Вячеслав Сукачев

У реки

Рассказы

Особое мнение

I

— И что это за деревня такая, — Мухоловка? — удивилась жена, разглядывая командировочное удостоверение Петра Ильича. — Ничего лучше придумать не могли?

— Значит, не могли, — безразлично ответил Петр Ильич, собирая необходимые для командировки вещи в небольшой портфель.

— Ну что ты берешь это полотенце? Я же там все приготовила. Лежит на диване. Любишь ты, однако, посуетиться.

Жена Петра Ильича, маленькая полная блондинка, впрочем перекрашенная сейчас в шатенку, с насмешливым любопытством следила за сборами мужа. Ее забавляло то, как он втихомолку сердится, хмурит широкие брови и с недоумением оглядывает комнаты, словно видит их впервые.

— И что же ты там будешь делать целую неделю?

— Работать.

— Оригинально.

— Что?

— Оригинально отвечаешь.

— Как могу.

— Вот именно. А у Инки через два дня выпускной вечер.

— Маша, я ведь не по собственному желанию еду, — терпеливо начал объяснять Петр Ильич, — меня посылают.

— Других нет?

— Очевидно.

— Вот-вот. Когда нет других, тогда есть ты.

Петр Ильич поморщился и пошел на кухню. Ехать ему не хотелось. Но что толку говорить об этом, когда все уже решено. Решено и подписано. Остается недостроенной дача, машина после зимы так и не выходила из гаража, у Инки выпускной, днями должен прикатить Вадим из Благовещенска, и тут, милости просим, поезжай в какую-то там Мухоловку. Действительно, нелепейшее название. Конечно, стоило ему решиться и сказать Владимиру Ивановичу, но в том-то и дело, что не решился. Жена, наверное, догадывается об этом, вот потихоньку и психует.

— Маша, где мой термос?

— На холодильнике. Там хоть есть больница?

— Маша, ну о чем ты говоришь? В этой Мухоловке, да будет тебе известно, крупнейший коопзверопромхоз нашего края.

— С твоим-то здоровьем — и вдруг нет хорошего врача…

До аэродрома его довез райкомовский «газик». Петр Ильич поблагодарил шофера, взял портфель и медленно побрел к маленькому двухэтажному зданию аэровокзала. До вылета оставалось еще двадцать пять минут. Он с тоскою посмотрел в сторону поселка, где был его дом, его семья и масса начатых и неоконченных дел. Уезжать не хотелось.

Петр Ильич подошел к телефонной будке и позвонил домой.

— Маша?

— Да.

— Я отобью Инке телеграмму.

— Сам догадался?

— Сам.

— Билет еще не зарегистрировал?

— Нет.

— Не опоздай.

— Постараюсь. Ты вот что, если Вадим все-таки прикатит без меня, сообщи телеграммой. Да. Это все-таки основание. Да. И я постараюсь приехать раньше.

— Хорошо.

— До свидания. — Петр Ильич повесил трубку и вытер платком взмокший лоб — было жарко. Устанавливались первые в это лето погожие дни: солнечные, безветренные, обильно пахнущие молодой зеленью.

Через пятнадцать минут самолет взлетел, взяв на борт Петра Ильича Бармина.

II

Сразу же за райцентром начиналась тайга. Да какая! Даже с высоты полета виделась она плотной, необозримой, величественной. Редко, очень редко мелькали проплешины чистых полян, да однажды пролетели над просекой телефонной линии. Петр Ильич, приникнув к иллюминатору, внимательно следил за проплывающей внизу землей и диву давался ее богатству. Потом пейзаж резко сменился, самолет пошел по-над речкой, и замелькали под крылом голые скалы, сопки, поросшие диким стлаником, а далеко на горизонте обозначились белоглавые вершины гольцов. И чем дальше уходил самолет на север, тем выше и мрачнее становились горы, хаотичнее нагромождение когда-то взбесившегося камня.

«Что-то они в себе хранят?» — невольно подумалось Петру Ильичу…

Крохотная взлетная полоса, зажатая с одной стороны сопками, а с другой — густыми зарослями хвойного подроста и кустарника, довольно-таки недружелюбно приняла самолет. Он долго подпрыгивал, переваливался с боку на бок и наконец остановился.

Сойдя на землю и оглядевшись, Бармин увидел, что самолет остановился у небольшого бревенчатого дома с двухмачтовой антенной и слабо болтавшимся над крышей полосатым «чулком». Рядом с домом высилась огромная поленница, под которой стоял зеленый мотоцикл. Больше Петр Ильич ничего не разглядел: сопки, тайга, тайга, сопки.

От дома к самолету спешил высокий поджарый мужчина в соломенной шляпе. На что сразу обратил внимание Петр Ильич, так это на бросавшуюся в глаза военную выправку подходившего.

— Петр Ильич Бармин? — приятным баритоном спросил он. — Я не ошибся?

— Нет, но…

— Иван Васильевич Худяков. — Он протянул руку и добродушно заулыбался. — Удивляетесь, что встречаю? Ничего удивительного. Звонил в райком, чисто случайно узнал о вашем приезде и решил встретить. Гости у нас нечасто бывают, так что любому человеку рад, — быстро и уверенно баритонил Иван Васильевич. — Прошу в машину.

Надо сказать, что Петр Ильич и в самом деле немного подрастерялся. В его планы не входило знакомство с директором коопзверопромхоза в первый же день. Планировал Петр Ильич сходить вначале к председателю сельсовета, поговорить с промысловиками, без шума и лишней огласки разузнать кое-какие подробности, а затем уже и встретиться с Худяковым. А тут такой вот сюрприз.

— Как долетели? — спрашивал между тем Иван Васильевич, и в голосе его было столько расположения и доброжелательности, словно Петр Ильич после зимовки с Северного полюса прилетел.

— Спасибо, хорошо.

— Ну вот и машина. Садитесь на первое сиденье.

— Увольте.

— Тогда прошу сюда. — Худяков без лишней поспешности, с предупредительной вежливостью распахнул дверцу.

— Спасибо, — опять поблагодарил Петр Ильич.

Машина тронулась. Обогнув домик, она бойко выскочила на узкую дорогу и понеслась, подпрыгивая, мимо чахлых кустов.

— Надолго к нам? — повернув голову на крепкой шее, спросил Худяков.

— Да как получится, — уклончиво ответил Петр Ильич.

На время забыв о неожиданной встрече, Бармин с любопытством поглядывал в окошечко на быстро приближающиеся дома и рассеянно думал о предстоящей работе.

— Костя, давай к гостинице, — сказал Худяков.

«Там хоть есть больница?» — неожиданно припомнился Петру Ильичу вопрос жены. Он улыбнулся, и ему показалось, что все здесь у него будет хорошо.

III

— А может быть, все-таки ко мне?

— Нет, нет, что вы! Зачем я буду вас стеснять? — Петр Ильич перепугался, что Худяков начнет долго и упорно уговаривать его, но тот быстро согласился и лишь строго сказал дежурной:

— Тетя Паша, гостя не обижайте.

— Не сомневайтесь, Иван Васильевич, у нас некому обижать.

— Я бы вас ужинать пригласил, — продолжал Худяков, вновь обращаясь к Петру Ильичу, — да сегодня собрался на дальнюю заимку. Поздно вернусь. Так что — до завтра. Отдыхайте на здоровье.

— Спасибо, — в третий раз вынужден был поблагодарить Худякова Петр Ильич. — С которого часа вы начинаете работать?

— С девяти. — Иван Васильевич двумя пальцами коснулся соломенной шляпы. — Всего хорошего…

Гостиница, как и все дома в Мухоловке, была деревянной, с высокими узкими окнами, украшенными резными наличниками и голубыми ставнями. В номере, куда проводила Петра Ильича тетя Паша, стояла приятная прохлада, было чисто и опрятно. Стол, две койки, на окнах светленькие шторы, графин с водой, два стакана, тумбочка и старенький венский стул — все это чрезвычайно понравилось Петру Ильичу. Аккуратно разложив в тумбочке туалетные принадлежности, Петр Ильич присел и глубоко задумался. Ему жаль было терять этот день, но и что предпринять — он не знал. Почему-то вспомнилась Инка, и он загрустил. Грусть, как это ни странно, настроила его на боевой лад, и, поднявшись со стула, Петр Ильич решительно вышел из номера.

— Скажите, пожалуйста, — обратился он к тете Паше, — у вас сельсовет до которого часа работает?

— А до шести, милок, до шести и работает. — Тетя Паша была рыхлой, огромной женщиной и, как подозревал Петр Ильич, по возрасту вполне годилась ему в племянницы.

— Это далеко?

— Да нет. Туточки. Как выйдите, повернете направо, увидите магазин, а наискосочек от него и будет Совет. Бревенчатый домик-то, приметный…

— Благодарю. — Петр Ильич неторопливо направился к выходу.

— А только никого там теперь нет, — сказала ему в спину тетя Паша.

— Разве уже шесть часов? — удивился Петр Ильич, взглядывая на часы.

— Зачем. До шести еще вон как далеко… Свадьба у председателя.

— Он что, не женат?

— Он-то женат, — басом засмеялась тетя Паша, — дочку выдает. Дочка у него торговый техникум в этом году кончила, вот он ее и выдает за школьного учителя. Хорошая пара будет, видная. Оба грамотные, молодые да красивые — живи только и радуйся…

— Жаль, — огорчился Петр Ильич, — а мне его видеть надо было.

— А вы ступайте, милок, ступайте, — посоветовала тетя Паша. — Они еще только начинают гулять, там и поговорите о чем требуется.

Петр Ильич заколебался, не зная, какое принять решение.

«Завтра похмеляться будут, — тоскливо подумал Петр Ильич, — вот и просидишь здесь всю неделю. Нет, схожу, однако. В лоб ведь не дадут. Познакомлюсь с ним поближе да и на завтра договорюсь. А так он, чего доброго, половину недели прогуляет».

Петр Ильич в задумчивости вышел на высокое гостиничное крыльцо.

«А с другой стороны, — продолжал размышлять он, — у человека свадьба, праздник, можно сказать: дочь замуж выдает, а тут вдруг я заявлюсь. До меня ли ему теперь? Конечно, не откажет, поговорит, а в душе возненавидит хуже врага. Что же делать?»

А ноги между тем несли сомневающегося Петра Ильича вдоль улицы, мимо добротных, в лапу рубленных домов под шиферными и железными крышами. Так, сомневаясь, и дошел он до председательского дома, который сразу же определил по большому количеству людей во дворе, веселому смеху и торопливому шнырянию под окнами всюду одинаково любопытных мальчишек.

Едва Петр Ильич приблизился к калитке, еще окончательно не решив, входить ему или нет, как его тут же заметили, понеслись шепотки, перемигивания, и уже ничего не оставалось ему, как только спросить:

— Алексей Иванович здесь живет?

— Туточки, — ответила бойкая бабенка, с озорной внимательностью присматриваясь к Петру Ильичу.

— Видите ли, — начал объяснять Петр Ильич, — я к нему из районного центра приехал. По делу. Мне бы его увидеть как-то надо.

— Гошка! — скомандовала бойкая бабенка, — а ну кликни Алексея Ивановича. Тут его по делу хотят повидать… — И к Петру Ильичу: — А дело-то какое?

— Да, знаете ли, — замялся Петр Ильич.

— Не уголовное?

Кто-то прыснул в кулак, кто-то откровенно засмеялся, и Петр Ильич смутился. Скрывая смущение, он откашлялся и запоздало ответил:

— Нет, не уголовное.

— Тогда проходите. Что же вы встали за калиткой? У нас так не положено. Проходите, проходите.

И только теперь понял Петр Ильич, что сюда приходить не надо было.

А из дома уже выскочил председатель, Алексей Иванович. Маленький, жилистый, с быстрыми внимательными глазами, он мгновенно оценил положение, в которое попал Петр Ильич, и неожиданно густым басом пророкотал:

— Настя, не замай гостя. Везде ты поспеешь, сорока.

По сессиям и совещаниям в районе Петр Ильич немного знал председателя и потому обрадовался Алексею Ивановичу, как радуются даже малознакомому человеку очень далеко от дома.

— Рад вас видеть, — гудел Алексей Иванович, — проходите, гостем будете.

— Я на минуточку. Я только хотел попросить вас, — заторопился объяснить цель своего прихода Петр Ильич, — чтобы завтра…

— Обижаете, Петр Ильич. Нехорошо. В дом-то войти надо или нет?

И с этой минуты Петр Ильич словно бы перестал принадлежать самому себе. Все делалось не по его воле, и он всему подчинялся. Его ввели в дом, усадили на самое почетное место — рядом с маленькой веснушчатой невестой, налили громадный фужер водки и потребовали, чтобы он непременно выпил до дна.

— Но я же не могу столько, — изумленно бормотал Петр Ильич, тщетно разыскивая глазами председателя, — это очень много. У меня сердце больное.

— Все мы сердешные, — почти в самое ухо Петра Ильича засмеялся какой-то дедок, — а вы пейте столько, сколько организма примат.

Петр Ильич выпил за счастье молодоженов, торопливо ткнул куда-то вилкой, что-то добыл и закусил. Теперь уже за него взялась подсевшая к нему Настя:

— А вот еще одну выпьете, и мы плясать пойдем. Или вы плясать не можете?

— Нет, — замотал головой Петр Ильич.

— Да как же ваша баба с вами живет?

— Живет, — словно бы и сам удивился такому обстоятельству Петр Ильич.

— Чудеса. А я бы не стала.

— И я бы с вами не стал, — неожиданно расхрабрился Петр Ильич.

— Эт-то почему? — ахнула Настя и плечом легонько привалилась к Бармину.

— Да вот, не стал бы, — с удовольствием повторил Петр Ильич, легонько освобождаясь от Настиного плеча.

— С молодой и не стал бы?! — взвихрилась Настя. — А я бы хотела посмотреть, как это — не стал бы?

— Дорогие гости, — появился Алексей Иванович, — есть предложение выпить за то, чтобы дальнейшая жизнь у Сережи с Леной…

— За разоружение! — весело крикнули с другого конца стола.

— Тихо!

— А чего? Чтобы невеста сегодняшней ночкой разоружилась. Ай не так?

За столом засмеялись, захлопали, и Алексей Иванович, неожиданно улыбнувшись, согласно пробасил:

— Нехай будет так.

— Петр Ильич!

— Да.

— А вы?

— Настя, не могу, честное слово.

— Со мной сможете, берите!

И опять Петр Ильич выпил, с тоской думая о том, что нитроглицерин остался в портфеле. А потом как-то так получилось, что Петр Ильич встал из-за стола, поднял фужер и предложил выпить за «незыблемое счастье молодых». И все его послушались, все поднялись и выпили, и Петр Ильич уже не различал, где он, а где другие, и лишь Настя вызывала в нем смутное чувство тревоги.

— Вам сколько лет, Петр Ильич? — спрашивала Настя.

— Пятьдесят, — с некоторой гордостью ответил Бармин.

— Ну а мне тридцать. Всего-то двадцать годков. Это даже лучше.

— Вы… вы зачем так говорите? — перепугался Петр Ильич. — Я вас прошу, Настя, очень прошу, не надо так говорить. Шуткам есть предел. — Он беспокойно заерзал на стуле, потом поднялся и хотел уйти, но Настя как-то ловко вновь посадила его на место и неожиданно тихо сказала:

— Неужели и в самом деле не узнаете, Петр Ильич?

— Кого? — Бармин уловил перемену в Насте и невольно насторожился.

— Меня, Петр Ильич. Настю Беликову.

Петр Ильич ошалело посмотрел на Настю, мгновенно вспомнил ее, но все еще не хотел верить, что это именно она.

Заполошная, развязная бабенка, и вдруг — Настя Беликова!

— Вы изменились, — растерянно пробормотал он. — Простите, не узнал.

А застолье шумело, набирало силу, и никто уже не обращал внимания на Настю и Петра Ильича.

— Вы так больше и не учились? — спросил Петр Ильич.

— Не до учебы было. Закрутило меня тогда, чуть совсем не умотало, — грустно сказала Настя. — А я вас сразу, с первого взгляда, узнала. Думала, что и вы узнали, да не хотите сознаваться.

— А вы… вы еще сердитесь на меня, Настя? — осторожно спросил Петр Ильич.

— Ну что вы! — Настя усмехнулась, — ведь все было решено по справедливости… Слишком уж счастлива я была тогда, а за счастье надо платить. Вот я и заплатила…

Петр Ильич покосился на Настю и увидел, что нет больше разбитной бабенки с шальными глазами, вместо нее сидела рядом усталая женщина, Настя Беликова.

— Я вас очень прошу, — тронул Петр Ильич за руку Настю, — помогите мне выбраться отсюда. У меня в самом деле разболелось сердце, а лекарство в гостинице.

IV

…Сразу после войны, устав от нее, отупев, Петр Бармин с жадностью набросился на мирную жизнь. Высидев три года в блиндаже командира полка ординарцем, он лишь однажды попал в серьезный переплет, когда немцы неожиданно прорвали фланг и взяли их в полукольцо. Петя Бармин вместе с командиром полка — тучным, бывалым воякой — отстреливался до последнего момента, а когда этот последний момент наступил, его ранило, и очнулся он только в прифронтовом госпитале. Его командир не любил менять ординарцев и проследил за тем, чтобы после госпиталя Бармин вновь вернулся к нему. Здесь Петр Бармин получил вторую медаль «За боевые заслуги», и на том исключительные эпизоды его фронтовой биографии закончились. Были Варшава, мелкие бои в предместьях, 9 Мая, долгий путь домой, к мирной жизни. Тогда многие возвращались, и многие слишком долго праздновали победу. Петр Бармин поступил иначе. В том же, 1945 году он стал студентом института инженеров железнодорожного транспорта. Поступил довольно-таки легко: фронтовик, боевые награды, коммунист с трехлетним фронтовым стажем, да и подготовился сравнительно хорошо. Два года его лихорадило, учился неровно, были взлеты и падения, но потом постепенно выровнялся, и, когда закончил институт, ему предложили остаться в аспирантуре. Петр Бармин подумал и согласился. Тяги к научной работе не было, но лекции он читал с удовольствием, добросовестно готовился к ним, изучал литературу, интересовался новинками. Любил, когда студенты слушали, что называется, разинув рты. Потом появилась Маша, через год родился Вадим, еще через год он получил хорошую квартиру и был избран секретарем партбюро института. Вначале он испугался новой должности, но очень скоро партийная работа понравилась ему, и он добросовестно ушел в нее с головой. Шут его знает, может, было в этом крохотное властолюбие Петра Бармина, а может быть, и не было, но парторгом он оказался хорошим: деловой, исполнительный, думающий человек. Конечно же, именно эти качества сыграли решающую роль, когда через пять лет Петра Бармина выдвинули в партийный аппарат Кировского района. Но это было через пять лет.

Когда умер отец, он был на трехмесячной партийной учебе в Москве. Пока дали знать в Хабаровск, пока Маша отбила телеграмму в Москву, прошло четыре дня, и на похороны он не поехал. Но потерю отца переживал долго, так как после войны только дважды навещал отца и чувствовал перед ним сыновью вину.

В 1963 году Петр Бармин стал героем института благодаря тому, что на вечере отдыха справился с вооруженным бандитом. Слава эта польстила ему, и он организовал институтскую дружину. Все были довольны его активностью, и только одна женщина эту самую дружину поставила ему в упрек. Эта высокая, худощавая женщина пришла к нему перед обедом, назвалась Кудрявцевой Зинаидой Степановной и попросила уделить ей десять минут. Через десять минут у него начиналось собрание па факультете, и он сказал об этом женщине.

— Хорошо, я вас не задержу.

Она была некрасива и чем-то неприятна Петру Бармину.

— В вашей дружине есть Настя Беликова?

— Да, есть. Это одна из наших активнейших дружинниц.

— Вот, вот, даже слишком активная она у вас. — Женщина язвительно усмехнулась.

— Простите, я что-то не пойму.

— Так вы знаете их, своих дружинниц. Сука она, а не дружинница, — взорвалась Зинаида Степановна, — сука она, вот кто!

— Попрошу… — растерялся Бармин.

— Меня нечего просить, — резко оборвала его Зинаида Степановна, — вы ее попросите, чтобы она чужих мужиков не сманивала.

— Но каким образом, — попытался отвести удар от себя Петр Бармин, — дружина и…

— А таким, что притащила его, пьяного, домой и еще адрес свой оставила. Вы лучше ее спросите — каким образом, пусть расскажет. Студентка, называется. Я в горком партии пойду, предупреждаю вас, и выведу вашу дружину на чистую воду. Пусть узнают, чем вы занимаетесь. — Женщина всхлипнула и разрыдалась.

Петр Бармин основательно перепугался. Он и вообще-то робел перед женщинами, а перед плачущими женщинами — терялся совершенно.

— Успокойтесь, прошу вас, — неприязнь к Зинаиде Степановне смешалась с жалостью, — выпейте воды. Успокойтесь. Это ни к чему.

— У нас и так-то жизнь не складывается, а тут еще эта сопля. — Зинаида Степановна всхлипывала, громко сморкалась в платок, но постепенно успокаивалась, и Петр Бармин счел возможным сказать, что он опаздывает на собрание.

— А как же с ней? — встревоженно спросила женщина.

— С кем? — наивно переспросил Бармин.

— Ну, с вашей дружинницей, — слезы Зинаиды Степановны мгновенно просохли, и лишь кончик носа был как-то странно красен, — Настей Беликовой?

— Мы проведем беседу, — не совсем уверенно начал Петр Бармин, — не беспокойтесь, дела этого так не оставим. Поручим комитету комсомола…

Зинаида Степановна уловила эту неуверенность, нахмурилась и, поднимаясь из кресла, решительно заявила:

— Я еще раз предупреждаю, не примете серьезных мер — буду жаловаться в горком партии. До свидания.

— До свидания, — растерянно пробормотал Петр Бармин, наблюдая за тем, как стремительно пересекла его кабинет высокая женщина в сиреневом платье, и — почему-то думая о том, что ужасно глупо надевать на себя сиреневые одежды. И еще Бармин думал о том, что женщина в таком платье непременно дойдет до горкома партии, дойдет до крайкома, а то и ЦК, только бы спасти для себя мужа.

Настю Беликову он помнил смутно. Брюнетка, невысокого росточка, глаза черные, очень живые. Пожалуй, более всего они и запомнились — черные глаза. В общем-то, совсем еще молоденькая девчушка, кажется, из деревни. Кой черт дался ей этот… Кудрявцев? Что за глупая история? Надо было подробнее расспросить эту сиреневую женщину, узнать, какие у нее доказательства. Какой-то там адрес… Зачем?

Петр Бармин расстроился. Он был почти уверен, что ничего серьезного в этой истории нет, что здесь гораздо больше фантазии ревнивой жены, чем вины ее мужа и Насти Беликовой. Однако какие-то меры принимать надо было, и он пригласил Настю Беликову для беседы на десять часов утра следующего дня.

Петр Бармин любил сидеть за своим письменным столом: этакая двухтумбовая громадина, занимающая чуть ли не половину его кабинета. Настольная лампа, календарь, графин с водой и стакан, на черном коленкоре белая стопка бумаги и авторучка — больше на столе ничего не было. И именно отсутствие лишних вещей на столе Петр Бармин более всего почитал.

Когда, предварительно постучавшись, вошла Настя Беликова, Бармин отложил авторучку и по возможности приветливее пригласил ее сесть. Настя неловко, бочком как-то, присела на стул, поправила платье на коленях и вопросительно посмотрела на него. А Петр Бармин не знал, с чего нужно начинать разговор, и это его слегка раздражало. Он задал ей несколько необязательных вопросов, типа: «Как вы учитесь?», «Нравится вам будущая специальность?» и получил такие же необязательные ответы. Разговора не получалось, и Бармин резко сократил вступление.

— Скажите, Настя, э-э-э, вы знаете Кудрявцева?

Нет, этого вопроса она от него не ожидала. Бармин видел, как Настя вздрогнула и густо покраснела. И сразу же вызрела уверенность, что сиреневая женщина приходила не зря. Это маленькое открытие было почти неприятно Бармину, так как он до последней минуты надеялся, что визит сиреневой женщины — досадное недоразумение. Теперь же надеяться на это уже не приходилось.

— Так знаете или нет? — чуть построже повторил вопрос Бармин.

— Да, — тихо ответила Настя, не поднимая головы и не вкладывая в это «да» почти никакой интонации.

— И давно вы знакомы?

— Нет.

— А точнее?

— …

— Когда вы познакомились?

— …

— Вы что же, не хотите мне отвечать? — Бармин чувствовал себя скверно. К такому разговору он еще не привык и хотел закончить его как можно быстрее.

— Зачем вы меня об этом спрашиваете? — Настя подняла голову и посмотрела Бармину прямо в глаза. Вопрос этот его возмутил. Возмутила и прямота Настиного взгляда.

— А затем, Беликова, — твердо ответил Петр Бармин, — что вчера ко мне приходила жена Кудрявцева. Теперь вы понимаете — зачем?

— Нет.

Он растерялся. Он не ожидал такого ответа. И он опять не знал, как вести разговор дальше.

— Она сказала, что вы, Беликова, отбиваете у нее мужа.

— …

— Это правда?

— Не знаю, — бесцветным голосом ответила Настя.

— Да вы понимаете, что творите?! — взорвался наконец Бармин. — Вы, студентка нашего института, разбиваете семью. Вы что же, не понимаете этого?

— …

— Не понимаете?

Настя поднялась, как-то странно посмотрела на него и вышла из кабинета.

— Вернитесь! — Бармин прокричал, когда дверь уже закрылась за ней.

Через педелю было общее комсомольское собрание института. Петр Бармин выступал, говорил горячо и гневно. Говорил долго и искренне. Он понимал, что урок Насти Беликовой должен послужить добру, должен предупредить, предостеречь других от опрометчивых поступков. В первом ряду сидела женщина в сиреневом платье и с благодарностью смотрела на него.

Общее собрание большинством голосов решило: за аморальное поведение Настю Беликову из института исключить…

V

У кинотеатра они разделились на три группы, и каждая из групп пошла своим маршрутом. Настя Беликова и Вера Леднева направились к Амурскому бульвару. Вечер еще только начинался: солнце красно багровело над сопками, на улицах было шумно и многолюдно, хлопали двери магазинов, взвизгивали тормозные колодки автомашин, воздух пах бензином и остывающим к вечеру асфальтом. Именно в эти часы вспоминались Насте дом, река, подвесной мост, горы, тайга — все, что с детства окружало ее. Вспоминались отцовская пасека, деловитое гудение пчел, сам отец с дымокуром в руках, липовая роща и еще тысяча самых различных мелочей, которые она раньше умудрялась не замечать.

Они вышли на Амурский бульвар. Вера предложила:

— Присядем?

— Давай.

Выбрав скамейку поукромнее, девчата сели и принялись наблюдать за прохожими. Время за этим занятием бежало незаметно, и они лишь изредка обменивались репликами:

— Смотри, где-то тетка яблоки урвала.

— Этот к ночи насосется.

— Еще ходить толком не научилась, а уже туфли на высоком нацепила.

Потом напротив них сел мужчина в полувоенной форме. Настя сразу и не поняла, чем он привлек ее внимание: или этой странной полувоенной формой, или тем, что был, кажется, навеселе и с каким-то добродушным удивлением посмотрел на них. Но ее почему-то тянуло еще и еще раз взглянуть на этого мужчину, и она поглядывала на него украдкой, пока Вера не сказала:

— Пошли, Настя, проверим участок.

Они поднялись и медленно побрели по бульвару, и Настя не выдержала, оглянулась — мужчина провожал их взглядом.

— Странный какой-то, — сказала Настя.

— Кто?

— А этот, что напротив сел.

— Пьяница.

— С чего ты взяла? — Насте не хотелось, чтобы это было так.

— Так пьяный ведь. Не видела?

— Ну, мало ли…

Они прошли по бульвару, постояли над Амуром, невольно залюбовавшись его гладью, далекими сигнальными огоньками теплоходов, и двинулись назад. А до конца дежурства оставалось еще два часа.

Уже издалека она заметила его и невольно укоротила шаг. Было чувство, что ждет он ее. Откуда такое чувство взялось? Бог его знает. Откуда-то взялось. И она не ошиблась.

— Девушки, вы студентки? — спросил не совсем твердым голосом мужчина, как только они поравнялись с ним.

— А вам-то что? — с вызовом ответила Вера.

— Да ничего, — мужчина смутился, — я тоже студент.

— Что-то поздновато вы в студентах ходите.

— Заочник я. А поздновато — так получилось. Посидели бы со мной?

— С какой это стати? — Вера насмешливо прищурилась.

— А без стати нельзя? Просто так? — это он уже говорил ей, Насте, и ее, Настю, просил рядом присесть. — Юбилей у меня, девчата, такой юбилей, что хоть вой. А повыть-то и не перед кем.

— Вот еще… — начала было Вера, но Настя дернула ее за руку и тихо прошептала:

— Посидим. Просит же человек.

— Так что же за юбилей у вас такой? — Вера недоверчиво покосилась на мужчину.

— Антоном меня зовут, — сказал он, — а юбилей… юбилей, девчата, у меня невеселый.

— А все же?

— Два года назад из авиации списали. Вот и весь юбилей. Теперь в Иркутске на охотоведа учусь. — Антон усмехнулся и добавил: — Загулял вот, домой страшно идти. Может быть, вы защитите?

— От кого?

— Да это я так, — смутился вдруг Антон, — шутки ради.

— А почему вас списали? — это уже спросила Настя.

— Да как вам сказать? Побывал в аварии, кости помяло, не очень уж здорово, а комиссия прицепилась. Вот и все причины. У нас это делается просто. Впрочем, теперь уже не у нас. — Он задумался, повторил: — Не у нас.

— Летать страшно? — поинтересовалась Вера.

— Страшно не летать, — грустно сказал Антон, — все остальное не страшно.

— Ну, нам пора. Извините, — они поднялись со скамьи.

— Можно, я с вами пройдусь?

— Как хотите, — не очень охотно согласилась Вера, а у Насти заколотилось сердце. Теперь она уже знала, что так просто это случайное знакомство не закончится. И действительно, как-то само собой получилось, что она пошла рядом с Антоном, а Вера чуть замешкалась и отстала, и теперь уже неловко было ей подойти.

— Вы часто дежурите?

— Раз в неделю.

Но не это хотел он спросить, и не это она хотела ответить. А что — неизвестно. С ним было покойно Насте, с этим Антоном, бывшим летчиком и будущим охотоведом. Но и не покоя хотела сейчас Настя. А чего? Неизвестно. Она догадывалась, понимала, что Антон не один, что такой мужчина не может быть один, но это ее почти не беспокоило. Почему? Его голос, глаза, грусть его были как-то по-особому близки и понятны ей. В его мыслях она словно бы угадывала свои мысли, в его словах были и ее слова…

— Можно будет мне зайти к вам в гости?

— Конечно.

— Я запишу ваш адрес?

— Пишите.

Он достал папиросы и на коробке крупно записал ее общежитие и номер комнаты, ее фамилию и имя.

— А как зовут вашу подругу?

— Вера.

Она знала, что ему совсем неинтересно, как зовут ее подругу, но так требовал какой-то неписаный закон, и он спросил ее об этом, и она ответила ему.

— Вы на каком курсе?

— На втором.

— А я — первокурсник, — Антон засмеялся, — мне уже двадцать восемь лет.

— У нас тоже есть такие ребята. Они хорошо учатся.

— А что им остается делать? Все фортели — позади.

— Вы были военным летчиком?

— Да.

— А я после школы два года работала в леспромхозе учетчицей. Теперь мне двадцать один год. У нас дома я уже в старухах числюсь.

— У вас дома очень молодые старухи…

Они шли и шли по бульвару, совершенно забыв о Вере, с каждой минутой все больше узнавая друг друга. Узнавая без удивления, словно уже наперед догадывались, что все именно так и будет. Будет эта случайная встреча и эта ночь, и только их два голоса во всем городе. Насте казалось, что уже целую вечность идет она с Антоном по бульвару, и эта вечность не была для нее утомительной…

Через два дня Антон пришел в общежитие. Был он все в той же полувоенной форме: защитная офицерская рубашка, защитные брюки, форменная фуражка без кокарды, и только пиджак был гражданский. Он вошел в ее комнату, улыбнулся, пригладил густые волнистые волосы и лишь потом поздоровался. А она уже измучилась ждать его эти бесконечные два дня. Она уже думала, что все было шуткой или просто приснилось ей. Но нет, все было явью, и он теперь стоял в ее комнате и немного растерянно смотрел на нее.

Они пошли в парк, и Настя мучительно ждала, что он ей скажет. Сказал Антон совершенно неожиданное:

— Знаете, Настя, ведь я женат.

— Знаю.

— Как? — он искренне удивился и тревожно посмотрел на нее.

— Я еще позавчера догадалась об этом.

Он помолчал, потом остановился и взял ее за руку.

— Я ничего не буду говорить об этом, хорошо?

— У вас действительно был юбилей в тот день?

— Да, Настя, был.

— В следующий раз я выпью вместе с вами.

Он понял все так, как она хотела ему сказать, и благодарно улыбнулся ей.

— У вас дома очень прекрасные старухи. При случае, передайте им это от меня.

— Хорошо.

— Что мы будем делать?

Они бродили по парку, они видели, как созревает лето из лопающихся почек, шумного гвалта птиц, просыхающих луж, поднимающихся к солнцу травинок и медленного затухания дня. Они бродили по парку, мимо прекрасных деревьев, выросших словно для того, чтобы полюбоваться их счастьем, чтобы послушать их согласное молчание и ощутить волнующую теплоту их взглядов. Пространство расступалось перед ними, и они видели далекие сопки в вечерней голубоватой дымке, изящные рожки нарождающегося месяца, огни манящих костров на островах и стремительный полет моторных лодок над Амуром. И еще — звезды, таинственно мерцающие планеты, яркие вспышки сигнальных огней взлетающих самолетов, огонек его папиросы, свет ее глаз.

Где-то неслась в эти минуты комета Когоутека, которая пришла к земле из неведомых глубин Галактики, и вновь отринулась от земли в поисках новых планет…

Люди не знают, как целуются деревья и птицы, реки и моря, земля и небо, поскольку думают, что целуются только они одни.

А вечер все не кончался, он не хотел уступать ночи, и они, как могли, помогали ему в этом. Они бродили по притихшему парку, и вечер неотступно следовал за ними. Такой это был вечер.

VI

Когда Настя пыталась припомнить, было ли в ее жизни что-либо похожее, ничего подобного ей не припоминалось. Какие-то пустяки, глупые и наивные. Но она размышляла дальше и приходила к выводу, что глупыми и наивными эти пустяки кажутся ей только теперь, а раньше, в свое время, они такими не были. В первый раз это случилось в пятом классе. Такой чистенький, аккуратный мальчик, с длинными ресницами и задумчивыми глазами. Он не походил на остальных мальчиков из школы, он был особенный — городской. Его мама приехала работать в Мухоловку бухгалтером в промхоз. Она была важной, пышной и сильно накрашенной дамой. В деревне так и говорили: «Вон, дама пошла». А мальчика звали Сережей. Это был красивый и нервный мальчик. Он мог хорошо учиться, но не делал этого из принципа: не хотел быть выскочкой. И еще — он не обращал на нее внимания. А уж как она старалась понравиться ему! Лезла в драку с мальчишками, ныряла с подвесного моста, одной спичкой разжигала костер — и все это у него на глазах. Но он — скала, монумент, полный дурак, по деревенским понятиям. Своими сногсшибательными трюками она могла покорить любого деревенского мальчишку, потому что они знали цену этим трюкам, а его вот — нет. Он этой цены не знал и не пытался понять. Когда она, встав на раскачивающийся мазутный трос, держась одной рукой за проволочную перемычку, а другой поправляя волосы, как бы парила над бурлящей, в грязной пене и маленьких воронках рекой, когда мальчишки замирали, с восторгом ожидая прыжка, он оставался равнодушным. Она прыгала, она летела над рекой, выбросив вперед руки, зажмурившись до красных пятен в глазах, она уходила в ледяную воду, мгновенно сжавшись в комочек, чтобы не разбиться о камни, она неслась в упругих струях воды, отчаянно выгребаясь к берегу, он что-нибудь читал в это время.

— Отчаюга, Настька! — восхищались ребята.

— Серега, прыгнуть слабо? — спрашивали они новенького.

— А зачем? — Сережа усмехался.

Этот вопрос ставил ребят в тупик, потому что каждый из них прыгал с моста, не задумываясь над тем, зачем он это делает. Так было принято. Никто не рождался и не умирал в Мухоловке, чтобы не прыгнуть с моста. Так было всегда.

Дошло до того, что Настя попыталась выведать у своей бабки, как привораживают женихов. Когда бабка спросила, кто же это такой, ее желанный, что она так ему голову завертеть не смогла, она соврала ей, что желанный есть не у нее, а у подруги.

— Волос нужон, — строго сказала бабка.

— Какой?

— Ну его, желанного.

— Зачем?

— Тю на тебя, слухай, когда спрашиваешь. Волос нужон. С головы. Как добудешь, так с пятницы на субботу тот волос, с ево головы, в русскую печку бросить надо. Как затрещит он там, волос еный, так три раза и повтори: волос в огне, жених — ко мне. Твой будет.

— Да не мой, бабушка.

— А я и говорю…

И началась охота за Сережиным волосом. Однажды, когда она подкралась к нему на речке и уже занесла над одной из прядок русых волос ножницы, он поднял голову, удивленно посмотрел на нее, на ножницы и презрительно сказал:

— Или я дурак, или у вас в Мухоловке шутки дурацкие.

Наверное, дураком был все-таки он, так как не понял, что его хотели приворожить.

Потом дама уехала. Исчезла так же неожиданно, как и появилась. Уехал и Сережа. Уехал, так и не прыгнув с моста, так и не догадавшись, зачем прыгала она.

