Валерий Шарапов

Охота на охотника

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава первая

11 апреля 1980 года, пятница

В книжный магазин на улице Калинина вошли двое. Первый был заметен – крупный, породистый, с жесткими кудрявыми волосами. Он был со вкусом одет. На шее у него был клетчатый шарф – весеннее тепло обманчиво, склонные к простуде люди предпочитали утепляться. Второй был невзрачен, какой-то серый, незаметный, с редкими волосами. Товарищ придержал дверь, пропуская внутрь своего видного спутника, обернулся, прежде чем войти, посмотрел по сторонам. Улица Калинина (когда-то Воздвиженка) являлась частью нового Калининского проспекта, но в этих кварталах сохранила свой первообразный облик. Вдоль дороги выстроились опрятные трехэтажные здания дореволюционной постройки. Машин было мало, прохожие никуда не спешили. Все дышало какой-то старинной патриархальностью. Впрочем, призывы со стен крепить единство всех миролюбивых сил и не позволить сеять вражду между народами возвращали в новейшее время. Убедившись, что на улице все спокойно, «серый» товарищ вошел в здание и прикрыл дверь.

Подобных магазинов в городе насчитывалось сотни. А в «самой читающей стране» – десятки тысяч. Сонная тишина, клюющие носом продавцы, специфические запахи бумаги и типографской краски. «Книга – источник знаний» – встречал посетителей нестареющий слоган. Покупателей в этот час было мало. Книги, пользующиеся спросом, продавали из-под полы, на барахолках или в обмен на двадцать килограммов макулатуры. Часть изданий распределялась по подпискам. Произведения сомнительного содержания распечатывали на машинках, размножали, распространяли среди своих – и все запретное, как и должно, пользовалось спросом. В свободной продаже ничего ликвидного не было. Специализированная литература, мемуары видных деятелей, скучные, насквозь идеологизированные опусы членов Союза писателей. В отделах детской и художественной литературы присутствовало несколько человек. Женщина в очках и платочке перелистывала атлас с красотами Ленинграда. В отделе научной литературы не было ни души.

Туда и вошли двое. Товарищ с шарфом что-то спросил. Второй лаконично ответил, украдкой глянул на часы. Первый кивнул, отвернулся к стеллажам, взял с полки справочник по квантовой механике. Спутник бросил пару слов ему в спину, покинул секцию и направился к выходу. Работница магазина удивленно посмотрела вслед: что, уже? Оторвалась от созерцания Медного всадника дама в очках, тоже проводила посетителя взглядом. Он вышел на крыльцо, закурил. Втягивал дым с какой-то нервной спешкой, его глаза воровато блуждали. Усиливалось чувство дискомфорта. Рядом с крыльцом стояла застекленная будка таксофона. Вернее, частично застекленная – кто-то хорошо похулиганил. В будке находился мужчина с тонкой щеточкой усов. Он говорил негромко, по-русски, но в речи чувствовался акцент. Мужчина улыбался, но это была маска – глаза настороженно оглядывали мир за пределами таксофона. Курильщик, поколебавшись, спустился с крыльца, двинулся к телефону. Человек с трубкой у уха выразительно на него посмотрел. Субъект остановился. Он не понимал, что нужно делать. Откуда-то возник молодой человек в кепке и болоньевой куртке, стал шататься вокруг будки, нетерпеливо постукивая по коленке скрученной газеткой. Господин в будке понял намек – завершил беседу и вышел на улицу. Молодой человек презрительно фыркнул, занял освободившееся пространство. Понаехали тут, подрывают самый передовой в мире социалистический строй…

Щеголеватый господин направился к крыльцу магазина, покосившись на невзрачного товарища, застывшего столбом. Тот пробормотал:

– Все в порядке, он там… – И, не оглядываясь, облегченно переводя дыхание, устремился к тротуару.

Персонаж с усиками вошел в магазин. У молодого человека в таксофоне в руке возникла рация, он произнес в нее несколько слов, при этом не спускал глаз с удаляющегося субъекта. Вышел из будки, отправился за ним, продолжая постукивать газеткой по ноге. Прохожих на тротуаре было немного. Навстречу шла девушка с забавной дворняжкой на поводке. Собачка семенила рядом с хозяйкой, свесив язык. Тявкнула на объект слежки, когда тот поравнялся. Мужчина испуганно отшатнулся, скрипнув зубами. Девушка рассыпалась в извинениях, зачитала наставление своей питомице. На молодого человека с газеткой собака не тявкала. Тот понятливо усмехнулся, подмигнул девушке. Гражданка того заслуживала, хотя могла бы быть постарше. Но подобные недостатки, как правило, преходящи… В попутном направлении проследовал троллейбус, начал замедлять перед остановкой движение. Начало дня, давки еще не было – в салоне имелись свободные сидячие места. От остановочного павильона отделилась фигура в черном плаще с поясом, мужчина двинулся навстречу по тротуару. Конспирация уже не имела значения, он уставился колючим взглядом в объект охоты. «Серый» тип все понял, встал как вкопанный, руки у него повисли. Он обернулся, облизнул посиневшие губы, встретившись взглядом с молодым человеком в шерстяной кепке. Участники слежки не походили друг на друга, но взгляды у них были одинаковые.

– Сурин Николай Витальевич? – вкрадчиво осведомился молодой человек.

Газетка втиснулась в боковой карман, в руке появились красные служебные корочки с золотым тиснением.

– Комитет государственной безопасности, старший лейтенант Зорин. Вы задержаны, просьба сохранять спокойствие и следовать за нами.

– Подождите… – мужчина не собирался сохранять спокойствие. – Почему? На каком основании? Я сотрудник первого отдела важного государственного предприятия, и вы не можете вот так просто…

– Николай Витальевич, прекращайте, – поморщился молодой человек, подходя ближе. – Вы все прекрасно понимаете. Давайте без театральщины и скоморошьих плясок. Следуйте к машине. Вам нужно особое приглашение?

К тротуару подъехали практически новые «Жигули» третьей модели. Вышел еще один сотрудник, приглашающе открыл заднюю дверь. Без шума и плясок, к сожалению, не обошлось. Сурин вырвался, когда его взяли под руку, сделал скачок! Человек в плаще знал свое дело, крепко держал за локоть – и клок ткани остался в его руке! Какие только возможности не придает отчаяние… Выражение «пятки засверкали» обретало буквальное значение. Чертыхнувшись, сотрудники Комитета припустили за беглецом. Бывают же такие живчики, а на вид не скажешь…

Троллейбус еще стоял на остановке. Кто-то сел, кто-то остался. Сурин подлетел к открытым дверям. На что надеялся? Убегать от КГБ на троллейбусе – это что-то новенькое. Люди на остановке увлеченно наблюдали за развитием событий. Сурин с разгона запрыгнул в троллейбус, но споткнулся о нижнюю ступень, повалился, растопырив конечности. В этот момент водитель решил закрыть двери. Створки зажали застрявшего на ступенях беднягу. Ноги застучали по бордюру. Закричали пассажиры и граждане на остановке. Сотрудник в плаще схватил предполагаемого преступника за полу куртки – теперь уж точно не вырвется. Водитель туго соображал, начал движение. Крики усилились, кто-то использовал нецензурную лексику. Это могло закончиться очень плохо. Ноги преступника, казалось, жили отдельной жизнью, неприкаянно болтались. Подобные ситуации инструкциями не предусматривались. Сотрудники растерялись, мужчина в кепке непроизвольно дернулся к стоящим у края тротуара «Жигулям». «Шары протри, дебил!» – орали пассажиры. Водитель наконец сообразил, что дело плохо, резко остановился. Сработали гидроцилиндры, лязгнули двери. Сурин был в шоке, неважно соображал. Его схватили за шиворот, оттащили от троллейбуса. Задержанный машинально сопротивлялся, его лицо побелело. В эту минуту он казался не совсем вменяемым.

– Гражданин Сурин, вы задержаны, – повторил старший лейтенант Зорин. – Вы понимаете, что происходит?

Он всеми силами старался не засмеяться, судорожно сглатывал. У коллеги чувство юмора отсутствовало. Зачем оно на такой работе? С невозмутимой миной он скрутил преступнику конечность – тот взвизгнул и уже при всем желании не мог вырваться.

– Отпустите… – прохрипел он. – Я ни в чем не виноват, это произвол, я буду жаловаться…

– Бедняга, – посочувствовала молодая гражданка на остановке. – Вдвойне не повезло, не его сегодня день.

– Может, у него, того… справка? – предположил спутник гражданки, молодой парень с мозолистыми трудовыми руками. – Психованный он какой-то. Люся, помнишь, я такой же был, когда полквартала бежали к автобусу, он вроде ждал, а только добежали – он двери закрыл и поехал, сука… Эй, ты чего дерешься? – он вздрогнул, получив от подруги кулаком в бок.

– Все в порядке, граждане, – уверил собравшихся старший лейтенант Зорин. – Органы проводят операцию по задержанию членов преступной группы. Просьба не волноваться и проявить понимание.

– Так мы понимаем, – встрепенулся представитель трудовой молодежи. – Даже одобря… – И снова заткнулся, получив удар кулачком.

Задержанного повели к машине. «Дерганый он какой-то, – размышлял про себя старший лейтенант Зорин. – А еще сотрудник первого отдела, стойкий и неподкупный».

В магазине тоже происходили события – увы, не столь комичные. Преступную группу брали с поличным. Хорошо одетый мужчина со щеточкой усов под носом вошел в отдел научной литературы. Там ничего не изменилось, присутствовал «фактурный» товарищ в замшевой куртке. Знакомиться с квантовой механикой ему наскучило, он снял с полки справочник по радиоэлектронике, листал страницы. Насторожилась дама в очках в соседнем отделе. Она избавилась от громоздкого атласа, открыла иллюстрированную брошюру и наслаждалась анатомическими подробностями Аполлона, изваянного придворным скульптором Александра Македонского и выставленного в Октагональном дворе музея Пио-Клементино в Ватикане. Господин с усами поздоровался с посетителем отдела. Тот кивнул, смерил человека настороженным взглядом. Первый, продолжая говорить, извлек из кармана конверт и передал в руки визави. Тот сунул конверт во внутренний карман расстегнутой куртки.

Началась работа. Книжный магазин наполнился шумом, в нем задвигались люди. Дама в очках вышла из отдела, посвященного искусству, заспешила к месту событий. В отдел научной литературы вошли еще несколько человек.

– Шпаковский Арсений Иннокентьевич? – сухо осведомился подтянутый мужчина со светло-русыми волосами. – Майор Шаламов, Восьмое главное управление КГБ. Вы задержаны, гражданин Шпаковский. Прошу достать то, что вы сейчас убрали в карман. И давайте без резких движений, таковые вам уже не помогут.

– Позвольте, в чем дело? Я не понимаю… – Шпаковский побледнел. – Это какое-то недоразумение…

– Увы, нет, – сухо отозвался майор Шаламов. – И вы прекрасно об этом знаете, Арсений Иннокентьевич. Не заставляйте повторять.

Второй присутствующий практически не изменился в лице. У него была отменная выдержка. Только усики задрожали и глазки воровато забегали. Он отступил – эдак вкрадчиво, перевалившись с носка на пятку, словно он тут вообще ни при чем.

– Господин Уоррен Хопсон? – заступил дорогу мужчина со скуластым лицом и светло-серыми глазами. – Не спешите, вам тоже придется пройти с нами. Майор Костров, Второе главное управление КГБ СССР. Предлагаю обойтись без негодования и традиционных антисоветских выкриков. Вы же разумный человек, все понимаете. Не первый год, как говорится, в профессии.

На ухоженном лице американского дипломата напряглись мускулы. Переживать ему, в сущности, было незачем. Тяжких преступлений на территории СССР не совершал, никого не убил. Снимут показания (если будет что снимать) и препроводят в родное посольство. Депортация последует непременно – неприятно, но случается. Запираться и оказывать сопротивление Хопсон не стал, предпочел хранить молчание. Сотрудники, одетые в безликие плащи, вывели иностранца из отдела. Костров перехватил выразительный взгляд «училки» в очках – впрочем, уже без очков. Капитану Рогачевой снова не удалось проявить служебное рвение. Проводилась совместная операция Второго и Восьмого главных управлений. Группой от «восьмерки» руководил Вадим Шаламов, контрразведчиками – майор Алексей Костров. Могли бы и не лезть в самую гущу оперативных мероприятий, не барское это дело. Но кто запретит, когда обезвреживается целая банда опасных преступников!

– Поторопитесь, Арсений Иннокентьевич, – настаивал Шаламов. – Что вы как неживой? Не заставляйте обшаривать ваши карманы.

Шпаковский запустил трясущуюся руку во внутренний карман куртки, извлек конверт.

– Я не знаю, что это такое, – сообщил он внезапно охрипшим голосом. – Товарищ, которого только что увели, настоял на том, чтобы я это взял, что это якобы для моей жены и она в курсе…

«Лошадь в овраге его товарищи доедают», – подумал Костров. Шаламов аккуратно взял конверт, приоткрыл, присвистнул – изменила чекистская выдержка. Вытянула шею любопытная Рогачева. В конверте лежали новенькие сторублевые купюры с видами Кремля на аверсе и Владимиром Ильичом Лениным на реверсе (или наоборот). Купюр было много, штук сорок или даже больше. Для обычного советского человека – несметные богатства. Два года надо убиваться на заводе, чтобы заработать такие деньги.

– Ох, мне б так жить… – восхищенно прошептала Рогачева.

Пришлось оттеснить ее подальше, чтобы не позорила ведомство.

– Что это, Арсений Иннокентьевич? – вкрадчиво спросил Шаламов. – Ваша зарплата за март месяц? Не многовато?

– Это не мое, не понимаю… – с усилием выдавил Шпаковский. С человеком что-то происходило. Мужчина был немолодой, к тому же сильно переживал. Сведенные скулы покрылись серым налетом. Помутнели глаза. Он внезапно взялся за грудь, глубоко вздохнул. Появилась одышка – он не мог продохнуть. Глаза забегали, в них отразилось чувство безысходности.

– Не надо симулировать, гражданин Шпаковский, такие шуточки не проходят, – строго, но как-то неуверенно сказал Шаламов.

Шпаковский покачнулся, закатились глаза. Дыхание застопорилось, он стал нелепо жестикулировать. Подкосились ноги, грузное туловище завалилось на книжный шкаф, начало сползать на пол. Задрожало содержимое полки, выпал справочник по горному делу. Сотрудник в бежевом плаще схватил подозреваемого за локоть, но уже не мог предотвратить падение. Шпаковский лежал на полу, конвульсивно вздрагивал, его мутнеющие глаза блуждали. Ахнула капитан Рогачева, упала на колени.

– Это не симуляция… – выдохнула она. – Сердечный приступ… Что же вы так, товарищи майоры…

– В скорую звоните! – ахнул Шаламов. – И чтобы были тут через две минуты!

Он тоже побледнел. Вот так новости. Этого шпиона с псевдонимом Сапфир выслеживали не одну неделю. Он должен жить, давать показания, каяться в смертных грехах! Забегали люди, кто-то кинулся в кабинет директора, чтобы позвонить. Татьяна Рогачева имела представление об оказании неотложной помощи. Пострадавшего выволокли на открытое пространство, положили на спину. Он уже не шевелился, зрачки застыли, с губ стекали остатки пены. Рогачева делала искусственное дыхание рот в рот через носовой платок, рычала на присутствующих, забыв о субординации: «Что встали как истуканы? Массируйте грудь, двадцать нажатий, пауза, снова двадцать нажатий!» В паузах она наполняла кислородом верхние дыхательные пути Шпаковского. Шаламов взмок, массируя грудь, тяжело дышала Рогачева. Пострадавший не подавал признаков жизни. Уныло наблюдал за происходящим майор Костров. Похоже, завербованному агенту все же удалось смыться. Своеобразно, но удалось. Остальные удалились из секции от греха подальше, отгоняли любопытных покупателей и обеспокоенный персонал магазина. Скорая помощь прибыла через три минуты. Медики были в курсе, кто их вызвал, время не тянули. Доктор в очках осмотрел наметанным глазом тело, со скептическим видом поцокал языком. Реанимационные мероприятия проводили несколько минут – дальше не было смысла. Гражданин Шпаковский скончался, сердце не выдержало нервного напряжения.

– Нам жаль, товарищи, но в данной ситуации нельзя ничего сделать, – удрученно резюмировал медик. – Он скончался еще до нашего приезда. Вы, кстати, уверены, что ему были показаны подобные напряжения? Вы же ознакомились с его медицинской картой?

Шаламов досадливо отмахнулся – будут тут всякие умничать. У Шпаковского имелись проблемы с сердцем, несколько лет назад перенес операцию в ВКНЦ, но все закончилось благополучно, регулярно принимал препараты от аритмии – «Этмозин» и «Этацизин». Несколько раз проходил обследования в том же кардиоцентре – крупных проблем не выявляли. Медики ретировались – их помощи ждали живые люди. Машина из морга пришла без задержки. Оперативникам УГРО и медэкспертам делать здесь было нечего. Да и не стал бы никто возражать, забери Комитет это дело…

Магазин закрылся по техническим причинам. Расстроенный Шаламов блуждал по узкому пространству между стеллажами, поглядывал на умные книжки, ворчал: «Кто вообще все это читает?» Операция прошла не по плану. Не сказать, что все было плохо, но могло быть гораздо лучше!

– Что, Вадим, триумф отменяется? – невесело заметил Костров.

Шаламов недовольно поморщился.

– Триумф пройдет сдержанно и в рабочем порядке, – он с усилием усмехнулся. – Неожиданно, да, Алексей? Человек умер, а вина его, кстати, формально не доказана. Нет, мы все понимаем: Шпаковский – шпион, продавал секреты Родины. Доказательная база собрана значительная… за исключением некоторых нюансов. Я сам на это дело месяц потратил и могу сказать уверенно: Шпаковский именно тот, кого мы искали. Да и Сурин запираться не будет, все расскажет как миленький. Хопсон… – Вадим скривился, словно съел недозрелый апельсин. – С Хопсоном сами разбирайтесь, он по вашей части. Лично я на его месте избрал бы тактику молчания. Или нес бы ахинею с подчеркнутым почтением к советским органам. Что бы ты ему ни предъявил – чушь собачья, он лицо неприкосновенное. Вышлем его к той-то маме – и то ладно. Проблема в том, что официально объявить Шпаковского преступником может только суд… Представляю, какой хай поднимется в западной печати: довели до смерти блестящего ученого, чья вина под большим вопросом…

– По сути так и есть, – заметил Алексей. – Не находишь, что эскулап из скорой в чем-то прав: могли бы не устраивать такую встряску человеку с нездоровым сердцем.

– А как? – резко повернулся Шаламов. – Пригласить в ресторан, плавно подготовить, всячески извиняться, что вынуждены так поступать… Его никто не заставлял сотрудничать с иностранцами – сам из корыстных побуждений залез в это дерьмо. – Вадим смутился, буркнул, опустив голову: – Ладно, закругляемся, что есть, то есть. Пойдем получать по шапке от начальства – ты от своего, а я от своего. Вечером придешь? Помнишь, какой сегодня день?

– Приду, – кивнул Костров. – Дети – это святое. Надеюсь, что текущий рабочий день не растянется на сутки…

Интерес Восьмого главного управления к гражданину (ныне покойному) Шпаковскому был вполне объясним. Управление занималось защитой технических средств связи, информации, созданием шифров, иногда – радиотехнической разведкой. Шпаковский трудился в ПО «Спецприбор» – ведущий специалист, доктор технических наук, предпочитающий заниматься прикладными вопросами, а не общим теоретизированием. Предприятие производило широкую линейку электронных и микроэлектронных устройств – там же они разрабатывались, апробировались, подвергались испытаниям. Именно эту аппаратуру использовало 8-е ГУ – устройства для шифровки и дешифровки данных, средства защиты каналов связи, помещений, строений. Шпаковского назначали главным инженером наиболее важных государственных проектов. Он прекрасно знал производство и как все устроено в сложном мире микроэлектроники. Арсений Иннокентьевич был лауреатом технических премий, автором ряда научных работ. Он был человеком, от которого в «Спецприборе» зависело все, – и при этом обладал невиданной скромностью. Он никогда не лез в телевизор, на газетные полосы, не избирался в депутаты и, страшно подумать, даже не являлся членом партии, что, в принципе, вызывало вопросы, но списывалось благодаря заслугам. На него бы никогда не подумали.

То, что информация о новейших разработках уходит «налево», подозревали давно. Исследовательские организации за рубежом тщательно разбирали чертежи советских микросхем, оценивали перспективы новейших разработок. Кое-что вызывало снисходительную улыбку, другое заслуживало внимания. Эти вещи копировались и улучшались. Техническая разведка в советских посольствах присылала в Москву схемы и чертежи новых западных разработок, в которых с изумлением узнавался «советский след». Кропотливое расследование привело в ПО «Спецприбор». Сотрудник первого отдела Сурин вызвал подозрение. Закрытый, формалист, следующий инструкциям, но вместе с тем трусоватый, осторожный – он и привел людей Шаламова к Шпаковскому. Сразу не поверили, что он завербован, такой порядочный человек, просто глыба! В родне обиженных советской властью не было, за деньгами не гонялся. Сурин – мелкая сошка, обеспечивал безопасность Шпаковского, подстраховывал, подбирал материалы, которые требовалось переснять и отправить заокеанским «партнерам». Орудовать в одиночку Сурин бы в принципе не мог, не тот масштаб. Пару раз отслеживали его встречи с Хопсоном, снимали, как они что-то передают друг другу. Сурина не брали. А Шпаковский словно что-то чувствовал, лично с Хопсоном не контактировал, предпочитал действовать через Сурина. Возможности для встреч в рабочее время они имели неограниченные – как проследишь в этих коридорах? Сурин, имеющий непосредственное отношение к режиму секретности, мог легко устроить лазейку – пронести аппаратуру, вынести пленки с отснятыми материалами. Что охраняешь, то и имеешь – точнее не скажешь… Иногда их видели вместе – при обстоятельствах, не связанных с рабочим процессом, что и активировало интерес к фигуре Шпаковского. Органы наблюдали, держались в стороне. То, что оба взяли в пятницу отгулы, слегка насторожило. То, что Сурин поджидал Шпаковского у дома последнего, а затем они вместе куда-то отправились, вообще произвело фурор. Да и не куда-то – сотрудник наружки явственно слышал, как Сурин произнес: «Это в книжном на улице Калинина, там он будет ждать…» Шестеренки завертелись, и когда пара шпионов на «убитом» «Москвиче» Сурина встала за квартал от магазина, к их встрече уже подготовились. Появление Хопсона не удивило – очевидно, сегодня он хотел встретиться с обоими. Провести планерку, так сказать…

Шпаковский проживал в Киевском районе столицы – в старом доме с видами на Москву-реку. Дети выросли и разлетелись из семейного гнезда в диаметрально противоположных направлениях, сын проживал в Комсомольске-на-Амуре, дочь – в Минске. Дальнейшая судьба этих людей, в связи с открывшимися обстоятельствами, находилась под вопросом. Похоже, папочка изрядно подгадил своим отпрыскам. Эпоха репрессий давно прошла, теперь практиковали другие методы.

Супруга Тамара Викторовна ни о чем не догадывалась – если не была, конечно, гениальной актрисой. Новости ошарашили: ваш муж – предатель, да еще и умер. Карета скорой помощи дежурила у подъезда – повторения пройденного уже не хотелось. Но женщина справилась с собой, хотя смотреть на нее было страшно. «Это ошибка, – шептала она, глотая слезы. – Вы совершаете непоправимую ошибку, мой муж ни в чем не виноват… Это вы его убили… Господи, что вы мне суете эти вздорные бумажки, делайте что хотите, только не устраивайте здесь вселенский погром…» Тамара Викторовна сидела на кухне, закутавшись в шаль, смотрела невидящими глазами в стену. Рогачевой поручили посматривать за ней – как бы чего не вышло. Смущался старший лейтенант Павел Зорин, еще не простившийся с «гражданскими» замашками. Обыск в квартире продолжался несколько часов. Беспорядка не устраивали. Ничего подтверждающего шпионскую деятельность не нашли. В общем-то, и не надеялись, просто следовали протоколу. Шпаковский не был идиотом, чтобы в собственном доме оставлять следы шпионской деятельности. Да и жена, похоже, ничего не знала. Квартира в сталинском доме была неплоха – четыре комнаты, просторная кухня, виды из окон. В семье имелась трехлетней давности машина – «ВАЗ-2103» с кузовом седан. До нее добивали по колдобистым дачным дорогам старенький «Москвич». Имелся кооперативный гараж в нескольких минутах ходьбы от дома, дача в ближнем Подмосковье на Рублево-Успенском шоссе, сберкнижка с тремя тысячами рублей – не такой уж криминал, учитывая приличную зарплату Шпаковского. Других книжек не нашли, что никоим образом не мешало Шпаковскому иметь кубышку. Семья жила по средствам, не бедствовала, но и не швыряла деньгами. Шпаковский помогал детям – ежемесячно отправлял переводы на запад и восток. Соседи семью характеризовали положительно.

Одновременно сотрудники Восьмого управления, где начальника Третьего отдела замещал Вадим Шаламов, проводили обыск на даче. Снег уже растаял, но погода не радовала – 12 градусов тепла, ветрено. Временами выходило солнце – пока еще тусклое и неласковое. Дачный поселок был самый обычный. Садовое товарищество числилось на балансе Всесоюзной академии сельского хозяйства, но участки нарезали в основном научным сотрудникам средней руки. Запрещалось строить дома свыше определенной законом нормы – «буржуйство» не поощрялось, не для того устраивали революцию. Запреты обходили, выкручивались. Дачу Шпаковский строил любовно: два этажа, приличные площади, банька с подсобными постройками. Супруга выращивала помидоры, огурцы, как же без них?

Народ на участках уже работал, проблем с понятыми не возникло. Тамару Викторовну решили не мучить, оставили дома. Следователи выяснили, что после Нового года Шпаковский неоднократно появлялся на даче. Приезжал один, отбрасывал снег от дома, возился в сарае. Дороги в зимнее время чистили – председатель заказывал бульдозер. Тамара Викторовна данный факт не отрицала. Лично она компанию мужу не составляла, предпочитала это делать в летнее время. Дачу и участок прочесывали с особой тщательностью. И были вознаграждены за усердие! Под половицей в кабинете обнаружили копии секретных документов, завернутые в полиэтилен. Находка имела отношение к разработке многоканальных «глушилок» для правительственной связи. В сарае под ворохом мусора нашли картонную коробку, в коробке – старую шкатулку, в шкатулке – завернутую в газету «Правда» миниатюрную фотокамеру «Пентакс» и восемьсот рублей советских денег – видимо, заначку. Предъявить это богатство, к сожалению, оказалось некому, а супруга была не в теме. Вадим Шаламов хватался за голову: как же так, упустили злодея, ушел из-под самого носа! А в мир мертвых, увы, только одностороннее движение…

Уоррен Хопсон вяло протестовал: почему его задержали? Он американский гражданин, дипломатический работник, не совершал ничего незаконного! Доколе КГБ будет заниматься этим возмутительным произволом?! При этом самому было смешно – сглатывал и закрывал ладонью нижнюю часть лица. Отпечатки его пальцев на конверте с деньгами? Помилуйте! Это доказательство его шпионской деятельности? Да не смешите вы енота! Просто отдал долг человеку: встретились на скачках, разговорились, заключили пари – ну он и поставил не на ту кобылу. Да, грешны, через кассу не проводили. Что мешает гражданам заключать пари между собой? Ах, законодательство. Ну извините, он этого не знал. А человек он глубоко порядочный, терпеть не может, когда над душой висит долг. Не велик ли должок? Да увольте, в пересчете на доллары это сущие копейки – и не надо ему впаривать про 63 копейки по курсу Госбанка, это даже не смешно. Сурин? Кто такой Сурин? А, тот самый добрый человек, что свел его с видным господином, которому он так досадно задолжал… Видный господин скончался, говорите? О Иисусе, какой ужас. Но так случается, все под ним ходим…

Алексей угрюмо разглядывал самодовольную физиономию американца, абстрактно размышлял: повлечет ли удар в эту наглую рожу Третью мировую войну? Американец мог нести любой вздор, даже не думая о правдоподобности. Вся пропагандистская машина Запада была к его услугам.

Восьмое главное управление буквально рвало это дело из рук. Начальство так и не решило, кому вести расследование. Уязвленный Шаламов после поездки на дачу вызвал Сурина на допрос, мурыжил его больше часа. Затем настала очередь Кострова.

Бывший сотрудник первого отдела секретного предприятия напоминал ожившего мертвеца. Кожа серая, обвисшая, пальцы дрожали. Падение «на амбразуру» в троллейбусе не прошло даром, он регулярно брался за ребра, делал прерывистый вздох. Бегали глаза, в них теснились тоска и страх. «Надо что-то делать с нашими первыми отделами», – резюмировал по окончании визуального осмотра Костров.

– Меня уже допрашивали, я все сказал… Что еще вы хотите? – пробормотал плаксивым голосом Сурин. Меры физического воздействия к нему не применяли – Комитет подобные вещи не практиковал. В отличие от психологического давления – излюбленного подспорья при ведении бесед. Эта штука была куда эффективнее.

– То есть вы признаете, что действовали в ущерб государству и в интересах иностранной разведки?

– Да, признаю… – Сурин втянул голову в плечи. – Но я маленький человек, не делал ничего такого… Я всего лишь оказывал содействие Арсению Иннокентьевичу… Не хотел, меня заставили… Меня же не расстреляют?

– Посмотрим на ваше поведение, Николай Витальевич. Все зависит от вашей искренности. Опишите основные этапы своей преступной деятельности. Будем считать нашу сегодняшнюю беседу предварительной.

Сурин бормотал, Алексей записывал. Особых откровений допрос не дал. Уважением в коллективе Сурин не пользовался, его сторонились, женщины за спиной посмеивались. Большинство коллег его просто не замечали. Жена сбежала шесть лет назад – нашла вариант лучше. Но к работе Николай Витальевич подходил ответственно, оберегал секреты предприятия. Порой настолько соблюдал инструкции, что люди недоуменно пожимали плечами. Он лично изобличил инженера Приходько в увлечении алкоголем, поднял вопрос о его соответствии занимаемой должности. Это он вывел на чистую воду партийного сотрудника, тайно посещавшего церковь. Именно он написал докладную генеральному директору, что один из его замов играет на катране и уже продул там не одну сотню рублей. Зама, разумеется, уволили, скандал замяли. Падение Николая Витальевича началось с того дня, когда товарищ Григорьев ушел на пенсию и начальником отдела назначили не его, а эту выскочку Архипову! Он многое переосмыслил, понял, что никому не нужен и родной стране на него глубоко чихать! Тут и подвернулся в сквере вежливый товарищ со щеточкой усов. Он просто предложил поговорить. Ведь это не запрещено советскими законами?

Шпаковского тоже завербовали, причем давно. Раньше ему содействовал другой сотрудник, к сожалению, он погиб в страшной дорожной аварии. Работать в одиночку Шпаковский не мог, требовалась поддержка работника с полномочиями. Разве господин Сурин не горд доверием, оказанным ему правительством Соединенных Штатов? Не ценят такого человека советские власти – ну что ж, оценят другие. А насчет тюремных сроков и высших мер он может не беспокоиться: повышенная бдительность, и все останется в тайне. Не надо бояться, господин Сурин, только смелые берут города и сокрушают бесчеловечные режимы! Душевные муки были ужасны, Сурин пил водку, волком таращился на партбилет. Отношения со Шпаковским были чисто «рабочие», общались по делу. Сурин расчищал ему дорогу, удалял посторонних из нужных помещений под различными предлогами, мог придержать документацию, которую не успели скопировать на фотопленку. Несколько раз отвозил хозяйственные сумки в камеру хранения Рижского вокзала – кассета была крохотной, вшивалась в прорезиненную ткань, сумку для отвода глаз набивал старыми носками, кофтами. Сегодня что-то пошло не так, Хопсон запросил встречу с обоими подопечными, причину не обозначил, и чем это закончилось, уже не секрет…

– Нам все понятно, Николай Витальевич, – кивнул Костров. – Вам обещали райскую жизнь, все земные блага? Немного поработать, а затем благодарные работодатели вывезут вас в капиталистический рай, и вторую половину жизни вы проведете как белый человек. Теперь понимаете, какова цена их обещаниям? Вас просто бросили. Шпаковский умер, Хопсона депортируют – но человек не пропадет; вам же придется за всех отдуваться и проявлять старание, чтобы не схлопотать вышку. Надеюсь, ваш труд на благо капитализма достойно оплачивался? А вот плакать не надо, Николай Витальевич, плакать надо было раньше. Вас обидели какие-то люди, а обозлились вы на всю страну, которая дала вам образование и приличную работу.

– Что же мне делать? – прошептал Сурин, опуская голову.

– Возвращаться в камеру и думать, какую пользу нам принести. Все кончено, Николай Витальевич. Риск, захватывающая жизнь, шпионская романтика, гм… Беседы обязательно продолжатся. Но говорить вы будете с другими следователями.

Были сомнения, беспокоила какая-то недосказанность. Не мог он ухватить за хвост ускользающую мысль. Но настроение у коллег по цеху было приподнятое, их не мучили сомнения, не напрягало, что смерть Шпаковского все усложнила и не поспособствует скорому закрытию дела. Рогачева мурлыкала под нос, раскладывая бумаги на столе. Девушка была толковая, работать любила, при этом не забывала следить за собой – в какую бы «мешковину» ни выряжалась, сохраняла грацию и женственность. В трудные минуты (например, после взбучки у начальства) люди смотрели на нее и успокаивались. Татьяну это крайне нервировало. «Грушу купите, – ворчала она, – в углу повесьте и дубасьте по ней, чтобы успокоиться. А я вам что, груша?» «Не скажи, Татьяна Васильевна, – кряхтел Кайгородов, сотрудник предпенсионного возраста, получивший майора, но уже ни на что не претендующий. – Вот смотрю на тебя, и в голове начинает что-то шевелиться, мысли стучат по темечку, работать хочется…» При этом Пашка Зорин подмигивал Кострову, пошло давая понять, что, мол, у Юрия Яковлевича только в голове и может шевелиться…

Кайгородов – плотный морщинистый мужчина – усердно боролся со сном. Работой человека не перегружали, но порой включалось раздражение – здесь, в общем-то, не благотворительная организация. Вошел Павел, пристроил кепку на вешалке.

– Я не понял, – нахмурился Алексей, – что за представление на остановке вы там устроили?

– Это не мы, товарищ майор, – стал оправдываться Зорин. – Мы действовали согласно инструкции. Но Сурину ведь не объяснишь? У него в последний момент обострилось чувство свободолюбия.

– М-да уж, – пробормотал Кайгородов, – гонки на троллейбусах по центру Москвы… Этот парень явно не продумал свои действия, поступил импульсивно. Тридцать лет работаю и не могу понять, на что люди рассчитывают в подобных ситуациях.

– Чтобы больше такого не было, – предупредил Костров. – Не в цирке работаем.

– Слушаюсь, товарищ майор, – покладисто согласился Зорин. – Больше – никогда. Но мы хотя бы живым Сурина взяли…

Намек был прозрачный. Алексей пристально воззрился на подчиненного. Павел был прав, облажались по-крупному. Но не таскать же на каждое задержание бригаду реаниматологов.

– Да, – встрепенулась Татьяна. – Подозреваемый скончался от острой сердечной недостаточности – эксперты подготовили отчет. Внезапный приступ на фоне артериальной гипертонии и ишемической болезни. Там было много умных слов, я поняла только про врожденный порок сердца и про то, что миокард перестал выполнять свои функции. Причина очевидна – плохие новости. Все, что могло тянуться часами, произошло мгновенно.

– Тем и отличается острая сердечная недостаточность от хронической, – сумничал Кайгородов. – Не казни себя, Алексей, и Шаламову передай, чтобы не казнился, – вы не виноваты, это произошло бы в любом случае. Банальный страх. Шпаковский боялся разоблачения, возможно что-то чувствовал – и когда это стряслось, сердце просто разорвалось. На этого человека собрали слабую доказательную базу? – Юрий Яковлевич пристально смотрел на молодого начальника отдела. Он был хорошим работником, умным и проницательным, и порой казалось, что не такой уж он и немощный.

– С доказательной базой проблем не вижу, Юрий Яковлевич. Третий отдел Восьмого управления тоже не видит. Но белые пятна тем не менее присутствуют.

– Да, пятнистое какое-то дело, – вздохнула Рогачева. – Когда ему сунули удостоверение под нос, у него такое лицо было… – Татьяна замялась. – В общем, много чего было – страх, безысходность, отчаяние. Даже жалко его стало, ведь нормальный когда-то был человек. А еще он удивился, хотя могу и ошибаться. Зачем невиновному так себя накручивать?

– Совсем забыл, – встрепенулся Зорин. – Надежду Савельевну в коридоре встретил, секретаря товарища генерала. Он хотел бы вас увидеть, товарищ майор, до завершения рабочего дня.

– Спасибо, – кивнул Костров.

– За что? – не понял Павел.

– За то, что сейчас это вспомнил, а не в понедельник!

В кабинете заместителя начальника управления царил покой. Генерал-майору Пряхину до пенсии тоже оставалось недолго. Но в отличие от Кайгородова он не сдавался, работал, не щадя себя и подчиненных. Кричать не любил, предпочитал решать рабочие вопросы без эмоций. Кивком предложил присесть, посмотрел на часы. Рабочая неделя неумолимо приближалась к завершению.

– Что думаешь об этом, Алексей? Давай без официальщины, но по делу.

– Шпаковский умер некстати, Геннадий Андреевич, Америку не открою. Мы действовали по инструкции, насилия не применяли, палку не перегнули. Этому есть свидетели, в том числе персонал магазина. От Восьмого управления присутствовал майор Шаламов и его люди – все происходило при их непосредственном участии.

– Этот Шаламов… – генерал наморщил лоб. – Тот самый, что твой родственник?

– Уже нет, Геннадий Андреевич.

– Такое бывает? – удивился Пряхин.

– Бывает. Мы были женаты на родных сестрах. Вернее, это я… был, а он продолжает.

– Запутанно у вас… Да бог с ним. Продолжай. Вина Шпаковского полностью доказана?

– Выявлены не все преступные эпизоды. Но это наверстаем – в том числе с помощью задержанного Сурина. Он не бог весть насколько вовлечен, но что-то должен знать. На даче Шпаковского найдены доказательства его преступной деятельности – фотоаппаратура и копии секретных документов. Дома он их, разумеется, не хранил, жену в свои дела не посвящал. Все восстановить не сможем, Сурину он ничего не говорил. Хопсон не дурак откровенничать. Он знает ВСЕ, но будет отрицать. Хопсона придется отпустить уже завтра – о задержании знают в американском посольстве. По этой же причине к нему невозможно применить спецсредства. Пусть летит в свою Америку, что-либо применить против него мы не можем. Главное, что преступная группа обезврежена и канал переправки на Запад секретной информации перекрыт.

– Ты прав, – согласился генерал. – А все остальное мы как-нибудь переживем. Неприятно, конечно, вся эта чертова недоговоренность… Мы же не сомневаемся в виновности Шпаковского? – задал генерал сакраментальный вопрос.

– Не сомневаемся, Геннадий Андреевич. Мы не знаем всех подробностей, степени его вины, но без Шпаковского здесь точно не обошлось. Характер передаваемой информации свидетельствует о том, что работал специалист. Документация – сложная вещь. Доступ к материалам по долгу службы имел и Сурин, но он некомпетентен, не мог заниматься отбором и классификацией данных. А копировать все подряд – это, извините, нереально. Команда фотографов нужна. И бюджет ЦРУ треснет.

– Хорошо, будем считать, что это так, – проворчал Пряхин. – Немного успокоил. Ну что ж, поздравляю с относительно успешным завершением операции – все-таки два управления работало… В выходные можешь быть свободен.

Глава вторая

Алексей надавил кнопку звонка, удержал, затем начал баловаться – нажимал и отпускал. В некотором роде условный сигнал. За дверью раздался пронзительный детский крик, затопали ножки. Но открывать не спешили – мама делала внушение чаду. Костров терпеливо ждал, убрал за спину коробку с игрушкой. Он жил в Тушинском районе на северо-западе столицы, Вадим Шаламов – в Гагаринском на юго-западе. Если на метро, то не страшно. Но пришлось заскочить в «Детский мир», сделав крюк. Повальный дефицит товаров народного потребления касался и детских игрушек. В отделах было шаром покати, а на то, что выставляли, даже смотреть не хотелось. Избитый лозунг «Все лучшее – детям» звучал и смотрелся как-то странно. Куклы на витринах пришли из страшных сказок для взрослых, настольные игры навевали зевоту. Он бродил по секциям, грустный и расстроенный.

– Не можете подобрать подарок? – спросила продавщица – молодая, хотя и не очень, того самого критического возраста, когда «или сейчас, или уже никогда».

– Не могу, – признался Костров.

– Своему ребенку ищете? – задала особа уточняющий вопрос, при этом высматривала на пальцах покупателя обручальное кольцо.

– Чужому, – поведал Алексей удручающую правду. – Своих нет. – Хотел добавить, что и жены нет, но постеснялся.

– Знаете, я могу посмотреть, – доверительно, подавшись к покупателю, сообщила работница. – Возможно, что-то осталось из старой партии. Пройдите сюда, пожалуйста.

Выбора не было, он не мог уйти с пустыми руками. В кулуарах секции продавщица открыла коробку: мол, будете брать? Плюшевый медвежонок был само очарование – вылитый Винни-Пух, только в детстве. На прилавках такие товары не залеживались – да их там и не было, распределяли среди своих.

– Какое чудо, – восхитился Костров. – Сам бы игрался, да уже вырос.

– Берите, вам крупно повезло, – сказала продавщица. – И еще заходите… если что-нибудь понадобится для чужого ребенка. – Она смотрела с таким призывом, что стало неуютно.

Алексей пообещал, что обязательно заглянет, и поспешил скрыться с покупкой. Цена на изделие была вполне государственной.

Дверь открыл Вадим Шаламов – в брюках, белой рубашке, слегка навеселе. Заулыбался, распахнул объятия. Это был уже не тот Вадим, с которым утром проводили совместную операцию. В домашней обстановке даже стальные чекисты меняются кардинально.

– Ну, слава богу, добрался, заходи! А то время спать, а мы еще не ели!

Весьма странно, но после разрыва с Надеждой отношения с семейством Шаламовых остались прежними. Алена не дулась, только иногда укоризненно качала головой. И Вадим не огорчался – какая разница? Не бывает бывших родственников. Раз уж отметился в их рядах – считай, навсегда. Только у Алены Шаламовой имелся пунктик – она спала и видела, как бы свести обратно разведенных супругов.

Алексей поколебался, сделал неуверенный шаг, сунул нос в квартиру и понизил голос:

– Надежды нет?

– Боишься? – засмеялся Вадим. – Да уж, приятель, это тебе не под вражеские пули, это гораздо хуже. Не бойся, нет твоей Надежды. Была, но уже убежала. Не могла же она не поздравить свою племянницу? А как узнала, что ты тоже пожалуешь, быстро собралась и умотала, сослалась на дела. Можно подумать, мы не знаем, какие могут быть дела в пятницу вечером.

– Какие? – не понял Алексей.

– Да никакие! Ты долго там будешь мяться, как агитатор?

Других гостей не было. Как позднее рассказала Алена, взявшая отгул, после обеда заходила соседка с внучатами-близнецами из верхней квартиры. Дети наелись, побесились, и соседка увела их обратно. Леночка осталась довольна. Много она понимала в этих днях рождения, когда самой едва исполнилось четыре? Немного поспала, потом опять побуянила, задирала маму, пришедшего с работы папу, нагрянувшую с куклой тетку. Теперь дошла очередь до дяди Леши. Очаровательная кнопка в платьишке-колокольчике выкатилась из детской комнаты, где наводила ревизию в подарках, радостно засмеялась, бросилась на шею «бывшему родственнику». Алексей раскрутил ее, подбросил к потолку. Леночка, жмурясь от удовольствия, заливисто смеялась.

– Эй, хватит! – протестовала белокурая красотка Алена, чем-то похожая на Мэрилин Монро. – Самому бы такое понравилось?

Леночка суетливо развернула упаковку, сделала огромные глаза, доставая медвежонка. Снова засмеялась, прижимая его к себе, забегала кругами по комнате.

– Надо же, угодил, – удивилась Алена. – Где взял, Костров? Отличный медвежонок. У тебя что, особое снабжение?

– Ты бы видел, какую куклу принесла твоя бывшая, – не замедлил оповестить Вадим. – Лично я не хотел бы с ней столкнуться в темном коридоре… в смысле с куклой. Или представь такое. Ночь, она стоит на полке рядом с кроватью, бледный лунный свет скользит по оскаленному рту этого жуткого создания, ты хватаешься за сердце…

– Ладно, не очерняй, – поморщилась Алена. – Нормальный подарок. Что смогла, то и купила. Главное – внимание.

– Ага, объясни это ребенку, – хмыкнул Шаламов. – Впервые видел на лице Леночки такое задумчивое выражение. То есть человек подозревает, что его лихо накалывают, но не может понять в чем… Все, молчу, молчу, – Вадим миролюбиво перекрестил руки. – Гость, давай к столу. Мы, конечно, старались к твоему приходу все съесть, но, увы, не смогли.

С этими людьми было легко и непринужденно. Жесткость и цинизм Вадим оставлял на работе, дома был обычным человеком – приветливым, беззлобным, подтрунивал над Аленой, больше жизни любил Леночку. Алена тоже была проста – не упертая, как ее сестра, не злопамятная, всегда выслушивала, давала советы. Иногда по ее губам скользила загадочная улыбка, сравнимая с улыбкой одной известной особы, томящейся в Лувре. Сегодня она расстаралась, наготовила кучу еды, надела лучшее платье. В гостиной работал телевизор – в принципе, цветной, но с красками, как и во всех советских телевизорах, было что-то не так. Показывали цирковое представление – гимнасты кувыркались на крупах лошадей, носящихся по кругу. В Советском Союзе не только балет был лучшим в мире – цирковая школа тоже имела хорошие традиции.

– Смотрите телевизор? – удивился Костров.

– Нет, до недавнего времени слушали музыку, – удрученно поведал Вадим. – «АББА», «Бони-М», «Чингисхан» – все как полагается… Кстати, ты знаешь, что, по последним проверенным данным, в песне «Москау» нет антисоветского содержания? И тот, кто ее запрещает, просто дебил. Ребята хвалят Москву – таинственную и прекрасную, восторгаются золотыми башнями Кремля, широкой душой русского человека, нашими девушками, которых так и хочется целовать. Уверяют, что в Москве повсюду любовь. Ну конечно, не без стереотипов: Наташа, казаки, стаканы об стену, танцы на столе и что ночью будем творить что попало… Но это нормально, согласись. О чем это я? Так вот, играл магнитофон, слушали музыку. Потом Леночке это надоело, залезла под стол, нашла вилку, включенную в розетку, и выдернула. И вылезает такая, руками разводит, «тю-тю́ ля-ля́» говорит – что в переводе означает «кирдык вашей музыке». «Тю-тю ля-ля», представляешь? – Вадим смахнул слезу умиления. – Выразить то, что не можешь выразить нормально. У нас с Аленой просто духу не хватило ее наказать. Ты бы видел эту «бороду» на магнитофоне. Я на спиннинге таких не видел. Пленка запуталась, даже под крышку залезла. В кладовку убрал, потом разберусь…

– Это кто тут хулиганка? – Алексей схватил пробегающую мимо Леночку, снова ее подбросил, завертел. – Ты хулиганка? А ну признавайся! – девчонка била ножками, заразительно хохотала. Он поставил ее на пол от греха подальше. – А ведь взрослая уже, как не стыдно. Признавайся, ребенок, сколько лет исполнилось?

– Четыле! – Леночка растопырила три пальца и показала Кострову. Опять развеселилась и стала забираться на стул – аппетит нагуляла.

– Ну, примерно так, – допустил Шаламов. – Говорим и показываем, называется. Алена, неси зимний салат.

– А что, зима, Новый год на дворе? – удивился Алексей.

– Нет, – покачал головой Вадим. – В Новый год мы едим оливье – хотя ингредиенты те же. А это зимний салат – для любого времени года. Нам всегда чего-то не хватает, понимаешь? Зимою – лета, осенью – весны. И вообще, ешь что дают. Алена, между прочим, за этой «Краковской» колбасой полтора часа выстояла.

– И еще минут сорок – за горошком, – добавила Алена. – Очередь двигалась быстро, потому что взвешивать не надо.

– Ничего, – подмигнул Шаламов. – Через три месяца Олимпиада, Москву продуктами завалят, и мы от них отбиться не сможем, задыхаться будем под завалами… Ты накладывай, Вадим, не надо стесняться.

Алена готовила вкусно, стол ломился. Странное «природное» наблюдение: в магазинах – шаром покати, а у граждан на столах и в холодильниках – полное гастрономическое изобилие, включая жутко дефицитную красную икру. Ну может, и не полное изобилие, но с голода никто не умирал. Алексей наворачивал салат, украдкой поглядывая на хозяев. Алена и Вадим были отлично парой, идеально подходили друг другу. У Алены – приятное миловидное лицо, мягкие черты, большие смеющиеся глаза. Белокурые кудряшки красиво обрамляли голову. «Не на той сестре женился», – не раз ловил он себя на постыдной мысли.

– Ле-Попо́, Ле-Попо́! – внезапно возбудилась Леночка, запрыгала на стуле и стала тыкать пальчиком в телевизор. По арене цирка бегал клоун в клетчатой кепке и с наклеенным носом. Он совершал такие ужимки, что зал вздрагивал от хохота.

– Олег Попов, – снова перевел Вадим.

Леночка, сделав сосредоточенное личико, закивала:

– Ле-Попо́, Ле-Попо́…

– У ребенка прекрасная память, – похвалила Алена. – Она еще и не такое может выдать. Но, увы, кому-то за этим столом, кажется, пора спать.

Леночка насторожилась, догадавшись, что зреют происки. Сделала плаксивое лицо, но пока молчала, ждала.

– Пусть еще посидит, – разрешил Вадим. – Завтра выходной, отоспимся. Ты наливай лимонад, Алексей, наливай, не делай такое оскорбленное лицо.

Несколько минут наблюдали за клоуном – как он действовал на нервы артистам цирка, приставал к униформистам. Смотреть без слез на Олега Попова было невозможно. Алена спохватилась – у нее же индейка в духовке! – убежала на кухню, стала скрипеть дверцей жарочного шкафа.

– Индейка? – не понял Алексей.

– Точно, – кивнул Шаламов. – Вам, холостякам, не понять. Я тоже, честно говоря, не понимаю. Но лишь бы не индеец…

Когда вернулась Алена, Леночка клевала носом. Алена приложила палец к губам, взяла ее на руки и понесла в спальню. Ребенок пару раз взбрыкнул, но не проснулся. Алена с улыбкой глянула на Кострова – в глазах возникло что-то меланхоличное, она ногой закрыла за собой дверь в детскую комнату.

– Все, – облегченно выдохнул Шаламов, убавляя громкость телевизора. – Наше время пошло, начинаем неофициальную часть. Можно и отравушки попить…

Он сбегал на кухню, вернулся с запотевшей бутылкой «Столичной», извлек из серванта хрустальные стопки. Стало веселее, и аппетит появился. Пить при ребенке Алена, судя по всему, запретила, и до прихода Кострова Вадиму приходилось как-то выкручиваться.

– Ну, давай, вздрогнули, – Шаламов поднял стопку. – Дети – цветы нашей жизни, за них и выпьем.

– Насчет клумбы не задумывался? – Алексей махнул стопку, закусил соленым огурцом.

Шаламов чуть не поперхнулся.

