Роман Кожухаров

Искупить кровью!

© Кожухаров Р. Р., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1. Высота 200

I

– Я – Шу-Ра! Я – Шу-Ра! Белый Верх, ответьте! Я – Шу-Ра! Я – Шу-Ра!..

Радист сорвал с головы наушники. И тут же взрывная волна отбросила его на дно траншеи, в самую жижу. Падая, радист ударил Андрея по скуле каблуком сапога.

Наверное, когда снимешь наушники, этот рев слышен совсем по-другому. Так подумал Аникин, потерев ушибленную скулу. Каблук кованый. Трофейный. Шура, черт его дери. Надо ж так оказаться. Самого зовут Шура, и позывные у роты тоже Шу-Ра. Одно слово – тезки…

Андрей поначалу не понимал, чего их мотострелки и танкисты за спиной «шуриками» кличут. Потом уже Теренчук объяснил. У всех штрафных рот, говорил старшина, позывные одинаковые. Какой-то умник окрестил. Почти сразу, как штрафники на передовой появились. После сталинского «Ни шагу назад!». Шутников в окопах хватает, вот и приклеились позывные. Да так, что не отдерешь. По бумагам ОАШР – отдельная армейская штрафная рота. В радиоэфире коротко и ясно – Шу-Ра. А тут еще Бабенко, радист роты, оказался Александром. Да только Сашей его в роте никто не называл. Ни Саней, ни Сашкой. Шура, и все тут.

Аникин вжимался в липкую грязь бруствера, стараясь по звуку летящих мин угадать, куда они упадут. Ложатся левее. По взводу Марчука бьют. И штаб к ним ближе. Немецкие мины сыпались на плацдарм без передышки. Хотя плацдармом этот пятачок земли язык назвать не поворачивался. Кусок непролазной грязи, прилепившийся к самой кромке реки. Рота – ошметки ее, выжившие после переправы через реку Вытебеть, – вгрызлась в этот пятачок вчера вечером. Вернее, увязли. Всю ночь, под непрекращающимся обстрелом, Андрею казалось, что они вместе с куском непролазной грязи медленно сползают обратно в реку. Но грязь и спасала им жизни.

Склон создавал фашистам прекрасную зону обстрела. От кромки воды берег пологим наклоном уходил вверх, к высоте 200. Где-то за ней – Белые Верхи. Те самые, мать их «вытебеть», которые они должны взять штурмом, выбравшись из самого дна черной грязи. Линия обороны окольцовывала высоту 200 в два яруса. Сработано на совесть. Доты с пулеметами, батареи минометов и легких пушек.

С первого, ближнего к ним яруса – метров с четырехсот – немцы всю ночь били из минометов.

Но в атаку не шли. Пытались на расстоянии скинуть роту в реку. Третьи сутки льет как из ведра, плюс немецкие мины и лопатки штрафников.

– Это ж не лопатки, это ж вылитые грязечерпалки… – пытается шутить Бесфамильный. А Колобов шуточку не поддерживает:

– Неважно, как ты ее назовешь. Главное – черпай побыстрее… И радуйся, что не руками роешь…

Это правда. Лопатки в роте есть не у всех. Кто-то смекает, приспосабливая под «грязечерпалку» каску. Кошелев молчит и про порчу имущества не заикается. Момент не тот. Надо как можно быстрее поглубже врыться. К тому же по непонятно откуда усвоенному общеармейскому окопному принципу касками штрафники по назначению почти не пользуются. Что обстрел, что в атаку – в одних пилотках. Неудобные они, во время бега на глаза наезжают. Сталь «жидкая», как говорил Теренчук, все одно не спасает. Даже маленьким осколком – тюк и… дырка и в стали, и в коробочке черепной. А под землеройку использовать – жижа позволяет в самый раз…

Так, под вражескими минометами, мельканием лопаток и касок прибрежный глинозем быстро превращался в сплошное месиво. Уже не разберешь, где грязь, где гимнастерка, а где солдатские кожа да кости…

II

Вчера, во время форсирования реки, в кровавый бульон превратилась вода. Выше по течению переправлялись кавалеристы. У тех наведение понтонов было налажено по-взрослому. Не то что штрафники со своими подручными средствами – плотами да бревнами. К переправе конногвардейцы готовились, как по учебнику. Теренчук еще предположил, что, наверное, своих саперов имеют. «А нас эта Вытебеть точно вы…» – матерно сострил Крагин. А Теренчук его оборвал. «Не каркай», – сказал. Как в воду глядел старшина. То есть смотрел он в буквальном смысле слова – в воду. И ведь не суеверный был человек, по-крестьянски основательный. Ко всему относился философски. «Чему быть, того не миновать», – повторял. Может, предчувствовал, что через час с небольшим и его «не минует», что утащит его смерть в эту кроваво-зеленую мглу?

Пока разворачивали понтоны, кавалеристы укрыли личный состав в перелеске прибрежном. Дождь льет как из ведра, на берегу пусто. Только кавалерийские саперы колотят своими молотками, сразу в нескольких местах понтоны готовят. А немцы как раз на роту переключились и стрелковый батальон, который между штрафниками и кавалеристами втиснулся. Пехотой немцы даже больше заняты – сгрудились, как овцы на водопое, шум, гам, неразбериха – для пулеметов немецких самый раз. Те и рады: очереди пулеметные посылают и мины швыряют. Но как-то вяло, будто на психику давят: это мы, мол, только пристреливаемся, а вот сунетесь в реку, тогда узнаете.

Вдруг, как по команде, из перелеска хлынул живой поток – лошади, люди, повозки. Все больше лошади, людей почти не разглядеть. Это кавалерия первую партию пустила, на понтоны. А те в два ряда к берегу пришвартованы. Как только наполнились, саперы давай их с правого края толкать палками, разворачивать по течению, чтобы в аккурат к тому берегу правый край причалил. А немцы будто ждали. Из всех стволов, какими была высота их проклятая напичкана, принялись лупить. И шестиствольными минометами, и пушками. И пристреливаются все точнее. На понтонах заходило все ходуном, там свои волны точно заплескались. Раненые животные метаться начали, в воду прыгают и сами плывут – кто на тот берег, кто обратно. Только морды вытянутые видны. А потом «юнкерсы» появились. Начали утюжить бомбами вдоль русла. И почему-то именно к кавалеристам привязались. Топят один за другим. Потом до немцев доперло, что основные силы в перелеске прячутся. Или координировал кто их авиацию. «Юнкерсы» давай сыпать туда свои бомбы. И «мессеры» налево и направо из пулеметов полосуют. Вот тогда началась паника. Из перелеска хлынуло: лошади обезумевшие, люди… повозки в щепки, кто на понтон, кто в воду. А «мессеры» с «юнкерсами» дуреют от запаха крови и безнаказанности: как стервятники, кружат над рекой и рвут живое мясо в клочья.

Аникин и еще Саранка и Теренчук держатся за бревно, к нему оружие и вещмешки привязаны. Сверху мины и бомбы сыплются, а вода вокруг будто кипит: от крови красная, в ней – каша из копыт, трупов солдатских, крупы разорванные плывут, головы лошадиные, некоторые еще ревут в агонии – истошно так, жутко. Ближе к тому берегу, там, где течение выбиралось на стремнину, Теренчука и не стало. Вскрикнул только – точно как лошадь раненая, глаза как-то дико закатил, затылком бритым о воду ударился. И канул. А винтовка его – СВТ драгоценная, которую старшина холил и лелеял, окопной женой называл, – осталась к бревну привязанной. Аникин ее на берегу и отвязал, вместо своей «мосинки». Следом на берег выбрался взводный.

– Наши-то где, так вашу растак? – матерился Колобов, тоскливо озираясь на растерзанную фашистами реку. На чем свет стоит ругал штабных крыс дивизии. По его словам, Углищеву, командиру штрафников, командование обещало в ходе форсирования Вытебети и наступления на Белый Верх поддержку с воздуха и танками. Пока «юнкерсы» и «мессеры» творили что хотели, ни одного нашего самолета прикрытия так и не появилось.

– Они нас лошадями, гады, прикрыли, – рычал от бессилия взводный. Он сильно переживал потерю Теренчука. Многое держалось в роте на старшине. Но доля правды в словах Колобова была. Кавалеристский корпус отвлек на себя внимание немцев, и это позволило штрафникам не только преодолеть водную преграду с меньшими потерями, но и с ходу зацепиться за берег и расширить плацдарм.

За ночь, под минометным обстрелом, они сумели углубить траншеи. И ничего, что за шиворот и за голенище льет и нет на теле сухой нитки. Все в грязи вываляны и вымазаны. «Точно черти из ада», – скалится Бесфамильный. Дно траншеи тут же превращалось в жижу, и они скорее не рыли, а вычерпывали жидкую грязь, как из тонущей в болоте лодки.

III

Уже под утро они узнали, что ночью ротной разведке удалось перебраться обратно на левый берег. И вернуться. С кабелем и новыми указаниями штаба дивизии. Им предстоял штурм высоты 200. При поддержке танков. Вместе с танкистами штрафники должны овладеть Белым Верхом.

– Не отвечают, товарищ Колобов! – крик радиста еле продрался сквозь вой минометов.

– Надеть наушники! – захрипел Колобов, с трудом выдираясь из жижи. Он даже не пытался отряхнуться.

– Вызывать «Белый Верх»! – срывающимся голосом скомандовал взводный. – Вызывать! Пока не ответят…

Матерясь, он повернулся к Аникину. Андрей с трудом узнал его. Запачканное грязью, оно было перекошено судорогой смертельной усталости. Вдруг лицо его посветлело.

– Ты чего учудил? – спросил он, кивнув на винтовку Андрея. Цевье и затвор были обмотаны портянкой.

– Товарищ командир, оружие чтоб не сгубить. В грязище этой. «Эсвэтэшка» – она же как женщина. Как старшина говорил? За ней уход нужен.

– Да… старшина… Овдовела винтовка Теренчука… – отрешенно откликнулся Колобов.

Матерную ругань Колобова – командира взвода отдельной армейской штрафной роты – накрыл стремительно нарастающий рев. Снаряды тяжелых гаубиц ни с чем не спутаешь. Звук летящих «стопятидесятимиллиметровок» пронимал до самых кишок, вызывая утробное ощущение неминуемой смерти.

– Ложись!..

Андрею приказа командира дожидаться не надо было. Он зарылся прямо в жижу. Это самое надежное. Прямое попадание в окоп тяжеленного «чемодана» (так бойцы называли снаряд стопятидесятимиллиметровой гаубицы) выбрасывало в траншею мощнейшую ударную волну. По инерции она могла пройти несколько метров, корежа на своем пути любую преграду.

Аникину приходилось видеть потом последствия такого цунами: перекореженные винтовки с погнутыми, словно медная проволока, стволами, сплющенные, как консервные банки, солдатские каски и котелки. И тут же вповалку, как кули на мельнице, тела их бывших хозяев. Картина, от которой волосы шевелились: трупы, голые, словно аккуратно раздетые страшной силой ударной волны. На самом деле, это были «человеческие мешки» – с кожей, лишенной видимых повреждений, набитой разорванными внутренностями и перемолотыми, как в молотилке, костями.

Саранке под обстрел тяжелых гаубиц попадать еще не приходилось. Он прижался к стенке траншеи.

– Ложись! Падай! – Аникин схватил Саранку за обмотку и с усилием дернул. Это движение, на долю секунды опередившее волну разрыва, и спасло рядового Иванчикова. Почва толкнула Андрея несколько раз. Словно кто-то надавил стальными пальцами на барабанные перепонки, и Аникин почувствовал, как по спине шлепают комья земли.

Выбравшись из тяжелого завала грязи, Андрей огляделся. Над ним склонился Колобов. Над головой свистели пулеметные очереди.

– Гады, из тяжелых бьют. «Стопятидесятимиллиметровки». Ночью перебросили на наш фланг. Углищеву обещают танки. В поддержку. Сейчас в атаку полезем. Наша задача – высота.

– Где Саранка? – приходя в себя, огляделся Аникин. – Рядом был, когда накрыло нас.

Рука, тонкая, мальчишеская, торчала из комьев мокрой земли в углу поворота траншеи. Андрей и взводный бросились откапывать Иванчикова. Тот дышал.

– Видимых повреждений не имеется… – деловито осмотрев солдата, заключил взводный. – Э, да он, похоже, в обмороке…

Колобов отвесил Саранке две увесистые оплеухи.

– Вместо нашатыря… – подытожил взводный и протянул ошарашенному бойцу свою флягу. Саранка отпил и закашлялся.

– Жжет… – судорожно прошипел он.

– Жжет? Значит, живой… – Колобов тоже сделал глоток из фляги и протянул ее Андрею.

– Значит так… Марчук наступает по правому флангу. Они идут встык с пехотой. По центру – Нечаев. Мы держимся линии левого дота. Тот, что к оврагу ближе. Пехота обещала нам дать артподдержку. Гнезда пулеметные подавить. Они ночью на этот берег две «сорокапятки» перетянули.

– Так когда наступаем, гражданин Колобов? – из-за поворота вынырнула физиономия Бесфамильного.

– По уставу надо обращаться, боец… – зло оборвал его Колобов. – Граждане на гражданке остались. А здесь – «товарищ командир».

Бесфамильный, скорчив снисходительную мину, с деланым подобострастием произнес:

– Есть, товарищ командир.

– Собери всех наших, кто из взвода остался. Пусть сюда дуют.

– Есть.

Бесфамильный вальяжно развернулся и не спеша побрел вдоль траншеи.

– Шире шаг, боец! – сорвался ему вслед взводный. Колобов, сплюнув, присел, прислоняясь к стенке окопа.

– Совсем оборзели, уголовники хреновы… – хрипло процедил он. – Тоже мне, разведка, едрить твою налево… Ладно, нечего их ждать. Вот что, Андрей… и ты, Саранка, слушай. Непонятно мне, чего немцы не попытались нас обратно скинуть. За ночь времени выше крыши было. И подкрепления нагнали. В Белом Верхе стоят и еще на подступах. Авиаразведка донесла. И после всего – всю ночь только обстрелы, на расстоянии. Почему, как думаешь, Аникин? А, Андрей, есть соображения?..

Аникин пожал плечами:

– Не могу знать, товарищ командир… Что-то им, видать, помешало…

– Вот и я думаю… – вслух размышляя, отозвался Колобов. Пулеметная стрельба и вой минометов к этому времени стихли. И дождь, словно заодно с немцами, тоже вдруг прекратился.

– Вот и вопрос, Аникин, – хрипя и откашливаясь, продолжил взводный. – Неужто они горстки «шуриков» испугались? Чего они не наступают? А, Саранка?

Саранка беспомощно промолчал, даже не шевельнувшись. Он еще не отошел толком от недавнего погребения.

– А потому, Аникин, что они, гады, заминировали тут все… Из пехоты пришли новости. Наши-то, крагинские, ночью на левый берег плавали, шнур протягивали. А пехотная разведка вперед полезла, подступы к немецким позициям узнавать. Так из четверых один вернулся. Остальные на минах подорвались… Так-то вот.

– Выходит, нам через минное поле… в атаку… – отозвался Саранка.

– Иди ты… Соображаешь, Саранка… – без всякого юмора процедил Колобов. – Я ротному докладываю. Так и так, нельзя же людей на верную смерть посылать. А он мне: «Мы все туда посланы». А сам в блиндаже, гад, сидит. За ночь нечаевские успели соорудить, из плотов и бревен, на которых мы переправлялись. Ладно, как говорил Теренчук, «чему быть, того не миновать». Так что действуй, Аникин…

IV

Он успел. Пулеметная очередь сковырнула комья грязи и прошила отсыревший воздух над самой головой. Склизкие брызги жижи заляпали кожу у виска. Но Аникин не обращал внимания на неприятные ощущения. Он даже не чувствовал неудобства от того, что лежит по уши в грязи.

Андрей вжался всем телом в жижу. Он никак не мог отдышаться после очередной перебежки, хрипел, не замечая, как мутная, чвакающая жижа забивает рот и ноздри. Каждой клеточкой живого тела он чувствовал ее. Плеть из расплавленного свинца, огромная и неотвратимая, сворачивалась и свистела прямо тут, на волосок от спины и затылка. Вот-вот она подденет и его, как только что спасший его сгусток грязи. Чертовой глиной покрыто все здесь. Вокруг высоты 200. Раскиснув в бездонных хлябях июльской слякоти, она превратилась в растекшееся болото, в котором беспомощно вязли и сапоги, и саперные лопатки. Только выгребать…

Противник будто читал его мысли. Раскатистый гул проклюнулся в грохоте боя. Ухало не залпом, а по очереди, стремительно наполняя пространство скрежещущим ревом. Тяжелые немецкие гаубицы… Жуткое и протяжное нарастало, изжевывая барабанные перепонки, пронимая до самых кишок. Казалось, все окружающее пространство сворачивается в тупоносое, неотвратимое нечто, которое несется прямо в тебя, прямо в тебя…

Разрывы, прошив землю судорогой, легли один за другим позади, возле траншей, подбросив Андрея и обрызгав очередной порцией жижи. Немцы почему-то сместили огонь своих чудищ вглубь, ближе к окопам. Не успели стихнуть гаубичные разрывы, как вновь заработала легкая артиллерия и минометы. Сколько ж у них боеприпасов? Ротный вчера говорил, что подвоз у них четко налажен. Обоз расположился в Букове, всего в нескольких километрах в тылу немецких позиций. Это и без ротного, и без разведки понятно. Сыплют и сыплют, как будто недержание у них свинцовое.

Оттуда, с высоты 200, на Аникина наваливалась лавина звуков, и каждый из них означал одно – смерть. В этом месиве, кажущейся какофонии, слух Андрея автоматически вычленял стройные партии оркестровки боя. Нестройно гудела легкая артиллерия. Вслед за пулеметом раздался вой, не такой мощный, как утробный рев тяжелых 150-миллиметровых орудий, но слышать его было невыносимо. Шестиствольные минометы. Не зря в роте его звали «скрипкой». Звук заунывно звенел погребальной, траурной нотой, словно вел смычком по обнаженным нервам, суля неминуемую похоронку. Но минометные залпы тоже легли далеко за спиной. Переждав «скрипичные» залпы, опять, еще более остервенело, заработал крупнокалиберный пулемет. Спохватился, гад. Снова просвистела свинцовая плеть, превращая его в кусок обездвиженной глины.

V

Один за другим из-за спины прокатились раскаты выстрелов. У высоты, возле пулеметного блиндажа, вспухли желтые взрывы. «Тридцатьчетверки»! Вот почему все внимание фрицев перекинулось к траншеям. Танковое отделение, о котором ротный говорил еще утром, стремительно перемахнуло траншеи на границе с батальоном Усатого.

Не сбавляя хода, ведя стрельбу, они поперли вперед при поддержке пехоты. Наверняка третья рота из усатовского батальона. Пока все внимание на них, самое время для следующей перебежки. Впереди начинались воронки – следы работы их артиллерии. До ближайшей метров тридцать. Можно попробовать. Только вот пулемет не хотел отпускать их из зоны видимости. Пристрелялся, кладет квадратами, аккуратно, миллиметр в миллиметр, так, чтоб не шевельнуться. Технику, гад, отрабатывает.

На миг грохот и гул канонады заглушил истошный крик, жуткий и невыносимый, потому что он был человеческим. Аникину показалось, что кричат ему прямо в ухо, и он невольно, каким-то животным движением обернулся. Он увидел Колобова. Пули вошли тому в лоб с такой силой, что голова запрокинулась и тело тряхнуло назад, будто кто-то схватил сержанта за волосы и попытался с силой поднять во весь рост. Но взводный оказался слишком тяжел и всем своим могучим сибирским телом повалился на землю, оставив в воздухе жуткую взвесь из клочков пилотки, костей черепа и кроваво-белесой массы. Колобов не мог кричать – он попросту не успел. Тогда…

Справа кто-то затормошил Аникина за рукав гимнастерки. Повернувшись, Андрей натолкнулся на перекошенную физиономию Саранки. Белая, как свежевыстиранное исподнее, она была заляпана кровавыми сгустками.

– Ранен?! – прохрипел, отплевываясь грязью, Аникин.

Саранка замотал головой. Понятно, значит, это кровь и сгустки мозгов Колобова. Саранка шлепнулся рядом, и его накрыло брызгами от лопнувшей черепушки Колобка. Что ж, рядового Иванчикова, или как его уже успели окрестить в роте – Саранку, – можно было попытаться понять. Это его вторая атака, и, скорее всего, до конца ее он не доберется, так и уйдет в мир иной пугливым, затурканным пареньком из глухой тюменской деревеньки. Саранку трясло крупной дрожью. Он хотел что-то сказать, но губы только беспомощно кривились.

– Слушай сюда, – жестко, выплевывая грязь, прошипел Аникин. – Сейчас я считаю до трех, мы – руки в ноги и – бегом до воронки… Понял?

Он прекрасно понял и вновь замотал головой, в какой-то отчаянной беспомощности. «Вот, уже скоро, – мелькнуло в голове Аникина. – Может быть, после этой перебежки… Отчаяние страха перерастет в нем в отчаяние злости. И он станет солдатом. Если доберется до танка живым…»

– Еще раз: до трех…

Очередная порция пуль просвистела над ними, и Андрей вновь зарылся в грязь, забрызганный кровью. Это немец, пристрелявшись, кромсал из пулемета Колобова. Развлекался, гад, пользуясь тем, что тело завалилось на бок и торчало из-за бугра, за которым они укрылись. Крупнокалиберные пули дробили кости убитого, рвали его мышцы, кропя во все стороны брызги крови, ошметки мяса, отчего казалось, что Колобов еще не умер, а доходит в судорогах жуткой агонии.

Аникин лежал, не шелохнувшись, и чувствовал, как знакомая звериная злость поднималась откуда-то из глубины. Он готов был рвать руками и зубами того немца, который рвал сейчас на куски командира отделения штрафной роты Колобка, кромсал своим пулеметом фотокарточку троих детишек и красивой жены Колобова, которую тот носил в левом нагрудном кармане своей выцветшей гимнастерки.

– Надо добраться до воронки. На счет три…

Понял?

Он выжидал, когда немец перестанет.

– Раз…

Этот чертов методичный, расчетливый немец должен взять очередную паузу.

– Два…

Но ее надо почти угадать. Надо выскочить впритык, чтобы он, гад, не успел даже опомниться.

– Три!..

VI

В миг, когда он вскакивал, чтобы ринуться в атаку, Андрей ничего не понимал и не чувствовал. Ему казалось, что и тело его не совсем поспевает за ним и что вот он уже поднялся, а его голова и туловище, руки и ноги так губительно медлят. И способность думать приходила позже. Точнее, сознание. «Ерунда, – убеждал потом сам себя Аникин. – Не могу же я бежать в атаку без сознания?» Наоборот, все инстинкты его в такие мгновения были обострены до предела, ощущения – напряженно сосредоточены. Но… «я» Андрея Аникина, рядового 17-й штрафной роты N-ской дивизии, словно бы запаздывало, успевая нагнать его уже во время следующей передышки.

Воронка медленно приближалась. Аникин бежал, обгоняя свой страх, ощущая, как плеть свивает стальные жгуты тут и там, пытаясь его захлестнуть. Кубарем, под свист пуль, Андрей покатился по воронке. Дно ее было неглубокое, но превратилось в трясину от собравшейся здесь воды – снаряд «сорокапятки» «вскрыл» слой желтой глины, которая, не пропуская воду, скапливала ее на манер резервуара. Ни секунды не медля, Аникин стал углублять боковые стенки своего прибежища. Не успел он сделать несколько махов лопаткой, как на него обрушилось тело Саранки. Тот прыгнул ногами вперед, и каблуки его ботинок угодили Аникину в бок.

– Ты!.. Куда прешь ногами вперед!.. – Андрей замахнулся лопаткой. Саранка вращал обезумевшими от ужаса глазами и порывался бежать дальше. Если ему не дать успокоительного, их тут обоих положат. Выпустив из правой руки лопатку и ловко прихватив Саранку за грудки, Андрей один за другим, нанес ему два удара в челюсть.

Словно опомнившись, Иванчиков повалился на бок и затих.

– То-то же… – прошипел Аникин. Он уже продолжал окапываться, пытаясь соорудить что-то вроде выступа для стрельбы.

– Хочешь, чтоб тебя взаправду вперед ногами?! А ну, подбери винтовку, боец!.. И лопатку доставай.

Иванчиков стал послушно окапываться. В это мгновение к ним вкатился Крагин. «На троих сообразим?» – подобием шутки бросил он и, не дожидаясь ответа, принялся методично вычерпывать из-под себя растекающийся глинозем. Андрей ничего не ответил, повернувшись к своему подобию брустверу, но спиной он ловил каждое движение Краги. За голенищем правого сапога – хромового, трофейного, у того была финка. Об этом ему сказал Колобов, командир взвода. Теперь уже бывший… Как это он упустил Крагу из поля зрения. Перед атакой он видел, что тот в цепи шагах в десяти справа. Подобрался, гад. Мог и из ППШ своего стрельнуть. Видать, Колобова побоялся. Тот ведь шел сзади. А теперь Колобова нет…

VII

Углубляя бруствер, Аникин думал о Колобове и о справедливости. Взводному напрочь снесло полголовы, а эта гнида, которая ему жить не давала, сидит вот в окопе, и ему хоть бы хны.

Закончив с бруствером, Андрей повернулся на спину и прижался к нему затылком. Черт возьми, кто знает, что будет через минуту с ним, с этим чертовым Крагой или с Саранкой?.. Мысли сами собой улетучились, и весь он превратился в слух. Мины «скрипок» и снаряды легких пушек продолжали ложиться вправо. Лупили по «тридцатьчетверкам». Танкисты – молодцы, огрызались как могли, смещаясь от правого фланга аккурат к их воронке. Первый танк маневрировал, шел зигзагами, то останавливался, чтобы выпустить очередной снаряд, то резко срывался с места, уходя от прицельно посланного снаряда. Второй пер напролом, почти не сбавляя хода, по ровной диагонали. Траектория ее показывала, что он пытался как можно ближе подобраться к пулеметному гнезду.

– Видали!.. Танкистов к нам кинули, три года тому назад обещанных, – зло оскалившись, выцедил Крага, подползая ближе к переднему краю воронки, попутно изо всех сил гребя своей лопаткой. Если нижний слой срезался легко, то сверху глина практически не давалась, расползаясь и жижей стекая с лезвия.

– Лучше поздно, чем никогда, – процедил Аникин.

– Для кого-то уже без разницы, хорошо что поздно, что никогда. Фархутдинова кокнули, ноги оторвало, Малявина с Гуциком гаубицами накрыло – в клочья.

– И Колобова… – отозвался Саранка. Голос его уже не дрожал. Значит, жить пока будет.

– И Колобка… – повторив за Иванчиковым, Крага сплюнул грязную слюну и замолчал. Как показалось Андрею, умолк он с намеком. Теперь, мол, без Колобова, наступит тебе хана. Палец сам собой сдвинулся на курок «мосинки». Движение это не ускользнуло от Краги, но он отвернулся, как показалось Андрею, еле сдержав ухмылку.

А, черт с ним… Тем более что винтовка тут вряд ли поможет. Тесная воронка пока спасала от пуль, которые сыпал и сыпал немецкий «МГ». Но если Крага здесь и сейчас решит свести счеты, пользу принесет только Крагина финка. Хотя вряд ли он осмелится пустить ее в ход. Тогда ему надо будет прирезать и Саранку. Наверняка многие из роты видели, как они заскочили в эту воронку. Хотя сколько их, «многих», осталось живых, вцепившихся в чертов расползшийся глинозем, что карабкался пологим подъемом к высоте 200. Толку раздумывать, если через секунду всю их троицу накроет сорокакилограммовый снаряд «стопятидесятимиллиметровки», и не останется от штрафников ничего, кроме одной на троих глинистой кучки.

VIII

Зычный трехэтажный мат прорвал плотную пелену орудийного грохота и стрелковой трескотни. Третий взвод побежал в атаку. Так поднимать бойцов умел только командир третьего взвода Марчук. Кряжистый, словно свитый из свинцовых слитков подолянин, чемпион дивизии по гиревому спорту, он держал свой взвод в кулаке, как двухпудовую гирю – железной хваткой. Никаких терок между армейскими, зэками и нацменами, подспудно тлевшими в двух других взводах, у Марчука и в помине не наблюдалось. Вот и теперь, после командирского рыка, сравнимого с залпом «тридцатьчетверки», из мокрой бурой пустоши вдруг, как по волшебству, появились фигурки в выгоревших гимнастерках. С правого фланга они тоже смещались к центру. Еле поспевали за танками. Передний, тот, что шел по диагонали, заслонив линию, по которой по их воронке палил пулемет.

– Эх, незадача… Картечными лупят по дотам! – с досадой сплюнул Крага.

– А какая разница? – испуганно спросил Саранка.

– Какая… Деревня – деревня и есть… – ухмыляясь, отозвался Крагин. – Этими – по пехоте, по позициям – самый раз. А бетон картечью как пробуравишь?

– Какие есть, такими и лупят, – встал на защиту танкистов Аникин. – Хорошо, хоть такими…

Но Крагин не унимался. Ему непременно надо было сказать свое слово последним.

– Вот если бы фугасом… – пробормотал он.

– Ишь какие мы привередливые, – завелся Аникин. Уж чего-чего, а страха перед этим штрафником приблатненным он не испытывал.

– Ты, Крага, будто бы не в воронке, у немца в прицеле, а в ресторане меню выбираешь. Может, тебе еще подкалиберные[1] подать, в винном соусе?

Крагин неожиданно рассмеялся:

– Соус… Ну ты сказанул, Аникин…

Не поддерживая разговор, Андрей выглянул из воронки. Прямо впереди, выровняв ход, шла «тридцатьчетверка», заслоняя их от пулемета. Момент для броска – то, что надо.

– Ну, поддержим гиревиков!.. – сплюнул Аникин и, не дожидаясь ответа, перевалил через выступ. Один черт, лучше уж – в бою, чем на лезвии этого уркагана…

– Твою мать… – Краем глаза Аникин увидел, как, матерясь, через край воронки перемахнул и Крагин. Ванечка выбрался следом. Сбившись в группку, стараясь не высовываться из коридора, образованного танком, они что есть силы бежали вперед.

IX

Вдруг словно на стену наскочил Аникин. Волна неподъемной грязи накрыла его с головой. Андрею показалось, что земля вдруг куда-то ушла, стала бездонной, зыбучей, как море, колыхнулась и опрокинулась.

Забытье длилось всего несколько секунд, и опять шум и грохот боя нахлынул со всех сторон. Отплевываясь, Аникин пошевелил руками и ногами, потрогал голову, только затылок сильно болел. Вроде цел. Ударной волной с головы сорвало каску, и его садануло головой о землю. Не иначе, их накрыли «стопятидесятимиллиметровки». Прикрывавший их танк горел впереди, метрах в десяти. Один из снарядов угодил прямым попаданием. Башню свернуло набок, но он еще прошел по инерции несколько метров, уткнувшись в воронку левыми траками, отчего корпус машины развернуло и поставило чуть не на ребро, ходовой в сторону немецких позиций. В расплескавшейся повсюду жиже Андрей нашарил свою каску. Неожиданно из слоя грязи, по левую руку, возникло измазанное, но ошарашенно-счастливое лицо Иванчикова. Он полз быстро-быстро, как ящерица.

– Ух, как нас… накрыло!.. – лихорадочно бормотал он, все не в силах поверить, что остался жив после такого.

– Погоди радоваться… – остудил его Аникин. – Надо к танку ползти, пока нас немцы не разглядели.

Ванечка с готовностью шустро рванул в сторону танка, но Аникин ухватил его за обмотку правой ноги.

– Куда, боец? А Крага?.. Крагина ищи…

Ванечка с такой же готовностью повернул обратно и стал быстро-быстро шарить руками вокруг себя.

Крагу Андрей обнаружил совершенно случайно, метрах в пяти вправо. Приклад его «эсвэтэшки» ткнулся в один из холмиков среди развороченной взрывами почвы. Раздался стон. «Саранка, дуй сюда!» – Аникин уже выгребал из земли Крагу, пытаясь определить, насколько тяжело тот ранен.

– Хватай под мышки слева, и прем к танку! – скомандовал Аникин подползшему Иванчикову. Тот послушно и ловко взял Крагина на буксир. «Смышленый парнишка, – подумал Аникин. – Быстро сообразил, что на войне везет сметливым и шустрым».

Крага, похоже, начал очухиваться. Когда они ползли к спасительной бронированной защите «тридцатьчетверки», он даже стал помогать им, отталкиваясь от земли правой ногой. Левая беспомощно волочилась, как бревно, оставляя за собой бурый след.

X

Впереди, за броней, вновь раздался характерный лающий стук пулемета. Так их и не прищучили. А танкисты, похоже, нашли скорую смерть. Никто из машины не выбрался. Пулеметные очереди с трассерами поливали линию атаки, методично перемещаясь с правого фланга на левый и обратно. Аникин, оглянувшись, обнаружил, что они, рванув следом за танком, оказались далеко впереди. Вся рота, уткнувшись в землю, застряла на гладком, как стол, скате, метрах в тридцати. Третий взвод, поначалу пытаясь использовать прикрытие второй «тридцатьчетверки», теперь тщетно пытался зарыться в кремниевую почву, а вторая «тридцатьчетверка» выписывала какие-то непонятные кренделя на пятачке, маневрируя на малом ходу и изредка пытаясь огрызаться на град снарядов, которые сыпали на машину немецкие «сорокапятки».

– Нога, мать ее… – стиснув зубы, просипел Крагин. Осколок угодил ему в икру, как в папиросную бумагу, вскрыв толстое голенище трофейного сапога, а заодно штанину и кожу. Теперь кровавое мясо зияло прямо посредине грязного голенища. Андрей попытался снять сапог, но Крага вмиг побелел и судорожно схватился за них. Но не застонал. Терплячий, уркаган чертов. Закаленный тяготами и лишениями лагерной жизни.

– Ладно, сейчас мы по-другому… – Андрей выхватил из другого голенища Крагина торчавший рукоятью нож. Что-то, похожее на испуг, на миг мелькнуло в наполненных болью глазах бывшего зэка. Отточенный, как бритва, нож легко резал яловую кожу. Обрезав по кругу верхний слой голенища, Андрей осмотрел рану. Осколок разорвал мягкие ткани, но, несмотря на то что натекло много крови, рана была неопасной. Аникин туго-натуго перетянул ногу обрывком исподней рубахи самого Крагина, так, чтобы сошлись рваные края раны.

– Жить будешь. Видать, на излете был осколок. Сапог тебя спас…

– Вы-то целы? – чуть не с досадой спросил Крага.

– Да вроде руки-ноги на месте. Башка вот только болит… – машинально ответил Аникин, откидываясь на горячую танковую броню.

– Немудрено, товарищ командир… – Саранка ткнул пальцем в каску Аникина. – Вмятина – ого какая…

Андрей стянул свою каску и осмотрел. Действительно, со стороны затылка каска его выглядела, как битое яйцо, сваренное вкрутую.

– Смотри ты… А я думал, о землю так треснулся.

– Треснулся… Осколочек-то, видать, плашмя по тебе шибанул. А то был бы сейчас, как Колобок…

– Колобов… – начал было Саранка, но замолчал. Видать, нахлынули еще не остывшие, дымящиеся горячей кровью воспоминания… Ничего, держится пока штрафничок желторотый. Не каждый сумеет по крохам собрать себя в первом бою, после того как выкарабкается из огня стопятидесятимиллиметровок, да еще обтирая с лица мозги своего взводного.

XI

«И как у них рука поднимается кидать таких в штрафную роту?» – думал Аникин, когда вчера вечером перед строем новобранцев спешно рассовывали по отделениям. Свежие силы для почти обескровленной роты. Иванчиков, худющий и щуплый паренек из глухой деревеньки в Тюменской области, с чудовищной быстротой поедал американскую тушенку, выданную на ужин, в кругу неспешно ужинавшего отделения.

Салага салагой, он, как щенок, с чего-то вдруг сразу привязался к Аникину и готов был с первого знакомства выложить как на ладони всю свою бесхитростную, сопливую жизнь. Саранка не в силах был замедлить движение со свистом мелькавшей ложки. «Тушенка меня и сгубила, – бубнил он набитым ртом и продолжал пихать в себя хлеб вперемешку с жиром, воняющим металлом и ржавчиной. – В учебке с кормежкой совсем плохо было… Хлеба по ломтику выдавали, картошку… мерзлую, гнилую… суп варили из картофельной кожуры и из костной муки… рыбной… Изголодал я за три месяца. Да и в деревне… саранками[2] одними питались… Мамка отправит в лес… Что наберем, тем и сыты… А в части получше стало. Пока к фронту гнали, подъедаться стали. Даже тушенку один раз выдали… На станции конечной, уже прибыли… Ждали приказа, куды дале топать. Ну, выставили меня в караул, возле как раз вагона… Через три путя всего… А там ящики с тушенкой… Одну, думаю, всего возьму…»

– Одну! Ну ты даешь, путя… – не преминул подначить Бесфамильный, бывший зэк, вместе с Малявиным один из самых близких дружков Краги.

От Колобова Андрей слышал, что он отсидел почти половину большого срока, еще с тридцатых годов, за двойное убийство. Напал на кассира сельского магазина, когда та везла выручку в райцентр. Женщина взяла с собой дочку, девяти лет…

– Тут на меня обходчики и натолкнулись… Отвели меня к политруку, а тот, майор… Пост покинул, госимущество пытался расхитить… А я че, на майора я не в обиде. Он на сына похоронку получил накануне. И так мужик строгий… Даже слезинки не выдал, когда про сына узнал. Да только после того совсем лютый стал… Ну и вот, в особый… А потом трибунал и сюды…

А после ужина новоиспеченный штрафник под хохот всего отделения каждые пять минут просил у старшины «отлучиться до ветру».

– Что, рядовой Иванчиков, не выдержали твои кишки испытания союзническим жирком? – кричал ему вслед Колобов и приговаривал: – Смотри, какие сложные отношения складываются у тебя с американской тушенкой!

Бесфамильный, вызывая новый приступ хохота, добавлял:

– Скорее, накладываются!.. Ну, вылитая Саранка!..

XII

– …Эй, Саранка, ты чего, заснул? – одернул Аникин бойца.

– Не, товарищ командир…

– Заело, что ли? – разозлился Аникин. – Чего ты меня командиром обзываешь?

– Так Колобова убили… – пробормотал белыми губами молодой солдат.

– При чем тут Колобов? – зло ответил Аникин.

Его приводил в ярость вновь накативший на Иванчикова приступ страха. Словно бы он сам боялся сейчас заразиться этим страхом.

– Сам знаешь чего… – вдруг проговорил Крагин. Он поморщился, пытаясь устроиться удобнее у танковой брони. Аникин промолчал, а потом почесал под каской ушибленное на затылке место.

– Досталось танкистам… – кривясь, кивнул Крагин вверх, на развороченную башню.

– Прямое попадание… – отозвался Андрей. – Похоже, что никто из экипажа не выжил.

– Зато нам укрытие соорудили что надо, – нехорошо усмехнувшись, процедил Крагин.

Аникин, стиснув зубы, промолчал. В этот миг он пожалел, что тащил Крагина из-под огня и сделал ему перевязку. Надо было оставить, чтобы истек он своею ядовитой кровью и не скалился над погибшими танкистами. Пули выщелкивали по металлу без передышки. Словно чья-то рука сыпала и сыпала смертельный горох на броню «тридцатьчетверки». Известно чья… Сидят, сволочи, в своем блиндаже непробиваемом, и ничем их оттуда не выкурить.

– Засек, гад пулеметный, что мы за броню укрылись, – отозвался на выщелкивание пуль Крага. – Сейчас и минометы накрыть могут. И не высунуться. Будет нам винный соус… Назад надо канать.

– На тебя не угодишь, Крагин… Могила стальная танкистская как укрытие уже не годится? Отойти… Что толку, если потом опять напролом лезть. Сам слышал приказ: «Высоту 200 взять во что бы то ни стало»… – процедил Аникин. – И наши, и Марчука взвод головы поднять не могут.

– Да, здорово нас немчура прижала…

– Ничего… – как бы рассуждая, огляделся вокруг Андрей. – Сейчас мы ее отожмем…

– Ага, касками закидаем… – морщась и кусая губы, огрызнулся Крага. – Погодите, чего это?..

– Это пулемет… – непонимающе протянул Саранка.

– Да нет… в танке…

Среди пулеметного лая и нескончаемых залпов легких немецких пушек Аникин вдруг различил странный стук. Странность его была в том, что стучали словно бы далеко-далеко, но… совсем рядом, где-то у самого уха.

– Стойте… так это ж из буркала танкового!

XIII

Буркалом Крагин назвал шарообразное гнездо танкового пулемета. Оно нависало прямо над их затылками. Андрей постучал по гнезду, потом, взявшись за ствол винтовки, прикладом по люку механика. В ответ вновь послышался стук, но уже более энергичный, какой-то скрежет, возня. Потом все переместилось наверх, к нависшему над ними люку. Крышка откинулась неожиданно, так, что все трое вздрогнули от напряжения и невольно крепче взялись за оружие: Андрей – за свою «эсвэтэшку», Крага притянул к груди ППШ, а Саранка, испуганно вжав голову в плечи, занес свою «мосинку», словно изготовившись ударить разбитым прикладом первого, кто появится в люке.

– Не кипишуй, Саранка… – почему-то шепотом, замерев в ожидании, проговорил Крага, не отрывая, как и остальные, взгляда от распахнувшегося проема люка. Несколько секунд, которые показались штрафникам вечностью, оттуда никто не показывался. Потом появился… ствол пулемета. Танковый «ДТ», жирно блеснувший в тусклом свете серого дня толстым слоем масла, показалось, сейчас вывалится прямо солдатам на головы. Но, стукнувшись, пулемет повис на броне. Показалась сжимающие цевье рука, такая же жирная, блестящая сажей и копотью, затем голова – перепачканное и такое же черное, как шлем, молодое лицо танкиста. Скользнув по ним невидящим взглядом, танкист прохрипел:

– Держите, братцы…

Аникин еле успел подхватить рухнувший вниз «ДТ».

– Давай, Саранка, не спи…

Саранка достаточно ловко поймал три пулеметных диска к «ДТ», один за другим брошенные танкистом из проема люка. Затем его тело, словно мешок, вывалилось прямо на головы штрафников.

– Есть кто живой еще? Есть кто живой…

Танкист, не слыша вопросов, хрипел про фашистов, ошалело порывался бежать бить гадину.

– Ты слышишь или нет?! – Аникин, тряхнув за грудки, стянул с него шлем. Кровь алыми струйками текла из ушей танкиста.

– Не слышит он, перепонки, видать – в клочья, – констатировал Крага. – Дай ему лучше в рыло, придет хоть в себя.

– Я тебе сейчас… в рыло…

Танкист, видимо, по губам понял, о чем его спрашивают. Немного утихнув, он замотал головой и схватился за уши. Видать, почувствовал боль, приглушенную первой волной шока.

– Убило командира, наводчика Саню… Всмятку обоих… в башню… – сбивчиво затараторил танкист, пытаясь вырвать из рук Аникина пулемет. – Авилов, механик, не дышит, кровища из ушей…

Он шлем снял, жарко ему было…

– Да погоди ты… – Аникин осторожно, но властно стиснул дрожащие кисти танкиста. – Куда тебе сейчас пулемет…

Но танкист не унимался. Он словно понял, что речь идет о пулемете.

– Из-за него задержался… Без «курсового», решил, не уйду… Вылезу и всех за Авилова покромсаю… Заклинило шаровую от попадания… Провозился, пока снял пулемет…

– Молодец, стрелок… и диски с собой прихватил… – одобрительно заметил Крага.

– Я же говорил, что нажмем на фашиста… – тряхнув в подтверждение своих слов пулеметом, поддержал его Аникин. Теперь фашистам можно дать прикурить.

Танкист снова дернулся, пытаясь выхватить пулемет:

– У Авилова трое детей, девочки, младшей – год и два месяца… Давить фашистов, за Саню, за Авилова…

– Дай ты ему свою «эсвэтэшку»! – подсказал Крага.

XIV

На миг Андрей заколебался. Слишком привык он к своей винтовке. Можно сказать, сроднился с ней. Ежедневная чистка и смазка своей «эсвэтэшки» стали для Аникина своеобразным ритуалом, любимым часом суток. Колобов то и дело его подначивал: «Жене твоей, Андрюха, ох повезет – ласковый муж достанется. Вона как ты за ней ухаживаешь». Уходу за оружием Аникин научился у прежнего владельца винтовки – старшины третьего взвода Прокопчука. Основательный мужик, с хохлацкой хозяйственной жилкой, родом из Прикарпатья, из-под Черновцов, Прокопчук любил приговаривать: «На кажние сутки я маю две задачи: як зробити жратву для взвода, и як привести в гарний вид свою кралечку». Иногда он даже разговаривал со своей винтовкой: «Ось, не дай бог, убьет меня немчура, кто за тобой будет ухаживать? Слышь, Аникин, возьмешь тогда сироту. Пусть в хорошие руки достанется. А то знаю я этих лоботрясов – доведут механизм до истерики и коту под хвост». Колобов за разговоры эти отчитывал, говорил, мол, нечего смерть на себя накликать, а Прокопчук только отмахивался.

В ответ на заботу и аккуратный уход «кралечка» платила хозяину взаимностью. Автоматическая винтовка хотя и была капризнее в обращении, чем, к примеру, рядовая «мосинка», но в бою отвечала надежностью, была на порядок точнее и скорострельнее. Осиротела «кралечка» Прокопчука при переправе. Штрафную роту бросили на прорыв эшелонированной обороны немцев без артподготовки. Взвод Колобова уткнулся в пулеметные гнезда и лег посреди покрытого легкой стерней поля – как на стол. После того как поле перемесили минометы, двинули «тигры», перемесив оставшихся после обстрелов. Из взвода выбило тогда две трети. Две недели прошло, а кажется, целая вечность. И комвзвода пережил своего старшину ненамного – всего лишь на эту двухнедельную вечность…

XV

Плотное облако грохочущих звуков стрельбы вновь разметал мертвящий, заунывный вой минометного залпа. Полоса разрывов расцвела снопами бурых комьев метрах в двадцати позади них.

– Перелет! – крикнул Крагин, подползая к краю стального гусеничного трака.

– Саранка! Отдай танкисту свою «моську», возьми вот… – Аникин протянул парнишке свою винтовку. В этот миг танкист вдруг схватился за голову, тело его обмякло и рухнуло на землю возле Крагина.

– Чего он? Осколком его, что ли? – Крагин, волоча ногу, подполз к нему и затормошил. – Эй, боец…

– Сознание потерял. Видать, болевой шок, или крови много вытекло… – предположил Аникин.

В этот момент вторая череда минометных разрывов цепью выросла, уже перед танком.

– Недолет!.. По нам целят, сволота… – почему-то совершенно спокойно констатировал Крага.

– Ну что, вдарим?! – тряхнув подарком танкиста, крикнул Аникин. Пулемет, с расправленными сошками и полным диском, оттягивал руки, но Андрей не чувствовал его тяжести. Он всем телом ощущал огневую мощь «дегтяря». Эта штука способна заткнуть рот немецкому. В нем нарастало уже знакомое по свежим атакам чувство бесшабашного отчаяния.

– Давайте я вас прикрою. Все одно, мне в атаку не рвануть… – с усмешкой обреченного сказал Крага.

