментными пятнами…

Он понял, что хищный дух, вечно голодный обитатель Нижнего мира, вызванный старым шаманом, похитил его молодое и сильное тело…

Теперь сам Анайон заключен в дряхлое тело старика… впрочем, он не долго будет страдать в этом слабом и больном теле – смерть уже тянет к нему свои костлявые руки, еще совсем немного – и она утащит его в свои владения, в Нижний мир…

Анайон еще раз попытался что-то сказать – но не смог.

Тогда он из последних сил поднял руку и показал на того, кто поселился в его теле, показал на самого себя…

Изможденная этим последним усилием, морщинистая рука бессильно упала.

По изношенному телу старика пробежала последняя мучительная судорога – и оно застыло навсегда.

– Старый шаман Харыс-Хаан ушел в Верхний мир! – с почтением проговорил один из старейшин племени. – Перед смертью он указал на того, кто займет его место, на того, кому он передал свое искусство, на нового шамана. Им станет Анайон!

Спала Алевтина плохо и утром решила, что нужно действовать. То есть не прятать голову под крыло, не отмахиваться от прошлого, а выяснить, в чем же дело. Ведь теперь она не запуганная девчонка, а дипломированный опытный врач, с памятью у нее все обстоит прекрасно, всех своих больных помнит.

Так что если узнала она того типа – значит, это он и есть, тот самый утопленник.

Как уж так получилось – это и нужно выяснить. Однако тело-то ведь из морга пропало тогда, двадцать лет назад. И не нашли его. Правда, и не искали…

У нее есть клык неизвестного животного и кусок бересты, заполненный странными письменами. И она понятия не имеет, что все это значит. Ипатьевна знала, но она давно умерла. Так что ей, Алевтине, нужно действовать самостоятельно.

И для начала обратиться к специалистам. Есть же в большом городе Санкт-Петербурге специалисты? Ну конечно, есть, есть Институт народов Сибири и Севера, и уж там-то найдется человек, который прочитает ей таинственные письмена на куске бересты.

Но по собственному опыту она знает, что с человеком, явившимся со стороны, разговаривать никто не станет. Начнут футболить от одного к другому, спрашивать, зачем ей все это да кто она такая и почему, собственно, интересуется.

Она сама в больнице работает и твердо знает, что человека с улицы никто не примет. То есть нужно прийти или официально, с подтвержденным диагнозом и всеми нужными документами, или по рекомендации. Либо кто-то из врачей позвонит и попросит, чтобы посмотрели его больного, либо этот самый больной сошлется на кого-то достаточно авторитетного, дескать, я от такого-то…

Так делается всегда и везде, потому что с незнакомым можно так нарваться! И хорошо еще, если попадется просто склочник какой-нибудь и скандалист…

Так что поскольку никаких официальных бумаг у нее, Алевтины, не имеется, то ей нужна рекомендация.

Эти мысли преследовали ее все утро, так что любимый ее больной Тарасов заметил, что она необычайно рассеянна.

– Дорогая, – на правах старого знакомого он позволял себе такое обращение и даже иногда гладил ее по руке, – вы выглядите озабоченной, ничего не случилось?

Алевтине стало стыдно, это недопустимо – думать на работе о постороннем!

Толстяка с соседней кровати вызвали на процедуры, так что они были одни. И Алевтина вдруг рассказала Тарасову, что ей обязательно нужна консультация специалиста по шаманизму и другим верованиям народов Сибири.

Старик выслушал внимательно и не задал никакого постороннего вопроса.

– Дорогая, вам удивительно повезло! – улыбнулся он. – Знаете ли вы, кто лежит в восьмой палате?

– Кто?

– Профессор Пальчиков, а он работает как раз в этом институте! Правда, он специализируется по северным народностям, но наверняка порекомендует вам нужного человека. Причем самого лучшего!

– Откуда вы знаете? Вы разве с ним знакомы?

– А с кем, по-вашему, я каждый вечер играю в шахматы?

– Анатолий Сергеевич, вы меня так выручили! – обрадовалась Алевтина.

Тут явился сосед Тарасова по палате, и она ушла.

– Что это с ней? – поинтересовался толстяк. – Сегодня какая-то не такая, как всегда. Так посмотреть – красивая баба, все при ней, только всегда мрачная какая-то, не улыбнется, не пошутит. А сегодня вроде веселая…

Алевтина, неплотно прикрыв двери, услышала его слова. Тарасов, разумеется, обсуждение ее внешности не поддержал, старое воспитание, что уж тут говорить…

Но неужели она в глазах других выглядит слишком мрачной? Да нет, просто она не любит на работе пустой болтовни, лишних, посторонних разговоров, ведь вокруг больные люди, нужно относиться к ним серьезно, с уважением. Но все-таки… надо же, она и не думала, что производит такое впечатление.

– Аля, тебя заведующий просил зайти! – окликнула проходящая мимо Татьяна Мосина.

– Иду! – Алевтина выбросила из головы посторонние мысли.

Алевтина толкнула большую тяжелую дверь и вошла в здание Института народов Севера и Сибири.

И невольно попятилась: прямо напротив нее стоял рослый широкоплечий человек в одежде из шкур. Смуглое лицо было грозно нахмурено, в поднятой руке был зажат гарпун с острым зазубренным наконечником.

Алевтина моргнула, пригляделась… и чуть не расхохоталась над собственным испугом: это был не живой человек, а восковая фигура в одежде северного охотника.

Тут же рядом с ней раздалось сухое покашливание, и въедливый голос проговорил:

– Познакомились?

Алевтина оглянулась и увидела перед собой сухощавую женщину преклонного возраста в черной униформе, с крючковатым носом и внешностью натуральной Бабы-яги. Очевидно, это была институтская вахтерша.

– Охранник наш, Юрген-Боотур! – представила вахтерша воскового охотника. – Лишних посетителей отпугивает. А вы кто и с какой целью пожаловали?

– Мне проконсультироваться нужно с одним вашим сотрудником… непременно нужно…

Вахтерша грозно нахмурилась и проскрипела:

– А документ у вас имеется?

Алевтина полезла в карман и достала пропуск в больницу.

Вахтерша внимательно взглянула на пропуск, и лицо ее неуловимо изменилось.

– В больнице работаете. Доктор, значит. Хорошее дело. Может, попаду к вам когда-нибудь. Не дай бог, конечно. А здесь-то вам, у нас, что понадобилось?

– Говорю же, консультация нужна… с одним вашим сотрудником хочу поговорить, с Игорем Журавлевым…

– Ах, с Журавлевым! – вахтерша подобрела. – Хороший человек, воспитанный! Всегда поздоровается, а то иногда конфет подарит… я шоколадные люблю, «Ласточку» особенно… а то еще «Мишку на Севере»… ладно, заходите. Вообще-то у нас режим не строгий, кого угодно можно пускать. Раньше-то я в режимном учреждении работала, так там строго было! – глаза вахтерши мечтательно затуманились. – Там меня уважали! Я, если что не так, могла кого угодно остановить, хоть главного начальника. Так меня все по имени-отчеству звали… Бывало, от входа уже кланяются, которые опоздавшие. Здравствуйте, говорят, Раиса Никифоровна! Здесь совсем не так, никакой строгости! Так что проходите…

– А где мне его найти, Журавлева?

– А это вы поднимитесь на второй этаж, там пройдете мимо мамонта, свернете направо и потом по коридору. Возле четвертой фигуры как раз и будет его кабинет…

– Какой фигуры? – удивленно переспросила Алевтина.

– Я же говорю – возле четвертой! Что ты такая непонятливая? – по-свойски спросила вахтерша.

Тут в холле появились трое молодых парней, которые тащили длинную лодку из древесной коры.

Вахтерша тут же забыла про Алевтину и переключилась на людей с лодкой:

– Вы куда это корыто тащите?

– Не корыто, а оморочка! Настоящая северная лодка, изготовленная по старинным чертежам! – отмахнулся самый здоровый парень с огненно-рыжими волосами.

– А мне все равно, что там у вас, оморочка или заморочка! Зачем вы ее выносите?

– Известно зачем! Полевые испытания будем проводить.

– Не полевые, а морские! – поправил его второй парень, пониже ростом и пошире в плечах. – Короче, на воду ее спустим и будем изучать ее мореходные качества!

– Изучайте что хотите, только документ мне предъявите!

– Какой еще документ?

– Документ на вынос! – твердо ответила вахтерша. – А может, эта заморочка у вас повышенной ценности? Экспонат!

– Но, Раиса Кикиморовна! – заныли парни. – Ну где же мы документ возьмем?

– А вот за то, что отчество мое путаете, вообще не пущу! Ишь, взяли моду!

Алевтина не стала дальше слушать, она поднялась по широкой мраморной лестнице на второй этаж.

Там, почти напротив лестницы, стоял самый настоящий мамонт – в густой шерсти и с огромными бивнями.

Ну да, вахтерша же так и сказала – пройти мимо мамонта, свернуть направо и потом идти по коридору до четвертой фигуры, что бы это ни значило…

Проходя мимо мамонта, Алевтина не удержалась и потрогала его за ногу, чтобы проверить, настоящий ли он.

Мамонт ее разочаровал: он был не настоящий, а сделанный из гипса или чего-то подобного.

Алевтина повернула направо и пошла по длинному полутемному коридору, вдоль стен которого стояли стеклянные шкафы. В них были разложены и расставлены какие-то меховые и кожаные одеяния, плетеные лыжи, короткие копья, гарпуны и другие орудия охоты и рыбной ловли.

По стенам между этими шкафами висели всевозможные северные лодки – из дерева, древесной коры или шкур, натянутых на деревянные каркасы. Наверное, это были каяки, или – как там говорили люди на вахте? Кажется, заморочки… да нет, оморочки…

Однако вахтерша говорила про какие-то фигуры… интересно, что она имела в виду?

В полутьме за очередным шкафом с экспонатами Алевтина увидела странного человека и обратилась к нему:

– Извините, я ищу Игоря Журавлева. Вы не знаете, где его кабинет?

Человек не ответил.

Алевтина пригляделась к нему и поняла, что это еще одна восковая фигура. Она изображала северного охотника в длинном меховом балахоне с капюшоном, расшитым разноцветными узорами. За спиной у него висело старинное ружье.

На стене возле охотника была прикреплена красивая табличка с надписью:

«Охотник-манси в традиционной одежде».

«Ага, наверное, это и есть фигура, о которой говорила вахтерша!» – догадалась Алевтина.

Это – первая, значит, должны быть по крайней мере еще три…

Она пошла дальше по коридору и вскоре увидела впереди еще одну.

Эта фигура была женская, она была облачена в яркий наряд с нашитыми цветными лентами и узорами, на голове – красивая красная шапочка.

Табличка возле нее гласила, что это свадебный наряд якутской женщины.

Алевтина пошла дальше.

В следующем простенке снова был мужчина – это был ненецкий оленевод.

Наконец Алевтина увидела четвертую фигуру.

Эта фигура была особенно выразительна: мрачный мужчина в длинной накидке из звериных шкур, с нанесенными на лицо полосами и кругами, он держал в одной руке большой бубен, а в другой – деревянную колотушку с кистью.

На голове у него была шапка из пятнистого меха, а на лбу был нарисован красной краской третий глаз.

Табличка на стене сообщала, что это сибирский шаман в специальном наряде, предназначенном для камлания.

– Что это такое – камлание… – машинально проговорила сама себе Алевтина и тут же вспомнила, что возле четвертой фигуры должен быть кабинет Журавлева…

Вот она – четвертая фигура…

Рядом с ней действительно была дверь, а на ней – металлическая табличка с надписью «Секция анимизма и шаманизма. Зав. секцией И. В. Журавлев».

Алевтина постучала.

Из-за двери донесся какой-то невнятный звук, который она посчитала приглашением, – и вошла в кабинет.

Кабинет был просторный и, как и коридор, полутемный из-за висящих на окнах плотных штор.

Только рабочий стол в его глубине был ярко освещен настольной лампой с зеленым стеклянным абажуром.

За этим столом сидел мужчина.

При появлении Алевтины он вскочил и порывисто двинулся ей навстречу.

Алевтина подумала, что Игорю Журавлеву очень подходит его фамилия – он был долговязый, длинноногий, как журавль, и какой-то разболтанный.

Еще у него было длинное бледное лицо, на котором выделялись выразительные голубые глаза, и длинные седоватые волосы, собранные на затылке в конский хвост.

– Давайте же его, давайте скорее! – воскликнул он, возбужденно потирая руки с длинными музыкальными пальцами.

– О чем вы? – удивленно спросила Алевтина.

Она подумала, что Игорь Журавлев хочет, чтобы она отдала ему заветный амулет… но откуда он о нем знает? Она ничего о нем не говорила…

– Как о чем? – переспросил Журавлев. – Вы ведь от Николая Николаевича Петрова-Алтайского… вы ведь принесли мне аутентичный шаманский бубен восемнадцатого века, который он обнаружил в последней экспедиции…

– Нет, я не от Николая Николаевича, я сама по себе. Это я вам недавно звонила. Хотя… вам, наверное, должен был сказать обо мне профессор Пальчиков.

– Ах, ну да, Леонид Леонидович мне звонил… значит, вы не принесли бубен… – на его лице проступила печаль, как у ребенка, лишившегося любимой игрушки.

Но через мгновение он снова оживился:

– Ах да, он сказал, что у вас есть какая-то интересная надпись… покажите же ее!

Алевтина достала свой телефон, нашла фотографию берестяной грамоты и протянула ее Журавлеву.

Тот склонился над телефоном Алевтины и принялся внимательно разглядывать фотографию, то и дело издавая какие-то нечленораздельные звуки.

Наконец он оторвался от экрана и поднял глаза на Алевтину:

– Где вы это взяли?

Алевтине сразу не понравилась строгая требовательность в его вопросе.

С чего это она должна ему отвечать? Это он должен ей кое-что объяснить, раз она пришла к нему по рекомендации профессора Пальчикова. А она этого Журавлева совсем не знает и вовсе не собирается ему рассказывать всю подноготную.

– Ну… я нашла… нашла это в вещах своего родственника… я разбирала их, и вот…

– А этот ваш родственник – кто он был? Ученый, этнограф? Востоковед?

– Нет, он просто много лет прожил в Сибири и общался с тамошними жителями.

– Но у вас есть только эта фотография или сама грамота?

– Нет, у меня есть этот кусок бересты с надписью, – неохотно ответила Алевтина.

– Так принесите же его! – Журавлев сложил руки в умоляющем жесте. – Я хочу увидеть его собственными глазами! Я хочу прикоснуться к нему собственными руками! Хочу почувствовать исходящие от него энергетические потоки!

«Нервный он какой-то, дерганый, – недовольно подумала Алевтина, – а профессор Пальчиков сказал, что он самый лучший специалист. Что-то не похоже».

– Ну… может быть, я принесу… но для начала – вы можете сказать, что это такое?

– Это надпись…

– Понятно, что надпись. А на каком языке она сделана? И что она означает?

– Какие правильные вопросы вы задаете! – воскликнул Журавлев возбужденно. – К сожалению, ответить на них не так просто… для того чтобы ответить вам, я должен увидеть оригинал. Я прошу вас, я очень прошу – принесите мне эту грамоту! – и он снова сложил руки молитвенным жестом и еще больше ей не понравился.

Алевтина молчала, выбирая линию поведения, и Журавлев, по-своему истолковав ее молчание, заговорил с напором:

– Вы должны отдать мне эту грамоту. С ней должны работать только профессионалы. Насколько я могу судить по такой фотографии, оригинал очень старый, а значит – хрупкий. Вы можете его повредить! Если он погибнет, это будет невосполнимая потеря для науки! Это будет непростительно!

Алевтину такой напор сначала не то чтобы напугал, но еще больше насторожил. Потому что была она женщиной не робкого десятка. Иначе как бы смогла она стать тем, кто она есть, – опытным врачом, практикующим хирургом, взрослой самостоятельной женщиной, обеспеченной, между прочим. А что, есть у нее своя квартира, отложено кое-что в банке, а главное – есть профессия, которая всегда востребована.

Кстати, она всего добилась сама, Александр помог ей только поступить в институт, договорился, чтобы приняли вне конкурса. А дальше, он сказал, действуй самостоятельно.

Так что вряд ли ее смог бы напугать такой человек, как этот Журавлев. Все же она отступила к двери и проговорила:

– Вообще-то я рассчитывала, что вы мне что-нибудь расскажете об этой надписи. Что это такое? На каком языке? Что значит? А вы вместо этого высказываете претензии…

Журавлев фыркнул, поморщился и проговорил с показным, ненатуральным смущением:

– Извините, конечно. Просто я, как ученый, как специалист, понимаю все значение этого артефакта. А вы человек, далекий от науки, и можете этого не понимать…

«Вот зануда! – подумала Алевтина, – Он, видите ли, ученый, а я – дура деревенская… я, между прочим, врач, и достаточно хороший! Меня все коллеги уважают! И вообще, при всем уважении к профессору Пальчикову, думаю, что он не очень хорошо разбирается в людях. В общем, зря я, наверное, сюда пришла, эта верста коломенская мне никак не поможет. Времени своего жалко».

Вслух она этого не сказала и только сухо спросила:

– Значит, сейчас вы мне ничего не можете сказать об этой надписи? Тогда я, пожалуй, пойду…

– Нет, постойте! – Журавлев испуганно заморгал. – Не уходите, прошу вас! Я не могу вас так отпустить!

– Что значит – не можете? Вы меня силой, что ли, будете держать? – она смерила Журавлева оценивающим взглядом.

– Нет, что вы… конечно, нет! Простите, простите меня за то, что я так на вас набросился! У вас есть удивительная, просто удивительная вещь! Эта надпись… Разумеется, я что-то могу рассказать и сейчас… вы любите кофе?

– Кофе? При чем тут кофе?

– Пойдемте, я угощу вас в нашем кафе. Там варят очень хороший кофе! Мы выпьем и поговорим.

Алевтина подумала, что чашка крепкого кофе ей сейчас и правда не помешает. И раз уж она сюда пришла – глупо будет уйти, так ничего и не узнав.

– Ладно, пойдемте!

Они вышли из кабинета, Журавлев запер его и повел Алевтину куда-то в глубину института.

Они шли по одному коридору, по другому, поднялись по винтовой лестнице, спустились по другой, со скрипучими деревянными ступенями, – и оказались в большой комнате с деревянными панелями по стенам и резным деревянным потолком.

Приглядевшись к этому потолку, Алевтина увидела, что резьба на нем изображает всевозможных диких зверей и каких-то удивительных и устрашающих демонов.

В помещении было десятка два столиков, многие заняты людьми, чем-то неуловимо похожими на Журавлева. Не ростом, конечно, и не комплекцией, а выражением лица. У парочки женщин, кстати, было такое же выражение.

На Алевтину они не обратили никакого внимания, занятые своими разговорами.

В дальнем конце зала находилась барная стойка, за которой возвышалась крупная блондинка в белой блузке.

Проходя через зал, Алевтина перехватила взгляд этой блондинки – удивленный и немного ревнивый. Взгляд был настолько прозрачный и недвусмысленный, что даже до Алевтины все сразу дошло. Обычно на такие вещи она не обращала внимания, за что неоднократно получала порицания от коллег женского пола.

Вот та же Татьяна Мосина – уж она-то всегда в курсе, кто с кем спит, а кто с кем еще просто флиртует. Кто просто так время проводит, чтобы отдохнуть от скучного и долгого брака, а кто всерьез задумывается, не поменять ли этого мужа на другого. И прикидывает всевозможные варианты, и просчитывает риски, чтобы узнать, стоит ли вообще игра свеч…

Может быть, у этой работницы общественного питания какие-то виды на Журавлева? С ума сойти! Эта каланча пожарная кому-то понадобилась! Да он же кроме как о своих бубнах шаманских больше ни о чем не думает! Ну надо же…

Она низко наклонила голову, чтобы скрыть непрошеную улыбку.

Журавлев усадил Алевтину за свободный столик и спросил, что ей взять.

– Капучино.

Он ушел к стойке и через несколько минут вернулся с подносом, на котором были две чашки кофе и тарелка с булочками. У стойки находился он довольно долго, да тут не на двоих, а на роту солдат можно было кофе сварить. Ясно, эта толстуха его нарочно задерживает, ну да, вон смех оттуда доносится.

Он вернулся с улыбкой, которая погасла, как только он посмотрел на Алевтину.

– Я взял булочки с корицей. Вы не будете против?

– Не буду, – проворчала Алевтина.

Тут же она устыдилась своего мрачного тона: человек ее угощает кофе с булочками, можно бы с ним и повежливее… хотя, с другой стороны, ему от нее что-то нужно…

Журавлев сел за стол и проговорил:

– До революции этот дом принадлежал богатому немецкому промышленнику Иоганну Вейсбергу. В этом зале у Вейсберга была библиотека.

– А почему на потолке такая странная резьба? Дикие звери и жуткие демоны…

– А, вы обратили внимание! Это очень интересно. Вейсберг, как я вам уже сказал, был крупным промышленником. Конкретно он добывал в Сибири местные полудрагоценные и поделочные камни, а здесь, в Петербурге, делал из них всевозможные украшения, вазы, декоративные элементы.

Так вот, он очень много времени проводил в Сибири и там увлекся местным колоритом – сибирской природой, верованиями тамошних обитателей… в частности, шаманизмом. Поэтому при постройке своего дома он заказал соответствующую отделку.

Журавлев прервался, отпил кофе и продолжил:

– С именем Вейсберга связаны очень странные легенды. Говорили, что он встретил в Сибири могущественного шамана, который убедил его, что может продлить человеческую жизнь. Якобы этот шаман знал заклинания, которые могут перенести душу человека в другое, молодое и здоровое, тело.

– И что, он в это поверил? – против воли Алевтина не смогла скрыть своей заинтересованности.

– Видимо, да. – Журавлев пожал плечами и продолжил: – К тому времени Вейсберг состарился и тяжело заболел, так что слова шамана упали на благодатную почву. Вейсберг привез того шамана в Петербург, поселил его в своем особняке – вот этом самом, обеспечил ему все условия. Он вел себя как средневековые короли и магнаты, которые нанимали алхимиков, чтобы те искали для них философский камень, способный превращать свинец и другие металлы в золото, или эликсир вечной молодости, вы понимаете?

«Ты даже не представляешь, до какой степени», – подумала Алевтина, тщательно следя за своим лицом.

Уж что-что, а это делать она умела. Без этого в ее профессии никак нельзя. Никаких эмоций, когда с больным разговариваешь, – ни плохих, ни хороших. Исключение составляют такие, как Тарасов, с ними можно немного расслабиться, тем более у старика и вправду дела идут неплохо.

В данном случае следовало никак не показать своей заинтересованности. Хоть этот Журавлев и говорит сейчас совершенно невозможные, невероятные вещи. Но все же в этом случае все, что случилось в далекой Сибири двадцать лет назад, укладывается хоть в какую-то схему.

– И что было дальше? – она даже улыбнулась своему визави поверх чашки.

Тот на мгновение опешил и даже выронил кусок булочки. Страшно смутился, махнул рукой, едва не опрокинув чашку.

Алевтина поймала взгляд буфетчицы, теперь уже откровенно ненавидящий, и поспешно стерла с лица улыбку. Журавлев пришел в себя и продолжал:

– Короче, шаман вытянул из Вейсберга много денег, а потом, в один прекрасный день, они оба пропали…

– Что, буквально пропали?

– Ну, во всяком случае, ни самого Вейсберга, ни шамана больше никто не видел. Правда, накануне своего исчезновения Вейсберг успел оформить завещание. Он обещал свои деньги молодому родственнику, а сам особняк – Институту народов Сибири и Севера… то есть нашему институту. Получается, одно доброе дело он, несомненно, сделал…

– Интересные вещи вы рассказываете… – Алевтина отставила пустую чашку. – Спасибо за кофе, похоже, что мне пора…

– Но вы же не уйдете просто так! – всполошился Журавлев. – Вы должны… непременно должны… – он тут же поправился, заметив, что она нахмурилась, – я вас прошу показать мне настоящую запись! Тогда, возможно, я…

Алевтина неохотно дала ему свою визитку со всеми номерами телефона.

Алевтина вышла из больницы.

Очередное дежурство наконец закончилось, и она может ехать домой, выспаться…

Как всегда после дежурства, она чувствовала себя опустошенной и удивительно легкой. Казалось, подует легкий ветер – и она взлетит как воздушный шар или осенний листок…

Она прошла на больничную стоянку, которая была заполнена машинами, – коллеги уже давно на работе, десятый час, она, как всегда, задержалась.

Алевтина издалека увидела свою машину, достала из сумки брелок с ключами и нажала кнопку.

Машина приветливо подмигнула ей, пискнула сигнализация.

И тут из темного угла стоянки выбежала большая рыжевато-серая собака. Наверняка бездомная. Большая грязная дворняга.

Глаза собаки горели недобрым огнем, а посреди лба, между завитками рыжеватой шерсти, словно третий глаз, виднелась глубокая кровоточащая рана.

«Что же это творится! – подумала Алевтина, с испугом и отвращением глядя на животное. – Прямо возле больницы бегают бездомные собаки! Нужно сказать завхозу, пусть что-то сделает…»

Сказать завхозу – это хорошо, но сейчас-то что делать?

Собака неторопливо трусила навстречу Алевтине, низко опустив голову и оскалив пасть…

Как назло, на стоянке не было ни души. Хоть бы какая-нибудь опоздавшая машина заехала!

Говорят, бродячие собаки в одиночку не нападают, только стаями, но эта явно нарушала все правила. Или просто не знала об их существовании.

Алевтина покрепче взяла сумку – какое-никакое, а все же оружие ближнего боя…

И вдруг бездомная собака непостижимым образом пропала, а к Алевтине неторопливо приближался высокий сутулый мужчина с нездорово бледным лицом, впалыми висками и скошенным небритым подбородком.

На лбу у него была глубокая морщина, напоминающая букву «Ш», на щеке – кривой шрам…

Алевтина нервно сглотнула.

Это был тот самый человек, которого она несколько дней назад увидела в третьей палате…

И незачем себя обманывать. Незачем прятать голову в песок как страус (если страусы действительно так делают).

Это был тот самый человек, который двадцать лет назад лежал мертвым на траве возле гаснущего костра.

Тот самый человек, который вложил в ее руку клык неизвестного зверя с начертанными на нем таинственными письменами.

Тот самый человек, чей труп пропал из морга.

Все в Алевтине протестовало – такого просто не может быть! Это нереально!

Но факт оставался фактом.

Утопленник приближался к ней, хмуро глядя прямо в глаза.

От изумления и страха она растерялась и стояла неподвижно, пока он не подошел вплотную и не процедил, почти не разжимая рта:

– Садись в машину!

Она опомнилась, снова ухватила сумку поудобнее, собралась ударить его…

Но момент был упущен.

Мужчина подошел к ней вплотную.

В руке у него был широкий короткий нож.

Он ткнул его в бок Алевтине и повторил:

– Садись в машину, я сказал! И не делай резких движений. Только дернешься – воткну нож в печень. Ты ведь врач, знаешь, как это больно и опасно!

Алевтина знала и поэтому не стала делать резкие движения.

Она подошла к машине, открыла дверцу…

– Садись за руль! – приказал страшный человек.

Она послушно села за руль, чувствуя боком холод ножа, послушно включила зажигание и выехала со стоянки.

– Поезжай домой! – приказал похититель.

– К себе? – переспросила она.

– А к кому же еще? Не ко мне же!

– Зачем? – спросила она, хотя прекрасно знала ответ.

Он скривился презрительно и промолчал.

Алевтина выехала на проспект, поехала в сторону своего дома.

И осторожно скосила глаза на мужчину. Тот, первый, двадцать лет назад, был, несомненно, покойником, это она помнила, да и доктор подтвердил. Этот же, который сейчас сидел с ней рядом, был живым человеком, вне всякого сомнения. Хотя…

Он следил за каждым ее движением, однако она заметила характерную бледность у крыльев носа, неровное поверхностное дыхание и другие признаки, понятные специалисту.

У него ярко выраженная сердечная недостаточность.

Если не принять меры, ему осталось жить совсем недолго. Может быть, месяц-другой…

Ну да, не зря же он попал в больницу. И с почками тоже проблемы, ведь перевели же его в нефрологию, а он оттуда сбежал…

Алевтина облизнула пересохшие губы и проговорила:

– Вам нужно заняться сердцем. Это очень серьезно.

Он зло оскалился и проговорил непонятное:

– Би бугдийг мэднэ! Надад шине бие хэрэгтей байна!

Потом сглотнул, тряхнул головой и проговорил:

– О себе думай! Не пытайся меня отвлечь! И на дорогу смотри – не хватало нам попасть в аварию!

Машин на улице было много, и Алевтине приходилось лавировать между ними.

В какой-то момент она свернула направо, и вдруг раздался усиленный мегафоном голос:

– Автомобиль «Тойота» номер такой-то, остановитесь!

Алевтина скосила глаза на своего соседа:

– Это полиция… это он мне… что делать?

Лицо мужчины перекосилось от ненависти.

– Останавливайся, что еще? Что ты такое сделала?

– Не знаю… ничего…

Она затормозила.

К машине вразвалку подошел полицейский, картинно отдал честь, проговорил врастяжку:

– Наруша-аем! Документики попрошу!

Алевтина открыла бардачок, протянула полицейскому стопку документов:

– Что я сделала не так?

– Повернули – а поворотники не включили! Что же вы так, Алевтина Васильевна?

Тут она скосила глаза на своего соседа… Удобный случай, нужно показать полицейскому на этого типа. Попросить помощи, нож этот тип убрал и не сможет сделать ей ничего, пока машина стоит. А может, ей самой выйти из машины и там уже все объяснить полицейскому?

Но рядом с ней на пассажирском сиденье никого не было. Странный и страшный человек исчез.

Алевтина бросила взгляд на улицу и увидела, что от ее машины, чуть заметно прихрамывая, убегает большая серовато-рыжая собака. Крупная, старая, кудлатая бездомная дворняга в клочьях свалявшейся шерсти.

Собака обернулась, опалив Алевтину злобным взглядом, и юркнула в подворотню…

Алевтина ощутила неоправданное облегчение.

Она избежала опасности – пусть ненадолго, но сейчас страшный человек отступил, выпустил ее из своих когтей…

Полицейский не заметил перемены в ее настроении. Проглядывая документы, он увидел среди них больничный пропуск и укоризненно проговорил:

– Внимательнее нужно быть, Алевтина Васильевна! Вы ведь врач… вот вы забыли включить поворотники. А если вы во время операции что-нибудь забудете?

Внезапно Алевтина почувствовала благодарность к полицейскому, который невольно спас ее от похитителя. Она проговорила со слабой и усталой улыбкой:

– Спасибо вам! Большое спасибо!

– Спасибо? – переспросил тот удивленно. – Мне? За что?

– Понимаете, я с дежурства еду, очень устала. Внимание притупилось, уже задремывать стала – а тут вы меня остановили, и я взбодрилась, взяла себя в руки…

– С дежурства? – сочувственно переспросил полицейский. – Тут я вас понимаю… сам сутками дежурю, так устаю, что еле могу до дома доехать… ладно, не буду вам штраф выписывать, поезжайте домой, отдохните. Только осторожно поезжайте. А то, хотите, я вас провожу?

– Да нет, спасибо вам, теперь я в порядке, доеду!

Она действительно благополучно доехала до дома, не стала есть, едва смогла раздеться и легла в постель…

И тут же провалилась в тяжелый, душный сон.

Алевтине снилось, что она идет по какому-то темному извилистому коридору… скорее даже не коридору, а выкопанному в земле тоннелю, по длинной, извилистой норе какого-то огромного зверя.

Нора в очередной раз сворачивает, Алевтина выходит из-за угла… и вдруг видит перед собой страшное существо – злобная морда в клочьях жесткой рыжевато-серой шерсти, маленькие пронзительные глазки и еще один, третий, глаз, горящий посреди лба как красный камень или как капля запекшейся крови…

Алевтина в ужасе попятилась – но трехглазое чудовище нагоняет ее, бросается и хватает поперек туловища…

Она попыталась закричать – но ее горло от страха перехвачено спазмом, и из него вырывается только бессильный, невнятный, мучительный хрип…

Да и какой смысл кричать – никто ее здесь не услышит, никто не придет ей на помощь…

А трехглазый монстр тащит ее в глубину своей норы, как паук бессильную парализованную муху…

Вот он протащил ее до очередного поворота тоннеля, и они оказались в круглой пещере с высоким сводчатым потолком.

Алевтина взглянула – и задохнулась от ужаса.

Противоположная стена пещеры была разделена на множество ячеек, множество одинаковых ниш, в каждой из которых находились спеленатые, обмотанные белесой паутиной люди.

Из многослойной паутины выглядывали лица – с широко открытыми глазами, в которых таились ужас и безнадежность.

Трехглазый монстр бросил Алевтину на земляной пол пещеры.

Она попыталась встать или хотя бы отползти, но чудовище ухватило ее длинной волосатой лапой и начало обматывать липкой белесой паутиной.

Алевтина поняла, что сейчас он превратит ее в такую же беспомощную мумию, как те, что расставлены по ячейкам, и оставит в своем страшном хранилище до тех пор, пока ему не понадобится ее плоть…

Монстр обматывал ее паутиной – слой за слоем, виток за витком.

Она превратилась в мумию, в куколку, не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Монстр легко, как пушинку, поднял ее и забросил в одну из свободных ниш.

Алевтина поняла, что надежды на спасение нет, что ее жизнь кончена…

И тут где-то далеко, в каком-то другом мире, раздался тревожный, навязчивый звук.

В этом звуке таилась неожиданно пробудившаяся надежда на спасение.

Алевтина всей душой потянулась к этому звуку, как умирающий от жажды тянется к воде…

И проснулась.

Она лежала поперек кровати, на сбившихся, скомканных простынях – а рядом, на полу возле кровати, звонил телефон.

Алевтина потянулась за ним, с трудом подняла телефон, выронила, чертыхаясь, снова подняла и наконец поднесла к уху.

– Алло… – проговорила она хриплым со сна голосом.

– Алевтина, это вы? – раздался в трубке смутно знакомый голос. – У вас такой голос странный… вы заболели?

– Я спала…

– Спали? – в голосе собеседника прозвучало искреннее удивление.

– Да, спала… А кто это вообще?

– Это Игорь… Игорь Журавлев из Института народов Сибири и Севера…

– А-а-а… – протянула Алевтина, вспомнив нескладного долговязого ученого. – И что же вам нужно, Игорь Журавлев, если вы звоните в такое время?