– Да иди ты… Нет, мы с Аленой в принципе за, но как ты себе это представляешь? Мои родители давно умерли, царствие им небесное. Раз в два года езжу на могилку в Ханты-Мансийск, снег там разгребаю. Алена работает, бросать свое перспективное поприще не намерена. Я тоже работаю… ну, ты знаешь. Утром по очереди забрасываем ребенка в садик – и на работу. Отец у Алены тоже умер, есть только мать, Алла Михайловна… женщина сложного устройства.

– Мне ли не знать свою бывшую тещу, – проворчал Костров.

– Это для тебя она бывшая, – отрезал Шаламов. – А для меня – действующая. Видимо, карма. Чем лучше жена, тем хуже теща, ну и наоборот. А Алена у меня, сам знаешь, ангел, такого поискать… – в глазах собутыльника появилось что-то мечтательное, но быстро прошло.

– Ладно, я понял тебя, – усмехнулся Алексей. – Будем считать, что ушел от ответа. Только у меня не спрашивай, когда я намерен жениться и завести наследников. Вопрос тяжелый и пока на очереди в папку для обдумывания.

– Не буду, – согласился Вадим. – Для нас это вообще не актуально. Кстати, готовься, сейчас Алена уторкает Леночку и начнет склонять тебя к возвращению к Надежде. Она это любит.

– Только не умеет… – Алексей прислушался. Из детской комнаты доносилось колыбельное мурчание. Видимо, Леночка все-таки проснулась и заявила свои права на продолжение банкета. – Так, – заторопился Костров, – быстро выпиваем и идем курить, пока не началось.

Вадим, ухмыляясь, наполнил стопки – выпили. За счастливое детство, за безоблачное семейное будущее. Индейка еще не подошла, видимо, томилась в отключенной духовке. Костров провозился с поиском сигарет, когда протиснулся через балконный проем, Шаламов уже был там, облокотился на перила. Неприкуренная сигарета торчала изо рта. Он словно впал в оцепенение, пристально смотрел сквозь пространство. С седьмого этажа открывался вид на детскую площадку, на окна соседних многоэтажек. Сгущалась темнота, в окнах загорались огоньки. Электричество в Советском Союзе экономили – в отличие от воды, которую можно было лить в канализацию хоть тоннами.

– Ищешь кого-то? – пошутил Алексей. – Среди чужих пространств и веков?

– А? – Вадим вздрогнул, как-то кривовато улыбнулся. – Нет, все в порядке, давно нашел. Есть, знаешь ли, о чем задуматься… Спички дай, свои не знаю где…

Он затянулся, выпустил дым. Из квартиры в лоджию просачивался сквозь тюль неяркий свет. По лицу Шаламова ползали серые тени.

– Не дает покоя минувшая операция? – предположил Костров.

– Да, все время пережевываю ее в голове, – признался Вадим. – Фигня какая-то с этим Шпаковским…

– Вот и ты туда же, – расстроился Алексей. – Ну да, допросить теперь не сможем – на тот свет командировок не выписывают. Но все, что он содеял, мы, в принципе, представляем. Следователи разберутся в этапах его большого пути. Сурин им в помощь… хотя помощник, мягко говоря, так себе, думает лишь о том, как не прислониться к стеночке. Шпаковского будет очернять, а себя – выгораживать. Ты же не сомневаешься в виновности Шпаковского?

– Боже упаси, – замотал головой Шаламов. – Шпаковский виновен, на нем клейма ставить негде. И это не только мое мнение. Ты тоже со своим управлением влез в это дело, надеюсь, все понял. Но что у нас прежде всего? Закон. А последний гласит, что только суд может признать человека виновным. Не хочу наговаривать, но сам знаешь про тридцать седьмой год, никому не хочется снова туда. И что теперь? Не будет никакого суда…

– То, чем он занимался, не всплывет. А если всплывет, то на уровне слухов и домыслов. Шпаковский будет похоронен как честный человек. И это, в принципе, правильно.

– Да и черт с ним, – поморщился Шаламов. – Главное, обезврежен, уже не навредит. Канал утечки информации мы точно перекрыли. Но следует проверить – лучше без шума, – не причастен ли еще кто из «Спецприбора» к его деятельности. Это не обязательно, но вполне возможно.

– Если так, то канал мы не перекрыли, – усмехнулся Костров.

– Временно перекрыли, – возразил Вадим. – Если кто-то остался, то сделает паузу, побоится действовать дальше. К тому же куратора из посольства депортируют. Пока появится новый, пока опять возникнет возможность взяться за старое – а в новых условиях на это понадобится немало силы духа…

– Сурин не упоминал, что есть другие. А должен знать. Не станет он эту фигуру выгораживать, сдал бы с потрохами, чтобы избежать расстрела.

– Может, и так, – пожал плечами Шаламов. – Спорить не буду. Продолжим работу. Американцы знают наши шифры, видят нас и слышат, а это такая неповоротливая система, что в одночасье ее не заменишь. Вот что убивает больше всего…

Но, судя по его унылому виду, больше убивало другое.

– Боишься, что будут неприятности? – догадался Алексей. – Человек, чья вина не доказана, умер во время задержания – и это не какой-нибудь алкаш дядя Вася из подворотни, а ведущий специалист крупного оборонного предприятия, чья деятельность крайне важна для страны. Значит, виновны участники задержания, чьи грубые, непрофессиональные действия и привели к такому результату. Ты это хочешь сказать?

Вадим сделал неопределенный жест, промолчал.

– И что, уже были звоночки?

На сей раз последовало пожатие плечами. Стало как-то неуютно. Майор Костров тоже принимал участие в задержании и, в принципе, несет ту же ответственность. И глупо доказывать, что Шпаковскому следовало заботиться о своем здоровье. Если кому-то понадобится нагадить Комитету, то сделать это можно легко и непринужденно – например, по линии Моссовета или, бери выше, по линии ЦК партии, обосновавшегося на Старой площади. Много голов не полетит, но головы двух майоров не только полетят, но и покатятся…

– Я в таком же положении, Вадим. Мое начальство считает, что своих полномочий мы не превысили. Это так и есть. Всякое случается в жизни… и в смерти. Ладно, ерунда, будем переживать неприятности, когда они наступят.

Мужчины вернулись в комнату, закрыли балконную дверь. Алена в переднике убирала со стола грязную посуду, расставляла чистую – под индейку. Из-под фольги струились соблазнительные ароматы.

– О, в здоровом теле – здоровый душок? – Алена принюхалась, покосилась на ополовиненную водочную емкость. – Ладно, сегодня можно, только сильно не налегайте. Не забывай, дорогой, что тебе завтра за руль.

– Но не с раннего же утра? – Вадим забеспокоился.

– Нет, – допустила Алена, – раньше двенадцати не поедем.

– Неужели на дачу? – ужаснулся Алексей.

– На нее, родимую, – подтвердил Вадим. – Ты же знаешь Аллу Михайловну. Копать, садить, полоть, поливать… И не важно, что еще снег в низинах не сошел. Трудовая повинность называется. Всегда считал, что в нашем прогрессивном государстве ее отменили. Дорогая, а ты не можешь объяснить своей маме, что сейчас никакая лопата, даже с моторчиком, не возьмет землю?

– Я пыталась, – вздохнула Алена. – Но это пустой номер. Почему мы с Вадимом такие бестолковые, не понимаем элементарных вещей? Как можно столь безответственно относиться к таким важным вещам? Дача – это наше все, это важнее Пушкина, работы и всех связанных с поездкой неудобств.

– Помню, – кивнул Костров. – Моей тещей Алла Михайловна тоже была. Замечательная женщина. Если бы ее поставили на место начальника нашего управления, никто бы не почувствовал подмены.

– Я вам не мешаю? – нахмурилась Алена. – Это моя мама.

– О которой мы говорим только в хвалебном ключе, – кивнул Шаламов, украдкой подмигнув бывшему свояку. – Знаешь, Вадим, не родился еще человек, посмевший бы возразить Алле Михайловне. Все самое лучшее в своем характере она взяла у покойного мужа – бывшего заместителя командующего Киевским военным округом. Так что выбора нет – завтра открываем дачный сезон. Нам разрешено выспаться, а потом вперед – в Березовку. Копать и сеять, конечно, рано, но много другой работы – убирать листву, переворачивать бочки, жечь мусор, восстанавливать раздавленные снегом теплицы…

– Только тех, кто любит труд… – напомнил Костров.

– Мы знаем, октябрятами зовут. Вечером топим печку, всю ночь дружно мерзнем, утром со свежими силами продолжаем сельскохозяйственные работы. Не раньше вечера возвращаемся в Москву, быстро моемся, едим и утром – на работу… Алла Михайловна не поедет, согласилась посидеть с Леночкой. Вот за это давайте и выпьем… – Вадим без усилий соорудил скорбную мину и поднял стопку.

Алена загадочно улыбалась, иногда украдкой поглядывала на гостя. Водка пилась хорошо, была кристально чистой, как слеза. Видимо, из партии на экспорт, а на Запад сивуху не гнали, сивуха – для закаленного советского человека.

– У тебя ведь тоже есть дача? – спросила Алена.

– Есть, – согласился Костров. – Раньше следующего месяца я там точно не появлюсь. И вряд ли буду торчать на грядках вверх тормашками. Дача – для отдыха, а овощи и фрукты, если понадобится, куплю на рынке. Помню, сколько копий было сломано с Аллой Михайловной, в итоге она махнула на нас рукой, переключилась на вашу семью, как наиболее податливую.

Вадим завистливо помалкивал. Алена не стирала с губ загадочной и какой-то грустной улыбки.

– Впрочем, не уверен, что это моя дача, – добавил Костров. – Имущество при разводе распилили, а дачу оставили на сладкое. Руки до нее не дошли. Иногда Надежда туда приезжает, иногда я, пару раз встречались, порычали друг на дружку…

– Кстати, об этом, – встрепенулась Алена, и Вадим расплылся в мстительной улыбке – дождался. – По моим последним, к сожалению непроверенным данным, Надя готова пойти на переговоры, связанные с воссоединением вашей семьи.

– Ну, все, – вздохнул Алексей, – тонкий намек, что пора отчаливать.

– Да нет же! – возмутилась Алена. – Вы должны помириться и жить вместе. Вы так похожи, вы просто… – Алена замолчала, подыскивая сравнение.

– Суккуб и инкуб, – подсказал Вадим.

– Да, – кивнула Алена. – Не помню, что это значит, но именно так. Подумаешь, поругались, кто сейчас не ругается? Уперлись, встали в позу, а потом решили, что это не ваше. Чушь. Мы же помним, как вы любили, как поедали глазами друг друга. Что случилось, Алексей? И не надо, что от любви до ненависти тридцать сантиметров. Вы должны подумать, посидеть, все вспомнить, может быть, даже выпить…

– Смотри, какое выгодное предложение, – вставил Шаламов.

– Не лезь, – огрызнулась Алена. – Я же вижу, как она страдает, мается неприкаянная, в квартире беспорядок, на работе неразбериха. Да, вы жили не душа в душу, но сейчас ей гораздо хуже. Стала какой-то нервной, жалуется на головные боли. У нее никого нет, Алексей, во всяком случае мне об этом ничего не известно. Почему не попробовать? Попытка не пытка, в лоб не дадут. У тебя ведь никого нет? – бывшая свояченица пытливо уставилась в глаза Кострову.

– М-м… – замычал Алексей. – Ты сейчас о чем, Алена? Есть ли у меня некто, с кем я могу удовлетворить свои низменные инстинкты?

– Фу, какая гадость, – Алена передернула плечами.

Засмеялся Вадим:

– А почему сразу низменные?

– Так, ты от темы не уводи. – Алена повернулась к Кострову. – Ситуацию нужно исправлять, а сами вы ее – умрете, не исправите. Мягче надо быть, Леша… Хорошо, и своей сестре я об этом скажу. Помиритесь, ну пожалуйста, – Алена сменила тон. – Никого у тебя нет, Костров, я же вижу. И плохо тебе без Наденьки, так же как и ей без тебя…

«Может, я об этом просто не знаю?» – подумал Алексей.

– Ладно, подумаю.

– Ага, подумает он, – рассердилась Алена. – Говоришь, чтобы отстала. Иди удовлетворяй с кем попало свои инстинкты…

– Ладно, пойду, – вздохнул Костров.

– Подожди, – спохватилась Алена. – Я же не в этом смысле.

– А не выпить ли нам чего-нибудь? – задумался Вадим.

– Пейте, – махнула рукой Алена. – Пойду посуду мыть – сама себя не вымоет.

Минут через десять уровень в бутылке опустился и Костров засобирался. Его уже не останавливали – время позднее. Все устали, день был трудный. Алексей застегивал куртку, путаясь в пуговицах, Вадим обнял сзади Алену, пристроил подбородок на ее плечо. Что-то с ними было не так, или выпил мало? Алена смотрела пристально, Вадим казался каким-то отрешенным. Водка не пьянила, только гнула к земле. Каким-то скомканным вышло прощание. Он пожал руку Шаламову, чмокнул в щеку Алену и откланялся. Метро еще работало – наверное…

Глава третья

Выходные выдались ветреные, похолодало. Небо хмурилось, капли дождя, долетая до земли, превращались в ледышки. Зато к понедельнику тучи развеялись, выглянуло солнышко, столбик термометра начал подниматься. Обычный закон природной пакости: выходные такие, что лучше из дома не выходить, в будни же – настоящий курорт.

Старенький «Москвич-412» худо-бедно завелся, довез до работы. В центре Москвы чувствовалось напряжение, стало больше патрульных, гаишники стояли через каждый квартал. До Олимпиады оставалось три месяца, но ее дыхание уже чувствовалось. Москву начинали подчищать, ближе к делу ожидалась крупная чистка – всех неблагонадежных ждала отправка за сто первый километр. У прохожих и автолюбителей стали чаще проверять документы. К призывам крепить единство пролетариата и сельских тружеников добавлялись «околоспортивные», зовущие к новым рекордам. На международной арене происходили неприятные вещи, западные страны, в связи с вводом советских войск в Афганистан, обещали бойкотировать Олимпиаду. И к тому шло. Но праздник должен был случиться при любом исходе, Запад уже не мог диктовать свои условия миру, мир просыпался, все больше стран выбирали социалистический путь развития. У дипломатов, по крайней мере, еще имелось время минимизировать зреющий репутационный урон…

На десять утра запланировали встречу руководства совместной группы Второго и Восьмого главных управлений. МИД готовил ноту протеста американцам. Те тоже не сидели без дела: в информационное пространство Запада давно ушла информация об убийстве «кровавым КГБ» невиновного представителя советской научной элиты. В том, что снова все переврут, никто не сомневался. Но факт оставался фактом – при задержании предполагаемого преступника офицеры КГБ крупно облажались. Пока ничто не указывало на оргвыводы, но руководство Комитета было обязано рассмотреть ситуацию…

Майор Шаламов на встречу не явился. Генерал Пряхин раздраженно бросил трубку. Сотрудники «восьмерки» тоже не видели Шаламова. Последний раз – в пятницу, когда он спешил домой, – у дочурки был день рождения. Проспал? Ну, это, извините, ни в какие ворота. Не детский комбинат расположен на площади Дзержинского, бывшей Лубянке…

– Считай, что я тебя делегировал, – проворчал генерал Пряхин. – Возьми кого-нибудь плюс нескольких парней из «восьмерки», проясните глупую ситуацию. Он твой какой-то родственник, тебе и карты в руки.

Не было беспокойства, только легкое непонимание. Рогачева и Павел Зорин озадаченно чесали затылки. Планы строили другие: допрос Сурина, проработка окружения Шпаковского. Домашний телефон Шаламовых молчал. Ничего удивительного: все на работе, Леночка в садике. Вроде на дачу собирались в субботу, но вечером в воскресенье должны были вернуться. Теща Алла Михайловна обещала посидеть с Леночкой. Немного подождали. Домашний телефон Шаламовых по-прежнему помалкивал. С «мест» сообщали: на работе его нет. Алексей порылся в записной книжке, позвонил на работу Алене. Она трудилась в Государственной библиотеке им. В. И. Ленина, была на хорошем счету, решался вопрос о ее повышении до руководителя отдела. Работница была ответственная, кандидат в члены КПСС. Не явиться без причины на работу не могла в принципе. Даже опоздать – трудно это сделать, имея метро под боком. И тем не менее на работе Алена не появилась. Коллеги терялись в догадках, оборвали ее домашний телефон. Костров отыскал в справочнике номер телефона детского сада, задал вопросы, выслушал ответ: Леночку Шаламову никто в садик не приводил – ни мама, ни папа. На этом месте стало не по себе. Алексей обреченно вздохнул, отыскал в записной книжке еще два номера телефона. Алла Михайловна Купцова находилась на заслуженном отдыхе. Возможно, когда-то она работала, хотя и недолго – зачем это делать, имея в мужьях заместителя командующего целым военным округом? Ей недавно исполнилось 60 лет (Алексей позвонил, поздравил, выслушал все, что она о нем думает), холодная, волевая, деятельная особа, решительно не признающая чужого мнения, если оно не совпадает с ее собственным. Алексей мрачно вслушивался в длинные гудки, Алла Михайловна тоже не брала трубку. Все вымерли?! Он позвонил Надежде на работу – в администрацию Театра имени Ленинского Комсомола, – тайно надеясь, что ее тоже не окажется на месте. К творческому процессу бывшая супруга отношения не имела, занималась администрированием и имела гибкий график работы, то есть сама распоряжалась своим временем. Надежда оказалась на месте, ее позвали к телефону.

– Надо же, – умилилась бывшая. – Какие люди. Чему обязана таким удовольствием? Ты собрался подарить мне дачу?

– Оставь сарказм до лучших времен, – огрызнулся Алексей. – Я на работе. Ты когда в последний раз видела Алену? Или слышала.

– А что?

– Ответь, пожалуйста.

Возможно, ее смутил его тон, Надежда насторожилась.

– Почему спрашиваешь?

– Вадима и Алены нет на работе, Леночки – в детском саду. Никто не знает причину. Домашний телефон молчит. Алла Михайловна тоже не берет трубку – она должна была в выходные посидеть с Леночкой. А Вадим с Аленой собирались на дачу.

– Подожди, – Надежда растерялась. – С мамой все в порядке, я звонила ей сорок минут назад, она собиралась в магазин. Была очень зла на Вадима с Аленой, но я не поняла причину, не могла долго говорить.

– Ну слава богу, – проворчал Алексей. – Хоть кто-то не пропал. Так, возвращаемся к вопросу: когда ты их в последний раз видела или слышала?

– Костров, не глупи! – взорвалась бывшая. – Ты знаешь, что я была у них в пятницу, до твоего прихода!

«Подарила уродскую куклу», – чуть не сорвалось с языка.

– Очень не хотела встречаться с тобой и поэтому не засиделась. Помимо прочего, были и свои дела, я же имею право на личную жизнь? Больше я их не видела и не слышала. Да, они собирались на дачу, а мама с Леночкой должны были заночевать в ночь с субботы на воскресенье в их квартире. Ты знаешь мою маму, она не особо откровенничает, может долго носить в себе обиду…

«Как и ты, дорогая», – снова чуть не вырвалось в трубку.

– Постой… – до Надежды плохо доходило. – Выходит, моя мама не сидела в эти выходные с Леночкой…

Майор молчал, пусть сама начнет соображать.

– Глупость какая-то, – сделала вывод Надежда. – Этому есть разумное объяснение.

– Всему на свете есть разумное объяснение, – проворчал Костров и отключил связь.

Разговаривать с Надеждой – это не просто так, для этого нужно иметь специальную подготовку.

Группа на служебной «Волге» – с радиостанциями, с беспроводной телефонной системой «Алтай» – выехала в Гагаринский район около полудня. Кайгородов остался в отделе дежурить у телефона. Погода издевалась – слепило солнце, царило полное безветрие. Беспокойство перетекало в тревогу – от семейства Шаламовых по-прежнему не поступало вестей.

– Считаете, это серьезно, Алексей Петрович? – спросила сидящая сзади Рогачева. – Это может быть связано с делом Шпаковского?

– Не знаю, – бросил Алексей. – Не должно, но я бы уже ничему не удивился.

– Не мое, конечно, дело, – робко начал сидящий за баранкой Зорин, – но… как бы это выразиться, товарищ майор…

– Не продолжай, – поморщился Костров. – Все понятно. Нет вестей от человека, пусть и работающего в нашей системе, но даже не в нашем управлении. При чем тут мы – особенно вы? Это мои друзья и родственники, а не ваши. А поиском пропавших должна заниматься милиция. И не факт, что они пропали, – могут объявиться в любой момент. Это то, что тебя беспокоит, Павел Сергеевич?

– Ну, в общем и целом… – смутился Зорин.

– Интуиция, боец. Другого объяснения нет. И приказ генерала – но это так, в довесок… Внимание, подъезжаем.

Во дворе было мирно и спокойно. Общались пенсионерки на лавочках, выясняла отношения мелюзга на детской площадке. «Дом образцового содержания» – гордо извещала табличка на стене. У крайнего четвертого подъезда стояла серая «Волга» – сотрудники Восьмого ГУ прибыли раньше коллег. Двое мужчин сосредоточенно разглядывали припаркованный у подъезда вишневый «ВАЗ-2103». Машина принадлежала Шаламовым, на ней в нерабочее время ездил Вадим. Алена тоже хотела научиться, но так и не собралась. Один из мужчин подергал дверь – она была заперта. Он припал к окну, всмотрелся. В салоне было пусто. Второй зашел сзади, подергал крышку багажника. Багажник, как ни странно, открылся. Вадим жаловался, что замок сломался и теперь любой желающий может забраться в багажник. Так и не починил. Сотрудник согнулся, осмотрел содержимое. Алексей пристроился сзади, тоже глянул. Ничего интересного: коробка с инструментом, мелкие запчасти, щетки, ручной насос для накачки шин. Офицер повернулся смутно знакомым лицом, протянул руку.

– Капитан Сиротин.

– Майор Костров.

– Я знаю. Это ведь машина Вадима Андреевича?

– Да. На ней семья в субботу должна была поехать на дачу. То есть утешительных новостей нет, капитан?

– Пять минут назад не было. Нам бы сообщили. Не припомню такого случая, чтобы Вадим Андреевич прогулял работу. Поднимемся на этаж, товарищ майор?

Бабушки у подъезда притихли, когда группа товарищей прошла мимо них в дом. Комментариев не поступало, что странно для данной категории населения.

На каждом этаже было по три квартиры, никаких отсечек, узких коридоров. Квартиры в доме были просторные – так называемой улучшенной планировки. Кабина лифта плавно поднялась до седьмого этажа, лязгнули двери. В квартире было тихо. Внутри переливалась мелодия дверного звонка. Глухо зазвонил телефон. Алексей приложил ухо к двери. Видимо, звонили из управления, они это делали каждые четверть часа. Трубку не брали. Из лифта вышли еще двое – коллеги Сиротина. Похоже, начальство начинало тревожиться из-за отсутствия сотрудника. Вскоре прибыл слесарь из ЖЭУ в сопровождении участкового. У последнего было постное лицо, он не задавал вопросов. Слесарь подозрительно отворачивался и старался дышать в сторону. Участковый заполнил акт, слесарь вставил ломик между дверью и косяком, поднажал. Замок хрустнул, дверь приоткрылась.

– Свободны, товарищи, дальше мы сами, – сказал Костров.

Участковый и слесарь с готовностью удалились. Костров вошел в квартиру, чувствуя какой-то вакуум в желудке, быстро осмотрел все комнаты, кладовки, заглянул в лоджию и только после этого облегченно вздохнул. Черт знает что почудится… Боялся обнаружить три трупа? Перед глазами с заливистым смехом пронеслась Леночка в обнимку с Винни-Пухом. Возникли грустные глаза Алены Шаламовой. Передернул плечами, избавляясь от наваждения.

– Квартира пустая, товарищ майор, – резюмировал Зорин.

– Вижу, – проворчал Алексей и повернулся к застывшему в ожидании Сиротину. – Вы же получили приказ оказывать содействие, капитан? Тогда давайте работать. Шаламовы собирались на дачу. Отправьте людей в поселок Березовку, что по Варшавскому шоссе. Улица Водная, 2. Нужно убедиться, что Шаламовых там не было, поговорить с соседями, проверить дом.

– Так их там и не было, – смутился Сиротин. – Машина у подъезда. Колеса чистые.

– И тем не менее, Сиротин. Ясно, что на своей машине они не ездили. Но давайте отсечем все варианты, включая бредовые. Нам же потом спокойнее будет. Действуйте. Также собрать информацию по моргам, больницам, травмпунктам – не поступал ли кто. Фото членов семьи отправить патрулям, на посты ГАИ – надеюсь, понимаете, что они могли оказаться в другой машине? Сообщить в милицию, пусть объявят людей в розыск.

– Хорошо, – подумав, согласился Сиротин. – Тогда я увожу всех своих людей, остаются только ваши. Будьте на связи.

Груженый лифт отправился вниз. Алексей осмотрел поврежденный замок – в принципе, не трагедия, можно вернуть как было. Покосился на мнущегося в прихожей Зорина.

– Со старшим поколением умеешь общаться, боец?

– Не умею, – признался Зорин. – Но мое служебное удостоверение умеет.

– Хорошо сказал, – одобрил Костров. – Так иди и повышай свои коммуникативные навыки. Хоть с кнутом, хоть с пряником. В пятницу в десять вечера Шаламовы были здесь. Мы ели и выпивали. После моего ухода должны были помыть посуду и лечь спать. Видимо, так и сделали. Когда я уходил, ребенок уже спал. Когда они пропали? Мы не знаем. В любой промежуток времени от ночи субботы до ночи понедельника. Но, судя по некоторым признакам, это была первая половина субботы. Выясняй, кто их видел, куда уходили, кто к ним приходил. Возможно, за ними прибыла машина, поэтому не воспользовались своей, – он покосился на ключи от «Жигулей», валяющиеся на тумбочке в прихожей. – И без результата не возвращайся. Будет плохо – отправлю к тебе Рогачеву.

– Я понял, товарищ майор, – покладисто сказал Зорин и испарился.

Рогачева стояла в проеме, вытянув шею, зачем-то принюхивалась. В глазах поблескивал усиливающийся интерес. Ситуация складывалась любопытная (для постороннего). Алексей прикрыл дверь, начал более вдумчиво обследовать квартиру. В ванной горел свет – никто из прибывших его не включал. Шаламовы забыли выключить? В ванной все находилось на своих местах, даже полотенца красиво висели на змеевике. Щетки, зубная паста – все по стаканчикам. Он медленно ходил по комнатам, осматривался, чувствовал, как возрастает недоумение.

– Такое чувство, что люди просто вышли на несколько минут, а потом забыли вернуться… – шепотом произнесла Рогачева.

Ей было не по себе, она хмурилась, зачарованно смотрела по сторонам, испытывая какой-то трепетный пиетет, как будто тут работали сверхъестественные силы. Она буквально прочла мысли майора. Люди просто вышли – причем не снимая домашней одежды. Неприятный запах проистекал из кухни, там на плите стояла сковородка с недоеденной глазуньей, ее забыли накрыть крышкой. Запах соответствовал двухдневному нахождению продукта вне холодильника. За день бы глазунья так не запахла. В раковине валялись две грязные вилки, рядом на тумбе – немытая чашка со следами растворимого кофе. Скомканное посудное полотенце, пятно на разделочном столе, которое забыли вытереть. В мусорном ведре – яичная скорлупа и баночка от яблочного пюре, Леночка обожала такое, да и родители любили приложиться. Алена шутила, что детство никуда не уходит. Значит, после празднества они успели помыть посуду и выбросить мусор…

Форточка на кухне была приоткрыта. Отопление еще не выключили, воздух не охладился. Алексей старался ни к чему не прикасаться. Рогачева тоже знала свою работу. Они блуждали параллельными курсами, осматривались. Супружеская кровать была заправлена, но смята, в центре образовалась чуть ли не воронка. «Туда и всосало, – мелькнула мысль. – Или Леночка прыгала. А потом что-то произошло… Что такое могло произойти, что семья дружно снялась и покинула место проживания?» В остальном в родительской спальне был порядок, если не замечать наброшенное на спинку стула женское белье, мужские носки на батарее. Дверь в платяной шкаф осталась приоткрытой. Поколебавшись, Алексей заглянул внутрь. Одежда висела – плотными рядами. Слева женское хозяйство, справа – мужское. Приличные вещи, купленные явно не в универмаге: костюмы, сорочки, коллекция женских юбок. Отсюда ничего не брали. В прихожей полка для обуви тоже была заполнена. Демисезонная обувь – мужская, женская, две пары детских ботиночек. Весьма сомнительно, что у Леночки имелась третья – непозволительная роскошь. Вадим неплохо зарабатывал, но сказочных богатств не имел, экономил до зарплаты, как все нормальные люди. Верхняя одежда была на месте – полный комплект, включая вязаные шапочки, кепки и шляпку. В вещах никто не рылся – во всяком случае, демонстративно.

На холодильник в прихожей забросили штормовку – Вадим приготовил, чтобы ехать на дачу? На полу – рюкзачок, в нем термос с давно остывшим чаем, сверток с бутербродами, банка сайры, кучка сырых картофелин, теплые носки, свернутое шерстяное трико. То есть начали собираться, но не закончили, что-то заставило прервать сборы. Или кто-то пришел… Но на присутствие посторонних в доме ничто не указывало. Даже под дверью не топтались. На вешалке висела сумочка Алены, внутри – косметика, всякие необходимые женские штучки, кошелек. Помявшись, он подцепил ногтем замочек. Восемь рублей различными купюрами, гора мелочи – двадцати-, пятнадцатикопеечные монеты. В стеклянной вазочке на тумбочке – тряпочная борсетка с правами, паспортом и парой рваных рублей (на подкуп гаишников). Там же ключ от машины, впрочем это он уже видел. Иметь вторую машину в семье было как-то неприлично. Даже одна – признак благополучия.

Майор шел по второму кругу – гостиная, спальня, детская. Государство выделило Вадиму Шаламову отличную трехкомнатную квартиру. В кладовке царил беспорядок – из тех, что в семьях считается порядком. Нет смысла в этих каморках что-то убирать – через день все вернется на круги своя. Коробки со старыми книгами (кто же в этой стране выбрасывает книги – даже ненужные?), лыжи, гардины, допотопный пылесос, чемодан без ручки – в иной ситуации посмеялся бы. Лампочка в кладовке как-то нервно подмигивала – готовилась перегореть. На коробке стоял ленточный магнитофон «Комета-212М». «Борода» из пленки действительно получилась знатной, Вадим даже не пытался ее распутать, просто убрал магнитофон до лучших времен.

В затылок дышала Рогачева, поднималась на цыпочки, чтобы глянуть через плечо. Алексей уступил ей место, вернулся в гостиную. В серванте переливалась оттертая до блеска хрустальная посуда. Он начал выдвигать ящики из стенки, нашел папку с документами. Стал перебирать их, чувствуя, как усиливается недоумение. Все документы на месте – паспорт Алены, комсомольские, профсоюзные, военные билеты, партбилет Вадима (попробовал бы не вступить в партию), свидетельство о рождении Леночки, еще какие-то бумаги, дипломы, свидетельства, удостоверения…

В соседнем ящике лежала шкатулка с ювелирными изделиями. Такие есть у каждой женщины, и степень их наполненности зависит от возможностей мужа. Шаламов левых подработок не имел, взяток не брал. В шкатулке лежали жемчужные бусы, какие-то сережки, колечки – золотые, серебряные, с поделочными камнями, без камней. Любимые сережки Алены – золотые, с вкраплениями агата – лежали в шкатулке. Казалось бы, зачем их надевать на дачу? Но неисповедимы пути женских умозаключений…

В детской было сравнительно прибрано. Игрушки в коробках, в углу – пара конфетных оберток. Видное место в изголовье украшал очаровательный медвежонок, добытый Костровым. Он как-то изменился, скомкался, словно не выспался. Видимо, Леночка спала с ним в обнимку. На спинке диванчика лежала еще одна игрушка – страшноватая кукла с выпученными глазами и носом-кнопкой. Надежда явно не заморачивалась насчет ее внешнего вида. Алексей заглянул в шкафчик, перебрал предметы детской одежды, встал на колени, заглянул под диван.

– Ищете что-то конкретное, товарищ майор? – нависли над душой ноги Рогачевой.

Он вздрогнул, стал подниматься.

– Ищу вчерашний день и пропавшего ребенка. Есть идеи, товарищ капитан?

– Ни одной, Алексей Петрович. Нужно больше информации. Когда именно они пропали? Заходили ли в квартиру посторонние? Из дома невозможно выйти, чтобы не попасться на глаза местным жителям – тем же бабушкам во дворе. Это густонаселенный район, и дом большой.

Дополнительной информации пока не поступало. Одежда, обувь, документы, любимая игрушка Леночки – все находилось на своих местах. Ушли в домашнем и растворились в параллельном пространстве? Фантастику Алексей любил, но только в качестве развлечения перед сном. В прочих ситуациях, мягко говоря, одобрял. Люди капитана Сиротина еще не вернулись. Зорин тоже не спешил – видно, увлекся расспросами аборигенов.

– Отлучусь, – бросил Костров. – Будь здесь.

Рогачева пугливо поежилась, стрельнула глазами по сторонам.

– Предлагаешь побыть одной? А если я так же… пропаду? Не боишься? Чертовщина здесь какая-то творится, товарищ майор…

– В Бога лучше верить, верно? – усмехнулся Костров. – Если его нет, то мы ничего не теряем. Если же он есть…

– Тебе бы все шуточки шутить, Алексей Петрович, – проворчала сотрудница, заливаясь румянцем. – А я вот реально не понимаю, что за бесовщина здесь происходит… Нет, понимаю, что все в итоге получит внятное объяснение…

– Мужества тебе, товарищ, – ухмыльнулся Костров. – Ты права, Татьяна Васильевна, любая, даже самая загадочная история имеет в финале внятное объяснение. Нет ни Бога, ни мистики, ни чертей с вилами. Тем более параллельных миров и инопланетян. Я буду неподалеку, если что – кричи. Еще раз все внимательно осмотри, может, заметишь что-то пропущенное нами.

Он постоял у растерзанной входной двери, покосился на ключи в вазочке. Другой комплект – от входной двери – висел на гвоздике рядом с вешалкой. Семейство ушло из квартиры и просто захлопнуло дверь. Один комплект остался на гвоздике, еще один – в сумочке Алены. Третий – у Аллы Михайловны (невзирая на все недовольство Вадима). Имелся ли четвертый? Явный перебор… Алексей вручную закрутил пару шурупов, чтобы замок столь вызывающе не болтался. Вышел на лестницу, прислушался. В подъезде стояла глухая тишина, будто вымерли все. Вот и не верь после этого в мистику… Он дошел до лифта, снова встал. В подъезде 27 квартир – почему так тихо? Но чему удивляться? Разгар рабочего дня, граждане работают, тунеядство преследуется по закону. Дети в школах и садиках, студенты на лекциях, город в эти часы полностью во власти пенсионеров…

Проигнорировав лифт, он поднялся на восьмой этаж, постоял у дверей, выглянул в окно. Имелся технический балкон – почему-то незапертый. Он высунулся наружу, осмотрелся. Дул прохладный апрельский ветерок, колыхались голые макушки берез и тополей. Большого смысла в этом балконе не было, он не сообщался ни с соседскими боковыми, ни с нижними. До пожарной лестницы было метра два – циркачей и акробатов в семье Шаламовых не было. Алексей покинул балкон, поднялся на последний этаж. Технический балкон здесь отсутствовал. Но имелась лестница на чердак – вмурованная в пол и устремленная вверх. Чердачный люк был заперт на навесной замок. Майор не поленился, поднялся к люку, подергал замок. Все заперто, скобы надежно приварены. Спустился на пол, медленно двинулся вниз. Постоял у квартиры Шаламовых – там было тихо, как в склепе. Видно, Рогачева спряталась и отгоняла злых духов. Вспомнился «Вий» с Куравлевым – жуть кромешная. Первый и единственный советский фильм ужасов. Незачем такое снимать, пугать советских граждан… Он проигнорировал лифт, стал спускаться по лестнице, добрался до первого этажа. К входной двери вела короткая лестница. В обратном направлении еще одна – запасной выход. Электричество в этом коридоре не работало, неприятно пахло, мусор валялся под ногами. Дверь черного хода была аналогично заперта на замок. И в дополнение заколочена досками крест-накрест. Почему? Для чего? Великая загадка. Видно, ответственные лица давно не получали тюремные сроки за намеренное вредительство. Сколько было случаев, когда люди гибли – при пожаре, наводнении, землетрясении, – не имея возможности выбраться из здания… Он убедился, что проход надежно перекрыт, вернулся на лестничную площадку. Стаптывать подошвы уже не хотелось – вызвал лифт. В недрах шахты загудело, разъехались двери. Хлопнула подъездная дверь.

– Ой, подождите… – женщина средних лет, прихрамывая, взбиралась по лестнице. Она несла авоську с хлебом и кефиром. Алексей придержал двери, пропустил гражданку.

– Вот спасибо… – она, отдуваясь, проникла внутрь. – Вам какой?

– Седьмой.

– А мне девятый, последний… – она нажала на цифру «семь».

Лифт тащился как гусеница. Гражданка украдкой поглядывала на незнакомого пассажира, но вопросов не задавала. Алексей созерцал ее авоську. Помимо упомянутого, там лежало по пачке соды и соли. Потрясающее чувство юмора у раздавленных гнетом дефицита граждан – назвать веревочную сетку авоськой. «Авось что-нибудь да куплю». Существовали также тряпичные сумки с ручками. Их называли «небоськами».

Лифт остановился на седьмом этаже, майор вышел, вежливо кивнув соседке. Та тоже кивнула, проводила незнакомца настороженным взглядом. Он вошел в квартиру, аккуратно притворив за собой дверь. Посторонних в жилище не было (себя он таковым не считал), хозяева не вернулись. Даже Рогачева пропала! Он стал блуждать по комнатам, заглянул в санузел. Воистину чертовщина! Если бы Рогачева покинула квартиру, он бы где-нибудь с ней столкнулся. И не могла она уйти без разрешения. Алексей сунулся в кладовку, зацепил, нащупывая выключатель, старый фотоувеличитель, схватился за него, предотвращая «осыпь». Как не поверить в это мракобесие! Пронзительно заверещал телефон на полированной тумбочке у дивана. Алексей вздрогнул, уставился на него, как вождь пролетариата на мировую буржуазию. Телефон надрывался, действуя на нервы. Помявшись, он вынул носовой платок, приложил к трубке, снял.

– Слушаю. – В трубке стояла гробовая тишина. Он повторил: – Слушаю, кто это? – Снова никто не отозвался.

Текли секунды, и на другом конце провода оборвали связь. Он положил трубку на рычаг, хмуро на нее уставился. И кто бы это был? Официальные лица не стали бы молчать. Кожа немела, жуть какая-то нагнеталась. Скрипнув зубами, он продолжил обход жилища, заглядывая во все углы. С головой сегодня были проблемы! Лишь в последнюю очередь он заглянул на лоджию, где и застал живую и здоровую Рогачеву. Она как-то дернулась, смутилась.

– Вот ты где… Скрываемся от потусторонних сил, товарищ капитан?

– Алексей Петрович, это не смешно, – проворчала сотрудница.

– Конечно, не смешно, – согласился Алексей. – Пропала семья, которую я очень хорошо знаю, и ума не приложу, что с этим делать. Пропала маленькая девочка, которой в пятницу исполнилось четыре годика, и это еще больше вгоняет в ступор. Шаламов не просто мой бывший родственник, но и человек, владеющий государственными секретами. Если имеешь полезные мысли, Татьяна Васильевна, то с удовольствием тебя выслушаю. Ты курила? – он настороженно потянул носом.

Лоджия была закрыта с трех сторон, запахи пропадали не сразу.

– А вы мне папа, чтобы запрещать? – дерзко заявила Татьяна и стала покрываться пунцовыми пятнами.

– Да проснись, – фыркнул Алексей. – Я тебе даже на старшего брата не тяну. Хоть обкурись, но помни, что не все мужчины это ценят.

Он закурил, облокотился на ограждение, с удовольствием втянул ядовитый дым. Стереотипы вжигали в массы каленым железом. Всякий раз, когда он брался за сигарету, видел лошадь, умирающую от капли никотина. Вид с лоджии за двое суток не претерпел изменений. Казалось, минуту назад он стоял здесь с Вадимом, откровенничали о работе, еще о чем-то…

Двор жилого дома «образцового содержания» (особенно в районе черного хода) жил своей мирной жизнью. Ковырялась детвора в оттаявшей песочнице, собачники выгуливали своих болонок и овчарок. На ограждении соседней лоджии лежал упитанный черный кот и пристально смотрел на майора госбезопасности. Он не падал, хотя одно неловкое движение… и ты уже «парашютист». Смотреть на него без содрогания было невозможно. Но кот не видел в своей позе ничего необычного. Он сладко зевнул, поднялся на четыре лапы, потянулся, выгнув спину, и спрыгнул – слава богу, на лоджию. Майор облегченно выдохнул. Что там про встречу с черными котами-самоубийцами? Все лоджии сверху донизу прорезала пожарная лестница – ради нее в бетонных плитах вырезали квадратные отверстия. Проемы оснащались стальными люками. Граждане самовольно приваривали скобы и запирали их на замки. Приватность была важнее безопасности – пока не грянул гром. У Вадима Шаламова проход на верхнюю лоджию был заперт на замок – основательно проржавевший. Беспечность и безответственность населения просто поражала. Не думают о себе – подумали бы о своих малолетних детях…

Из-за угла вывернул старший лейтенант Зорин. Он деловито шагал по асфальтированной дорожке. Появилась возможность полюбоваться его макушкой. Сотрудник свернул к подъезду, кивнул бабушкам на лавочке, как старым знакомым. Видно, уже пообщались. Бабушки проводили глазами юного чекиста, а когда хлопнула дверь, стали его обсуждать. «Теперь весь район будет в курсе произошедшего», – недовольно подумал Костров.

– Не похоже, что эти люди ушли из квартиры по своей воле… – замогильным голосом вымолвила Рогачева. Она не видела идущего с задания Зорина. – В квартире все так, будто еще минуту назад они занимались домашними делами… Вышли и не вернулись. Как такое может быть? Одежду и обувь не трогали, документы на месте. Глазунье в сковородке не меньше двух суток, ее даже не доели. Кто-то позвал – и вышли в чем были? Но почему с ребенком? Я не нашла домашних тапочек. Ты видел хоть одну пару? Ходили босиком – и даже маленькая девочка?

– Чушь, – буркнул Алексей. – В тапочках они всегда ходили – как все обычные люди.

– Вот и я так подумала. И где они? Есть старье в пенале в прихожей – но им уже лет сто, просто страх божий. Наши люди ведь ничего не выбрасывают? Словно позвал кто-то из соседей… Ну, или как бы из соседей.

– Намекаешь на похищение?

– Прямо говорю, – Татьяна пожала плечами, – выманили из квартиры и куда-то увезли. И с тех пор их, как говорится, «нихто не бачив», – спародировала она украинскую мову.

– Отличная версия, – одобрил Костров. – При условии, что весь район ослеп и оглох. Представь, какой бы шум тут стоял. В субботу полон двор.

– Может, и стоял шум, – пожала плечами Татьяна. – Мы же этого не знаем. Люди видели, слышали, может, и в милицию обратились. А то, что мы этого до сих пор не узнали… ну извините, такие люди в нашей стране, и не все организации добросовестно выполняют свою работу.

– Ладно, не будем гадать на кофейной гуще. Заходи в квартиру, не май месяц, – он пропустил Рогачеву впереди себя.

Она переступила порог – и вдруг испуганно ахнула, отшатнулась, отдавив майору ногу.

– О господи, напугал, черт… – она картинно взялась за грудь. – Что ты тут крадешься, как тать в ночи?! – набросилась Рогачева на растерявшегося Павла.

«Пугливыми становимся», – недовольно подумал Алексей.

– Просим прощения, Татьяна Васильевна, – забормотал Зорин. – Не знали, что вы такая чувствительная. Может, вам работу сменить?

– Так, ша, – оборвал Алексей Павла. – Повествуй, боец. Только не говори, что все твои хождения были напрасны.

– Не все, – допустил Зорин. – Но история еще больше запуталась. Я усердно наводил тень на плетень, но шила в мешке не утаишь, и, похоже, местная публика уже в курсе исчезновения семьи. В субботу во дворе было много людей – выходной день, солнышко пару раз выходило…

– То есть тебя завалили информацией, – усмехнулась Рогачева.

– Говорили много, – подтвердил Зорин. – Пожилые женщины весь день сидели на лавочках, толклись во дворе. Одни уходили, другие их сменяли. Служебное удостоверение работает, да и внешность моя располагает к откровениям… Ладно, все понял, говорю по существу. В районе десяти утра Шаламов вышел из дома и свернул за угол. Через десять минут подогнал к подъезду свои «Жигули», запер их и пошел домой. «На дачу поедем», – объяснил он любопытным старушкам. При этом улыбался и не выказывал никакого беспокойства. Машину он держит за домом, это в двух минутах ходьбы, там гаражный кооператив. Сделал правильно – не тащиться же всей семьей с вещами в гаражи. Значит, реально собирались на дачу…

– Вошел в квартиру, бросил на тумбочку в прихожей сумочку с документами и ключи от машины… – задумчиво пробормотал Костров. – Казалось бы, зачем? Но с другой стороны, если не выезжали на дачу сиюминутно…

– Не выезжали, – подтвердил Зорин. – Минут через пятнадцать он снова возник во дворе, шел, помахивая пустой авоськой. Снова исчез за углом, но теперь за другим. Вернулся с хлебом, объяснил старушкам: «Спохватились, хлеба в доме нет. Купил, короче, на все выходные…»

– Так, минутку, – прервал Павла Алексей и пошел на кухню.

Остальные гуськом последовали за ним. В закрытой хлебнице лежали плетенка и буханка белого за 24 копейки. Он потыкал в них пальцем – еще не испортились, но уже не свежие.

– Машинально сунул в хлебницу, – пояснила Рогачева. – Как делал всегда. Переложить в рюкзак просто не успели.

– Но они еще не уезжали, – продолжал Павел. – Еще минут через десять, то есть уже ближе к одиннадцати, Алена Шаламова вывела дочь на прогулку. Любезно поздоровалась с жильцами, подтвердила, что скоро поедут с мужем на дачу, но еще не подъехала ее мама, обещавшая посидеть с девочкой. Настроение у Алены было приподнятое, обменялась парой слов с бывшей завзятой дачницей тетей Грушей. Последняя уже не занимается посадками – в прошлом году сломала ногу, с трудом ковыляет, но раздавать советы начинающим огородникам обожает. Говорили про чеснок, который Алена должна была посадить. Девочка в это время бегала по детской площадке, орала как ненормальная, то есть вела себя естественно. Минут через двадцать они проследовали в дом, и… все.

– В смысле? – не понял Костров.

– В прямом, товарищ майор. И больше их никто не видел. Машина стояла… да и сейчас стоит, никто в нее не садился. Старушки судачили: мол, что интересное произошло? Да мало ли, может, ребенок заболел или еще что. Они не обязаны следить за Шаламовыми, своя жизнь имеется. Ближе к вечеру заморосил дождь и во дворе никого не стало. В этот же день, кстати, видели бабушку девочки…

– Аллу Михайловну? – встрепенулся Костров.

– Наверное. Вы вроде говорили, что у Шаламова родители умерли? Холодная такая, неприступная, да еще и расстроенная – вошла в подъезд, ни с кем не поздоровавшись, минут через десять удалилась – совсем расстроенная. Чуть не плакала.

– Предполагалось, что она проведет выходные с Леночкой… – сообщил Костров. – Возможно, ей просто не открыли дверь, потому что Шаламовых в квартире уже не было. Или по другой причине. А ключей при себе не оказалось – женщина в возрасте, стала многое забывать…

Глава четвертая

Квартира наполнялась людьми – возвращались сотрудники «восьмерки».

– На даче Шаламовых нет, – отчитался Сиротин. – И, похоже, не было. На соседних участках работают садоводы-огородники, приводят в порядок грядки. Шаламовых не видели, чужие машины не проезжали. Мы проникли в дом через задний ход, чтобы ничего не ломать, – там щеколда на соплях, мы ее обратно приделали. Никто не приезжал, комнаты пустые. Осмотрели погреб, мансарду, на участке все сараи, недостроенную баню, поговорили с людьми. Эту тему можно закрывать, товарищ майор. Подняли милицейские сводки за выходные – похожие лица не фигурировали. В этом районе подозрительных криминальных событий не зафиксировано. Больницы, морги… все чисто. Люди болеют, умирают, попадают на койку в результате аварий или несчастных случаев, но это не то. Люди пропадают и делают это каждый день, но чтобы вот так бесследно, целая семья, при загадочных обстоятельствах… Вы что-нибудь понимаете, товарищ майор?

– Не больше твоего, капитан. Но в церковь за объяснениями не пойдем. Возможно, Шаламов в субботу ждал звонка, возможно, дождался. Так же телефон звонил примерно полчаса назад. Говорить отказались, бросили трубку. Сделать запрос на АТС, может быть, удастся выяснить, с каких номеров телефонов звонили. Опросить жителей – может быть, к Шаламовым в первую половину субботы кто-то приходил или приезжал. Исключите Аллу Михайловну Купцову, тещу Вадима, она женщина хоть и сложная, но не гений преступного мира. Подключайте милицию – в разумных пределах. Насколько они разумные – лучше проконсультироваться с начальством. На нашу помощь не рассчитывайте, капитан. Пусть меня и связывает с Шаламовым кое-что помимо работы, руководству это безразлично. Да, еще. Из дома, насколько известно, Шаламовы не выходили. Во всяком случае, этого никто не видел. Тем не менее они исчезли. Люк на чердак закрыт, черный ход также заблокирован. Как еще можно покинуть здание? Через окна первого этажа, верно? И эти окна, скорее всего, смотрят на задний двор. Я сейчас фантазирую, Сиротин, но проверить надо. Будем рассматривать все версии за исключением мистических. Думаю, справитесь. За отмосткой – кустарник, там можно уйти незаметно…

– Зачем? – не понял Сиротин.

– Не задавай вопросы, на которые никто не ответит, – рассердился Алексей. – Я не Пушкин и не Господь Бог. Можно выбраться из окон второго, третьего этажа – скажем, используя пожарную лестницу, но только не с ребенком. Да и люди увидят. Еще одна версия, не менее завиральная: их позвал кто-то из соседей по подъезду. Поэтому и ушли в домашнем. Могут до сих пор там сидеть, или… нет, о плохом мы не думаем. А потом ночью с субботы на воскресенье их просто вывезли. Почему бы и нет? Логику и правдоподобность опускаем, сегодня не до них, исследуем лишь саму возможность. Это возможно? Да. Ночь глухая, все спят, подгоняй к дому любую машину и увози. Так что нужно проработать всего лишь двадцать семь квартир. Виноват, двадцать шесть. Причем проработать жестко и при этом быть хорошими психологами, понять, кто врет. Хочешь не хочешь, придется подключать оперов – желательно с опытом. Если в квартирах не отзываются – брать на карандаш. Как-то так, капитан. Прости за сумбур, мысли разбегаются. И не буксуйте, делайте что-нибудь. Начните с доклада руководству. Оно у нас мудрое, подскажет правильный путь…

Он дымил на балконе, видел, как люди Сиротина покидают подъезд, растекаются по прилегающей территории. Капитан забрался в машину – связаться с начальством. Майор бросил окурок в банку, застыл в оцепенении. Ситуация, конечно. Как сказал бы современный старшеклассник: маразм крепчал, и танки наши гнулись…

– А нам что делать, товарищ майор? – высунулся на балкон старший лейтенант Зорин.

– Доложите обо всем Пряхину – не нам же принимать решение. Пусть поднимают милицию, вызывают слесаря, чтобы починил замок. Квартиру не опечатывать, это не место преступления… будем надеяться. Ключ от квартиры – тот, что на гвоздике, – я возьму себе. Да, опросить жильцов того дома, – он указал большим пальцем за спину. – Не наблюдали ли они в субботу что-нибудь подозрительное. Например, люди выбираются из окон, или что-то подобное.