Второй раз она влюбилась в веселого парня, киномеханика. Звали его Пашей. Он ездил по деревням с кинопередвижкой, и в каждой деревне у него было по девушке. Так говорили в Мухоловке. Она этому не верила. Ей уже было шестнадцать лет, и она ходила на танцы. Когда не было Паши, танцевали под гармошку, на которой хоть и лениво, но умело играл захолостяковавшийся Борька Безносюк. Но это были не те танцы, и народа на них приходило мало. Другое дело, когда приезжал Пашка. После кино он включал проигрыватель, и над Мухоловкой с ревом и визгом проносился вихрь никому здесь неведомой музыки. От нее Борька Безносюк забивался в угол, вздыхал и затравленно вращал громадными глазами. Вначале, как и все девчонки, она лишь обожала Пашку. Но однажды он повел по девчатам своими быстрыми, веселыми глазами и остановился вдруг на ней. Настя тут же умерла и воскресла лишь потому, что увидела Пашку перед собой. Он приглашал ее танцевать! Ее, Настю Беликову, которая до этого удостаивалась приглашений только от своих одноклассников. А здесь — сам Пашка! Было от чего закружиться голове. А Пашка станцевал, раза два что-то смешное сказал, сам же и посмеялся и укатил по другим деревням. А Настя осталась ждать. Когда приехал, развеселилась до истерики, после танцев — плакала: не пригласил. И так прошел целый год. Она извелась, запустила учебу, и когда уже начала потихоньку ненавидеть его, он пригласил. После танцев пошел провожать. Это была победа. Она громко хохотала, она чуть ли не кричала, разговаривая с ним, чтобы подружки знали, с кем она идет. А на речке струсила, притихла, хотела поскорее домой. Но Пашка не любил терять вечера попусту, и уж если он с нею пошел…

Хорошо запомнилось, что первый Пашкин поцелуй обжег, перехватило дыхание, нечем было дышать, но самое ужасное: она вдруг почувствовала, что его рука медленно, но уверенно пробирается ей под платье. Это чувство словно бы парализовало ее, она замерла, перепуганная до ужаса. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы Пашка не заговорил. А заговорил он вдруг гундосым голосом, шепелявя и сюсюкая. Она опомнилась. Пашка отлетел, и все ее силы ушли на то, чтобы убежать от разъяренного ухажера. А осенью Пашку забрали в армию. Она даже получила от него письмо, в котором он просил прощения. Она простила и не ответила.

В десятом классе были увлечения киноактерами, модными поэтами и даже космонавтами. В десятом классе все казалось возможным. Но и эти увлечения прошли. Когда уже работала десятницей, встречалась с шофером. Он был тихий, молчаливый: ни рыба, ни мясо. Курил много, вздыхал. Потом сделал предложение. А звали его Герман. Так и осталось у нее на всю жизнь странное впечатление, что все Германы — ни рыба, ни мясо…

Теперь же было все по-иному. Те же чувства она переживала совершенно иначе, даже не так — переживала впервые. Покоя не было, нет, была просто уверенность, что она жила для него и теперь всегда будет жить только для него.

Парк уже не мог вместить все их чувства, и однажды он предложил:

— Настя, айда на левый?

— Айда, — засмеялась она, так как это было ее словечко, из Мухоловки, и теперь он дразнил ее им.

— С ночевой?

— Айда с ночевой.

— Комаров кормить?

— Комаров кормить.

Они взяли напрокат палатку, надувные матрацы, все остальное у Антона было. Поехали первым рейсом, ранним утром, на стареньком веселом теплоходе. И в это утро Настя словно бы впервые увидела то, что окружало ее в течение двух лет. Медленно удалялся Хабаровск, и, чем дальше отходил от него теплоход, тем город казался красивее. А потом выглянул краешек солнца, и по всему городу заблистала зелень, воздушными стали высотные дома, и сердце у Насти забилось счастливо: здесь, в этом городе, живет она, и здесь — живет он. Как это хорошо — жить в одном городе, плыть по одной реке и переживать одни чувства.

— Антон!

— Да?

— Хорошо!

— Здорово!

— Антон?

— Да!

— Мне еще никогда не было так хорошо.

— Мне было лучше.

— Когда?

— Когда я записывал твой адрес.

— Нет, теперь все равно лучше.

Она так хотела, чтобы он ее сейчас обнял, поцеловал. Именно сейчас, пока еще солнце не поднялось из-за горизонта, пока было оно прохладным и белым, пока…

Он наклонился и поцеловал ее. Поцеловал тихо, словно бы только дохнул на нее, а она вспыхнула, взяла его руку и потерлась о нее щекой.

— Антон!

— Да?

— Мне тяжело.

— Почему? — он испугался и заглянул ей в глаза.

— Мне тяжело от счастья. Так бывает?

— Все бывает, Настенька. — Антон вздохнул.

— Лучше не будем об этом?

— Лучше не будем.

А уже проплывало за бортом теплохода скалистое правобережье. Какие-то белые домики ютились у самых вершин среди леса. И было жгучее желание сейчас же очутиться там, у этих домиков, только вдвоем, только с Антоном. И нарвать щавеля, и сделать окрошку, и чтобы ел ее только он. Уже воздушными кружевами виделся мост над Амуром и скрылся за сопками город, уже посветлела от солнца вода и припекало непокрытую голову, и уже готовились пассажиры к высадке на Зеленый остров. Были все это в основном рыбаки, с удочками, спиннингами, рюкзаками: народ ранний и общительный.

Кричали:

— Проточка-то отшнуровалась.

— Дожидайся.

— Я тебе говорю.

— Ну и говори. Я такую рыбалку не признаю. Там штанами можно карася брать. Гачины завязал и шуруй.

— Митька, дура! Крючки оборвешь… Распустил сопли-то.

— Антон, уха будет? — Настя почему-то заволновалась.

— Тройная.

— Ух! А ты рыбак?

— Профессионал.

— Я…

— Что?

— Остров и вправду зеленый.

— Там есть местечко…

— Так ты уже был здесь?

— Да.

Она огорчилась, что когда-то он уже был здесь. А ей хотелось, чтобы они впервые узнали и полюбили его, чтобы он был только их островом. Но тут теплоходик мягко ткнулся носом в дебаркадер, подали швартовые, толпа повалила на берег, и Настя обо всем забыла.

VII

Зеленый остров встретил их первозданной тишиной, желто-белым свечением песка, а чуть дальше от кромки воды — шалым буйством зелени, которая лишь недавно вошла в силу, напиталась солнцем, соками земли, воздухом, — и все это бескорыстно отдавалось взгляду человека. Плотный тальник, густая стена осокоря, кусты шиповника, редкие березки создавали удивительный контраст с неширокой полоской песка, тянувшейся вдоль воды, и благодаря этому контрасту песок тоже казался напоенным солнцем, воздухом, летом.

Они шли последними. Они шли по песку, по многочисленным вмятинам, которые оставили после себя торопливые ноги рыбаков. Лишь женщина, девочка и белый пудель, остервенело радующийся жизни, медленно брели за ними. Девочка несла две ракетки для игры в бадминтон и беспрестанно хныкала, ей все казалось, что она несет слишком много груза. Женщина виноватым голосом говорила ей: «Ну, Дусик, ну, потерпи. Ты же видишь, у мамы обе руки заняты». А Дусик ныла, кочевряжилась и наконец с плачем уселась на песок.

Все те места, что они облюбовывали издалека для табора, оказывались занятыми, и очень скоро им пришлось убедиться, что не только рыбацкая страсть двигала рыболовами. Наконец им повезло. Они увидели то, что искали. Несколько корявых верб кружочком стояли над чистой зеленой полянкой, и сразу было видно, где здесь надо разбить палатку, где развести костер, устроить рюкзаки, спрятаться от солнца.

Настю Зеленый остров удивил. Она никогда не думала, что рядом с городом может оказаться этакая благодать. Впрочем, неизвестно, как бы она воспринимала все это, не будь рядом Антона. Она всегда думала, что природа хороша сама по себе, что никаких добавлений к ней не надо, и теперь видела, что ошибалась, думая так: с Антоном природа была еще прекраснее, наполнена каким-то смыслом, какой-то особой новизной.

А солнце уже поднялось высоко и припекало, и вода так манила к себе, что они быстро разделись и бросились в воду, и те брызги, что радужно поднялись от их падения, взошли вечером бледно-красными звездами на светло-темном небосводе. День для них проскользнул так быстро, как может проноситься с ошеломляющей скоростью только счастье. День этот для них был как вдох и выдох. Больше ничего, только — вдох и выдох.

Настя варила уху, Антон ставил палатку. Когда она пошла к реке чистить рыбу, на мгновение испугалась: вдоль всего берега по Амуру лежали багровые дорожки. Было такое впечатление, словно бы река стала светиться изнутри. Настя опустилась к воде и сразу поняла причину этого: насколько хватало глаз, до крутых излучин острова, пылали костры, поднимался вверх белый дым, человеческие тени призрачно метались у костров, и от всего этого веяло каким-то человеческим родством, сопричастностью, так что Настя не выдержала и в восторге позвала:

— Антон!

— Ау!

— Тише… Иди сюда.

Он пришел, встал рядом и без объяснений все понял. Нельзя было не понять. Он обнял ее и стал тихо покачиваться, и для нее звезды в небесах и костры на земле перемешались, перепутались, и осталось только одно — счастье… Потом она вошла в воду, в красную дорожку от их костра, и вода была неожиданно теплой, ласковой, и, полоская карасей, она все время помнила, что там, на берегу, Антон, что через минуту она увидит его, и от этого чувствовала себя защищенной, покойной.

— Какая уха без вина? — спросил Антон.

— Конечно, — радостно ответила Настя.

— Дружина не воспрещает?

— Нет, — Настя засмеялась. Она вспомнила день знакомства и как он сидел напротив, совершенно незнакомый мужчина, да к тому же еще и выпивший. Казалось, что было это много лет назад и все эти годы она знает его.

— За что?

— За остров.

— Согласен.

Они выпили. От соседних таборов доносились голоса, смех, где-то бренчала гитара, где-то хрипуче трещал транзисторный приемник, и все это вместе создавало какой-то особый фон, причудливое оформление начинающейся ночи.

Вино ударило в голову, хотелось что-то сделать, огромное, прекрасное. Настя тихо улыбнулась.

— Что?

— Да я дом вспомнила. У меня батька хороший. Пасечник. И брат, Степан. А жена брату ведьмачая досталась. Он целый год ее терпит, а раз в году напивается до смерти и тогда колотит. Сразу за все. Женился шестнадцати лет, ничего еще не понимал, вот и выбрал… Так вот, когда он ее колотит, она кричит: «Степша! А еще благородным зовешься!» — Настя тихо засмеялась. — И почему она так говорит — никто не знает. Степка-то, господи, в тайге вырос, четыре класса едва осилил, какое уж тут благородство. Как у нас говорят: в берлоге жил, пеньку молился и вдруг — благородный. Умрешь с нее…

Стелил в палатке Антон, подсвечивая себе фонариком. Настя одиноко сидела у костра. Остров постепенно затихал, и лишь с Амура доносились заполошные голоса: кто-то еще купался в такую пору, кто-то не напился прошедшим днем и старался продлить его. А на Настю сошел покой необыкновенный, она прикрыла глаза и легонько покачивалась, обхватив колени руками, и легонько кружилась голова от прожитого дня, от звезд и костра, от выпитого под уху вина. Мягко плескались волны о берег, на дебаркадере глухо звякнуло что-то, и опять ночь, опять тишина, опять покой.

— Готово, Настя, — подошел к костру Антон, — можешь устраиваться.

— А ты?

— Я покурю еще.

— И я с тобой посижу.

— Ты устала, Настенька, лучше иди отдыхай.

Она почувствовала, что он хочет побыть в одиночестве, легко поняла его желание и согласно ответила:

— Ага, Антон, устала. Пойду.

Она забралась в палатку и увидела, что он постелил отдельно. Стоя на коленях, Настя задумалась, наморщив лоб, потом улыбнулась и стала перестилать…

— Теперь я тебе все расскажу, — сказал ночью Антон.

— Может быть, не надо?

— Нет, Настя, надо. — Она лежала головой на его руке, и он осторожно перебирал ее волосы.

— Знаешь, Настя, я ведь детдомовский. С четырех лет туда попал. Отца и мать не помню. Кто они, чем занимались — не знаю. Может быть, и сейчас живут… Но не в этом дело. После детдома я закончил ФЗО, десятилетку, бегал в аэроклуб. Думал, что если хоть раз поднимусь в небо — больше мне ничего не надо. Но это ерунда, человеку всегда что-нибудь надо. После первого раза мне захотелось побывать там еще раз, потом на более высоких скоростях, потом — на более современных машинах. Так я попал в летное училище, закончил его с отличием и по праву отличника назначение себе выбрал сам — Дальний Восток. Самая северная его оконечность. Глушь, тундра, девять месяцев зима. Из развлечений — кроссворды, шахматы, общие застолья в офицерской столовой по праздникам. Но меня это устраивало, за развлечениями я не гонялся. Была работа, интересная работа, больше мне ничего не надо было. Потом — ЧП. Погиб командир третьего звена, Коля Астафин. Его жена работала буфетчицей в нашей столовой. Осталась вдовой. Мы ее часто навещали, старались помочь пережить горе. Меня она отличала, потому что я дружил с Колей и после его гибели стал командиром третьего звена. Дома у нее всегда чистота, порядок. Уютно. К домашнему уюту меня потягивало. Через год ребята шутили: женись, мол, Антон, будет тебе сразу жена и мать. Она на восемь лет старше меня. Ну и женился… Женщина она честная, искренняя, но вот любви…

Антон умолк, и Настя почувствовала, что ему тяжело все это вспоминать. Она прижалась щекой к его плечу, потянулась рукой и осторожно прикрыла ладонью его губы.

— Не надо, Антон. Зачем? Мне все это не надо.

— Правда?

— Конечно, Антон.

Он помолчал, потом грустно вздохнул и сказал:

— Она меня выходила после аварии. Я был уже почти там, а она меня выходила. Знаешь, была как мать мне…

И Настя поняла многое, о чем он недоговаривал сейчас, поняла все и пожалела его, и удивилась тому, что так сложно может быть в жизни.

— Я тебя люблю, Антон.

Он обнял ее и крепко прижал к себе, словно боялся, что и она, и любовь ее могут как-нибудь исчезнуть.

— Настя, ты меня еще не знаешь, я для тебя сделаю все, но…

— Молчи, Антон. Старушки в нашей деревне, между прочим, умеют сердиться.

— Молчу.

— Молчи.

— А если нам искупаться?

— Давай!

И они, облитые белым светом луны, медленно и счастливо вошли в воду…

*

Вечером следующего дня они уезжали с Зеленого острова. Они были тихи и грустны. Они были счастливы и печальны, потому что впереди были город и разлука, а им бы хотелось быть вместе, всегда, везде, бесконечно.

Настя шла босиком по самой кромке воды. Босоножки она несла в одной руке, а другой держала за руку Антона. Так они и шли: плечом к плечу.

На дебаркадере было полно народа. Женщина, девочка и пудель сидели на высоком кормовом люке. Женщина виновато говорила:

— Дусик, но здесь же не продают мороженое. Я тебя предупреждала.

— Хочу мороженое, — хныкала Дусик и зло дергала пуделя за мягкое ухо.

Потом на дебаркадер поднялась изрядно подвыпившая компания с баяном. Мужик-баянист потребовал пива. Ему дали. Он выпил бутылку из горлышка, выбросил ее за борт, засмеялся и заиграл плясовую. Какая-то молоденькая, хищноватого вида бабенка испуганно вскрикнула и бросилась в пляс. Босоножки хлюпали на ее ногах, мешали, и она сбросила их прямо в воду и босыми ногами застучала в железную, теплую от вечернего солнца палубу дебаркадера. Грузный рыбак сидел на огромном рюкзаке, курил, смотрел на пляшущую. Потом повернулся к Антону и Насте, без выражения сказал:

— В прошлом году у нее муж здесь пьяный утоп. А она пляшет. Люди…

А бабенка, словно услышав его слова, вдруг остановилась, прижала ладони к лицу и, пошатываясь, пошла на корму.

Баянист заиграл «Сормовскую». Компания подхватила, запела, и никто не вспомнил о бабенке, что одиноко ушла от них.

Настя смотрела на все это, печалилась и радовалась одновременно. А когда подошел теплоход, обдав берег накатной волной, оглянулась на Зеленый остров и не поверила, что совсем недавно, несколько минут назад, была там.

VIII

Настя сразу узнала ее, хотя до этого никогда не видела и представления не имела, какая она с виду. Она узнала ее проснувшимся женским чутьем, узнала сердцем и болью, которую готовилась принять. С жадным любопытством смотрела она на эту высокую худую женщину, успевшую пожить и поизноситься. У нее не было ни неприязни, ни ревности к ней, а просто любопытство: он принадлежал этой женщине. Она видела, с какой упорной, сосредоточенной ненавистью смотрела на нее женщина, но неловкости от этого взгляда не ощущала.

Когда выступал Петр Ильич и уже становилось ясным, чем все это закончится, выражение глаз Зинаиды Степановны переменилось: теперь она жадно искала перемен в лице Насти, она даже подалась вперед, но ничего не увидела. Настя была спокойна, более того — казалась равнодушной.

Закончилось собрание, и Зинаида Степановна разочарованно вздохнула: Настя на наказанного человека не походила, а больше Зинаида Степановна ничего не могла сделать. Тогда она, торопясь, и как-то странно путаясь длинными ногами, догнала Настю в коридоре и сквозь зубы, глядя прямо в глаза, прошептала:

— Шлюха!

Настя замерла на мгновение, улыбнулась Зинаиде Степановне и молча пошла дальше. Странно получалось, но она понимала эту женщину, понимала ее ненависть к себе, и не винила ее ни в чем. Ведь и она любила Антона и не хотела его потерять. И разве сама она, Настя, отдала бы кому-нибудь его? Может, боролась бы за него по-другому, но обязательно — боролась. И еще — где-то в далеких тайниках своей души Настя чувствовала превосходство перед Зинаидой Степановной. И именно это превосходство помогло ей быть спокойной, воспринять все как должное. И превосходство это было — его любовь. Она знала, что если бы у нее с Антоном было все случайно, временно, то было бы ей и стыдно, и больно, и не вздыхала бы Зинаида Степановна разочарованно, и не догоняла бы в коридоре, и не шептала яростно: «Шлюха»…

В комнате притихшие девчонки с жалостью и любопытством смотрели на нее. Они считали ее несчастной, а она была счастливее их всех и, может быть, впервые по-настоящему поняла всю силу своей любви к Антону.

— Настя, что же теперь будет? — спросила Вера Леднева.

Настя села на свою кровать, откинулась спиной на стену, обвела глазами девчат и спокойно сказала:

— А ничего не будет.

— Куда ты теперь?

— Домой.

— Может быть, тебе к декану сходить?

— А зачем? — Настя прикрыла глаза и увидела Зеленый остров, багровые дорожки по темной воде, смеющегося Антона, пляшущую женщину с хищным профилем, белый домик на самой вершине сопки и себя на коленях в палатке. — Зачем? — тихо повторила она, не открывая глаз.

— Ну, все-таки…

— Нет, — она отрицательно покачала головой, — все было правильно. Вы и сами это знаете.

— Шкура эта Зинаида Степановна! — запальчиво крикнула Галя Миронова, маленькое, желчное существо с большими синими глазами. — Могла бы и с тобой выяснить отношения, а не бегать на партбюро.

— Нет, девчонки, это Бармин виноват, — решительно заявила Вера. — Мог и не вытаскивать это дело на комсомольское собрание. Кто его просил?

— Перестаньте, — наконец-то вмешалась в разговор Валя Дворецкая, и Настя открыла глаза. — Вы о женщине подумали? А вы представьте, что завтра станете женами и у вас будут отбивать мужей. Ну вот ты, Вера, что ты скажешь на это?

— Если его можно отбить, то зачем мне такой муж нужен? — Вера пожала плечами.

Девчата заспорили, а Настя подумала, что холодноватая, расчетливая Валя, как всегда, права и очень скоро убедит в этом всех.

Она собирала чемодан, когда в дверь постучали. Настя замерла, сердце забилось с тревожной радостью — Антон! Но в комнату вошел Петр Ильич Бармин. Маленький, с четко проявляющимися залысинами, с внимательно-вопросительным взглядом, он почему-то всегда вызывал у Насти жалость. Ей упорно казалось, что он несчастлив в жизни, несчастлив в семье и вообще — несчастный человек. Почему у нее сложилось такое мнение о нем и когда сложилось — она не знала. Увидев Петра Ильича, Настя не сумела скрыть разочарования, и Бармин, кажется, это заметил. Он как-то неловко прошел по комнате и сел на предложенный ему стул. В комнате наступила напряженная тишина, и девчата гуськом вышли в коридор. Настя и Петр Ильич сделали вид, что этого не заметили.

Настя оставила чемодан и села, положив руки на колени. Она не знала, что делать, и как вести себя с этим человеком, и что еще нужно было ему от нее.

— Вы на меня сердитесь? — тихо спросил Петр Ильич, внимательно рассматривая пуговицы на своем пиджаке.

— Нет, что вы, — так же тихо ответила Настя.

Он поднял голову и недоверчиво посмотрел на нее. Его смутила искренность Настиного голоса, и он хотел понять, что стоит за этой искренностью.

— Я уж не так и виноват, как вы можете подумать об этом, — сказал Бармин.

«Зачем он? — тоскливо подумала Настя. — На собрании одно, а здесь — другое. Ушел бы лучше. Антон придет, а он здесь сидит…».

— Бывают обстоятельства, Настя… Вы молоды, вы еще не понимаете, — продолжал говорить Петр Ильич, упрямо чего-то добиваясь от нее. Теперь он был совершенно не похож на того Бармина, что сидел за двухтумбовым столом и гневно выступал на собрании. Сейчас, больше чем когда-нибудь, жалела его Настя. — Эта женщина требовала от меня, вы должны понять…

— Я все понимаю, Петр Ильич, честное слово, все!

Петр Ильич умолк и долго смотрел на полку с книгами над Валиной койкой. Казалось, он не слышал ее.

— Скажите, Настя, вы любите его? — неожиданно спросил Бармин.

— Да, Петр Ильич, — Настя выдержала его взгляд.

— Я не знал этого. Тем более, Настя, такое прекрасное чувство, как это сказать, не должно влиять… не должно делать кого-нибудь несчастным. Вы понимаете? С чувством, таким чувством, Настя, надо бороться. Вы понимаете? Вы теперь этого не понимаете, но когда-нибудь еще скажете мне спасибо… Нелегко решать чужую судьбу, и если мы на это пошли, то имели на то веское основание…

Настя слушала внимательно, склонив голову набок, но слова Петра Ильича не затрагивали в ней ничего, хотелось только, чтобы он поскорее ушел. Поскорее ушел. Ушел поскорее.

— Зинаида Степановна много пережила за свою жизнь, — продолжал Петр Ильич, — и она достойна семейного счастья.

Насте казалось, что Бармин и сам не верит своим словам, говорит их механически, как робот…

*

Антон пришел поздно. Она уже отчаялась дождаться его, хотела ехать в аэропорт, улететь, но никуда не поехала и бесцельно металась по комнате, предполагая бог знает что. Он вошел, прислонился к косяку и вздохнул так, как вздыхают усталые люди перед отдыхом. Настя улыбнулась ему и засобиралась, заспешила, стараясь не видеть девчонок, дружно уткнувшихся в учебники.

Они вышли в парк, в свой старый и прекрасный парк, который оставили так ненадолго. День тихо закатывался, и деревья ожидали ночи, чтобы отдохнуть от зноя, от бензиновых паров, чтобы принять в себя росу и напоить ею каждый лист.

— Я все знаю, — глухо сказал Антон.

Настя не ожидала, что Зинаида Степановна расскажет ему об этом, и немного растерялась.

— Ты ненавидишь меня? — еще глуше спросил Антон.

— Антон! — она сердито нахмурилась. — О чем ты говоришь?

— Настя! — он остановился и взял ее за руки.

— Антон!

— Прости.

— Ты когда-нибудь приедешь ко мне?

— Приеду, Настя.

— У нас теперь скоро покосы начнутся. Медосбор. Хорошо у нас, Антон.

— Тебе было больно?

— Нет, Антон. Это им хотелось, чтобы мне было больно. А я счастлива, как дура, и только.

— Идиоты. — Антон закурил.

Настя чувствовала, что ему сейчас хуже, чем ей, и она сказала:

— Я представить не могу, а вдруг бы мы не встретились?

Они сели на садовую скамейку. Антон курил. Настя хотела, чтобы он обнял ее.

— У тебя дома будут неприятности?

— Нет, Антон. У меня очень хороший отец. Я только буду скучать по тебе, вот и все.

— Настя!

— Я приеду и сразу же пойду к нему на пасеку. Он летом совсем не живет дома. И при маме не жил. Там, на пасеке, у него домик, знаешь, на курьих ножках. А пасека над речкой, очень красивое место, Антон… Ты без меня не будешь ездить на Зеленый остров?

— Нет.

— Не надо, Антон. Лучше я буду иногда приезжать, и мы вместе, ага?

— Ага, — он осторожно положил руку на ее плечи, и Настя, облегченно вздохнув, закрыла глаза.

— Я тебя об одном хочу попросить, Антон, — она слабо улыбнулась, — никогда не жалей меня. Хорошо?

— Хорошо, Настя.

— Есть в этом что-то обидное, когда тебя начинают жалеть.

— Я не буду.

— Не надо, Антон.

— Я боялся, что ты уже уехала.

— Глупый, как же я могла без тебя уехать? Я только очень ждала тебя… — И вдруг Настя перепугалась. — Антон, она же знает, что ты сейчас у меня? Догадывается?

— Наверное.

— Антон, тебе пора идти.

Он сразу же обмяк и загрустил…

IX

Тихо и безлюдно было на улицах Мухоловки. Низко над горизонтом и, как казалось, очень близко висел грустный месяц, а чуть левее и выше, помигивая, пролетал самолет. От воспоминаний, от близости Насти и еще бог весть от чего Петру Ильичу было невыносимо тяжело и тоскливо. Медленно шагая рядом с Настей, спотыкаясь на непривычной деревенской дороге, Петр Ильич временами непроизвольно морщился, как от сильной физической боли, и прикрывал глаза. Случайная эта встреча была непонятна Бармину, казалась противоестественной и вызывала безотчетное чувство тревоги. А может быть, тревожило его молчание Насти, совсем недавно такой бойкой и развязной, теперь же сосредоточенно и отчужденно идущей чуть впереди.

«Как же все глупо получилось тогда, — вздохнул Петр Ильич. — Да ведь мода такая была, — сразу же, в оправдание себе, пришло на ум. — Всех и вся судили. Собрания, диспуты на дню по три раза проводились. Что там Настя, когда и на Анну Каренину косо посматривали. Время такое было, а теперь вот прошло. Другие понятия, другие взгляды на мораль и поступки…»

— Какая у вас тут тишина, — пробормотал Петр Ильич, — даже собаки не лают…

Настя не ответила, и Петр Ильич остро почувствовал, что неудовлетворен своими размышлениями о времени и морали. Что-то здесь было не так, он понимал это, но думать дальше почему-то боялся.

— Вы замужем? — рискнул спросил Петр Ильич, силясь разглядеть выражение лица Насти.

— Нет, — коротко ответила она и прибавила шаг.

«А что я мог сделать? — невольно раздражаясь, подумал Петр Ильич. — Все это зависело не только от меня. Та женщина пошла бы к ректору, в партком, в горком, куда угодно и все равно добилась бы своего».

Бармин остановился и неожиданно сказал Насте совершенно противоположное тому, о чем думал сейчас:

— Поймите, Настя, у меня не было другого выхода. Я должен был провести собрание, должен потому, потому…

Петр Ильич сбился и замолчал. Настя, в двух шагах от Бармина, с любопытством смотрела на него.

— Ради бога, простите меня, — пробормотал в смущении Петр Ильич. — Не держите на меня обиды.

— А я и не держу, — тихо ответила Настя. — И тогда не держала. Мне просто было горько и все равно… Только вот помните, вы говорили, что когда-нибудь я еще поблагодарю вас. Нет, Петр Ильич, спасибо я вам никогда не скажу. Простить — прощаю, а спасибо не скажу.

На миг блеснули влажные Настины зубы, затем она повернулась и молча пошла дальше. Петр Ильич, озадаченно ступая следом, никак не мог решить: улыбнулась ему Настя или то была гримаса боли. Во всяком случае, чувствовал он себя скверно, гораздо сквернее, чем в первые минуты встречи с Настей.

Наконец дошли до гостиницы и остановились у высокого крыльца. Из окон падал уютный желтый свет. Петр Ильич вспомнил дом и тяжело вздохнул.

— Ну, я пошла. — Настя усмехнулась. — Буду догуливать.

Что-то надо было сказать, что-то такое просилось из души Петра Ильича, но он никак не мог уловить это что-то, волновался и виновато смотрел на Настю.

— Спокойной ночи.

— Спасибо, Настя.

— Не за что, Петр Ильич…

Она повернулась и медленно пошла улицей: маленькая, одинокая, с вяло опущенными плечами.

Петр Ильич Бармин опустился на крыльцо и бессмысленно уставился в одну точку, чувствуя в себе пустоту и отчаяние. В какой-то миг показалось ему, что вся прежняя жизнь, вместившая столько дел и событий, заполненная тревогами и радостями, была игрушечной, разыгранной, как в любительском спектакле, где он думал и поступал по подсказке неведомого суфлера, а теперь вот, в никому неведомой Мухоловке, спектакль окончен, он вышел из театра и должен самостоятельно принимать решения, самостоятельно думать и поступать…

Где-то за гостиницей, ближе к реке, одиноко кричала неизвестная Петру Ильичу птица.

Сад

Он медленно и трудно разжимал руки, но еще труднее приходил в себя. Теперь это случилось во второй раз, ровно через три месяца, и он думал, что в последний. Выходит — нет. Не его это еще случай, он где-то впереди, этот случай, и, может быть, совсем рядом.

Григорий Соловьев с удивлением посмотрел на свои пальцы и расслабил их, и легкая, пересохшая от июльского зноя земля посыпалась, словно песок, и он даже услышал тихий шорох.

Медленно, с трудом, Григорий встал на четвереньки, чувствуя, как обрывается и падает куда-то сердце и не хватает воздуха, чтобы вздохнуть, порвать что-то внутри и сразу зажить легко и просторно.

Он стоял на четвереньках, в совершенно немыслимой для себя позе, даже вот так, один на один с березовым лесом и маленькой круглой поляной, на которой Соловьев собирался помереть. Чувство неловкости и боль в груди как-то удивительно перемешались и породили в Григории раздражение. Он тихо усмехнулся, оттолкнулся руками от земли и с трудом, как никогда за свою жизнь, встал на ноги. Полянка качнулась и плавно сместилась влево, и он прикрыл глаза, покачиваясь на дрожащих ногах, но с каждым мгновением все прочнее стоял на земле, всем телом чувствуя, как она медленно проворачивается под ним.

Он поднялся над поляной неожиданно, черный и худой, такой нелепый среди искристой зелени и белого света берез. Любопытная сорока, совсем было пролетевшая мимо Григория, резко снизилась и упала на широкую ветку. Покачиваясь и взмахивая длинным узким хвостом, она возмущенно застрекотала, вертя полубелой хорошенькой головкой.

Григорий глянул на негодующую птицу и отчетливо, с какой-то болезненной ясностью увидел себя ее глазами. Увидел бледного, пошатывающегося человека в просторном черном пиджаке, который словно бы перерос его и повис на плечах, печально подчеркивая несоразмерность своей величины с усохшей плотью человека.

— Ну и ладно, — печально сказал Григорий, — выкарабкались, значит…

Был жаркий, осязаемо плотный от обилия света полдень. Солнце стояло прямо над головой, на время вобрав в себя тени и звуки земли. И в самом деле, на все село — ни единого сколько-нибудь явственного звука, словно и не село это, а все та же лесная поляна.

Григорий вслушивался в эту тишину и медленно шагал мимо запыленных палисадников, мимо низких скамеечек для вечерних посиделок и серых, с майских праздников не беленных хат. Он прошел и мимо школы, не останавливаясь и не задерживая взгляда на ней, а вот у дома Натальи Новаковской приостановился и с грустной болью отметил, как покосился и припал к земле ее домишко, нелепо увенчанный новой трубой из белой жести. А потом Григорий шел дальше и все что-то подмечал и неприятно этому удивлялся, и так до самого своего дома, и даже — мимо сада, мимо того, чему хотел отдать всю жизнь.

А дома он лег на диван, в прохладной и уютной комнате, и ни о чем не хотел думать. Но напротив него висела фотография в голубенькой рамочке, где он, в белой тенниске, с сильными, мускулистыми руками, весело чему-то улыбался. Безудержно улыбался, от здоровья и силы, от молодости и просто от щенячьей восторженности. Соловьев вначале с любопытством, а потом с неприязнью смотрел на самого себя, на дурацкую свою веселость, и с досадой отвернулся. Теперь его взгляд уперся в громадный шифоньер, весь блистающий черной полировкой и, как показалось Григорию, так же излучающий безграничное здоровье и жизнерадостность.

Острая боль в груди отпустила Соловьева, но вместо нее что-то ныло и словно бы замедленно проворачивалось в нем, и он постоянно чувствовал это. Он знал, что там, внутри, схватились две силы — его и чужая, и последняя чуть было не одолела сегодня. Ей не хватило самую малость, может быть, одного его лишнего вздоха, лишнего шага по земле.

Григорий глубоко вздохнул и осторожно провел пальцами по щекам и подбородку. От комнатной прохлады и мягкого полусумрака ему стало как-то непривычно легко и спокойно, и лишь фотография, на которую он опять смотрел широко открытыми глазами, смутно беспокоила его. Он как-то не верил в то, что мог быть когда-то настолько бессмысленно веселым. Григорию казалось, что там он притворяется, играет какую-то пошлую роль, кривляется перед кем-то. Ему было неловко и стыдно за фотографию, и он все смотрел и наивно ждал, что тот, Соловьев на снимке, сейчас переменит позу, сгонит улыбку с лица, ссутулится, низко опустит плечи и тогда станет настоящим Соловьевым, который и есть теперь в жизни.

Очевидно, он задремал, потому что не слышал, как пришла Люба, и очнулся лишь от того, что она загремела посудой, тяжело и сердито ступая по кухне.

Григорий равнодушно прислушивался к звукам, но думал он не о жене, да и о себе не думалось, так что-то, смутное и обрывочное, но почему-то холодком отдающееся в сердце.

— Ты спишь, что ли? — заглянула в комнату Люба, мягко очерченная в дверном проеме светом из кухни. Она разглядела блеск его открытых глаз и, уже отворачиваясь, уже не ему, а кухне и посуде, тихо и недовольно сказала: — Ты что же, в лес опять таскался? Для тебя вроде бы и врачи не авторитет и я пустое место. А ну как второй раз тебя схватит…

— Убери фотографию, — глухо попросил Григорий.

— Чего? — опять заглянула в комнату Люба. — Какую фотографию?

— Да вот, на стене.

— Куда же я ее?

— А выбрось.

— Сдурел! — Но Люба сняла фотографию со стены, и по тому, как бережно протерла она ее фартуком, а потом еще и сдунула невидимую пыль, Григорий о многом догадался. Догадался с болезненной проницательностью человека, давно и крепко скрученного недугом, давно и твердо свыкшегося с мыслью о своей близкой кончине. Но он не подал никакого вида и лишь совершенно неожиданно заметил, как мало продавливает его тело диван.

— Ты есть-то будешь?

— Да нет, не хочется. Попил бы вот только.

Она принесла ему холодного кваса, и Григорий, опершись на локоть, долго пил из ковша, проливая на подушку.

— Встал бы уж, коль по лесам носишься.

Григорий протянул ковш и молча сел на диване. Босым ногам передавался приятный холод покрашенных половиц, особенно там, где шляпка гвоздя уткнулась в подошву.

— Тебе легче, что ли? — спросила Люба, быстро и аппетитно хлебая суп на кухне.

— Легче. Сегодня — легче. — Григорий привалился спиной к стене и закрыл глаза, и перед ним во всей своей зеленой буйности встала лесная поляна и то, как он стоял посреди нее, осуждаемый стрекотом сороки.

— Так ты хоть дров наколол бы. Я-то теперь когда с вечерней дойки вернусь. Гурт к самому озеру перегнали, а мне, сам знаешь, еще и молоко после дойки сдавать.

— Хорошо, я поколю. — Григорий видел жену в профиль. Маленькая, с ямочкой на щеке и вздернутым носом, она была полна здоровья и сил и — бабьей привлекательности. Именно бабьей, которая шла от избытка жизни и от чувственной тоски, наверное, вполне естественной тоски по мужским ласкам.

Григорий отвернулся, и было пусто в нем до невозможности. Ни зависти, ни ревности к жене он не испытывал, а вот новая труба над домом Натальи почему-то припомнилась. Почему? Он и сам не знал. Он просто видел сейчас эту сияющую в лучах солнца трубу, неожиданно белую, неожиданно новую, и почему-то думал, что и Наталья теперь иная, в чем-то не так, что прежне. Смешно получалось, какие-то дикие аналогии, но он думал так.

— В школу не заходил? — Люба уже собиралась уходить и спросила об этом просто так, заталкивая в сумку белый халат и на ходу поправляя прическу у зеркала.

— Не заходил, — равнодушно ответил Григорий.

— Ну, я пошла. Про дрова не забудь, завтра печь топить будет нечем. — Он слышал торопливые Любины шаги по крылечку, потом по деревянному тротуару, потом она с кем-то заговорила весело, озорно, не так, как дома, и все стихло. И Григорий долго сидел неподвижно, трудно привыкая к мысли, что дома Люба так давно не говорит.