– Сдурел, что ли, – попытался схватить его за гимнастерку Андрей. – Сейчас третьим залпом накроют нас к чертовой матери.

– Как ты в атаку, со мной на горгошах собрался? – Крага с матерной бранью оттолкнул Аникина. – Дуйте вперед. Мы тут с танкистом перекантуемся.

Не дожидаясь реакции Аникина, Крага подполз к тракам, и с ходу застрочил из своего ППШ. Уговаривать его не было времени. Крага сделал свой выбор.

– Саранка, хватай диски и от меня ни на шаг…

XVI

Аникин с «ДТ» наперевес выскочил с другой, противоположной от Крагина, стороны «тридцатьчетверки». Все происходившее потом слилось для Андрея в поток действий, таких же стремительных и непрерывных, как очереди, изрыгавшиеся из раструба его пулемета. Диск оказался с трассерами, и зрение Аникина почти бессознательно фиксировало, как выпущенные из «ДТ» пули без перерыва секли амбразуру немецкого пулеметного гнезда.

Волна минометных выстрелов накрыла пространство за спиной Аникина, а он, не оглядываясь, продолжал мчаться вперед, не снимая палец с пулеметной гашетки. Еще несколько шагов он бежал, не в силах остановиться. Пулеметная очередь будто тащила на буксире его, привязанного стальным тросом к немецкому доту. Нога угодила на край воронки, и Аникин покатился кубарем, зачерпывая мокрую грязь за шиворот, больно ударяясь коленями и локтями о выступающие из глинистой жижи бугры. Но он даже не обратил на это внимания. Уперев локти в землю, Андрей одним ловким движением выпрямил пулеметные сошки и нажал на гашетку. Металлический приклад был посажен слишком глубоко, под маленький рост танкиста. Андрею никак не удавалось зафиксировать ствол, он прыгал на сошках, разбрасывая пули по широкому сектору обстрела. Но Аникин все равно продолжал палить по доту, видя, что его усилия не пропали даром.

Справа поднялась цепь марчуковских, а в спину ему раздался нестройный гул обильно приправленного матерщиной «ура!». Ринулся в атаку его взвод. Патроны в диске закончились, но палец Аникина еще несколько секунд судорожно выжимал гашетку, пытаясь послать врагу еще хоть каплю смертоносного свинца.

– Товарищ командир… товарищ командир…

Аникин обернулся, точно опомнившись. Саранка одной рукой тряс его за плечо. В другой он держал измазанный черной землей и машинным маслом диск с патронами.

– Перезарядить надоть…

– Я думал, отстал… – проговорил Аникин, вставляя сверху пулемета металлическую тарелку, полную патронов, и перезаряжая его.

– Как можно, товарищ командир… – попробовал улыбнуться Иванчиков. – Ну, вы наделали шороху… Немец высунуться не мог.

– Зато сейчас что творит… – прижавшись к земле, буркнул Андрей.

– Вы ранены? – испуганно спросил Саранка.

– Не, вроде не задело… – недоуменно ответил Андрей.

– У вас кровь на рукаве…

Саранка ткнул пальцем в разодранный рукав гимнастерки Аникина.

– Нет, – отмахнулся Андрей. – Это я сошкой, когда в воронку скатывался…

Незакрепленные сошки болтались, когда он бежал, и одна из них своим острым, как пика, концом распорола ткань гимнастерки и разодрала кожу.

Ошеломленные аникинским пулеметным натиском немцы уже пришли в себя и, воспользовавшись паузой, вовсю срывали злость на наступающих. Пули свистели, не переставая, но слишком высоко. Аникин с Саранкой в своем марш-броске подобрались слишком близко к доту, преодолев границу сектора обстрела. До пулеметчиков осталось чуть меньше ста метров, и здесь крутизна горки сыграла солдатам на руку. Окошко пулеметной бойницы не позволяло фашистам выцелить нужный угол обстрела, и они палили по цепям штрафной роты, бойцы которой опять уткнулись, кто где, пытаясь зарыться, насколько это возможно. Огрызался в сторону фашистов только один ППШ.

– Слышь, а это не Крага, часом, продолжает палить? – прислушавшись, предположил Андрей.

– Похоже, он. Из-под танка нашего подбитого стреляет…

– Жив, курилка. А я думал, накрыло их с танкистом, окончательно и бесповоротно…

Почему-то мысль о выжившем Крагине Андрея обрадовала и ободрила. Осторожно, стараясь не высовываться за кромку воронки, он подогнал под себя металлический приклад «ДТ». Теперь пулемет надежно и крепко фиксировался, упираясь в плечо.

– Ну что, Саранка? Одну полную тарелку макарон им скормили… – стиснув зубы, усмехнулся Аникин. – А сейчас вот пожалуйте добавки…

Стремительным движением Андрей выставил «ДТ» перед собой на сошки и поймал в круглый стальной «бублик» пулеметного прицела окошечко немецкого дота. Огневое пламя методично выплевывалось из раструба с перерывами на доли секунды. Опытный, гад, бьет не подряд, а по пять-шесть патронов, для точности стрельбы.

«Ну что ж, мы-то народ дремучий. Не то что “дойче зольдатен” – валенки валенками… – с остервенелой злостью подумал про себя Аникин, затаивая дыхание. – А посему экономить нам резона нет…» Палец до упора отжал гашетку, и пулемет, как гончая, нетерпеливо ожидавшая команды «ату!», вздрогнул, пытаясь сорваться с места в карьер. Но руки и плечо крепко держали на линии совмещения стальной кружок прицела «ДТ» и квадратное окошко амбразуры, и вся ретивая энергия оружия выплеснулась в непрерывно разящую очередь. Андрею казалось, что вместо пулеметного диска, до отказа набитого шестьюдесятью тремя пулями, к «ДТ» прикреплена лебедка со стальным тросом диаметром 7,62 мм. И сейчас, нажимая гашетку, он со страшной скоростью разматывает этот трос, и малейшее ослабление хватки вырвет у него пулемет из рук.

Этот диск тоже был укомплектован трассерами, и Андрею было прекрасно видно, как пули ложились точно в цель, окутав амбразуру пулеметного дота облачком бетонной крошки и пыли.

XVII

Волна атакующего «ура-а!» поднималась за спиной Аникина, и он, не оборачиваясь и ни на секунду не прерывая стрельбы, каким-то шестым чувством ощущал, как метр за метром цепь товарищей поглощала пропитанное смертью расстояние до немецких окопов. Причем массив этой звуковой волны никак не соответствовал реальной живой силе ринувшейся на штурм высоты штрафной роты. Это была последняя попытка собравшихся в кулак скудных остатков трех взводов добраться до опоясавших высоту тремя ярусами немецких позиций, глубоко эшелонированных расчетами легкой и тяжелой артиллерии. Атаку роты поддерживала лишь пушка «тридцатьчетверки». Танк, не двигаясь с места, замер у самых наших окопов. Видимо, у «тридцатьчетверки» подбили ходовую, но экипаж продолжал посылать снаряд за снарядом.

Шестиствольные минометы, те самые похоронные «скрипки», вместе с пулеметными гнездами наносили наступающим наибольший урон. Танкисты сделали свое дело, подавив расчет легкой пушки и минометную батарею, расположившиеся в глубине немецкой обороны справа от пулеметного дота. Но и сам экипаж подставил себя под удар. Беспомощно замершая машина стала готовой мишенью для пристрелки тяжелых гаубиц.

Стопятидесятимиллиметровые орудия ударили на этот раз залпом, по площадям. В центре квадрата тонны земли вздыбились, словно вытряхнутый половик, подбросив многотонную машину, как детскую игрушку. Но отчаянный бросок штрафников уже распрямлялся, как пружина, которую было не остановить.

Снова кто-то властный, совпадающий с этим накатывающим на спину «ура-а», словно за шкирку выгреб Андрея из воронки и бросил вперед, к умолкшей амбразуре пулеметного дота. Боковым зрением Аникин засек метрах в двадцати слева контуженного танкиста. Тот, как сумасшедший, бежал с перекошенным от крика ртом, стреляя из Саранкиной «мосинки». Сам Саранка несся рядом и тоже орал, что есть мочи, старательно прижимая к груди два пулеметных диска и бестолково размахивая зажатой в руке «СВТ».

Так, вместе с Саранкой, они и ворвались на позиции немцев. Аникин не чувствовал, как пот ручьями заливает ему глаза, он чувствовал лишь одно: как тяжелая сталь пулемета послушно содрогается в его руках. Огневая мощь «ДТ» обеспечила успех концовки атаки. До рукопашной не дошло: в траншее за дотом оказалось трое немцев. Андрей с Саранкой выскочили на них неожиданно, из-за дота, застав всех троих врасплох.

– Стреляйте, товарищ командир! – закричал Саранка и, бросив диск на землю, вскинул свою винтовку. Двое тут же подняли руки.

– Погоди! – Андрей навел на фашистов ствол, но мешкал нажать пальцем на курок. Третий, словно в столбняке, продолжал сжимать свой автомат.

– Хенде хох! – крикнул Аникин, махнув дулом.

– Дайте, я их в расход… – как ошалелый, кричал Саранка. – Помните, ротный приказывал никого не жалеть, а то они в спину выстрелят.

– Руки! – в беспамятстве, не слушая Саранку, кричал Аникин.

Но третий в последнюю долю секунды решился. Он даже не успел вскинуть свой «шмайсер». Две очереди, пущенные почти одновременно – Андреем из пулемета и Саранкой из автоматической винтовки, хлынув вдоль траншеи, смели всех троих.

Развернувшись влево, Аникин увидел, как танкист сцепился со здоровенным немцем на дне траншеи.

– Саранка, бегом – помоги танкисту!

XVIII

Крикнув, Андрей спрыгнул в траншею. С двух сторон она подходила к двери дота. Дверь была наглухо заперта. Дав еще одну очередь в лежащих, Аникин подобрал возле одного из убитых гранаты с деревянной ручкой – немецкую «колотушку» и взобрался обратно на бруствер. Выдернув обе чеки, он запихнул гранаты в боковую амбразуру и прижался спиной к железобетонному колпаку дота. Послышались глухие хлопки. Саранка, подбежав к катающимся по земле, замер, не зная, что делать дальше. Немец, потеряв каску, вынырнул наверх своей ярко-рыжей шевелюрой. Подмяв под себя танкиста, он всей массой своего ражего тела навалился ему на шею. В этот миг Саранка и саданул его со всей мочи прикладом по рыжему затылку.

Саранкиных силенок не хватило даже, чтобы оглушить немца. Тот, бросив полупридушенного танкиста, как раненый медведь, кинулся на Саранку и схватил того за горло. Аникин метнулся ему на выручку. Но Андрей опоздал. Танкист, поднявшись сзади, остервенело схватил немца за лицо и всадил ему штык в горло. Кровь хлынула из артерии, залив гимнастерку и лицо Саранки.

Тяжело дыша, все трое на секунду замерли над упавшим немцем. Тот «доходил» – с кровавой пеной на губах, сучил ногами, хрипел и выплевывал бурые сгустки, хватаясь руками за землю и ботинки солдат.

А тем временем линия атакующих, смяв сопротивление на позициях, покатилась вглубь обороны немцев, к тяжелым гаубицам. Там вновь закипела беспорядочная стрельба. Судя по всему, фашистские артиллеристы не хотели сдаваться без боя.

Танкист первым вышел из оцепенения:

– Быстрее, вперед…

– Погоди, с дотом надо закончить. Может, они там, гады, затаились и сидят…

Но танкист, повернувшись к ним спиной, уже мчался вперед.

– Вот черт, он же не слышит ни хрена… – с досадой сплюнул Аникин и развернулся к доту.

– Ладно, давай раскурочим эту скорлупку! Гады, заперлись… – крикнул он.

XIX

Но сделать это оказалось не так легко, как сказать. С наскока Андрей дал очередь по двери, но массированная, бронированная, она не явила ни малейшего намека на желание открыться. Пули срикошетили от металла, чудом не задев обоих солдат.

– Врешь, не возьмешь… – секунду подумав, стиснув зубы, прохрипел Аникин. Он огляделся вокруг, словно в поисках чего-то.

– Вот!.. А ну, хватай… – Аникин подбежал к убитому немцу и взял того за руки. Саранка послушно кинулся к ногам фашиста.

– Зачем, товарищ…

– Много болтаешь!.. Тащи вот сюда… – огрызнулся Андрей.

С трудом они дотащили тяжеленного немца к доту и вывалили на бруствер, как раз напротив двери.

– Так-то, будет нам укрытие.

Взобравшись наверх, они залегли за трупом. Убрав пулеметные сошки, Андрей просунул ствол «ДТ» немцу под мышку и выцелил дверной замок, зону границы между краем двери и бетонным косяком дота.

– Перезарядите, товарищ командир! – Саранка протянул Андрею полный пулеметный диск. Заменив обойму, Аникин нажал на спусковой крючок. Утробный гулкий грохот наполнил траншею. Куски раздробленного бетона разлетались вместе с пулями. Андрей переждал несколько секунд, пока уляжется пыль.

– Смотрите, товарищ Аникин…

Дверной металл в месте, куда Аникин метил, вмяло, будто жестянку, по которой кто-то ударил кувалдой. В стене зияла выщербленная дыра. Куски бетона вырвало, словно мясо, оголив стальной скелет замочного механизма.

– Вдарьте! Товарищ Аникин, вдарьте!.. – нетерпеливо закричал Саранка.

– Погоди… – Андрей затаил дыхание и дал очередь прямо в зияющую дыру. Скрежет раскуроченного металла прозвучал, как звук провернувшегося ключа. Стремглав соскочив в траншею, они распахнули тяжелую бронированную дверь. Шедшая следом, дубовая, оказалась раскромсана в щепки. Андрей двинул по ней сапогом.

– Погоди!.. – Аникин, успев ухватить, с силой отшвырнул назад ринувшегося было внутрь Саранку. И вовремя. Автоматная очередь прошла вертикальным веером, у самого носа отпрянувших к стенке солдат.

– Останься здесь… – прошептал Андрей в ухо Саранке. – Чтоб я тебя под горячую руку не укокошил…

Аникин перехватил пулемет и кинул в полутемный, пышущий жаром проем гранату. Две секунды, через которые прогремел взрыв, казалось, отсчитывались бесконечно долго. Сразу, в облаке пыли и неясных истошных криков на немецком языке, Аникин нырнул внутрь дота, по пути поливая углы и периметр наполненной дымом и пылью бревенчатой кубатуры.

Пыль быстро осела, открыв взгляду довольно просторное, четыре на четыре метра, помещение. Пол и стены в доте были деревянные. В углу, на ящиках, в неестественной позе лежал немец – черноволосый, с почерневшей от гари и копоти кожей.

– Быстро, обыщи его. – Аникин кивнул на мертвого. – Документы, ценные вещи, оружие…

– Не думал, что немцы бывают такие… Чернявые, – растерянно и даже с опаской остановился над ним Саранка.

– Ты поменьше думай. На войне, Саранка, действовать надо.

XX

Над ним, на вешалке, аккуратно висели две плащ-палатки, даже не тронутые взрывами и стрельбой. Вдруг раздался стон. Андрей и Саранка, не сговариваясь, вскинули оружие в ту сторону, откуда он донесся, из-за возвышавшегося на станке «МГ». Немец, совсем молодой, русоволосый, саранкиного возраста и комплекции, лежал под самыми амбразурами. Его окровавленные руки судорожно шарили по жирным и скользким внутренностям, вывалившимся из распоротого осколком живота. Он словно пытался затолкать их обратно, внутрь. Лицо его, белое и до жути спокойное, с закатившимися глазами, существовало будто отдельно от тела. Аникину вдруг, непонятно откуда, показалось, что смерть, словно издеваясь над немцем, напоследок заставила исполнить его жуткую роль слепого Бояна, подыгрывающего себе на гуслях. Пришел в гости к русским? Приобщись к русским былинам…

Одиночный выстрел оглушительно густо прозвучал в тесном пространстве дота, оборвав игру агонии.

Саранка шарил по ящикам, с растерянностью и даже опаской оглядываясь на Андрея.

– Не уразумею, товарищ Аникин… Только что троих немцев пожалели, и нас чуть не укокошили… А тут раненого пристрелили…

Аникин не ответил, бегло осмотрев «МГ». Тот возвышался на станке, как экспонат в музее, тычась в амбразуру перекривленным раструбом ствола.

Не иначе, Аникинский «ДТ» своей очередью свернул шею металлическому сопернику.

– Быстрее давай… «МГ» надо подорвать. Для надежности… – не вдаваясь в пояснения, поторопил бойца Аникин и принялся укладывать трофейную плащ-палатку на манер вещмешка.

Из внутреннего кармана убитого Андрей вытащил документы, письма и фотокарточку. Не разглядывая, Аникин сунул их в карман. После разберемся. В кителе немца, в боковом кармане, лежали часы – на массивной цепи, тяжелые. Похоже, золотые. Аникин нажал на пружину, и крышка с литой инкрустацией открылась. Стрелка тикала, а пространство разбитого дота наполнила механическая мелодия на мотив «Милого Августина».

Глава 2. В котле

I

Вечером, после поверки, выжившие из третьего взвода поминали своего командира и погибших товарищей. Из двадцати трех утром осталось семеро – цена взятия высоты 200.

– Ничего, завтра новых пригонят, – с полным ртом пробубнил Бесфамильный. Он никак не мог прожевать своим беззубым ртом кусок трофейного сервелата.

– Кхе, незабористый он какой-то… – даже не поморщившись от выпитого своим изрытым оспинами лицом, заметил Деркач. – Не то что наш первач… И клопами воняет.

– Сам ты, Деркач, клопами воняешь, – беззлобно отозвался Лобанов. Они с Деркачом были земляками, из-под Кирова, и вместе из окружения выходили, в одну штрафную роту и попали. На почве малой родины и возник у них спор, переросший в противостояние мировоззрений. Лобанов называл область на новый лад – Кировская, а Деркач упрямо стоял на старой Вятке.

– Сидел бы там в своем клоповнике и не узнал, что такое настоящий французский коньяк, – подзуживал земляка Лобасик.

– А вот и сидел бы… – с горячностью подхватил Деркач. – С превеликим удовольствием…

Бесфамильный захохотал и чуть не подавился колбасным куском, который он продолжал мусолить во рту.

– Кхе-хе… Не торопись, сесть ты всегда успеешь. Если тут не прихлопнут.

– Вот именно… – не унимался Деркач. – Лучше лес валить, чем…

Коньяком, колбасой и шоколадом Аникин и Саранка разжились в захваченном доте. Запасами шикарной снеди оказался до отказа забит один из ящиков немецкого пулеметного расчета.

Никто с Лобановым не стал спорить, как выходило обычно. Даже извечный его оппонент молча допивал из котелка свою порцию ароматной французской выпивки. Молчал и Бесфамильный, в другой ситуации не преминувший обязательно что-нибудь ввернуть насчет «отсидочки». Крагин выжил, и его отправили в госпиталь. Дружков Бесфамильного, Малявина и Гуцика, повыбило, и теперь, оставшись без «пахана», он вынужденно кучковался со всеми. Сразу после поверки он даже что-то одобрительно пробурчал Аникину про то, что он «правильный», что, мол, «пахан» ему рассказал, как Андрей спас ему жизнь. Впрочем, Аникина это мало согрело.

II

С Крагиным у Андрея не заладилось в первый же день его появления в роте. Аникин на всю жизнь запомнил ни с чем не сравнимый запах горячих макарон и настоящей свиной тушенки, распространявшийся над окопами. Андрей ни разу до этого не получал на фронте такой сытный ужин. Получив свою порцию мяса и макарон, а также ломоть настоящего ржаного хлеба и полкотелка чая из рук замкомвзвода Теренчука, он уже собрался накинуться на еду, но его прервал тихий, но наглый оклик:

– Эй, фраерок…

Обернувшись, он наткнулся на скалящуюся вовсю ширь украшенных железными фиксами зубов физиономию. Потом он узнал, что фиксатого звали Гуцик.

– Нехорошо, фраерок. Пришел к людям, а почтения не засвидетельствовал…

– Я командиру доложил… по форме, – несколько растерявшись, ответил Андрей и огляделся вокруг.

Солдаты сидели кто где, на приличном расстоянии и были заняты каждый своей тарелкой. Однако Аникин понял, что все исподволь следят за их разговором, отлично все слышат и наблюдают, что будет дальше.

– Командиру? Хе-хе… – Фиксатый оглянулся на группку, вальяжно расположившуюся с другой стороны окопа, на бруствере. Из троицы выделялся один – рослый, с крупными руками и трофейной, офицерской портупеей на выстиранной гимнастерке, он развязно полулежал, откинувшись на бруствер окопа, как на прибрежную морскую гальку.

– Слышь, недомерок… – Фиксатый вдруг сделался совершенно серьезен и даже грозен. – Вон твои командиры, а вон главный – Василий Федотович Крагин. Понял?.. Мясо ему отдай.

Сидящие по бокам от рослого кандидаты в аникинские командиры фыркнули от смеха, а рослый, тот, что претендовал на самого главного, одобряюще кивнул.

– Тебе и макарон хватит, – отчетливо и чуть ли не с заботой о ближнем произнес он.

Тут фиксатый добродушнейше улыбнулся и настойчиво толкнул Андрея в плечо: давай, мол, двигай к главному, не задерживай порцию.

– Хорошо-хорошо, будет вам мясо, – как ни в чем не бывало ответил Андрей и, уже принявшись жевать первую ложку с макаронами, обильно приправленными вкуснейшей тушенкой, с набитым ртом ответил: – Только сейчас оно жесткое. Вам жевать неудобно будет. Зубы-то беречь надо, и так вон, железные. Будут вам через пару часов – котлеты…

Фиксатый непонимающе оглянулся на своих корешей, потом снова – на Аникина.

– Какие котлеты? – все еще не понимая, почти растерянно спросил он.

– Известно какие… Из фарша, – объясняюще, как бы досадуя на непонимание собеседника, уточнил Аникин.

– Фарш за пару часов приготовится… – Аникин похлопал себя по животу и продолжил: – А там – и котлеты готовы…

Оглушительный хохот раздался со всех сторон, подтверждая, что почти весь взвод наблюдал за разговором.

– Ах ты гад!..

Андрей ждал этого выпада. Фиксатый попытался схватить Аникина за шею, но тот резко наклонился вперед, и Фиксатый, ухватив воздух, не совладал с инерцией и кубарем скатился в окоп. Хохот прокатился с новой силой. Дружки фиксатого дернулись было вперед, но рослый остановил их:

– Тихо вы… Теренчук катит…

Взгляд его, кипящий злобой, буравил Андрея насквозь, и тому стоило немалых усилий не отвести глаз в сторону.

– А тебе, падла, не жить, – полушепотом цедил рослый. – Из тебя котлеты наделаем…

В этот момент к ним подошел замкомвзвода.

– Шо тут зробылось? – сурово, отрывисто спросил он.

Аникин, все также держа тарелку и ложку, вытянулся во фрунт:

– Все в порядке, товарищ сержант. Боец вот оступился…

Из окопа выбрался фиксатый, весь пунцовый, извалявшийся в пыли, он старался не смотреть ни на Аникина, ни на дружков.

– Шо, Гуциревич, ножки ослабли? – еле сдерживая за суровостью нотки смеха, спросил Теренчук. – Може, треба тоби усиленную порцию питания выбить? А, котлеты, к примеру?..

Гуцик, красный как рак, продолжал отряхиваться, бросая исподлобья на Аникина ненавидящие взгляды.

– А ты, Аникин, – за мной…

Не дожидаясь ответа, замкомвзвода повернулся и с удивительной для его кряжистого, тяжеловесного тела быстротой пошел вдоль окопа.

По дороге замкомвзвода, не сбавляя суровости, отчитал Аникина:

– Шо ты? Не успел прийти в роту и борзеешь? Со своим отделением треба макароны трескать, а не шариться по позициям…

– Так я же, товарищ сержант…

– Отставить!.. Так я же… пошукал, с кем связаться… с цим… Чикнут тоби враз. Це ж не просто части. Це ж ШУ-РА!.. Зрозумил?

– Виноват, товарищ сержант. – Аникин замялся, переминаясь с ноги на ногу. – Не понял…

– Не понял. Як с уркаганами собачиться вин понял… Позывной Шу-Ра. Штрафная рота…

Сержант вдруг прервал свой наставнический ликбез и хмыкнул.

– А гарно ты им пятаки утер… Котлеты! Ладно, тикай до сержанта Бережного. Це твой командир отделения. И от него – ни на шаг! Вона его лысина из окопа сияет.

III

Оказался он в роте всего месяц назад. По окопным меркам – целая вечность. Но все равно Аникину иногда не верилось, что всего несколькими неделями раньше он мало чем отличался от Саранки. Что ж, прав был Колобов, бросив ему при первой встрече: «Ничего, казак, атамана тебе не обещаем, а солдата из тебя выправим».

Андрей сразу почувствовал, что к его взводу среди сослуживцев особое отношение. За глаза взвод в самой роте звали «штрафным». Все – из-за взводного. Колобов единственный из всего комсостава роты сам был штрафником. Разжалованный в рядовые из подполковника, он был направлен в штрафбат. По дороге, по непонятным причинам, о которых было известно, наверное, только ротному и парторгу, а сам Колобов не распространялся, его перевели в штрафную роту.

Скорее всего, попросту из-за нехватки командного состава во вновь созданных после сталинского приказа «Ни шагу назад!» подразделениях. Навыков руководства подчиненными в бою Колобову было не занимать. И в быту, и в бою взводный старался беречь солдат, в замы назначил себе запасливого Теренчука, который дружил со своим земляком, ротным старшиной Диденко. Так что хозяйственное обеспечение взвода наладилось лучше не придумаешь – прямиком с армейских складов, и даже водка поступала в третий взвод неразбавленной, что вызывало законную зависть у марчуковцев, командир которых на той же земляческой почве со старшиной поцапался.

Да и боевую задачу взводный планировал с умом, тактически, под каждый конкретный случай, с учетом местности и взводных силенок. В общем, людей без толку под пули не посылал. Наверное, из-за этого на него постоянно обрушивался гнев ротного. И не только из-за этого. У майора Углищева был пунктик по поводу трусости и уголовного прошлого своих подчиненных. Кто знает, может, в прошлой, довоенной, жизни его квартиру обчистили воры или избили хулиганы? Только майор считал делом принципа не жалеть трусов и уголовников, которые по документам, собственно, и являлись личным составом отдельной штрафной роты. Получая приказ из штаба дивизии, он не особо задумывался над его тактическими воплощениями, всем остальным предпочитая свое любимое: «В лобовую атаку крупными силами». Конечно, мало кому будет приятно терпеть у себя под носом комвзвода, разбирающегося в тактике и стратегии ведения боя, который к тому же не боится высказывать свою точку зрения в лицо старшему по званию. Это «старшинство по званию» было еще одним пунктиком майора Углищева. К месту и не к месту он любил подчеркивать особый – «отдельный армейский» – статус роты, что автоматически возвышало его, майора, до самого командира полка. Как тут вынести своеволие взводного, который, к тому же, в «режиме реального», нештрафного, времени является выше тебя по званию?

Всю эту предысторию Теренчук как-то разом выложил Аникину после ста граммов водки, пока тот помогал тащить в расположение продукты. По мнению Теренчука, «це и стало» причиной того, что командир роты майор Углищев вдруг назначил рецидивиста Крагина главным по ротной разведке и прикомандировал того вместе со всей «пальцы веером» разведгруппой к третьему взводу. Создал, так сказать, взводному головную боль на ровном месте. «Зробил подлянку», – подытожил, как отрезал, сержант.

Особо о довоенных лагерных заслугах Крагина замкомвзвода не распространялся. Аникин с первых дней пребывания в роте догадался, что о собственном прошлом тут болтать не принято, а уж тем более расспрашивать. Кому припрет, у костра, да после ста граммов водки, сам разоткровенничается. Единственное, о чем помянул Теренчук, так это то, что за Крагой, среди прочих «заслуг», есть «мокрое» и что двое – Гуцик и Бесфамильный – прибыли вместе с ним по этапу и уже тогда у него, как выразился замкомвзвода, «в холуях ходили».

Номинально Крагин подчинялся ротному, а довольствие на себя и подельников получал в третьем взводе. Отсюда и пошло противостояние взводного и Краги. Теперь один отправлен в госпиталь, а другой – на тот свет. Что ж, при отправке с передовой выбор пунктов назначения не богат.

IV

Аникин вдруг вспомнил про еще один путь. Тот самый, который и привел его в штрафную роту. Плен, бегство, возвращение к своим, потом Смерш… Воспоминания особого энтузиазма не прибавили. Да и то, что он видел вокруг, не особо радовало.

Настроение у всех было подавленное. Давило даже не то, что погибли товарищи, а что все это – смерть товарищей и кровавый пот – оказалось зря. Вечером, уже после разгрома артиллерийских расчетов, штрафники вернулись на свои утренние позиции, покинув растерзанные немецкие траншеи. Ротный получил соответствующий приказ от командования дивизии «ввиду перегруппировки сил и невозможности удержаться на новом рубеже». Еще, чего доброго, прикажут в обратном направлении реку форсировать.

– Какого черта, если… – опять завел пластинку Деркач.

– Какого черта?.. – вопросом оборвал его Андрей. – А такого, что Колобов погиб, а ты выжил, сидишь тут и жрешь шоколад и нос от коньяка воротишь… Так что не ной и не скули, а радуйся…

– Верно Андрей говорит, – поддержал Бесфамильный. – Такие, как ты, Деркач, везде скулят – что в окопе, что на лесоповале. Посмотрел бы я, как ты в лагере заголосил бы…

Лобанов улыбнулся и кивнул на Иванчикова.

– Бери пример вот с Саранки. Пока вы тут лясы точите, он времени зря не теряет. Колбасу уминает со скоростью пулемета…

Саранка, захмелев после первых же глотков, даже не отреагировал на внимание к его персоне, вперемешку с колбасой набивая рот шоколадом.

– Ничего, Саранка пулеметные скорости заслужил… – одобрительно проговорил Аникин, разливая по котелкам вторую бутылку коньяка.

– Одно беспокоит… – отозвался Бесфамильный. – Как бы не повторилась история с тушенкой, но уже в другом варианте.

Дружный смех огласил позиции, вызвав волну замечаний и реплик.

– Ага, в шоколадном!..

– Ха-ха… Будет у тебя, Саранка, жизнь в шоколаде!..

Андрей сам был не в силах сдержать смех. Сколько уже раз он убеждался в том, насколько скоротечны на фронте скорбь и прочие унылые эмоции. Потеря товарища, отзываясь болью, одновременно означала еще одно: если ты чувствуешь эту боль, значит, ты жив. Смерть и так ходила вокруг да около, кружила над головами. Мысли о ней отогнать было невозможно, но заводить разговоры на эту тему считалось последним делом. Подсознательно пытаясь отгонять, всеми силами цеплялись за малейшие поводы жить и из любой заунывной темы, так или иначе, все равно обращались к шуткам и воспоминаниям о мирной жизни.

– Ну, что… будем…

– Будем…

– Слышали, усатовских к деревне переводят? – сказал вдруг Лобанов, принимаясь за шоколад. – Во Владимирском, говорят, девки есть…

– Откуда ты все знаешь, Лобасик? – удивленно поинтересовался Аникин. Казалось, никаким тяготам и лишениям окопной жизни не по зубам неунывающий характер Лобанова. В самой беспросветной ситуации он так или иначе находил что-то жизнеутверждающее. Девки, которых, по словам Лобанова, на гражданке у него было пруд пруди, были излюбленной темой его разговоров.

– Известно, откуда. Цыганская почта… Яшка, пулеметчик у Усатого, родом из-под Уржума. Короче, наши, вятские…

– Из третьего взвода? – примирительно уточнил Деркач.

– Ага… Так он уже познакомился с одной, самоходом два раза у ней был. Пять км туда, пять обратно… Ядреная, говорит, аж трещит на ней одевка…

– Видать, он одевку-то с нее дюже быстро снимает. Вот она и трещит… – заметил под общий хохот Бесфамильный.

– Вот бы нас тоже… в деревню… – мечтательно произнес Саранка, чем вызвал новую волну смеха.

– Сам ты деревня, Саранка… – охая от смеха, шептал Лобанов. – Кто же штрафников в деревню переведет. Нам и близко к населенным пунктам подходить нельзя. Установка такая. С самого верху.

Неожиданно в августовских сумерках из-за поворота траншеи возник силуэт парторга.

– Что за веселье? – спросил капитан каким-то усталым, отсутствующим голосом.

Солдаты попытались подняться, но парторг прервал их движение:

– Сидите, сидите. Набегались сегодня… Так по какому поводу смех?

– Да вот, Саранка… требует, чтобы роту в деревню перевели. До зарезу ему, понимаешь, девки понадобились!.. – убрав улыбку, отозвался Лобанов.

Парторг, сосредоточенный на каких-то своих думках, оперся на бруствер.

– Смотри, какое у нас пополнение боевое!.. – добродушно произнес он вдруг. – Винтовку об фашиста расколошматил, пулеметный расчет с Аникиным ликвидировал и снова в бой рвется…

Парторг имел в виду «СВТ», прикладом которой Саранка саданул по черепу во время рукопашной немца. Оказалось, что удар вышел у Иванчикова приличным, да только башка у немца была крепче чугунной, и приклад раскололся.

– Давайте, товарищ капитан, помяните Колобова…

Аникин протянул Теренчуку котелок с коньяком. Тот принял его и на секунду замер.

– Подполковника Колобова… – Произнеся, парторг осушил котелок одним залпом.

– Долго совещались, товарищ капитан, – дипломатично заметил Бесфамильный.

Капитан испытующе посмотрел на него так, что тот первым отвел взгляд.

– А ты, Бесфамильный, и время засек, небось? А не зря у тебя на каждой руке по три пары часов…

– Я ниче, товарищ капитан… – жалко проблеял Бесфамильный. – Так это ж трофейные…

– Ну хватит… Ситуация не сахар… сами видите, – сурово произнес парторг и вдруг, улыбнувшись, добавил: – Ну, не считая, что у всех у вас рты шоколадом набиты…

Замечание капитана тут же вызвало оживление. В роте парторга уважали за справедливость, и острое слово, и за то, что он частенько вступался за штрафников перед ротным.

– Аникин!

– Я, товарищ капитан…

– Примешь команду взводом. Приказ майора Углищева. Видно уж, суждено вашему взводу в «самых штрафных» числиться… Ясен приказ, командир?

– Так точно…

– Ну вот… – Сбавив суровость, капитан развернулся и уже на ходу обратился к порядком растерявшемуся Андрею: – А теперь, товарищ Аникин, входи, как говорится, в командование взводом. Кумекай, как дальше быть… Через полчаса – совещание у ротного. Часы-то есть? Ну, ничего, у Бесфамильного спросишь, который час.

Под дружный смех, вызванный последними словами капитана, тот направился прочь по траншее, но вдруг остановился и повернулся к сидящим.

– И это… Дайте хоть закусить, этого… Шоколаду.

V

Перетянутая портупеей спина капитана исчезла за поворотом траншей, но повисшая над окопом тишина продолжала густеть. Сослуживцы молчали. Никто не торопился поздравлять Андрея с повышением. Первым очнулся Саранка:

– Я же говорил, товарищ командир… что вы… товарищ командир…

Запутавшись в собственных речах, он беспомощно оглянулся на сидевших вокруг. Все продолжали упорно держать паузу.

Аникин, отпив из котелка, откинулся на спину. Коньячные пары приятно клубились в голове, как эти сиреневые сполохи сумерек над головой, сквозь которые прорезались первые звезды, такие низкие и лучистые здесь, в небе подо Ржевом.

В груди новоиспеченного командира взвода «Шу-Ры» подымалась томительная волна. Справится ли он? Радоваться этому назначению или наоборот?.. Вот и товарищи молчат. Он прекрасно знал, что средний срок жизни командира на передовой – не больше недели. Сам Колобов об этом говорил, с усмешкой обреченного добавляя: «Так что я тут – рекордсмен». И в то же время неистребимая в человеке надежда, глубоко засевшая в самой глубине души, спорила с этим отчаянием обреченности. Русский «авось» – единственная опора духа для каждого, кто, просыпаясь рано утром и добираясь живым до вечерней кромки дня, обозначенной долгожданной командой «отбой!», наблюдал неизменный «натюрморт», в буквальном смысле слова, – «мертвую натуру», воплощение смерти – картину переднего края фронта.

«Бог не выдаст, свинья не съест», – как заговор, повторил про себя Андрей любимую отцовскую поговорку. Сколько уже раз выносила его нелегкая из таких ситуаций, когда, казалось уже, все – хана. «Глядишь, и теперь не подкачаем», – словно бы убеждая себя самого, рассуждал Андрей. Он закрыл глаза, и вдруг волной неподдельных эмоций, остро пахнущих потом, смертью, ржаным колосом и всеми другими запахами тех дней, перед ним мелькнули, как вспышки реальнейшего кинематографа, картины, которые он пережил от первой до последней секунды – побег из колонны пленных, там, под Харьковом, в адском котле мая 42-го.

VI

Воспоминания нахлынули на него разом, с запахами и ощущениями, захлестнув все его существо. И Аникину вдруг показалось, что лежит он не в расположении своего взвода, на глинистой кромке переднего края обороны, километрах в двенадцати от деревни Владимирское, в редкостную минуту затишья после бесконечного, многодневного боя за высоту 200. Он лежит на животе, зажмурив глаза и вжавшись в примятую траву, и слышит, как совсем рядом – кажется, возле самого уха – тянется людская река изможденных, отрешенно испуганных пленных, бывших солдат Красной армии, подгоняемая рыкающими, словно щелчки бичей, криками конвоиров.

Минуту назад он был частью этого потока.

Он, необстрелянный салажонок, буквально с поезда, в первом бою вместе со своим батальоном угодивший в плен, – каждый миг всех тех бесконечных, наполненных мучительной жаждой и томительным бредом часов, что они брели по прожаренным пыльным дорогам Харьковщины, – с ужасом ощущал себя не Андреем Аникиным, любимцем папы и мамы, учителей и даже Марты Михайловны, строжайшего директора школы, начитанным (не в пример другим поселковым) и подающим надежды для поступления в институт, а всего лишь букашкой, никчемнейшим муравьем, которого при первой же прихоти, в любую минуту могут прихлопнуть.

Немцы объявили привал, и он пополз сразу. Потом будет поздно. Чуткие фашистские уши засекут шорох его ползущего тела. Нужно было делать это сейчас – пока колонна устраивалась, раненые со стонами усаживались и ложились на землю, пока немцы на своем «гыр-гыр-гыр» переговаривались друг с дружкой, принимаясь пить из своих фляжек, переводя дух и немного теряя бдительность. Он отполз, насколько позволил ему животный, всего его переполнивший страх, и замер, еле-еле выдержав, чтобы не вскочить и не побежать сломя голову прочь по полю. Сколько раз уже он был свидетелем таких безумных побегов, которые заканчивались одним – прицельными очередями из «шмайсеров» с нескольких точек.

Сейчас его хватятся и прихлопнут. Прихлопнут. Это слово снова и снова набухало и лопалось в мозгу, словно хлопушка. Прошлогодний ковыль шумел на ветру сухо и обреченно. Как море, которого он никогда не видел. И не увидит. Теперь уже никогда. Сейчас его найдут, прямо здесь, в этой сухой траве. Солнце палит прямо ему в затылок, и, кажется, будто уперся в затылок нарезной раскаленный ствол.

Не спрятаться, не спрятаться. Это не ветер, это их шаги. Кованые сапоги сминают и топчут созревшие стебли, и зерна сыплются с дробным, нарастающим, нескончаемым шумом, и шум этот давит на уши, и он, липкий от холодного пота, вдруг понимает, что это шумит кровь в голове, толкаемая тяжелыми, гулкими ударами сердца.

VII

Прихлопнут… Это слово, жуткое своей обыденностью, пробуравило мозг навылет, и он вжался в землю еще сильнее. Страх прорастал в нем. Мучная горячая пыль забила ноздри. Но ему было все равно. Он готов был рыть и вгрызаться в эту истощенную солнцем землю, чтобы стать с ней единым целым. Да, кучей гниющего мяса, которое растащат на корм зеленые мухи и навозные жуки!.. Да-да, именно так и будет, когда немцы его шлепнут. Как того старшину сегодня утром. Он еле шел, волочил свою простреленную ногу, страшную, с побуревшей от крови обмоткой, которую сделал ему на коротком привале Силантьев. А Силантьев, неунывающий и пронырливый, всех подбадривал. Даже с фрицем конвойным нашел общий язык. Выпалит какое-нибудь Commen zih bitte, froilen или что-нибудь из школьной программы и выпучит свои глазищи, которые и так навыкате. А немец, русоволосый здоровяк, хохочет, да так весело и добродушно и кричит что-то своему товарищу, который на десять шагов впереди, и они начинают переговариваться, «гыр-гыр» на своем фашистском. Здоровяка зовут Гельмут, и он говорит другому, что, мол, русская свинья пытается хрюкать по-немецки. Это Силантьев переводит. Он довольно подмигивает и тут же заговорщицки шепчет, что конвойные – олухи и что им при первой же возможности надо драпать. «Не дрейфь, Гришака, со мной не пропадешь, – толкает его в бок Силантьев. – Это ерунда… Я вот один раз был у бабы, а тут мужик ее заявился…

Со второго этажа, через окно пришлось драпать». Но досмеяться Силантьев не успел, потому что немец ему двинул прикладом в челюсть. Тот прямо в пыль повалился и с кровью выплюнул в убитую дорогу два зуба, а здоровяк стоит над ним и все приговаривает: «Русиш швайн, не болтать, идти – молчать». И весело так, добродушно это все говорит.

А вчера нога стала вонять, даже за несколько шагов от старшины чувствовалось, и он начал говорить вслух сам с собой и часто останавливаться. Силантьев и он по очереди брали старшину на буксир. Старшина был тяжелый и что-то все время бормотал себе под нос, и речь его звучала Андрею прямо в ухо, как назойливая муха. Он совсем обессилел, когда тащил его, перекинув руку через плечо, и все не мог дождаться, когда наконец немцы объявят передышку. И вот они объявили, и Аникин чуть не уронил раненого. Силантьев, молодчина, успел подхватить старшину и пытался помочь усадить его. А немец, тот самый Гельмут, подошел и выстрелил сзади старшине в затылок одиночным из своего «шмайсера». Пуля вошла в затылок аккуратной дырочкой, а на выходе вывернула часть лобной кости и переносицу. Этой зияющей дырой старшина и уткнулся в густую перину из пыли. Андрей и Силантьев, оглушенные выстрелом, даже не попытались поймать падающее тело одеревеневшими от ужаса, забрызганными кровью убитого руками.

– Zer gut! – добродушнейше произнес немец, махнув стволом своего автомата в сторону убитого, словно бы какой-нибудь токарь, только-только закончивший работу над сложной деталью. Потом он, заткнув нос пальцами, замотал головой и поморщился. Силантьев взялся было за труп – оттащить убитого старшину дальше за обочину, но получил сапогом пинок по лопатке. Немец с деланой суровостью погрозил пальцем и что-то весело крикнул своему напарнику-конвоиру. Так они и просидели с Силантьевым скоротечные минуты привала бок о бок с трупом старшины. Мухи тут же облепили дырку в затылке убитого и разбухшую ногу, от которой распространялся тяжелый смрад сладковатой мертвечины.

VIII

Шум голосов конвоиров и топот десятков ног затих. Но он еще долго лежал без движения, боясь пошевелиться и не веря, что ему удалось вырваться из потока обреченных. Наверное, он потерял сознание или забылся полусном-полубредом. Когда Аникин решил, что можно двигаться, уже начало смеркаться. Он побрел по полю наобум, стараясь держаться направления, обратного тому, которым их гнали от линии фронта. Нарвав в жменю колосьев, он перетирал их в ладонях и высыпал в рот, механически жуя упругие зерна, доводя их до безвкусной массы, которая создавала иллюзию насыщения. В ржаном поле он просидел всю ночь – пытался заснуть, но ему начинал сниться старшина: облепленный мухами, с зияющей кровавой дыркой вместо лица, он беспрестанно говорил Андрею: «Зер гут, зер гут…», а Андрей во сне никак не мог понять, как старшина может говорить, если у него нет рта, и от этого невыносимо хотелось кричать. Он очнулся в холодном поту от собственного крика, не зная, кричал ли он на самом деле. Андрей решил бороться с дремотой, боясь, что опять закричит во сне и немцы его услышат…

Разбудили Аникина шум моторов и перекрикивания на немецком. Оказалось, что он проспал как убитый почти до полудня, всего в нескольких метрах от дороги. Солнце палило нещадно и хотелось пить. Аникин вновь принялся жевать зерна, но от жажды они не спасали. Дождавшись затишья на дороге, он отполз в глубь ржи и пролежал там весь день.

Когда уже совсем стемнело, он нашел на звездном небе Полярную звезду и, взяв от нее правее, пошел, как ему казалось, на северо-восток. Туда, откуда их гнали немцы. Скоро поле закончилось, и он шел перелеском, держась проселочной дороги, крадучись, прислушиваясь к неясным звукам и шорохам. В каждом из них ему мерещились немцы. Горячее тепло поднималось от прожаренной за день почвы, и ночная мгла не приносила прохлады и облегчения.

Андрею показалось, что шел он очень-очень долго, пока не услышал вдали лай собак. В непроглядной темени блеснули огоньки. Инстинкт самосохранения подсказывал ему, что к жилью лучше не соваться. Но голод толкал его вперед, прямо на эти огни. Ему так хотелось есть, что резкие спазмы в желудке заставляли его останавливаться и пережидать, скрючившись, пока тянущая боль утихнет.

Почти вплотную к крайней хате подступали осиновые заросли. Андрей попытался лезть напрямик, но только оборвал гимнастерку. Тогда он упал на четвереньки и пополз прямо по грязи, через густые сплетения скользких осиновых ветвей.

Наконец он подобрался к самому краю зарослей. Неказистый деревянный плетень, с нацепленными на колья горшками, упирался прямо в осиновые заросли. Задняя часть двора, стена хаты без окон, и толком не разобрать, есть кто-нибудь внутри или нет. Андрей прислушался. Собака лаяла где-то на другом конце. А во дворе тихо. Из трубы вился дым. И тут Андрей учуял другое. Запах. Он жадно втягивался ноздрями. Аникин распознал его. Не запах… вернее, дух. Картошка с топленым молоком. И какая-то выпечка из теста. Видать, ее только-только извлекли из печи. Андрею показалось, что желудок и кишки в животе перекрутились жгутом. Крепиться не было сил.

IX

Аникин с трудом перетащил свое обессилевшее тело через забор и прокрался к самой стене хаты. Глиняная, выбеленная известкой, стена отчетливо просматривалась в густившейся темноте. Она отдавала прохладой, пахла свежестью и домом. Андрей не утерпел: сковырнул кусок известки и, сунув в рот, принялся жевать ее. Его тут же стошнило. Опираясь о стену рукой, он прошел по периметру хаты. С боков и спереди вокруг хаты чернели деревянные постройки. Собака, звеня цепью, заливалась где-то у ворот.