– Есть опросить жильцов… – Павел сглотнул. – Всех… опросить?

Майор, раздражаясь, поедал глазами подчиненного. Возникла рука Рогачевой, схватила Зорина за шиворот и втащила в квартиру. Раздражение не ведало границ. Когда он что-то не понимал, начинал злиться. Вытащил вторую сигарету, закурил. Мысль терзала, он боялся ее озвучивать. Семейство Шаламовых покинуло квартиру (не важно как). По принуждению это сделали? Или… по доброй воле? Если первое, то их уже может не быть в живых. Если второе… то страшно подумать. И лучше этого не делать. Неужели это хуже, чем мертвые Шаламовы? Что он вообще знает про своего «бывшего» родственника?

Когда он вернулся с лоджии, подчиненных в квартире уже не было. Майор посидел на кушетке, осматривая гостиную. Жили Шаламовы неплохо – доходов хватало. Но не лучше, чем позволяла зарплата. Цветной телевизор львовского производства (считались лучшими в стране), мягкая мебель, модные светильники. На кухне – жарочный шкаф, диковинный тостер венгерского производства, неплохой гарнитур. Леночку любили и обхаживали, у ребенка было все: игрушки, одежда на любой вкус и цвет. Вадим недавно хвастался, что купил новую детскую софу – дескать, сколько можно спать в зарешеченной кровати? И теперь ребенок спал со всеми удобствами… Алексей в пятый раз бродил по квартире, изучая содержимое холодильника. Его недавно пополнили, имелись яйца, курица, мясо, полголовы «Советского» сыра и даже дефицитная сырокопченая колбаса. Неистребимая мужская привычка – откусить от нее кусок, а потом упаковать обратно и сделать вид, что так и было… Он опять постоял у платяного шкафа, перебирая предметы одежды, потекли ненужные и даже вредные воспоминания…

Он вздрогнул – в дверном замке кто-то скребся. Пытались вставить ключ. Жар ударил в голову – хозяева вернулись?! Вот так номер! Ключ в замке проворачивался вхолостую, не встречая сопротивления. Потом догадались толкнуть дверь. Раздалось недовольное брюзжание. Алексей прикрыл платяной шкаф, вышел на цыпочках на середину комнаты. Увы, это были не Шаламовы. Мог бы сразу догадаться. Леночка бы молчать не стала, трещала бы, как сорока…

В гостиную, не снимая обуви, вошла с напряженным лицом стройная женщина тридцати пяти лет. Она неплохо одевалась, носила модную, но вызывающую шляпку. Лицо могло бы быть привлекательным, не будь оно таким надменным. Темные глаза жгли, как паяльник. Следом вошла пожилая дама, такая же холодная и недоброжелательная, заметно взволнованная. В их лицах было что-то общее – в принципе, немудрено.

– Что здесь происходит? – хрипловато вымолвила пожилая особа. – Что с замком, почему дверь взломана? Костров, ты еще здесь?

– И вам здравствовать, Алла Михайловна, – сдержанно отозвался Алексей. – Кажется, догадываюсь. Это вы звонили примерно час назад? Упорно молчали, потом повесили трубку. Ну что ж, одной загадкой стало меньше.

– Костров, ты можешь нормально ответить? – женское лицо исказилось от раздражения. – Где моя дочь, где моя внучка? Что здесь происходит, в конце концов?

– Мама права, Алексей, не пора ли что-нибудь сказать? – с прохладцей произнесла молодая женщина. – То ты звонишь, изъясняешься загадками, теперь вдруг возникаешь в чужой квартире…

Почему он так их раздражал? Это была загадка века. Вадим Шаламов тоже не был безупречным мужем в понимании Аллы Михайловны, но все же лучше этого чудовища. А потому что не осмелился все оспаривать, не бросил до сих пор ее дочь и в принципе приложил руку (или что он там приложил) к появлению на свет очаровательной Леночки. А свою внучку Алла Михайловна любила беззаветно и трепетно.

– Я здесь по работе, – сухо объяснил Костров.

Как хорошо, что подчиненные ушли! Его авторитет в их глазах рухнул бы как подкошенный. У Аллы Михайловны язык без костей, ей вообще на все плевать. Почему мужчины в первую очередь знакомятся с девушками? Это главная ошибка. Знакомиться в первую очередь надо с их мамами!

– Да что же это такое? – стала возмущаться экс-теща. – Ты находишься в доме моей дочери, и это, мне кажется, очевидно! Почему ты здесь? Где Алена, где Леночка? Господи, они живы? – Алла Михайловна смертельно побледнела, взялась за сердце. Дочь (пока еще не пропавшая) мгновенно среагировала, поддержала мать. Но та уже пришла в себя, вновь обрела грозный вид.

– Вы сегодня действуете единым фронтом, понимаю, – кивнул Алексей. – Надежда, помолчи, хорошо? И вам, Алла Михайловна, следует вести себя уважительнее – перед вами сотрудник КГБ при исполнении. И избавьтесь от своих надменных усмешек – я знаю, они у вас хорошо получаются. Мы не знаем, где семья вашей дочери, Алла Михайловна, и в настоящее время пытаемся это выяснить. Люди работают. Вадим не пришел на работу, Алена тоже. Леночку не приводили в детский садик. На даче их тоже не было – это выяснили. Известно, что в субботу в районе полудня они еще находились дома. С этого времени их следы теряются. Возможно, с ними все в порядке и мы напрасно волнуемся. Принимаются все меры по выяснению их местонахождения.

Алла Михайловна чуть не задохнулась от возмущения. Ее трясло. Надежда усадила маму на тахту, вопросительно уставилась на бывшего. Алексей принес из кухни стакан воды. Алла Михайловна презрительно фыркнула, не взяла. Тогда он протянул стакан Надежде. Та отдала маме. Женщина пила, зубы стучали о стекло.

– Это возмутительно, это просто ни в какие ворота… Я обязательно свяжусь с вашим начальством, пусть объяснят, почему у них работают такие люди…

– Прекращайте, Алла Михайловна, – Алексей поморщился. – И осознайте, наконец, что мы на одной стороне. Ваша дочь с семьей пропала, и в этом нет ни моей вины, ни вины организации, которую мы с Вадимом представляем. Постарайтесь успокоиться и вспомните, что происходило в субботу. Это важно, нам поможет любая информация.

Не могла она успокоиться в присутствии бывшего зятя! Он был виновен во всем – в том, что сломал жизнь одной из ее дочерей, во всех несчастьях, постигших семью. И в том, что Шаламовы куда-то пропали, не могло не быть его вины! Надежда наклонилась к уху матери, что-то зашептала. Алла Михайловна сделала скорбное лицо, допила воду и стала повествовать. Да, она должна была провести больше суток с Леночкой. Решили, что заночует у Шаламовых. Могла бы отвезти ребенка к себе, но зачем мучить Леночку переездами? Договорились, что в районе полудня Вадим перезвонит и все уточнит. Отправиться на дачу планировали после обеда. Алла Михайловна согласилась. Она же не фашистка отправлять людей мерзнуть спозаранку! Вадим не позвонил, она ждала, нервничала. Потом сама стала звонить, никто не отвечал. Женщина была обижена, расстроена. Неужели Леночку, вопреки договоренностям, повезли на дачу? Это очень некрасиво и неуважительно. Могли бы предупредить. Не дождавшись ответа на звонки, она собралась и поехала к Шаламовым. Дорога, слава богу, не дальняя. Добралась до дома, поднялась в лифте, долго звонила. Обнаружила, что забыла ключи от квартиры дочери. Вадим не приветствовал такие визиты без приглашения, но она в гробу видала его приветствия – здесь живет ее дочь! Окончательно расстроившись, Алла Михайловна поехала домой.

– И вас не смутило, что у подъезда стоит машина Шаламовых? То есть они никак не могли уехать на ней на дачу.

– Да что ты придираешься? – вспыхнула женщина. – Я должна замечать какие-то машины? Что я в них понимаю? Расстроенная была, по сторонам не смотрела.

Повторять прогулку женщина не решилась – возраст, одышка. По той же причине не поехала на дачу. От остановки электрички нужно идти целых два километра! В итоге уговорила себя, что ничего страшного не произошло. Посадят Леночку возле печки, не замерзнет. Сомнений не было в том, что Шаламовы не на даче. Вечером в воскресенье звонить не стала, думала, что дочь сама позвонит. Но та не позвонила. Алла Михайловна страшно обиделась. Гордость не позволила снять трубку и набрать номер телефона…

– Почему мне не сказала? – спросила Надежда.

– А что бы я тебе сказала? – всхлипнула пенсионерка. – Кто же знал, что такое произойдет? – она неприязненно покосилась на Кострова.

– Как Алена вела себя в последнее время, Алла Михайловна? Может, ее что-то волновало, она что-то скрывала?

Женщина словно не слышала, предалась переживаниям.

– Костров, что ты несешь? Что она могла скрывать? – стала закипать Надежда. – С Аленой все было в порядке, с Вадимом тоже. Леночка вообще цвела и пахла. Ты сам приезжал в пятницу, что с ними было не так?

– Да вроде все так…

– Вот и я ничего не заметила – если помнишь, навещала их перед твоим приходом. Долго сидеть не могла. И с тобой встречаться не хотелось…

– Личные дела? – не удержался Алексей. – Он лучше меня?

– Любой лучше тебя, – отрезала бывшая. – Лучше скажи, что нам делать. Мы переживаем, ты можешь это понять?

– Куда уж мне, – обострять отношения не хотелось, но несло, как Остапа Бендера, – бездушному, бесчувственному, неспособному на участие… Проводи Аллу Михайловну домой. Не волнуйтесь, Алла Михайловна. Органы во всем разберутся. Скоро ситуация прояснится. С Аленой и Леночкой все будет хорошо, вот увидите.

– Ох, нехорошо мне, доченька, ох, нехорошо… – бормотала Алла Михайловна, с усилием поднимаясь. – Чует мое сердце, что быть беде… Хорошо, родная, пойдем домой, пусть эти люди делают то, что они обещают. Хотя я очень сомневаюсь в их компетенции… Нет, подожди, я должна зайти к Леночке… Да что ты за меня хватаешься, как младенец за юбку? – она рассердилась, вырвала руку и удалилась в детскую.

Надежда, удостоив бывшего мужа недобрым взглядом, заглянула на кухню, в супружескую спальню.

– Вечером сюда приду, – буркнула она. – Прибраться надо. Может, и Алена со своими к тому времени приедет… Я же могу здесь прибраться? – она придирчивым взглядом смотрела на Кострова. – Здесь же никого не убили?

– Нет, – качнул головой Алексей. – Прибраться можно. Только не нужно, все прибрано.

– У вас всегда все прибрано, – Надежда досадливо отмахнулась.

Мама с заплаканным лицом вышла из комнаты. Надежда схватила ее под руку, повела прочь из квартиры, делая бывшему мужу какие-то знаки. Можно подумать, он в них разбирался.

К концу рабочего дня пришлось предстать перед генеральскими очами. Пряхин был какой-то сникший, уставший. Он заваривал чай прямо в чашке, задумчиво гонял ложкой чаинки. Поднял глаза – покрасневшие, запавшие.

– Выглядишь хреново, майор. Погоняли тебя сегодня?

– Кто бы говорил, Геннадий Андреевич, – улыбнулся Костров. – Вам тоже нужно отдохнуть… ну, мне так кажется.

– Какой тут отдых, – отмахнулся Пряхин. – Понедельник на календаре, все только начинается. Тут такое дело… – он неприязненно покосился на телефон внутренней связи. – Смежники из «восьмерки» просят оказать содействие в поиске… сам знаешь кого. Они встревожены, Шаламов – человек компетентный, посвящен во многие дела, занимался секретными проектами. Ты же в курсе, что пару лет назад он находился в долгосрочной командировке в Польше, курировал установку защитных систем на посольские средства связи. Год назад – в ГДР, работал с нашей резидентурой: пароли, шифры и так далее. Он лучший специалист третьего отдела. Ты должен понимать, чем чревата его пропажа. Дай бог, это просто недоразумение или криминал… прости, что так говорю, но ты понимаешь. Но может быть гораздо серьезнее…

– Если его похитили, товарищ генерал, то при чем здесь семья, малолетняя дочка? Не было технической возможности выкрасть одного Шаламова? Простите, не поверю. Подобные дела доверяют опытным профессионалам.

– Как сказать, майор… Знаком с таким понятием: «пускать пыль в глаза»? Идут на любые меры, лишь бы запутать органы. Но, может, ты и прав, спорить не буду. Уверен в благонадежности Шаламова?

Рано или поздно этот вопрос должен был возникнуть. Больное место, профессиональная деформация, что еще там…

– Уверен, Геннадий Андреевич. Знаю Вадима Шаламова много лет. И дело не в родственных связях, которые давно оборваны. Просто знаю его как человека. Он порядочный человек. За деньгами не гоняется. Амбиции есть, но в положительном смысле. Не тщеславен, не завистлив…

– Отличный семьянин, – вздохнул генерал. – Дай бог, если это и вправду так. Вот только не надо про членство в партии, про преданность идеалам… У большинства предателей, сбежавших на Запад, в характеристиках значилось именно это.

– Он не предатель, товарищ генерал, могу поручиться за Вадима. Я же был у них в пятницу, Шаламовы отмечали день рождения дочки… Клянусь, Геннадий Андреевич, что-то нехарактерное – и я бы почувствовал. Но не было. Шаламовы вели себя как обычно.

Вспомнились грустные глаза Алены, паутина меланхолии во взоре. А раньше он в ее глазах такого не видел? Да сколько угодно! Это не Надежда с ее решительными замашками. Как столь непохожие люди могут быть родными сестрами? Два полюса, небо и земля…

– Эх, майор, твоими бы устами… Ладно, будем молиться, что так и есть. Но событие не может не беспокоить, согласись. В пятницу обезвреживаем Шпаковского – пресловутого Сапфира, закрываем «шестерку» Сурина. Их куратор Хопсон полностью изобличен и готовится покинуть страну. А на следующий день пропадает Шаламов, который, собственно, и вел это дело. Хочешь еще одну новость? У Сурина в тюрьме случился сердечный приступ. Плохо себя почувствовал, срочно вызвали медиков.

– И что? – вздрогнул Алексей.

– Жив, черт бы его побрал… Наша тюремная медицина даст фору любой другой медицине. Вытащили, можно сказать, с того света. Пока без сознания, допросить невозможно. Что будет с ним дальше, только бог знает. Охотно допускаю, что это совпадение, но слишком уж чудесное совпадение. Мутное это дело, майор, очень мутное. Есть идеи, как твой приятель мог пропасть?

– Завиральные – есть, Геннадий Андреевич. А других нет. История невероятная, здравому объяснению не поддается. Будем работать, ничего другого сказать не могу.

– Ладно, работай, майор. Надеюсь, знаешь, с какого конца браться за это несчастье…

Двигатель «Москвича» работал ровно, без кашля. Хоть что-то стабильное и понятное в жизни. За средством передвижения Алексей следил, имел знакомого слесаря в райкомовском гараже и не гнушался к нему обращаться. Услуги мастера подпольных дел стоили по-божески. Иначе было нельзя. Отремонтировать машину, не нарушая букву закона, было невозможно.

В восьмом часу вечера он подъехал к дому Шаламовых, прижал машину к детской площадке. «ВАЗ-2103» Вадима Шаламова продолжал стоять у подъезда. «В гараж бы отогнать, чтобы не соблазнять публику», – подумал Алексей. Ключ от гаража болтался на колечке вместе с ключом зажигания. Ключи так и лежали на тумбочке. Начинало темнеть. Свет у Шаламовых не горел. И что-то назойливо пилило, что он уже никогда не загорится.

Темнота прогнала старушек с лавочки, Алексей беспрепятственно проник в подъезд, а через пару минут вошел в квартиру. Слесарь вернул замок на место, усилил стальными пластинами треснувший косяк. Ключ от квартиры Костров присвоил еще днем, проблем с проникновением в чужое жилище не возникло. Снова навалилось что-то странное, он это чувствовал еще днем. Невнятные потусторонние голоса, детский плач… Он помотал головой, стряхивая наваждение, проверил, запер ли дверь на замок. Что-то тянуло в эту квартиру. Часто все непонятное притягивает…

Воздух был сперт, неподвижен. Он включил в гостиной свет, распахнул балконную дверь. Ворвался свежий воздух – эдакое экспресс-проветривание… В десятый раз ходил по комнатам, смотрел, словно ждал подсказок. За несколько часов ничего не изменилось, посторонние не заходили. Надежда, что все образуется, слегка подтаяла. Целая семья пропала в первую половину субботы, ее нет уже больше двух суток. Может ли семья офицера госбезопасности пропасть бесследно? Он застыл посреди гостиной, ломая голову. Но ничего в нее не приходило. Какие-то химеры витали, невидимые пауки плели паутину. Он сходил на кухню, заварил кофе – уж этого добра в навесном шкафчике хватало. Алена и Вадим обожали этот бодрящий напиток, добывали всеми правдами и неправдами. Кофе зашипел, пена полезла из турки. Спохватившись, он слил кофе в чашку, прибрал свое свинство, позаимствовал из сахарницы пару ложечек. Не проходила неловкость, что хозяйничает в чужом доме. Вернулся в гостиную, пристроил горячую чашку на журнальный столик.

Загорелся голубой экран, быстро сделался серо-буро-малиновым. Это называлось цветным изображением. Цвета передавались неправильно, картинка мылилась. Но могло быть и хуже. Шла программа «Время». В стране все было замечательно. Население в едином порыве готовилось к Олимпиаде. Предприятия и организации рапортовали о перевыполнении плана. Поощрялись передовики производства. Страна развивалась, уверенными темпами двигалась в правильном направлении. Не за горами были сияющие вершины коммунизма. Наиболее оторванные от реальности деятели уверяли с трибун, что их уже видно невооруженным глазом. Империалисты вставляли палки в колеса, корчились от бессилия, но все же гадили. Предстоящий бойкот Олимпийских игр начинал превращаться в серьезную проблему – в нешуточное испытание для советской дипломатии…

Вся эта бравурность с экранов, предвзятость, а порой и откровенное вранье выводили из себя. КПСС превращалась в старую, дряхлеющую лошадь, неспособную что-то изменить в меняющемся мире. Идеология не работала, но ею продолжали прикрываться. Страна куда-то катилась, явно в противоположную от сияющих вершин сторону, но пока это было некритично, время до коллапса оставалось. Требовалось что-то новое, свежее, пусть и в старой обертке – это понимали даже многие в КГБ…

Он выключил телевизор, развалился на кушетке. Нужно ли ставить квартиру под наблюдение? Парни взвоют, придется сутками не вылезать из машин. Может, направить их энергию на что-то более полезное? Усталость навалилась, закрылись глаза. Он не просто задремал, а провалился в сон! Очнулся оттого, что по квартире кто-то ходил, брюзжал. Майор подскочил, завертел головой.

– Что такое? – ехидно вымолвила Надежда. – Штирлиц не спал восьмые сутки? Подъем, засоня, нечего давить на массу в чужой квартире. Иди к себе и там дави.

Она смерила бывшего супруга уничижительным взглядом и удалилась на кухню. Алексей пришел в себя, допил остывший кофе, тоже потащился на кухню. Надежда осунулась, наметились круги под глазами. Она протирала тряпкой кухонную тумбу, перешла на стол. Бывший муж, очевидно, был пустым местом. Стала вынимать из сушилки тарелки, чашки и убирать их в шкаф.

– Что ты делаешь? – не понял Костров.

– Уборку, – процедила сквозь зубы Надежда. – Напряги память, я днем предупреждала. Молчишь, Костров? – она уставилась на него колючими глазами. – То есть подвижек в деле нет, расследование застряло. Иначе похвастался бы. Ничего удивительного, никого это не волнует… – Надежда отвернулась, чтобы не видел, как на ее глаза наворачиваются слезы.

– Как мама? – спросил он. Можно было не спрашивать, где она добыла ключи от квартиры. У мамы. То есть имелась надежда, что Алла Михайловна сегодня не придет.

– Маме плохо, – отрезала Надежда. – Мог бы и не спрашивать. Мы не знаем, что думать. Она наводила справки, звонила старым знакомым отца – многие из них до сих пор трудятся в оборонном ведомстве и госбезопасности.

– То есть пол-Москвы поставила на уши, – поморщился Костров. – И что, помогло? Завтра утром семья Алены триумфально возвращается к себе домой? Ладно, прости, – он сделал миролюбивое лицо. – Понимаю, что в случившемся виновен только я, другого и быть не может. У Аллы Михайловны такая установка, и ты недалеко от нее ушла. Но сегодня предлагаю зарыть топор войны. Свари кофе – подобреешь. Я вот сварил… правда, от сонливости теперь избавиться не могу… Куда пропали Шаламовы, неизвестно. Как они это сделали – тоже. Есть варианты, и их уже начали отрабатывать. Завтра работа продолжится. Будем копать, пока не выясним что-то вразумительное. Обещаю, что доведу это дело до конца. Что бы ты ни думала, вы мне не чужие. Не вздумай лезть в это дело, а тем более не пускай в него маму. Еще неизвестно, что она наговорила своим знакомым и во что это выльется…

– Вадим занимался чем-то секретным? – Надежда на всякий случай втянула голову в плечи.

– Это тебя не касается – извини за прямоту. Есть вещи, о которых не говорят. Пусть работают специалисты. Можешь сделать в квартире уборку. Но я бы не советовал. Шаламовы, без сомнения, уехали. Есть такое поверье: нельзя убираться в доме после того, как из него уехали.

– Знаток, тоже мне, – фыркнула Надежда. – Это сразу нельзя. А потом можно. Третьи сутки пошли… ладно, черт с тобой, – она втиснулась между столом и батареей парового отопления, продолжая поглядывать волчонком.

Пришлось самому заваривать кофе.

– А если они не уехали? – прошептала экс-супруга. – Если на них напали по дороге на дачу, ограбили и убили, а трупы спрятали в лесу? О господи, неужели я это говорю… – она стала неудержимо бледнеть.

– Безжизненная версия, – заметил Костров. – Машина у подъезда, ни на какую дачу они не ездили.

– Да, точно… Но что случилось, Костров? Ты можешь по-человечески хоть что-то объяснить? Их похитили? Сами сбежали? У них же ребенок… Как это можно сделать технически, чтоб никто не увидел? И в квартире бы остались следы…

Ответов не было. Он снял с плиты турку – на этот раз успел до извержения, – разлил по чашкам. Надежда в оцепенении наблюдала за его манипуляциями. Сделала глоток кофе, стала успокаиваться. Вдруг по-хозяйски стала разглядывать кухонные шкафы, раковину, оценила на ощупь качество тюлевых занавесок. Драма, волнение, возможно трагедия – но квартирный вопрос в этой стране никто не отменял. Кому достанется квартира в случае перехода в небытие семьи Шаламовых? Ясное дело, что Алле Михайловне, а это то же самое, что ее старшей дочери…

– Что? – она смутилась, перехватив его взгляд.

– Люди как люди… квартирный вопрос только их испортил, – процитировал Костров не то чтобы классика, но вполне приличного, по его мнению, литератора.

– Знаешь, Костров, – расстроилась Надежда. – Вот ты, наверное, хочешь пошутить, а получается только по-уродски. Ты вправду считаешь, что я сейчас об этом думаю? У меня сестра с племянницей пропали, а от вас никакой ясности не добьешься.

«Одно другому не мешает», – подумал Алексей. И правда как-то цинично. Шаламовых никто не хоронил и пока не собирались.

– Прости, ляпнул не подумав.

– Так ты думай! – Надежда передумала заводиться, снова сникла. Подняла голову, заблестели глаза. – Читаем запрещенную литературу, Костров? Вот ты и выдал себя.

– Читаем, – согласился Алексей. – Работа такая. Все, что выползает в самиздате, собираем и читаем. Врага надо знать в лицо, знаешь ли. Все, на что он способен, какой подлости от него ждать. А вот ты почему эти книжки читаешь? Не отрицай, ты же поняла, откуда цитата.

– А ты арестуй меня, Костров, – Надежда презрительно оттопырила губу. – И в застенки. На что еще вы способны? Ладно, не обращай внимания, еще и не такого наговорю… Черт, ты меня опять разозлил, сам пей этот кофе… – она поднялась, залезла в навесной шкаф, извлекла початый «Праздничный» коньяк Ереванского завода, стопку, раздраженно покосилась через плечо. – Будешь?

– Не буду, за рулем. А ты?

– А я на такси… – Надежда порылась в холодильнике, достала обкусанную Вадимом колбасу, стала резать ее крупными ломтями.

«Надеюсь, это не поминки», – подумал Алексей.

Она осушила стопку, как-то порозовела, смягчились черты лица. Алексей наблюдал за ней, попивая кофе. Женщина была интересная, но женился-то зачем? Коса на камень находила с жутким скрежетом. Они не подходили друг другу – это осозналось с пронзительной ясностью через год совместной жизни. Зачем тянули еще два года, прежде чем побежали в загс разводиться? И радовались при этом, словно, наоборот, женились. Надежда на радостях даже щеку подставила для поцелуя.

– Полегчало… – прошептала она, закрывая глаза. – Только не порти момент, хорошо, Костров?

Позывы были, но он стерпел. Забрал колбасу, стал яростно жевать. Надежда снова плеснула в стопку, подумала, добавила. И правильно – хорошего много не бывает. Да простит ее Вадим, когда вернется. Зажмурившись, она с чувством употребила напиток, выдохнула, открыла подобревшие глаза.

– Думаешь, они живы?

– Они живы, – кивнул Алексей. – Я в этом уверен. Во всяком случае, Алена и Леночка точно живы. Нет никакого смысла их убивать – кто бы ни стоял за этим инцидентом. Я не стараюсь тебя успокоить, правда так считаю.

– Хорошо. За это надо выпить. – Надежда в третий раз взялась за бутылку.

– Ты не слишком разогналась?

– Не учи меня жить, – отрезала она. – Не могу сидеть рядом с тобой в трезвом виде: насиделась уже. – Но все же разум возобладал, она уронила в стопку пару капель и этим ограничилась.

– Как на работе? – спросил Костров.

– Хреново, – Надежда фыркнула. – Такое чувство, что ваша контора – везде. Нас постоянно проверяют, недавно сменили помощника главного режиссера – показался неким товарищам ненадежным. Постоянно переписываем какие-то анкеты, ходим на цыпочках перед кураторами. Разносится слушок, что в рабочем коллективе кто-то постукивает в Комитет и вся наша жизнь теперь на виду у твоих коллег. Студенты театральных вузов жалуются, что их вербуют сотрудники КГБ. Ловят в аудиториях и проводят настойчивые беседы чуть ли не со всеми…

– В каком это смысле вербуют? – не понял Алексей. – Предлагают стучать на сокурсников или зовут на работу после окончания учебы? Это, знаешь ли, две большие разницы.

– Да мне все равно, – Надежда махнула рукой и чуть не опрокинула рюмку. – Меня недавно настойчиво спрашивали, по какой причине я развелась с мужем-комитетчиком. Так и подмывало сказать, что именно поэтому и развелась. Но это было бы нелогично, ведь когда я выходила за тебя, ты уже работал в Комитете. Сказала, что разлюбила, они удивились: что за слово такое? Что-то записывали в свои блокноты и так на меня смотрели…

– Поменьше уделяй внимание, – посоветовал майор. – Это не мои коллеги, это Пятое управление. Работа у них такая – следить за идеологической чистотой населения. Ваша сфера – творческая, то есть потенциально опасная. Вы владеете умами и душами, можете перековать человека, который слепо верит тому, что происходит на сцене. За вами, творческими работниками, глаз да глаз нужен. Я не имею в виду тебя – ты на скучной административной должности, творить не обучена. Я имею в виду твое окружение.

– Да какое там творчество, – фыркала Надежда. – Давно забыли, что это такое. Не знали, да еще и забыли, представляешь? – она хрипло засмеялась. – Играют как прикажут. Шаг влево, шаг вправо – побег. Простора – ноль, худсовет на страже. Чехов, Островский – и это еще в лучшем случае. Весь сезон – сплошная «Любовь Яровая»… – Надежда схватилась за бутылку, как утопающий за соломинку.

Ее-то с какого испуга это волновало? Растет Надежда, не иначе… «Любовь Яровая» – это, конечно, не Чехов. Острая драма на темы Гражданской войны – но за рамки идеологии, увы, не вылезешь. Пьесу Тренева ставили везде, и Ленком не был исключением. Правом выбора главные режиссеры не обладали. Жизненный путь молодой учительницы – сначала сочувствовала революционерам, помогала подпольному комитету, затем уверовала в дело революции, порвала с прошлым ради будущего. Наглядно показан путь от забитой мещанки до пламенной вдохновительницы масс на беспощадную борьбу с контрреволюцией. Поверила мужу-белогвардейцу, который спас ее от расправы – дескать, разочаровался в белых, хочет помочь красным, – и выдала по бабьей дури место встречи подпольщиков. Контрразведка, естественно, всех забирает и расстреливает. Но Любовь исправляет свою ошибку: Красная армия врывается в город, поручик Яровой хочет спрятаться у жены, но теперь уже она сообщает красным о его местонахождении, и ненавистного супруга ставят к стенке. Банальный семейный конфликт из личного дела перерастает в яростную борьбу двух социальных систем…

– Что уставился? – процедила Надежда. – Хочешь сдать меня в контрразведку? – самой стало смешно, насилу сдержалась.

Собственно, майор Костров этим и занимался. Второе главное управление осуществляло контрразведывательную деятельность – отлавливало иностранных шпионов. Содержимое бутылки неуклонно таяло – Надежда приложилась еще пару раз. Мутнели глаза, и кстати вспомнилось, что слишком хорошо – тоже нехорошо. Он украдкой посмотрел на часы.

– У тебя кто-нибудь есть? – в лоб спросила Надежда. Не дождавшись ответа, злорадно усмехнулась: мол, так тебе и надо. Кто тут самая лучшая баба в мире и как с этим бороться?

– А у тебя? – из вежливости поинтересовался Алексей. Не сказать, что ему было безразлично, но и большого значения не имело. Не для того разводился, чтобы убиваться от ревности.

– Да есть один, – небрежно сказала Надежда. – Очень положительный и надежный, не чета некоторым. Но я еще не решила.

– Рад за тебя, – дружелюбно улыбнулся Костров. – А Алена так хотела, чтобы мы снова сошлись. У нее это был просто пунктик. Убеждала меня, что ты спишь и видишь, как бы ко мне вернуться, но природная гордость не позволяет проявить инициативу. Видимо, и тебе она про меня нашептывала то же самое?

Надежда засмеялась злобно и ядовито – у нее это хорошо получалось. И даже не заметила, что он поминает Алену в прошедшем времени. Машинально вышло – спохватился, но тема уже иссякла. Он чуть ли не силой отобрал бутылку у бывшей благоверной, спрятал в шкафчике. Курил на лоджии, пока она мертвой зыбью блуждала по квартире, потом стал свидетелем, как она сидит в детской, хлюпает носом и перебирает мягкие игрушки. Отбрасывает ту, что сама подарила, ворча: «Что за чудовище?» – обнимает пушистого Винни-Пуха, гладит его, как живого. Она снова стала бесцельно бродить, натыкаясь на предметы обстановки. Разгневалась, когда Алексей потащил ее в прихожую, заставил обуться. Она не понимала, что ему нужно, пришлось обувать самому, облачать в куртку. Надежда вяло протестовала, потом повисла у него на руке. Вывести ее из дома оказалось целой историей. Во дворе стояли какие-то люди, наслаждались зрелищем. Насилу усадил пьянчужку, перебежал на водительское место. Продолжения гладиаторского боя не вышло – оказавшись в мягком кресле, Надежда уснула. Алексей запустил двигатель.

Она очнулась, когда он резко затормозил у ее подъезда. Ездить по вечерней Москве – сущее удовольствие. Все уже дома, половина светофоров не работает. Могут остановить гаишники, но при виде служебного удостоверения почтительно отдают честь и желают счастливого пути. Надежда закряхтела, оторвалась от спинки сиденья.

– Боже правый, это опять ты… – протянула она разочарованно. По закрытому салону струились «благородные» коньячные ароматы.

– Не за что, – отозвался Алексей.

– Ты о чем?

– Ты же сказала спасибо, что я довез тебя до дома?

– Точно, – сообразила Надежда и стала выбираться из машины. Она немного протрезвела, начиналось похмелье. Вылезла, схватилась за открытую дверцу, чтобы не упасть. Затем сунула голову обратно в салон. – Слушай… а ты не знаешь, отчего мне так плохо? Мутит, голова раскалывается…

– Пить надо меньше, дорогая, – охотно объяснил Костров, оценив на глаз ее способность передвигаться. – Так, женщина, закройте дверь и отойдите от машины! Я сегодня не нуждаюсь в ваших услугах!

Надежда отшатнулась, машинально хлопнула дверцей. Злорадно посмеиваясь, Костров начал разворачиваться…

Глава пятая

Рогачева подозрительно щурилась, думала о приятных вещах – явно не о работе. В последней не было ничего приятного. Видимо, нашла кого-то – так не вовремя, черт возьми! Пашка Зорин зевал и смотрел рассеянно. Спутницу жизни он пока не нашел и не особо утруждался поисками, считая, что счастье когда-нибудь само постучится в двери. Сосредоточенно хмурился Юрий Яковлевич Кайгородов, перелистывая старые дела. На первый взгляд все в порядке: дела идут, контора пишет… Но тучи сгущались. В деле об исчезновении семьи Шаламовых не было просвета. Такое ощущение, что вырастала непробиваемая бетонная стена. Работали сотрудники обоих управлений. Машину Шаламовых отогнали в гараж, ключи повесили на гвоздик в коридоре. Граждан опрашивали досконально, по нескольку раз. Посторонних машин возле дома не видели, и ночью не будил свет фар. Пару раз подъезжало такси, высаживали пассажиров. Обитателей первого этажа тщательно прощупывали. Из окон соседи точно не выбирались – уверяли граждане хором. И по глазам было видно, что не врут. Глаза у них были испуганные, но честные. Суровые лица и чекистские документы делали свое дело. Окна осматривали на предмет отпечатков ног, ползали по отмостке вдоль дома, отыскивая хоть какие-то следы пропавшей семьи. Сходились во мнении, что страдали фигней.

Слухи ползли по кварталу, обрастали подробностями, обретали совсем уж неправдоподобный вид. Но семья пропала – эту информацию органы не подтверждали, но и не опровергали. А раз уж работает КГБ, то совсем нечисто… Квартиры в подъезде обходила целая команда. Версия о том, что кто-то заманил Шаламовых (или работали с их ведома), была в приоритете. Подержали в чужой квартире, а ночью увезли. Гражданам совали под нос постановления, ордера, служебные документы. Опросы проводили неспешно, работники с опытом всматривались в лица людей, составляли их психологические портреты. С прописками у граждан все было в порядке. Судимых не нашли, «временно неработающих» – тоже. В подъезде проживали исключительно порядочные граждане – квалифицированные пролетарии, преподаватели, инженеры и даже один доктор наук. Двух пенсионерок пришлось допрашивать особенно въедливо – гражданки в упор не понимали, чего от них хотят. Квартиры не обыскивали, но осматривали. Следы присутствия трех посторонних, один из которых ребенок, не остались бы без внимания.

– Ну, не знаю, – выразил в конце дня общее мнение Зорин. – Может, у кого-то и Пномпень, а лично я – пень пнем. Чем дальше в лес, тем больше неясностей. Вы уверены, товарищ майор, что нам больше нечем заняться?

Допрашивать Сурина было невозможно. Трудно общаться с людьми, перенесшими инфаркт. Допрашивать Шпаковского – тем более. Следствие неуклонно сползало в какую-то яму. Алена Шаламова обмолвилась старушкам у подъезда, что скоро поедут на дачу. Просто муж ждет звонка и поэтому «на чемоданах».

Снова терзали сотрудников телефонной станции. В упомянутое время в квартиру Шаламовых никто не звонил. Либо передумали, либо Алена соврала. Позднее несколько звонков зафиксировали, звонили с одного номера. Тоже мимо – номер был записан на Аллу Михайловну Купцову. Разумеется, она звонила в субботу – и даже приходила…

В конце дня Алексей посетил «слухачей». Специально обученные люди вели комбинированную слежку за сотрудниками американского посольства, прослушивали здание – в тех местах, за которые удалось зацепиться. Американцев не только прослушивали, но и наблюдали за ними – на этом специализировались сотрудники Седьмого управления. Другим посольствам тоже уделяли внимание – британскому, французскому, немецкому. К сожалению, ресурсы Комитета не были безграничными. Работали по приоритетным направлениям. Никакой особенной активности утром в субботу не зафиксировали. Дипмиссии жили своей обыденной жизнью. Дипломаты работали, шпионы шпионили. Суббота странный день – вроде выходной, но все работают. Никакой возни не отмечено, активность иностранцы не проявляли, дипломатический багаж на родину не отправляли. Вблизи квартала, в котором проживает Шаламов, никто из подопечных не крутился.

В конце рабочего дня зазвонил телефон на столе.

– Алло, – раздался усталый женский голос. – Мне Кострова… А, это ты, Алексей…

– Здравствуйте, Алла Михайловна, – сухо отозвался Костров. Самое время начать выяснять, почему он спаивает ее дочь.

– Я с миром, Алексей… – голос был какой-то убитый. Алла Михайловна с трудом выдавливала слова, совершенно нехарактерные для ее лексикона. – Прости меня, я вчера вела себя неподобающе, больше не повторится… Не понимаю, что на меня нашло. Дочь пропала, внучка пропала…

– Я понимаю вас, Алла Михайловна. Все в порядке, не берите в голову. Вас можно понять. С вами все нормально?

– Да, Алексей, переживаю сильно, весь день глотаю таблетки… Господи, доченька, внученька… – голос собеседницы подсел, подрагивал. – Постоянно вижу их перед глазами, ничего не могу с собой поделать…

– Может, приехать к вам, Алла Михайловна? Уверены, что не нужно вызвать скорую?

– Перестань, Алексей, я еще вам всем фору дам… Занимайся своими делами. Наденька обещала заскочить после работы, привезет все, что нужно… Скажи, Алексей… Понимаю, что у вас работа секретная, но удалось что-нибудь выяснить? Ну хоть что-нибудь? Может быть, что Леночка и Аленка еще живы?

– Мы работаем, Алла Михайловна…

Уж лучше бы кричала, обвиняла – это, по крайней мере, привычно!

– Это не слова, Алла Михайловна, мы действительно работаем, рассматриваем все версии. В данном направлении трудится большое количество людей. Алена и Леночка живы, я в этом не сомневаюсь. Сожалею, но не могу раскрывать детали расследования.

– Хорошо, Алексей, спасибо… – женщина решительно сменила гнев на милость. – Если что-то узнаете, сообщи, пожалуйста… Ну хотя бы намекни…

Он осторожно положил трубку на рычаг, ощущая, как чувство безысходности сжимает грудь…

К половине восьмого майор добрался до своей квартиры в Светлогорском проезде, скинул ботинки, куртку, рухнул в кресло и вытянул натруженные ноги. Будучи семейным, он проживал в просторной трехкомнатной квартире на Сходненской улице – в том же Тушинском районе. После развода переехал в однокомнатную – и это был еще терпимый результат. Надежда тоже проживала в однокомнатной – в принципе, недалеко, в пяти троллейбусных остановках от него. Квартира ей досталась куда просторнее. И район интереснее. Но Костров не обижался. Надежда имела все основания щипать его как липку, однако не стала это делать – дабы помнил о ее великодушии.

Придя в себя, он прогулялся по квартире, сунул в шкаф разбросанные вещи, отправился на кухню. Ситуация с продуктовым изобилием в его владениях складывалась тревожная. Лучше, чем в целом по стране, но все равно плохо. Макароны по-флотски доел на прошлой неделе. Тоскливо разглядывал содержимое лотков. Имелось мясо, курица, какие-то бруски сала и даже говяжий язык. Но все это надо было готовить. Когда? Для кого и зачем? Достал кастрюлю с позавчерашним супом, сдвинул крышку, понюхал. Пахло пока нормально. Вздохнув, закрыл холодильник, поставил кастрюлю на электроплиту. Большинство домов в округе были газифицированы, и только его дому повезло. Высчитав примерное время подогрева, он отправился в душ, вернулся через несколько минут, готовый к скудному холостяцкому ужину. В дверь позвонили – чертыхнувшись, пошел открывать. В холостяцкую квартиру ураганом ворвалась бывшая жена – в расстегнутом пальто, с грозно сведенными выщипанными бровями! Алексей невольно оторопел.

– Добрый вечер, – буркнула Надежда, бросая на полку в прихожей сумочку, приобретенную явно не в районном универмаге.

– Да и тебе приятно провести вечер вторника, – пробормотал Костров.

Обувь бывшая любовь снимать не стала, много чести, смерила его неприязненным взглядом, фыркнула и отправилась через порог с гордо поднятой головой. Сунула нос на кухню, брезгливо им поводила, исследовала гостиную – она же столовая, спальня и конференц-зал, заглянула в кладовку, высунула нос на балкон, где было неуютно и не прибрано.

– Любовницу ищешь? – догадался Алексей. – В шкаф загляни, может, повезет.

– Да больно надо, – фыркнула Надежда. – Мы в законном разводе, и ты можешь спать с кем угодно и на чем угодно, – она покосилась на неразложенный диван. – Просто проверяю, как ты тут живешь.

– И каков вердикт?

– Так тебе и надо, – Надежда злобно засмеялась. – Холостякуешь, Костров? Ты уж найди себе кого-нибудь, а то смотреть на тебя больно. Пусть хоть порядок наведет. А честно признаться, я испытываю чувство глубокого удовлетворения от того, что вижу.

– Ты за этим пришла? – он начал раздражаться.

– Нет. Во-первых, объясни, что это было вчера. Почему я очнулась в твоей машине, а что было до этого, помню смутно и обрывками?

– Ну, извини, – развел руками Алексей. – Я в тебя не вливал. Ты выпила весь коньяк Вадима, и, если бы я тебя вовремя не остановил, выпила бы и водку, которую Алена бережет для стряпни, а потом разнесла бы квартиру. Скажи спасибо, что не бросил тебя на растерзание ночной шпане. Наш город в ночное время не самый, знаешь ли, благополучный город мира… Еще претензии?

– А ты решил, что я пришла сюда, гонимая щемящей любовью? Не дождешься, Костров, все давно растаяло. Как сон, как утренний туман. И была ли любовь? Что ты сделал с моей мамой? Когда я к ней пришла, она давилась слезами и говорила, что не хочет жить. Пришлось отпаивать ее лекарствами…

– Рекомендую коньячные капли, – вставил Костров.

– Он еще и издевается! – вспыхнула Надежда. – Я с трудом ее успокоила. Все, что мама смогла сказать, – это то, что она разговаривала с тобой по телефону. Как ты посмел ей что-то высказывать? Хоть капля жалости в тебе есть? Ты хоть понимаешь, в каком она сейчас состоянии?

– А вот это обидно, – вздохнул Костров. – Не поверишь, впервые за все эти бесцельно прожитые годы мы поговорили нормально. Она не кричала, я тоже, даже пытался ее успокоить и обнадежить. Ты правда считаешь, что причина ее слез – это я?

Надежда выдохлась, в бессилии опустилась на стул.

– Не могу это больше выносить, Костров… Неизвестность хуже всего. Сколько дней мы уже находимся в этой неизвестности? Четыре? Раньше хоть какая-то надежда была, теперь и той не осталось… Вы там у себя что-то знаете, но скрываете, потому что вам наплевать на простых людей. А если и вы ничего не знаете, значит, хреново работаете и гнать вас надо из Комитета…

Костров молчал. Отвечать на провокации – себя не уважать. А у Надежды имеется удивительное свойство – все извращать, переворачивать и свои ошибки выставлять ошибками других.

– Мы еще можем надеяться, Костров, скажи? – Надежда подняла голову. В пронзительных темных глазах блестели слезы. – Ведь я же понимаю, чем больше проходит времени, тем меньше вероятности, что Шаламовы живы.

– Бывает всякое, – допустил Алексей. – Бывает, пропавших людей находят и через месяц, и через год – живыми и здоровыми. Пока зацепок нет и все это выглядит предельно странно. В том числе ничто не указывает на то, что Шаламовы мертвы. Поиски будут продолжаться, я лично сделаю все, чтобы они не останавливались. Можешь думать, что я бесчувственное животное и меня это нисколько не трогает – но это не так. Успокой как можешь Аллу Михайловну, сядьте и подумайте: было ли в поведении Шаламовых в последнее время что-то необычное? Слова, поступки, жесты, мысли. Мы всегда считаем, что знаем своих близких. На самом же деле мы ни черта их не знаем.

– Не скажи, уж я-то знаю тебя как облупленного… Не было с ними ничего такого… Ну хорошо, я поговорю с мамой… Подожди, это что сейчас было? – Надежда нахмурилась. – Вы считаете, что Шаламовы сбежали? Куда? За границу? Предали страну и сбежали? Костров, не смеши мои тапочки! – Надежда в гневе вскочила со стула. – Во-первых, это невозможно технически, как ты это себе представляешь? Во-вторых, ты же сам знаешь Вадима – он кто угодно, но не из этих, он нормальный советский человек! А я знаю свою сестру, зачем ей куда-то уезжать, обрекать себя на скитания по чужбине? У нее и здесь все есть: хорошая работа, квартира, и у обоих – отличные перспективы карьерного роста! Да и человек она не такой. А в-третьих… сам ты дурак, Костров, понял? Снова довел меня, как же я зла на тебя… – Надежда бросилась в прихожую, сорвала с вешалки куртку, выбежала из квартиры, хлопнув дверью. Собачка замка находилась в зафиксированном положении, замок не сработал. Алексей ждал. Дверь опять распахнулась, влетела Надежда, стрельнула влажными глазами, схватила сумочку с полки и побежала прочь. Останавливать ее было незачем. Застучали подошвы по ступеням. Алексей запер дверь на замок, побрел в гостиную. Насторожился – как-то подозрительно попахивало из кухни. Но снова зазвенел звонок над входной дверью, и мысль о выкипающем супе улетучилась. Очевидно, Надежда забыла сообщить что-то важное – дабы окончательно добить экс-супруга. Вздохнув, он вернулся в прихожую, открыл дверь. За порогом стояла стройная молодая женщина в черной куртке и с распущенными темными волосами. В смеющихся карих глазах и чертах лица было что-то цыганское – хотя, он проверял, цыган в роду не было. Разве что в древности табор завернул не в ту деревню. Особа носила фирменные джинсы, произведенные в стане вероятного противника, что для советской медсестры было как-то расточительно.

– Скорую вызывали, мужчина? – деловито осведомилась гостья. – Нет? Оформляем как ложный вызов?

Он невольно заулыбался, отступил, раскрыв дверь. Особа удовлетворенно кивнула, проникла внутрь, чмокнув по дороге Кострова в щеку. Особу звали Людмила Вишневская, она работала медсестрой в районной поликлинике, была по жизни веселой и проживала в доме напротив – из окон было видно, когда Костров возвращается домой. Познакомились случайно, и, что для Алексея несвойственно, это он заговорил первым.

– Вы свободны, Алексей Петрович? – на всякий случай осведомилась Людмила, прежде чем начать разоблачаться.

– Да, вполне, – кивнул Алексей. – Можете остаться хоть до утра, Людмила Максимовна.

– Как это мило, – одобрила гостья. – Кстати, только что из твоей квартиры выбежала разгневанная и заплаканная женщина. Мы столкнулись с ней на лестнице. Это нормально?

– Да, это в порядке вещей, – Алексей помог снять ей куртку, пристроил на вешалку, затем обнял, поцеловал в умеренно накрашенные губы.

Людмила недавно прибежала с работы, но уже помылась и накрасилась. Она охотно ответила на поцелуй, обняла за шею, зажмурилась от удовольствия.

– Догадываюсь, что это была твоя бывшая, – прошептала она, – которую ты снова довел до нервного срыва. Надеюсь, у вас все кончено и возврата не будет. Скажи, что мне сделать, чтобы однажды так же не выбежать из твоей квартиры? – она отстранилась, стала всматриваться в его мутнеющие глаза. Но что там можно было прочесть? – Ладно, – вздохнула Людмила. – Не будем заглядывать так далеко. Слушай, я ужасно голодна. Может, у вас на заводе и кормят нормально, а я весь день металась по поликлинике и питалась святым духом. Накормишь? – она стала с опаской принюхиваться.

– Накормлю, – смутился Костров. – Правда, остался только жареный суп…

Проходили дни, в деле о пропаже семьи Шаламовых не было ни единой зацепки. Их словно и не существовало никогда. Органы прорабатывали все версии, контактировали с милицией. Ежедневно поднимались сводки, по инерции проверялись больницы и морги. Анализировались эпизоды криминального характера. Оживилась внештатная агентура. Ориентировки рассылались по всей стране. Прорабатывали даже немыслимые варианты. Вторую неделю Вадим Шаламов находился во всесоюзном розыске. В поисках участвовали тысячи людей по всей стране. Результатов не было. Алла Михайловна ходила мрачнее тучи. К окончанию второй недели неизвестности как-то смирилась, перестала умолять, срываться на крик, потом опять впадать в плаксивое состояние. Надежда психовала, срывала зло на бывшем муже – слава богу, по телефону. Но однажды явилась во плоти, к счастью, он был один. Она была примерно в курсе расследования, знала, что органы сели в лужу. Это не отменяло выливания грязи только на одного человека. Но даже она с течением времени стала ругаться без задора, делалась вялой. Часто приезжала на квартиру Шаламовых, наводила порядок, что-то передвигала, выбрасывала ненужные, по ее мнению, вещи. Разумеется, она переживала, убивалась из-за потери близких, но хоть какая-то ложка меда в бочке с дегтем присутствовала…

Позвонила Алла Михайловна – привычно вырос ком желчи в горле. Но ее волновал лишь один вопрос: спустя какое время пропавших людей можно считать умершими?

– Не надо так считать, Алла Михайловна, – сдержанно отозвался Алексей. – Мы их найдем, я, помнится, давал вам слово. Может быть, не завтра, не послезавтра, но обязательно найдем. А что касается вашего вопроса, то в подобных случаях люди объявляются умершими только по решению суда. В случае безвестного отсутствия, с которым мы имеем дело, это пять лет. Так что наберитесь терпения, надо ждать.

Он положил трубку, задумался. Объявить умершим могли и раньше – если человек пропал при обстоятельствах, угрожавших смертью. В этом случае хватало и полугода. Бывало, признанные умершими заявлялись – живые и здоровые, – когда все уже смирились с их кончиной. Не всегда эти явления сопровождались бурной радостью. Как в том циничном анекдоте. Мужик приходит в роддом, ему говорят: «Ваша жена умерла при родах». Тот в ужасе: как умерла?! «А, нет, простите, не туда посмотрела. С вашей женой все в порядке, у вас тройня». – «Э, нет, умерла так умерла…»

В этом деле было что-то мистичное. Мощное союзное ведомство, обладающее безграничными ресурсами, не могло ничего сделать…

Погода улучшалась, на деревьях проклюнулись листочки. Страна рапортовала партийному руководству о перевыполнении плана. С помпой прошло празднование Дня международной солидарности трудящихся. «Мир, труд, май!» – кричали транспаранты. «Пролетарии всех стран, объединяйтесь! Да здравствует пролетарский социалистический интернационализм!» Приближалась 35-я годовщина победы советского народа в Великой Отечественной войне.

В один из теплых весенних дней прошла милицейская сводка: в деревне Кузьминка Солнечногорского района обнаружены обгоревшие тела членов одной семьи – мужской, женский и детский. Эти люди появились в Кузьминке совсем недавно, откуда прибыли, неизвестно. Жили особняком на краю деревни, с людьми не общались, нигде не работали. Местность глуховатая, если требуется уединение, то лучше вблизи столицы не найти. Ночью избушка вспыхнула от короткого замыкания. Сгорела как спичка, выбраться не смогли. Пока просыпались люди в деревне, на месте пожара ничего не осталось, только пепелище. В морг доставили обугленные трупы.