– В какое время? Сейчас уже второй час вообще-то…

– А я вообще-то после суточного дежурства в больнице.

– Ох, извините… я не подумал… извините… тогда я позже перезвоню…

– Ну, вы меня уже все равно разбудили. Говорите уж прямо, чего вы хотите.

Она не стала объяснять, что своим звонком Журавлев вытащил ее из жуткого кошмара. И что вообще-то она ему благодарна, так что нужно быть с ним полюбезнее, но голос хрипел со сна, и дыхание никак не удавалось выровнять.

– Вы показывали мне фотографию надписи на бересте и обещали принести сам оригинал. Вот я и звоню, чтобы об этом напомнить. Извините, что разбудил, но это действительно важно! Это может совершить революцию в науке! Я должен увидеть оригинал!

– И что, это нужно делать прямо сейчас, рано утром? То есть поймите, это для меня раннее утро, потому что я легла только в десять часов, а вы, наверно, встаете с петухами, обливаетесь холодной водой, зарядку делаете…

«Что я болтаю? – она потрясла головой, чтобы в ней прояснело. – Зачем я вообще вступила с ним в беседу? Нужно было послать его подальше сразу же… хотя неудобно… тогда просто не отвечать… Но этот ужасный сон…»

– Ну извините, конечно… – каялся на том конце Журавлев, – я не подумал, что вы еще спите. Сейчас вообще-то уже не рано, но я не понял, что вы с дежурства… извините, я перезвоню позже…

Алевтина вздохнула. Сон с нее окончательно слетел, и энтузиазм долговязого ученого ее заразил. Тем более что ей и самой очень хотелось узнать, что же написано на загадочной бересте. Но признаваться в этом Журавлеву она не собиралась. Пускай думает, что она делает ему большое одолжение…

– Ну, теперь я все равно больше не засну. Так что ладно, так и быть, я подъеду к вам в институт. Только приму душ, позавтракаю, приведу себя в порядок…

– Дело в том, – смущенно проговорил Журавлев, – что сегодня выходной, наш институт не работает. Так что я хотел… хотел пригласить вас в одно интересное место.

Он замялся.

– В один ресторан. Так что там вы сможете и позавтракать… или уже пообедать, учитывая, который час.

«В ресторан приглашает… – подумала Алевтина, – он что, ухаживать за мной вздумал? Только этого не хватало! А с виду такой непробиваемый мужчина, настоящий книжный червь…»

После смерти Александра она ни с кем не встречалась, не было такого желания. Да, надо сказать, никто ей этого и не предлагал. А кто будет предлагать? Коллеги? Так они все прекрасно знали про Александра, а если какой новый человек был не в курсе, та же Татьяна Мосина ему немедленно открывала глаза. Или еще кто-нибудь.

А когда Александр умер, она, Алевтина, сделала все, чтобы ее не жалели. Не хватало еще соболезнования принимать! На это есть жена и другие родственники. Как заметил тот же Валерка Поляков, с которым они довольно близко приятельствовали: «У покойника должна быть только одна вдова…»

И Алевтина замкнулась в себе, и не зря вчера сказал ей тот больной, который лежит в одной палате с Тарасовым, что она слишком мрачная. Наверно, так и есть.

Так что этот несуразный Журавлев – первый мужчина, который приглашает ее в ресторан.

Кофейные посиделки с коллегами не в счет. Да какие это посиделки, если разговоры все время о работе?..

Журавлев, видимо, почувствовал, что ситуация несколько напряженная, и торопливо пояснил:

– Это необычный ресторан. Его открыл мой старый знакомый, который вырос в Сибири, сделал там состояние и женился на девушке из коренного народа.

Потом он перебрался сюда, в Петербург, и открыл этот ресторан – не для денег, а для души. В первую очередь – для жены, чтобы ей было чем заняться. Так что там и оформление, и кухня соответствующие, аутентичные. Вам это может быть интересно.

– Что ж… – Алевтина сделала голос помягче. – Ну ладно, говорите, где это находится.

– На Загородном проспекте…

Журавлев продиктовал ей адрес.

Договорились встретиться у входа в заведение через два часа.

Алевтина приняла душ и подошла к платяному шкафу, потому что осознала, что совершенно не представляет, как надо одеться, чтобы идти в ресторан днем. И, перебрав свою одежду, она пришла не то чтобы в ужас, но в уныние.

Оказывается, у нее нет ничего приличного! Все или ужасно простое, в чем она бывает на работе (зачем в больницу надевать что-то дорогое и приличное, все равно в форму там переодеваешься), или давно и безнадежно устарело.

Когда она покупала себе новую одежду? Когда она вообще ходила по магазинам?

Да… парочка вечерних платьев – для корпоративов, или вот еще заведующий отделением юбилей справлял в дорогом ресторане, но это, синее, ей не понравилось, пришлось купить, потому что сил не было по магазинам дальше бегать.

Брючный костюм… да он сто лет назад куплен! И к тому же… а это что такое? Все брюки сверху донизу были в серой шерсти.

Все ясно, Тимофей забрался в шкаф и притаился там, а она закрыла дверцу, не заметив кота.

– Ты серый негодяй! – сказала Алевтина коту. – Ты это нарочно сделал!

Кот, безмятежно валявшийся на кровати, приоткрыл один глаз и посмотрел презрительно – мол, больно надо. Самой надеть нечего, а на меня злишься.

Алевтина вздохнула, сообразив, что на этот раз прав кот.

Она кое-как отчистила брюки, надела вместо пиджака длинный свитер и повязала на шею невесть как оказавшийся в шкафу яркий шелковый шарф, добившись этим неожиданно хорошего эффекта.

Вся ее косметика тоже безнадежно устарела, Алевтина кое-как накрасила губы и подвела глаза, решив махнуть рукой на остальное и ехать как есть.

– Ну, как тебе? – спросила она кота за неимением других зрителей.

Кот презрительно фыркнул и отвернулся.

Алевтина припарковала машину поблизости от ресторана и направилась к входу.

Над входом в ресторан сияло огромное световое панно, переливавшееся всеми оттенками зеленого, голубого и фиолетового цветов. Приглядевшись к нему, Алевтина поняла, что это искусная имитация северного сияния.

По этому мерцающему фону крупными фигурными снежинками было написано название – «Северное сияние».

Кто бы сомневался!

Игорь Журавлев стоял прямо под светящимся панно. Отсветы северного сияния падали на его лицо, освещая его яркими разноцветными бликами.

Он выглядел неожиданно трогательно в каком-то подростковом, давно вышедшем из моды пальто, так что Алевтина приободрилась: рядом с этим мужчиной она смотрелась бы в чем угодно. Хотя… кто сказал, что они должны быть рядом?

То есть он пригласил ее для того, чтобы увидеть оригинал текста, и думает только об этом.

На улице было холодновато, и Журавлев прятал руки в карманах. В этом тоже было что-то подростковое.

Увидев Алевтину, он радостно засиял и стал от этого неожиданно привлекательным.

Алевтина отмахнулась от посторонних мыслей, сделала строгое лицо и сухо поздоровалась:

– Ну вот, я пришла…

Игорь решительно распахнул перед ней двери ресторана, они вошли внутрь.

Внутри ресторан вполне соответствовал своему названию: мебель была в основном из стекла или из пластика, имитирующего лед, – «ледяные» стулья были расставлены вокруг стеклянных столов, стойка бара казалась выточенной из огромной льдины.

По «ледяным» стенам были развешаны каяки, гарпуны и охотничьи орудия северных народов, так что Алевтине показалось, что она снова попала в Институт народов Севера и Сибири. Неудивительно, что Журавлев чувствует себя здесь как дома!

Еще на стене висело несколько больших цветных фотографий. На одной из них была изображена женщина удивительной красоты, восточного или скорее северного типа в красивой, ярко расшитой парке.

– Это жена моего друга, – проговорил Журавлев, увидев, что Алевтина разглядывает фотографию.

– Красивая! – оценила Алевтина.

К ним с Игорем подошла девушка-хостес в расшитой такими же яркими узорами кожаной куртке.

Она проводила их к свободному столику, положила перед ними две тонкие книжечки в тисненых кожаных обложках – меню ресторана.

Не успела она отойти, как к их столику торопливой походкой подошел крупный, плечистый человек лет сорока, с обветренным лицом и большими, тяжелыми руками.

– Кого я вижу! – воскликнул он, приобнимая Журавлева. – Игореша! Что же ты не сказал мне заранее, что придешь и приведешь свою девушку? Я бы приготовил для вас что-нибудь особенное.

Журавлев покраснел и смущенно проговорил:

– Проша, это не то, что ты подумал! Это чисто деловая встреча!

– Я не его девушка! – поспешно сообщила Алевтина, чтобы сразу расставить точки над «i». Однако это ей не удалось, потому что здоровяк возразил:

– Все может измениться!

Причем сказал он это совершенно серьезно, без тени улыбки.

– Разреши представить, – заторопился Журавлев, чтобы сгладить неловкость, – Алевтина Васильевна… у нас с ней общие научные интересы… а это – Прохор Рокотов, мой старый знакомый, больше чем знакомый – друг…

– Вот видите, – не унимался Прохор, – у вас уже есть общие интересы, а это самое главное!

Алевтине отчего-то не понравилось, что Журавлев назвал ее по имени-отчеству. Что она, старуха, что ли? Она, однако, совладала с собой и попыталась сменить тему.

Она обвела помещение взглядом и проговорила:

– У вас очень красивый ресторан. Красивый и необычный. Он похож на дворец Снежной королевы.

– Да, безусловно! А скоро вы увидите ее саму…

– Снежную королеву?

– Ну да. Мою жену, Айлану.

Он обернулся и крикнул в глубину ресторана:

– Айлана, сердце мое, выйди к нам на минутку!

Тут же он наклонился к столу, взял в руки меню и проговорил завлекательным тоном:

– Блюда у нас двух типов – кухня северных народов, таких как якуты, эвенки, эвены, чукчи и другие, и кухня русской Сибири. Сразу скажу – северная кухня с непривычки может показаться вам слишком… необычной. Там много блюд из сырого мяса – оленины, конины, говядины, много блюд из крови…

– Только не это! – поспешно перебила его Алевтина.

– Да, я понимаю, эта кухня только для любителей. Зато сибирские блюда – вполне съедобные. У нас есть много видов пельменей – обычные, с говядиной и свининой, охотничьи – с олениной, лосятиной или медвежатиной… конечно, есть шаньги разных видов… очень много видов сибирской рыбы – сиг, нельма, чир, разумеется, знаменитый байкальский омуль… эту рыбу ловят в Сибири специально для нашего ресторана…

Он перечислял разнообразные блюда, а Алевтина вспомнила Ипатьевну. Старуха иногда готовила пельмени с белыми грибами и мясом куропатки. Куропаток ей изредка приносил сосед-охотник.

Вкус у этих пельменей был необыкновенный…

Переехав в Петербург, Алевтина как-то раз купила магазинные пельмени.

Попробовала… и тут же выбросила: у этого странного блюда не было ничего общего с настоящими сибирскими пельменями…

– С белыми грибами и куропаткой… – машинально проговорила она.

– О! Да вы знаток! Это действительно самые вкусные пельмени из того, что у нас есть!

– Прохор, я не просто так привел к тебе Алевтину… Васильевну. У нее есть очень интересная берестяная грамота… – Журавлев выжидательно взглянул на Алевтину.

Она растерялась.

Они договорились, что она покажет бересту самому Журавлеву, а не его знакомому, которого видит первый раз…

– Покажите, покажите ему! Он очень много лет жил в Сибири, встречался там с настоящими шаманами, с кайчи и другими знатоками исконной северной культуры. Он может помочь разобраться с вашей берестой…

Алевтина неохотно достала из сумки тонкую пластиковую папку с берестяной грамотой, вынула из нее хрупкую бересту и бережно положила ее на стол.

Прохор уставился на нее с почтительным удивлением.

– Что скажешь? – спросил его через пару минут Журавлев.

– Это особое письмо, которым пользуются большие шаманы. Таким письмом они записывают самые сильные заклинания, – медленно сказал Прохор и покосился на Алевтину.

– А ты не умеешь читать это письмо? – жадно спросил Журавлев.

– Куда уж мне! Такое письмо может прочесть далеко не каждый шаман! – ответил Прохор, и отчего-то Алевтине показалось, что он что-то недоговаривает.

Сибиряк выпрямился и оглянулся:

– А вот и моя королева!

В зал вошла высокая стройная женщина с длинными, черными как ночь волосами и кожей цвета слоновой кости.

Узкие восточные глаза придавали ей загадочный, непроницаемый вид. Одновременно в них было что-то кошачье.

Алевтина узнала женщину, чьи фотографии висели на стене. Но теперь она была не в подлинном северном наряде, а в обычном, хотя и очень красивом платье.

И это отчасти лишало ее красоту той величественной и царственной ноты, которая была на фото.

– Это Айлана, моя жена! – с несомненной гордостью представил вошедшую Прохор.

Алевтина встретилась взглядом с хозяйкой ресторана – и глаза Айланы вспыхнули.

– Ты ведь из наших краев, – проговорила она уверенно.

– Во всяком случае, – усмехнулся Прохор, – в пельменях она разбирается как настоящая сибирячка!

– И не только в пельменях! – Айлана скосила глаза на берестяную грамоту.

– Айлана, ты понимаешь такое письмо? – с надеждой проговорил Журавлев.

– Да где уж мне, простой девушке! – красавица рассмеялась легким мелодичным смехом, от чего у Журавлева тут же пропало желание ее расспрашивать, в голове его осталась только одна мысль: что за красавица досталась его другу в жены и какое счастье сидеть рядом и просто смотреть на нее.

Все коллеги признавали, что Алевтина – хороший врач. Так что она очень хорошо умела читать по лицам. Поэтому она сразу поняла, что Айлана, как и ее муж, что-то недоговаривает. Она прекрасно знает, как действует на мужчин, и нарочно так рассмеялась, чтобы Журавлев забыл обо всем и смотрел только на нее.

Но Алевтина-то не мужчина, на нее такое не действует.

Не укрылся от нее и взгляд, которым обменялись супруги, поэтому она сделала непроницаемое лицо и решила быть настороже.

Принесли еду и напитки, мужчинам крепкую настойку, а женщинам – напиток из сибирских ягод. От крепкого Алевтина отказалась – за рулем, да и вообще не любила алкоголь.

Айлана посидела немного с гостями, потом извинилась и ушла, мотивируя тем, что ресторан требует хозяйского пригляда. Она сердечно простилась с Журавлевым, он галантно поцеловал ей руку, то есть попытался это сделать, но неловко вскочил, опрокинув стул, замахал руками, как ветряная мельница крыльями, и перебил бы все рюмки на столе, если бы хозяин вовремя не подхватил их.

Словом, Игорь Журавлев был заметно подшофе, что тут же констатировала Алевтина. Против обыкновения, это не рассердило ее, а рассмешило. И Айлана тоже рассмеялась своим чарующим музыкальным смехом, от чего Журавлев окончательно забыл о том, зачем они вообще сюда пришли.

Так что Алевтина незаметно убрала хрупкий кусок бересты в сумку. Прохор, конечно, заметил ее манипуляции, но только усмехнулся. Он-то в отличие от Журавлева был трезв. Крепкий мужчина, что ему какие-то пара-тройка рюмок…

Уходя, Айлана снова посмотрела пристально и повела глазами чуть в сторону. Алевтина мысленно пожала плечами, но потом решила, что это знак, что Айлана хочет ей что-то сказать.

Но принесли еду, и пельмени действительно были изумительные. Алевтина ела и вспоминала Ипатьевну, как старуха радовалась, когда дед Михей приносил ей куропаток, как сама их ощипывала, а уж резала грибы и лепила пельмени Алевтина, Ипатьевна говорила, что у нее руки уже не те, гибкости не хватает.

В последний раз пельменями угощали Александра. Потом Алевтина уехала и больше Ипатьевну не видела.

Через пару лет новая фельдшерица, точнее, та, прежняя, что была до нее, написала ей, что Ипатьевна умерла. От чего? От старости, ясное дело, лет ей было много, никто не знал сколько.

Старуха относилась к ней очень хорошо, как к родной, а Али даже не было рядом, когда она умирала. Александр тоже умер, и теперь у нее нет вообще никого…

– О чем задумались? – Прохор склонился к ней.

– Так… вспомнила юность свою… – она улыбнулась, и сибиряк подумал, что женщина, которую привел Игорь, несомненно, интересная. Конечно, не такая удивительная экзотическая красавица, как его жена, но все же…

Только вот есть в ней какой-то надлом…

И в глазах иногда мелькает такое, что хочется прижать ее к себе и долго качать, как ребенка. И говорить пустые, незначительные слова, потому что в такой ситуации главное – это не слова, а голос, интонация.

Прохор чуть отодвинулся от своей соседки, потому что почувствовал, что ей некомфортно сидеть так близко с незнакомым мужчиной.

Несмотря на свою грубоватую внешность, сибиряк был весьма тонко чувствующим человеком.

Да, женщина она, конечно, незаурядная, подумал он, такую грех упустить. Другую такую не встретишь. Но сможет ли Игореха ее удержать, вот вопрос…

Алевтина между тем с удивлением обнаружила в собственных глазах слезы. Странно, она не плакала, даже когда умер Александр. Ни на людях, на похоронах, ни дома, одна в подушку.

– Пойду освежусь, – сказала она, хватая сумку.

Не хватало еще, чтобы тушь потекла. Кажется, где-то у нее там были салфетки…

Тушь все-таки потекла, и когда она пыталась промокнуть пятна, то увидела в зеркале Айлану. Та подошла к ней так неслышно, что было такое чувство, что она появилась там, в зеркале.

Алевтина невольно вздрогнула и обернулась.

Красавица стояла рядом и смотрела на нее непроницаемыми, чуть раскосыми глазами.

– Плохие у тебя дела, – сказала она серьезно, сочувственно. – Очень плохие.

– Откуда ты знаешь? – невольно спросила Алевтина, она вовсе не собиралась жаловаться или раскрывать душу незнакомому, впервые встреченному человеку.

Знакомому, впрочем, тоже, она вообще никогда так не делала. Ни с кем не делилась, с подружками не сплетничала, да, если честно, их и не было у нее. Коллеги по работе – да, с некоторыми сложились отношения дружеские, но никаких задушевных бесед за чашкой кофе или за бокалом сухого вина.

Возможно, так было из-за Александра.

Разумеется, все коллеги знали про них, несмотря на то что работали они в разных больницах.

Врачи все друг друга знают, говорил Александр, тем более в Петербурге, который, как известно, город маленький.

Так что Алевтина со всеми вела себя сдержанно, чтобы никому не приходило в голову шутить и делать намеки.

– Облако над тобой, – ответила Айлана на ее вопрос. – Злое облако, темное, нехорошее. Это дух. Злой дух, плохой…

«Дух, – мысленно усмехнулась Алевтина, – вот как. Значит, надо мной дух. А кто еще? Черт, леший, кикимора болотная? Мчатся бесы рой за роем…»

– Не смейся… – было такое чувство, что Айлана прочитала ее мысли, – у тебя ведь неприятности, верно? Он тебя преследует, он нападает, он хочет, чтобы ты вернула ему то, что взяла.

– Я ничего не брала! – тут же открестилась поспешно Алевтина. – Ни у кого…

Она удивилась, откуда Айлана все про нее знает – и что она встретила человека, которого двадцать лет назад видела мертвым, и что теперь он преследует ее и требует, чтобы она отдала ему амулет.

Неужели Айлана все это прочитала на бересте? Да нет же, этого не может быть…

– Одна ты с ним не справишься, – сказала Айлана, становясь рядом, теперь в зеркале отражались они обе. – Он тебя одолеет. У него времени мало совсем, он торопится, ждать не станет…

Алевтина вспомнила, как плохо выглядел тот человек, если уж она с первого взгляда разглядела в нем болезнь. Тогда еще подумала, что без соответствующего лечения он выдержит от силы пару месяцев, а возможно, и меньше.

Так что Айлана права, у него мало времени, и он об этом знает.

– Ты можешь помочь мне? – спросила она.

– Я? – Айлана вздрогнула и даже сделала маленький шаг назад. – Я не могу. Это мне не под силу. Но вот… – она сунула Алевтине в руку свернутый в трубочку листок. – Иди туда, он поможет. Иди прямо сейчас, у тебя мало времени. Если тот, кто тебя ищет, добьется своего, будет очень плохо. Не только тебе.

– Но я… – Алевтина растерялась.

– Иди! – теперь голос Айланы был властный, уверенный, и глаза блеснули как два алмаза. – Ни о чем не спрашивай, не сомневайся! Просто иди, и все!

– Ладно, – Алевтина схватила сумку и пальто, которое, как оказалось, принесла Айлана, – передай там, что меня в больницу срочно вызвали к больному… тьфу-тьфу, чтобы не сглазить…

Прохор увидел в конце зала свою жену. Айлана, как всегда прекрасная, ослепительная, шла между столиками, и все посетители смотрели только на нее.

Он видел, что жена одна, стало быть, гостья не придет, им удалось поговорить, и теперь все зависит только от самой Алевтины. Подробностей разговора он не узнает, жена даже ему не расскажет.

Что ж, он знает, что жена его – женщина далеко не простая, что бабка ее была не то чтобы шаманкой, но многое умела, недоступное другим людям. И передала кое-что своей внучке.

Айлана никогда не показывала ему своего сокровенного умения, но Прохор знал, что изредка она пользуется бабкиными наставлениями – так, для себя.

Игорь тоже смотрел на Айлану и уже собирался спросить, где же Алевтина, но Айлана улыбнулась, присела рядом с ним за стол и заговорила таинственно о том, что Игорь давно уже просил ему показать какой-нибудь ритуал, которому она научилась от бабушки.

Глаза Журавлева вспыхнули от предвкушения, он позабыл обо всем на свете. Айлана махнула рукой, и тут же ей принесли две старые керамические миски. Она налила в одну воды из бутылки и ловко перелила ее в другую миску, потом – снова в первую, движения ее стали более быстрыми, неуловимыми, при этом она полушепотом произносила какие-то непонятные слова, потом поставила миску перед Журавлевым.

Его глаза внимательно следили за водой, которая двигалась по кругу, как будто на дне миски был небольшой такой водоворот.

Прохор видел, что взгляд его приятеля стал как будто стеклянным, он не моргая смотрел на воду.

Айлана подождала пару минут, потом наклонилась и сказала на ухо Игорю несколько слов, после чего отодвинула миски и взглядом приказала официанту их унести. Затем щелкнула пальцами, и Журавлев встряхнул головой и выглядел теперь как обычно.

– Ох, что-то меня развезло, – пожаловался он, – настойка у тебя, Прохор, крепкая очень!

– А ты приходи почаще, потренируешься… – усмехнулся тот в ответ.

– Кофе закажи покрепче! – Журавлев скользнул взглядом по пустому стулу Алевтины, в глазах его ничего не отразилось.

Айланы за столом уже не было, Прохор встретил ее у стойки. Он нарочно пошел заказывать кофе сам, ему хотелось переговорить с женой один на один.

– Что это было? – спросил он тихонько. – Ты что, и правда показала ему бабушкин ритуал?

– Да о чем ты говоришь? – отмахнулась она. – Обычный гипноз. Забыл, где я училась?

– В университете, на психологическом факультете.

– Ну да, был у нас там один преподаватель… научил самым простым методам… Я внушила Игорю, что он пришел к нам один, не было никакой Алевтины.

– И что, он теперь вообще про нее забудет? – нахмурился Прохор. – Навсегда?

– Да что ты! – Айлана усмехнулась. – Ненадолго хватит моего внушения. Вот если бы вода была не из бутылки, а из источника, откуда бабушка брала, тогда, конечно, на более долгий срок подействовало бы, может быть, навсегда… А так…

И, пока Прохор изумленно поднимал брови, Айлана ушла. Глядя ей вслед, он подумал, что никогда не поймет эту женщину.

Старая Акума свернула с тропы возле отметки на лиственнице, прошла между двух больших камней.

Перед ней расстилалось Черное Болото.

Люди племени боялись этого места и приходили сюда только в очень редких случаях, когда без этого было не обойтись.

Старая Акума нашла замшелый пень, похожий на медвежью голову.

От этого пня начиналась тайная тропинка, ведущая через болото к жилищу Старика.

Акума ткнула перед собой посохом, осторожно ступила на кочку, с нее – на следующую…

Она шла через болото, а по сторонам от тайной тропы над безжизненной ржавой трясиной вспыхивали бледные болотные огни, поднимались бесформенные тени, живые сгустки тумана, тянули к старой женщине зеленоватые трясущиеся руки, издавали тихие, глухие стоны и вздохи.

Акума не смотрела на них, она шла через болото, шепотом прося его духов, чтобы они пропустили ее, чтобы туманные тени не утащили ее в Нижний мир, чтобы не поглотила ее черная безжизненная глубина…

И духи болота пропустили ее.

Акума увидела впереди проступающий сквозь туман островок, посреди которого возвышалось сухое дерево, в незапамятные времена расколотое молнией.

Здесь, под этим деревом, посреди болота, многие, бесчисленные годы жил Старик.

Он жил здесь, когда старая Акума была маленькой девочкой, и когда ее мать была совсем маленькой, и когда мать ее матери была несмышленым ребенком…

Старик жил здесь всегда.

Акума вышла на островок, перевела дыхание и поклонилась сухому дереву:

– Выйди ко мне, Старый человек! Я пришла сюда, чтобы просить у тебя совета.

Земля под корнями дерева зашевелилась, осыпалась, и из-под корней выбрался маленький старый человечек, похожий на сплетение древесных корней.

На его лице, как будто вырубленном из старой, рассохшейся коряги, жили только глаза. Глаза бледно-зеленого цвета светились на его лице как два тусклых болотных огня.

Глаза без зрачков.

Старик был слеп, но видел больше любого зрячего.

Он видел прошлое и будущее, видел суть каждой вещи и судьбу каждого человека.

– Это ты, Ламана… – проговорил он скрипучим деревянным голосом. – Как ты выросла, однако!

– Я не Ламана, – ответила старая женщина испуганно. – Ламаной звали бабку моей матери.

– А, вот как… значит, ты – правнучка Ламаны… как же быстро пролетают годы! Зачем ты пришла ко мне?

– Я пришла просить у тебя совета. Мой сын, Анайон, в последнее время очень изменился. Он стал совсем другим. Прежде он был добрым и почтительным сыном, хорошим охотником, но теперь в него словно вселился злой дух…

– Так и есть. В твоего сына вселился беспризорный дух из Нижнего мира. Он похитил душу твоего сына и взял себе его тело. Он и дальше будет похищать души твоих соплеменников, пока вы не прогоните его в тайгу. Не медлите! И вот еще что… – Старик повернулся к сухому дереву, расколотому молнией, и что-то достал из черного дупла.

Он протянул руку Акуме и отдал ей то, что взял оттуда.

Это была короткая стрела с двойным костяным наконечником.

– Возьми эту стрелу, женщина. Эта стрела сделана руками моего отца. Она может поразить не только человека или зверя, но и духа, пришельца из Нижнего мира.

Алевтина свернула в проезд между домами.

Навигатор показывал, что нужный ей дом находится впереди, совсем близко – но перед ней была глубокая яма с водой на дне, через которую были переброшены мостки. Видимо, здесь меняли трубы.

Машину пришлось оставить возле ямы.

Алевтина перешла яму по мосткам, думая, как это препятствие преодолевают пожилые люди… Ясно, что в этом районе увеличится травматизм, и в больницы польется поток больных с переломанными конечностями.

По другую сторону ямы начиналась тропинка, ведущая к пустырю, на котором стояло несколько ржавых гаражей.

Перед одним из этих гаражей трое мужиков пили пиво и грелись на блеклом солнышке.

Увидев Алевтину, они оживились.

– Девушка, – окликнул ее один из них, – вы не нас ищете? А то у нас пиво есть, и закусить чем найдется…

– Не вас, – отозвалась Алевтина, – я ищу дом номер 17Б.

– Ах, 17Б! – мужики переглянулись и заметно поскучнели. – Это вам нужно дальше по тропинке, вокруг гаражей и направо. Там уже близко будет.

Навигатор показывал примерно такое же направление.

Алевтина обошла гаражи по тропинке.

За ними раскинулся огромный пустырь, в дальнем конце которого виднелось одноэтажное кирпичное здание.

Алевтина зашагала вперед.

И тут с другого конца пустыря к ней потрусила собака.

Очень большая косматая собака. Возможно, кавказская овчарка, по крайней мере эта кровь в ней присутствовала и проявлялась в мощном телосложении и характерной форме тяжелой головы.

Однако трудная жизнь бездомного создания наложила на нее свой неизгладимый отпечаток. Алевтина покосилась на собаку и прибавила шагу, чтобы избежать встречи с ней.

Та на первый взгляд бежала неторопливо, неспешно, но расстояние между ней и Алевтиной быстро и неотвратимо сокращалось. А вскоре на пустыре появилась вторая собака, а потом третья, четвертая, пятая…

Алевтина и глазом не успела моргнуть, как увидела, что к ней приближается целая стая бездомных собак.

Среди них попадались одичавшие овчарки и лабрадоры, но большую часть стаи составляли беспородные дворняги самой разной внешности и характера.

Крупные собаки держались с врожденным достоинством, приближались к Алевтине неторопливо, не издавая никаких звуков. Мелкие псы суетились, спешили, нервничали, то и дело взлаивали и рычали, огрызались друг на друга и оглядывались на своих крупных товарищей, чтобы убедиться, что те не отстают.

И тут Алевтина заметила, что в задних рядах стаи бежит знакомая ей собака – крупная, кудлатая, со свалявшейся рыже-серой шерстью, с маленькими злобными глазками и запекшейся раной, пылающей посреди лба, похожей на третий глаз…

Эта собака явно не спешила, держалась позади остальных животных, но почему-то Алевтине показалось, что именно она – настоящий вожак этой стаи. Алевтина вспомнила, что уже видела эту собаку – на подземной стоянке в больнице. Точно такая же свалявшаяся шерсть, а главное – рана на лбу, напоминающая третий, кровавый, глаз…

И от этого ей стало особенно страшно.

Алевтина пошла еще быстрее, стараясь все же не терять самообладание и не переходить на бег, потому что понимала – как только она побежит, как только покажет свой страх, вся эта собачья толпа набросится на нее…

До одноэтажного кирпичного здания, к которому она шла, оставалось всего метров сто, но часть собачьей стаи уже забежала вперед, отсекая Алевтину от единственного убежища.

Да и не факт, что в это убежище ей удастся войти – может быть, там никого нет. И даже если там кто-то есть – ее могут туда просто не пустить. Вряд ли человек, который живет на этом пустыре, страдает излишним гостеприимством.

Собаки медленно, но неотвратимо стягивали вокруг Алевтины живое кольцо.

Губы ее пересохли от страха, сердце билось часто и неровно. Она замедлила шаги и растерянно оглядывалась по сторонам, ища хоть что-то, чем можно отпугнуть собак, – палку или камень…

Хотя в глубине души понимала, что это только еще больше их разозлит.

Собаки приближались.

Когда между ними и Алевтиной осталось не больше десяти метров, они остановились, словно ожидая какой-то команды.

Одна мелкая шавка, отдаленно похожая на фокстерьера, заливаясь истеричным лаем, вырвалась вперед из собачьих рядов, подбежала к Алевтине почти вплотную и завертелась на месте, попеременно лая, рыча и скаля мелкие острые зубы.

Алевтина подумала, что в каждой своре – хоть собачьей, хоть человеческой – всегда находится такой мелкий истеричный заводила, который больше всех рвется вперед.

Однако на этот раз остальные собаки не спешили идти в атаку – видно было, что они ждут чего-то другого.

Вот передние ряды немного расступились, и между выжидающими псами уверенно прошел тот самый серо-рыжий зверь со сгустком запекшейся крови посреди лба.

Как ни странно, вблизи этот сгусток стал еще больше похож на третий глаз…

Алевтина обмерла.

Она поняла, что ей осталось жить считаные минуты… да нет, даже секунды! Что вот сейчас вся эта косматая стая набросится на нее и растерзает…

И в этот момент дверь кирпичного здания с громким скрипом распахнулась, и на пороге появился высокий старик с обветренным, морщинистым лицом, в длинном поношенном балахоне неопределенного цвета и в потертой меховой шапке странной формы.

Старик опирался на суковатый посох с кривой ручкой, изогнутой, как бараний рог.

Он стукнул этим посохом по земле и громко выкрикнул гортанным голосом:

– Зайл! Зайл тэр даруй!

Алевтина подумала, что вряд ли собаки испугаются этого старика с его посохом. Слишком их было много, и слишком серьезны были их намерения…

Однако, приглядевшись к старику, она увидела, что он неуловимо преобразился. Теперь его бесформенный, поношенный балахон казался королевской мантией, потертая ушанка – короной, а посох в его руке – символом огромной власти… да и сам он выглядел теперь грозно и величественно. Морщинистое лицо стало похоже на неподвижную маску, вырезанную из темного дерева.

И в настроении собачьей своры явно произошел неожиданный перелом.

Как и прежде, первыми его ощутили мелкие собаки.

Та самая похожая на фокстерьера шавка, которая до того рвалась вперед, теперь незаметно просочилась в задние ряды и припустила прочь, прижав уши и опустив хвост…

Остальные собаки словно ждали этого сигнала.

Одна за другой они начали разбегаться, и через несколько минут на пустыре осталась только серо-рыжая собака с кровоточащей раной посреди лба…

Да и она теперь уже не выглядела такой грозной и опасной, как прежде, видимо, ей придавала значительности и уверенности окружающая стая.

Величественный старик снова ударил посохом по земле и выкрикнул:

– Зайн!

Серо-рыжая собака злобно зарычала, но прижала уши, как трусливая шавка, крутанулась на месте и припустила прочь.

Теперь старик обратил внимание на Алевтину, как будто только сейчас увидел ее.

Он показал на дверь своего дома и проговорил:

– Заходи!

Алевтина перевела дыхание.

Только сейчас она полностью осознала, какой опасности только что подвергалась и чудом избежала… вернее, не чудом. Ее спас вот этот высокий величественный старик…

Хотя… теперь в его внешности не было прежней значительности, это был самый обыкновенный бедный старик в поношенном балахоне и мятой шапке из вытертого кроличьего меха. Даже ростом он стал заметно меньше…

Так что, выходит, ей почудилась его внезапно проявившаяся значительность?

Алевтина вошла в дом.