Андрей подкрался к окну. В неосвещенной глубине хаты мелькали какие-то тени. Скорее всего, их отбрасывал свет керосиновой лампы откуда-то из соседней комнаты. Толком разобрать ничего нельзя было. Голод толкал его к двери. «Иди, иди!» – словно что-то настойчиво твердило внутри, заставляя забыть об осторожности. Он постучал и, превратившись в слух, замер в ожидании. Неясные шорохи и шум доносились изнутри. Наверное, стук его был настолько слабым, что его не услышали. Андрей ткнул дверь с большим усилием, и она неожиданно открылась. Дверь в просторных сенях была распахнута настежь. Два немца, сидевшие за столом, уставились на него в упор. В фигурах и лицах их застыли растерянность и испуг. По всему было видно, что появление Андрея застало их врасплох. В глубине горницы, возле печки, застыла с ухватом в руке фигура женщины. Там же, прислоненные к стене, стояли две винтовки возле брошенных прямо на деревянный струганый пол ремней с амуницией. Разглядеть ее можно было с трудом. Две керосиновые лампы хорошо освещали стол, уставленный едой. Но в углах просторной горницы сгущался сумрак. Только глаза хозяйки блестели из печного угла испуганным блеском.

Волна страха захлестнула Андрея. «Бежать, бежать. Еще есть возможность», – всколыхнулось внутри, но ноги словно оказались в свинцовых колодках.

Хозяйка вдруг вскрикнула и бросилась ему навстречу.

– Коленька!

Это оказалась женщина средних лет с убранными под платок волосами. Лицо ее, с двумя глубокими морщинами на лбу, исказила гримаса радости. Она прижалась и обняла его. Андрей почувствовал ее нестарое, нагретое печью и домом тело, и как груди, большие и крепкие, уперлись ему чуть ниже солнечного сплетения. Он не мог пошевелиться.

– Я… не Коленька… – Андрей осторожно, но настойчиво, насколько позволяли силы, попытался отстранить ее за плечи. – Я не Коля.

Она, откинув голову, внимательно и долго смотрела в его лицо. Словно изучала. Немцы с немым любопытством наблюдали за происходящим.

Как-то разом потухнув и осунувшись, женщина вдруг отстранилась и вернулась в свой темный угол. Один из немцев, тот, что постарше, проводил ее недвусмысленным взглядом, что-то скороговоркой сказал светловолосому и захохотал. Казалось, что он специально хохочет громко и развязно, чтобы показать, что он хозяин ситуации.

Второй, совсем еще юноша, светловолосый, с худым, открытым лицом, ничего не ответил своему товарищу.

– Kommen… – проговорил он, жестом подсказывая, что надо сделать. Аникин послушно сделал внутрь три шага, еле-еле преодолев в свинцовых колодках пространство сеней.

Вдруг гогот оборвался. На сухое, рябыми пятнами покрытое лицо его словно плеснули уксуса.

Он сморщился и бросил обратно в тарелку горсть квашеной капусты и тут же что-то отрывисто сказал молодому. Точно отчитал его. Неторопливо вытерев руки о лежащий на столе белоснежный рушник, он потянулся к винтовке. Молодой остановил его руку и начал быстро-быстро говорить, словно убеждая в чем-то. Затем он опять обратился к Андрею.

– Kom… kommen zih… Кушать… кушать.

Он жестом подозвал Аникина ближе и предложил ему взять что-нибудь из еды.

Андрей отрывисто подошел к столу и выхватил из горшка картофелину. Дымящаяся, покрытая корочкой застывшего топленого молока, она обжигала небо и пищевод. Но Аникин не чувствовал этого. Он, не успевая прожевывать, заталкивал в рот картошку вперемешку с хлебом, краем глаза следя за тем, что делают немцы.

Тот, что старше, поднял за горлышко большую бутыль, в которой плескалась мутно-белая самогонка. Все так же сжимая в левой руке винтовку, он наполнил стаканы на треть себе и молодому. Как видно, он не собирался отпускать свое оружие. Подняв стакан, он что-то отрывисто произнес, словно пролаял, и залпом осушил стакан.

– Otto… Russish das swain! Otto!.. – крикнул он вдруг, еще не прожевав набитым закуской ртом. Теперь его крик был направлен на Андрея. – Halt! Russish swain! Du ist kaput…

Тут, видать, кусок стал ему поперек горла. Он захрипел и подался вперед, навалившись широкой грудью на край тяжелого дубового стола. Рябое лицо его побагровело, вены вспучились на шее, торчащей из расстегнутого, с грязным подворотничком ворота, глаза налились красным. Молодой один, потом второй раз хлопнул его что есть силы по загривку, чем, наверное, привел дыхание товарища в порядок. Тот сипло, но ровно задышал, еще не отойдя от случившегося. Молодой, рассмеявшись, сказал ему что-то, встал из-за стола и, взяв прислоненную винтовку, указал Андрею стволом на дверь.

Тут Аникин понял, что пошли его последние минуты жизни. Холодная испарина выступила у него на лице и спине.

– Ой, горе-то какое… – охнула из угла хозяйка и всплеснула руками. Немец шикнул на нее. Андрей уже повернулся к выходу и почувствовал, как дуло винтовки ткнуло его между лопатками. Они вышли в сырую беззвездную ночь. После неяркого света хаты за порогом все погрузилось в непроглядную темноту.

На пороге сопровождавший остановился. В темноте щелкнуло, и красно-синее пламя пеньковой зажигалки осветило лицо немца. Он протягивал Андрею папиросу. «Последнее желание… Покурить дает…» – мелькнуло в голове Аникина. Он вдруг почувствовал, как сыро и промозгло на улице, и его начала бить крупная дрожь. Дым папиросы немного согрел и успокоил его.

– Das ist Helga…

Немец, пуская клубы дыма, протягивал ему фотокарточку. Размером он была с открытку. Андрей хотел взять ее, но немец одернул руку, как бы показывая: останется в моих руках. На карточке в полный рост была изображена девушка. Она облокотилась на перила какого-то моста, за которым возвышалась кирпичная стена красивого здания, похожего на старинный замок. «Сразу видно – не наше», – подумал Андрей. Легкое летнее платье подчеркивало красивую фигуру девушки, длинные стройные ноги, тонкую талию, округлые бедра и грудь. И улыбалась она как-то радостно и лучезарно.

– Красивая… – сказал Андрей.

Немец, словно понимая его, кивнул.

– Das ist Helga… – повторил он и бережно спрятал фотокарточку внутрь кителя. Словно поразмыслив немного, он сказал:

– Ih bin Otto…

Вдруг, словно раздосадованный собственной откровенностью, он что-то торопливо сунул Андрею в руку. Это были папиросы. Сбитый с толку Андрей растерянно застыл с куревом в кулаке.

– Kom, snell komm… Kom! – более настойчиво приказал немец и с силой толкнул Андрея винтовкой в грудь. Сказав это, немец скрылся в хате. Андрей все еще не верил, что он остался жив. Вдруг дверь снова отворилась, и на улицу стремительно выскочила женщина.

– Солдатик, возьми, миленький… – Она протянула ему узелок и, хватая за руки, настойчиво подтолкнула в темноту.

Андрей почти не различал ее лица, только снова ощущал возле себя ее нагретое тело. Женщина говорила быстро-быстро:

– Пойдешь огородами, вот туда, до конца деревни. В хаты никуда не суйся, везде почти они. Батарея тут у них зенитная. Квартируют. Со вчерась. Чернявый этот, Гельмут, пристает. А второй даже заступается. Отто… Хороший парень.

– Он фашист… – буркнул Андрей.

Женщина смолкла, словно виновато, но всего лишь на миг. Андрей почувствовал, как ладонь, шершавая, натруженная, с необычайно нежностью прикоснулась к его щеке и волосам.

– Похож-ить на Коленьку маво. Кровиночку… Горе вы горюшко…

Грудь ее затряслась. Женщина беззвучно заплакала, но тут же утерлась и сдержанно произнесла:

– От деревни вдоль опушки иди вправо, никуда не сворачивай. На балку набредешь, спустись и по дну ее шагай еще вправо с километров пять. Там ручеек будет. По руслу его, по течению выйдешь на хутор. Скажи хозяйке, что от Аннушки. Сестра там моя. Скажи, чтоб помогла. Заради Коленьки…

Она прислушалась к происходящему в хате:

– Ну, беги, а то мои чего-то скандалить уже зачинают.

X

– Так значит, Отто?.. Так звали фашиста?..

Так же резко, как и спросил, капитан повернулся на месте и размеренно пошагал в другую сторону. При каждом шаге скрипели его начищенные до блеска хромовые сапоги, скрипела его новая портупея. Казалось, ему доставляет удовольствие этот скрип, и именно из-за него капитан маячил туда-сюда перед Аникиным. Тот сидел на табуретке, понуро уставившись в деревянный пол кабинета, в оборванных, но постиранных гражданской рубахе и брюках. Допрос длился уже почти час. Спина затекла, левая щека раздулась и ныла. Этот капитан только на вид такой холеный белоручка. Двинул ему в челюсть так, что искры посыпались.

– Он сам назвал себя, товарищ капитан.

– Мы еще не выяснили, можешь ли ты меня товарищем называть. Уразумел, дезертир Аникин… – Хромовый сапог блеснул молнией. Удар подошвы пришелся в живот. Андрей кубарем скатился с табуретки. Тело его уперлось в самый угол кабинета. Хорошо еще, что он изголодал. Потому и летел как пушинка.

Голод и усталость делали свое дело. Андрея не покидало странное ощущение. Боль он чувствовал как-то отдельно от себя. Сознание словно пребывало само по себе, фиксируя, как кованый каблук расплющивает его внутренности, как воздух единым духом выскакивает из легких и он хрипит, не в состоянии обратно его в себя загнать.

– Не дезертир… – прохрипел Андрей из угла.

– Вставай. Сейчас ты все мне расскажешь, Отто хренов. Как тебя завербовали.

– Не вербовали… меня… – твердил Аникин.

Старшина, который вел протокол, молча встал из-за стола, и они вместе с капитаном вытащили Андрея из угла к табурету.

– Оставь его, – оборвал капитан. – Сам поднимется… Он у нас ловкий хлопчик. Правда, Андрей?

Старшина послушно бросил скрюченное тело Аникина у табурета и вернулся к письменному столу за окном.

Это был уже третий допрос, и на всех протокол вел один и тот же старшина, с бабьим, округло-одутловатым лицом и маленькими, точно заплывшими, глазками. Но роста он был огромного. В бараке об этом старшине рассказывали разное. Что он, мол, может ручищей, словно клешней, запросто переломить руку или придушить одной левой. Что часто практикует. Придушит, но не до конца, водой отольет, потом опять. И так, пока не вспомнишь, что ты действительно записался в «добровольные помощники» фашистов или стал диверсантом. Тогда тебя из барака гражданских переведут в шпионский. Этот самый страшный. Там и допросы по-другому проводили. Оттуда было два пути – или в Сибирь, или к стенке.

«Гражданский» барак спецлагеря НКВД, куда привезли Андрея, был переполнен. Сидели по двое, по трое на нижних нарах, пока кто-то отсыпался на втором ярусе. Андрей оказался по соседству с Данилой, пожилым украинцем из-под Чернигова.

За глаза его называли батькой. Один из старожилов барака, Данило со знанием дела констатировал, что так, мол, и в других бараках. Там народу еще больше, потому что держат там бывших пленных и окруженцев.

Только в «шпионском» посвободнее. Потому что место быстро освобождается.

– Да тильки спешить туда не треба. Оттуда или на этап, или в расход… – покачивая седой головой, вздыхал Данило.

– Говорят, подо Ржевом уйма народа попала в окружение. Вот и прут с фронта… – свесившись с верхних нар, встрял в разговор Карпович, невысокий, тщедушный мужичок с бегающими, маленькими глазками. Когда он улыбался, на красных, опухших деснах обнажались почерневшие пеньки гнилых зубов. Данило его сильно недолюбливал.

Он ничего не ответил на реплику Карповича.

– Я слыхал, чуть не миллион окружили… – откликнулся Ванятка, парнишка из Сум, с которым Аникин вместе попал в засаду заградотряда, потом на пересыльный пункт, а затем уже сюда – в спецлагерь под Харьковом.

– Где слыхал? – нетерпеливо переспросил Карпович.

– Пока к своим пробирался, в лесах много встречал… – начал было Ванятка. Старик с силой ткнул его в бок кулаком.

– А ты, Андрей? – Карпович, выдержав паузу и не услышав больше ничего от Ванятки, переключился на Аникина. Он отходил после допроса на нижнем ярусе. Данило с Ваняткой подвинулись, дав ему место.

– А что я? – отозвался Андрей.

– Ну, про окружение… Ты же тоже из плена бежал?.. – не унимался Карпович.

– Я на все вопросы… следователю ответил… – Несмотря на боль и усталость, в голосе Аникина прозвучала нескрываемая угроза.

Карпович умолк и отвернулся от края шконки.

– Пан Данило… а, пан Данило… – зашептал Ванятка.

– Чого тоби?.. – нехотя отозвался старик.

– А правда, шо там… шпионы настоящие?

– Де?

– Ну, в бараке том…

– А тоби шо с того? – недовольно заворчал Данило.

– Как в кино…

Старик своей широкой, тяжелой и гладкой, как камень, натруженной ладонью схватил паренька за грудки.

– Ты… бисова душа… Уже год война, фашист вовсю хозяйничает, а ему кино… – Старик сплюнул.

– Где хозяйничает? – сверху вновь появилась гнилозубая улыбочка Карповича.

– У нас в деревне немцы никого не трогали, – заговорил Ванятка. – Только евреев, говорят, постреляли. Местечко возле нас… Там их много жило. Полицаи этим заведовали. А у нас – нет. Только мамка боялась, что меня в Германию угонят или полицаи заберут. Отправила к бабушке. Бабушка у меня тут, под Харьковом… Две недели шел. Вот Андрея встретил…

– Где встретил? – спросил Карпович.

– На Кудыкиной горе… – отозвался Аникин. Голова гудела, правый бок и плечо болели так, что нельзя было пошевелиться. Неужто ребра ему сломали? Худо дело.

XI

Андрей вдруг вспомнил, как он натолкнулся на Ванятку. Решил пересидеть день в стоге сена. Сунулся, начал зарываться, а ему – ствол в бок. «Ага, падла фашистская, пришел твой конец», – из стога размеренно так раздается. Как на суде перед расстрелом.

Да только Андрей ничуть не смутился. Как-то все равно ему стало. «Пуганые мы», – отчего-то во множественном числе подумал он и таким же рассудительным тоном ответил:

– Сам ты фашист недобитый. Тогда стреляй. А я – советский…

Это спокойствие его, видать, и спасло. Шуметь и выдавать себя они, наверное, не хотели. Вот и успели разобраться, что к чему. Выяснилось, что с вечера в стоге прячутся, парнишка и еще двое. Эти из окружения – по форме, один с винтовкой, а у другого – пистолет. Тот, что с винтовкой, Петром назвался. Простой мужик, говорил, что из-под Краснодара, все вспоминал свои деревья в саду возле дома и что его жинка готовила по праздникам. Блюдо за блюдом перебирал, по косточкам. И обязательно в конце: «И сто грамм самогоночки. Своей. Сливовой. Ух, чистый первачок! Слива у меня под это дело – высший сорт. Марабеля». Второй – помоложе, но себе на уме. Неразговорчивый. Все только кашлял и молчал. Поправлял все Петра: «Не марабеля, а мирабель». Ученый. А так – видно, что командир. Хоть нашивки содраны, а по гимнастерке видать. Потому, наверное, и с пистолетом. Боялся в плен попасть. Наверное, коммунист. Одно только и твердил. В плен, говорит, не сдамся, пущу пулю в лоб. А тот, Петр, его успокаивал, что мол, прорвемся к нашим и все будет в лучшем виде.

Аникин сперва хотел им все рассказать, что, мол, никакой он не гражданский – такой же солдат, из плена. А потом промолчал. Решил до конца поступать так, как научила его Акулина. До сих пор его это выручало. Легкая у Акулины оказалась рука. И не только рука… Во время очередного привала она снова всплывала в памяти. Как наваждение. Акулина, ее полные, белые руки, нежное тело неотступно преследовали Андрея в минуты отдыха.

Тогда, когда отпустил этот… Отто. Немец, которого ждала дома красивая девушка с открытым лицом. Андрей запомнил его имя. Он все время думал об этом, пока брел в темноте, почти на ощупь, по маршруту, указанному хозяйкой. Он фашист, он пришел на советскую землю убивать, жечь села, разрушать города. «Раздави фашистскую гадину!» Так их учил политрук. Он говорил, что фашисты – это звери и они достойны лишь одного – ненависти. Политрук знал, о чем говорил, – он уже бывал на передовой, участвовал в обороне Москвы, получил ранение. Он говорил, что без ненависти на фронте пропадешь, что ненависть – это великая наука, без которой не выиграть войны. И вот Отто… Враг. Обычный парень, который спас ему жизнь. Андрей шел, размышляя о том, смог бы он выстрелить, увидев Отто в прицел. Наверное, не смог бы…

На хутор он набрел уже под утро. Промерз он до костей. Хлеб, который передала ему хозяйка, он за ночь съел. Поначалу чувство сытости как-то согревало его, но потом он совсем замерз. Ночь была сырая и холодная. Вдоль ручья берега превратились в сплошную мокрую жижу. Пока он шел, ноги совсем промокли и начали замерзать. Когда утренний туман стал заполнять прогалины между деревьями, он вовсю чихал и кашлял. И лес вокруг становился все гуще и непроходимее. Если бы не ручей, он бы совсем заблудился.

В конце концов русло впадало в запруду, как понял Андрей, искусственную, образованную сколоченной из бревен плотиной. Возле плотины и раздалось:

– Стоять… Руки…

А потом затвор передернулся. Не так, как «мосинка» Аникина, размеренным «клац-клац», а густо-металлически. Немецкий «шмайсер». И здесь фашисты. Значит, в западню его отправила хозяюшка… Тогда чего по-русски говорят? Мысли эти пронеслись в аникинской голове за какие-то доли секунды. А потом из тумана вышел человек. Усы чуть не в пол-лица, в картузе, надвинут на самые глаза, в пиджаке, с автоматом немецким наперевес.

– Я… Заради Коленьки… Заради Коленьки… – Андрей твердил это, как молитву. Зубы выщелкивали мелкую дробь, от страха и от озноба, который только усилился. Он вдруг понял, что не может вспомнить, как зовут хозяйку хаты, где он натолкнулся на немцев.

– Дезертир? – отрывисто, но беззлобно спросил усатый.

Андрей не знал, что ответить. Правду сказать? Окружение, плен, бежал из плена, вот к своим пробираюсь. А если полицай какой? Сказать, что дезертир?..

– От Аннушки я… заради Коленьки… – вновь, как «спаси и сохрани», затараторил Аникин.

– Че за бред несешь? – Усатый спросил уже более настойчиво и менее терпеливо, махнув дулом своего до блеска смазанного «шмайсера».

– Погоди… – из-за спины его раздался женский голос. Низкий, грудной, звучавший одновременно вкрадчиво и властно. Тут же, из клубов непроглядного тумана, проявилась и обладательница голоса. Она очень похожа была на ту женщину из деревни, и фигурой, и повадками. И лицом. Хотя была намного красивее. И выглядела моложе.

– Коля – племяш мой… – пояснила она усатому, небрежно как-то отстранив того. – На фронте с октября прошлого…

«На фронте… Значит, к своим попал…» – лихорадочно думал Андрей.

Женщина подошла вплотную к Андрею и оглядела его.

– Ты от Аннушки, что ли?.. Руки опусти. Слышь, Гриня, а парня-то трясет всего. И не похоже, что от страха. Заболел, что ли?

– Да нет… – Аникин все так же держал руки вверху. Скороговоркой, словно стараясь успеть выложить все под колючим, буравящим взглядом усатого, он заговорил:

– Из окружения я, из-под Сычевки. В плен попал, погнали нас… через день бежал. Вот, к сестре вашей… немцы там…

Усатый все так же глядел на него. Потом вдруг махнул автоматом.

– Руки-то опусти. Немцы, говоришь? В деревне? – переспросил он.

– Немцы. Зенитки там стояли. И нашивки у этих были, на кителях, крылышки.

Почему-то он ничего не рассказал про Отто и как тот его отпустил.

Его провели в дом. Акулина, так звали женщину, шла впереди, потом Андрей, а усатый позади, со «шмайсером» наперевес. Дом был небольшой, но уютный, крепко сработанный из бревен. Женщина усадила его за стол, вытащила из печи чугунок картошки, отрезала ломоть ржаного хлеба и налила молока. Андрей ел, клацая ложкой по зубам, а усатый заставлял его еще раз все рассказывать, от самого окружения, в мельчайших деталях. Слушал усатый внимательно, то и дело переспрашивал. Потом вдруг встал.

– Ладно, Акулина, с бойцом сама знаешь, что делать. А я двину. Пока туман стелется… – Сказав это, усатый опять натянул кепку чуть не на самые глаза и, не прощаясь, вышел.

Потом Андрей помогал женщине затапливать баню. Воду носил прямо из маленького прудика неподалеку от хутора. Образовывался он от плотины, с умом сработанных бревен. И везде в хозяйстве сработано было все ладно, с умением и любовью. Андрей, наполняя кадку в бане, осторожно заметил это.

– Это мужик мой… – с нескрываемой тоской в голосе, обреченно ответила Акулина. – На фронте… С зимы весточки нет.

Выходило, что она сама старается изо всех сил поддерживать заведенный мужем порядок. Вздохнув, Акулина уже деловитым, суровым своим голосом сказала:

– Ладно, пойду чистое тебе принесу. А ты пока скидавай портки свои завшивленные…

Андрей попытался возразить, но женщина одернула его на полуслове:

– В гимнастерке тебе неча среди фашиста разгуливать. Да и завшивел ты совсем. Проще наново тебя обмундировать, чем вошек из лохмотьев твоих вылавливать.

А потом она пришла в баню. Разделась до исподнего, нахлестала, намыла его, словно родича какого наиближайшего. Андрей поначалу краснел и тушевался, но женщина вела так запросто и, главное, делала все так деловито, молча.

– Ну вот… соколик… как заново родился… – словно бы даже довольная своей работой, отдуваясь, отступила Акулина от полки, на которой послушно вытянулся, лежа на животе, Андрей. Ворот рубашки оголял в глубоком вырезе начало упругих грудей, к которому прилип на шелковой нитке серебряный крестик. Груди выпукло торчали, проступая сквозь налипшую ткань розовыми сосками. Мокрая рубаха облепляла ее горячее, пышущее жаром тело, подчеркивая крутые изгибы от тонкой шеи, натруженной в постоянных хозяйских хлопотах к пышным бокам, вздрагивающим при каждом ее движении, каждом взмахе веником. Полы рубахи налипли и на бедра, сходясь по округлым. Она сделала шаг по направлению к предбаннику, но Аникин удержал ее за руку.

– Чего это… зря пару пропадать… – по-мужски твердо сказал Андрей. – Давай… веничком…

Налитая силой, натруженная ее ладонь вдруг стала податливой и мягкой. Акулина ничего ему не ответила, стянула с себя исподнее и легла на полок…

XII

Вряд ли он добрался бы до линии фронта, если бы не помощь Акулины. Она переодела его в мужнину одежду и выправила ему документ. Временный пропуск для перемещения по оккупированной территории. И бланк заполнила, и печать поставила. Печать полицмейстерская, с орлом фашистским. Тогда Аникин и догадался, что хуторок этот совсем не простой.

– Это для немцев, – объясняла Акулина. – Если жандармы остановят. Это такие, с бляхами стальными на груди, или еще кто, полицаи. Ты, главное, не прячься, вдоль дороги иди. На вопросы смело отвечай. Мол, к родственникам иду, к старосте, в Знаменку. А как канонаду заслышишь, там уже через лес старайся. Да, и бумажку свою изничтожь. Лучше съешь… Нашим ее ни к чему видеть… Им все расскажешь, только тому, кому надо. В особом отделе, офицеру. Все равно туда попадешь…

Ну, всех подробностей сказывать неча… – добавила она, рассмеявшись, но вдруг посерьезнела и вздохнула, проведя рукой по его волосам.

Потом и вышло все, как Акулина предсказывала. Видать, смышленая была в этом вопросе. Видно было, что расставаться с Андреем ей жаль. Аникин даже ждал, что предложит она остаться. А он бы геройски отказался. Но она не предложила. Не полагалось, значит.

Зато едой в дорогу его снабдила: хлеб, картошка вареная, сало, три цибули, соли несколько щепоток. У Андрея даже еще оставалось немного, когда он в стогу Ванятку и армейских встретил. Поделился, как полагается. Припасы картошки и хлеба, бывшие у Андрея, прикончили в один присест, еще пока они пережидали день в стогу. Все трое – и Ванятка, и окруженцы – выглядели сильно изголодавшими и вмиг накинулись на еду.

Дальше решили вместе пробираться. От горизонта нарастал гул несмолкаемой стрельбы, а когда стало смеркаться, небо за лесом то и дело вспыхивало огненными зарницами. Казалось, они все ближе подбираются к пеклу. Даже погода изменилась. Моросить перестало, да и земля в лесу была суше. Они решили наискось пересечь лес и выбраться по направлению пекла, ориентируясь на гул канонады. Ванятка начал уставать, просился все время взять перекур. Хотя табака ни у кого не было и перенести это было даже труднее, чем нехватку еды. В конце концов, Ванятка отказался идти, сказал, что отдохнет и потом их догонит. Тот, что с пистолетом, передернул затвор и приказал Ванятке не отставать.

– Сбежать хочешь, гад? Чтобы на фронт не попасть? – кричал он, размахивая дулом пистолета перед самым изморенным лицом Ванятки.

– Да какой тут фронт?.. – бормотал тот. – Нет никакого фронта.

– Похоже, командир, заплутали мы… – осторожно откликнулся Петро. Аникин молчал. Вытянув обессиленные ноги, он слушал, прислонившись к стволу высокой сосны, как где-то над головой и вдали ухало и гремело. Похоже, что передовая все же где-то недалеко. У Петра, видать, чем ближе они подтягивались к передовой, тем стремительнее уменьшалась охота туда попасть. Рука Андрея осторожно извлекла из внутреннего кармана пиджака вчетверо сложенный листик. Порвать бы его на мелкие кусочки, да момент не тот. Этот командир без знаков отличия, мирабель чертов, как заведенный, пялится и следит с утра до ночи. Хорошо хоть сейчас на Ванятку командный свой задор переключил.

Аникин еле заметно опустил руку с укрытым в ладони листком. Мшистую землю, как ковер, покрывал толстый слой сосновых иголок. Туда, расковыряв пальцами плотный мох возле самого ствола, Андрей затолкал листок. На манер кармашка-тайника получилось.

– Ты чего там? – вдруг повернулся к нему тот, что с пистолетом.

– Чего? – непонимающе откликнулся Аникин. Ладони его, словно бы упираясь в землю, с усилием прижимала мшистый бугорок.

– Чего ты там спрятал? – Пистолет развернулся в сторону Андрея.

– Перестал бы пушкой махать… – рассудительно ответил Аникин. – Ничего я не прячу.

– Ты, мразь… Ты как с командиром… – побагровев, закричал Мирабель. Он никак не ожидал такого спокойного отпора.

– Какой же ты командир… Ромбики вон свинтил. Да еще аккуратно так… – со сдерживаемой злостью выговаривал Андрей. – Дезертир ты…

Он сидел спокойно, но весь напрягся для прыжка. Другого выхода, похоже, не оставалось.

– Гальянов, а ну, пойди глянь, что он там припрятал…

Петро нехотя поднялся. Видно было, что ему никак не хотелось выполнять приказы своего командира. Но не успел он сделать и двух шагов, как лесной воздух над их головами огласило:

– Всем стоять! Встать!

Андрею показалось, что окрики эти, оглушительные и резкие, раздались над самым его ухом. Словно плетью щелкали. Все четверо, и Аникин с Ваняткой, вскочили и замерли с поднятыми руками. Из чащи, сразу с нескольких сторон, словно ниоткуда, выдвинулись несколько бойцов. На гимнастерки у них были накинуты плащ-палатки. Аникин таких и не видел никогда – волнообразные разводы зеленого расходились по ткани плащ-палаток, отчего те совсем сливались с листвой. Один, в офицерской фуражке, стремительно прошел в их круг, с наставленным стволом вперед ППШ.

– Руки!.. Руки держим. Старательно держим, без глупостей… – деловито, не давая опомниться, говорил он, еле уловимым жестом сделав знак стоявшим за спинами бойцам.

Как по команде, двое движениями, доведенными до автоматизма, уже разоружили Петро и командира, другие двое обыскивали Ванятку и Аникина.

– Эти чистые…

– Товарищ командир… – Мирабель взялся что-то объяснить. Рука его непроизвольно опустилась вниз.

Ее тут же перехватил главный в плащ-палатке и, мастерски крутанув колесом, бросил Мирабеля на землю. В другой руке при этом он все так же сжимал свой ППШ. Заломив тому руку за спину, уперев ему коленом в спину так, что Мирабель беспомощно уткнулся в сырую землю, главный лихо поправил кончиком ствола своего ППШ съехавшую на глаза фуражку и произнес, все так же ничуть не сбиваясь с деловитого тона:

– Не разговариваем… Идем быстро и стараемся не шуметь. Рассказывать будете потом, где надо. Там все расскажете…

Последние его слова прозвучали очень многообещающе.

XIII

Оказалось, что лес заканчивался тут же, минут через пять быстрой ходьбы. Они выбежали на опушку нестройной колонной, в оцеплении автоматчиков. Словно из закрытого помещения выскочили на открытое пространство. Грохот артиллерийских разрывов смешивался с гулом самолетов. На низких высотах, окутанные клубами дыма и гари, бомбардировщики сыпали бомбы на огромное пространство. Иссеченная оврагами и перелесками, изрытая и перепаханная воронками, земля то и дело вздрагивала от новых разрывов. Черный дым, смешиваясь с сырым воздухом, стелился вдоль оврагов ядовито-прогорклой пеленой.

Офицер позади все подгонял: «Шире шаг… Быстрее… быстрее». Тут же свернули в ложбину у самой кромки опушки. Она круто спускалась на самое дно оврага. Увиденное там ошеломило Аникина. Толпа, около сотни – в основном солдат, изможденных, в изорванном обмундировании, много и гражданских. Кто сидя, кто на корточках, кто совсем обессиленные, отрешенно лежа прямо в грязи. Есть раненые. Присмотревшись, Андрей видит, что раненых много. Переговариваются еле слышно, незаметно. Видимо, разговоры запрещены. Кто-то стонет.

По периметру – семеро бойцов с оружием, в такой же экипировке, как у тех, на которых набрели в лесу.

– В середину… рассредоточились… – отрывисто скомандовал главный их группы и, не сбавляя хода, подошел к радисту. Тот, укрывая и себя и рацию, пристроился у самого внешнего края оврага. Аникин с Ваняткой проходят в самый центр, оказываются как раз неподалеку от командира с радистом.

– Есть курить? – чуть слышно спрашивает оказавшийся рядом солдат. Сидит на корточках, лицо опухшее, заросшее недельной щетиной, а сам худющий. Андрей вынимает припрятанный на самом дне внутреннего кармана окурок папиросы. Солдат с каким-то безумием в болезненно тусклых глазах принимает окурок. Почерневшие его пальцы с длинными, набитыми грязью ногтями дрожат. Тут же вокруг него и Андрея сдвигаются несколько фигур, таких же грязных, с застывшим на лицах страданием. Появляется огонь, и несколько человек успевают сделать по две-три затяжки, с удивительной ловкостью передавая тлеющий окурок друг другу.

– «Призывной»? – как бы в благодарность интересуется солдат.

– То есть? – не понимая, переспросил Андрей.

– Ну, если по гражданке, значит, призывного возраста, – терпеливо, чуть слышно объясняет солдат. – Тут, вишь, две только категории – «окруженцы». – Солдат делает паузу, как бы давая себе передышку. – И «призывные»… Ну, сам понимаешь нас, «окруженцев», больше… Перед вами вот только пригнали толпу, человек пятнадцать. Ну и третьи…

Солдат замолкает. Аникин ждет, но тот упорно молчит. В это время до Аникина долетают обрывки фраз из разговора командира с радистом. «Коридор», «бомбежка», «немцы»… Куда они угодили? Что за секреты такие?..

– А кто третьи?.. – не выдерживает Андрей, но солдат только качает опухшей головой.

Тут с левого края оврага, разбрасывая сапогами комья налипшей грязи, к командиру подбегает один из бойцов.

– Товарищ капитан… там это, кажись, один есть. Старший лейтенант по документам, а выписаны на ту самую часть… – докладывает он, вытянувшись во фрунт. «Выучка налажена», – думает Андрей. В его части на передовой перед командиром так в струнку не тянулись. Капитан прерывает свой разговор с радистом и шагает, уверенно шлепая по наполненному дождевой водой дну оврага вслед за бойцом, бесцеремонно расталкивая на ходу сидящих и стоящих. Разговоры прерываются, все внимание приковывается к мокрой плащ-палатке командира. Автоматчик подводит его к стоящему на самом краю оврага. Одет по форме, в телогрейке, из-под нее видны знаки отличия. По бокам – два автоматчика. Тот, что приходил доложить, делает шаг в сторону, освобождая место для главного. Тот подходит вплотную к тому, в телогрейке. Слышны отрывистые фразы командира. Что-то спрашивает. Тот отвечает, тихо-тихо, не поднимая опущенных к земле глаз. Командир что-то отрывисто говорит, но уже не тому в телогрейке, а сопровождавшему бойцу. Тот послушно кивает, суетливо перебирая в руках какие-то бумажки, достает карандаш и что-то записывает. Оба они даже не смотрят, как два других бойца, толкнув того, в телогрейке, уводят его вдоль по оврагу и скрываются за поворотом. Тут же одна за другой раздаются две очереди. Аникин почему-то вздрагивает и растерянно смотрит на солдата. Грохот взрывов не смолкает, но оглушающий треск этих выстрелов стоит у Андрея в ушах.

Солдат, словно читая немой вопрос, говорит тихо-тихо:

– Это вот третьи. Диверсанты, мать их. Шпионы… Четверых уже с утра в расход пустили. Что ж, тоже работают.

– Работают?..

– Заградотряд. У них тут перевалочная база, дальше, вглубь тыла – засады оперативные. И вы на одну такую наскочили. Кого отловят – сюда, а потом, через линию фронта – к нашим.

Солдат кивнул в сторону разрытого взрывами и дождем поля.

– И долго?.. Ну, держать тут… будут… – Андрей, оглянувшись, посмотрел на край оврага. Двое, которые увели диверсанта, уже вернулись и заняли свои места по периметру оврага.

– Видишь, что творится. Вроде с ночи свободно было, в смысле коридора. Разведка лазила, с той стороны, передали, что немца нет. А с утра авиация принялась утюжить. Так что ни пройти.

– Немецкая?

– А ты сам зенки-то протри. Не сообразишь, что ли? Видно, что «призывной»… Наши бомбят, – с долей досады отозвался солдат.

– Так немцев же нет… «разведка»… – не унимался Аникин. Он не мог понять, зачем бомбить позиции, если враг там отсутствует.

– «Разведка»! – все больше раздражался солдат. – Сюда они сообщили. А в авиацию, видать, данные не дошли. Вот те свое летное задание и отрабатывают… Эх, деревня!..

– Разговоры! – раздался сверху голос командира. Он уже успел вернуться и, взобравшись к краю оврага, в бинокль рассматривал поле.

XIV

– Ну все!.. – сбежав вглубь оврага, выпалил капитан. – Федотов! Мазур! Стрельченко!.. Поведете колонну! Держаться правого края, картофельное поле. Хотя черт его разберет… – Командир выругался. – Все – в кашу. Немцы вновь наступают от Знаменки, прут прямо сюда, до леса. Пока коридор не отрезан, приказано прорываться к нашим.

– Дак товарищ командир… – раздался чей-то просительный голос с явным украинским акцентом. – Як же ж мы, без оружия?..

– Кто сказал? – Капитан с окриком повернулся на голос.

Высокий, с лысой головой и небритым лицом нехотя сделал шаг вперед. Обут он был в трофейные сапоги в отличие от остальных, в подавляющем большинстве, в прохудившихся обмотках.

– Рядовой Балясный… – отрапортовал лысый.

– Ты свое оружие прос…л, когда от фашиста драпал… – подскочил и зло крикнул ему прямо в лицо капитан. – А сейчас… вот… твое оружие будет.

Капитан ткнул рукой в лежащего на спине прямо в грязи солдата, который чуть слышно, но без передышки стонал, держась обеими руками возле раны. Перехваченное выше колена рукавом исподней рубахи, пулевое отверстие цвело грязно-бурым пятном, распространяя неприятный запах.

– Заместо пулемета потащишь. А ну разобрали раненых. Быстро… быстро! Мать вашу… Федотов – старший колонны. Влево, вправо не разбегаться… – чеканил слова капитан. Словно приговор зачитывал.

– Кто в сторону примет, укладывать на месте.

За побег и измену… Держаться в колонне!.. Ясно? Вас спрашиваю?.. Эй, «призывной»… – Капитан ткнул рукой с зажатым биноклем в Аникина. – Чего застыл, как колода?.. Разобрали раненых. Федотов – вперед колонны… Бегом марш!

Андрею достался мужик с простреленной икрой. Он сидел тут же, на полах своей шинели, выставив раненую ногу прямо, не сгибая.

– Подсоби, браток… – виновато, точно оправдываясь, причитал он сиплым, простуженным голосом. – А то я чистый Карл XII…

Андрей невольно рассмеялся шутке. Слишком неожиданно прозвучала она здесь, на дне непролазного оврага.

А потом стало не до шуток. Как только они высунулись на открытую, обезображенную авиабомбами местность, по колонне стали бить пулеметы. Стрельба велась со стороны перелеска, уходившего влево. Возле него Аникин еле различал какие-то строения. «Скорее, шире шаг…» – Шедший впереди Федотов, пригнувшись, перешел почти на бег. Ему очень не хотелось погибать здесь, в грязи, с запятнавшими себя красноармейцами. Колонна, с ходу попав в непролазное месиво, замедлила скорость движения почти до нуля. Раненые еле ковыляли. Хорошо, что Фролыч – так звали солдата, который достался Аникину, совсем исхудал и вовсю старался толкаться по грязи здоровой ногой, чтобы облегчить ход. И дождь не лил. Но все равно скользить и чвакать по разбитой влагой и бомбами земле приходилось нелегко. Аникин терпел и тащил раненого. Краем глаза он видел, что другим еще тяжелее. Треск выстрелов со стороны видневшегося слева местечка стал гуще. И ветер – с той стороны, поэтому и слышно было хорошо. К утробному, гулкому стуку пулеметных очередей добавились легкие, сухие хлопки. Винтовки и автоматы. Но этим до них было далековато, а пулемету самый раз. Вот со стоном рухнул лицом в жижу тот лысый, которому поручили нести раненого вместо пулемета. Как тащил его на спине, так повалились они вместе, насквозь пробитые одной пулей. Поневоле шаг прибавили. Кромка наших позиций, обозначавшаяся на самом конце разрытого картофельного поля глинистой насыпью бруствера, теперь казалась недостижимо далекой. А из оврага расстояние до нее выглядело намного ближе. Еще двоих в колонне скосило. Одного за другим, словно натолкнулись на невидимую преграду. Одному пуля угодила прямо в голову, и мозги его забрызгали рядом идущего.

– Нас всех тут перемолотят!.. – заорал он, отирая грязными руками заляпанное кровавыми сгустками лицо.

– Молчать! – перебил его Федотов.

Но тот не унимался. Эти мозги, видать, его совсем добили.

– Убьют нас тут, назад надо…

– Что, саботаж?!

Федотов матерно выругался. Выстрел заглушил его брань, и хотевший повернуть назад уткнулся в землю.

– Не останавливаться!

Хлопки и треск стрельбы перекрыли протяжный вой минометного залпа. Немцы усиливали огневой натиск. Первая партия залпов ушла в перелет, подняв на картофельном поле кучи ботвы и грязи.

– Ух, урожай… Сейчас бы картошечки, – сморщив терпеливую гримасу, процедил Фролыч.

– Будет нам сейчас урожай… на орехи… – ответил Андрей. Фролыч уже не казался таким легким. С каждым шагом ноша становилась все тяжелее. Пот ручьями катился по лицу, разъедая солью глаза.

Аникин точно угадал «с орехами». После второго недолета третья волна их накрыла. Мины сыпали постепенно, словно просеяла их чья-то рука, наискось перечеркнув хвост. Они с трудом отлипали от спрятавшей их земли, а несколько человек из замыкающих так и остались неотделимой частью картофельного поля. Кого-то разметало на куски. В том числе бойца из охранения. Федотов еле нашел его туловище, чтобы забрать документы…

XV

До траншеи добралось меньше половины из тех, кто утром готовился к переходу в овраге. Пехотинцы, сидевшие в окопах, провожали их молча, никак не комментируя. В глазах каждого читалось: «Я тоже могу оказаться на твоем месте».

Потом их согнали на пересыльный пункт. Аникин, следуя инструкции Акулины, рассказал майору, который его допрашивал, все как было. Но «особист» распределил его в «призывную группу», то есть группу лиц мужского пола призывного возраста, пребывавших на оккупированной территории. Смертельно усталый вид майора ясно говорил, что разбираться ему некогда. И действительно, пересылка была буквально набита людьми, а прибывали все новые и новые партии – в основном из «окруженцев».

– Разберутся… – обреченно отмахнулся майор от сбивчивого рассказа Андрея. Единственное, на что он обратил внимание, это на эпизод с фашистом.

– Как, говоришь, его звали? Отто Хаген?

Майор сделал знак, и секретарь, статная девушка в натуго перетянутой ремешками портупеи гимнастерке, подчеркивающей ее статную, крепкую фигуру, старательно пометила что-то на своем листочке.

– А ты и немецкий знаешь?

– Так в школе учили… – растерянно ответил Андрей.

– Ну ладно, в лагере разберутся… А мне, вишь, некогда.

Когда он услышал про лагерь, все у Аникина обмерло. За что его, он же не уголовник какой… Андрей подумал, что его отправляют сразу в Сибирь. Оно и понятно, время военное, разбираться некогда. Уже в колонне, которую вечером наспех собрали и отправили из «пересылки» пешим ходом, Андрею объяснили, что гонят их не в простой лагерь, а в спецлагерь НКВД. В них проверяют вернувшихся из плена, из окружения и прочих проштрафившихся элементов. Располагается лагерь ни в какой не в Сибири, а где-то в прифронтовой полосе. У Андрея от сердца отлегло.

– Чего радуешься? – умерил его эмоции шагавший рядом с Аникиным и Ваняткой знаток лагерной системы – нестарый еще, крепкий мужик с покрытыми морщинами лицом, придававшим ему вид тертого калача и бывалого. – Говорят, в лагерях этих «особисты» лютуют… Уж лучше в такой лагерь бы отправили. Все одно – подальше от фронта.

– Так в чем дело? – отозвался высокий, интеллигентного вида парень, в гимнастерке со следами лейтенантских знаков отличий. Умный вид придавали ему круглые очки. – Соверши несерьезное правонарушение и – отправят…

– Ага, ищи дурака… – резонно ответил бывалый. – Это где ты сейчас видел «несерьезные правонарушения»? Да еще у линии фронта? Законы военного времени, брат, это тебе не шутки… Обратного хода с фронта нет, братишка, иначе как в лазарет или вперед ногами. А по этапу никто тебя в Сибирь с фронта не повезет. Паровозов не хватит. Билет в одну сторону…

XVI

А потом началось. Железные, как тиски, ручищи старшины и такие же хваткие, словно клещами душу из тела вытягивающие вопросы особиста-капитана. Он почему-то тоже сразу уцепился за немца. Все допытывал, откуда Андрей знает немецкий язык.

– Как же ты узнал, что его Отто зовут? А, гнида фашистская?

– Я не гнида… не фашистская… – хрипел Аникин, скрючившись на деревянном полу и держась за горло. Только что на кадыке разжал хватку капитанов секретарь, а по совместительству – заплечных дел мастер.

– Смотри, какой упертый… Себе же хуже делаешь. Признался бы уже по-человечески и соответственное отношение к себе получил бы. Так, мол, и так, каюсь, заслали меня с такой-то целью… Правильно, Андрей? С какой целью отпустил тебя с богом офицер абвера? Как его там кличут?

– Он… не офицер… зенитчик… Я уже говорил… Там во дворе установка стояла…

– А ты у нас и в офицерских званиях фашистских гадов разбираешься?..

Начищенные сапоги капитана подошли вплотную к лицу Андрея. В разбитый нос пахнуло густой до рези волной ваксы. Вонь ваксы подействовала на Аникина как нашатырный спирт. «Все, – подумал Андрей. – Хана… Сейчас он башку мне разобьет своим сапогом кованым. По крайней мере, зубы вышибет…»

Вдруг дверь со скрипом открылась. Левый глаз Аникина заплыл и в доступный обзор правого он увидел, как в кабинет не спеша прошествовали еще одни хромовые сапоги. Каблуки капитана тут же отреагировали на появление незваного гостя, щелкнув и замерев «пятки вместе носки врозь».

То же сделал и старшина, что Андрей определил по звуку.

– Товарищ майор!..

Бравый звонкий доклад капитана прервало властное «Отставить!». Аникину почудилось странное: где-то он этот голос уже слышал. «Бред! Крыша уже съезжает, – подумал Андрей. – Откуда мне знать лагерную шишку?»

– Ну как, Марголис? Движется дело?

– Так точно, товарищ майор! Вот, пособник врага, пытался проникнуть на нашу территорию, переодевшись в гражданскую одежду. Завербован фашистами, по легенде выдает себя за красноармейца, бежавшего из плена.

Майор терпеливо слушал доклад капитана.

– А чего он у тебя лежит на полу? Зону отдыха ему устроил?! – словно с иронией спросил он.

Но в голосе его звякнули металлические нотки. Аникин почувствовал, как клешни старшины подхватили его и усадили на стул.

– Ваши методы, товарищ капитан, не отвечают специфике нашей работы… – Майор не повышал голоса. Но в нем звучала такая неодолимая сила, что в кабинете повисла мертвая тишина.

– Рядовой Аникин? – вдруг спросил майор. Вопрос его был настолько неожиданным, что все трое обрели ошеломленный вид – и Андрей, и допрашивавшие его.

– Так точно… – растерянно прохрипел Андрей и с опаской, словно ожидая очередного удара, глянул на майора. «Не может быть!»

– Зенитную батарею противника зафиксировал в деревне, где сестра Акулины живет?

– Так точно… Акулины…

Андрей кивал, не веря, что все это происходит на самом деле.

– Она и одежду тебе дала? Взамен гимнастерки?

– Да… так точно… Взамен… чтобы жандармам не попался.

– Вот что, капитан… – Майор повернулся к капитану и старшине. У тех был такой вид, словно обоим одновременно под дых поддали. – Документы рядового Аникина переведите в отдел «окруженцев». Был в плену, бежал, сам пробивался к нашим… Оформляйте по приказу «Ни шагу назад!». Формирование штрафной роты заканчивается через неделю. Должны успеть. Ест вопросы?

– Но товарищ майор…

– Выполнять…

Майор развернулся и вышел из кабинета.

Но у Андрея перед глазами еще долго стояло его лицо. Лицо усатого, которого он встретил на хуторе у Акулины.

Глава 3. Команда вознесения

I

С раннего утра арестантская рота занималась «уборкой». Номера с 10-го по 20-й отправили на правый фланг, а заминировано оказалось слева. У Отто порядковый номер 14. Сегодня ему повезло. На левом фланге подорвались уже три номера. Двоих – в клочья, а одному оторвало обе ноги. Еще минут пять он выкрикивал нечеловеческим голосом какую-то жуткую смесь матерной брани с молитвой. Ротный предложил саперам помочь раненому. Но они замотали головой. У них свое подчинение, а лезть на заминированную нейтральную полосу дураков нет.