Алексей с колотящимся сердцем прыгнул в машину, Зорин и Рогачева расселись сзади. Через час были на месте, месили колесами сельскую грязь. Прибыл участковый, весьма удивленный интересом Комитета к этому делу, председатель сельсовета, секретарь поселковой парторганизации. На месте пожара еще дымились головешки. От дощатого строения не осталось ничего. Что-то бормотали и оправдывались местные ответственные лица. О приезжих не могли ничего сказать, даже участковый бледнел и отворачивался. Видимо, получил на лапу, чтобы не лез не в свое дело. Но признаться, естественно, не мог. Не сохранились ни вещи, ни документы. В морге Рогачеву вырвало. Пашка Зорин выдержал испытание, но от обеда отказался, заявив, что как-то не хочется. Тела обгорели полностью, превратились фактически в скелеты. Опознать их было невозможно. Женщина, мужчина. Третий скелет принадлежал ребенку лет четырех-пяти. «Девочка», – заключил специалист, осматривающий останки. У Кострова хватило присутствия духа визуально изучить тела. У женщины был сломан мизинец левой руки – это было видно невооруженным глазом. «Застарелый перелом, – вынес заключение эксперт, осмотрев повреждение. – Сломала давно, к пожару эта травма не имеет отношения. У меня у самого такое было, из армии привез. Палец в дверь попал, а сослуживец от души ею хлопнул. Боль была адская. Мигом в ближайший медпункт доставили, обработали, лангету наложили, месяц потом ходил с оттопыренным загипсованным пальцем. Сослуживцы ржали. Хорошо, что правильно наложили, нормально срослось. А этой дамочке – неправильно. Кости срослись криво, и крайняя фаланга постоянно загнута. Трагедии никакой, но некрасиво. У той, кого вы ищете, был такой палец?»

Ничего подобного у Алены Шаламовой, насколько он помнил, не было. Руки как руки, красивые пальчики. Или было, просто не обращал внимания? Из местного сельсовета он позвонил в Москву Надежде. Та ответила сразу. Каким-то странным образом она была в курсе. Видимо, маме сообщили по ее каналам. Можно представить, что творилось с Аллой Михайловной, если даже дочь заикалась от волнения. Она не понимала, о чем он говорит, какой, к чертовой бабушке, сломанный палец? Не ломала Алена никаких пальцев!

– Успокойся, прошу тебя, – упрашивал Костров. – У трупа сломан мизинец, причем давно. Ты уверена, что у Алены не было переломов?

Еще бы ей не знать про переломы родной сестры! Запястье ломала – в нежном детстве, когда под стол пешком ходила. Но перелом оказался благоприятным, и все срослось. Пальцы – не ломала!

– Вот и все, что я хотел узнать, – улыбнулся Костров. – Расслабься, дорогая, это не Шаламовы. И маме передай, чтоб поменьше доверяла своим непроверенным источникам. Женщина – не Алена. Мужчина выше, чем Вадим, а ребенок, насколько я могу судить, крупнее и старше Леночки.

– Фу, Костров, прямо груз с души, – выдохнула Надежда. – Представляешь, я сейчас даже готова тебя расцеловать.

– Эй, не пугай меня, – ухмыльнулся Алексей. – И вообще, будь осторожна в своих желаниях.

Дни летели, складывались в недели. Страна ударно отметила «полукруглую» годовщину Великой Победы. Отпели Лещенко и Кобзон. Неумолимо приближалось лето. В один из выходных Алексей зачем-то повез Людмилу на дачу. Предложил – думал, откажется. Но не отказалась, напротив, нездорово возбудилась и всю дорогу размышляла, что бы там посадить.

«Ничего, – предложил вариант Костров. – Дача не для этого. Будем отдыхать на природе. В багажнике маринованное мясо – зря, что ли, на рынок бегал?»

Но Людмила пропустила его слова мимо ушей и продолжала строить сельскохозяйственные планы. Он искоса поглядывал на спутницу, размышляя, хочет ли связать с этой особой остаток лет. Или считать данное явление промежуточной площадкой перед чем-то большим? С Людмилой было хорошо, у нее имелось чувство юмора, любила читать, красиво одеваться. Не прилипчивая – понимала, чем можно отпугнуть мужчину, с собственным мнением не лезла. Немного вульгарна, но это можно исправить. К тому же ни мамы, ни папы, ни братьев с сестрами, ни детей – что в наше время просто дар божий. В Москву перебралась окончив школу – здесь проживала тетка; а с родителями в Саратове случился трагический инцидент – попали под взбесившийся самосвал. Тетка тоже оказалась не вечной, осталась квартира. Было неудачное замужество, возвращение на круги своя, разочарование в жизни и, соответственно, в мужчинах. Ждала, похоже, принца, но с принцами в Советском Союзе складывалось плохо, да и майор госбезопасности был не из них.

У забора вдоль соседнего участка стояли незнакомые «Жигули», но Костров не придал этому значения. В этой стране повсюду «Жигули», советский автопром не балует потребителя ассортиментом. Дача выглядела целой, не сгорела, не рассыпалась за месяцы «безвременья». Нормальный дом с мансардой, пять соток полезной и бесполезной площади. Алексей открыл калитку, пропустил гостью под сень рябины. Весна кончалась, все вокруг зеленело. Обрастал листвой вьющийся хмель. Людмила заспешила по дорожке вдоль дома. Крыльцо находилось на обратной стороне. Свернули за угол – и нос к носу столкнулись с Надеждой, спускающейся со ступеней! Майор чуть не задохнулся от возмущения – какого, скажите на милость, черта? Не много ли стало Надежды в последнее время? Она отлично выглядела – не так выглядят люди, собравшиеся просидеть весь день на грядках. Все присутствующие оторопели.

– Надо же, какая трогательная встреча… – пробормотала Надежда. – Дорогой, у тебя же никого не было, нет? Ты меня в этом почти убедил. И вдруг нате вам такое… – она оценивающе, с насмешкой, но все же ревниво разглядывала застывшую Людмилу. Видимо, «Жигули» у забора стояли не просто так.

– Милый, а это кто? – сглотнув, спросила Людмила.

– О, уже милый? – ехидно заулыбалась бывшая. – Ну что ж, все течет, все меняется…

– Никто, – отрезал Костров. – Не обращай внимания, любимая.

– Не обращать? – задумалась Людмила. – Совсем не обращать? Это будет трудно. Спасибо, кстати, за «любимую». А, я, кажется, вспоминаю, это она в тот вечер…

– Будьте осторожны, милочка, – предупредила Надежда. – Если уж я для него «никто», то страшно подумать, кем станете вы через год-другой. Нет, Костров, – Надежда сделала решительный протестующий жест, – раз уж дачу мы пока не распилили, пользоваться ею будем по принципу «кто раньше встал». Сегодня не твой день. Дача наша, и мы тут пользуемся ее благами. А вам она достанется, так и быть, в другой раз. Так что будь ласков… ну, ты понял.

За сараем, примыкающим к дому, раздался шум – попадали доски, лязгали составные части разобранной кровати. Какой-то мужик в футболке – среднего роста, мускулистый, коротко постриженный – выволок из-за сарая старый проржавевший мангал, стал вытаскивать на ровное место. Одна из ножек практически отвалилась, держалась на честном слове.

«Сомнительные блага, – мрачно подумал Костров. – Ай да Надька, ай да отхватила…»

Мужчина осторожно поставил мангал на дорожку между вскопанными весной грядками, повернул голову. Мужик как мужик – к большому сожалению, лицо как лицо в принципе, выбритое, не злое. Он даже немного растерялся.

– Еще какие сюрпризы? – поддел Алексей. – Алла Михайловна в туалете?

– Алла Михайловна осталась в городе, – с нажимом сообщила Надежда. – Она в последнее время плохо себя чувствует, и ты даже знаешь почему. Дело закончено, дорогой? Вместо того чтобы заниматься поисками своих пропавших родственников, ты… – она стрельнула глазами и не стала завершать мысль.

– Алексей, она о чем? – спросила Людмила.

Эта женщина многого не знала. А если точнее, ничего не знала. В том числе где он работает. Это было глупо, но что было, то было. Он воздержался от ответа, машинально потянулся за сигаретой. Незнакомец сообразил, в чем дело, подошел, вытирая руку о поношенное трико, протянул Алексею:

– Георгий.

Он же Гоша, он же Гога… У мужика был нормальный «среднестатистический» голос. Поколебавшись, Алексей пожал протянутую руку. Мужик ни в чем не виноват. Даже жалко его, натерпится еще.

– Алексей, – вздохнул он. – Это Людмила.

– Какая прелесть, – восхитилась Надежда. – И что теперь? Поделим грядки? Будем дружить семьями? Ты уже понял, Георгий, что это мой бывший муж – освободился по УДО, так сказать, от оков брака, вышел на свободу с чистой совестью… Ладно, – махнула рукой Надежда. – А так безоблачно начинался этот день…

Она уже оправилась от недавних событий. Временами накатывало, но точно не сегодня.

– Алексей, поедем отсюда, – Людмила потянула Кострова за рукав.

– Подождите, – растерялся Георгий. – Наденька, это как-то неприлично. Пусть проходят, ведь ехали сюда в такую даль… Проходите, мы мясо привезли, пожарим на мангале, посидим…

– Спасибо, Георгий, – сухо сказал Костров. – А вы чьих будете, если не секрет?

– Георгий – бывший военный, – оживилась Надежда. – Сейчас уволен в запас, будет устраиваться в органы внутренних дел.

– Ну, военный – это сильно сказано, – смутился Георгий. – Играл в полковом оркестре. Барабан, литавры…

«Отставной козы барабанщик», – подумал Костров. Он не мог взять в толк – ревнует, что ли? Людмила посматривала на него с каким-то растущим сомнением.

– Все, решено, проходите, располагайтесь, – заулыбался Георгий. – Будем дрова готовить. Вы же подскажете, откуда их лучше взять?

Обломилась ножка у мангала – и он со скрежетом повалился на землю. Ржавая ножка запрыгала по грядке.

– Даже железо тебя не выдерживает, Костров, – прокомментировала Надежда. – Ну что ж, не судьба, товарищи, в другой раз посидим в тесном семейном кругу.

– Ты же на заводе снабжением занимаешься, – вспомнила Людмила. – Можно заказать в цехе, они сделают. У меня сосед работает на заводе металлоконструкций, так ему сварили такую штуку. Он постоянно хвастается. Даже скрытничать не пришлось, заплатил за материал – своим вроде не возбраняется…

– Снабжением занимается? На заводе? – лицо Людмилы вытянулось от изумления. Предвкушение удовольствия заблестело в глазах. – Милочка, да ты ничего не знаешь… Как же так, Костров, зачем вводишь в заблуждение такую хорошую женщину? Не работает он на заводе, дорогая. Он работает на площади Дзержинского, есть там одно красивое историческое здание… Понимаешь, о чем я?

Георгий вроде был в курсе – выражение лица не изменилось. Людмила же как-то подобралась, потемнело лицо. Она пыталась улыбнуться, но выходило сдержанно.

– Ладно, поедем, – вздохнула она.

– Спасибо, дорогая, сочтемся, – Алексей впился злобным взглядом в бывшую супругу.

– А что такого я сказала? – удивилась Надежда. – Чистую правду, как цыганка. У нас же все работы хороши, выбирай на вкус. Не у всех он, конечно, присутствует – вкус… Не надо печалиться, дорогая, – бросила она вслед уходящей Людмиле. – Вся жизнь впереди, найдешь себе кого-нибудь получше.

Георгий благоразумно помалкивал, хотя происходящее не доставляло ему удовольствия. А с Надеждой надо было что-то делать. Как выражаются в приличном обществе, совсем берега потеряла. Всю дорогу Людмила молчала, с грустью смотрела в окно. Он порывался завести беседу, но успеха не имел. Москва цвела и хорошела, помывочная техника обрабатывала улицы. Стайка девчат, истошно вереща, убегала от струи воды – смеялся водитель в кабине. Влага городу была необходима – уже неделю не было дождей. Алексей остановился у дома Людмилы – она попросила. Настроение было испорчено, желчь скопилась у горла.

– И когда ты собирался об этом рассказать? – спросила Людмила.

– Это имеет значение?

– Не знаю… – Она задумалась. – Нет, конечно, – вышла из оцепенения, мотнула головой. – Как правильно заметила твоя жена, все работы хороши…

– Бывшая жена, – поправил Костров.

– Да, конечно… Только знаешь, мне показалось, что ты до сих пор питаешь к ней чувства, – Людмила посмотрела ему в глаза. – И она к тебе неровно дышит, это прекрасно видно. Тогда… зачем все это?

– Там все закончено, – пожал плечами Костров. – Можно говорить и думать что угодно, но там действительно все кончено.

– Вот видишь, ты даже не возражаешь, – Людмила печально улыбнулась. – Не надо, наверное, нам продолжать, Алексей, это не приведет ни к чему хорошему. Пока я еще не окончательно в тебя втрескалась – лучше остановиться. Не обижайся, ладно?

Она поцеловала его в щеку, выбралась из машины и побежала к подъезду. «Будет плакать всю ночь», – подумал Костров. Хлопнула дверь. Вот и съездили на шашлыки… Он не стал преследовать убегающую женщину, выжал сцепление, переключил передачу…

Глава шестая

Время шло. Подвижек в деле не было. История с семьей Шаламовых отступила на задний план. Вадим находился во всесоюзном розыске, но это становилось какой-то формальностью. Все версии отработали. Отношения к криминалу история не имела. В несчастный случай тоже не вписывалась. Поиски сворачивались. Но невидимые шестеренки продолжали вращаться, что-то происходило внутри ведомства. Во главу угла становилась самая нежелательная версия: измена Родине. Как это сделали технически, никто не задумывался, прорабатывали сам факт. В определенный момент Алексей почувствовал внимание к своей персоне. Люди задумчиво посматривали на него. Коллеги по работе стали общаться как-то односложно. Ехидно усмехался извечный недоброжелатель майор Цаплин. Пару лет назад Алексей подвинул его, возглавил отдел оперативной работы, Цаплина перевели в аналитический отдел. Человек так себе, без способностей, но с непомерными амбициями, способный на подлость, он не представлял собой ничего, классическое пустое место. Но майора терпели – его жена была дочерью замначальника ПГУ, и там все было сложно. Проще было терпеть, чем попытаться что-то сделать. Цаплин лез во все дыры, тормозил работу, притворялся до одури принципиальным.

В какой-то момент вокруг Кострова образовался вакуум. Два дня не вызывал к себе генерал Пряхин. Отворачивался майор Кайгородов, устремлял взгляд на настенный календарь с ансамблем танца «Березка», высчитывал дни до пенсии. Печально смотрел и бился с внутренними демонами Павел Зорин. Рогачева подловила в коридоре, воровато глянула по сторонам, буркнула: «Алексей Петрович, мы за тебя, не думай ничего плохого, все это бред собачий. Все образуется, надо лишь подождать». Кажется, он понимал, в чем дело и кто продвигает тему. Цаплин издевательски подмигивал. В конце рабочего дня Алексея пригласили на беседу в Девятый, следственный отдел Второго главного управления. Следователь был незнакомый – всех не упомнишь, с сухим маловыразительным лицом, но внимательными глазами.

– Просто беседа, Алексей Петрович. Присаживайтесь, – следователь демонстративно сдвинул на край стола стопку бумаг. – Наша встреча ни к чему не обязывает, просьба не волноваться.

– Я похож на человека, который волнуется? – спросил Алексей. – А вот на человека, который удивляется, – пожалуй.

– Мы развеем ваше удивление, – следователь пристально смотрел в его глаза. В его лице ничего не менялось. – Моя фамилия – Караев, зовут Алексей Владимирович, мы с вами тезки. Нас интересуют ваши отношения с семьей Вадима Шаламова, которая, как известно, не нашлась. Повторяю, Алексей Петрович, это не допрос, просто беседа.

И все же элементы допроса в этом представлении присутствовали. Начинали сгущаться тучи.

– Сколько лет вы знакомы с Вадимом Шаламовым, Алексей Петрович?

– Примерно шесть лет, Алексей Владимирович. В тот год я сочетался законным браком с некой особой, родная сестра которой была супругой Вадима Шаламова. Но вы об этом знаете. Не развеете туман, Алексей Владимирович?

– Да, пожалуй, – следователь демонстрировал доброжелательность, хотя на лице это не отражалось. – Вы сами все понимаете. Вадим Шаламов не мог не быть интересен иностранным разведкам. Специалист его уровня… Да вы и сами в этих вещах разбираетесь, стоит ли разжевывать? Шаламов занимал ответственную должность в Восьмом управлении, обладал секретными сведениями, которые иностранные спецслужбы с руками оторвут. Вадим Андреевич обслуживал системы защиты информации в посольствах, и не только в посольствах. Связь резидентур с центром – это также то, к чему он приложил старание и способности. Он участвовал в разработке и установке системы защиты «Кольчуга», что потребовало его присутствия в Польше. Он занимался аналогичной, хотя и более усовершенствованной системой «Каркас» – ради чего на два месяца выезжал в ГДР. Вы понимаете, что произойдет, если информация касательно данных проектов попадет к нашим противникам? Катастрофа, Алексей Петрович. У нас просто не останется секретов от наших врагов, – Караев сделал вид, что пошутил. – На разработку новых систем защиты уйдут годы, представляете, какой мы понесем ущерб?

По сути, он был прав. Ущерб бы понесли колоссальный. Допустить такое – то же самое, что проиграть войну.

– Ведете к тому, что Шаламова завербовали и помогли бежать за границу?

– Или похитили, – допустил Караев. – А затем вывезли за границу. Или не вывозили, поместили в укромное место на территории СССР и уже больше месяца выбивают из него секретные сведения. А методы, сами знаете, есть. Это только в книгах герои молчат на допросах, заставляя плохих парней рычать от бессилия. Согласен, две последние версии безжизненные. Они не согласуются с тем, что вместе с Шаламовым пропала его семья. Зачем такие сложности? Могли похитить и одного. Шантажировать жизнью домашних можно и не имея их рядом. Теоретически возможно, но слабо верится. А вот вывезти с семьей за границу, что подразумевает добровольное решение, – это правдоподобно.

– Как вы представляете это технически? Граница на замке – отнюдь не красное словцо.

– Да, согласен. Вывезти целую семью – нужно иметь четкий хитроумный план и помощников с обеих сторон… – Следователь сделал многозначительную паузу. – О нет, вас ни в чем не обвиняют, Алексей Петрович, для этого нет оснований. Но признайте, я прав.

– Правы, – согласился Костров, – если забыть про остальные версии пропажи и сосредоточиться только на бегстве за границу. Хорошо, пусть это не был криминал, не был несчастный случай или что-нибудь другое. В теории Шаламова могли завербовать в Польше, могли в ГДР, где западные шпионы чувствуют себя несколько вольготнее. Могли завербовать в Москве – чем плоха наша столица? Его могли и не вербовать – сам связался с иностранной резидентурой и предложил свои услуги. В теории может быть что угодно, но я в это не верю. Слишком хорошо знаю Вадима Шаламова, чтобы заподозрить в предательстве. Он предан своей стране и никогда бы ей не изменил.

– Это субъективное мнение, – Караев прищурился.

– Какое есть.

– А семью его вы тоже хорошо знаете?

– А какое это имеет значение? Конечно, знаю. И вы полностью в курсе, что когда-то мы были одной семьей.

– А когда не стали одной семьей, вы все равно сохранили с Шаламовыми добрые отношения? – следователь так прищурился, что стал похож на китайца. – Расскажите все, что вы о них знаете, дайте характеристику Шаламову, его личным и деловым качествам. Что, по вашему мнению, могло подвигнуть его на предательство? Делился ли он с вами своими планами на жизнь, откровенничал ли о работе, не водил ли сомнительных знакомств? Вы, как человек из его круга, не можете об этом не знать.

«Э, приятель, да тебя же подозревают в сообщничестве, – пронеслась безрадостная мысль. – Ну а сам бы ты что стал делать на месте этого следователя? Вот именно, прорабатывать то, что лежит на поверхности». Он не возмущался, не крутил пальцем у виска, лаконично отвечал на поставленные вопросы. Создавалось ощущение, что его ответы мало волнуют следователя, тот отслеживал реакцию, наблюдая за лицом, подмечая нюансы речи. Последняя операция по нейтрализации Шпаковского – что он может о ней сказать? Грамотно ли вел себя Шаламов? Не могли ли его действия стать причиной остановки сердца у Шпаковского? Это было просто смешно. Не получал ли Шаламов из неизвестных источников крупных денежных средств? Не заводил ли новых сберегательных книжек, не покупал ли валюту? Не делился ли своими планами на дальнейшую жизнь?

– Алексей Владимирович, вы напрасно теряете время, – Костров с трудом сохранял спокойствие. – Ничего этого не было и быть не могло. Вадим Шаламов был порядочным человеком, любил свою семью, работу, страну. То, что вы пытаетесь на него навесить, из области бреда. И в нашу последнюю встречу он вел себя абсолютно нормально, ничто не указывало на то, что он собирается сбежать.

– Но это лишь ваше субъективное мнение.

– Заходим на второй круг, Алексей Владимирович? Меня в чем-то подозревают?

– Например?

– Вам виднее. В измене Родине, например.

– Заметьте, вы первым это сказали. Прошу простить, товарищ майор, это, конечно, не допрос, но вопросы здесь задаю я. Имелись ли у вас основания желать зла Вадиму Шаламову?

– А это с какой стати? – изумился Костров. – Караев, вы говорите, да не заговаривайтесь. С чего мне желать зла майору Шаламову?

– Спокойствие, Алексей Петрович. В январе семьдесят восьмого года ваша супруга Надежда Кострова ездила в санаторий «Янтарное» в алтайскую Белокуриху? Вы тогда еще не были женаты?

Вопрос поставил в тупик. Так не хотелось срываться!

– Да, смутно припоминаю, на работе она получила путевку, половину которой оплатил профсоюз, и решила подлечиться… Она отсутствовала неделю, эти дни потом вычли из отпуска. А в чем проблема?

– Подлечилась?

– А это точно ваше дело?

– Не горячитесь, Алексей Петрович. Вадим Андреевич в первых числах января того же года вылетел по работе в Иркутск. Командировка продолжалась два дня, жене он сказал, что шесть. Самолет приземлился в Горно-Алтайске, там он взял такси. На работе не хватились – у Шаламова имелись законные отгулы. Четыре дня он провел в санатории «Янтарное» в компании вашей супруги. Жили в одном номере. Персонал их вспомнил. Решили не связываться по поводу пресловутых правил заведения – видели удостоверение Шаламова. Они отдыхали вместе, катались на лыжах, посещали дорогие рестораны – вели себя как… прошу прощения, молодожены. Это установленный факт.

Алексей молчал, кожа покрывалась мурашками. «Глубоко копаете, товарищи следователи… Надо же, разрыть такую историю. А ведь были тогда невнятные опасения, чувствовал, как проклевываются рожки… Плевать, это давно не имеет значения. Но какова змеюка, черт возьми! А Шаламов-то, ну и ну…»

– Нет, стоп, – он помотал головой. – Хотите сказать, что я каким-то образом об этом пронюхал и через два с половиной года, тем более после развода, решил поквитаться с Шаламовым – убил его и где-то спрятал, а заодно всю семью?

– А что, романтично, – пожал плечами следователь.

– Романтично, – согласился Алексей. – Но, увы, невыполнимо. Как бы я это провернул? И при чем тут шпионаж?

– Ну, мы рассматриваем даже гипотетические версии. Успокойтесь, Алексей Петрович, с этой стороны к вам вопросов нет. Я наблюдал за вашим лицом. Вы не артист, чтобы так сыграть… Примите сочувствия, пусть даже запоздалые. А как насчет Алены Шаламовой?

– А что с Аленой Шаламовой? – Алексей сглотнул скопившуюся во рту слюну.

– Полтора года назад, вы уже состояли в разводе, Вадим Шаламов был в командировке в ГДР, – безжалостно вещал Караев. – Маленькую дочку Алена передала маме. Вы провели несколько вечеров в гостинице «Маяк», расположенной в Мытищах. Возобновляли ли вы встречи после этого, мы уже не выясняли, да это и не столь интересно.

– Эх, Алексей Владимирович, – покачал головой Костров, стараясь не выдать охватившей его паники. – Ваши бы способности – да на что-нибудь полезное… То есть Алена меня шантажировала, я решил от нее избавиться, а заодно от Шаламова и их маленькой дочки – ну, чтобы правильно не подумали?

Этот грех давил со страшной силой. Было, черт возьми! Заехал как-то, чтобы проведать, – ведь временно одна жила, без мужа. Привез какие-то игрушки, детское питание. Неловко в прихожей разминулись – вернее, не смогли разминуться, смущенные взгляды, касания – и заработал животный инстинкт. Причем у обоих. Повлекло со страшной силой, не удержаться. Прямо там же, в прихожей… бес попутал – не то слово. Леночка вообще малюткой была, много ли понимала? Лежала в кроватке, ножками болтала, курлыкала о своем. Это было дурное наваждение. На следующий день встретились в гостинице на краю Москвы, потом опять и опять. Алена выкручивалась перед мамой – курсы кройки и шитья, какие-то бассейны.

«Не на той сестре женился», – заявил он однажды после бурной близости в казенной кровати.

«Не на той, – согласилась Алена. – Но думать надо было раньше».

После той гостиницы они еще несколько раз встречались. Стыдно было – но только перед Вадимом. С Надеждой уже развелись. И ей было стыдно. Страсть прошла, остался стыд. Дружно решили – хватит.

«Ведь никто про нас не узнал, – шептала Алена в последнюю встречу, обнимая его за шею. – Давай останавливаться, Алеша. Еще не поздно. Ни к чему это. Я Вадима люблю и уважаю, а ты… Даже не знаю. Представь, что будет, когда мама и Надюха об этом узнают. Я уж про Вадима молчу. С работы полетишь, вся жизнь кувырком, врагами станете, мало тебе врагов?»

Алена кривила душой, ее тянуло к Кострову как магнитом. Но собралась с духом, оборвала эту порочную связь. Ни словом, ни жестом не выдавала, что у них было. Только в глазах иногда всплывала меланхолия. А там и Вадим вернулся из командировки. Любовная история не то чтобы забылась, но как-то затушевалась. Осталась легкая грусть, с которой вполне можно было существовать. А выходит, не все следы тогда подтерли, по ним их и вычислили ушлые следователи…

– Не смущайтесь вы так, Алексей Петрович, – усмехнулся Караев. – У всех свои тайны и темные страницы биографии. Главное, чтобы законом за них наказание не предусматривалось.

– Ладно, вы меня раздели, – процедил сквозь зубы Костров. – Дальше-то что?

– Пока все, товарищ майор, – обрадовал следователь. – Если понадобитесь, вам сообщат. Надеюсь, понимаете, почему мы уделяем столько внимания вашей персоне. Вы были близки с Шаламовыми. Вы приходили к ним за день до того, как они пропали, – и мы понятия не имеем, о чем разговаривали. Увы, но это факт.

Кипя от злости и избытка желчи, Алексей прорвался вечером к генералу Пряхину. Секретарь сдалась после короткого боя, генерал не возражал. С работы Геннадий Андреевич уходил поздно, и порой закрадывалось сомнение: а уходит ли вообще?

– Знаю о твоих проблемах, майор, – он смотрел исподлобья, чувствовалось, что смущен. – И не пытайся вогнать меня в краску, я не по этой части. Лично я тебе верю, потому что знаю тебя как облупленного. Да и какой тебе резон заниматься темными делами? За границу ты не выезжаешь и вряд ли когда-нибудь выедешь, а жить красиво в СССР – дело чреватое, долго у нас красиво не живут. Ничего, что я так цинично? Ты себя-то поставь на их место, как бы себя вел? Сговор Шаламова с иностранцами – это главное, что приходит в голову. Только они такие фокусники – могут вытащить человека из запертой комнаты, да так, что никаких следов не останется. Так что терпи, казак. Не будут тебя долго мурыжить, нечего им предъявить, кроме близкого контакта с Шаламовыми. Повозятся и перестанут. Слушай, – генерал оживился. – А та история… ну, про тебя и чужую жену, – она правдивая?

– А как же, товарищ генерал, – пропало желание смущаться и сгорать от стыда. – История основана на реальных событиях. Ведь это элементарно: если пал так низко, что интригуешь с чужой женой, то что мешает сделать то же самое с Родиной? Так считают некоторые. Нет моральных ограничений – значит, и Родину продаст. Им невдомек, что это разные вещи. Давайте по-честному, Геннадий Андреевич, вы сколько лет женаты? Лет тридцать? И что, за эти годы ни разу не посмотрели в сторону?

– Так, стоп, – возмутился генерал. – Ты меру знай, Костров, давай еще в мою постель заглянем. То, что ты под колпаком, – еще не повод пускаться во все тяжкие. В общем, так, – генерал принял решение. – Бери внеочередной отпуск и поменьше отсвечивай. Чтобы неделю я тут тебя не видел. Лечи нервы, душу, что хочешь. Но по первому зову являешься. И это даже не обсуждается. Постараюсь тебя прикрыть. Будем надеяться, что за это время шумиха утихнет и наши кадры начнут соображать в правильном направлении. Что не так, майор? Забыл дорогу в бухгалтерию? Ладно, поздно уже, утром явишься…

Состояние было подавленным. Он добрался до своего дома в Светлогорском проезде, бросил машину у входа в подъезд. В квартире было душно, неуютно, черные мысли лезли в голову. Вспомнилась «пятизвездочная» бутылка в кухонном шкафчике. Нет, отказался: сорвется, потом никто не остановит, будет катиться до самого дна… Но уязвленное самолюбие просто выжирало душу. Он привел себя в порядок, принял душ, задумался: не навести ли порядок в квартире? Нет, это чересчур, на такое он пойти не мог. Вынул говяжью кость из морозилки, бросил в кастрюлю, залил водой и поставил на плиту. Когда-нибудь да сварится. А суп по вечерам – это нормально. Он погрузился в продавленное кресло, пристроил телефон на колени. Путаться со шнуром было привычно, других удобств пока не придумали. Он набрал номер телефона Надежды. Та, к удивлению, оказалась дома. Хотела, видимо, услышать голос кого-то другого – даже не скрывала своего разочарования.

– Это что-то новенькое, – проворчала она. – Впрочем, для кого-то норма – звонить по пьяни своим бывшим.

– Не пил, – бросил Алексей. – Но мысль интересная. Как там наш Георгий?

– Он, вообще-то, не наш, а мой. Не иначе, ревнуешь, радость моя из прошлого?

– А ты нет? Наезд на Людмилу – это что было? Ты у нас собака на сене, дорогая? Сама не ешь и другим не даешь?

– Звонишь-то чего? – вздохнула Надежда. – Извини, я бы поорала на тебя – раньше очень любила это делать. Но дела, знаешь ли. Да и вышла я из этого вида спорта.

– А так не скажешь, – хмыкнул Алексей. – Ладно, мне безразлично, чем ты дышишь. Но давай проясним кое-что из прошлого. С Вадимом спала?

– Ты дурак? – среагировала Надежда. Но голос как-то дрогнул.

– Да, у меня справка. Начало семьдесят восьмого года, курорт Белокуриха, откуда ты вернулась такая бодрая и помолодевшая. Продолжать?

В телефонной трубке воцарилось гнетущее молчание. Надежда лихорадочно обдумывала тактику поведения.

– Ты за мной следишь, старший брат?

– Не я, другие братья. Век бы этого не знал, но, к сожалению, узнал. А ведь мы еще были женаты и не собирались расставаться. Прокомментируешь? И давай без глупых высказываний, что это не то, о чем я подумал.

– Слушай, Костров, вот скажи, нужно тебе ковыряться в этом старом дерьме? Что было, то было. Ты ведь тоже, подозреваю, не ангел? Но я же не ворошу твои грязные трусы? Хочешь меня пристыдить? Ну ладно, пристыдил, вскрылась моя страшная тайна. Краснею и бледнею. Ты вообще серьезно? Вместо того чтобы смотреть в будущее, ты роешься в том, что уже никому не интересно. Ах, израненное самолюбие, ущемленное чувство собственного достоинства… Знаешь что, а ты его найди и на дуэль вызови – а заодно выясни, что случилось с Аленой и Леночкой. Слабо, Костров? Профессиональных навыков не хватает?

В последующие минуты он узнал о себе много нового – о чем никогда не подозревал. Уникальное дарование – выкручиваться и переводить стрелки. И ты опять измазан, а она принцесса в белом. Надежда распалялась, вспоминала старые грехи, винила его во всем, что было не так. Про адюльтер с Шаламовым уже забыли – подумаешь, пустяк. Про его интрижку с Аленой она, похоже, не знала, пусть и дальше так будет. Но как подмывало во всем признаться…

– После Белокурихи ты с ним еще спала?

– Пару раз, – призналась Надежда. – Я сейчас что, должна извиняться? Не дождешься. Скажи спасибо Вадиму, у него проснулась совесть. Завязали, короче. Вы же были лучшими друзьями, да еще и родственниками.

– Я понял. До новых встреч, любимая. Привет Георгию, – он не стал дожидаться ответа и положил трубку. Некоторые вещи в жизни не менялись, даже в новых обстоятельствах.

Беседа с Надеждой вогнала в уныние. Вернулся образ коньячной бутылки и уже не отпускал. «Рогатый», отстраненный от работы, брошенный девушкой, находящийся под подозрением – то есть поводов выпить пока маловато? Да еще и на работу утром не идти… Он решительно направился к шкафчику, извлек бутылку. Звонок в дверь приостановил сползание в пропасть. Он убрал бутылку на место и пошел открывать. Перед дверью мялась Людмила с распущенными волосами и в расклешенных джинсах. Та самая Людмила, что несколько дней назад отказалась выстраивать с ним всякие отношения. Она казалась немного смущенной.

– Неожиданно, – признался Алексей.

– И для меня, – кивнула гостья. – Слушай, я тут подумала… Может, к чертовой матери все эти предрассудки? То, где ты работаешь, то, что бывшая жена тебя по-прежнему волнует? Только раз живем. Всегда возникают препятствия и что-то мешает жить счастливо. Может, вывезет кривая, а? А то жизнь пройдет – и оглянуться не успеешь.

– Это самое мудрое, что я слышал от женщины, – оценил Костров. – Полностью одобряю и поддерживаю.

– Тогда войду? Ты же никого не нашел за эти дни? Ты, кстати, плохо выглядишь – говорю как медик.

– Спасибо, – он отошел в сторону.

Людмила вошла и прижалась к нему, облегченно выдохнула. В самом деле, жизнь – она простая, просто некоторые ее усложняют. Ласковые пальчики забегали по открытым и закрытым местам, девушка застенчиво улыбнулась:

– Э, да мы сегодня негодные…

– Ограниченно годные, – поправил Костров и запер дверь на замок. – Все в твоих руках, соседка…

Казалось, время ускорялось, неслось, как товарняк со склона. Майор не впал в депрессию, не отчаялся, не спился – помогли некоторые товарищи. Он был благодарен Людмиле. С удивлением узнавал, что в мире есть кинотеатры, танцплощадки, огромное колесо обозрения в парке Горького. Что подавляющее большинство населения все-таки не шпионы. Лето стало привычным, бежал июнь. Погода была замечательная, дни ясные, теплые, ночами шли дожди, увлажняли землю, а к утру опять выглядывало солнышко. В управление не вызывали. Позвонила Рогачева, сообщила по секрету, что проверку в его отношении, кажется, сворачивают. Организация серьезная, никто не хочет заниматься ерундой, когда хватает реальных угроз и вызовов. Следователь Караев больше не беспокоил. Как-то поскучнел и сделался незаметным майор Цаплин. Поступала интересная информация от советского источника, близкого к кругам в Лэнгли: материалы по линии предприятия «Спецприбор» больше не передаются. То есть канал утечек прекратил работу. Появилась возможность снова допросить Сурина. Он покинул больницу при следственном изоляторе, «отдыхал» в одиночной камере, слал отчаянные прошения отпустить его под домашний арест. Подобная практика в отношении предателей законом не предусматривалась. Пару раз сотрудники отдела выезжали на допрос, но ничего нового не вытянули – Сурин настаивал на прежних показаниях.

Спустя неделю Костров вернулся к работе. Коллеги встретили чуть ли не овацией. До Олимпиады оставалось чуть больше месяца. Доводились до ума возведенные олимпийские объекты – спорткомплекс «Олимпийский», крытый велотрек в Крылатском, открытая кольцевая велотрасса, дворец спорта «Динамо», конноспортивный комплекс в Битцевском лесу, множество других. Выросли сопутствующие объекты – гостиница «Космос», гостиничный комплекс «Измайлово», новый телецентр Останкино, Олимпийская деревня на западе Москвы. Открылся гребной канал в Крылатском, стадион «Динамо», дворец спорта «Сокольники». Прорабатывался маршрут прибытия олимпийского огня. Меры по обеспечению безопасности были беспрецедентными. Милиция перешла на усиленный режим работы. Списки неблагонадежных давно имелись в распоряжении органов. С ними уже работали, часть собирались временно отселить из столицы, за другими – присматривать.

В Пятом управлении КГБ еще три года назад был образован Одиннадцатый отдел с единственной задачей – «Осуществление оперативно-чекистских мероприятий по срыву подрывных акций противника и враждебных элементов в период подготовки и проведения Олимпийских игр в Москве». Бойкот Олимпиады со стороны «отдельных стран» вылился в проблему. Обострились противоречия между блоком НАТО и странами Варшавского договора, подлил масла в огонь ввод советских войск в Афганистан. Больше шестидесяти государств отказались присылать своих атлетов, в том числе США, Канада, Япония, ФРГ. Китай присоединился к бойкотированию. Но проблема была не смертельной. Ожидалось прибытие спортсменов из восьмидесяти стран, в том числе капиталистических – Великобритании, Австрии, Италии, Испании. Ожидался наплыв иностранцев – туристов, журналистов, болельщиков, разного рода сомнительных личностей. Понятно, что в эти трудные месяцы деятельность властей и КГБ была посвящена исключительно данному мероприятию…

В посольстве США появлялись новые лица, пропадали старые. Но учет и контроль (основа социализма, согласно отцу-основателю) осуществлялись, новые сотрудники брались на карандаш. Ожидались провокации с участием диссидентов, возможно диверсии; маловероятно, но (Мюнхен до сих пор в памяти) – теракты. Тысячи людей работали над обеспечением безопасности. Дело Шаламовых отступило на задний план – возникали новые вопросы, ставились иные задачи. С потоком иностранцев в страну проникали агенты вражеских разведок, оживлялась «спящая» агентура…

Алла Михайловна Купцова пережила инсульт, катастрофических последствий избежали. Но женщина сдала, как-то потемнела. Волевая, заносчивая особа осталась в прошлом. Надежды на возвращение внучки и дочки давно растаяли. Бывшая супруга начала попивать. Алексей звонил ей несколько раз, удрученно констатировал – опять под мухой. Однажды она сама позвонила, по голосу чувствовалось, что приняла изрядно. Четверть часа он выслушивал пьяные упреки, не решался бросить трубку. Как всегда, во всем виноват, все беды от него, и будь проклят тот день, когда их дорожки пересеклись. Ему не совестно? Кто обещал, что доведет это дело до конца? Кто клятвенно зарекался, что выяснит, куда пропали Шаламовы? Месяцы проходят, а воз и ныне там! Хотя бы знать – живы или мертвы. И нечего издеваться, будто бы ее волнует только их квартира! Он действительно давал обещание, нарушив тем самым неписаное правило: никогда не давать обещаний. Куда смотрел Георгий? Как он ей такое позволял? Судя по отдельным репликам и намекам, отношения у них продолжались. Он, может, и не профессор кафедры филологии, не доцент исторических наук, но мужчина замечательный, не чета некоторым, надежный, рассудительный, понимающий, на него всегда можно положиться. Какое счастье, что в этот трудный жизненный период она его нашла!

Странно, но доставалось только бывшему мужу. Нового знакомого Надежда берегла. И выпивала, когда его не оказывалось поблизости. В принципе, правильно, иначе он давно бы сбежал. В один из дней в третьей декаде июня рабочие дела занесли в Гагаринский район. Возвращался поздно, уже темнело, часовая стрелка подступала к цифре десять. Инспекторов ГАИ становилось больше, они сидели за каждым кустом. «Москвич» был личный, номера не государственные – и это превращалось в проблему. Служебные документы работали, но приходилось останавливаться. Что-то повело на знакомую улицу, он свернул под кирпич во внутриквартальный проезд. Сквозное движение запрещалось, своим же – бога ради. Мысль не оформилась, вроде не собирался заходить. Следуя мимо дома, обнаружил, что на седьмом этаже горит свет, машинально прижал машину к бордюру. Пистолет Макарова остался в сейфе на работе, но это значения не имело. Надежда часто наведывалась в квартиру – уже считала ее своей. Откуда взяться злоумышленникам? Да и не станут злоумышленники включать свет. Но он должен был убедиться. Вошел в подъезд, взмыл на лифте на седьмой этаж. Ключ вставлял аккуратно, чтобы ничего не скрипнуло. Приоткрыл дверь, на цыпочках проник в прихожую. В гостиной горела люстра, приглушенно работал телевизор. Мелькали кадры нарядной Москвы, практически готовой к спортивным празднествам, захлебывался в восторге ведущий. В принципе, убедился… Надежда сидела на диване и мрачно взирала куда-то сквозь экран – то ли в светлое будущее, то ли в безрадостное прошлое. На столе стояла ополовиненная бутылка «Кокура» производства винного объединения «Массандра». Такую еще надо достать – в магазинах не валяется. Возможно, шарилась в квартире, наткнулась на заначку Шаламовых. Портвейн был крепкий, а Надежда – в своем репертуаре. Алексей застыл в дверном проеме. Бывшая была одна в квартире. Она сидела к нему в профиль. Вышла из оцепенения, медленно выпила содержимое хрустального стакана, задумчиво уставилась на телефонный аппарат под левой рукой. «Мне будет звонить», – подумал Костров. Так и вышло, Надежда подтянула к себе аппарат, стала накручивать диск. Звонила точно Кострову. Скучно, господа… Абонент не отозвался, вздохнув, Надежда опустила трубку, подтянула к себе бутылку. Алексей кашлянул.

Женщина подпрыгнула. В принципе, пощадил – будь бутылка или стакан на весу, обязательно бы разбила. Отъехал, дребезжа, журнальный столик, звякнуло стекло – к счастью, без последствий.

– Ты что творишь, идиот?! – взвизгнула Надежда, хватаясь за сердце. – Маму до инсульта довел, хочешь и меня довести?!

– Один – один, – ухмыляясь, возвестил Алексей, входя в гостиную. – Ты же мне звонила, нет? Вот и явился – как лист перед травою. Чего изволите? Ты правда считаешь, что это я довел твою маму до инсульта, а никто другой? Каким, интересно, образом?

– Ты обещал найти Шаламовых и не нашел, – проворчала Надежда. Она была не пьяная, но уже и не трезвая. Спорить с ее высказыванием было бессмысленно – один из редких случаев, когда она права.

– Обещал – значит, найду, – буркнул Алексей, выключая телевизор.

Все равно не смотрит, зачем зря энергию жечь? Надежда даже не заметила, что куда-то пропал голубой экран.

– Ага, найдет он, держи карман шире… – она все же придвинула к себе бутылку, со смутным сомнением уставилась на бывшего возлюбленного. – Выпьешь?

– Даже не подумаю, – решительно отказался Алексей. – Во-первых, я за рулем, во-вторых, не вижу смысла.

– Ну конечно, – всплеснула руками Надежда. – Я тут одна такая пьяница, а он весь чистый, белый, клейма ставить негде – аж тошно! Как мне повезло, что Георгий не такой! Господи, как хорошо было, пока ты не явился…

– Георгий не такой? – Алексей перенес стул, сел напротив. – Вместе бухаете?

– Да иди ты… – вскипела Надежда. – Георгий вообще не пьет, но он не такой, как ты, он все понимает, может выразить сочувствие, обладает этой самой… ну, которой у вас нет… – Надежда споткнулась, забыла слово.

– Эмпатией, – подсказал Костров. – Только Георгию не говори, все равно не запомнит. Хорошо, говоришь, было до меня? Тогда зачем звонила?

– Я не звонила.

– Нет, звонила. Я видел, какие цифры ты набираешь. Ладно, можешь не отвечать. И кончай пьянствовать! – прикрикнул он, когда ее дрожащая рука опять потянулась к бутылке. – Не понимаешь, чем это чревато? Втянешься же!

В ответ последовал словесный поток, переходящий в бессвязный. Надежда сетовала, что он загубил ей жизнь, отправил коню под хвост все ее лучшие годы, так пусть хоть сейчас не лезет! Она пила – но теперь назло ему, плеснула в стакан, пролила на стол, пила жадно, кося злорадным глазом, снова переходила на личности. Он сидел напротив и не мог понять, что он здесь делает. Зачем поднялся, что толкнуло? Хочет пить – пусть пьет, это теперь не его проблема. Надежда по инерции обливала его грязью, а он позевывал и начинал скучать. Стоило разводиться, чтобы опять все это выслушивать? Как бездарно он тратит свои редкие свободные часы! Но что-то тем не менее толкнуло сюда подняться…

– Молчишь, Костров? – констатировала Надежда. – Это тактика такая? Мол, мели, Емеля, твоя неделя? Ты даже не представляешь, насколько ты жалок…

Он посмотрел на часы.

– Подвезти тебя – продолжим добрую традицию? В таком состоянии ты даже такси не вызовешь.

– И этот человек будет судить о моем состоянии, – ухмыльнулась Надежда. – Спасибо, дорогой, не надо меня провожать. Скоро Георгий приедет, увезет, куда скажу.

Замечательно. Алексей с удрученным видом покачал головой. Теперь еще посторонние хахали будут шнырять по этой квартире. Впрочем, квартира не являлась местом преступления – во всяком случае, это не доказали. Встречаться с Георгием не хотелось. Надежда откинулась на спинку дивана, закрыла глаза. Он поднялся, на цыпочках вышел из комнаты.

– Эй, куда? – встрепенулась женщина. Действительно, кому она будет все это высказывать, если он уйдет? Столько всего накопилось.

– Ухожу по-английски, – пробормотал Костров. – До новых встреч, дорогая.

Он вышел на лестничную площадку, потянул дверь до щелчка, задумался. Витало что-то в воздухе, но не комары с мошками. Не зря же он сюда пришел, что-то было – секундное озарение, какой-то проблеск из памяти… Подъезд погрузился в тишину, горела одинокая лампочка. Крашеные стены, перила, ступени – словно кем-то обгрызенные. Мысль не возвращалась. Что он пытался вспомнить? Вынул сигарету, прикурил. Идей не прибыло. Вызвал лифт, кабина прибыла, разъехались двери. Алексей спустился на первый этаж, не замечая, что в руке догорает окурок, вышел на улицу. К ночи похолодало, но не критично, дул порывистый ветерок.

Двор был пуст. Все нормальные люди сидели по домам и готовились отходить ко сну. Он отправился к машине, передумал, растоптал окурок и вернулся в подъезд. На этот раз путь пролегал к лестнице черного хода. Включил плоский фонарик, стал осторожно спускаться. Лестница была засорена, в этом темном углу протекала активная жизнь – валялись бутылки, окурки, почему-то пустая литровая банка. Запашок стоял соответствующий. Здесь еще и мочились. Но сегодня в закутке было пусто. В летнее время местный асоциальный элемент предпочитал детский садик. Он прошел к двери через крохотный тамбур, осветил ее спичкой. Дверь была заперта на замок, а также заколочена – все это он уже видел. Замок проржавел – видимо, зимой парило от подвала с трубами. Алексей подергал доски – приколочены на совесть. Кажется, начал соображать. Вернулся к лифту, поехал наверх. Вышел на седьмом этаже – просто по привычке. Последние два этажа преодолел пешком, плавно переступая с пятки на носок. Лампочка на последнем этаже не горела. Если присмотреться, ее даже не было – присвоили хозяйственные жильцы. Три квартиры, вертикальная сварная лестница, упирающаяся в запертый люк. Все это он тоже видел… В одной из квартир приглушенно работал телевизор, доносились выстрелы и взрывы – шел фильм про войнушку. Лестница была вмурована намертво, Алексей полез наверх. Добрался до люка, осмотрел замок в свете фонаря. Стандартный навесной замок, такие в магазинах даже не в дефиците. Две скобы, пропущенный сквозь них клык. Замок был новый – в отличие от того, что на черном ходе. Казалось бы, ну и что? Двенадцатого апреля, когда он осматривал этот люк, замок был тот же самый, состариться не успел. Подъезд сухой, коррозия металл не жрет. Два с половиной месяца назад это вопросов не вызвало, почему же сейчас появились? Все это могло быть полной чепухой или… Или что? Подергал замок, убедился, что он точно заперт, стал спускаться. В боковой квартире началось затишье после боя. Стучаться в квартиры было поздно, пора и честь знать. Он начал спускаться, миновал пару пролетов, внезапно встал, насторожило гудение. Этажом ниже остановился лифт, разъехались двери. Кто-то вышел, надавил на кнопку. Алексей затаил дыхание. Какая-то глупая ситуация. Ведет себя как вор. Закрылся лифт, буквально тут же отомкнулась дверь, засмеялась женщина пьяным голосом, что-то заговорила, глотая слова.

– Наденька, зачем же ты так? – забормотал мужчина. – Ведь я оставил тебя всего на полтора часа… На кого ты похожа? Я не верю своим глазам…

Лучше бы розгами отхлестал! Ну, удачи тебе, парень. Впрочем, может повезти, если Наденьке отойдет эта квартира… Женщина хрипло засмеялась и, судя по звукам, затащила мужчину в квартиру. Хлопнула дверь. Снова настала тишина. Ну что ж, кому-то можно только посочувствовать. Он стал спускаться дальше, на цыпочках миновал квартиру Шаламовых. Спускаться – несложно, да и есть о чем подумать по дороге…

Глава седьмая

Следующим вечером он вернулся на это же место – лифт довез, разомкнулись двери. Часы показывали восемь вечера – вполне еще детское время. К Шаламовым не заходил, абсолютно не волновало, там ли Надежда. Но квартиру, судя по отдельным признакам, она начала обживать. Обстановка на последнем этаже не претерпела изменений, люк был заперт на тот же замок. За дверьми разговаривали люди, звучали сигналы точного времени. На этот раз он не скрытничал, взялся за продольный профиль, полез по рифленым перекладинам. Подергал замок, проверил на прочность скобы. Обходить квартиры даже не пришлось. Заскрипела, приоткрываясь, дверь, возник нос бдительной гражданки.

– Ага, попался, вредитель! – торжествующе воскликнула она. – Еще и этот замок хочешь украсть? Ну все, я звоню в милицию!

Алексей спрыгнул на пол, достал удостоверение, поднес в раскрытом виде к глазам квартиросъемщицы. Инвалидом по зрению та не казалась, очков не носила, впилась ястребиным взором в предъявленный документ. Немолодое лицо вытянулось от изумления.

– Не надо никуда звонить, гражданка. Комитет государственной безопасности, майор Костров. Не собираюсь я красть ваш замок, давайте поговорим.

Особа явно перешагнула пенсионный рубеж, но была полна сил и желания сделать мир лучше. Она сглотнула, робко кивнула, посмотрев по сторонам. Двери в этом подъезде явно имели уши.

– Пригласите в дом, – предложил Костров.

Ада Максимовна уже жалела, что проявила дерзость в отношении представителя власти. Три буквы в аббревиатуре действовали магически на население шестой части суши. От чая и прочих угощений майор отказался, сел в кресло и предложил перейти к делу.

– Ой, да ваши уже были, – понизив громкость, ворковала квартиросъемщица. – Давно, правда, больше двух месяцев прошло… Тоже ходили, спрашивали… Семья тогда пропала двумя этажами ниже, я их плохо знала, так, здоровались, девчушка у них была такая хорошенькая, веселая… Так и не нашли?