Она оказалась в небольшой, бедно обставленной комнате. На голых оштукатуренных стенах висело несколько выцветших календарей – один за тысяча девятьсот семьдесят шестой год, с изображениями белок, куниц и других пушных зверей, другие – еще более старые, там и картинки-то было не разобрать.

Мебель в этой комнате была наверняка собрана по помойкам – два деревянных табурета в облупившейся блекло-зеленой краске, несколько разномастных шатких стульев, диван с продранной обивкой, неустойчивый стол.

Среди этой убогой мебели заметно выделялось глубокое кресло с резной деревянной спинкой.

На этой спинке с большим мастерством были вырезаны очень выразительные звери и демоны.

Старик показал Алевтине на это кресло:

– Садись, дочка, я тебе сейчас чай приготовлю.

Алевтина ощутила, как она устала от перенесенного страха. Но, перед тем как сесть, пригляделась к спинке кресла. Где-то она уже видела этих зверей и демонов…

Она опустилась в кресло и подумала, что в самом деле ей нужно сейчас чего-нибудь выпить… на худой конец, хотя бы чашку горячего, крепкого чая.

Старик подошел к столу, достал откуда-то две большие керамические кружки, всыпал в них сухой чай, вскипятил чайник и залил кипятком заварку…

По комнате поплыл запах.

Пожалуй, это не был запах чая – скорее запах можжевельника и каких-то трав…

Этот запах напомнил Алевтине годы ее юности, проведенные в Сибири.

Напомнил он и старуху Ипатьевну… она иногда тоже заваривала какие-то особенные, только ей известные травы, которые собирала в тайге. И эти травы помогали от множества болезней, да и просто от усталости и печали.

– Да, это особенные таежные травы, – проговорил старик, словно прочитал мысли Алевтины. – Пей, не сомневайся, это то, что тебе сейчас нужно.

Алевтина двумя руками взяла тяжелую кружку, сделала глоток, другой…

По телу разлилось приятное тепло, усталость и пережитый страх отпустили ее.

Алевтина глубоко вздохнула, откинулась на спинку кресла.

Ей стало хорошо и спокойно.

– Хороший у вас чай! – проговорила она с благодарностью.

– Конечно, хороший! – старик кивнул. – А теперь рассказывай, дочка, что тебя привело ко мне.

Алевтина молчала, приводя свои мысли в порядок и подбирая нужные слова. Тогда старик снова заговорил:

– Я ведь понимаю, что просто так ты не пошла бы сюда. Что тебе здесь делать? И еще я понимаю, вижу даже, что вокруг тебя клубятся тучи… впрочем, рассказывай сама!

– Меня направила к вам жена Прохора Рокотова…

– Айлана.

– Она самая, Айлана. Она мне сказала, что вы можете знать, что это такое…

С этими словами Алевтина положила на стол кусок бересты с выведенными на нем непонятными значками.

– Это ведь какое-то письмо…

– Да, это письмо. Только не какое-то – это особое письмо, которым пользовались только очень сильные шаманы для записи самых важных заклинаний и ритуалов.

– Да, мой друг говорил то же самое. Но прочитать это письмо он не мог… И Айлана тоже…

– Неудивительно… давно я не видел такого письма… очень, очень давно!

Старик оторвался от берестяной грамоты, внимательно взглянул на Алевтину и проговорил:

– Ты ведь тоже из Сибири.

– Ну да… и прожила там до того, как…

Она не закончила свою фразу, потому что не хотела выкладывать незнакомому человеку всю свою жизнь. Особенно не хотела говорить про Александра. Про него она вообще не хотела ни с кем разговаривать, потому что… потому что не хотела – и все.

Но старик и не настаивал – он сделал неопределенный жест рукой и продолжил:

– Можешь не рассказывать мне о том, о чем не хочешь. Это и неважно. Важно, что ты долго была в Сибири и встретила там беспризорного духа…

– Кого?!

– Духа, заблудившегося между мирами.

Старик замолчал, пристально глядя перед собой, как будто он видел что-то недоступное Алевтине, что-то недоступное никому, кроме него, недоступное простым смертным…

Алевтина тоже молчала, не решаясь нарушить установившуюся в комнате напряженную, звенящую тишину.

Наконец старик снова заговорил – но теперь его голос стал другим, более звучным и выразительным.

– Есть три мира. Средний мир – тот, который мы знаем, тот, который мы видим, – мир людей, мир простой, обыденной жизни. Большинство людей проживают в нем всю свою жизнь, не подозревая о существовании иных миров.

Над Средним, знакомым нам миром, выше неба, находится Верхний мир, иначе называемый Буга. Там живут могущественные добрые божества. Там, на священной горе, у истоков реки, соединяющий миры, живут боги, управляющие всеми мирами.

Обитатели Верхнего мира не пускают к себе посторонних, жителей Среднего мира, – потому что те могут принести им болезни и дурные помышления.

Ниже Среднего мира, или далеко на севере, находится Нижний мир, или мир мертвых. Там обитают души умерших, а также многочисленные злобные духи и темные шаманы, которые служат им.

Духи Нижнего мира охотно принимают у себя жителей Среднего мира – да вот только обратно их уже не отпускают.

Только шаманы могут посещать иные миры во время камлания, да и то, спускаясь в Нижний мир, они доходят только до берега священной реки, а дальше идут их духи-помощники, или бурканы…

Задача шаманов – поддерживать неустойчивое равновесие между мирами, следить, чтобы оно не нарушилось, чтобы древнее зло из Нижнего мира не проникло в Средний мир, не затопило его…

– Но вы говорили о каком-то беспризорном духе. Кто это или что это такое? – осмелилась Алевтина задать вопрос, потому что все это было, конечно, интересно, но ей хотелось чего-то конкретного. У нее мало времени, чтобы слушать сказки и легенды.

– Средний мир знаком каждому, это мир, в котором мы живем, – но и он полон магии, в нем рядом с нами существует множество духов – добрых и злых… среди них встречаются неприкаянные сущности, пришедшие из других миров. Одна из таких сущностей преследует тебя…

Алевтина слушала старика с осторожностью, постепенно переходящей в недоверие.

Верхний и Нижний мир… беспризорный дух… все это звучало более чем странно. Честно говоря, это напоминало бред сумасшедшего. Но старик не производил такого впечатления, стало быть, что-то в его рассказе есть…

Однако все ее существо, все ее сознание современной, образованной женщины невольно сопротивлялось его словам. Ведь она врач, а врачи твердо знают, что нет никаких духов. И магии тоже нет в этой обыденной жизни.

Однако она видела в своей жизни столько странного, столько необъяснимого и непонятного, что не могла отбросить слова своего спасителя.

А тот продолжил:

– Злой дух, обитатель Нижнего мира, проникнув в Средний мир, должен найти себе телесную оболочку. Без нее он не выживет в нашем мире, распадется на множество мелких, слабых, недолговечных сущностей. Для этого есть тайные ритуалы, которые невозможны без особых священных амулетов…

Алевтина вспомнила огромный клык с вставленным в него кровавым камнем… но ничего не сказала. Теперь она внимательно слушала старика, боясь пропустить хоть слово.

– При помощи тайного ритуала беспризорный дух завладевает телесной оболочкой, поселяется в ней. Но такая телесная оболочка недолговечна – жители Среднего мира вообще смертны, а когда в них вселяется беспризорный дух, он начинает подтачивать их изнутри, и смерть может прийти за ними быстрее, чем обычно.

Поэтому беспризорный дух ищет новую жертву, новую телесную оболочку, чтобы поселиться в ней, сбросив старое тело, как змея сбрасывает старую, отслужившую свое кожу…

Алевтина внимательно слушала старика и так же внимательно приглядывалась к нему.

Она не видела в нем черт сибирских народов. У старика было обычное европейское лицо.

– Откуда вы все это знаете? – спросила она, когда он ненадолго замолчал. – Вы ведь не шаман?

– Да, ты права, я не шаман. Но я много лет прожил в Сибири, разговаривал с большими шаманами, присутствовал на их камланиях. Когда-то я был богат и потратил много денег на изучение шаманской практики. Одного шамана я привез в Петербург и поселил в своем доме, создал ему все условия для его работы… но это другая история, и она не имеет отношения к нашему разговору.

Алевтина вспомнила рассказ Игоря Журавлева о промышленнике Вейсберге, владельце особняка, в котором располагался Институт народов Сибири и Севера.

Неужели это он сидит сейчас перед ней? Так вот отчего ей показался знакомым резной барельеф на спинке кресла! Точно такой же был на потолке в музее…

Да нет, этого не может быть! Тот человек жил больше ста лет назад…

Старик снова замолчал.

Алевтина показала ему на бересту, покрытую таинственными письменами:

– И все же вы можете прочесть, что здесь написано? Или вы тоже не знаете этого языка?

– Знаю, – кивнул старик, – это древний язык, которым пользуются большие шаманы. И они пользуются этим языком только для самых важных записей, для самых важных дел.

– И что же здесь написано?

Старик опустил голову и какое-то время молчал. Видно было, что ему трудно говорить, но он все же продолжил:

– Здесь записаны заклинания, нужные для того, чтобы перенести душу из одной телесной оболочки в другую.

«Он серьезно? – подумала Алевтина. – Он думает, что я в это поверю?»

С другой стороны, если предположить, что… нет, невозможно.

– Возьмите у меня эту бересту! – неожиданно для себя самой проговорила Алевтина. – Она не моя!

– Нет, я не могу. Высшие силы отдали ее тебе – значит, такова была их воля, а ей нельзя противиться. Если бы они хотели, чтобы эта запись досталась мне, они бы так и сделали. Но они отдали ее тебе, и не нам с тобой менять их решение.

Алевтина промолчала, она не стала рассказывать, что получила эту бересту обманом. То есть представилась несуществующей племянницей того злодея. Но, как говорит этот старик, если бы высшие силы этого не хотели, они бы ей этого не позволили.

Ну вот, тут же расстроилась Алевтина, она уже верит в какие-то высшие силы. Этак и в духа из Нижнего мира поверить можно…

Старик внимательно смотрел на нее и хотел еще что-то добавить, но в это время в дверь дома кто-то постучал.

– Кто здесь?

– Сегильдеич, открой! Это Заломов, участковый уполномоченный! Открой, разговор есть!

– Да что случилось-то?

– Труп нашли поблизости от твоего дома.

Без документов. Взгляни на него, может, ты его знаешь!

– Ладно, взгляну!

Старик задержался на пороге и обернулся к своей гостье:

– Дочка, подожди, я скоро вернусь! Дверь за мной закрой на крюк и никому не открывай!

За час до этого Толик Кудыкин уныло брел по переулку.

Ему срочно нужно было выпить.

Толик не считал себя алкоголиком, но иногда у него возникала такая нестерпимая жажда… что называется, душа горела. И вот сегодня был именно такой день.

Как назло, у него не было денег. Совсем не было.

Все его наличные сразу после зарплаты забрала сожительница Нинка. Правда, ему удалось немного припрятать за батареей, но подлая Нинка нашла этот тайник и тоже забрала.

Толик зашел к сердобольной старушке с третьего этажа, у которой он иногда одалживал небольшие суммы, – но у той, как назло, пенсия только завтра…

Тогда Толик отправился в круглосуточный магазин, где работала его старая знакомая Люся.

У него была робкая надежда, что Люся даст бутылку в долг, но она оказалась непреклонной.

– Люсенька, ну только одну бутылку! Душа горит!

– Нет. И не стой тут, покинь магазин срочно, людей только отпугиваешь.

– Люсенька, ну только одну! Последний раз! Ты же меня столько лет знаешь!

– Вот именно поэтому и не дам тебе больше ничего! И отвали от моего прилавка срочно!

Люся позвала грузчика Самвела – и Толику пришлось покинуть магазин.

И вот теперь он брел по переулку, нога за ногу, и мечтал.

Хорошо бы найти на дороге пухлый кошелек, набитый деньгами… или хотя бы встретить кого-то из прежних собутыльников, кто будет при деньгах…

Но кошельки на дороге, как правило, не валяются, а все прежние собутыльники переехали или в края не столь отдаленные, или на Южное кладбище.

Встретилась Толику только собака – большая, явно бездомная, в кудлатой рыже-серой шерсти, с кровоточащей раной во лбу, похожей на третий глаз.

Собака была какая-то странная.

Она посмотрела на Толика почти человеческим взглядом.

Он прошел немного и оглянулся…

На этот раз собаки в поле зрения не было, а был странный мужик с бледным нездоровым лицом и трехдневной щетиной на скошенном подбородке. На левой щеке у него был шрам в виде полумесяца.

От безысходности Толик обратился к этому незнакомцу:

– Эй, мужик, не дашь немного денег? Кошелек потерял, на автобус не хватает…

Обычно после такого примитивного захода Толика сразу посылали, причем в грубой форме и очень далеко, но этот мужик ответил неожиданно миролюбиво:

– На автобус, говоришь? На автобус можно…

И он полез в карман.

Толик обрадовался и поспешил к неожиданному благодетелю.

Тот все еще рылся в карманах.

– Ну, что так долго-то? – нетерпеливо переспросил Толик, хотя и понимал, что в данной ситуации непременно нужно быть терпеливым и вежливым.

– Долго? – переспросил незнакомец и уставился на Толика странным пристальным взглядом.

У Толика зашумело в ушах. Ему показалось, что он находится не в знакомом до боли Староколенном переулке, а на бескрайней заснеженной равнине. Вокруг него вьется метель и раздается тоскливый вой – то ли ветра, то ли волка…

Незнакомец пристально смотрел на Толика – и этим взглядом он словно высасывал из него жизнь…

Толик уже не хотел выпить.

Он хотел только найти какой-нибудь тихий уголок, лечь там, свернуться клубком и крепко заснуть… И спать долго-долго, может быть, всегда…

Тело его вдруг стало невесомым, он не чувствовал ничего, никаких органов. Не болели руки-ноги, не стучало в висках, сердце билось редко-редко, а потом вообще перестало.

Никакого тихого уголка поблизости не было, и в конце концов Толик лег прямо на тротуар, свернулся калачиком из последних сил и заснул.

Заснул навсегда.

Человек с небритым лицом посмотрел на Толика с неудовольствием. Ему не нужно было сейчас привлекать к себе внимание, а значит, не нужен был еще один покойник…

Пожалуй, он немного погорячился, выпил из этого жалкого алкаша слишком много жизненной силы. Но, честно говоря, ее и было-то совсем немного. Не сегодня так завтра этот алкаш и сам бы окочурился, в нем и силы-то было всего ничего.

Но чувствовал злодей себя значительно лучше.

Он перешагнул через бездыханное тело, принюхался и снова взял след…

Алевтина взглянула на часы.

Прошло уже полчаса, а старик все не возвращался.

Она обошла комнату.

В углу стояло большое напольное зеркало на поворотной раме, накрытое яркой цветной шалью.

Повинуясь мгновенному порыву, Алевтина сдернула шаль с зеркала и заглянула в него…

И удивленно отшатнулась.

В нем была видна целая галерея отражений – как бывает, когда при гадании два зеркала ставят напротив друг друга. Но ведь здесь не было второго зеркала…

Алевтина вгляделась в зеркальный коридор.

В самом его конце отражалась она сама – как и положено, но не она сегодняшняя, не уважаемый, опытный врач Алевтина Кочетова, а робкая девушка Аля, какой она была двадцать лет назад…

В глубине зеркальной галереи отражалась растерянная деревенская фельдшерица, оставшаяся один на один на берегу ночной реки рядом с утопленником…

Зеркало отражало прошлое…

Это прошлое пристально смотрело на Алю из деревянной рамы, она почувствовала даже запах догорающего костра, тинистый запах реки, запах ночи…

Алевтина зажмурилась.

Этого не может быть! Таких зеркал не бывает!

Она снова открыла глаза…

На этот раз перед ней было обычное зеркало, в котором отражалась она, она сегодняшняя. Видок так себе, сама бледная, под глазами круги темные, помада на губах смазана. Алевтина потянулась за сумкой, чтобы хоть причесаться.

И в это время в дверь постучали.

Алевтина насторожилась.

За дверью послышался вкрадчивый голос:

– Открой, дочка! Я вернулся!

Алевтина торопливо набросила на зеркало шаль, подошла к двери и спросила:

– Это вы?

Только теперь она осознала, что не знает, как зовут старого хозяина дома. Она слышала только, что участковый назвал его странным отчеством Сегильдеич…

– Это вы, Сегильдеич? – повторила Алевтина свой вопрос.

– Я, я, открывай! – нетерпеливо проговорили за дверью.

Голос был отдаленно похож на голос старика, но в нем была какая-то искусственность, как будто за дверью стоял опытный имитатор.

– Открывай, тебе сказали! Чего тянешь! – нетерпеливо повторили за дверью.

Теперь Алевтина отчетливо слышала, что это не тот старик, с которым она разговаривала, что кто-то выдает себя за него…

И она догадывалась, кто это.

Она заметалась по комнате в поисках какого-нибудь запасного выхода…

Ничего похожего здесь не было.

А тяжелый крюк, на который была заперта дверь, задрожал, как будто невидимая рука пытается открыть его.

Алевтина придвинула к двери стол, чтобы забаррикадировать ее.

Крюк дрожал все сильнее и сильнее…

И вдруг он сорвался, дверь приоткрылась, и в проеме появилось бледное лицо, поросшее седоватой щетиной.

Страшный человек пытался протиснуться в комнату.

Придвинутый к двери стол затрясся, потом начал понемногу отодвигаться.

Алевтина бросилась к нему, попыталась придвинуть его обратно, но противник был гораздо сильнее.

Он как пушинку оттолкнул ее вместе со столом и ворвался в комнату…

Лицо его странно дрожало и менялось.

Сквозь знакомые невыразительные черты проступало страшное лицо полузверя-получеловека, обрамленное клочьями серо-рыжей шерсти, с маленькими злобными глазками и третьим, кровавым, глазом, горящим посреди лба…

Страшный незнакомец надвигался на Алевтину.

Он стал значительно выше и крупнее, навис над девушкой и пророкотал:

– Отдай то, что тебе не принадлежит!

Алевтина схватила со стола бересту, испещренную странными знаками, словно та могла ее защитить.

И правда, страшное создание, увидев эту бересту, на мгновение забыло о ней. Оно протянуло длинную руку, или лапу, выхватило бересту у Алевтины и принялось бормотать что-то на непонятном языке – может быть, читать начертанные на бересте заклинания.

Воспользовавшись этой передышкой, Алевтина отскочила в другой конец комнаты.

При этом она оказалась перед высоким напольным зеркалом.

Она снова сдернула с зеркала цветную шаль…

И снова, как в прошлый раз, перед ней появилась уходящая вдаль зеркальная галерея.

Только сейчас в глубине этой галереи не было ее собственного отражения…

Там вообще никого не было.

Алевтина не увидела ничего. Зеркальная галерея была пуста. Только само зеркало, многократно повторенное, уходило в бездонную глубину десятками одинаковых копий.

В памяти неизвестно откуда всплыли стихотворные строчки:

Друг друга отражают зеркала,

Взаимно искажая отраженья…

Алевтина вспомнила поверья, гласящие о том, что в зеркалах не отражаются вампиры и оборотни.

Но она-то нормальный, обычный человек!

И вообще, какой бред приходит в ее голову! Она разумная, современная женщина, опытный практикующий врач, ежедневно сталкивающийся с многообразными проявлениями суровой реальности… как она может всерьез думать о диких средневековых легендах, о таких вымышленных существах, как оборотни и вампиры? Как она может верить в них?

Но в последние дни ей пришлось столкнуться с такими странными и необъяснимыми вещами, что невольно поверишь во что угодно.

Все эти мысли пронеслись в голове Алевтины в ничтожную долю секунды. В следующую долю она ощутила спиной неотвратимое приближение страшного существа, услышала его тяжелые шаги, почувствовала его горячее дыхание…

Деваться ей было некуда, но от страха она шагнула вперед…

И вошла в зеркало. Не ударилась о твердое стекло, а просто вошла в зеркало.

Вошла, как входят в неподвижную, темную торфяную воду лесного озера.

И сразу наступила тишина.

Алевтина изумленно огляделась по сторонам.

Первое, что она осознала, – это то, что за ее спиной нет страшного трехглазого монстра. Она смогла уйти от него…

Но куда она попала?

Алевтина стояла в длинном коридоре, уходящем в обе стороны. Коридор был освещен холодным светом люминесцентных потолочных ламп. Пол покрывал вытертый сотнями ног коричневый линолеум, стены выкрашены унылой бледно-зеленой краской.

По сторонам на равном расстоянии находились одинаковые грязно-белые двери, на каждой из которых стояли номера.

Номера эти были четырехзначные – по левой стороне четные, по правой – нечетные…

Алевтина подумала, что этот коридор больше всего напоминает какую-то огромную больницу, а номера на дверях – номера больничных палат…

Хотя ни в какой самой большой больнице не бывает палат с четырехзначными номерами.

Кроме того, ни в одной больнице не бывает такой оглушающей, неправдоподобной тишины. Больничные коридоры обыкновенно наполнены приглушенными вздохами и жалобами больных, строгими голосами сестер и врачей, ритмичными вздохами аппаратов искусственной вентиляции легких…

Алевтина оглянулась назад, но сзади не было ничего – ни двери, ни окна, такой же коридор. Тогда она пошла вперед по бесконечному коридору и шла по нему долго, очень долго – но ровным счетом ничего не менялось.

Тот же холодный искусственный свет, льющийся с потолка, те же одинаковые двери…

Алевтина поняла, что коридор никуда ее не приведет, и попробовала открыть одну из дверей.

Как ни странно, дверь была не заперта.

Алевтина с опаской шагнула вперед.

Она ожидала увидеть за дверью обыкновенную больничную палату – несколько одинаковых кроватей либо с лежащими на них пациентами, либо, возможно, пустых, аккуратно заправленных, но здесь не было ничего подобного.

Перед ней была почти пустая комната.

Из мебели в ней был только старый письменный стол, покрытый вытертым зеленым сукном с несколькими чернильными пятнами, и два деревянных стула.

На столе лежала голубая картонная папка с завязками, на которой что-то было написано крупными неровными буквами. Рядом с этой папкой лежали старомодные очки в металлической оправе – должно быть, забытые хозяином кабинета.

Еще на стене комнаты висел допотопный радиорепродуктор из черной фанеры, с круглым матерчатым раструбом динамика.

Алевтина поняла, что это такое, потому что видела такой репродуктор в доме Ипатьевны…

Сама Ипатьевна называла эту коробку радиоточкой. Как ни странно, радиоточка работала, иногда по ней передавали прогноз погоды, иногда – радиоспектакли или выпуски новостей.

Позади письменного стола было окно, задернутое плотной темно-синей шторой.

Алевтина подошла к окну и отдернула штору, чтобы понять, куда она попала, при этом подняв тучу пыли. Когда пыль осела, она посмотрела в окно.

Но там была непроницаемая тьма.

Сколько Алевтина ни вглядывалась в нее, она не смогла различить в ней ничего, никакого проблеска света.

Она снова задернула штору, потому что от заоконной тьмы веяло гнетущим страхом. Пыли на этот раз было меньше.

Алевтина взглянула на стол.

Теперь она смогла прочитать надпись на папке.

«Кочетова Алевтина Васильевна». Да это же ее собственные имя и фамилия!

Она потянулась к папке, хотела развязать тесемки… но в это время черный репродуктор строго кашлянул, и громкий, хорошо поставленный голос проговорил:

– Не трожь! Убери руки!

Алевтина отдернула руки от папки, испуганно взглянув на репродуктор.

Ведь это не ей он говорит… такого не может быть… и вообще, может, ей показалось…

– Тебе, тебе, именно тебе! – ответил тот же голос на ее невысказанную, непроизнесенную реплику. – Конечно, тебе! Кому же еще? Здесь ведь никого, кроме тебя, нет.

«Значит, он меня видит…» – подумала Алевтина со страхом.

– А то! Конечно, вижу. А ты как думала?

– Кто ты… кто вы? – спросила Алевтина, на этот раз вслух.

– Тебе что здесь – передача «Спрашивайте – отвечаем»? – огрызнулся репродуктор, но Алевтина решила не обращать внимания на его хамский тон.

– А что это вообще за место? Куда это я попала?

– Ладно, так и быть, на этот вопрос отвечу. Хотя не знаю, чем это тебе поможет. Ты знаешь, что существуют три мира – Верхний, Средний и Нижний?

– Да, мне об этом говорили, – вздохнула Алевтина.

– Слава богу, хоть что-то знаешь. А то место, где ты сейчас, – это бардо, пространство между мирами.

– Этот коридор?..

– Да, это не просто коридор. Это место, где рассматривают личные дела людей и духов.

– И это – мое личное дело? – Алевтина снова робко протянула руку к картонной папке.

– Убери руки! Да, это твое дело. Но заглядывать в дело нельзя. Тебя преследовал беспризорный дух, и ты убежала сюда. Ну так и быть, спрашивай еще. У меня сегодня хорошее настроение.

– Кто тот монстр, который меня преследует?

– Тебе же это уже сказали! Он – беспризорный дух, обитатель Нижнего мира, проникший в Средний мир, мир людей.

– Что ему нужно от меня?

– Да ты это сама знаешь! Ему нужен амулет…

– Тот клык с красным камнем?

– Ну да, вот видишь – сама знаешь, зачем спрашивать?

– Но зачем он ему?

– Зачем-зачем? При помощи этого амулета двадцать лет назад он забрал тело человека и поселился в нем. Но когда он забирал тело, прежний хозяин попытался убежать, бросился в воду, а когда его вытащили – успел передать амулет тебе. Но поскольку ритуал дух уже успел провести, то тело он забрал, то есть вселился в него. Вот почему оно пропало из морга. Но с тех пор прошло двадцать лет, и за это время тело состарилось больше, чем обычно.

«Это я и сама поняла», – подумала Алевтина, вспомнив, как плохо выглядел злодей, когда был в человеческом обличье. Да и собакой-то смотрелся неважно.

– Это потому, что в момент перехода у него не было амулета, – снова Алевтина уверилась, что репродуктор, или кто там сидит в этой радиоточке, читает ее мысли. – И вот теперь беспризорный дух охотится за ним. Амулет нужен ему, чтобы забрать новое тело и поселиться в нем, – прежнее уже сильно износилось, а если оно умрет, пока беспризорный дух находится в нем, то и сам дух умрет.

– Так, может, отдать ему амулет? Я так поняла, что он в покое меня не оставит, так ведь?

– Не советую. Если амулет оказался у тебя, это не случайно, значит, такова была воля высших сил. Нарушать их волю нельзя никому – ни людям, ни духам. Кроме того, если ты отдашь ему амулет, он заберет вместе с ним и твое тело, поселится в нем.

– А я?

– У тебя не будет больше тела. Говоря вашим, человеческим языком, ты умрешь.

– Что же мне делать?!

– А вот это я не могу тебе сказать. Это ты должна решить сама. За тебя это никто не сделает.

– Сама?!

Репродуктор снова кашлянул, и тот же голос безразличным тоном проговорил:

– Передаем прогноз погоды. В Вавилоне и Вавилонской области сегодня жарко, до тридцати трех градусов, переменная облачность без осадков. В Ниневии несколько прохладнее, от двадцати девяти до тридцати градусов, возможен кратковременный дождь. Характер погоды в Месопотамии на ближайшую неделю будет определяться антициклоном, пришедшим из Западной Скифии.

А теперь прослушайте в исполнении заслуженного артиста Ашура Ниббона отдельные фрагменты шедевра ассиро-вавилонской литературы «Сказание о Гильгамеше»…

– Но вы мне не ответили… – проговорила Алевтина.

Но из репродуктора слышался только низкий красивый голос, который говорил нараспев какие-то совершенно непонятные слова.

Внезапно Алевтина разозлилась. Да что же это такое, в самом деле! Наговорил черт-те чего, натрепал с три короба, а как дошло до дела – так сразу на Вавилон перекинулся! Голову ей заморочил, вроде как он все про нее знает, а сам теперь издевается, Гильгамеша какого-то приплел.

Ну уж нет, так просто он от нее не отделается, не на ту напал!

Она подошла к репродуктору и постучала по динамику. Голос не замолчал, а стал только громче, теперь он произносил про своего Гильгамеша что-то со страстью.

– Да замолчи ты уже! – Алевтина со всей силы двинула по ящику кулаком.

Голос и правда пропал.

– Уже хорошо, – удовлетворенно сказала Алевтина, – а теперь скажи мне, что делать.

Но репродуктор обиженно молчал. Алевтина постучала еще, потом потрясла репродуктор как следует. Он очнулся и издал звуки, как трубы в старом доме: то есть хрюкнул, рыгнул и забулькал. Но ничего полезного не сказал.

Алевтина вспомнила, что когда-то у Ипатьевны тоже так бывало с радиоточкой. В таком случае не помогали никакая тряска и стукотня, приходил дед Михей и чинил репродуктор. И снова он передавал русские народные песни и последние новости.

Увы, деда Михея давно нет на свете, он совсем ненамного пережил Ипатьевну.

Алевтине захотелось бросить противный репродуктор на пол и долго топтать его ногами. Но тот, видимо, испугался, потому что ожил и захрюкал, после чего вдруг прорезался красивый женский голос, страстно пропевший: «Ах! Не говорите мне о нем!» Потом снова пару раз булькнуло, и наконец прежний голос, что говорил из репродуктора, назвал четыре цифры: три, семь, четыре, один.

И замолчал. Похоже, что навсегда.

Во всяком случае, Алевтина так предположила.

Делать нечего, нужно отсюда поскорее выбираться, а там уж как повезет…

Алевтина вышла в бесконечный коридор и оглянулась на дверь.

На белой табличке от руки был написан номер: «7418».

А какой номер назвал ей голос из репродуктора? Она немного напрягла память, и номер прозвучал внутри ее головы:

3741.

Непонятно, чем ей помогут эти четыре цифры, но стоит попробовать найти комнату с этим номером.

Алевтина взглянула на соседнюю дверь.

На ней был номер 6257.

Она прошла еще немного, посмотрела на следующую табличку…

9245.

Никакой логики! Никакого порядка! Как она сможет найти в этом коридоре нужную комнату?

На всякий случай она подергала одну дверь, другую…

Все двери были заперты.

Она пошла вперед, надеясь просто на случайность, на удачу.

Номера на дверях чередовались без всякого порядка.

3821… 4718… 5367…

Следующая табличка была чистой.

Потом последовали другие номера – 2135, 4278, 9173…

Снова пустая табличка.

И снова четырехзначные номера…

Алевтина шла вперед.

Номера на дверях менялись, время от времени попадались чистые таблички, но нужного ей номера не было…

Нет, так можно потратить всю жизнь на бесплодное блуждание по коридору! Нужно это так или иначе прекратить…

И вдруг ей пришла в голову идея, которая сначала показалась безумной.

Она оказалась перед очередной чистой табличкой, остановилась и обшарила свои карманы.

Как назло, там не было ни ручки, ни карандаша.

Но в самой глубине кармана ей попался почти пустой тюбик губной помады.

Как он там оказался?

Еще и цвет слишком яркий, кроваво-красный. Ей этот цвет совершенно не идет… Давно не надевала это пальто, на работу все больше в курточке, так удобнее в машине, но все же… не могла она в здравом уме купить такую помаду!

Ну, сейчас не об этом нужно думать!

Для начала Алевтина робко подергала дверь. Та не поддавалась, как и все предыдущие. Тогда она выдвинула остатки помады и решительно написала на табличке искомый номер:

3741.

Цифры на двери, казалось, были написаны кровью…

И едва она закончила писать номер – раздался негромкий щелчок, и белая дверь немного приоткрылась.

Алевтина открыла ее шире и вошла.

Она оказалась в такой же точно комнате, как первая.

Письменный стол, покрытый зеленым сукном с несколькими чернильными пятнами, два деревянных стула, на стене – допотопный черный репродуктор.

На столе – такая же, как в первой комнате, голубая картонная папка с матерчатыми завязками.

Только очков рядом с папкой не было.

Алевтина подошла ближе к столу, чтобы прочитать надпись на папке.

Ей показалось вдруг, что от того, что там написано, очень многое зависит…

И она не ошиблась.

На папке крупными, неровными буквами было написано:

«Канюков Петр Степанович».

У Алевтины закружилась голова, комната поплыла перед глазами.

На какое-то мгновение ей показалось, что она сидит на берегу ночной сибирской реки, возле угасающего костра, а по другую сторону этого костра лежит утопленник…

Человек с мертвенно-бледным лицом в седоватой щетине, с впалыми висками… И участковый Шишкин, морщась, что-то ищет у него в мокром, пахнущем тиной кармане. Ясно что – документы.

Это видение тут же растаяло.

Она снова была в пустой комнате, перед столом, на котором лежала картонная папка.

Папка с именем.

Алевтина вспомнила, что у того человека на берегу была такая же фамилия – Канюков. И отчество такое же, как на папке, – Степанович. Только имя у того утопленника было другое… Федор. Точно, на всю жизнь запомнила это имя.

Это не может быть простой случайностью!

Алевтина покосилась на репродуктор и открыла папку.

И репродуктор ничего ей не сказал. Не услышала она ни хамского окрика, ни холодного приказа, ни вежливой просьбы не прикасаться к этой папке.

Первое, что она увидела в папке, была фотография.

На ней был мужчина немного в районе пятидесяти, с решительным, волевым лицом и коротко стриженными седоватыми волосами.

Он был похож на того ночного утопленника. Не на этого, страшного и больного, а на того, двадцать лет назад. Тот был моложе, но если бы он дожил до сегодняшнего дня, то выглядел бы так же.

Такие же впалые виски, такой же чуть скошенный подбородок, только морщины приметной и шрама нет. Это был, несомненно, другой человек – более решительный, более энергичный, более привлекательный…

Учитывая одинаковые фамилии и отчество – скорее всего, брат того утопленника.

Значит, вот зачем всезнающий голос из репродуктора отправил ее в эту комнату…

Алевтина прочла короткий текст под фотографией:

«Канюков Петр Степанович, родился в таком-то году в Красноярске… окончил в Петербурге Горный институт по специальности геологоразведка… в настоящее время является владельцем предприятия «Сибирские алмазы», специализирующемся на добыче и обработке алмазов и других драгоценных камней».

Алевтина снова перевела взгляд на фотографию Канюкова – и вдруг она ожила.

Теперь перед ней была не статичная, неподвижная и плоская, фотография, а живое, подвижное, выразительное лицо. Алевтина видела перед собой не страницу из папки с личным делом, а экран планшета с выведенным на него изображением. Петр Канюков – а это был, несомненно, он – повернул голову и огляделся, словно почувствовал на себе взгляд Алевтины.