Тогда командир роты Людвигсдорф взял винтовку у конвоира и, тщательно прицелившись, заставил несчастного замолчать. Метров с двухсот. Не зря Клаус говорит, что их командир – отличный охотник.

Выстрел получился хоть куда, но только, возвращая винтовку, Людвигсдорф громко произнес: «Шайзе!» Он с утра был не в духе. Еще бы, кому понравится третий день подряд ходить на «уборку». Так лагерное начальство называло зачистку нейтральной полосы от трупов. Но из пяти арестантских рот, входивших в состав особого подразделения, на «нейтралку» чаще других гоняли именно пятую. Ту самую, в которую попал Отто. «И чего вас именно тут собралось, доходяг недоделанных?..» – вслух сокрушался надзиратель Клаус, ударами приклада заставляя подняться упавшего во время перехода в колонне. Упавшим был Крегер. Он совсем отощал, но, хуже того, совсем потерял тягу к жизни. Третьи сутки, как он стал заговариваться. Все норовит со своей Хелен выяснить отношения, все что-то ей доказывает, а то вдруг начнет трястись от рыданий. Только плач у него выходил бесслезный. Обезвоживание… Хорошо еще, часто шел дождь. Этим арестанты и спасались, запасая впрок дождевую воду… А Крегеру в это утро не повезло. Да и раньше все поняли, что он не жилец.

Крегер упал почти возле лагеря, метрах в трехстах от проволочного заграждения. Клаус трижды приказывал ему подняться. Об этом Отто сказал Дирк. Уже потом, на «нейтралке». Отто не видел, что произошло, он брел впереди колонны. Он только слышал выстрел.

– Три раза приказал… – словно пытаясь найти оправдание случившемуся, твердил Дирк. – А Крегер… известно, что… Не выполнил приказ.

Известно, что… Командир был не в духе. Штаб третий раз подряд отправляет его роту на «уборку». В этом можно усмотреть скрытое недовольство его командованием. Командир вне себя, он срывается по пустякам на подчиненных – конвоирах и надзирателях. А унтеры вымещают незаслуженную, на их справедливый взгляд, обиду на арестантах. Унтерфельдфебелю Клаусу утром хорошенько досталось от ротного. Вот он и выпустил пар на Крегере. Теперь успокоится. По крайней мере, до обеда. Хотя слово это в лагере условное, оно совершенно не означает того, что должно означать.

«Обедом» надсмотрщики именуют время с полудня до двадцати минут первого. Время, когда арестантам разрешается передохнуть. Кормить их будут только вечером, перед построением. Хотя «ужином» назвать эту кормежку тоже язык не поворачивается. Тонкий ломоть хлеба и похлебка из разваренной костной муки. Дирк говорит, что это рыбные кости. Ему даже чудится запах рыбы, когда он вдыхает подымающуюся из миски вместе с паром вонь. А Отто не чудится ничего, он просто ощущает, как горячая жидкость согревает его пустые кишки.

Так происходит на ужин. А в «обед» они по приказу просто садятся на том месте, где их застал полдень и сидят двадцать минут, с подведенными от голода животами. Нельзя ни ходить, ни лежать. Бывает, что кто-то не выдерживает и ложится. Нарушение карается одинаково: «неисполнение приказа»…

II

До обеда еще далеко, и, кажется, время тянется бесконечно. Отто и Дирк вдвоем тянут труп, от самого дальнего края к месту «общего сбора» – так именуется куча, в которую стаскивают трупы. Перед тем как, собрав документы и ценные вещи, их закопать. Они тянут труп, ухватив его за кисти и под мышки. Судя по лычкам на кителе, это вахмистр. Кроме кителя на нем – кальсоны. Ни сапог, ни брюк. Скорее всего, сорвало взрывной волной. Отто уже насмотрелся на это. Тела, раздетые с дьявольской аккуратностью, иногда догола. Будто забавляется какая-то страшная, неведомая сила. Мародеры одежду, как правило, не трогали, снимали обувь, выворачивали карманы.

Вахмистр тяжелый. Им с Дирком приходится то и дело делать передышки. Надолго лучше не останавливаться. Конвойный сделает замечание. Эти замечания фиксируются как штрафные очки. Записей они не ведут, но ни одного замечания не забудут. Служба у них такая. Дирк недоволен, что они взялись за вахмистра.

– Какого черта? – пыхтя, ругается он. – Он лежал себе в воронке. Никто бы его не заметил. Там рядом лежал другой.

– А куда нам спешить? – отвечает Отто.

– Куда? – Дирк не намерен успокаиваться. – Ты думаешь, надзиратель не считает, сколько доблестных арийских героев перетащил каждый из нас?

Отто ничего не отвечает. Внутренне он осуждает Дирка за ненужную горячность. Лишний расход энергии. Каждая эмоция требует калорий, затрат, которых взять неоткуда. На твой глупый гнев организм тут же ответит новым сильнейшим спазмом пустого желудка.

– Нет, надо было брать того неоперившегося… На вид – совсем дохляк. Что-то вроде тебя… – не унимается Дирк. И откуда в нем столько неистощимого оптимизма?

Дирк смеется. Черт, и где у него берутся силы на этот чертов лагерный юмор?

– Его бы мы в два счета дотащили… – смакует Дирк. Он доволен своей шуткой.

Отто не может удержать улыбки. Черт возьми, из-за этого чертова Дирка он тратит бесценные калории на бесполезные эмоции.

– Слышишь… сейчас ты поймешь, зачем мы его тащим. – Пот градом катится по лицу Отто, но он не обращает на это внимания.

– Сумка, Дирк… – произносит Отто. – У вахмистра в походной сумке буханка хлеба.

Дирк даже останавливается.

– Идем, идем, ты нас сейчас выдашь, – подстегивает Отто. Холщовая сумка болтается у него на плече. Хлеб он нащупал сразу, когда они нашли труп вахмистра.

Дирк не может успокоиться. Этот кусок хлеба теперь не выходит у него из головы.

В очередной раз выбившись из сил, они останавливаются передохнуть.

– Отто, Отто, мы должны что-то придумать… – заговорщицки шепчет Дирк.

– Чего ты шепчешь… Нас никто не слышит. Они далеко. – От бессилия Отто готов упасть рядом с вахмистром.

Дирк не обращает внимания и лихорадочно вслух продолжает искать выход из ситуации. Хлеб, хлеб… Мысли о еде преследуют каждого из штрафников днем и ночью. Голод – это самый страшный мучитель и враг арестантов, страшнее надзирателей и офицеров, страшнее русских снарядов и мин. Но, согласно приказу, все, что найдено у убитых, они обязаны сдать унтеру. Драгоценности, документы, хлеб, консервы… Хлеб, хлеб. Отто чувствует его запах на расстоянии. Он даже перебивает тонко сочащуюся, сладковатую вонь тления, которую испускает труп вахмистра. Но запах хлеба сильнее. Ноздри Отто жадно ловят его. Аромат пропеченной ржаной корочки исходит из заляпанной грязью холщовой сумки.

– Давай сейчас, по щепотке… – умоляюще предлагает Дирк. Кажется, он готов броситься на Отто.

– Нельзя, они смотрят, – не соглашается Отто. – Они сегодня с утра озверевшие…

Хлеб не выходит у него из головы. Надо что-то придумать, потому что они все ближе и ближе продвигаются к куче. А потом Отто обязан будет пойти к траншее, где спрятались унтеры, и сдать документы вахмистра. И сумку.

Они решают есть хлеб на ходу. Дирк должен тянуть вахмистра изо всех сил двумя руками, а Отто в это время одной рукой попытается отламывать кусочки хлеба прямо из сумки. В первый раз получается. Сначала Отто передает порцию Дирку, и тот судорожно отправляет ее себе в рот. Затем Отто выковыривает кусочек мякиша для себя. Он мягкий от влаги и сырости. Вахмистра и его сумку хорошенько промочило дождем. Это хорошо. Не надо будет ломать зубы о черствый кусок. Отто кажется, что это самая вкусная еда, которую он когда-либо ел. Он ощущает, как внутри него будто проросло что-то, проклюнулось маленьким зубчиком. Всего лишь эмоция. Маленькая, бесполезная, жадно впитавшая ржаные крохи. Проросший зубчик надежды…

III

Вторая попытка поживиться хлебной щепоткой терпит крах. Дирк не выдерживает двойной нагрузки и выпускает тело из дрожащих рук. Случившееся не ускользает от надзирателя. Траншеи уже метрах в ста пятидесяти, и голос Клауса хорошо слышен.

– Что вы там возитесь?! – Ор унтерфельдфебеля, словно рев басовой медной трубы, разносится на всю «нейтралку». – Тащите быстрее!..

Сегодня точно не день фельдфебеля Клауса. Русские вдруг начинают палить. Пулемет, потом треск винтовок и автоматные очереди. Очевидно, что их вывел из равновесия крик фельдфебеля. Арестанты мгновенно падают в грязь и судорожно пытаются найти хоть какое-нибудь укрытие. Большинство прячется за те самые трупы, которые тащит. Мертвые снова спасают живых. Отто и Дирку сегодня повезло – возле них обнаружилась неглубокая воронка. Они сползают туда, укрываясь от пуль, а главное – от взглядов надсмотрщиков. В крайней степени суматохи и одновременно сосредоточенности они отламывают куски хлеба и один за другим набивают ими свои рты, не обращая никакого внимания на свист пуль над головами. Стрельба в любой момент может кончиться, и надо спешить.

Между тем русские берутся за их позиции всерьез. Пулеметные очереди сменяют залпы легких орудий. Методично, выстрел за выстрелом, они посылают снаряды в траншеи. Нейтральная полоса их не интересует, они бьют по окопам и блиндажам. Тем самым, которые строила четвертая арестантская рота целых три ночи.

Хлеб заканчивается, а стрельба разгорается.

Их позиции начинают огрызаться. Неважно, что все простреливаемое пространство усеяно жмущимися к земле штрафниками. Чего жалеть этих недостойных? Они свою судьбу уже выбрали.

Дирк и Отто смакуют ощущение минутной сытости, растягивая его насколько возможно. Они почти довольны. Вот это удача, съесть целый кирпич хлеба да еще полежать после еды.

– Чтобы жирок завязался, – зло смеется Дирк. А потом добавляет: – А Клаус здорово облажался… Это ведь из-за него русские завелись…

– Да… – соглашается Отто. – Сегодня явно не его день…

Оба смеются. Обычно, когда арестанты занимались «уборкой», русские огонь не открывали. Унтеры говорили, что у них мало патронов и они, мол, экономят. Хотя Отто считал, что таковы были негласные законы войны. У них тоже погибают солдаты и их тоже надо хоронить… Пока шла «уборка», боевая жизнь с обеих сторон словно бы замирала. Солдаты обеих воюющих армий давали себе передышку. Сегодня Клаус со своим надзором явно переборщил. Когда Людвигсдорф пристрелил раненого, вопросов не возникло. Все, с обеих сторон, прекрасно понимали, в чем дело. А тут торчать из окопа и орать, непонятно что… Да, фельдфебель теперь, наверное, здорово получает на орехи от пехотинцев.

Впрочем, и Отто, и Дирк отлично понимали, что именно им, тем, кто останется в живых в этот день, в итоге достанется больше всех. Они будут крайними. Но и Отто, и Дирк уже разучились думать о чем-либо наперед. Когда каждую минуту идет речь о твоем выживании, когда ты постоянно на грани между жизнью и смертью – как на этой чертовой нейтральной полосе между ними и русскими, то время течет для тебя по-другому. День – это целая жизнь, а вечер – это что-то из следующей жизни. Не загадывай далеко вперед – первый закон полевого подразделения. А «далеко» в арестантской роте – это следующие десять минут. Отто и его товарищ по несчастью Дирк этот закон усвоили крепко, как никакой другой, и слепо ему следовали.

Под бомбежкой, на «нейтралке», заполненной дымом стрельбы и смрадной вонью разлагающихся трупов, номера четырнадцатый и семнадцатый, с набитыми хлебом желудками, наслаждались вынужденным бездельем.

IV

Ум человека нацелен в будущее, а сердце – в прошлое… Где это он вычитал? Черт его знает. Отто разучился работать мозгами. Он жил инстинктами, ощущениями, и все его существо нацелено было лишь на одно – выжить сейчас и постараться прожить следующую минуту. О каком будущем тогда может идти речь? Значит, и с умственной деятельностью можно пока попрощаться. А может, навеки. Зато сердце… Прошлое подстерегало Отто везде. Оно таилось за каждым мигом передышки, за каждой секундой отдыха. Оно наваливалось властно, наплывало целыми картинами. Проносясь в истонченной оболочке, именуемой арестантом 4-й роты особого полевого подразделения Отто Хагеном, или же проще и лаконичнее – номером четырнадцатым, картины захватывали все его существо, царили в нем настолько полновластно, что он словно и переставал существовать «здесь и сейчас», в своем пронумерованном существовании.

Собственно, ради этих мигов Отто и продолжал жить. Иначе он давно бы уже повторил путь бедолаги Крегера. Точно альпинист – от выступа к выступу, Отто карабкался над бездонной пропастью небытия от воспоминания к воспоминанию. Цеплялся стертыми в кровь пальцами памяти за эти миги, ползя от одного к другому. Прежде всего Хельга…

Он перебрал по секунде каждое их свидание. По слову, по взгляду, по каждому движению, по каждому касанию. По каждой паузе молчания. С дотошностью музыканта Отто старался достичь верной длительности возникавшего между ними молчания. Сейчас, в лагере, он вдруг почувствовал, что в этом молчании скрывалась главная тайна. Тайна, окунувшая их в итоге в тот поток поцелуев на опушке пролеска, когда на ней было легкое крепдешиновое платье, а потом его не стало, а осталась только она – невыразимо прекрасная, пронзаемая его дрожью, жадно пившая его дрожь… А потом – напоенная, замершая, обвивающая его руками – нежными и теплыми, как луч весеннего солнца на ее груди, упругой, доверчиво-нежно глядящей медовыми каплями сосков в разные стороны…

V

Он вновь и вновь видел все это. Вернее, видело его послушное сердце. И сейчас, вжавшись в дно неглубокой воронки, посреди нейтральной полосы, под обстрелом, Отто до спазма в груди захотел вспомнить о Хельге. Но сердце сегодня не слушалось его. Память, как пьяный киномеханик, подсунула ему другое кино. Эта лента, серая и безрадостная, была посвящена тому, как он стал номером 14 арестантской роты…

…Его держат в сарае и водят на допрос в участок. Полевая жандармерия расположилась тут же, в одном дворе. Заняли здание какого-то учреждения. Отто, когда его вели к двери участка, видел в углу двора кучу мусора. Видимо, выгребли на улицу изнутри, когда обживались. Среди прочего хлама ему бросился в глаза школьный глобус. Что ж, устроились они, как у себя дома…

– …Глинное, герр унтерштурмфюрер СС. Правильно – ударение на первый слог… Глинное.

– Спасибо, Отто. Вы все больше меня впечатляете. Такой смышленый молодой человек… Я вот в этих чертовых русских названиях до сих пор язык ломаю. А вы даже разбираетесь в званиях СС. Вот Шульцу, моему секретарю, это пока не по зубам. Правда, Шульц?..

Вопрос офицера был явно риторическим, и секретарь, молчаливый рыжий детина в форме кандидата, вытянулся в струнку, изобразив этакий «сидячий фрунт» прямо на стуле, и сопроводил эту позу выражением на своем широкоскулом, мясистом лице крайней готовности слепо исполнить любой приказ начальника. Унтерштурмфюрер чеканил по комнате шаг за шагом своими сверкающими хромовыми сапогами и говорил так, словно пытался выдержать соответствующий стуку каблуков ритм.

– Продолжай, Шульц… Так на чем мы остановились. Ах да… Хаген никак не может выговорить правильно мое новое звание. А вы сразу сообразили, кто перед вами… Похвально, похвально, Отто!

Этот офицер был ненамного старше Отто.

Но от него зависела теперь судьба молодого зенитчика. Еще бы – целый начальник участка полевой жандармерии. К нему аж за восемьдесят километров везли Отто на мотоцикле по ухабам и колдобинам два неразговорчивых жандарма. Дороги этих русских – сущий ад, сплошная непролазная трясина. Жандармы – вахмистр и рядовой – сначала корчили из себя исполнителей буквы закона. Вдвоем они вытаскивали застрявшую машину, а Отто, с заведенными за спину руками в наручниках, преспокойно наблюдал со стороны, как они тужатся и пыхтят, с потными и багровыми от напряжения лицами. Когда мотоцикл, уже раз в пятый, на пол-обода увяз в очередной канаве, вахмистра допекло. Выругавшись, он освободил руки Отто от наручников, и дальше уже стального коня они вызволяли из беспросветной грязи втроем. И на время пути про наручники забыли.

«Господину унтерштурмфюреру не говори, что наручники с тебя снимали…» – свою просьбу вахмистр сопроводил недвусмысленным движением своего «шмайсера». Отто молча кивнул.

Его эта поездка и вся ситуация с неожиданным вызовом в жандармерию скорее развлекала. Лишь бы подальше от передовой. Неужели получится все так, как он задумал? Лицо Хельги предстало перед глазами. Это было лицо с фотокарточки. С недавних пор Отто поймал себя на неприятном открытии: как ни старался, он не мог представить Хельгу вживую. Война постепенно стирала живые образы в его памяти, и единственным спасением оставалась фотография. Черт побери…

Хоть на время забыть про нескончаемо тоскливые серые дни в батарее. Вахмистр, сидевший за рулем, подвинул висевшую у него на груди стальную бляху с золотым орлом – так называемый горжет – и вытащил из-за пазухи серебряный портсигар.

– Бери… – отрывисто предложил он Отто.

– Красивый портсигар… – сказал тот и взял сигарету.

– Трофейный… – как бы соглашаясь с оценкой, уточнил вахмистр и молча протянул портсигар сидящему сзади рядовому. Таким образом, уговор был заключен и скреплен несколькими затяжками никотина.

А потом его доставили пред светлые очи начальника участка, лейтенанта Зиглица. Но вахмистр называл его по-эсэсовски, унтерштурмфюрером. Здесь впервые и закралось в душу Отто смутное беспокойство. Еще когда ехали по дороге. Все из-за этого чертова горжета на груди вахмистра. Отто прекрасно помнил, как выглядели бляхи полевой жандармерии люфтваффе. Когда их батарея квартировала под Краковом, оказалось, что неподалеку расположился участок летной жандармерии. Зенитчики тоже относились к люфтваффе. Немало порций пива они пропустили с парнями из жандармерии, укрепляя войсковое братство военно-воздушных сил доблестного вермахта. Дошло даже до того, что по предложению командира их зенитного расчета Киршнера, договорились о часах посещения борделя, открывшегося неподалеку на окраине города почти сразу после прихода зенитчиков. «Смена караула», – орал Киршнер под одобрительный рев пивного бара, заполненного сплошь мундирами с нашивками люфтваффе. У некоторых из жандармов, заходивших в пивную, висели на груди горжеты. Один из них, Ганс, уже порядком закрепив неважное польское пиво несколькими рюмками шнапса, объяснял Отто и его товарищам, что, мол, горжет – это душа и сердце жандарма, что у всех полевых жандармерий они одинаковые: орел великого рейха и надпись «полевая жандармерия». Отличить рода войск можно лишь по фоновому цвету бляхи. «Запомните, зенитчики, – что есть мочи вопил Ганс, – если вы видите жандарма со светло-синим горжетом на груди, знайте!.. Это – ваш брат по люфтваффе!»

У вахмистра, который приехал за Отто в батарею, у тех, кого они встретили здесь в участке, бляхи были обычного стального цвета – общевойсковые.

VI

Зиглиц просто расточал деликатность и предупредительность. Видно было, что он еще не притерся к новому мундиру. Тот был несколько великоват и тер шею так, что господин унтерштурмфюрер вынужден был то и дело поправлять лацканы. На одном – под правой щекой – белели две эсэсовские молнии, а на другом, под левой, – три ромбика.

– Эта пытливость ума, Отто, мне весьма импонирует, только есть один момент…

Унтерштурмфюрер вдруг резко остановил свой размеренный марш и развернулся в сторону допрашиваемого.

– Дело в том, герр гефрайтер… – Голос его стал совсем пасторским. – Например, герр кандидат… – Офицер снова указал на секретаря. – Хоть он и бывает неостроумен в иных суждениях, но…

Голос унтерштурмфюрера становился все деликатнее и вкрадчивее.

– Зато герр кандидат безукоризненно выполняет свои непосредственные обязанности. И за это – прежде всего за это – его ценит вермахт и великий немецкий народ…

Офицер сделал паузу, и Отто, выждав еще с полсекунды, посчитал возможным ответить:

– Герр унтерштурмфюрер… У меня пять нашивок люфтваффе за сбитые русские самолеты. Неужели я позволил хоть чем-то в своем поведении усомниться в безукоризненности своих воинских обязанностей?

– Да, Отто… – продолжал офицер. – Я прекрасно все знаю. Пять нашивок…

Вдруг он совершенно преобразился. Все его деликатнейшее спокойствие вмиг испарилось. Как взрыв от случайно сдетонировавшего снаряда.

Он заорал так, что вздрогнули и Отто, и исполнительнейший секретарь:

– Так какого черта, герр гефрайтер?!. Какого черта вы сюсюкаетесь с беглой русской свиньей и отпускаете ее, вместо того чтобы прихлопнуть на месте!

Крик унтерштурмфюрера бил в ухо Отто, как будто молотком застучали по станине зенитного орудия.

Отто, поначалу ошеломленный, уже пришел в себя. Он отвечал совсем спокойным голосом:

– Я зенитчик, герр унтерштурмфюрер. Я стреляю по самолетам, а не в безоружных голодных солдат… Насколько я знаю, это ваша забота – возиться с таким контингентом.

– Кстати… вы не голодны? – вдруг спросил офицер совершенно спокойным голосом. У него эффектно получалось переходить из одного крайнего состояния в другое. Артист…

– Нет, спасибо, не голоден…

– Вы не поняли, гефрайтер. Я не предлагаю вам поесть… Вы совершенно верно заметили по поводу контингента, которым нам приходится заниматься…

Вновь зазвенел молоток на станине.

– …К прискорбию, в рядах истинных арийцев, чьи сердца переполнены орлиной храбростью и тевтонским духом, то и дело попадаются слабаки, недостойные воплощать великую миссию по расширению жизненного пространства для немецкого народа.

«Ему бы еще трибуну», – думал Отто, почти не слушая выспренных выкриков унтерштурмфюрера.

– Все записал, Шульц? – прервав речь, спросил вдруг Зиглиц.

– Так точно, герр офицер… – с готовностью пробубнил секретарь, – «пространства для немецкого народа».

– Отлично… – Офицер подошел к столу и взял какую-то бумагу. – К нам поступило донесение, герр гефрайтер. О вашем поведении на передовой. Поведении, недостойном солдата вермахта. Вас будет судить полевой суд, дорогой Отто.

– Прошу уточнить, герр унтерштурмфюрер. Я солдат люфтваффе… Меня должны передать в соответствующую полевую жандармерию…

– Ах да, я совсем забыл, вы же зенитчик, элитная косточка, военно-воздушные силы. Эти нашивки люфтваффе, они так нравятся девушкам.

Не правда ли, герр гефрайтер?

Отто молча вскинул на него взгляд. Недоброе предчувствие обдало все внутри холодом.

– Что вы молчите, герр гефрайтер?! Вы так стремитесь попасть в свою, летную жандармерию. Почему?

Офицер упивался своей ролью следователя.

Он вошел в артистический раж.

– Может быть, вы рассчитывали попасть в лагерь люфтваффе в Потсдаме? Ведь именно туда направляют всех провинившихся из люфтваффе.

Ответьте мне, Отто, вы слышали о лагере в Потсдаме?

Отто сидел молча, понуро опустив голову.

– Я не слышу? Отвечайте!.. Хельга – ведь она милая девушка?..

Отто вскинул голову и посмотрел на унтерштурмфюрера. Тот расхохотался:

– Господи, Отто, куда делось ваше нордическое спокойствие? Откуда вдруг эта ненависть во взгляде? Я спрашиваю, у вас есть девушка?

Неужели они все знают. Смятение охватило Хагена, он вдруг почувствовал, что пол вместе со столом уплывают из-под него. Офицер знает о нем все, и про Хельгу… Наверное, знает о каждой мысли, возникающей у него в голове. Просто видит ее, словно какой-нибудь лук, растущий на грядке.

– Да… – глухо просипел Отто. Он не узнал своего голоса.

– Где она живет? – Выждав, офицер уже завопил. – Где она живет?

– В Потсдаме…

– В Потсдаме… – удовлетворенно потер руки унтерштурмфюрер. – Хельга – славная девушка… Вряд ли она оценит по достоинству ваш трусливый поступок.

– Ложь!.. – Отто вскочил и в тот же миг отлетел к стенке, отброшенный ударом офицерского сапога.

С минуту Зиглиц и тут же подоспевший секретарь месили Отто каблуками своих сапог. Отто пытался защищаться, закрывал голову и живот руками, но удары сыпались слишком быстро. Отто казалось, что с каждым замахом сапога Шульца кишки его вбиваются вместе с позвоночником в стену, к которой Отто прижался спиной.

– Кусок дерьма, – холодно и зло цедил с каждым ударом унтерштурмфюрер. Он норовил попасть по лицу. Вскоре глаза Отто заплыли, и лицо превратилось в надутый шар.

– Хватит… – раздался голос Зиглица. В нем звучала даже некоторая доля усталости.

– Посадить его, герр офицер?

– Пусть лежит здесь, пока кровь стечет. Кусок дерьма… – Унтерштурмфюрер даже запыхался от активной фазы своей работы. Дыхание его понемногу приходило в норму, и он продолжал говорить. Отто ничего не видел – оба глаза его заплыли. Даже слух его почти ничего не разбирал из того, что говорил Зиглиц. Сплошная волна боли, захлестнув, точно утопила его и не давала дыхнуть.

– Ты хотел хорошо устроиться в Потсдаме? Чтобы бить баклуши на этом чертовом курорте для недоделанных, пить пиво с другими зазнайками из люфтваффе и трахать свою славную Хельгу? А настоящие парни чтоб гибли на чертовом Восточном фронте – истинные герои, а не такое дерьмо, как ты?.. Ты все просчитал. Да только от большого ума бывают большие страдания, Отто. Здесь нет жандармерии люфтваффе. Здесь я – жандармерия. Здесь я – порядок. Но мы кое-что придумаем для тебя. Как раз для твоего жгучего стремления полетать. Ты у нас вознесешься! Не правда ли, Шульц, как вовремя принят приказ о создании команд вознесения?

– Так точно, герр офицер!

– Штрафную команду пригоняют через два дня. Настоящий сброд, мой дорогой Шульц, – уголовники, леваки. Ведь его отец, герр профессор, даже допрашивался в гестапо по подозрению в сочувствии ублюдкам-левакам. Да, Шульц, не зря мой отец всегда ненавидел этих поганых интеллигентов. Этот ублюдок – настоящий наследник своего красного папаши. Такому дерьму – самое место в шайке штрафников. Их бросят к самой линии фронта, Шульц! Они будут жевать все дерьмо, какое только есть на передовой. Метко их окрестили – команда вознесения, ха-ха! Действительно, оттуда им одна дорога – на небеса!..

VII

– Смотри, какие свеженькие… – с усмешкой произнес один из надсмотрщиков. Рослый, он стоял, поставив ноги на ширине своих широких плеч. Руки с закатанными рукавами кителя здоровяк держал за спиной, отчего плечи его казались еще шире.

– Ничего, здесь их ждет большое будущее.

Вы быстро придете в норму, господа отщепенцы, – произнес второй, в чине фельдфебеля. Он почти не отличался от первого по комплекции, только был ниже ростом.

Эти и еще двое, здоровяки как на подбор, вальяжно расположились под деревом. Раскидистая крона укрывала их от дождя. Несильный, но нескончаемый, он еще более усиливал ощущение тоски и уныния в душе Отто. Они, девятеро вновь прибывших, сиротливо стояли под непрерывно лившим с непроглядного серого неба дождем. Прямо перед ними было выстроено в три взводные коробки их «большое будущее». Серые, осунувшиеся лица, серые, изношенные мундиры. Отто вдруг понял, что нагоняло на него такую тоску. Ни одного живого взгляда, хотя бы подобия любопытства. Отрешенные выражения лиц, таких же серых, как это подобие неба над головой.

Новички, действительно, выделялись на этом фоне своим пышущим видом. Особенно четверка привезенных из так называемой резервной армии. Бывшие уголовники, они с ходу собрались в группку – подобие шайки. Вожаком у них – Лемке. Постоянная наглая ухмылочка на разбитых губах обнажает две железные фиксы вместо передних зубов. На лице его – сплошь покрытом зарубцевавшимися рассечениями – черным по белому написано, что он доволен свежими впечатлениями и что намерен в любой ситуации устроиться лучше всех, чего бы ему это ни стоило. И данная ситуация не исключение. У Отто уже была с ним стычка. В сарае, где их держали под замком и охраной. Они ожидали отправки в арестантскую полевую команду – команду вознесения. Пятеро, все армейские, оказавшиеся здесь за разные провинности.

VIII

Пехотинец Крегер получил письмо из дома. Мать написала, что о Хелен сказать ничего не может, потому что Хелен переехала на отдельную квартиру. Хелен, его ненаглядная Хелен, которую он с самой свадьбы на руках носил. Правда, у нее с матерью сразу не заладилось. Квартира, какая квартира? Мать написала еще что-то, но другие строки были тщательно вымараны. Что зачеркнула чертова военная полиция? Что его ненаглядная Хелен живет с офицером СС? Или с другой тыловой крысой? Пехотинец Крегер часа два, не замечая ничего вокруг, ломал голову над этими вопросами. А потом он достал самогон в деревне, где они расквартировались. Напился до беспамятства, ничего не помнил. Потом, уже в участке, узнал, что начал палить прямо в доме, убил хозяйскую семью – старика и женщину с ребенком. Но в жандармерию его забрали не за это, а за драку с офицером, который попытался отнять у Крегера «шмайсер».

– Избил своего командира – иди под трибунал. Я так понимаю?.. – донимал Крегер остальных своими рассуждениями. Он крепко расстроился, что вместо трибунала его определили в арестантскую команду.

– Радуйся, что так, – не соглашался Дирк, черноволосый неунывающий баварец, он во всем старался найти лучшее. – Зато судимости не будет. Это же, считай, такая же войсковая часть. Только для провинившихся…

Его определили в команду вознесения за самовольное оставление караула. Служил как сыр в масле – в интендантском подразделении. Обмундирование, консервы… До фронта – на расстоянии двух зон обстрела тяжелой артиллерии. Погорел из-за любвеобильности. Проштрафился он на карауле. Поставлен был охранять вагон с консервами и самовольно оставил пост. А тут как раз начальство обход затеяло…

– Ну и дурак… – резонно подытоживал Адам Фриц, самый старший из собранных в сарае штрафников. Его провинность состояла в том, что он вернулся из отпуска позже положенного срока. У Адама в Райнен-Пфальце был дом, семья и большое хозяйство. «Всего на два дня!.. – то и дело сокрушался Адам. – Не мог же я виноградник оставить нечищеным!.. С весны не стрижен. Такого не бывало двести лет. Даже в Первую мировую… Он каждый год был подстрижен… Мой отец, и мой дед, и мой прадед…» На вопрос любопытных сокамерников по сараю, почему же жена или дети не сделали эту работу, Адам хмурился. «Не могли они… Их всю весну водили на строительные работы. Дорогу вели на Висбаден…» Адам Фриц взялся всерьез, с крестьянской основательностью учил Дирка жизни.

– Оттого и погорел, что был как сыр в масле, – неторопливо ворочал он своим языком. – Когда делом занят, так не до глупостей. Чего не хватало? Служил бы себе и пороху бы не нюхал.

Но Дирк только отмахивался рукой и смеялся в ответ. Он не унывал.

IX

– Ничего, зато будет что вспомнить в команде вознесения!.. – многозначительно приговаривал он. – Видели бы вы ту фройлен Марию… Словно куколка. Одета скромно, но чистое все, постиранное. И в комнате все аккуратно, убрано, цветы. В пригороде она жила, от станции два шага. Сама худенькая, стройненькая – ну, это от недоедания, – а глаза огромные, волосы длинные, золотистые. Я им консервов принес, сардины, тушенка.

– Она не одна, что ли, была?.. – с нескрываемым любопытством переспросил Крегер.

– Ну да. Мать – старуха. И сынок, три года.

Мы и сговорились… за еду… Сама подошла… Ребенка, говорит, нечем кормить…

– Так она с ребенком, что ли?.. А говоришь, стройненькая… – разочарованно откинулся Крегер.

Дирк вспыльчиво надвинулся на Крегера.

– Ты бы видел ее, – процедил он. – Совсем как девушка. Кожа гладкая, белая вся, фигурка точно выточена из слоновой кости. А груди – заостренные, соски в разные стороны смотрят, возьмешь их в руки, нежные, упругие – а она вся аж дрожит. Нетерпеливая сразу делается…

– Оно и понятно, шлюха…

Дирк коротким ударом слева бьет Крегера в зубы, и тот откидывается, ударяясь о бревна стены сарая затылком.

– Не шлюха она… – с обидой поясняет баварец. – Я же говорю: голодные они были: и старуха, и сын ее… Я им, короче, сразу, как пришел, консервы открыл и на столе все оставил. А комната у них занавеской на две части разделена. Ну и мы пошли потом… за занавеску. И мы пока… там… а я слышу – они там за занавеской едят, только ложками по консервным банкам – шкряб-шкряб. Тихонько стараются, чтобы нам не мешать… А меня этот звук отвлекал сильно… И она, Мария, на своем им сказала что-то, и слышу – ушли.

– На каком, на русском?

– Нет, по-польски они разговаривали. Все повторяла старухе – пани, пани…

– Матери бы так не говорила, – как бы размышляя, проговорил Адам Фриц. – Свекровь, наверное…

– Ну, а дальше что?.. – нетерпеливо поторопил Крегер, то и дело трогая грязным пальцем опухшую губу. Казалось, ссоры минуту назад и не было.

– А что дальше, – миролюбиво отозвался Дирк. – Тишина наступила. И мы тогда уже… Страстная она очень, умелая в постели. Садилась на меня и сама все делала, потом сама поворачивалась спиной. Спинка у нее сзади – загляденье, изгибается в бедра, ягодицы нежные… Только в губы не позволяла целовать. Не то что не позволяла… Отвернет лицо в сторону и держит так, пока не отстанешь…

– Ну и что?

– Ну и все… Как закончили, я оделся и бегом. Старуха с малым сидят на ступеньках, на крыльце. Чуть не зашиб их. Ну, я бегом на станцию, а там уже жандармерия…

X

Опять эта картина их первого появления в арестантской роте…

…Они стоят под серым небом, наполненным нескончаемым грохотом канонады. Линия фронта совсем близко. Отто ощущает ее, как что-то живое, прячущееся прямо там, за полоской ближнего леса. Он еще никогда не оказывался так близко от передовой. Их «флаки»[3] постоянно использовались в охранении аэродрома. Только в апреле батарею, куда входил расчет Отто, перебросили на передовую. Как узнал Отто от командира расчета, их собирались использовать в наземной операции для усиления огневой мощи при наступлении. Но для Хагена путь к линии фронта прервался в Глинном. Там, где он встретил этого беглого русского. Почему-то Отто вдруг вспомнил о нем. У него был такой же усталый и обреченный вид, как у этих, стоящих во взводных «коробках» напротив. А ведь он попал сюда из-за этого чертова русского. Пожалел его, отпустил, и вот… теперь сам обречен стать таким же. Неужели это – его будущее?

Дождь постепенно усиливается.

– Да тут одни доходяги… – удовлетворенно цедит Лемке, сплевывая в грязь сквозь свои железные зубы. Смешок шелестит среди дружков Лемке. Фельдфебель не спеша подходит к ним. Он молча останавливается прямо напротив Лемке и смотрит тому в глаза. По выражению лица фельдфебеля непонятно, что он задумал. Неподвижное, точно каменное лицо с выступающими вширь и вперед скулами. Эта неясность, видимо, проникает в мозг Лемке. Развязная ухмылочка вдруг пропадает с его лица, он постепенно выравнивается и вытягивается в стойку смирно. Он намного выше фельдфебеля и в плечах они почти одинаковы.

Кулак фельдфебеля попадает точно в живот. Удара почти не слышно, он тонет в шуме дождя, но он – чудовищной силы. Это чувствуется по тому, как быстро Лемке, высоченный здоровила, складывается пополам и валится на колени. Руками он держится за живот, а лицом, носом, глазами и чубчиком на светло-русом лбу беспомощно утыкается прямо в жижу. Он хрипит, и грязь скрежещет на его железных зубах. Кто-то из стоящих пытается помочь ему и отлетает от резкого удара фельдфебеля.

XI

Расправа происходит прямо возле Отто. Он, как и остальные новички, вытянулся по струнке и не смеет пошевелиться. В фельдфебельских скулах, как слюна в складках бульдожьей морды, скапливается почти осязаемая свирепость.

– Разговаривать в строю не положено… – поучительно, совершенно спокойным голосом произносит фельдфебель. Будто устав разучивает.

– Стойку смирно ввиду приближения надзирателя надлежит принимать быстро. Предельно быстро… Тем более…

Он оборачивается, оглядывая строй и стоящих под кроной дерева «коллег».

– Тем более когда к тебе подходит герр фельдфебель, арестантская сволочь! Ты делал это слишком медленно!..

Последнее он, наклонившись, кричит уже в самое ухо Лемке. Тот скрючился на земле, беспомощно елозя разъезжающимися по жиже руками и ногами. Отто ловит себя на мысли, что картина валяющегося в грязи Лемке его ни капли не тешит. Вчера они сцепились не на жизнь, а на смерть. Прямо там, где они ожидали перевода в команду вознесения, на гнилых половицах сарая. Лемке почему-то сразу прицепился к Хагену, начал нагло встревать в их с Дирком и Крегером разговор. Тот, с чего бы ни началось общение, приводил к одному – девушки. Рассказывать Дирк, как выяснилось, был большой мастак, и любовных похождений, с его слов, у него была уйма. А Крегер все его подстегивал: «А дальше? А дальше?» А у самого глаза горят, аж дрожит весь.

– А моя с… оказалась, – вдруг после очередной паузы в рассказе Дирка зло произнес Крегер. Матерное определение он выговорил с особой злостью, как бы смакуя его. – Бросила меня…

Крегер снова выругался и вздохнул, тяжело, надсадно.

– Ха-ха, – загоготал вдруг Лемке. Волоча подошвами своих сапог по деревянному полу, он подошел и, бесцеремонно толкнув Крегера, уселся вместе с ними. Ноги у него были здоровенные, и сапоги соответствующие.

– А ты открытие сделал?.. Они все б… – Он снова захохотал. Как бы сочувствующе, панибратски хлопнул Крегера по плечу. От толчка массивной лапищи у того плечо будто прогнулось, но он терпеливо промолчал.

Отто, стараясь не замечать наглой фиксатой ухмылки Лемке, возразил, обращаясь к Крегеру:

– Зря ты кипятишься. Все, что тебе известно, что она переехала.

Крегер замотал головой и упрямо повторил:

– Я знал, я знал, что этим кончится… Нельзя было им с матерью вдвоем оставаться. Я каждый день, каждую ночь об этом думал. Она не выдержала…

– Известно, не выдержала… – с масленой ухмылочкой подхватил Лемке. – Им всем не терпится ноги раздвинуть. Даже когда она «нет» говорит. Я-то в этом убедился. И не раз…

Лемке гоготал. Он был доволен собой на двести процентов. Отто скрипнул зубами.

– Плюнь ты, Крегер, на эти строчки зачеркнутые, – сдержанно произнес он. – Ты и так натворил достаточно. Дождись от нее письма. Наверняка все прояснится…

– Верно говорит, – отозвался Адам. Откашлявшись, добавил: – Бабы, конечно, они и есть бабы. Да только, если она добрая мать и хозяйка, плохим словом ее никак нельзя назвать.

Лемке ощерился прямо в лицо Отто.

– Одно слово – суки, и нечего тут философию разводить, – самодовольно отрезал Лемке. Он достал откуда-то из кармана сигарету и закурил.

– Люди разные бывают, – прищурившись, медленно и веско сказал Отто. Он понимал, что стычки не избежать, и примеривался для удара. – Если ты человек, то останешься человеком в любой ситуации. А некоторым, обиженным судьбой, суждено пребывать в сучьем обличье… И тут неважно, женского ты пола… или мужского.

Последние слова, с ударением на «ты», Отто произнес, с нескрываемым вызовом глядя прямо Лемке в глаза.

– Смотри ты… У зенитчика голосок прорезался. А я уже думал, ты безголосый у нас. – Тот на долю секунды растерялся, но тут же, следом, выпустил клуб никотинового дыма прямо Отто в лицо. – Я-то думал, что у тебя и девушки нет…

– Есть, – глухо ответил Отто. – Только это не твое собачье дело.

Отто почувствовал, как его сердце гулко перекачивает густую кровь и как она переливается в кулаки, делая их тяжелее.

– О-го-го!.. Смотрите, какие мы злые… – На физиономии Лемке отобразилось нескрываемое удивление и вместе с тем полное удовлетворение: мол, все идет по задуманному, мол, последний-то ход все равно за ним.

– Сам, небось, сопли жуешь, дожидаясь письмишка от своей возлюбленной? – Он обращался напрямую к Отто, продолжая задымлять его никотином. – А, солдатик? А сам, небось, ночей не спишь, представляешь, как она там без тебя веселится?

– Нет… я представляю нечто другое… как моя Хельга идет по улице… как тысячи других таких же, девушек, дочерей, сестер… Одна… Она идет одна и еще… по улицам и подворотням слоняются выродки… они тоже ходят по улицам… там, далеко в тылу, в то время, когда я, и Крегер, и Адам, и тысячи братьев, мужей, отцов… мы пропадаем здесь, в этой чертовой России… Да, мне не спится… От чертовой мысли, что я не могу защитить ее… от такого ублюдка, как ты…

Лемке выбросил правую руку, наотмашь, но Отто ждал удара и, нагнувшись, в прыжке сомкнул руки на его бычьем горле, стараясь упереться большими пальцами в кадык. Лемке захрипел, как раненый медведь, и тяжестью тела стащил их обоих на пол. Они покатились по полу, мертвой хваткой сжимая шеи друг друга. Лемке, навалившись всей массой, подмял Отто и притиснул его шею к полу. Воздуха вдруг не стало, и Отто показалось, что глаза его вылезут сейчас из орбит. Ему бы наверняка пришел конец, не появись в сарае жандармы. Тогда Лемке и пообещал Отто закончить позже. Он успел, тяжело дыша, прошептать: «Еще поквитаемся…», пока его с трудом оттаскивали от Хагена два жандарма.

XII

Тогда, в первый день их появления в арестантской роте, на построении, Лемке валялся в грязи в шаге от Отто. Но у того почему-то не возникло радости по этому поводу. Отто вдруг почувствовал, что на его месте мог лежать он, или Дирк, или любой другой из этой массы людей, лишь отдаленно напоминающей строй. Толпа, такая же серая, безобразно безликая, как месиво под ногами и мглистое небо, по которому несутся оборванные клочья туч.

Отто, как и тогда, в первый день в роте, вдруг остро ощущает, что именно так оно и будет, не сейчас, так через миг, через час… Не сегодня, так через вечность – завтра. Будет обязательно… Разве сейчас, вжавшись в бездонную грязь нейтральной полосы, не лежит он в миллиметре от свистящих железок? Разве не может в каждый следующий миг он превратиться в подобие вахмистра, валяющегося тут же, рядом? Труп вахмистра то и дело вздрагивает. Это значит, огонь достаточно плотный и в него время от времени попадают пули. Да, вахмистр ведет себя, как живой. Уже сутки, судя по запаху, как его убило, а по-прежнему в строю: шевелится, защищает их, закрывая от пальбы русских… Отто давно уже заметил, что на войне смерть ведет себя не так, как на гражданке. Там все просто: койка, морг, похороны, могила. Здесь она… протяженнее, что ли… Растягивает удовольствие, со смаком дробясь на этапы, разделы и подраздельчики…

Стрельба неожиданно стихает. Несколько минут мертвая тишина висит над развороченным, изрытым воронками полем. Потом раздается крик Клауса: «Встать и продолжить исполнение приказа!»

XIII

Сегодня их держали на поле почти до темноты. Русские еще дважды открывали огонь. Надо признать, что они не устраивали охоту за безоружными арестантами, а палили по траншеям. Оружие попавшим в особое подразделение не полагалось, а то, что они собирали на поле, должны были немедленно сдавать унтерам. Но все равно, пока они пережидали обстрел, убило еще двоих штрафников, и одного, Гельмута из первого отделения, ранило в руку. Фельдфебель потом добавил время, посчитав все простои до минуты, на закапывание трупов. Пятерых, за день «выбывших», номеров закопали тут же, возле братской могилы пехотинцев. Свалили одного на другого и забросали землей. Сверху лежал как раз тот, из первого отделения, которому оторвало ноги и которого подстрелил лейтенант. Пуля вошла ему прямо за левым ухом, так что аккуратную дырочку, прикрытую ушной раковиной, даже не сразу было видно. Но на выходе пуля натворила дел, вывернув часть лицевой кости от виска до носа вместе с правым глазом, превратив лицо несчастного в жуткое месиво. Отто почему-то врезался в память его номер, выцветшая нашивка на лацкане кителя. № 3… Не зря Людвигсдорф взял снайперскую винтовку у фельдфебеля. Клаус ухаживал за своим «маузером», как за любимой женщиной. Была у него и оптика, но он надевал ее на винтовку редко, держал в тщательно завернутой фланелевой тряпке. Арестанты не раз вынуждены были наблюдать, как он заботливо чистит и протирает свой «маузер». Для того чтобы потом использовать ее по назначению: убить кого-то из них, арестантов без имени, без фамилии, с одним лишь порядковым номером и правом умереть в любой момент.

XIV

Из-за низкой, непроглядно-серой пелены туч казалось, что смеркается рано. Конвойные торопили колонну. В сумерках легче нырнуть из строя в темнеющие вдоль проселочной дороги кусты. Покидать строй и отходить в сторону даже на шаг было запрещено под страхом смерти.

Но некоторые, самые отчаянные, вернее, доведенные до отчаяния изнурительным трудом и хроническим недоеданием, пытались бежать. Конечно, это можно было расценивать как заведомое самоубийство. Куда они могли деться, обессиленные, изможденные, пронумерованные?..

Когда колонна добрела до лагеря, почти совсем стемнело. Уже нельзя было различить, где кончается граница обтянутого колючей проволокой забора и начинается кромка крон деревьев ближнего перелеска. Сторона периметра лагеря, формы почти правильного прямоугольника, помимо обтянутого колючей проволокой забора еще была снабжена растянутыми мотками «колючек». Здесь же, между установленными в каждом углу прямоугольника вышками, с автоматчиками в карауле, были проложены тропинки для овчарок, которые осуществляли патрулирование по всему периметру. Прожекторы были установлены на двух вышках, противостоящих по диагонали – той, что примыкала к воротам (оттуда же торчал и дырявый, точно ноздреватый сыр, ствол пулемета «МГ») и ближней к перелеску. Слепящие круглые столбы света прожекторов обшаривали местность вокруг лагеря. Наткнувшись на черно-серую движущуюся массу, столб света, точно хищная лапа, выхватил ее из темноты и уже не отпускал, пока колонна, под неистовый лай собак, не прошла через ворота внутрь периметра.