– Ищем, – лаконично ответствовал майор. – Прошу объяснить, Ада Максимовна, что означали ваши слова «еще и этот замок хочешь украсть»?

– Ой, так я же ошиблась, – женщина картинно прижала руки к груди. – Бес попутал, глаза совсем плохие стали, даже не подумала, что вы при исполнении… Так это самое, товарищ… – она усердно собирала разбегающиеся мысли. – Повадился кто-то замок на чердак сдергивать… Ну, один раз точно сдернули, хулиганы проклятые, то ли просто баловались, то ли на чердак им понадобилось, я не знаю… А по всем инструкциям этот люк должен быть заперт, не я же выдумываю эти правила…

– Вы старшая по подъезду? – догадался Алексей.

– Была, – призналась Ада Максимовна. – Только в марте на общем собрании жильцов другую выбрали – Свешникову Валентину Павловну. Женщина ответственная, работящая, только на последний этаж редко поднимается. Ну а я… привычка, в общем, осталась. Но это же правильно, все должно быть по инструкции. Проход на чердак – только для уполномоченных граждан: слесарей, электриков, водопроводчиков, рабочих, производящих ремонт… Выхожу тогда вечером – замка нет. Люк закрыт, а замок, того… отсутствует. Обычный человек и не увидит, внимания не обратит, а я… обратила. На глаза пока не жалуюсь. Это же форменное безобразие, согласитесь. Звоню в ЖЭУ, а там уже все домой ушли. Я – в аварийку, а они: вы что, гражданка, сбрендили? Делать нам больше нечего. Вот если бы у вас кран прорвало и вы весь подъезд залили – тогда бы еще подумали. Никакой ответственности у людей! – гражданка распалялась. – Утром выхожу – опять замка нет. Ну правильно, откуда он возьмется, от сырости, что ли? Потом воскресенье, потом понедельник. Ничего не менялось. Позавтракала – и в дорогу. В булочную зашла, потом за молоком, очередь там отстояла, потом в хозяйственный заглянула – есть там отдел скобяных изделий, купила, в общем, замок. На свои, на пенсию, представляете? Не ждать же милости от ЖЭКа. Домой пришла, забралась по лестнице наверх, да и навесила замок, на ключ заперла. В ЖЭУ звоню, мол, так и так, повесила замок, они мне: молодец, Ада Максимовна, так держать. И все. А компенсировать кто будет? Невероятно. Дважды в участок ходила, а они мне: нет, мол, такой статьи расходов. Насилу выбила свои кровные рубль сорок две… Волком смотрели. И это вместо благодарности. Вроде ничего, висел замок. А сегодня смотрю: вы там ковыряетесь, вот я и подумала грешным делом…

– Подумайте еще раз грешным делом, только тщательно, Ада Максимовна, когда это было?

– Так вот тогда и было, когда ваши приходили и жильцов опрашивали… Так бы я и не запомнила – шутка ли дело помнить, когда что было… Переоделась, суп в скороварке поставила, белье замочила – тогда и зашумели в подъезде. Люди высовывались, спрашивали, в чем дело. Пропали вроде жильцы. Ну точно, в понедельник это было. А то, что замок сорвали, я, стало быть, в субботу вечером обнаружила… А уж когда его сорвали, не знаю, просто не смотрела наверх, да и вообще два дня из дома не выходила…

Что-то в этом было. Пока не ясно что, но мурашки уже ползли, всплывали картинки из недавнего прошлого. Шаламовы предположительно пропали в субботу, в районе обеда. До этого их видели: Алена выгуливала Леночку, Вадим бегал – машину пригнал из гаража, потом в булочную. Был ли снят замок в это время? Вполне возможно, точно никто не скажет. Ада Максимовна обнаружила сей возмутительный факт только вечером. Потом два дня люк был без замка. В понедельник женщина повесила новый, заперла на ключ. Его обнаружили сотрудники, осматривавшие подъезд. Вопросов не вызвал – заперт же. Костров сам его видел – и тоже ничего не подумал! Висит – значит, всегда висит. И невдомек, что его повесили, может быть, час назад! А то, что новый, – так он всегда новый, подъезд сухой…

Это могло быть полной чушью. Или нет. Майор предупредил Аду Максимовну об ответственности за разглашение и покинул квартиру. Лезть на чердак под ее пристальным оком было бы глупо. Он сел в машину, поехал со двора. Что-то странное происходило, паранойя началась? Глаза постоянно обращались к зеркалу заднего вида. Никто за ним не ехал. Но неприятные ощущения оставались. Вторая половина июня, длинные дни, даже в половине одиннадцатого еще что-то видно. Он доехал до дома, пошатался два часа по квартире. Людмила дежурила в ночь, а работа – это святое. Сообщать начальству? Да помилуйте, что сообщать? Сам еще в тумане. Да и дело приостановлено, возобновлять – занятие муторное, тем более ночью… Понятия «собственное расследование» в Советском Союзе не было. Так же, как и «частный сыск». Книжки, конечно, читали – то, что позволялось, но то, что в книжках, – это где-то далеко, на Западе, а в СССР всем управляет государство, и не дай бог в сторону…

Он вышел из дома в районе полуночи. Город засыпал, гасли окна. Только у самых закоренелых полуночников еще горел свет. Когда он доехал до нужного квартала, даже полуночники легли спать. Возвышались кирпичные и панельные глыбы. Под козырьком подъезда горела дежурная лампочка в плафоне, разбрызгивала грязный свет. Спали даже хулиганы. Из мрака вырисовывались качели на детской площадке, примитивная карусель, лестница-лиана.

Свет в подъезде не горел, соблюдался режим экономии. Лифт тоже отключили. Пришлось тащиться до девятого этажа на своих двоих. Передохнул у квартиры Шаламовых, одолел последние пролеты. На площадке девятого этажа царила тьма. Смутно вырисовывалась вертикальная лестница. Он постоял, убедился, что жильцы спят. Полез наверх, осветил люк. Замок висел. Правильно ли он поступает, действуя самостоятельно? Самое время начать сомневаться… Он обмотал резинку «от трусов» вокруг головы, пристроил фонарь на лоб. Извернувшись, извлек короткую стамеску-гвоздодер, найденную в багажнике, вставил внутрь скобы, поднажал. Большого рычага не требовалось. Замок хрустнул, раскрылся. Да простит (и будет прощена) любезная Ада Максимовна… Стало как-то смешно. Двери не распахивались с гневными воплями. Он надавил на крышку, усилил нажим. Конструкция скрипнула – в принципе, не сильно, дальше шла гладко, почти без шума. Мелькнула мысль, что не так давно петли этой крышки смазывали. Зачем? Для работников ЖЭУ это излишество, вся их работа устроена по принципу «и так сойдет». Он медленно опускал крышку на пол чердака, поднялся на пару ступеней, чтобы не выпустить из руки. Пристроил за проемом сломанный замок и стамеску, стал тихо подниматься, перебрался на чердак. Высунул голову в подъезд, приняв упор лежа, убедился, что там все тихо, вернул крышку на исходную. Приглушенный свет блуждал по пространству. Зачем его сюда принесло?

Чердак был просторный – по периметру здания, но давил низкий потолок. Неподалеку еще одна лестница – на крышу, и, похоже, единственная. И там замок, но крыша неактуальна, на соседние здания не перескочишь – их просто нет. Сбежать можно лишь на вертолете или, скажем, на парашюте. Еще по пожарной лестнице, но тоже не вариант. Во-первых, страшно, во-вторых, все видят. Он ожидал увидеть худшее. Но самое страшное на этом чердаке – пыль, она лежала везде, покрывала все горизонтальные поверхности лохматым ковром. Гниль не чувствовалась – чердак проветривался. Майор, сидя на корточках, перевел фонарь на концентрический свет. Груда старых брусьев – их, видимо, использовали для потолочных перекрытий – так с тех пор и лежала. Мешки с цементом – или с тем, во что он превратился. Секции водопроводных труб малого диаметра, разобранная муфта. Пол заливали бетоном, но особо не выравнивали – для кого? Он начал осмотр со стороны четвертого подъезда, прошел с фонарем по всем углам, распугал мышиное семейство – мелкие твари брызнули в разные стороны. Алексей искал следы, возможно, таковые и были, но пыль лохматилась неравномерно, без экспертов здесь делать было нечего. Он, смещаясь, добрался до следующего люка. Здесь был проход в третий подъезд. Крышка поддалась. Какое грубое нарушение инструкций. И ничего, мир не перевернулся… Что-то привлекло внимание под грудой брусьев. Он сменил направление, сел на корточки, куском проволоки подтянул к себе ржавый навесной замок с отомкнутым клыком. Смотрел на него как баран на новые ворота. Замок как замок, видно, что не новый. Не тот ли, который в субботу 12 апреля не смогла обнаружить уважаемая Ада Максимовна? Кто-то его сорвал, не стал выбрасывать в подъезде, избавился от него на чердаке, откинув ногой под брусья. Но откинул неудачно, перепрятывать не стал, видимо, спешил. А вот это было интересно. Алексей мизинцем поднял замок за скобу, опустил в боковой карман пиджака. Пусть эксперты поработают на предмет пальчиков. Снова стал бродить зигзагами, осмотрел третий люк, четвертый. Последний был заперт на замок, а тот, что до него, – нет. Это ничего не значило, сколько времени прошло. Появилась пища для ума. Он осмотрел фактически весь чердак, пару раз натыкался на следы, что тоже ничего не значило – территория, как ни крути, обитаемая. Сюда могли подниматься представители ЖЭУ, те же подростки, которым нечего делать…

Но что-то забрезжило в голове. По крайней мере, это была версия, которую ранее упустили. Майор двинулся в обратный путь, не сообразив, что мог бы спуститься через ближайший люк. Прошел половину пути и вдруг различил слабый скрип…

Он был настороже, среагировал. Подался на цыпочках вбок, присел за брусья и выключил фонарь. Померещиться не могло: так скрипела крышка люка, через который он пролез. Как-то сухо стало в горле. Снова заскрипело – как раз над четвертым подъездом. В темноте не видно ни черта! Вроде озарилось что-то – и погасло. Крышка люка была приоткрыта. Но дальше открывать не стали. Что происходило? Верным путем идете, товарищ? Или так, посторонние? Например, жилец снизу (та же Ада Максимовна) услышал, что по чердаку кто-то ходит, решил прогнать нарушителя… Чушь несусветная, никто в своем уме не полезет на чердак посреди ночи. Для этого нужна стальная выдержка и железная мотивация. Большинству граждан, как правило, до лампочки, кто там ходит на чердаке…

К тому же посторонний бы что-нибудь спросил. Этот ни о чем не спрашивал. Затянулась пауза. Скрипнула крышка, улеглась обратно в створ. Стало тихо, как на кладбище. Передумали? А зачем тогда пытались подняться? Значит, не такие уж титаны мысли. Ошибки осознают, но уже после того, как их совершили. Майор выждал некоторое время, затем поднялся, на цыпочках переместился к люку. Включил фонарь – не страшно, из подъезда вряд ли увидят. Последние два метра Алексей перебирался на четвереньках. Крышка плотно лежала в створе. Он снова сделал упор лежа, стал слушать. Из подъезда не доносилось ни звука. Явно были не жильцы и не подростки с хулиганскими побуждениями. Последние давно спали и видели сны про блатную романтику…

Положение складывалось интересное. Открыть люк и спуститься всем смертям назло? Пожить на чердаке? Он опять был без оружия, не предполагалось, что придется махать пистолетом. Алексей гусиным шагом отдалился от люка, припустил в противоположный край чердака. Вспомнил про стамеску, но решил не возвращаться. Оружие – так себе. Открыл люк, стал спускаться по аналогичной лестнице. Он находился в подъезде на другой стороне здания. Никаких отличий – вмурованная в бетон лестница, три двери, те же запахи. Глаза кое-что различали в темноте. Он закрыл за собой люк, спрыгнул на пол. Спускался быстро, не зажигая фонарь, хватаясь за перила. В этот подъезд незнакомцы еще не входили – как бы они узнали, что он окажется именно здесь? Он сам минуту назад об этом не знал! Алексей освоил лестничные пролеты, пробежал мимо лифта. В тамбуре включил фонарь – стало не по себе. Ох уж этот врожденный страх человека перед темнотой… Дверь поскрипывала, но это было неизбежно. Пригнувшись, он выскользнул наружу, миновал лавочку для старушек, присел на корточки за кустом акации. Ночные запахи щекотали ноздри. Москва спала, и он бы, честно говоря, прикорнул… Работало ночное освещение под ободранным козырьком. Мелкие бабочки вились вокруг плафона. Подъездная дорожка вдоль дома была пуста, смутно очерчивалась в мглистом свете. Где-то там, на другом конце дома, находилась его машина. Стояла тишина, подозрительные тени не блуждали. Может, он что-то неправильно понял? У страха глаза велики. Время шло, ничего не менялось. За дорожкой тянулась низкая ограда, за ней – хаотично посаженные тополя, детская площадка. Обнаруживать себя не хотелось. Он вернулся к подъезду, ступил на бетонную дорожку, так называемую отмостку, тянущуюся вдоль фундамента. Шел по ней пригнувшись, миновал третий подъезд, второй. От подъездной дорожки его отделяла жидкая акация, причудливые цветники, насаженные жильцами. У крайнего подъезда никого не было. Он просидел неподвижно несколько минут. Виднелся «Москвич», прижавшийся к оградке детской площадки. Тишина рождала недоумение. Все само рассосалось? А что это было? Поднявшись, он вышел на открытое место, пересек дорожку. Ключи от машины лежали в левом боковом кармане пиджака. Он запустил туда руку…

Хлопнула дверь подъезда за спиной! Как по черепу кувалдой! Стремительно приближались двое – только силуэты, без лиц. Прошиб пот. Ключи от «Москвича» остались в кармане. Вступать в рукопашную было невыгодно – просто сметут. Алексей оттолкнулся, проехал животом по капоту, удачно приземлился на ноги. Перепрыгнул через низкую ограду, обернулся. Силуэты обошли машину. Один уже был рядом, без сложностей взял барьер. Вместо лиц – затушеванные пятна. Но развиты хорошо, упругие, накачанные, прямо-таки «олимпийские трудовые резервы»… Алексей пустился наутек, неудачно оступился, упал на колено, успев обернуться. Подался в сторону, одновременно вытянув ногу. Незнакомец пролетел по инерции, споткнулся, покатился по земле. Разбираться с ним было некогда – второй заходил со стороны багажника. Алексей метнулся в сторону, но тот, как предвидел, тоже сменил направление. Ударились «бортами», как корабли. Ноги перепутались, вращались небо и землю. Майор катился по мягкой почве, затормозил пяткой, едва не протаранив дерево. Подниматься надо было быстро. Пламенный фейерверк носился перед глазами, терялась ориентация в пространстве. Сопернику тоже досталось – не устоял, ударился об ограду. Поднимался, зло сопел. Его товарищ еще не пришел в себя, вытряхивал звон из ушей. Бежать было некогда, его взяли бы в клещи! Лиц по-прежнему не видно, но уже блестели глаза, поигрывала сталь в руке. Явно не рыцари плаща и кинжала, а так, их подручные из не самых почитаемых слоев общества… Алексей повалился «товарищу» под ноги, горячо надеясь, что и у того путаница в голове. Замысел удался, противник снова совершил падение, перекувыркнулся через голову. Оба поднимались – с трудом, с трясущимися конечностями. Рука машинально полезла в карман, нащупала ключи от машины. Не то. Во втором кармане – увесистый навесной замок, сломанный еще в апреле. Алексей стиснул его в кулаке. Чем не кастет, утяжеляющий удар? Противник бросился на него, сжимая в руке нож. Неловкое движение – и пузо порвет играючи… Алексей отклонился, выставив левое предплечье, лезвие не дошло до живота, злоумышленник взвыл. Кажется, нож он потерял. Костров бил кулаком – в правый висок, в челюсть, – бил не задумываясь, что перед ним такой же человек из мяса и костей. Отпрыгнул – каковы ваши планы, товарищ? Приземистый тип в короткой куртке и кепке зашатался, но не упал, держался за разбитую челюсть. Вредны для организма тяжелые металлы… Дело, в принципе, хозяйское. Майор ударил в последний раз, для закрепления пройденного материала, и больше не смотрел на этого «пациента» – других дел хватало.

От угла жилого дома торопился еще один претендент – их, оказывается, было трое. Поднимался, чтобы продолжать активные действия, третий. А майор чертовски устал – давно так не разминался. Он бросился бежать, засовывая замок в карман. Петляя между тополями, выбежал на детскую площадку. За ним бежали как минимум двое, не отставали. Молчуны какие-то, разрази их гром… Осталась за спиной песочница, по курсу возникли качели – примитивное устройство: штанга, растопыренные стойки, громоздкая «силушка», приваренная к жестким трубам. Он, не меняя направления, бежал на качели, обернулся на бегу – один из злоумышленников наступал на пятки, тяжело дышал. Алексей промчался между растопыренной стойкой и подвижной частью качелей, оттянул последнюю, отпустил. Как не обернуться? За спиной раздался гневный выкрик. Качели всей своей массой обрушились на преследователя! Этот олень был точно не семи пядей во лбу… Раскачивались качели, подчиняясь закону угасания колебаний маятника, злоумышленник катился как полено. Низко пошел, видать к дождю…

Еще один, полный сил, шел параллельным курсом, у этого индивида с мозгами было лучше… Вступать в потасовку не было сил, исход ее был понятен. Майор выбежал на пустырь, заспешил к дебрям кустарника, пробился через колючие заросли, повалился в какое-то дерьмо – дай бог, не настоящее… Он скатился с кочки, застрял в перекрестии веток, стал отдирать от себя липучую растительность. Дождь ударил весьма кстати, капли воды забарабанили по листу жести, валяющемуся на пустыре. Алексей сполз в какую-то канаву, затаился, стиснув кулаки…

Двое ураганом прорвались в кусты, затряслись ветки, что-то рвалось и крошилось под ногами. Пораженный качелями товарищ вернулся в строй, рвался взять реванш. Ковылял через пустырь еще один пострадавший – тоже оказался дееспособен, невзирая на проблемы с сохранностью лицевых костей… Эти минуты были непростые. Трое незнакомцев прочесывали местность, глухо матерились. Они пинали мусор, ломали ветки. Полоса зелени тянулась вдоль гаражей. Один шел вдоль дальней «опушки», следя, чтобы жертва не выскочила. Алексей стиснул зубы, сжался в ком. Собственное достоинство в эту ночь понесло колоссальный урон, но ничего, будет и на его улице праздник… В фонаре у злоумышленников села батарейка. Мужчина матерился, бил им по колену, но тот отказывался работать. «Используют сомнительный элемент? – мысленно недоумевал Костров. – Эти ребята, возможно, сидевшие, не имеющие отношения к «утонченному» шпионажу». Он затаил дыхание – человек прошел совсем рядом, хищно пожирая глазами темноту, поигрывая ножичком… Потом он видел, как они блуждали по пустырю – злые, не справившиеся с заданием. Выглянула луна, мазнула неярким светом по лицам. Публика разношерстная, но не из той, что активно строит коммунистическое общество, – суровые мужики лет под сорок, мрачные физиономии, все как один – незнакомые… Они недолго совещались, поглядывая на кусты, потом неохотно двинулись прочь – к детской площадке.

Добраться домой на собственной машине сегодня не представлялось возможным. Эти черти не успокоятся, будут ждать, ладно если колеса не проткнут и стекла не повыбивают… Он нарвался на что-то стоящее? И почему так быстро подоспела команда по устранению неугодных? Он выбрался из кустов вблизи гаражей, пытался отряхнуться, но только размазывал грязь по одежде. Но хотя бы живой…

Дождь не унимался, его трясло от холода. Он шел мимо гаражей, подняв ворот раскисшего пиджака, выискивал проход. Да к черту эту прогулочную ходьбу! Засеменил, побежал спортивной рысью. Не хватало что-нибудь подхватить и слечь, например пневмонию. Узкой дорожкой он выбрался к жилым домам, вышел на дорогу. Работали фонари, изредка проезжали машины. Возникла мысль остановить милицейский патруль – пусть везут домой. Но как назло, ни одного патруля – зато, когда не надо, их прорва! Алексей бросился к «Волге» с шашечками, коротающей ночные часы под фонарем. Распахнул дверь, стал протискиваться на заднее сиденье. Водитель насторожился, включил свет.

– Эй, приятель, отставить! – заволновался он. – Ты на кого похож? А ну вылазь, не повезу, ты мне все сиденье ухрюкаешь…

– А так? – Алексей сунул ему под нос корочку.

– А так… ну поехали, – водитель сокрушенно вздохнул. – Только, товарищ, ради бога, не занимайте там все пространство, сидите компактно, я вас очень прошу…

– Что, все так плохо? – проворчал Костров.

Водитель энергично закивал.

– Не то слово, товарищ, видели бы вы себя. Это как же вам сегодня крупно не повезло…

Да нет, скорее повезло – жив остался. Таксист довез пассажира до подъезда, удивился, получив щедрую плату, явно превышающую счетчик, пожелал спокойной ночи, приятных снов. Трясясь от холода, Алексей добрался до квартиры, никак не мог попасть ключом в замочную скважину. Людмила налетела сзади, как торнадо! Вырвала ключ, открыла дверь, втолкнула его внутрь.

– Ты где был? Я чуть с ума не сошла! Словно чувствовала, что ты во что-то влипнешь, места себе не находила!

– Ты откуда взялась? – пробормотал Костров мертвеющими губами.

– От верблюда! – негодовала медсестра, включая свет. – Дополнительное дежурство взяла – твою квартиру караулить! Стояла под фонарем, как какая-то чертова проститутка!.. Черт, да что с тобой? – ахнула она. – Да я в жизни никого грязнее тебя не видела! Почему пиджак порван? А это что… кровь?

– Поцарапался… – ответил Костров, вздрагивая от смеха. – Да все нормально, Людмила, за преступниками гнался…

– Или преступники за тобой? – фыркнула медсестра.

Можно и так сказать…

– Живо раздевайся, – скомандовала она. – До трусов! Нет, трусы тоже в стирку, снимай, говорю, что я там у тебя не видела? Боже мой… ну ты отличился, дорогой, прямо покрыл себя неувядаемой славой… да стой спокойно, эта слава от тебя уже лепешками отваливается…

Он задыхался от смеха. Людмила бормотала:

– А нечистым трубочистам – стыд и срам, стыд и срам, – запихивала грязную одежду в стиральную машину. Лично отвела его под душ, пустила воду и задернула шторку. – Стой под горячей водой. Долго стой, пока не задымишься. Мне еще один больной не нужен. Своих вон – полная поликлиника.

Когда он вышел из ванной завернутый в халат, Людмила пчелкой летала по кухне, собирала снедь. Умением, как из ничего сделать что-то, она владела в совершенстве. Майор жадно поглощал глазунью с колбасой и хлебом, давился горячим чаем. Людмила сидела напротив, подперев подбородок кулачком, смотрела, как он ест. Умением не задавать вопросы, когда этого не хотят, она тоже владела. Алексей ловил себя на мысли, что жизнь местами и временами неплохая штука.

– Я сегодня останусь, – сказала Людмила. – Завтра работаю с обеда. Пропали выходные. А тебе, как ни крути, нужна нянька. Кстати, в твоих вещах, которые я отправляла в стирку, я нашла старый сломанный замок. Вещь, конечно, нужная. Ты начинаешь подбирать все, что плохо лежит?

От смеха уже колики резвились в животе. Подумав, Людмила добавила, что удостоверение майора КГБ она вытащила. Но документ имеет такой вид, что ему не помешала бы стирка.

Он утопал в мягком матрасе, во взбитой подушке, чувствовал, как отпускает напряжение, расслабление растекается по членам. Глаза закрывались, ужасно хотелось спать. Рядом кто-то возился, обнимал его, ластился. Он машинально гладил обнаженное плечо.

– Эй, тук-тук, – шептала Людмила. – Есть кто живой?

– Райком закрыт, – пробормотал Алексей. – Все ушли на фронт…

Людмила давилась смехом, продолжала его ощупывать, щекотать. Это было приятно, и сон остановил наступление. Он повернулся, стал целовать смеющиеся глаза…

Глава восьмая

На следующий день была суббота. Костров подъехал к дому Шаламовых на такси, вышел за углом. День разгорался, над городом властвовал антициклон. Из динамика, подвешенного к соседней пятиэтажке, разносился бравурный спортивный марш. О грядущей Олимпиаде в этом городе напоминало все. Алексей поблагодарил водителя и, напевая под нос «Мы хотим всем рекордам наши звонкие дать имена», отправился за угол. Воспоминания о вчерашних событиях еще бередили душу. Свою квартиру в Тушине он покидал как вор, взял с Людмилы слово, что не уйдет, пока его не дождется.

«А если не дождусь?» – сомневалась соседка.

«Приду, – уверял Костров, – не в этой жизни, так в следующей. Ты только жди».

Появляться в этот день в управлении смысла не было. Круглосуточно и без выходных работали лишь структуры, связанные с безопасностью спортивного праздника. Во дворе у Шаламовых было многолюдно. Гомонила детвора, лаяли собаки. Вряд ли те парни осмелятся напасть. Да и потери они понесли. И поезд давно ушел. И все же меры предосторожности излишними не были. Алексей дошел до машины, осмотрел ее, видимых повреждений не обнаружил. Сел на корточки, осмотрел выхлопную трубу. Бывает, что хулиганы набивают их песком, камнями. Интересный эффект получается… По соседству упитанный гражданин в панамке загружал в багажник дачные пожитки. Настороженно покосился на Кострова, тоже присел у выхлопной трубы. Все правильно, береженого бог бережет. Подошла упитанная дама с маленькой собачонкой в руках, стала ворчать: почему он так долго возится, они с Чапой уже все ждалки прождали.

Алексей завел машину, взрыва не произошло. Это было странно – те парни не могли не нагадить, если только не получили другие указания. «Москвич» выехал со двора, приготовился сворачивать на большую дорогу.

Вроде желтые «Жигули» приклеились. Но отвалили в боковой проезд, не успел прочесть номер. Потом опять возникли через пару кварталов – выехали из подворотни. И снова пропали. Это могли быть другие «Жигули», а у страха глаза велики. И все же он передумал ехать домой, да простит его дражайшая Людмила. На светофоре повернул на улицу Лаврентьева, стал смещаться в направлении Черемушкинского района. Мысль отправиться на дачу пришла внезапно, особых предпосылок не имелось. Неспокойно было на душе, подсказывало что-то, что вчерашний инцидент – только разминка. И это будет длиться, пока он не убедит свое начальство возобновить дело. Тогда охота за ним потеряет смысл. Но как убедить начальство, а тем более в субботу?

Обогнуть Москву по кольцевой было проще, чем пробиться через центр. Личный автотранспорт оставался роскошью для обычных граждан, но в этом городе проживало десять миллионов человек, и у некоторых все же имелись автомобили, а еще существует служебный транспорт, общественный, грузовой и фургоны, которых развелось особенно много… Он шел на приличной скорости, за полчаса добрался до отворота на Горьковское шоссе. Попутного транспорта хватало. Через каждый километр стояли гаишники, попадались военные машины – явление странное, но не исключено, также связанное с Олимпиадой. За спиной периодически возникало что-то желтое, но он не мог отвлечься от дорожной обстановки. Мало ли желтых машин в стране? Заморосил дождь, заднее стекло покрылось разводами, ухудшилась видимость. Майор выехал на шоссе вместе с кучей другого транспорта, а через три километра встал посередине проезжей части, дождался, пока проедут встречные, и повернул налево. Желтые «Жигули», мельтешащие сзади, отправились прямо, это снова оказалось не то. Разочарованный, он съехал с трассы, покатил по щебеночной дороге. Следом никто не ехал – ни желтый, ни серо-буро-малиновый. Значит, в рассуждения вкралась ошибка. Но возвращаться было глупо. В принципе, не страшно, если лишний раз посетит дачу. Лишь бы с Надеждой не столкнуться. Хотя снаряд дважды в одну и ту же воронку…

Алексей обогнул березовый перелесок и через несколько минут въехал в кооператив. Дачников хватало, постоянно приходилось огибать прижатые к заборам машины. Проезды в садовых товариществах делали до невозможности узкими, видимо, считалось, что граждане должны пользоваться электричками. А автомобиль – чуждый вид транспорта. В открытое окно тянуло дымком, на участках копошились дачники, что-то возделывали, резвились дети и собаки. Но в его квартале на краю поселка было тихо. Соседскую дачу уже два года не могли продать, хозяева перестали сюда ездить. С обратной стороны проживал одинокий пенсионер, заслуженный прокурорский работник – видимо, совсем стало плохо со здоровьем. Через дорогу территория также пустовала – у хозяина семейства случился гипертонический криз, долго не протянул, а остальные члены семейства были не в курсе, с какого конца браться за тяпку. Ворота, в принципе, открывались, но не сегодня. Перекладина отвалилась, волочилась по земле, что могло повлечь цепную реакцию. Не было в доме хозяина. И куда Георгий смотрит? На участке не было ни Надежды, ни ее воздыхателя. Алексей прижал машину к штакетнику, прошел через калитку. Прошлогоднюю листву частично сгребли, выбросили мусор из шиферной загородки. У крыльца было чисто, топорщился лук на грядках. Все-таки не совсем пропащий член общества этот Георгий, может, и получится приручить Надежду…

В доме тоже прибирали. Он обошел комнаты, поднялся на мансарду, спустился по лестнице в подвал, где теснились баки и пахло кислятиной. Запер оба входа – один на крыльцо, другой на задний двор, – постоял у окна. По проулку полз «РАФ». Из открытого окна торчали бамбуковые удочки. На окрестных озерах была великолепная рыбалка – карпы, караси, сазаны. Вернее, могла бы быть, если бы не зверствовал рыбнадзор. Электричество работало, Алексей включил переносную плитку, поставил чайник. Заглянул в спальню. Кровать, которую он сбил когда-то своими руками, ранее использовалась по назначению – если Аллы Михайловны поблизости не оказывалось. Надежда и сейчас ее использовала, постель была хоть и заправлена, но как-то вызывающе смята. Ревность – для слабых, все кончено, отговорила роща золотая. Как мрачно шутила Надежда: «Между нами все порвато и тропинка затоптана. Ты не трожь мои игрушки и не какай в мой горшок». И Алены больше не было, чтобы ездить по мозгам сестре…

Вызывать огонь на себя сегодня не удавалось. Видимо, субъект на желтых «Жигулях» понял, что его засекли. Или не было никакого объекта. Тикали часы. Дома ждала Людмила. Впрочем, уже не ждала, убежала на работу. Вода в чайнике закипела – он выдернул шнур из розетки. Можно отдохнуть, расслабиться – и в город. С чашкой чая Алексей прошелся по шкафам, выдвинул ящик комода, забитый хламом. Выкопал старый пугач, повертел, вспоминая, откуда в доме такая штука. Кто-то из соседей отдал много лет назад – мол, на, боже, что нам негоже. Абсолютно бесполезная вещица, стреляла пробкой, но создавала невероятный грохот. Побаловались и убрали подальше, когда соседи стали интересоваться, не началась ли Третья мировая война. Пугач, скорее всего, уже не рабочий. Но проверять не хотелось. Он сунул вещицу за пояс – хоть какая-то видимость оружия. Как старый пират, ей-богу… Срочных дел, в принципе, не было. Людмила, не дождавшись любовника, убежала на работу – в родные пенаты можно не спешить. Алексей прилег на кровать. Идея оказалась неудачная, потянуло в сон. Что-то услышал, распахнул глаза. Неявственный глуховатый звук, даже не в доме. Сел на кровати, прислушался. Нет, ничего. За окном щебетали птицы, в ясном небе гудел авиалайнер компании «Аэрофлот», следуя по маршруту.

Он дождался, пока гул растает, поднялся. Вышел из спальни. Пол поскрипывал. Машинально обогнул крышку погреба – ясно, что не провалится, но инстинкт. Вышел из «горницы» в прихожую, встал у лестницы на мансарду. Все было спокойно. Открыл входную дверь, но выходить остерегся, отступил на пару шагов. Неясное чувство, что в окружающем пространстве некий непорядок… Опасность пришла с другой стороны! Скрипнула за спиной крышка погреба. Резко обернулся. Самую малость не успел! Хлопнул, откидываясь, сбитый из досок щит, кто-то бросился на него без всяких преамбул! Алексей попятился. Вот так номер! Что-то серое, женский чулок на голове (мужских и не бывает), в руке то ли шило, то ли стилет – острая удлиненная штуковина… Незнакомец перелетел через порожек, сбил с ног. Острие холодного оружия прошло в сантиметре от живота. Видимо, встал боком, да еще и живот втянул… Не до шуток сегодня было, дыхание перехватило. Сверху обрушилась нехилая масса. С ходу разделаться не вышло, но все шансы победить у злодея сохранялись. И снова никакого лица, лишь сдавленный нос под чулком, искаженные, словно инсультом, черты. Фантомас хренов… Незнакомец придавил его к полу, дыша в лицо. От него несло табаком – вроде не дешевым, но как-то было не до анализа его табачных предпочтений… Дышать было нечем, ребра скрипели, натужный хрип рвался из горла. Правая рука пока еще действовала. Майор давил предплечьем в нижнюю часть подбородка, но тот был силен, позицию не сдавал. Чуть не проворонил удар в левый бок холодным оружием! Не видел, но как-то почувствовал. Перехватил предплечье левой рукой, стал выворачивать. Еще пара сантиметров – и сталь вошла бы в плоть! А что после этого, даже думать не хотелось… Разочарованный преступник засопел, стал дергать руку, чтобы высвободиться. Видимо, суставы были проблемные, захрипел от боли, ослабла хватка. Бывает и такое, здоровью не прикажешь… Алексей вывернул запястье – и тот, взревев от боли, выпустил оружие. Усилил давление правой рукой, оттянул от себя голову противника, ударил левой рукой чуть ниже своего правого предплечья, примерно в кадык. За точность не ручался, но удар оказался болезненным – того аж передернуло с ног до головы. Прояснилось в мозгах, появился шанс выкрутиться из создавшегося положения. Алексей завертелся, как пескарь на сковородке, сбросил с себя обмякшее тело. Такое ощущение, будто товарный вагон толкал в гору. Руки получили свободу, но толку от них, если рожа в чулке куда-то отъехала? Он оставался на спине и подняться не мог. Злоумышленник сидел на коленях, кашлял, держась за горло. Кисть обтянута тряпичной перчаткой (вторая, кажется, тоже). Где взял? Да не проблема, в подвале этих старых огородных перчаток – как грязи. И не только перчаток – все ненужное туда сбрасывали. Рассмотреть лицо по-прежнему не получалось. Но возникла уверенность, что этого персонажа он уже где-то видел. Из вчерашней «боевой тройки»? Вряд ли. Покажи же личико, Гюльчатай… Тот снова атаковал – теперь с положения вприсядку! Оружие потерял – растопырил клешни, повалился, словно собирался обнять необъятное! Куда-то увертываться времени не было. Алексей вскинул обе ноги – и преступник навалился на них животом. Распрямилась пружина – и бросок удался на славу! Его отбросило на пару метров, противник перекатился через проем, вывалился на крыльцо, попутно зацепив головой косяк. Взвыли гниющие половицы – давно их пора перестелить. Нет, этот тип был упрямый как осел. Грузно поднявшись, запыхтел, готовясь к новому штурму. Алексей приподнялся на локтях, кружилась голова. Что-то мешало прыгать горной ланью. Преступник мерцал на крыльце, подался вперед на полусогнутых. Еще один таран – и ребра точно не выдержат… Майор выхватил пугач из-за пояса, нажал на подобие спускового крючка. Особо и не целился, как тут прицелишься, когда весь мир плывет перед глазами? Проржавевший механизм каким-то чудом сработал. Хлопнуло по ушам, заныли барабанные перепонки. Вороны, сидевшие поблизости, точно разлетелись. Преступник дернулся от испуга. Еще мгновение, и он бы бросился бежать. Отшатнулся – о чем тут думать, как не о пуле, летящей в грудь? Сломалась половица под ногой. Ступня провалилась, он зашатался, потерял равновесие. Возможно, осознал свой промах, но уже не мог удержаться – ноги запутались, он повалился с крыльца, истошно взвыл…

Приходить в себя следовало быстрее. Но тряхнуло основательно, и голову тоже. Локти разъезжались. Пока майор поднимался, казалось, прошла вечность. Сбоку от крыльца что-то происходило. Крики от боли сменились хрипом. Послышались шаги – какие-то тяжелые, неуверенные. Скатилась крышка с пустой алюминиевой бочки – за нее неловко схватились… Алексей сделал пару шагов, схватился за косяк, отдышался, вывалился на крыльцо, посреди которого зияла рваная дыра. Справа от крыльца торчал рифленый штырь арматуры. Он находился в этом месте исторически: огрызок бетонной плиты врос в землю, сковырнуть его было невозможно. Удалить штырь тоже не могли. Он не ломался и не гнулся. Мысль проела весь мозг – когда-нибудь точно сядем на кол! Руки так и не дошли. Прикрывали перевернутым ведром, но сегодня ведро отсутствовало… Весь штырь до самой земли был измазан кровью. Преступник убегал, вернее еле тащился, сильно хромал, держась за бедро. Он пропорол его практически насквозь! За бедолагой тянулась кровавая дорожка – по глинистой тропке между грядками, по кустам смородины, на которых зеленели крохотные ягодки. Он по-прежнему был в чулке на голове, озирался. Страх быть пойманным гнал, заставляя превозмогать боль. Беглец оперся о дощатый сарай рукой, отдышался, двинулся дальше. Он ковылял к штакетнику на задворках. Ограда была одним названием, но не хуже, чем у соседей. На этом участке улицы Яблоневой кооператив обрывался, за оградами колосилась трава по пояс. Пустырь, разреженный осинник, далее – проселочная дорога, которой Костров никогда не пользовался, за дорогой – снова лес… Дела шли не очень, этот гад мог уйти! Не уйдет, бегство с такой ногой теряет всякий смысл!

Алексей оторвался от косяка, хотел перескочить провал, но повело, упал на колено и скатился с крыльца – хорошо, не на штырь. Поднимался грузно, расставляя для устойчивости ноги. Побрел по дорожке, схватился за ту же бочку, что и этот долбаный Фантомас… Преступник здоровой ногой повалил штакетник – тот держался на честном слове, ковылял дальше, уже по траве. Когда Костров достиг покалеченной ограды, тот уже вбегал в лес. Но двигаться быстрее майор не мог! Брел как слепой, смотрел под ноги. На открытом пространстве уже никого не было. Дачники, очевидно, слышали хлопок, но вряд ли помогут, здесь у всех хата с краю… Ноги держали, движения становились увереннее. Костров не пострадал, в отличие от оппонента, просто хорошо тряхнуло и дыхалка забастовала… Он бежал, петляя между деревьями, вертел головой. Где этот мелкий бес? Он не мог далеко уйти. Ноги провалились в канаву, земля ушла из-под ног. Обошлось, но снова потерял драгоценные мгновения. Он бежал по земле, удобренной прошлогодней листвой, хватаясь за деревья. Где-то впереди завелся двигатель, прерывисто затарахтел. Только не это! Алексей ускорил бег, отбрасывая ветки и задыхаясь. За деревьями обозначился просвет, он выбежал на лесную дорогу. Матерился в полный голос – отказало «дворянское» воспитание! Не мог он упустить этого инвалида, однако упустил! Как вообще такое могло произойти?! За поворот уходили желтые «Жигули» – все-таки не почудились! Выхлопная труба изрыгала клубы дыма. Прочесть номер было невозможно: слишком далеко. Машина исчезла за деревьями. Алексей бросился за ней, но остановился – нельзя оставаться без головы… Он стоял посреди дороги, таращился на раздавленный подорожник, слушая, как затихает звук мотора.

Частично пришел в себя, дыхание восстановилось. Мысли обретали порядок, смысл. Желтая «копейка» не почудилась. Но с трассы за ним не съехала, отправилась дальше по шоссе и лишь через километр свернула влево на второстепенную дорогу. Тем же лесом, через мостик, зацепив крайние дома деревни Казначеевки, можно добраться до дачного товарищества, но не заезжать в него, а встать напротив – на лесной дороге. Забраться на участок через огороды – три минуты. Значит, преступник знал, что Костров едет на дачу. Знал, что у него дача именно здесь, в кооперативе «Тополек». А также где его дом. И это не все. Преступник также был в курсе, что в дом можно попасть тремя способами: спереди, сзади, а также сбоку, если пролезть за пристроенную к дому баньку, которой Костровы почти не пользовались. Надежда ненавидела этот «вид спорта», а мыться одному было неинтересно. Под фундаментом имелась двустворчатая крышка, под ней лестница и дополнительный спуск в подвал. Зачем это нужно – вопрос к бывшим хозяевам, у которых Костровы купили дачу. Тот пожилой мужчина до войны, кажется, служил в НКВД. Створы обычно запирали, потом перестали. Слишком мудреный способ пробраться в чужое жилище. Но преступник о нем почему-то знал…

Не лучшее время ломать голову. Он побрел обратно на свою дачу. Приподнял искалеченную секцию штакетника, сделал попытку установить. Бесполезно: сгнил и переломился столбик. Положил обратно, черт с ней, Надежде надо – пусть Георгия запрягает.

С тревогой поглядывали соседи с дальнего участка: что за шум? Он приветливо помахал рукой – все в порядке, учения по гражданской обороне. Искать свидетелей было бессмысленно, только время терять. Преступник не действовал скрытно, проникая на участок. Машину оставил на проселке, по которому дважды в сутки кто-то ездит; уходя, использовал дороги тоже без трафика. Искать по отпечаткам бесполезно – где они, эти отпечатки? Интерес вызывало другое. Он присел на корточки у штыря, торчащего из бетона. Кровь уже подсохла. Приложился бедняга от души. Как-то шел, даже убегал – страх гнал. Сел в машину. Далеко, интересно, уедет с искалеченной правой конечностью? Ее переставлять надо с газа на тормоз, давить, отпускать – левая нога тут точно не помощник. Какое-то расстояние проедет, потом все. Потребуется медицинская помощь – без этого никак. Самостоятельно, в домашних условиях рану не обработать. И оставлять в таком виде нельзя, если не хочешь умереть от заражения крови…

Размышляя, он блуждал по даче. Телефона под рукой не было, до ближайшего телефонного аппарата – целая верста. Под боком столица, но туда он явно не поедет, если из ума не выжил. В окрестностях Горьковского шоссе уйма деревень, поселков, городков – везде свои медпункты, поликлиники, больницы. К коллегам обращаться бессмысленно: во-первых, суббота, во-вторых, у них Олимпиада на носу, других дел по горло. Могут пойти навстречу, но сколько времени пройдет…

Самочувствие улучшилось. Он выпил остывший чай, перекурил. Через полчаса «Москвич» остановился за кольцевой в районе улицы Забелина. Жилой квартал состоял из унылых пятиэтажек постройки предыдущего десятилетия. Но телефонными будками район оснащали. Номер пришлось искать в блокноте, благо тот всегда был под рукой.

– Управление здравоохранения облисполкома, – отозвался сухой женский голос.

– Латышевскую, пожалуйста.

– Латышевская слушает, – отозвался тот же голос.

– Лупучка, ты, что ли? – удивился Костров. – Не признал, богатой будешь. Или ты уже богатая?

– Кто это? – недовольно вопросили на другом конце телефонного провода.

– Некто Костров. Были времена, когда мы с тобой, Олимпиада Львовна, обучались в одном классе и даже однажды… Впрочем, это лирика, обойдемся без горьких, щемящих душу воспоминаний. Как только тебя не называли – и Олей, и Алей, и Липусей…

С именем старинной однокашнице крупно не повезло. Родителям такого не прощают. Впрочем, в текущем году оно звучало актуально.

– Костров, ты, что ли? – голос абонента потеплел. – А сразу представиться не судьба? Изъясняешься тут загадками. А люди, между прочим, работают, невзирая на субботний день. Ты как?

– Развелся.

– Сочувствую, – развеселилась Олимпиада Львовна. – Информация ценная, если не возражаешь, возьму ее на заметку. Между прочим, я когда-то предупреждала, но вы же, мужики, умнее всех.

– А ты как? – приходилось из вежливости терять время.

– Нормально, Алексей. Продолжаю носить девичью фамилию. Другой, собственно, и не было… Признайся честно, ты по делу?

– Увы, дорогая. Ты по-прежнему на своем посту?

– И даже выше, – похвасталась одноклассница. – Впрочем, телефон остался тот же.

– Помоги, душа моя, в долгу не останусь, – взмолился Костров. – Могу прислать официальный запрос, но на это же сутки уйдут. А вместе с ними – особо опасный преступник. Это не шутка, Аля, выручай…

– Да говори уже…

Он отбарабанил как по писаному. Облздрав, конечно, не спецслужба, но имеет связь со всеми подразделениями – большими и маленькими. Весь реестр у Олимпиады перед глазами, используются ЭВМ, способные поглотить огромный объем информации. Разумеется, нужно время, не исключена игра в испорченный телефон…

– Ты пойми, товарищ Латышевская, – убеждал Костров, – запрос все равно оформят, и заниматься придется. Но сейчас по свежим следам это можно сделать быстрее и эффективнее. А с меня причитается, буду в неоплатном долгу.

– Не люблю неоплатных долгов, – проворчала Олимпиада. – Люблю оплаченные долги. Ну смотри, Алексей, никто тебя за язык не тянул. Можешь перезвонить через пару часов?

Он перезвонил, уже из другой точки Москвы. Терпения не хватало сидеть на одном месте. Время не стояло на месте, часовая стрелка перевалила за цифру «четыре».

– Слушай и запоминай, – сообщило ответственное лицо из сферы здравоохранения. – Да, ты прав, это оказалось недалеко от Горьковского шоссе – всего в каких-то двадцати километрах к югу. Именно такое расстояние ухитрился проехать твой пострадавший. Поселок Планерист, возможно, ты слышал о его существовании. В окрестностях – учебный аэродром, проводятся тренировки по парашютному спорту… так что, сам понимаешь, местные медики насмотрелись всякого. Там и произошло интересующее тебя событие. Больше – нигде. Область, конечно, большая, но не каждый день люди садятся на арматуру, гм… Слушай, Костров, я как представлю эту картину, мне аж дурно. Ну и работку ты себе нашел.

– Нет, Аля, это ты себе работку нашла. Что по существу?

– Полтора часа назад в поселковый травмпункт – он в том же здании, что и местная больница, – приполз пациент в очень неважном состоянии. Говорил, что был у друзей на пасеке, нечаянно напоролся на арматуру, которую использовали для строительства омшаника. Ранение непростое, он практически полностью пропорол бедренную часть ноги. Разумеется, его осмотрели и оказали первую помощь. В милицию не сообщали, в этом не было необходимости. В человека не стреляли, не били ножом. Просто несчастный случай. Рану промыли как могли, залатали, дали человеку таблеток. Сделали прививку от столбняка. Кость не пострадала, но, похоже, разорваны мышцы. От госпитализации пациент отказался, ушел.

– Имя и фамилию хоть спросили?

– Не поверишь, дорогой, спросили. Мужчина кочевряжился, но пришлось показать паспорт. Фамилия, кажется, Семашко, Григорий Павлович, или что-то в этом роде. Прописан во Владимирской области, в каком-то безвестном поселке. Больше ничего, извини, не узнали. Тамошний врач возмущался: мол, мужчина, вы куда? А если заражение крови? С такими повреждениями требуется строгий постельный режим, и не один день. Он даже слушать не стал, растаял в тумане… Я помогла вашей уважаемой организации, Алексей?

– Еще как, Алечка, огромное спасибо, с меня причитается.

Результат был не бог весть каким, но лучше, чем ничего. В принципе, до Планериста полчаса езды – если не попасть в какой-нибудь досадный затор.

– Ты, главное, не забудь о своих обещаниях, – строго сказала Олимпиада. – А то как все – наобещают золотые горы… До встречи, дорогой.

Липка Латышевская была его первой любовью. После школы как-то не срослось. Да и к лучшему – печально, когда первая любовь становится последней. С личной жизнью Олимпиаде, похоже, не везло. Зато карьеру делала нормально.

День еще не кончился, до темноты оставалось пять часов. Боевые раны давали о себе знать, но майор был полон азарта и решимости довести до конца хоть что-то. Нужды в помощниках не было, они бы только мешали. Заправка на выезде из города пока работала. Машина туго заводилась – похоже, свечи барахлили. Минут через тридцать с небольшим он въехал в поселок Планерист – немаленький, разбросанный по холмам. Кварталы частного сектора перемежались пятиэтажками. Учебные кукурузники еще летали. Самолет низко прошел над головой, взмыл в небо. Добрые люди подсказали, как проехать к больнице. Медицинское заведение пряталось за решетчатой оградой. Медицина в стране была бесплатной, но не очень качественной и вредной. Гражданину Семашко еще повезло – помощь оказали быстро и профессионально. По крайней мере, в этом убеждал дежурный врач – какой-то нерасчесанный, морщинистый, в очках. Он волновался, потирал руки, несколько раз переспросил, что его подчиненные сделали неправильно. Медицинское учреждение обязано оказывать помощь пострадавшим гражданам. Не на загнивающем Западе живем, где надо пройти семь кругов ада, чтобы попасть к нужному врачу.

– Знаете, пациента принимал не я, – увиливал от ответа врач. – Его принимал дежурный хирург Александр Витольдович. Но он уже ушел. Поговорите с медсестрой Ингой Витальевной, она помогала Александру Витольдовичу и переписывала данные пациента. Лично я, к сожалению, не вполне в курсе.

Инга Витальевна оказалась молодой, худой как щепка особой с вытянутым лицом. Но производила приятное впечатление. Так же считал ее молодой коллега – оба сидели в сестринской и мило любезничали. Недовольно покосились на незнакомца. Предъявленный документ заставил вспомнить о трудовой дисциплине. Медсестра подобралась, лоб покрыли морщинки – верный признак того, что женщина думает. Медбрат сделал отсутствующий вид, поднялся и на цыпочках покинул помещение. Дверь осталась приоткрытой.

– Ой, конечно, товарищ, помню этого человека… – зачастила Инга Витальевна, нацепив на нос очки для солидности. – Он был примерно два с половиной часа назад. Александр Витольдович ужаснулся, когда увидел его рану. И еще больше пришел в ужас, когда узнал, что пациент ушел… В самом деле, это такое безответственное отношение к собственному здоровью…

– Вы записали его данные?

– Да, конечно, – медсестра немного смутилась, отыскала потертый журнал. – Вот, прошу вас, Семашко Г. П., 39 лет…

– И это все? – нахмурился Костров. – Ни расшифровки имени и фамилии, ни прописки, ни адреса места жительства…

– Вы знаете, мы не обязаны это делать… – медсестра на всякий случай втянула голову в плечи. – Наша главная задача – оказать человеку помощь. Мы же не знали, что этот пациент заинтересует… вас.

– Не надо волноваться, Инга Витальевна, вас пока ни в чем не обвиняют. Как этот человек себя вел?

– Больно ему было… – медсестра потупилась. – Как еще он мог себя вести? Буквально сознание терял от боли. Шел весь бледный, за стены держался… Мы его сразу в процедурную, сделали обезболивающий укол, Александр Витольдович осмотрел рану, пациент пояснил, что поранился случайно, где-то у знакомых на пасеке… В этом не было ничего криминального. Немного странно, что он пришел один, но чего не бывает? Он не грубил, терпеливо сносил боль. К концу процедуры был сильно измотан, почти ни на что не реагировал… Доктор распорядился положить его в палату. Пока я договаривалась, он пошел – поймали в коридоре. Уговаривали, а он ни в какую, мол, нужно идти, много дел… Знаете, здесь же не колония для заключенных и не клиника для душевнобольных, мы не можем держать людей силой…

– Можете описать, как он выглядел?

– Ой, знаете, я в этом не большой специалист… – медсестра окончательно стушевалась. – Вот если бы вы спросили, как выглядела его рана… Я не всматривалась, простите. Если мужчина мне неинтересен, то я его не запоминаю. – В зеленых глазах что-то блеснуло, явно не имеющее отношения к теме разговора.