Потом его лицо стало уменьшаться, удаляться, как будто снимавшая Канюкова видеокамера удалялась от него, переходя от крупного плана к общему.

Вот Канюков превратился в крошечную фигурку…

Вот он вообще исчез…

Теперь Алевтина видела на странице Петербург с высоты птичьего полета – серебристую артерию Невы, разбегающиеся от нее сосуды притоков, каналов, рек и речушек Невской дельты, многочисленные острова…

Изображение сдвинулось, поплыло и снова стало увеличиваться, приближаться.

Вскоре перед ней всплыло красивое желто-белое здание с белоснежными колоннами по фасаду.

Приглядевшись к нему, Алевтина узнала Таврический дворец.

Несколько лет назад она участвовала в медицинской конференции, которая проходила в этом дворце, и хорошо запомнила огромные многоколонные залы, роскошные интерьеры.

Конференция была малоинтересная, доклады в основном читали люди, далекие от практической медицины, но там они были вместе с Александром…

Она попала туда случайно, зав отделением заболел, вот и послали ее. Александра-то все знали, в перерывах он был окружен людьми – еще бы, ведущий хирург, известный не только в их городе, но и в стране. Но она была рядом и могла наблюдать за ним, выпить кофе вдвоем… Они так редко ходили куда-то вместе…

У него была семья, а главное – работа, он был очень занят и не хотел ни на что отвлекаться. Так и сказал ей когда-то прямо: еще не хватало мне жизнь тратить на выяснение отношений – с тобой, с женой, с детьми… Времени и так не хватает…

Она тогда первый раз осмелилась ответить ему в том смысле, что разве она когда-нибудь чего-то у него просила? И хорошо, ответил он спокойно.

И она поняла, что если встанет перед ним выбор: она или работа, так он и раздумывать не станет. Так что Алевтина не то чтобы смирилась, но поняла, что лучше не затрагивать никакие болезненные темы. Да ей и самой не очень хотелось выяснять отношения.

Что тут можно выяснить, когда для него уже все давно ясно? Она не сможет ни в чем его убедить, да и не собирается, потому что знает, что все равно ничего у нее не выйдет.

Она очнулась от неуместных мыслей и снова сосредоточилась на ожившей фотографии.

Дворец увеличивался, приближался…

Перед ним было множество людей, которые поднимались по широким ступеням и входили во дворец.

На ступенях их встречали несколько мужчин в одинаковых темных костюмах, с планшетами в руках – видимо, проверяли гостей по спискам приглашенных.

Справа от входа был укреплен большой плакат с надписью. Изображение скользнуло по нему, и Алевтина успела прочитать крупные буквы:

«Богатства Сибири».

Видимо, во дворце проходил торжественный прием под таким многообещающим названием.

Камера снова сместилась.

Теперь она показывала огромный, ярко освещенный многоколонный зал, заполненный людьми. Мужчины в вечерних костюмах, женщины в роскошных платьях и драгоценностях.

Теперь изображение стало достаточно крупным, чтобы можно было разглядеть лица посетителей.

И почти сразу Алевтина увидела знакомое лицо – решительное, обветренное, с крупными, словно вырубленными из камня чертами.

Прохор Рокотов, приятель Журавлева…

На этот раз он был в отлично сшитом темном костюме, подчеркивающем его сильную, крупную фигуру.

Рядом с ним шла Айлана.

Снежная королева была одета в узкое серебристое платье, облегающее ее как вторая кожа и удивительно подчеркивающее необычную, экзотическую красоту Айланы.

Длинные волосы цвета воронова крыла были уложены в высокую прическу. По волосам Айланы и по лифу платья были разбросаны ослепительные искры – должно быть, бриллианты…

Изображение сместилось.

Рокотов и Айлана исчезли в толпе.

Теперь на первом плане появился высокий, немного сутулый человек с покатыми плечами и коротко стриженными седоватыми волосами. Алевтина узнала впалые виски и немного скошенный подбородок Петра Канюкова.

Рядом с ним шла стройная девушка, платиновая блондинка в бирюзовом платье, с красивым, но невыразительным кукольным лицом. Она то и дело что-то говорила своему спутнику и льстиво заглядывала ему в лицо, Канюков слушал ее без интереса.

Он взглянул на часы и завертел головой, словно кого-то искал.

Изображение снова сместилось.

Теперь Алевтина видела проходящую над залом галерею.

Там то и дело пробегали какие-то озабоченные люди, видимо, обслуживающий персонал.

И вдруг там что-то тускло сверкнуло. Алевтина пригляделась и увидела, что из-за портьеры на галерее выдвинулся какой-то металлический предмет…

Она вгляделась еще внимательнее и поняла, что это ствол винтовки с привинченным к нему оптическим прицелом.

Алевтина ахнула.

А изображение снова сместилось.

На первом плане опять оказался Петр Канюков.

Он все еще оглядывался…

В его лице, во всей его фигуре было что-то тревожное, настороженное.

И вдруг каким-то шестым чувством Алевтина поняла, что винтовка, которую она только что увидела на галерее, направлена на него, на Канюкова.

Ей хотелось как-то помешать надвигающейся катастрофе, но что она могла сделать?

Она была далеко от места событий.

Вообще говоря, она сама не знала, где находится, что это за странное место…

А события на экране подошли к кульминации.

Алевтина только видела происходящее, она ничего не слышала, поэтому не услышала и выстрел. Хотя, скорее всего, его никто не услышал – может быть, винтовка была с глушителем.

Но Алевтина увидела, как Петр Канюков, который только что быстро шел куда-то, так, что его спутница едва за ним поспевала, вдруг споткнулся, остановился, словно налетел на невидимую стену. Ноги его подломились, и он упал на паркет, раскинув руки.

Лица окружающих исказились от ужаса и удивления, рты открылись в беззвучном крике.

Все шарахнулись в стороны, так что вокруг Канюкова образовалось пустое пространство.

Его светловолосая спутница тоже метнулась в сторону, лицо ее стало удивительно некрасивым, и рот был открыт и кривился, как у сломанной куклы.

Люди в зале, только что застывшие в немой сцене, пришли в движение. Кто-то из любопытства приблизился к Канюкову, кто-то, наоборот, бросился прочь, опасаясь нового выстрела.

Изображение снова приблизилось.

Теперь Алевтина отчетливо видела лицо Канюкова.

Глаза его были широко открыты, в них было выражение безмерного удивления, словно в последнее мгновение своей жизни Канюков увидел или понял что-то важное…

А во лбу его виднелась небольшая круглая рана – входное отверстие пули.

Крови выступило совсем немного, но рана во лбу была похожа на третий глаз.

Как врач, Алевтина отчетливо поняла, что Канюков окончательно и бесповоротно мертв.

Внезапно она ощутила горечь и беспомощность.

Она не знала этого человека, даже никогда не видела его, но его смерть причинила ей неожиданную боль.

Может быть, дело было в том, что она видела направленную на Канюкова винтовку, знала, что в него сейчас выстрелят, но ничего не смогла сделать?

Она врач, ее жизненное назначение – спасать человеческие жизни, а тут человека убили, можно сказать, у нее на глазах, а она ничего не сделала…

Но она действительно ничего не могла…

На самом деле она не знала даже, что только что видела.

Было ли все это на самом деле или ей просто показали какой-то фильм, может быть, созданный искусственным интеллектом?

Но все было такое настоящее, такое подлинное… она отчетливо видела мертвое лицо Канюкова, видела на нем печать смерти.

Алевтина стояла перед удивительной, таинственной папкой в полной растерянности…

Фотография давно уже перестала оживать, теперь это был просто обычный официальный снимок лица Канюкова, причем, как все фото на документах, довольно некачественный.

Перед тем как закрыть папку, Алевтина еще раз пробежала глазами короткий текст под фотографией. Канюков Петр Степанович, родился тогда-то, умер… дата запрыгала у нее перед глазами. Умер 24.09… нынешнего года.

Так, сегодня у нас какое же число? С утра и не вспомнила.

Дежурство у нее было вчера, то есть двадцать второго, дни дежурств она точно знает, в отделении расписание висит. Значит, сегодня двадцать третье сентября. А двадцать четвертое, значит, завтра… как же это понимать?

И что делать? Алевтина захлопнула папку.

И вдруг она осознала, что находится не в кабинете со всезнающим репродуктором и таинственной папкой на столе, а на знакомом пустыре, перед дверью в одноэтажный кирпичный дом, где живет старик Сигельдеич.

К счастью, бездомных собак здесь больше не было.

Алевтина постучала в дверь.

Никто ей не открыл.

Она постучала снова – изо всех сил, сперва кулаком, потом ногами.

И снова не было никакой реакции.

Вдруг у нее за спиной раздался неодобрительный, скрипучий как несмазанная дверь голос:

– Ты что стучишь? Ты что безобразничаешь?

Алевтина обернулась.

У нее за спиной стояла приземистая тетка лет шестидесяти с хозяйственной сумкой на колесиках.

– Ты чего стучишь? – повторила она.

– Да мне к хозяину здешнему нужно, к Сигельдеичу. Он ведь здесь живет?

– Что?! – тетка присвистнула. – Надо же! Вспомнила! Его уж лет пять нету. Умер Сигельдеич.

– Точно? – вскричала Алевтина. – Вы не путаете?

– У меня нет такой привычки, чтобы путать. – Тетка сурово поджала губы. – Говорю тебе, что помер старик, значит, так и есть. Мы как узнали? Собаки бездомные повадились у него под дверью выть. Сядут и воют. Ну прогонят их, а они опять придут, да не одна-две, а с каждым разом все больше.

А тут как-то идет мимо Виктор Палыч из шестнадцатой квартиры со своим питбулем. И пес этот как сядет возле двери да как завоет! Ну, раз такая серьезная собака воет – стало быть, дело и правда плохо. Вызвали участкового Заломова да слесаря из ЖЭКа, тот замок вскрыл…

Ну что тебе сказать… сама я там не была, врать не буду… но участковый сказал – жуткое зрелище. Лежит старик мертвый, да только не видно, старик это или кто, потому как тело так искусано… такое впечатление, что его дикие звери драли. Волки там или медведи… Да только откуда в городе дикие звери возьмутся?

Алевтина вспомнила, как они с Александром двадцать лет назад оперировали несчастного Ваську Долгова. И как старый охотник дед Михей твердо и уверенно сказал, что никакой дикий зверь так человека изувечить не может.

– Так что увезли то, что осталось от Сигельдеича, а где похоронили, это я тебе не скажу, не знаю, – продолжала тетка. – А он тебе кто?

– Да так, знакомые просили его навестить, да. видно, напутали что-то… – Алевтина поскорее пошла прочь.

Мысли в голове крутились самые неприятные. Сигельдеич мертв, эта тетка знает точно. Но ведь она, Алевтина, была у него буквально час назад и разговаривала с ним!

Значит ли это, что ей все привиделось? И разговор с Сигельдеичем, и как она убегала от злодея, и как вошла в зеркало… Похоже, что так… А уж если рассказать кому-то, как она беседовала с репродуктором, то ее точно отправят на обследование в психбольницу.

Черт возьми, что с ней происходит? Откуда эти видения? Нет, нужно взять себя в руки. Ей не на кого рассчитывать, у нее из близких один только кот.

Алевтина незаметно оглядела себя. Так, одежда вроде бы вполне приличная. Пальто надо бы в чистку отдать, но это мелочи. Сумки нет, а ведь была же… Стало быть, она пропала. Потеряла она где-то сумку. Так, только не паниковать.

Что было в сумке?

Да ничего особенного, косметика далеко не новая, кошелек, а денег в нем немного. Карточки можно заблокировать. Пропуск в больницу она с собой сегодня не взяла. А вот ключи, как от дома, так и от машины, вот они, в кармане, она всегда их так носит.

Алевтина нащупала в кармане ключи и устремилась прочь от этого заколдованного места. Вот и яма с проложенными над ней хлипкими мостками.

Увидев за ямой свою машину, Алевтина почувствовала некоторую уверенность. Стало быть, существует в ее жизни что-то материальное, устойчивое. Вот же, она четко помнит, что ставила здесь машину. И вот она стоит, ее ждет.

Это вселяет надежду, что с ней, Алевтиной, все не так плохо.

Но когда она взглянула в машине на часы, то поняла, что все-таки что-то не так. Потому что часы показывали три минуты пятого. А она четко помнила, что договорилась встретиться с Игорем Журавлевым у ресторана «Северное сияние» в три часа дня.

Получается, что встретились в ресторане, да пока там познакомились с Прохором и его женой, да пока заказа ждали, да пока пельмени ели… ну, допустим, час прошел. Вот как раз четыре с минутами получается. А все остальное, выходит, плод ее больного воображения?

Однако эта мысль не привела Алевтину в ужас, очевидно, она привыкла ко всем странностям, что происходят с ней вот уже несколько дней. Так что самое умное, что она может сейчас сделать, – это ехать домой, причем очень осторожно, чтобы не попасть в аварию.

Дома встретил ее только насмерть разобиженный кот. Он привык уже, что после дежурства Алевтина дома и можно поваляться в кровати, а потом дадут вкусненького и поиграют. Сегодня же хозяйка умчалась куда-то как угорелая кошка, хорошо хоть накормить не забыла.

Так что Тимофей решил мстить и с этой целью всласть повалялся на неосмотрительно брошенном Алевтиной на стуле пиджаке от брючного костюма.

Услышав, как поворачивается ключ в дверях, кот на всякий случай удрал на шкаф, он очень ловко прыгал туда с кровати.

Пиджак после его трудов годился только на помойку, Алевтина даже ругаться не стала, потому что сама виновата, нужно было убрать его в шкаф. Странно, на нее раньше не находила такая забывчивость.

– Мать, что у нас сегодня на ужин? – спросил Анайон, заглянув в избушку.

– Ничего, – ответила Акума, отведя глаза.

– Как это – ничего? Я хочу есть!

Тут из-за спины старой Акумы вышел ее брат Баснык. В руках у него была заточенная острога.

– Уходи в тайгу! – сказал он и направил острогу в грудь охотника. – Уходи в тайгу, иначе мне придется тебя убить!

– Что ты такое говоришь, дядя? – удивленно проговорил Анайон. – Это же я, твой племянник! Ты качал меня на руках! Ты учил меня читать звериные следы и ставить капканы и ловушки! Или ты ослеп и не узнаешь меня?

– Уходи! – повторил Баснык. – Ты не племянник мне! Ты похитил его тело и отправил Анайона в Нижний мир, откуда сам проник в Средний мир, мир людей!

– Дядя, ты сам не знаешь, что говоришь! Мать, скажи ему, что он сошел с ума!

– Делай, как он сказал! – проговорила Акума, и в руке ее появилась стрела с двойным наконечником. Стрела, которую дал ей Старый человек с Черных болот.

При виде этой стрелы молодой охотник побледнел и содрогнулся.

– Ты похож на Анайона, – сказала женщина, – ты похож на него, но ты не он. Ты похитил тело моего сына и будешь похищать другие тела. Ты не можешь жить с нами. Уходи в тайгу, иначе мы убьем тебя. Ты не сможешь переселиться в другое тело.

Тут со всех сторон появились их соплеменники, вооруженные кто чем – кто ножом, кто топором, кто острогой.

– Уходи! – в один голос говорили они, наступая на того, кого еще недавно называли Анайоном.

– Уходи! – повторила Акума. – Не заставляй нас проливать кровь! Уходи в тайгу!

Анайон – или тот, кто был похож на него, – злобно оскалился.

Он понял, что разоблачен и соплеменники не позволят ему остаться рядом с ними.

Он развернулся и медленно пошел к опушке леса.

С каждым шагом он все больше сутулился, все ниже склонялся к земле и вдруг, на полпути к лесу, опустился на четвереньки.

Передернувшись всем телом, он сбросил человеческую одежду, как змея сбрасывает старую кожу.

Теперь это был не человек, двигающийся на четвереньках, а большая серо-рыжая собака.

Собака оглянулась, бросив на столпившихся людей полный ненависти взгляд, и скрылась среди деревьев.

Старая Акума сгорбилась и беззвучно заплакала.

Она вспомнила своего сына Анайона, вспомнила, как нянчила его, как пела ему древние песни…

Алевтина включила телевизор, чтобы как-то отключиться от обуревающих ее тяжелых мыслей. Передавали новости.

Не самое интересное, ничего хорошего обычно в новостях не услышишь, однако почему-то в этот раз она искала хоть какие-то сведения, которые помогут ей удержаться в реальном мире.

По ее подсчетам, у нее из памяти выпали примерно полдня, а получается, что их и не было. Так не бывает, время – это что-то постоянное. Значит, все дело в ней самой.

И тут она увидела на экране что-то знакомое. Таврический дворец – красивое желтое здание с колоннами.

Ведущая в программе новостей говорила:

– Завтра в Таврическом дворце пройдет торжественный прием, посвященный проходящей в нашем городе встрече представителей бизнеса Сибири. На этом приеме, получившем вполне понятное название «Богатства Сибири», встретятся промышленники и инвесторы, руководители этого огромного региона, а также представители крупного бизнеса, заинтересованные в развитии связей…

– Завтра? – удивленно проговорила Алевтина. – Это будет точно завтра?

Кот Тимофей со шкафа смотрел на нее с легким презрением, только что лапой у виска не крутил. Сама с собой разговаривает, это же надо, как будто больше не с кем! А кот на что?

Но Алевтине было не до кота. Что же, выходит, удивительная папка в том странном месте позволила ей заглянуть в будущее? Заглянуть в завтрашний день? Значит, все, что там написано, правда?

Но этого не может быть!

С другой стороны, в последние дни с Алевтиной произошло уже столько невозможного, немыслимого, что теперь она готова поверить во что угодно.

Она вспомнила свою горечь и беспомощность при виде мертвого Канюкова и поняла, что сейчас у нее появился шанс предотвратить эту смерть.

Для этого ей нужно завтра попасть в Таврический дворец и предупредить Канюкова…

Легко сказать – попасть во дворец, на торжественный прием, организованный для представителей региональной элиты. Ее туда и близко не подпустят!

Хотя…

Алевтина вспомнила, что видела на том же приеме Прохора Рокотова с женой.

С Айланой Рокотовой у нее вроде бы возникла взаимная симпатия. Почему бы не воспользоваться этим?

Не раздумывая долго (чтобы не передумать), Алевтина набрала номер жены Рокотова. Она не помнила, как этот номер оказался у нее в контактах, очевидно, Айлана сама его внесла.

Айлана ответила сразу.

– Это Алевтина… ты помнишь меня? Мы были в твоем ресторане с Игорем… – она хотел сказать «сегодня», но побоялась.

И вообще, ждала, что сейчас Айлана скажет, что она ошиблась номером или ответит вовсе не Айлана, а к примеру, химчистка. Или ремонт обуви. Или мужской голос запоет: «Куда, куда вы удалились…» А что, учитывая сегодняшние ее разговоры с репродуктором, всякое может случиться.

Но все оказалось гораздо проще.

– Ну что за вопрос! – ответила Айлана. – Конечно, помню. И рада буду с тобой снова встретиться… Как у тебя прошло…

– Но я звоню сейчас по очень важному делу! – перебила ее Алевтина. – Можно сказать, дело жизни и смерти.

Голос Айланы стал серьезным.

– Говори. Помогу чем смогу.

– Завтра ведь в Таврическом дворце будет большой прием… «Богатства Сибири», кажется.

– Ну да. Мы с Прохором там будем. Он там встречается с важными партнерами и инвесторами…

– Так вот, – снова нетерпеливо перебила ее Алевтина, – я хотела тебя попросить. Если, конечно, у тебя есть такая возможность. Не сможешь ли ты меня туда провести? Это очень, очень важно. От этого зависит жизнь человека.

– Все так серьезно?

– Более чем…

Айлана на мгновение задумалась, потом проговорила:

– Хорошо. Если это так важно, я знаю, к кому нужно обратиться. Ты там будешь.

– Что нужно сделать?

– Ничего. Просто приходи во дворец к началу приема, к трем часам, с каким-нибудь документом. Ты будешь включена в список гостей. Я это устрою.

– Спасибо! Ты не представляешь, как я тебе благодарна!

– Рада помочь!

Тут Алевтина поняла, что есть еще одна проблема. Она вспомнила, как были одеты все женщины на приеме.

– Тут еще такое дело… – замялась она смущенно, – насчет… там ведь наверняка…

– Все поняла! – Айлана засмеялась. – Значит, приезжай через час… – она назвала адрес, – спросишь Соню, там все подберут. Я тоже там буду, на месте разберемся.

– Спасибо тебе! Большое спасибо! – и Алевтина забегала по квартире, лихорадочно собираясь.

Кот на шкафу вообще уже перестал что-либо понимать.

По адресу, указанному Айланой, не было никакого магазина. Была новая и дорогая дверь, а над ней никакой вывески. Однако острые глаза Алевтины углядели глазок камеры. И никакого звонка. Но, когда она остановилась перед дверью, откуда-то послышался голос, который вежливо спросил, чем он может помочь?

– Мне нужна Соня.

– Софья Венедиктовна? – вежливо поправил голос.

– Получается, что так…

Дверь открылась, Алевтина прошла через небольшую прихожую, перед следующим помещением ее встретил плечистый мужчина в темном костюме. Мужчина был не так чтобы молод, и мускулы не выпирали из одежды напоказ.

Однако глаза его внимательно следили за Алевтиной, было такое чувство, что он просветил ее как рентгеновский аппарат и тут же сделал выводы, что ее можно впустить, никаких неприятностей от нее не предвидится.

Он принял у Алевтины пальто и проводил в холл, где было много зеркал в резных золоченых рамах и мягких диванов. На одном уже сидела Айлана.

Сегодня на ней не было ничего шикарного, обычные джинсы и свитерок. Правда, Алевтина подозревала, что стоит это все огромные деньги. По ее представлениям, конечно.

– Привет! – Айлана обрадовалась искренне. – Сейчас все подберем, я уже Соню предупредила.

Соня оказалась представительной дамой слегка за сорок с очень прямой спиной и безупречными манерами. Наметанным взглядом она сразу определила Алевтинин размер, одобрила стройную фигуру, а пока она отсутствовала, Айлана шепотом поведала, что здесь дают элитную одежду напрокат, она сама иногда пользуется, потому что покупать все вовсе не обязательно, у нее тут постоянный счет, так что пускай Алевтина не беспокоится о деньгах.

Две приветливые девушки принесли ворох одежды, в основном платья. Они не были длинными (уже хорошо, как в смятении подумала Алевтина).

Девушки собирались отнести все это в примерочную, но Алевтина взяла себя в руки и остановила их. Перебрала платья прямо тут, на диване, отбраковала парочку слишком открытых, отложила в сторону одно, с узкой юбкой, другое слишком короткое. Остались два – одно со стразами, другое – синее, с разрезом.

– Все не то, – вздохнула Алевтина и повернулась к Соне. – Не сочтите меня слишком переборчивой, но…

Алевтина представила, как она там, на приеме, бегает в этом платье с разрезом или таскает на себе все эти сверкающие стразы, платье от них ужасно тяжелое.

– Понимаете, – вполголоса сказала она Соне, – мне нужна свобода передвижений.

Соня посмотрела на нее очень внимательно и ушла за одеждой сама, чтобы вынести брючный костюм. Черные шелковые брюки и свободная блуза неярких переливающихся цветов.

– То что надо! – обрадовалась Алевтина.

– Ну не знаю… – протянула Айлана, – как-то это… Ноги у тебя не стыдно показать, а тут все скрыто…

«Чтоб она понимала!» – шепнула Соня Алевтине на ухо.

Костюм и правда смотрелся весьма неплохо, а главное, Алевтина чувствовала себя в нем совершенно свободно, как будто не в первый раз его надела.

Айлана в конце концов одобрила костюм, но напомнила про туфли.

– Туфли свои, – твердо сказала Алевтина, – черные лодочки на удобном каблуке.

– Тогда сумка! – Айлана вытащила из пакета сумку. Тонкая кожа, парочка неброских накладных украшений. – Бери! Дарю!

– Но… – Алевтина попятилась. – Наверно, она очень дорогая… это неудобно…

– Без нее никак нельзя, – сказала Соня, – если туфли еще не все заметят, то сумка сразу в глаза бросается. Обязательно нужно фирменную сумку…

– К тому же она все равно из прошлогодней коллекции! – добавила Айлана.

Алевтина подъехала к Таврическому дворцу пораньше, чтобы успеть предотвратить убийство. Кто его знает, когда киллер будет стрелять в Канюкова, в голубой папке ничего не было об этом сказано. Только дата его смерти, и все. Ну, насчет смерти мы еще посмотрим…

Основная масса гостей еще не появилась, поэтому Алевтина легко нашла место на автомобильной стоянке. Сняла в машине удобные кроссовки, надела туфли и направилась к входу во дворец.

На ступенях перед входом гостей встречали строгие мужчины в черном – Алевтина вспомнила, что видела их накануне, когда заглянула в будущее. В руках у них были электронные планшеты со списками гостей, в которых они находили каждого приходящего.

Алевтина подошла к одному из охранников, назвала свою фамилию. Тот нашел нужный раздел списка, пробежал его взглядом и насмешливо взглянул на Алевтину:

– Извините, но вас здесь нет.

– Как – нет? – Алевтина несколько растерялась. – Должна быть! Проверьте еще раз!

– Я все очень внимательно проверил! – сухо возразил охранник, и его взгляд посуровел, а в голосе зазвучал металл. – Пожалуйста, отойдите, не мешайте проходу гостей!

Алевтина отошла в сторону.

Неужели Айлана забыла о своем обещании? Или она преувеличила свои возможности и у нее ничего не вышло?

Где-то в глубине души Алевтина ощутила низменное облегчение.

Она сделала что могла, попыталась предотвратить несчастье, но не смогла. В этом нет ее вины…

Но тут же она вспомнила труп посреди многоколонного зала… вспомнила мертвое лицо Канюкова, безмерное удивление на его лице…

Нет, она должна предотвратить убийство!

И потом, он же брат того самого Канюкова, с которым связана история в прошлом. Возможно, она сможет как-то прояснить эти вопросы. Но при условии, что этот Канюков останется жив.

Алевтина достала телефон, набрала номер Айланы.

Та сразу ответила.

– Айлана, меня не пропускают на прием! Ты не смогла включить меня в список?

– Что за дела? Конечно, я все сделала… может быть, ты просто слишком рано пришла, и твоя фамилия еще не загрузилась… попробуй подойти еще раз, через пару минут!

Алевтина еще немного выждала и снова подошла к охраннику. Поток прибывающих гостей стал гуще, и возле охранника уже скопилась небольшая очередь.

На этот раз он взглянул на нее свысока и недовольно проговорил:

– Девушка, я же вам ясно сказал, что вас нет в списке! Отойдите, или мне придется…

Тут к нему подошел второй человек, постарше, с уверенным начальственным видом, и спросил:

– Что здесь происходит?

– Да вот, девушка пытается пройти, а ее нет в списке! Я ее прошу не мешать…

– Я должна быть в списке, проверьте еще раз!

Старший охранник внимательно взглянул на Алевтину и приказал своему подручному:

– Проверь снова.

Охранник опять пробежал взглядом по экрану, моргнул и смущенно проговорил:

– Да, ваша фамилия есть… не знаю, как я ее пропустил… извините… можете проходить…

– Ничего, со всяким может случиться! – ответила Алевтина и с высоко поднятой головой проследовала во дворец.

Она вошла в просторный холл с десятками огромных зеркал, перед которыми прихорашивались участницы приема. Она взглянула на себя в зеркало и в первый момент не нашла свое отражение среди прочих, потом осознала, что вот эта красивая, уверенная в себе женщина с горделивой осанкой – она…

Айлана еще отвезла ее в свой салон красоты, там сделали ей макияж и уложили волосы. Не стали делать замысловатую прическу, просто чуть подстригли, и волосы пышно раскинулись по плечам.

Алевтина редко распускала волосы, всегда убирала их гладко – врачу на хирургии иначе нельзя. Теперь же она чуть наклонила голову, и волосы тут же послушно легли красивой волной.

Вот что делает с женщинами хорошо подобранная одежда и дорогой салон красоты!

Чисто символически поправив волосы и проведя по губам помадой, Алевтина отправилась дальше.

Она оказалась в большом зале с белоснежными стройными колоннами по стенам.

При виде этого места Алевтину бросило в жар.

Это был тот самый зал, который она видела накануне. Тот зал, где в ее видении убили Петра Канюкова.

Только в ее видении этот зал был полон людей, сейчас же еще не все гости собрались, и огромный зал казался полупустым.

Откуда-то сверху раздавалась спокойная, ненавязчивая музыка, по залу сновали расторопные официанты с подносами, они предлагали присутствующим бокалы шампанского и крошечные разнообразные бутерброды-канапе.

Только сейчас Алевтина задумалась, как она может предотвратить убийство Канюкова.

Первое, что пришло ей в голову, – помешать стрелку…

Она взглянула наверх – на галерею, откуда в ее видении стрелял убийца. Снизу трудно было что-то разглядеть, видно было только, что время от времени по галерее торопливо проходят люди – видимо, охранники и обслуживающий персонал.

Алевтина нашла подходящую дверь, вышла в коридор.

Там было еще несколько дверей.

Часть из них была закрыта, за одной оказалась какая-то кладовка, еще за одной – туалет для персонала.

Толкнув еще одну дверь, Алевтина увидела крутую винтовую лестницу, ведущую наверх.

Она поднялась по этой лестнице и оказалась на той самой галерее, которая опоясывала зал.

Мимо нее прошла озабоченная женщина в темной униформе с красным ведром в руке. Она удивленно взглянула на Алевтину, но не решилась ничего ей сказать.

Алевтина медленно пошла по галерее, время от времени выглядывая в зал.

Она пыталась определить то место, откуда стрелял убийца.

Наконец ей показалось, что она нашла то самое место.

Это была ниша с высоким проемом, откуда отлично просматривался зал, особенно та его часть, которую видела накануне Алевтина. Та часть, где убили Канюкова.

Алевтина встала в нише, выглянула в зал…

Трудно было найти более удобное место для выстрела. Под проемом был барьер вроде подоконника, на который можно было опереться перед выстрелом, чтобы не дрожала рука с винтовкой.

Алевтина скосила глаза на этот барьер и увидела, что по углам его лежала пыль, в середине же пыли не было.

Значит, недавно кто-то нечаянно стер эту пыль, опираясь на барьер локтем.

Не кто-то – убийца.

Это он осматривал это место незадолго до Алевтины.

Он готовился к убийству…

Алевтина нашла место, откуда будет стрелять убийца. Но теперь нужно придумать, как ему помешать…

Ее душу окутали сомнения. Что она может сделать – одна, без поддержки? Не лучше ли было обратиться в полицию?

С другой стороны, что она им скажет? И поверят ли ей? Точно, не поверят, потому что у нее нет никаких доказательств. Не может же она рассказать им про беседу с репродуктором и голубую папку… Да уж, только этого не хватало.

Так что нужно действовать самостоятельно.

Алевтине еще ничего умного не пришло в голову, как вдруг за спиной у нее послышались приближающиеся шаги, и строгий, настороженный голос проговорил:

– Извините, но что вы здесь делаете?

Алевтина вздрогнула и обернулась.

Рядом с ней стоял мужчина в темном костюме, с бейджем охранника на лацкане пиджака.

– Я искала туалет… – машинально выдала Алевтина первое, что пришло ей в голову.

– Туалеты для гостей внизу, – ответил охранник.

Его голос показался Алевтине знакомым.

Приглядевшись, она узнала его: это был тот самый охранник, который не пропускал ее во дворец. Ну да, низкий лоб и уже лысоватый, хоть по возрасту молодой.

Похоже, он ее тоже узнал: его лицо скривилось, как будто он надкусил лимон, от чего кожа на лбу неприятно зашевелилась. Охранник неприязненно проговорил:

– Это снова вы!..

Алевтина вспомнила наставления Айланы, сделала непроницаемое, высокомерное лицо и процедила сквозь зубы:

– Что значит – снова вы? Что вы себе позволяете? Что за фамильярность? Вы знаете, что я приглашена на прием!

От такого напора, и особенно от уверенного вида Алевтины, охранник слегка сник, но не сдался. Немного отступив, он проговорил, на этот раз более почтительным тоном:

– Да, конечно, вы приглашены, но гости и участники приема должны находиться на нижнем уровне. Здесь, на галерее, – зона обслуживающего персонала и охраны. Это не мой каприз, а обязательное требование службы безопасности.

Алевтина замялась.

Она подумала, не сказать ли охраннику, что на приеме может произойти убийство и что именно это место облюбовал убийца, но тут же поняла, что из этого ничего не выйдет.

Этот охранник изначально настроен против нее и не примет всерьез ее предупреждение.

– Вас проводить? – проговорил охранник сдержанным, но непреклонным тоном.

– Не беспокойтесь, я сама найду дорогу! – отрезала Алевтина и с гордо поднятой головой направилась к лестнице под пристальным взглядом охранника.

Спускаясь по винтовой лестнице, она столкнулась нос к носу с поднимающимся на галерею официантом. Он нес в руке поднос, накрытый салфеткой.

Алевтина скользнула по нему взглядом. Лицо самое обычное, глаза смотрят мимо нее, как будто не замечают. Ну, прислуге дела нет, где гости ходят, пускай охрана об этом беспокоится.

Своим наметанным глазом врача она заметила, что на левой руке официанта не хватает фаланги безымянного пальца. Возможно, какая-то травма или врожденный дефект… Хотя вряд ли врожденный, видно, что развивались все пальцы одинаково, так что этот человек лишился фаланги уже во взрослом состоянии.

Когда Алевтина спустилась в зал, там было уже многолюдно. Должно быть, большая часть гостей уже прибыла. Играла ненавязчивая музыка – теперь в дальнем конце зала находился струнный квартет.

«Что же делать, – думала Алевтина, пробираясь сквозь толпу, – как предотвратить убийство?»

Единственное, что ей оставалось, – найти Петра Канюкова и каким-то образом вывести его из-под выстрела.

Людей в зале было уже очень много, так что найти среди них Канюкова было непросто.

Однако Алевтина вспомнила, что его нужно искать в той части зала, которая хорошо просматривалась из окна, выбранного стрелком. К тому же она помнила, что видела в удивительной папке, и быстро нашла то же самое место.

И тут же она увидела в десятке метров перед собой очень знакомую фигуру.