XV

Лагерь встречает колонну странной тишиной.

Ее не перебивают ни лай собак, ни крики надсмотрщиков. Они то и дело сопровождаются ударами прикладов, которые достаются тем, кто идет в шеренгах с обоих краев. Наконец Отто понимает причину этой пугающей тишины. Лагерь пуст. Они одни здесь, другие роты еще не вернулись со своих «дневных заданий».

Унтер, командир первого отделения, проводит построение и перекличку. Все ждут, что вот-вот начнут выдавать ужин – горячую похлебку, пахнущую тухлым мясом, и черствый кусок хлеба. Отто уже представляет, как он макает хлеб в похлебку и медленно вытягивает ртом пропитавшую мякиш жидкость. Так вкус пойла делается не настолько омерзительным, и сам процесс «ужина» растягивается на больший срок.

Но унтер не торопится произносить команду «Вольно». Ожидание делается невыносимым. Он точно ждет чего-то. Смотрит на часы и все время оглядывается на палатку офицеров. Вообще-то, странно и то, что сегодня командует он. Обычно построение проводит или фельдфебель, или сам лейтенант. Но командира роты нигде не видно. И Клауса тоже. Разрешил хотя бы принять вольное положение. Но все по-прежнему вынуждены тянуться в струнку и ждать.

Отто пытается отвлечься от мучительного, тоскливого ощущения ожидания. Он размышляет над тем, отчего так пусто в расположении лагеря. Арестанты из 2-й и 3-й возводят резервную линию обороны. Это еще километров на семь дальше вглубь от позиций, где сегодня была рота Отто. С одной стороны, хорошо – не стреляют. Но работа там намного тяжелее, и передышки практически нет. Да и идти почти на час дольше. Для многих эта разница в пути становится роковой. Арестанты под руководством саперов строят блиндажи и доты для пулеметов и самоходных установок, копают траншеи, потом укрепляя их древесиной. Наверняка строительство затянулось, и они там застряли. Такое уже бывало. Арестантов заставляли работать и по четырнадцать, иногда – по пятнадцать часов без передышки. Многие, не выдерживая, падали замертво прямо там, где заставала их смерть – в цементном растворе, с лопатой в руке. Тех, кто не мог подняться и продолжить «выполнение приказа», укладывала пуля конвоира. Так что по части «не стреляют» «стройка» была ненамного лучше, чем «уборка» на нейтральной полосе. То же творилось и на лесозаготовках – еще одном постоянном «задании» в особом полевом подразделении.

На сегодня задание заготавливать древесину в ближайшем лесу получили пятая и первая роты. Часть бревен они своими силами должны тащить к резервной линии, часть – в лагерь, где сколачивают, также силами самих арестантов, деревянное здание для штаба. Там планируется поселить штабных офицеров, командиров рот, унтеров, а также обслуживающий персонал. Сейчас они живут в такой же брезентовой палатке, как и арестантские роты. Конечно, внутри обстановка совсем другая – не деревянные двухъярусные нары, а кровати, мебель. В палатке начальника лагеря даже есть патефон.

Но ежедневного перевыполнения заданий добиться никак не выходит. А ведь именно этого начальник лагеря требует от командиров рот, командиры рот – от надзирателей, а те – от арестантов. Среди главных причин такого безобразного положения дел фигурирует плохая погода. Но более чем погода показатели портят сами арестанты. Хронический голод и изнуряющая работа делают свое дело лучше, чем пули и приклады конвоя. В роте Отто каждое утро, после того как звучит команда «Подъем», несколько человек просто не в состоянии ее выполнить.

XVI

Одна и та же картина повторяется каждое утро. В ротную палатку заходят конвойные во главе с Клаусом. Он кричит: «Подъем», и они продолжают неспешно идти вдоль двухъярусных деревянных нар, с которых неуклюже, суетливо сползают штрафники. Начинается новый день, очередная борьба за выживание. Практически все истощены настолько, что по крохам собирают силы, чтобы вести эту борьбу.

Отто уже знает по опыту, что именно эти минуты самого утра, время подъема – решающие, самые важные. Когда физически ты на пределе, важнее всего как ты соберешься с духом. Именно утро в лагере – психологически самое безнадежное время. Тебя только что выдернули из спасительного полузабытья-полусна. В этот миг ты беззащитнее всего. Весь мир, который обрушивается на тебя каблуками и прикладами конвоиров, кажется сплошным беспросветным садистом. А больше всего достается тем, кто собирается медленнее других, тем, кто начинает отставать. Штрафники инстинктивно стараются не попасть в отстающие, потому что необъяснимое, почти суеверное наблюдение не раз доказывало: именно эти, отставшие поначалу, имеют наибольшие шансы потом, в течение дня, быть наказанными «за неисполнение приказа».

Для некоторых команда «Подъем» звучит, как смертный приговор. Эти не могут наскрести в себе сил даже для того, чтобы самостоятельно спуститься с деревянных нар. Дизентерия, обезвоживание, жар, явные признаки болезни. Или просто усталость. Смертельная усталость. Для унтера это ненужные подробности, в которые он, как правило, не вникает. Надзиратель подходит к такому арестанту и пинает его носком сапога, приказывая подняться. У некоторых получается. Тех, кто остается лежать, конвойный спихивает на барачный пол – убитую, выстланную дерном землю. У некоторых получается подняться с пола. Это все-таки шанс протянуть еще немного. Потом, когда день набирает силу и арестант поневоле втягивается в полностью обезличенный ритм его движения, цепляться за жизнь уже легче. Такую попытку сегодня с утра сам себе выцарапал у смерти Крегер. Он сумел подняться с пола, куда его бесцеремонно спихнул во время подъема унтер. Он прожил еще час, получив свою пулю за воротами лагеря.

Хуже приходится тем, кто так и не может подняться. Они обречены. У унтеров действует негласное правило. Они не убивают в палатке. Но в их глазах беспомощно распластанный на полу арестант – уже труп. Именно так, будто труп, они вытаскивают его наружу. Они делают это легко, чуть не играючи – взял за руку или за ногу и тащит, словно связку сухих веток.

Снаружи доносится выстрел. Его ждут все, но все равно для каждого из штрафников он звучит неожиданно. Все, кто стоит в расположении арестантской роты с нашитыми номерами, невольно вздрагивают.

– Мы бы отправили его в лазарет… – философски комментирует фельдфебель Клаус. Он не скрывает того, что он доволен реакцией «недостойных». Еще один кирпичик в святое дело перевоспитания этих недоносков. – Мы бы сделали это, – продолжает вещать он. – Но у нас нет лазарета. Кто в этом виноват? Я вас спрашиваю, говнюки? Вы сами и виноваты. Вы же прекрасно знаете распоряжение герра начальника. «Сначала строится здание штаба, затем – лазарет». Вы сами кровно заинтересованы в скорейшем завершении строительства здания администрации. Кхе-кхе, кровно… вы понимаете, о чем я?

Сегодня прямо с утра он явно в ударе. Он еще не знает, что скоро лейтенант здорово испортит ему настроение.

– Так вот… Вы, ленивые свиньи, не хотите трудиться. Вместо того чтобы примерным трудом и кровавым потом смывать с себя позорное клеймо «недостойного», вы только и знаете, что саботировать… Предпочитаете подыхать от симуляции своих мнимых болячек. Ваша главная болезнь – это трусость. Не думайте, что вам удастся отсидеться здесь и тем самым избежать фронта. От главной болезни мы вас можем лечить уже сейчас!.. Поэтому пока… – Фельдфебель делает многозначительную паузу, и его мясистая физиономия расплывается в гнусной ухмылке. – …Пока весь ваш лазарет – на свежем воздухе. – Он смеется, считая удачной свою утреннюю шуточку. Другие конвойные тоже смеются.

– Пока я и господа надзиратели, мы будем вашим лечащим персоналом… – добавляет фельдфебель. – А здесь, – он трясет своей снайперской винтовкой, – здесь спрятаны чудо-таблетки. Они излечат вас от всех болячек. А ну живо!.. Выходим, выходим строиться!..

XVII

Почему это утро вдруг вспомнилось ему сейчас, когда они торчат здесь с пустыми животами, посреди пустого лагеря? Отто даже не пытается искать ответы на этот вопрос. Еще одна лишняя трата энергии. Тот кусок хлеба, из сумки убитого вахмистра с нейтральной полосы, уже давно превратился в одно воспоминание. Рези в животе словно пульсировали, захлестывая волнами все более острой, нарастающей боли.

– Смирно!.. – рявкнул вдруг унтер и сам вытянулся в струнку. К строю направлялись фельдфебель и Людвигсдорф. Лейтенант был мрачнее тучи. По внешнему виду фельдфебеля трудно было определить его настроение. Даже в слепящем свете прожекторов эмоции у него не проглядывались. Они словно терялись в мясистых складках его физиономии – физиономии колбасника.

Заняв свою «командирскую» позицию перед строем, лейтенант с минуту выдерживал паузу. Тяжелым взглядом он медленно вел вдоль строя, словно ощупывая каждого.

– Дисциплина в роте значительно снизилась… – произнес он. Лед и железо крошились в его голосе. – Она просто ни к черту!..

Он умел вскипать в долю секунды и так же быстро возвращаться в замороженное состояние.

– Я вынужден выслушивать нарекания от вышестоящего начальства… Сегодня, в третий раз подряд, нас отрядили на «уборку». Что это значит?.. Я вас спрашиваю, ублюдки?!

Вопросы были озвучены ледяным тоном. Офицер сделал паузу, словно ожидая ответа. Но не стоило даже пытаться на них ответить…

– Вы собраны здесь, дабы упорным трудом искупить свою черную вину перед великим рейхом. Германская нация дала вам еще один шанс – смыть с себя пятно позора, избавиться от клейма недостойного. Воистину – лучше умереть, чем жить с этим клеймом. Пусть вы сдохнете, как последняя собака, пусть вас раздавят, как вошь. Все же этим актом очищения, перехода из вашего скотского настоящего в небытие вы приблизитесь, хоть на йоту, к тем геройским смертям доблестных сынов германской нации, носителей тевтонского духа, которые гибнут на полях сражений за нашу великую Германию…

Слова лейтенанта барабанили в уши Отто, словно капли затяжного холодного дождя. Он вспомнил вдруг кучу убитых, которую они натаскали сегодня на нейтральной полосе. Русских среди них не было. Они проводили уборку после предпринятой накануне атаки. «Доблестные сыны германской нации…» Близко к куче подойти стоило неимоверных усилий. Тошнотворное зловоние распространялось на десятки метров, особенно в ту сторону, куда дул ветер. Арестантов рвало и мутило, и только угрозы надзирателей – правда, после случая с фельдфебелем, уже не такие громкие – заставляли приближаться к трупам вплотную.

А ведь лейтенант не врал. Пятерых штрафников закопали вместе с павшими героями. Отдельной группой, но в одной яме. Выходит, раз они удостоились этой великой чести, значит, они искупили свою вину перед нацией и перестали быть недостойными. И Крегер, пристреленный сегодня утром на обочине дороги и попросту скинутый в кювет, тоже перестал быть недостойным.

XVIII

Фигура лейтенанта застыла в свете прожекторов, как будто это был замороженный в толщу льда манекен, демонстрирующий образец офицерской униформы где-нибудь в ателье, в центре Берлина. Чисто выбритое лицо застыло гипсовой маской, снятой только что с мертвеца. Двигался только рот, словно отдельно от всего остального тела. Но и в этом движении не было ничего от жизни. Механически чеканил слово за словом, точно внутри у лейтенанта прятался маленький конвейер по производству слов. Что-то вроде конвейера по производству пуль. Собранные из звуков, слова тут же выплевывались изо рта лейтенанта. Как пули, раскаленные и одновременно мертвенно-холодные, они летели в головы и в уши арестантов.

– Выровнять строй! Фельдфебель, ваши подопечные совсем распоясались. Посмотрите, как они стоят! Вермахт предоставил вам шанс – вместо того, чтобы отправить вас в штрафной лагерь, вас оставили на передовой в полевом подразделении. Вы почти армейское подразделение, черт вас дери! Фельдфебель, вы называете это армейской выправкой? А ну подравнять их!

Клаус в приказном тоне выкрикивает надзирателям: «Подравнять!» Это звучит, как команда «фас!». Как свора овчарок, они накидываются на строй и начинают бить арестантов прикладами своих винтовок. Колотят методично, чтобы досталось каждому, и лишь затем, услышав стон или тупой звук, переходят к следующей жертве. Лейтенант и фельдфебель стоят, не шелохнувшись, наблюдают за работой надсмотрщиков. Унтеры стараются, не жалеют ни сил, ни прикладов. Кто-то инстинктивно пытается защититься, закрыться от удара руками. Но это еще больше раздражает унтеров, и они награждают таких двумя, тремя сверхурочными ударами. От их старательных ударов многие выхаркивают с кровью выбитые зубы, валятся на землю и, скрючившись в грязи, не могут подняться. Те, кто устоял на ногах, пытаются помочь упавшим.

– Только посмотрите… – раздается голос лейтенанта. – Это же ни на что не способный сброд… Я стремительно теряю веру в возможность вашего исправления… Я все больше убеждаюсь, что недостойный – это суть каждого из вас. Как вы думаете, фельдфебель?

– Так точно, герр лейтенант. – Отвечая, Клаус совершает попытку вытянуть свою грузную тушу в стойку смирно.

– Мы стараемся добиться от них армейской выправки, а они только делают все хуже и хуже. Строй стал вообще ни к черту… Надо наконец провести в нашей роте дополнительные занятия по выработке строевой выправки. Как вы думаете, фельдфебель?

Лейтенант говорит так, будто речь идет о чем-то будничном, заурядном. Но арестанты в страхе подтягиваются и изо всех сил пытаются принять подобающий, насколько у них получается, вид. Занятия по строевой выправке… Неужели «перекладина»? Только не это…

– Так точно, герр лейтенант. Вы совершенно правы… – с готовностью рапортует фельдфебель. – Разрешите приступить?

– Приступайте, – с ледяным спокойствием отвечает Людвигсдорф.

XIX

Клаус делает знак головой, и надсмотрщики, как по команде, окружают роту, с винтовками наперевес.

– Смирно, – рявкает фельдфебель. Точно кнутом вытягивает, выравнивая весь строй. Отто пытается сглотнуть пересохший комок в и без того обезвоженной глотке.

– Четные номера – три шага вперед! Быстро!..

«Четные номера! Это он…» – Сердце в груди Отто начинает бешено колотиться, и он почти не слышит своих трех шагов.

– Четные – на первый-второй – рассчитайсь!..

Вдоль шеренги шелестит еле слышный расчет.

– Громче! Громче, мать вашу!.. Вторые номера – шаг вперед!

Он – в числе «вторых» номеров. Они торчат на переднем крае строя, как ряд зубов, изрядно поредевших после удара прикладом. Лейтенант впереди, слева, чуть позади, – фельдфебель, идут вдоль шеренги. Людвигсдорф останавливается на миг против каждого и – или идет к следующему, или… тычет пальцем в кожаной перчатке арестанту в грудь и произносит «этот».

Он останавливается напротив Отто. Глаза практически спрятаны под козырьком фуражки, но Отто кожей чувствует его взгляд. На него смотрит гипсовая маска мертвеца. Отто не может сдержать дрожь, ему кажется, что все происходит медленно-медленно. Мертвец-манекен поднимает свою механическую руку в черной кожаной перчатке. В солнечное сплетение упирается палец. Отто физически ощущает ледяной холод пластика этого пальца сквозь кожу перчатки, сквозь свой китель. «Этот…» Свет фонарей и прожекторов начинает мельтешить в глаза, и на миг Отто кажется, что он сейчас потеряет сознание.

Но он остается стоять на месте. Как и четверо других, выбранных герром офицером для занятий. Остальные возвращены в строй. Сегодня им повезло: они будут лишь наблюдать, обучаясь выправке на наглядных примерах.

Фельдфебель входит в раж и один за другим отдает приказы. Давненько не проводили они в роте занятия на перекладине. А ведь они имеют такой воспитательный эффект.

– Принести табуретки и веревки! Подготовить перекладину!

Конвоиры действуют быстро, но несуетливо.

От этой четкости и слаженности движений Отто становится еще страшнее. Надзиратели сами несут из расположения весь необходимый инвентарь. Здесь арестантам ничего не доверяется. Во-первых, слишком медленно. Во-вторых… Они должны только смотреть.

XX

Эту перекладину соорудили сами арестанты прямо в центре так называемого плаца – площадки, где офицеры развлечения ради иногда занимались с ними «строевой подготовкой» – занятиями, которые, как правило, заканчивались самым обычным избиением.

Изначально перекладина предназначалась для того, чтобы выбивать ковер начальника лагеря. Герр начальник привез его из собственного поместья и постелил в своей палатке. Неизвестно, как так получилось, но столбы перекладины вкопали так, что сама она оказалась слишком высоко. Герр начальник пришел в ярость и приказал вместо ковра повесить горе-строителей. Так бестолковое сооружение обрело свое новое назначение. С тех пор время от времени тут проводились показательные казни. Если вешали за какой-либо проступок, то совершалось действо в присутствии личного состава арестантских рот – так сказать, воспитательный момент. В администрации лагеря эти меры получили обозначение «обучения строевой выправке». Действительно, после того, как конвоир выбивал табуретку из-под ног и петля затягивалась у приговоренного на шее, тот спустя несколько секунд конвульсий и агонии удушения буквально преображался. До того сгорбленный и ссутуленный от непомерно тяжелого труда, скрюченный голодом, затихший арестант болтался уже выпрямленным. Точно сама смерть – главный специалист по армейской выправке – подгоняла труп под необходимые уставом требования.

– Вы, пятеро, – нале-во! Шагом марш!

Отто шел четвертым в колонне. Вернее, шагало его тело, покрытое мерзким, холодным потом. Они приближались к перекладине. Она была освещена перекрестьем прожекторов. Отто отлично видел, как надзиратели налаживали веревки, перекидывая их через массивный деревянный брус. Двое, по приставленным лестницам взобравшись на брус, привязывали веревки. Те, что стояли внизу, привычными движениями вязали петли. Три петли повисли в рамке перекладины. Значит, если «занятия» будут проводить по порядку, он пойдет во втором подходе. Далекий шум просочился сквозь лай собак и рокот работающих дизельных установок. Это был шум моторов. Но Отто ничего не слышал и с трудом понимал, что происходит вокруг.

– Приступайте, – дал команду лейтенант.

– Разуться! Быстро разуться! – оглушающе кричал фельдфебель. – Руки за спину… – следом отчетливо произнес он.

Стоящего возле Отто арестанта трясло крупной дрожью. Он никак не мог совладать с собой.

Кисти рук Отто крепко схватили и стянули веревкой с такой силой, что он невольно издал стон.

Табуретки уже установили прямо в грязь под качающимися на ветру петлями.

– Первые трое… – произнес фельдфебель следующую порцию слов. – Подводите.

Надсмотрщики подхватили сзади за руки первых троих. Двоих подвели на подкашивающихся, дрожащих ногах. Третий, сделав шаг, упал в грязь и заверещал, выкрикивая какой-то нечленораздельный поток звуков, сквозь который лишь изредка прорывались слова: «Нет!.. Нет!.. Я исправлюсь… нет». Его босые ноги елозили по грязи.

Его подтащили к табуретке, туда же, где, напротив своих петель, уже стояли двое. Только тут Отто разглядел того, что стоял ближе всех к левому столбу перекладины. Лемке!.. Он числился во втором взводе, и в роте они практически не пересекались. Теперь трудно было узнать в этом дистрофичном арестанте нагловатого здоровилу-уголовника, который чуть не придушил Отто накануне их прибытия в особое полевое подразделение. И вот теперь петля придушит их обоих, с разницей в несколько минут. Может быть, это даже будет одна и та же петля.

Видно, как на мертвенно-бледном лице Лемке дрожат и шевелятся губы, такие же бесцветно-серые, как и все остальное лицо. Они двигаются мелко-мелко, точно копошатся маленькие серые червячки. Отто часто видел таких в лиловых ранах разлагающихся трупов. Лемке еще жив, но смерть уже взялась за него.

Возле него подтащили и бросили того, третьего, который все не поднимался. Уткнувшись лицом в табуретку, он плакал. Беззвучно и без слез. Возившийся с ним конвоир с виноватым видом – как это, мол, вверенный ему арестант нарушает ход занятий – несколько раз ударил его сапогом по ребрам и по спине, все время приказывая: «Встать! Встать!» Потом под укоризненным взглядом фельдфебеля поднял приговоренного к занятиям на ноги и уже не отпускал его, держа одной рукой под мышкой.

– Ну вот, – произнес фельдфебель, почти с учительским назиданием в голосе. – Вы сами видите, что над выправкой надо еще работать и работать. Смотрите и запоминайте. Достойный звания арийца должен нести тевтонский дух соответственно – прямо, расправив плечи. Приступайте…

Тычками их заставили взобраться на табуретки. Тут же, словно боясь упустить момент, конвоиры ловко накинули всем троим петли на головы. Почти одновременно сделав шаг назад, как по команде, они выбили табуретки у штрафников из-под ног. Отто не мог отвести глаз от виселицы. Его взгляд точно пригвоздили к трем извивающимся телам. Быстрее всех затих тот самый, который не мог идти. В хрипе пенящихся ртов отчетливо послышался хруст ломающихся у него шейных позвонков. Второй начал часто-часто сучить ногами и судорожно дергаться всем телом так, словно через него пропускали ток. Штаны его возле ширинки вдруг вспучились, и мокрое пятно стало стремительно расползаться. Тут же он перестал биться. Моча вперемешку с калом потекла с переставших дергаться пяток, образуя прямо под ним вонючую лужицу.

Только Лемке упирался, изо всех сил противясь вознесению на небеса. Упирался в прямом смысле этого слова. Перекладина оказалась явно не рассчитанной на его гренадерский рост. Веревку для него следовало подвязать под самый брус. Теперь, когда табуретка вылетела у него из-под ног, оказалось, что, провиснув, он еле-еле касался кончиками пальцев своих огромных ног комочков грязи на земле. Петля сдавила шею не до конца. Лемке хрипел, судорожно выгибался всем телом, пытаясь нащупать ногами хотя бы малейшую опору. Лицо его стало совсем синим, вены вздулись на лбу и на шее, и слюна и сопли пенистыми сгустками вылетали из хрипящего рта, повисая на губах и подбородке.

– Видите, как он старается!.. – с усмешкой комментировал фельдфебель. – У него будет замечательная выправка!

– Кончайте с ним, Клаус! – зло поторопил его лейтенант и оглянулся на ворота лагеря. В расположение подразделения один за другим въезжали два легковых «Даймлера». Часовой у ворот стоял, вытянувшись по всей форме.

Фельдфебель сделал знак головой. Унтер, который накинул Лемке на шею петлю, подбежал к нему и, обхватив его ноги, повис. Веревка задрожала, как струна. Шея Лемке будто переломилась внутри, как перетянутая бечевкой сарделька.

– Готов, герр офицер! – сообщил унтер радостным тоном исполнившего приказ четко и быстро.

Но лейтенант не слышал его. Он слышал, как оба «Даймлера» остановились на виду у арестантской роты. Захлопали дверцы, выпуская из салонов офицеров. Это все были старшие чины. Среди них лейтенант разглядел начальника штаба и герра начальника лагеря.

– Смирно! – скомандовал лейтенант и вскинул руку приветственным «хайль!» навстречу неспешно месившим грязь в их сторону офицерам. В этот момент его выправка вполне соответствовала выправке тех троих, что болтались на перекладине.

– Лейтенант, доложите, что у вас происходит! – вместо приветствия проговорил начальник лагеря.

– Занятия, герр майор. А это – нарушители внутреннего распорядка. Закоренелые недостойные, герр майор.

– Таким образом вы наставили их на путь исправления? – Голос, задавший этот вопрос, скрипучий, принадлежал очкастому седому офицеру в расстегнутом кожаном пальто. Из-под пальто выглядывал полковничий китель.

– Так точно, герр полковник! – ответил лейтенант.

– Господа, лейтенант Людвигсдорф – командир четвертой арестантской роты нашего подразделения, – отрекомендовал ротного начальник лагеря трем офицерам. – К нам прибыла инспекция, Людвигсдорф. Вы понимаете меня?

Вопрос был произнесен так многозначительно, что лейтенанту ничего не оставалось, как ответить.

– Так точно, герр майор.

– А где остальные роты? – еле сдерживаясь, продолжал спрашивать начальник лагеря.

– Еще не вернулись с заданий, герр майор, – докладывал лейтенант, непрерывно повторяя про себя одну фразу: «Штабные крысы».

– Прошу, господа, за мной, – пригласительным жестом начальник лагеря показал на свою палатку. – Не повезло нам с обстрелом. Потеряли уйму времени. Но зато узнаете распорядок нашего подразделения подробнее…

Было видно, что попытку майора пошутить приезжие чины не поддержали. Наверняка ночевка в расположении штрафников в их планы не входила. Уже направляясь вслед за ними, начальник вдруг остановился и, вернувшись, зловещим шепотом приказал:

– Немедленно прекратить ваши… занятия. Прикажите начать раздачу ужина. А сами явитесь в штаб. На совещание. Через полчаса. Да… и к совещанию подготовьте списки всех арестантов вашей роты, имеющих отношение к люфтваффе. В составе инспекции – начальник их полевой жандармерии. Сущий дьявол. Суров и строг. У него пунктик по части штрафников из люфтваффе. У него кредо: «Мерзавцы, предавшие доверие фюрера и Геринга, должны сгнить в штрафных лагерях». Надо подготовить списки, скормить ему на десерт… Вы меня поняли, лейтенант?

– Так точно, герр майор!

– Выполняйте. Да… и снимите этих… отзанимавшихся…

Глава 4. Кольцо сужается

I

Немец выскочил из окопа. Ноги и руки его скользят по грязи, но ему удается встать на ноги, и он тут же пускается бежать. Он будто не слышит ни выстрелов, ни грохота канонады, ни криков набегающих цепью штрафников. Но вдруг взгляд его натыкается на Аникина, который как раз зависает над немецкой траншеей. Патронов в «эсвэтэшке» уже нет. Только немецкая граната с деревянной ручкой. И штык, прикрепленный к стволу винтовки.

Глаза их схлестываются, и немец словно понимает, что Аникин практически безоружен. Здесь же распластан мертвый немецкий пулеметчик. Ноги его неестественно вывернуты, будто перекручены жгутом. Но ладони его мертвой хваткой сжимают приклад ручного пулемета «МГ». Они оба видят пулеметчика, но офицеру до него два шага, а Андрею – добрых пятнадцать. Немец поворачивает назад и каким-то звериным броском, оскаливаясь, кидается к пулемету. Андрей замирает, как перед расстрелом. Он понимает, что сделать уже ничего не успеет. В голове даже мелькает безумная мысль о том, чтобы кинуть в немца винтовку штыком вперед, на манер копья.

Немец, вскидывая дырявый ствол, направляет его прямо на Андрея. Осечка!.. Видимо, ленту перекосило. Немец со злобой швыряет бесполезный «МГ» в грязь и бежит прочь. Но теперь уже Аникин его не упустит. Он кидает вслед фашисту гранату. Бросок выверенно точен. Граната падает прямо под ноги бегущему. Немецкий капсуль ненадежен. Бывает, что капсуль срабатывает не сразу, а через две, даже три секунды. Но сейчас в момент падения гранаты на землю она тут же взрывается. Кажется, будто немец запутывается в клубке из собственного мяса и внутренностей.

Андрей тут же забывает о нем. Он бежит дальше вдоль немецкой траншеи. Во что бы то ни стало ему нужно раздобыть что-то стреляющее – винтовку или «шмайсер». Окоп делает поворот под прямым углом, и сразу за ним Аникин натыкается на двух немцев. Для них появление Аникина тоже как снег на голову. Они не собираются сдаваться, и, скорее всего, они просто не успевают сообразить, что им предпринять. Андрею первым удается использовать фактор неожиданности. С ходу, на бегу он валится на того немца, который ближе. Он пытается вскинуть свой «шмайсер», но Аникин на лету бьет его прикладом своей винтовки прямо в лицо и следом обрушивается на него всем телом. Немец, с кровавой кашей вместо носа и губ, ударяется в другого фашиста, и тот оказывается притиснутым к деревянной стенке окопа. Во время прыжка, который, кажется, длится вечность, Аникин успевает даже принять решение о том, что удар он нанесет именно прикладом, рассчитав, что штык может поломаться.

Андрей и второй фашист ошалело пытаются встать на ноги, опередив врага. Обоим мешает обмякшее тело немца со «шмайсером», потерявшего от аникинского удара сознание. Немец ударом сапог отбрасывает тело товарища в сторону. Освободившись, он кидается на Аникина с занесенным ножом. Тот беспомощно копошится в песке, но каким-то звериным чутьем успевает заметить сверкнувшую сталь и в последний миг уворачивается. Лезвие ножа вонзается в землю возле самого уха, и Андрей отчетливо слышит, как песчинки скрежещут по стали. Левой рукой он перехватывает кисть, сжимающую рукоятку ножа, а правой хватает немца за горло, притискивая его шею к стенке окопа. Это больше похоже на резкий тычок, и Андрей чувствует, как его пальцы ударяются о доски, которыми добротно обшиты стенки окопа. Кадык немца вдавливается внутрь. Он хрипит. Левая рука Андрея ощущает, как кисть немца на миг разжимается, ослабляя хватку рукояти ножа. Тут же Аникин выхватывает нож и на коротком замахе, выставив лезвием от себя, всаживает его прямо в сердце противника. Он держит рукоять двумя руками, точно боится, что она может выпрыгнуть из рук, и наваливается на нож всем телом. Широкое лезвие из закаленной стали, с глубоким кровостоком, пробивает грудину и входит внутрь на длину. Андрей слышит, а скорее чувствует, как трещат и крошатся кости грудной клетки врага, как судорожно сокращается и делает по инерции несколько гулких толчков насквозь пробитое сталью сердце. Кровавая пена выступает на губах немца. Тело его начинает дергаться и трястись. Агонизируя, он хрипит, дыша и выплевывая кровавые пузыри прямо Андрею в лицо.

II

Когда он затих, Андрей тяжело и медленно отполз. Казалось, что не осталось сил даже, чтобы пошевелить рукой. Только грудь вздымалась и опадала, как кузнечные меха в тщетной попытке вогнать в легкие побольше воздуха. Он как будто тонул в этом нескончаемо лившем дожде. В этой проклятой воде, в которой почти не осталось воздуха, чтобы дышать.

Андрей не знал, сколько он пролежал возле убитых им немцев. Ему показалось, целую вечность. Он и пришел в себя от навалившейся вдруг тишины. Значит, бой закончился и позиции взяты. Так же тяжело, цепляясь за расщелины в досках, он в несколько этапов – сначала на карачки, потом – на колени встал на ноги. Машинально выловил за ремень «шмайсер» из рук того немца, которого он двинул прикладом. Теперь было видно, что ударом приклада «эсвэтэшки» он проломил немцу кость над переносицей, и осколки ее вошли в мозг. Андрей думал взять и нож – хороший трофей. Но он намертво засел в грудине убитого. Наверное, лезвие между костями заклинило.

Тут же потеряв интерес к ножу, Аникин побрел по окопу. Найти бы кого-нибудь из своих. Остался хоть кто в живых?

– Товарищ командир!.. – Саранка обрадованно выскочил навстречу.

– Есть кто из наших? – не подавая виду, что обрадовался, устало проговорил Аникин.

– Убило многих, товарищ командир… Ермилов, Апенченко, Лютый с Кузьменко и еще… – скороговоркой, точно виноват в смерти штрафников-товарищей, говорил Саранка.

– Погоди… В живых кто остался?.. – перебил его Андрей.

– Так это… – с какой-то наивной растерянностью выговорил Саранка. – Тут рядом наши все… Карпа, Бесфамильный, Суровцев… Идемте, я вас проведу… Вы ранены, товарищ командир? – словно вдруг спохватившись, с нескрываемым беспокойством спросил Иванчиков.

Андрей оглядел ворот своей перепачканной кровью телогрейки:

– Нет… это вражеская… кровь… Ножом его. Ладно, веди, Саранка, где наши…

Андрею вдруг захотелось как можно быстрее увидеть всех оставшихся в живых из его взвода. Саранку все не отпускала горячка атаки. На ходу, то и дело поворачиваясь к командиру, он продолжал тараторить, с лихорадочным блеском в глазах:

– Суровцев говорит, видел, как вы офицера гранатой уложили. А потом, говорит, отвернулся на миг, раз, а вас уже нет. Будто исчезли куда…

– Ага, исчез… – словно эхом, вторил безжизненным голосом Аникин. Они шли по траншее только-только захваченной штрафной ротой в ходе разведки боем, словно не замечая дождя, хлеставшего по головам и спинам. Этот дождь, кажется, никогда не закончится. Но только сейчас Андрей стал замечать его.

III

Также воспринимали эти потоки воды, непрерывно лившиеся с неба, и его подчиненные. Они собрались в горсть у разбитого взрывом немецкого блиндажа и даже не пытались укрыться под каким-то навесом или раскуроченными взрывной волной массивными деревянным брусами. Вода хлестала по остаткам третьего взвода отдельной армейской штрафной роты, текла по лицам, шинелям и гимнастеркам штрафников. Но они не замечали этого дождя. Кто сидя, притулившись к отделанным досками стенкам окопа, а кто улегшись на дно траншеи, посыпанное толстым слоем песка.

Ни лишнего слова, ни лишнего жеста. У выживших после боя первейшая скупость – на эмоции и движения. Неодолимое онемение от цепких объятий смерти, которая пеленала тебя еще только минуту назад и каким-то чудом отступила, забрав с собой твоих товарищей. Мгла этого онемения – в каждом, будто потухшем взгляде. Но еще и – затаенные искорки света. Это радость оттого, что ты выжил и выжила эта горстка сидящих и полулежащих рядом. Здесь рады друг другу.

Аникин молча усаживается на мокрый песок, спиной упираясь в доски, которыми отделан окоп. Немецкий песочек. Хорошо бы остаться в немецких траншеях. Хотя их изрядно потрепала наша артиллерия и минометы, но все равно – ни тебе грязи, ни тебе слякоти. Кое-где бруствер даже укреплен досками, перекрытия блиндажей сработаны на совесть.

Да, фашисты хорошо окопались под Перестряжем. Одно неудобство – и траншеи, и пространство вокруг них усеяны их трупами. Дрались немцы остервенело. Знали, видать, кто прет на них в рукопашную. Ротный любит повторять, что немцы страх как не любят, когда на них штрафники наступают. Мол, сложилось у них убеждение, что штрафники пленных не берут.

IV

Исступление боя только-только схлынуло. Как водится, атака прекращалась не сразу, затихая постепенно, одиночными выстрелами и очередями «зачистки». Оставшиеся в живых, с отрешенными, точно пьяными взглядами, проверяли окопы. Собирали трофеи, перевязывали раненых, приканчивали немцев, которые еще подавали признаки жизни. Жесткая необходимость. Не раз бывали случаи, когда солдат во время атаки жалел выстрела для поднявшего руки или раненого фашиста. Бежал дальше, оставляя его «второму эшелону» атакующих. И получал пулю в спину.

Так молчать могут только те, к кому постепенно, не сразу возвращается понимание того, что они выжили. Аникину было хорошо знакомо это ощущение. Оно приходит почти всегда после атаки, которая заканчивается рукопашной. Бой развивается по нарастающей, взвинчивая напряжение, усиливая злость и ярость. Рукопашная – это точка кипения этого напряжения. Те, кто преодолевает зону смерти – нейтральную полосу, – словно выныривают из сталеплавильного котла. Мышцы и мысли плавятся в одно целое. Это – твое тело, которое пущено вперед, как свинчатка. Ты будешь разить и кромсать все, что попадется на твоем пути, ты будешь убивать, рвать врага на части. Только так ты и можешь одолеть силу, в которой кипит не меньше злобы и ненависти. Здесь побеждает не физическая сила, не тот, у кого больше боеприпасов. Тот, в ком хорошо прокипит злоба и ненависть. На вершине боя, там, где сходятся в рукопашной схватке.

Такой, как эта, из которой они только-только вынырнули. Из кровавого варева. Напряжение боя постепенно отступает. О нем напоминает лишь мелкая, непроизвольная дрожь мускулов. Ты выжил. Ты словно родившийся заново и должен постепенно привыкать опять видеть, слышать, двигаться.

Ты делаешь это осторожно, все еще не веря в случившееся. Штрафники, поглощенные этой затаенной внутренней работой, словно впали в забытье. Откликаются они только на немой жест товарища, протягивающего тлеющую самокрутку.

Каждому достается по нескольку затяжек. Махорка возвращает солдат к жизни. Решают перебраться в блиндаж, вернее, в его остатки. Часть бревенчатого наката на манер козырька сохраняет кусочек сухого пространства.

– В тесноте, но зато – сухо, – бурчит Бесфамильный, втискиваясь между Саранкой и Аникиным.

– Это ж надо, на таком пятачке весь взвод уместился… – пробует пошутить Кудельский. Шутку никто не поддерживает. Все понимают, почему так…

– Во втором взводе – десять осталось, – с усилием произносит Бесфамильный. – И раненые.

– И в марчуковском – пятеро, – отзывается Иванчиков. – Сам взводный убит. Метров десять до траншеи не добежал… Очередью – поперек его…

– У них больше всего немцев в плен сдалось. Целая толпа фрицев из блиндажа вылезла. Руки тянут, гады, «Гитлер капут» кричат…

– И что? – любопытствует Саранка.

– «И что»… – нехотя передразнивает Бесфамильный. – Пулеметчик марчуковский вывел их из траншеи и в расход всех пустил…

Последнее он говорит взбудораженно и одновременно раздраженно, словно досадуя на Саранку за то, что лезет с ненужными расспросами, вызывая в памяти еще не остывшие события боя. Но тут же он успокаивается, сделав несколько глубоких затяжек вовремя подоспевшей самокрутки.

V

– Видать, здорово марчуковские разозлились на фашиста за своего взводного. – Замечание свое Бесфамильный произносит уже совершенно спокойным голосом.

– Пулеметчик из первого… Это Синельный, что ли? – раздается вопрос. Аникин не видит спрашивающего. Веки его полуприкрыты, и со стороны кажется, будто он дремлет. Но по голосу Андрей узнает. Это Карполин, или, как его все зовут в роте, – Карпа. Он прибыл в роту неделю назад, в составе «лагерного» пополнения. Основательный, все у него по понятиям, лицо и руки – в шрамах, приобретенных еще в старой, уголовной жизни. Даже Бесфамильный ему не перечит. Андрей прикидывает в уме, что из тех десяти человек неделю назад пришедшего в его взвод пополнения – в живых только двое. Карпа и Суровцев, которого он отправил вместе с ранеными.

– Он самый… Синяк… – подтверждает Бесфамильный.

– Слышал, фашисты у него семью сожгли, – произносит Карпа. – Жена, мать-старуха, два пацаненка и девочка… Погодки…

– Не повезло немчуре… Не тому решили сдаться. – В голосе Бесфамильного нет ни тени иронии. Чем дольше идет война, тем больше фронт пропитывается местью. Мстят за родных, мстят за боевых товарищей… Шансов у немчуры сдаться в плен становится все меньше. Особенно одиночкам в пылу боя. Но если фашисты вовремя бросают оружие и сбиваются в кучу с поднятыми руками, как правило, их отправляют во второй эшелон. Хотя и тут есть свои сложности. Вполне возможно, что пустили фашистов в расход из-за того, что некому было с ними возиться. Чтобы отправить такую толпу немцев во второй эшелон, надо минимум двух в сопровождение посылать. А откуда их взять, если во взводе всего осталось пятеро? К тому же командира убили. Вот пулеметчик и принял в сложной ситуации простое решение.

Аникин делится своими соображениями. Карпа кивает. Все с ним соглашаются. Хотя «все» – это громко сказано. Сколько их осталось, и так видно. Весь взвод налицо. С Суровцевым, которого он отправил к ротному с тремя ранеными, – шестеро. Простая получается арифметика: после разведки боем от роты осталось не более двадцати человек. Сколько отправят в медсанбат из других взводов, неизвестно.

– Что-то долго Суровцев шастает, с ранеными… – замечает Бесфамильный. Он держит на командира обиду за то, что доверил сопровождение новичку. Хотя обычно после атаки ходить во второй эшелон никто не хочет. Сил нет. Но у Бесфамильного своя забота. Чуть рота где закрепится хоть на сутки, он начинает наводить справки о близлежащих селах и прочих населенных пунктах. На предмет женского пола. Охоч Бесфамильный был до этой темы сверх всякой меры. В самих населенных пунктах штрафники никогда не дислоцировались. Видимо, действовала негласная установка командования во избежание различных ненужных ситуаций с мирным гражданским населением. Контингент в роте известно какой, того и гляди в относительно мирной обстановке уголовные инстинкты проснутся. Но для Бесфамильного ничего вне войны не существовало, кроме именно создания известного рода ситуаций с «прекрасными дамами», как он выражался. Прознав, к примеру, о деревеньке, расположившейся в добрых десяти километрах от роты, он готов был за ночь этот десяток туда и обратно преодолеть в надежде на «ситуацию».

VI

– Жаркий денек выдался… – замечает Саранка. Горячка уже отступила и от него. Саранку не перебивают. Оно и понятно. Даже для Карпы он теперь старослужащий.

– И хоть бы царапина… – с нескрываемой досадой добавляет Иванчиков. Он словно читает мысли Аникина. Впрочем, это и немудрено. О чем еще думать в штрафной роте, как не о том, чтобы выжить и чтоб скорее выбраться из штрафников…

Аникин вспоминает слова Колобова, убитого на высоте, возле переправы через Вытебеть. Он говорил, что если в бою полегло до восьмидесяти процентов личного состава штрафной роты, то оставшихся обычно переводят в строевую часть как «искупивших вину». Признание взводного внесло тогда на привале большое оживление в штрафные ряды. Общеизвестно было, что «искупить и проявить» возможно было лишь двумя способами – получив ранение, причем не какую-нибудь царапину, и продержавшись на передовой присужденный трибуналом срок – от месяца до трех. Но по выслуге из роты практически не выбывали. На памяти Аникина это случилось всего раз. Офицер, разжалованный в рядовые с зачислением в штрафную, прослужил положенный месяц и без единой царапины вернулся в свою часть. Но он постоянно отирался при штабе, в атаки почти не ходил. Поговаривали, что за него хлопочут в командовании армейского запасного полка. Чуть не в лице комполка. А куда ротному деваться, если вся рота от «запаски» зависит и продовольствием, и обмундированием, и всем остальным? Берегли его, мать его, как зеницу ока.

– Радуйся, что жив остался… – произносит Карпа.

– Так-то оно так… – откликается Саранка. – Да только по-прежнему – в штрафниках…

В логике Саранкиных рассуждений проявляется окопная реальность, и в этом его преимущество перед многоопытным Карпой. Аникин его понимает. И Бесфамильный кивает согласно, в поддержку Саранкиных слов.

Тем, которых увел Суровцев, действительно повезло. Хотя у Данилина пуля разворотила ключицу и он потерял много крови, а у Альмира – серьезная рана бедра и, скорее всего, задета кость. Он не мог сам идти и все время стонал. Но все равно они уже «искупившие». Они ушли с передовой туда, во второй эшелон, для того, чтобы отправиться в госпиталь, где симпатичные медсестры в белых халатиках будут прикасаться к ним своими нежными ладонями и перевязывать их вонючие раны, и заботиться о них, и ухаживать. А они, черт возьми, остаются здесь на передовой, в проклятой штрафной роте, без единой царапины, для того, чтобы, может быть, завтра получить свою пулю в очередной разведке боем…

Но нет… Андрей опять вспоминает слова покойного Колобова. Саранка снова демонстрирует навыки умения читать мысли на расстоянии.

– Товарищ командир, нас же осталось… – Он словно боится произнести вслух заветную мысль. – А может, нас…

– Что «нас»? – с некоторой досадой отвечает Аникин. Почему-то он угадывает, о чем хочет спросить Саранка. И заранее на него злится. Эту мысль он обдумывает втихаря, словно боясь вспугнуть возможное ее исполнение. Особый род окопного суеверия, которое имеет такую полноправную, реальную власть над каждым, кто находится на передовой.

– Ну того… реа… билитируют… – Он еле-еле преодолевает мудреное слово.

– Ты долго тренировался, прежде чем задвинуть такое? – усмехаясь, замечает Бесфамильный, но в то же время прислушивается. Настораживаются и остальные. Эта тема касается каждого самым прямым, кровным образом. Саранка, видя немую поддержку во взглядах, набирается смелости и продолжает:

– Ну, я слышал, марчуковские говорили… Если от роты после боев остается одна пятая личного состава, могут представить на «искупивших». Всех скопом…

– И что, без ранений?.. – недоверчиво переспрашивает Кудельский, щупленький солдат в гимнастерке и шинели на размер больше, прибывший со вчерашней партией новичков.

– Без… – авторитетно отрезает Саранка и оглядывает всех с таким видом, точно он сам сейчас начнет раздавать «искупительные» бумаги с гербовой печатью.

– Да ну, не может быть… – откликается Кудельский. Но глаза его выдают другое. Он сейчас верит в это безоговорочно.

– Колобов, прежний взводный, говорил, что такое возможно, – откликается Аникин. – Но раньше времени вещички паковать ни к чему. Дождемся, что ротный скажет…

Однако заявленная Саранкой тема не дает никому успокоиться. Все наперебой начинают рассуждать о том, как они перестанут быть штрафниками.

– Не вижу причин для особой радости… Даже если так и случится… – Андрей делает паузу. Все умолкают, ожидая, что скажет взводный. – Нас направят в обычную строевую часть. Сейчас большой разницы между нами и обычной пехотой почти нет. Им так же туго приходится…

Слова Андрея рождают дружные, но вразнобой звучащие реплики несогласия. Хотя каждый не вполне представляет, в чем заключается эта большая разница. Для бывших зэков это, скорее всего, чисто психологическое ощущение полного отбытия срока, «выхода на свободу». Бесфамильный приводит еще один довод:

– Строевые, как правило, в населенных пунктах располагаются. Завсегда симпатичную хозяюшку раздобыть можно. Которая с лаской и со всем вниманием…

Этот аргумент в его глазах – самый веский.

– Ну, ты и сейчас умудряешься… раздобыть… – замечает Аникин, чем вызывает неподдельное смущение Бесфамильного и дружный хохот всех остальных.

– Загадывать наперед не будем, – веско произносит Аникин. – Все-таки восемьдесят процентов выбывших в роте – это не шутка, и нам предстоит серьезное пополнение свежими силами. Так что думаю, что отправка в запасной армейский полк нам светит в любом случае. А там и до Перестряжа рукой подать. Верно, Бесфамильный?

Последний вопрос Андрей произносит с многозначительным подмигиванием.

– Так точно, товарищ командир, – с готовностью отвечает Бесфамильный под новый приступ дружного хохота.

VII

Тут же из потаенных запасов достается обрывок армейской газеты, извлекаются кисеты и сворачивается новая «козья ножка». Промокшие до нитки и уже вполне ощущающие это неудобство штрафники пытаются согреться горячим никотиновым дымом. Разговор, держась того же русла, принимает новый оборот.