«Меня, интересно, запомнит?» – машинально подумал Костров. Впрочем, не интересно.

– Ну, он такой… – Инга Витальевна задумалась. – Мужик как мужик, коренастый, лицо как лицо, но, в общем-то, не отталкивающее. Мне другой, знаете ли, тип мужчин нравится… – она оживилась, в ее глазах возник интерес, и можно было не спрашивать, какому типу она отдает предпочтение.

«Майор, тебя снимают, – забилась тревожная мысль. – Тебе точно нужна вторая медсестра?»

– Понятно, – вздохнул он. – Шпионом вам не стать, Инга Витальевна, даже не пытайтесь. Надеюсь, сможете его узнать, если покажут. Возможно, сюда приедут мои коллеги, поможете им составить фоторобот разыскиваемого лица. Ведь не только вы его видели, верно?.. Последний вопрос: он приехал на машине?

– Вот честно без понятия, – качнула головой медработница. – Возможно, кто-то его привез, я не знаю. Он говорил, что был с друзьями. Но по коридору шел один. Мог, конечно, и сам доехать, но в его состоянии сидеть за рулем…

Видимо, стоило опросить других. Он вышел в коридор, задумался. Оторвался от стены медбрат, терпеливо ждущий, пока освободится территория. Паренек был молодой, смазливый, видимо, недавно окончил медучилище, за что и был сослан в провинцию.

– Прошу простить, товарищ… – он тоже смущался, облизывал губы. – Я случайно слышал, о чем вы говорили… Нет, не подумайте, я не подслушивал, но дверь была открыта… – парень явно был из тех, кто «не может пройти мимо»: именно так воспитывают семья и школа. – Думаю, я могу быть вам полезен, товарищ. Когда пришел этот пациент, я находился на рабочем месте, видел его…

– Сможете описать его приметы? – Алексей насторожился.

– Приметы… – медбрат замешкался. – Думаю, они вам не понадобятся. Я знаю, где этот человек живет. Он из нашего поселка, только проживает далеко от больницы – на другой стороне, где, собственно, и я проживаю. До работы приходится восемь остановок ехать…

Пробуждался охотничий азарт, начинало потряхивать. Но майор сохранял спокойствие, вежливо предложил: продолжайте, товарищ, ваша помощь нам крайне важна. Что бы делали советские органы без неравнодушных граждан?

– Он на желтых «Жигулях» приехал… – волнуясь, облегчал душу медбрат. – Я сразу почувствовал, что с ним что-то не то… Вылез, побрел, рожа такая страшная, перекошенная… Я в окно его видел. Бледный как призрак, вся штанина в крови. Он жгут себе наложил – затянул обрывок бельевой веревки выше поврежденного места, оттого и смог добраться до больницы… Когда я вышел, он уже в коридоре находился, помог до процедурной дойти, а там и Инга прибежала с Александром Витольдовичем… У меня свои дела были… Я на северной окраине поселка проживаю, улица Лазурная. Там частные дома. Живу в комнате, и то не в своей… Но дело не в этом. Этот мужчина дальше по улице проживает, там до околицы метров двести. Дом не его, тоже арендует. Я мимо ходил – во дворе все запущенно, нет хозяина… Но собака прилагается, лохматая такая – видел, как он ее кормил… мы незнакомы, не думайте, даже не здороваемся, просто иногда его вижу, он на машине уезжает, потом приезжает. Машину внутри ограды держит – ну да, те самые «Жигули» … Я еще удивился сегодня – мол, надо же, сосед так мощно поранился… Адрес точно не скажу, это другая сторона дороги. У меня пятьдесят четвертый дом, напротив меня – пятьдесят первый; у него, стало быть, пятьдесят седьмой или пятьдесят девятый. Крыша такая зеленоватая, облупленная, и липы в палисаднике…

«Только не допусти ошибку!» – колотилось в голове. Он сидел в машине, курил. Как проехать на улицу Лазурную, медбрат объяснил на пальцах. Вызови подкрепление – и плевать, что суббота! Есть телефон дежурного по управлению, пусть свяжутся с Пряхиным, разжуют ситуацию. Он вникнет, пусть сам с кавалерией не примчится, но хотя бы прикажет местной милиции. Пусть это тянется часами, куда спешить? Человек с такой травмой не сбежит, будет отлеживаться, ездить на перевязку, глотать таблетки. А вдруг сбежит? Убийца не дурак, поставит себя на место чекиста. Что тот будет делать в первую очередь? Шерстить медиков! Преступно такое промедление! Неужели не справится с калекой?

Минут через пятнадцать он въехал на улицу Лазурную. Она являлась одной из главных транспортных артерий городка. Улица переходила в трассу, следующую в северном направлении. Пятиэтажные здания сменились бараками, далее простирался частный сектор. Машин было много – грузовики, автобусы, легковушки. Сказывалась близость соседних населенных пунктов. Вечер еще не наступил, но к тому шло, тускнели краски. Ближе к окраине стояли лишь частные дома. Алексей проехал одноэтажное строение из силикатного кирпича с надписью «Продукты», перебрался на встречную полосу и затормозил у бордюра. Напротив находился пятьдесят четвертый дом за голубым забором. Дальше шел пешком – тротуар имелся. Машин в этой части населенного пункта было больше, чем прохожих. Он миновал пару участков, сбавил ход. Пересек узкий проулок, приблизился к очередной ограде. Она не была сплошной – подобные заборы власти не одобряли, жизнь советских граждан должна быть на виду, им нечего скрывать. Сплошные заборы возводили только представители власти. Приусадебный участок выглядел запущенным. Тянула вездесущие ветки рябина, едва не цепляла электропровода. Неприлично разрослась и разлеглась по земле смородина. Дом с зеленой крышей выглядел сравнительно добротно. Под навесом стояли желтые жигули. Наконец-то выдалась возможность запомнить их номер…

Двигаться дальше смысла не было. В горле пересохло. Скоро познакомимся, гражданин Семашко… Он двинулся обратно, надеясь, что остался незамеченным, свернул в проулок, заросший сорняками. Трансформаторная будка закрыла от любопытных глаз. За оградой гражданина Семашко произрастала неухоженная вишня, ирга. Проулок был пуст, он явно не пользовался популярностью. С обратной стороны – такие же плодово-ягодные заросли. Соседей не видно, что вполне устраивало. Вишня с иргой еще не созрели, зеленели мелкие ягодки. Какой смысл здесь что-то выращивать – в условиях кромешной загазованности? Сквозь прорехи в листве виднелся участок – небольшой, сотки три-четыре. Необработанные грядки, клумбы без цветов. Беседку изъела тля, стойки навеса, под которым ютилась машина, заметно перекосились. Крыльцо выходило внутрь участка, сравнительно высокое, с собственной крышей. Несколько минут Алексей изучал обстановку, всматривался. Немного нервничал – в переулке могли объявиться посторонние. В доме за занавесками зажегся свет. На месте фигурант…

Семашко мог быть не один. Но это вряд ли, сегодня ему не до приемов… Поверх ограды тянулся продольный брус. Алексей перемахнул на участок, плавно приземлился в бурьян, разогнул колени. Выждал, развел ветки. Внутри было тихо. Свет поблескивал за шторкой. Пригнувшись, он сделал несколько шагов, стал смещаться к дорожке, отсыпанной щебнем. До дома было рукой подать…

Из-за угла вышла здоровая лохматая собака, сладко зевнула. И вдруг увидела незнакомца, застыла… Сердце упало в пятки. Чертов склеротик, ведь медбрат предупреждал! Мурашки побежали по коже. Собака смотрела исподлобья, наливались кровью глаза. И вдруг помчалась галопом, зловеще рыча! Самое главное в такой ситуации – сохранить спокойствие. Ну да, непросто… Добежать до забора он бы не успел. Псина подбежала, залаяла, а когда он машинально дернулся, окончательно рассвирепела, чуть не вцепилась в руку. Холодный пот бежал со лба. Собака стояла рядом и оглушительно гавкала, щерила пасть, ярость бушевала в воспаленных глазах. Алексей не шевелился, обратился в соляной столб, старался не смотреть собаке в глаза. Это могло подействовать. Единственное верное решение в подобных ситуациях – если нет, конечно, при себе автоматического карабина… Лай терял интенсивность, собака успокаивалась. На неподвижные объекты они, как правило, не реагируют, теряют к ним интерес. Дрогнула занавеска на окне. Дьявол! Что-то упало в доме, заскрипело. А вот это крайне скверно. Алексей машинально сделал шаг – и псина зарычала, зашлась грозным лаем! Присела, словно собралась броситься. И снова пришлось застыть. Это было не просто скверно, это было отвратительно! Семашко мог делать что угодно, что он, собственно, и делал! С обратной стороны здания распахнулось окно, забилась оконная створка. Грузное тело вывалилось из дома, фигурант кряхтел, стонал от боли. Ладно хоть не столь прыток, как ранее. Куда он мог бежать? Только к соседям. Вряд ли сунется на улицу, не лучший вариант в его состоянии.

– Семашко, ни с места! – гаркнул Алексей. – Твой участок окружен! – и сразу же пожалел. Преступнику было плевать, а вот собаке – нет. Она опять стала надрывать глотку, угрожающе приближалась, тянула к нему зубастую пасть. Алексей превратился в статую, прикусил язык.

На другом конце участка что-то происходило. Трещали и ломались штакетины – преступник создавал брешь. Взволнованно закричала соседка, протестуя против несанкционированного вторжения. Алексей обливался потом, проклинал себя последними словами. Но ждал, тянулись секунды. Собака перестала лаять, как-то недоверчиво вытянула морду, понюхала незнакомца, словно задумалась. Стала носом и лапой рыть землю, отвернулась. Костров проделал скачок назад. Пора выбираться из западни, в которую влез по собственной дури. Собака встрепенулась, развернулась в прыжке, загавкала – словно того и ждала! Алексей перелетел открытое пространство – она неслась, наступая на пятки. Пробился через вишню, взлетел на забор, перекатился в переулок. Щелкнули гигантские челюсти, едва не доставшие до лодыжки! Собака подпрыгивала, колотя лапами по ограде, истерично лаяла. Смеяться не хотелось, но что-то клокотало в животе.

Он вылетел из переулка, едва не протаранив трансформаторную будку, свернул на тротуар. Шарахнулась пенсионерка с авоськой, проворчала что-то неласковое. Он помчался вдоль проезжей части мимо дома Семашко. Оборачивались прохожие, с интересом наблюдали водители проезжающих машин. «В труде и спорте – за рекорды спорьте!» – взывала красно-белая растяжка поперек дороги. Следом еще одна: «Все мировые рекорды должны быть наши!» Алексей добежал до следующей калитки, ворвался внутрь. Их счастье, что всего лишь щеколда, иначе пришлось бы выламывать! Здесь жили аккуратные трудолюбивые люди – все чисто подметено, клумба, розарий в автомобильной покрышке, самодельный парник. Даже собака имелась, но не такая, как у соседа, – маленькая, пугливая, страшно перетрусила, завидев еще одного незнакомца, кубарем скатилась на крыльцо, заметалась. Распахнулась дверь, и выскочила разгневанная женщина.

– Да что же сегодня творится! Егор, сюда!

Муж бежал с огорода, пыхтя от гнева, – плотный, щекастый, обросший щетиной. Двустволки в руках не хватало.

– Егор, еще один! – причитала женщина. – Да что же их прорвало-то! Ограду, сволочь, сломал!

– КГБ, – Алексей махнул удостоверением. – Куда побежал ваш сосед?

– Туда, – обладатель щетины выстрелил пальцем. Выражение на лице «всех покрошу» стало как-то рассасываться. – Одну ограду сломал, сука, затем вторую… Хромал он, падла, сильно, но все равно бежал быстро… А что он натворил-то?

– Да так, – уклончиво отозвался Костров. – Пару вопросов хотим задать гражданину… Что там? – указал он подбородком.

– Да ничего, овраг там… – проворчал хозяин. – Вы уж догоните его, накажите, а то где это видано – средь бела дня наносить ущерб имуществу…

«Белый день» уже изрядно потускнел, но время до сумерек оставалось. Алексей припустил по дорожке, обогнул туалет «типа сортир». В ограде зияла пробоина – что ж, у этого парня накапливался опыт. Дальше жилых строений не было – во всяком случае, в обозримом пространстве. Пучками произрастал кустарник, травянистый склон переходил в овраг. Вдоль обрыва тянулась тропинка, на ней никого не было. Не успел бы маломобильный гражданин убежать в такую даль. Алексей спустился по крутому склону. Овраг был завален всевозможным мусором. Странно смотрелась грозная табличка о штрафе. Алексей завертелся. Так и есть, этот субъект далеко не ушел – грузно бежал, подволакивая ногу, постоянно озирался. Ослабла резинка на домашнем трико, оно сползало, обнажая полосатые «семейные» трусы, развевались полы рубашки. Алексей догнал его без сложностей, толкнул в спину. Ну все, завершили затянувшуюся гонку. Мужчина икнул, повалился носом в догнивающие картофельные очистки, взвыл от боли в покалеченной ноге.

– Ну, здравствуй, Фантомас, – проворчал майор, переворачивая добычу. Присел на пригорок, задумчиво уставился на пойманного злоумышленника.

Никакой не Фантомас и даже не Григорий. Имена созвучные, что и вызвало путаницу. Гоша, он же Гога, он же Георгий, по фамилии, возможно, и Семашко, кто же его спрашивал? Хахаль бывшей женушки, со всех сторон положительный и приятный мужчина. Неразборчива в связях его Надежда, очень неразборчива… В какой-то степени ее было даже жаль, за что ей такое? Георгий застонал, открыл глаза, сделал попытку опереться на локти. Мутные глаза отыскали визави, гримаса перекосила рот. Из обработанной раны засочилась кровь – ничего, не умрет. Преступник закашлялся, откинулся на спину. Он тяжело дышал, боль не унималась. Алексей потянулся за сигаретами, закурил. Такого исхода он, честно говоря, не ожидал. Хватка точно терялась. И интуиция хваленая – где? Чувствовал что-то знакомое в этой фигуре, но не настолько же! Многое становилось ясным. Он знал, что по Горьковскому шоссе Костров может поехать только на дачу, потому и не стал оттаптывать пятки, проехал дальше, свернул, заехав с обратной стороны. Наверняка гуляли с Надеждой по окрестностям, наслаждались сельской идиллией. И как к дому подобраться, знал, и как через подвал пролезть на дачу. Прикончить в доме, той же дорогой выбраться. Кто станет искать на даче труп майора? Правда, сам же потом с Надеждой приедет на дачу… Но тоже тема спорная, зачем после этого встречаться с Надеждой? В свете большой и чистой любви?

– Ну привет, сменщик, – поздоровался Костров. – В оркестре, говоришь, музицировал, оркестрант ты хренов…

Георгий не отвечал, берег силы для чего-то другого. Ресурс у оппонентов худо-бедно имелся. Та же троица, носившаяся за ним у дома Шаламовых. Да и Надежду в прошлый раз Георгий привозил на другой машине.

– Что, приятель, почуяли опасность? – предположил Алексей. – Не хотите, чтобы правда всплыла, задергались, решили устранить офицера, который продолжал копать и напал на что-то стоящее? Даже благовидной причиной смерти не озаботились?

– Не понимаю, о чем ты… – прохрипел Георгий.

– Кстати, о чем это я? – задумался вслух Костров. – Ты и впрямь можешь не понимать, поскольку всего лишь пешка. Приказали втереться в доверие – ты и втерся, да и не просто в доверие, а в постельное, так сказать, доверие. Совместил приятное с полезным. А Надежда ведь в курсе событий, как я веду расследование, – вытягивает сведения из меня клещами. Вот и ты, соответственно, в курсе – неужто не расскажет после упоительного совокупления? Давай по-быстрому, Жорик, по-родственному, так сказать: кто тебя нанял? Ответь на один-единственный вопрос. И поедем с богом. Но давай без уверток.

– Да пошел ты… – выдохнул Георгий.

– Ну ладно, – пожал плечами Костров. – Пошел так пошел. Тогда сразу и поедем с богом. Вставай, дружище, пока не применил меры воздействия. И с ногой давай осторожнее. Намотай на ус, что больница теперь у тебя будет только тюремная. Да поторопись, приятель, если хочешь, чтобы медики успели оказать тебе помощь.

Этот утомительный процесс продолжался минут тридцать. Попытки к сопротивлению пресекались. Георгий стоял, пошатываясь, с поникшей головой, а майор скручивал ему руки за спиной куском ржавой проволоки.

– Молчишь? – усмехался он, обозревая результат своих усилий. – Принял обет молчания? Ну молчи, Георгий, дело хозяйское. Пошли, дружище, солнце уже садится.

В этом было что-то личное, но он бы и под пыткой не признался. Задумчиво поглядывали местные хулиганы, облюбовавшие овраг. Воспрепятствовать не пытались, мирно отошли в сторону. Хулиганы были свои, советские. Больно было смотреть, как задержанный выбирается из оврага, пришлось помочь. Отыскался переулок, параллельный предыдущему. Георгий кряхтел, с усилием переставляя ногу. Сделал попытку раскрутить проволоку, за что и получил в ухо.

«Что же ты делаешь, ирод? – сокрушалась сострадательная аборигенка, развешивающая в палисаднике мокрые портки. – Это безобразие, я сейчас милицию вызову!»

Идея отличная, тянуть этот воз одному больше не было сил. Но милицию аборигенка не вызвала, ясное дело – погорячилась. На улице Лазурной гудели машины, выстроилась очередь желающих обогнать вяло ползущий автобус. До машины предстояло пройти квартал. Георгий спотыкался, с ненавистью поглядывал на своего мучителя. Домашнее трико пропиталось кровью. Оборачивались прохожие, что-то спросил добропорядочный советский пенсионер. Хоть удостоверение на лоб приклеивай! На участке, сквозь который прорвался Георгий, бегала осмелевшая собачонка, возился с досками брутальный небритый тип. Объявилась его половина, испугалась, обнаружив за калиткой посторонних, что-то забормотала своему супругу. Ретироваться эта парочка не успела, Алексей поманил мужчину пальцем. Тот поколебался, но подошел, при этом был смирный, как монах.

– Догнали все-таки, – констатировал он, с опаской поглядывая на стреноженного соседа. – Не ушел… Привет, сосед, ты как, нормально?

– Нормально, – процедил сквозь зубы Георгий.

– От нас не уходят, – сухо отозвался Костров. – Телефон в доме есть? Вызывай милицию, товарищ. Скажи, что КГБ убедительно просит, майор Костров. Не приедут через пять минут – будут всю ночь тренироваться.

– Понял, не дурак, – закивал сосед. Дернулся, чтобы бежать, но встал. – А куда вызывать-то?

– Туда, – кивнул Алексей. – К пятьдесят первому дому.

Он подтолкнул задержанного, и процессия двинулась дальше. Георгий брел, как белогвардеец на расстрел, губы что-то беззвучно шептали. До «Москвича» у тротуара было полквартала, добрели минуты за четыре.

– На месте стой, раз-два. Отступи в тень акации, Георгий, особо не показывайся.

Преступник буравил его колючими глазами, но подчинился, ушел с тротуара. Стоять было больно, он закусил губу. Алексей выдвинулся на проезжую часть, посмотрел по сторонам. Где наша доблестная милиция? Если не приедут в указанный срок, придется применять репрессии.

– Боишься, что не справишься один? – презрительно усмехнулся Георгий.

– Боюсь, что ты мне всю машину кровью уделаешь, – объяснил майор. – А мне это надо? Уделывай уж милицейский «бобик» – их все равно из шланга моют. Все, заткнись, приятель, стой смирно. Теперь разговаривать будем только в официальной обстановке – и под протокол.

Он закурил, выпустил на мгновение из вида своего пленника. Милиция все не ехала. Сумерки стелились по земле. Машин на дороге стало меньше. Впрочем, слева приближалась колонна автобусов с табличками «Дети». Никаких детей в них не было, шли порожняком на приличной скорости. Доставили ребятню в пионерский лагерь и возвращались. Светофор горел зеленым светом, колонна из трех автобусов успела проскочить, быстро приближалась. Граждане под колеса не лезли, переходили дорогу согласно установленным правилам. Внимание от усталости стало размываться. Он невольно засмотрелся. Георгий оттолкнул его плечом, когда до головного автобуса оставалось метров двадцать! Откуда взялись силы? Алексей потерял равновесие, выронил сигарету. Георгий прорвался в образовавшуюся брешь, вывалился на проезжую часть! Лишь позднее Алексей сообразил: под колеса тот не планировал, хотел перебежать дорогу под носом автобуса, воспользоваться переулком на другой стороне. Какой ни есть, а последний шанс. И плевать, что руки связаны за спиной. В принципе правильно – пока колонна не пройдет, майор в погоню не бросится… Но все пошло неправильно. В отчаянном рывке Георгий спрыгнул с тротуара. Боль в ноге прошила до мозга, парализовала. Он не мог двигаться, нога подломилась. Водитель отчаянно надавил на звуковой сигнал, запоздало ударил по тормозам. Но он не мог ничего сделать. Страшный удар отбросил Георгия метров на двадцать, он летел как тряпичная кукла, болтались в полете конечности. Упал на асфальт, перекатился, застыл, разбросав руки и ноги. Автобус остановился, водитель оцепенел. Стали останавливаться следующие за ним автобусы, водители не видели, что произошло, давили на клаксоны. Истошно голосила женщина – ей «посчастливилось» стать свидетелем случившегося.

Алексей не верил своим глазам. Бросился бежать с высокого старта. Тело еще подрагивало, тряслись пальцы. С губ Георгия стекала красная пена, прекратили бегать глаза. Алексей сел на корточки, стал зачем-то проверять пульс. Бесполезно, такой удар не оставил бы шанса выжить и былинному богатырю. Наступало какое-то отупение. На проезжей части образовался затор, водители нетерпеливо гудели клаксонами. Взревела милицейская сирена, резко заткнулась, и к бордюру подкатил «уазик» с символикой МВД. Стали выпрыгивать люди в фуражках.

– Что случилось? – вопрошал срывающийся голос. – Кто вызвал милицию?

Алексей машинально запустил руку во внутренний карман, показал удостоверение. Палочка-выручалочка, как всегда, сработала. Служивый застыл в недоумении, забормотал виноватым голосом, что раньше прибыть не могли – следуют с вызова, пьяный мужик разбушевался. Возил жену лицом по асфальту, соседи вызвали наряд. Все это было так интересно, черт возьми…

Глава девятая

Понедельник был тяжелым, давил со страшной силой атмосферный столб. Хорошо, что в воскресенье не домогались, было время подумать, выстроить линию поведения.

«Испсиховалась вся, – шептала Людмила и льнула к нему в кровати. – Предчувствия были отвратительные, казалось, что тебя убили. Тебе-то ничего, лежи себе в могиле, на работу ходить не надо, а мне каково?»

Она говорила как жена. Это было странно, но отторжения не вызывало, что было совсем странно. Но Костров не зацикливался, оставил эту тему на потом.

В понедельник генерал Пряхин вызвал его в кабинет только к вечеру, видимо, намеренно: чтобы сделать из человека комок нервов. «Дружески» подмигивал заклятый доброжелатель Цаплин: дескать, опять не на коне, дорогой друг? Коллеги сочувственно поглядывали. Рогачева жаловалась, что весь день занимается пассивным курением и почему-то это терпит. Она уже созрела до того, чтобы начать насыщенную, хотя и недолгую, жизнь курильщика! «Не хотите поговорить, товарищ майор?» – участливо интересовался старший лейтенант Зорин, что вызывало еще больший психоз. Фрейды нашлись!

– Не бережешь ты себя, – с усмешкой обозрел подчиненного генерал-майор Пряхин. – Ну, проходи, садись… или как там принято говорить у предусмотрительных людей – присаживайся. Хотя кто тебя знает…

– Намекаете, Геннадий Андреевич, что можно и отъехать лет на шесть? – еще находились силы шутить.

– Во-первых, отъехать ты можешь и на более длительный срок – особенно если не осознаешь свою вину. Во-вторых, никакой я тебе сегодня не Геннадий Андреевич. Нашел, понимаешь, доброго дядечку. Товарищ генерал-майор, уяснил? И желательно шепотом.

– Слушаюсь, товарищ генерал-майор…

– Ладно, теперь к делам твоим скорбным. Что это было, майор? Увлекаешься частными расследованиями? Знаешь, в нашей стране это не сильно приветствуется, особенно для сотрудников конторы.

– Доложить не успел, товарищ генерал-майор, нужно было действовать оперативно. Плюс субботний день, плюс Олимпиада на носу, в связи с которой все заняты. Да и не был я уверен, хотел убедиться.

– Убедился? – генерал вспыхнул. – Ты понимаешь, что невольно способствовал смерти человека, вина которого не доказана и теперь уже никогда не станет доказанной? И что за хулиганство ты там затеял предыдущей ночью у дома Шаламовых? Погоны давят, майор?

– Во-первых, на мою жизнь покушались и я всего лишь предпринял ответные действия. Во-вторых, гражданин Семашко сам решил рискнуть – и в итоге проиграл. Никто его не бросал под автобус. Я отвлекся, признаю, готов за это понести ответственность. Просто устал, дни выдались тяжелыми. А что касается вины Семашко, то тут и далеко ходить не надо – проник на дачу и напал со спины, чтобы убить. Мне еще повезло – сейчас бы разговаривали с моим призраком, товарищ генерал-майор. Так что какой ни есть, а преступный элемент.

– Расскажи об этом нашему суду, который любит, когда ему предоставляют доказательства. Кто это видел? Только ты. К тому же товарищ ты субъективный – а не решил ли отомстить человеку, который закадрил твою бывшую жену? Такое еще как случается.

– Ключевое слово – «бывшая», товарищ генерал-майор. Надежда имеет право жить, с кем ей заблагорассудится. Вы же не всерьез?

– Ладно, выкладывай свои соображения.

– Дело нечисто, Геннадий Андреевич… простите, товарищ генерал-майор. Лично я до сих пор не верю, что Шаламов пошел на предательство, но то, что семья бежала, причем по доброй воле, – почти факт. Использовался люк на чердак. Как это выглядело технически, пока не знаю. Но подготовка к побегу проводилась тщательная – не только техническая, но и психологическая. Выкрасть насильно, да чтобы этого никто не заметил… извините, фантастика. Но это не значит, что Шаламовых увезли за границу. Вполне возможно, что они еще в стране. Почему на это пошел Вадим… тоже не понимаю, даже не догадываюсь. Наши противники хотели, чтобы дело закрыли – за неимением трупов, улик, свидетельств и тому подобного, что необходимо для уголовного дела и продолжения поисков. Они добились своего, дело Шаламовых практически закрыто. В принципе, не исключаю, что Вадим согласился работать на наших врагов, – скрепя сердце признал майор. – Но до последнего отказываюсь в это верить…

– А в чем проблема? – не понял генерал. – Зачем чинить препятствия? Ну, сбежал сотрудник органов – не он первый, не он последний. Потом дают интервью западной прессе: мол, раскаиваюсь в своих ошибках, будь проклят кровавый режим, готов служить верой и правдой свободе и демократии…

– Здесь серьезнее, товарищ генерал. Вадим Шаламов владеет такими сведениями, использование которых сведет на нет всю нашу разведывательную работу за рубежом. И американцы это понимают. Чем больше для нас неопределенности в этом деле, тем лучше для них. Будут до последнего наводить тень на плетень, лишь бы мы наверняка не знали, что Вадим у них. Понимают – наша резидентура в Штатах сильна и имеет скрытые возможности. Наши источники в их разведке могут выяснить, где его держат. Пусть у черта на рогах, пусть охрана. Подослать специального человека – и тот все сделает. А Шаламов им нужен живым. Мы можем подозревать его в измене сколько угодно, но это недоказуемо. Никто не позволит тратить ресурсы на поиски того, чего может и не быть. Отсюда их глубокая озабоченность этим делом – вернее, нашими действиями. Они следят за нами – не добыли ли мы улики или еще что-то. Их человек познакомился с моей бывшей – это из той же серии. Расчет на то, что, если мы что-то узнаем, Надежда выпытает из меня. А она может. Им нужно было находиться рядом с нами, понимаете? Наблюдать за мной, контролировать квартиру Шаламовых. Нанимали нашу публику, не самим же этим заниматься? Семашко все равно ничего не знал, мог указать лишь на человека, его нанявшего. Да и то под сомнением, те должны были даже это предусмотреть.

– Не обеляй себя, – буркнул Пряхин.

– Слушаюсь, товарищ генерал-майор. Но так и есть. Мертвый Семашко – досадно, но не драма. Он бывший военный, в чем-то привлекателен для женщин, в чем-то не дурак, может показаться заботливым и интересным. Семашко работал втемную, все, о чем узнавал, сообщал «наверх». Я божился, уверяя Надежду, что продолжу расследование, и это их напрягало. Полагаю, меня пасли. Первая зацепка – история с чердаком, – и они тут как тут. Использовали представителей дна – возможно, бывших спортсменов, возможно, «с биографией». Не полные дураки, но и не Сократы. Их поиск вряд ли приведет к тем, кто над ними. Получили по зубам – туда им и дорога. Они видели, что я нашел что-то важное, поэтому на следующий день подключили Семашко. Воспользовались выходными, тем, что я не доложил руководству. Теперь о моей находке знают многие…

– Считаешь, что этим обезопасил себя?

– А разве нет? Дурных там не держат, и даже эта шпана вынуждена подчиняться старшим товарищам. Наши оппоненты – прагматики. Не какой-нибудь горный народ, чтобы объявлять кровную месть. Сейчас им нужно другое – сохранять некую туманность, сделать все возможное, чтобы дело не возобновили, не получили дополнительных улик. Вадим отсутствует три месяца, что слышно от наших резидентур, товарищ генерал? Если их сообщения прослушиваются и читаются…

– Да ничего не слышно, – поморщился Пряхин. – ЦРУ не будет трубить, что имеет ключ к расшифровке наших сообщений. Спокойно слушают и не хвастаются. Шпионаж, знаешь ли, как и деньги, – тишину любит. Наши источники тоже помалкивают – через них подобные сведения не проходили.

– Мы можем и не знать, что катастрофа уже настала, товарищ генерал…

– Ладно, не усугубляй, и без тебя тошно. Есть в твоих рассуждениях рациональное зерно, майор, признаю, что есть, – и именно поэтому ты меня сейчас несказанно бесишь! Ладно, попробую замять историю. Но знаешь, скоро у товарищей появятся вопросы: почему над тобой всю дорогу веют ангелы-хранители? И что прикажете, товарищ майор, – вновь открывать это дело?

– Ну если вы считаете, товарищ генерал, что это мой каприз… Дело можно возобновить неофициально – проводится проверка по вновь открывшимся обстоятельствам. А что за обстоятельства – тайна следствия, извиняйте.

– Ладно, умные больно все стали, – отмахнулся генерал. – Хорошо, посмотрим, что можно сделать. Продолжай работать в этом направлении. Только давай деликатно и без афиши. Жену твою… ну, в смысле бывшую, сегодня допросили. За ней специально съездили на работу, привезли, допросили и снова увезли. Извини, что не поставили тебя в известность. Хотя… кто ты такой? Ее допрашивал Марочкин, и у сотрудника был велик соблазн арестовать эту женщину. Решили подождать. Но, думаю, придется – по подозрению в преступном сговоре.

– Не надо, товарищ генерал-майор, прошу вас. Ее мать с ума сойдет, она и так инсульт перенесла. Дочь с внучкой потеряла, теперь вторую дочь потеряет… Мы же с вами прекрасно понимаем, что Надежда не в теме. Просто дура. Мужик показался нормальным, ну и… Будет урок на всю оставшуюся, какие знакомства следует заводить, а от каких воздержаться. Понимаю ваше ироничное выражение в глазах, но от знакомства со мной над ней хотя бы не висела угроза тюремного заключения. Я с ней поговорю, может, удастся выяснить что-нибудь новое.

– Ладно, иди, – отмахнулся генерал. – Будем считать, что этот вопрос пока висит в воздухе.

Криминалисты, сидящие в подвале, озадаченно поглядывали на замок, который Костров принес на экспертизу.

– Как насчет блицпроверки, товарищи? Могу подождать, не развалюсь. Дело срочное, если есть вопросы, позвоните генералу Пряхину. Интересуют отпечатки пальчиков, больше ничего. Мои, разумеется, не учитывать – найдете их в базе.

– Что же вы хватаете все подряд, Алексей Петрович? – покачал головой руководитель отдела экспертизы. – Еще и в рот, поди, тянете.

– Замок использовался в качестве холодного оружия, – объяснил Костров.

– Правда? – удивился эксперт. – И что вы сейчас хотите услышать, Алексей Петрович? Бурные и продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию? В нашем ведомстве закончилось оружие и мы используем подручные материалы? Хорошо, посмотрим ваши пальчики.

– Те, что здесь, тоже учитывать не надо, – Алексей извлек пакетик с женской расческой, пристроил рядом с замком. Расческа лежала в ванной, ею пользовалась только Людмила. Немного настораживало, что в квартиру прибывают ее вещи: расчески, тапки, зубная щетка, нательное белье. Пока это не стало катастрофой, но уже наводило на размышления. А за замок, как подсказывала память, она тоже хваталась.

– Звучит очень странно, – сделал вывод эксперт. – И выглядит необычно. Хорошо, Алексей Петрович, не буду задавать неприличные вопросы. Откатаем ваши пальчики, не беспокойтесь.

Он просто угробил этот час рабочего времени! Никаких других отпечатков на замке не нашли, что означало одно из двух: первое – замок вскрывали в перчатках; второе – отпечатки за два с половиной месяца просто стерлись.

…Это был один из немногих вечеров, когда он лично приехал к Надежде. Если конкретно, второй раз в новейшей истории, но о первом вспоминать не хотелось. Экс-благоверная посмотрела в глазок, открыла и удалилась на кухню. В квартире было не прибрано, молчало радио и телевизор, расползалась удушливая атмосфера вселенской тоски. Надежда сидела на кухне, вжавшись в угол, без аппетита тыкала вилкой в холодец, запивала красным вином и смотрела в одну точку. Последняя была отнюдь не в центре переносицы ее первого мужа.

– Пришел посочувствовать? – усмехнулась она. – Беспокоишься, выражаешь глубокую озабоченность?

– Конечно, беспокоюсь, ты же мать моих нерожденных детей, – Алексей присел с противоположной стороны стола.

Надежда удостоила его тоскливым взглядом, отложила вилку. Холодец она только окучила, есть не стала. Зато к вину прикладывалась уверенно.

– Ты как? – спросил Алексей.

– Лучше всех, не видно? – она допила остатки в бокале, поставила его на стол и устремила на майора затуманенный взгляд. – Ты, конечно же, в курсе, что меня вызывали на допрос, поставили в известность, хотели арестовать, но оставили это удовольствие на потом.

– Тебя не арестуют. Ты ничего не совершила. Будешь удивляться, но тридцать седьмой год уже прошел.

– Вот скажи, Костров, ты специально это делаешь? – она, казалось, его не слышала. – Ты приносишь одни несчастья: мне, моей маме, нашим, как ты выразился, нерожденным детям. А в субботу и вовсе по твоей милости погиб человек, с которым я могла быть счастлива.

– Не могла ты с ним быть счастлива, – возразил Алексей. – Георгия подослали к тебе наши враги, чтобы быть в курсе расследования по делу Шаламовых. Он просто притворялся влюбленным в тебя, а ты доверчиво хлопала ушами и строила планы на будущее. Он работал на иностранную разведку. По завершении задания просто исчез бы с твоего горизонта – и это в лучшем случае. Что в худшем… даже думать не хочу. И не по моей милости он погиб. Сам так решил. Лично я планировал доставить его живым. Ты в курсе, что он проживал в Планеристе? А сам родом из Владимирской области, где и прописан. И не служил он ни в каких музыкальных частях. Имел подготовку бойца специального подразделения. Аморальный тип, работающий за деньги. Ты бы лучше спасибо сказала, что мы его выявили и обезвредили.

– Господи, Костров, ни одному слову твоему не верю… – Надежду трясло, она пыталась налить себе вина, но горлышко бутылки не попадало в стакан. В этом деле бывший суженый был ей не помощник. Она поставила бутылку, стала судорожно растирать виски. – Это какой-то сюрреализм, что происходит? Весь мир против нас ополчился…

Алексей деликатно помалкивал. Надежда оцепенела. Шелестела секундная стрелка настенных часов. На кухне было душно, Алексей поднялся, приоткрыл форточку, снова сел. Бывшая супруга была единственным человеком в мире, в общении с которым он не мог подобрать правильных слов. Что бы ни сказал, все плохо и не так. Молчишь – еще хуже. Даже с тещей он мог составить правильный диалог, поставить ее на место, а вот с ее дражайшей дочуркой – никак. Так и оставался для нее жалкой ничтожной личностью…

– Как мама?

– Спасибо, что спросил… – Надежда шевельнулась, отыскала мутными глазами ненавистную личность. – Плохо все. Из дома не выходит. Подожди… – в угасающем сознании что-то включилось, заработали винтики и шпунтики. – Поправь меня, если я в чем-то ошибаюсь… Эта тихая возня после того, как пропали Шаламовы… Если бы их не было, если бы они умерли… всего этого бы не было, верно? Нет людей – нет проблемы, тогда зачем все это устраивать – следить, внедрять кого-то в наше окружение…

– Потрясающе, – похвалил Костров, – ты можешь быть не только глупой, но и дьявольски умной. Да, есть большая вероятность того, что Шаламовы живы. И Алена жива, и Леночка. И что все у них сейчас хорошо и они ни в чем себе не отказывают. Это сопровождается некими негативными нюансами, но… они живы. Я в этом почти уверен.

– А понятным языком объяснить не можешь?

– Не могу, – признался Алексей. – Сама включи критическое мышление и поменьше болтай. Болтун – находка для шпиона. Ты уже едва не поплатилась. Кстати, ты говорила Георгию, что я собираюсь продолжать поиски?

Она вздрогнула, хотела по привычке возразить, но передумала. Молчание усиливалось – если уместно так выразиться. Женщина думала – процесс неопределенный и чреватый непредсказуемыми последствиями. Потом она расслабилась.

– Что теперь будет с Георгием? Он все же не чужой мне человек…

– А вот об этом постарайся забыть. Трудно, но придется. Тебя водили за нос – уж как-нибудь это осознай. Тело будет находиться в морге. Как долго, не знаю. Следственные действия продолжатся. Найдутся родственники – их известят. Если нет… существует отработанная процедура захоронения невостребованных тел. Тебя еще будут допрашивать – это неизбежно. Но пойдешь свидетелем. Говори всю правду: как познакомились, что он о себе рассказывал. Сейчас я это вытягивать из тебя не хочу.

Надежда отыскала на ощупь вилку, стала тыкать в раскисший холодец.

– Есть хочешь?

– Можно, – допустил Костров. – Если честно, весь день маковой росинки во рту не было.

– Так встань и подойди к холодильнику, нянек нет.

Немного смущаясь, он извлек тарелку, накрытую фольгой, отогнул край фольги, понюхал. Выглядело и пахло привлекательно.

– Что это?

– Язык, – вздохнула Надежда.

– Ого, – удивился Костров. – Прямо-таки говяжий? Хорошо живете, дорогая. Где взяли?

– Георгий купил на рынке и сам сварил. Еще смеялся, что пришлось постоять за этот язык, чуть не подрался с каким-то голодным очкариком. Ешь, не пропадать же добру. Георгий любил готовить, мог из ничего конфетку сделать, еще заявлял, что с ним я никогда не пропаду…

Глаза Надежды стали наполняться слезами. Неловкая какая-то ситуация. Аппетит пропал. Но он донес тарелку до стола, стал отправлять в рот тонко нарезанные ломтики, жевал – чисто из вежливости…

Новая волна оперативно-розыскных мероприятий походила на рябь на воде после моторной лодки – слабо и быстро. Приближалась Олимпиада, уже ощущалась ее тяжелая поступь. Спецслужбы следили за ненадежной публикой, самых непредсказуемых высылали из Москвы. Прибывали милицейские подразделения из Подольска, Зеленограда, других окрестных городов. Тщательно охранялись свежие олимпийские объекты. До спортивного праздника оставалось меньше трех недель. Сводная группа из сотрудников Второго и Восьмого управлений продолжала работу. То, что Шаламовы по собственной воле покинули место проживания, уже не вызывало сомнений. Как они это сделали, тоже примерно представлялось. Видимо, воспользовались первым подъездом – на противоположной стороне дома. Но почему их там никто не заметил, оставалось загадкой. Снова опрашивали жильцов. Но прошло почти три месяца – они и раньше не могли ничего сказать, а теперь даже смутно представляли, что от них хотят. Кто-то вроде видел незнакомую женщину с коляской, другой вспомнил, как пожилой мужчина вытаскивал из подъезда свернутый ковер, понес его на мусорку, что находилась за углом. Что за женщина, что за мужчина – теперь никто не мог вспомнить. В подъезде двадцать семь квартир, жильцы часто меняются – у кого-то проживают родственники, кто-то арендует жилье, что с точки зрения действующего законодательства не вполне законно. К кому-то приходят родственники, знакомые; лица людей со временем стираются из памяти, да и память у пенсионерок на лавочке, прямо сказать, девичья… А если Шаламовы воспользовались не первым подъездом, а, скажем, вторым, третьим?

– Так можно возиться до следующей Олимпиады, товарищ майор, – мрачно подытожил Зорин. – Мы делаем все, что можем, но просто бьемся лбом о стену. А вдруг Шаламовы не выходили из подъезда? Могли отсидеться в любой квартире, если имелась договоренность. Могли проникнуть в подвал – из каждого подъезда есть в него спуск. Там трубы, тараканы, гнилостные запахи, но несколько часов отсидеться можно. Раньше проверяли квартиры только в подъезде Шаламовых, теперь что, проверять по всему дому? Ведь ничего нельзя исключить.

– Ну и зачем ты это сказал? – загрустила Рогачева. – Угадай с трех раз, куда нас теперь пошлют?

– Вы правильно поняли, товарищи, – усмехнулся Костров.

Версии плодились, и самое скверное – что ничего нельзя было исключить. В этом было что-то личное, словно пришли и носом вывозили в дерьме. Он сам рыл землю и других заставлял. Связи Георгия проработать не удалось – по причине отсутствия этих связей. Не нашли ни родных, ни знакомых. В Планеристе поселился полтора месяца назад, вроде по договоренности с жильцами – те уехали в длительную командировку на Север, оставили Георгию дом со всей обстановкой и собаку, с которой он как-то спелся. Гости к нему не приходили. Полным букой он не был – улыбался соседям, спрашивал, как дела, даже помог пенсионерам переставить мебель. Но все равно оставался закрытым. О себе – ни слова. Постоянно куда-то уезжал (Костров даже знал куда), пропадал сутками, мог несколько дней не появляться дома. Собака выла, облаивала прохожих. Соседи через забор кидали ей косточки, чтобы не сходила с ума. Прошлое у человека отсутствовало. Но где-то оно, безусловно, было – и оттуда росли ноги и торчали уши. По Георгию работала целая группа, но что-то подсказывало, что и эта дорожка упрется в тупик.

Все завершилось в первых числах июля. Пришла ориентировка из Калининской области: в лесах подо Ржевом обнаружены три трупа. Новость принес немного побледневший Зорин.

– Милицейская сводка по Калининской области, товарищ майор. Хорошо, что наши люди мониторят не только Подмосковье. Это между Зубцовом и Ржевом, ближе к последнему. Трасса проходит вдоль лесов, там и болот хватает. Есть такие трясины, что мама не горюй… Верста – другая от трассы – и полная глухомань, люди там вообще не появляются. Но есть проселки между населенными пунктами, по ним иногда машины проезжают. Ягодники, грибники там не ходят – стараются промышлять вблизи жилья. Браконьеры могут в глушь забраться… В общем, компания мужиков на рыбалку на «газике» отправилась. Там речушки интересные, рыбой просто кишат. Ну, и болота повсюду. Места просто знать надо. Эти вроде знали, с проводником шли. Уверяют, что честные, никакого тротила, толовых шашек, но кто их знает. Не в этом дело. Один из рыбаков в милиции служил, на пенсию недавно вышел, крепкий мужик, глаза зоркие. Он и обнаружил неладное. Вроде машина с дороги слетела, кустарник пробила. А там хоть и глушь, а участок ровный, можно разогнаться. Похоже, водитель не справился с управлением, ну и… В общем, наш пенсионер приказал водиле остановиться, сдать назад. Мужики давай ворчать, мол, не за тем едем, но этот настоял. Дорога приподнята, а болото в низине за кустами. Смотрят: точно, след от шин остался. И в кустах пробоина. Пролезли туда мужики – интересно же, веревку к дереву привязали, хватались за нее, чтобы в топь не загреметь. Двое даже провалились, но их вытащили… По всем приметам действительно – машина сорвалась, пробила кустарник и ухнула в топь. А в ней ведь кто-то находился… В общем, наш пенсионер оказался мужчиной ответственным, рыбалку перенесли, поставил в ружье своих бывших коллег, позвонили спасателям в Калинин. У тех снаряжение, амуниция, баграми прощупали трясину, на что-то наткнулись. Извлекли три трупа – два взрослых, один детский. Состояние тел – хуже некуда. Извлечь машину даже не пытались, хотя наткнулись на нее баграми. Люди, конечно, умелые, но не волшебники. Популярно объяснили: чтобы извлечь эту машину, нужно лес в округе вырубить и болото осушить. Мол, техника на такое не рассчитана. И риск неоправданный…

– Когда это было?

– Пару дней назад. Тела еще не хоронили, в морге лежат. Пытаются понять, кто это такие, выслали запросы в соседние населенные пункты. Государство ведь не нанималось хоронить всех бесплатно…

– Так, кто со мной? – Алексей обозрел свое притихшее войско, смилостивился. – Ладно, неженки, живите, сам съезжу. Позвоните местным товарищам, пусть подготовят встречу. И займитесь, ради бога, чем-нибудь полезным…

На дорогу ушло больше трех часов. Сегодня он пересел на служебную «Волгу», оснащенную форсированным двигателем и беспроводной телефонной системой. Гнать можно было с ветерком, вдвое превышая предельную установленную скорость. За Волоколамском качество дороги ухудшилось, пришлось тащиться, проклиная нерадивость ремонтных служб.

Город Ржев встретил зловещей тучей, наплывшей с запада. Внезапно похолодало, воздух наполнился изморосью. В морге городской больницы было как-то невесело. Учреждение размещалось в приземистом строении на задворках лечебницы, в зарослях тополей и кленов. «Комитет по встрече» состоял из двух человек – майора милиции Истомина и эксперта-криминалиста Хатынского. Оба мрачноватые, не любители поболтать, но, в принципе, в теме. В сумрачном помещении воняло формалином, еще чем-то. Тела лежали тесно, едва прикрытые, с бирками на ногах. Бог здесь точно не ночевал. Три тела, по чью душу прибыл гость из столицы, расположили отдельно на каталках. Служитель с мучнистым лицом отбросил простыни. Кострова чуть не вырвало. Зорин с Рогачевой тут бы точно скончались. От тел, извлеченных из болота, фактически ничего не осталось. Одежда сгнила, слезла кожа. Таращились пустые глазницы. Тела находились в последней стадии гнилостных разложений. Даже волос на головах не осталось. При виде детского трупика сжалось сердце. Он всматривался в то, что осталось от лица, и, хоть тресни, не мог ничего понять!

– Что это значит? – пробормотал он.

– Ну, извиняйте, товарищ из Москвы, – вздохнул Истомин. – Чем богаты, как говорится. Ищете кого-то конкретного?

– Да, кого-то конкретного. Двенадцатого апреля текущего года пропала семья из Москвы. Мужчине тридцать четыре года, жена на два года моложе и четырехлетняя девочка. Четыре ей только исполнилось…

– Да, возраст примерно соответствует, – подтвердил бесцветным голосом эксперт Хатынский. – Мужчина, женщина. Ребенок, безусловно, девочка. Не обращайте внимания на черты лица и то, что осталось от волос. Смерть все меняет и деформирует. У ваших пропавших были какие-нибудь явные повреждения костей? Скажем, переломы, смещения, может быть металлические конструкции, вставленные в кости?

– Насколько знаю, нет.

– Тогда это могут быть ваши потеряшки, – заключил эксперт. – Мы осмотрели тела, прижизненных повреждений не обнаружили.

– Минуточку, – нахмурился Алексей. – Но такие серьезные гнилостные изменения… Они почти полностью разложились! Семья, повторяю, пропала двенадцатого апреля.

– В День космонавтики, я уже понял, – кивнул эксперт. – И что вас удивляет? Это болото, а не морозильная камера. В болоте процесс гниения убыстряется в разы, плоть объедают местные обитатели… Уж поверьте на слово. Если ваши москвичи пропали двенадцатого апреля, то это вполне могут быть они.

– Посмотрите снимок, – Алексей достал фотокарточку, на которой фотограф запечатлел в полный рост семью Шаламовых. Новогодняя вечеринка, все сыты, счастливы, а кое-кто даже чуть-чуть навеселе. Алена Шаламова получилась замечательно – просто красавица с обворожительной улыбкой. Эксперт изучил фотографию и даже в лице не изменился, всякого навидался.

– Да, почему бы и нет? Возраст и рост вполне соответствуют.

Сглотнул капитан милиции, отвернулся. В принципе, все там будем, но так хочется оттянуть это неизбежное событие!

– Что, по-вашему, произошло, товарищ Истомин? – настроение неудержимо портилось.

– Мне кажется, все более-менее ясно, – Истомин откашлялся. – Ехали на машине, водитель разогнался – дорожное покрытие на том участке сравнительно ровное. Но сюрпризы все же есть. Возможно, неопытный водитель. Наехал на колдобину, машину тряхнуло, среагировал неправильно – в результате съехал с проезжей части и понесся с горки. Мгновения на все – не успел затормозить. Может, нога сорвалась или тормоза оказались неисправны. Подмял кустарник – и в трясину, как с трамплина. А там топь стартует внезапно и сразу глубина по максимуму. Мог бы в дерево врезаться – они там близко, но не врезался, между ними прошел. Понять ничего не успели: паника, страх… Машина ведь сразу на дно не уйдет, жижа вязкая – время надо… Апрель, говорите? Окна, скорее всего, были закрыты. Пока справились со страхом, открыли окна, стали вылезать… Могли уже и нахлебаться. Но из машины они точно выбрались – иначе бы спасатели их не вытащили. Люди находились над машиной, зацепились за что-то или друг за друга. Могли и полностью вылезти, на крыше стояли. Так и тонули, а из трясины ведь не выплыть, и ухватиться им не за что было…

Он представлял себе эту картину. Волосы шевелились. Такого и врагу не пожелаешь. Ребенок плакал, женщина истерила… Но где гарантия, что это были именно Шаламовы?

– Обручальные кольца на пальцах присутствовали?

– Нет, – покачал головой эксперт. – Ни захудалых колечек, ни перстней с бриллиантами. Но это ни о чем не говорит. Кожа отслаивается, фаланги деформируются, кольца могут просто не удержаться на них…

– Марку машину, тем более номер, определить невозможно?

– Потребуется время. – Хатынский задумался. – В принципе, если покумекать, машину можно приподнять, а то и извлечь… Будет приказ – будем и думать, – пожал он плечами. – Техника нужна, а где ее взять?

– Я понял. В последние месяцы люди в округе пропадали?

– Пропадали, – вздохнул капитан милиции. – Понимаю, куда вы клоните, товарищ. Эту статистику мы уже обработали. Пропадали мужчины, пропадали женщины, пропадали дети. Одних находили – живых или мертвых, другие исчезли бесследно. Но чтобы целыми семьями… Такого не было. Да и разве такое утаишь? Люди растрезвонят на всю ивановскую. А тут ведь явно семья. Мама, папа, я… – Истомин передернул плечами. – Черт, у меня у самого дочери шестой год. Не дай бог… В общем, мы все, что нужно, проверили, товарищ. Не было такого, чтобы семья исчезла, – ни в нашем регионе, ни в соседних. За Москву не скажу, там вы хозяева. Что касается категорий граждан, не поддающихся учету… теоретически это могут быть цыгане. У этих, если что случается, в милицию не заявляют, сами вопросы решают. Могут быть приезжие – например, из другой республики: Молдавия, Украина, Казахстан…

– Доставать машину надо, – неуверенно сказал Костров. – В ней могли остаться вещи, документы…

«Не могли там остаться документы, – подумал он мрачно. – Документы остались в квартире Шаламовых». Возникало тягостное ощущение, что все придется начинать сначала.