Немного сутулый мужчина за сорок, с покатыми плечами и коротко стриженными седоватыми волосами. Хорошо знакомые впалые виски и скошенный подбородок.

Несомненно, это был Петр Канюков. Уверенный в себе спокойный мужчина в хорошо сшитом темном костюме.

Как и во вчерашнем видении, рядом с Канюковым шла платиновая блондинка в бирюзовом платье, с красивым, но невыразительным кукольным лицом. Глаза – как большие пуговицы, а вот форма носа идеальная, небось пластику сделала.

Татьяна Мосина из их отделения по молодости работала ассистентом пластического хирурга. Недолго там выдержала, рассказывала, что вид у больного ужасный во время операции на лицах, просто фильм ужасов. И ладно, если и правда нужно что-то сделать после ранения, к примеру, или правда уродство убрать. Так нет же, сами бабы на такое идут. Уму непостижимо!

Алевтина помотала головой, чтобы избавиться от ненужных, несвоевременных мыслей.

Как и во вчерашнем пророческом видении, спутница Канюкова то и дело искательно заглядывала в лицо своему спутнику и неестественно громко смеялась его шуткам.

Неужели жена? Да быть не может!

Алевтина двинулась навстречу Канюкову, собираясь предупредить его об опасности, но вдруг навстречу ей выдвинулся невзрачный на вид невысокий человек в неловко сидящем костюме, с делано равнодушным выражением лица и узкими прищуренными глазами, взгляд которых невозможно было перехватить.

Алевтина оценила этот неуловимый, цепкий взгляд и мягкую тигриную грацию невзрачного человека. Кроме того, она заметила, что его пиджак чуть заметно топорщится возле левого плеча – там, где очень удобно разместить пистолет.

Несомненно, это был телохранитель Канюкова.

– Вы что-то хотели? – спросил этот человек вполголоса, и его цепкий взгляд оценивающе скользнул по Алевтине.

При этом он едва заметно поморщился и поправил галстук – видно было, что он страстно ненавидит эту деталь туалета.

– Я хотела предупредить… – начала она, но тут краем глаза заметила, как на галерее что-то тускло блеснуло.

Она взглянула туда и увидела выдвинувшийся из-за портьеры металлический предмет… несомненно, это был ствол винтовки с оптическим прицелом.

Алевтина помнила, что за этим последовало в ее пророческом видении: смертельный выстрел и распростертое на полу бездыханное тело Канюкова с дыркой во лбу…

Объяснять что-то телохранителю было слишком поздно. В ее распоряжении была какая-то доля секунды, и действовать нужно было не просто быстро, а молниеносно.

Впрочем, Алевтине не впервой было молниеносно принимать решения и так же быстро выполнять их. Так же ей зачастую приходилось действовать во время операций, когда секунда промедления могла стоить жизни или здоровья ее пациенту.

Она мгновенно окинула взглядом место действия.

От Канюкова ее отделяло несколько шагов, а с другой стороны от нее проходил сквозь толпу шустрый официант с подносом, на котором стояли бокалы шампанского.

Алевтина протянула руку, схватила один из бокалов и выплеснула его содержимое в лицо Канюкову…

Петр инстинктивно отклонился.

И в ту же секунду на галерее блеснула вспышка выстрела, а мгновением позже прозвучал выстрел.

Он был негромким, но так случилось, что в это мгновение затихла музыка, а также прекратились разговоры, и выстрел отчетливо прозвучал в неожиданно возникшей тишине.

Тут же тишина оборвалась, зазвучали испуганные возгласы, женские крики. Все присутствующие испуганно оглядывались, пытаясь понять, что и где произошло.

Алевтина не сводила глаз с Канюкова.

В ее видении пуля снайпера попала ему в голову посреди лба, и он мгновенно умер. Сейчас же, благодаря вмешательству Алевтины, Петр в самый момент выстрела отклонился, и стрелок промахнулся, не попал в голову…

Однако он все же попал в Канюкова – в его плечо. Алевтина опытным взглядом хирурга поняла, что рана хоть и не смертельна, но чрезвычайно опасна.

Ноги Петра подогнулись, и он упал на пол.

Телохранитель метнулся к нему, опустился на колени…

Блондинка с кукольным лицом, наоборот, бросилась прочь, испуганно визжа и закрывая голову руками, и тут же смешалась с толпой.

Алевтина подскочила к Канюкову, склонилась над ним.

– Не подходи! – прошипел сквозь сжатые зубы телохранитель и потянул руки к ее горлу. – Не подходи, убью!

– Сдурел? – рявкнула на него Алевтина. – Я врач! Я его могу спасти! Только не мешай! Дай его осмотреть!

Телохранитель вгляделся в нее, что-то понял по ее глазам и опустил руки:

– Ладно, смотри…

Лицо раненого на глазах бледнело.

Пиджак на плече промок насквозь, кровь толчками стекала на пол, где уже образовалась большая лужа.

Алевтина поняла, что пробит крупный сосуд, и, если не остановить кровотечение, Канюков быстро истечет кровью.

– Галстук дай! – бросила она телохранителю.

Тот, не задавая никаких вопросов, одним движением сорвал со своей шеи ненавистную удавку и протянул ее Алевтине.

Она стянула с раненого плеча пиджак, затянула на плече галстук, перетянув пробитый сосуд.

Кровь перестала течь.

Алевтина повернулась к телохранителю:

– Скорую срочно вызывай!

– Уже. – Тот как раз прятал в карман мобильный телефон. – Обещали быстро приехать.

– Стреляли оттуда! – Алевтина показала глазами на галерею.

– Понял. – Телохранитель поднялся, пристально взглянул на Алевтину и спросил: – Побудешь с ним, пока скорая не приедет?

– Само собой…

Телохранитель Канюкова бесшумно растворился в толпе.

Вокруг раненого и Алевтины образовался круг возбужденно переговаривающихся людей.

Вдруг этот круг раздвинул человек в темном костюме, с бейджем охраны на лацкане. Он стремительно приблизился к Алевтине, вгляделся в нее и процедил:

– Опять вы! Кто бы сомневался! Встать! Отойти от раненого! Я тебя с самого начала подозревал! И не пытайся убежать! Все выходы из дворца перекрыты!

Алевтина взглянула на него.

Это был тот самый охранник, который вначале не пропускал ее во дворец, а потом прогнал с галереи. Теперь на лице его отчетливо проступило торжество – он мог наконец отыграться за свои прежние неудачи.

– Я врач! – попыталась Алевтина возражать. – Раненому нужна моя помощь!

– Знаю я, какой ты врач! – охранник уже достал откуда-то наручники и собрался надеть их на Алевтину.

Но тут рядом с ними снова возник, как чертик из табакерки, телохранитель Канюкова. Он зверем взглянул на местного секьюрити и рявкнул:

– А ну отошел от женщины! Если бы не она, мой шеф был бы уже мертв! А ты лучше свою работу делай! У тебя под носом киллер человека чуть не убил! Как его пропустили с винтовкой?

– А ты еще кто такой? – окрысился дворцовый охранник, пренебрежительно оглядев канюковского телохранителя. – Выискался тоже…

Телохранитель ответил ему ледяным взглядом и что-то прошептал одними губами.

– Правда, что ли? – недоверчиво проговорил тот, невольно попятившись.

Телохранитель быстро показал ему какую-то карточку и тут же спрятал ее. Местный охранник заметно сник. Теперь он смотрел на коллегу с испуганным уважением.

– Киллер стрелял оттуда, – телохранитель показал на галерею. – Пойди проверь, может, там остались какие-то следы.

Секьюрити, ни слова не говоря, помчался на галерею.

В это время сквозь толпу пробились два человека в голубой медицинской униформе. Один из них нес складные носилки.

Во втором Алевтина узнала Бориса Малинина, знакомого врача скорой помощи. Он тоже ее узнал.

– Алевтина Васильевна, вы здесь? Как это вы раньше нас подоспели?

– Случайно, Боря, случайно.

– Что здесь?

– Огнестрельное ранение. Пробит крупный сосуд. Я наложила жгут, кровотечение остановила, но рана серьезная, и кровопотеря большая. Нужно срочно оперировать.

– Его обслуживает Лазаревская больница, – подал голос телохранитель, который молча прислушивался к разговору врачей.

Алевтина с Борисом переглянулись.

Оба знали репутацию упомянутой больницы. Когда-то ее основал известный хирург. Его имя пользовалось уважением, и многие богатые и влиятельные люди лечились в этой больнице.

Со временем основатель клиники отошел от дел, передав все своему сыну. Тот был бледной тенью своего отца, и клиника перестала котироваться в медицинских кругах. Однако прежняя слава и большие деньги, вбитые в рекламу, делали свое дело. Клиника сохранила своих богатых и знаменитых пациентов и постоянно приобретала новых – те шли лечиться в Лазаревскую больницу, поскольку это было престижно.

И Алевтина, и Борис понимали, что в Лазаревской больнице раненого могут не спасти, но как это донести до телохранителя?

В это время, раздвинув толпу, к ним подбежала кукольная блондинка, спутница Канюкова. Она бросилась к Петру:

– Петенька, ты жив?!

Малинин оттеснил ее:

– К нему сейчас нельзя подходить! Ему нужен максимальный покой и доступ воздуха!

– А это еще кто такая? – кукольная блондинка зверем взглянула на Алевтину.

– Я врач, хирург! – ответила Алевтина как можно сдержаннее.

– Врач – в таком виде? – фыркнула блондинка. – Немедленно везите Петра в Лазаревскую больницу! Он только там лечится, там нормальные врачи! Там все приличные люди лечатся!

Алевтина снова переглянулась с Малининым.

Только этой куклы им не хватало…

– Лазаревская больница далеко, – нашелся Малинин. – Можем не довезти, состояние нестабильное. Варфоломеевская больница ближе. Я считаю, нужно везти туда.

Блондинка что-то хотела возразить, но тут вмешался телохранитель.

– Ксения, – проговорил он негромко. – Вас просил связаться с ним Михаил Аркадьевич.

Блондинка ахнула и исчезла.

– Везем в Варфоломеевскую? – повторил Малинин наполовину вопросительным тоном.

– Согласна, – кивнула Алевтина. – Тем более я там работаю, смогу присмотреть, чтобы он попал в хорошие руки.

Телохранитель по очереди взглянул на обоих врачей.

Неизвестно, понял ли он их игру, но кивнул:

– Раз ближе, везите туда.

– Я поеду с ним, – решилась Алевтина. – Присмотрю, чтобы все было в порядке.

Телохранитель Канюкова тоже подошел к машине скорой помощи.

– Мы вас не можем взять… – попытался возражать Малинин.

Телохранитель взглянул на него холодно и процедил:

– Это не обсуждается.

По дороге Алевтина спросила его, кто такой Михаил Аркадьевич, чей звонок так взволновал спутницу Канюкова.

– А, Михаил Аркадьевич! – телохранитель усмехнулся уголком губ. – Это адвокат шефа. Ксения бросилась ему звонить, чтобы узнать, перепадет ли ей что-нибудь в случае его смерти.

– А она ему кто, жена? – невольно полюбопытствовала Алевтина.

– Да она бы хотела, но… так пока все… – телохранитель отвернулся.

– А адвокат-то как успел узнать?..

– А он и не звонил.

– Не звонил? – удивленно переспросила Алевтина.

– Ну да. Я просто отослал Ксению, чтобы не путалась под ногами.

– Ну, вы молодец!

Телохранитель поморщился:

– Нет. Я допустил, что шефа тяжело ранили. Это непростительно. Если бы не вы – его бы уже не было. Я просчитал траекторию выстрела, киллер целился в голову.

«Все так», – Алевтина вспомнила свое видение.

Больше они не разговаривали до самой больницы.

Там Алевтина сразу взяла все в свои руки и распорядилась, чтобы Канюкова немедленно доставили в операционную и подготовили к операции.

Как назло, дежурный хирург в это время уже был занят, и операцию решил провести заведующий хирургическим отделением Сергей Николаевич Вишневский. Он был опытным практикующим хирургом. Алевтина вызвалась ассистировать ему.

Вишневский с сомнением оглядел ее – нарядный костюм, прическа, туфли…

– Вы с вечеринки, что ли?

– С приема. Там это и произошло. – Алевтина кивнула на каталку с раненым Канюковым. – Не беспокойтесь, я не пила, руки не дрожат.

– Ладно, будем готовить пациента. Только переоденьтесь!

– Само собой!

Алевтина переоделась в голубую медицинскую униформу и направилась в операционную.

Канюков был уже на операционном столе, опутан проводами и трубками.

Операция началась, и на какое-то время Алевтина забыла обо всех своих проблемах, весь мир для нее сузился до размеров операционной. Она видела только освещенное яркими бестеневыми лампами операционное поле, слышала только властные, отрывистые команды главного хирурга.

Наконец Вишневский закончил операцию, Алевтина аккуратно зашила рану.

– Ну, мы с вами сделали все, что могли, – проговорил Вишневский, снимая тонкие латексные перчатки, – теперь все зависит от организма больного.

Санитар повез Канюкова в палату реанимации, Алевтина пошла за каталкой.

Телохранитель шел по другую сторону от нее.

Все время операции он ждал под дверью.

В палату реанимации его не пустили, и он устроился на стуле возле двери.

В палате было две койки, но одна сегодня пустовала.

– Ненадолго, – сказала реанимационная сестра, – ночью обязательно еще кого-нибудь привезут.

Алевтина убедилась, что Канюков в порядке, и стала собираться домой.

Она уже смертельно устала и мечтала принять горячую ванну и отдохнуть…

Да ведь еще до дома доехать нужно, машина-то осталась на стоянке у Таврического дворца, будь неладен этот прием совсем…

Сейчас придется переодеться и вызвать такси, сил нет на метро тащиться.

Проходя по коридору отделения, Алевтина столкнулась с незнакомым санитаром.

Он катил перед собой столик на колесах, накрытый простыней. Лицо его было закрыто голубой медицинской маской.

Алевтина скользнула по нему взглядом и пошла дальше.

Однако что-то в облике этого санитара зацепило ее сознание… Как-то не так он двигался, не слишком привычно, что ли… Уж очень крепко держал каталку, новенький, наверно.

Хотя по возрасту не похоже, видно, что мужчина взрослый, не студент какой-нибудь…

Она дошла до конца коридора, вышла из отделения на лестничную площадку, но какое-то смутное беспокойство все еще сидело в ее сознании как заноза.

И это беспокойство было связано с санитаром, которого она только что встретила в коридоре…

Дожидаясь лифта, Алевтина снова представила внутренним взором его облик.

На первый взгляд ничем не выделяющийся.

Обычная фигура в свободной медицинской униформе.

Лицо закрыто обычной голубой маской, как почти у всех работников больницы.

И тут она вспомнила его руки, лежащие на ручке каталки.

Эти руки предстали перед ее внутренним взором отчетливо, как на фотографии. И Алевтина поняла, что ее так задело.

На его левой руке не хватало одной фаланги безымянного пальца. То ли результат травмы, то ли врожденный дефект…

Алевтина вспомнила, как, спускаясь с галереи Таврического дворца, столкнулась на лестнице с поднимающимся на галерею официантом. У того на левой руке тоже не хватало фаланги безымянного пальца.

Официант с поврежденным пальцем поднялся на галерею – и через несколько минут оттуда прогремел выстрел, целью которого было убийство Петра Канюкова.

И вот теперь санитар с такой же травмой руки идет по коридору больницы, где лежит после операции раненый Канюков…

Это не может быть совпадением!

Все ясно – киллер пришел сюда, чтобы довести до конца свое черное дело! Пришел, чтобы добить Канюкова!

Все эти мысли пронеслись в голове Алевтины в долю секунды, тем временем она уже бежала обратно к палате реанимации.

Около палаты, безвольно привалившись к стене, сидел телохранитель Канюкова.

Алевтина бросила на него взгляд.

Если он сидит перед дверью, значит, киллер сюда не прошел…

Но телохранитель выглядел как-то странно. Он не шевелился и даже не взглянул на Алевтину…

Она пригляделась к нему.

Глаза мужчины были полузакрыты, они смотрели в стену без всякого выражения.

– Эй, ты что? – окликнула его Алевтина.

Телохранитель не шелохнулся.

Она провела рукой перед его лицом – но он никак на это не отреагировал.

Тогда Алевтина дотронулась до его шеи.

Пульс у него был – значит, он жив… Черт, да он же без сознания, ему что-то ввели!

Она решила заняться телохранителем позднее, а сейчас бросилась в палату, надеясь, что еще успеет спасти Канюкова…

Когда она влетела в палату, она увидела прежнего санитара, который склонился над раненым, прижимая к его лицу подушку. Сестры в палате не было, вторая койка пустовала.

Времени на размышления не было.

Алевтина понимала, что киллер гораздо сильнее ее и несравнимо тренированнее. Она могла справиться с ним, только если использует то, в чем разбирается лучше него, – медицину…

Рядом с койкой Канюкова стоял дефибриллятор – прибор, создающий мощный электрический разряд, которым запускают остановившееся во время операции сердце.

Алевтина схватила контакты дефибриллятора и ткнула ими в спину киллера…

Раздался резкий сухой звук электрического разряда, в палате запахло озоном – и тут же тело киллера скрутила судорога, и он рухнул на пол без сознания.

Алевтина метнулась к Канюкову, сбросила с его лица подушку.

К счастью, киллер не успел довести свое черное дело до конца, Канюков дышал.

Алевтина торопливо нажала на тревожную кнопку, чтобы вызвать дежурного врача, а сама склонилась над Канюковым, чтобы проверить его состояние.

Дежурный врач примчался через полминуты.

– Что случилось?

– Да вот, его пытались…

Алевтина хотела сказать, что киллер пытался добить Канюкова, но когда она бросила взгляд на пол, киллера там уже не было.

Он каким-то непостижимым образом очухался и успел под шумок сбежать из палаты.

– Так что случилось? – повторил дежурный врач свой вопрос.

Алевтина не стала говорить про киллера – ей могли просто не поверить.

Она сказала, что ей не понравились показания приборов, отслеживающих состояние больного.

Врач проверил все приборы, и сказал, что, на его взгляд, все нормально.

Вбежала перепуганная реанимационная сестра.

– Ты где ходишь? – накинулась на нее Алевтина. – Больной после операции, после наркоза не отошел, а никого с ним нету!

– А у меня что – одна палата, что ли? – оправдывалась медсестра. – Бегаю туда-сюда как челнок!

– Не пойму, с чего вы панику подняли? – спросил дежурный врач, с удивлением разглядывая дефибриллятор.

– Лучше лишний раз перестраховаться! – с этими словами Алевтина вышла из палаты.

Телохранитель Канюкова сидел в прежней позе.

Алевтина пару раз хлопнула его по щекам.

Мужчина вздрогнул, открыл глаза и растерянно огляделся.

Осознав, где находится, он переменился в лице, вскочил и шагнул к двери палаты.

– Не волнуйтесь, – остановила его Алевтина. – С вашим шефом все в порядке. Я успела вовремя. А что случилось с вами?

– Я провалил работу… – проговорил телохранитель, покаянно опустив голову. – Чуть не потерял шефа… ко мне подошел санитар, что-то спросил, а дальше я ничего не помню… мне нет прощения… я прозевал киллера, пропустил его…

– Да хватит уже каяться! – прикрикнула Алевтина, сообразив, что телохранитель все еще под воздействием лекарства. – В себя приди! – И снова хлопнула его по щеке.

То есть хотела хлопнуть, но он успел перехватить ее руку, стало быть, пришел в себя.

– Ладно, не переживайте, все как-то обошлось. Все хорошо, что хорошо кончается, – сказала она, отнимая свою руку.

– Однако если бы не вы, все кончилось бы очень плохо! А как вы думаете, можно его теперь перевезти в Лазаревскую больницу? Там серьезная охрана, электронные пропуска, постороннего ни за что не пропустят, не то что у вас тут – проходной двор просто. Ох, простите, что-то я не то говорю.

Алевтина посоветовала ему попросить у сестричек крепкого кофе. Хоть и запрещено, но они тихонько варят, не в самой реанимации, конечно, а в комнатке рядом.

Таксист оказался не в меру говорливым, чему Алевтина была даже рада: он не давал ей заснуть.

Хватило сил еще повесить костюм в шкаф, в противном случае обиженный кот превратил бы его в половую тряпку. А там, в заведении, куда привела ее Айлана, такие цены, что Алевтине потом за несколько лет не расплатиться.

Следующий день прошел в обычной больничной суете. Утром Алевтина встретила зав отделением, он сказал, что осмотрел больного Канюкова, тот операцию перенес хорошо, пришел в себя, и он не видит причин, отчего бы не перевезти его в Лазаревскую больницу, к которой он привык.

– Ему там лучший уход обеспечат, и нам спокойнее, – сказал он и добавил по-свойски: – Не люблю я с этими богатыми дела иметь, хлопот не оберешься…

И когда Алевтина улучила минутку и сунулась в реанимацию, она застала на койке Канюкова другого больного.

– А этого увезли, – сказала медсестра, – из Лазаревской свой транспорт прислали.

«Ну и слава богу! Так оно будет спокойнее!» – подумала Алевтина и пошла к себе.

Уже перед концом работы ей позвонили и сказали, что машина за номером таким-то отвезена от Таврического дворца на штрафную стоянку. Дескать, места там были выделены только на время приема, а он вчера еще закончился.

У Алевтины едва хватило выдержки, чтобы не заорать.

Толку-то, все равно придется теперь на стоянку ехать. Но сегодня там небось офис уже закрыт. Она попыталась было позвонить в офис, но там никто не ответил.

И вот, когда она в тяжких раздумьях стояла у выхода, кто-то тронул ее за локоть. Перед ней стоял телохранитель Петра Канюкова.

– Добрый вечер, – сказал он вежливо.

– Добрый… – протянула Алевтина, – ну что, сдали смену? Теперь там в больнице своя охрана?

– Не совсем так, – ответил он, – дело в том, что Петр Степанович хочет вас видеть.

– Ему лучше? – поинтересовалась Алевтина исключительно из профессионального интереса.

– Более-менее… – ответил телохранитель уклончиво, – во всяком случае, он пришел в себя и теперь нужно… теперь он хочет вас поблагодарить за свое спасение.

– Гм… Это срочно? – спросила Алевтина. – Дело в том, что я с работы, считай что со вчерашнего дня и не отдыхала совсем. Его благодарность не может подождать хотя бы до завтра?

– Не может, – твердо ответил телохранитель, и до Алевтины дошло, что речь идет вовсе не о благодарности. И что если бы Канюков хотел ее просто поблагодарить, то прислал бы подарок с тем же телохранителем. Другое дело, что она бы подарок не взяла, но об этом сейчас и думать не стоит.

То есть он хочет выяснить, кто нанял киллера, кто заказчик его неудавшегося убийства. И с этим тянуть нельзя. Но Канюков прежде всего поинтересуется, как она оказалась на приеме. Насчет случайности он не поверит и будет прав. Уж слишком она, Алевтина, отличается от всех дам, которые были на приеме. И дело тут вовсе не в одежде. Недаром тот тупица-охранник к ней прицепился еще на входе. Сразу понял, что она не на своем месте.

– Так поедем? – телохранитель снова тронул ее за плечо вежливо, но твердо.

– Поедем, – вздохнула Алевтина, – а что делать? Похоже, что выбора у меня нет.

– Умная вы женщина, все понимаете…

В дороге они не разговаривали. Алевтина думала о том, что она поведает Канюкову. Потому что рассказать придется. Не такой он человек, чтобы так просто ее отпустить.

С другой стороны, она понятия не имеет, кто заказал его убийство. Это уж, верно, его разборки. И нужно ли сейчас, в трудный для него момент, грузить его еще и другими проблемами?..

– Подъезжаем, – телохранитель нарушил молчание.

Алевтина так и не выработала никакого плана и подумала, что будет решать задачи по мере их поступления.

Лазаревскую больницу она знала. Лена Звонарева, с которой они когда-то стажировались в одной больнице, теперь работала там. И как-то просила Алевтину неофициально осмотреть ее больного.

Как всегда, здание больницы впечатляло. Монументальное, недавно отремонтированное, не крыльцо, а целый дворцовый портал. И огромный холл внизу с кожаными диванами и стеклянными столиками, как в гостинице. Только что кофе не подают. Да, наверно, и подают, если посетители просят.

Другое дело, что эти кожаные диваны были пусты, никто из посетителей не ждал в холле. Немногие люди сразу проходили к регистратуре, опять-таки напоминающей ресепшен в большом отеле.

Телохранитель сказал несколько слов вполголоса молодому человеку за стойкой, и он тут же выдал Алевтине бейдж, на котором ничего не было написано.

Телохранитель вызвал лифт и, прежде чем двери открылись, поднес оба бейджа к глазку, и там зажегся зеленый огонек.

То же самое повторилось, когда они приехали на нужный этаж. И еще раз перед дверью палаты.

Петр Канюков сидел на кровати с поднятой спинкой. Вид у него был нездоровый, то есть Алевтина профессиональным взглядом отметила бледность, темные круги под глазами, но он тем не менее смотрел на нее строго и с интересом.

Алевтина невольно представила, что он видит. Замотанную сорокалетнюю женщину, уставшую после трудного рабочего дня, волосы зализаны, глаза не накрашены.

Она тут же на себя рассердилась. Какое ему вообще дело до ее внешнего вида? Он сам одной ногой в могиле был! И вообще, ей не сорок, а всего тридцать девять, вот.

– Здравствуйте, Петр Степанович, – сказала она профессионально-приветливым голосом, – как себя чувствуете?

Он нахмурился и постучал по стулу, что стоял рядом с кроватью.

– Садись… тесь, – поправился он, заметив, что Алевтина подняла брови. Дескать, мы с вами, больной, не в таких отношениях, чтобы сразу на «ты» переходить. И если вы в здравом уме и твердой памяти, то, будьте любезны, обращайтесь ко мне вежливо.

Она села и взяла его за руку, чтобы пощупать пульс. Он был повышенный, ясно, что он нервничает. Но с виду спокоен, то есть это он так думает, что она ничего не замечает.

– Прежде всего я должен… – Алевтина отчетливо видела, как трудно ему дается разговор, все же только вчера была операция, – я должен… в общем, это все после, – решительно сказал он. – А прежде всего я должен узнать, кто…

– Я понимаю. – Она заметила, что все еще держит его руку. – Я понимаю, но помочь в данном случае не могу. Я понятия не имею, кто в вас стрелял и в чем там дело.

– Вот именно, – он резко выдернул свою руку и поморщился, – а мне важно это узнать, и как можно скорее. И я жду прямого ответа на вопрос: как вы сами так кстати, так своевременно оказались рядом со мной, и только не говорите, что это было случайно. И вообще, что вы делали на этом приеме? Кто вас привел?

– Я сама пришла, меня подруга пригласила.

– Зачем? Что вы там потеряли?

Он сердился, потому что был слаб, и, наверное, болела рана, и слабость подступала.

Алевтина незаметно посмотрела на настенные часы. Без десяти восемь. Так, ужин у них, наверное, уже был, сейчас начнутся уколы, прием лекарств. До девяти часов нужно закончить, а в десять отбой, как в обычной больнице. Порядок есть порядок, все-таки лечебное учреждение. Стало быть, ей нужно потянуть время.

– Понимаете, – сказала она, – это долгая история.

– Ничего, у меня тут времени навалом, в больнице этой, – усмехнулся Канюков, – не телевизор же смотреть.

– Дело в том… – она вздохнула, – у вас был брат, да?

– Откуда вы знаете? – он вздрогнул. – Ну да, был брат, но он давно погиб. Пропал в тайге. А какое это имеет отношение к?..

– Я видела, как он умер.

– Что-о? – Канюков вскрикнул так громко, что телохранитель, притулившийся в углу палаты, вскочил и подбежал к кровати.

Канюков отослал его взмахом руки и уставился на Алевтину.

И она начала рассказ. Как жила в далекой Сибири совсем молодой девчонкой, как работала фельдшером и ее вызвали на труп как единственного медика в округе.

Дальше следовало действовать ювелирно. Она ни словом не упомянула про то, как умирающий вложил в ее руку коготь, зато рассказала, как участковый нашел в его кармане паспорт.

– Когда это было? – перебил ее Канюков.

Она назвала точную дату и место.

– Мы тогда только начинали свое дело, он поехал туда предварительно, чтобы на месте оценить обстановку… – Канюков закашлялся.

Алевтина посмотрела на часы – времени девятый час, что они там возятся…

Тут, на ее счастье, отворилась дверь, и сестричка вкатила столик на колесиках, где лежали шприцы, таблетки и градусники.

– Все-все, посетителей просим удалиться! – мелодично сказала она. – У нас режим! Петр Степанович, укол!

Алевтина поскорее вышла из палаты. Телохранитель выскользнул за ней. Она направилась было к лифту, но он непостижимым образом оказался перед ней.

– Петр Степанович не закончил, – сказал он, – так что нужно подождать, пока он освободится.

Вот как. Стало быть, их величество желают продолжить беседу. Вот только укол в задницу получат – и снова здорово, станут ее допрашивать. Как будто она, Алевтина, какая-нибудь малограмотная проштрафившаяся девчонка, а не дипломированный опытный врач, которая, кстати, спасла ему жизнь.

Алевтина сжала зубы, но взгляд ее выразил все, что она хотела сказать. Однако это не произвело на телохранителя никакого впечатления, лицо его оставалось бесстрастным, он вообще был таким незаметным, всегда держался в тени.

Алевтина не могла даже с уверенностью сказать, что она узнала бы его в толпе.

Очевидно, это профессиональное. Да, следует признать, что с этим человеком ей не справиться.

– Можно пока выпить кофе, – сказал он, – там, внизу.

Алевтина не хотела кофе, она хотела добраться до дома, смыть с себя опостылевшие запахи больницы, наесться горячего супа и завалиться спать. И где тот суп?

Снова в доме нет ни крошки еды. От этого факта она еще больше разозлилась. Какой уж тут кофе, когда хочется рвать и метать.

– Спасибо, – процедила она, – обойдусь без вашего кофе.

Телохранитель не обиделся, ему вообще были чужды многие человеческие чувства. Он подвел Алевтину к окну.

– Тогда поговорим прямо здесь.

Она снова сдержала фразу, которая рвалась наружу: «Не о чем нам разговаривать!» И он снова ничего не заметил или сделал вид, во всяком случае и бровью не повел.

– Что вы можете сказать о киллере? Вы его знаете?

– Я – знаю? – изумилась Алевтина.

– Иначе вы не узнали бы его в больнице, он ведь был в маске.

– Вот именно, в маске…

– Значит, вы видели его раньше? Там, в Таврическом?

– Похоже на то… – созналась Алевтина, – дело в том, что я врач, и у меня очень хорошая память не только на лица, но и на всякие особенности в лице, в фигуре, в походке… Всех своих больных помню… Там, в Таврическом, я видела человека, одетого как официант, машинально отметила, что у него отсутствует одна фаланга на безымянном пальце левой руки. И в больнице… дело в том, что я повидала санитаров и разных медработников множество. Так вот, этот показался мне каким-то неловким. А потом я увидела палец… ну вот, остальное вы знаете.

– Так-так… – в глазах телохранителя на один только миг мелькнула искорка одобрения, потом он достал телефон и показал ей несколько фотографий, везде были только мужчины. Не портреты, а любительские снимки, никто там не позировал.

И среди группы мужчин она отметила лицо, которое показалось ей знакомым. Вроде бы он, тот самый официант в Таврическом. Тогда он был в белой форменной рубашке, волосы прилизаны, на лице отстраненное выражение. Тут, на снимке, он тоже выглядел незаметным, стоял с краешка, в центр не лез, да еще и голову в сторону отвернул. Но недаром Алевтина имела такую память на лица.

– Вроде он, – сказала она, – руки не видно, но лицо знакомое, точно, тот самый.

– Этот? – телохранитель спросил спокойно, но она видела, что он взволнован.

Тут из палаты Канюкова вышла медсестра и кивнула ожидающим в коридоре людям:

– Мы закончили процедуры. Он просит вас снова зайти.

Алевтина переглянулась с телохранителем, и они вошли в палату.

Канюков полулежал на высоких подушках.

Он взглянул на своего телохранителя с немым вопросом.

А тот понял его и коротко ответил:

– Это был Шахматист. Она его узнала.

– Вот как… – Канюков поморщился. – Значит, это братья Варнавины… Шахматист – их человек.

– Значит, они.

– Вот уж не ожидал, что они дойдут до такого… зайдут так далеко… вроде у меня с ними были нормальные отношения.

Алевтина смотрела то на Канюкова, то на его телохранителя.

Они разговаривали о чем-то своем, она их не понимала. Ну, в общем-то, она и не хотела их понимать. Это были их дела, и ее они не касались. Ей бы со своими управиться.

Но Канюков взглянул на нее и проговорил:

– Думаю, я вам должен кое-что объяснить.

«Хорошо, что он будет объяснять, а не я», – подумала Алевтина, но вслух все же спросила:

– А нужно ли это? Это ваши дела…

– Вас они тоже касаются.

– Меня? Как?

– Вы рассказали мне, что на ваших глазах умер мой брат. Значит, вы видели важную часть этой истории.

Алевтина замерла, стараясь только тщательно следить за своим лицом. Канюков ведь не знает всей истории. А нужно ли ему знать?

Он ненадолго замолчал, очевидно, собираясь с мыслями, потом продолжил:

– Я говорил вам, что двадцать лет назад мы с братом начали совместное дело по добыче драгоценных камней в Сибири. Дело в том, что основные месторождения алмазов находятся в Якутии. Но мой брат провел предварительные расчеты, изучил геологические особенности разных регионов и получил интересный результат. В той части Сибири, где вы жили в юности, залегание наиболее характерных горных пород точно такое же, как в алмазоносных районах Якутии.

– То есть там могут быть алмазы?

– Ну, если исходить из геологических закономерностей, то да, могут. Почти наверняка.

Но до сих пор в тех местах алмазы никогда не встречались, поэтому к такой перспективе все относились скептически. А мы с братом решили рискнуть.

Именно потому, что в эти месторождения никто не верил, нам удалось очень дешево купить права на разработку наиболее перспективного участка. Для его исследования мы создали общество с ограниченной ответственностью. Юрист, который занимался нашими делами, составил документы этой компании. В них было сказано, что право собственности принадлежит нам с Федором в равных долях. И там оговорено, что через двадцать лет это право требуется заново подтвердить. Причем если к тому времени мы оба будем живы, право собственности будет продлено на тех же условиях. Если же одного из нас не будет в живых, его доля автоматически переходит к оставшемуся.