– В строевой жрачка хуже… – как бы вскользь замечает Кудельский.

– А что, в натуре, так? – не веря, переспрашивает Карпа. Он обращается к Андрею.

– Известное дело, – отвечает Аникин. – Там пока до передовой продовольствие дойдет, три эшелона преодолеть надо. И каждый норовит чем-нибудь поживиться. А мы – напрямую, из запасного армейского полка кормимся.

– Вот оно что… То-то, смотрю, каждый день – тушенка с кашей … – смакуя, замечает Карпа.

– Тушенка с кашей… – мечтательно, точно эхо, повторяет за ним Кудельский. Ему в отношении еды штрафная рота кажется райским местом.

Тут над окопом нависает фигура Суровцева. Лицо его покрыто крупными каплями. Дождь вперемешку с потом. В руке на весу – вещмешок. Сквозь его мокрую ткань проступают контуры консервных банок. Другой, округлый, набитый чем-то под завязку – на плече. Видно, как лямка от его тяжести вдавилась в худое плечо Суровцева настолько, что, кажется, вот-вот поломает его пополам. От тяжеленного мешка, еле удерживаемого солдатом, идет пар и стелется вкусный аромат горячей каши.

– А я вас ищу… Ну, схоронились, как будто в засаде… – говорит, стараясь отдышаться Суровцев. Вид у него запыхавшийся, но довольный. Видать, торопился товарищей едой обрадовать.

– Слышь, братва, пришла жратва, – продолжает он. – А ну, принимай. Вот тушенка, подарок североамериканских индейцев…

Не дожидаясь, он кидает один мешок в окоп, но его сразу ловят несколько рук, с готовностью протянувшихся навстречу.

– А это что, Суровцев, у тебя дымится? – повеселевшим тоном спрашивает Андрей. – Никак, тонну динамита припер, да еще с горящим запалом?

– Никак нет, товарищ командир… – Суровцев с готовностью поддерживает заданный взводным ироничный тон.

Появление напичканного провизией Суровцева здорово подняло у всех настроение.

– Это каша… – уже серьезно добавляет солдат.

– Как каша? – чуть не хором, удивленно спрашивают остальные.

– Так это… – сбивчиво объясняет Суровцев. – Как раз из полка привезли кухню. Горячая, на жиру… Аромат так и прет от нее…

На миг Суровцев замолкает, сглатывая слюну от нахлынувших воспоминаний.

– Да… так вот. Чтоб не таскаться за ней еще раз. Я и говорю повару: «На весь взвод!» Откуда ему знать, сколько народу у нас выбыло… Трофейный вещмешок… у фрица одного подобрал по дороге. Вот и пригодился. Кашей его под завязку загрузил. У него там еще – газетка фашистская. Думал, на самокрутки пустить. А тут пригодилась. Я изнутри ею выстелил. Чтоб наша каша о фашистский мешок не пачкалась…

Штрафники принимают у товарища заветный мешок, горячий и мягкий на ощупь. Суровцев сияет, довольный собой. Еще бы – не только выполнил приказ командира, но и снабдил товарищей едой.

– Точно бока у бабы… – мечтательно говорит Бесфамильный, бережно опуская мешок на песок.

– Его, товарищ командир, точно пора в самоход отправить, – смеясь, замечает Кудельский. – А то он на кашу с грязными намерениями сейчас кинется.

– Но-но, – огрызается Бесфамильный. Но звучит его голос беззлобно.

– И еще… вот… – произносит Суровцев. Он достает из-за пазухи, один за другим, три кирпича ржаного хлеба.

– Ну ты, Суровцев, волшебник в натуре, – не сдерживая восхищения, комментирует Бесфамильный.

Не успели открыть консервы, как пожаловал Соколов. Прикомандированный к штабу роты сержант, он по сути исполнял обязанности ординарца при Углищеве. Обращался он к Андрею всегда свысока. Андрей к этим претензиям на высокомерие относился философски, где-то даже подыгрывая командирским замашкам ординарца. Как-никак лицо, приближенное к светлым очам начальства, так что без надобности ссориться с ним резону не было.

– Аникин, срочно к командиру!

– Так не емши, после атаки ни одной крошки во рту, товарищ сержант!.. – попробовал вступиться за взводного Бесфамильный.

– Приказ – «Срочно!» – бравируя своей суровостью, ответил ординарец.

– Иду… – коротко ответил Аникин и взобрался на бруствер. Оно и хорошо, что вызывают. Может, быстрее в запасной полк отправят. Осточертела уже эта передовая до потери аппетита. Вот и дождь стал затихать. Глядишь, не будет лить за шиворот, когда они во второй эшелон отправятся. Хоть появится возможность почиститься, в себя немного прийти. Там, глядишь, и действительно в Перестряж выбраться получится. С этим Бесфамильным в игольное ушко пролезть – без проблем, не то что в самоход махнуть. Так рассуждал Андрей, обходя по грязи трупы немцев, обрывки заграждений из колючей проволоки и воронки, заполненные мутной коричневой водой. Сапоги его хлюпали по раскисшему полю, которое еще утром было ничейной недосягаемой полосой.

VIII

– Товарищ майор, но у меня во взводе – пятеро бойцов осталось…

– Никаких «но». Это приказ, Аникин. – Каждое слово Углищев произносил веско, не терпящим возражений голосом. Словно ящики со снарядами накладывал Андрею на спину.

– Это особое распоряжение. Из дивизии получили только что. Так что никаких «но», Андрей, – добавил ротный.

Еще ни разу он не обращался к Андрею по имени. Обычно держал себя так, словно взводным Аникин стал случайно, «на безрыбье», из-за острой нехватки низового командирского звена. Хотя серьезных нареканий по своим командирским обязанностям Андрей от ротного практически не слышал. Взять хотя бы сегодняшнюю разведку боем. Позициями овладели. Приказ выполнили. Остальное – лирика. Пусть ее выслушивают ординарцы и прочие штабные приживалы.

– Ситуация, Андрей, очень серьезная. По данным командования дивизии, немцы перебрасывают в район Перестряжа танковые и мотострелковые части. Они будут двигаться в нашем направлении и южнее, в обход. Ты понимаешь, чем это грозит?..

Майор сделал паузу, ожидая ответа на поставленный вопрос.

– Окружение?..

Ни один мускул не дрогнул на прокуренном лице Углищева.

– Мыслишь в правильном направлении. – Майор достал из нагрудного кармана портсигар и, раскрыв его, протянул Аникину. Андрей взял папиросу.

– Угроза есть… – доверительно и в то же время жестко чеканил ротный. – Но окружения не будет. В помощь нам от Белого Верха перебрасывают артиллеристов и танки. Часть из них уйдет южнее, наперерез немецким частям. Встретят их там, укрепят наши южные фланги… Наша задача – в это время стянуть на себя как можно больше вражеских сил. Чтобы они поперли сюда, на выступ наших позиций…

– Товарищ майор, нас на роту – не больше двадцати строевых…

– Знаю, только что прибыло пополнение. Элита! Не то что твои уголовнички. Летчики.

– То есть?.. – непонимающе переспросил Аникин.

– То и есть… – усмехнувшись и покачав головой, ответил майор. – Авиационный полк расформировали, часть экипажей подвели под приказ «Ни шагу назад!». Разжаловали – и к нам, в штрафную.

– За что их?

– Больно любопытный, Аникин, – устало отозвался майор.

В сыром, застоявшемся воздухе блиндажа клубы дыма от майорских сигарет застаивались густо-сиреневыми полосами. Выпустив очередную порцию табачного тумана, ротный уточнил:

– Кузнецов в полку выяснил…

Старший лейтенант Кузнецов числился при штабе роты штатным делопроизводителем. Человек, которого побаивался даже своенравный, склонный к самодурству Углищев. Не зря Кузнецов был с дивизионными «особистами» на короткой ноге. Ему единственному в роте были известны все мельчайшие подробности прежних, тернистых путей-дорог прибывающих в роту штрафников. По должности полагалось.

– Летчики эти… – вновь глубоко затянулся майор. – Авиаполк получил приказ – с воздуха поддержать операцию. А у них треть эскадрилий – на земле. На приколе. Подняться в воздух не могут по причине неисправности летных машин. То ли техники виноваты, то ли со снабжением подкачали. В общем, разбираться не стали – все экипажи и техобслуживание – по штрафным. Кого – в штрафбат, кого – к нам.

– Хорошенькое дело, летчики… – заметил вслух Аникин. – Они ж, товарищ майор, и винтовки в руках не держали. Одно дело – воздушный бой и все такое, а другое – в атаку, по грязюке да с рукопашной…

– Ну, по грязюке-то оно, понятное дело… – поморщившись от едкого дыма, произнес майор. – А что лучше, когда к тебе уркаганов, с заточками за голенищем, направляют? Главное, люди свои – армейские. Устав знают, тактике боя обучены. А где ее применять, в воздухе или в болоте, это уже дело второе. Это уже твоя забота, Аникин, правильно задачу им поставить…

Углищев хлопнул своего комвзвода по плечу.

– К тому же не забывай, что летный паек не чета нашему. Так что пополнение к тебе придет – ух… богатыри. Добры молодцы!

– Слава богу, по части еды не жалуемся… – заметил Аникин.

– Верно мыслишь, Аникин… – одобрил ротный. Лицо его вдруг снова посуровело. Взгляд стал жестким и колючим.

– В общем, слушай, взводный, задачу. «Катюши» к вечеру должны ударить по немцам. На нашем направлении. И артиллерия… А потом жди дорогого гостя.

Майор помолчал пару секунд:

– Думали нас дальше кинуть. Продолжить, так сказать, разведку боем. Да я дивизию отговорил. Что там – чистое поле, буераки да перелески. А тут рубеж надежный. Фашисты на совесть постарались.

– Так ведь для себя же старались… – заметил Андрей, притушив сигарету и экономно спрятав ее во внутренний карман гимнастерки.

– Это как посмотреть… Сейчас это – ваше хозяйство.

Углищев сделал особое ударение на слове «ваше»:

– Так что вцепиться в рубеж и держать во что бы то ни стало. Мы должны сдерживать их как можно дольше. Авиацию обещают…

– Так они ее и дают… Только в пехотном варианте… – проговорил Аникин.

– Смотри ты, какой остряк… – рассмеялся Углищев. – Молодец. Духом не падать… Должны держаться, пока танки не придут. Окопайтесь там хорошенько.

– Так немец уже за нас окопался. Разве что баню там не соорудили… – откликнулся Аникин.

– Вот-вот. О том и речь… – проговорил Углищев. – С патронами, сам знаешь… Поэтому что успеют из полка доставить, то наше. А так… и трофеями не брезгуйте. Попало что в руки-то?

– Да кое-что попало. На нашем рубеже… Два «МГ», противотанковые – два. «Сорокапятка» одна… – по-хозяйски перечислил Андрей.

– Ничего себе, кое-что… – ожил ротный. – А с боеприпасами как?

– Да запасливые эти гады, – заметил Андрей. – Я думал, они на нас все истратили. Во время нашей разведки боем… А там порядочно еще осталось. В доте запасец… Еще несколько ящиков с гранатами, ленты пулеметные.

– Хорошо. Из летчиков на пулеметы поставь кого… У них там стрелки-радисты должны быть.

– Слушаюсь, товарищ майор.

– Ладно. Иди к старшине. Там твои кучкуются. Принимай летунов под команду и вперед, на позиции. Кстати, по части жратвы. Вечером получите дополнительный паек. Да… и напомни старшине про бидон. Понял? Дивизия выделила. Вопросы есть?

– Никак нет… – отчеканил Андрей. – Разрешите идти?

– Иди… – устало произнес майор. Аникин развернулся на каблуках и направился к проему перекрытий блиндажа.

– Аникин… – окликнул его ротный на выходе. – Погоди… – Он помолчал с секунду и потом произнес: – Если продержимся, получишь бумагу на «искупление». И твои архаровцы. Летчики не в счет. Мне еще воевать с кем-то надо… На награду представлю…

Андрей помолчал, а потом спросил:

– Разрешите идти?

– Иди. Про бидон не забудь…

IX

Вечером Саранка и Кудельский принесли в окопы бидон, о котором говорил ротный. Десять литров чистого спирта. Андрею дегустировать дивизионные дары было некогда. На ходу знакомился с вновь прибывшими и с места в карьер вводил в курс боевой задачи.

Наглядно убеждался Аникин в правоте майора Углищева. В роту «летуны» пришли, считай, одним коллективом. Даже после того, как их разбили на более мелкие партии и распределили по взводам, атмосфера высокой выучки и дисциплины в «осколочных» ячейках ощущалась явственно.

Сразу по поведению, по коротким, но емким ответам чувствовалась – хорошая армейская школа у новоиспеченных штрафников. Ни тебе ненужных и глупых переспросов, ни манерничанья и ломания на публику, ни стремления затеять конфликт на ровном месте. Совсем не то, что разношерстная толпа бывших лагерников. Как говаривал Крага, «сброд блатных и нищих». Вроде тоже к несвободе привыкшие, но вышколенные совсем другими законами.

Тут, раздавая «авиаторам» оружие, Андрей вдруг впервые остро ощутил себя в «командирской шкуре» и в этой абсолютно новой для себя гамме ощущений почувствовал великую разницу между двумя несвободами – армейской и лагерной. Вроде бы и там и там во главе угла – дисциплина и подчинение. Но в армии выполняют приказ во имя великого народного дела – защиты Родины, а в зоне – чтобы сберечь свою шкуру среди неписаных законов, придуманных не для людей, а для волков.

Вот приди к нему двадцать человек с лагерного эшелона, он бы на них полдня потратил. А тут – за час управились. Раньше, будучи рядовой единицей, Андрей о таких вещах и не задумывался. Исполняй приказ, а остальное – не твоего ума дело. И после смерти Колобова, когда он уже стал взводным, по инерции он где-то в глубине души продолжал рассуждать с этой, рядовой позиции. Может, и прав ротный, что только сейчас Аникина за взводного признал. Тут по щучьему велению не переменишься. Тут время нужно и проверка, само собой.

И вот он словно увидел все то же, но по-другому, как-то сверху, что ли. Точно раньше из окопа смотрел, а сейчас на бруствер взобрался. И многие вещи стали яснее – и проще, и сложнее одновременно. А все из-за этих летунов. Принесла же их нелегкая в штрафную… Чинили бы свои самолеты вовремя и горя бы не знали. Продолжали бы свою гречку с мясом в летных столовых уминать. Говорят, им там официантки прислуживают. Спросить надо будет как-нибудь на досуге. А пока некогда…

X

– Есть стрелки-радисты? Шаг вперед… – выстроив новичков в шеренгу, по-командирски спросил Аникин. Трое вышли. Как раз на каждого по крупнокалиберному немецкому трофею. Андрей распределяет.

– Фамилия?

– Рядовой Еремин! – докладывает русоволосый широкоплечий парень с лихо задвинутой на затылок пилоткой. – Разжалован из…

– Отставить… Воспоминания… – обрывает Аникин. Он невольно подбирается и приосанивается, чтобы не ударить перед летунами лицом в грязь. – Ваше прошлое интересно только офицеру-делопроизводителю. Ваше настоящее – штрафная рота. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ Аникин! – бодро отвечает рядовой.

– Отлично. За вами, Еремин, закрепляется крупнокалиберный немецкий пулемет «МГ», захваченный сегодня утром в ходе разведки боем. Вам ясно?

– Так точно, товарищ командир.

– Коробки с патронами получите после построения. По помощнику есть кандидатуры?

– Есть, товарищ командир…

Лишних вопросов не задают. Предложения – только дельные. «Так точно, товарищ командир» и «Никак нет». Так, в ускоренном темпе, Аникин распределяет между вновь прибывшими трофейные «МГ», противотанковые ружья и боеприпасы к ним. Затем сжато – о боевой задаче, о том, что фашисту, если сунется, надо дать по зубам. Отдельно – по пулеметам, распределяет секторы обстрела, дает указания по пэтээрам, если танки попрут. Тут же, после команды «вольно», каждый, как на занятиях, приступает к осмотру полученной огневой силы. Вот это выучка…

XI

Вся эта суета с пополнением развеяла хмурые мысли, которые обложили Андрея после общения с ротным. Передышка в запасном полку катилась ко всем чертям, не говоря уже об «искуплении» и переводе в строевую часть. Хотя, может, оно и к лучшему. Андрей уже не раз убеждался, что загадывать на фронте наперед – самое последнее дело. Так что лучше не забывать о первом правиле штрафника – «живи настоящим».

Новички разошлись каждый на свою позицию. Сосредоточенные, видно, что на земле, в окопах им непривычно. Как моряки по суше, ходят, точно опасаются чего-то. Ну и правильно. Береженого Бог бережет.

Андрей огляделся. Такая же суета – на всем пространстве бывших немецких позиций, занятых штрафной ротой, – от перелеска, начинающегося прямо за марчуковскими, до оврага, которым обозначен левый фланг роты, а значит, и его взвода.

Немцы позицию выбрали толково, с учетом ландшафта. Каждый бугорок, каждая канава – на пользу. И сейчас, когда стволы из этих траншей повернулись в противоположную сторону, каждая деталь местности повышает обороноспособность позиций.

Глубокий, с широкими отвесными краями, овраг наискось подходит к краю траншей. Теперь это на руку штрафникам. С левого бока танки так просто не сунутся. Справа – тоже проблемно. Перелесок заболочен. По топи танки и пехота не пройдут. Придется им в лоб лезть. С расчетом на это Аникин огневые точки и разместил. «Сорокапятку» попросту развернули, оставив на возвышении. Позиция идеальная, только грунт обкопать для маневренной стрельбы. Неподалеку, левее разместилось пулеметное гнездо. А справа – боец с противотанковым ружьем. Второй пулемет – ближе к блиндажу, на левый край. Оба гнезда Андрей приказал укрепить обломками бетонного дота.

XII

Пока Андрей у ротного получал ЦУ и пополнение принимал, трупы уже убрали. Теперь рота обживается. И в других взводах кипела работа. Готовились к бою. Аникин так и не успел узнать, кого Углищев назначил командирами в первый и второй взводы. Будет еще время, а сейчас главное – поесть побыстрее. «Черт с ним, с искуплением», – думал про себя Андрей, направляясь к блиндажу, где он оставил «старичков» наедине с едой и бидоном.

Специально не стал выводить их на построение. Пусть придут в себя после утренней атаки. Кто знает, чем закончится этот день? А они сегодня свою порцию дивизионного спирта заслужили. Аникин чувствовал жуткий голод. Он же, черт побери, даже не успел к каше с тушенкой приобщиться, которую Суровцев припер. Такое ощущение, точно вчера это все было. И лезвие ножа он в немца всадил будто в прошлой жизни.

Своих Андрей застал там же, где и оставил – на сухом пятачке блиндажа. Спали вповалку, мертвецким сном. Картина напоминала прямое попадание снаряда в блиндаж. Только вместо стопятидесятимиллиметрового «чемодана» угодил в штрафников первого взвода десятилитровый бидон со спиртом. Суровцев храпел за десятерых, откинув ногу так, что голенище сапога пристроилось в аккурат на Саранкиной щеке. Но тот находился в таком глубоком состоянии погружения в область морфея, что, даже несмотря на явно ощущаемое неудобство, не мог проснуться. Он в бессилии ворочался, бормоча что-то нечленораздельное и отбиваясь от кого-то во сне. Бодрствовали только двое – Карпа и Бесфамильный. Перед обоими, прямо на шинели спящего Кудельского, стояли котелки, щедро наполненные кашей и кусками мяса вперемешку с жиром. В руках оба держали железные кружки.

Ни в позах, ни в выражении лиц Карпы и Бесфамильного Андрей не нашел никаких изменений. Словно бы оставил их минуту назад.

– Товарищ командир… – радостным шепотом встретил Андрея Бесфамильный. – Давайте к нам. Червячка заморим.

Тут же выяснилось, что кое-какие позиционные коррективы за время отсутствия командира все-таки были внесены. Пока Аникин возился с вновь прибывшими, «старички» успели десятилитровую емкость уполовинить.

– Смотрю, вы времени зря не теряли… – без осуждения заметил Аникин, с трудом размещаясь между храпящими и сопящими подчиненными.

– Товарищ командир… – оправдывающимся тоном, несколько протяжнее обыкновенного выговорил Бесфамильный. Он уже протягивал Аникину ломоть хлеба и котелок с едой.

– Спирту… спирту сперва налей взводному… – учил его Крапа. – Вишь, намаялся товарищ командир…

Аникин сделал из котелка порядочный глоток. Словно жидкое пламя опалило его всего изнутри. И тут же следом горячий огонь разошелся по телу.

– Погоди, Карполин… – просипел Андрей. – Нам всем предстоит намаяться. Будите остальных… Готовимся к бою…

XIII

Саранка что-то кричал. Во весь голос. Андрей, прижавшись к брустверу, смотрел на него, как на кадры немого кино. У того напрягались лицевые и шейные мышцы. Но все равно ни черта не было слышно. Вой и рев расчертили, заполнили небо, обрываясь где-то там, впереди, несмолкающим грохотом. Грохот этот приближался. Как будто горная лавина стремительно неслась с вершины. А они, получается, стоят прямо у нее на пути. Андрею уже доводилось оказываться под «зонтиком» реактивных установок, но всякий раз залпы «катюш» звучали как будто впервые.

Земля и небо вздымаются и сворачиваются в трубу, и, кажется, сама смерть без остановки трубит в нее, оглушая все этим выворачивающим нутро ревом. Она ревет о конце всего, о тебе и твоем последнем миге.

Андрей всем телом чувствовал, как вздрагивает почва. Это очередной залп лег ровным квадратом где-то там, впереди. Это значит, поднялась и опала огромная толща мокрой, раскисшей земли, погребя под собой перекореженные груды железа и ошметки человеческого мяса. То, что миг назад было танками и пехотой врага. Это значит, что штрафникам – меньше работы. Простая арифметика. Только бы расчеты «катюш» не ошиблись. Слишком уж сильно дрожит земля после того, как вздымается очередной квадрат. Чего стоит напутать с цифрами расчетов. Или данные аэроразведки слишком приблизительные. Или чем там они руководствуются, черт их возьми. Простая арифметика.

Залпы вдруг стихают. Лавина замирает резко, у самой бровки позиций штрафной роты. Поначалу эта замена вопящего неба немой тишиной оглушает своей неестественностью. Но другой гул тут же заполняет освободившееся пространство звуков. Старчески кряхтящий и далекий, он приближается медленно, исходит откуда-то из самого нутра земли, вселяя необъяснимый страх.

Андрей осторожно выглядывает из-за бруствера окопа. Пространство между оврагом и перелеском покато прогибалось, а потом, метрах в пятистах, снова постепенно набирало вверх. Земля, вся перепаханная десятиминутной работой «катюш», будто бы выровнялась, сгладив бесчисленные балочки и канавы, которыми до того было иссечено все в окоеме обзора. Как скатерть на столе, по которой прошла заботливая рука хозяйки, избавляя ее от складок и морщин.

Подступы к полоске леса, заслоняющей справа вдаль линию горизонта, застил черный дым. Тяжелые клубы упирались в пасмурную хмарь низкого неба, расширялись, как медленно шевелящиеся смерчи, от нескольких черных бесформенных глыб. Издали эти глыбы напоминали обугленные стога сена. Горели, выбрасывая копоть и языки пламени, подбитые немецкие танки.

– Пять, товарищ командир… – обрадованно прошептал Саранка, высовываясь следом.

Андрей ничего не ответил. Радоваться нечему. «Катюши», выполнив свой фронт работ, наверняка уже снялись с позиций. Теперь надеяться не на кого.

Между тем неясный и лязгающий шум постепенно нарастал. Он стелился оттуда, старчески земляной, отзываясь внутри ноющей тоской. Это томительное мучение перед первым выстрелом набухало, словно огромный пузырь, наполненный страхом. Вот с Саранкиного лица схлынула волна скороспелого энтузиазма.

Источник шума вначале было не разобрать.

Но потом из задымленной, неподвижно слякотной массы земли отделились комья такого же грязно-серого цвета. Они словно выколупывались прямо из грязи и тут же начинали движение, стремительно вырастая в размерах.

Один из квадратных вдруг моргнул красно-оранжевым глазком и тут же окутался спереди облачком белого дыма. Другие лязгающие будто только и ждали сигнала. Один за другим изрыгнули пламя и дым. Спустя миг долетели глухие хлопки.

Свист летящего металла возник ниоткуда, прямо над головой и следом в спину колыхнула звуковая волна грохота разрывов. Снаряды легли глубоко во втором эшелоне штрафной роты. Слишком далеко для перелета. Наверное, немецкие наводчики бьют по «катюшам». Черт знает, что там творится, за спиной. Дай бог, наши расчеты успели сняться с позиций…

А вот спереди – картина яснее ясного. Вернее, темнее ночи. Подготовка «катюш», наверное, не очень смешала далеко идущие немецкие планы. А шли они в аккурат через штрафную роту и взвод Аникина. Андрей насчитал восемь немецких машин. Равномерно разбросанные по слякотному полю, они двигались прямо в лоб штрафникам. Можно было различить и двигающиеся между танками фигурки. Целую танковую роту в наступление бросили, гады.

Пригнувшись под уровень бруствера траншеи, Андрей спешил обойти весь отрезок своего взвода. Да, лобовая танковая атака – это вам не кренделя в синем небе выписывать. Эта разница недвусмысленно проступала на бледных, растерянных лицах многих вновь прибывших «летунов». Но ничего, большей частью держатся молодцом.

– Ждать команды!.. Не стрелять без команды…

Андрей слышал свой голос точно со стороны.

Он беспомощно тонул во все более нарастающем гуле танковых двигателей и лязге гусениц.

– Патроны беречь. Расходуем наверняка.

Пулеметчикам и бойцам с противотанковыми ружьями – на два-три слова больше. Андрей по опыту знал, как важно именно сейчас слово командира. Неважно, что ты говоришь. Бойцу очень важно услышать ободряющий голос командира именно в эти секунды, когда шум накатывающей брони все ближе, и атмосфера панического страха становится в окопе все гуще.

Первое попадание застало Аникина на полпути назад. Снаряд разорвался в метре за окопом, на четверть засыпав землей дно траншеи. Андрей как раз набрел на двух бойцов, дрожащими руками выгребающих из земли тело товарища. Убитый был летуном, как и двое других, что его откапывали. Осколок снаряда вошел ему в затылок.

– Оставьте… Вернуться на место… – приказал Андрей, оттолкнув одного из солдат от убитого. – Ему уже не поможешь.

– Не стрелять! Подпускаем. До края оврага!.. – твердил Андрей, словно заговор от смерти для себя и своих подчиненных. Но смерть уже вовсю хозяйничала среди позиций штрафников.

Плотный свист пуль накрыл окопы, точно над головами бойцов натянули невидимое покрывало. Но слышно его было очень хорошо. То и дело оно зримо показывало свое наличие. Наверняка начали бить танковые пулеметы. Снаряды по-прежнему ложились вразброс, в основном позади позиций. Пока они не встретили наступающих огнем, наводчики танков толком не могли разобрать свои цели. Лупили наобум, ориентируясь на старые позиции роты. Единственный шанс штрафников – оттянуть начало, встретить врага как можно позже. Потом от огня будет уже никуда не укрыться.

XIV

Еще до залпа «катюш» Андрей высмотрел рубеж, наилучший для огня на поражение. Впереди, метрах в трехстах с лишним. Здесь овраг, вклиниваясь наискось внутрь поля, становился неглубокой балкой, которая брала опять круто влево. Справа естественной преградой возвышался лесок. Получалось рискованно близко, но здесь пространство, где танки могли бы пройти без проблем, сужалось, образуя пусть небольшую, но горловину. Поневоле им придется сбиваться в кучу. Вот тогда и вдарить из всех противотанковых стволов.

«Сорокапятка» начала бить с правого фланга. Ротный туда ее поставил. Из марчуковских расчет сформировал. Недолеты сплошные и вразброс ложатся. Частят слишком, вместо того чтобы выждать и прицел скорректировать по ситуации. Видно, что навыка минимум.

Может, какой урон пехоте нанесли. Только отсюда не разобрать. Не высунуться. Аникин подумал, что если немцы с ходу такой темп огня взяли, то что же дальше будет. Хотя, наоборот, могут начать со шквального, а потом постепенно выдохнутся.

Все же «сорокапятка» рановато начала. А танкам фашистским будто кость кинули голодным овчаркам. Те сразу стволы перенаправили и давай правый фланг утюжить. Но расчет не из робких попался. Знай себе бьют, трофейные снаряды один за другим прежним хозяевам отсылают. Вот ближняя от леса машина закрутилась на месте. Под днищем как раз рвануло, и трак один, видать, повредился.

Экипаж не выходит. Нельзя покидать, если повреждение считается незначительным. У наших тоже такое правило действует. Башню заклинило. Пушка повернута поперек наступления. Это главное – считай, одну огневую крупнокалиберную единицу из строя вывели. Зато пулемет их захлебывается. Будто за пушку наверстывают, злые, что подбили их. И лупят туда же, куда и остальные танки. Уходить им надо бы. Пристрелялись немцы по расчету. А они во вкус вошли. Добить немца хотят.

Какой выстрел оказался тем самым – нашим, в канонаде уже было не разобрать. А только башню у танка подбитого вдруг оторвало. Словно сковырнул кто невидимой огромной рукой. Бывает, подхватит по осени порыв ветра палый листок и – вверх его, а потом – снова на землю, опустит по траектории елочки. Вот так эту башню к опушке отнесло. Пушинкой туда приземлилась, стволом – прямо в землю. И застыла башня, будто бы на шесте. Словно в насмешку над фашистом получилось. Издевательски.

Так выцеливай, никогда бы не вышло и из более крупного калибра. Ювелирный получился выстрел, снаряд между башней и корпусом как раз угодил. А следом и боекомплект сдетонировал. Разорвало машину изнутри, пламя, как цветок огромный, кроваво-красный, вырвало кверху. Из корпуса раскуроченные лоскуты железа, как лепестки, остались торчать. Никто оттуда не выбрался.

Сначала, как ухнуло в танке фашистском, атакующих будто оглушило. Даже стрельбу прекратили. Но однако прут по-прежнему. А потом будто с цепи сорвались. Озверели вконец. Тут совсем жарко на марчуковском фланге стало. Здорово немцы разозлились за башню сорванную. А «сорокапятка» замолкла.

«Все, подбили, гады», – со злостью подумал Андрей. До танков еще – больше четырехсот метров, из ружей противотанковых если сейчас ударить, пользы мало будет. А от расчета их надо было отвлечь. А то неравный бой получается: один против десяти.

Тут вдруг Соколов рядом возник. Трясет за рукав, лицо испуганное. От былой спеси и следа не осталось. Пока пробирался по траншее, пулей пилотку сбило с головы. Держит в руках, ошалело показывает, как экспонат музейный.

Соколов снова трясет его, уже за плечо.

– Чего тебе… – чуть не ощерившись, рычит на него Аникин. Он еле сдерживается, чтобы не ударить сержанта. У того вид как у побитой собаки. Он не отходит, кричит прямо в ухо: мол, ротный отдал приказ огонь открывать по своему усмотрению. Оно и без приказа понятно, как не усматривай.

– Что с пушкой, накрыло наших?.. – выкрикивает вопрос Аникин.

Соколов отрицательно машет головой.

– Убило одного… – кричит, выпучив глаза, Соколов. – На другую позицию перекатили, в ложбину…

«Эх, молодцы…» – думает Аникин и, тут же забыв про ординарца, снова приникает к брустверу.

– Приготовиться!.. – команду его передают по цепочке.

На левом крае танки пытаются обогнуть балку. Маневрируя, они разворачиваются почти боком к позициям.

– Огонь!..

XV

Погибли Кудельский и семеро из «летунов». Первых – пулеметный расчет – еще в начале атаки накрыло. Прямо в окоп снаряд упал. Обоих пулеметчиков – в клочья. А сам «МГ» целехонек, даже царапины не получил. Точно поберег фашистский снаряд своего трофейного земляка. Тогда Андрей заместо убитых Кудельского на гашетку поставил, из новичков одного в помощники определил. Взрывной волной бруски бетонные разметало, которые хоть какое-то подобие амбразуры создавали.

На рубеже балки, со стороны аникинского взвода, горели два танка. Толковыми ребятами оказались авиаторы по части наземной борьбы с бронетехникой. Одну из машин подбили почти сразу, после того как ответный огонь открыли. Крайний слева танк боком шел. Поздно балку распознал, пришлось ему почти под девяносто градусов подставляться.

Ну, наши и не заставили себя ждать. Решетников, авиатехник, прямо в топливный бак патрон свой засадил. Полыхнуло хорошо. Слегка подкинуло машину сзади. Топливо, видать, расплескалось. Сам долговязый, что его ружье противотанковое.

С полминуты прошло, пока выползать из машины начали. Танкисты точно пьяные. Видать, здорово тряхнуло при взрыве. И без контузии не обошлось. Но нашим в этом уже некогда было разбираться. Пулемет, слева от Решетникова который, тут же взял экипаж в оборот. Только выберется один – с брони его, точно метелочкой, сметет и следующего поджидает. А танкистам немецким деваться некуда. Внутри, видимо, задымление порядочное. Даже отсюда видно было, как дымок из люков курится. Так, одного за другим и снял наш стрелок-радист весь экипаж фашистский.

Фамилию его Аникин не успел запомнить. Шустрый такой, из разряда армейских балагуров. На построении еще улыбался все время. Пока они били по танку подбитому, другой точку пулеметную и выцелил. Шарахнул точно в «десятку», от балагура и товарища его только воронка осталась. И пулемет целехонький, за который Андрей Кудельского поставил. Бетонные осколки взрывом разметало, укрыться не за что. Несколько очередей дали, пока лента не закончилась. Помощник, из летунов, пока возился с коробкой, новую ленту доставал, Кудельский решил защиту укрепить. Вылез на бруствер – чуть только высунулся, руками камни перекатывает, старается покучнее что-то соорудить, защитную подушку сделать. А танк, тот, что пулеметный расчет только что выбил, прет прямо на них. Из пулемета своего поливает Кудельского. Вокруг него земля точно закипела, фонтанчиками грязи забурлила. Тому бы пересидеть, в окоп нырнуть, а потом ответить с полной пулеметной лентой. Но нашло на него. Не раз Аникин наблюдал в бою приступы такого упрямства. Безрассудное, заведомо обреченное. Злость и ненависть к врагу закипала в человеке настолько, что он в какой-то миг переставал бояться. В такие секунды и совершались поступки, которые потом политруки называли геройскими подвигами.

Кудельский точно не замечал, как пули секлись о камни, взметали грязную землю в миллиметрах от него. Казалось, что он просто хочет подпустить танк поближе, чтобы броситься на него с куском бетона. Обе пули попали в него почти одновременно. Наверняка немец ударил разрывными. Кудельский как раз тащил двумя руками тяжеленный кусок. Одна пуля угодила в левое предплечье, прошла насквозь, разорвав ткани и кости, и напрочь снесла нижнюю челюсть. Точно тесаком срезала. Вторая оторвала правую кисть. От динамического удара тело Кудельского отлетело назад, шмякнулось о пологую стенку воронки и скатилось на подающего. А ладони его так и остались на бруствере, намертво вцепившимися в бетон. Еще несколько минут кровавое месиво, которое было лицом Кудельского, клокотало и хрипело, захлебываясь собственной кровавой слюной. Правая рука беспомощно тыкалась в это место, точно пытаясь найти утраченную челюсть. Из огрызка левого плеча, страшно зияющего обнажением костей и мяса, неистово била струя алой крови, заливая мокрый грязный песок и коробки с пулеметными лентами.

XVI

Решетников время зря не терял. Танк уже метров на сто пятьдесят подошел, когда он ему трак перебил. Застыла машина, а пулемет не замолкает, из бойницы бронированной так и плюет очередями. Весь взвод головы высунуть не может, такой плотный огонь ведется. Одно выручает – подобрался фашист слишком близко, сектор обстрела широкий для него получается, края не захватывает. А пехота фашистская следом уже подползла. Залегли под прикрытием танка, еще немного и в атаку бросятся.

Тут Аникин и кричит Саранке:

– За мной! Прикрывать будешь…

Решил командир по оврагу пробраться, слева подойти к танку и уничтожить этот дот новообразовавшийся. Гранаты по карманам рассовали на бегу. В овраге грязи по колено. Ноги в сапогах с кручи соскальзывают. Саранка следом спешит, не отстать изо всех сил старается. Бой сверху идет, а они словно бы под воду нырнули. Звуки слегка приглушенные, Аникину даже не по себе как-то стало. Но на ощущениях некогда было задерживаться. Ползут, руками и ногами за землю цепляются. Андрей поначалу осторожничал. Боялся на фашистов наткнуться. Но те побоялись в овраг соваться. Слишком грязно тут для них, увязли бы сразу. А нашему солдату – в самый раз, отряхнуться только. Саранка несколько раз съезжать начинает вниз, то на пузе, то на спине. Цепляется изо всех сил, чтобы на дно оврага не попасть. Там такое болото, что уже точно не выбраться. Аникин, упираясь каблуками что есть силы, тянет его вверх. Тот за приклад хватается, а командир – за ствол.

– Товарищ командир, – шепчет Саранка, – мы с вами, будто черти, выглядим.

– Тише ты, черт… – осаживает его Аникин. – Фашист прямо над головой у нас. А ты тут катания с горки устроил.

И действительно, слышно, как пулемет танковый работает. Вовсю, гад, чешет, ни секунды передышки себе не дает.

Карпа во взводе за главного оставлен. Пули так и сыплют, а он у самого бруствера, за осколками бетонными. Высматривает, от куста глаз не отрывает. Взвод ждет сигнала, который Аникин должен подать. На самом краю оврага кустик торчит, чахлый, безлистый совсем. Как раз на линии, где танк подбили, метрах в двадцати от машины. Условились, что Андрей с Саранкой попробуют там выбраться, чтобы танк гранатами закидать. А перед тем взвод должен отвлечь внимание. Как Андрей аккуратненько ветку высунет, помашет, так из всего, что есть в наличии стреляющего, взвод должен вдарить по немцам.

Несколько секунд выиграть, чтоб Аникин и Иванчиков успели из оврага вылезти, точный бросок сделать и назад нырнуть. Шансов, конечно, почти никаких, но иначе на их фланге точно прорвутся. Вот уже и куст. Над ними торчит. Только отвес под ним такой, что не то что прямой угол, а внутрь проем образовался. Из-за куста того самого. Внизу земля оползла, а на самом краю корни удерживают.

– Давай правее, дальше зайдем, танкистам в тыл ударим, – принимает решение Аникин.

– А как же сигнал, товарищ командир… веткой помахать… – причитает Саранка, поспевая за Аникиным.

– Ничего… будет нашим сигнал… – отвечает Андрей. – Ты, главное, прикрой меня. А то там пехота. Главное, успеть пулемет этот заткнуть…

XVII

Они проходят еще метров пять и подбираются к самому краю оврага. Головы их выпачканы грязью, так что почти неотличимы от самой земли. Только белки глаз могут выдать этих двоих. Расчет оказался верным. Они, действительно, зашли в тыл атакующим. Андрей видит двоих немцев, залегших между танком и оврагом. Машина вся как на ладони. Остальная цепь залегла за машиной. О тех немцах даже страшно думать. Остается надеяться, что Карпа и остальные сообразят и сразу после их появления поддержат огнем.

Можно было бы попробовать попасть в топливные баки прямо отсюда. Но на пулемет это может не подействовать. Придется делать вылазку. Если эффект внезапности сработает, может что-нибудь выйти.

– Действуем разом… – торопливо уточняет задачу Аникин. – Я снимаю обоих фашистов справа и – к танку. Ты прямо к нему идешь и прикрываешь, если кто-нибудь сунется из дальней цепи. Забрасываем гранатами – ты целишь в баки, я захожу спереди и снимаю пулемет. Понял?

Андрей чувствует, как сердце колотится гулко-гулко, готовое выпрыгнуть из оврага раньше него самого. У Саранки в глазах лихорадочный блеск, выдающий то же состояние. Он молча и сосредоточенно кивает, мол, все понял.

Тогда Аникин с локтями выпрастывает тело через край оврага. Подхватывая винтовку, он встает во весь рост и бежит к двум немцам, залегшим впереди. На ходу он старается передернуть затвор, но ничего не выходит. Плотный слой грязи покрывает его. Тогда он бросает винтовку в сторону, выхватывает из голенища нож и прыгает на ближнего к себе немца. Тот, как был, на животе, раскидав ноги в стороны, так и остался лежать, с всаженным в спину ножом и лицом, уткнувшимся в грязь.

В этот момент за спиной Андрей услышал истошное: «Ура!» Это кричал Саранка. «Вот черт…» – только успел подумать Андрей. Он видел перед собой, метрах в четырех, лицо второго немца. Тот, как лежал, остолбенело замер, привстав на одном локте. На застывшем его лице застыло выражение животного ужаса. Наверное, ему показалось, что вылезли из преисподней и пошли в атаку русские черти. Немец так и не успел понять, что произошло на самом деле. Андрей успел выхватить из рук заколотого им фашиста «шмайсер» и пустил очередь прямо в объятое ужасом лицо. Только тут он оглянулся назад. Метрах в десяти, почти у самого края оврага, катались в грязи двое. Саранка сцепился в рукопашной с фашистом.

Немца этого Аникин не заметил, когда выбрался из оврага и бросился вперед. Тот залег в небольшой ложбинке позади танка. Поначалу неожиданное появление Андрея произвело на немца ошеломляющее впечатление. Но потом он очухался и вскинул свой автомат. В спину хотел очередь пустить.

Все это прекрасно видел Саранка, вылезший следом. Он и прыгнул немцу наперерез, крича что есть силы первое, что пришло ему в голову. Думал только об одном – как уберечь командира от выстрела в спину. Саранка вцепился в автомат немца и по инерции опрокинул его на землю. Тот оказался здоровым и сильным, и первая секунда растерянности сменилась ожесточенной борьбой не на жизнь, а на смерть.

«Давай, Саранка, справляйся!» – подумал Аникин. Не мог он сейчас Саранке помочь. Надо было с пулеметом танковым разобраться. Каждая секунда дорога была. Андрей бросил одну за другой гранаты. Обе вперед, под броню, откуда пламя пулеметных очередей вылетает. Взрывы прогремели один за другим, слегка даже дернув машину спереди. Пулемет умолк. Наверняка контузило тех, кто в склепе этом бронированном прятался. А Аникин подскочил, прямо в прорезь ствол «шмайсера» трофейного сунул и на спусковой крючок нажал. Получайте, гады!..

XVIII

Все, думает Андрей, теперь пришлепнут его запросто. Фашистов вдоль линии атаки – пруд пруди. Где уж тут до оврага добежать. Да только взвод его времени не терял. Появлением своим Андрей и Саранка навели такого шороху, что и сигнал подавать не нужно было. Ударили из всех стволов так, что немец в грязь вжался и головы поднять не может. Тем более что командир заставил пулемет в танке замолчать. Аникинские сразу духом воспрянули. А тут как раз Саранка со своим «ура!».

Это «ура!», которое Саранка прокричал, получше артобстрела сработало. Немцы совсем голову потеряли. То там, то здесь пятиться начали. Подумали, видать, что крупные силы русских сбоку в атаку пошли. Бесфамильный такое дело увидел и вдруг выбирается на бруствер и тоже «Ура!» кричит. И – в атаку. За ним – весь взвод полез, а там уже вся рота волной растеклась по раскисшему полю. Андрей оказался чуть не на одной линии с фрицами. Метров на сто в отрыве от своих. Сначала вперед побежал, палит в спины немецкие.

Голову поворачивает, а рядом с ним, метрах в пяти, немец бежит. Особой паники, впрочем, не показывает. Грамотно отступает. А на Андрея не смотрит даже. Тот весь черный от грязи. Наверное, за своего принял. На рукавах нашивки унтер-офицерские. Как раз приостановился, развернулся и присел, автомат вскинул. Отстреливаться собрался. Тут его Аникин и уложил ровнехонько в грязь. А самого словно толкнул кто в плечо. Андрей даже внимания не обратил. Бежать продолжает, кричит что-то от злости, «ура» вперемешку с матерщиной. И вдруг такая боль из плеча сковала все тело, что Андрей остановился. Точно на стену невидимую налетел. Как раз там, где балка влево резко брала. Рукой левой и плечом пошевелить не может. Ключица горит и жжет, будто туда щипцы раскаленные всадили и крутят ими. Ноги Андрея подкосились, и он упал на колени. Вовремя автомат перед собой стволом выставил. Навалился на него, как на подставку, всем телом, а то бы так и упал в грязь. Мутной волной дурноты захлестнуло внутри. Серое небо покачнулось и задвинулось пеленой. Андрей что было силы упирался в «шмайсер», стараясь не упасть. Но слякотная жижа земли делалась все более зыбкой, раскачивалась все сильнее и в какой-то момент перевернулась, накрыв его с головой…

Глава 5. Там, где плавится металл

I

Офицер торопливо ходил вдоль вагонов, подхлестывая своими криками и конвоиров, и арестантов:

– Быстро, быстро! Выбирайтесь и строиться!.. Фридрих!..

Фридрихом он называл долговязого парня с одутловатым, нездоровым лицом. Странно, что на форме ни у него, ни у других конвойных не было никаких нашивок. Неужели они все были рядовыми «кандидатами»? Форма этому долговязому была явно мала. Красные, загорелые на солнце кисти рук на треть торчали из рукавов. Он по-хозяйски уложил их на «шмайсер», болтающийся на груди.

Услышав свое имя, долговязый тут же выказывает самое кипучее рвение. Его красные ладони тут же сжимаются в кулаки. Он и его подчиненные бесцеремонно начинают с еще большей настойчивостью подгонять арестантов, выпрыгивающих из товарных вагонов.

Кулаки и приклады сыпались на тощие спины, и многие, не удерживаясь на ногах, падали при приземлении. Да и приземлиться было не так просто. Товарняк, в котором привезли штрафников, разгружали не на самой станции, а на подступах к ней, прямо на откос железнодорожной насыпи. Удержаться на ногах на наклонной поверхности было очень трудно.

Отто повезло. При погрузке его притиснуло к деревянной промерзшей стенке слева, недалеко от двери. Это было на норвежском побережье, недалеко от порта, куда их в пешей колонне перегнали из штрафного лагеря в Лапландии. А потом была неделя непрерывного стука колес, в жутком холоде и тесноте. Этот морок прерывался лишь дважды, когда на промежуточных станциях их выгоняли на свежий воздух. В вагонах проводили санобработку. Убирали из вагонов трупы тех, кто не выдержал поездки. Санитары в брезентовых плащах и масках скидывали тела на перрон, как мешки с картошкой. Они так и оставались лежать штабелями, когда конвоиры прикладами загоняли их обратно в вагоны и поезд трогался.

Штрафники мерли как мухи, и постепенно с продвижением поезда на восток в вагонах становилось просторнее. После санобработки от досок пола и стен в вагоне исходил невыносимо приторный запах каких-то химикатов. Вагоны были закрыты наглухо, и воздух внутри, нагреваясь, пропитываясь запахом пота и выделений, становился совершенно непригодным для дыхания.

На последней промежуточной остановке их осмотрел врач, кому-то даже дали какие-то таблетки. А затем их накормили похлебкой, в которой плавали лук и гнилая картошка. Выдали по ломтю хлеба, из сплошных отрубей. И все-таки это был хлеб, а не противная клейкая масса, которую по кусочку в день выдавали в Лапландии.