Он вышел на улицу и увидел, как тяжело дышит земля, исходя легкой дымкой испарений. И все та же тишина в деревне. Теперь уже тягостная для Григория тишина, в которой чудилось ему приближение чего-то зловещего и неотвратимого. Он знал, что такая тишина и зной устанавливаются перед ненастьем, но теперь как-то забыл об этом, и лишь тоска переполняла его, тревожная и неутихающая.

Дрова Григорий колол, сидя на маленьком стульчике. Он долго устанавливал тонкие березовые чурки, медленно поднимал топор и затем резко опускал, одновременно улавливая нестерпимый блеск от лезвия топора и острый толчок в груди. И с каждой новой чуркой этот блеск становился все нестерпимей и все глубже проникал в него. Потом этот обжигающий свет холодного металла залил его полностью, и Григорий на мгновение потерял сознание. Он уже был без памяти, в преддверии небытия, а топор еще несся к чурке и мягко вошел в нее, погасив ослепительный блеск. Соловьев неохотно открыл глаза и понял, что дров хватит, вполне достаточно на всю его жизнь. Он медленно поднялся и пошел в дом, еще больше ссутулившись и низко, почти до самых колен опустив тяжелые руки.

И опять полусумрак комнаты и надоедливый, отупляющий звон в ушах, а потом неожиданный голос, и лишь позже смысл сказанных слов:

— Здравствуй, Соловей! Дрыхнешь?

И голос, и бесцеремонность обращения — все это опрокинулось на Григория с такой силой, что он вздрогнул и невольно прикрыл глаза, словно силясь сохранить все это в себе, для себя и для жизни. Он даже и представить не пытался, что было за этим голосом, ибо знал — представить все невозможно, просто не хватит сил, времени, мыслей. И лишь один яркий кусок из детства, вернее, маленькая картинка. Такой же жаркий полдень, потрескавшаяся от солнца земля и пыль на дороге, в которой, словно в горячей золе, тонули босые ноги. Они встретились посреди улицы. Она — в ярком сарафанчике и красных ботинках, он в закатанных до колен брюках и ситцевой рубашонке. Она смотрела на него насмешливо, а он не мог стоять: ноги нестерпимо жгло. Казалось, они медленно погружаются в пузырящийся кипяток. Он кусал губы от боли и не мог сдвинуться с места, и тогда она посмотрела на его ноги.

— Гришка! — вскрикнула испуганно. — Да они же у тебя дымятся. Бежим скорее! — Схватила его за руку, и он неохотно, что-то сердито бурча, побежал с нею к озеру, где густо стояли счастливые ребячьи голоса. А было им тогда по тринадцать лет, значит, ровно двадцать лет назад. Если бы и теперь могла она взять его за руку, и бегом от той боли, которая поселилась в нем три года назад…

Наташка вошла и присела у него в ногах, и он, давно привыкший к темной комнате, видел, как силится она разглядеть его лицо.

— Что молчишь, дрыхнешь, спрашиваю? — она говорила с шутливой грозностью, точно так, как на уроках на провинившихся школьников. И он, принимая этот тон, забывая и себя, и боль, тоже шутливо ответил:

— Да вот, прилег на минутку, а ты уже и заметила. Отдохнуть человеку не даешь.

— И не дам. Почему в школу-то не ходишь?

— Не хочется как-то. Жарища на улице.

— Вот новости. Ребятишки тебя спрашивают.

И на этом шутка кончилась. Григорий сразу напрягся, сжался на диване, и Наташа это мгновенно почувствовала.

— В самом деле, Соловей, спрашивают они тебя. За садом следят, стараются, чтобы все как при тебе, а вот две яблоньки у них засохли.

Григорий молчал. Он видел, что Наташа ждет ответа, и молчал. Соловьев думал о том, как же и когда они разошлись. Как он смог пройти мимо нее, не поняв, не почувствовав, что проходит мимо настоящего, своего, очень близкого и родного человека.

— Наташка, — глухо сказал он, — у меня сегодня приступ был, и, как я догадываюсь, последний. Из третьего мне уже не выкарабкаться, а значит, его и не будет для меня.

— Вот как, — только и сказала Наташа и пересела ближе, и мягкой ладонью коснулась его лба. Григорию было хорошо, что она не утешает и тем более не пытается подбодрить, а просто и ласково перебирает его волосы. Ее лицо было совсем близко от него, и он различал маленькие морщинки на лбу и крохотный белый шрам на подбородке. И еще у нее подрагивали губы, едва заметно, силясь разойтись не то в улыбку, не то в гримасу боли. А потом она склонилась к нему на грудь и тихо заплакала, от горя, оттого, что ничего не вернуть и теперь уже — никак не вернуть. И он от этой ее слабости стал вроде бы сильнее и успокаивал Наташу легкими прикосновениями руки, и она постепенно затихала, изредка вздрагивая плечами и плотнее прижимаясь к нему.

Постепенно полусумрак в комнате сгущался, и все чаще доносились с улицы голоса людей. Взлаяла где-то собака, протрещал мотоцикл, кто-то прошел мимо окон с включенным транзистором. В общем, мир жил теми звуками, которые были ему положены в эти минуты, в этот миг и час. Григорий это понимал и даже более того, думал, что он тоже звук, который, однажды родившись, должен же где-то и замереть. Обидно было только за то, что, кажется, на самой высокой ноте.

— Ничего, Наташка, — в темноте улыбнулся он, — ихтиозавр будет наш. Никуда он не денется. Не сейчас, так в следующую нашу жизнь мы его догоним.

— Дурачок, — вздохнула Наташа, — зачем нам следующая жизнь, если у нас есть эта? Только ты не тяни. Ведь и так уже сколько лет прошло. Боже мой, семь лет ты живешь здесь, и твой ихтиозавр уносится все дальше. Не тяни, пожалуйста.

Они ни о чем больше не говорили, но и так все было ясно до предела. За многие годы все ясно для обоих, и для каждого совершенно по-особенному…

Соловьев сошел со своего крыльца, когда небо было уже плотно усеяно звездами. Высокое, беспредельное летнее небо. Звуки утихали для спокойного ночного сна. Григорий ступил на землю, и ему показалось, что она глубоко и облегченно дышит, отдыхая от дневного зноя. Он и сам глубоко вздохнул и впервые не почувствовал боли, ночной воздух вошел в него легко и просторно, ничего такого там не задев и не нарушив. И он стоял, наслаждаясь возможностью сильного дыхания, и легонько потирал грудь. Плечи его сами собой расправились, и на одно мгновение он вновь показался себе стройным и сильным, тем, фотографическим Соловьевым. Но на полувдохе боль резко осадила его, и он, справляясь с нею, тихо застонал. Застонал еще и потому, что опять подумалось — вернуть ничего нельзя, ни сегодня, ни завтра.

Соловьев медленно брел по улице, нигде не задерживаясь, даже у дома Наташи, и лишь у школы приостановился, подумал немного и толкнул калитку…

Ночной сад был полон таинственных запахов и звуков, и Григорий сразу же узнал их и тяжело привалился к первому стволу яблоньки. Сад жил, сад плодоносил, и это была его заслуга. Этого было у него уже не отнять. Это главное. Самое главное из того, что он успел сделать за свою жизнь. Еще днем он ревновал эти деревья к людям, а теперь — нет. Ибо сад этот для людей, будет Соловьев на земле или нет, это не имеет значения. Для сада — не имеет…

— Мне пора, поздно уже, — услышал он чей-то голос и в первое мгновение не узнал, и лишь поежился плечами от какого-то смутного предчувствия.

— Сегодня в лес ходил, — говорила Люба, по-видимому отвечая на чей-то вопрос, — а что ему… — Послышался приглушенный смех и еще какие-то слова, которых Соловьев уже не мог разобрать.

Григорию казалось, что ночной сад возмущенно зашелестел листьями, угрюмо заскрипел ветвями и плотно сомкнулся там, где была летняя беседка. Но сам он ничего не почувствовал, только горько подумал: «Разве я для этого сад разводил…» — и больше ничего.

Мимо него, молчаливые, плотно сомкнувшиеся, прошли два человека, два мира, совершенно чуждых и непонятных ему. Он даже запах Любиных духов уловил. Этот запах на одно мгновение пересилил запахи сада и растаял в ночном воздухе, очень скоро, следом за своей хозяйкой.

Соловьев тихо опустился в траву, приник к земле. И вроде бы ничего ему не оставалось и в то же время все было с ним: и земля, и звездное небо, и воздух, напоенный яблоневым цветом. И все это шло от земли, которую он любил памятью, сердцем, всей своей сутью и плотью, и не было для него ничего прекрасней на земле, как она сама.

Сущий пустяк

Оставался пустяк. Перевалить сопку, спуститься вниз по ключу и выйти к речке. Это все, что ему нужно было сейчас. Сопка, ключ, речка. Немного, не правда ли? Сущий пустяк…

Когда вам двадцать лет и ваша специальность — профессиональный риск, вы непременно желаете получить от жизни чуточку больше, чем имеете право. Когда вам двадцать лет, а вы уже видели, как умирает человек от укуса энцефалитного клеща, и помните запах сгоревшего шелкового полотна, который еще недавно был вашим парашютом, вы начинаете понимать жизнь. С удивлением первооткрывателя вы обнаруживаете, что вся ваша прежняя жизнь — пустяк, мелочь, из которой пока что и рубля не соберешь. Сделав это открытие, вы осторожно двигаетесь дальше и уже хотите знать, зачем вы есть и зачем есть тайга, горы, реки, звезды, плачущая на пристани женщина, луна, города, войны, любовь, стихи. Вы начинаете постигать мир, и не все вам в нем по душе, но вы уже знаете, что мир — чертовски сложная штука и он достоин того, чтобы его любить. Так вы приходите к любви, так вы познаете себя…

Сережа Иванов, большеголовый русый крепыш, с вертикальной суровой складкой между бровей, которая так не шла его молодому лицу, сидел на камне и мысленно представлял тот путь, который казался ему таким долгим. Тоненьким еловым прутиком хлестал он по кустику ерника, и это напоминало ему детство, когда было так просто вообразить себя лихим наездником и ворваться в заросли конопли и крушить налево и направо.

День был в полном разгаре, но мутное солнце едва пробивалось сквозь сизый дым. Временами радугой обнаруживались его лучи, и тогда еще тревожнее становилось в природе, думалось уже не о детстве и не о будущем, а о том клочке тайги, где работал сейчас пожар.

Сергей вздохнул, встал и огляделся. Дым плотно покрыл землю, приник к деревьям, запутался в хвое. Но там, где остались ребята, был еще и огонь, и в той стороне дым был не сизым, а черным, зловещим. Огонь шел развернутым фронтом на север, он прорывался сквозь просеки и легко форсировал речки, обходил встречные палы, и вообще, вел себя так, словно был живым существом. И его Сережа ненавидел. Он помнил все, что натворил огонь на его глазах, каждую пядь земли, по которой прошло жаркое пламя, оставив после себя горячую золу, дымящиеся пеньки, на долгие годы мертвые клочки планеты. И это бесило его, вызывало безудержную злобу и ненависть. Он впервые испытывал такую ненависть и вначале немного испугался, потому что ему хотелось броситься в огонь и сгореть. Он бредил этим желанием, он просыпался ночью, и мелкая дрожь била его — он хотел в пламя. До физической боли он хотел ощутить соприкосновение с огнем и понять, так ли это страшно на самом деле.

Теперь он уже забыл, когда это началось. Может быть, на предыдущем пожаре, когда упавшим деревом придавило его друга Кольку Назмеева и осколки ребер, порвав кожу, были ослепительно белыми. А может быть, когда он бежал по золе и куртка вспыхнула на нем и, пока он сбивал пламя, успел надышаться едкого дыма и упал в золу, и зола была неожиданно холодной. Когда-то это началось, он не запомнил когда.

Сережа Иванов вскинул на плечи рюкзак, по привычке плотно впрягся в лямки и пошел по тайге, все время забирая левее и не выпуская из вида вершину сопки, которую ему предстояло перевалить…

Ребята догадались не сразу, может быть, они и вообще не догадались бы, но он сам выдал себя с головой, когда, словно в том далеком детстве, бросился в самое пекло с еловой лапой в руках. И он кричал. Кричал дико, исступленно, и ребятам пришлось навалиться на него втроем, заломить руки и ждать, пока Сережка не обмяк. Но и после этого он еще долго вздрагивал, и от живота к сердцу поднимался холодок, и он знал, чем все это кончится. Он ненавидел даже костер, на котором они по очереди варили макароны с тушенкой, и по вечерам с удовольствием мочился на него. Почему это случилось с ним и что это было такое? Он не знал.

— Тебе бы хорошенько выпить, — говорил Семен, — так, чтобы соплями в землю, и все пройдет. Это от нервов. Тебе нельзя больше прыгать на пожары, Сергей, теперь ты нужен для другой работы.

— У меня есть работа, — Сережа пристально смотрел на Семена и старался быть спокойным, — мне теперь только этим и заниматься. Я не хочу другой работы.

— Нам придется отправить тебя на вертолетную площадку, — Семен отвернулся и кашлянул, — мы не можем все время следить за тобой. Ты знаешь, мы здесь не для этого.

— Я знаю.

— Мы должны тушить пожар.

— Хорошо. Я уйду. — Сережа закурил. Он пристально смотрел на крохотное пламя спички и вдруг стиснул его пальцами, и долго мял и растирал пепел, пока он не остался серой сажей на руках. — Пожалуй, ты прав. Мне надо уходить. Но вам с ним не справиться.

— Посмотрим.

— Тут и смотреть нечего. Он слишком хорошо знает наши повадки.

— Как это? — Семен посмотрел с удивлением.

— Очень просто. Ты помнишь, мы пробили минполосу по ключу? Мы замкнули его с трех сторон, а с четвертой была река, кто бы мог подумать, что он придет к нам с тыла. А он перескочил речку и ушел в ельник. Ты помнишь, как горел ельник?

— Мы были сами виноваты.

— А как кричала белка? Ты это тоже должен помнить. Она вспыхнула сразу вся и комочком пламени упала на землю. Ее череп пожелтел от огня.

Семен поднялся и ушел в палатку. Он долго молчал, прежде чем сказал из палатки:

— Сережка, мы два года вместе прыгали на пожары, мы насмотрелись на всякое, но теперь тебе надо на базу. И давай будем считать, что мы договорились…

Сережа Иванов вспоминал все это и криво усмехался, и все еще не верил, что он ушел с пожара. Что именно он не выдержал, и впереди вертолетная площадка, Хабаровск, авиабаза. Нет, это был кто-то другой. Он не мог свихнуться на пожарах. Те, кто уходил, ушли в первые месяцы, а не через два года.

На вершине сопки Сергей немного задержался и полной грудью вдохнул воздух. Здесь это можно было позволить себе. Здесь почти не было дыма, он остался там, внизу. Весь распадок был покрыт дымом, словно прозрачной колышущейся тканью, она лежала у его ног, и казалось, что по ней можно без труда пройти на вершину другой сопки.

«Когда же все это началось?» — мучительно думал Сережа и не находил ответа. Или это началось слишком давно и до поры жило в нем, и жило еще со времен первобытного человека. Когда вот такой же дым расстилался над землей и человек отступал. Он уходил на север вместе с мамонтами, он уходил медленно, столетиями, и вместе с мамонтами вмерзал в лед, но он выжил. И выжил потому, что пересилил страх перед огнем, принес его в свою пещеру и обогрел детей.

Человек выжил. Так почему же он, Сережа, оказался побежденным?

На вертолетную площадку Сергей пришел под вечер. Вернее, это были уже сумерки, потому что из-за дыма почти неуловим был переход от дня к вечеру и сразу начиналась ночь. Он немного отдохнул и выкурил папиросу. Кругом была тайга. Огонь еще не пришел сюда, и она не потеряла ни своих звуков, ни запахов, которые оказались сильнее дыма.

Потом он собирал сушняк, бегал к речке за водой, разводил костер и, казалось, совершенно забыл о том, почему он здесь и зачем один. Все мысли, которые донимали Сергея днем, как бы отошли на второй план, и теперь он заботился лишь о том, чтобы костер не прогорел, котелок с водой не перевернулся и не выплеснулся бы кипяток на угли. Круто заварив чай, он пил его из эмалированной кружки вприкуску с московскими сухарями. Иногда он смотрел на небо и рассеянно удивлялся тому, что нет звезд и нет луны, но тут же вспоминал о пожаре, и все вставало на свои законные места.

Но к полуночи он стал ощущать какое-то беспокойство и несколько раз вскакивал на ноги и пристально всматривался в темноту. Что он мог увидеть? Ровным счетом ничего. Теперь за дымом и ночью даже ближайших деревьев нельзя было разглядеть. Все слилось в единый мрак, и тишина густо стояла над землей.

Один раз он заснул. Он сидел у костра и так, сидя, заснул. Его русая голова, с подпаленными на висках волосами, склонилась к одному плечу, потом к другому, он легонько всхрапнул и тут же проснулся. Но и за это мгновение Сережа успел увидеть многое. Он мягко планировал на парашюте к земле, а чуть левее и ниже уже приземлялся Иван Кудияров. Он приземлялся на вершину сопки, а Сергея сносило в распадок, в самый бурелом. И уже перед тем, как упасть на тугие ветки столетних елей, он еще раз оглянулся на Ивана и увидел, что на том месте закипает верховой огонь. Снопы огня прострелили тайгу, и она стала светлее, запахло кедровыми шишками и прелой листвой.

Сережа хотел закричать и проснулся. Он диковато взглянул на затухающий костер и почувствовал, как мелко начали дрожать руки. Знакомый холодок в груди и нервное потикиванье у виска напугали его. Сергей отвернулся от костра и зажмурился, и сразу же пламя ударило в глаза. Было оно ровным, тугим, беспредельным. Он медленно приподнял веки, и огонь исчез.

Он все еще сидел, отвернувшись от костра, и ему мучительно чего-то хотелось. Временами казалось, что он уже уловил это таинственное что-то, но оно мгновенно исчезало, и оставалось раздражение, смутное беспокойство.

На северо-востоке темное небо высветлилось розовым. Узкая полоска этого призрачного света постепенно расширялась и вскоре охватила половину небосвода. Дрогнули и закачались деревья, а по розовому теперь шли черные тени. Сережа понял, что там, откуда он сегодня пришел, занимается верховой пожар. И то, что так мучительно тревожило его, внезапно прорвалось. Он вскочил на ноги и бросился в костер. Он топтал пламя тяжелыми кирзовыми сапогами, и искры, как слепые шмели, разлетались далеко в траву. Он что-то кричал, бессвязное и грозное, он кому-то угрожал, и когда на месте костра остались только дымящиеся головешки, он еще не пришел в себя.

Очнулся Сергей на земле. Он лежал под огромной, уродливо изогнувшейся елью, и вокруг него все еще была ночь. Таинственная ночь, без шорохов и звуков. Тайга была мертва. Все живое давно покинуло эти края и, как миллионы лет назад, откочевало дальше на север. Тайга еще не сгорела, но она уже не жила. И это было страшнее всего. Это было похоже на большой современный дом, в котором никто не живет и лишь окна угрюмо багровеют при закате солнца.

Сергей перевернулся на спину и внезапно ощутил, как до смешного мала земля, как она беззащитна в пространстве. Легкий щелчок метеорита и — рана, случайный толчок и — куски. Нечаянный костер и — сотни километров пустыни: пни, обугленные остовы деревьев, зола, потрескавшиеся камни. И нет птиц, нет белки и ее потомства, которое сгорело в дупле, так и не увидев света, не ощутив первой тревожной радости полета на соседнее дерево. Нет Кольки, так любившего рожки в томате, и нет Ивана. И без них земля тоже что-то потеряла.

Сережа был спокоен. Что-то в нем перегорело, и он уже знал, что сегодня стал другим человеком. Он любил девушек и кино, он любил выкупаться и потом лежать на песке и слушать транзистор, и смотреть, как женщины отжимают волосы. Но все это он любил для себя. А сегодня… Впрочем, сегодня еще только наступало, оно еще только робко занималось на востоке белесыми проплешинами, но оно уже было, реальное, как тихая боль в висках, как память о хорошем человеке. Оставался сущий пустяк — подняться по ключу и перевалить сопку…

В той стороне, где жизнь и солнце

Макар Чупров верил в жизнь. Она дала ему тайгу, дала небо и тридцать пять лет, которые он почти и не заметил. И за это он тоже благодарил жизнь, ибо лет своих не считал, чужим не завидовал, а просто был на земле Макар Чупров и была земля — это главное.

А и бывают же места на земле. Сколько Макар тропит по ней, а два одинаковых места кряду и не повстречал. Там озеро в самом неподходящем для себя месте расплескалось, а там, смотришь — и диву даешься: ручеек, в чем только душа держится, пещеру на полста метров грудью продавил. И Макар смотрел, не уставая смотреть.

Макар понимал природу и ценил в ней равновесие. Однажды, подстрелив по весне глухарку и два месяца промаявшись воспитанием ее ненасытного потомства, теперь он в эту пору и по самой сорной живности не стрелял.

Он научился уважать законы, по которым все рождается для того, чтобы счастливо жить и продолжать себя в потомстве…

Макар сидел в крохотной боковушке районного КБО (давно прозванного в поселке конструкторским бюро) и в единственное, засиженное мухами окно смотрел сквозь дома и улицы на синие хребты Мяо-Чана. И виделись ему тропы, по которым идут сейчас гордые важенки, и костры, над которыми мерно покачиваются закопченные котелки. И что бы ни делал Макар, а земля в нем жила, произрастая чудными желаниями. Вобьет ли он одним ловким ударом деревянный гвоздь в подметку, а ему чудится, что по боковушке запах березовых листьев пахнул, возьмется за вар, дратву просмолить, и вот она, закручивается в трубочку золотистая кора. Но сильнее всего томило Макара Чупрова по утрам, из-за чего у него и спор со сторожем выходил.

Любил он ранний час, любил и понимал. Вскочит с первыми петухами и — к окну. А на улице темень еще, лишь слегка пробрызганная светлыми пятнами. И нет терпения Макару, выскочит на улицу и зашагает встречь солнцу. Так каждое утро, словно на свидание, и ходит. А уж как солнце из-за сопок вывалится — домой идти никакого желания нет, и заворачивает Макар к «конструкторскому». А сторож, черт сиволапый, в этот момент в самый сон входит. Робко и долго стучит Макар, печалясь тем, что нарушает звуками природу утра, пока не рявкнет Семен в последнем исходе ярости:

— Фу, черт! Кого там лихоманка трясет?

— Да это я, — робко потянет из себя Макар.

— Кто я-то?

— Да Макар же. Я это, дядя Семен.

— Я, я. Какой хрен тебя по ночам носит?

— Какая же ночь, дядя Семен? Утро уже. Вот и солнце взошло. Вон как выпекается нутром, а вот окаемка еще росит. — Макар говорит и говорит, не отрывая взгляда от восходящего солнца. И каждое утро Семен не устает дивиться такой крайней способности Макара к болтливости.

— А и горазд же языком чесать, — отпирает ворота Семен, — да ведь все это для отвода глаз. Я ведь, поди, знаю, от какой ты бабы приперся. В бюро-то их вон сколько — тьма, выбирай любую…

Но Макар уже не слышит, торопится в свою боковушку и тут же — окно нараспашку, и весь он в той стороне, где жизнь и солнце.

С утра следом за солнцем заходит директор КБО, учтивый, обласканный женскими языками мужичонка. Он живет жизнью, полной важности и значения, и видит в Макаре только массу непонятностей, которых на рабочем месте не должно быть.

— Опять полуночничал? — вникает директор в личную жизнь Макара. — Смотри, моя обязанность предупредить, а только так и свихнуться недолго.

Директор недоговаривает: он учтивый человек и замалчивает тот факт, что Макар давно слывет в поселке человеком тронутым. А Макар все это знает, но это не его дело, он чужим словам не полководец, а потому молчит Макар Чупров, пряча в себе тихую печаль.

— Был такой человек в истории, — продолжает директор, — солнцу поклонялся. Так у него жена красавица была, а он фараоном был. Ну а ты кто?

— Вы мне кожи отпустите, — глупеет от такого вопроса Макар и смотрит в окно, за которым солнце уже пришло в буйство и дальние сопки из пронзительно синих превратились в грустно голубые.

— Я тебе что хочешь отпущу, ты мне соболя из тайги вынеси, — просит директор.

А день уже разошелся не на шутку, и фартук на коленях Макара становится мягким от тепла. Оживают запахами кожаные заготовки, от них пахнет лошадиной сбруей и темными кладовками конюшен.

Перед обедом, когда Макар осаживал на дамском сапожке каблук, в боковушку забежала Ниночка — молодой специалист по вязке модных шапочек и свитеров. Была она тоненькой и испуганной от неуверенности в себе. Она забежала и стала смотреть на работу Макара, а он не удивился и лишь выпустил шпульки изо рта, уважая в Ниночке женщину.

Ниночка отдыхала от подруг, и Макар это знал. Он мог представить, что значит сразу девятнадцать женщин вместе. И Ниночка сидела на раздвижном брезентовом стульчике и отдыхала глазами на работе Макара.

— Макар Иванович, — немного смущаясь, сказала Ниночка, — куда вы ходите по утрам?

Макар отложил готовый сапожок и взялся за мужскую пару зимних ботинок. Он поставил их на стол и долго внимательно осматривал. Правда, это были не ботинки, а обноски. Макар их ремонтировал в третий раз.

— А ты рано встаешь? — спросил Макар.

— Я сегодня рано проснулась…

— А я вот хожу смотреть, как утро ленится.

— Как — утро ленится? — в удивлении повторила Ниночка.

— Да… Страшно это интересная штука. Занимается утро неохотно, вроде как вразвалку, и все тянется, потягивается, и туманчиком прикроется, и клубочком свернется. А солнце подпирает, поторапливает, а потом уж как осерчает и брызнет во всю мощь…

— А правда, что у вас целая плантация женьшеневая есть? — округлила глазенки Ниночка и худенькие колени ладонями прикрыла.

— Уж это точно. В аккурат завтра урожай снимать пойду, — Макар усмехнулся и взялся было за молоток, но передумал и посмотрел в окно. В той стороне, где поднималось утрами солнце, наступила необычная ясность. Теперь там тени ушли в деревья, и прошлогодние листья просвечиваются насквозь: бурые, с золотыми подпалинами. И Макар подумал, что хорошо сейчас скрадывать рябчика, он в аккурат от золота осоловел и лишь посвистывает в изумленном восторге.

— Макар Иванович, — напряглась Ниночка от неожиданности собственной мысли, — возьмите меня с собой.

— Я рано ухожу. — Макар потянулся к ботинку и опрокинул консервную банку с гвоздями. Баночка была свежей, без наклейки и отразилась в солнце, сгорая от собственного сияния…

Так они и стали ходить в тайгу по утрам. Шла Ниночка, обняв плечи руками и вздрагивая, и засыпая на ходу, и шел Макар Чупров, крупно загребая длинными ногами.

Походы их все больше проходили в молчании, и, лишь когда Ниночка скучала от тишины, она несмело говорила:

— Макар Иванович, и не скучно вам было одному в тайге?

— Зачем же? Мне скучно в тайге не бывает.

— Все наши женщины вас… чудаком называют, — краснела Ниночка и поспешно склонялась, разыскивая что-то в росной траве.

Макар Чупров на это как-то странно улыбался и еще больше сутулился, отчего его долговязая фигура напоминала вышедший наружу корень. Он грустно смотрел на Ниночку и признавался:

— А и правильно говорят. У нас зря не скажут.

— От уж придумали, — прятала глаза Ниночка.

Он смотрел на нее необычайной ясности глазами и словно бы удивлялся тому, что она не знает такой простой вещи, и его некрасивое удлиненное лицо выражало в эти минуты такое спокойствие и мудрость, что казалось Ниночке и совсем молодым, и совершенно красивым.

Однажды Макар поразил Ниночку тем, что на опушке кедрового леса неожиданно громко хлопнул несколько раз в ладоши, и пролетавшая мимо темно-бурая с белыми крапинками птаха тут же села на ветку ближайшего дерева. Была она чуть поменьше голубя, с длинным клювом и какая-то вся воинственная, и тут же принялась пронзительно кричать «крэ-эк, крэ-эк, кэрр».

— Кедровочка, — бережно сказал Макар, и Ниночка видела, как хорошо ему было в эти минуты. Он забыл ее, себя, да и весь мир, наверное, скрадывая глазами каждое движение крикливой птахи…

— А ты, брат, того — хитрец, — сказал как-то Макару директор, — присушил девчонку. Вот не ожидал!

— Глупости вы говорите, — нахмурился Макар и отвернулся к окну.

— Чем же вы в тайге занимаетесь? — осторожно кашлянул директор, неожиданно почувствовав какую-то неловкость.

— А вы посмотрите, — ответил Макар Чупров.

— Ну, ну, — неопределенно хмыкнул директор, — непременно посмотрим.

Через два дня утром, когда Ниночка с Макаром выходили из поселка, директор и в самом деле поджидал их, задремав на обочине шоссейки. Был он при ружье, туго перетянут патронташем и в вязаной шапочке.

— Как я, ничего? — спросил он вначале Макара, а потом и Ниночку. И чувствовалось, что ему и в самом деле небезразлично то, как он выглядит.

Ниночка, глядя на вязаную шапочку своей работы, тихо похвалила: «Хорошо, Сергей Петрович». Макар же смолчал и, лишь пройдя достаточно, огорченно спросил:

— А ружье-то зачем?

В тайге директор был не директор, а маленький, слегка кругленький, слегка смешной человек, а потому он и ответил Макару с извиняющимися нотками в голосе:

— Для самообороны. Тайга все-таки. В ней всякое может случиться.

Однако в это утро ничего не случилось. И лишь Макар был более обычного молчалив. А на следующее утро Макар говорил Ниночке:

— Чудная земля. Я как-то сосенку в тайге посадил. А ее возьми и подкопай бурундук, потом кедровочка в той ямке склад устроила. А весной смотрю, кедр в небо нацелился, да так он самоуверенно из-под земли-то попер, словно сосенке сказать хочет: «А ты зачем здесь, чужанка, мое это место, моих родичей земля». Вот и пришлось мне чужаночку отсаживать. И тоже ничего, прижилась, ствол ладный такой получается, и кожица гладкая, ровно у березки по второму году.

Они сидели на самом выходе из тайги, и Ниночка теперь уже сама видела, как вываливается из-за деревьев солнце и в хвое тихонько поблескивают росинки, постепенно скатываясь к самому концу игл затем, чтобы фиолетовой искоркой блеснуть на лету и раствориться в земле. Чуть позже, прижимаясь к молодому ельнику, как-то боком, но резко и стремительно пронеслась сова, и шум ее крыльев был такой, словно под потолком замедленно работал вентилятор.

Теперь Ниночка была в центре внимания всего поселка. О ней говорили шепотом и вслух, за глаза и прямо спрашивали о том, что она нашла в Макаре. Ниночка смущалась от своей столь неожиданной славы, а однажды рассердилась и запальчиво сказала:

— Он лучше вас всех. Это вы чокнутые, а он природу понимает. Макар Иванович уже три года выдру подкармливает, а еще раньше он ее из капкана с перебитыми лапами спас. Потому он каждое утро в тайгу ходит. А выдра совсем ручная и рыбу у Макара Ивановича прямо из рук берет. А у вас и кошки дома не держатся…

После этого о ней и Макаре говорили уже в основном за глаза.

Все так же манила Макара тайга, и каждое утро солнце по-новому вставало для него. Но однажды, когда, прождав Ниночку почти полчаса, он так и ушел в тайгу один, Макар Чупров загрустил. Дольше обычного провозился он с выдрой, все прислушиваясь, не треснет ли сучок под ногой Ниночки и не покажется ли ее тоненькая фигурка между деревьев.

— Нет, сегодня не придет, — сказал он выдре, словно успокаивая зверька. — Видно, сон побороть не может.

И пошел Макар раньше обычного в конструкторское, в свою боковушку. Смотрел он в засиженное мухами окно и первый раз за свою жизнь не видел хребтов Мяо-Чана, и того, что солнце за стеной из туч поднялось, — тоже не заметил. А потом и удивился рассеянно, когда к обеду по стеклу застучал крупный летний дождь. В боковушке сделалось темно, загудела крытая жестью крыша, и ударил гром, прежде синим высветлив задумчивые глаза Макара.

— Вот и дождь на бабину рожь, — заглянул директор и закурил папиросу. Он присел на верстак и провел белым гладким пальцем по стеклу, отчего по нему легла сизая бороздка.

— Слышал, Макар, я себе сеттера купил? В питомнике достал. Как ты думаешь — стоящая псина?

— Собака от хозяина зависит, — не сразу ответил Макар, тяжело опустив руки на кожаный фартук. — Вон овчарка человека может загрызть, а может и от смерти спасти. Это смотря чему ее выучить.

— Да мне-то это зачем? — удивился директор, — мне бы ее на соболя натаскать, на птицу какую-нибудь. Ты вот выдру приручил, а я соболя домашнего хочу завести.

— Так я выдру без собаки прикармливаю. — Макар глянул на директора и увидел, что перед ним сидит совсем другой директор, На лице его было внимание и желание понять Макара, и даже больше того — желание стать вровень с Макаром.

— Я бы его, сеттера, и продать мог, — сказал Сергей Петрович и еще одну бороздку оставил на стекле, — Семен бы и купил, да мне в хорошие руки пса отдать хочется…

И только теперь понял Макар, что директор предлагает сеттера ему, Макару Чупрову.

— А Нинка-то наша в больницу попала, — круто переменил разговор директор и соскочил с верстака, — простудилась где-то… А кожу я тебе заказал. На этой неделе обещали доставить.

Накинув на голову капюшон старенького дождевика, Макар Чупров крупно шагал по раскисшей дороге. Тайга его встретила дружным шумом дождя, мглистым полусумраком и сильным запахом помолодевшей хвои. Речка моментально взбухла и помутнела и весело пузырилась крохотными кратерами вмятин от дождя.

Макар долго ждал, пока наконец с шумом выметнулась из потока выдра. Несколько мгновений она подслеповато приглядывалась к нему, а затем легко и величественно вышла на берег.

— Что, Ласка, привольно тебе? — говорил Макар, заглядывая в любопытные и все еще настороженные глаза зверушки. — Дождь славный, и тебе теперь самая охота. Да я и не задержу. Я на минутку только. Вот Нина заболела, надо бы проведать…

По-беличьи выдра почесала обеими передними лапками за ушами и нетерпеливо покосилась на воду. Ее остренькая мордочка с короткими жесткими усами была сейчас необыкновенно доброй, располагающей к беседе.

Но Макар удержался и в знак прощания тихо и протяжно посвистал.

Наверное, первый раз в жизни Макар не смог бы объяснить, зачем он сегодня пришел в тайгу. Что-то его томило и не давало покоя. И он долго кружил по тайге, длинный и смешной в коротком, не по росту дождевике, пока не понял, что в больницу все-таки пойдет. И он шел мимо деревьев, словно прощаясь с каждым из них, искал глазами синий призрак хребтов, но все было покрыто дождем и черными громадными тучами.

…У самой больницы, что стояла над глубоким оврагом, по которому теперь с шумом несся поток серо-желтой воды, Макару повстречался Семен. Был он необычайно тих и приветлив. Долго тряс руку Макара Чупрова, сочувственно заглядывал в глаза.

— А ведь наши-то вместе лежат, — сказал Семен и громко сморкнулся в сторону, — одна к ним лихоманка подцепилась.

— Это кто, наши-то? — не понял Макар, горбясь над низкорослым Семеном.

— Как кто? — удивился сторож, обиженно глянув на Макара, — моя старуха да твоя Нинка. Только мою чуть позже привезли, а твоя-то еще с ночи занемогла.

— Ага, — сказал Макар Чупров и глубже натянул капюшон. — Я пойду.

— Они вон у того оконца и лежат, — показал Семен, — да ты поменьше там маячь, свидания им запрещены.

Макар медленно поднялся на взгорок, земля здесь была глинистой, и его сапоги обросли громадными комками грязи. Он долго и тщательно счищал ее щепкой, а счистив, еще постоял в раздумье и лишь затем пошел к окну.

Вначале он увидел Семенову старуху. Она лежала лицом к окну, чинная, спокойная, в непривычных для ее деревенского лица очках с зелеными тесемками. Заметив Макара, старуха пошевелила губами, и у окна появилась Ниночка в коричневом халате, отчего показалась Макару значительно выше ростом и строже лицом. И только теперь Макар спохватился, что не принес никакого подарка.

Ниночка облокотилась на подоконник и прижалась лицом к стеклу. Макар видел ее удивленные и радостные глаза, остро выпирающие ключицы и березовую прозрачность кожи на длинной шее. Он неловко топтался у окна, непривычно заглядывая в ее лицо снизу вверх.

— В общем так, — тихо говорил Макар, — в тайге теперь дождь и очень сыро, и тебе там быть сегодня все одно нельзя. Потому как в такую погоду застудиться можно в два счета. А Ласка вот радуется, ей в такую непогодь, когда рыба без осторожности играет, самое приволье. Тебе привет передает, скучает…

Все это Макар говорил очень тихо, рукавом утирая лицо от дождя, и Нина, конечно же, ничего не расслышала. Но она согласно кивала головой, а потом улыбнулась и тоже тихо поблагодарила его за привет от Ласки.

— А вот выздоровеешь, — продолжал Макар, — к тому времени и солнце силу возьмет, и лес достаточно пообсохнет. Вот мы по сухому и пойдем.

И опять Ниночка покивала головой, а потом велела уходить и не мокнуть напрасно под дождем. Макар согласился и тяжело пошел от окна. Когда оглянулся, Ниночка бодро улыбалась ему, и он тоже тихо улыбнулся и, уже не оглядываясь, пошел от больницы.

В той стороне, где каждое утро всходило для Макара Чупрова солнце, призрачной полосой наметился просвет в тучах. Он знал, что там уже нет дождя, что с той стороны заходит долгое августовское вёдро.