Теперь по крайней мере Алевтине было ясно, каким образом незнакомый человек оказался в их глухих краях.

– Так вот, – Канюков махнул рукой, чтобы подали ему воды, – как вы знаете, Федор отправился в Сибирь, чтобы еще раз осмотреть участок и утрясти на месте кое-какие формальности.

И обратно он не вернулся.

Мне сообщили, что он отправился в тайгу и пропал без вести. Вы же рассказали, что были свидетелем его смерти.

У меня нет причин вам не верить, хотя и непонятно, почему меня ввели в заблуждение…

– Я могу только предположить, – вступила в разговор Алевтина, – могу предположить, что, когда труп вашего брата исчез из морга, все решили замять это дело. Чтобы не создавать лишние проблемы. Как говорится, нет тела – нет дела… Разбираться на месте никто не стал…

– Возможно. В общем, мой брат считался пропавшим без вести, то есть юридически еще живым. И юридически он до сих пор считается совладельцем нашей компании.

В то же время я, то есть нанятые мной люди, продолжали работы на том перспективном участке. И за это время нам удалось значительно продвинуться. Теперь уже никто не сомневается, что там есть алмазы. Собственно, первые камни уже найдены.

Недалеко от нашего, то есть моего, участка находится еще один участок, принадлежащий братьям Варнавиным. Они люди жесткие, в девяностые годы действовали криминальными методами, но с тех пор как будто сменили стиль. Во всяком случае, я с ними долго поддерживал нормальные отношения.

Но в последнее время они много раз обращались ко мне с предложением купить у меня тот самый участок.

Я им категорически отказал, но они как будто не поняли или не приняли моего отказа и снова начинали тот же разговор. А теперь… теперь вот это. – Канюков взглядом показал на свою рану. – Похоже, что это они приказали Шахматисту устранить меня.

– А кто это такой – Шахматист?

– Это киллер, наемный убийца. По слухам, в девяностые годы он работал на Варнавиных. Потом о нем не было ничего слышно, но вот теперь он снова появился и взялся за старое…

– Были слухи, что он объявлялся в Сибири, – подал голос из угла телохранитель, – вот там, наверно, с Варнавиными и столковался снова.

– А… вот вы меня извините, но что будет с тем участком, если вас не станет, – Алевтина неуверенно подбирала слова, – то есть этим Варнавиным какая выгода в этом случае? Они же не могут просто так захватить участок…

– Ну, мы с братом в свое время оформляли все только на нас двоих, теперь остался я, наследников прямых у меня нет, то есть это будет считаться выморочным имуществом, должен быть суд, но они там у себя быстро дело решат в свою пользу. Хотя… не все так просто, власти уже в курсе, что там перспективная разработка… но они все же решили рискнуть.

– Что же вы теперь собираетесь делать? Здесь, в больнице, конечно, безопасно, но не можете же вы…

– Разумеется, я не стану тут прятаться! Но нужно как следует все обдумать. Срок договора истекает через неделю.

Внезапно голова Канюкова упала на грудь, он попытался поднять ее, но не получилось. Он посмотрел на Алевтину, глаза были затянуты сонной пеленой.

– Ему плохо? – встрепенулся телохранитель.

– Да нет, просто укол действует.

Алевтина убрала лишние подушки, накрыла Канюкова одеялом и выключила в палате свет, оставив только лампочку у кровати.

– Теперь я точно пойду.

– Я отвезу! – телохранитель плотно закрыл дверь в палату.

Охотники сидели у костра. Ночь окружала их плотным кольцом – таинственная, непостижимая ночь, в которой обитают невиданные звери и бездомные духи, жители Нижнего мира, случайно забредшие в Средний – мир людей.

Охотники пили душистый чай и разговаривали, вспоминали минувшую охоту и прежние дни.

Вдруг в кустах неподалеку от костра раздался негромкий шорох, за ним последовало глухое ворчание.

Охотники взялись за оружие, вгляделись в темноту.

Один из них подбросил веток в костер.

Костер вспыхнул ярче, в воздух взлетел сноп золотых искр, черный круг ночи немного отступил.

Молодой охотник Ноор привстал, протянул руку:

– Мне показалось, я видел там большую собаку… большую собаку, у которой во лбу был третий глаз!

Старые охотники переглянулись.

Самый старый из них, Тенергиз, покачал головой и озабоченно проговорил:

– Плохое дело, очень плохое дело… собака с тремя глазами – это оборотень…

Тенергиз немного помолчал и продолжил:

– Много лет назад дух из Нижнего мира пришел в мир людей и похитил тело молодого охотника. Такого, как ты, Ноор. Он поселился в его теле и хотел остаться в нашем мире навсегда, но мать того охотника почувствовала неладное. Она пошла к Старику, который живет на Черных Болотах, и попросила у него совета. Старик велел ей и ее соплеменникам прогнать того, в чье тело вселился дух. Он дал матери охотника древнюю стрелу, которой боятся духи.

Люди прогнали оборотня.

С тех пор прошло много, очень много лет, но беспризорный дух все еще блуждает по тайге.

Он ходит то в виде охотника, то в виде собаки – такой, какую ты видел. Собаки с тремя глазами.

Он ищет новое тело, в котором может поселиться. Молодое, крепкое тело.

Прежнее его тело состарилось и износилось…

Все, кто живет в тайге, знают про этого беспризорного духа и не подпускают его к своим домам и к своим кострам.

И мы не подпустим его…

С этими словами старик достал из кисета, спрятанного под одеждой, щепотку какой-то сухой травы и бросил ее в костер.

Костер вспыхнул ярче и выпустил в ночное небо сноп зеленых мерцающих искр.

В воздухе запахло чем-то странным, незнакомым – ночным лесом, блуждающими болотными огнями, цветами, распускающимися на одну ночь в глубине леса.

Старый охотник забормотал непонятные слова на древнем, могучем языке.

Потом он закрыл глаза и запел, не открывая рта, запел тем удивительным горловым пением, каким владеют немногие шаманы и кайчи – те, кто умеет разговаривать со звездами.

Волшебный голос поднялся над тайгой и поплыл в небо.

Казалось, не старый человек поет – а поют сами звезды, сама таежная ночь…

И тут же в зарослях раздался злобный и жалобный вой, и ветви затрещали, показывая путь убегающего существа…

– Песня звезд прогнала беспризорного духа. Сегодня он нас больше не побеспокоит…

Ксения, ухоженная блондинка с кукольным лицом, припарковала машину на стоянке возле Лазаревской клинической больницы и вошла в приемный покой.

В этой больнице отчетливо ощущался запах больших, вернее, очень больших денег.

На стоянке перед больницей стояли машины самых дорогих марок, перед входом был тщательно ухоженный цветник и били в небо струи фонтана.

В холле посреди приемного покоя красовалась абстрактная скульптура, изображающая нечто непонятное, но наверняка безумно дорогое.

Сам холл был отделан искусственным мрамором и деревом ценных сортов, по стенам были развешаны яркие абстрактные же картины и гравюры.

Здесь же перед хромированным турникетом сидел охранник – не пожилой пузатый отставник в черной униформе, а подтянутый мужчина средних лет в приличном темном костюме, с пронзительным взглядом профессионала.

Холл был пуст, поскольку время вечернее, врачи все ушли и посетители тоже. Ксения же страшно замешкалась в салоне красоты, мастер Серж отчего-то перенес ее время на два часа позже. Она была недовольна, но возражать не могла – к Сержу записываются за три-четыре месяца, к нему и ночью прибегут, если время освободится. Так что пришлось задержаться.

Ксения с независимым видом подошла к охраннику и не терпящим возражения тоном произнесла:

– Я хочу навестить Петра Степановича Канюкова.

Однако ее внешность и интонация не произвели впечатления на охранника. Он видел и не таких. Оценивающе взглянув на Ксению, он проговорил:

– Ваш пропуск, пожалуйста.

– Что? – Ксения изобразила удивление.

– Вход в больницу только по пропускам. Получить его можно в справочном.

Слева от турникета было окошечко справочной. В этой больнице даже вечером там находилась дежурная.

Ксения подошла к окошечку, высокомерно взглянула на дежурную и проговорила:

– К вам поступил Петр Степанович Канюков. Я хочу его навестить. Выпишите мне пропуск.

– Ваши документы, пожалуйста, – бесцветным голосом отозвалась девушка.

– Что?! – фыркнула Ксения. – Это что, режимный объект? Хранилище золотого запаса?

– У нас строгие правила. Из соображений безопасности вход в клинику только по документам. Я не могу выдать вам электронный бейдж без документов.

Ксения беззвучно выругалась, однако полезла в сумочку и протянула дежурной автомобильные права:

– Ну вот мои документы! Довольна?

– Кем вы ему приходитесь? – тем же бесцветным голосом процедила дежурная.

– Что?! А тебе какое дело?

– Вам, – бросила девушка.

– Что?!

– Не тебе, а вам!

– Ну ты даешь! Ну хорошо, какое вам дело, кем я ему прихожусь? Может, я за него замуж выйду!

– Вот когда выйдете, тогда и приходите. Тогда пожалуйста. Я могу выписать пропуск только близким родственникам. Или тем, кого внес в список сам пациент. Тем более сейчас, в неурочное время. Вы вообще в курсе, что сейчас вечер, нельзя беспокоить больных?

– Я должна быть в списке!

– Вас там нет.

– Блин! Ну у вас и порядки!

Кипя от возмущения, Ксения отошла от окошка справочной и снова подошла к турникету.

Охранник взглянул на нее:

– Получили пропуск?

Ксения в ответ невнятно выругалась.

– Понятно!..

В это время из больничного коридора появилась молодая женщина с забранными в хвост русыми волосами. Рядом с ней шел телохранитель Петра Канюкова.

Ксения мысленно отнесла эту бабу к категории «мымра обыкновенная», однако, приглядевшись, с изумлением узнала в ней ту девицу, которая крутилась вокруг раненого Пети на приеме в Таврическом дворце. Только там, во дворце, она была в приличном костюме, с макияжем и неплохо уложенными волосами.

Надо же! И тут она успела!

Ксения быстро и незаметно достала из сумочки свой телефон, сфотографировала мымру, проводила ее полным ненависти взглядом и прошипела, покосившись на охранника:

– Интересно… эту вот селедку сушеную почему-то пропустили, а меня нет!

– Это не селедка, – невозмутимо ответил охранник. – Это врач, хирург из Варфоломеевской больницы. Она приезжала на консультацию. На консилиум.

– Знаю я, какой она врач! – прошипела Ксения, но все же покинула приемный покой.

Спрятавшись за колонну, она увидела, как телохранитель посадил мымру в машину, предупредительно открыв перед ней дверцу. Надо же, а перед ней этот грубиян так не расстилается!

– В больницу? – услышала Ксения вопрос телохранителя.

– Нет, домой…

Ответа Ксения не расслышала, от злости у нее заложило уши. Надо же, до дому ее везет! Ага, врач, на консультацию, знаем мы, какие у нее консультации! Просто совершенно внаглую ее, Ксению, хотят лишить ее законного места! Ну, почти законного. Еще немного, и Петр бы сделал ей предложение, она так старалась, чтобы это случилось поскорее. Но тщательно следила, чтобы не перегибать палку. Нет, так просто он от нее не избавится.

Ксения глубоко вздохнула. Дождавшись, когда они отъедут, она бегом бросилась к своей машине.

У нее появились кое-какие идеи. Она должна все выяснить про эту бабу. Ксения внимательно следила за едущей впереди машиной, стараясь, однако, не ехать к ней впритык. Машинка у нее заметная, дорогая.

Вот машина впереди встала на красный свет, потом, едва включился зеленый, рванула вперед и тут же свернула в малозаметный переулок. Ксения замешкалась на перекрестке, потом снова стал красный, так что, когда она повернула, машины и след простыл. Она проехала еще немного и поняла, что ее провели. Этот тип не так прост, а она все время про это забывает. Разумеется, он увидел ее приметную машинку. Ладно, кто это говорил, что нужно идти другим путем?

Ксения знает, что эта мымра работает в Варфоломеевской больнице, вот туда и нужно ехать.

В Варфоломеевской больнице все было куда проще: были машины на стоянке, и охранник перед входом был как раз такой, как ожидала Ксения, – немолодой, пузатый, с двойным подбородком, в едва сходящейся на животе униформе.

Ксения прошла мимо него как мимо пустого места, вошла в приемный покой, где вообще не было никакой охраны, только изредка проезжали машины скорой помощи, прошла длинным коридором, где ужасно пахло дезинфекцией и подгорелой капустой, вошла в больничный холл и поймала за пуговицу халата проходившую мимо медсестру.

– Что вам нужно, девушка? – осведомилась медсестра, пытаясь вырваться. – Как вы вообще здесь оказались в такое время?

Ксения молча протянула ей крупную купюру, пошуршав ею для большей убедительности.

Женщина неуловимым движением отправила купюру в карман халата, лицо ее приобрело подобострастное выражение, и она проговорила медовым голосом:

– Я вам чем-нибудь могу помочь?

– Можешь… можете. Вы знаете эту… личность? Она здесь работает? – и Ксения показала медсестре фото на телефоне.

– Знаю, отлично знаю! – ответила та, преданно заглядывая в глаза Ксении. – Работает! Это Алевтина Васильевна Кочетова, врач хирургического отделения.

– Врач хирургического… – вполголоса повторила за ней Ксения.

Она снова вышла на улицу и на этот раз направилась к пузатому охраннику, что сидел перед шлагбаумом стоянки машин.

Тот при виде такой роскошной женщины чрезвычайно оживился, попытался подтянуть внушительный живот и залихватски подкрутил несуществующие усы.

Ксения подумала, что ему не понадобится даже материальный стимул, однако для верности повторила трюк с купюрой.

Охранник радостно заглотил наживку и попытался вытянуться в струнку, что было непросто с учетом его живота.

– Чем могу? – проговорил он, пожирая красавицу глазами.

– Можешь, можешь! – снисходительно ответила Ксения. – Здесь ставит машину Алевтина Васильевна Кочетова?

– А я так не могу сказать. Я ихние фамилии не запоминаю. Но которые с хирургического ставят машины вон там, слева.

– Ну а по фотографии узнаешь? – Ксения показала охраннику фотографию в своем телефоне.

– А, эту знаю! У нее синяя «Тойота», когда дежурство, раньше всех приезжает.

– А раньше – это когда?

– Ну, так-то у них дежурство начинается в девять, но эта, что у вас в телефоне, непременно к половине девятого приезжает, а то и раньше, очень ответственная докторша.

– К половине девятого? – протянула Ксения. – А когда у нее дежурство заканчивается?

– А вот это когда как. Она часто задерживается.

– А когда у нее будет дежурство?

– Сегодня вроде дежурства не было, значит, завтра должна приехать пораньше.

Ксения поблагодарила разговорчивого охранника, наградила его на прощание лучезарной улыбкой (мало ли, он ей еще пригодится) и поехала домой.

Она узнала все, что хотела, теперь нужно было придумать, что с этими знаниями делать.

Год назад Ксения сделала самую большую ставку в своей жизни. Она поставила все, что имела – молодость и красоту, – на Петра Канюкова.

Теперь она никак не могла проиграть. Не могла допустить, чтобы Петра увели прямо из-под ее носа.

Кстати, ее нос тоже был частью ставки.

От рождения нос у Ксении был великоват и неправильной формы, поэтому два года назад она сделала ринопластику, потратив на нее все свои небольшие сбережения…

Короче, она все поставила на Петра, и вот теперь возле него увивается эта мелкая дрянь… эта жалкая докторица…

Эта мерзкая личность неожиданно возникла на горизонте во время приема в Таврическом дворце.

Интересно, на что она рассчитывает?

Ведь у нее ни рожи ни кожи!

Еще во дворце она была более-менее прилично одета и причесана, а сегодня, когда Ксения увидела ее в Лазаревской больнице, это была просто бледная моль!

Но никогда нельзя недооценивать соперниц!

Ксения буквально тряслась от ненависти.

Ей хотелось уничтожить, раздавить эту бледную медицинскую дрянь… стереть ее в порошок!..

Что ж, теперь она знает, что соперницу можно подкараулить возле больницы, где она работает.

Правда, была одна проблема.

Заканчивает работу она в разное время, значит, ловить ее нужно перед началом смены…

Но это значит – ей нужно приехать к больнице в половине девятого. А то и раньше, сказал охранник, эта мымра, эта кикимора болотная – очень ответственная, может и на час раньше приехать. То есть в половине восьмого утра!

Тогда во сколько же придется встать? Ведь нужно еще принять хотя бы душ, выпить чашку кофе, иначе она, Ксения, просто не человек.

Что же, нужно встать в шесть утра?!

Для Ксении это, можно сказать, глубокая ночь.

Но расправиться с соперницей – это святое… это важнее даже, чем выспаться!

Расправиться с ней – это значит отстоять свое светлое будущее. Это, конечно, очень важно. Но это не только важно. Это еще и чрезвычайно приятно. Нет ничего слаще мести…

Перед Ксенией предстали яркие, выразительные картины жестокой расправы.

Она воображала, как плеснет в лицо этой жалкой личности серной кислотой. Такое она видела в каком-то фильме.

От кислоты лицо мерзавки покроется страшными кровавыми волдырями, она завопит от невыносимой боли…

Приятно, конечно, но у этого вида расправы имеются свои большие минусы.

Начать с того, что кислота может случайно попасть на руки или, страшно подумать, на лицо самой Ксении…

Кроме того, она понятия не имела, где эту кислоту берут. В том фильме это как-то осталось за кадром.

Значит, этот метод отпадает…

А если просто отколотить эту заразу? Не получится, она вон какая жилистая, может и сдачи дать. Сама Ксения, конечно, занималась йогой, пилатесом и еще много чем, но вряд ли это поможет в драке.

В конце концов Ксения решила не обдумывать свои действия, не разрабатывать заранее подробный план, а положиться на импровизацию, на пылающие в груди чувства, действовать экспромтом. Импровизацию она считала своей сильной стороной.

Нужно подкараулить эту мерзавку возле больницы, а там уж как пойдет!

Она представила, как налетит на нее коршуном, как вцепится в волосы этой жалкой докторишки, расцарапает в кровь ее бледное, тусклое лицо и все ей выскажет…

В каком это мультфильме слон сказал, что наше оружие – внезапность? Очень верная мысль.

Полные ненависти и презрения слова уже переполняли Ксению, уже вертелись на ее языке.

Она все, все ей выложит!

Да что она о себе возомнила, если посмела встать на пути у нее, у Ксении? Кем она себя вообразила? Ксения сотрет ее в порошок! Затопчет ее, смешает с грязью! Она подключит все свои связи, все свои знакомства, чтобы уничтожить эту бледную медицинскую моль!

Ее вышвырнут из больницы! Ее больше никуда не возьмут! Разве что уборщицей… Или санитаркой!

Она будет мыть полы!

Ксения в красках представила эту картину – представила, как жалкая врачиха ползает на четвереньках, возя тряпкой по грязному полу, и локтем вытирает сползающие по щекам грязные слезы…

От такого зрелища, пусть всего лишь воображаемого, ей сразу полегчало.

Дело было за малым – нужно только рано встать и подкараулить врачиху около больницы…

Высокий сутулый человек с бледным нездоровым лицом в трехдневной щетине медленно брел по улице.

Он дышал тяжело, сердце его билось неровно, с мучительными перебоями.

Силы его снова подходили к концу.

Жизненной энергии, выпитой из случайного прохожего, хватало теперь ненадолго, и с каждым разом – все меньше и меньше. Скоро это вообще перестанет ему помогать.

Ему непременно нужно переродиться, перейти в новое, молодое и сильное, тело. А это невозможно без священного амулета, без Клыка, принесенного из Нижнего мира. А Клык он давно потерял!..

Чутье вело его по следу той женщины, у которой волей судьбы оказался этот заветный предмет.

Впереди показались светлые больничные корпуса.

Та самая больница, куда он попал, когда изношенное тело отказалось его слушаться. Та самая больница, где он первый раз почувствовал присутствие той женщины.

Чутье говорило ему, что здесь она бывает очень часто.

Значит, здесь и нужно ее караулить…

Высокий сутулый человек прошел через ворота, подошел к больничному корпусу.

Сбоку от главного входа была автомобильная стоянка.

Та женщина ездит на машине, значит, она непременно здесь появится… Он уже поймал ее как-то здесь, усадил в машину и велел ехать к ней домой. Потому что он знает, что Клык она прячет дома. Но он не может просто украсть его.

О, если бы это было возможно! Он бы сломал все двери, он бы перерыл всю ее квартиру от пола до потолка, он бы заглянул в каждую щелочку, он бы разломал каждый ящик, он бы разорвал каждую картонную коробку!

Но нельзя. Потому что это ничего не даст. Нужно, чтобы она сама, по собственной воле отдала ему Клык.

В противном случае у него не выйдет никакого перерождения. И тело, это больное тело, откажет окончательно.

А этого нельзя допустить, потому что у него есть одно дело. Ему обещали деньги, много денег, если он кое-что сделает. Но об этом после, сейчас надо беречь силы.

Неподалеку от стоянки прохаживался пузатый мужик в черной униформе охранника.

Сутулый человек неприязненно взглянул на него.

Ему сейчас совсем не нужен свидетель…

Он прикрыл глаза, забормотал вполголоса.

Сил у него было совсем мало, но заклинание сработало.

Из бокового входа больницы вышел немолодой одутловатый санитар в несвежем халате. Сутулый человек почувствовал идущий от него едва уловимый запах смерти и понял, что этот человек работает в больничном морге.

Санитар подошел к охраннику и что-то ему негромко сказал.

Охранник оживился, воровато огляделся по сторонам, и оба куда-то ушли.

Сутулый человек незаметно подобрался к стоянке.

В это время туда подъехала яркая новенькая машина, из нее вышла молодая женщина с кукольным лицом. Глаза голубые и совершенно невыразительные, как пуговицы, нос слишком правильный, такие куклам делают.

Она закрыла машину, огляделась по сторонам, но не пошла в больницу, а притаилась за будкой охранника.

Сутулый человек понял, что эта женщина, как и он сам, кого-то здесь караулит. И хочет остаться незаметной, ага, на такой-то машине, смех прямо!

Но, так или иначе, это его никак не устраивало.

Он подумал, что можно еще раз воспользоваться отвлекающим заклинанием, но потом решил поступить иначе.

Однако ему срочно нужно пополнить запасы жизненной энергии, чтобы довести до конца свое дело.

А у этой кукольной блондинки с жизненной энергией полный порядок. Она буквально излучает ее! Вполне хватит на двоих! Почему бы не воспользоваться таким удобным случаем?

Он отдышался и побрел к блондинке. Для того чтобы выпить часть ее энергии, нужно подобраться к ней как можно ближе…

Когда их разделяло не больше десяти шагов, он осторожно вытащил из кармана свой мобильный телефон и проговорил негромким вкрадчивым голосом:

– Девушка, это не вы телефончик потеряли?

Он надеялся, что блондинка подпустит его ближе, чтобы рассмотреть телефон, или полезет в сумочку, чтобы проверить свой собственный телефон, и тем самым у него будет несколько секунд для того, чтобы подобраться еще ближе и захватить ее сознание, подчинить его и высосать часть жизненной силы.

Но девица отреагировала совсем не так, как он ожидал.

Ее кукольное личико уродливо перекосилось и побагровело.

Повернувшись к сутулому незнакомцу, она выпалила визгливым, истеричным голосом:

– Да ты что несешь, пьянь подзаборная?

Чтобы я ходила с таким старьем? Да мне к такому допотопному телефону и прикоснуться-то противно! За кого ты меня принимаешь? А ну проваливай немедленно, козел! Я сюда не для того приехала, чтобы с тобой разговаривать! Проваливай срочно!

С этими словами она замахнулась на него своей сумочкой.

И тут произошло то, чего никто не ожидал – ни блондинка с кукольным личиком, ни сам сутулый мужчина.

Под влиянием исходящей от блондинки агрессии сутулый мужчина потерял контроль над своими чувствами. В нем закипела собственная агрессия – и он обратился.

Собственно, он исчез, как будто его и не было, – а на том месте, где он только что стоял, появилась большая косматая серо-рыжая собака с кровоточащей раной во лбу, напоминающей третий глаз. Глаз, горящий ненавистью.

Собака грозно зарычала, оскалилась, обнажив огромные желтоватые клыки.

Блондинка вскрикнула и попятилась.

Однако ненависть и злоба все еще переполняли ее, и эти чувства передались страшному зверю.

Собака злобно взлаяла и бросилась на блондинку.

Та оглушительно завизжала, безуспешно попыталась увернуться, попыталась защитить от собаки самое дорогое – свое кукольное личико…

Но было уже поздно.

Страшные клыки сомкнулись на горле блондинки… в горле что-то хрустнуло…

– Никак кто-то кричал, – проговорил охранник, допив последние капли из стакана.

– Да кто здесь может кричать? – ответил, махнув рукой, его приятель, санитар из морга. – Это же не стадион… тем более время раннее… давай еще по двадцать грамм и приступим к исполнению своих должностных обязанностей!

Работа в морге была трудной и неприятной, но у нее был один большой плюс – там был доступ к отличному медицинскому спирту.

– Нет, все же надо проверить! – озабоченно протянул охранник. – Я же как-никак при исполнении… это у тебя клиенты тихие, никаких от них неприятностей, а у меня на парковке всякие случаи бывают. То парковочное место не поделят, то заденут чужую машину… а отвечать кому приходится? Известное дело – мне!

– Ну смотри… если так, я тебя не держу…

Охранник приковылял на парковку и огляделся.

На первый взгляд все здесь было как обычно, тихо и спокойно.

На всякий случай охранник прошел до дальнего конца парковки.

Там стояла яркая красивая дамская машина.

На такой точно машине вчера приезжала красотка с фарфоровым кукольным личиком…

При воспоминании об этой красотке охранник мечтательно вздохнул.

И тут он заметил, что из-за дамской машины вытекает по асфальту какая-то темная жидкость.

В первый момент он подумал, что у машины поврежден бензопровод и вытекает горючее. А это, конечно, непорядок. Хотя странно, машинка-то новая и вон какая ухоженная.

Однако темная жидкость на асфальте не пахла бензином.

Пахла она чем-то другим, и это охраннику очень не понравилось…

Он шагнул вперед, заглянул за машину…

И у него засосало под ложечкой.

На асфальте за машиной лежала, раскинув руки, та самая вчерашняя красотка.

На лице ее играла странная, чересчур широкая улыбка…

Охранник наклонился над ней и нерешительно проговорил:

– Девушка, вам плохо?

Но тут он увидел, что то, что он принял за улыбку, – это вовсе не улыбка, а кривая рана на горле, и именно из нее вытекает темная жидкость, растекающаяся по асфальту…

В следующий момент охранник понял, что его ждут большие неприятности. Да что там неприятности, полный кошмар его ждет. Плюс увольнение с работы.

С утра у Алевтины не было операций или обходов, поэтому она отпросилась у зав отделением на пару часов, чтобы забрать наконец со штрафной стоянки свою машину. Пришлось еще ждать почти час, пока эти уроды там возились.

Она подъехала к больничной парковке, но въехать на нее не удалось.

Перед въездом на парковку стоял охранник.

Лицо у него было какое-то опрокинутое, глаза бегали, двойной подбородок трясся как желе.

– Сюда нельзя! – проговорил он непослушными губами, недвусмысленными жестами подтвердив свои слова.

– Что значит – нельзя? – переспросила Алевтина. – Я на работу приехала! Мне ждать некогда! У меня важная операция через полчаса!

– Ничего не знаю, а только сюда нельзя! По причине чрезвычайного происшествия…

– Какое еще происшествие? Да говорите толком!

– Мне говорить не велено, а только женщину загрызли! – ответил охранник, таинственно понизив голос.

– Что? – переспросила Алевтина, подумав, что ослышалась. – Что вы сказали?

От охранника несло спиртным, она подумала, что он пьян и несет чушь.

– Что есть, то и сказал! Загрызли женщину, насмерть загрызли! – теперь охранник говорил бодрее, было видно, что ему нравится сообщать такие вещи.

– Как это загрызли? Кто загрыз?

– Конкретно сказать не могу, а только думаю, что бродячие собаки. Кто же еще? А насчет того, где вам машину поставить, это вы уж сами как-нибудь придумайте…

Алевтина, потрясенная услышанным и не поверившая до конца охраннику, с трудом нашла неподалеку место, чтобы поставить машину, и снова вернулась к больнице, на этот раз пешком.

Около парковки царила нездоровая суета.

Там столпились и врачи, и полицейские, и какие-то вовсе посторонние люди. Увидев знакомого врача, Алевтина спросила:

– Что здесь случилось?

– Черт знает что! – ответил тот и махнул рукой.

– А конкретно?

– Конкретно – просто слов нет! Одни буквы остались. Я думал, такого не бывает!

Не дождавшись более осмысленного ответа, Алевтина протиснулась вперед и заглянула на парковку.

Там, на асфальте, посреди лужи крови, лежала та самая кукольная блондинка, которая сопровождала Петра Канюкова на приеме в Таврическом дворце.

Только теперь от ее гламурной кукольной внешности почти ничего не осталось.

Горло ее было буквально разорвано, одежда залита кровью, светлые волосы потемнели от той же крови…

Алевтина пошатнулась, все поплыло перед ее глазами, и кто-то поддержал ее твердой рукой. Она подняла глаза и с изумлением увидела перед собой Игоря Журавлева.

– Что вы тут делаете? Кто вас пустил? – слова вырвались помимо ее желания, только потом она осознала, что была слишком резка, а ведь он только что не дал ей упасть.

– Я вам звонил, вы не отвечаете…

– Ах да… – Алевтина вспомнила, что были какие-то звонки, ей некогда было проверять.

Она не знала, что Айлана оказалась плохим гипнотизером, что ее внушения хватило Журавлеву только на один вечер.

Потом он пришел в себя и все вспомнил – про Алевтину, про старинную бересту с непонятной надписью и про то, что они все четверо были в ресторане Прохора. Дальше в его воспоминаниях был полный провал, вот помнил, что стояла перед ним тарелка пельменей, – и все, как отрезало, дальше – полная тьма.

Журавлев пораскинул мозгами и сообразил, что все это – штучки Айланы. Слышал он уже все ее рассказы про бабку-шаманку, и было у него подозрение, что красавица нарочно наводит тень на плетень, проще говоря – интересничает. А Прохору нравится, что жена такая загадочная и таинственная. Но над близким другом такие эксперименты все же проводить нехорошо.

Игорь решил выяснить все на месте и поехал в ресторан. Уж там он прижмет эту красотку как следует, поговорит с ней серьезно.

В ресторане он застал обоих супругов в разгар самого настоящего семейного скандала. Прохор орал на жену так, что весь обслуживающий персонал от греха попрятался, хорошо, что дело было утром, ресторан закрыт.

Журавлева впустили по старой памяти.

– Не советую, – вполголоса сказал охранник у двери, – хозяин в гневе сам знаете какой буйный. Весь ресторан разнести может.

– Я все-таки попробую, – решился Журавлев, – у меня дело очень срочное.

Он не стал подслушивать у двери, а вошел сразу.

– О! – фальшиво обрадовался Прохор, был он весь красный, и волосы всклокочены. – Тебя только тут и не хватало!

– Что у вас происходит? – поинтересовался Игорь самым спокойным голосом.

– Да вот, устроила мне заботы! – Прохор полярным волком посмотрел на жену.

Айлана выглядела виноватой, но Журавлев подозревал, что это все женские штучки. На жалость бьет.

– Ты что, новости никогда не смотришь? – Прохор вздохнул и рассказал, что вчера случилось на приеме в Таврическом дворце и какую роль там сыграла его знакомая Алевтина.

– И теперь, естественно, будет расследование. Шутка ли – человека чуть не угробили на официальном приеме! Охрана, конечно, прошляпила, киллера с оружием пропустила, полетят головы. И кто все предотвратил? Какая-то посторонняя баба, – в сердцах продолжал Прохор. – Кто такая, откуда взялась на приеме, кто ее провел? Организаторам, конечно, нужно отмазаться, так что вцепятся они в эту Алевтину как бульдоги. А кто ее пригласил, кто ее в списки внес? Вот полюбуйся на эту… – Прохор в сердцах едва впихнул обратно готовое вырваться слово, уж очень гневно сверкнули глаза Айланы.

Теперь она не выглядела экзотической красавицей, а похожа была и вправду на настоящую сибирскую шаманку. Одень в соответствующую одежду, дай в руки настоящий бубен – да и пойдет дело. Заговорит, запляшет да и нашлет что-нибудь. В жабу там, или в крысу, или в летучую мышь не превратит, конечно, а к примеру, раннее облысение запросто наслать может. Или импотенцию.

Журавлев потряс головой, и наваждение прошло, перед ним стояла обычная женщина, и даже красота ее не была так заметна.

Впрочем, Айлана его мало волновала.

– Что с ней? – спросил он. – Что с Алевтиной?

Не дождавшись ответа, он набрал ее номер. Телефон не отвечал. Потом были длинные гудки.

– Зачем ты это сделала? – грозно спросил Журавлев. – Зачем вмешала ее в чужие разборки? Пускай бы этот Канюков сам со своими проблемами разбирался.

Айлана буркнула, что про Канюкова она ничего не знала, что Алевтина очень просилась на прием, сказала, что это вопрос жизни и смерти. Так и оказалось, а больше она ничего не знает.

«Знает, но не скажет», – понял Журавлев, снова набрал номер Алевтины и снова не получил ответа.

– Если бы ты не приперся сюда с этими заклинаниями… – начала Айлана, – вот так вот просто принес такое…

– Иди уж отсюда! – вступил Прохор. – Теперь у всех неприятности будут!

– Вот я все звонил вам, вы не отвечаете, и я пришел в больницу, а тут… – заговорил Журавлев.

– Да уж…

– Алевтина! – он вдруг схватил ее за руку. – То, что вы делаете, очень опасно! Вы влезли во что-то такое… такое…

– А то я не знаю! – огрызнулась она. – И влезла я в это не сейчас, а гораздо раньше.

Она хотела сказать, что тогда, двадцать лет назад, ее никто не спрашивал, просто попался на ее пути тот утопленник, с него все и началось. Но поняла, что сейчас не время затевать долгий рассказ.

– Алевтина… Аля, вы должны мне все рассказать!

– Зачем? – завелась было Алевтина, но увидела очень близко его глаза и поняла вдруг, что он и правда за нее переживает. Причем именно за нее, за ее жизнь и здоровье. И волнуется, как бы именно с ней не случилось чего плохого.