Видимо, командиры спохватились и решили накормить штрафников. Иначе непонятно, зачем гнать к Восточному фронту поезд, если он придет на конечную станцию пустым? Во время кормежки Отто и услышал, что везут их под Сталинград. В самое пекло сражений, далекое эхо которых добиралось даже до арктического побережья.

II

Отто выпрыгнул в числе первых и сумел избежать давки и тех, кто, подгоняемый криками и прикладами, прыгал сверху на спины своих изможденных товарищей. Такую смертельно опасную для штрафников толкотню конвоиры создавали специально. Обычное дело: издевались, чтобы потешить себя и угодить скучающему командиру очередным развлечением.

Некоторые, сбитые с ног, уже не могли подняться. Падали, разбивали колени и руки о гравий и оставались лежать, не в силах подняться. Сказывалась бесконечно долгая мучительная дорога, без еды, без воды. В самом начале пути, чтобы хоть как-то утолить жажду, арестанты соскребали иней со стенок вагона и ели его. У большинства осталось «воспоминание» о лапландском штрафном лагере – отмороженные пальцы рук и ног, носы и щеки.

Когда конвоиры сбили засовы и дверь тяжело отъехала, изнутри пахнуло вонью такой тяжелой густоты, что солдаты и офицер невольно отошли в стороны. Вонь гниющего мяса, естественных отправлений десятков людей, запертых в тесном вагоне.

– Не иначе, пригнали скот… Лучше бы сразу отправили вас на бойню. Ни на что не годны. Сколько возни с этим бесполезным отребьем… – морщась и размахивая рукой, кричал офицер.

– Шевелитесь, черт вас подери! Здесь вам не лапландские курорты! – все больше заводился он. – Здесь фронт! И очень скоро вы, ленивый, никчемный сброд, это поймете…

Правой рукой он оперся на собственную кобуру, отчего та оттопырилась на боку. По лицу видно, что выхватить свой «парабеллум» и разрядить в неисполнительного арестанта для него – плевое дело.

– Меня зовут капитан Шваб, – выкрикивал офицер. – Запомните это имя, недоноски! Многие из вас отправятся в мир иной с этим именем в ваших грязных беззубых ртах. Нация предоставила вам еще один шанс – очистить ваши поганые черные души в искупительном огне битвы во имя великого рейха! Вы станете частью пятой арестантской роты особого полевого подразделения, которому доверена важная миссия – всеми возможными средствами помогать нашим героям, добивающим русских на Волге. Настал решающий час. Враг должен быть сломлен и потоплен в собственной крови! Проникнитесь этой идеей… Иначе…

Тут капитан Шваб вдруг остановился, словно бы сам испугался этого «иначе».

– Иначе вас ждет справедливая кара, страшнее той, что уготована проклятым русским… Тем же, кто встанет на путь исправления и покажет рвение и желание искупить свою вину перед германским народом…

Командир снова делает эффектную паузу. В это время раздается выстрел, от которого все вздрагивают. Кроме самого капитана и конвойных. Это Гельмут пристреливает одного из арестантов за невыполнение приказа «Встать в строй». Подстегнутые звуком этого выстрела, многие из арестантов вскарабкиваются на ноги.

– Этим, лучшим из вас… – капитан продолжает как ни в чем не бывало, – будет предоставлен шанс добиться высшей чести – получить в руки оружие и защищать великую Германию наравне с истинными героями. Но право попасть в вооруженный взвод надо заслужить. Одного старания тут мало, необходимо самозабвенное рвение. Во имя фюрера и победы рейха. Не так ли, Фридрих?

– Так точно, герр капитан! – рявкнул Фридрих, вытянувшись по стойке смирно и так и не успев передернуть затвор своего «шмайсера».

III

Лапландские курорты… Ад на земле, со своим распорядком и неписаными законами, где мерзлая почва вымощена костями обреченных навечно остаться в этом аду – арестантов особого штрафного лагеря Лапландии. Поезд уносил арестанта Отто Хагена все дальше от этого проклятого места – за тысячи километров на юг, к Волге. Но Отто неотступно преследовало это ледяное царство смерти. Итог всего здесь – петля и пуля.

В вагоне его, наверное, и спасло то, что он словно погрузился в забытье, не замечая происходящего вокруг. Понемногу приходил в себя Отто только на станциях. После кормежки он и вовсе заснул, впервые за последние дни. А до того, в полубреду – кошмарном полусне, он словно и не пересекал трехметрового лагерного забора, ощетинившегося несколькими рядами колючей проволоки. Мозги его, выстуженные, отмороженные, словно остались там, в вечной мерзлоте, за периметром колючей проволоки…

– Ты кричишь во сне, – раздраженно бурчал сосед, толкая его в плечо. Тщедушный дистрофик с обмороженными пальцами правой руки. Кисть, замотанная в какую-то почерневшую от грязи тряпицу, испускала зловоние. Он бережно прижимал ее к груди и поддерживал здоровой рукой, точно баюкал с неизменно страдающим выражением на серо-бледном, старческом лице. Отто даже не знал, как его зовут. Да и не пытался узнать. Равнодушие к происходящему вокруг – первейший признак хронического голода и истощения. Единственное, что Отто было известно, что этот был из так называемого встречного потока. Конвоиры их так прозвали – новое пополнение Лапландского штрафного лагеря. Их привезли из тюрем и крепостей Германии и готовили для отправки в пеший переход по побережью Ледовитого океана. По пути, который Отто прошел дважды.

IV

Тут их и застал приказ об отправке на Восточный фронт, оба потока перемешали и без проволочек загнали в вагоны-товарняки. Среди тех, кто отдал концы в дороге, этих «встречных» оказалось намного больше. И не только потому, что перед отправкой их численность превышала лапландских штрафников вдвое. Тем, кто выжил на побережье арктического океана, во время переходов и в самом лагере, поездка в товарняке не казалась таким мучительным испытанием. Их можно было узнать по отсутствующим, словно погруженным в транс позам. Как будто в спячку впали. Но все равно Отто испытывал даже какое-то подобие зависти к этим, «встречным». «Одним все, другим – ничего», – думал он в минуты просветления сознания. Эти чертовы счастливчики так и не узнали ледовитого ада штрафного лагеря…

Мерзлая, будто каменная земля, об которую тупится кайло, а лом отскакивает, как от танковой брони. Они должны были выдалбливать в ней что-то наподобие землянок. Норы, которые должны были хоть немного укрыть от пронизывающего ледяного ветра, дувшего с океана. В работе находили единственное спасение от неминуемого обморожения. Но это средство немного согреться для многих становилось смертельным. Четырнадцать часов на сыром ветру, без передышки, под пристальным, придирчивым взглядом кутающихся в меховые куртки охранников.

В первую ночь, когда вырытую нору еще не перекрыли бревнами и не выстлали досками, их заставили спать прямо на земле. Несколько человек, преодолевших голодный переход по ледовитому побережью, так и лежали после команды «Подъем» окоченевшими трупами, такими же ледяными, как и стенки выдолбленной норы.

Лес на эту омертвевшую землю доставляли по морю. Небольшая пристань для катеров и буксиров находилась километрах в пятнадцати от лагеря. Каждый день одну роту снаряжали в бухту за бревнами. Эта дорога была выстлана костями арестантов. Тех, кто обессиленно падал, просто пристреливали и оттаскивали на обочину. То и дело на пути тех, кто из последних сил старался удержаться на ногах под тяжестью стволов многолетних сосен, попадались занесенные снегом холмики. Ветер, сдувая порошу, оголял или обглоданный череп, или изгрызенные фаланги рук или ног.

На пути из лагеря в бухту кормилось немало чаек и альбатросов. Кое-где виднелись похожие на песца или белую лисицу зверьки, которые кромсали трупы. Завидев людей, они предусмотрительно прятались, потому что конвоиры устраивали на них охоту. Иногда шутки ради пристреливали и чаек, но их сородичей это нисколько не отпугивало. Слишком много даровой пищи оставалось здесь. Некоторые арестанты даже пытались поймать птиц, чтобы съесть. Но выход из строя даже на два шага рассматривался как побег. Нарушитель карался на месте и отправлялся на корм к тем, кого сам хотел сделать своей пищей.

V

Чайки слетались целыми стаями со всего побережья, как только очередная колонна носильщиков собиралась выдвинуться из лагеря в бухту. Люди превратили их в падальщиков, и они, как грифы, парили над выморочной колонной, предвкушая обязательный мясной рацион.

Штрафников самих превратили в падальщиков. Уже через несколько недель в лагере участились случаи людоедства. Во второй роте арестанты обглодали тело своего умершего ночью товарища. У них едва хватило сил, чтобы распотрошить мягкие ткани живота. Его тут же окоченевшее мясо оказалось им не по зубам. От трупа попытались избавиться, выбросив его снаружи землянки. Но рассказам о том, что его обглодал песец, начальство лагеря не поверило. Все население землянки – десять человек – приговорили к «исправительной бане». Все роты, кроме командированной в бухту, построили на плацу. Здесь утром и вечером, до и после работ, со всеми штрафниками проводили обязательные занятия строевой подготовкой.

На самом деле эти занятия оборачивались непрерывными побоями. Одного-двух арестантов обязательно забивали до смерти.

Перед строем арестантов вывели людоедов. Удары прикладов непрерывно сыпались на их головы, спины и руки. Они пытались защититься от прикладов руками, увернуться. Один из них, совсем на скелет похожий, даже не мог поднять руку и, спотыкаясь и падая, отвечал на каждый удар конвоира по голове: «Не надо, не надо». В стынущем воздухе был хорошо слышен стук кованого железа о его череп и его жалобно-тихое «не надо». Хорошо было видно, как при каждом ударе голова его вздрагивала и качалась на тонкой шее. Он даже не мог втянуть ее в плечи.

Их заставили раздеться. Десять скелетов-призраков, съежившись, дрожали на ветру. Температура была чуть ниже нуля, но с моря непрерывно дул колючий сырой бриз. Казалось, сильный порыв сейчас подхватит их и разметает, как белые лоскуты, в ледяном безмолвии, развеет этот кошмарный фантом.

Гауптфельдфебель, руководивший экзекуцией, приказал конвоирам облить людоедов водой.

На каждого было потрачено по ведру. Судороги скрутили атрофированные жгуты мышц на костях, обтянутых посиневшей кожей. Часть конвоиров следила за строем. Арестанты должны были держать стойку смирно и внимательно наблюдать за агонией товарищей. Они продержались не больше десяти минут. Кто-то хрипел, кто-то жалобно верещал, пока стон и крик не застыл в заиндевелом горле.

Один из арестантов оказался живучим. Смерть все не хотела забирать его, и он стоял на коленях посреди затихших, и его била такая крупная дрожь, словно он бесноватый. Начальник лагеря, тут же вместе с ротными наблюдавший за «исправительной баней», отрывисто выкрикнул имя гауптфельдфебеля. Они понимали друг друга с полуслова. Пора было приступать к работам, а «помывка» затягивалась. Больше всего начальник лагеря не терпел нарушения распорядка. Допустить этого было никак нельзя.

Гауптфельдфебель передернул затвор автомата и приставил дуло прямо к дрожащему лбу. Стало слышно, как выстукивает мелкая дробь лобной кости по дулу «шмайсера». Одиночный выстрел, словно ударом наотмашь, отбросил арестанта назад, прервав его агонию. Так же экономно, по выстрелу, гауптфельдфебель выпустил в голову остальных десяти, по очереди переходя от одного к другому.

Скрюченные, грязно-белые тела вздрагивали от выстрелов на мерзлой земле, а над лагерем уже собирались чайки. Они совсем не боялись звуков выстрелов. Этот агонизирующий, по самому нутру скребущий крик чаек над головой до сих пор преследовал Отто, не давая ему спать по ночам.

VI

Хаген словно очнулся от наваждения. Совсем другой, низкий, утробный рокот разливался по небу. Он делался все глубже и шире, надвигаясь со стороны заросшего бурьяном поля и станции, что хорошо просматривалась километром дальше.

– Воздух! Воздух! – беспокойно заметались по насыпи конвоиры.

Один лишь офицер сохранял видимое спокойствие:

– Этих оставить здесь. Не хватало еще, чтобы они разбежались. Нам еще ловить их, как зайцев.

Когда появились русские бомбардировщики, он шагом, собрав остатки самообладания, отошел в поле вслед за своими подчиненными.

– Оставаться на месте! – кричал он на ходу.

Не все услышали его команду. Двое штрафников один за другим бросились в бурьян. Два выстрела коротко выщелкнули в гуле, сотрясавшем небо. Арестанты скатились по насыпи, уткнувшись в стебли высокой травы.

Русские бомбардировщики вынырнули из-за туч неожиданно. Рев их моторов сотрясал воздух, наполняя такой же дрожью все внутри. Ропот животного страха прошелестел по строю штрафников. Чтобы не поддаться панике, Отто понадобилась вся выдержка зенитчика, не раз попадавшего под вражеские бомбежки. Еще секунда, и арестанты бросились бы врассыпную, не выдержав звукового катка и вида вражеских машин. Но самолеты наискось, на бреющем полете пересекли поле и устремились к станции.

Тучи черной копоти и огня взметнулись на станции, и следом оттуда донеслись глухие разрывы. Послышался железный скрежет и звон. Это скрипели колеса состава, от взрывной волны, прошедшей по рельсам.

Русские бомбили станцию. Несколько составов скопились на этом узле. Судя по взрывам, горели цистерны с топливом. Сделав круг, бомбардировщики пошли на второй заход. Заработала зенитка. Трассирующие очереди прошили воздух, не причинив вреда вражеским машинам.

На этот раз летчики перегруппировались и бомбили вдоль железнодорожных путей. Было видно, как бомбы сыплются непрерывным ручейком и следом стелется череда снопов, в которых огонь перемешан с землей, осколками и гарью.

Вдруг еще один взрыв расколол воздух над станцией. Он был такой силы, что вагоны арестантского состава дрогнули, продвинувшись на несколько сантиметров. Огненный смерч огромных размеров взметнулся к самым тучам. Русская бомба угодила в состав с боеприпасами, как раз в тот вагон, где ждали разгрузки ранцевые огнеметы для саперного батальона. Следом сдетонировали и другие вагоны, с артиллерийскими снарядами и зарядами для гранатометов. Несколько мощнейших взрывов один за другим сотрясли станцию. Тут же она окуталась в клубы черного дыма.

В разных концах поля один за другим выросли земляные разлеты взрывов. Это начали разлетаться от станции сработавшие снаряды. Один взорвался рядом с насыпью, метрах в пятидесяти.

– Уходим! Уходим! – Капитан почти бегом вышел из травы. Следом выбежали конвоиры, на бегу распределяясь в цепочку.

– Направо! Быстрее, бегом марш!..

VII

Почти сутки в маршевой колонне пешком новобранцы особого полевого подразделения двигались к месту назначения. Переход давался Отто относительно легко. Колонну сопровождала полевая кухня, и дважды устраивался привал, на обед и ужин. Впрочем, по рациону еда не менялась. Это были все те же хлеб из отрубей и похлебка из обрезков гнилой картошки. Правда, на этот раз похлебка была чуть наваристее, в нее добавили немножко пшенной крупы. Несмотря на микроскопичность этих добавок в еде, чуткий к тончайшим изменениям в рационе, желудок Отто моментально эту разницу уловил. Отто, не зная, будут ли кормить вечером, даже оставил треть хлебного ломтя после обеда, чтобы устроить себе маленький праздник и съесть хлеб по дороге.

Близость к фронту с каждым часом ощущалась все сильнее. На обеденный привал их отогнали в поле, метров на сто от дороги. Цепь конвоиров по периметру окружила сбившихся в кучу, распластавшихся на выгоревшей стерне арестантов. Неподалеку торчали из земли остовы выгоревших дотла грузовых автомобилей. Пять штук. Наверное, добыча русских самолетов. Похоже, что в воздухе они тут чувствуют себя уверенно.

С той стороны, куда направлялась маршевая колонна Отто, двигались группы раненых, остатки фронтовых частей. Это были ошметки – жалкие остатки разбитых в пух и прах частей, те самые героические носители тевтонского духа, которых без конца ставили в пример отщепенцам вроде Отто. Скорее всего, их отправили в резервные части на переформирование.

Отличить раненых от уцелевших было практически невозможно. Усталые, с отрешенными, потухшими взглядами на лицах, покрытых гарью и копотью, они брели по пыльной дороге, убитой гусеницами и тысячами каблуков отступающих и наступающих армий. Их взгляды – героев и недостойных – пересекались. В глазах доблестных бойцов вермахта не проскальзывало ни презрения, ни осуждения по отношению к штрафникам. Не было в них и эйфории, веселья и радости по поводу того, что они сумели выжить. Слишком страшной была мясорубка, через которую им выпало пройти. В этом пекле их сердца обуглились, утратив возможность чувствовать и радоваться. Их души стали как эта выгоревшая стерня на поле в приволжской русской степи. Они не утратили лишь способность чувствовать боль.

Предусмотрительные эти чертовы конвоиры. Устроили привал в стороне, чтобы отщепенцы-штрафники не путались под ногами у доблестных фронтовиков, не смущали души героев. Но здесь, на расстоянии сотни метров, их взгляды пересекались.

Они почти зеркально отражали друг друга. Сострадание и равнодушие, за которыми таилась бесконечная усталость – вот что таилось в глубине этих взоров. Усталость такой бездонной меры, для которой даже смерть не выглядела чем-то ужасным. Скорее – искупление, избавление от мук…

VIII

Расположение штрафного подразделения, куда к вечеру пригнали колонну, было уже обустроено. Знакомые Отто брезентовые палатки, наспех сколоченный из деревянных бревен корпус штаба и охраны. Только вышек здесь было восемь, еще по одной в центре каждой из сторон периметра. И сама территория подразделения показалась Отто значительно больше, чем в лагере под Глинным, куда он, бравый зенитчик, попал после истории с русским пленным. Это воспоминание мельком пронеслось в мозгу Отто, и ему показалось, что это произошло вообще не с ним. Случилось в прошлой жизни. В той жизни, где он ходил в школу, затем поступил в университет, где отец, надев свои очки с поломанной дужкой, бережно доставал с высокой полки томик Гёте и протягивал ему: «Прочти это, сынок… Ты поймешь, что называя свою трагедию “Фауст”, великий веймарец вовсе не имел в виду тевтонский кулак Третьего рейха…»[4]. В той жизни, где осталась Хельга. Фотокарточки ее он лишился еще до отправки в Лапландию. Теперь он с трудом мог восстановить в памяти черты лица и фигуры Хельги. Значит, скоро он лишится и воспоминаний о ней…

Отто думал, что они, вновь прибывшие, составят отдельную роту, как говорил об этом после прибытия поезда капитан Шваб. Но оказалось, что их группами по двадцать-тридцать арестантов распределили по ротам. Значит, во всех арестантских ротах фиксировалась значительная убыль.

«Старички» встретили вновь прибывших недоброжелательно. Позже выяснилось, что это из-за полевой кухни. Начальство побоялось, что на станции для колонны кухню не выделят, и нашло самое простое решение вопроса. За пополнением капитан Шваб и конвоиры из вооруженного взвода отправились на грузовике, за которым закрепили полевую кухню и повара особого подразделения. Оставшимся в расположении заключенным отсутствие похлебки ничем не компенсировали. Попытка одного из арестантов оказалась самоубийственной. Штрафника повесили за злостное нарушение армейской дисциплины в прифронтовой зоне, а всем остальным урезали порцию хлеба наполовину.

Впрочем, уже во время ужина, который раздали через час после прибытия, разногласия между новичками и «аборигенами» сами собой сгладились. Для возможного развития конфликта требовалась хоть какая-то энергия. И те и другие были лишены сил, одни – утомительным переходом, другие – изнурительной работой на рубке леса и строительстве оборонительной полосы. Гать из бревен – с километр в длину, почти трехсотметровой ширины – возводили для стоящей в трех километрах за лесом стрелковой дивизии. И тех и других мучил голод, словно бессонный червь, точил изнутри, высасывая жир до крупицы, высушивая мышцы, выскабливая телесные оболочки до кости.

IX

После ужина объявили построение. Сосед по шеренге, черноволосый южанин с явным баварским акцентом, шепотом сообщил Отто, что так обычно бывает всегда.

– Строевые занятия после ужина. Капитан называет это моционом после еды. Чтобы пища лучше усваивалась… – успел сообщить черноволосый Отто, пока они строились.

– Капитан Шваб? – переспросил Отто.

– Да… наш ротный… – шепотом констатировал черноволосый. – Признаться, пока его не было в роте и его подручного Фридриха, мы почувствовали себя людьми. Нас прикрепили к роте лейтенанта Аушвица. Командир первой роты хоть на человека похож…

Черноволосый не успел договорить фразу, как приклад ткнул его в затылок.

– А ну строиться! – рявкнуло над самым ухом Отто. Ему достался следующий тычок. Сил для удара конвойный не жалел.

Но прервать начатый разговор было не так просто. Арестанты подобрались и замерли в ожидании, пока к ним присоединятся выбегавшие из палаток.

– Меня зовут Марк…

– Отто…

Черноволосый изобразил подобие улыбки.

– Наш ротный – последняя сволочь… Не может заснуть спокойно, пока не укокошит кого-нибудь. Его из Заксенхаузена перевели. Некоторые из штрафников знают его по тому лагерю. Там, говорят, был сущим зверем…

– Заксенхаузен?..

– Да, ты что, тоже там был? – оживился шепот Марка.

– Нет… – чуть помедлив, прошептал Отто. – То есть да. В самом городе, еще в мирное время… У меня там девушка…

– Да… Мирное время… – каким-то отсутствующим голосом прошептал Марк. Глаза его как-то странно заблестели. Наконец Отто понял. Это блестели слезы.

Конвоиры против обычных правил не скомандовали «смирно», позволив стоящим в ротных «коробках» ослабить стойку. Сами охранники собрались у крайней палатки. Стояли и курили. Клубы никотинового дыма дразняще наплывали на шеренги штрафников.

– Не пойму, чего они без нашивок? И Фридрих этот… – осторожно, оглядываясь по сторонам, спросил Отто.

– Они из бывших… – как ни в чем не бывало ответил Марк.

– То есть?.. – переспросил Отто.

– Из штрафников. Вооруженный взвод на две трети укомплектован из тех, кто «искупил». Вооруженный взвод – вот предел мечтаний, к которому мы должны стремиться. Ведь это самая первая ступень искупления.

Марк сделал паузу и сокрушенно вздохнул.

– Хотя большее здесь и не светит. Я тут вторую неделю. Те, кто дольше, говорили, что еще ни один штрафник отсюда не переводился в строевые части. Даже в пятисотые батальоны[5]. Ты понимаешь?..

Для Отто известие, что их охраняют бывшие штрафники, стало неожиданностью.

– Так они же…

– Известное дело: хочешь выжить – убей другого… Как тут иначе докажешь старание.

Марк покачал головой:

– Честное слово, конвоиры из назначенных так никогда не звереют, как эти, «искупившие». А командованию невыгодно тратить испытанных солдат из строевых частей на «штрафников», вот они и придумали такую форму поощрения.

Вдруг конвоиры словно всполошились. Засуетились, а Фридрих, в роли главного, рявкнул на весь строй: «Смирно!».

К ним быстрым шагом приближался сухопарый офицер с желчным лицом. На нем была форма полковника. Следом, старясь не отстать, но все равно не поспевая, двигалась группа в офицерских мундирах. Среди них выделялся высоким ростом и капитан Шваб. Чуть поодаль, позади всех, грузно ступал толстяк в форме гауптфельдфебеля.

Полковник остановился прямо против строя и по-хозяйски расставил ноги, заведя руки за спину.

– Солдаты!..

Пауза тяжелой свинцовой плитой повисла над штрафниками.

– Да, да, я не оговорился… Солдаты! Для вас еще есть шанс вспомнить об этом великом звании – воплощении самых заветных чаяний каждого достойного сына нашей Герамнии.

Еще одна пауза. Желчное лицо полковника поворачивается, словно шаровое гнездо танкового пулемета. Его ядовитый взгляд буравил всех, одного за другим, будто стремился проникнуть в нутро каждого арестанта.

– Здесь, под Сталинградом, решается судьба мира и великого тысячелетнего рейха! Здесь решается и ваша судьба!

На последних словах он сделал особое ударение. Отто уже успел заметить, что все начальствующие чины и в зенитной «учебке», и в армии, и в штрафных подразделениях отличались отменным красноречием и такой же говорливостью. И ораторствовали они, будто читали один и тот же текст, написанный и подсунутый им чьей-то рукой. Как будто непрерывно работал радиорепродуктор.

X

После речи полковника командование приняли командиры рот. Капитан Шваб был явно не в настроении. Видимо, тоже устал с дороги. А тут вместо отдыха проводи на плацу занятия по строевой подготовке. Дождавшись, пока полковник удалится в свою бревенчатую резиденцию, ротный тут же перепоручил ведение занятий своему подручному. А Фридрих рад стараться. Удары прикладами и коваными сапогами градом посыпались на марширующих арестантов.

– Сегодня точно не досчитаемся кого-то… – успел прошептать Марк. Вдруг огненная вспышка, сопровождаемая оглушительным взрывом, взметнулась вверх. Взорвалось возле сторожевой вышки, той, что возвышалась у ворот. Пламя тут же охватило деревянный каркас и будку, где находился караульный и пулемет «МГ» на станине. С раздирающим нервы криком охранник перевалился через перила полыхающей смотровой площадки и горящим мешком упал вниз. Звуки беспорядочной стрельбы нахлынули из-за периметра территории подразделения. Казалось, палят со всех сторон. Еще один взрыв, словно спички, поломал опоры соседней вышки, и она вместе с конвойными-автоматчиками опрокинулась на плац. В суматошную какофонию выстрелов добавились вопли раздавленных.

Арестанты и конвоиры из вооруженного взвода в панике метались по плацу. Охранники наугад с вышек палили в темноту из винтовок и автоматов. Отчетливо слышался глухой стук двух пулеметов «МГ», оставшихся в наличии. Отто не раз приходилось вести на своей зенитной установке ночные дуэли с русскими летчиками. По светящимся пунктирам он сразу сообразил, что неприятель нападает не со всех сторон. Действуют слаженно, четырьмя группами, с четырех сторон огороженного пространства подразделения. В первую очередь стремятся ликвидировать огневые точки на вышках.

Еще один взрыв, не такой силы, как первые два, разметал пулеметное гнездо на вышке, стоящей вплотную к лесу. Скорее всего, удачный бросок гранаты.

Безоружные арестанты, пригнув головы, пытались найти хоть какое-нибудь укрытие. Но на открытом пространстве подразделения сделать это было сложно. Одна за другой загорелись палатки арестантских рот. Черные тени и силуэты мелькали на фоне разгорающегося пожара. Офицеры и часть солдат из вооруженного взвода прижались к деревянному зданию штаба. Они залегли по кругу, пытаясь организовать какое-то подобие обороны. Сквозь нарастающий грохот выстрелов доносились крики команд, раздаваемых офицерами. Среди них выделялся истеричный голос капитана Шваба.

XI

Отто, Марк и еще несколько арестантов из их роты укрылись за бидонами, выстроенными возле грузового полугусеничного «Даймлера» с походной кухней, и оказались отрезанными от основой группы арестантов.

В это время еще огрызавшиеся очередями вышки заполыхали в ночи яркими факелами. Все внимание нападавших сосредоточилось на державших оборону вокруг здания штаба. Окруженные, видимо, понимали, что попали в ловушку, но мысль, что враг со всех сторон, делала их отчаяннее. Наконец враг обрел видимые формы. В проемы, образовавшиеся с трех сторон периметра забора после взрывов гранат, просочились черные фигуры нападавших. Они действовали умело, перебежками добирались до безопасных укрытий, постепенно окружая основной очаг обороны.

Бой становился все ожесточеннее.

– Нам нужно оружие… – процедил Отто.

На территории плаца лежали тела убитых и раненых. Большинство из них были арестанты. Но возле некоторых лежали винтовки и «шмайсеры». Но добраться до них не представлялось возможным. В их сторону укрытый гусеничными траком грузовика подползал один из конвойных. В полумгле, освещенной заревом горящих палаток, рассмотреть солдата можно было с трудом. Ясно было одно – он из охраны, так как полз он со стороны валяющихся в пыли трупов. В бликах пламени тускло блестел вытянутый корпус «шмайсера», который он тянул за ремень.

На всякий случай решили подстраховаться. С трофейным «шмайсером» могли вполне ходить и русские. Как только он приблизился к колесу грузовика, Марк и Отто повалили его, прижав спиной к земле. Марк не сдержался, матерно выругавшись. Это был Фридрих.

Он нервно засмеялся и затараторил скороговоркой, быстро-быстро, о том, что надо обороняться. Он все время добавлял слово «товарищи», словно видел в этом «комраде» спасительную соломинку. Марк с Отто продолжали прижимать конвоира к земле.

– Это Фридрих… – как-то странно, опять матерно выругавшись, прохрипел Марк двоим арестантам. Отто видел, как изменились лица всех троих. Они с невидящими глазами оттолкнули Отто и накинулись на конвоира. Точно испугались, что кто-то может отнять у них миг исполнения самого заветного, казавшегося несбыточным, желания – скорой на руку, но кровавой мести.

Отто понял, что этим троим лучше сейчас не мешать. Он отполз на шаг и прижался спиной к холодной стенке бидона, слыша, как в грохоте боя хрипит и бьется о землю тело Фридриха. Тот сразу понял, что его ждет. Со звериным остервенением он вдруг завертелся, судорожно закрутился на месте, точно сквозь него пропускали электрический ток. Но руки и тела арестантов, изможденные, обессиленные побоями и голодом, присосались к нему, точно камни, налившись нечеловеческой, животной силой мести. Один держал его за руки, коленом со всей мочи, на какую был способен, вдавливал ему пах и живот, второй стиснул хрипящее горло. Марк, вырвав из руки агонизирующего автомат, бил тяжелым цевьем по лицу, по глазам, по губам, по носу.

Голова Фридриха превращалась в кровавое месиво. Она еще дергалась, хрипя и агонизируя, словно пыталась увернуться от ударов. Все трое делали свое дело молча. Руки Марка методично и резко опускали автомат на лицо охранника, и стук постепенно становился все более хлюпающим. Он прекратился только тогда, когда тело Фридриха перестало шевелиться.

Двое других арестантов все наваливались на убитого, вдавливая в землю его шею и руки.

– Все, все… – просипел Марк, обессиленно отвалившись на спину. Худющая его грудь тяжело вздымалась и опадала, беспомощно пытаясь набрать воздуха.

– Все… он… мертв – повторил Марк.

Он все никак не мог отдышаться. Но те двое точно не верили, что уже «все», точно хотели еще хоть чуть-чуть продлить минуты мести.

XII

Марк кое-как вытер автомат о китель убитого:

– Вот, Отто, ты хотел автомат…

Он протянул Отто оружие. Рукоятка и цевье были еще теплыми от крови конвойного.

– А я возьму сапоги…

Отто передернул затвор и выглянул из укрытия. Черные тени все плотнее обступали обороняющихся. Оставшиеся в живых укрылись в доме и палили из выбитых окон и дверного проема.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – произнес Марк. – Я думаю, что нам не стоит ввязываться в этот бой. У меня нет ни малейшего желания вступаться за такую скотину, как капитан Шваб. Или наш дубовый садист-полковник…

Двое остальных арестантов согласно закивали головами.

– Я не об этой лагерной сволочи… – отрезал Отто. – Нам надо решать сейчас, как быть дальше…

– К русским в плен я не пойду… – угрюмо добавил один из арестантов.

– Надо попытаться вырваться… – произнес Отто. – Ты говорил, что неподалеку стрелковый полк?..

Он обращался к Марку.

– Да, – ответил тот. – В нескольких километрах, за лесом… Только… кто их знает… Может, там русские. Может, они прорвали фронт? А если даже и наши… Чтобы потом опять отправили в полевую штрафную роту? Опять побои и голод? Чем раньше сдадимся, тем лучше…

– Если придем с оружием, есть шанс, – не согласился Отто. – И на крупный прорыв русских не похоже… Вряд ли это регулярные части… – шептал Отто, кивая головой в сторону стреляющих. – Они бы так не возились. Скорее всего, небольшая разведгруппа. Просто качественно спланировали операцию…

– Да, похоже, что так… – кивнул Марк, но как-то странно глянул на Отто.

XIII

Вдруг новый звук, лязгающий и низкий, добавился в трескучую канонаду боя. Здесь он был настолько неожиданным, что Отто не сразу осознал то, что сразу угадал шестым чувством. Лязг гусениц и рокот мотора… Танк! Машина ворвалась на территорию, проломив забор и на ходу круша постройки и технику, подминая трупы, лежащие на плацу.

Не доезжая нескольких десятков метров до здания штаба, он остановился. Башня развернулась в сторону бревенчатого строения. Отто, как и другие арестанты, ошарашенный появлением русского танка, в немом остолбенении ожидал, что вот-вот выстрелит пушка. Но, видимо, экипаж решил, что тратить снаряд на такое хлипкое строение не стоит.

Одна за другой в бревна вонзились несколько очередей, выпущенных из танкового крупнокалиберного пулемета. Светящиеся нити, выплюнутые из бойницы танка, методично и плавно налипали на бревенчатые стены здания, проникали внутрь, хлестали по крыше. Здание все плотнее окутывалось огнем. Наверное, в пулеметных дисках русского пулеметчика кроме трассирующих было немало зажигательных патронов.

Густой дым повалил из окон, и тут же следом наружу вырвались языки огня. Обгоревшие солдаты и офицеры выскакивали из здания, и их тут же укладывали на землю пули, пущенные танкистами и другими нападающими. Видимо, взятие пленных не входило в планы русских.

Вот наружу выскочил, объятый пламенем, точно факел, и заметался, словно бы искал спасения. Спрятавшиеся за походной кухней узнали капитана Шваба. По голосу. Он визжал и неистово кричал. Обуглившаяся кожа падала лоскутами с его лица и рук. Русские не стреляли. Видимо, посчитали, что не стоит тратить на него патроны, если он и так сейчас подохнет. Шваб, не переставая визжать, упал на землю и принялся кататься по ней, инстинктивно пытаясь сбить пламя. Но оно только сильнее разгоралось. Может быть, на него опрокинулась керосиновая лампа или выплеснулась взорвавшаяся канистра.

– Принял очищение огнем… – прошептал Марк, словно загипнотизированный, как и другие, этим «аутодафе».

– Надо уходить, – первым очнувшись от огненной пляски ротного, прошептал Отто. – Нас тут все равно найдут. Наверняка начнут прочесывать территорию…

Двое других арестантов наотрез отказались уходит. Они говорили, что надо переждать здесь, что русские, скорее всего, уйдут, не особо осматриваясь.

– Нас слишком много… – скороговоркой убеждал один. – Нас так перестреляют…

Волна ярости, накатившая на них во время расправы над Фридрихом, схлынула, сменившись животным испугом. Страх проступал на их бледно-серых лицах даже в темноте.

– Ты, Марк?.. – решительно спросил Отто, указывая «шмайсером» на чернеющую в заборе дыру. Место скрадывалось почти непроглядной темнотой и лучше всего подходило для попытки.

Марк колебался. Но он понимал, что Отто без него не найдет дороги к стрелковому полку. Он понимал, что это понимал и Отто, и уже жалел, что отдал ему автомат Фридриха. Это сожаление, грозившее перерасти в ненависть, сквозило в его блестящем взгляде.

– Пора… – отрывисто бросил Марк и, не дожидаясь Отто, крадучись, как кошка, пополз к проему. Видимо, он уже принял для себя решение. Отто отправился следом, оставив за спиной двоих полуживых от страха и голода арестантов и мертвого истязателя.

XIV

Удача сопутствовала в эту ночь двум арестантам особого полевого подразделения вермахта. Бой там, за их спинами, затихал, выстрелы становились все реже и отчетливее. Наступила та минута, когда победитель, еще не остыв, как и его оружие, от пальбы, подсознательно чувствует, что ему повезло. Смерть, ходившая только что вот тут, рядом, нагло заглядывавшая в глаза, выбрала других: кого-то из товарищей, всех тех, против кого велся бой, – врагов. Других, а не его – единственного, победителя. И тогда глубоко внутри прорастала та самая минута. Она сменяла бесконечно тягучее, особое, ни с чем не сравнимое по долготе и количеству умещающихся в него событий, время боя. Эту минуту можно просто назвать минутой покоя, но любые определения ее будут неточны, потому что она не похожа ни на какие другие минуты. Возможно, это была минута безвременья, когда тело находит и будто бы заново узнает в себе душу. Ту самую, которая в течение всего боя пребывала внутри, как наглухо запакованная бандероль, в любой миг готовая к отправке. И тогда у выживших притупляется внимание и интерес к внешним событиям.

Эта минута воцарилась над территорией подразделения, захваченной русскими, именно она и дала двум арестантам незамеченными проскользнуть сквозь дыру в заборе, проделанную русской гранатой, и без следа раствориться в непроглядной темноте ночного леса.

XV

Он еле поспевал за Марком, цеплялся за коряги и корни, царапал руки и лицо о ветви деревьев.

– Чертовы сапоги… Велики мне, – бросал на ходу Марк. Отто только и видел, как в иссиня-зеленой лесной тишине странно блеснут его глаза, а Марк уже отрывается вперед, и Отто снова не может за ним угнаться. Отто уловил этот взгляд Марка еще во время боя на территории. Марк смотрел на автомат так, словно… Так смотрят на владельца бесценной драгоценности, желая завладеть ею во что бы то ни стало. Даже с помощью убийства. Отто еще во время боя понял по лицу Марка, что тот принял решение. Он уже составил свой план, и единственным, кто мог помешать ему воплотить его в жизнь, был Отто, которому он в горячке борьбы по глупости дал автомат.

Стрельба позади совсем стихла. Вряд ли кому-то из штрафников и поставленных надзирать за ними истязателей удалось выжить этой ночью.

– Надо выбраться к дороге. Она должна быть правее… – шепотом говорил, приостановившись, Марк. Он словно прислушивался. Они вполне могли наскочить на русских разведчиков.

Кто знает, насколько большой была группа нападавших…

– Тебе неудобно… – вдруг произнес Марк и ухватился рукой за ствол автомата. – Давай его мне…

– Убери руку… – глухо произнес Отто и попытался вырвать дуло из ладони Марка. Он вцепился в оружие намертво. Краем глаза Отто пытался различить в темноте, что делает вторая, свободная рука. Вполне возможно, что у Марка мог быть нож.

– Мы не пойдем в стрелковый полк… – вдруг еще глуше сказал Марк. В его голосе звучала явная угроза.

XVI

Отто был готов к этому. Рука с чем-то, сверкнувшим бледным отсветом, стремительно пронеслась по воздуху. Как раз там, где долю секунды назад была шея Отто. Он успел нырнуть вниз и, используя инерцию завалившегося вперед тела Марка, перебросил его через себя. Тот плашмя, в полный рост, стукнулся о землю, но трава и мох приглушили силу удара. Отто, упреждая движение готового снова кинуться на него Марка, придавил его к земле, нажимая обеими руками на ствол автомата. Под холодным цевьем клокотал придавленный к позвонкам кадык. Руку с заточкой Отто удачно придавил коленом к земле. Вторая, свободная, длиннющая рука Марка вдруг выпросталась и схватила Отто за подбородок. Он давил изо всех сил, и Отто почувствовал, что его давление на автомат ослабевает. Он вдруг снял левую руку с рукоятки автомата, одновременно что было сил надавив на кисть руки, сжимавшей нож. Раздался отчетливый хруст кости. Марк вскрикнул. В тот же миг Отто выхватил у него из разжатой ладони заточенный, продолговатый и тонкий кусок железа. Лезвие трудно, но плавно вошло в грудь в области сердца. Тело Марка даже не дернулось. Только голова его откинулась назад, глухо стукнувшись затылком о древесный корень, и шея напряглась, вспучив толстые жилы. Но тут же напряжение шейных мышц опало, точно разом вышел из тела дух, оставив в лесной чаще никому не нужный труп мертвого штрафника.

Глава 6. Искупивший кровью

I

Аникин попал в последнюю партию раненых, которую вывезли из-под Перестряжа. Он так и не узнал, кто вынес его с поля боя. Очнулся Андрей уже в телеге санитарного обоза. Несмолкаемый гул канонады гремел там, откуда они направлялись. Он пытался окликнуть кого-то из своих. Но чей-то голос с другой подводы ответил:

– Нет больше твоих штрафников. Роту вместе с командиром танки немецкие заутюжили. – Помолчав, неизвестный знаток боевых сводок добавил: – Но говорят, вели себя геройски. Целую тучу фашистов на себя стянули. Даже тяжелой артиллерией их пытались выкурить.

В дивизионном походном лазарете рану Андрея оценили как серьезную. Врач, на осунувшемся лице которого читалось хроническое недосыпание, хотел отрезать руку по плечо.

– Кость задета… – сказал врач. – Нагноение началось. Похоже, что осколки…

Аникин чуть не вывернул доктору руку. Он схватил его здоровой рукой за кисть и сдавил словно тисками.

– Руку резать не дам! – угрюмо проговорил он.

– Убери… Мне еще пациентов лечить… – с властным безразличием смертельно усталого человека произнес врач.

Рука Аникина послушно разжала свою железную хватку.

– Молись на свою удачу, – добавил доктор. – Если бы ты, один такой везунчик, из штрафников не вынырнул, не послушал бы тебя. А тут, глядишь, и повезет. Но я за твою жизнь теперь не отвечаю. Начнется гангрена – сам виноват…

Доктор приказал медсестре очистить рану.

– Спасибо, доктор… – выдохнул мокрый от пота Аникин.

– Спасибо… – со злостью ответил врач. – Ну, смотри… Если хоть пикнешь…

Аникин отказался от обезболивающего. Решил, что под наркозом ему руку все-таки оттяпают. Пока испуганная медсестра промывала и чистила рану, Андрей не издал ни звука. Он один знал, чего ему это стоило. Испарина размером с горох выступала на лице и градом катилась по глазам и щекам. Словно фугас вонзился ему в плечо и горел, окатывая волнами нестерпимой, одуряющей боли. Его мутило. Андрей закусил нижнюю губу и чувствовал, как солоноватый привкус крови наполняет рот. Больше всего он боялся, что потеряет сознание.

Но он вытерпел. Аникин осознавал, что во многом так получилось благодаря медсестре. Молоденькая, ослепительно симпатичная в белом халатике и аккуратной, белой, назад завязанной косыночке, во время процедуры она испуганно бледнела лицом. Но руки ее свою работу знали. Уверенные, точные прикосновения ее нежных, но надежных рук словно гасили, приглушали огненное жжение в ране.

То и дело ее теплая, уверенная рука подносила к лицу Андрея кусочек бинта и быстро-быстро обмакивала на нем капли пота. И с каждым таким прикосновением Аникин чувствовал, что дурнота отступает и ему становится лучше.

Заснул Аникин только в кузове полуторки, куда погрузили партию тяжелых и раненых средней степени тяжести для отправки в госпиталь корпуса. В дороге водитель еле растормошил его, укрывшегося от дождя краем какого-то брезентового полотнища. Ворох такой материи служил для раненых подстилкой. Водителю он понадобился, чтобы попытаться подстелить брезент под колесо, по самую ось увязнувшее в раскисшей колее.

Грузовик вытащили только с помощью взвода минометчиков, дрейфовавших в своем грузовике по непролазной грязи на прицепе у «тридцатьчетверки».

II

– Эх, устроились… – с завистью провожал водитель удаляющийся танковый буксир с минометчиками. Мысль о том, сколько еще раз придется выбираться из болота, в которое превратилась дорога, наверняка наводила на водителя тоску. Он устроил перекур прямо возле заднего борта грузовика, угостив махоркой и лежащего под брезентом на боку Андрея.

Он тоже подтвердил информацию о разгроме штрафной роты. Шепотом сообщил Аникину, что несколько наших батальонов попали в окружение. Вся дивизия могла угодить в немецкий капкан, если бы не действия штрафников. «Все “шурики” полегли… Никто не выжил», – со знанием дела подытожил он, добавив, что погибли они под гусеницами немецких танков.

Аникин молчал. Его порядочно растрясло в этой распутице, и рана снова начала сильно болеть. Скорее всего, у него начинается жар, думал Андрей. Под брезентом становилось зябко. Но все равно это лучше, чем мокнуть под открытым небом. Андрей силился и не мог вспомнить, когда это во сне он успел так укутаться.

– Везунчик… – сплюнув в дорожное месиво, констатировал водитель.

– В смысле? – переспросил Андрей.

– В смысле… – ехидно передразнил водитель, жадно делая последние затяжки так, что огонек самокрутки тлел уже в самих пальцах.

– Мало того, что один из роты остался… Так еще и бабы к нему липнут…

– Че ты городишь?.. – непонимающе спросил Андрей. Разговор все больше утомлял его. Больно было даже чуть-чуть пошевелиться. Озноб начинал пробирать Андрея все сильнее. Но хозяин баранки, видать, был любитель поговорить по душам.

– Слышь… городишь… – не унимался он. – Лерка за ним всю дорогу ухаживает. На каждой остановке подбежит, брезентик подоткнет, поправит. Устроился, понимаешь, кум королю. – Водитель говорил так, что непонятно было, шутит он или всерьез завидует.

– Какая Лерка? – отозвался вопросом Андрей. Ему становилось совсем утомительно говорить. И еще этот шоферюга привязался…

– Какая… медсестра твоя. Лера… – с явной досадой сказал водитель.

– Так она с нами едет? – оживился Андрей, тут же забыв про озноб и адскую боль в плече.

– Ага, подскочил-то как сразу… – ехидно заметил водила, обнажив щербатый рот. – Знамо дело, с нами… В кабине вон сидит, коленками своими сверкает. В корпус ее отправили… Говорят, какой-то шишке штабной в корпусе шибко она приглянулась. Хе-хе… А еще недотрогу корчит из себя… Ничего, дорога длинная… Хе-хе…

Ядовитая ухмылочка еще сильнее обнажила торчащие среди зияющих щербин гнилые зубы. Здоровая рука Андрея молниеносно выпросталась из-под брезента. Ухватив щербатого за грудки, Аникин резко и что есть силы дернул к себе, так что тот солнечным сплетением налетел на кузов.

– Слышь ты, гад… – злым хрипом вышептывал Аникин прямо в щербатую физиономию. – Хоть пальцем тронь ее. До больнички не доживешь…

Андрей не реагировал на рвущую, пронизывающую все тело боль. Вернее, реагировал, но по-своему. Рука его все сильнее закручивала ворот у шеи шофера. Тот, растерянный и оглушенный ударом о борт, беспомощно сучил руками.

– А я что… Я не… буду… Пусти… – выплевывал щербатый слова побагровевшими губами.

– Что? Я не расслышал… – не отпускал хватку Аникин.

– Не трону… Пусти… пусти… – готовым заверещать голосом запросил щербатый.

– То-то же…

Аникин отпустил резко, с толчком, так что водитель еле устоял на ногах, чуть не плюхнувшись пятой точкой прямо в дорожную жижу. По инерции, стараясь отдышаться, перхая и кашляя, он отошел на несколько шагов назад.

– Ты че, сдурел? – наконец произнес он. Тут же оправился, словно ничего и не бывало.

– Зэк недобитый… – оттуда, на расстоянии, злобно произнес он, пытаясь хоть как-то реабилитироваться в собственных глазах. Но ехидства и уверенности в его голосе заметно поубавилось.