Петруха

1

И во второй раз ему не повезло. Но теперь у него был уже опыт, и, выходя из комнаты, он дверью хлопать не стал, хоть и с нажимом вдавил ее в косяки.

— Ладно, переживем, — с натугой сам себе сказал Петруха и зашагал по зимней улице, косо переметенной сугробами.

Крещенские морозы, занявшись как бы нехотя, теперь окрепли, вошли в силу, и дымы над крышами домов вставали ровными голубыми столбами. Единственный дом, над крышей которого не было голубого столбика дыма, принадлежал Петрухе, и, заметив это, он невесело усмехнулся, задержал шаг и оглянулся туда, откуда только что вышел.

— Ладно, переживем, — уже обиженно и тише повторил Петруха и зашагал далее, похрустывая снегом на всю деревенскую улицу…

Через два часа изрядно охмелевший Петруха жаловался Насте Мурзиной:

— Не идет, кубарем вся жизнь, второй раз отворотила. На тебе жениться, что ли?

Настя, маленькая полная женщина, с ямочками на щеках и неожиданно близко поставленными к переносице глазами, от вопроса Петрухи смутилась и отвернулась к окну, за которым лежал ее огородишко, пышно прикрытый белыми снегами.

— Вот с… — грохнул кулаком Петруха по столу, — выламывается, как…

— Тише, Петя, — робко попросила Настя, — парня-то разбудишь.

Петруха затих, но ненадолго. Чувствовалось, что ему сейчас худо, гораздо хуже, чем получалось из его слов, и все это он старался придавить руганью, перекричать в самом себе, чтобы уже завтра не поминать и не мучиться.

Они сидели за кухонным столиком, отгороженным от общей комнаты ситцевой занавеской. В комнате спал Валерка, Настин четырехмесячный сын.

Они сидели так уже два часа, а Петруха все еще никак не мог выговориться, и даже поллитровка ему в этом не помогла.

— К едрене-фене, — изводился Петруха, — вот заверну оглобли и подамся в город. А что? Спокойно подамся. Там таких кралюх — пруд пруди, карасей лови. Подумаешь, фигля-мигля, видали мы таких.

— Ты не торопись, — тихо посоветовала Настя, — город от тебя никуда не убежит. Здесь все же дом, здесь все свое, а там…

— Теперь везде все свое, — не согласился Петруха, — везде жить можно.

Он положил руки на стол и оперся на них подбородком, отсутствующе глядя на Настю.

— Знаешь, как она меня отбрила? — задумчиво сказал он, — мол, ступай к Насте. Вы общий язык найдете. Об… щий, — Петруха в недоумении пожал плечами, — ну и… кубарем вся жизнь.

2

…Минул год. Петруха только что вернулся с работы, умылся и теперь ожидал, когда Люся накроет на стол, присядет рядом, и будет что-нибудь ему рассказывать, и подкладывать еду в его тарелку, и весело удивляться его аппетиту. Но еще раньше он первый крикнул ей на кухню:

— Слышь, Люся, меня механик обещал на лесовоз пересадить.

— И что же? — не поняла она.

— Как — что? — удивился Петруха, — это же моя мечта. Да и заработки.

— Не в этом дело, Петя, — с упреком сказала Люся, — не в этом.

— А в чем?

— Мечта должна походить на мечту, а не на машину, понимаешь?

Люся появилась в комнате. Стройная, быстрая, она ловко расставила тарелки, что-то смахнула со стола, что-то поправила, и Петруха, невольно залюбовавшись ею, рассеянно ответил:

— Нет.

— А вот это уже плохо, — строго упрекнула Люся, вновь скрываясь на кухне.

— Что?

— Ну то, что ты не понимаешь.

— А что я не понимаю? — растерялся Петруха.

— Перестань, — в голосе Люси появилось легкое раздражение, — нельзя же быть таким… недотепой.

Петруха обиделся и умолк. Но он был из той породы людей, которые во всем винят только себя, а потому и сказал через пару минут извиняющимся тоном:

— Ладно, Люся, ты не сердись. Это я так.

Люся не ответила.

3

Вначале он заходил за нею в бухгалтерию, потом Люся запретила ему делать это, и он терпеливо дожидался ее на крыльце. Стоял, курил, беспокоился, если она задерживалась, и радовался, если выходила раньше. Потом они медленно вышагивали по деревенской улице, и Петруха ни от кого не скрывал своего счастья. На городской манер, бережно и неумело поддерживая Люсю за руку, он едва кивал встречным, искоса наблюдая лицо жены. Так бы он мог идти вечно, но дом был близко, и вечность ограничивалась пятью минутами.

Когда минул год после свадьбы и вновь наступила весна, и вновь полетели домой из дальних стран птицы, Петруха забеспокоился. Он стал чаще курить и чаще вздыхать и смотрел на Люсю тоскливыми глазами.

Еще не подсохли весенние лужи и лишь слабо обозначились тропинки по-над заборами, а мальчишки уже повыкатывали велосипеды и отчаянно гоняли по улице.

— Вот… ребятня, — уважительно восхитился Петруха.

— Что?

— Носятся.

— А что им еще делать. Я вот что, Петя, хотела тебе сказать…

— А?

— …Ладно, потом.

— Скажи.

— Я же ответила — потом.

— Скоро огород пахать, — Петруха вздохнул, — жалко, мать не дожила.

— До чего?

Петруха смутился и вышел на улицу курить.

Вечером он сидел на теплом, прогретом за день крыльце и чинил закидушки. Привычные звуки жили в деревне, и он по ним узнавал, что все хорошо и прекрасно на земле, что жить интересно, только бы вот…

— Люся, — ласково позвал он уже в постели, — чего я хочу тебе сказать.

— Говори.

— Как бы это…

— Ну?

— Сыночка бы. — Петруха сказал и сник, потому что Люся тут же напряглась, и это ее напряжение он почувствовал всем своим телом, как чувствуют люди опасность и боль, когда их еще нет. Почему-то ему припомнилось, как впервые увидел он Люсю в леспромхозовской конторе, увидел красивой и недоступной.

— Вот что, Петенька, — сухо заговорила Люся, — я тебе еще днем хотела сказать, а теперь уж скажу… Ребенок у меня…

— Люся! — Петруха схватил жену за плечо, в восторге не находя более слов.

— Пусти, больно же, — дернула плечом Люся, — чокнулся?

— Так ребенок же, сын будет, — потише сказал Петруха.

— Никого у нас не будет.

— Как?

— А вот так. Я тебе говорила, что учиться поеду?

— Говорила.

— Вот и все.

— Так ведь одно другому…

— Перестань, господи, перестань, — Люся вскочила с постели и ушла на кухню. — Я не девочка и знаю, что такое ребенок. Если ребенок — прощай институт. Я тебя предупреждала, нечего было сто раз свататься. А если ты не можешь без сыночка, иди вон к Насте, я не держу. Она тебе их дюжину между дойками натаскает.

Петруха молчал и грустно смотрел в недавно побеленный потолок, и вместо потолка виделось ему громадное снежное поле, разделяющее их деревню и лес, из которого они с Настей везли на саночках дрова. Он шел впереди и тянул саночки за толстую веревку, Настя подталкивала сзади. Они давно устали и хотели домой, и дом-то был уже близко, но саночки с дровами глубоко запахивались в снег, и дом приближался так медленно, что казалось им, никогда уже и не приблизится. А они все шли и шли, и когда остановились у дома, Петруха не сразу заметил людей во дворе. Первой увидела их Настя.

— Петруха, — испугалась Настя, — чего они?

— Кто?

— Людей-то у вас!

А вечером они с Настей сидели на теплой русской печи, хрустели жареной пшеницей, и Петруха был еще так мал, что не мог осмыслить смерти отца. Но уже через три года он стал помогать матери в колхозе, а Настя связала первую пару варежек для фронтовиков…

— На следующей неделе отвезешь меня в райцентр, — сказала Люся, вновь укладываясь в постель.

4

Он долго томился в ожидании, испуганно подскакивая с деревянного топчанчика, как только дверь в приемный покой открывалась, но выходили все незнакомые какие-то люди, равнодушно смотрели на него и спешили по своим делам. Петруха вновь усаживался на топчанчик и с робостью смотрел на дверь, которая упрямо скрывала от него Люсю. Странное у него было состояние: он хорошо знал, зачем Люся в больнице, печалился по этому поводу, и в то же время ожидал, что выйдет она сейчас с маленьким свертком на руках, выйдет бледная и усталая, а сверток будет сладостно кричать. Но Люся вышла без свертка, не бледная и не усталая, а освобожденно и приветливо улыбающаяся ему. Ее провожал высокий врач в белом халате, и он внимательно посмотрел на Петруху, что-то быстрое сказал Люсе, а потом уже Петрухе:

— Получайте, да больше не пускайте ее к нам…

По его голосу выходило, что виноват во всем Петруха. Что это он, и никто другой, загнал сюда Люсю, обрек на ненужные страдания и понимающую ухмылочку высокого доктора в белом халате. От такого оборота дела Петруха растерялся и запоздало поднялся с топчанчика, принимая от жены какой-то узелок.

Домой возвращались молча. С отчаянной решимостью Петруха крутил баранку и все прижимал акселератор, словно пытался в стремительное движение машины вложить еще и стремление своей души. Люся смотрела в боковое стекло и изредка на Петруху: ее озадачивало его упорное молчание, а сама она первой говорить не хотела, еще в больнице устав от боли и лишних слов.

— Кто был-то? — мрачно спросил Петруха.

— Где? — не поняла она.

— У тебя, где еще.

Так Петруха заговорил с нею впервые, и, она удивилась, но что-то удержало ее от раздражения, и она неохотно сказала:

— Мальчик, вроде бы… Они и сами толком не знают. А что?

Петруха не ответил, и она сама спросила:

— Что там, дома-то?

— А ничего. Нормально дома.

— Ты чего такой? — не выдержала, спросила она и привалилась к Петрухиному плечу.

— Какой?

— Ну, неразговорчивый. Или не соскучился?

— Соскучился.

— А чего тогда?

Петруха вздохнул и опять не ответил.

Машина пошла на подъем. Мотор заработал с натугой, тяжело преодолевая каждый метр, и медленно поплыли сбоку деревья, и каждая травинка стала видна в отдельности. А когда поднялись на перевал и открылся впереди невиданный простор, косо прошитый голубой лентой могучей реки, Петруха притормозил, выключил двигатель и устало навалился грудью на рулевое колесо.

— Притомился? — в голосе Люси появилась легкая нотка вины.

Но Петруха молчал и даже не закуривал. Молчал он равнодушно и отчужденно. И Люся неожиданно притихла, в первый раз испугавшись чего-то в Петрухе. Она вспомнила всю боль, которую вынесла совсем напрасно, и стыд, который уже ни с каким более стыдом не сравнишь, и ложь, которую ей приходилось говорить врачу, чтобы хоть как-то оправдать себя. Она вспомнила все это, и ей жаль стало самое себя, а потом Петруху и, наконец, того, кого теперь уже не было и никогда не будет. Люся покосилась на мужа, но он все так же лежал грудью на рулевом колесе и отсутствующе смотрел прямо перед собой.

А всюду была весна. Все рождалось заново и обретало жизнь: лопались почки на деревьях, почти приметно глазу всходила трава над землей, торопились вить гнезда птицы, и даже муравьиная куча на обочине дороги рождалась вновь; трудяги-муравьи растаскивали по сторонам мусор, нанесенный ветром, расчищали ходы и выходы, а там, где нужно было, аккуратно укладывали тоненькие еловые палочки. Природа, словно бы притомившись зимним бездельем, торопилась наверстать упущенное и дать всему тот великий смысл, из которого вышло на земле все: травы, деревья, козявки различные и птицы парящие, цветы, звери и ягоды, реки, озера и сама Люся. И невозможно было представить, как бы это не было сейчас ее, Люси, такой молодой и красивой, так любящей жизнь и самое себя. Нет, этого она представить не могла, не хотела и никому бы не позволила думать, что без нее на земле могли бы обойтись.

А Петруха смотрел прямо перед собой и припоминал, как на этом самом перевале встречала его из армии Настя. Он шел пешком и еще издали приметил ее, и совершенно не удивился и не обрадовался, казалось, так оно и должно все быть. И они вместе пошли с перевала, и Настя рассказывала о всяких пустяках, а потом вдруг ойкнула и присела, глядя на него испуганными глазами. И по этим глазам Петруха догадался, что с Настей и что ребенок родится сиротой…

— Петь, — позвала Люся, — ну что это ты? Ехать надо.

— Надо, — вздохнул Петруха, откидываясь на спинку, — поехали…

В небе и на земле

Встреча была неприятной. Петр Рябинкин только что застрелил утку. Застрелил по осеннему запрету и, подобрав вздрагивающую кряковую, с тихой грустью смотрел, как несутся в отчужденных струях потока вороненые перья умерщвленной им птицы.

Смотрел и Василий Никитич Телятников, районный охотинспектор, на веслах неслышно вышедший из-за крохотного островка на выстрел, но смотрел он на Рябинкина и трудную жизнь обещал ему взглядом.

Петр Рябинкин не почувствовал угрозы, а потому распластал на коленях кряковую и упорно наблюдал, как стягивается белая пленка на темной дробинке глаза, как умирают в глазах птицы и небо, и земля, и та травинка, что осталась закушенной в янтарном клюве. Птица кормила себя, устав от забот по неосторожным утятам, она, может быть, первый раз за все лето решила вдоволь покормиться в одиночестве.

Осторожно вынув травинку из клюва, Петр Рябинкин с удивлением обнаружил, что убитая им кряковая питалась осокой. Никчемная трава, которой увлеклась птица, на выстрел подпустившая человека, стоила ей жизни. Она потребовала у кряковой и небо, и землю, и воду, из которой росла и наливалась горечью.

Рябинкина Василий Никитич не знал, он лишь дважды встречал его узкую, прогонистую лодку на протоках и дважды гулкое эхо сочеталось в его воображении с хищным профилем неизвестного. Воображению Василий Никитич доверял, и только, а потому дважды уходил Рябинкин непойманным вором, лишь волны раскачивали протоку да пороховым духом обдавало Телятникова. И вот теперь он лично убедился, как гибнет пернатая дичь, как исходит трепетом ужаса от прикосновения человеческих рук. И лишь об одном сожалел Василий Никитич, что дал-таки сегодня уговорить себя восьмилетней внучке, взял ее в лодку, снизойдя сердцем к желанию человека в крохотных брючках и рубашке навыпуск.

— Убил, значит? — мирным, спокойным голосом обратился Василий Никитич к Рябинкину, — ловок стрелять-то…

И спокойным голосом, не повернув головы, Рябинкин отвечал:

— Значит, убил…

Они помолчали, разделенные взаимной неприязнью и пятью метрами воды между лодками. Они молчали, желая друг другу разных неприятностей, и природа ушла от них, справедливо полагая, что свидетелей такой сцены не требуется. И лишь Оленька, крохотный человечек в крохотных брючках, наблюдала разное настроение двух людей. Она еще не выросла до понимания сложных человеческих отношений и всем своим детским любопытством желала потрогать упругие перья кряковой и мягкий пушок на остывающем брюшке.

— Одного не пойму, — вслух размышлял Василий Никитич, — по какой такой причине ты решил, что всем нельзя, а тебе, значит, можно? Можно поднять руку на птицу, которую взяло под охрану государство, которую народом решено сохранить от гибели. Этак и на человека можно руку занести, отнять его жизнь ради собственной прихоти.

Рябинкин на это ничего не отвечал и лишь положил птицу на дно лодки, подальше от бачка с бензином.

— Придется акт составлять, — вздохнул Телятников и потянулся рукой в государственную строгость кармана.

Солнце падало за сопки, и в той стороне камни покрылись агатовой тревожностью брусничного сока. Тысячелетиями эти камни были свидетелями угасания небесного светила и, вобрав в себя его уходящие краски, давно привыкли к свету и тьме и, пережив себя, оставались на земле в силу привычки, на строго определенном для себя месте. Все это видел Рябинкин, от тоски становясь злым, и лишь не видел себя среди природы, на своем, определенном землею месте.

— А пошел ты к бабушке, — сдерживая зло, предложил Рябинкин, — человека я не убью, а тебя ненароком могу.

Предложение Рябинкин сделал хоть и не без раздражения на инспектора, но с тем уверенным спокойствием, за которым почти всегда следует ожидать действие. И Василий Никитич, достаточно насмотревшийся людей за свою жизнь, все это понял и еще раз с сожалением посмотрел на Оленьку.

— Ты злишься от своего беззакония, теперь тебе положено злиться, а мне составлять акт, — подытожил краткий разговор Телятников и оголил шариковую ручку от колпачка.

В эту минуту Рябинкин чуть привстал и рванул на себя шнур стартера. Хорошо отлаженная машина пришла в работу, и все двадцать пять лошадей понесли Рябинкина от акта и инспектора. Минутой позже просела, а затем, вскинув нос, понеслась по течению и лодка Василия Никитича.

Их моторы имели равную силу, это были мощные, надежные машины, рассчитанные на работу, на безотказную помощь человеку, и они честно служили людям, выбрасывая из себя скорость и отчаяние полета над водой. И лишь разница в конструкциях лодок сокращала расстояние между ними в пользу Телятникова.

Таинственная вода журчала за бортом, и Оленька пыталась уколоть пальцы о ее холодные струи. Может быть, впервые впечатления от природы, все это богатство теней и светотеней, разлитое в бликах темных волн и в отрогах далекого Сихотэ-Алиня, откладывались в ее памяти, чтобы жить еще в одном человеке, чтобы еще раз повториться в жизни.

Василий Никитич слегка побледнел и невольно сбросил газ, когда увидел, что лодка Рябинкина, удивительно напоминавшая собою хищную устремленность щуки, круто легла на борт и в следующее мгновение стремительно понеслась на Телятникова. Она шла со стороны заходящего солнца, мощью мотора разрывая собственные же волны, и брызги красными листьями широко опадали вокруг нее. Во встречной скорости лодки Рябинкина было что-то до грусти восторженное, неудержимое, она шла в глаза охотинспектора с веселой обреченностью, заранее прощая и себя, и его за все, что могло произойти.

Легкий озноб прошел по телу Василия Никитича, словно он опять видел, как наш тягач, лишь жалкое подобие танка, без стрелкового ствола, идет в гусеницу «тигра», сделанного на лучшем заводе Европы с целью большего уничтожения людей. Словно еще раз пережил он смерть односельчанина Кузьмы Пищалова, остервеневшего от злобы к фашистам, смятого и растерзанного гусеницами металлического чудовища… Василий Никитич дал полный газ и увидел, что камни стали черными от пропавшего за сопками солнца.

Сближались две лодки, неся в своей опасной скорости характеры двух русских людей, не желающих смирить себя ради жестокого принципа.

Оленьку увлекла игра взрослых, и она лишь переживала за то, что утке, наверное, холодно на дне лодки от такого бегучего ветра. Так подумала она потому, что и сама озябла, потеряв солнце за сопками, но вся новизна ощущений так захватила ее, что, увидев совсем рядом быстро бегущую на нее лодку, она громко засмеялась от восторга. И в ту же секунду лодки отпрянули друг от друга, так и не успев насладиться поцелуем соприкосновения, который словно вспугнул счастливый смех девочки в крохотных брючках.

И еще раз пожалел Василий Никитич о том, что не устоял утром против просьбы Оленьки и взял ее с собой на свое трудное ремесло. Он очень желал показать Рябинкину, что жизнь природы стоит жизни человека, что они зависимы и неразделимы, ибо есть суть и плоть одной земли.

Телятников выключил мотор и остудился тишиной, которую любил всей памятью фронтовика. Он долго сидел в молчании, и колпачок шариковой ручки мерно покачивался в набежавшей от крутого крена через борт воде.

— Деда, — стосковалась Оленька, — а утки утяточек бросают?

— Нет, Оленька, они не бросают, — состарился голосом Телятников. Он всегда думал, что Оленька понимает в жизни меньше, хотя и знал, что любому существу без матери трудно.

— А почему эта уточка бросила? Она глупенькая?

— Да нет. Она кормиться на траву полетела. Она искала место, где много еды, и потом хотела привести на это место утят. Утки глупыми не бывают, вот люди — да, — уже для собственной горечи сказал Василий Никитич…

Как это с ним часто случалось, Петр Рябинкин скоро отошел от злости к человеку, который выполнял свою работу. Но еще большая тревога пришла к нему из-за смеющегося лица девочки, которое он увидел в самый последний момент. И Рябинкин тихо скрипел зубами от сознания ничтожности своего зла в сравнении с детским лицом. От этого смеющегося лица ему не хотелось жить, и он сделал то, чего никогда за свою жизнь еще не делал.

Сняв с кукана с десяток карасей, Рябинкин принялся колдовать над ухой, и вскоре жаркий костер осветил его лодку у берега и палатку на берегу. Может быть, первый раз в жизни он посолил уху нормально и только треть обычной порции перца сыпанул с ладони в котелок. Он долго слушал мотор охотинспектора и уже забеспокоился, желая выехать навстречу, когда уловил четкий выхлоп и глухой шелест от набегавшей на берег волны.

Захватив специально заготовленное смолье, он наполнил его жаром костра и с пламенем в руке пошел в воду…

Когда лодка Телятникова мирно ткнулась в песок, Рябинкин помог охотинспектору подтянуть ее и принял на руки теплое существо в крохотных брючках. Он нес Оленьку на руках к костру, и ее маленькая жизнь беспокоила все его большое существо. Рябинкин уже сейчас хотел знать, что получится из этого человека, чего достигнет он и какие горести будут печалить его на земле.

— Дяденька, а мы еще раз так покатимся? — справляла свой интерес Оленька, в полном восторге от костра и далеких звезд, которые ей еще не удавалось видеть так поздно.

Рябинкин грустил над котелком, выбирая для Оленьки брюшки из карасей. Он хотел бы отдать ей и жизнь, чтобы она взяла ее для своего будущего.

— Я почему злюсь? — обратился Петр Рябинкин к Василию Никитичу. — Вас тут еще и в помине не было, когда моего деда в этих местах медведь задрал. Дед прошел здесь одним из первых, прошел для своих детей и внуков, а значит — и для меня. А я теперь утку не смей стрелить. Смешно получается.

— Не смешно, а грустно, — поправил Телятников, в строгой аккуратности сохраняя свое отношение к Рябинкину. — Запрет тебе же на пользу и пойдет: на следующий год птицы вдвое увеличится.

— Если на Севере бичи не побьют, — внушительно заметил Рябинкин, тяжело убежденный в неизбежности гибели птицы.

— И опять же ты себя с бичами не равняй, — Василий Никитич поперхнулся косточкой и долго хрипел, ощущая постороннее в горле, и Рябинкину ничего не оставалось, как крепко хлопнуть его по спине. — Ты не равняй. Они побыли да и отбыли, а тебе здесь век жить, и тебе с них пример брать не с руки, — закончил мысль Телятников.

Оленька, спрятавшись в дедовский пиджак, мало слушала взрослых. Теперь ее занимал костер, в котором синим светом бушевали угли. Еще не понимая себя, она хотела понять огонь, его тайну света и тепла. Оленька бросала в костер маленькие веточки и поражалась тому, как что-то превращается в ничто. Извечная тайна огня пришла к ней сегодня — в небе и на земле…

А взрослые между тем говорили свои разговоры, совершенно неожиданно обнаружив в себе много общего, единого, что роднит людей не только за праздничным столом. И согреваясь теплом разговора, они любили природу в себе и все человечество по всей земле. Ибо земля едина для человека, как человек един для нее.

— Я к живому внимательным после войны стал, — ушел в прошлое Телятников, — я только на войне всему живому цену-то и познал. А цена эта, ей сравнения нет, примера другого нет, ей и слов на земле нет. Вот какая это цена.

— А я вот с войны жестокость вынес, — тихо усмехнулся себе Рябинкин. — И чуть кто ко мне со злом, я к нему — с топором.

— Значит, по-разному в нас война вошла, по-разному и исходит из души. Ты где воевал-то?

— Украинский фронт, 541-й отдельный стрелковый полк, — привычно и равнодушно положил историю своей молодости Рябинкин. Он уже снова ушел в тоску и не хотел больше разговорами пугать свои мысли.

А Телятников в который раз изумлялся жизни, умеющей так неожиданно сводить и разводить людей.

— Только двумя полками и разминулись, — запоздало пожалел Василий Никитич, — сам-то я 539-го. Вы под… местечком N левее пошли, а мы правее взяли, а на соединении нас 536-й полк разъединил. Вот такая история между нами прошла.

— Нас на том левом обходе немец в вилку взял, — трудно сглотнул Рябинкин. — Или наша разведка сплоховала, или они сумели, а только вышли мы под систему дотов, и от полка — одни рога. Так вот и воевали… Хотел было я допытаться виновного, душу ему за наших ребят растрясти, да вместо того в штрафную роту угодил…

— По-разному воевали, — согласился Телятников, в которой раз переживая войну и пряча в себе печаль по погибшим.

Они долго молчали, и тишина стала слышной от всплесков рыбин в протоке. Они молчали родственно, за высшую суть почитая мысли друг друга. И если бы камни теперь заговорили, они стали бы рассказывать о войне и славить жизнь в природе, как наивысшее проявление разума, дающего всему главный смысл существования. И если бы деревья пробудились почками, то и в них бы ожили призывы земли и древесными шахтами пустились бы в извечное движение жизни могучие соки. И когда они пришли в себя от воспоминаний, то поразились тому, что в небе и на земле был мир и никто теперь не умирал, вбирая в себя холодный свет звезд и последнее тепло земли, а просто был выстрел, от которого погибла птица, тоже крохотная частица жизни, видевшая и небо, и землю.

А Оленька, теперь уже почти заснувшая, изумленно отражалась в далеких звездах и сама отражала в расширенных зрачках угольки затухающего костра. Была она в небе, и на земле, и всюду было тихо…

Примак

1

Она ждала его пять лет, а он приехал через десять. Она ждала его молодым, веселым, таким же нежным и заботливым, каким он был в последний вечер, а он теперь был изрядно погрузневшим, с большими залысинами и равнодушными, слегка навыкате, глазами.

Он пришел под вечер, с маленьким красным чемоданчиком в руке, и красное солнце багровело за его спиной. И Мария Плетнева в первую очередь увидела это огромное солнце, этот разъяренный красный шар, а потом уже на его фоне проступил Василий. Она замерла от неожиданности посреди двора и глупо смотрела на то, как приближается Василий, как он отворяет калитку и, твердо переступая ногами в кирзовых сапогах, подходит к ней. И еще Мария обратила внимание на то, что носки его сапог побелели и уже не подвернуты голенища, как это было модно десять лет назад, а прямыми раструбами подпирают колени.

Василий поставил чемоданчик на землю, провел ладонью по волосам и глубоко вздохнул.

— Вот я и пришел, — сказал он грубоватым, с хрипотцой, голосом и опять тронул свои волосы ладонью, словно бог весть какую прическу охорашивал.

С минуту Мария молчала, вытаращив на Василия изумленные глаза и теребя рукой ворот синей блузки. А потом вдруг сощурила узкие, с раскосинкой, глаза, уперла руки в полнеющие бедра и со всем презрением, на которое только была способна, насмешливо заговорила:

— Значит, явился, милок? Осчастливил. А тебя тут ждали, ждали да уж все жданки и проглядели. Ах ты, сердешный. Да чем же мне тебя угощать? Какие сладости на стол ставить? — И вдруг Мария перешла на крик: — А ну, пошел вон! Черт плешивый! Чтобы духа твоего здесь не было…

Василий опешил. Он знал, что калачом его здесь не встретят, но чтобы так вот… И кто? Марийка!

— Да ухожу, ухожу, — растерянно бормотал Василий, — не кричи ты так. Всех соседей переполошишь.

Он взял свой чемоданчик, в смущении покосился на соседские дворы и молча пошел к калитке.

— Иди к Таське Хохряковой, — крикнула вслед Мария с издевкой, — она примет. Она тебя и водкой напоит, и приласкает, пень горбатый…

Василий был уже далеко, и солнце почти до половины за дальние сопки обрушилось, а Мария все еще продолжала что-то сердито ворчать и до позднего вечера яростно швыряла колотые дрова в поленницу.

2

— А Митьку сопатого помнишь? — спрашивала Василия сухонькая, юркая Тася Хохрякова. — Ну тот, что у бабки Неверовой петуха стащил? Так вот, значит, в люди выбился. В городе ремонтной конторой заведует. Приехал как-то на легковой, важный, куда там. Сам дома водку жрал, а шофер-то ждет его, ждет в машине. Так целый день и прождал голодом. А вот Никифор, что на задах жил, прошлым летом скончался, через год после твоей матушки. Чахоткой изошел…

Тася разливает в стаканы вино, двигает ближе к Василию тарелку с огурцами, а за окном уже ночь. Беленькие занавески на кухонном окне слегка раздвинуты, и прямо в глаза Василию вплывает полукруглая луна.

— Эх, Вася, Вася, — вздыхает Тася, — а какие теперь люди пошли. Вон, у Матрены Грековой внучонок за три года пять классов осилил. А я-то как вспомню, один стишок два года учила. Но уж зато запомнила, на всю жизнь, кажись. Айн, цвай, драй, фир. Ин ди шуле геен вир. Ин ди шуле комен вир, унд бекомен фюнф унд фир. Это на немецком, Васенька. Эх, а может, и в нас чего такого было, да только учителя никудышные попадались. Я вот как вспомню Григория Ивановича. Ну какой он учитель был? И понимали его плохо, и нервный какой-то.

— Это он после войны такой стал, — тихо возражает Василий, — после контузии. А раньше, говорят, был другим… А что, работает он еще в школе-то?

— Какой там, — махнула рукой Тася и подперла голову кулачком. — Он теперь в конторе на сплаве. Недавно был, ты его чуток только и не захватил. Перед тобой только и отъехал.

Василий берет в руки стакан, смотрит его на свет и, может впервые, жалеет о том, что стольких событий в родном селе он не был свидетелем. Что столько тепла и доброты отдано чужим людям, совершенно случайным в его жизни. Но, с другой стороны, повидал он белый свет, пожил весело и свободно, а в деревне разве этак можно? Ну, женился бы он на Марии, ну, дети пошли бы, заботы, обязанности — разве куда сорвешься? Так бы и просидел свой век у одного порога.

— Выпьем, что- ли? — встрепенулась Тася и, не дожидаясь Василия, запрокинула маленькую головку с рыженькими завитками у висков, обнажились остренькие ключицы, и едва заметно проступили груди под вязаной кофтой…

— Василек-Мотылек, — вздохнула Тася, — а и любила же я тебя! Век не забуду, как ты меня с лодки на озере выносил. Ты ведь нас тогда полдесятка перетаскал, и Марийку тоже, а мне казалось — меня только одну. Да думаешь, я той воды испугалась? Тю…ю, держи карман шире, забоюсь я, как раз. Мне тебя обнять хотелось. А Марийка, змея, вмиг все усмотрела. — Тася смотрит на Василия круглыми доверчивыми глазами и тихо спрашивает: — Ты-то хоть помнишь?

— А то, — смущается Василий и двигает табуретку подальше от стола. Теперь ему уже не видно луны, но тускло и далеко светят для него звезды. Василий в задумчивости смотрит на них и не видит себя молодым. Так что-то, какие-то обрывки, а чтобы целыми картинами, как у Таси получается, этого у него нет.

— Поздно уже, — спохватилась Тася, и голос у нее становится напряженным. Быстро и бесшумно она собирает посуду, наливает воду в рукомойник. — Как стелиться-то будем, вместе или поврозь?

Василий наваливается спиной на стенку, пытается зевнуть, но зевок у него не получается. «Она тебя и водкой напоит, и приласкает», — вспоминается ему гневный крик Марии, и он, потягиваясь, нарочито равнодушно говорит:

— Устал я, Тася. — И, словно почувствовав какую-то свою вину, торопливо добавляет: — Я пешком со станции пришел. Да и в поезде теснота, так и не поспал…

3

Давно уже они легли, давно отпели первые петухи, а сна все нет. Тяжело ворочается на скрипящей раскладушке Василий, тихо, безмолвно лежит в постели Тася. На улице парни с гитарой прошли, и снова тишина, лишь бойко постукивают на комоде старенькие ходики да потрескивают бог весть от чего половицы.

— Василий, спишь, что ли? — шепотом спрашивает Тася и, не дождавшись ответа, но чувствуя, что он не спит, грустно продолжает: — Я ведь только на год меньше Марийки тебя прождала. Да и то, у нее хоть надежда была, что ты вернешься, а у меня… сплошное расстройство, одним словом.

— Мария замужем? — глухо спрашивает Василий.

— Была. Тоже не везет бабе. Вышла за прощелыгу. Он, считай, полдома у нее пропил, и был таков. — Тася глубоко вздыхает и шумно поворачивается в постели. — Ваш брат ведь знаешь как, вначале канючит, а потом — мучит…

Василий садится на раскладушке, спускает ноги на холодный пол и долго смотрит в тот угол, где смутно белеет Тасина кровать. Потом грузно поднимается и идет в угол, и хорошо слышно, как прилипают его босые ноги к недавно покрашенному полу.

Близились первые заморозки. Лес был желтый. На юго-запад потянулись стаи диких гусей. Они проплывали высоко в небе, тяжелые, медлительные и уже чужие.

Василий собрался на кладбище, проведать мать. Он долго готовился к этой встрече, но всякий раз откладывал, выдумывая какие-то причины, и так прошел почти месяц. Подновилась крыша Тасиного дома, выпрямился забор, появилась из свежей еловой доски скамейка, и деревенские заговорили: «Остепенился Василий Колганов. К Таське в примаки пошел, значит, в родном селе решил остаться». Но сегодня, с утра, он твердо сказал Тасе:

— Пойду.

— Сходи. Давно пора, — живо откликнулась Тася, — и я бы пошла, да разве с моей работой когда-нибудь сходишь. Тут на пять минут задержишься, так бабы такой хай поднимут, словно всю жизнь в очереди к магазину простояли.

И вот Василий неторопливо обувается, достает из чемоданчика выходную рубашку в крупную клетку, брюки, носовой платок. Все это он перекидывает через спинку кровати, а сам садится на кухне к столу и густо намыливает щеки жиденьким помазком.

В это время в дверь стучат, и Василий, не поворачивая головы, громко отвечает: «Входите, кто там?»

Входит бабка Неверова. Она с порога пристально щурится на Василия, обводит кухоньку приметливым взглядом и вкрадчиво спрашивает:

— Таисья-то на работе?

— А где ей еще быть, — бурчит в ответ Василий, наблюдая за бабкой в расколотое зеркало на деревянной подставке.

Бабка Неверова медлит у порога, замечает выходное снаряжение Василия, и в ее маленьких, быстрых глазах появляется любопытство.

— Ты куда это франтишься, ежели не секрет?

— К матери пойду, — отвечает Василий и кривится, подпирая щеку языком.

— Вон что, — с придыхом говорит бабка и, чувствуя себя обязанной высказать, наставить, решительно садится к столу напротив Василия. Руки ее слегка трясутся от старости, и она их упирает в фартук на коленях. — Опомнился, милок, к матери потянуло. А что раньше-то думал? — Бабка Неверова горестно вздыхает и смотрит с укоризной на Василия. Но тот молчит, скребет бритвой похрустывающий подбородок. — А ведь поминала она тебя, Василий. Легко ли, такого борова выкормила, а глаза прикрыть некому было. Ты нешто телеграммы не получал?

— Получал. — Василий кончил бриться и пошел к рукомойнику.

— Ну, а что же не приехал? Мать, поди, помирала…

— Не смог. Далеко был. Все равно бы не поспел. — Отфыркиваясь, Василий умылся. — Она как, скоропостижно скончалась-то?

— А теперь что ни смерть, то и скоропостижная, — махнула бабка рукой и выглянула в окошечко, привстав с табуретки, — весь век такой вот скоропостижный пошел. Господи, и пожить-то людям толком не дадут.

— Меня как поминала, добром или худом?

— Да какая мать вас, варнаков, худом поминать станет. Обижалась, это верно. А чтобы ругать, нет, этого не скажу. Хотя и стоило бы… Ах, пострелец, — опять глянула бабка в окно, — все кустики начисто переломал.

— Кто? — Василий уже переодевался в горнице.

— Вячеслав. Внучок от моего Николая.

— А…а…

— Василий, — согнулась бабка, глянула за перегородку на него, — что это бабы наши судачат, будто бы ты к Марии переходить собираешься? В примаки идешь?

— Кто это говорит? — Василий встал столбом посреди комнаты.

— Так я до колодца утром бегала, там все говорят… Будто бы и сама Мария об этом сказала.

Только теперь и понял Василий, зачем прибежала бабка Неверова, а то все голову ломал, какая ее муха укусила с ним лясы точить. А она уже засобиралась, еще раз ругнула мимоходом внучонка и остановилась на пороге.

— Оно, конечно, у Марии житье послаже, да и видом Таисья не шибко удалась, но уж зато человек она… золотой.

Бабка Неверова быстренько протиснулась в двери, словно и не была. А у Василия что-то заскребло на сердце, расхотелось идти на кладбище. Но он пересилил себя и, повесив замок на двери, спрятал ключ под крыльцо.

4

— Эх, маманя, — всхлипнул Василий и торкнул рукой по волосам. Он сидел на маленькой скамеечке и с тоской смотрел на крохотный холмик, обнесенный тонким штакетником. Из глаз его тихо катились слезы, и на гладко выбритом лице после них оставались темные бороздки.

А день разгулялся. В последний раз жарко пригревало солнце, и далеко просматривался полуобнаженный лес. Кладбище раскинулось на склоне небольшой сопочки, а внизу лежало село, и Василию представилось, что по ночам покойники с тоскою следят за огоньками домов и ведут между собой мирные беседы о былом житье.

Десятки раз представлял Василий, как придет он сюда и в пояс поклонится матери, воспитавшей его без отца, погибшего на фронте, без родственников. Десятки раз пытался он пробудить в себе чувство жалости — не мог. Словно насухо очерствел сердцем. А тут вот слезы нашлись сами собой и тихой печалью исцеляли поистрепавшуюся на дальних дорогах душу Василия.