Это было так странно. Раньше никто за нее не переживал. Никто не волновался.

Она посмотрела более внимательно. Точно, его не интересуют никакие заклинания, он боится за нее. Хотя и не знает всего.

И тут она почувствовала, что если и может кому-то рассказать все без утайки, то только ему – вот этому несуразному, похожему на колодезный журавль долговязому мужчине, который удивительно соответствует своей фамилии.

Но тут взгляд ее упал на тело несчастной Ксении.

– Игорь, мне надо идти! – она схватила его за руку. – Но мы обязательно увидимся! Я вам позвоню, как только смогу!

Журавлев успел только пробормотать ей вслед, чтобы она была осторожной.

Этим утром Петр Канюков вызвал к себе телохранителя.

Тот сел рядом с кроватью и в ожидании смотрел на шефа.

Канюков выглядел намного бодрее, чем накануне, видимо, сильный организм постепенно справлялся с последствиями ранения.

– Я вот тут думал, – начал Канюков медленно, – я думал, зачем Варнавины хотят меня убить. Ведь в случае моей смерти они ничего не выиграют. То есть, конечно, будет суд, но надо ждать полгода, пока наследники объявятся… Дело это долгое, и не факт, что может выгореть.

Телохранитель молчал.

Если у него и были какие-то мысли на этот счет, он не спешил их выкладывать, потому что знал: Канюков, как всякий начальник, признавал верными и заслуживающими внимания только свои собственные мысли и соображения.

Канюков продолжил:

– Чтобы узнать, что задумали Варнавины, и разрушить их планы, нужно заставить их раскрыться, заставить начать действовать. А как это сделать?

– Как? – спросил телохранитель. У него, опять-таки, были идеи, но он дал возможность шефу самому их высказать.

И тот высказал их после небольшой драматической паузы.

– Я должен умереть.

– Что?! – такого поворота телохранитель не ожидал. – То есть как – умереть?! Я этого не могу допустить…

– Не в самом деле, конечно. Мне жизнь еще не надоела. Мы должны имитировать мою смерть, так, чтобы Варнавины в нее поверили и начали осуществлять свой план.

– А, если так, тогда я за… план разумный.

– Надо только придумать, как привести этот план в исполнение. А вот это уже твоя работа…

Телохранитель задумался.

– Нам понадобится помощь врачей…

– Мы не можем посвятить в план посторонних людей. Чем больше людей будет о нем знать, тем труднее будет сохранить его в тайне. Ты сам это понимаешь…

В это время в палату заглянула дежурная сестричка.

– Там пришла женщина, Алевтина Кочетова, – проговорила она. – Она просит пропустить ее к вам. Что ей ответить?

Канюков переглянулся с телохранителем.

– На ловца и зверь! – оживился телохранитель. – Она же врач.

– Да, пропустите ее! – проговорил Канюков.

Через несколько минут в палату вошла Алевтина.

Она выглядела возбужденной и расстроенной.

– Я должна вам кое-что сказать, – обратилась она к Канюкову. – Вы мне, конечно, можете не поверить…

Алевтина сделала паузу, подбирая слова.

Канюков поторопил ее:

– Говорите уж, раз должны!

Алевтина выложила, словно бросилась в ледяную воду:

– Я видела вашего брата.

– Ну да, вы мне об этом уже рассказывали. Рассказывали, как много лет назад…

– Нет, не тогда! Я видела его теперь, несколько дней назад. И видела его неоднократно.

– Но этого не может быть! Вы же сами видели его труп… тогда, двадцать лет назад, вы констатировали смерть…

– Я понимаю, что это звучит дико, невероятно, но я его действительно видела. Я не могу ошибиться. У меня очень хорошая память на лица. Сначала я увидела его в нашей больнице, он лежал в палате под фамилией Конюхов… согласитесь, что это похоже на вашу фамилию. Канюков и Конюхов – очень похоже. К тому же и инициалы у него были такие же, как у вашего брата. Но это не главное, главное – внешнее сходство. Я сама с трудом в это поверила… Но я запомнила его лицо на всю жизнь, потому что… – тут она остановилась, но Канюков спросил:

– Что, он и сейчас в больнице?

– Нет, он исчез, убежал. Причем напал на женщину… медсестру, которая дежурила в камере хранения. Но после этого я видела его еще несколько раз…

Тут в разговор вмешался телохранитель:

– Одну минуточку! Почему вы только сейчас об этом решили рассказать?

– Почему? – Алевтина повернулась к телохранителю. – Потому что сегодня… совсем недавно… около той больницы, где я работаю, убили Ксению. Ту девушку, которая была в Таврическом дворце… которая была там с вами…

– Ксению убили?! – воскликнул Канюков. – Правда?!

Он побледнел.

Видно было, что неожиданное известие причинило ему не то чтобы боль, но несколько неприятных мгновений.

– Правда, – кивнула Алевтина. – Очень жестоко. Простите, что вывалила это на вас…

– Какого черта она делала в вашей больнице? Что ей там было надо?

– Я не знаю, я с ней не говорила…

– Она вчера вечером была здесь, – вступил телохранитель, – пыталась пройти к вам, но ее не пустили по вашему распоряжению.

– Ну да, еще не хватало слушать тут ее квохтанье! – тут до Канюкова, очевидно, дошло, что он говорит о покойнице, и он замолчал, поморщившись.

А Алевтина вспомнила, какими глазами смотрела на нее Ксения в Таврическом дворце, и сообразила, что она видела ее вчера, когда они с телохранителем выходили от Канюкова. Глупая девчонка просто приревновала и решила за Алевтиной проследить. Или как-то ей напакостить. А получилось, что нарвалась на этого монстра. И все равно, не заслужила она такой смерти. Никто ее не заслуживает.

– Но какое отношение это имеет к моему брату? – похоже, что Канюков уже выбросил Ксению из головы и своей жизни.

– Я вам скажу какое. Ваш брат… мне кажется, он обезумел. Поверьте мне, я врач, и я заметила в нем явные признаки опасного помешательства. Он напал на ту медсестру, и еще… он преследовал меня, пытался похитить… скорее всего, это он убил Ксению.

Алевтина не стала рассказывать о странной, мистической сцене, которая произошла в доме старика Сигельдеича, потому что и сама в нее не вполне верила, а уж Канюков после такого рассказа точно принял бы ее саму за ненормальную.

Тем более что он и сейчас слушал ее с недоверием.

И тут снова подал голос телохранитель.

– А ведь это многое объясняет!

– О чем ты? – спросил Канюков.

– О том, о чем мы говорили несколько минут назад. – Он выразительно взглянул на Алевтину, снова перевел взгляд на своего шефа. – Могу я говорить при ней? Мы ведь с вами как раз говорили, что нам нужна помощь врача.

Канюков на мгновение задумался, потом кивнул:

– Ладно, расскажем… только, Алевтина, вы должны пообещать, что то, что вы услышите, не покинет стены этой палаты.

– Да я вообще не болтлива. – Она пожала плечами, давая понять, что чужие секреты ей без надобности.

Канюков смотрел на нее испытующе, видимо, решаясь на важный разговор:

– Так вот… вы знаете, что меня пытались убить…

– Еще бы мне этого не знать!

– Да, конечно. Но мы, кажется, догадались о причине этого покушения. В Сибири есть перспективный участок, на котором найдены алмазы. Этот участок принадлежит нам с братом. И есть некие люди, которые очень хотят этот участок заполучить.

– Вы про это уже говорили…

– Да, я помню. Так вот, если допустить, что мой брат каким-то непостижимым способом выжил… или они нашли его двойника, которого хотят выдать за меня, то понятно, что им очень выгодна моя смерть.

Не буду нагружать вас юридическими тонкостями, но в случае моей смерти перспективный участок перейдет к брату. И если брат – или тот человек, которого они хотят выдать за моего брата, – находится в их руках, то…

Канюков не договорил фразу, но Алевтина его и так прекрасно поняла.

– Что же вы хотите предпринять?

– Я хочу разыграть свою смерть. Это заставит моих врагов быстро раскрыться, и все станет ясно.

Вы, как врач, можете мне помочь, и я надеюсь, что вы ничего не расскажете посторонним.

– Уж в этом вы можете быть уверены!

– Тогда давайте обсудим наши действия…

Канюков закашлялся и прижал руку к ране. Алевтина опытными руками ощупала его, потом подала стакан воды.

– Ничего, это пройдет, только не делайте резких движений.

Сама она в это время спрашивала себя: не совершает ли она огромную ошибку? Ведь то, что предлагает ей Канюков, достаточно опасно. И вообще противозаконно. И почему она должна ему помогать?

Ну, отвести пулю, спасти от смерти – это еще ладно. Но дать себя вовлечь в какие-то криминальные разборки – это уже перебор.

С другой стороны, ясно, что все, что с ней случается в последнее время, взаимосвязано, и если Канюков увидит своего брата, то пускай попробует с ним разобраться. По крайней мере, он поверит ей, а то посматривает с подозрением.

– Вы слушаете? – Канюков выглядел бодрее. – Я могу начинать?

Обсуждение плана заняло около часа.

После этого Алевтина сделала два звонка – сначала знакомому врачу скорой помощи Борису Малинину, затем – в морг Варфоломеевской больницы.

В тот же день к вечеру Петр Канюков сообщил своему лечащему врачу, что чувствует себя гораздо лучше и хочет выписаться домой.

Врач не стал спорить, Канюкова в кресле вывезли из больницы, он пересел в машину, и верный телохранитель повез его домой.

По некой случайности их путь пролегал мимо Варфоломеевской больницы – той самой, где работала Алевтина Кочетова.

Телохранитель, он же по совместительству шофер, остановил машину и посмотрел на шефа:

– Что-то, Петр Степанович, мне ваше лицо не нравится. Как вы себя чувствуете?

– И правда, что-то у меня сердце прихватило…

– Пожалуй, я позвоню в скорую.

Машина скорой помощи приехала удивительно быстро.

В ней, кроме водителя, была Алевтина. Должен был дежурить в этот день Борис Малинин, но он неожиданно заболел гриппом, и Алевтина подменила его неофициально, чтобы начальство не знало.

Канюков полулежал на заднем сиденье машины. Глаза его были полузакрыты.

Алевтина внимательно прослушала его сердце, переменилась в лице и проговорила:

– Подозреваю обширный инфаркт! Нужна срочная госпитализация! Едем в Варфоломеевскую больницу, она ближе всего!

С помощью водителя она перенесла больного в машину скорой помощи, однако машина не успела тронуться с места, как больной мучительно застонал.

Алевтина достала шприц, наполнила его какой-то бесцветной жидкостью и сделала инъекцию.

Однако после этой инъекции больной еще больше побледнел, глаза его закатились, и он перестал подавать признаки жизни.

– Мы его потеряли! – горестно проговорила Алевтина.

Она сделала еще один укол, но это не помогло.

К этому времени они уже подъехали к больнице, но Алевтина велела свернуть не к приемному покою, а к моргу.

– Все равно ему уже ничем не поможешь, так и так придется в морг везти. Там уже проведем вскрытие.

Дверь морга открыл немолодой санитар в несвежем халате, с маленькими воровато бегающими глазками.

– Клиента вам доставили, Анатолий Корнеевич! Везли в больницу, да не довезли – в дороге скончался! – сообщила Алевтина, вдвоем с телохранителем закатывая в морг носилки, на которых лежало тело, с головой накрытое простыней.

Водитель скорой уже уехал, не задавая вопросов, он был человек верный.

– Скончался так скончался. Доставили так доставили, – невозмутимо отозвался санитар. – Одним больше, одним меньше… а документики-то его где?

– Будут вам документики. Прямо сейчас и оформим.

Алевтина закрыла изнутри дверь морга и проговорила, пристально глядя на санитара:

– У тебя здесь наверняка найдется неопознанный труп.

– Что значит – неопознанный? – санитар изобразил искреннее возмущение. – У меня в морге все опознанные! У меня вообще полный порядок!

– Вот что, Корнеич, ты мне голову не морочь! – твердо сказала Алевтина. – Мне Александр Николаевич рассказывал про твои фокусы с неопознанными трупами.

– Какой такой Александр Николаевич? – забормотал санитар и замахал руками. – Не знаю такого! И вообще, он умер давно! Про покойника все можно придумать!

– Не зли меня! Если что – тебе мало не покажется… под серьезную статью попадешь!

– А ты кто такая, чтобы мне статьей грозить? – вызверился санитар. – Я тебя знать не знаю! Говорю же, со жмуриками у меня полный порядок! А если покойник что рассказывал – так он на то и покойник, что больше ничего не расскажет! Мои клиенты, они неразговорчивые…

– Покойник, может, и не расскажет, но Александр кое-что записал, и документы сохранил у меня, так что если что…

– А, так ты с ним… – санитар широко открыл рот, в горле у него забулькало, как в засорившейся трубе.

– Да ты не переживай, Корнеич, – усмехнулась Алевтина. – Если мы с тобой договоримся, ничего тебе не будет.

– А чего надо-то?

– Еще раз спрашиваю – есть у тебя неопознанный мужской труп средних лет?

– Ну, если хорошенько поискать, может, и найдется… – неохотно буркнул санитар.

– А ты поищи, поищи!

Санитар, вздыхая, выкатил из холодильника раскладную каталку с трупом.

Алевтина откинула простыню, оценивающе взглянула на покойника и кивнула:

– Ладно, сойдет. Значит, так. Мы тебе вот этот труп только что на скорой привезли. Умер по дороге. Не спасли, как ни старались. Документы я сейчас оформлю.

– А ежели опознание?

– Не будет никакого опознания, не бойся. А если и будет – мы это берем на себя.

– Я беру на себя, – подтвердил телохранитель Канюкова, который до этого момента не вмешивался в разговор.

– Ну, если так… готовьте документы! Значит, вы его только что доставили…

– Вот еще что. У тебя здесь есть запасной выход?

– Как же без запасного выхода? Запасной выход в нашем деле всегда должен быть!

С этими словами санитар кивнул на неприметную дверцу в дальнем углу покойницкой.

– Ну спасибо… значит, повторяю, этот труп мы тебе только что доставили, – Алевтина кивнула на неопознанного покойника, – а этот мы забираем…

Телохранитель покатил каталку с неподвижным Канюковым к запасному выходу.

– Забирайте, – кивнул санитар. – У меня их много, одним больше, одним меньше, какая разница… и повторять мне ничего не нужно, я понятливый… – Он выразительно подмигнул телохранителю, принимая от него пачку денег.

А потом покатил неопознанного покойника обратно в морг, поменяв бирку на его ноге.

Телохранитель открыл неприметную дверцу, выкатил тележку из морга в длинный полутемный коридор. К нему тут же присоединилась Алевтина.

Она достала шприц, откинула простыню, сделала Канюкову еще одну инъекцию.

Лицо «покойника» порозовело, он шумно вздохнул, открыл глаза и огляделся.

– С возвращением в мир живых! – проговорила Алевтина. – Хотя… если у нас все получится, то вы как раз с этого момента принадлежите к иному миру.

– Я машину подгоню поближе, – сказал телохранитель. – Чтобы никто его не заметил.

– Карты сданы, – проговорил Канюков. – Игра начинается… большая игра…

– Куда его теперь? – тихонько спросила Алевтина у телохранителя.

– Есть у нас надежное место, – ответил тот, – адрес уж не скажу, не положено.

– Смотри, чтобы инфекция в рану не попала! – напутствовала их Алевтина, и машина тронулась.

– Слышала новости? – спросила Татьяна Мосина Алевтину, когда они закончили очередной обход. – Умер крупный бизнесмен, горнодобытчик Петр Канюков.

– А какое это к нам имеет отношение? – спросила Алевтина, стараясь сохранить невозмутимое лицо.

– Самое прямое. Его ведь по скорой в нашу больницу везли. Умер, правда, по дороге. Я считаю, это большая удача. Если бы он у нас в больнице умер, были бы большие неприятности…

«Хорошо, что, когда он у нас в реанимации лежал после операции, Танька в отпуске была, на море на неделю летала, – подумала Алевтина, – не то точно бы сообразила, что дело нечисто. Она мало того что все сплетни собирает, так еще и умеет их обобщать и анализировать. Интересно, зав отделением в курсе?»

Зав отделением если и был в курсе насчет Канюкова, то никак это не проявил. Очевидно, тоже порадовался, что в свое время разрешил перевезти Канюкова в другую больницу.

Больше никаких разговоров на эту тему Алевтина не слышала.

Геолог снова взглянул на компас.

Стрелка вела себя странно, она показывала то в одну сторону, то в другую.

Должно быть, где-то поблизости был выход железной руды…

Это следовало отметить на карте, но он уже второй день не знал, где находится.

Несколько дней назад он вышел из лагеря, чтобы осмотреть и отметить на карте перспективный участок.

Выходить поодиночке не полагалось, но его напарник заболел, а теплое время уходило, и нужно было непременно закончить съемку местности до холодов.

Первый день все было хорошо, он сделал уже большую часть работы, провел замеры и хотел вернуться в лагерь, но тут его компас словно взбесился.

Солнце, как назло, пряталось за облаками.

Геолог попробовал сориентироваться по обычным приметам – по лишайнику на деревьях, по муравейникам, по тому, как растут ветви на лиственницах, но все эти обычно надежные приметы указывали разные направления.

Он с трудом взобрался на высокую сосну, чтобы с нее оглядеть окрестности.

Добрался до самых высоких, предательски гнущихся ветвей, огляделся – но вокруг, насколько хватало глаз, была одинаковая тайга, без признаков человеческого жилья, без каких-то примет, по которым можно было найти дорогу к лагерю.

Геолог опустился на землю возле сосны.

Он знал, что в таком положении самое главное – не впадать в панику.

Пока еще не холодно, и в тайге всегда можно найти какое-нибудь пропитание.

Тем более что ружье у него есть.

Медведи ему не встречались, да если даже и встретится какой – осенью они сытые и незлые, а в крайнем случае можно отпугнуть его выстрелом…

И только он подумал про зверя, как среди деревьев мелькнуло серо-рыжее пятно.

По цвету шерсти это не медведь.

А волки в это время года не опасны…

Геолог пригляделся.

Среди деревьев показалась большая серо-рыжая собака.

Ну, это совсем хорошо.

Там, где собака, должны быть и люди!

Он призывно свистнул.

Собака побежала в его сторону.

Геолог пригляделся к ней.

Собака бежала, опустив голову, и смотрела на человека странным, опасным взглядом.

На лбу у нее была кровоточащая рана, напоминающая третий, кроваво-красный, глаз.

Геолог почувствовал беспокойство.

Ему не нравился взгляд этой собаки, не нравилась ее повадка… не бешеная ли она?

На всякий случай он перехватил ружье поудобнее, направил его на собаку.

И тут случилось что-то непонятное.

Геолог моргнул…

И когда он открыл глаза, на том месте, где только что была собака, оказался человек.

Это был пожилой эвен… или эвенк… или еще кто-то из коренных местных жителей.

– Извините, дедушка, – проговорил геолог с удивлением и облегчением. – Мне показалось, что тут была собака. А тут вы. Это очень хорошо, что я вас встретил. А то я заблудился, и компас у меня что-то не то показывает…

– Хорошо, что встретил! – отозвался старик, приветливо улыбаясь. – Очень хорошо! Я тебя давно искал!

– Меня? – удивленно переспросил геолог. – Почему именно меня?

– Потому что ты мне нужен. Мое тело совсем износилось, никуда не годится, менять его надо.

Геолог пригляделся к старику и увидел, что тот и правда дряхл, как замшелое, полусгнившее дерево.

– Менять? – повторил геолог странное слово. – Как это – менять?

– Очень просто, – старик смотрел на геолога пристально, не мигая. – Как сапоги меняют, когда они сносятся.

– Как сапоги? Но тело – это ведь не сапоги… его нельзя просто так поменять…

– Просто так – нельзя. А я и не говорю, что это просто.

– Что вы такое говорите, дедушка? – растерянно переспросил геолог. – Разве можно поменять тело?

– Что? – старик приложил руку к уху, как будто плохо расслышал слова. – Тело? Как можно поменять тело? Я говорил только про сапоги… мои сапоги совсем сносились, когда приду в свое становище, сделаю себе новые. А сейчас надо развести костер, погреться и заварить чай, чтобы были силы для долгой дороги…

Он быстро собрал валежник, разжег сухой мох, и через несколько минут на поляне пылал костер.

Еще через несколько минут в закопченном котелке закипела вода.

Старик бросил в котелок щепотку сухой травы из своего мешка, и над поляной поплыл странный, незнакомый, волнующий аромат.

Старик налил чай в кружку, протянул ее геологу:

– Пей, парень! Это хороший чай!

Тот пригубил.

Вкус у чая был какой-то странный, непривычный. И запах – от него пахло ночью, дымом и опасностью. Пахло чем-то диким, чужим, нечеловеческим.

– Что это за чай?

– Хороший чай! От него к тебе вернется сила! Ты будешь готов к пути, к долгому и далекому пути!

Геолог сделал еще глоток.

По его телу разлилось блаженное тепло, но силы не прибавилось – наоборот, у геолога закружилась голова, отяжелели руки и ноги, его стало клонить в сон.

– Странный какой чай… – тихо и неуверенно проговорил мужчина. – Никогда не пил такого…

– Хороший чай, хороший! – бормотал старик. – Конечно, ты никогда его не пил, кроме меня, его никто не умеет делать. Я собираю для него особые травы…

Костер начал понемногу угасать.

По углям пробегали живые жаркие язычки, они складывались в удивительные буквы, в слова древнего, непонятного языка…

Геолог перевел взгляд на старика.

Тот тоже удивительным образом изменился. Только что это был жалкий, тщедушный старик с беззубым ртом и впалой грудью. Но вот он надел косматую шапку из рысьего меха, накинул на плечи медвежью шкуру – непонятно как она помещалась в его дорожном мешке – и удивительно преобразился.

Глаза старика запылали как два угля, во всей его фигуре проявилась небывалая сила.

Теперь это был могучий шаман, посредник между миром людей и миром духов…

Старик ударил в бубен, и протяжный, унылый звук поплыл над поляной.

Он бил в бубен раз за разом, все быстрее и быстрее, и под эти удары он кружился вокруг угасающего костра в древнем могущественном танце…

Геолог встряхнул головой, пытаясь сбросить странные чары. Он взглянул на угасающий костер.

По углям пробегали живые жаркие язычки, складываясь в знаки древнего языка, доступного только исконным обитателям этой бескрайней тайги…

Эти знаки словно пытались открыть двери в иной мир…

И вот эти двери открылись!

Над поляной поплыл страшный, тоскливый вой – похожий на волчий… нет, на вой зимнего ветра в бескрайней тундре… в этом звуке сплелись голоса страшных духов, демонов, обитающих за границей нашего мира, мира людей…

Старик все бил в бубен, и в то же время он запел, не открывая рта.

Геолог как-то слышал такое пение – его называют горловым, это древнее искусство, пришедшее в наш мир через века, и им владеют немногие…

Старик пел древнюю песню, песню предков, песню духов, и при этом смотрел прямо в глаза геолога, прямо в его душу…

Под этим взглядом геолог, взрослый опытный мужчина, почувствовал себя маленьким испуганным ребенком, окруженным большим и опасным миром. Этот мир таил в себе множество опасностей, и только древняя песня, которую пел старик, только песня предков может защитить его от них…

Старик бил в бубен и кружился все быстрее и быстрее.

На шее у него висел странный амулет.

Это был клык или коготь какого-то огромного зверя, в тупой конец которого был вставлен красный камень, похожий на каплю запекшейся крови или на пылающий уголь…

И этот камень с каждым мгновением горел все ярче и ярче, как будто это был не камень, а горящий глаз, глядящий прямо в его душу, прямо в его сердце…

Геолог с трудом оторвал взгляд от красного камня и перевел его на старого шамана.

Но рядом с ним кружился под удары не прежний немощный старик. Теперь это было страшное существо, покрытое серо-рыжей клочковатой шерстью.

И во лбу этого косматого чудовища горел кроваво-красный глаз… третий глаз…

Этот кошмарный монстр смотрел прямо в сердце геолога, и в голове его прозвучал властный голос:

– Иди ко мне… я возьму тебя за руку и отведу в свой мир… в мир, где нет болезней, старости и смерти… ты будешь жить среди бессмертных духов…

Ужас наполнил сердце геолога.

То, что предлагало ему это существо, было страшнее, куда страшнее смерти…

– Иди ко мне! – повторило страшное создание.

Геолог пытался сопротивляться. Он заткнул уши, чтобы не слышать хищного духа, но его голос проникал прямо в душу, прямо в мозг…

И тогда он понял: у него есть только один путь к спасению, только один способ не попасть в тот страшный мир, куда зовет его старый шаман, точнее – жуткий трехглазый монстр.

Геолог из последних сил протянул руку и схватил амулет, висящий на шее монстра.

Он сжал амулет, дернул…

Кожаный ремешок оборвался, амулет остался в руке геолога.

Мужчина встал, собрав в кулак оставшиеся силы, и бросился бежать.

Жуткий вой пронесся над поляной, вой, в котором смешались разочарование и злоба.

Монстр бросился вслед за геологом.

Тот бежал, вложив в это усилие все оставшиеся силы, но монстр постепенно нагонял его.

Геолог слышал за спиной его тяжелые шаги, чувствовал его жаркое, зловонное дыхание.

И тут впереди блеснула вода.

Геолог увидел среди расступившихся деревьев серебристое тело реки.

Он побежал еще быстрее…

Монстр не отставал, еще несколько шагов – и он догонит, схватит беглеца…

Геолог сделал еще несколько шагов – и прыгнул с обрывистого берега.

И быстрая, холодная, чистая вода приняла его…

В приемной адвокатской конторы сидели три человека.

Два из них были удивительно похожи друг на друга.

Крупные, массивные фигуры, едва вмещающиеся в дорогие костюмы, мрачные недоверчивые лица.

Те, кому пришлось с ними сталкиваться, узнали бы в них авторитетных бизнесменов из Сибири братьев Варнавиных. Но здесь, в Петербурге, таких было немного.

Третий человек заметно отличался от них.

Сутулый, с нездоровым, землистым цветом лица, с впалыми висками и скошенным подбородком. Он был наверняка только что чисто выбрит и одет в приличный костюм, но этот костюм на нем смотрелся неуместно, как седло на корове симментальской породы, а лицо все равно казалось покрытым трехдневной щетиной.

– Ты помнишь, что говорить? – тихо произнес, повернувшись к сутулому, один из Варнавиных.

– Помню, помню! – отмахнулся тот, и на лбу его чуть шевельнулась морщина, напоминающая букву «ш».

Он очень хорошо помнил. Ему нужно всего лишь сыграть свою роль, и у него будет достаточно денег, чтобы начать новую жизнь в новом теле. Варнавины думают, что отберут у него деньги, как только он сделает свое дело, но их ожидает большой сюрприз…

Правда, чтобы довести дело до конца, ему нужен амулет… ему нужен Клык…

Дверь кабинета открылась, и оттуда выглянула смазливая девица, секретарь адвоката. Волосы у нее были подстрижены асимметрично, слева длинные, до середины шеи, еще и закрывали один глаз, а справа, наоборот, вся сторона выстрижена до середины головы, и глаз подведен к виску.

Один из братьев невольно вылупился на такое чудо.

– Господин Канюков, можете пройти в кабинет! Зураб Альбертович ждет вас! – сказала девица.

Все трое встали и проследовали в кабинет адвоката.

Один из братьев шел впереди, другой – замыкал шествие. Сутулый человек шел между ними как арестант между конвоирами. Не хватало только наручников.

В кабинете за большим столом сидел кругленький лысый человек в круглых очках. Лысина у него тоже была круглая, и круглые щеки свисали на круглый же подбородок.

– Я приглашал только господина Канюкова, – сказал он, оглядев вошедших.

– А мы – его юридические консультанты, – мгновенно ответил первый из братьев.

– Консультанты. Юридические, – подтвердил второй.

– Ну, если так, я не возражаю против вашего присутствия, – в голосе адвоката, однако, проскользнули нотки сомнения.

Все трое расселись на стульях, адвокат еще раз оглядел присутствующих, откашлялся и проговорил важным голосом:

– Сегодня я должен огласить документ, регламентирующий права собственности на земельный участок, находящийся по такому-то адресу, а также на все находящиеся на этом участке строения и иные объекты… эти права полностью определяются пунктом 2.5 Устава общества с ограниченной ответственностью, учрежденного двадцать лет назад господами Канюковыми…

– Давай уже, оглашай! – нетерпеливо произнес один из братьев Варнавиных.

– Всему свое время! – недовольно отозвался адвокат, снял свои очки, надел другие такие же круглые и начал читать документ: – В пункте 2.5 упомянутого Устава сказано, что учредители общества не могут продать, подарить или иным способом передать свои права третьему лицу.

Адвокат оторвался от документа и строго оглядел присутствующих, чтобы убедиться, что они внимательно слушают его. Затем он продолжил:

– Через двадцать лет после учреждения указанного общества, в том случае, если оба учредителя на тот момент живы, права учредителей возобновляются в прежнем объеме. В том же случае, если один из учредителей умрет, все имущественные права переходят ко второму учредителю.

Адвокат снова оглядел присутствующих.

– Сегодня исполнилось ровно двадцать лет с момента создания указанного общества, и я пригласил вас, чтобы установить гражданское состояние учредителей. Учредителями общества являются Петр Степанович Канюков и Федор Степанович Канюков. Как я понимаю, Федор Степанович находится здесь. Попрошу его предъявить документ, удостоверяющий его личность…

Братья Варнавины переглянулись. Один из них достал из кармана новенький паспорт и вложил в руку сутулого человека. Тот протянул паспорт адвокату.

Адвокат осмотрел документ и проговорил:

– Предъявленный паспорт выдан господину Канюкову совсем недавно. Чем это объясняется?

– А он его потерял, – поспешно сообщил один из Варнавиных. – Вот ему и оформили новый…

– Так, это понятно… значит, я констатирую, что Федор Степанович Канюков удостоверил свою личность. Что же касается Петра Степановича Канюкова…

– А он умер, – радостно проговорил Варнавин.

– Вы можете это подтвердить?

– А вот… – Варнавин протянул адвокату газетную вырезку.

– Вот, тут сказано, что бизнесмен Канюков умер на пятьдесят втором году жизни!..

– Да, я вижу! – протянул адвокат. – Однако для совершения юридических действий газетной статьи недостаточно. Мне требуется свидетельство о смерти.

– Ну, с этим проблем не будет. Принесем мы вам свидетельство! Мы просто к сегодняшнему дню торопились, поэтому… – заговорил старший из братьев, но адвокат нахмурился и собрался уже сказать, что так не положено…

Но в это время дверь кабинета приоткрылась и заглянула растерянная секретарша.

– Зураб Альбертович, к вам еще один господин просится…

– Но вы же видите, что я занят!

– А он говорит, что по тому же делу!

– Что еще за господин?

– Он говорит, его фамилия Канюков…

– Не может быть! – в один голос воскликнули братья Варнавины.

– Пусть войдет! – отчеканил адвокат, на всякий случай нащупав ногой под столом кнопку вызова охраны.

Дверь открылась, и в кабинет вошел Петр Канюков собственной персоной.

Он был еще немного бледен, но выглядел вполне живым и даже относительно здоровым. Алевтина, перед тем как ему идти, тщательно осмотрела его рану и наложила тугую повязку.

Адвокат снял очки, уставился на вошедшего круглыми бесцветными глазами и проговорил:

– Назовите свое имя, пожалуйста!

– Я Канюков. Петр Степанович Канюков.

– Канюков? – Адвокат заморгал, надел очки, потом снял их, откашлялся и сказал: – У вас имеется удостоверение личности?

– А как же! – Канюков протянул ему паспорт.

Адвокат пролистал его и вернул владельцу.

– Как вы можете это объяснить? – адвокат повернулся к остальным присутствующим.

Варнавины смотрели на Канюкова, удивленно разинув рты.

– Не может быть… – протянул один из них. – Ты же умер…

– Как видите, нет! – насмешливо ответил Канюков. – Слухи о моей смерти преувеличены. Хотя вам, конечно, этого очень хотелось. Вы даже наняли для этого Шахматиста… но он, как видите, не справился с заказом. Провалил его…

– Мы никого не нанимали! – поспешно выпалил старший Варнавин.

– Не нанимали мы никого! – подхватил его брат.

– Нанимали, нанимали! Но меня больше даже интересует не это. Меня интересует, кого вы сюда привели. Что это за тип? – и он указал на сутулого человека.

– Это твой брат… – неуверенно ответил старший Варнавин. – Это Федор…

– Ерунда! – отрезал Канюков. – Он, конечно, похож на Федора, но я-то вижу разницу… у него другие глаза! Другой взгляд! А самое главное… он выглядит так, как Федор выглядел двадцать лет назад. Как будто за эти двадцать лет совсем не постарел.

Канюков нахмурился, в упор уставился на сутулого человека и рявкнул:

– Кто ты такой?

Тот поежился под пристальным взглядом Канюкова.

Все шло не по плану.

Большие деньги, на которые он рассчитывал, явно уплывали из-под носа. Больше того, он оказался в скверной ситуации. Он был на грани разоблачения…

Ко всему прочему, у него почти полностью иссякли жизненные силы. Их нужно было срочно пополнить…

А сделать это здесь, в присутствии многих людей, невозможно… решительно невозможно…

Он начал терять контроль над своей сущностью.

А когда он терял контроль, могло произойти все что угодно…

И произошло.

Сутулый человек исчез.

На его месте появилась большая косматая собака.

Собака, покрытая клочковатой серо-рыжей шерстью.

Во лбу ее виднелась незажившая рана.

Кровоточащая рана с обугленными краями, напоминающая третий, ярко пылающий, глаз.

– Что это?! – взвизгнул адвокат. – Собака! Откуда здесь собака? Кто привел ее в мой кабинет? Это безобразие! Это непорядок! Немедленно покиньте…

Собака исподлобья взглянула на адвоката, угрожающе зарычала, заметалась по кабинету в поисках выхода. Братья Варнавины ловко уворачивались от раскрытой пасти. Канюкова она почему-то не тронула и наконец оказалась перед приоткрытой дверью.

Собака протиснулась в дверь, и тут же из приемной донесся истошный визг секретарши…

Адвокат Зураб Альбертович недоуменно огляделся и встряхнул головой.