– Правильно вас, отмороженных, давили… – продолжал он.

Аникину это тявканье было как стук дождя о брезент.

– Давай, топай за баранку… – беззлобно, но твердо ответил он. – И помни про наш уговор…

III

Слова доктора из полевого лазарета оказались пророческими. Аникину сделали одну за другой три операции, и теперь, как заверил хирург – начальник госпиталя Лемешев, рука будет работать как здоровая.

– Как скажет полковник, так и будет, – заверяли Андрея товарищи по палате. Они повышали подполковника Лемешева в звании, не только следуя неписаному армейскому правилу. Начальника госпиталя здесь заслуженно уважали. В переполненной хирургии все стремились попасть на операцию к нему. Хотя на военного он был совсем не похож, напоминая Андрею скорее школьного учителя. За глаза обитатели битком населенной палаты прозвали его профессором. Прозвище ему подходило совершенно. Седовласый, интеллигентный, в очках, с неизменными «нуте-с» и «батенька» в разговоре. Если бы не офицерская форма, выглядывавшая из-под накрахмаленного, до рези в глазах сияющего белизной халата.

Сосед справа, сержант Заруба, с утра до ночи твердил, что его отправили не к тому доктору.

На днях ему сделали операцию. Сержанту ампутировали обе ноги до бедер. Когда он пришел в себя и обнаружил отсутствие ног, то стал словно одержимый.

– Мои ноги… Куда вы дели мои ноги! Пусть они вернут. Принесите их сюда!.. – кричал он, бешено мечась по койке. Тело его опрокинулось на пол, и сержант забился на полу, попытался ползти, беспомощно хватаясь руками и отталкиваясь обрубками. Кровавые размотавшиеся бинты тянулись за ним, оставляя мокрые багровые следы.

Зарубу скрутили силами нескольких ходячих.

Он затих только после укола, который приказал сделать Лемешев. Но и потом еще несколько дней молодое тело сержанта, мощное тело атлета, в одночасье ставшее обрубком, ни под каким предлогом не желало примиряться со своей участью. Всех входящих в палату: и медперсонал, и гостей из других палат – Заруба сразу тут же начинал просить, чтобы позвали профессора.

Когда подполковник появлялся в палате во время обхода, сержант умолял об одном и том же: чтобы доктор обратно пришил его ноги. Он просил жалобно, хныча навзрыд, как пятилетний ребенок, и вся палата отворачивалась. Наблюдать эту картину было невыносимо.

Немного успокаивался сосед только тогда, когда на дежурство заступала Лера. «Лерочка» – так ее звали все в палате. Несмотря на то что прибыла она в госпиталь недавно, вместе с Аникиным, Лера успела стать всеобщей любимицей. Пациенты ее появление встречали неизменными радостными улыбками. Действительно, своим присутствием она словно озаряла обшарпанные стены бывшей школы, приспособленной под госпиталь.

– Здравствуйте… – входя, неизменно произносила она. И голос ее звучал прелестно и нежно, как воркование голубки. А Андрей готов был драться со всеми сразу и с каждым в отдельности, потому что ему казалось, что здоровается Лера только с ним. И уж точно не с этим олухом Левкиным, которому лишь бы зубоскалить и сыпать дешевыми комплиментами.

– Лерочка пришла, наше солнышко… – растекался в сладчайшей улыбке Левкин. – Вы сегодня чудесно выглядите, Лерочка…

– Спасибо, Левкин… – несколько смущенно отвечала Лера.

«Чего она смущается? Нечего даже смотреть в сторону этого хлыща…» – стискивая зубы, думал Андрей.

– Зовите меня Александр, Лерочка, а лучше Шура… – не унимался Левкин.

– Не забудьте, Александр, что вам перед обедом на перевязку, – умиротворенно добавляла Лера, разнося к кровати каждого положенные порошки.

– Что вы, Лерочка, – соловьем пел Левкин. – Когда я вас вижу, никакие перевязки мне уже не нужны…

Вот он уже вскочил и встал на пути Леры этаким заигрывающим альфонсом.

IV

– Послушай… Шу-ра… – с растяжкой, на всю палату проговорил Андрей. – Во-первых, не «Лерочка», а Валерия Дмитриевна… А во-вторых, сядь и усохни… А то перевязка твоя значительно усложнится…

– Это у кого там прорезался голосок?.. – повернувшись гоголем, нагло ответил в сторону Андрея Левкин. – Смотрите, как штрафнички пошли на поправку!.. Торопятся опять в штрафную загреметь?..

В палате никто не знал, что Андрей прибыл в госпиталь из штрафной роты. Откуда этот Левкин проведал? Известно откуда…

– Левкин, сядьте, пожалуйста, на свое место… – тихо, но твердо произнесла Лера.

Вся палата неожиданно поддержала Андрея. Каждому хотелось урвать свою крупицу общения с Лерочкой, а этот смазливый хлыщ Левкин, втершийся в санитарную команду, хотел пошловатыми ужимками перевести все внимание на себя. Сразу несколько серьезных голосов раздались с коек.

– Сказано тебе, сядь и усохни…

– И чтоб по имени-отчеству называл Валерию Дмитриевну. Понял, подстилка начхозная?.. – добавил суровый сибиряк, Иван Иванович Кержаков. Он лежал со множественными осколочными ранениями груди и лица. Правый глаз перевязан.

– Ну ты, Кутузов… – Левкин не договорил и выскочил вон из палаты.

Лера покраснела и молча продолжила раздачу лекарств.

– Зря ты с ним связался, Иваныч… – проговорил кто-то. – К лейтенанту побег плакаться. Напакостить он горазд. Зря, что ли, с Катькой шашни крутит…

– А мне до фени их пакости, – отрезал Кержаков. – Мне фашист уже так напакостил, что гори огнем…

Сибиряк очень боялся, что останется без глаза. «Как мне в тайге без него? – то и дело ворчал он. – Он же у меня прицельный. Как я зверя бить буду?»

В разговор включались все новые участники. Каждому хотелось показать себя заступником Леры.

– Эй, народ, совесть имейте. Сестричка в палате, а вы устроили тут…

– Зря вы так, Иван Иванович… – с досадой, но тем же ласкающим слух тоном произнесла Лера. – Глаз ваш обязательно заживет. Еще лучше будете видеть. Вот и доктор Лемешев сказал…

– Что сказал? – настороженно спросил Иваныч.

– Так и сказал: глаз ваш будет жить.

– Ну, дай бог… дай бог… – потеплевшим тоном выдохнул сибиряк.

V

А Левкин тем временем вернулся. Как ни в чем не бывало прошествовал себе на койко-место и разлегся. Нога на ногу, в новой больничной пижаме. Где-то ж раздобыл себе, гад, новую. И носит ее, гад, как-то по-пижонски. Известно, где раздобыл…

Все были наслышаны, что Левкин ухлестывает за лейтенантом Изворской, начхозом госпиталя. Звали ее Екатерина Игоревна, но среди пациентов нарекалась она не иначе как Катька, с недвусмысленным намеком на великую императрицу.

Дородная баба, лет за сорок, еще свежая на вид, с повадками самовластной помещицы. По госпитальным коридорам и примыкающей территории она двигалась, как хищная самка. Покачиваясь, несла свои пышные формы, внимательно вглядываясь в каждого встреченного.

Сшитая под заказ гимнастерка трещала под тяжестью двух переспелых грудей шестого размера. Тот же эффект создавала зеленая юбка, обтягивающая, как барабан, крутые полные бедра, налитые женской зрелостью и опытом непрерывных любовных утех. Плотоядные глаза болотного цвета смотрели на мужчин так, словно ощупывали. О ее ненасытном женском нутре в палатах ходили легенды.

Злые языки даже рассказывали, что путь в санитарную команду проходил исключительно и непременно через постель начхоза. Те, кому удавалось довести лейтенанта Изворскую до любовной испарины, попадали в команду, получая возможность отодвинуть отправку на фронт на неопределенное время. На сколько? Этим вопросом ведала исключительно Изворская. Прежде всего передовая ждала неумелых в науке управления могучими Катькиными ляжками. Наоборот, выказавших в данном вопросе ретивость начхоз задерживала в санитарной команде, изредка давая им раздвинуть свои тяжелые колени. Что-то на манер мужского гарема. Самые же неутомимые попадали в разряд любимчиков лейтенантши-султанши. И наглели соответственно, по мере возрастания степени доступа к монаршему телу. Постоянно ошивались на кухне, жрали за троих, и не помышляя о фронте.

Вела себя Катька в госпитале полновластной хозяйкой, и даже подполковник Лемешев старался не конфликтовать с лейтенантом хозслужбы. Рассказывали, что в конюшне ее жеребцов значились важные чины из штаба корпуса. К тому же помимо амурных она лихо крутила и иные делишки, по-крупному распоряжаясь «налево» медикаментами и главной ценностью фронта – спиртом. Умела бабища крутить торсом, во все тяжкие пользуя народную мудрость: «Кому – война, а кому – мать родна».

VI

На эти и многие другие детали «прифронтовой» жизни Андрей старался не обращать внимания. Вообще, многое здесь, в ближнем тылу, резало ему глаза, казалось неправильным и несправедливым.

Ясно почувствовал Аникин, что за те почти полгода, что поварился на передовой, напрочь отвык он от мелкопакостной плесени, буйно цветущей на гражданке. На то она и линия фронта, что выпрямляла даже самые изломанные судьбы, выковывала стойкие характеры из самых распоследних слюнтяев, на всю оставшуюся жизнь прививала простые, но извечные понятия товарищества и справедливости. Немало таких примеров своими глазами повидал Андрей и в части, и в особенности в штрафной роте.

Как-то, размышляя после очередной, сделанной Лерой перевязки – самых счастливых минут в теперешней жизни Аникина, – он поймал себя на мысли, что ведь, действительно, за прошедшие почти полгода он окопы практически не покидал. Даже к так называемому прифронтовому, первому эшелону тыла не подбирался ближе харьковского лагеря НКВД. По военным меркам полгода на передовой – целая вечность, прорва времени. Достаточно, чтобы привыкнуть к простой окопной истине: говори то, что думаешь, а если сказал, сделай. И отвечать за содеянное по всей строгости военного времени. Несмотря на жесткое, порой жестокое обращение с нарушителями «особистов» и в пересыльных пунктах, и в лагере, «ежовые» порядки в штрафной роте, мало встречал Андрей тех, кто плакался на несправедливость. Война идет, вся страна не на жизнь, а на смерть борется с фашистской гадиной, так что не до личных соплей…

В штрафную роту порой гремели из боевых частей за мелкие провинности. Вызвался солдат в ближайшее село за жратвой для отделения или насчет сердечных дел сговорился, нарвался на «особистов», или патруль, или заградотряд и… все, пиши пропало, минимум на три месяца – в штрафники, искупать свой грех перед Родиной.

А здесь – целые толпы дармоедов, откровенно и нагло «косящих» от передовой, лихо примазавшихся к теплому месту с бронью и отсрочкой от фронта. И ведь даже не скрываются. Некоторые умники еще и награды нацепят, как значков «Ворошиловский стрелок» или «Член ОСОАВИАХИМа». И ходят, щеголяют, девкам хвосты накручивают.

VII

Такой же тихий дым коромыслом творился и при госпитале, в окружении лейтенантши Катьки. Начальник – человек новый, попробовал было с наскока решить проблему. Ликвидировать паразитирующий нарыв на теле лечебного учреждения. Однако его вызвали в штаб корпуса и недвусмысленно объяснили свободу маневра: мол, от сих до сих. Приказали лечить раненых и не создавать на свою голову лишние заботы.

Об этом в мельчайших подробностях Андрею поведал Тереха, он же Поликарп Терентьев, ефрейтор саперного батальона, знаток всех свежайших новостей и закулисных госпитальных интриг. На лечение он поступил с огнестрельным ранением живота. Как шутил сам Тереха, саперу словить пулю редко удается, чаще мина или снаряд ноги-руки поотрывает. А поскольку его случай – уникальный, им и занимается лично подполковник Лемешев.

– Вот как Аникин у нас – один из роты выжил. Так ему почет и уважение. И светила медицины над плечом его корпят, и самые красивые медсестры вокруг него кружатся… – звонил на всю палату Тереха. Он деликатно не упоминал, из какой роты прибыл Аникин. Но как выяснил Андрей, в палате о его штрафном прошлом все всё прекрасно знали. Армейский беспроводной телефон… Тереха признался, что водила госпитальный об этом растрезвонил. К удивлению Андрея, это нисколько не уронило его авторитет в глазах товарищей. Наоборот, то, что он попал в штрафную из строевой части, а не из зоны, и то, что своим ранением искупил грехи перед Родиной, негласно превращало его в героя палаты. Во многих наслушавшихся страстей и ужасов про штрафников пример Андрея вселял надежду. «Мало ли, куда нелегкая вывезет… – думали солдаты в своих затаенных думках. – На то она и война… Ведь не зря же стали говорить на фронте, переиначивая старую русскую мудрость: от пули и от штрафной – не зарекайся…»

VIII

Тереха нынче был в ударе. Доктор разрешил ему понемногу начать ходить, и перед Терентьевым открывались необозримые горизонты воплощения в реальность множества планов, продуманных и передуманных, как он сам выражался, «в нелегкую пору Прометея, к койке прикованного». Главным образом планы его распространялись на противоположный пол.

– Ух!.. – хорохорился он. – Держитесь, девки!.. Вы у меня искры высекать будете!..

Товарищи по палате шутили:

– Слышь, Прометей… И как это она – пуля – тебя, такого маленького, разглядела?

– Так она ж шальная была, – не отступал под натиском острот сапер. – А все шальные женского роду страсть как до меня охочи.

Росточка он, действительно, невысокого. Зато уж тараторка работала без сбоев.

– Тебе, Тереха, не в саперах, а в связи надо было служить. Все сплетни сами к тебе стекаются. И где ты их вынюхиваешь?

– То-то и оно, – с важным видом отшучивался Терентьев. – Главное – нюх! А это дело для сапера поважнее будет, чем для связиста…

– Да ладно «связисты», – подначивал Кержаков. В минуты веселья он был остер на язык. – Тереха у нас в Левитаны метит. В палате уже и репродуктор не нужен. Проси Терентьева, он тебе заместо радио все последние новости озвучит…

– А может, ты, Поликарп, еще выше метишь?

– Да куда уж выше-то, – по-актерски разводил руками Терентьев. – Левитан-то он вон где… Куда ни зайди, а он – на две головы выше…

Под дружный хохот всех, кто способен был в палате смеяться без последствий, он ткнул пальцем в черную тарелку радиорепродуктора, висевшую над дверным проемом входа в палату.

– Да ты от конкретики, смотрю, увиливаешь, – многозначительно замечал Кержаков.

– Никуда я не увиливаю, – настороженно отвечал Тереха. – Это куда это я выше мечу? А? Товарищ Кутузов?..

– То-то и оно, что Кутузов. В фавориты метишь… – прыскал, не сдержавшись, одноглазый.

– Какие хавариты?.. – не понимая мудреное слово, переспрашивал Тереньтьев. Историю, видать, он только до «Прометея» доучил.

– Ну, были такие у императрицы Екатерины. Любимчики придворные. Фавориты назывались.

– Никуда я не мечу… – с досадой отвечал краснеющий Терентьев под еще более дружный взрыв хохота.

– Ага, не метишь, – подхватывал нить разговора Заруба. – У самого только и разговоров про Катьку. Какой у нее зад, какой у нее перед, как она с тем, как она с этим…

Понемногу, после того как получил письмо из дома, Заруба стал отходить. Оказалось, что с фронта его ждала молодая жена и ребенок – сынишка пяти лет.

– То-то и оно, что Заруба верно говорит. И с Левкиным вон сдружился на закадычном уровне, – продолжал Иваныч, утерев слезы смеха с целого глаза. – Видать, Тереха тактику изучает. Досконально, до винтика… Чтобы, так сказать, штурмом взять неприступную цитадель.

Тут пошли по палате пересуды и мнения. Каждый городил свой огород.

– Это Катька-то неприступная? Да она перед каждым вторым ножищи свои раздвигает…

– Э, не скажи, – со знанием дела смаковали из другого ряда коек. – Раздвигает, да – перед кем захочет. Попробуй, сунься к ней своим манером…

– А ты, видно, пробовал? И что, несолоно хлебавши?.. Среди каждых первых оказался?

– Великое открытие. Знамо дело: пока сучка не всхочет, кобель не вскочит…

– Так что верно Тереха действует. Тут не в лоб и на рожон, а тактически треба… Вот как Терентьев, подкопы вести…

– Да не веду я никакие подкопы…

– Нет, оно, конечно, дело хорошее. Тут, в санитарной команде, и сытнее, и бережливее для шкуры-то, чем в окопе. Только ты, Поликарп, покумекай с подкопами-то. Опасно. Крепость-то о-го-го какая крупная. Призавалит ишшо. Как тебя Лемешев лечить тогда будет? Может, оно лучше лесенку взять или веревку какую. Сподручнее с росточком-то твоим Катькины телеса штурмовать.

– На себя посмотри! – заводился Тереха. – Тебе именно что – лестницу с веревкой… Да только для иных целей, где еще мыло требуется. Потому как бабы в твою сторону и смотреть боятся.

– А че им на меня смотреть?.. Они ко мне не на смотрины приходят. А вот тыльную сторону с превеликой охотой мне в пользование предоставляют. Доверяют, знаешь ли…

– Смотри, какой мастер. Только видали мы таких мастеров, особливо касаемо того, чтобы с Дуней Кулаковой романы крутить…

– Ну ладно, раздухарились!.. – осаживал спорщиков Кержаков. – Сейчас Лерочка придет, а вы тут разговоры свои непотребные травите… Шли бы лучше во двор. Там, Тереха, тебе сподручнее живот свой разминать. Смотри, только не надорви швы от зубоскальства.

– Не боись за меня, товарищ Кутузов, – весело отвечал Терентьев и, придерживая ладонью раненое место, шаркающей, осторожной походкой отправлялся, как он говорил, дышать свежими новостями.

IX

Лера, действительно, приходила вовремя. Андрей уже заметил, что все ходячие больные из их палаты старались незаметно покинуть помещение, когда она подсаживалась на койку Аникина. Здесь все на виду, и чувств не спрячешь. Особое ее к нему отношение видели все. Да Лера и не скрывала своих симпатий.

Андрей даже стеснялся ее проявлений при товарищах. Он не мог толком объяснить причину ее расположенности. Только-только попала на фронт, ужас и кровь походного лазарета. Ясное дело, не до лирики, одна за другой – ампутации. Знай, тазы с отпиленными руками-ногами из палаточной операционной выноси.

Конечно, на нежную девичью душу подействует. А тут он как раз – недавно раненный, без сознания. С поля боя, как из печки. Наверное, так выпало, что он оказался первым героем, которого она принялась выхаживать. Не думала, видать, что герой этот штрафником окажется. Вот и прикипела душой.

С одной стороны, Андрей в крупный погон из штаба не верил. А с другой – сознательно пытался воспитать по отношению к Лере этакий солдатский цинизм. Из госпиталя, дай бог, скоро выпишут, и что тогда? Она тут со своим крупнопогонным хахалем останется, а он – с незаживающей душевной раной. Масла в огонь таких мыслей подливали и воспоминания об Акулине, о ее жарких ласках и горячем, распаренном теле. Тут и судить нечего, такая она – судьба женщины на войне. Но мысли мыслями, а как Андрей ни рядился в законченного циника, сердце его распоряжалось по-другому.

Это случилось в первый же день, когда ему разрешили вставать с койки. Он сам пришел на перевязку. В смотровой, в непривычной обстановке, где они оказались вдвоем – только он и Лера, – Андрей вдруг растерялся. Все его умничанья пошли прахом, и он словно онемел. И она молчала, похоже, что даже как-то сердито насупилась. От этого ее алые полные губы стали еще полнее. «Как две спелые вишни…» – почему-то подумал Андрей. Хотя вишен он сроду не видел. И все лицо ее, окантованное чистейшей белой косынкой, показалось ему таким прекрасным, что дух захватило.

– Вам больно? – с нескрываемой тревогой спросила Лера. Руки ее, как две голубки, ворковавшие у его плеча, замерли в испуге. Это она за него так испугалась!

– Нет… не больно… – каким-то не своим, сдавленным голосом вдруг произнес Андрей. – Рана-то моя оказалась пустяковой… А если б не вы, мне бы руку оттяпали. Там, в лазарете.

Лера молча вздохнула. Аникин по поводу пустяковости раны преувеличивал. Но действительно, кость и суставы оказались не задеты. Причиной воспаления раны была непролазная грязь под Перестряжем, занесенная в рану вместе с осколками. Теми самыми четырьмя кусочками железа, которые виртуозно извлек Лемешев из аникинского плеча.

– Лера… – произнес Андрей.

– Да?.. – откликнулась она как-то робко, насторожившись. Бинт замелькал вокруг плеча быстрее.

– Вы знаете, Лера… – Андрей откашлялся. – Мне кажется, мы знакомы целую вечность, а я так и не…

Она замерла. Он почувствовал, как она вся напряглась. Тишина набухала.

– А я так и не… видел ни разу ваши волосы… – с улыбкой произнес Андрей. – Даже не знаю, блондинка вы или брюнетка.

Концовка, видимо, была для нее сюрпризом, потому что Лера рассмеялась.

– Не то и не другое, – весело ответила она.

До чего же приятно она смеялась! В этот момент будто светилась вся. Действительно, солнышко. Поцелуй случился как-то вдруг, неожиданно. Она поначалу отпрянула, вмиг посерьезнев.

– Здесь нельзя снимать косынку. Не положено… – совершенно серьезным, строгим даже голосом произнесла она. Глаза ее, бархатно-серые, блестящие, вдруг спрятались за длинными ресницами. Потупившись, не глядя Андрею в лицо, она произнесла, очень тихо, но отчетливо:

– Вечером можно. Только вам – нельзя… ходить много…

– Можно… Доктор сказал, что мне надо много ходить… Давайте увидимся вечером. И вы будете без косынки… За хозпостройками, в саду…

– Хорошо… – просто и доверчиво сказала она.

А потом губы их сомкнулись надолго. До тех пор, пока в дверь не вошла старшая сестра-хозяйка…

X

Волосы у нее оказались светло-каштановые, необычайно красивого, янтарного оттенка. Их аромат и теперь пьянил и кружил Андрею голову. И ветер, насквозь продувающий открытый кузов попутной полуторки, колючий и резкий, очень холодный для октября, как ни старался, не мог из его памяти выветрить этот головокружительный запах девичьей чистоты и любви. И ее голос, и прерывистое дыхание, которое вдруг обрывалось на взлете надрывным целомудренным стоном, запах и гладкие линии ее чистого, нежного тела, которое так доверчиво и трепетно вздрагивало в его объятиях. Ее тонкая, словно выточенная фигурка, которую он так легко подымал, и упругая девичья грудь, которая вдруг тяжелела, попадая в его ладони и губы, и он почти зримо ощущал, как эти белейшие выпуклости вслед за медовыми почками сосков стремительно наливались страстным женским желанием.

Их взаимное чувство прорвалось, как половодье – ранней весной, когда лед еще держит реку и, кажется, нисколечко не торопится освобождать русло от морозного плена. Под напором любви ледяная короста войны слетела с их сердец, неодолимо потянула друг к другу их молодые, неиспорченные души.

Всего две недели!.. Зато какие!.. Две недели тепла – омут запоздалого бабьего лета посреди холодного октября – превратились для влюбленных в настоящий медовый месяц.

Так вышло, что их отношения спровоцировали настоящую войну внутри госпиталя.

Инициатором развязывания боевых действий стала начхоз Катька. Сестра-хозяйка выложила той с ходу во всех подробностях о завязавшихся шашнях раненого и медсестры. Той и ударило в голову. Ситуации лейтенантша не потерпела и устроила Лере настоящую травлю. И сама прохода не давала – изводила придирками, попреками да замечаниями. И шавок своих гаремных науськивала.

Тут Левкин у нее в первых рядах старался. Эта свора вся на Андрея переключилась. То подначат, то шуточки грязные отпустят. И так подло все устраивали, при стечении народа, чтобы Андрей выходил первым зачинщиком ссор и его приходилось усмирять да останавливать. Провоцировали, сволочи. Впрочем, Аникину только дай повод. Трибуналами и прочими угрозами он не пугался, однако товарищи его еле-еле осаживали от нанесения тяжких телесных повреждений.

А Катька по своей линии старалась. То ли бабья зависть к чужой искренней любви стала тому причиной, то ли что другое, да только жизнь Леры в госпитале превратилась в непростое дело.

Благо еще, что многие из медперсонала и пациенты негласно стали на поддержку Леры и Андрея. Допекло, видно, народ беспардонное это житье новоявленной императрицы госпитального двора.

XI

Андрея от открытого столкновения больше других Лера удерживала.

– Не связывайся, ну их… – говорила, точно упрашивала она во время очередного свидания. А сама прижмется к нему вся и дрожит, как тростинка. Встречались обычно они на заброшенном сеновале на окраине поселка, в трех улицах от здания госпиталя. Это место Тереха ему подсказал, заживи его живот. И отвел собственноручно.

– Если выпишут меня и в часть отправят, они ж тебя со свету сживут… – шептал Андрей, бережно охватывая ее обнаженные плечи и крепко-крепко прижимая к себе.

– Не сживут… – отвечала Лера. – Зубы они обломают.

И вдруг испуганно приникла к его груди:

– Как это, «отправят»?.. Как же я? Я без тебя не могу, Андрей… Я все устрою… Никуда тебя не отправят…

Андрей уловил тогда какую-то недосказанность, затаенность в ее словах. Те самые подозрения, те ядовитые ночные мысли, которые он отгонял метлой, от которых старался отмахнуться, как от назойливых мух, нахлынули разом, запрудив черным прогорклым туманом и сознание, и сердце. Значит, правда все это, про штабного ухажера из корпуса? Вот кто Катьке и прихвостням ее может зубы-то обломать…

– Ты чего? Андрюша?.. – встрепенулась Лера. Почувствовала своим женским чутьем что-то неладное.

– Ничего, – старался держаться бодрячком Аникин. Глупо сейчас сцены устраивать. Его, может, завтра в первом же бою тю-тю. Зачем разыгрывать ревность. Помни первое правило штрафника – живи сегодняшним днем и гони прочь лишние мысли. Радуйся, что такая она сейчас в твоих объятьях. Тем более что… он, действительно, был у нее первым.

«Теперь и помирать не страшно…» – внутренне уговаривал себя Аникин. Но сердце упрямо саднило, окутанное пеленой черных мыслей.

Не хотел он обижать ее своими подозрениями и все портить. Но Лера сама его вынудила. Завелась так, что обиделась всерьез, расплакалась. Ну, он тогда тоже сам не свой сделался и прямиком ей говорит: «Так, мол, и так, ухажер у тебя в штабе корпуса. Поэтому в госпиталь из лазарета и перевели». Зрачки ее серо-бархатные вначале округлились, а потом она как зальется. А он еще больше заводится, вот-вот в бешенство впадет. «Смеешься?.. – еле сдерживаясь, говорит он. – И третьего дня за тобой “Виллис” с водителем приезжал. Думала, если от госпиталя за две улицы подобрал тебя, не увидят? А Тереха видел все. Штабной, говорит, “Виллис”, из командования корпуса. До вечера тебя не было…» А она знай только смеется, как серебряный колокольчик, звенит. Видимо, донельзя глупый был у него вид в роли Отелло. Но Андрею не до шуток было. Нашло на него, за плечи ее схватил и прямо в лицо ей смотрит. И она вдруг посерьезнела и как-то странно на него смотрит. Глаза огромные, в самую душу до донца просматривают. Будто запоминает его всего-всего для какой-то своей надобности. А он… И ведь больно ее жмет, а она будто боли не замечает.

– Говори… – с закипающей в глубине злостью шепчет он. И сильнее жмет.

А она ласково так, любовно поглядела на него, что у него и руки сами разжались.

– Ревнуешь?.. – шепчет. А сама глядит в самую душу. Будто впервые для себя открывает, точно смакует, что вот, мол, ее ревнуют. Даже с любопытством каким-то, особым, своим, женским. А потом вдруг как засмеется опять.

– А Терентьеву твоему надо у отца служить. С такими-то способностями… – говорит, а сама еще звонче заливается.

– То есть?.. – мямлит Андрей. Теперь уже его очередь подошла округлять глаза. В эту минуту выглядит он, наверное, дурак дураком. Но Андрею не до своего внешнего вида. Подсознательно он уже сам приблизился к разгадке, но в голове по-прежнему царили полный сумбур и сумятица.

– Отец служит… в управлении корпуса, – вдруг прошептала Лера. В тоне голоса ее не осталось ни тени смешинки.

– Где, не скажу, – добавила она и вдруг улыбнулась. – И так тебе военную тайну разболтала.

Андрей молчал. С одной стороны, тихий шепот Леры будто многотонную плиту сдвинул с души Аникина. С другой… сумбур в мыслях еще больше усилился. Но все это отхлынуло и отступило куда-то прочь, далеко… когда Лера неожиданным движением своего юного, гладкого тела оказалась сверху него и губы ее впились страстно и сильно в его губы, и он почувствовал, как литые полушария ее грудей уперлись прямо ему в сердце. Дурманящая истома отхлынула вместе с кровью от сердца куда-то в низ живота. Туда, где мерно и сладко двигались округлые белые бедра Леры…

Потом они лежали и слушали затихающий стук сердец друг друга, пульсирующих как одно сердце. А потом они слушали тишину.

– Знаешь, я хочу рассказать тебе… – первым нарушил эту волшебную взвесь молчания Андрей. – У меня тоже есть военная тайна… Я никому о ней не рассказывал…

– Расскажи… – доверчиво, прижимаясь к его груди, произнесла Лера.

– Твои черты напомнили мне одну девушку…

Лера, оттолкнувшись, резко поднялась. Она сдерживалась, не произнося ни слова. Но вся гамма гневных эмоций красноречиво отражалась на ее прекрасном лице. Андрей невольно ощутил, что любит ее еще сильнее.

– Девушка… на фотокарточке… – между тем упрямо продолжал он. Почему-то ему захотелось во что бы то ни стало сказать об этом Лере. Она должна знать.

– Эту карточку показал мне немец… Фашист… – Каждое слово он произносил тихо и отчетливо.

– Немец? – растерянно повторила она, невольно отодвинувшись, а потом вдруг резко прижавшись к нему.

– Да, немец… Враг, который пришел на нашу землю убивать. Но он… спас мне жизнь…

Андрей сделал паузу. Было видно, что ему непросто дается это признание.

– Я запомнил… Его зовут Отто… Он мог меня запросто расстрелять, беглого пленного… Я сам так делал… не раз… – Аникин снова умолк. Но через миг продолжил: – Он просто отпустил меня… И показал фотокарточку девушки. Она стоит у какого-то моста… И улыбается. Она чем-то похожа на тебя… Этой улыбкой… Понимаешь… Он просто отпустил меня…

XII

Это случилось на следующий день, во дворе возле ограды, куда прямо к полевой кухне перенесли кормежку, чтобы высвободить помещение столовой под дополнительные койко-места.

В очереди за порцией супа, как обычно, в первых рядах стояли Катькины «санитары». Верховодил Левкин. Завидев приближающегося вместе с Терехой и Кержаковым Андрея, он с ходу принялся за свое зубоскальство:

– Ба, наш штрафничок спешит подкрепиться. Надо, надо энергией зарядиться. А то наша доблестная медсестричка Лерочка такие методы лечения к нашему герою применяет, что от него скоро кожа да кости останутся. Ха-ха…

Все произошло само собой. Ни санитары, ни товарищи Аникина даже дернуться не успели, а Левкин – досмеяться своим «ха-ха». Андрей подскочив, с ходу выбросил снизу здоровую руку. Удар получился резким и хлестким, пришелся как раз в скалящуюся челюсть Левкина. Раздался хруст ломающейся кости. Левкин даже несколько приподнялся над землей и, ударившись со всей мочи затылком о железный бок походной кухни, мешком сполз по ней на землю, гулко стукаясь головой о каждый железный выступ. Тело его так и замерло у ног ошалелых очередников, в сидячем положении, с прижатой к колесу спиной. Значит, не лежачий еще… «Мразь…» – только и приговаривал Андрей и бил что есть силы ногой, уродуя пакостную физиономию. Опомнившись, стоявшие в очереди оттащили его от поверженного Катькиного фаворита. Дружки Левкина наверняка расправились бы с ним на месте, если бы не Кутузов с Терехой, загородившие товарища с красноречивыми выражениями на лицах.

Андрея, как зачинщика, задержали. Начхоз Изворская впала в истерику. До Аникина, запертого в кладовке, доносилась ее матерная ругань и обещания «отправить маршем в штрафную роту» чуть не полгоспиталя. Про Аникина и речи не было. Ему, согласно речам лейтенантши, светил трибунал и «штрафная пожизненно».

Андрей с удивительным внутренним спокойствием и чувством выполненного долга ожидал утра. Тайно его навестил Тереха, через дверь сообщив последние сводки с места боевых действий.

– Лично ездила в штаб. Завтра, грозит, пришлют за тобой комендантских. Под трибунал отдадут… Так-то, Андрей…

XIII

Утром к госпиталю действительно подкатил «Виллис». Но сидевшие в нем на прибывших из полевой комендатуры были не похожи. Трое отутюженных офицеров, с папочками под мышкой, лица – каменные, изъясняются односложными предложениями, в основном в тоне просьбы-приказа: «покажите», «пройдемте», «откройте».

Аникин их ни капли не интересовал. Зато крайне интересовала масса других вопросов. Как оказалось, неожиданно дали ход ходатайству подполковника Лемешева о тщательной проверке хозяйственной деятельности госпиталя. Взялись за хозчасть всерьез, трясти начали все, от склада с медикаментами до халатов, больничных пижам, кухни и прочего. А что касается Аникина…

Окончания проверки Андрей не дождался. Прямо из кладовки – места ночного заточения – его привели к начальнику госпиталя. Подполковник встретил его сурово.

– Рядовой Аникин?

– Так точно, товарищ полковник…

– Гм… Надо бы вам еще подлечиться. Но при данных обстоятельствах… Лучше вам поскорее отбыть на фронт…

– Но, товарищ полковник, мои документы…

– Документы на вас доставлены сегодня. Вот приказ о вашем зачислении в стрелковый гвардейский полк. Вот представление об искуплении. Подписано замначальника управления корпуса… Вам все ясно?

Аникин стоял, вытянувшись по стойке смирно и не верил тому, что говорил подполковник.

– Не слышу, рядовой Аникин?

– Так точно, товарищ полковник! – спохватившись, выпалил Андрей, сияя от радости.

– Полчаса на сборы. И чтоб духу через полчаса не было! – отчеканил Лемешев и вдруг потеплевшим голосом добавил: – Челюсть этому Левкину, дело понятное, починим. Но получил он по делу. Молодец, солдат… Так что давай, быстро. А то черт их знает, этих комендатских…

XIV

Полуторка несла его в кромешную темноту. Тусклый свет фар прыгал, суматошно выхватывая разбитую колею. Различить грунтовую дорогу можно было лишь на несколько метров вперед. Километры отдаляли его от любимой все дальше, приближая к страшному Сталинградскому фронту. Скупые сводки Информбюро и не менее скупые, но чудовищные своими подробностями рассказы раненых, прибывавших с Волги, доносили до госпитальных стен отголоски небывалого и всесокрушающего сражения, которое разыгрывалось на берегах великой русской реки. Раненых под Сталинградом доставляли в госпиталь непрерывным потоком. Коридоры и даже двор были забиты наспех сколоченными деревянными нарами, где под брезентовыми навесами укладывали выживших в кровавой битве.

Война уже вовсю дышала Андрею прямо в лицо. Он понимал, что отсиживаться с его не по дням, а по часам заживающей раной в госпитале не подобает. Пусть этим занимается шушера из санитарной команды.

Да и чего ожидать от войны, он представлял себе очень хорошо. Но руки его, щеки и губы еще хранили тепло ее прикосновений, объятия ее одновременно упругого и молодого и податливо-нежного тела.

Не до войны сейчас было Андрею. Любовь, так нечаянно обретенная в пекле войны, захватила в плен все мысли и чувства Аникина, заставила напрочь забыть и не думать ни о своем будущем, ни о страшных невзгодах и тяжких испытаниях, которые все усиливающейся канонадой прорастали в завтрашнем дне. Черт с ней, с войной… Бог не выдаст, свинья не съест… К тому же… Ведь теперь у него есть Лера.

«Лера… Лера… Лера…» – вслух произносил он имя любимой. Порывы ветра срывали эти звуки с его губ и уносили туда, в погруженную в темноту даль, в которой осталась она. Он произносил ее имя, как молитву, которая должна была охранить его от всех напастей.

В левом нагрудном кармане гимнастерки – адрес госпиталя, куда он напишет ей. Свое первое письмо. Ведь он ни разу в жизни не писал письма. Куда? В детдом? Там же, возле сердца – ее фотокарточка вместе с направлением его в строевую часть как «искупившего кровью» свою вину и вернувшего Родине долг…

Вместо эпилога. Патрон для штрафника

I

Наступило короткое затишье. Сегодня русские мин не жалели. Их минометы обстреливали позиции батальона почти без перерыва. И так почти с самого восхода солнца. Троих в роте выбило. Сколько потерь по батальону, Отто еще не знал. Обычно Шульц такие дела вызнает. И не лень ему. Вечно шастает где-нибудь, новости выведывает, вместо того чтобы тихонько посидеть, наслаждаясь неподвижностью. Это много лучше, чем атака. Хорошо хоть, в атаку пока не ходят. Нет приказа от вышестоящего командования. Уже третьи сутки обе стороны отсиживаются в позиционной перестрелке.

А перед тем – жаркая была неделька. Эта безымянная высота в приволжских степях переходила из рук в руки по нескольку раз. Стратеги и тактики воюющих сторон будто уперлись тут лбами, во что бы то ни стало стремясь перебодать врага. Но генералы бились друг с другом на картах, в теплых штабах, со связистками и медсестрами, адъютантами, ординарцами и прочей челядью под боком. А они, солдатская масса, в завшивленных грязных шинелях, с некормленым брюхом, рвали и грызли друг друга в реальности. Подступы к высоте с обеих сторон были усеяны трупами. Русские, немцы… Солнце и дождь, частые пыльные бури делали свое дело. Теперь их было почти не различить по выцветшей форме. Трупы не убирают. За те две недели, что батальон торчит возле этой высоты, каждый бугорок тут пристреляли.

Договаривались о временном перемирии, чтобы трупы убрать. Еще до новой волны атак. Кажется, целую вечность назад. Сам комбат ходил на нейтральную полосу вести с русскими переговоры вместе с фельдфебелем Зитцем. От русских тоже офицер ходил. Снял фуражку, идет и рукой на голову свою тычет. А она у него белым бинтом перемотана. Вместо белого флага придумал, значит. А подполковник наш тоже хорош – достал из кармана кителя белоснежный носовой платок. Так и шел, подняв руку в кожаной черной перчатке. А в ней – белый платок.

Ни один из тех командиров, под начало которых приходилось попадать штрафнику Отто Хагену, так бы не сделал. Никогда. Ни капитан Шваб, ни Людвигсдорф. Не говоря уже о начальнике лапландского лагеря. Так размышлял Отто. И вообще, в батальоне ему нравилось. Как он и ожидал, все эти россказни об ужасах, творящихся в 500-х батальонах, оказались пустыми враками. Что они знают об ужасах, эти тыловые чистюли? Отто мог бы много чего рассказать о местах, которые можно было бы назвать реальным адом…

А что касается штрафных 500-х… Солдаты имели здесь оружие. И этим все сказано. Каким бы ты ни был штрафником, относились к тебе как к солдату. И отношение это командиров к себе и своим сослуживцам Отто чувствовал. И кормили здесь намного лучше, чем в полевых подразделениях. Не говоря уже о распорядке и прочих мерах наказания…

И главное… Здесь можно было писать. Письма. Да, это было для Отто главным… Можно было бы даже сказать по-другому. После того как пришло письмо от Хельги, это стало смыслом всего его существования. Да…

Отто внутренним голосом, сам себе, приказал утихомириться. Он научился этому в лапландском лагере. Отличная самодисциплина, когда выполняешь свои же собственные приказы. Он знал, что главное – не нарушать заведенные правила. Тогда удовольствие растягивается надолго. Он должен соблюдать весь ритуал, с начала и до конца.

Первым делом надо усесться на корточки, поудобнее, почти на самую землю, так чтобы шинель упиралась в стенку окопа. Почти как в кресле. Затем надо вспомнить о некормленом брюхе. Отто достал из-за пазухи припасенный с вечера кусок хлеба. Привычка, которую он вынес из штрафного лагеря.

Отламываешь кусочек и суешь в рот. Потом аккуратно кладешь хлеб обратно за пазуху. И уже после этого начинаешь медленно-медленно пережевывать. Смакуешь процесс.

Краем пальца Отто почувствовал его, когда вытаскивал и клал хлеб обратно. Оно было спрятано рядом. В нагрудном кармане, возле сердца. Нет, еще рано. Он еще потерпит, прежде чем доставать письмо. Пусть пока полежит там. Он хорошенько потерпит. Пока не станет совсем невмоготу. И тогда он достанет его. И увидит ее почерк. Строки, которые писала ее рука. Ее нежные пальчики держали карандаш, и она выводила букву за буквой, думая о нем. Да, да, именно о нем… И это истинная правда и вовсе не какой-нибудь сон или чудо.

Отто поправил винтовку, которая начала было съезжать по стенке окопа. Земля из-под поехавшего ствола просыпалась за шиворот. Но Отто даже не пошевелился. Только челюсти его медленно-медленно пережевывали хлебную массу. Отто думал о чуде. И разве не чудо, что он вообще попал сюда, в 500-й батальон.

Его не должны были отправлять сюда ни по каким циркулярам. Так объяснили ему в канцелярии пехотного полка. Но обстоятельства сложились иначе. Да, на войне так бывает. Он выжил один из особого полевого подразделения после ночной атаки русских. Он добрался до расположения полка с автоматом, он проявил стремление к тому, чтобы стать достойным сыном нации. Скорее всего, от него решили побыстрее избавиться. Поскорее закрыть тему погибшего особого подразделения. А тут как раз неподалеку, на разбомбленной русскими бомбардировщиками Ил-2 станции, перегружался 500-й штрафной батальон для отправки на юг Сталинградского фронта. Ему повезло, черт возьми. Да, он просто везунчик. Он вдруг осознал это, когда ему принесли письмо. «Отто Хаген? Держи, Отто Хаген. Наверное, от девушки?.. Такой красивый почерк. Счастливчик, Отто Хаген…»

Отто устроился поудобнее и сунул пальцы в заветный нагрудный карман…

II

К обеду минометчики обстрел вражеских позиций прекратили. Ротный приказал расчету перебазироваться к взводу Михайлина.

– Надо немчуру с правого фланга пропесочить. А то что-то они совсем расслабились. А мы пока вот новобранца Аникина испытаем на глазомер и прицельную кучность стрельбы. Верно, рядовой Аникин?

– Так точно, товарищ майор!..

По стойке смирно, грудь колесом, рядовой 2-й роты стрелкового батальона N-й гвардейской дивизии Андрей Аникин четко зафиксировал возле правой брови указательный палец вытянутой стрелой ладони.

Озорной тон в голосе ротного совсем не вязался с его внешним видом. Перетянутая трофейной портупеей гимнастерка изодрана в нескольких местах, в побуревших пятнах крови. Голова под фуражкой забинтована. Взгляд усталый, но неунывающий.

– Старшина Кармелюк, дай-ка бойцу винтовку. С оптикой. Авось в снайперы сгодишься? А то был у нас тут один охотник, умелец таежный. Так его к штабу дивизии прикомандировали.

Майор поднял к усталым глазам артиллерийский бинокль.

– Жмутся по норам, гады… – проговорил он, не отрывая глаз от окуляров. – Совсем их минометчики зыбинские застращали. А ну, Аникин, покажь немцу ворошиловскую стрельбу, а то они сейчас в спячку впадут. А мы понаблюдаем, чему тебя родная армия научила…

«Эсвэтэшку» Андрей взял в руки, словно встретил старого друга, с которым сто лет не виделся. Вот только прицел оптический поначалу каким-то лишним показался. А потом, как пригляделся, убедился, что вещь стоящая. Метров четыреста пятьдесят до противника. Фашисты как на ладони. В смысле окопы немецкие. Потому что самих немцев не видать. Будто вымерли все.

С непривычки Андрей даже растерялся. Промелькнуло в прицеле что-то, быстро так и близко-близко. Потом уже по линии огня догнал, смотрит, а там по траншее немчура бежит. Сам низенький да еще пригнулся. То нырнет, то вынырнет. А майор тоже в оба смотрит.

– Видишь, Аникин? – спрашивает.

– Вижу, товарищ майор… – отвечает Андрей. А сам взмок весь. Пот глаза заливает. От волнения, как бы перед майором с первого шага не опростоволоситься.

Вдруг пропал немец. Минуту нет его, две. А потом… Пересохло все в горле у Андрея. Комок в горле застрял, а он смотрит, как завороженный. Исхудал он, конечно, сильно и повзрослел, что ли. Но лицо это Андрей из миллиона узнал бы. Тогда, когда в избу сестры Акулининой он, беглый пленный, зашел…

– Ты чего ждешь?.. Стреляй… – не выдержав, с ходу вскипел майор. После контузии, солдаты говорили, ротный совсем с нервами не ладил. А сам к биноклю припал.

Весь он в перекрестье прицела, как на картинке. На табуретку он, дурак, что ли, встал? По грудь высунулся, бумажку какую-то в руках своих худющих держит. Читает будто, наверное, тому, маленькому, которого и не видно. Пот градом катился по лбу и бровям.

– Стреляй же… ну! – зашипел майор и ткнул биноклем в грудь старшины.

– Не могу, товарищ майор… – посеревшими губами проговорил Андрей, отстраняясь от винтовки.

– Что-о!.. Рядовой Аникин!.. – Физиономия ротного вмиг побагровела. Глаза его налились кровью. – Это приказ! Я приказываю!..

– Не могу, товарищ майор…

Майор судорожно схватился за кобуру. Пальцы его запутались в застежке. Крупная дрожь начала трясти его сухое тело.

– Ах ты, гнида штрафная!.. Они мою роту тут в землю зарыли, а ты их жалеть вздумал?!

Пальцы справились с кобурой и выхватили пистолет.

– Да я тебя по законам военного времени!..

Примечания

1

Подкалиберные снаряды – наиболее дефицитная разновидность снаряда для 76-мм пушки танка Т-34. Ценился из-за высоких бронебойных качеств.

2

Саранка (лилия кудреватая) – цветок, распространенный в тайге. В голодные годы молодые стебли и луковицы саранки употребляли в пищу.

3

«Флак-18» – зенитная пушка калибра 8,8 см, использовалась в зенитных частях вермахта.

4

Faust (нем.) – кулак. Намек на имя главного героя одноименной трагедии Гёте.

5

В 500-х батальонах проходили «испытание фронтом» недостойные нести военную службу – уголовники, «политические» и нарушившие устав солдаты.

Content

Роман Кожухаров
Искупить кровью!

Глава 1. Высота 200

Глава 2. В котле

Глава 3. Команда вознесения

Глава 4. Кольцо сужается

Глава 5. Там, где плавится металл

Глава 6. Искупивший кровью

Вместо эпилога. Патрон для штрафника

Примечания