— Маманя, — опять всхлипнул Василий, но теперь уже тише, отваливаясь спиной на штакетник, — пожить бы тебе еще чуток. Да разве б я теперь куда подался, ни в жись…

Солнце, словно оступившись, боком заваливалось за сопки, когда Василий уходил с кладбища. Он аккуратно прикрыл дверцу оградки, крутнул вертушку и, сильнее обычного сутуля широкие плечи, тихо пошел в село. Но не успел он пройти и ста метров, как из лесочка навстречу вышла Мария, помахивая тоненьким березовым прутиком. Василий от неожиданности спутал шаги, споткнулся и смешно проскакал несколько метров вниз под сопочку.

Высокая, ладная, Мария остановилась у муравьиной кучи, равнодушно ковырнула в ней прутиком и насмешливо посмотрела на Василия. От затянувшегося молчания им обоим было неловко, и Василий первым нарочито громко откашлялся.

— Про мать вспомнил? — усмехнулась Мария.

— Да вот, проведал, — исподлобья глянул на Марию Василий.

— Давно пора… Что не заходишь, или дорогу забыл?

— Так ведь не приглашаешь, — попробовал улыбнуться Василий.

— А ты думал, я перед тобой, как Таська, по одной половице ходить буду? — презрительно дернула плечом Мария. — Как бы не так. Она-то привычная, для нее каждый мужик — клад. А уж тебя небось и подавно с первого момента облапала…

— Скажешь тоже, — смутился Василий и привычно потянулся рукой к волосам. Ему было неприятно, что Мария с такой небрежностью говорит о Тасе, и он даже чувствовал необходимость защитить ее, но что-то ему мешало: может быть, давнишняя вина перед Марией, а может, и еще что.

— Ты как, квартируешь у нее или хозяйствуешь? — Вроде бы случайно, Мария коснулась прутиком сапога Василия и отвернулась в сторону, засмотрелась на красную горбушку солнца, забыв убрать прутик.

5

Изба у Марии побогаче Тасиной, да и все в ней как-то устойчиво распределено, всякая вещь на годы приспособлена. Есть ей куда и гостя положить — у стены диван на тоненьких ножках стоит. Старенький желтый комод, который помнил Василий, исчез, и вместо него темный полированный сервант появился. Кровать с деревянными спинками, телевизор, и не какой-нибудь, а «Изумруд». Да и на столе у Марии побогаче Тасиного будет.

Все это Василий привычно подмечал, чокался с Марией, пил, закусывал, приглаживал редкие волосы рукой, слушал, изредка вставлял свое слово и — грустил. Временами наплывали на него воспоминания — все-таки Марийка перед ним сидит, но тут же и пропадали, не оставив никакого следа. Тянуло на улицу, где уже повысыпали звезды и луна тихо кружилась над землей.

— Ты на работу-то думаешь устраиваться, или тебе Таська плату выдает? — спрашивает Мария с другого конца стола и аппетитно похрустывает соленым грибком.

— А то как же, — бормочет Василий и впервые по-настоящему удивляется тому, как сильно переменилась Мария. Ведь робкая была, с тихой лаской, с грустными серенькими глазами. А теперь уже Василий перед ней робеет и не знает, куда руки девать от смущения.

— Ты специальность-то какую имеешь?

— У меня их несколько.

— Ну и что же это за специальности?

— Да разные. Матрос первой статьи, мастер по бурению, докером могу, чокеровщик, прессовщик… — аккуратно перечислял Василий.

— Профессор! — вскидывает широкие брови Мария. — Кислых щей. А как за коровами ходить, ты не забыл?

— И за коровами смогу, если надо будет, — хмурится Василий, и в это время взрывается лаем на крыльце собачонка.

— Сейчас я, — неохотно поднялась из-за стола Мария и, распахнув двери в коридор, громко спросила:

— Кто там?

— Я это, Мария. — Узнал Тасин голос Василий и моментально вспотел, завозился на стуле, тяжело выпрастывая ноги из-под стола.

— Чего это ты, на ночь глядя? — спокойно спросила Мария, и Василию даже показалось, что она сладко зевнула в этот момент.

— Да Василий пропал, — еле слышно донесся Тасин голос, — как ушел утром на кладбище, так и пропал. Я уже все село выбегала. Он к тебе, случаем, не заходил?

— А ты кто ему такая будешь? — зазвенел голос Марии. — Ну, у меня он, дальше что?

Василий представил худенькую Тасину фигуру у калитки Марии и зажмурился. Но и с закрытыми глазами он видел, как она бегает от дома к дому и спрашивает про него. И всюду лай собак, всюду недоумевающие, насмешливые, презрительные, сочувствующие, злые, смеющиеся глаза…

— Видал ты, прибежала, — вернулась Мария и удивленно пожала плечами, — вишь как быстро она распорядилась тобой. Хваткая.

Василий открыл глаза и не увидел Марии. Стоял стол, полированный сервант, сам он сидел на стуле, а Марии не было…

6

Он долго сидел у Тасиного дома, смотрел, как опадают звезды, и беспокойно думал о том, что надо бы материну могилку обложить дерном, покрасить штакетник и заказать какой-никакой памятничек вместо побуревшего от солнца и дождей креста. И чтобы с фотографией под стеклом, чтобы на вечную память.

Никто не смеялся

1

Поздним вечером, когда солнце уже потонуло за далекими хребтами и в той стороне творилось по небосклону что-то яростное и малопонятное, у пирса Дементьевского коопзверопромхоза ошвартовалась баржа с грузом из города. Над деревушкой, скромно прилепившейся у склона пологих скал, мягко поплыл и растаял в вечернем воздухе бархатистый гудок, совершенно не соответствующий по звуку грязно-серой, обшарпанной самоходке.

Еще не умолк окончательно в скалах последний отзвук сирены, а Семен Алексеевич Решетников, директор коопзверопромхоза, уже выскочил из дома и через десять минут был в конторке на пирсе. В душе он негодовал и чертыхался, так как самоходку обещали поставить с утра, а вышло на самом деле нелепо: чертовы амурские волнорезы пришлепали под самую ночь, и теперь попробуй собери народ на выгрузку.

Молодой, напористый капитан самоходки весело крикнул Решетникову с мостика:

— Через час не начнете — снимаемся без предупреждения и уходим в Тыхту.

Решетников поморщился, хотел ввязаться в спор, но передумал и, махнув рукой, бросился к телефону.

Через час выгрузка началась, но за это Решетников поплатился сверхурочными и магарычом…

А на барже и пирсе работа шла своим ходом. Главенствовал здесь Гошка Петлин, веселый разбитной парень, умевший верховодить в любой ситуации. Он легко взваливал на широкие плечи тяжеленные мешки с солью, ловко катал бочки, успевал повсюду, не забывая при этом отпускать солоноватые шуточки и весело хохотать. Его высокая, мощная фигура особенно рельефно выделялась в свете прожекторов, и он без устали мотался по трапу, словно давно соскучился по настоящей, такой вот веселой и тяжелой работе. Промысловики, все больше неторопкие, но ладные и ухватистые, охотно подчинялись Гошкиным командам, без обиды сносили его колкие шуточки и между делом, как-то незаметно, в два часа управились с работой. Решетников с кладовщиком едва успели документы оформить, а уже все было готово, и ухмыляющийся Гошка Петлин, потный и горячий, стоял на пороге кладовушки.

— Что такое? — невольно спросил Решетников, близоруко щурясь на Гошку.

— Слово за вами, Семен Алексеевич, а у нас — точка.

— Ну?!

— Можете проверить.

— Да вы не забыли чего? Там два мешка костной муки должно быть.

— Было.

— Ящик с капканами?

Вторым рейсом уперли.

— Гм… — Решетников помялся. Теперь, когда самоходка была уже разгружена, как-то жаль стало и сверхурочных, и магарыча. Первое еще шут с ним — положено, а вот за второе могло и нагореть.

— Все так все, — кивнул Решетников и отвернулся к бумагам.

— А магарыч? — Гошка шагнул через порог.

Поняв, что от Гошки не отвязаться, Решетников вздохнул и недовольно буркнул:

— Будет магарыч… Только вы там…

— Все пропьем, но флот не опозорим, — повеселел Гошка и вывалился из конторки.

Пока Решетников ездил в винцех, промысловики насобирали по берегу сухого плавника, развели большой костер, примостились вокруг него и слушали какую-то залихватскую музыку с удаляющейся вниз по течению самоходки.

— Повариха у них, заметили? Ум… м… м, — протянул Гошка.

— Там и без тебя охотников навалом. Целая команда, — закуривая, сказал Семен Ковалев. — А хошь, так и плыви вслед.

— Нашел дурака, — засмеялся Гошка, — если бы с магарычом, я бы поплыл.

— А славно поработали, — запоздало восхитился Василий Федоров, молчаливый, угрюмоватый мужик, отличный охотник.

— Сла…авно, — согласно протянул Семен.

Давно уже высыпали по небу крупные звезды, затеплились огоньки в окнах домов, и порой слышались из деревеньки женские пронзительные голоса — то матери собирали свою шантрапу на поздний летний ужин.

— Что это он там, самогон гонит для нас, что ли? — проворчал Гошка, и в эту минуту под сопочку к пирсу быстро покатились два ярких шара автомобильных фар.

2

— С нами, Семен Алексеевич, присаживайся. Ну хоть по махонькой?

— Сказано нет, значит — нет, — сердито отрезал Решетников и, прежде чем сесть в кабину грузовика, еще раз напомнил: — Не загуливайтесь. Если что, в другой раз хребты сломаете, — пальцем не шевельну.

— Да мы что, маленькие? — обиделись промысловики. — Да и привез-то — кот наплакал.

— Ну, смотрите, — Решетников хлопнул дверцей и укатил.

— Давно бы так, — оживился Гошка и принялся за консервные банки.

Через час костер пылал еще ярче, его блики ало ложились на воду, пружинили и нескончаемо неслись в неведомые дали. Звезды как бы стушевались и поблекли в свете костра, краешек луны, выглянувший из-за сопки, замер в нерешительности, словно размышляя, что теперь дальше делать: вверх ли карабкаться или вниз скатиться.

Хорошо выпившие и хорошо закусившие мужики загалдели, перебивая друг друга, спешили высказать свое, казалось, самое главное. Один Гошка притих, не принимал участия в разговоре и задумчиво смотрел на алые блики, далеко убегающие по воде.

— Что мы кипятимся, — повысил голос Семен Ковалев, — если кто охотник, так это Гошка. Я хоть и старше его по стажу в два раза, а признаю. Он три года подряд по два плана выколачивает. А я не скажу, чтобы у него угодье лучше наших было. А, Гошка?

— Да бросьте вы про охоту, — неожиданно встрепенулся Гошка, — неужели не надоело? Тошнит уже от нее. Дайте хоть летом отдохнуть. Есть у вас по стволу, вот и палите, а про охоту бросьте. Мне тут случай один припомнился… Повариха-то с самоходки мне знакомая.

Мужики, вначале осерчавшие от резких Гошкиных слов, притихли и с любопытством посмотрели на него.

— Ну, — не выдержал Семен, — что из того?

— Да ничего, — усмехнулся Гошка, — если хотите, расскажу. Животики надорвете. Там еще чего осталось?

— Осталось.

— Налей. По-сухому не пойдет.

Гошке налили, он выпил, перевел дух, закурил.

— Года три назад гостил я у брата в Тыхте, — неторопливо, зная, что его внимательно слушают, начал Гошка. — Живет он, зараза, хорошо. Домину себе отгрохал, мотоцикл с коляской купил, «Прогресс» под «Вихрем» бегает. В общем, не жизнь, а малина. Ну я и завалился в эту малину. День на мотоцикле гоняю, день пью, день на моторке по протокам шастаю. Как-то пристал я к косе, вышел на берег и наладился закидушками плетей дергать. Они в том месте хорошо брались, успевай только червей менять. Навострил я снасти, присел, леску держу, звонка дожидаюсь. Вдруг смотрю — по бережку в мою сторону две шмыгалицы с ведерками маршируют. Подошли, встали за моей спиной и чего-то хихикают. Я к ним без интереса, спросил только, чего им от меня требуется. Просят на ту сторону, домой перевезти. Они утром катером за голубицей приехали, набрали уже сполна, а катер только вечером придет, вот и сунулись ко мне. Ладно, говорю им, порыбачу немного, переброшу. Я своим делом занят, они — своим — разговорами. За полчаса я уже знал, что закончили они первый курс медицинского училища в Николаевске, теперь на отдыхе дома, собираются на теплоходе в Хабаровск съездить. Одной какой-то там Колька нравится, вторая по Брониславу сохнет, по полячку какому-то. Жара невозможная, от реки и то теплом прет, а им хоть бы что, знай себе языками чешут. Надоела мне эта жара, а заодно и рыбалка, я им и командую:

— Сигайте в лодку.

Они попрыгали, уселись на корме, я оттолкнулся, вскочил в лодку, стартер врубил и полным ходом в село. Мотор прет хорошо, только брызги во все стороны разлетаются.

— Ну как? — я оглянулся и, мужики, честное слово — обалдел. Мамочки мои! Одна-то рыженькая, плюгавая, очки на носу топорщатся, зато вторая… Молоденькие обе, лет по семнадцати, а как небо и земля. У этой челка на лоб, а у той целый парус за спиной, лицо смуглое, веселое, зубы один к одному и блестят. Фигура — гаси свет. Екнуло у меня сердце, голова закружилась. Эх, думаю, достанется же какому-то охломону такая роскошь, какому-нибудь Броне, а он и оценить не сумеет. Наверняка такая же сопля, как и она, ему лишь бы губами пошлепать. В общем, очумел я, братцы, от этой пигалицы и давай всякие фентеля на лодке выписывать. Они визжат сзади, а у меня круги перед глазами — слопал бы ее и косточки не выплюнул… К берегу я нарочно подошел так, чтобы по воде надо было от лодки идти.

— Ну, — говорю им, — сигайте на руки. Так и быть, перенесу.

Очкастая-то носом заворотила, побоялась, наверное, что очки слетят. А эта, краля, ничего: обувку в руку и ко мне. Поднял я ее, словно пушинку, и опускать уже не хочется. Каждую косточку, каждую мускулинку ее чувствую, а она еще и за шею меня обхватила, смеется, ногами долбочет. Не выдержал, тиснул я ее крепенько так. Она пискнула, как мышонок, и притихла.

— Вечером, — шепчу я ей, — приходи сюда. Будем на лодке кататься. — Легонько в шею поцеловал, словно бы нечайно так ткнулся. Она еще тише стала. — Придешь? — спрашиваю.

— Не знаю, — шепотком отвечает мне.

— Приходи.

Опустил я ее на берег, а очкастенькая уже там стоит, все видела и на меня зверем смотрит. Понятно, не ее же на руках таскали, злится.

— Люся, пошли! — командует она, а я чую, Люсе-то уже и уходить не хочется. Однако пошли…

Гошка умолк. Минуту все сидели молча и лишь костер яростно стрелял углями. Неожиданно Гошка весело рассмеялся.

— Ум…мора…

— Что?

— Да так.

— Рассказывай, если начал, нечего волынить.

— Сейчас, — Гошка опять хохотнул.

3

— Жду я вечера, — еще не совсем справившись со смехом, продолжал Гошка, — сил моих нет. В обед с братухой по маленькой пропустили, вроде бы полегчало. Я ему и рассказываю про негаданную встречу. Он посмеялся, знаю, говорит, о ком ты толкуешь, Люська это Головина, Насти Головиной дочка. У нее, мол, и мать красавица была, да и теперь еще не слиняла. Но строга, не подступись, — и на дверь оглядывается, чтобы жена, значит, не подслушала. В девках, братуха говорит, сошлась с одним мореманом, Люську прижила, а мореман вскорости и смылся. И больше ни один мужик, кроме того моремана, ее не знал. Такой характер твердый, не бабский. Ну, я слушаю, на ус мотаю. Как про мать разговор зашел, мне и Люська та понятней стала. Скумекал я, с какого бока к ней подъезжать надо. Яблоко от яблони, известно, недалеко падает… В общем, протащился день, и сумерки заходят. Как только чуток стемнело, я в моторку и погнал к тому месту, где их днем высаживал. Пристал к берегу, сел на носу и смолю одну за другой. Где-то гитара затренькала, коровы мычат, а я сижу и покуриваю. Зло меня разбирает, не придет, думаю. Мало ли шпаны за ней крутится, с гитарами там, со стишками, а я что — под тридцать уже давит. Уезжать уже собрался, когда слышу, камушки с косогорчика покатились: идет кто-то. Моя, значит, все-таки взяла, а не какие-нибудь там шпингалеты с магнитофонами. Прыгнул я с лодки, стою, жду. Матушки, подходят двое! Очкастую приперла за собой. Кино, а не свидание. Ну, конечно, я вида не подаю. Милости просим, мол, в карабель, сейчас я вас с ветерочком, да по ухабам. Там, в Тыхте, если кто бывал, знает, под утесом завсегда волнолом, в любую погоду. Вот я туда и дунул. Люсю рядом с собой усадил, а та, дура очкастая, на корме приткнулась. Ну и пошел краковяк. Волны выше бортов, корму брызгами заливает, очкастая вопит, страшно ей там, одной, да еще и мокро, а мы с Люськой за ветровым стеклом, у нас Сухуми. Она было сунулась к очкастой, ну тут уж я не зевал: одной рукой за баранку, второй — за ее бочок. Тепленькая, как кошка, слышно, как сердце стучит. Эх, ребята, бывают в жизни моменты. Она вначале еще упиралась, да где там, лодку швыряет с боку на бок, хошь не хошь, а прижмешься.

Выскочил я из-под утеса, отпустил ее, она к подруге. Это ничего, думаю, быстрее по мне соскучится. А ночка выдалась — звезды с кулак, низко висят, луна ровно землю в первый раз увидела. Вода спокойная, так и прет под лодку. Пигалицы сзади притихли.

— Еще разочек? — кричу им.

— Я на вас пожалуюсь, — очкастенькая визжит, а на самой сухого места нет. — Прекратите безобразие! Везите нас домой.

— Пожалуйста, — отвечаю, — домой так домой…

Подхватил я прежним макаром Люсю из лодки, а она уже ничего, смирная, головку мне на плечо положила.

— Приходи, — говорю я ей, — завтра одна. Ну ее к черту, подружку твою. Придешь?

— Приду, — вздохнула она.

4

Ночь я не спал. Какой там сон, все пигалица эта мерещится. Глаза закрою и ее вижу. Смехота, влюбился, да и только. А вот как день проскочил — не заметил. Надраил я моторку до блеска, снаряжение на ночевую наладил. В магазин сбегал, водки и шампанского купил, закусок разных. Все чин чинарем. Учить не надо. Ну, суть да дело и вечер приспел. А я уже чувствовал, что сегодня или грудь в крестах, или голова в кустах. Припозднился специально, уже по темени от берега отвалил. Пристаю на место, гля — стоит, дожидается. Одна-одинешенька. Беленькое платьице принадела, словно под венец собралась.

— Только недолго, — просит она меня.

— Конечно, недолго, какой разговор.

Обнял я ее тут же, поцеловал. Затрепыхалась она, словно рыбка в сачке, а сама еще и целоваться-то не обучилась. В общем, погнали мы. Знал я один островок там. Над самой водой сплошной ракитник, а чуть дальше пройдешь, песок, травка — благодать. Хода, правда, около часа туда, но я горючкой запасся. Прикатили. Вынул я ее из лодки, на берег поставил. Молчит, глазенками лупает. Теперь-то я соображаю, что она уже тогда обо всем догадывалась, понимала, что к чему, а молчала вот же. Ни гугу. Насобирал я хвороста, костер запалил, закусь выволок, на специальную клеенку разложил, чтобы, значит, песок не попал, ну и ей, садись, мол, царица, пировать будем. А она на меня глазенки пялит, не садится. Подберет прутик, бросит в костер и опять стоит молча. Ну, понятно, я не тороплю ее, зачем, вся ночь впереди, да и чувствовал уже, что никуда она от меня не денется. Достал стакашки, пальнул из шампанского, налил ей, а себе водки. Она — ноль внимания. Ладно, выпил один. Не гордый. Закурил. Хорошо, думаю, не шилом, так мылом, а все равно по-нашему будет. И давай я ей заливать про мою тяжелую жизнь, уж чего только не наплел, вспоминать тошно. А она верит, дурочка, вытаращилась на меня, в глазенках слезы стоят. Присела незаметно, на руку оперлась, головку набок свесила, а волосы так и льются с ее головы, губки пухленькие, красные. Я заливаю ей, а сам едва сдерживаюсь, чтобы к ней не кинуться. В роль вошел, до того дотрепался, что самого себя жалко стало. В горле запершило. Налил себе вторую, опрокинул.

— Дайте и мне, — говорит вдруг она.

Я еще немного помедлил для приличия, вроде как раздумывал, дать или не дать. Выпила она, конфетку съела, на меня смотрит. А я хлоп на живот и отвернулся. Курю. Чувствую, пересаживается она поближе. Потом рукой по голове гладит, вздыхает. Ну и про себя начала рассказывать, про свои горести, а какие у нее там горести — смех один. То преподавательница какая-то ее не любит, то сама она кого-то обидела, туфли на танцы не дала. Ну и дальше все в таком же порядке. Потянул я ее к себе, а она не сопротивляется. Легла рядом и заплакала. Чего ты, говорю ей, дурочка? Все одно ведь когда-то надо начинать.

— Меня мальчик один любит, — говорит она мне.

— Это который Броня, что ли? — спрашиваю ее.

— Да. Он очень хороший. По иностранному мне помогал.

— А как ты, любишь его?

— Не знаю.

— Вот что бы вы сделали в этом случае? — вдруг обратился Гошка к мужикам, глядя на них с веселой иронией. Те неопределенно пожали плечами, пользуясь паузой, завозились, удобнее устраиваясь вокруг костра. — Небось силой бы поперли, а? Конечно, можно было и силой, — размышлял Гошка, — только в этом интереса мало. А я вот по-другому политику повел. Как? А очень просто. Сделал видуху, что обиделся, приревновал. Отпустил ее и отвернулся. Она вначале притихла, потом завозилась. Непонятно ей, что такое со мной случилось. Потом приникла уже сама ко мне и спрашивает:

— Вы обиделись, что тот мальчик меня любит?

Я молчу. Лежу как каменный.

— Но мы ведь даже не целовались. Он хороший, это правда, но мы не целовались.

— Между прочим, — говорю я ей, — зовут меня Георгий и хватит мне выкать. Я тебе не дядя.

— Хорошо, — говорит она этак покорно, — больше не буду.

— Ну, а его ты все-таки любишь или нет? — опять спрашиваю я. Молчит. Врать-то еще не научилась и опять же в другой раз меня обидеть боится. Долго она молчала, а потом и бухнула:

— Ты мне очень понравился. Еще тогда, в первый раз, в лодке.

Обнял я ее, а она уже и не сопротивляется, и не плачет, и меня вроде бы как обнять налаживается. В общем, все в норме…

С этого дня и пошла потеха. Привязалась ко мне, словно собачонка. Записки подбрасывает, на каждом шагу встречь попадается, ну и всякие там еще детские штучки. А мне уже сматываться пора было. Отпуск заканчивался. Да и мать ее, кажется, что-то проведала. На меня зверем смотрит, здороваться перестала. В общем — климат не тот, чтобы и дальше у братухана разгуливать. Одна загвоздка: как уехать? Если сказать ей, еще на пристань прибежит, вой поднимет. Они же, бабы, как, известно. Ну я и придумал хохму одну. Говорю ей, ты завтра днем на утес приходи. Я, может быть, задержусь маленько, так ты жди. А она ровно почувствовала что-то, загрустила и спрашивает меня:

— Ты, наверное, уедешь скоро?

— Нет, — говорю ей, — еще не скоро.

— Я ведь понимаю, — она мне, — но только бы хоть иногда видеть тебя.

— Увидишь.

— Я хоть куда к тебе приеду. Ты только напиши мне, — говорит она, — а уж я приеду.

— Ладно, напишу. Не забыла — завтра на утесе.

Ну и, значит, на другой день я занял на теплоходе каюту, с братуханом дерябнули порядочно на прощание и отвалил. Как подошли к утесу, выглянул я в иллюминатор, смотрю, стоит моя кроха на утесе. Принарядилась, в руках букетик цветов, должно быть, для меня насобирала, и стоит. Ум…мо…ра…

Гошка закинул назад русую голову и громко расхохотался. Но, видимо, что-то насторожило его. Он резко оборвал смех; выпрямился всем своим мощным, красивым телом и медленно обвел мужиков взглядом.

Промысловики не смеялись. Катилась в темном небе круглая луна, медленно догорал костер и… никто не смеялся.

Черепаха

Василий Васильевич Лепядухин, директор сельской школы, человек лет сорока, успокоенный жизнью и обязанностями как служебными, так и семейными, приехал на августовское совещание в город своего студенчества, юности своей. Вначале, за делами и заботами, он совсем не придал этому значения, был важен и отчужден, как бывает важен и отчужден записной провинциал в большом городе. Сразу же после совещания, которое показалось ему и длинным, и слабо подготовленным, он ринулся в магазины за покупками, которые длинно и тщательно были обозначены в его записной книжке.

За два часа до отхода поезда Василий Васильевич вышел из последнего магазина, слегка покачиваясь, неся в руках портфель и сетку, до отказа набитые школьными готовальнями, учебниками, коробками с цветными карандашами. Черепаху, для зоологического кружка, Василий Васильевич временно сунул в карман пиджака, да так и забыл про нее.

День сморило, и в городе был великий час пик, о котором Василий Васильевич давно забыл, иначе бы он не стал ожидать автобус до вокзала, а пошел бы легонько пешком, благо расстояние и время позволяли. Но он забыл про великий час и вместе со всеми кинулся на штурм автобуса, когда тот, жарко дыша и отфыркиваясь, притормозил у остановки. Он уже было взгромоздился последним на нижнюю ступеньку, и какая-то женщина впереди отчаянно кричала ему: «Да нажимайте, нажимайте!» Но в том-то и дело, что нажимать он не мог — руки были заняты. Василий Васильевич отступил, и тут же автобус, изрыгнув из себя женщину, сухо и резко хлопнув створками, приседая и покачиваясь, укатил.

Женщина недовольно покосилась на Василия Васильевича, поправила прическу и вдруг взглянула на него Таниными глазами. Это было так неожиданно и неправдоподобно, что Лепядухин невольно поморщился и часто замигал, словно желая смигнуть это внезапное видение с глаз.

Красный, всклокоченный борьбой с деревенским раздражением против суетности городской жизни, с портфелем и сеткой в опущенных руках, он был немного смешон и жалок. Смешной казалась даже его солидность, строго подчеркнутая синим костюмом и узким галстуком с дешевым зажимом.

— Вася? — недоверчиво спросила женщина и еще раз поправила прическу, теперь уже совершенно непроизвольно коснувшись черных локонов вчерашней укладки тонкими, гибкими пальцами.

Все с большим любопытством и удивлением смотрела она на него, не замечая смущения Лепядухина, его сеток, узкого галстука и всклокоченной солидности.

— Вася! — еще раз сказала она, но уже твердо и почти сухо, не зная, как себя вести с ним. — Да ты что молчишь?

— Таня! — тихо откликнулся Лепядухин и сильно вздохнул. — Вот же как, в автобусе…

Они не виделись почти двадцать лет, с самого выпуска, и теперь, встретившись случайно, узнавая и не узнавая друг друга, не могли понять толком — благодарить или клясть им этот случай. Но постепенно все давнее и, казалось бы, забытое начало оживать, и вдруг они поразились тому, что встретились как чужие. О том, что теперь и в самом деле чужие (да и теперь ли только?), они как-то не подумали, лихорадочно отыскивая в памяти то, что некогда объединяло их.

— Пойдем, Вася, пойдем, — потянула его Таня, — господи, какие мы теперь старики.

Вот это грустное и обреченное «старики» вдруг возмутило Василия Васильевича, и он восстал против него искренне, с большей решимостью потому, что почувствовал за ним правду.

— Да какие же мы старики, Таня? Я вот увидел тебя, и словно не было этих лет. Хоть снова в колхоз, на картошку.

— На картошку, это и старики могут, — улыбнулась Таня, — я о другом…

И Василий Васильевич вспомнил все. Вернее, догадался, что никогда и не забывал про это.

— Куда мы? — вдруг тихо спросил он.

— А шут его знает. — Таня остановилась и пристально посмотрела на него, и в ее глазах уже что-то теплилось такое, что-то влажно и грустно поблескивало. — Может быть, в ресторан?

— В ресторан? Мне в семь сорок на поезд. Впрочем, давай в ресторан…

Заняв столик и распорядившись заказом, они вдруг опять примолкли, словно бы отстранившись друг от друга, теперь уже по-настоящему приглядываясь и сравнивая, и тоскуя о прошлом. Впрочем, прошлое начало неожиданно быстро приближаться и уже не казалось им столь далеким, и уже припоминали они какие-то мелочи, и внутренне умилялись им, как умиляются детским шалостям.

Заказ принесли, и они выпили за встречу, почему-то смущаясь и избегая взглядов, а есть и вовсе оба отказались. Василий Васильевич торопливо полез по карманам за куревом и тут обнаружил черепаху. Он перепугался, что она задохнулась в кармане, и поспешно извлек ее на божий свет, легонько пощелкал ногтем по твердому панцирю и виновато улыбнулся Тане.

— Что это? — изумилась женщина.

— Черепаха, — не без тайной гордости ответил Лепядухин.

— Черепаха! В кармане? Ну, Вася, ты все тот же. — Она засмеялась и с любопытством посмотрела на него. — А на вид совершенно другой, — уже грустно добавила Таня, — похож на чиновника. Довольный такой и гладенький.

— Мы зоокружок организовали. Вот везу.

Эта черепаха и сам Лепядухин, смущенный, виноватый бог весть перед кем, с таким смешным галстуком и добрыми, слегка выпукловатыми глазами на круглом лице, растрогали женщину, и она неожиданно для себя спросила:

— Вася, а ты помнишь, как я тебя на улицу вызывала?

Василий Васильевич вздрогнул, быстро поднял голову и удивленно посмотрел на Таню. Словно бы судорога какая-то прошла по его лицу, и он опять было принялся заталкивать черепаху в карман, но спохватился, сунул ее в сетку между свертками и закурил, забыв спросить разрешения. Он никак не ожидал, что она спросит его об этом, и теперь с болью утраты и печали припоминал этот случай, который было уже и стерся в памяти за давностью лет, но оставил после себя тайную грусть и боль самую малую.

Таня, та прежняя студенческая Таня, сидела напротив. Кажется, он только теперь до конца осознал это и с робостью взглянул на нее. Конечно, это была она. Все те же быстрые и немного насмешливые глаза, маленький рот и легонько вздернутый пос. Лепядухин взволновался, и боль, уже сегодняшняя боль, вдруг ударила его по сердцу, пронизала всего, и он прикрыл на мгновение глаза, справляясь с нею.

Помнит ли он о том случае? Что за вопрос, можно ли об этом спрашивать, если он всю жизнь и прожил-то этим только случаем.

Так теперь казалось Василию Васильевичу, так — и никак иначе. Иначе просто быть не могло, потому что он любил Таню, любил тайно и сильно, любил все пять лет, пока они учились вместе, и любил ее все остальные годы, когда они уже не были вместе.

А случай? Да что случай! Глупый был случай. Бездарный. Впрочем, как и все остальные. А ведь их было много, случаев, а настоящего так и не произошло. А почему? Да потому, что вечно вокруг нее были обожатели, более красивые, ловкие, умные, и вечным был ее взгляд: насмешливый, подзадоривающий и предостерегающий вроде бы.

Случаи… Но нет, тот был особенным. Все остальные он придумывал сам, а этот придумала она. Он хорошо помнит, как рано ушла она с шубинских именин, а потом вдруг раздался телефонный звонок и кто-то попросил его.

Это была Таня.

Она весело и беспечно спросила его, не может ли он уделить ей пять минут, и он, сразу же насупясь, ожидая подвоха и опасливо оглядываясь на товарищей, ответил ей: нет. Тогда она попросила к телефону Толика Рублева, и Толик тут же сбежал с именин, а он весь вечер мучился и проклинал себя. Вот и весь случай. Ничего особенного. В крайнем случае — для нее. Зачем же она спрашивает? Что ей этот случай? Или и теперь она хочет посмеяться? Зачем?

А ответил Лепядухин бодро, с неискренним смешком, как бы вспоминая детскую шалость и смотря на нее теперь уже с высоты своего возраста:

— Как же не помнить. Помню. Я было и растерялся в первую минуту, а потом спихнул трубку Толику, да и за стол побыстрей. Кстати, ты не знаешь, где он теперь и что?

— Нет, не знаю, — сухо ответила Таня и пристально посмотрела на Василия Васильевича.

Ей было неприятно и грустно, что он так ответил на ее вопрос. Тем более что вопрос, сорвавшись случайно, был для нее далеко не случайным. Но в этом ответе она узнала прежнего Лепядухина, узнала его упрямство и задиристость, которые так забавно были в нем смешаны с застенчивостью и гордостью. Нет, ничто в этом мире не меняется. Все остается прежним, за вычетом ничтожных деталей, ну, например, возраста да его солидности и ее ранних седин. Всю его жизнь она могла бы теперь угадать, потому что не раз прожила эту жизнь с ним вместе. Еще тогда, в студенчестве. Да, в студенчестве, милой и далекой поре. Далекой, но не забытой. А ведь любила она его. Любила? Любила! Теперь в этом можно сознаться. Даже и ему можно сказать. А он-то что, любил ли? Навряд. Все больше дулся, не замечал. Вот и тогда не вышел. Ему с Лилькой было лучше, в турпоходы вместе ходили, в бассейн. Ходят теперь куда-нибудь вместе? А Лилька-то змея: «у нас только дружба, девочки, и больше ничего»… А все-таки, если сказать ему, что он будет делать? А может быть, он догадался?.. И черепаха эта, и дуется точно так же…

— Дай мне сигарету, — вдруг попросила Таня.

— У меня «Шипка», без фильтра, — засуетился Василий Васильевич, — можно официантку попросить, у них…

— Да, господи, какая разница. Давай что есть.

Она закурила.

Василий Васильевич поморщился и отвернулся, чувствуя, как забилось у него сердце и давнишняя неприязнь к мужчинам проснулась в нем. Особенно неприятно ему было, что таращились на Таню и два каких-то сопливых юнца. Он словно бы снова видел Таню молодой, насмешливой, и от этого становилось Лепядухину жутко как-то и радостно.

— А знаешь, Лепядухин, — ровно и спокойно сказала Таня, — ведь я тебя любила.

Он не сразу понял смысл ее слов, а просто по привычке, по давней привычке, недоверчиво и подозрительно глянул на нее. Потом он понял, о чем она сказала, и понял, что сказала всерьез, и неожиданно густо покраснел. Скрывая смущение и не зная, что сказать в ответ, Василий Васильевич торопливо разлил вино и залпом выпил. Вино вдруг показалось горьким и быстро ударило в голову.

— Может быть, не веришь? — усмехнулась Таня. — Спроси свою Лильку. Она знает.

Он ужаснулся, он вдруг почувствовал в этом какой-то дикий рок. Чтобы его жена, самый близкий ему человек, знала об этом? Не может быть. Она бы тогда еще все рассказала. А впрочем… Дальше он думать боялся. Дальше было просто страшно думать.

Нет, каково, она его любила! Значит, все было возможно. Все было возможно. Лепядухин чуть было не застонал. Боль, горькая и тоскливая боль переполнила его. Некуда было деться от нее, нечем было заменить. И тогда он отчаянно и грубо сказал ей:

— И я тебя любил, Таня.

Теперь уже она с изумлением посмотрела на него. Василий Васильевич сидел хмурый и растерянный и вдруг показался он ей таким близким и дорогим, что захотелось протянуть руку, дотронуться до него, погладить по щеке. Но она сдержалась, только вздохнула легонько, думая о том, что и сегодня бы пошла за Лепядухиным. Пошла бездумно, безоглядно, ничего не вспоминая и не унося с собой. Но… но, но, но…

— Вот такие закрутасы, дорогой Лепядухин, — печально сказала она, — ничего у нас не вышло. Не вы… ышло, — задумчиво протянула она, — а ведь могло бы. Кто виноват? Да оба и виноваты. Ты дулся, я дурачилась, так вот и продурачили свое… Впрочем, все к лучшему делается в этом мире, а, Лепядухин? — Глаза ее вдруг лукаво зажглись, и она небрежно тряхнула головой.

«Смеется, — обжегся мыслью Лепядухин, — опять смеется. Конечно, столько лет прошло, если что и было, то давно все вылетело. Что им, женщинам? Им это — раз плюнуть. Другое дело у мужчин. Они постояннее. Что тут скрывать, от себя скрывать, любит он ее и теперь, может быть, еще сильнее любит. И на все бы теперь вот пошел, на все, да вот она…»

Лепядухин взглянул вдруг на часы, с трудом улыбнулся и опять неестественно бодрым голосом сказал:

— Да, Таня, была любовь, была, а теперь вот мне на поезд пора.

— А пешком бы дошел? — усмехнулась Таня.

— Куда? — не понял Василий Васильевич.

— Ну домой, к Лильке, разумеется.

— Зачем? — Лепядухин искренне удивился.

— Ладно, — Таня быстро поднялась, — пойдем, Лепядухин. Я шучу.

Они вышли на улицу и стали ловить такси. Мелькнул зеленый огонек, машина остановилась. Побежали оба. Лепядухин — смешно размахивая сеткой и портфелем. Сели на заднее сиденье, совершенно случайно сели очень близко. Оба затихли, напряглись, усиленно разглядывая что-то каждый в своем окне. А что было разглядывать? Мелькали одинаковые дома с одинаковым бельем на балконах, пыльные, притомившиеся за лето деревья, полувытоптанные газоны, стеклянные будки постов ГАИ, нелепые заборы, неряшливые дворы. Да они ничего этого и не замечали, грустя и вздыхая при каждом толчке.