– Давайте доставать, – покладисто согласился Истомин. – Поступит приказ – будут и действия. На болото поедете, товарищ? Только мрачновато там, я бы не советовал, улик все равно не соберете – наши мастодонты там все затоптали. Или ограничитесь беседой с рыбаками?

– Посмотрим, – вздохнул Костров. – Может, и побеседуем. Но что придется делать точно – это отправлять тела в Москву…

Маховик вертелся, но уже по инерции. Оперативно-розыскные мероприятия понемногу сворачивались. Машину из болота извлечь не смогли, хотя подтащили автокран, установили все упоры. Крюками что-то подцепили, стали тащить. Металл рвался, извлекли насквозь проржавевший кусок кузова, который ни о чем не говорил. При этом машина, утонувшая в трясине, погрузилась еще глубже, и дотянуться до нее не могли никакими крюками. Двое спасателей при этом чуть не утонули. «Лодку «Наутилус» подгонять надо, – мрачно шутили люди. – И десант водолазов из нее высаживать».

Останки перевезли в Москву, держали в холодильниках. Какому умнику явилась светлая мысль предъявить их для опознания Алле Михайловне Купцовой? Майор бы сам ему горло вырвал. Но это произошло – без его ведома и в его отсутствие. Самое поразительное, что Алла Михайловна опознала дочь и внучку! Она не могла это сделать, но тем не менее. Сработал материнский инстинкт? Мог ли он подвести? Все возможно. В такие дебри психики и психологии майор Костров пока не забирался. Алла Михайловна смертельно побледнела, зашаталась, затем заплакала, встала на колени: «Доченька моя, внученька моя…» А присутствующие сотрудники делали сочувствующие лица и удивленно переглядывались. Врач дежурил за дверью, убитой горем женщине сделали укол и дали таблетку под язык. Хоть об этом позаботились. Вадима Шаламова гражданка Купцова не опознала, да с нее этого и не требовали. Кто еще мог находиться рядом с Аленой и Леночкой? Аллу Михайловну отвезли домой, оставили на попечении Надежды. Появилась определенность, и это, как ни странно, прибавило сил. Второго удара не последовало. Когда Алексей приехал к ним вечером, Алла Михайловна спала после приема седативного препарата, а Надежда сидела в гостиной и решала шекспировскую проблему: «пить или не пить». Появление человека из прошлого склонило весы сомнений в пользу первого.

– Сволочь же ты, Костров, – грустно сказала Надежда, берясь за бутылку. – А ведь почти убедил меня, что Шаламовы живы. Ну и как тебе теперь верить, скажи?

– Так же, как и раньше, – проворчал Костров. – А ты, радость моя, готова верить кому угодно, только не мне.

– Моя мама – это кто угодно? – процедила женщина. На миг показалось, то она метнет в него бутылку. Но все же показалось.

– Твоя мама опознала непонятно кого. Она устала, она полностью истощена и уже ни во что не верит. Для нее лучше такой итог, чем никакого. Возможно, ей мягко подсказали, что следует сказать. Ты видела эти тела? Они могут принадлежать кому угодно.

– Что я слышу, – усмехнулась Надежда. – Твое мнение идет вразрез с мнением твоих коллег? Но мы же понимаем, почему ты так говоришь. Тебе нужно извернуться, оправдаться. Да тьфу на тебя, Костров.

Объяснить ей что-либо без нервов было невозможно. Как, собственно, и генералу Пряхину, который также все для себя решил.

– Что за нездоровый скепсис, майор? – он в возбуждении мерил шагами кабинет. – Кто это, по-твоему?

– Да хоть кто, Геннадий Андреевич. Цыгане, молдаване, жители Дальнего Востока или Хабаровского края. Приехали, вовремя не прописались. Здесь их никто не знает, оттуда – уже съехали. Не так уж много времени прошло, чтобы забить тревогу. Опознание Купцовой гроша ломаного не стоит. Позвольте вам не объяснять, почему она так решила. Мы практически выяснили, что Шаламовы бежали через люк на чердаке…

– А кто же с этим спорит? – в глазах Пряхина заблестела смешинка. – Шаламовы бежали, но, увы, не добежали. Трагическая случайность, глупая смерть. Им не удалось уехать за границу, понимаешь? Ржев – северо-западное направление, именно в ту сторону надо ехать, чтобы перейти финскую границу…

– Что за машина? Почему ехали одни? Как Шаламов мог так безрассудно разогнаться? Не дрова вез. Он очень осторожный водитель, тем более когда в салоне его семья. А вокруг – незнакомая местность. Почему их занесло в эти дебри? Там до трассы несколько верст. Где логика, товарищ генерал? Почему меня с таким упоением хотели убить? Те трое – после того, как я вычислил маршрут их бегства; затем Георгий – после того, как я накостылял тем троим. В чем смысл меня устранять – если Шаламовы были мертвы? Хорошо, наши оппоненты не знали, что они мертвы, – кто же знал, что машина утонет в болоте? Но их нет уже почти три месяца, можно и догадаться, что произошло неладное. И что вы хотите сказать – Шаламовы на какой-то левой машине ехали одни в направлении финской границы? Почему не канадской?

– Так, майор, ты уж не заговаривайся, – одернул Пряхин.

– Прошу прощения, Геннадий Андреевич, мысли вслух. Вам самим все это не кажется надуманным?

– Не кажется, майор. В тебе вопиет уязвленное самолюбие.

– Может, и так, – согласился Костров. – Признаться честно, товарищ генерал, сам не знаю, что думать. Не верю, что Вадим – предатель. Но и то, как из него делают мертвеца, – тоже не нравится. Нужно продолжать расследование, Геннадий Андреевич.

– Все, майор, тупик, уперлись, – генерал посмотрел на подчиненного тяжелым взглядом. – Во всем, что ты наговорил, есть смысл, отрицать неразумно. Но мы это дело заканчиваем. Пусть работают наши разведчики за кордоном: наскребут информацию по данному вопросу – тогда и посмотрим. Может, ты и прав, но сам пойми: мы бездарно растрачиваем время и ресурсы. Сейчас от нас требуют другого. Не я же придумал эту Олимпиаду, что ты от меня хочешь? Возможны провокации – и не просто возможны, а будут. Разве наши коллеги из-за океана упустят такую возможность? В Москву понаедет всякий сброд, уже едет, уже переполнены гостиницы. Спортсмены селятся в Олимпийской деревне, а там аналогично хватает разношерстной публики. Провокации уже планируются – митинги, пикеты, акции неповиновения. Диссидентам и прочей антисоветчине уже расписаны программы, понимаешь? Наша задача – это дело придушить. Сорвать Олимпиаду они не смогут, но пакостить будут, а потом выворачивать по-своему и обливать грязью строй в нашей стране. Так что давай, собирайся. Завтра утром весь свой отдел ко мне на планерку, работы накопилось через край. А свою любимую тему держи в уме, договорились? Надеюсь, мы к ней еще вернемся…

Глава десятая

Москва похорошела, сияла. Она по праву превращалась в лучший город мира – на зависть недругам и злопыхателям. В магазинах появились товары! Вместе с ними и очереди, но чья-то незримая рука сдерживала покупательский ажиотаж. Костров сдался, выбрасывал из головы все, что не имело отношения к текущим делам. Акцию неповиновения в трех шагах от Кремля пресекли мягко, почти без насилия. Несколько человек развернули плакаты «Свободу узникам совести!», еще что-то в том же духе, их быстро проводили в автобус, а подбежавшим фоторепортерам из «Ассошиэйтед пресс» вежливо объяснили, что они занимаются не тем и лучше бы фотографировали красоты олимпийских объектов.

Допросы проводили жестко, хотя и с соблюдением процессуальных норм. Сутки на сборы – и добро пожаловать в подмосковную глубинку. Научитесь себя вести – и в следующую Олимпиаду, так и быть, останетесь в Москве. Предупреждение единственное и последнее, в случае неповиновения – уголовное дело по статьям «терроризм» и «разжигание антисоветской деятельности» – и церемониться органы не будут. И никто не посмотрит на «уважительные» причины – больных родителей, несданную сессию, справку из психоневрологического диспансера… Что-то много пошло студентов, не желающих достраивать социализм и браться за строительство коммунистического общества. Выявлять пугливых и сомневающихся органы научились. Кого-то дружки подговорили ступить на скользкую дорожку, кому-то надоело жить на стипендию, третьи решили покрасоваться перед девушкой (лучше бы отличными отметками красовались). Этих допрашивали наиболее жестко, не скупились на живописание перспектив: заснеженная тундра, небо в клеточку, друзья в полосочку… Интересовали зачинщики и организаторы акций. Наиболее рьяных из своей среды молодые люди сдавали активно. Что же касалось организаторов – тут сложнее. Видели мельком одного мужчину, он общался во дворе жилого дома с руководителем «боевой» десятки и передал ему пухлый конверт. После этого незнакомец исчез и больше не появлялся. Его портрет нарисовали – изрядно за сорок, представительный, лицо скуластое, профиль ястребиный, одет в элегантный двубортный костюм. Физиономия иностранная, но по-русски шпарит так, что от нашего не отличишь. Господина установили быстро – сотрудников в посольстве США, конечно, много, но все переписаны и запечатлены. Некто Фил Аткинсон, сорок девять лет, помощник атташе по культурным связям (по каким же еще?). Фигура известная, агент ЦРУ (как и половина его коллег по дипмиссии) – собственно, ничего интересного. Поймать его за руку практически невозможно. Единственное, что грозит, – депортация. Куда интереснее – его контакты на этой стороне. Оболваненные студенты – мелочевка, даже размениваться не хочется. Их потянешь – и серьезные фигуры уйдут на дно. Но шпионы под прикрытием посольств вели себя осторожно, на рожон не лезли. Если и мелькали, то это были, как правило, разовые эпизоды. Подобных элементов только по отделу Кострова проходило четверо, их лица смотрели со стены и уже вызывали изжогу. Благочинные интеллигентные люди, выпускники престижных американских вузов – Гарварда, Стэнфорда, Принстона, Массачусетского технологического института. По сути, подстрекатели к противоправным действиям, но лица не разбойничьи. Эдвард Харрис, Натали Мортон, Патрик Девильер, тот же Аткинсон. Последний состоял при посольстве уже больше двух лет, работал в паре с небезызвестным Хопсоном, высланным из страны после нейтрализации Шпаковского – и уже этим вызывал повышенный интерес к своей персоне. Но имел ли он отношение к делу Шаламовых? На это ничего не указывало.

В какой-то момент все изменилось. До открытия Олимпиады оставалось чуть больше недели. В Москву непрерывным потоком стекались туристы, иностранные делегации… Натали Мортон и Фил Аткинсон одновременно покинули посольство, вышли под ручку, двинулись по улице Чайковского (бывшему Новинскому бульвару) в сторону Смоленской площади. Величаво возвышалось здание МИД СССР. Пара была видная – интересная женщина, элегантный мужчина. К вящему изумлению, они сели в маршрутный икарус – припустили к остановке, когда водитель уже собирался закрыть двери! Бывает и такое, но произошла заминка. Пеший хвост отвалился – не бегать же вприпрыжку за автобусом. Юрий Яковлевич Кайгородов на служебных «Жигулях» висел на хвосте у американцев. Людей не хватало, отправляли на задания всех, в том числе пенсионеров. Пара вышла из автобуса у Курского вокзала. Натали вильнула хвостом, перебежала дорогу и растворилась в недрах местного универмага. Аткинсон купил газету в киоске «Союзпечати», где в этот момент не было очереди, заспешил к вокзалу. По пути проверился, не идет ли кто за ним. Юрий Яковлевич долго выбирался из машины, возраст давал знать. Это и спасло. Разорваться он не мог, выбрал Аткинсона. Позвонил из машины в отдел, обрисовал ситуацию и побрел за объектом.

– Спорим, потеряет? – мрачно вымолвил Зорин, пару минут назад вбежавший отдел. – Надо было мне эту парочку вести, а не Юрия Яковлевича отправлять. Теперь все дело коту под хвост…

– Не каркай, – нахмурился Костров. – Юрий Яковлевич хоть и разваливается на ходу, но в молодости был отличным оперативником.

Телефон зазвонил минут через двадцать, когда угасла последняя надежда. Рогачева схватила трубку, стала слушать. Потом аккуратно пристроила ее на рычаг, заблестели глаза.

– Юрий Яковлевич звонил из телефона-автомата на Курском вокзале. Аткинсона он, естественно, потерял… ну, вы представляете, что такое Курский вокзал и что такое Юрий Яковлевич? Обегал все здание, кассы, туалеты. Уже без всякой надежды поднялся на виадук… и засек Аткинсона, представляете? В ограде на мосту имеются карманы, в одном из них они и находились. Американец и трое наших… Не иностранцы в смысле, одеты в штатское, возраст средний. Мягко скажем… не интеллигенты, хотя и на уголовников не похожи. Мирно разговаривали. Со стороны казалось, что просто стоят рядом, но у Юрия Яковлевича глаз набитый. Он встал неподалеку, слов не слышал, но Аткинсон явно раздавал инструкции. Потом оставил троицу на мосту, сам вошел в здание вокзала. Юрий Яковлевич рассудил, что Аткинсон уже не актуален…

– Правильно рассудил, – проворчал Павел. – Черт с ним, с Аткинсоном.

– Стал наблюдать за троицей, продолжала Рогачева. – Мужики перекинулись парой слов, посмотрели на часы, изучили расписание электричек. Один из них пошел в кассу, взял билеты, вернулся. Юрий Яковлевич – туда же, отстаивать очередь, понятно, не стал, пролез с корками. Гражданин с такими-то приметами взял три билета до Гурьянова – это остановочная платформа на Серпуховском направлении, ехать примерно час… Электричка уходит… – Рогачева глянула на часы, – в тринадцать ноль два.

– Я же говорил, что старый конь борозды не испортит, – хмыкнул Зорин.

– Неужели, – усмехнулась Рогачева. – А мне помнится, ты говорил совсем другое.

– Э, народ, – Алексей вскинул руку с часами. – А ничего, что до электрички остается меньше получаса? Или мы не хотим, чтобы Юрий Яковлевич вышел на пенсию? Бегом, молодежь!

Служебная «Волга» с водителем экстра-класса домчала за двадцать пять минут. Пару раз включали сирену, грозили кулаками гаишникам, собравшимся остановить несущуюся по городу машину. Группа десантировалась у входа в вокзал, растворилась в толпе. По отдельности выбегали на виадук, вертелись.

– Туда, седьмой путь! – воскликнула Рогачева. – Еще стоит…

Они прыгали по ступеням, прокладывали дорогу через толпу москвичей и гостей столицы. У электричек имелось вредное свойство – отправляться по графику, когда этого не надо! «Опять от меня сбежала последняя электричка!» – смеялся кто-то в спину. Топали по перрону – электричка находилась черт знает где! Она уже трогалась, закрывались двери! Но успели запрыгнуть в последний вагон. Юрий Яковлевич облегченно выдохнул, переволновался человек.

– Ну, слава богу, успели, Алексей Петрович. Уж думал, одному работать придется…

– Отвыкли, Юрий Яковлевич? – оскалился Зорин.

– Эй, джентльмены, вы никого не забыли? – Рогачева, хватаясь за грудь, семенила по перрону. Спохватились, схватили ее под мышки, затащили в тамбур.

– Уверены, Юрий Яковлевич, что они здесь?

– Уверен, – кивнул сотрудник. – В четвертый вагон вроде сели. А я в хвост побежал вас ловить… Взяли билеты до Гурьянова, но вот в Гурьянове ли выйдут – вопрос, как говорится, интересный…

– Да уж, рисковать не стоит, – согласился Алексей. – Перетекаем в четвертый вагон.

Вы, Юрий Яковлевич, первым, мы – за вами. Павел, Татьяна, изображаете влюбленную пару, сумеете?

Зорин посмеивался, теперь на законных основаниях можно лапать коллегу, и пусть попробует возразить. Татьяна возмутилась: с какой стати? Ей в этом смысле Зорин вообще не нравится! «Знаешь, Рогачева, ты мне ни в каком смысле не нравишься, – Зорин украдкой подмигивал. – Но я же не митингую, выполняю то, что приказано». Первым шел Юрий Яковлевич, остальные отстали. Вагоны подпрыгивали на стыках, душераздирающе скрипели сцепки, узкие проходы между вагонами ходили ходуном. В тамбурах дымили и матерились законопослушные граждане. Сальный тип в наколках пытался познакомиться с Рогачевой, настучать по ушам ее спутнику, чтобы не хамил нормальным пацанам. Номера вагонов щелкали в голове, как цифры на счетчике таксомотора.

Перед входом в искомый вагон Костров пропустил подчиненных, пристроился сзади. Стало как-то не по себе – почему, интересно? Опустил голову, стал потирать нос свернутой газетой. Вагон был наполовину пуст, свободных мест хватало. Кайгородов устроился в первом отсеке, выразительно повел головой: там они, проверено. «Там» – это в середине вагона. Он сразу вычислил эту троицу, мурашки побежали по коже. Как же тесен этот мир! Невольно выручила Рогачева – взоры мужиков устремились на девушку, Костров успел отвернуться и сесть на ближайшую свободную лавку. Коллеги тоже далеко не ушли, свернули в отсек на противоположной стороне. Зорин рвался к Татьяне под бочок, но та выразительно кивнула: нет уж, возлюбленный, садись напротив. Павел надулся, но упорствовать не стал. Граждане, лениво наблюдавшие за ними, быстро потеряли интерес. Павел отыскал глазами начальника, заскользил дальше по головам присутствующих. Народ путешествовал разношерстный: дачники, жители подмосковных городов и поселков, молодежь – сегодня, по счастью, не буйная. Женщина бальзаковского возраста сидела напротив и, склонив голову, разглядывала попутчика. Ей явно не хватало спутника жизни. Рядом с дамой дремал мужчина, одетый по-походному, в резиновых сапогах. Под ногами лежал заштопанный рюкзак. Включилась в голове Майя Кристалинская: «А в Подмосковье ловятся лещи, водятся грибы, ягоды, цветы…» Дама бальзаковского возраста перехватила его беглый взгляд, хотела что-то сказать, но не решилась. Он уже смотрел в другую сторону.

Двоих из той троицы Алексей неплохо видел, они сидели к нему лицом. Возраст – далеко за тридцать, неразговорчивые, хмурые. Лица не пропитые, хотя и нездорового цвета. Обычные мужики. Где-нибудь на заводе они смотрелись бы органично. Или в другом сугубо мужском коллективе – в армии, на вахте, в спорте (какие-нибудь ветераны футбола). Один смотрелся даже представительно, мог бы сыграть положительную роль в кинематографе – волевой подбородок, правильные черты лица, голубые глаза. Второй – проще, плотнее, с мясистыми щеками. Одевались фигуранты несложно: кепки, пиджаки поверх футболок или теннисок. Повернул голову третий – тот, что сидел спиной, – обостренное лицо, поджарый, с темнотой под глазами: явный признак проблемных почек. Мог быть и пьющим, но вряд ли – не станут американцы вербовать алкашей. Он приподнялся, вытянул шею и вернулся на место. Что-то сказал – губы голубоглазого скривила усмешка. Зевнул мясистый, уставился в окно. Алексей оторвал свернутую газету от носа. Его могли узнать. Но вроде не узнали. Сколько времени прошло с той памятной ночи, когда он посетил чердак в доме Шаламовых. По историческим меркам, немного, но ощущение, что прошла вечность! Лица тех троих, что бегали за ним, Алексей не разглядел, темно было. Потом они блуждали по пустырю, в принципе освещенные луной, кое-что он запомнил, кое-что – нет. Встреть их по одному – ничто бы не екнуло, но вот когда все вместе…

Это были именно они. Хорошо им тогда надавал, но и сам натерпелся. Наймиты на службе у иностранных «дипломатов»? А-ля Георгий Семашко? Логично, не самим же выполнять грязную работу. Сейчас они работают на Аткинсона, получают от него инструкции, а на кого работали тогда? Логично допустить, что на того же респектабельного господина. А тот пересекался в своей работе с неким Уорреном Хопсоном… Выстраивалась интересная цепочка. Но лучше не сейчас… Что делать дальше – непонятно. До Гурьянова – не менее получаса езды. За окном бежали пригородные районы, заборы, пакгаузы. Виды из окон советских поездов – не самые благостные для глаз. Троица не собиралась уходить. В их отсек села бабушка с дачной тележкой – и фигуранты перестали разговаривать, уставились в окно. Сзади вопросительно поглядывал Юрий Яковлевич – боялся, что про него забыли. Поглядывала и Рогачева. «Влюбленность» прошла, эти двое просто сидели истуканами. Покосился через плечо Пашка Зорин. Насторожило выражение лица начальника, задержал на нем взгляд. Алексей пытался мимикой передать свое открытие. Неужели удалось? У Зорина, конечно, имелись недостатки, но паренек был перспективный. Вытянулась физиономия от удивления, он как бы переспрашивал. Майор кивнул: все понял правильно. Зорин чуть не присвистнул, подался к Рогачевой, что-то зашептал ей. Та заинтересованно слушала. Недоверчиво уставилась на майора, стала тереть зачесавшийся нос.

Появление милиции было очень некстати. Два стража порядка с погонами лейтенантов вошли со стороны третьего вагона. Они медленно двигались по проходу, изучая пассажиров. Люди замолкали, делали постные лица, кто-то закрывал глаза. Время в стране было непростое, «предолимпийское», проверкам и осмотрам подвергалось все – по нескольку раз на дню. Хорошо, что это были всего лишь сотрудники линейного отделения, не контролеры. Купить билеты не успели, пришлось бы предъявлять удостоверения – что крайне нежелательно в данной ситуации…

Милиционеры прошли мимо, наградив каждого пассажира бдительным взглядом. Ничего опасного или подозрительного не выявили. Лишь на выходе из вагона решили проверить одинокого гражданина, соседа Кайгородова. Он выглядел запущенным и сонным.

– Гражданин, ваши документы, – строго произнес милиционер.

У гражданина «по случайности» оказался с собой паспорт, милиционер его пролистал, вернулся к исходной странице. Обладатель паспорта напрягся. Но все закончилось благополучно, книжица вернулась к владельцу. Милиционер козырнул – все в порядке, счастливого пути. Этому парню явно нравилось представлять закон. Патрульные ушли. Пассажиры облегченно вздохнули, задвигались. Мясистый тип что-то бросил своим товарищам. Голубоглазый криво усмехнулся. Его физиономия все меньше походила на положительного персонажа. Имелось в ней что-то неприятное, отталкивающее.

– Следующая остановка – Гурьяново, – объявил динамик.

Объекты зашевелились, стали выбираться из отсека. Значит, туда им и надо. Что там? Да ничего! Небольшой полустанок, дорожка через лес, дачи, озера. Встал Юрий Яковлевич, побрел, прихрамывая, к выходу. Жилистый субъект последним, исчезая в тамбуре, посмотрел через плечо. Прихрамывающий «предпенсионер» ничем не заинтересовал. Электричка замедлялась, еще несколько человек потянулись на выход. Засобирались Зорин с Рогачевой, Павел вопросительно глянул на майора, принял «телепатическую» установку: держаться за объектами. Сам показываться не собирался: вдруг узнают? Он покинул свое место, когда разъехались двери, заспешил в тамбур…

На остановочную платформу спустилось человек двадцать. Не такая уж большая масса, но затеряться можно. Убежала электричка, исчезла за поворотом. Две женщины с корзинками слезли с перрона, отправились через пути. Сезон подберезовиков и белых был в разгаре, но что тут можно найти? Все леса истоптаны грибниками, поможет только везение… Трое или четверо отправились в поселок. Остальные растянулись на дорожке, окруженной кустарником. По курсу был овраг, мостик, ветхие постройки и тропинка через лес в дачный поселок. Автомобильная дорога здесь отсутствовала, водителям предлагались другие маршруты. Объекты удалялись, шли резво, целеустремленно. Обернулся мясистый, прошелся взглядом по лицам людей, шедших по тропе. Усердно хромал Кайгородов. Приобнял Рогачеву старший лейтенант Зорин, что-то ей втирал. Рогачева натянуто улыбалась. Алексей спрятался за ее спиной. Объект не заметил ничего подозрительного, бросился догонять сообщников. Троица оторвалась от группы дачников, пересекла мостик и исчезла за ветхими строениями. Народ растянулся. Преследовать троицу было рискованно, брать – неудобно. Повсюду люди, а если эти ребята вооружены? На кого он мог рассчитывать? Кайгородов – точно в минус, хотя пока работал грамотно. Рогачева, что бы ни воображала, – женщина. А просто так эта публика не сдастся…

Он догнал свою компанию на мостике, те как раз начинали ускорять шаг. Внизу благоухала свалка – досадная примета человеческой цивилизации.

– Ходу, товарищи, – буркнул Алексей. – Не дай нам бог их потерять. У банды здесь логово. Это дачный поселок, больше негде. Действуйте втроем, я отстану – могут узнать. Выяснить, куда идут, – и на месте строиться…

– Это как? – не понял Зорин.

– Побатальонно, блин… Татьяна Васильевна, расскажите своему дружку, как мы работаем в подобных ситуациях… Юрий Яковлевич, кончайте хромать, вас уже никто не видит.

– А я не притворяюсь, Алексей Петрович, представьте себе… – прохрипел на ходу сотрудник. – Заболела вдруг, едрить ее в коромысло… Такова уж наша доля стариковская: артрит, артроз, атеросклероз…

Они уходили в отрыв. Пошучивал Зорин над «стариковскими» болячками. Ворчала Татьяна: мол, не мог бы он держаться от нее подальше? Они еще не настолько близки. А реалистичность и натуралистичность – несколько разные вещи… Сотрудники исчезли за кустами. Алексей сбавил ход, входя в лес, пропустил вперед себя сосредоточенно пыхтящую дачницу с рюкзаком. Лес был разреженный, пахло хвоей, смолой. Ароматы свалки остались сзади. Майор остановился, закурил. Просто заставлял себя идти медленно! Лесополоса оказалась небольшой. Все дачники ушли вперед. Костров не спеша вышел из хвойника. Дачное общество тоже было маленькое, примыкало к деревне из нескольких дворов. Где-то в хлеву протяжно мычала корова. Дорожка раздваивалась. В перелеске на краю деревни обозначился Зорин – высунулся из-за березы, махнул рукой и показал пальцем: в узкий проход между заборами. Искомая хата оказалась с краю, участок огибала ограда средней степени сохранности. Кайгородов сидел на корточках за поленницей, он уже перевел дух. В затылок дышал старший лейтенант.

– Присаживайтесь, товарищ майор, в ногах правды нет. Пока нас не засекли, но кто их знает… Татьяна в обход пошла, вон за теми кустами хоронится…

За шапкой жимолости просматривалась крыша. Домик был небольшой, опрятный, с пристройкой-верандой.

– В дом вошли… – поведал Кайгородов. – Орали, что жрать хотят, вроде есть у них что-то готовое… Здесь они расслаблены, Алексей Петрович, опасности не ждут. В доме только они – ключом открывали. Посудой гремели, по шкафам лазили. Точно жрать будут, в это время их лучше и брать… Обрати внимание, Алексей Петрович, с задней стороны дома окон нет, а забор там – тьфу, хилота…

– Молодец, Юрий Яковлевич, – похвалил Костров. – Все распланировал, осталось только сделать. Ты, главное, не геройствуй, держись подальше, мы сами все сделаем. А то кого на пенсию отправлять будем?.. Зорин, страхуй меня.

– Вы там поаккуратнее, товарищ майор. Вдруг палить начнут?

– Вдруг бывает только пук, молодой товарищ, – усмехнулся Кайгородов. – Нет у них оружия – во всяком случае, огнестрельного. Не дураки же – шарахаться по Москве со стволами. Но осторожность не помешает, могут за нож схватиться…

С веранды доносились голоса – в принципе, довольные. Лязгала поварешка, скрипели стулья. Алексей на корточках пробрался в палисадник. В той же позе доковылял до угла, перебежал. Пашка Зорин привычно сопел в затылок. Где-то за дворовыми постройками пряталась Рогачева. Алексей недовольно поморщился – куда подевалась? Яйца высиживает? Курами, коровами и прочими хозяйственными делами здесь не занимались – участок, похоже, сдавался в аренду. Пустой выметенный двор, дощатые сараи вдоль периметра. Из окна торчала рогатая антенна – ловила сигналы главной в стране телевышки. На закрытой веранде стучали ложки, доносились приглушенные голоса.

– Может, дадим им поесть? – прошептал Павел. – Ну, чтоб в КПЗ не кормить. Мы же не фашисты…

– Смешно, – ухмыльнулся Алексей. – Может, и поспать им дать? А что? После сытного обеда, по закону Архимеда…

Он ворвался на веранду, ногой распахнув дверь. За столом сидели трое, доедали щи. Суп был наваристый, с мясом. Булка хлеба – от нее отрывали ломти руками, стояли какие-то прошлогодние соленья, еще одна кастрюля – видимо, с компотом.

– Вечер в хату, господа, – дружелюбно объявил Костров. – И аппетита, разумеется, приятного. Ба, да мы сегодня трезвенники? Работа сложная, ответственная? Комитет государственной безопасности. Положили ложки и встали лицом к стене.

Минуту молчания не объявляли – сама объявилась. Присутствующие угрюмо разглядывали пистолет в руке майора – не игрушечный ли? На цыпочках вошел Зорин, встал у окна, держа в руке аналогичный ствол. Вздохнул голубоглазый персонаж, положил ложку. Пропал аппетит. Поморщился мясистый, вопросительно уставился на главаря. Изменился в лице жилистый тип, побелели, напряглись скулы.

– Проблемы со слухом? – не понял Алексей. – Или мои слова подразумевают еще что-то? Участок окружен, граждане, давайте не усугублять положение. Кому-то из присутствующих нужна высшая мера наказания?

– Как же вы всегда не вовремя, суки… – пробормотал голубоглазый и начал подниматься. Быстрое движение глаз – хорошо, что попятился.

И понеслась! Те двое отъехали вместе со стульями. Главарь перевернул стол, и столешница едва не ударила по коленям! Посыпалось все, что было на столе: тарелки, кастрюли, недоеденные соленья. Возмущенно воскликнул Зорин, выстрелил в потолок. От грохота заложило уши. Все трое бросились одновременно, словно заранее обговорили свои действия. Жилистый ударил по руке с пистолетом, майор так и не собрался выстрелить! ПМ покатился по полу, произошел самопроизвольный выстрел, пуля раздробила плинтус. Ахнул Зорин, получив кулаком в скулу, тоже потерял пистолет. Что за день такой! Но воспользоваться оружием противники не смогли, пистолет упрыгал под ветхий диван. Жилистый набросился на юношу, стал молотить его кулаками. Зорин защищался как мог, выставив локти, пару раз привел в действие кулаки. Ситуация сложилась так себе. Мясистый схватил майора за ворот – с каким-то садистским наслаждением. Плотоядно заблестели его глаза. От удара в левый бок чуть не вырвало. Противник засмеялся. Алексей ударил головой – прямиком в оскаленное лицо! Это было удачно, мужик отшатнулся, поменявшись в лице, глаза сместились к переносице. Кровь засочилась с губ, кажется, и нос сломал – из ноздрей потекло на одежду. Взревев, он бросился на Алексея, наткнулся на кулак, следом на другой. Зубное крошево захрустело на губах, драчуна вырвало, завершающий удар отправил его в нокаут.

Порадоваться не удалось, выжидающий момента главарь перепрыгнул через перевернутый стол, оттолкнул плечом майора и бросился к выходу. Но споткнулся о неровно прибитые половицы, повалился, ударился головой о косяк. Мурашки побежали – хотя хрустеть могло и дерево. Зорин бился с жилистым, явно уступал в силе – противник профессионально занимался боксом. У парня кровь стекала с губ, над глазом наливался кровью синяк. Алексей набросился на упыря сзади, схватил за шиворот, чтобы оттащить, тот ударил локтем в живот – и вышло крайне болезненно. Костров закашлялся. Преступник вырвался, пострелял глазами по сторонам, бросился к пистолету Кострова. А вот это было крайне нежелательно. Алексей метнулся, забыв про боль, ударил носком в подбородок, когда противник нагнулся. Клацнула челюсть… и пистолет остался лежать. Потерявший сознание преступник завалился набок. Алексей поднял оружие, сунул в кобуру под мышкой. Затряс головой Пашка Зорин, возвращаясь в чувство. С подобным отношением сталкивались редко. Никакого уважения к профессии! Про главаря в какой-то момент забыли! Он повредил голову, кровь сочилась с макушки, волосы намокли. Но сдаваться не собирался, скатился с крыльца и грузно побежал через двор, оставляя за собой кровавый след. Дворовые постройки прижимались к забору, между ними виднелся просвет. Туда и устремился преступник. Ну точно у семи нянек дитя без глазу! Ошарашенный, Алексей выскочил на крыльцо, рванул из кобуры пистолет, который, как назло, застрял. Выбежал Зорин – а толку? Его оружие валялось под диваном. Озираясь, преступник добежал до забора, подтолкнул к нему ногой какой-то ящик, прыгнул, вцепившись пальцами в гребень ограды, стал подтягиваться.

Грохнул выстрел. Главарь завизжал, сорвался вниз, стал кататься по земле. Меткий выстрел, и пуля прострелила мягкие ткани. Взоры переместились влево. Рогачева пробралась на участок, спряталась за постройками, планируя, видимо, заняться партизанской деятельностью. В какой-то мере ей это удалось. Татьяна потупилась под пристальными взглядами, спрятала за спину пистолет. Стонал и катался по земле преступник.

– У вас тут прямо «Место встречи изменить нельзя», – оценил увиденное Юрий Яковлевич, проходя через калитку. – Если враг не сдается, его уничтожают?

– Точно в яблочко, – восхищенно прокомментировал Зорин.

– Я бы сказал, в ягодку… – задумчиво поправил Алексей.

Смешинка в рот попала, но так же легко вылетела. Он заглянул на веранду. Там все было тихо, страдальцы еще не очнулись. Пространство веранды было залито национальным русским супом и частично кровью. Зорин нерешительно мялся на пороге. Рогачеву сразила столбовая болезнь.

– Что стоишь? – Алексей толкнул локтем Павла. – Отодвигай диван, доставай табельное оружие. И телефон ищи, скорую вызывай, подкрепление.

– Да где же я его найду? – Зорин растерянно озирался.

– А меня колышет? – рассердился Костров. – В деревню иди. Что тут у них – сельсовет, дачная управа? Только не зли меня, боец… – он побрел к извивающемуся телу. Ну, хоть так, с синяками и шишками, зато все живы…

– Докладываю, товарищ майор, – сообщил в конце рабочего дня Павел Зорин. – Допрос окончен, можно отправляться домой.

– Долго вы что-то возились, – проворчал Костров.

– Долго не значит плохо, – парировал подчиненный. – Мы с Юрием Яковлевичем очень ответственно подошли к мероприятию. Вы же отказались, для вас общаться с этой шпаной – ниже собственного достоинства… Может, и шпана, но опасная. Варгаш, Кнутов и Петренко. Однокашники, всем по тридцать восемь лет. Когда-то дружили, потом судьба разбросала, потом опять свела. У всех свои счеты с нашей властью. Петренко – тот, что самый упитанный, – в ВОХРе служил, попался на неблаговидных делишках. С работы уволили, завели уголовное дело, но в итоге сжалились, замяли. Пошел по миру с волчьим билетом, грузчиком работал, сторожем. Кнутов… тот, что меня приложил… – Павел осторожно потрогал припухшую челюсть. – Хотя и я ему пару раз врезал… В общем, занимался боксом в спорткомплексе «Эдельвейс», брал призы – по городу, по области. Парню прочили профессиональную карьеру. Подрался однажды в ресторане по пьяни, разукрасил сотрудников милиции, прибывших на вызов… Та же история. Но два года все-таки отсидел, набрался там ума за колючкой… Варгаш служил в армии на непыльной штабной должности, затем перевелся в военную прокуратуру, потому что образование имел соответствующее. Та же рядовая история – попался на взятке, пытался свалить вину на сослуживца, в результате образовался загадочный труп того самого сослуживца. История мутная, но самое смешное, что Варгаш остался на свободе. Из прокуратуры поперли, обратно в армию не взяли. Писал рапорт, чтобы отправили в Афганистан, устроил бузу в военкомате… В итоге состоялся еще один убежденный антисоветчик. Сейчас он, кстати, в госпитале, пулю вынули, палата охраняется. Ранение, конечно, не из тех, за которые уважают, – сотрудник ехидно усмехнулся. – Оружие Рогачева применила правомерно, существовала реальная угроза побега. Не убила же. Но какова точность, согласитесь, товарищ майор.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Костров. – Может, она в голову целилась.

– Может, и так, – сотрудник прыснул. – Тогда промазала. В общем, Варгаш недееспособен. Остальные, естественно, все валят на него – подговорил, купились на посулы, сами белые и пушистые. Но это понятно. Троицу нанял небезызвестный Филипп Аткинсон. Общался и инструктировал лично, мелькала какая-то баба – судя по описанию, Натали Мортон. Троица серьезная, малопьющая, парни с башкой, да и с нелюбовью к большевизму все в порядке… Как долго работают на американцев, будем выяснять дополнительно. Думаю, долго. Выполняемые задачи – не такие уж интеллектуальные, но для наших заокеанских коллег – важные. Варгаш в троице был за главного. За малым исключением, не подводили работодателей, за что имели щедрое вознаграждение. Домик в деревне – съемный, в некотором роде штаб-квартира. Сегодняшняя встреча посвящалась готовящейся провокации у здания Госплана. Планировали на завтра. Собираются десятка два мирных граждан – одни идейные, других банально купили – причем заплатили столько, что готовы сутки отсидеть в КПЗ и даже смириться с дальнейшими неприятностями. Госплан – это же в двух шагах от Красной площади, рядом гостиница «Москва», в которой проживают тысячи иностранцев. В задачу «боевой группы» Варгаша входило разозлить милицию, хорошенько избить парочку сотрудников и по-тихому смыться. Как это сделать, уже прикинули. Милиция, разумеется, начнет избивать мирных пикетчиков, забрасывать их в автобус, что иностранные журналисты и зафиксируют на фото- и кинокамеры. А как из отрывочных кадров сделать конфетку, они знают. Еще один удар по нашему престижу. Акция, может, и состоится, но уже без Варгаша и его друзей. Правоохранительные органы знают, как себя вести. Все сдуется, вот увидите. Аткинсон, конечно, расстроится, но как-нибудь переживет, будет по-прежнему разгуливать по Москве, гадить в меру возможностей. Что ему предъявишь? От всего отопрется, и западный мир дружно встанет на его защиту…

– И устранить меня в недалеком прошлом также задание Аткинсона?

– Ага, – кивнул Зорин. – Пытались откреститься, воняли, как раздавленные клопы, но были приперты к стенке, так сказать, неопровержимыми уликами. Получили координаты, где вы можете появиться, устроились в засаде. Хором твердят, что убивать не хотели, только припугнуть. И ведь обратного не докажешь, товарищ майор. Ну ничего, у них и других грехов – на высшую меру. Это мы еще их остальные достижения не рассматривали…

Алексей задумался. Ну хорошо, это был Аткинсон, но с какого бока здесь Вадим Шаламов? Тайна его пропажи до сих пор оставалась неразгаданной…

Глава одиннадцатая

Снова начинался нервный зуд. Разгадка была рядом, но как дотянуться? Подключались осведомители, внештатные сотрудники. По нескольким адресам он проехал лично, общался с колоритными персонажами, которых, ей-богу, лучше бы видел в тюрьме, чем на свободе! Посещение одного из подобных адресов даже позабавило. Валютная проститутка Мадлен (в миру Юлька Чеснокова) проживала в хорошем доме на улице 25 Октября. Чудеса случались (не без содействия, разумеется, органов). Хождение валюты запрещалось под страхом расстрела, но отдельные категории граждан на это смотрели с высокой колокольни. Путана проживала в двух шагах от Кремля – а не где-нибудь в Сибири на женской зоне. Когда-то улица называлась Никольской, а свое новое название получила в память о том, что именно с нее красногвардейцы в дни октябрьских боев наступали на Кремль. Вынесли снарядами Никольские ворота и ворвались в лоно окаянной контрреволюции.

На звонок за дверью образовалось шуршание, какое-то время его изучали в глазок, потом дверь распахнулась.

– Боже мой, радость-то какая в доме! – возвестила путана, и самое странное, что не лукавила. – Алексей Петрович, входите скорее, родненький вы мой, что стоите на пороге, как чужой? – женщина в халате, с мокрыми, приятно благоухающими волосами буквально втащила его в квартиру. – Обнимемся, Алексей Петрович?

– Эй, Мадлен, давай без этого, – рассердился Костров. – Что на тебя нашло?

– Но ведь и не чужие же люди, верно? – Мадлен сделала вид, что надулась, сунула мордочку за порог, убедилась, что больше никого, и захлопнула дверь. Отступила на всякий случай и стала разглядывать гостя.

А Костров разглядывал ее. Со смены, видать, вернулась, устала, всю ночь у станка, молотила как проклятая… Мадлен была эффектной дамой – может, не красавица, но чрезвычайно видная и сексапильная. А также умная и обаятельная – если это нужно для дела. Если же нет – включала дурочку и прекрасно себя чувствовала.

– Ладно, Юлия Владимировна, соглашусь, мы с тобой не чужие, – допустил Алексей. – Не возражаешь, что я тебя так называю? Я пройду, ничего? Ты же одна?

– Ой, да делай что хочешь, – Мадлен фамильярно перешла на «ты». – Можешь даже не разуваться.

Она была в своем репертуаре – чуть отогнула ворот халата, показала краешек тела – на всякий, так сказать, пожарный, вдруг у майора госбезопасности подходящее настроение? Алексей покосился на открывшиеся прелести. Ох уж эти доступные (хотя и не для всех) женщины… Он бродил по комнатам, праздно разглядывал обстановку. Жила Юлия Владимировна, мягко говоря, неплохо. Коврики, паркет, интересные дизайнерские решения, решительно чуждые большинству советских граждан. Имелась неплохая стереосистема, усилитель «Арктур» с функцией проигрывателя, телевизор «Грюндиг» и даже жутко дефицитный и непонятный советским людям видеомагнитофон. В спальне – большая кровать, куча всевозможных подушек, покрывал, модные глянцевые журналы на сон грядущий. Кухня также всем хороша, не кухня, а загляденье… Когда он это видел, просыпалась плохо контролируемая злость. Для чего, спрашивается, в семнадцатом году, да и после, загубив миллионы своих и чужих…

– Ну, не злись, Алексей Петрович, – тонко подметила его состояние Мадлен. – Ты же знаешь, что это все на свои, на потом и кровью заработанные. Согласись, что не украла.

– Да, Мадлен, ты первая в профессии, – признал Костров. – Прямо путана года, стахановка, передовик производства. У тебя проблемы или я разучился разбираться в людях?

– Проблемы, – согласилась «куртизанка». – Присядешь? Кофе?

– Сегодня бразильский?

– Сегодня, м-м… аргентинский.

– Ладно, Мадлен, забей, – Алексей поморщился. – Повествуй, что там у тебя накипело. Но учти, я не волшебник, а только учусь.

Путану как прорвало! Мадлен металась по квартире бешеной фурией и изливала все, что накопилось. К черту вашу Олимпиаду! Органы гребут всех подряд – и правых, и виноватых, – высылают за сто первый километр! Типа как неблагонадежных. А она не хочет за сто первый километр! У нее здесь дом, работа, приносящая честную трудовую копеечку. Вроде обещали, что не вышлют, если будет сотрудничать с органами, она и расслабилась. А тут такое!

– Скажи, Алексей Петрович, мало я на вас ишачу? – негодовала Мадлен и была в своем гневе просто мать Свобода, зовущая парижан на баррикады. Костров даже залюбовался. Ослабли тесемки халата, кусочек обнаженного тела угрожающе расширялся, грозя неминуемой катастрофой, но Мадлен этого даже не замечала. – Да я на вас уже несколько лет работаю как проклятая! И между прочим, жизнью рискую! Да я у вас почти в штате! Мне продовольственный паек полагается, больничный, пенсия по старости и пособие по уходу за ребенком!

– За каким ребенком, Мадлен? – вздохнул Костров.

– За моим, Алексей Петрович! Ты даже не курсе, что у меня в Тамбове больная мама и пятилетняя дочь! Муж, сволочь, капитан дальнего плавания, заслуженный вахтовик РСФСР, космонавт хренов, застрявший в астероидах по пути на Марс! Какие только глупости ей моя мама не рассказывает! Из-за этого чудовища у меня вся жизнь насмарку, а ведь могла работать в библиотеке! Ну да, временно не участвую в воспитании малыша, вынуждена зарабатывать… Угадай, на какие деньги они живут в замечательном городе Тамбове? В общем, на мази все было, и вдруг приходят, представляешь? Два дня на сборы, и чтобы духу твоего, Юлия Владимировна, в Москве до пятого августа не было! А если не подчинюсь, посадят в автобус и сами вывезут – в заброшенную деревню под Ярославль! И бесполезно им что-то доказывать! А то, что у меня планы, а то, что сами обещали и, как всегда, прокатили… Пойми, Алексей Петрович, нельзя мне в ссылку!

Мадлен начинала повторяться и даже заговариваться. Становилось скучно. Алексей стоял у серванта, задумчиво разглядывая его содержимое. Мадлен любила читать, но признаться в этом не могла в силу профессии, поэтому умные книжки прятала за статуэтки и прочую дребедень. Запрещенку не держала – уж кем-кем, а дурой Мадлен не была. Советская власть ее вполне устраивала – с незначительными оговорками. Алексей снял с полки изящную статуэтку – миниатюрная ракета устремлялась в космос. Повертел, провел пальцем по гладким обводам. Фигурка была недешевой, выточена из поделочного камня.

– У кого спионерила, Мадлен?

– Что? – путана замолчала, икнула, словно лошадь врезалась в барьер. Растерянно поморгала. – Да какая разница, Алексей Петрович? Ты меня вообще слышишь? Перед кем я распинаюсь?

Все-таки кое-что крамольное он нашел – поставил на место ракету и вытащил из стопки журналов издание с картинками, стал перелистывать. Волосы поднимались дыбом. Так вот она какая, знаменитая «Камасутра»…

– Что это, Мадлен? Тебе не стыдно?

– О господи… – путана картинно застонала. – Ты серьезно, товарищ майор? Обучающие материалы, неужели непонятно? Друзья подарили, я тут при чем? Ну арестуй меня за это – вот пацаны поржут в участке… Слушай, хочешь я тебе ее подарю? Бери, не жалко, поразишь свою женщину в самое сердце. Ты вообще понимаешь, что я пытаюсь до тебя донести?

– Отчетливо, Мадлен, – Алексей убрал «Камасутру» на место. – Хотя и не совсем. Что ты от меня-то хочешь?

– Сделай так, чтобы меня не высылали из Москвы. Я знаю, ты можешь.

– А волшебное слово?

– Пожалуйста, товарищ майор! – возникло ощущение, что Мадлен сейчас расплачется.

Понять ее можно было – такие деньжищи уводят из самого пищевода.

– Нет, Мадлен, здесь требуется другое волшебное слово, и даже не одно. Ты – мне, я – тебе, знаешь такой принцип? Но это не интим, я на работе. Так что догадайся с трех раз. И кто, кстати, этот злодей, что гонит тебя из столицы нашей Родины?

– Да этот, как его… – Мадлен задумалась. – Из ваших он, ты должен его знать… Цаплин, кажется, его фамилия. А с ним еще двое были…

– Серьезно? – удивился Алексей. – Ну что ж, Мадлен, сегодня твой день, дерзай. Но отработать придется – на всю катушку. Ты кочуешь по гостиницам и ресторанам, и не где-нибудь, а в центре Москвы, снимаешь иностранцев и, чего уж греха таить, советских чиновников и партийных деятелей. Ты успешна, Мадлен, и большинство людей, пользующихся твоими услугами, не подозревают, что ты стучишь в КГБ. У тебя репутация… гм. Так что давай, Мадлен, напряги головку – у тебя там много чего накопилось. И память у тебя отличная. Спешить нам некуда. Все, что может иметь интерес для меня лично, – и при этом то, о чем ты не делилась с сотрудниками нашей организации…

– Алексей Петрович, как можно! – вскричала путана. – Чтобы я, да не сообщила о чем-то важном!

– Перестань, – поморщился Алексей. – Об одном ты забыла, другое посчитала несущественным, третье держишь в заначке. Сегодня забудь про уголовный кодекс, я тебя не привлеку. Мое слово ты знаешь. Но будь честна и откровенна.

– Да что же я тебе расскажу? – упиралась путана. – Все, что знаю, – какие-то отрывки из обрывков…

– Плохо, Мадлен, очень плохо, – посетовал Костров. – Обрывки знаний хуже невежества. И все же напрягись, включи память. Ты же не хочешь грандиозный спортивный праздник провести где-нибудь на доильном участке в селе Гадюкине? Аргентинский кофе, говоришь? Устроит. И халатик запахни. У тебя все прелести наружу, а я на работе.

– Да ты уже говорил, – отмахнулась Мадлен и стала делать вид, будто завязывает халат.

Кофе она варила отменный. Поставила вазочку с печеньем в шоколадной глазури, бросила на стол пачку сигарет с изображением верблюда – мол, кури, не жалко.