Ему показалось, что в его кабинет каким-то необъяснимым образом проникла собака. Причем не приличная породистая, каких иногда заводят его клиенты, не фила бразилейро или малинуа, не лабрадор или доберман, в крайнем случае, а какой-то шелудивый уличный пес с незажившей раной во лбу…

Но этого не может быть!

Таким собакам не место в его кабинете… вообще им не место в его жизни, в его мире, в мире порядка, закона и больших денег.

Должно быть, это ему показалось.

Да, наверняка показалось!

Но это тоже непорядок.

Если ему начнут мерещиться какие-то собаки, как он сможет выполнять свою работу?

Такие собаки – что это? Признак какой-то болезни? Или, может быть, признак переутомления?

Наверное, нужно пойти к своему врачу, к Рудольфу Нодаровичу. Пусть он сделает нужные анализы и пропишет ему что-нибудь приятное… какие-нибудь витамины…

Хотя… витамины можно и самому принять, а лучше всего взять пару недель отпуска и отправиться с Алисой к теплому морю… или, пожалуй, не с Алисой, а с Ларисой…

Зураб Альбертович снова встряхнул головой, отбросил все посторонние мысли – и приятные, и не очень – и заговорил хорошо поставленным голосом:

– Итак, господин Канюков… господин Петр Канюков явился в положенный срок и тем самым подтвердил свое право собственности на означенный участок…

– Подтвердил, подтвердил! – подхватил Канюков и повернулся к братьям Варнавиным: – Значит, так. Будем считать, что вас здесь сегодня не было. Так и быть, я вас прощаю. На этот раз прощаю. Но только при одном условии… ну, вообще-то не одном. Запоминайте. А если на память не надеетесь – запишите.

Братья смотрели исподлобья и угрюмо молчали.

– Во-первых, отзовите Шахматиста, – продолжал Канюков, – чтобы его и близко не было… тем более что он явно потерял прежнюю хватку и вряд ли может вам пригодиться.

– Уже! – поспешно выпалил старший Варнавин. – Отозвали и отправили далеко и надолго…

– Хорошо. Теперь во-вторых… чтобы к моему участку вы и близко не подходили! Это понятно?

– Да понятно, понятно… – нехотя протянул Варнавин.

– И вообще, отправляйтесь-ка вы обратно, в Сибирь. Поймите, что это там вы большие люди и можете ворочать большими делами. А здесь вы никто, и звать никак. И я не подключаю свои связи и не обращаюсь к нужным людям только потому, что некогда мне сейчас со всем этим возиться. Так что валите отсюда срочно, поняли?

– Все поняли… да я уже вообще-то билеты взял на самолет. Так что нас здесь, считай, уже нет.

Тут в дверь заглянул немолодой охранник:

– Звали, Зураб Альбертович? Что случилось?

– Пока тебя дождешься, коньки отбросишь, – буркнул адвокат. – Кто там в приемной?

– Никого. Только девчонка ваша… – охранник покачал головой.

Когда братья Варнавины оказались в приемной, они увидели, что секретарша стоит на столе. Волосы, до этого тщательно уложенные на одну сторону, теперь стояли дыбом, зато был виден второй испуганный глаз.

– Она уш-шла? – всхлипнула секретарша.

– Черт ее знает! – отмахнулся один из братьев.

Алевтина вышла на улицу, и тут же рядом с ней остановилась большая черная машина. Передняя дверца открылась, и оттуда выглянул телохранитель Канюкова.

– Здрассте, Алевтина Васильевна!

– Опять вы? – проговорила Алевтина устало. – Никак от вас не отделаться…

– Да, Алевтина Васильевна, такой уж я настойчивый. За это, между прочим, меня и ценят. А вы садитесь в машину, что мы на улице разговариваем?

– Что значит – садитесь? Никуда я не собираюсь садиться! Я домой хочу! Я устала!

– Ну, Алевтина Васильевна, я вас очень прошу. С вами шеф хочет поговорить.

– Ну что это такое? Говорю же, я устала! Я есть хочу!

– Не отказывайте ему, пожалуйста. Человек, можно сказать, только что с того света выбрался…

– Ну уж и с того света! Рана была не такая уж страшная, а он мужчина крепкий…

– Антонина Васильевна, я вас очень прошу! Вы хоть меня пожалейте. Поймите, если я вас не привезу, он меня уволит. А для меня эта работа очень много значит.

– Врете ведь! Не уволит он вас за такую малость. Но я так понимаю, что вы все равно от меня не отстанете. Вы из тех, кому проще уступить, чем отказать…

– Правильно понимаете! – телохранитель довольно усмехнулся. – А насчет того, что вы хотите есть, так это не вопрос. Он ведь вас в ресторане ждет, в очень хорошем…

– Случайно не в «Северном сиянии»?

– Нет, что вы! А что, вам «Сияние» очень нравится? Если хотите, можно организовать…

– Да нет… просто вспомнила.

– Нет, в другом, но тоже очень хорошем.

– Да вы что! Я же прямо со смены! Я не одета для ресторана, не причесана… в таком виде – это ужасно!

– Да не волнуйтесь! Вы прекрасно выглядите. А там у вас будет отдельный кабинет, так что никто посторонний вас не увидит.

– Да? А сам Канюков? Разве я могу ему показаться в таком виде?

– Да ладно вам! Вы с ним только поговорите, поедите – и я вас доставлю куда скажете! Лучше соглашайтесь!

– Ох! Ужасный человек! Ладно, пусть вам будет стыдно…

Алевтина села в машину, и они тут же поехали.

На этот раз они приехали на Екатерининский канал, неподалеку от Новой Голландии.

Машина остановилась возле старого дома дореволюционной постройки.

Телохранитель поставил машину на ручник, вышел, открыл дверцу и помог Алевтине выбраться.

Она огляделась.

Вывески на доме не было, да и вход в ресторан не просматривался.

Перед ними была только подвальная дверь, к которой вело несколько стоптанных ступенек.

– А где же ресторан?

– Здесь, прямо здесь! – телохранитель показал на подвальную дверь – старую, давно не крашенную.

Приглядевшись, Алевтина увидела, что на этой двери наискосок написано красной краской единственное слово «Подземелье».

– Это?! – удивленно протянула Алевтина. – Вы же сказали, что это хороший ресторан!

– Хороший, очень хороший, не сомневайтесь!

– Ну, здесь я хоть не буду стесняться своего внешнего вида…

– А вам вообще нечего стесняться… вы прекрасно выглядите…

Телохранитель первым спустился к двери и постучал каким-то особенным стуком.

В двери приоткрылось маленькое окошко, в него выглянул темный глаз, и недовольный голос спросил:

– Кого еще черти принесли?

– Кажется, нам здесь не рады, – протянула Алевтина.

– Рады, рады! – отмахнулся телохранитель и ответил привратнику: – Номер двенадцатый!

Дверь тут же открылась.

За ней был полутемный коридор со сводчатым потолком, в котором стоял маленький человечек, самый настоящий гном – в остроконечном колпачке, с острой седой бородкой.

Он впустил посетителей, закрыл за ними дверь и засеменил вперед по коридору, сделав гостям знак следовать за собой.

Алевтина шла за ним, с любопытством оглядываясь по сторонам.

Из коридора через равные промежутки выходили двери.

Двери эти были закругленные, сколоченные из грубых и темных старых досок.

– Странно все это! – вполголоса сказала Алевтина телохранителю.

– Такой дизайн… – ответил тот, пожав плечами.

Одна из дверей приоткрылась, и Алевтина увидела за ней подвал с мрачными каменными стенами в пятнах копоти и потеках свечного воска. Оттуда тут же выбежал гном, похожий на их провожатого, с подносом в руках.

Перед одной из дверей провожатый остановился, повернулся к гостям со словами:

– Пожалуйте, вас ожидают!

Алевтина шагнула вперед в распахнутую им дверь.

Она оказалась в подвальной комнате с такими же каменными стенами в темных потеках. Посреди этой комнаты стоял грубый дощатый стол, вокруг него – несколько тяжелых деревянных стульев.

На одном из них сидел Петр Канюков.

Он приподнялся навстречу Алевтине.

– Сидите-сидите, Петр Степанович, вы еще не окрепли после операции! Вообще, как вы себя чувствуете? – спросила Алевтина и собралась уже взять его за руку, чтобы проверить пульс.

– Слушай, ты эти свои докторские замашки брось! – нахмурился Канюков и резким движением отнял свою руку. – Я тебе не больной, и ты мне не доктор.

– То есть как это? Если вы не забыли, я доктор и есть… – улыбнулась Алевтина.

– Ну да, ну да! – отмахнулся он. – Но я тебя позвал не за этим. Рана затягивается, спасибо вам, докторам, тебе отдельная благодарность за все… это уже пройденный этап, нужно дальше жить.

«А я-то при чем?» – подумала Алевтина, но оказалось, что очень даже при чем.

– Я вот что хотел сказать… – Петр потер лоб. – В общем, ты женщина замечательная. Я таких раньше и не встречал даже…

«Еще бы, – подумала Алевтина, – когда возле тебя крутятся такие только девицы, как Ксения…»

Она тут же устыдилась своих неуместных мыслей, все-таки Ксения умерла, да еще такой ужасной смертью. А Канюков, кажется, про это уже забыл.

– Умная, смелая, решительная, – твердил свое Канюков, – и я бы хотел… в общем, некогда мне тут рассусоливать, дела не ждут… вот освобожусь, разгребу немного, полетим куда-нибудь к морю или… в общем, куда хочешь, чтобы отдохнуть там недели две… Ты не думай, – заторопился он, заметив, что Алевтина нахмурилась, – ты не думай, что я тебя ну вот просто так, на две недели… понимаешь, там только мы вдвоем будем, никаких дел, можно узнать друг друга получше, а потом… Ну, что скажешь?

– Ну… – растерялась Алевтина, – как-то это все вдруг… У меня работа, больные, отпуск так просто не получить…

– Да что там работа? Хочешь – клинику тебе куплю? Будешь сама себе хозяйка, ни от кого не надо зависеть!

– Я могу подумать? Или сразу надо решать?

– Подумай, конечно, но не затягивай, – велел Канюков.

Они прервали разговор, потому что появился официант.

– Как там все прошло? – спросила Алевтина, когда официант ушел, приняв заказ.

– Все нормально, Варнавины больше не будут создавать проблемы.

– А… этот человек, он…

– Этот придурок, которого они хотели выдать за моего брата? Это не он, – категорически заявил Петр, – это какой-то ненормальный, который немного похож, но это не он, я бы почувствовал родную кровь.

Алевтина подумала, что тут Петр прав, тот тип, то существо действительно не является его братом. Видно, что для Канюкова на этом все и закончилось, он совершенно не хочет разбираться, что на самом деле случилось. Для него это пройденный этап. И даже если Алевтина захочет рассказать ему все, он не то чтобы не станет слушать, но совершенно не поймет, о чем вообще речь.

Для него вопрос закрыт. А для нее? Что случилось с этим злодеем, куда он подевался? Пока ехали, телохранитель обмолвился о какой-то собаке. Все ясно, этот тип превратился в собаку, как бы дико это ни звучало, она, Алевтина, такое уже видела.

Теперь-то она верит, что это он, а в первый раз, конечно, ей и в голову не пришло, что такое возможно. А что теперь делать? Ведь так просто эта история не закончится.

– О чем задумалась? – спросил Канюков. – Ты уже минут десять смотришь в одну точку и молчишь. Знаю-знаю, конечно, ты не болтлива, но…

Он перегнулся через стол и взял ее за руку.

– Послушай, кажется, я не так начал этот разговор. Ну, насчет того, чтобы съездить на море или куда там еще… Это не главное. Просто такая женщина, как ты… я хотел бы дать тебе все, что ты заслуживаешь, защитить тебя от всего…

Алевтина молчала, потому что была вся во власти чувств. Когда он взял ее за руку, то она ощутила то же самое чувство, что было у нее с Александром. Сильный властный человек взял ее за руку и сказал, что будет о ней заботиться, что все берет на себя.

От немедленного ответа ее спас снова появившийся официант. Он убрал тарелки, спросил, подавать ли горячее, в общем, разговор прервался, и дальше они говорили о постороннем.

В конце ужина Канюкову кто-то позвонил, он отвлекся и простился с Алевтиной довольно спокойно.

Машина осталась у больницы, так что ей вызвали такси. Она была рада, что в машине громко играла музыка и водитель не лез с разговорами. Она размышляла.

Казалось бы, что тут думать? Любая на ее месте согласилась бы, не тратя времени на размышления. Такой человек предложил ей… естественно, не отдых на море, он говорил о большем. Согласиться – и никаких проблем. Нет, разумеется, ей не нужна никакая клиника, что она будет там делать? Лечить богатых бездельниц? Потому что вряд ли клиника будет способна на что-то серьезное, для этого нужны хорошие профессиональные врачи, современное оборудование, Алевтина просто не сможет со всем этим справиться.

Машину тряхнуло, и мысли потекли в другом направлении. Да что она все о клинике думает, когда дело совсем в другом?

Когда он взял ее за руку… точно так было с Александром. Но тогда она была совсем молодой девчонкой, ни опыта, ни профессии, ничего у нее не было. И самое главное – она влюбилась в Александра без памяти и согласна была на все, лишь бы не расставаться с ним. И он ей, конечно, помог – устроил на учебу в большом городе, снял жилье. Пока училась, помогал деньгами, немного, но все же… Хотя времени он уделял ей мало, она была счастлива, особенно первые годы.

А теперь она взрослая, самостоятельная женщина, и хоть не получилось у нее завести семью, зато получилось с работой. И бросить все ради… если бы и правда была сумасшедшая любовь. Но она ведь совершенно не знает Петра. Вполне возможно, что она его и полюбит потом, но кто знает? А он не будет ждать, ему нужен быстрый и четкий ответ. У него везде так.

– Приехали! – сказал таксист. – Вы, дама, там спите, что ли? Вас к подъезду или сами дойдете?

– Сама дойду, – буркнула Алевтина и за такое откровенное хамство не дала чаевых.

Дома было душно и пыльно, и кот голодный и злой. Он даже не дал себе труда поприветствовать ее, тут же устремился на кухню.

– Только о еде и думаешь! – проворчала Алевтина.

Кот поднял голову от миски и посмотрел на нее очень выразительно. Дескать, которые шляются где-то до полночи, не вспоминая о животном, те не могут требовать к себе хорошего отношения.

Алевтина вздохнула и поняла, что кот прав.

Наглый котище даже не явился в постель, он отлично выспался днем и теперь гремел чем-то на кухне и громко точил когти о коврик в прихожей.

Обычно Алевтина засыпала тяжело, долго ворочалась, перебирая дневные события, но сегодня она так устала, что провалилась в сон как в омут.

Но если в другие ночи ей ничего не снилось, в сегодняшнем сне она шла по длинному коридору, освещенному яркими, негромко гудящими люминесцентными лампами, придающими человеческим лицам мертвенный, неестественный оттенок.

А людей в этом коридоре было много.

Они сидели вдоль стен, сложив руки на коленях, и явно чего-то ожидали. Они не разговаривали, не читали, не пялились в телефоны, а неподвижно и терпеливо ждали…

Чего?

В коридор выходило множество закрытых дверей, и на каждой висела белая табличка с надписью на каком-то незнакомом языке.

Больше всего это было похоже на огромную поликлинику, где больные ждут приема.

Алевтина захотела проверить свою гипотезу.

Она подошла к одной из ожидающих женщин и вполголоса спросила ее:

– Вы ждете очереди к врачу?

Женщина подняла на нее глаза и отчеканила:

– Нет!

– А чего же вы ждете?

– Суда. Страшного суда.

– Суда?! – удивленно переспросила Алевтина.

– Сюда тебе, – проговорила женщина. – Сюда, в эту комнату. Видишь, тебя вызывают!

Алевтина удивленно взглянула на дверь, на которую показывала женщина.

Дверь эта приоткрылась, оттуда показалась рука с кроваво-красным маникюром и поманила Алевтину.

Она подчинилась и вошла в дверь…

И оказалась в ночном лесу.

Алевтина стояла на узкой тропинке, уходящей в темноту, в чащу. Впереди, там, куда вела эта тропинка, мерцал какой-то едва различимый свет.

Алевтина пошла к нему.

По обеим сторонам тропинки то и дело раздавался какой-то шорох, треск ветвей, ломающихся под чьими-то шагами. Там шла какая-то тайная ночная жизнь. Опасная и враждебная.

Алевтина прибавила шагу и вскоре оказалась на поляне, посреди которой догорал костер. Около костра сидела молодая девушка, а чуть в стороне что-то лежало…

Подойдя ближе и приглядевшись, Алевтина поняла, что видит саму себя много лет назад – молодую девчонку, сельского фельдшера, которую оставили одну рядом с трупом…

Тогда то, что лежит на земле возле костра, – это утопленник… труп Федора Канюкова…

Ей впору было испугаться, но страха не было. Она испытывала только любопытство и удивление.

Алевтина пригляделась к неподвижному телу и поняла, что это не Канюков.

На земле возле костра лежал Игорь Журавлев.

И он не был мертвым – он просто спал, его грудь ровно и ритмично вздымалась…

Вдруг кусты по другую сторону раздвинулись.

Из темноты выглянула страшная косматая морда с оскаленной пастью, двумя маленькими, злобно горящими глазками и третьим глазом, ярко пылающим посреди лба…

Приглядевшись, Алевтина поняла, что это не глаз, а незаживающая, кровоточащая рана.

Тут же косматое существо выскочило на поляну – и оказалось большой косматой собакой в густой серо-рыжей шерсти.

Собака подбежала к Журавлеву, злобно зарычала, приоткрыла пасть, обнажив огромные желтоватые клыки…

Еще мгновение – и она вонзит зубы в горло спящего человека!

Алевтина покосилась на девушку у костра – на саму себя двадцатилетней давности.

Но девушка не шевелилась.

Она была словно парализована… или, возможно, жила в другом времени и не видела нависшую над Игорем угрозу.

Тогда другая Алевтина – сегодняшняя – запустила руку себе за пазуху, нащупала там талисман, клык неизвестного зверя, и подняла его над головой.

Камень в основании клыка вспыхнул красным пламенем, а Алевтина проговорила:

– Яв! Биднийг орхи!

Она сама не понимала этих слов. Как будто кто-то произнес их за нее. Как будто она была лишь роботом, бездушным механизмом, послушно исполняющим чужую волю.

Но эти слова и пронзительный свет, испускаемый красным камнем, сделали свое дело.

Косматый пес захлопнул пасть, попятился и припустил в кусты… припустил в ночную чащу, из которой только что возник.

И тьма приняла его.

А Алевтина проснулась.

Она села в кровати.

В окно заглядывало свежее утреннее солнце, и где-то заливался ее мобильник. Алевтина потрясла головой и со стоном потащилась на назойливый звук.

Кот нашелся в прихожей, он сидел на пуфике и внимательно наблюдал за сумкой. Мобильник вибрировал внутри, и от этого казалось, что сумка движется.

– Да! – ответила Алевтина хриплым голосом.

– Это я, – голос был знакомый, но спросонья Алевтина не могла его узнать.

– Кто – я? – спросила она, едва не добавив, что «я» бывают разные.

– Это я, Журавлев…

– Ах, Игорь? – оживилась Алевтина. – И что же вы от меня хотите?

– Я хочу поговорить! – его голос звучал твердо. – Причем как можно скорее! Алевтина, вы от меня бегаете, а ведь все это очень серьезно!

– Да я не… – Она вспомнила, что обещала с ним связаться и не сделала этого.

Встречаться с ним? Но где? Тащиться куда-то у нее просто нет сил. И потом, нужно же показать ему клык.

– Знаете что, Игорь? Приходите ко мне. Только не сразу, – опомнилась она, бросив на себя взгляд в зеркало.

Там отражалась жуткая физиономия – волосы всклокочены, на левой щеке подушка отпечаталась.

– Да я уже возле вашего дома вообще-то…

– Через двадцать минут!

Он явился через двадцать пять и принес цветы. Неожиданно для себя Алевтина растрогалась. Цветов ей не дарили очень давно, разве что на работе букет вручат на день рождения. А Александр… Александр такие вещи называл баловством, не до того ему было.

Пока она наливала воду в вазу, на кухню явился кот.

– Ух ты какой красавец! – Игорь протянул руки.

– Осторожнее, он царапается! – предупредила Алевтина, но кот уже вскарабкался по свитеру и мурлыкал ее гостю в ухо что-то интимное.

– Ну и ну! – Алевтина даже обиделась, потому с ней кот такого никогда не делал.

Она сунулась в холодильник, который ничем не порадовал. Хотела заварить кофе, но поймала себя на мысли, что кофе, конечно, неплохо, но к нему даже сухого печенья нет. А она хочет есть. Поэтому она заказала пиццу, ответили, что будет через полчаса.

В комнате Журавлев осторожно ссадил кота на кресло и посмотрел с ожиданием.

Алевтина достала из потайного ящика клык и положила его на стол.

– Бересты у меня больше нет, но вот это… – она вкратце рассказала, как к ней попал амулет.

Было такое впечатление, что Игорь ее не слушает, он как зачарованный уставился на Клык, потом осторожно прикоснулся к нему, повертел в руках. Достал из кармана лупу, осмотрел со всех сторон.

– Я слышал о таком… давно… но думал, что все это легенды… – бормотал он, – но как же это прочитать…

– Вы еще не знаете, что было дальше, – заговорила Алевтина, но тут ее прервал мобильник.

Звонил Канюков, и она вышла из комнаты, чтобы спокойно поговорить.

– Я сегодня ночью улетаю в Сибирь на три дня, – говорил Канюков, – нужно там на месте все решить с участком. Ну ты подумала о моем предложении или еще нужно время?

– Подумала, – ответила Алевтина твердо, оглянувшись на дверь, – и скажу как есть. Спасибо тебе, конечно, за предложение, я все поняла как надо. Но… извини уж, не могу его принять. У меня своя жизнь, не хочу все бросать.

Она не добавила, что не хочет снова быть при мужчине, чья работа и вообще вся жизнь важнее ее. Она не сумела бы объяснить это так, чтобы он понял и не обиделся. Да и зачем все объяснять?

– Ну, хотя бы честно все сказала, вилять не стала, – ответил Канюков, – хотя я в этом и не сомневался.

«Все-таки обиделся», – поняла Алевтина.

В это время Игорь Журавлев внимательно вглядывался в значки, вырезанные на Клыке. На первый взгляд в них не было никакого смысла. Буквы древнего языка не связывались в слова, из них получались какие-то бессмысленные сочетания звуков.

Игорь повторял эти сочетания раз за разом, он уже выучил их наизусть, но по-прежнему не мог извлечь из них никакого смысла.

Вдруг ему отчего-то вспомнилась лекция профессора Зайончковского, который преподавал им в университете мудреную дисциплину под названием эпиграфика – науку о древних надписях.

На самой первой лекции хорошо поставленным голосом профессор спросил у аудитории:

– Уважаемые коллеги, что, на ваш взгляд, объединяет надписи на самых древних языках?

Активные студенты предлагали разные варианты ответа, но безжалостный профессор все отметал небрежным движением руки:

– Нет, не это!

Наконец лучшая ученица курса Лена Мухина предложила идею, которую Зайончковский одобрил…

Игорь не успел додумать эту мысль до конца, потому что в дверь квартиры позвонили.

Алевтина в соседней комнате разговаривала по телефону.

Игорь вспомнил, что они заказывали пиццу, и решил не беспокоить хозяйку, он сунул Клык в ящик стола, вышел в прихожую.

– Доставка пиццы! – прозвучал из-за двери хриплый, словно простуженный, голос.

Игорь повернул головку замка.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял курьер – высокий, немного сутулый человек с растрепанными седеющими волосами.

Лицо его закрывала медицинская маска, в руках была большая коробка с пиццей.

– Пиццу заказывали? – проговорил он и уверенно шагнул в полутемную прихожую.

Игорь потянулся к коробке, но курьер неожиданно бросил ее на пол, захлопнул за собой входную дверь, схватил Журавлева за руку и заломил ее за спину.

– Вы что… – пропыхтел Игорь, тяжело дыша и пытаясь вырваться. – Вы с ума сошли…

Алевтина услышала дверной звонок.

– Извини, – пробормотала она, – я не хотела так сразу…

Она сама понимала, что извинения ее лишние, тем более что Канюков ее уже не слышал, в трубке раздавались короткие гудки.

Она нажала кнопку отбоя и вышла в соседнюю комнату.

И застыла на пороге.

Посреди комнаты стоял Игорь с изумленным и растерянным лицом, он шевелил губами, как будто хотел что-то сказать, правая рука его была заломлена за спину.

А за спиной у него находился тот самый человек, который преследовал Алевтину все последние дни. Он был удивительно похож на утопленника, рядом с которым она сидела летней ночью много лет назад. Только человек ли это?

Тот мужчина умер, утонул, перед смертью передав ей таинственный амулет.

А это существо… существо, которое вселилось в тело Федора Канюкова… Это дух из Нижнего мира…

В нем было все меньше и меньше человеческого.

Алевтина невольно вспомнила ту давнюю ночь… вспомнила шорох в прибрежных кустах…

Сквозь седоватую щетину проступали клочья серовато-рыжей шерсти, глаза горели лихорадочным огнем…

– Отдай мне амулет! – прохрипело это создание. – Отдай немедленно, или я убью его! – и оно, это создание, встряхнуло Журавлева как тряпичную куклу.

В свободной его руке появился охотничий нож с широким лезвием, он ткнул им в бок Журавлева.

– Амулет? – переспросила Алевтина, лихорадочно пытаясь найти выход. – Да забирай его!

– Я не могу его взять сам! – прохрипел монстр. – Ты должна сама его мне отдать! Своими руками, по своей воле! Только тогда он сохранит свою магическую силу! Отдай мне его, как тогда, той ночью, его отдал тебе Федор Канюков…

«Отдать Клык, и дело с концом… – подумала Алевтина. – Я и так давно хотела от него избавиться…»

Но тут же в ее голове пронеслась встречная мысль.

Если она отдаст монстру амулет, он непременно использует его, чтобы вселиться в новое тело… нетрудно догадаться, в чье. В тело Игоря Журавлева…

А сам Игорь… он исчезнет, умрет, превратится в ничто! Затеряется в пространстве между мирами! Как тогда, много лет назад, исчез брат Петра Канюкова…

А в его теле поселится этот злодей… А потом он найдет новое тело, и так будет продолжаться вечно.

Значит, нельзя просто так отдавать клык…

Монстр сказал, что сам взять его не может, что она, Алевтина, должна его отдать своими руками…

Это дает ей какой-то шанс… во всяком случае, она может затянуть разговор, выиграть немного времени…

– Игорь, – проговорила Алевтина, обращаясь к Журавлеву. – А где вообще этот амулет? Он ведь был у тебя…

Журавлев поднял на нее глаза и заговорил, но сказал совсем не то, что она просила.

– Они читаются справа налево!

– Что?! – недоуменно переспросила Алевтина.

На этот раз Игорь ей не ответил.

Это было бы слишком долго – нужно было бы рассказать про профессора Зайончковского, про его хитрый вопрос…

Профессор спросил, что объединяет надписи на самых древних языках. Студенты выдавали свои версии, но профессор все их отметал, пока не поднялась отличница Мухина.

Она-то и сказала:

– Эти надписи читаются справа налево!

– Верно, – искренне обрадовался профессор. – Может, вы также скажете почему?

Мухина задумалась.

Профессор немного подождал и ответил сам:

– Эти надписи высекали зубилом на камне или на другом твердом материале. При этом зубило держали в левой руке, а молоток – в правой. При таком положении писать слева направо неудобно, сами попробуйте! – профессор изобразил древнего каменотеса. – Видите, правая рука с молотком мешает. Вот и пришлось им писать справа налево!

– Справа налево! – повторил Журавлев.

– Что ты несешь? – прохрипел монстр.

Но Журавлев не слушал его – он думал.

Волчий клык – тоже твердый материал… значит, эту надпись тоже нужно читать справа налево!

Игорь вспомнил надпись на таинственном клыке, которая четко отпечаталась в его памяти, но на этот раз он прочитал ее в обратном порядке, справа налево.

– Оор болох, – проговорил Журавлев по памяти, – оор амьтан болж хувирах!

Монстр вздрогнул.

Откуда этот жалкий человечишка знает слова могучего древнего языка?..

Они пронзили его как электрический разряд.

Они проникли в самую сердцевину его существа…

А Журавлев продолжал:

– Яв! Биднийг орхи!

Алевтина узнала эти слова.

Она сама произнесла их в своем странном и таинственном сне. Словно кто-то говорил ее устами…

Монстр содрогнулся, отпустил Журавлева, потому что ему нечем было его держать, у него больше не было рук, были только неловкие собачьи лапы…

Он опустился… теперь он стоял на четырех лапах…

Да, он обратился против своей воли, превратился в большую косматую собаку с кровоточащей, незаживающей раной во лбу, похожей на третий глаз…

Собака угрожающе зарычала, она хотела наброситься на Игоря Журавлева, но в это время перед ней возник другой, неожиданный, противник.

Из соседней комнаты серым пушистым метеором вылетел кот Тимофей, который до этого почему-то сидел тихо под диваном.

Теперь же он почувствовал запах собаки, и в нем проснулись древние боевые инстинкты.

Серая шерсть встала дыбом, глаза Тимофея вспыхнули извечной ненавистью, он выпустил когти, выгнулся дугой и издал древний кошачий боевой клич…

Крупный сибирский кот в боевой позе – это грозный противник!

Собака попятилась.

Это вечное противостояние, вечная, неистребимая вражда собаки и кошки…

Кот шипел и орал дурным мявом.

Собака все пятилась.

А Игорь Журавлев продолжал произносить слова на древнем, грозном языке:

– Оорийн ертенцед буцаж оч!

Слова заклятья проникали в мозг заблудившегося между мирами духа.

А тут еще кот…

Собака затряслась, метнулась в угол, завертелась волчком, как будто хотела поймать свой хвост.

Она вертелась быстрее и быстрее и скоро слилась в серо-рыжее кольцо…

Косматое кольцо сделалось полупрозрачным, словно сотканным из речного тумана, а потом и вовсе растаяло – как и положено этому самому туману.

– Я смотрю, вы тут и сами неплохо управились! – прозвучал в дверях комнаты смутно знакомый гортанный голос с едва уловимым акцентом.

Алевтина удивленно оглянулась.

В дверях стоял высокий представительный старик с обветренным, морщинистым лицом.

Одет он был в несколько поношенный и старомодный, но все еще элегантный темный костюм с узким черным галстуком.

Алевтина сразу узнала его, хотя прошлый раз этот старик был одет в длинный бесформенный балахон неопределенного цвета и потертую меховую шапку.

Это был Сигельдеич – загадочный обитатель дома на пустыре, который спас ее от своры диких собак.

Как и в прошлый раз, Сигельдеич опирался на палку… только теперь это был не суковатый посох с кривой ручкой, а трость черного дерева с серебряной рукоятью в форме собачьей головы.

– Я спешил, чтобы наш знакомый не наломал дров, но вы и без меня все отлично уладили.

– А как вы вообще сюда попали? – спохватилась Алевтина.

– А у вас дверь была не заперта. Я прохожу мимо, смотрю – дверь… думаю, непорядок, надо непременно людей предупредить… но я, собственно, не об этом.

Старик повернулся к Журавлеву и картинно поклонился ему:

– Мое почтение, коллега! Вы хорошо справились с этой загадкой! Поздравляю! Вы хорошо усвоили уроки!

– Профессор? – удивленно пробормотал Игорь. – Профессор Зайончковский? Это вы? Но ведь вы… но ведь вас… ведь я был на ваших похоронах!

– Какой профессор? – перебила друга Алевтина. – Это Сигельдеич… простой старик из дома на пустыре… хотя… ведь та женщина сказала, что он умер…

– Я не понимаю… кто же вы такой?

– Неважно! – старик хитро улыбнулся. – Каждый человек видит то, что он хочет. Или того. А раз уж вы справились без меня, я, пожалуй, кое-что возьму. Чтобы не получилось, что я зря пришел. В моем возрасте это не так легко…

С этими словами он повернулся к Алевтине и выжидательно поглядел на нее.

– Вы хотите забрать Клык? – догадалась Алевтина.

– Ну да. Он не должен оставаться без присмотра в этом мире. Слишком большая сила в нем заключена.

– Да, я так или иначе хотела от него избавиться… от него одни неприятности! Но в прошлый раз вы говорили, что не можете его взять, потому что…

– А теперь настало время, когда могу! – он протянул руку, и она вложила в нее Клык.

И ей показалось, что, избавившись наконец от клыка, она освободилась от многого другого – от одиночества, от слишком строгого отношения к себе, к жизни и еще от многого, многого…

– Теперь у вас будет совсем другая жизнь, – сказал старик, как будто прочитав ее мысли, – все хорошее, что было в прежней жизни, останется, а все плохое уйдет. Клык – это тяжелое испытание, и вы выдержали его с честью. Прощайте!

О, коллега! – он повернулся к Игорю. – Что-то с вами не то…

И правда, Игорь был бледен как полотно, глаза его закатились, и он упал бы на пол, если бы Алевтина его не подхватила.

– Что с ним? – она повернулась к старику, но того уже не было.

Тут она вспомнила, что она вообще-то врач, оттащила Игоря на диван и поднесла к его носу ватку, смоченную нашатырным спиртом. Старое как мир средство тут же сработало, Игорь открыл мутные глаза и застонал. Тут она заметила, что рубашка на боку у него красная от крови. Ясно, монстр все-таки его задел.

– Что там? – слабым голосом спросил Игорь. – Я умираю? Вызовите скорую!

– Ничего страшного, просто глубокая царапина, не надо никого вызывать, я сама справлюсь!

– Ой, больно!

– Терпи!

Он посмотрел обиженно и отвернулся.

– Ну-ну, – она наложила повязку и погладила его по голове, – сейчас успокою.

Укол был сделан под стоны и причитания, после чего больной заявил, что у него сильнейшая слабость и его клонит в сон. Еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, Алевтина помогла ему перейти в спальню на кровать, а сама пошла прибраться в гостиную.

В углу была кучкой насыпана какая-то странная субстанция, очевидно, это было все, что осталось от монстра. Алевтина замела ее в совок. Потом она поела пиццы, а когда пошла проведать больного, то увидела, что он крепко спит. А на второй половине кровати растянулся кот Тимофей, который посмотрел на нее одним глазом сердито: не мешай, мол, видишь, мы отдыхаем.

– А я где спать буду? – спросила Алевтина.

«Это нас не касается», – мурлыкнул кот.

Content

Наталья Александрова
Амулет сибирского шамана