В какое-то мгновение показалось Тане, что надо сейчас все сказать, все решить до конца, потому что следующей встречи может и не случиться. Она уже повернула голову к Лепядухину, уже открыла было рот, но Василий Васильевич вдруг взял из сетки черепаху и удивленно улыбнулся.

— Вот же тварь, — задумчиво сказал он, — живет и ничего ей не надо. Другие в одиночестве умирают, а этой хоть бы что.

— Да, — легким, незаметным движением Таня отодвинулась, — действительно, ничего ей не надо…

На перрон они вступили молчаливыми и отчужденными. Минуты тянулись тягостно для обоих. Лепядухин вдруг вспомнил, что ничего не знает о ней, и спросил:

— Ну, а как ты, Таня, чем занимаешься?

— Собой, — грустно улыбнулась женщина, — собой и сыном.

— Большой?

— Четырнадцать лет.

— А муж?

— Мужа у меня нет, Вася, не получилось как-то замуж выйти. Ты вот что, Вася, Лильке лучше не говори, что меня встретил, не надо…

— Да ты что, — возмутился было Лепядухин, — она же рада будет узнать, что…

Но Таня отвела глаза и тихо попросила:

— Не надо, Вася.

Дали первый звонок. Они ждали. Дали второй звонок, и Таня вдруг прикрыла глаза, отвернулась. Лепядухин растерянно смотрел на нее.

— Сыну-то, — вдруг заторопился Лепядухин, — сыну подарок от меня…

Он схватил черепаху и сунул в Танины руки и что-то хотел сказать, но ничего не сказал, а только болезненно поморщился и пошел в вагон.

Снег падал медленно

Снег упал мягко. Ночью лег на землю, и все привычное стало необычным и волнующим, и чистотой, загадкой повеяло в мире. От этой чистоты и от теплого холодка в груди Прохор Пояров ошалел и смотрел в окно глазами радостными, а вот выйти и пройтись белотропом, пока не наследили мальчишки, почему-то не решался.

Чудно казалось ему, что он может вот так вот запросто, за здорово живешь, топтать эту белую роскошь, в ожидании которой земля прожила не один месяц. И он сидел у окна, выложив локти на подоконник, и кисти его рук упруго сдавали под тяжестью головы.

Прохор видел, как шустро пробежала по двору сорока и крестики ее шагов запятнали первый снег. А потом и того хуже, сорока выволокла из-за сарая, где была свалка, клок пергаментной бумаги из-под мяса и принялась расклевывать ее. Бумага разлетелась во все стороны, а поганая птица в бессмысленной гордости вскидывала голову с черным клювом и внимательно смотрела по сторонам.

Пояров не выдержал, ругнулся, отошел от окна и бестолково закружился по комнате. Ему бы и в самом деле на улицу, вдохнуть свежего воздуха, обжечь руки первым снежком, а он все чего-то медлил, ждал, в недоумении пожимая широкими плечами. А кончилось все это тем, что Прохор схватил тряпку, таз с водой и зашел от переднего левого угла, как еще бабка учила, от образов, значит.

Тряпкой Прохор владел неважно, и выходило так, что он словно бы строгает ею половицы. Вот и получилось, что вода у него легла по полу кругами, и когда он задом выставил дверь и красный, с закатанными рукавами клетчатой рубашки, встал на пороге, то невольно усмехнулся…

Был сегодня Прохор в отгуле. Давно мечтал об этом дне и дел себе навыдумывал, и все наиважнейших, а пришел этот день, и все разом куда-то делось, и трудно было придумать, чем себя занять. И он опять маялся у окна, и представлял, как ложится след за машиной, что увозит сейчас ребят на деляны. Такой симпатичной елочкой, такой правильной и бесконечной, что глянешь — в голове замутится.

Потом Прохор брился, утюжил брюки, чистил зимние ботинки и все дивился тому мягкому свету в комнате, который пришел от снега. Не специально дивился, а глянет на печку — она вроде бы белее стала, поправит материн портрет на стене, а он словно бы чудным светом объят, и так вот каждая вещь в комнате, каждый гвоздь в стене озарился.

«А в тайге-то теперь», — восхищенно подумал Прохор и представил, какими красавицами стоят ели: тронь — и обнажатся неожиданной зеленью, такой яркой и сочной, какой летом и после самого сильного дождя не сыщешь.

Мысли путались в голове Прохора, обрывались какой-то ерундой и снова куда-то стремились, а когда неожиданно и быстро порывались к запретному, Прохор хоть тяжело, но круто осаживал их. И каждый раз он в таких случаях насмешливо говорил им, мыслям:

— Свой шесток знай, сверчок.

Но сверчок был упрям и назойлив и подкарауливал Прохора в самые неподходящие моменты. Например, задумался он о нарядах, там явно какая-то ерунда получалась, а тут и сверчок: «При ней-то так не было». И Прохор гнал, гнал от себя все, что было и не было при ней. В самом деле, какого черта: с глаз долой — из сердца вон!

Он вышел на улицу, когда ребятишки уже прошли в школу, и снег был испещрен их следами. Та земля, которую знал и любил Прохор, проглядывала сквозь снег черными пятнами, и было обидно за нее, за ее нелепое упрямство и желание кому-то что-то доказать. Зачем? Была ее пора, и она слепила зеленью, она была нужна им, а теперь пора снегов и, выходит, нужны они. Снега. Ну так и в чем же дело…

Прохор шел по улице, и — чище не придумаешь — дед Евсей с метлой во двор выперся. Погладил бороду, сплюнул молодцом и пошел махать метлой от крылечка. Ну зачем, спрашивается? Снегу и по щиколотки не наберется.

— Здорово, дед Евсей.

— Тебе-то какое дело. — Даже и глянуть не соизволил.

— Здорово, говорю, — громче крикнул Прохор.

— А, Прошка, — дед приостановился, ловчее метлу перехватил, — мне старуха все утро мести не дает. Прямо погибель с нею.

— Так зачем мести-то? — удивился Прохор и навалился на штакетник, да так, что тот дугой во двор изогнулся.

— А ты спроси ее, старую. Я почем знаю. Не дает, и все.

Снежная пыль легонько оседала на черные валенки деда, на его бороду и брови, а он все гнал и гнал черную дорожку по белому полю двора, от крылечка к калитке. Прохор постоял еще немного, махнул рукой и пошел дальше.

По дороге магазин попался, и Прохор, зная, что теперь там никого из покупателей нет, взбежал на скрипучее крыльцо с белыми от времени и снега перилами. Дернул дверь — закрыто. Ударил несколько раз кулаком.

— Кулак обломаешь, — отозвалась Клавка за дверью, — погоди чуток.

Прохор присел на перильце и закурил, и толстым коротким пальцем старательно вывел по снегу на перилах «Лида». А когда дверь в магазин распахнулась и выглянула удивленная Клавка, он торопливо смахнул ладонью снег вместе с именем и переступил порог.

— Ты че это ни свет ни заря? — Клавка уже стояла за прилавком и мокрым полотенцем протирала витрину. Была она маленькой, плотной, с тугими грудями и рассеченной мочкой правого уха. Говорят, еще в детстве поспорила с мальчишками на конфеты и располосовала себе ухо отцовской бритвой.

— Ты за водкой, что ли?

— Да нет, — Прохор помялся у прилавка, потрогал черные гирьки, обежал глазами полупустые полки.

— Так чего тебе? Водку я раньше одиннадцати все одно не дам, и не проси, — Клавка строжилась голосом, а глазами играла, раза три мимо трюмо бочком проскочила, а груди ее прямо-таки на глазах росли, перли из цветастой кофточки, словно тесто из квашни.

— Не надо мне водки, — усмехнулся Прохор. — Я просто зашел. В отгуле сегодня, вот и зашел… Снег ночью выпал.

— Скажи ты, — вскинулись тоненькие, аккуратно выщипанные Клавкины брови, — а я и не заметила.

— С тебя станется.

— Это почему? — Клавка насторожилась, и ее карие маленькие глазенки наполнились войной.

— К слову я, — Прохор вздохнул и собрался уходить, и уже тяжело отвалился от прилавка, когда Клавка неожиданно спросила:

— У своих-то был?

— У каких это своих? — напрягся Прохор и задержал шаг.

— Ну у Лидки своей. Какие еще свои-то могут быть.

— Нет. А тебе-то что? — не сразу ответил Прохор.

— Да ничего, — Клавка усмехнулась и опять поиграла бровями, — уж такая у вас любовь была, куда там. Лидка от меня нос воротила, а теперь и сама вдовица при живом муже. Так-то вот.

— Ты ее не трогай, — Прохор угрюмо глянул на Клавку.

— Была нужда. Тоже к слову пришлось. Да только смотри, проворонишь ты ее, — Клавка говорила теперь грустно, навалившись грудью на прилавок. — Мой-то схватился, а уже поздно было, я уже со Степкой скрутилась. И уже все покончено было. Ведь мы целую ночь вместе проревели и ничего нам вроде бы не мешало, а вот сойтись уже нельзя было: Степка промеж нас встал, хоть и нужен он мне был как зайцу стоп-сигнал. Так-то вот, Прошенька. А водки, если надо, бери.

— Спасибо на добром слове, — Прохор Пояров повернулся и вышел из магазина, и крепко придавил дверь плечом.

Снег больно хлестнул по глазам, и Прохор сощурился, загородился рукой от его слепящего блеска, и дальше пошел по улице, тяжело, до отказа нагруженный Клавкиными словами. Он не верил им, не хотел верить, но и думать об этом не хотел, но мысли шли плотной чередой, впритирку, и за несколько минут Прохор измучился больше, чем за все последние месяцы. Он уже было совсем приучил себя к мысли, что все кончено и голову ломать дальше нечего и думать о ней, Лидке, нечего, а тут эта Клавка.

Прохору все время казалось, что жалеет он только трехлетнего Сашку, сына, и ради него он еще был согласен пойти на какие-то уступки, но ради Лидки — никогда! А теперь получалось что-то совершенно другое, малопонятное Прохору, а оттого еще более мучительное и неотступное. И он еще слабо сопротивлялся, со злой иронией думал о себе, но уже созрела, обрела силу мысль о том, что надо идти. Надо сходить, посмотреть, как они там и что. Только посмотреть — больше ничего, только из-за Сашки. Прохор, минуя контору лесопункта с громадной доской Почета, на которой был и его портрет, широко зашагал в сторону Таежного.

Опушенная снегом тайга встретила его тишиной и светом, который излучал все тот же снег и по которому Прохор сегодня утром боялся пройти. Но теперь Поярову было уже не до снега, с каждой минутой тревожней становилось у него на душе. Тревога эта была глубинной, не от разума, а от чего-то большего, и потому еще более непонятная и гнетущая. И Прохор уже думал о том, что повинится перед Лидией (в конце концов и он хорош гусь, напился в тот вечер, посуду переколотил), выпросит в Таежном машину — и домой. Хватит людей смешить, побаловались, поиграли в разлуку, и будет.

Таежный — одна улица в километр длиной — встретил его настороженно. Ни людей на улице, ни собак даже, лишь равнодушно постукивал на окраине села движок электростанции. Прохор остановился на входе в поселок, закурил и неожиданно заметил, что солнце давно скрылось за плотными тучами и снег уже не слепит радостно и ярко, а как-то потускнел, увял вроде бы. Пояров почувствовал какую-то усталость, пустоту в себе, словно он уже прожил жизнь и ничего в ней хорошего не было…

Он еще только подходил к дому, в котором жила Лида, а уже заметил, что на дверях висит замок. Но он еще верил и на что-то надеялся, а когда увидел, что нет во дворе ни одного следа и снег лежит чистый, мягкий, такой, каким упал ночью, остановился в растерянности и трудно сглотнул. Стоял он долго, в каком-то оцепенении, вопросительно и почти умоляюще глядя на снег, но следов не было и теперь уже быть не могло.

Его окликнули, он оглянулся и увидел, что от соседнего дома подходит высокая старуха с брезгливо поджатыми тонкими губами.

— Ты чего здесь как пень в землю врос? — неприязненно спросила старуха и внимательно посмотрела на его отутюженные брюки. — На свадьбу собрался?

— Пояровы что, переехали? — глухо спросил Прохор и медленно качнул головой в сторону дома Лидии.

— А ты кто таков будешь?

— Пояров… Прохор Пояров.

— Ну брат, что ли? — в глазах старухи появился интерес, и она даже светленький платок с уха оттянула.

— Муж я ей. Санькин отец.

Старуха помолчала в раздумье и удивленно сказала:

— Какой же ты муж, если отдельно живешь? Ноне таких мужей знаешь сколько?

— Переехали они? — зло спросил Прохор и тяжело посмотрел на старуху.

— Да почему переехали. Уже неделю, как совсем съехали. На станцию железнодорожную, а дальше куда — одному богу ведомо.

— Так, — Прохор не поверил, — значит, и адреса не оставили?

— Да кому он нужен, адрес-то?

— Мне! — крикнул Прохор и подался к старухе, от чего та испуганно отпрянула в сторону, а он уже спокойно и почти равнодушно спросил: — У кого ключ от дома?

— Ключ-то у меня, — заторопилась старуха, и теплом светились ее глаза, от былой строгости и следа не осталось, и губы казались не так уж тонки, когда перестала она их поджимать. — Да ведь там пусто. Голые стены.

— Мне посмотреть хочется.

— Ну, посмотри, посмотри. Да только пусто там…

Старуха была права. Голые стены, чисто вымытые полы, и вообще было похоже на то, что не уехали отсюда, а въезжать собираются.

Прохор долго стоял посреди комнаты и ничего, кроме страшной пустоты в себе, не чувствовал. Потом он сел на пустой ящик и, охватив голову руками, стал тихо раскачиваться из стороны в сторону. Он никогда не был в этой комнате, в этом доме, но он узнал место, где стояла Сашкина кроватка. Над ней, на гвоздях, висел коврик. Коврика теперь не было, гвозди — остались. И там, где было зеркало, — тоже гвоздь. По всей квартире одни гвозди, а ему неизвестно даже то, куда она уехала.

Прохор Пояров вздохнул, поднялся с ящика и пошел к выходу. И только теперь он понял, что все последние месяцы жил лишь тем, что надеялся в любую минуту все поправить. Ему казалось, что стоит только позвать Лиду, и она вернется, и все встанет на свои места. И пока эта мысль жила в нем, он не был одинок на земле. Он не знал одиночества, не пережил его. Оно ему еще только предстояло.

Горькая обида захлестнула Прохора, перехватила дыхание, и он тихо застонал, привалившись плечом к косяку. Клавка оказалась права, проспал он Лиду, потерял сына, и что теперь оставалось ему?

Прохор вышел на улицу и не сразу заметил, что падает медленный снег. Он тихо кружился над домами, сопками, тайгой, и воздух был морозным, по-зимнему сухим и чистым. Мягкий снег падал на землю и уже почти закрыл следы Прохора Поярова, те следы, которые вели в дом…

Туманы

Костя Метелкин был приветливым, веселым парнем, любившим побродить с двустволкой и послушать всякие небылицы про охоту. Когда у него появилось такое влечение, он и сам не знал, но хорошо помнил свой первый выстрел, который чуть было не погубил в нем охотника.

Случилось так, что он долго бродил по болотам, скрадывая уток, но всякий раз они оказывались проворнее его и взлетали еще тогда, когда Костя и курков-то не думал взводить. Покладистый и уступчивый, Костя в первую же охоту проявил небывалое упорство, и целый день маячила его фигура среди многочисленных проток и топей.

На первый выстрел он подошел уже под вечер, когда начал отчаиваться и втихомолку чертыхаться на собственную настойчивость. Маленькая серая утка одиноко сидела посреди небольшой лужицы чистой воды и время от времени до половины погружалась в воду, смешно болтая в воздухе коричневыми лапками. Вот эти-то мгновения и выбирал Костя для того, чтобы по высокой осоке перебежать ближе и затаиться. От неудачного дня и слабой уверенности в себе Метелкин и выстрел сделал в тот момент, когда уточка в очередной раз окунулась за кормом. Он сделал выстрел и тут же пожалел об этом, внезапно поняв всю постыдность такого метода охоты. Но было уже поздно. Уточка метнулась из воды, но она словно бы стала вязкой для нее и задержала, и тогда, вытянув шею и отчаянно трепеща одним крылом, уточка кругами заходила по воде. И так она крутилась до тех пор, пока не уткнулась в болотные Костины сапоги.

Метелкин сел на кочку, напротив посадил уточку и долго смотрел на ее черную, необычайной глубины, бусинку глаза. Этот глаз был словно омут, и он с силой притягивал Костин взгляд. Тогда Метелкин снял с ружья цевье, хорошенько прицелился и, отвернувшись, ударил. Послышался такой щелчок, словно бы стукнулись две дощечки, и уточка забилась в ногах у Кости, спрятав голову под грудь и распластав крылья по траве. Уточка осталась жить, а Костя плакал, такой он был охотник. Он еще не знал, что, жалея, охотиться нельзя, что непременно будут подранки и их лишние мучения и что жалость в этом случае оборачивается жестокостью. И гораздо гуманнее тот, кто попросту, не мучаясь угрызениями совести, сворачивает жертве шею, быстро и просто. Все это, чуть позже, продемонстрировал ему седовласый, разговорчивый старичок, на ярко пылающий костер которого, с уточкой за пазухой, вышел Костя.

Старичок был приветлив и скор на движения. В две минуты он объяснил, что пасет здесь совхозное стадо, помаленьку промышляет рыбу и ставит волосяные петли на куропаток.

Уточка угрелась на теплой Костиной груди и затихла, переживая боль и неизвестное будущее. Но когда Костя садился у костра, он стеснил ее, и уточка завозилась под рубашкой, что сразу же и заметил остроглазый старичок.

— Ого, парень, да ты, никак, с полем? — хитро прищурился он и протянул руку. — А ну давай эту божью тварь. Будет у нас уха из петуха.

Старичок взвесил уточку на руке и презрительно покривился, а потом Костя услышал хруст, и уже вскоре во все стороны разлетались перья, обнажая жалкую, пупырчатую кожу. Метелкин подкладывал в костер хворост и старался не смотреть на старика.

— Дрянь утка, — вразумительно говорил тот, — сто граммов мяса, не более, а вот сноровку для ее убийства надо иметь большую. Потому как птица эта небывалую реакцию имеет. Заслышав удар бойка, она, тварь этакая, от дроби унырнуть успевает. Вот и возьми ее за фунт изюма. Иной ротозей все патроны просадит, камни от злости кидать начнет, а ей хоть бы что. А лучше всего ее с крыла брать, тут она против дроби не моги… А ты с каких краев-то будешь?

— Леспромхозовский я, — уныло ответил Костя, — вальщиком работаю.

— Ну, — оживился старик, — так мне ведь тебя и надо. Давно насчет дров пекусь. А с ними ныне просто оказия получается, вроде бы и под боком они, а поди да возьми — где возьмешь, там и положишь. Меня-то Силантием зовут, Силантий Маркелович, значит.

Так и познакомился с этим шустрым, приятным старичком Костя. А как познакомился, то и всякое воскресенье у старика на выгоне ночевал. И постепенно привык к нему, и уже с четверга сильнее всякой силы тянуло его на болотистые острова, посидеть у костра, послушать хитрые и веселые рассказы старика.

— Жизни во мне еще много, — говорил Силантий Маркелович, — на двоих хватит, хоть и пережил я две мировые да одну гражданскую. Вот только зубы и подкачали, да и то подумать, сколько я имя переел, любое железо перетереть можно было.

Обыкновенно он сидел в одной позе, на коленях, сидел подолгу, не уставая и не меняя положения, и лишь его маленькая, птичья голова энергично поворачивалась во все стороны. Излучал Силантий какую-то лукавую таинственность и сказочную старину. И Костя слушал старика внимательно, с искренним интересом, дивясь и завидуя его долгой жизни.

— Я, парень, двух старух пережил, — усмехался Силантий, — уж на что язвы были, а против меня не сдюжили. Восемь детей имею, и все уже взрослые, к жизни хорошо пристроенные, со мной теперь только младшая дочка живет, Аннушка. Ну, я тебе скажу, фигля. Что она с парнями выкомаривает — смех, да и только. Как услышала про тебя, так и загорелась со мной на выпас сходить. Ты, при случае, поостерегись ее. Ей богу, ненормальная она, хоть и дочка мне…

Поздно ночью Силантий уходил спать в шалаш, а Костя устраивался у костра и смотрел на далекие звезды, в которых было вечное, непонятное очарование. Незаметно подкрадывалась грусть, тихая, светлая, без причины. И он чувствовал себя в эти минуты одиноким среди всего человечества. Были какие-то малопонятные желания, тоска по кому-то, но все это настолько потаенно и далеко, что Костя даже разобраться в своих ночных чувствах не пытался.

Постепенно звезды мутнели, становились вроде бы ближе и одновременно теряли четкость, неповторимость сказочных форм. Наконец они превращались в громадные тусклые шары, а затем исчезали совершенно, и лишь луна размазанным пятном еще некоторое время маячила над лугами. Это с болот медленно поднимался туман. Иногда он достигал такой плотности, что и пламя жаркого костра казалось мутным, словно он смотрел на него сквозь запотевшее стекло…

После злополучного случая с уточкой Костя потерял прежний азарт к охоте и к Силантию приходил чаще всего без трофеев. Старик беззлобно посмеивался над ним. А когда выпадал нечаянный случай и утка сама шла в руки, Костя выцеливал долго и тщательно и теперь уже бил наверняка.

Однажды Костя заблудился в бесчисленных релках и перелесках, долго плутал и, вымокнув по пояс, лишь поздним вечером выбрался к костру Силантия. Было необычайно тихо в эту ночь, и необычайно рано поползли с болота белые, быстрые клубы тумана. Они все увеличивались и казались Косте спустившимися на землю облаками.

Силантия где-то не было, и как-то странно и одиноко горел костер, с трудом разрывая плотный туман. Костя снял и повесил на колышки мокрые охотничьи сапоги, разрядил ружье и присел у костра в ожидании старика. Изрядно намотавшись за день, он чувствовал, как необычайной легкостью наполняется его тело и словно бы отрывается от земли. Хорошо понимая, что засыпает, с усилием сопротивляясь этому, он мгновенно заснул, уронив на грудь русоволосую голову. Но сон этот был удивительным, и запомнил его Костя на всю свою жизнь.

Он хорошо сознавал, что мокрый и усталый сидит у костра Силантия, что старик скоро должен появиться с очередного обхода своего стада и тогда они будут пить чай с вкусным брусничным вареньем. И в то же время снилось Косте, что он идет по большому саду с необычайно громадными деревьями. Он долго шел по широкой и темной аллее, тень от деревьев была черной, и лишь впереди ослепительной голубизной блистало озеро, все в солнечных бликах и серебристых, мерцающих дорожках. Костя уже почти подошел к озеру, когда заметил на другой его стороне девушку в белом платье. Печально опустив голову, она медленно удалялась, и Костя неожиданно почувствовал такую боль, такое страдание оттого, что девушка уходит совсем, что ее не вернуть, какого он никогда до этого не переживал. Потом он еще долго бродил по саду, и вокруг становилось все темнее, и уже не было аллеи и сада, а просто — густой и мрачный лес.

Проснулся Костя мгновенно и сразу же увидел, что из тумана к нему выходит девушка в белом, именно та, которую он встретил во сне. И так же низко и печально была опущена ее голова. Костя не поверил себе, ему казалось, что сон продолжается, но медленно угасал костер, висели на колышках его сапоги, и сплошным белым облаком стоял над лугами туман.

Почти с испугом следил Костя за тем, как девушка подошла к костру и молча присела на опрокинутое ведро, и молча же посмотрела на него черной глубиной глаз, перебирая длинную прядь волос. Смотрела она на него без любопытства, грустно и отрешенно, словно давно уже знала Метелкина и ничего интересного не ждала от него. Была она гибкой и необычайно стройной, и даже ее поза удивительно подчеркивала красоту ее тела.

Косте стало холодно. Заметно посвежело, и туман подернулся голубоватой дымкой — верный признак того, что приближается утро и будет оно солнечным и безветренным.

Девушка подбросила хвороста в костер и задумчиво сказала, подперев голову маленькими кулачками:

— Я тебя знаю. Ты Костя, из леспромхоза. Мне о тебе отец говорил.

И вновь мучительно тянулось молчание, которое Костя был просто не в силах нарушить. И появление девушки, и ее какой-то необычной особенности красота, все было настолько неожиданным для Метелкина, что он, хорошо понимая всю глупость своего поведения, сидел не шелохнувшись и не сводя глаз с дочери старика.

— Меня Анной звать, — опять заговорила девушка и долгим, пристальным взглядом посмотрела на Костю. Она как будто не замечала Костиного смущения, да и его самого едва ли видела, а жила какой-то своей, прекрасной и таинственной, жизнью.

— Давай будем чай пить, — предложила она и легко поднялась и пошла к шалашу. Туман сразу же плотно окутал ее до пояса, и она словно плыла по воздуху, плавно покачивая маленькими, крепкими плечами.

Пришла она не скоро, и потом они в странной и гнетущей тишине долго пили чай. Девушка все так же была задумчива и грустна, и в глубоком вырезе ее платья светилась белая кожа, белая даже на фоне тумана.

— Вот ты какой, — сказала она неожиданно, и было непонятно, говорит это она с разочарованием или же удивленно.

Костя смутился и, стараясь скрыть это, решился и спросил Анну:

— А где Силантий Маркелович?

— В район за зубами пошел. Завтра вернется, — она впервые едва заметно улыбнулась, и лицо ее от этого стало еще прекрасней, ближе и понятней Косте.

— Я вот не знал, — начал было оправдываться Костя.

— А что тут знать, — спокойно перебила девушка, — раз пришел, заночуешь. В шалаше места хватит. Я постелила.

— Да нет, — смутился Метелкин, — я у костра привык.

— Какой же сон у костра? — пожала плечами Анна. — Говорю, я уже постелила.

Второй раз Костя возражать не посмел. Ему все еще как-то не верилось, что это явь, что он давно проснулся и девушка напротив — дочка Силантия, та самая, о которой старик однажды рассказывал. Но что говорил Силантий о дочери, Костя сейчас решительно не помнил, лишь смутная тревога овладела им. Как и во сне, он думал, что девушка вот-вот исчезнет и он останется один у костра, в густом и сыром тумане…

В шалаше пахло высохшим сеном, овчиной, было тепло и уютно, и Костя лежал неподвижно, вздрагивая от каждого шороха. Теперь он не видел девушки, а ему хотелось опять и опять смотреть на нее, слышать грустный голос, просто знать, что она рядом. Он задыхался от одной мысли, что она может войти в шалаш, нечаянно коснуться его, пожелать спокойной ночи. И когда она вошла и коснулась, оступившись в темноте, Костя закрыл глаза, и весь мир опрокинулся на него.

И продолжался сон. Он слышал ее ровное дыхание, он чувствовал каждый удар ее сердца и не слышал своего. Она лежала рядом, и тепло ее тела доходило до Кости, а он не смел шевельнуться, поправить подушку под головой.

Костя был в каком-то оцепенении, и оно длилось долго, очень долго, и уже постепенно переходило это оцепенение в тревожный сон, когда он почувствовал на лице легкую холодную руку. Быстрые твердые пальцы коснулись его лба, глаз, почти неслышно погладили щеку. Не помня себя, Костя медленно взял эту руку и прижал к своим губам, и от руки едва уловимо пахло дымом.

— Поцелуй меня, Костя, — попросила девушка и сама быстро склонилась над ним, прижалась губами, телом, и ее волосы мягко упали на его лицо.

Угасал костер, и лишь туман беспрерывно проносился мимо шалаша, и было удивительным, как он не шуршит от плотности. В тишине и туманном мраке как-то неожиданно и резко прокричала выпь.

— Теперь я не смогу без тебя, — задумчиво и глухо сказал Костя.

— Почему?

— Я не смогу без тебя, — повторил Костя.

— Забудешь, — спокойно и уверенно ответила девушка.

— Нет. Я буду к тебе приходить.

— Зачем?

— Я завтра к тебе приду. И буду приходить каждый день. — Костя взял ее руку, она была холодной и покорно-равнодушной.

— Лучше не приходи, — сказала девушка.

— Но почему?

— Тебе будет плохо. Сегодня хорошо, а завтра будет плохо. Не надо приходить.

И Костя почувствовал такую пустоту и боль в себе, что хотелось закричать, заплакать или сделать что-то ужасное, но он лишь напрягся весь и выпустил ее руку.

— Я ведь правду говорю, — она легонько погладила его волосы, — тебе лучше не видеть меня. Так будет лучше…

Две недели Костя не был в лугах. Две недели, показавшиеся ему вечностью, он просидел в общежитии, перелистывая старые журналы и ничего не видя в них. Он осунулся и похудел и выглядел теперь куда взрослее. Не однажды он выходил на окраину поселка и всякий раз возвращался назад угрюмый, неразговорчивый. И лишь когда стало известно, что его бригаду перебрасывают на соседний лесоучасток, за сорок верст от поселка, Костя пошел к Силантию.

Наступила ранняя осень, и по-осеннему было необычайно далеко видно окрест. Горизонт словно бы отодвинулся, и Костя теперь видел то, чего раньше не замечал. Перед скорым отлетом табунились утки. Многочисленные стаи проносились над протоками, садились на большие озера, крыльями вспенивая воду. Один из табунов, низкий и тяжелый, потянулся над Костей. Он вскинул ружье и почти не целясь выстрелил, крайняя слева утка отделилась от табуна и неохотно понеслась к земле. Костя подобрал утку. Это была кряковая, и, очевидно, она умерла еще в воздухе, потому что глаза ее остались открытыми, тоскующими по вольному простору…

— Явился не запылился, — радостно встретил его старик, — а я было совсем тебя потерял. Думал, уехал куда-нибудь. Вам что, молодым, ноги в руки — и айда.

Костя плохо слышал старика, он смотрел на костер, шалаш, и матовая бледность постепенно покрывала его лицо.

— Тумана что-то нет, — тихо сказал он и огляделся, словно желая отыскать причину этого обстоятельства.

— Какой же днем тебе туман, — удивился Силантий, блистая новой вставной челюстью, — туманы встают ночью, а днем им солнце хода не дает. Знатную кряковую ты, парень, сшиб. Влет стрелял?

— Влет, — грустно подтвердил Костя. — Я завтра в тайгу уезжаю, на Нейву.

— Далеконько, — кивнул маленькой головкой Силантий, — плакали мои дрова. Вся надежда на тебя только и была. Я-то один теперь остался. Укатила моя Аннушка севера осваивать.

— Уехала? — вздрогнул Костя. — Как уехала?

— А очень просто. Чемодан в одну руку, хахаля, — в другую, и только пыль столбом, держи не удержишь. На десять лет старше, шельмец, а окрутил девчонку, так и свел со двора. Ну да бог с ней, обшоркается на людях да и вернется. Я не очень-то о ней и беспокоюсь. А тебе, Константин, привет наказывала передать…

Ночью поплыл туман над землей, окутал острова и протоки, заглушил звуки — на многие километры поля словно саваном покрылись. Костя сидел у костра, и ему было радостно от того, что она была здесь, что был костер и туман и было то, что в жизни повторить невозможно. Временами чудилось ему, что выплывает из тумана белая фигура с грустно опущенной головой. Костя напрягал зрение, и видение исчезало, только туман, только белый мрак стлался над землей.

Деревянные кружева

1

Маленькое село Ельцево было примечательно тем, что живописно вытянулось по берегу небольшой бухточки и одним своим концом упиралось в суровые приречные скалы, а другим — выходило в широкую пойму ныне окончательно захиревшей горной речушки. Приметны в Ельцеве и дома, все больше из хорошего теса, но главное их отличие во всевозможных безделушках, которые по собственной охоте мастерил Колька Вострухин. То это петушок на коньке крыши, первым встречающий раннее деревенское утро, то затейливые кружева по наличникам, а уж ставни Колька выпишет — любо-дорого посмотреть. Тут тебе белка кедровую шишку в лапах перекатывает, а там, смотришь, гроздья винограда ветви обламывают, а то и просто змейкой чередуются замысловатые узоры. В деревне давно привыкли к Колькиному мастерству и особого значения ему не придавали, так, вроде бы балуется малый, ну и пусть его. Что же касается случайного заезжего люда, то они восхищались, фотографировали и просили даже подарить какую безделушку.

А нынешним летом приехали девчата-студентки клуб штукатурить и тоже мимо Колькиных кружев не прошли, почти у каждого дома охали и ахали. Самая шустрая из них, с коротенькими белыми косичками, к деду Самохвалову подступилась, просить розового петушка с крыши. Дед Самохвалов хоть и стар и немощен, а на выдумку, известное дело, первый человек в Ельцеве.

— Марья! — зашумел на весь двор. — Подавай петуха с пригона.

А Марья, сноха Самохвалова, не дошла умом до шутки и в самом деле прет из курятника живого петуха. Смеху потом было. Да ведь и Настенька, что из студентов, не растерялась, сунула деду витой шелковый шнурок и спокойно этак пояснила:

— Это я вашему петушку галстук из города привезла. — Тут и дед Самохвалов язык прикусил.

А Настенька выбежала к подругам со двора и пуще всех смехом залилась. Веселая была девчушка, скорая что на слова, что на работу. Так вот они, и не успокоившись, шумной компанией к директору совхоза завалились.

Девчонок на жительство по разным квартирам определили, чтобы к деревенскому молоку, значит, поближе, да и к зелени какой с огорода. Ну вот и случилось же так, что эта самая Настенька к Вострухиным на жительство попала. Оно бы все ничего, да домик у них что ни на есть махонький. Слепая кухня да комнатенка в два окна. Да и мать у Кольки увечная, с войны на ноги трудно поднимается. Как похоронку на своего Семена получила, так слегла и с тех пор на ноги слабая стала. В общем, не повезло Настеньке насчет молока. Колька-то сам его выписывает, да с фермы совхозной таскает. А фермское молоко, известно, от разных коров и вкуса своего не имеет. Уж потом одумались да ей другую квартиру подсказали, но не схотела Настенька, так и остановилась у Вострухиных.

Но уж зато огород у Вострухиных на загляденье. Все по грядочкам определено, на аккуратные квадратики разбито, и каждый такой квадратик свою специальную табличку имеет. А на тех табличках старательным Колькиным почерком все описано: какой сорт картошки, скажем, когда посажена, как унавожена, на какую глубину и много еще всякого прописано. Тут уж Колька мастер — равняться трудно.

Настенька как выбежала в первый день на огород, так и замерла от удивления. А потом осторожно все Колькины квадратики обошла и все таблички внимательно прочитала. Но пуще всего ее морковка заинтересовала, которой Колька странное прозвище дал: «пузатая-ельцевская». Да и то верно, морковка эта родится у него круглой, словно редиска, и вкусом странная, горько-сладкая какая-то…

2

А сам Колька в этот день был далеко от своей деревеньки. Отправил его директор на дальний полевой стан помещение для косцов ремонтировать. Добрался он к стану на собственной моторной лодке, наладил закидушки и принялся за работу. Первым делом подгнившую балку у навеса сменил, крышу подправил и за переборку пола принялся. Плахи на земляном полу заплесневели, древесным грибком покрылись, а новых было взять неоткуда. Тогда Колька развел костер, быстренько смастерил козлы и те плахи над огнем в течение двух часов выдерживал. К вечеру, когда солнце пошло на убыль и спала первая июньская жара, Колька уже справился со всеми делами и в задумчивости сидел у костра, положив руки и голову на высокие острые колени. Он наблюдал действие огня и хотел понять его тайну. Он хотел знать, почему на пламя можно смотреть часами и не уставать от этого, почему так много мыслей приходит у костра и такими близкими кажутся звезды. Ответа на свои вопросы Колька не нашел, а взял дощечку, нож и стал тесать. Теперь он не смотрел на огонь, но крохотные язычки пламени, извиваясь и закручиваясь, выходили из-под его ножа. Были эти язычки многоликими и яростными, но Кольке хотелось, чтобы они, как и настоящий костер, долго не отпускали взгляда, заставляли думать и видеть близкими звезды. Все это он чувствовал в себе и хотел передать дереву.

Со стана Колька уезжал поздним вечером, когда первые звезды выкатились на небо и замерцали голубоватым светом. Колька уверенно вел моторку по многочисленным протокам и с любопытством смотрел на то, как несется рядом с лодкой круглый диск луны. Однажды он резко взял влево, описал полный круг, и луна оказалась в центре этого круга. Она мягко покачивалась на волнах, равнодушная, бесстрастная к Колькину любопытству.

— Зараза, — сказал Колька в задумчивости и покатил дальше. Настроение у него было не веселое, не мрачное, а так себе — наполовину. Осенью Колька собирался жениться, и невеста уже у него подыскалась, и нужные такому случаю действия он произвел: проводил пару раз Стешу из клуба домой, поцеловал, как водится, ну и слова там всякие. Стеша приняла его ухаживания охотно, тем более что Колька сильно не пил, за каждой юбкой не бегал и сызмальства хозяйство самостоятельно содержал. Правда, радости Колька от предстоящей семейной жизни не испытывал, но в этом случае он дальше смотрел — мать хворая, за ней уход нужен, а самому всюду поспевать тяжеловато.

Спрятав весла и замкнув в кладовке мотор, Колька присел на высоком крыльце и закурил. Он был приятно уставшим, покойным, добрым в эти минуты. В дом идти не хотелось, и он слушал магнитофонную музыку, что гремела над всем селом с летней танцевальной площадки. Когда в динамике что-то щелкало и оглашенная музыка на мгновение прерывалась, было слышно, как у соседей в пригоне вздыхает корова и сонно цокочут куры.