– Даже не знаю, что тебе рассказать, Алексей Петрович… – Мадлен задумалась. – Иностранцы сейчас предпочитают гостиницу «Космос» рядом с ВДНХ – ее только построили, но уже заселяют. Там вообще все по высшему разряду, пока боюсь подступиться… Немцы предпочитают «Берлин» – ну, знаешь, это пятиэтажка в центре – модная такая, стильная, там мило…

– А в гостинице «Советской» поселился мирный грек, – перебил майор. – Думай, Мадлен, думай. Даю вводную – меня не интересуют текущие события. Месяц, два, три назад. Думай, Мадлен, вспоминай. Будем сидеть весь день. И не вздумай хамить, а то осерчаю – и точно поедешь по путевке обмена между городом и деревней…

– В «Праге» в июне мужика сняла, – вспомнила Мадлен. – Ну, в той, что на Арбате. В баре сидел, надирался в одиночку. По-нашему ни бум-бум, поэтому общались по-английски. Ну, ты же должен знать про мое темное прошлое, как меня турнули с третьего курса филологического… Нормальный мужик оказался, то ли испанец, то ли кубинец, правда в постели оказался с причудами… Но чего не бывает? Не помню, что он у нас забыл, но мужик оказался богатый. Когда уснул, я к нему в кошелек заглянула – там деньжищ… И все зеленые, зеленые… Прикинь, Алексей Петрович, ни копейки не взяла, я же не полная идиотка, верно? Мне в этом городе еще жить и работать, да и вообще я девушка честная… Мужик не жадный оказался, утром звал к себе на ПМЖ, но что-то не решилась. Вы же меня все равно не выпустите? А еще случай был – вот буквально недавно, пару недель назад. Но я тут точно не при делах. Две телки в «Арагви» сняли американца – веселого такого, щедрого, привезли к себе домой, опоили паленой водкой, так он там, бедный, чуть копыта не откинул. Обчистили, раздели, на улицу вынесли и бросили. Хорошо, люди добрые подобрали, скорую вызвали. С того света беднягу вытащили. А главное, ни хрена не помнит – ни номер дома, ни квартиры. Девок – и то смутно. Даже ваши приезжали – подозреваю, они пасли того американца, да только в этот день сплоховали. Я слышала, он потом домой в свою Америку улетел. Или нет, дело мутное. Девчонок не нашли, но я знаю, кто они такие. Могу рассказать, но чтобы про меня молчок – сам понимаешь… И не стукачества ради, Алексей Петрович, я бы этих баб своими руками задушила, позорят профессию… Ты записывай, записывай, всю правду скажу…

Путана заводилась, ее память набирала обороты. Далекий месяц май, как раз отметили День Победы. Ресторан «Арбат» на проспекте Калинина – в баре подсела к военнослужащему Советской армии. Как бы даже не генерал, только не в форме. Интеллигентный был, шутил, не кричал, изъяснялся куртуазно. Только беспокоило что-то человека – она умеет читать физиономии. Потом поехали в гостиницу «Украина» на Кутузовском проспекте, где у генерала имелись свои подвязки. Номер дали без вопросов, там и продолжили. Изысканные яства подавали прямо в номер, пили шампанское и водку. В постели генерал был просто богатырь. И денег в итоге не пожалел. Есть что вспомнить. Только ночью на цыпочках вышел в коридор, зашел в соседний номер. Полы там мягкие, ковры повсюду. Мадлен та еще разведчица, любопытно стало, вышла за ним. Ухо к двери приложила, слышала, как генерал с кем-то разговаривал. Собеседник был иностранцем, но русский понимал. Мадлен различала отдельные слова, смысл фраз не доходил. Общались долго, минут десять. Мадлен на цыпочках вернулась в номер, вскоре и генерал подтянулся. Утром смотрел на нее как-то странно. Видимо, не зря они оказались в этой гостинице. Не по себе стало, никому не говорила об этом случае. А сейчас говорит. И даже фамилию генерала, если что, знает – паспорт лежал в пиджаке, а пиджак висел на спинке стула… Все это было интересно, Алексей записывал. Проститутку несло. Ресторан при Центральном доме литераторов, познакомилась с модным писателем, которого за день до этого жена из дома выгнала. Какой махровый оказался антисоветчик! Слышала, как во время перекура он с товарищем разговаривал. Обливал грязью родную партию, социалистический строй, хвалебно отзывался о загнивающем западном мире…

– Не поверишь, Алексей Петрович, – щебетала Мадлен, – даже меня это возмутило. Какая двуличная скотина! Он везде издается – в «Юности», в «Новом мире», в «Роман-газете». Такой идейный, правильный, даешь коммунизм и все такое, а главное, пишет-то неплохо, владеет, тварь, литературным словом. Хочешь, фамилию назову?

Алесей попивал ароматный кофе, делал пометки, пока не представляя, где эти сведения можно использовать. Но Юлька – молодец, чего не сделаешь, чтобы остаться в Москве.

– А вот еще был случай, так и быть, расскажу, – решилась Мадлен. – Но очень надеюсь на твою порядочность, товарищ майор. В апреле это было. Представился британцем, как сейчас его помню, Деннис Портман, вот… Неприятный такой, вульгарный, высокомерный, тьфу, одним словом. Но у меня работа, сам понимаешь. Снимала бы только порядочных людей – ни хрена бы не заработала… Ты, кстати, знаешь мой подход к работе? Никогда не вешаюсь, пусть сами вешаются. А я уж решаю: да или нет. В общем, до последнего изображаю из себя недотрогу. Вся такая спортсменка, комсомолка… Дело было в кабаке «Седьмое небо» на улице Академика Королева. А проживал он в гостинице «Москва» на этой самой… не помню новое название площади…

– Площадь 50-летия Октября, – подсказал майор.

С названием действительно перемудрили, не приживалось оно в народе. Москвичи по старинке называли эту площадь Манежной.

– Ну да, наверное, – кивнула Мадлен. – В общем, развязный неприятный тип, не понравился он мне. Еще и жадный, снега зимой не выпросишь. Оговоренную сумму еле выскребла из него. А когда намылилась восвояси, он давай склонять меня к сотрудничеству с английской разведкой. Сразу изменился, добренький стал, вкрадчивый. Мол, Советский Союз все равно скоро развалится, а я могу подняться с колен, как он выразился, и зажить нормальной жизнью. Я ведь не только с иностранцами вожу знакомство, а еще с ответственными товарищами из партийных органов, из рабоче-крестьянской милиции и даже, страшно подумать, из самого…

– Замнем для ясности, – перебил Костров. – Ты у нас прямо Мата Хари, Мадлен. И что, много нашпионила?

– Алексей Петрович, как можно?! – вспыхнула проститутка. – Вы издеваетесь? Да я бы никогда! Честное комсомольское, зуб даю! К тому же сама вам об этом сказала!

– Да шучу я, – улыбнулся Костров. – А у тебя, гражданка Чеснокова, с юмором перебои. Понимаю, быстро простилась с британским резидентом, сбежала, а потом обходила его дальней дорогой. Совет на будущее, подруга: никогда не отказывайся от заманчивых предложений. Отзовись неопределенно: мол, надо подумать, а сама руки в ноги – и к нам. В смысле ко мне. Телефон, надеюсь, не забыла.

– Рада бы забыть, – вздохнула путана. – Только он, подлюка, никак не забывается…

Дальше он слушал вполуха, размышлял о своем. Мадлен щебетала в ухо:

– А вот еще был случай, кстати, тоже в апреле. Подловил меня этот ваш недоразвитый Цаплин, попросил охмурить одного американца, навести, так сказать, мост дружбы между океанами. Дал наводку: он часто посещает «Русский зал» в гостинице «Интурист» на улице Горького, а еще постоянно в этой гостинице бронирует себе номер на пятом этаже. Мол, дядечка – шпион, притворяется дипломатом… А мне какая разница, скажи? Мне же не детей с ним воспитывать? Я, конечно, патриотка своей страны, но не до такой же степени? Ну, проявился на второй день в ресторане, охмурила, как было сказано. Он как увидел меня, так сразу и подсел, представляешь? Дядечка как дядечка, – Мадлен равнодушно пожала плечами, – бывали и хуже клиенты. В номер свой пригласил. Я согласилась, объяснила гражданину политику фирмы – что можно, чего нельзя, если не хочет получить в рыло, а потом в КПЗ сутки провести…

– Лучше бы ты ему политику партии и правительства объяснила, – хмыкнул Алексей.

– Ага, смешно, – согласилась путана. – В целом ничего выдающегося. В номер к нему поднялись, я сразу в ванную, воду пустила. А слух-то у меня набитый, слышу, он с кем-то разговаривает. Ну, осторожненько, не выключая воду, высунулась. Он в прихожей через открытую дверь с кем-то общается – тихо так. Но я-то не глухая. В таком духе: «Разговаривать не могу, Сапфира вчера вывезли…» Говорили, кстати, по-английски. Да мне это надо вообще? Заперлась снова в ванной… ну а дальше ничего интересного, работа, рутина. Как кобель, он вполне в форме, а вот как собеседник и все такое… Да и хрен на него. А вот еще был случай забавный, – Мадлен заулыбалась. – Извини, если раню твои патриотические чувства, но это был второй секретарь Московского горкома – большой любитель делать нашему брату больно…

– Помолчи, пожалуйста, – попросил Костров.

Мадлен застыла с открытым ртом. Алексей медленно поставил чашку на стол. Вьюга замела в голове, открывались какие-то форточки. Мадлен была девушка понятливая, с вопросами не лезла. Но глаза сделала большие – как будто у него вот-вот должен был начаться приступ эпилепсии. Текли секунды, складывались в минуты.

– Повтори, пожалуйста, что ты сейчас сказала.

– Про второго секретаря Московского горкома? Ну, знаешь, если тебя это удивляет, то меня – нисколько…

– Нет, до этого. По просьбе товарища Цаплина ты охмурила шпиона в «Интуристе»… Вспомни дословно, что он говорил в дверях? Отбрось все постороннее, вспомни те мгновения.

Мадлен прилежно вспоминала. У девушки была замечательная память – могла забыть, что было пять минут назад, но могла в подробностях восстановить события многомесячной давности.

– Так я же сказала… – на Мадлен было приятно смотреть, такая одухотворенная. – Это были всего несколько слов: «Я не один, не могу сейчас говорить… Сапфира вчера вывезли, можете добавить это в отчет…» Это все, Алексей Петрович.

– Майору Цаплину об этом рассказала?

– Не-а, – Мадлен сглотнула. – Вроде нет, не придала значения… Они вести себя не умеют, хамы, грубияны – требовать могут, а взамен ничего. Не стала им ничего говорить, обиделась, просто сообщила, что переспала с клиентом, – и все, пусть лапу сосут. Нафиг мне эти заморочки? Ты бы видел, как они злились. И больше не просили работать с этим товарищем…

– Посмотри фотографию, – пальцы предательски дрожали, он извлек из нагрудного кармана стопку фотоснимков, отыскал нужный. Фотограф запечатлел Аткинсона, когда он садился в машину и решил осмотреться.

– О, приветик, – натянуто засмеялась путана. – Как живой. Фил его звать. Надо полагать, Филипп.

– Когда это было, Мадлен? Ну, ваши потрахушки в его номере…

– М-м… Воскресенье, тринадцатого апреля, – не колеблясь, заявила путана.

– Да иди ты… Как ты можешь быть уверена? Столько времени прошло.

– Послушай, товарищ майор, если я в чем-то уверена, значит, так и было. Статуэтка, которую, как ты выразился, я спионерила. Ну да, спионерила. Если хочешь, скоммуниздила. На память, в общем, взяла перед уходом – из номера того Фила. Понравилась ракетка. Пусть докажет, что это я забрала. Может, он почитатель советской космонавтики, я не знаю. Нет, ты не подумай, воровством не занимаюсь, но какое тут воровство? Он бы сам отдал, если бы я попросила. Еще подумала: как мило, вчера был День космонавтики, и я тоже в этом поучаствовала. Не сомневайся, Алексей Петрович, это воскресенье было, тринадцатое апреля.

Волосы на голове зашевелились. В субботу 12 апреля, в День космонавтики, предположительно пропал Вадим Шаламов с семьей. В последний раз его видели перед обедом. Холодные мурашки ползли по коже. Агента с псевдонимом Сапфир не могли ввезти «вчера» – то есть в субботу, поскольку «позавчера», то есть в пятницу, он умер от сердечного приступа на глазах у свидетелей. Считалось, что Сапфир – это Шпаковский Арсений Иннокентьевич. В этом не сомневался Вадим Шаламов, нашел доказательства и заразил своей уверенностью всех остальных…

– Эй, ты куда? – всполошилась Мадлен. – Даже кофе не допил. А как же мой вопрос?

Но он уже хлопнул дверью, помчался по лестнице…

Это было невероятно. Вадим Шаламов не мог предать – этот постулат просто застрял в голове. Мог допустить ошибку, мог пасть жертвой, но сознательно предать – нет. Оказывается, мог. И грош цена майору Кострову как знатоку человеческих душ! Его трясло, не мог успокоиться. Но наутро был свеж, собран и уравновешен. Продолжалась работа. Снова потянулись дни. Началась Олимпиада, гудели стадионы и прочие олимпийские объекты, но все это было далеко, для других. Группа Кострова занималась другими вещами. Генерал-майор Пряхин был в курсе, дело возобновилось.

Зорин и Рогачева прибыли из Лефортова какие-то торжественные, задумчивые. Сурина допрашивали больше двух часов, и, видимо, не безрезультатно.

– Спекся Николай Витальевич, – объявил Павел. – Был раздавлен тяжестью неопровержимых улик. Все было, мягко говоря, не так, как представлялось. Сурин держался обусловленной линии – не такой уж задохлик оказался в психологическом плане. Да еще инсульт в изоляторе, из которого его, слава богу, вытащили, но мы потеряли уйму времени и не могли его допросить. Вспомните, Алексей Петрович, ведь Шаламов раньше всех допрашивал Сурина. Когда вы к нему пришли, он уже пообщался с Вадимом. Шаламов отключил аппаратуру, допрашивал Сурина в одиночку. О чем шла речь, никто не знал. Шаламов импровизировал, рисковал – отчаянный оказался ваш… гм, знакомый. Шаламов проинструктировал Сурина: признайся, что ты являешься сообщником Шпаковского, про меня вообще ни звука, и я постараюсь, чтобы ты отделался минимальным сроком. Придумай, как сотрудничал со Шпаковским, ври, но правдоподобно. Шпаковский все равно мертв – не подтвердит, не опровергнет. Сурин согласился. Шаламов рисковал, но умеренно. Конечно, Сурин мог во всем признаться, но продержаться Вадиму нужно было только сутки – в субботу, как известно, он пропал. Сурин о его пропаже не знал, вел себя как было оговорено, считая, что таким образом сокращает себе срок. Потом эти проблемы со здоровьем так некстати… Что греха таить, Алексей Петрович, Сурина мы просто сбросили со счетов. Он тихо коротал свои дни в изоляторе, ждал суда, до которого было как до Китая. Продолжать с ним следственные действия считалось нецелесообразно – вроде все выяснили…

– То есть работали Шаламов и Сурин… – задумался Алексей. – А на Шпаковского просто перевели стрелки, подбросили улики, которые, кстати, на даче обнаружил сам Шаламов – знал, где искать… Сурин сам бы не справился. Он первый отдел, не специалист – имел допуск к материалам, но их такая гора… А Шаламов из другого ведомства, они могли поддерживать связь, но отделять нужное от ненужного у Шаламова просто не было физической возможности. Это интересный вопрос, товарищ майор. Возможно, на предприятии «Спецприбор» окопался еще кто-то…

– Придется возвращаться к этому вопросу, – вздохнул Костров. – Создается впечатление, что Сурин сказал не всю правду, а ту, что ему выгодна. Шпаковский точно не участвовал в шпионской деятельности?

– Шпаковскому однажды поступило предложение работать на иностранную разведку, – сказала Рогачева. – Подробности пока опустим. Если вкратце, Арсений Иннокентьевич отклонил предложение, но в органы обращаться не стал. Есть предположение, что ему отсоветовали это делать. Возможно, под угрозой смерти или имелись грешки, которые хотелось бы скрыть. Что произошло в пятницу одиннадцатого апреля? Нам просто подсовывали Шпаковского. Сурин втерся к нему в доверие, должен был под благовидным предлогом привести его в тот книжный. Хопсон уже ждал. Им просто жертвовали, и Хопсон об этом знал – он все равно планировал переводиться в Южную Америку. Знал, что депортируют, – и ЦРУ осознанно пошло на это. Сурину навесили лапшу на уши: мол, тебя не возьмут, приведи человека в магазин, а сам уходи. Вроде не дурак, а повелся. Нам так хочется быть обманутыми, верно, Алексей Петрович? Сурин действительно пешка. Оставив Шпаковского в отделе научной литературы, он вышел на улицу. А там Хопсон находился в телефонной будке. Сурин слышал обрывок фразы: «Будьте осторожны, здесь не только Сапфир, но и другие – это не наши люди…» Дополнительное подтверждение, товарищ майор. Шаламов принимал участие в задержании, и Хопсон его видел. Выходит, операцию контролировали не только наши люди, но и американцы. Вадим Шаламов участвовал в обеих…

– Шпаковский при задержании умер, – перехватил эстафетную палочку Зорин. – Для наших противников это стало приятным сюрпризом. Не думаю, что было воздействие – при такой-то куче свидетелей. Но Шпаковский был обречен в любом случае. Не умри он тогда в магазине, нашли бы повешенным в камере – уж Шаламов бы постарался. Шпаковский бы так усердно доказывал свою невиновность, что мы бы в итоге поверили. В планы наших оппонентов это не входило. Примерно такая история, Алексей Петрович. В ней еще много белых пятен, но начало положено. Мы же пройдем все это?

– Пройдем, – кивнул Костров. – Все четыре четверти пути.

Докладывал Юрий Яковлевич Кайгородов: Филипп Аткинсон занимается своей шпионской деятельностью – в целом безрезультатно (особенно после нейтрализации троицы в Гурьянове). Но не унывает. Видимо, тоже собирается в Южную Америку. Примерно раз в три дня посещает «Русский зал» в гостинице «Интурист», от души ест, выпивает, снимает местных проституток. Любит смотреть по телевизору спортивные состязания в записи. Болеет, за неимением американских команд, то за испанцев, то за итальянцев. Внешне абсолютно спокоен, доброжелателен с персоналом и жрицами любви. По-прежнему использует свой забронированный номер на пятом этаже.

План действий составили, руководство одобрило необычную операцию. Нашли специалистов, которые могли выехать в любой момент. Имелись нюансы, но тут могли вывезти либо удача, либо упорство и труд. Оставалось лишь ждать, когда Аткинсон соизволит пожаловать в ресторан.

– Алексей Петрович, родненький, радость-то какая, снова вы! – возвестила Мадлен, открыв дверь. Широко распахнулись красивые глаза. – Представляете, меня не трогают, спасибо вам огромное! Вы проходите, не стесняйтесь.

– Здравствуй, радость моя пучеглазая, – ухмыляясь, Алексей прошел в квартиру. – Но знаешь, дорогая, еще не вечер. Все может полететь в тартарары: тебя вытурят из Москвы и до конца тысячелетия не пустят обратно.

– Ну что еще? – расстроилась Мадлен. – Я так и знала, что все непросто, что мне готовится коварная ловушка! Выкладывай, гражданин майор, какого хрена от меня надо?

– Нужно поработать, солнце мое, – сменил тон Костров. – Разовая акция – и от тебя все дружно отстанут. Обретешь почет и уважение. А на пенсию пойдешь – так мы еще и приплачивать тебе будем. Работа недолгая, творческая, увлекательная. Пройдешь инструктаж – и вперед.

– Вашу мать, меня уже колотит, – призналась проститутка. – Ну, выкладывай, с чем пришел.

Выслушав, постучала пальцем по голове.

– Ты того, товарищ майор? УО – умственно отсталый?

– А будешь грубить, Юлия Владимировна, превращусь в гражданина майора. Понимаешь намек? Да ты не переживай, все под контролем, мы будем рядом. Но подойти к делу следует с душой. Ты же отличная актриса больших и малых театров. Не появится объект сегодня – появится завтра. Или послезавтра. Ты только жди, но глаза там особенно не мозоль. Надеюсь, Фил Аткинсон вспомнит тебя – и былое вожделение вспыхнет с новой силой. Но клювом не щелкай, чтобы другая не увела, быстро хватай быка за рога и садись на него верхом.

– Боже, на что я подписываюсь… – схватилась за голову Мадлен. – Ну подожди, Алексей Петрович, отольются кошке мышкины слезки…

В этот вечер господин Аткинсон не соизволил появиться. Но появился на следующий вечер – вошел в ресторан, весь такой элегантный, спортивный, невзирая на солидный возраст. Как утверждали источники, ему недавно исполнилось сорок девять. Отдыхающих в ресторане было прилично. Люди веселились, настроение у публики было приподнятое. Аткинсон отправился к барной стойке. Шла трансляция футбольного матча в записи. Сборная СССР выиграла у Замбии – 3:1. Но пока показывали второй тайм, Аткинсон демонстрировал полное безразличие к матчу. Насторожилась проститутка в «модном» кокошнике, стала приподниматься. Подошел бесцветный товарищ, что-то бросил ей на ухо. Путана вздохнула, села на место. Аткинсон заказал выпить, медленно тянул виски из бокала. Удивился – рядом сидела женщина «очумительной» внешности и не обращала на него внимания. Американец окликнул ее. Дама вышла из задумчивости, повернула голову. Заулыбалась – вспомнила клиента. Аткинсон был польщен, пересел ближе. Пара любезно общалась, выпивала, потом пересела за столик, американец сделал заказ. Официанты принесли украинский борщ, курицу гриль, которую здесь готовили в специально закупленных автоматах. Американец дико извинялся: простите, мэм, страшно проголодался за день. Дама снисходительно улыбалась, тянула мелкими глоточками шампанское. Мадлен была сегодня просто неотразимой. Переливались блестки на безупречном платье. Примерно через час пара покинула ресторан, поднялась на пятый этаж. В уютном номере продолжилось празднование: вино, фрукты. Оба приняли душ. Пока «дипломат» смывал с себя грязь, дама что-то подсыпала ему в бокал. Смесь оказалась убойной…

Утро было не самым безмятежным в жизни агента ЦРУ. Он разлепил глаза только в одиннадцать утра. Дико трещала голова, тошнило, картинка в глазах рябила и двоилась. Память отказывалась что-то вспоминать. Он просто ничего не помнил. Последнее – как с обнаженной женщиной упали в кровать… Пошарил рукой, не оборачиваясь. Обнаженная женщина была на месте. Но на руке осталось что-то липкое, это не понравилось. Мужчина повернулся, сначала ничего не понял, прищурился. И вдруг подлетел, в ужасе уставился на лежащее рядом тело, растерянно завертел головой. Все вокруг было забрызгано кровью. Кровь была на полу, на мебели, на шторах, даже на люстре. Под ногами валялся окровавленный кухонный нож. В номере имелась небольшая кухонная зона – видимо, нож оттуда. Аткинсон шарахнулся от ножа. Окровавленное тело приковывало взор. Раздетая догола Мадлен лежала на животе, вывернув конечности. Растрепанные волосы закрывали лицо. Ее кромсали ножом, нанесли не меньше двадцати ударов, били в полном исступлении. Кровь застыла, зияли раны, свисали лепешки оторванной кожи. Картина была ужасной, хотя и имелась в ней какая-то извращенная садистская эстетика. Любителем подобных зрелищ Аткинсон не был. Его вырвало, схватился за горло, отдышался. Потянулся, взяв женщину за плечо, перевернул. Безвольно раскинулись руки. Грудь и живот были вспороты в нескольких местах, волосы слиплись от крови, приклеились к лицу, оскалился рот. Американец в ужасе отшатнулся. Прошедшей ночью здесь работала целая команда – в основном гримеры. Лошадиная доза препарата на основе клофелина подействовала безотказно – Аткинсон просто отключился и работать не мешал. Давясь от смеха, специалисты разбрызгивали «кровь», придавали Мадлен нужный облик. Работа доставляла удовольствие – Мадлен все время была раздетой. Но чего не сделаешь ради родного государства? Потом спецы на цыпочках удалились, нагая Мадлен осталась одна. Остаток ночи и все утро она просидела в одиночестве, таращась на спящего цэрэушника, а когда он начал подавать признаки жизни, пристроилась рядом, приняв нужную позу…

Аткинсон вылетел из номера, как из чумного барака. Одевался на ходу, был бледен как смерть. На него оборачивались горничные и постояльцы «Интуриста». В лифте отдышался, завязал шнурки. Что произошло в номере? Почему он ни черта не помнил? Что ему устроили эти проклятые русские?! Будут доказывать, что это он убил ту проститутку? А если действительно… он? Обычно хладнокровный, здраво мыслящий, сегодня он сам не узнавал себя. Трясло, тошнило. Еще и опоили непонятно чем. Добраться бы до посольства, а уж оттуда его никто не вытащит…

Повезло, что в лифте не было посторонних. А вот в холле людей хватало. Сновали какие-то делегации, бегали люди с бирками на лацканах. Он устремился к выходу, стараясь не смотреть по сторонам, то и дело натыкался на кого-то, машинально бормотал: «Сорри, сорри». На него посматривали с удивлением. На выходе произошла заминка, пришлось ждать, пока войдет крупная организованная группа. Она тянулась невыносимо медленно! Фил подпрыгивал от нетерпения. Целую минуту потерял! Наконец выбежал наружу. Опомнился, заставил себя идти пешком, но страх подгонял в спину. Он невольно убыстрял движение.

– Вот он, остановите его! Это он убил женщину! – истошно закричали за спиной. Аткинсон втянул голову в плечи, обернулся. Из гостиницы выбежала взволнованная горничная, которая тыкала в него пальцем. Оборачивались люди. Фил ускорил шаг, побежал. Спектакль играли экспромтом, но старались сохранять максимальную достоверность. Из ближайшего переулка вывернул милицейский «уазик». Крики за спиной усилились. Машина затормозила рядом, вышли двое в форме, повертели головами, удостоверяясь, что именно в этого человека тычут пальцами.

– Гражданин, можно вас на минутку?

Аткинсон не останавливался. Нашли гражданина! Сержант для порядка еще раз его окликнул. Потом с товарищем устремились вдогонку.

– Гражданин, остановитесь! – американца схватили за плечо, он резко развернулся, ударил милиционера в лицо!

Это было совсем не нужно, но он уже так плохо соображал! Брызнула кровь, на этот раз самая настоящая. Страж порядка отшатнулся. Второй перехватил руку Аткинсона, вывернул. Велик был соблазн превратить его морду в отбивную, но он не мог себе такого позволить – целая улица свидетелей. А советский милиционер – проводник законности и правопорядка. Побитый товарищ пришел на помощь, вывернули вторую руку, защелкнулись наручники. Аткинсон опомнился, прекратил сопротивление. Его загрузили в «уазик», захлопнулась зарешеченная дверь…

И дальше все было по закону. Его доставили в отделение, обыскали, изъяли личные вещи, документы, поместили в обезьянник, где уже сидели два подозрительных товарища. «Сообщите в американское посольство, я гражданин Соединенных Штатов! Я требую прекратить этот произвол!»

– Что, Мишаня, и впрямь американец? – засомневался сотрудник изолятора. – Вроде ксивы у него того, настоящие… Может, зря мы его в кутузку?

– Да, да, я американец, выпустите меня! – воспрянул духом Аткинсон. – Вам нужен крупный международный скандал?

– Убивец он, – процедил коллега первого, – девчонку нашу насмерть ножом изрезал, на ней места живого не осталось… Не отпускают после такого, и никакой посол не поможет. Ну все, мистер, держись, быть тебе на нашей зоне предводителем курятника…

Шутка удалась, милиционеры засмеялись. Позднее американца вывели из обезьянника, откатали пальчики, допросили в оперативном отделе. «Не бойтесь, сэр, у нас тут все прилично, – скалился старший оперуполномоченный. – И кроме мордобития – никаких чудес».

Проинструктированные сотрудники злобно ухмылялись. Но бить не стали, переписали данные, проигнорировали угрозы и призывы позвонить в посольство. Вернули за решетку, на этот раз в одиночную камеру. Он пытался уснуть на жестких нарах, но даже нескольких минут не мог на них полежать – вскакивал, метался по узкой клетушке. Неизвестность убивала. Только к вечеру его вывели наружу, провели по коридору и поместили в серую комнату, где из мебели были только стол, стулья и шкаф-пенал в углу. И здесь невыносимо медленно текли минуты ожидания. Вошел Костров, сел напротив, с любопытством воззрился на задержанного. Лицо американца пряталось в полумраке, Алексей повернул абажур настольной лампы.

– Добрый вечер, Фил, – он был спокоен и вежлив. – Майор госбезопасности Костров. Но вы и так знаете.

– Вы? – Аткинсон позеленел. – Черт возьми, как же я сразу не догадался… Так это ваших рук дело? Это вы затеяли представление? И мертвую женщину подсунули? Или… – мозги у задержанного заработали в верном направлении. – Она никакая не мертвая?

– Ну что вы, мистер Аткинсон, не можете отличить мертвого человека от живого? Увы, как бы нам всем того ни хотелось, эта женщина мертва. Случай прискорбный и никак не запланированный. Да, возможно, она работала на нас. Да, вероятно, она вам что-то подсыпала в алкоголь. Вполне допускаю, что переборщила с дозой. Даже наверняка переборщила, судя по тому, что случилось дальше. Мы не можем точно утверждать, что случилось, но, похоже, вы впали в исступление, вызванное химической реакцией, – принятое вещество взаимодействовало с алкоголем; взбесились – очевидно, оттого, что женщина вам что-то не так сказала, не исполнила ваше желание. Вы впали в бешенство, побежали за ножом, стали наносить жертве беспорядочные удары. Вы этого даже не помните, верно? Потом уснули. Соседи за стенкой слышали, как вы кричали и ругались, как женщина пыталась что-то сказать в свое оправдание. Они хотели вызвать милицию, но звуки прекратились – и решили этого не делать, не портить себе ночь. На ноже отпечатки ваших пальцев, Фил. Как, по-вашему, они там появились? Вы даже не потрудились спрятать орудие преступления. Если хотите, можем отвезти вас в морг, полюбуетесь на мертвое тело. Слышали русскую пословицу: «Не было бы счастья, да несчастье помогло»? Человек мертв, и это сделали вы. Пусть проститутка, но гражданка Советского Союза. В данном случае дипломатический иммунитет не работает. И вряд ли суд найдет смягчающие вашу вину обстоятельства. Следы препарата улетучиваются, вскрытие ничего не выявило. Можете считать работу медиков предвзятой, мне все равно. Вы убили человека и за это ответите. Убийство с особой жестокостью – тянет на высшую меру. Но вы, как гражданин иностранного государства, получите меньше. Лет пятнадцать-двадцать. И я это всячески приветствую, мистер Аткинсон, – Алексей изобразил иезуитскую улыбку. – Плюс избиение сотрудника при исполнении – еще года три. К сожалению, в отличие от вашего законодательства, меньшие срока и у нас поглощаются большими. Но ничего страшного, переживем. Больше вы мне неинтересны. Вашим делом будет заниматься милиция и следственные органы. Надеюсь, получите по заслугам. Всего доброго, Фил.

Он на самом деле поднялся и направился к выходу. Американец кусал губы.

– Подождите…

– Ну что? – Алексей раздраженно поморщился. Он уже взялся за дверную ручку.

– Ну хорошо, допустим, я убил эту шлюху… – голос арестанта охрип, он не говорил, а скрипел. – Но вы же прекрасно понимаете, что я этого не хотел…

– Да, я понимаю, Фил. Вы шпион, а не убийца. Что ничем не лучше. Не важно, за что вас посадят, главное, что остаток жизни вы проведете в тюрьме. Еще что-то?

– Неужели ничего нельзя сделать?

Как долго майор ждал этих слов. Помедлил, неохотно вернулся к столу.

– Даже не знаю, Фил, что сказать… Ладно, есть один вариант. Вы открываете нам пару секретов, а мы посмотрим, что сможем для вас сделать. Сомневаюсь, но, возможно, мне удастся уговорить коллег не открывать против вас уголовное дело. Это незаконно, но… думаю, сможем с этим смириться, если придем к соглашению.

– О чем я должен рассказать?

– Да перестаньте, Фил, вы все прекрасно понимаете…

– Разрешите, товарищ генерал-майор?

– Проходи, герой, присаживайся, – хозяин кабинета оторвался от подоконника, смерил взглядом подчиненного. – Чаю хочешь?

– Не откажусь, Геннадий Андреевич.

– Ладно, садись, обслужу твое высочество… Может, коньячка?

– С превеликим удовольствием, Геннадий Андреевич, но пока на работе.

– Ишь ты, правильно отвечаешь, хрен тебя подловишь… – генерал снял трубку с телефонного аппарата. – Наденька, принеси чаю нашему гостю. Ну и мне, если можно… Повествуй, Костров. Что с нашим американским другом?

– Выпустили, Геннадий Андреевич. За что его держать? Он никого не убивал. Подправил физиономию сотруднику милиции, но тот не в обиде. Вывели на улицу и отправили на все четыре стороны. Он, извиняюсь за выражение, просто охренел. И кажется, начал что-то соображать. Думаю, теперь он в наших краях не задержится. Неудачников везде не любят.

– Да и шут с ним, – отмахнулся Пряхин. – Ты, главное, нашу героиню держи от него подальше, а то натравит на нее каких-нибудь очередных выродков.

Возникла молчаливая секретарь с подносом, расставила чашки, вазочки с конфетами и печеньем, так же тихо исчезла.

– Излагай, майор. Вижу, нет у тебя настроения. Надеюсь, не все идеалы растерял?

– Идеалы на месте, Геннадий Андреевич. Но на душе паршиво, вы правы. До последнего не верил, что Шаламов может предать. Но чужая душа – потемки. До чего же грамотно все скрывали! От коллег, от родных. От Алены вообще такого не ожидал. Ни оговорки, ни странного взгляда. Мать родная была не в курсе! Пару лет назад все случилось. Шаламов сам связался с иностранцами, никто на аркане не тянул. Регулярно передавал информацию о своей работе, о новых разработках «Спецприбора». Мутные дела с этим предприятием, был там еще кто-то, кроме Сурина, но с этой фигурой пока не ясно. Сурин божится, что никого не знает. Шпаковского же банально подставили. Идея, что Шаламова нужно выводить из игры, возникла в январе. Мы могли на него выйти – не в Москве, а через источник в Лэнгли, этот парень начал близко подбираться. Шаламов полезен и на Западе. У него не голова, а энциклопедия по кодам и шифрам. К тому же прекрасно знает, как у нас все устроено. К делу подходили дотошно, не упускали любую мелочь. Требовалась масса усилий. Как ничем не выдать, что собираешься изменить свою жизнь? Это практически невозможно, но Шаламовы справились. Им помогали, цэрэушники отслеживали ситуацию. Обычный день, семья собирается на дачу. Выгул ребенка, булочная, машину пригнал из гаража. Обстановка в доме – словно никто никуда не уходил. Все элементарно просто. Только одежда специально приобретенная. Лестница на чердак, Вадим стамеской выламывает замок. Поднимает Леночку – девочке внушили, что это игра и надо молчать. Алена в это время прислушивается к тому, что происходит в квартирах. Там все тихо. Потом она сама поднимается, закрывают люк. Спускаются через первый подъезд. На улицу выходить не надо, там любопытные старушки. Вход в подвал перед тамбуром, замок уже снят. Вниз по лестнице, в подвале – оконце под самым потолком. Все рассчитано и открыто. Снаружи дежурит человек, помогает им выбраться. Эта часть дома со стороны не видна – подстанция закрывает. Кусты, ограда больницы, мимо детского садика… Вадим изменил свою внешность до неузнаваемости. На Алене парик и очки, полностью меняющие ее лицо. Удача на их стороне – проскочили, далее их подбирает микроавтобус с сообщниками… Предусмотрели буквально все. Загримированный Шаламов со всеми документами и прекрасным знанием языка поднимается на борт американского самолета под видом члена экипажа. Туда же чуть позднее доставляют контейнер, где по документам – отработавшая свой срок аппаратура. На деле же – Алена и накачанная снотворным Леночка… Сейчас семья в Америке, хорошо устроена, Шаламов активно сотрудничает с ЦРУ. Благодаря его предательству американцы расшифровывают переписку наших спецслужб с зарубежными резидентами. Провалено несколько разведчиков – и теперь мы знаем, откуда растут ноги. И это еще не все проблемы, которые создал нам Шаламов своим предательством. Ущерб колоссальный, Геннадий Андреевич.

– Да уж догадываюсь, – закряхтел генерал. – Самолично перестрелял бы всех этих ренегатов… Где держат Шаламова?

– Об этом знают немногие, товарищ генерал. Аткинсон точно не знает – с чего бы? Шаламова глубоко запрятали и засекретили. Общаются с ним лишь проверенные лица. Будем искать, обязательно найдем, но потребуются месяцы. Попутно будем наблюдать за «Спецприбором». Пока это все, товарищ генерал.

– Эх, американцы, американцы… – покачал головой Пряхин. – Любят же гадить по всему миру… Слышал крылатое выражение? «Замечательно, что Колумб открыл Америку. Но было бы еще замечательнее, если бы он проплыл мимо». Марк Твен, между прочим, сказал. Сам оттуда, а ведь все понимал, чувствовал…

Костров из вежливости улыбнулся. Мысль известная и популярная. Одно непонятно: как можно проплыть мимо Америки? Как ни плыви, а в нее упрешься. Это зло так же неизбежно, как и его неминуемый крах в недалеком будущем.

– Я пойду? – спросил Костров.

– Пойди, – разрешил генерал. – Завтра переключаешься на серьезную работу. Позволь уж Шаламова разрабатывать другим.

Он уже хотел выйти, когда генерал глухо произнес в спину:

– Высоцкий умер.

Алексей остановился, сглотнул. В ушах как-то неприятно зазвенело.

– Почему?

– Судьба такая, – вздохнул Пряхин. – Пил много, от наркотиков лечился. В Сибирь собирался поехать, чтобы шаманы вылечили, да вот не успел – сердце остановилось. Врачи говорят, что острая сердечная недостаточность. У Театра на Таганке люди стоят, на Малой Грузинской – он там жил – тоже стоят. Несут цветы, зажигают свечи, наши их сегодня не трогают… Кобзон договорился в Моссовете, что на Ваганьковском похоронят…

– Ясно, товарищ генерал…

Майор вышел из начальственного кабинета. Паршиво было на душе…

Эпилог

Канун Рождества в штате Миннесота выдался ветреным, студеным. Температура резко упала, мела поземка. Маленький городок на севере штата накрыло ненастье. Росли сугробы. Но люди веселились, зажигали гирлянды, ходили по гостям. Работала рождественская ярмарка. Но к одиннадцати вечера все затихло, местные жители сидели по домам. В окнах переливались разноцветные огоньки. Лишь иногда по заснеженной дороге проносились машины с горящими фарами. В приземистом строении за задернутыми шторами приглушенно играла музыка – что-то нейтральное, инструментальное, с намеком на «Джингл беллз». Горел рассеянный свет, озарял накрытый стол, рождественскую елку, маленькую девочку на полу, перебирающую цветные коробки с подарками. Иногда она восхищенно восклицала, заливалась смехом, похожим на звон колокольчика.

– Посмотри, наш ребенок такой занятой, ему совершенно не до нас, – негромко проговорила женщина в нарядном домашнем платье и с распущенными волосами. – Такое очень редко случается, надо пользоваться, милый…

Мужчина улыбнулся, поднял бокал, встретился глазами с женой. Ему казалось, что в ее глазах поселилась грусть. Супруга была сегодня необычайно хороша, не хотелось отрывать от нее взгляда. Белокурые локоны обрамляли лицо, подчеркивали миловидные черты. Он тоже выглядел неплохо – этакий подтянутый американский красавчик, по иронии судьбы говорящий по-русски. Бокалы встретились, мелодично зазвенели. Пили не спеша, получая удовольствие. Мужчина потянулся, поцеловал жену. Та ответила на поцелуй, кокетливо засмеялась.

– Мама, смотри, какую куклу мне Дед Мороз принес! – восторженно воскликнула девочка.

– Или Санта-Клаус? – задумался мужчина. – В принципе, наш дедушка солиднее, чем это худосочное недоразумение. Сразу видно: обстоятельный мужик, твердо стоит на земле. Да и внучка у него ничего такая…

– Не понимаю, что за праздник такой – Рождество, – пожала плечами красотка. – Я в этой религии вообще не Копенгаген. То ли дело у нас – Новый год, все понятно, со всенародным размахом, с самыми лучшими пожеланиями…

– Нужно привыкать, Алена. Теперь это наш дом, и порядки с обычаями – наши. А Новый год… он будет. Через несколько дней. Увы, не смогу провести его дома, послезавтра за мной заедут, повезут в Миннеаполис. Там назревает… один интересный проект, а также неплохой гонорар. Вам придется неделю провести без меня.

– Да, я знаю, ты уже говорил, работа есть работа… – что-то смутило Алену в этих словах, наступило неловкое молчание.

Мужчина подцепил вилкой запеченного в духовке осьминога, поспешил разрядить атмосферу:

– Все хорошо, милая, мы справимся с этими трудностями. Возможно, через полгода переберемся на юг – во Флориду или Луизиану. Признайся, тебе же нравится здесь?

– Иногда бывает грустно, Вадим… Иногда – почти нормально. Стараюсь не думать о прошлом, не вспоминать… Ты же понимаешь, что мы совершили ужасную вещь…

– Это не так, родная, – Вадим натянуто улыбнулся. – Часто многие вещи не те, чем кажутся. Так было правильно – для нас, для будущего нашей дочери, я в этом твердо убежден. Когда-нибудь ты это поймешь, и когда-нибудь мы снова увидим тех, с кем пришлось расстаться… Вот именно за это, моя хорошая, и предлагаю выпить.

Мужчина потянулся к бутылке, но в бокал пролились лишь последние капли.

– Вот так всегда, – засмеялся он. – Все пропало, шеф, ситуация безвыходная. Как же нам выйти из этого трудного положения? Потерпи пару минут, я сбегаю за вином в кладовку.

Он выбрался из-за стола, заспешил в прихожую.

– Может, не надо, милый? – встрепенулась Алена. – На улице так холодно, обойдемся без бутылки. А в следующий раз не забывай пополнять холодильник.

– Ничего, милая, не околею, без бутылки нам с тобой просто невозможно. А все ошибки мы с тобой когда-нибудь обязательно исправим…

Он сунул ноги в ботинки, натянул вязаную шапку, накинул куртку. Кто, действительно, придумал эти кладовки черт знает где? Не американцы, а турки какие-то… Он выскочил в темень, спустился с крыльца и припустил через двор к приземистой деревянной постройке. Выла пурга, в свете далекого фонаря метались хлопья снега. Он отбросил скобу – на замок эта штука не запиралась, пора забыть эти старорежимные советские порядки! Вошел внутрь, заскрипели половицы, вспыхнул свет в хранилище интересных вещей. Секунд через двадцать он вышел с бутылкой, держал ее крепко, за горлышко – вино коллекционное, сырье с калифорнийских виноградников. Коллеги по работе подарили, а он, невежда, даже не знал, что в Калифорнии занимаются виноделием. С натягом закрыл дверь, накинул скобу.

Мутный силуэт выступил из-за угла подсобки. Что-то пронеслось по воздуху! Не напрасным оказалось ожидание. Вадим почувствовал, но не успел оглянуться. В спину вонзили нож – и он захлебнулся от вспарывающей боли. Лезвие провернули, порвалось легкое. Убийца не вынимал его из тела, кромсал ткани и органы. Работал специалист. Именно так – никаких сегодня глушителей, ядов, снайперских пуль – все должно быть «естественно». Преступность в Миннесоте еще не победили, наркоманы без дозы способны на все. Выпала из руки дорогая бутылка, разбилась о каменную приступку. Вадим хрипел, кровь пошла горлом, глаза стали закатываться. И вдруг дернулся, да так резко, что убийца отпрянул, разжал руку. Нож остался в теле, всаженный по рукоятку. Вадим развернулся, побежал к дому – к жене и ребенку! Это напоминало бег петуха с отрубленной головой. Ноги стали путаться, движения делались неуверенными. Он замедлил бег, потом сделал несколько нетвердых шагов – и рухнул лицом вниз в нескольких шагах от крыльца. Дернулся, затих. Выла поземка, завихрения снега огибали неподвижное тело.

Незнакомец отступил за угол, затаился. Ожидание не затянулось. Отсутствие мужа обеспокоило Алену. Она высунула нос из дома, крикнула:

– Вадим, ты где? Долго еще? – Последовала пауза, она увидела тело у крыльца. – Вадим, т-ты что? – вдруг стала заикаться, выскочила из дома в чем была – в платье, в домашних туфельках, – скатилась со ступеней и бросилась к телу. Взвизгнула, обнаружив торчащий из спины нож. Повалилась на колени, не чувствуя холода, что-то забормотала, стала переворачивать тело. Заблестели мертвые глаза в свете далекого фонаря. Она лихорадочно ощупывала мужа, не могла поверить, ее умоляющий голос срывался. Тоскливо завыла, уронив голову на грудь мертвеца.

Человек за углом колебался, выступил вперед на полкорпуса. На крыльцо выбежала маленькая девочка – она услышала крики матери. Ничего не поняла, заплакала. Алена вскинула голову.

– Милая, иди в дом, замерзнешь… – голос женщины звучал еле слышно. Поднялась, заковыляла к крыльцу, втащила ребенка в дом. Затем вернулась, ноги подкашивались, упала рядом с трупом, завыла, как волк на луну. Убийца передумал выходить – это было не обязательно. Развернулся, перелез через ограду и растворился в темноте…

До Нового года оставалось четыре часа. Сорок минут назад он приволок домой елку – замерзшую, в ледышках, следом ворвалась Людмила с какими-то салатами, кинулась ее устанавливать и наряжать.

«Что за привычка у советского человека – все делать в последний момент?» – рассуждал Костров, пытаясь дотянуться шпилем до макушки. Попытка не засчиталась, и чуть не завалилась елка, пришлось тащиться на кухню за стулом. Людмила помалкивала, только загадочно усмехалась. Она одновременно расставляла салаты на столе, таскала посуду и вешала елочные игрушки. Лесная красавица с мороза издавала пронзительный аромат.

– Ты даже не критикуешь меня, – заметил Алексей. – Бывшая давно бы прошлась по мне катком за тотальное неумение сделать хоть что-то.

– А что, уже можно? – насторожилась Людмила. – А я все жду, не делаю этого, чтобы тебя не отпугнуть. Кстати, на твоем месте я бы не поминала черта – он непременно придет. А мы не в фильме «Ирония судьбы», знаешь ли…

Алексей усмехался, украдкой поглядывал на Людмилу. До описываемых событий она успела сделать прическу и надеть жутко эротичное облегающее платье. Вспоминалось нетленное правило: одежда на женщине должна сидеть так, чтобы возникало острое желание ее снять. Бубнил телевизор. Происходило что-то странное: в «Мелодиях и ритмах зарубежной эстрады», помимо надоевших Карела Готта и «Червонных гитар», вдруг показали «Бони-М» и «АББА». Раньше до такого чиновники от культуры не опускались. Вся страна крутила магнитофонные записи этих исполнителей, но официально их как бы не существовало. И вдруг стали существовать. В стране что-то менялось – робко, мелкими шажками. Хорошо это или плохо – кто сейчас скажет?

Он как-то ненароком оказался рядом с Людмилой, подобрался сзади, поцеловал в шею. Кожа мгновенно превратилась в гусиную. Людмила поежилась, засмеялась. Зазвонил телефон в прихожей – она сокрушенно вздохнула.

– С наступающим, товарищ майор, – строгим голосом сказала Рогачева.

– И вас, товарищ капитан, – отозвался Костров. – Пусть сбываются мечты, работает карьерная лестница и все наши враги злобно сосут лапу.

– Кстати, насчет врагов, сосущих лапу, – вспомнила Рогачева. – Проведен огромный объем работы, в котором участвовало также Седьмое правление, и есть результат. Вражеский агент – это сотрудница предприятия «Спецприбор» с говорящей фамилией Кротова, заведует опытной лабораторией, ранее работала в одной группе со Шпаковским. Есть свидетельства, что она контактирует с иностранцами. Думаю, надо надавить на Сурина.

– Подожди, – насторожился Алексей. – Ты сейчас что, на работе?

– Да, засиделась…

– А ну марш домой, капитан! Праздник близится, потом весь год жалеть будешь! Дома посиди, пообщайся с людьми, кто там у тебя – муж, сват, брат…

– Ну ты же знаешь, с мужем у меня все нормально, – вздохнула Рогачева. – Мужа нет. Тех, что хотят меня, – я не хочу, а тех, что я хочу… блин, запуталась. Ладно, не обращай внимания. Так и быть, пойду домой. Третьего числа на работу, помни, товарищ майор.

– Это была женщина, – прокомментировала Людмила, когда он вернулся в гостиную.

Елка начинала принимать нормальные новогодние очертания. И на столе из ниоткуда возникли хрустальные стопки, а также бутылка крепленого крымского вина. «Так и до подарков дело дойдет», – подумал Костров.

– Женщина, – согласился Алексей. – Ну, в некотором роде. Это на что-то влияет?

– Да проснись, вообще ни на что, – Людмила фыркнула и стала разматывать гирлянду.

Забился трелью дверной звонок, и в квартиру, решительно отстранив Кострова, вошла бывшая супруга Надежда. Она тоже неплохо смотрелась – расстегнутый полушубок, модная шапка. За бортом сегодня была натуральная зима – минус двадцать.

– Ну вот, я же говорила, – расстроилась Людмила. – А меня, как всегда, никто не слушает.

– О чем вы говорили, милочка? – резко повернулась к ней Надежда. – А, понимаю, – она злорадно оскалилась. – Помянули черта, он и явился? Ладно, граждане, расслабьтесь, я с миром. Хотя, признаюсь честно, Костров, предпочла бы, чтобы ты был один. Мозги бы тебе промыла – ну, как обычно, еще бы чем-нибудь занялись. Неужели нам нечем заняться в новогоднюю ночь – не чужие же люди?

– Надежда, может, хватит? – рассердился Костров.

Экс-супруга уже где-то тяпнула. На личном фронте у нее, как докладывали «источники», наблюдалось тревожное затишье. Траур закончился, но что-то в ней с лета сломалось – так и не могла ни с кем познакомиться, начать нормальную жизнь.

– Да ладно, говорю же, что с миром, – отмахнулась Надежда. – Живите себе, добра наживайте. Хорошее, кстати, платье, я себе такое же хочу… Да, это подарок, держи, – она сунула Кострову что-то завернутое в фольгу.

– Надеюсь, не бритва?

– Хуже, – Надежда оскалилась. – Отечественный одеколон. Чтобы бабы не липли, – она выразительно покосилась на Людмилу. – Пользуйся на здоровье. Слушай, я выпью, ладно? – она подошла к столу, ловко вскрыла штопором бутылку, наполнила до краев рюмку и выпила. – Фу, гадость сладкая… Охладить не забудьте. Ладно, я пошла, до новых встреч, товарищи.

Пошатываясь, она отправилась в прихожую.

– Ладно хоть не в ванную, – пробормотала Людмила.

Хлопнула входная дверь.

– Подожди минутку, – спохватился Алексей и устремился за бывшей супругой.

Та уже спускалась по лестнице, держась за перила. Алексей догнал ее, коснулся рукава. Надежда повернулась. Она пыталась криво улыбаться, но в глазах блестели слезы.

– Чего надо, дорогой? К столу хочешь позвать?

– Нет, не хочу. У меня тоже есть подарок, – он отстранился, поднялся на ступень выше.

– Неужели, – хмыкнула Надежда. – Ну давай. Только руки у тебя пустые.

– Это на словах. Ты способна соображать?

– А что, похоже, что я в стельку пьяная? Опять будешь злить, Костров…

– Они живы, – он понизил голос.

Надежда открыла рот, чтобы что-то сказать, но подумала и закрыла. Текли мгновения. Что-то менялось в ее лице, кажется, она понимала, о чем речь.

– Это не треп презренного гэбэшника, – вкрадчиво сказал Костров. – Это факт – установленный и задокументированный. И без критики, что я только сейчас об этом говорю. Я вообще никому не должен это говорить. Алена и Леночка живы, у них все хорошо, они устроены, не скажу, что счастливы, но все имеют для нормальной жизни. Но… они далеко, увидеться с ними невозможно… пока, во всяком случае. Это другая страна. Должно пройти какое-то количество лет. И знаешь, дорогая, мне глубоко плевать, веришь ты или нет, главное, что я об этом знаю.

Она заплакала, прижала голову к его груди. Майор растерялся: что за телячьи слабости?

– Давай обойдемся без клятв и всего такого, – пробормотал он. – Я отвечаю за свои слова. Расскажи маме, обрадуй ее. Но обе молчите, дело серьезное, можно нажить крупные неприятности. Просто… не мог об этом не сказать.

– А Вадим? – она подняла голову.

– Об этом человеке забудьте. Представим, что его никогда не было. Дело ведь не в нем, верно?

– Да, хорошо… – Надежда облизнула губы.

– Ну все, Надюха, дуй. С Новым годом тебя.

Она засмеялась, чмокнула его в щеку и побежала по лестнице. На площадке остановилась, недоверчиво поводила глазами по сторонам.

– А что, хороший подарок, – она снова рассмеялась и запрыгала по ступеням.

Усмехаясь, Костров вернулся в квартиру. Мигала гирлянда на елке, застыла Людмила в задумчивой позе.

– Вот стою и гадаю, – призналась она, – вернешься, не вернешься… Эта женщина неплохо присела тебе на мозги. Слушай, а существуют вообще бывшие жены?

Она взяла со стола салфетку, стерла отпечаток помады с его щеки, внимательно всмотрелась в глаза.

– Все нормально?

– Кажется, да, – он обнял женщину за плечи, прижал к себе, чтобы никуда не пропала…

Content

Валерий Шарапов
Охота на охотника

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Эпилог