Колька покурил, зевнул неохотно и медленно побрел к центру села, к тополиной роще, глянуть на танцы да Стеше объявиться.

— Во, дятел притопал, — встретили его ребята, — ты где сегодня был?

— А на стане, — лениво отвечал Колька.

— Чума, тут девок понавезли, студенток.

— Теперь уж всех поразобрали, тебе не досталось…

— А может, я кому не достался? — равнодушно усмехнулся Колька и пошел ближе к танцующим.

Он заметил Стешу. Она стояла в толпе сельских девчат и ревниво посматривала в ту сторону, где бойко переговаривались и, казалось, ни на кого не обращали внимания, студентки.

— Стеша, — окликнул Колька и мягко улыбнулся, сунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок, — иди сюда.

— Ты где пропал? — вышла из толпы Стеша и тоже улыбнулась, от чего лицо ее стало презабавно детским.

— На реке был… Пошли домой?

— Да ну тебя, — Стеша оглянулась на подруг и бойко зашептала: — Студентки приехали и выкамариваются, думают, лучше их нет. А мы уговорились и ребят с ними танцевать не пускаем. Пусть их знают.

— Во, отмочили, — усмехнулся Колька.

— Пойдем танцевать?

— Ладно.

Они вошли в круг. Колька танцы недолюбливал, танцевал тщательно, высоко поднимая ноги и выпрямившись, как столб. Стеша тянула его к себе изо всех сил, но куда там, разве осилишь. Студентки все это вмиг приметили, и понеслись смешки, подковырки, так что Колька терпел, терпел, да и вышел из себя.

— Да пропади они пропадом, танцы твои, — он отпустил Стешу, и они стояли в центре танцплощадки, мешая другим танцевать, — говорил же тебе, пошли домой, так тебя ведь уговоришь…

Они вышли на улицу, и Колька облегченно вздохнул. Он даже засмеялся тихонько, так ему легко и весело стало.

— Айда на моторке погоняем? — предложил он бесшабашно.

— Сдурел? — Стеша прибавила шаг. — В такую темень шею свернуть захотел. А на дойку мне в четыре подниматься — забыл? Тебе-то хорошо, ты утром выспишься да к девяти на работу, а я к тому времени уже все руки пообломаю.

Стеша и еще что-то говорила, а у Кольки разом пропало настроение, и он не удерживал ее, когда она взялась за калитку и выжидательно приостановилась.

— Завтра придешь? — спросила Стеша.

— Не знаю, — вяло откликнулся Колька, — может, что мастерить буду, тогда не приду.

— Ну, я пошла…

— Ага…

3

Мать еще не спала. Она сидела в постели, откинувшись на высокие подушки, и что-то читала, далеко отставив книгу.

Колька присел к столу, сдвинул локтем хлебницу, и совершенно мягкая, добрая улыбка осветила его лицо.

— Не спишь, маманя? — спросил он участливо.

— Да где там, — положила книгу на колени и вздохнула мать, — на весь свой век, кажись, отоспалась. Ты давно ли приехал?

— В одиннадцать где-то. На танцы ходил.

— Ну! — улыбнулась мать, и добрые, милые морщинки сбежались к уголкам глубоко запавших глаз. — Да как же это ты догадался? Наверное, и Стешу видел?

— А то. Скачет по танцплощадке.

— Коля, я и забыла тебе сказать, — вдруг переполошилась мать, — к нам квартирантку поставили, из студентов. Вот же горе, как я запамятовала. Так тебе, видно, на сеновал перебираться надо. Ну да ничего, переспишь, ночи теплые. Маленькая такая студенточка, шустрая. Настасьей зовут. Ты бы что сготовил поужинать. Придет, небось есть захочет.

— А что сготовить?

— Картошки пожарь, что ли, да капусты соленой из погреба достань. Заодно и сам повечеряешь.

Колька достал картошку, придвинул ведро и погнал тонкую стружку, которая свисала далеко вниз и слегка пружинила. Он чистил картошку и рассказывал матери, Екатерине Павловне, весь прожитый день. И то, как он на разнарядке с Венькой Голубевым из-за сосны сцепился, и как плахи над костром додумался осмолить, и как пламя хотел на дощечку перенести.

Екатерина Павловна слушала, изредка вставляла свои замечания.

— Да он что, Венька-то, сдурел? — удивилась она. — Отец всю жизнь те сосны выращивал, а сын их сгубить решился.

— Так и я ему об этом же.

— Виданное ли дело, сосны в нашем краю…

— Не понимает он. Словно чурбан какой. Пока директор не запретил, все свое молол: «Мои сосны, катись подальше». Вот и попробуй с ним поговори.

— Фу, досада, а не парень, — махнула рукой Екатерина Павловна. — Что мастерил, покажешь?

— Мигом, — Колька вскочил и выбежал на улицу. Вернувшись, протянул матери дощечку и тут же загремел сковородкой, застучал ящиками стола.

Екатерина Павловна долго присматривалась к работе сына, снимала и вновь надевала очки, хмурила тоненькие брови.

— Плохо видеть стала, Коленька, — наконец сказала она, — никак огонь твой не разгляжу. Или не понимаю я?

— Не получилось у меня, — вздохнул Колька, — тяжело это.

Стукнула калитка. В двери постучали.

— Ну вот и Настасья пришла, — встрепенулась мать, — поди проведи, а то у нас в сенцах черт ногу сломит без света.

4

Прошло две недели. К студентам в Ельцеве попривыкли, тем более что работали они хорошо, штукатурили умело, по всем правилам. На что девчата сельские, и те переменили свое отношение к горожанкам: завели знакомство, чуть шитье какое начнут — за советом обращаются, чтобы от моды не отстать, лицом в грязь не ударить.

Уже через неделю половина сельских девчат в брючных костюмах щеголяла, но еще моднее зеленые студенческие курточки оказались. Вот как дело обернулось. А что касается парней, то те и подавно ничего против приезжих не имели, им бы и еще с десяток девчат — не отказались…

Вечером Колька сменил петушка на своей крыше. Прежний был хоть и красавец, с чудесной алой бородой и свесившимся набок гребнем, да новый еще лучше удался. Это был петух воинственной породы, у него одни шпоры чего стоили, а клюв крючком, а осанка и диковатый блеск сощуренного глаза — все в нем было на славу. Да вдобавок отступил Колька от традиции и не стал петушка к коньку приколачивать, а посадил его на вязальную спицу, и петушок теперь крутился во все стороны, словно высматривая своего заклятого врага. Была бы возможность — Колька бы всех петушков по селу сменил. Да больно много их развелось.

Справив это дело, Колька заглянул в дом и весело сказал матери:

— Маманя, а я на речку смотаюсь. Может, карасей на уху натаскаю.

Он быстро прикрепил подвесной мотор к самодельной деревянной лодочке и погнал к Дунькиной протоке, где знал верные места.

Был тихий вечер. Синий такой, с первыми паутинами и бабочками-однодневками. Зелененькие эти существа облепили лодку, садились на удилище и поплавок, мягко тыкались в лицо. Были они прохладными и легкими, и на лице после них оставалась зеленая пыльца.

Выудив с десяток карасей, Колька осторожно побросал их в ведро с водой. Он и еще хотел порыбачить, но необыкновенно густо пошел комар, и Колька поспешно дернул стартер. И сразу же обдало встречным ветром, и комары запоздало бросились в погоню.

— На-ко, выкуси, — беззлобно сказал Колька и из-за острова увидел сельские огни. Раскинулись они вдоль Амура на добрых две версты, но свой домик у самых скал Колька, наверное, и закрыв глаза, нашел бы. Шутка ли, скоро тридцать лет, как он на свете существует и все в этом доме, у этой реки.

С берега, прямо от того места, где он оставлял лодку, кто-то светил фонариком. Свет этот мешал Кольке, он слепил его, и можно было врезаться в сваи, которые остались от прежнего рыбозавода, напротив его дома.

Светила фонариком Настенька. Она сидела на берегу и высоко подняла голову, когда Колька близко подошел к ней и прикрыл ладонью отражатель.

— Ты ездил рыбачить?

Колька убрал руку с фонарика и пошел к лодке. Он почти ничего не чувствовал, а только радовался, что вечер хороший, он наловил карасей и можно будет сварить чудесную уху.

Он взял ведро с карасями, поставил его на берег, а сам присел на нос лодки.

— Ты почему меня не взял? — спросила Настенька и насмешливо добавила: — Ты Стеши боишься?

Что было ей ответить?.. С самого начала Колька неожиданно усвоил почти отцовский тон по отношению к Настеньке и теперь никак не мог выйти из него, и разговаривал с ней до противного нравоучительно. Колька оправдывал себя тем, что он и действительно почти на десять лет старше Настеньки, но надо было как-то иначе, а у него чуть ли не каждое слово назидательной истиной попахивало.

— Не взял потому, — заговорил Колька, — что там комара много, да и дома тебя не было. А Стеши мне нечего бояться, с чего ты взяла?

— Да так. Она меня глазами ест, — Настенька засмеялась, — ты разве не заметил, я с каждым днем все худею, все худею…

— Надо бегать поменьше, а то ведь ты на месте и минуты усидеть не можешь.

— Ему про деньги, а он про кино. — Настенька уронила голову на колени и фонариком что-то чертила на песке.

Самое смешное было в том, что почти все село относилось к Кольке так же, как он теперь к Настеньке. Он еще не помнил случая, чтобы его кто-нибудь Николаем назвал. Даже пацанва, что еще в туалет курить бегает, свободно спрашивала: «Колька, нового петушка покажешь?» И Колька показывал, лазил вместе с мальчишками на крышу, учил владеть лобзиком, держать в руках рубанок.

Домой уходить не хотелось. Вечер и в самом деле был хорош, и Колька расслабленно думал о том, что надо бы съездить в город, закупить новые стамески, присмотреть подходящие краски и попытаться осилить огонь. Чтобы деревянные язычки пламени руки обжигали, чтобы даже на расстоянии от них тепло чувствовалось. А что он в прошлый раз смастерил, так там даже и духу огневого нет. Так себе, ножом поковырял.

А Настенька все сидела в молчании, и чем-то фигурка ее маленькая на песке тревожила Кольку. То ли он побаивался за нее, то ли ее боялся — не понять. Но он искоса поглядывал на Настеньку, сбивался с мысли и потом долго припоминал, о чем же таком думал.

— Вечер, — наконец сказал Колька, — хороший.

— Да уж куда лучше, — улыбнулась своим мыслям Настенька и вздохнула, и белые косички дрогнули на ее плечах.

— Пошли. Пора и на покой, — не совсем уверенно сказал Колька и принялся закатывать высокие болотные сапоги.

Он шел впереди и нес ведро с карасями, и они легонько плескались в ведре. Настенька светила фонариком и видела, как из-под Колькиных каблуков золотой пылью взвихривался песок, и еще она видела его прямую долговязую фигуру в коротком не по росту пиджачишке.

У самого Колькиного дома навстречу попались сельские девчата. Они плотной кучкой шли по деревянному тротуару, и за их голосами и смехом не слышно было поскрипывания старых досок. Колька и Настенька посторонились, пропуская девчат, и они весело прошли мимо, а задержалась только Стеша. Несколько минут они стояли в молчании, а потом Настенька ушла в дом, и там что-то загремело в сенцах, вырвался свет из открытой двери, и все стихло.

— Рыбалил? — спросила Стеша и насмешливо покосилась на ведро.

— По карасям прошелся, — вяло ответил Колька и тряхнул ведром.

— Ночью-то?

— А что, самый клев.

— Прокатил бы на лодке.

— Сейчас?!

Стеша задумалась на минутку, пожала круглыми плечами.

— Сейчас поздно уже, поди, и днем время есть?

— Приходи. Я с удовольствием. Мотора мне, что ли, жалко.

— А кто знает? Может быть, и жалеешь для меня.

Колька понимал намеки Стеши и постепенно начинал сердиться. А так как он терпеть не мог каких-то там недомолвок и дипломатий, то вдруг и заговорил решительно:

— Ты, Стеша, ерундой не занимайся. Настя для меня как сестренка. Вас-то пятеро, сестер да братьев, а я один. И ты разную ерунду из головы выбрось. Нам теперь о другом надо думать, а не о ерунде какой-нибудь. Ты за меня-то пойдешь? — заключил Колька совершенно неожиданно для Стеши и тем более для себя.

Стеша в первое мгновение растерялась и испуганно смотрела на Кольку, потом опустила глаза и увидела его подвернутые сапоги, к которым прилипли рыбьи чешуйки и теперь холодно поблескивали от луны.

— Тю-ю, спятил, что ли? — наконец сказала она, чувствуя, как краска заливает лицо, и часто мигая коротенькими ресничками. — Кто же так предложение делает?

— А я делаю, кто же еще, — совершенно беспечно ответил Колька, поставил ведро на тротуар и решительно обнял притихшую Стешу. А луна мерцала и вздрагивала в ведре, на дне которого лежали золотистые караси.

5

Прошел еще месяц. На деревенских огородах поднялась зелень, вошла в силу и цвет. Воздух затуманился от этой зелени, обмяк и пьянящим дурманом плыл вечерами над селом.

После работы Колька помог матери выйти на улицу и усадил в кресло, которое специально смастерил для нее. Екатерина Павловна сильно щурилась от солнечного света и растерянно смотрела вокруг себя. Красота земли до невозможности поражала ее, и она всякий день долго привыкала к ней, тревожно перебирая длинными пальцами тесемки своей любимой цветастой кофты.

Колька суетился рядом, подкладывал щепочки под ножки шатающегося на неровностях земли кресла, поправляя подушку и мешая Екатерине Павловне сосредоточиться в себе.

— Да угомонись ты, — притворно сердилась она и смотрела на сына добрыми глубокими глазами. — Хорошо мне, ничего больше не надо.

— Пузатку хочешь? — спрашивал Колька мать, смеялся и бежал на огород, где долго выбирал самую большую морковку сорта «пузатая-ельцевская». Он тщательно обтирал ее от земли шелковистой ботвой, а потом еще и полой пиджака.

Екатерина Павловна легонько надкусывала морковь и невольно в смущении улыбалась, потому что видела себя в эти минуты босоногой деревенской девчушкой.

— Пойду поросят проведаю, — ухмылялся Колька и шел на огород к квадратику с редиской.

Потом появлялась Настенька. Всякий раз она осторожненько подкрадывалась к Екатерине Павловне, розовыми от солнца ладонями прикрывала ей глаза и тоненько пищала: «Ау-у». И каждый раз Екатерина Павловна поддавалась на эту игру и встревоженно спрашивала: «Господи, кто же это пришел?»

Настенька загорела и вроде бы взрослее стала. Все черты ее лица как-то неожиданно заострились и обнаружили хорошенькое, с лукавинкой, смышленое личико.

Она садилась на маленький стульчик рядом с Екатериной Павловной и бойко рассказывала:

— Сегодня ваша Лушка пришла, препротивная тетечка, и давай критику разводить. Мол, и стены после нас неровными стали, и потолок мы полосами намазали, и вроде бы вообще работать не умеем. Ну мы ей и предложили показать, как надо делать. Как она раскричалась, как расшумелась: «Что вы понимаете, я еще в войну свое отработала!» А сама толстая, как дебаркадер.

Екатерина Павловна улыбается и припоминает, что Лукерье Савотиной и в войну неплохо жилось. Работала она на пекарне, без хлеба не сидела, а еще и сверх нормы пользовалась им. Но ничего об этом Настеньке не говорила, а лишь украдкой наблюдала ее и радовалась почему-то.

А Настенька уже на огород бежала. И Екатерина Павловна видела, как сразу же подтягивался и скучнел ее сын. Он становился вялым и равнодушным, и не проходило полчаса, как уходил в свою мастерскую и начинал чем-то там стучать, греметь, и, как казалось Екатерине Павловне, совершенно напрасно. Потому что за весь последний месяц не показал ей сын ни одной новой своей работы.

Екатерина Павловна не вмешивалась. Она помнила себя молодой.

6

Настенька вошла в мастерскую, а Колька спиной к ней сидел на низеньком брезентовом стульчике. Сидел и что-то лобзиком колдовал на фанере. Настенька присела на верстак, поболтала в воздухе ногами, глянула в распахнутое окно на улицу и вздохнула.

— А мы сегодня уезжаем, — сказала она и увидела, что Колькина рука на мгновение замерла, а потом опять задвигалась вместе с лобзиком, но уже как-то рывками, чересчур резко.

— Нам и деньги выплатили в конторе. По двести рублей отхватили. Все девчонки удивляются — много получилось.

— Теплоходом, что ли? — не оглянулся Колька и не приостановил своего занятия.

— А то чем же… Ты бы мне подарил что-нибудь? Я в городе хвастаться буду. Там таких штучек и в музее не найдешь.

— Зачем тебе? Будет под кроватью в общежитии валяться.

Колька оставил лобзик, выпрямился и закурил. Тоненькой струйкой выпустил он дым и впервые посмотрел на Настеньку.

— Ты подари, — рассердилась Настенька, — а я уж знаю, что мне делать.

Колька поднялся со стульчика и оказался громадным в своей крохотной мастерской. Он пошел в угол, долго перекладывал какие-то ящики и доски, сердито пнул завалявшуюся консервную банку, но, наконец, отыскал что-то и стал пристально разглядывать. Настенька заглянула сбоку его плеча и увидела узкую дощечку, которая словно бы светилась от множества узоров и казалась совершенно воздушной. Она не вытерпела, протянула руку и коснулась Кольки, и неожиданно замерла в испуге.

А Колька медленно повернул голову и с удивлением посмотрел на Настеньку, и какая-то тень мелькнула в его глазах.

— Ты скоро женишься? — тихо спросила Настенька и отстранилась, попятилась назад, к верстаку.

— Скоро женюсь, — сказал Колька, медленно повернулся и протянул ей дощечку.

— Что это?

— Кружева.

— Спасибо.

— На здоровье. Раньше их для полочек в передние углы делали. Образа на них ставили. А теперь образов нет и полочки перестали делать.

Они помолчали, и Колька стоял перед Настенькой, не зная, куда девать длинные руки.

— Сейчас бы дождик пошел, — прошептала Настенька, с тоской глядя в окно, — я люблю в дождик на теплоходе.

— Осень уже скоро, — ответил Колька и исподлобья глянул на Настеньку.

— Ладно… Пойду я… Вы скоро картошку будете копать?

— Недели две еще подождем.

— Весело будет.

— Обыкновенно. Какое веселье, работа.

— Пойду…

Колька взял с верстака щепку, повертел в руках и легко переломил. Оба вздрогнули от резкого щелчка.

— До свиданья, — Настенька пошла к двери.

— Счастливо… Приезжай когда.

— Теперь не скоро…

И Настенька ушла. Колька долго сидел в неподвижности и старался зачем-то соединить изломанную щепку. Потом он сел на брезентовый стульчик и принялся яростно пилить лобзиком. Но пламя у него не получалось. Языки огня были мертвыми, от них не было тепла, не было простора мыслям и звезды не казались близкими…

Скорпион

Когда метель закончилась и встало над селом мутное, далекое солнце, все увидели, что домишко Нинки Безруковой засыпало по самую крышу, а из трубы жиденько вьется синий дымок. Собравшиеся мужики несколько раз обошли Нинкино жилье, осмотрели со всех сторон, но никаких входов-выходов не обнаружили. Тогда Володька Басов полез на крышу и начал кричать в трубу. Но и из этого ничего не вышло. Володька только дыма наглотался. Мужики посовещались и решили откапывать.

Серега Безруков тут же стоял, небрежно сунув руки в карманы полушубка. Он внимательно следил за всеми действиями мужиков, презрительно усмехался и щурил свои продолговатые по-женски красивые глаза.

Когда лопата первый раз сухо скребанула по двери, Серега переместился поближе и закурил.

— Эй, Нинка! — закричал Володька Басов, — жива, что ли?

— Жива, — донесся приглушенный Нинкин голос.

— Сейчас откопаем. Не гоношись.

Серега Безруков сплюнул окурок в снег, постоял еще немного и пошел по улице, переметенной высокими сугробами. Уход его все заметили, особенно женщины, и тут же посыпались шепотки, догадки, предположения.

Нинка вывалилась из двери, как из берлоги: патлатая, в одном платье, в тапочках на босу ногу. Чмокнув в щеку Вовку Басова (Басиха нахмурилась и полезла ближе к мужу), засмеялась, еще кого-то поцеловала мимоходом, расплакалась и упала женщинам на руки.

— Ну, будет тебе, — не строго ворчали бабы, — будет, Нинка.

— Ой, горюшко, — застонала со смехом и слезами Нинка, жадно шаря по толпе глазами, — ведь сдохнешь и никому дела нет. Жизнь-то проклятая какая, а? Три дня просидела и хоть бы кто схватился. Фашисты, а не люди. Ироды пустоголовые, кикиморы.

Все знали, к кому относятся эти слова, и не обижались на Нинку. А того, к кому она обращалась, давно уже не было здесь, лишь изжеванный окурок темнел на ослепительно белом снегу.

— Ну, Нинка, выдержала ты блокаду, сто лет теперь будешь жить, — засмеялся Володька, спешно уводимый своей Басихой.

— А где твой Скорпион? — засмеялись и бабы, обступив и разглядывая Нинку.

— Спит, где же еще ему быть. Ему все нипочем.

— Твой был здесь. Недавно ушел. Как докопались, так и ушел.

Нинка побледнела, зажмурилась, растолкала баб и пошла в дом. И скоро пусто стало на окраине Сосновки. Пусто, тихо, покойно.

2

Скорпион, шестилетний Нинкин сынишка, которого она бог весть почему сама так прозвала, преспокойно спал в своей кроватке, разметав пухленькие руки поверх одеяла. Был он — вылитый папаша, с такими же продолговатыми глазами, смуглой кожей и выпирающими скулами. Спал он давно и крепко. Нинка соскучилась одна, злилась на него, но будить не решалась. Как и папенька преподобный, Скорпион был решительного нрава и терпеть не мог, когда его зазря беспокоили.

Нинка безмолвно постояла над ним и недовольно пробурчала:

— Ладно, спи. Я тебе после физзарядочку устрою.

Но осуществить свою угрозу она не успела, потому что прибежал Мишка Горшков и сообщил, что привезли почту и ее там срочно дожидаются. Она быстро собралась, про себя недоумевая тому, как умудрилась после такого бурана пробиться машина с центральной усадьбы. Скорпион продолжал спать, она минутку поколебалась и все-таки не удержалась, чмокнула его в острую скулу, чмокнула еще раз и, уловив, как начали сдвигаться реденькие Скорпионовы бровки, выскочила на улицу.

Вообще-то она соскучилась за эти три дня по людям, по разговору, по той жизни, которой жила ее бессосновая Сосновка.

И бежала Нинка по улице радостная, приветливая, возбужденная. Односельчане весело приветствовали ее, не забывая беззлобно пошутить:

— Ну что, Нинка, ослобонилась?

— Немного до пятнадцати суток не дотянула, а?

— Ты как в подлодке окопалась, Нинка, одна стереотруба торчит.

Нинка посмеивалась, тоже шутила в ответ и дальше бежала. И так, пока на Костю Девяткина не натолкнулась.

Костя из магазина вышел, поллитровку в карман заталкивал. Увидел Нинку, смутился:

— Здравствуй, Нина.

— Здравствуй, Костя.

— На почту?

— На почту.

— А я вот выпить собрался. С Вовкой.

— Меня бы пригласили.

— Приходи.

— Вот почту разнесу и прибегу.

— У Вовки день рождения сегодня.

— Приду.

«Пусть хоть лопнет, а я пойду, — думала Нинка, шагая дальше, — пусть хоть разорвется, черт скуластый, пойду, и все».

Приняв почту, расписавшись, где положено, Нинка начала сортировать в первую очередь письма и… Конверт был какой-то необычный, с красивыми марками, из толстой плотной бумаги, с аккуратно вписанными индексами и, главное, предназначался Безрукову Сергею Феоктистовичу. Почерк явно женский, тут уж Нинку учить не надо было, обратный адрес: Барнаул — и роспись.

— Так, — прошептала Нинка, — так, Сергей Феоктистович. Ладно, пусть будет так. Тем более к ребятам пойду. Нарочно пообещала, а теперь вот пойду. А письмо тебе Скорпион вручит. Посмотрим, как ты отвертишься, посмотрим.

Через полчаса Нинка шагала по деревенской улице с тяжелой почтовой сумкой через плечо.

3

Когда она вернулась домой, Скорпион копал снег лопатой и никакого внимания на нее не обратил. Нинка понаблюдала за его работой, спросила:

— Ты ел, Скоря?

Скорпион не ответил. Она вздохнула и пошла в дом. Заглянула в сковородку с жареной картошкой, поняла, что Скорпион поел, и поел хорошо. Теперь надо было дождаться, пока он накопается и передать ему письмо для отца. Пусть снесет, пусть тот повыкручивается. А пока Нинка принялась переодеваться, красить ресницы, в общем — наводить марафет.

Когда Скорпион пришел, она уже была готова в гости и заискивающе посмотрела на сына. Он посопел, разделся, сел за стол и потребовал:

— Молока.

Нинка налила большую кружку.

— Куда пойдешь? — строго спросил Скорпион.

У Нинки сжалось сердце: сейчас вцепится.

— К дяде Володе и дяде… Косте.

— А зачем?

— У дяди Володи день рождения… А ты же знаешь, мы старые друзья, вместе в школе учились… все время вместе.

— С вами и папка вместе был.

— Был, да сплыл, — фыркнула Нинка, — не цепляйся, как скорпион, честное слово. Маленький, а как министр.

— Папка не любит дядю Костю, — настаивал Скорпион.

— А дядя Костя не любит папку.

— Он чужой и пусть не любит.

— Ну, знаешь… Вот письмо твоему папочке пришло от… От чужой женщины. Вот отнесешь ему и спросишь, кто там у него в Барнауле завелся, а потом про дядю Костю будешь говорить.

— Ты почему знаешь? — нахмурился Скорпион.

— А?

— Что от женщины. Читала?

— Представь себе, нет. А по почерку вижу.

— Дай.

Нинка отдала сыну письмо. Он повертел его, посопел, сказал:

— Здесь ничего не видно.

— Вот пусть тебе папенька и скажет. Я пошла. Дверь не забудь закрыть.

Нинка выскочила из двери и облегченно вздохнула.

4

Когда вошел сын, Серега Безруков лежал на диване и читал газету. Он только что пришел с работы, отогрелся, поел и теперь отдыхал. Мать на кухне мыла посуду.

Скорпион вошел, молча разделся, повесил шубку на специально для него низко вбитый гвоздь и направился на кухню, словно бы не замечая отца.

— Прибыл, профессор, — улыбнулась его бабка, — есть хочешь?

— Ел уже, — Скорпион сел на табуретку.

— Побывал в плену-то?

— Побывал.

— С голоду не умерли?

— Нет… Тебе письмо, — чуть повысил голос Скорпион.

— Ты мне? — поднялся с дивана Серега. Он подошел к сыну, погладил его по голове. Скорпион дернулся.

— Я не люблю, — твердо сказал он. — Ты же знаешь.

— Виноват, — Серега и в самом деле виновато улыбнулся.

— Тебе письмо, — повторил Скорпион.

— От кого?

— Мама говорит, что от тети.

— Глупости.

— На, — протянул Скорпион письмо, — читай вслух.

— Гм… Из Барнаула… — Серега заметно смутился. — Странно. От кого бы это?

Скорпион пристально и неотступно следил за ним.

— Поди, тошно одним-то было? — попытался отклониться от немедленной читки Серега, но Скорпион свел бровки и сухо сказал:

— Не хочешь читать, да?

— Пожалуйста.

Скорпионова бабка растерянно улыбнулась и сказала Сереге:

— Воспитали, бес бы вас побрал совсем! Истинный скорпион.

Серега разорвал конверт, нахмурился и был теперь совершенно похож на своего сына.

— Здравствуй, Сергей (написано — Сереженька). Письмо твое получила и даю (тороплюсь дать) ответ, — начал читать Серега. Скорпион внимательно слушал, глядя в рот отцу. — Я рада (очень) была тому твоему письму. (Уже и не думала, что вспомнишь когда-нибудь обо мне — опущено Серегой полностью.) Прошло уже шесть лет, как мы разъехались из института…

— Все, — отвернулся Скорпион.

— Что? — не понял отец.

— Ты неправильно читаешь.

— Ну, знаешь, — возмутился Серега, — всему есть предел. Это тебя мать научила?

— Меня никто не учил, — Скорпион поднялся, — а только ты неправильно читал. Я видел.

Скорпион пошел одеваться. Мать и Серега недоумевающе переглянулись. Серега пожал плечами.

— До свидания, — сказал из коридора Скорпион, и дверь за ним хлопнула.

— Сирота, — пожалела Серегина мать, — при живом-то отце и матери, а сирота. Башковитый такой пацан, а родителям-дуракам достался. Хоть бы поцеловал его когда.

— Его поцелуешь, — усмехнулся Серега. — И чему она его только учит?

5

Нинке особенно весело и хорошо было гулять после вынужденного затворничества. За столом они сидели втроем: Володька Басов, Костя и она. Святая троица, как прозвали их еще в школе и как звали до сих пор. Они этим гордились, считая, что их дружба нерушима и ничто не сможет ее поколебать. Когда у Нинки с Серегой вопрос стал ребром: троица или Серега, Нинка выбрала первое. Правда, это было три года назад, и никто не знает, в том числе и сама Нинка, как бы она ответила сейчас, но тем не менее это было так. Костя — ее старая любовь. Хотя вернее было бы сказать, что она — старая Костина любовь. Он и не женился до сих пор, потому что все еще надеялся жениться на ней.

— Слышь, Нинка, — звал Вовка Басов, — твой-то был сегодня.

— Да знаю я уже, — отмахнулась Нинка.

— Руки — в брюки и стоит, наблюдает. Копать не стал. Упрямый, как скотина. Так до сих пор и не здоровается.

— Не ругайся, — попросил Костя, — он же наш товарищ.

— Был, — ввернула Нинка.

— Да и не был никогда, — запротестовал Вовка, — это он к нам подмазался, чтобы Нинку увести. А увел — и все товарищество на этом закончилось. Товарища нашли. Уж ты бы, Костя, помолчал. У тебя невесту увели — и ты же в товарищи подмазываешься. Не понимаю.

Костя покраснел и украдкой глянул на Нинку. Наступило неловкое молчание. Прервал его тот же Вовка:

— А ну его к шутам, — миролюбиво сказал он, — давайте лучше выпьем. Помните, как мы в десятом классе бражку у бабки Матрены в бане пили?

— И как нас Екатерина Васильевна поймала, — подхватила Нинка и засмеялась: — Вот уж следовательша была. Давайте, мальчики, за все и выпьем! Она нам все-таки добра хотела…

Но выпить они не успели. Дверь открылась, и вошел Скорпион. Он вошел, прислонился спиной к косяку и стал пристально рассматривать Нинку. И шубка, и шапка, и валенки — все сидело на нем как-то по-взрослому. Но самыми взрослыми были продолговатые глаза: внимательные, строгие, совершенно лишенные детского любопытства. Трое за столом невольно смутились. Костя пошел на кухню что-то разогревать, Вовка закурил, Нинка заерзала на стуле.

— Пошли, — бесстрастно сказал матери Скорпион.

— Куда это? — поинтересовалась Нинка.

— Домой. Не знаешь?

— С какой это стати?

— Поздно уже. Надо спать.

— Вот и иди, раз тебе пора спать. Дорогу еще не забыл?

— Нет.

— А то я покажу, — пообещала Нинка.

— Пошли, — Скорпион нахмурился.

Нинка психанула. Она выскочила из-за стола, схватила сына за руку и волоком потащила на улицу. Только лишь дверь закрылась за ними, она крепко стукнула Скорпиона по заду и грозно зашептала:

— Ты еще долго будешь шпионить за мной, паразит бессовестный? Мал еще мать-то учить да шпионить за ней. Это кто, отец тебя научил? Пусть он своих шмар из Барнаула учит, а я обойдусь. Марш сейчас же домой, и чтобы я больше твоего духа здесь не слышала, указчик нашелся мне тоже…

В сердцах Нинка больно дернула Скорпиона за ухо, еще раз поддала ему. Скорпион молчал.

— И хоть бы заплакал когда, — сама чуть не плача, возмутилась Нинка, — не ребенок, а черт знает что! Чурка деревянная! Скорпион! Иди, я кому сказала?!

Скорпион еще посмотрел на нее и спокойно сказал:

— Ладно. Только я не буду спать, пока ты не придешь.

Он повернулся и покатился по улице, с трудом переваливаясь через огромные сугробы. Нинка, уже успокоившаяся, с жалостью смотрела на его крохотную удаляющуюся фигурку.

— Что ты с ним будешь делать, когда ему десять лет стукнет? — насмешливо спросил вошедшую Нинку Вовка Басов.

— Не знаю, — устало ответила Нинка, — может быть, раньше прибью.

— Сама виновата. Воспитала так.

— Где уж там — сама, — покривилась Нинка. — Я после годика его плачущим не видела. Что же это за ребенок, который плакать не умеет. И как его после этого воспитывать? Это же прокурор, а не ребенок. А прокурора ты сможешь воспитать? Ну и молчи. О чужих легко говорить.

6

Костя провожал Нинку. Шел двенадцатый час ночи. Было тихо и пустынно на улице. С высоты огромных сугробов далеко окрест виднелись облитые холодным светом луны снега. Они искрились и переливались в этом свете, манили куда-то, и душа от них переполнялась холодком восторга. Нинка говорила:

— Вот же жизнь проклятущая. Не девка, не жена и не вдова. И так-то три года уже. Сколько можно терпеть? Он думает, я к нему на поклон побегу, я ему руки протяну и лю… лю, Сереженька, — Нинка зло передразнила, — пожалуй ко мне в постельку. Нако-ся, выкуси, чтобы я за тобой бегала. Много хочет, да мало получит.

— Шла бы за меня, и дело с концом, — Костя был немного пьян, а потому и смел.

— Ага, за тебя, — машинально согласилась Нинка, но тут же и спохватилась: — а Скорпион мой, забыл? Он меня за эту гулянку со света сживет, а ты — за тебя. Я его боюсь, честное слово, Костя, боюсь, как взрослого человека. Он как взглянет на меня, так я и теряюсь. Судья, а не мальчишка. Везет же людям, у них и мужья, и дети как дети, а тут…

— Ты Серегу любишь, вот что, — грустно сказал Костя.

— Может, и люблю, — не стала возражать Нинка. — Бабы упрямых любят, может быть, и я люблю.

Они еще немного постояли у Нинкиного дома и разошлись.

Скорпион сидел на табуретке за столом и рассматривал картинки в какой-то книге. Когда мать вошла, он оторвался от книги, посмотрел на нее и утвердительно спросил:

— Пришла?

— Не видишь? — Нинка делала вид, что все еще сердится на сына, хотя зла на него давным-давно не было.

Скорпион медленно слез с высокой табуретки, положил книгу в шкаф и молча начал раздеваться. Он разделся и лег в свою кроватку, до подбородка натянув одеяло. Нинка выключила свет и тоже легла. От снега и от луны в комнате было светло. На полу темнели черные пятна теней от веток березы под окном.

— Что отец-то говорил? — примирительно спросила Нинка.

Скорпион молчал. Нинка вздохнула и повернулась на бок. Она припомнила весь прожитый день, и ей стала больно за себя. Так, вместе с этой болью, она и уснула. Через несколько минут из кроватки, где спал Скорпион, послышались странные звуки, были они похожи на плач маленького ребенка, и продолжались долго. Наконец все стихло в Нинкином доме, и лишь тени от ветвей березы бесшумно передвигались по полу да последняя капелька, выкатившаяся из закрытых глаз Скорпиона, медленно скатилась на подушку.

Нинка ошибалась — ее Скорпион плакать умел…

«Холодного света призрачный шар»

Лес пахнет дубом и сосной,

За лето высох он от солнца,

И осень тихою вдовой

Вступает в темный терем свой.

И. Бунин

1

— Опять его ругают, — тихо прошептала она и отложила газету, и надолго задумалась. Вечер, еще только сочинявшийся за окном, в комнате был ощутимее, но еще ощутимее была осень, которая на мягких желтых лапах заходила из-за далеких горных отрогов, с той стороны, где кончалась великая река и начинался Великий океан.

— Как хорошо, что его продолжают ругать, — еще сказала она, встала из кресла и прошлась по комнате. Ей было грустно и одиноко на исходе этого дня, как, впрочем, и многих остальных дней, из которых, увы, складывалась жизнь.

У окна она остановилась, легонько сдвинула штору и пристально вгляделась в затухающий день. В доме напротив, высотном, современных форм доме с лоджиями, с размеренной методичностью освещались окна. Вспышки света в окнах походили на хитроумные шахматные ходы по доске, поставленной на ребро. Ходы эти начинались с первого этажа и вслед за сгущавшимися сумерками поднимались все выше и выше, пока не достигли последнего.

«Вот и все, — вяло подумала она, — еще один день прошел. Один из трехсот шестидесяти. Один из… Сколько же еще таких дней впереди? Сколько осталось?»

Вместе с сумерками поднимался ветер. Это она определила по тому, как начали раскачиваться вершины тополей, вытянувшихся до четвертого этажа, до ее окон. Теперь уже не видно было их пронзительной желтизны, и осень ей казалась далекой, недосягаемой и смешной.

«Пока ругают, — вспомнила она, — у него все хорошо».

Темная комната давала много преимуществ: она отлично видела улицу, вершины тополей, неоновые огни реклам, прохожих и улетающие листья осени.

«Как хорошо наблюдать за светом из тенечка, — подумала она, — ужас как хорошо, легко и надежно. Все-то ты видишь, все знаешь, а сам никому неприметен, и, если захочешь, — ни одна душа не узнает, что видел, болел, сочувствовал. Оч…чень удобно»…

Резко зазвонил телефон и долго звонил. Она вздрогнула, зябко повела узкими плечами и слушала, чуточку склонив голову набок, как надсаживалось электрическое нутро черного аппарата. Она не любила телефон, и у нее были на это основания. Основания на это у нее были… Длинные, требовательные, почти злые звонки начали беспокоить ее, и она нерешительно пошла к телефону, но в это время он затих. Телефон умолк, схоронив тайну несостоявшегося разговора.

Она остановилась там, где застал ее умолкший телефон, посреди комнаты, выбитая из ритма своих мыслей, слегка испуганная и слегка растерянная. Вещи, ее вещи, смотрели из темноты хмуро и отчужденно, словно бы они были уже проданы, но еще не вывезены покупателем. Может быть, они мстили ей за то, что она их не любила? Все может быть в темной комнате, когда женщина растерянно останавливается посреди нее.

«Да, статья — вернулась она к прежним мыслям и села на тахту, — этот Пескунов давно пишет о нем. Уже просто надоело видеть его фамилию. И фамилия-то что-то от писка. Впрочем, пусть, это хорошо. Для него это хорошо. „Зайца надо гнать“, — вспомнила она слышанные от кого-то слова и улыбнулась. — Но не все зайцы выносят гонки, — подумала она, — сильнейшие… Закон естественного отбора… Выбора… Вы-е-да. Из каких же он?»

С тахты ей хорошо было видно, как вечер принял в свои объятия ночь, и они сомкнулись, слились воедино, согласные и равные совершенно и, должно быть, счастливые своей неизбежностью. Потом из-за крыши высотного дома начала медленно выходить луна. Устав от вечного подъема, она безвольно полежала на крыше, но вскорости напряглась, собралась с силами и медленно поползла далее, а на полу легла четкая вязь оконных переплетов.

Плотно сжав колени, скрестив руки на груди, одиноко сидела она в лунном свете, наполненная грустью и луной. И долго так сидела она, до предела насыщенная белым светом, прекрасная в этом свете.

И снова зазвонил телефон, и опять она вздрогнула, потеряв тишину своей комнаты и лунный свет.

— Господи, истинное наказание, — прошептала она, болезненно морщась и слушая, как надрывается телефон. Она встала, поправила прическу, одернула черную кофту, плотно облегавшую ее, и пошла к телефону.

— Ал-ло, я слушаю, — с легкой хрипотцой сказала она в трубку и тихо повторила: — Я вас слушаю.

— Лена? Ал-ло! Это я.

Она закрыла глаза и опустилась на стул. Трубка сползла на грудь, и она двумя руками прижала ее, словно боялась потерять тот голос, те слова, что донесла ей эта трубка, словно и сердцем еще хотела услышать их.

— Лена! Я приехал… Ал-ло! Здравствуй, Лена.

— Здравствуй, — она опять закрыла глаза, и из-под ресниц выкатились две крохотные слезинки, ясно и холодно заблестевшие в лунном свете.

— Ты слышишь меня?

— Да.

— Лена, ты меня слышишь?

— Слышу.

— Почему ты молчишь, Лена? Ал-ло!

— Я не молчу, — она всхлипнула, улыбнулась и опять всхлипнула, — я все время говорю с тобой.

— Ты можешь приехать в гостиницу?

— Могу, — она тихо засмеялась, потому что к нему могла бы приехать куда угодно.

— Почему ты смеешься? — Он мгновенно насторожился. Теперь одно неосторожное слово, и — обида. Надолго. На годы. Он совсем не изменился, и это ее обрадовало.

— Скажи свое имя.

— Что?!

— Имя свое назови.

— Что?.. Зачем?

— Я не могу поверить, что это ты.

— Вадим… Петров Вадим Иванович.

Она почувствовала, что он улыбнулся, представила эту улыбку и заплакала.

2

— Мне чаевые не нужны.

— Я от счастья, — она робко улыбнулась.

— Счастье с чаевыми?

— Простите.

— Всего хорошего… А… счастьем не бросайтесь.

Господи, что он знает о ее счастье. Что он знает!

— Спасибо.

Она вышла из такси. Ветер плотно ударил в нее. Осенний ветер. Весь небольшой путь от остановки такси к гостинице она шла навстречу ветру. И он ее радовал. Ветер в конце вечера, в начале ночи и осени. Вместе с ветром летели листья и бумажки по асфальту, и луна в небесах. Вместе с ветром.

Поднималась она в лифте с иностранцами. Красивый молодой парень спросил у нее, какой этаж.

— Фир, — ответила она, косо наблюдая взволнованное и счастливое лицо почти незнакомой женщины в зеркале.

— Шпрехен зи дойч? — спросил симпатичный немец.

— Найн, — рассеянно ответила она.

Немцы засмеялись и вежливо посторонились, пропуская ее на этаж.

— Вам в какой номер? — осторожно и выжидательно спросила дежурная по этажу. Приятная дежурная, с профессиональным интересом в удлиненных глазах.

— Четыреста первый.

— В конце коридора.

Ей показалось, что голос у дежурной потеплел. Может быть, в самом деле показалось. А может быть, это относилось к Вадиму.

Она долго собиралась постучать и не успела — дверь распахнулась сама, и Вадим, в белой рубашке, без галстука, встретил ее. Он внимательно посмотрел ей в лицо, мягко улыбнулся, обнял и поцеловал.

— А ты говорила… — Он повел ее в номер, весело заглядывая в глаза.

— Что?

— Не встретимся… Давай пальто.

— Разве я говорила? — растерялась она.

— По-моему, да.

— А по-моему, нет.

— Лена, сейчас мы будем пить шампанское. И — вообще ужинать.

— Когда ты уезжаешь? — она села в кресло напротив громадного окна.

Там, за окном, опять была луна. Выключить свет — и она дома.

— В три часа.

— Днем?

— Нет, Лена, ночью. Через, — он мельком глянул на часы, — через три часа мне надо будет выезжать в порт.

— Когда же ты приехал? — глухо спросила она и увидела в окно, как маленькая тучка набежала на круглый диск луны, и этот диск размылся очертаниями.

— Утром, — он достал из холодильника, уютно мурлыкающего в углу номера, и поставил на журнальный столик шампанское, фрукты, два огромных яблока, и все это в мелких бисеринках холодильного пота.

— С каждым приездом, — грустно сказала она, — твои номера становятся дороже. Помнишь, ты жил в четырехместном?

— Помню, — он улыбнулся. — Это не от меня зависит.

Она огляделась. Номер был кошмарно большой, из двух комнат, с цветным телевизором, хрустальной посудой в серванте, двумя кроватями, диваном, холодильником, проигрывателем, шифоньером, само собой разумеется — громадным столом и еще бог знает с чем.

Вадим поймал ее взгляд, усмехнулся:

— Понатолкали.

«Да бог с ним, — грустно подумала она, — время уходит, а мы про обстановку. Дикость какая-то».

— Как ты живешь?

— В суете, Лена. Очень много суеты.

— Тебя опять ругали?

Он удивленно посмотрел на нее, потом засмеялся, потом ласково тронул за руку, волосы, щеку. Рука была твердой и теплой.

— Ты о статье Пескунова?

— Да.

— У него бойкое перо. Он на мне лауреатом станет.

Вадим открыл шампанское и разлил.

— За встречу!

«Можно уже и за разлуку, — она устало взяла бокал, — до отъезда остается два часа с небольшим».

3

За эти два часа ему дважды звонили из Москвы, один раз он сам звонил в Новосибирск и один раз ему не ответили в Ташкенте. Она сидела в мягком, обширном кресле и слушала, как вежливо и напористо говорит он по телефону. У него был какой-то особый стиль разговора. Неуловимый, но — стиль. И он не пользовался шпаргалками, как и в школе, все по памяти: номера телефонов, имена множества людей, города, заводы, институты, бюро, ведомства, министерства. От этого можно было сойти с ума. Он — не сходил.

— Благодаря тебе я ненавижу телефон — слабо усмехнулась она, с трудом поймав паузу в его разговоре.

— Ты уже говорила об этом в прошлый раз.

— И ты запомнил?

— Конечно… Ал-ло! Будьте добры, повторите Ташкент.

— Как ты умудряешься все запоминать в такой…

— Прости… Ал-ло! Ташкент?! Гафар Нумутдинович? Здравствуйте…

В машине он ей сказал:

— Я видел твой проект.

— Да?

— Он очень похож на тот, который мы с тобой рисовали на песке. В нем — полнейший сумбур, смешение всех стилей, но в нем что-то есть.

— Что же?..

— Я затрудняюсь сейчас сказать, но…

— И не говори.

Черная, узкая машина стремительно неслась по темным, пустынным улицам, мелькали дома, деревья и между ними — луна. «Холодного света призрачный шар».

— Льва Толстого, пять, — тронул Вадим водителя за плечо.

— Я хотела тебя проводить.

— Я из машины и на трап. Мы опаздываем.

— Хорошо, — покорно согласилась она и вдруг снова спросила: — Но как ты живешь, Вадим? Не говори только, что в суете. Как вообще живешь?

— В нем есть непосредственность, — неожиданно сказал Вадим. — Именно — непосредственность.

— Ты о чем?

— О твоем проекте… Послушай, где ты взяла эти округлые линии? — Он с удивлением посмотрел на нее. — Да, в них есть наивность, но… но это же прекрасно! Ленка, где ты все это взяла?

— Не знаю, — устала она и поежилась.

Он все-таки вышел из машины, чтобы проститься. И тут с ним что-то случилось. На глазах у нее он как-то разом обмяк, смутился и стал похож на очень усталого человека. Может быть — даже старого человека.

— Прости, Лена, — впервые загрустил и он, — как ты-то живешь?

— Ты забыл о настроении, — мягко сказала она и погладила его жесткую щеку, очень тихо и нежно погладила. — И еще ты забыл о реальности.

— Что такое? — он недоуменно поморщился.

— Я о проекте, Вадим. В нем осень, Вадим, осень. И в нас — тоже. Ты не обратил внимания? И он неосуществим в практике, потому что сделан только для тебя и сделан — в начале осени.

— Холодно, — он обнял ее и поцеловал. — Ты права, с каждым приездом мои номера становятся дороже.

— Когда-нибудь ты не приедешь…

И он не возразил ей.

4

«Счастье с чаевыми» — внезапно вспомнила она и поморщилась, так ей это показалось нелепо и так верно. Два года ожидания и за них — три часа чаевых. Но кто виноват?! Кто виноват, что ждать устают, а любить — нет. Кто виноват, что…

— Глупости, — прошептала она, — красиво и глупо.

В ее комнате луна подходила к своему пределу — к правому углу окна. Теперь можно было видеть, как движется она в пространстве, медленно исчезая за границей окна. До самого последнего мгновения сохраняя изумительно плавную линию круга. Даже когда от нее оставалась только крохотная черточка, только белое пятнышко в самом краешке глаза, и это пятнышко хранило в себе законченность круга.

«Увы, человек не изобретал колесо, — усмехнулась она, — он просто скопировал луну. Скопировал и покатил по земле: колесо по колесу».

В комнате было прохладно. Она еще не готовилась к зиме, не мыла и не заклеивала окна, она еще жила в Осени.

Чудной

1

В зимнюю пору, когда свалился на Снегиревку трехдневный буран, Дашка Колчина серьезно занемогла печалью. Была она существом легким, подвижным, любящим шум и веселье, а тут вдруг запечатало снегами все стежки-дорожки, перемело шоссейку, оставив Дашке узкую тропинку из дома до коровника. Даже Гошка Еремеев, последняя Дашкина присуха, не мог пробиться из соседнего села со своей кинопередвижкой. Наладился было он звонить ей по телефону в сельсовет, но ураганным ветром повалило к ряду пять телеграфных столбов, и Гошкин окающий голос сгинул в метельной круговерти. Дашка, достаточно помыкавшаяся по свету, видевшая и знавшая многое такое, о чем ее односельчане и не догадывались, закончив вечернюю дойку и в сердцах «оттянув», как говорила сама, бригадира, легко и беззаботно собралась к Гошке Еремееву. Пять верст по взбаламученной ветрами мари ее не пугали и ни на какие особые размышления не навели, разве лишь на то, что «Гошка обалдеет от сюрприза».

— Дарья, одумайся, — увещевала ее Нина Горохова, девушка самостоятельная и строгая. — Сгниешь зазря в марях-то. Вон, мужики по домам попрятались, даже за сеном не поехали, а ты куда собралась?

— А-а! — отмахнулась Дашка, — ничего со мною не случится. Моментом добегу.

— Ой, Дарья, смотри, — вздохнула Нинка, — не советую.

— Иди ты… компот пить, — Дашка легко засмеялась, столкнула Нинку в сугроб и, прижав согнутые руки к бокам, широко разбрасывая ноги, побежала по узкой тропинке к дому…

Деревенскую улицу Дашка прошла бойко и весело, втихомолку посмеиваясь над мужиками, не рискнувшими выехать сегодня за сеном. И это — на тракторах-то, всем скопом, ну и мужик пошел… Им лишь бы повод был, думала Дашка, месяц на печи просидят и не почешутся. Вот в магазин, за бутылкой, тут они герои. Колючей проволокой загороди, пулеметы поставь — прорвутся и возьмут, а за сеном не могут. Пусть коровы силос жуют хоть до весны, им-то что. Ни с какой стороны эта печаль их не касается. Силос молоко гонит? Гонит. Удои большие — рубли длинные, а жирность там, потеря белков — не их забота. Так думала Дашка, разгоряченная быстрым шагом и предстоящим свиданием с Еремеевым, пока не вышла за село. Но стоило ей миновать последний дом, как тут же окружили Дашку сыпучие снега, забили глаза и рот, так что ни видеть, ни дышать она уже толком не могла. Тут бы ей и вернуться, тайно простив мужиков за осторожность, но ко всему прочему Дашка была еще и преупрямым человеком.

«Ну, это мы еще посмотрим, — рассердилась Дашка, — и не такое видали. По тундре на собаках ездила — ничего, а тут пять километров не пройду? Ерунда! Лишь бы до Осиновой релки добрести, а там, считай, Гошка у меня в кармане. Вот вылупит-то свои синие…»

Осиновая релка, о которой подумала Дашка, была как раз на середине пути, и от нее, этой релки, вели две дороги: одна в Ельчанск, куда и держала Дашка путь, другая — на лесничий кордон к Петру Шалыгину.

И вот Дашка брела по переметенной сугробами шоссейке, не столько видя, сколько ощущая ногами дорогу, и думала про разные разности, которые вдруг влетали ей в голову. Так, например, вспомнила она, что лет пять назад, еще девятнадцатилетней девчушкой, так же вот шла по этой дороге, только об летнюю пору, сочным, пахучим вечером. Легко и просторно было ей в тот вечер, и жизнь казалась праздником, который никогда не закончится, а если и закончится, то бог знает в каком будущем. Среди этих мыслей догнал ее грузовик, из кабины высунулась нагловатая мордуленция и, что-то моментально сообразив, пригласила подвезти. Мордуленцией был Витька Задорнов из городской автоколонны. Он сразу же пустился в откровенный и отчаянный треп, приобняв ее, и лихо прокатил мимо Снегиревки. Потом вдруг предложил:

— Айда, красавица, со мной! Такие коленца выкинем — тапочки слетят!

— Айда! — легко согласилась она, потому что Витька Задорнов пришел к ней из праздника.

Лишь на третий день привез он ее в Снегиревку и, прощаясь, весело скаля зубы, удивленно сказал:

— Ну, Дашка, поморочишь же ты головы нашему брату. Скажи вот сейчас, все брошу и в твою Снегиревку скотником пойду. Даже машину брошу! — тяжело вздохнул ас проселочных дорог.

— Да нет, катайся, — милостиво разрешила Дашка, — а скотников у нас своих хватает.

Витька еще раз вздохнул, обнял ее на прощание и укатил, гремя ослабевшей рессорной стремянкой…

Вспомнила этот давний случай Дашка легко, без грусти, лишь на минуту задумавшись о том, счастливее она была тогда или сейчас, бредущая по сыпучим снегам в Ельчанск к Гошке Еремееву. Впрочем, очень скоро Дашка забыла и лихого шофера, и вкрадчивого киномеханика, потому что вдруг провалилась в снег по самый пояс и, помыкавшись то в одну, то в другую сторону, с удивлением поняла, что сбилась с шоссейки. Однако упрямство и желание «выдать Гошке сюрприз» прибавили ей сил, и она побрела целиной, пока не вышла на какой-то санный след.

2

Часа через два, уже выбившись из сил, уже чувствуя сильное желание свалиться в мягкий сугроб и заснуть, Дашка наткнулась на прясла. Переведя дух и поборов соблазн хоть минуточку посидеть у прясел, она пошла дальше и вскоре сквозь шало несущийся навстречу воздух, густо напоенный снегом, разглядела жидко вспыхивающий огонек. Дашка, до этого отчаянно крепившаяся, вдруг всхлипнула, рванулась на огонек, а услышав дружный лай почуявших человека собак, уже откровенно расплакалась, и так, со слезами, ветром и снегом, ввалилась в темные сени, опрокинула какие-то ведра и рухнула на звонкие от мороза половицы у обшитой дерматином двери…

Очнулась Дашка на деревянном топчанчике с таким чувством, словно бы ей в зубном кабинете коронки вставляют. Она открыла глаза и вскрикнула от неожиданности: с ножом в руке над нею склонился Петр Шалыгин.

— Ты это чо, ты чо?! — растерянно зачокала Дашка, отодвигаясь к стене.

Петр Шалыгин смутился и громко, как говорят глухие, сказал:

— Выпей вот… Поможет.

И только теперь увидела Дашка в другой его руке зеленую эмалированную кружку, которую Шалыгин протягивал ей. Сев на топчанчике и прикрыв ноги полушубком, она взяла кружку, заглянула в нее и выпила, и, почувствовав обжигающий жар, замотала рукой перед широко и глупо раскрытым ртом. Петр подал ковш с водой, Дашка глотнула, захлебнулась и, сильно раскашлявшись, повалилась грудью на топчан.

— Ты это чо, спирт? — глухо, с возмущением спросила она, но, вспомнив, что Петр Шалыгин не слышит, и уже ощутив благостное тепло, которое медленно разливалось по всему ее телу, коротко хохотнула и, опрокинувшись на спину, примирительно сказала: — Вот же чума болотная, хоть бы предупредил.

Петр Шалыгин, увидев улыбающуюся Дашку, облегченно перевел дух, и, подбросив в печку дров, заботливо спросил:

— Ты есть-то хочешь?

— Есть? — переспросила Дашка и тут же почувствовала неимоверный голод. — Конечно, хочу. Давай! — она махнула Петру, показывая на стол.

— Картошки отварить? — Петр Шалыгин внимательно смотрел на нее.

— Отвари, — кивнула Дашка.

Она уже окончательно пришла в себя и теперь, пока Петр чистил картошку, начала соображать, в какую историю попала и что из этого может выйти. Первым делом она подумала о том, чтобы попросить Петра запрячь лошадь и отвезти ее в Ельчанск к Гошке Еремееву. Сюрприз-таки не шел у нее из головы. Однако от этого намерения она вскоре отказалась, потому как время было позднее и гонять лошадь для сюрприза ей показалось не совсем удобным. Вторым ее желанием было возвращение домой. Но и это желание, разомлев от выпитого спирта, жарко натопленной избушки, она решила отложить до завтра. Потом вдруг удивилась, что Петр ни о чем не спрашивает, не допытывается о причине ее появления, и это Дашке показалось странным.

«Вот же пень глухой, — скосила Дашка глаза на Петра Шалыгина, — ноль внимания. Вроде бабы к нему каждую ночь с улицы вваливаются. Одичал, что ли, в лесу-то? Да и то, посиди здесь один-одинешенек, на собак брехать начнешь. Ишь, берлога, хоть бы картинки из журналов по стенкам налепил».

Но Дашке, что она там ни думай, понравилась избушка Петра. Порядок, чистота — не в каждом деревенском доме такое встретишь. Кровать в углу аккуратно застлана, стол, хоть и под старенькой, вытершейся по углам клеенкой, тоже в порядке содержался. Печка, это она сразу заметила, недавно побелена, да не как-нибудь, а с синькой, опытной рукой: слой ровный, без полос и подтеков, без пятен на чугунной плите.

«Уж не баба ли какая к нему наведывается? — весело подумала Дашка, теперь уже с искренним любопытством присматриваясь к Петру Шалыгину. — А что, мужик он молодой, здоровый… Сколько же ему лет? — Дашка задумалась и вспомнила, что когда она пошла в восьмой класс в Ельчанск (в Снегиревке была семилетка), Петр уже поселился здесь и иногда подвозил их на своей лошади до Осиновой релки. — Лет тридцать, не меньше, — решила Дашка и стала внимательно перебирать снегиревских вдовушек, могущих заглядывать к Петру на огонек. Однако, перебрав всех по порядку, она достойной кандидатуры не нашла и еще больше залюбопытствовала. — А может, из Ельчанска кто набегает? Ведь живой мужик, на улице такие не валяются. Ишь, и занавесочки на окнах, и половичок у порога. Пусть он сороке на березе говорит, что сам свою берлогу обиходил, а я такие сказочки уже слышала…»

— Давай ужинать, — перебил Дашкины мысли Петр Шалыгин, вываливая картошку из кастрюли в большую алюминиевую чашку.

— Мне бы это… прогуляться, — Дашка растерянно уставилась на Петра, не зная, как показать ему свое желание. Но он быстро догадался, достал из загнетки ее валенки и поставил у топчана.

— Как выйдешь, сразу за сарайкой, — кратко объяснил Петр. — Возьми фонарик.

И только теперь, с фонариком в руке, пробираясь за сарайку, Дашка поняла, от какой беды нынче спаслась. Плотной, жесткой стеной двигалась огромная масса воздуха, с силой ударяясь в постройки, свирепея от неожиданной преграды, подвывая и беснуясь, крутилась эта масса во дворе, хлестала по окнам и в двери. Дашка, пряча лицо от секущего снега, с веселым ужасом представила себя среди мари и, вздрогнув, прониклась невольной благодарностью к Петру Шалыгину.

В дом она влетела так, словно бы за ней кто гнался, и, не снимая полушубка, бросилась к жаркой плите, дрожа от холода и запоздало пережитого страха. Прислонившись спиной к дымоходу, жадно вбирая в себя тепло, она восторженно сказала Петру:

— Вот это свистопляска на улице!

Петр, листавший за столом отрывной календарь, вопросительно посмотрел на нее.

— Б-р-р! — Дашка сжала кулачки и потрясла ими у себя перед грудью.

— Метет, — спокойно подтвердил Петр Шалыгин, — об эту пору завсегда так. — Он нашел нужный листок и, что-то прочитав там, обронил Дашке: — Картошка стынет.

Она села к столу. К картошке Петр выставил соленые грузди и большой кусок вяленой кеты. Не забыл он о луке и даже газету вместо салфетки положил перед Дашкой.

«Ишь ты, — опять удивилась Дашка, — как в высшем обществе принимает. Сюда бы еще суфле-муфле да двести коньяка. Вот тебе и Петря Шалыгин, глухарь лесной».

— А ты? — Дашка показала Петру на стол.

— Я уже поужинал, — отказался Петр.

— Ага, — усмехнулась Дашка, — мы на ночь глядя не кушаем.

Бесшабашное веселье и лихость вновь накатили на нее. В такие минуты Дашка Колчина становилась или очень опасным, или совершенно необходимым в компании человеком, смотря какое настроение у нее было. Именно в такие минуты она бывала особенно обольстительна, знала это и умело пользовалась.

— А что, Петра, выпить больше нет? — Дашка постучала вилкой по пустой кружке и выразительно посмотрела на Шалыгина.

Петр удивленно нахмурился, потом полез в настенный шкафчик и достал бутылку «Перцовой». Поставив бутылку перед Дашкой, он было вновь принялся листать свой численник, но она громко постучала кулаком по столу, и, когда он поднял голову, потребовала вторую кружку.

— Не пью, — коротко и, как показалось Дашке, с раздражением ответил Петр.

— Ну и черт с тобой! — вдруг разозлилась и Дашка, — на ночь они не кушают, водки не пьют, женщин не принимают…

Она насмешливо и язвительно посмотрела на Петра Шалыгина, подцепила вилкой полненький груздь и выпила.

3

Дашка долго ворочалась на топчанчике, уютнее устраиваясь под овчинным полушубком, крутя так и эдак жестковатую подушку. На предложение Петра занять койку она демонстративно отказалась, не простив ему одиночества за вечерним столом.

«Пень лесной, колпак глухой, — сердито думала Дашка, сунув сложенные вместе ладони под горячую щеку. — Другой бы тут бесом закрутился, на печку задом от счастья сел, а ему хоть бы хны. Деревяшка какая-то бесчувственная… Ишь, завалился себе и спит, как барсук в норе. — Она прислушалась, но лишь ветер подвывал в трубе да противно скрипела ставенка, а Петра не было слышно. — Помер, что ли? Или притворяется? Эх, дура, надо было сразу же ехать в Ельчанск. Три-то версты да на лошади… Уж Гошка ее бы встретил, не обидел, отдельно спать не положил. — Дашка тихо засмеялась, представив, как лежат они с Гошкой отдельно. — Этот на одной ноге зайца обгонит, даром что ласковенький да робкий на первый взгляд».

А за стенами избушки бог знает что творилось, свистопляска какая-то, и Дашке одиноко и тоскливо лежалось на твердом топчанчике. Полушубок все куда-то уползал, подушка норовила на пол свалиться, а тут еще и пить захотелось, спасу нет.

Дашка поднялась с топчанчика, осторожно пошла в угол, где стоял бачок с водой, напилась и замерла среди комнаты, сладко, со стоном потянувшись, раскрылив над головою круглые белые руки.

— А вот мы сейчас посмотрим, — шало пробормотала она и глухо засмеялась, глядя в тот угол, где бесшумно, словно его там и не было, лежал Петр Шалыгин. — Посмотрим, как ты завертишься, голубок ситцевый. Знаем мы вас, тихих да смирных. Все одного хочете и все из-за одного живете…

Так, подбадривая себя собственным голосом, она шагнула к постели Петра, криво усмехнулась в темноте и решительно ухнулась в постель.

— Вот так, Петра, роста два метра, — насмешливо сказала ему, уверенно натягивая на себя одеяло, — сейчас будем смотреть, как ты затанцуешь.

Но Петр Шалыгин, против всякого ее ожидания, молча подвинулся к стене и отвернулся. Странным это показалось Дашке, странным и непонятным: от живой-то бабы мужик морду воротит? Да что она, с изъяном каким? Или у него глаза повылазили? «А вдруг, — Дашка похолодела от догадки, — не может быть. Такой здоровый мужчина, в тридцать-то лет! Ну, в детстве корью переболел, осложнение на уши пошло, так что с того? Ведь на уши!»

Дашка, покорно и выжидающе лежавшая на спине, крутнулась на бок и вопросительно уставилась на смутно белеющие в темноте лопатки Петра Шалыгина. Теперь, наконец-то успокоившись, она услышала его тревожное, прерывистое дыхание, и вдруг прониклась доброй, бабьей жалостью к нему. «Один-то одинешенек он здесь, — думала Дашка, — и постирай себе сам, и поесть приготовь, и в избушке приберись. Легко ли? А она-то, дура толстогубая, ничего, кроме мужика, в нем не увидела. Господи, ума ни на копейку… Это сколько же лет он этак мыкается? Раз в неделю покажется в селе, продуктами запасется, и нет его, и никто не вспомнит о нем, пока снова не приедет. Много ли она думала о Петре Шалыгине до этой ночи? Да совсем не думала… До него ли, если кругом…».

Дашка, окончательно растревожив себя мыслями, неожиданно всхлипнула и, протянув плавную руку, легонько тронула волосы Петра. Ознобко вздрогнула от этого прикосновения и вдруг ткнулась лицом в его теплую спину, скользнув рукой под тяжелую голову и прикрыв глаза бессильными веками.

— Петра, голубчик, — севшим голосом прошептала Дашка.

Но холодно и бесчувственно лежал возле нее Петр Шалыгин, так холодно, что она невольно отстранилась, потом медленно поднялась и села в постели, обняв колени руками и положив на них голову. «Что же это, — вспугнуто думала Дашка, — что я вытворяю? Или перепила сегодня? Да где уж там, воробью голову не вскружишь от моей выпивки-то».

Нет, все-таки странен и непонятен был для нее Петр Шалыгин, так странен, что она потянулась и достала спички со стола. Дрожащими пальцами долго выбирала спичку из коробка, потом чиркнула. Петр, не ожидавший вспышки, вздрогнул и оглянулся. И Дашка, внутренне ахнув, выронив коробок, побежала на свой топчанчик, накрылась полушубком с головой и разревелась. Никогда, ни в одних глазах не видела она столько презрения к себе, сколько увидела за одну секунду в широко и больно распахнутых глазах Петра Шалыгина…

Немного успокоившись, Дашка с обидой думала: «Вот дурья башка, с ним и пошутить уже нельзя. Ишь, вызверился, словно я его съесть собиралась. Да он что подумал-то обо мне? Пусть бы попробовал, сунулся, я бы ему такого пощечинского закатила, век бы не отдышался. Тоже мне, рыцарь из берлоги».

Так думала Дашка и уже искренне верила в то, что сокрушила бы и смяла все в этой избушке, посмей только Петр к ней пальцем прикоснуться. С этими мыслями, уже под самое утро, сладко и безмятежно заснула. А пурга продолжала бушевать. Сумрачно и тяжело шумела тайга, валились сухие деревья, тонко и жалобно гудели телеграфные провода, словно перетянутые струны громадной скрипки, по которой все ударял и ударял неистовый ветер.

4

— Тебя домой, что ли, или в Ельчанск отвезти? — хмуро спросил утром Петр, не глядя на Дашку.

— В Ельчанск? Почему в Ельчанск? — удивилась Дашка, еще лежавшая на своем топчанчике и не совсем отошедшая ото сна.

«А ведь знает, паразит, все знает, — спохватилась Дашка, — глухой, глухой, а вострый. С какой стати про Ельчанск вспомнил? Значит, про Гошку знает. У нас ведь как: слепому расскажут, глухому — покажут. Не-ет, не скроешься. Видал ты его — глаза воротит, словно всю ночь на дохлую кошку смотрел… В Ельчанск. Сам поезжай туда, в Ельчанск-то!»

Хорохорилась Дашка, псих на себя нагоняла, но псих не шел, не хотел приходить к ней.

Дашка начала объяснять жестами, что никуда пока не собирается, что устала, не выспалась, и вообще… Петр тяжело и внимательно следил за неумелым разговором ее рук и невольно, в глубоком вырезе рубахи, увидел истоки Дашкиной груди. Он смутился и поспешно отвел взгляд. Дашка, заметив его смущение, глянула на вырез, покраснела и торопливо подтянула полушубок к самому подбородку.

«Вот еще ухарь поднебесный, — растерянно подумала Дашка, — надо было ему и туда заглянуть».

— Тогда я кормушки проверять поехал, — поворачиваясь, сообщил Петр и крепко прихлопнул дверь.

«Кормушки, — недоверчиво подумала Дашка, — в этакую-то свистопляску. Так я тебе и поверила, черт непутевый. Никак от меня наладился сбежать».

Торопливо спрыгнув с топчанчика, Дашка приникла к окну и в самом деле увидела розвальни, плотно набитые хорошо скошенным, почти по-летнему зеленым, сеном. Она терпеливо выждала, пока Петр подтягивал чересседельник и взнуздывал саврасую кобылу, потом медленно, по сугробам, поехал со двора, и вновь нырнула под полушубок.

«Чудной, — удивленно думала Дашка, угревшись на топчанчике, — добрый хозяин в такую-то пору собаку со двора выгнать засовестится, а этот зверей кормить поехал. Добро бы кто гнал, а то сам, по своей воле и охоте. Как будто кто проверить может, кормил он их или нет. Ну и Петра, ну и чудило таежное. Одно слово — лешак берложный. Долго ли в тайге по такому бурану заплутать. И ведь никто не выручит — дураков нет. Да и вообще, что это за жизнь, в одиночку-то. На крыльце запнулся, хлоп о землю головой, и помочь некому. Часок без памяти полежишь и околеешь от мороза. Не-ет, чудной Петра, чудной. — И тут Дашка вспомнила минувшую ночь, свой поход в гости к Петру и, неожиданно крепко засовестившись, так же неожиданно рассвирепела на Петра. — Ну и поделом тебе, колоде бесчувственной, — крутнулась Дашка на топчанчике, — уплутаешь, так и надо. Это ведь только подумать, меня, Дашку Колчину, опозорил до конца дней. Где еще одного такого сыщешь? Нет, правду говорят, бог шельму метит. А уж этот шельма, всем шельмам шельма».

Так думала Дашка, постепенно затихая мыслями и сознанием, и где-то глубоко в себе ощущая непонятную радость и покой, словно бы ожидала ее впереди долгая и счастливая жизнь, и вот сейчас, в эти минуты, вышла она к истоку этой чудесной жизни и теперь — шагай себе на здоровье…

Проснулась Дашка поздно, перед самым обедом, но и еще понежилась под полушубком, чему-то неясно улыбаясь сонными губами. «В баньку бы теперь, — лениво подумалось Дашке, — под веник». Она представила крохотную баньку, себя, нагую, на горячей полке, и чье-то ухмыляющееся лицо в маленьком оконце, пристальными и веселыми глазами разглядывающее ее. Дашка испуганно ойкнула и засмеялась. «Ишь, блажь какая в голову лезет, — насмешливо подумала она, — так и свихнуться недолго».

Встав с топчанчика, Дашка тут же почувствовала, что избушка Петра Шалыгина основательно выстыла. И опять она подумала о том, каково ему, Петру-то Шалыгину, с мороза да в настывшую избенку. Этак зима в год покажется. И Дашка, скорая на руку, засучила рукава. Минут через двадцать в печке уже трещали березовые поленья, на плите парило ведро с водой, а сама Дашка, растрепанная, азартно сверкающая глазами, протирала все полочки и полки, безжалостно швыряя в угол стреляные гильзы, кусочки высохшей осиновой коры, какие-то сучки и корешки. Потом она мыла пол, драила посуду, выбивала половички, вкладывая во все это дело столько энергии и воодушевления, словно бы расправлялась со своим личным врагом. «Ни мороз нам не страшен, ни жара, — бодро напевала Дашка, и в мусорное ведро летела очередная „шалыгинская безделушка“. — „Удивляются даже доктора“», — и Дашка, в чем была, неслась на улицу за дровами.

В три часа, когда на улице заметно посерело, Дашка затопила баню. И с этой минуты, не на шутку встревожась, стала поджидать Петра. Подбрасывая дрова в каменку, заправляя лампу керосином, который она искала добрых двадцать минут, но все-таки нашла, Дашка то и дело выглядывала на улицу, сердито хмурилась и вновь занимала себя делом. Наконец, когда она уже и ждать отчаялась, налетели на нее из пурги две здоровенные лайки, жарко запаренные бегом по топким снегам, приветливо помахали выгнутыми в кольца хвостами и снова скрылись в пурге. Тут Дашка успокоилась, построжала и пошла к воротам встречать Петра Шалыгина.

Не обращая внимания на то, нравится это Петру или нет, она помогла распрячь лошадь, закуржавевшую от инея, пучком сена протерла круп, заботливо, между пальцев, стаяла сосульки на ресницах и нижней губе и отвела в стойло. Пока Петр задавал лошади корм, она прибрала сбрую и потом обиженно смотрела, как он перекладывает ее по-своему: хомут на один колышек повесил, седелку — на другой, дугу в угол поставил, а вожжи в избушку отнес.

«Мамочки родные, — усмехнулась Дашка, — бить, что ли, собирается?» Но, в общем-то, она была согласна с тем, что Петр сделал все по-своему.

Пока Дашка бегала в баню, выгребала угарные угли, Петр сел пить чай. Он никак не отреагировал на перемены в своей избушке и на мучительно-вопросительный взгляд Дашки не ответил.

«Вот же змей подколодный», — ахнула про себя Дашка, но виду тоже не подала.

Подождав, пока Петр напьется чаю, Дашка решительно скомандовала:

— Хватит чаи распивать-то. Давай, налаживайся в баню.

— Ты это чего? — не понял Петр, удивленно следя за Дашкой, убиравшей со стола кружку и сахар.

— В баню, говорю, давай! — Дашка похлестала себя воображаемым веником.

И тут она Петра все-таки одолела. Изумленно вытаращив глаза на Дашку, он недоверчиво, словно ожидая подвоха, спросил:

— Это в какую баню?

Дашка возликовала и понесла:

— В какую, какую, — задвигала она кастрюли на плите, — в такую! Что у тебя их — косой десяток? А может быть, финская есть? Совсем тут в буржуя превратился, салфетки из газеты рвет. Собирайся, пока жар не выстыл.

Петр, ничего не поняв из сказанного, однако живо засобирался, наконец-то до конца уяснив, что с Дашкой шутки плохи. И, уже переступая порог, со свертком под мышкой, негромко обронил:

— Собак бы покормить надо.

— А то я без тебя не знаю, — взвилась Дашка, — за печкой выросла, на таракана молилась…

Давно уже захлопнулась дверь за Петром Шалыгиным, а Дашка все бушевала, нет-нет да и роняя с губ легкую, довольную улыбку.

5

Дашка парилась истово, потом, окатившись холодной водой, вольно лежала на полке, исходя ленивой истомой. За оконцем монотонно подвывал ветер, швыряя в стекло сухой, сыпучий снег, и оттого, что на улице было холодно, жутко, Дашке особенно хорошо и покойно лежалось на горячих досках.

«Ну вот скажи кто мне, — думала Дашка, — что я у Петра Шалыгина в бане на полке буду вылеживаться — в глаза бы наплевала. Вот вчера еще, возьми и скажи. А оно, видишь, как получилось, лежу и — ничего. Вроде бы так и надо. Чудная жизнь-то. Такие выкрутасы заворачивает. Вот и Гошка… — Дашка споткнулась, неожиданно вспомнив киномеханика. Тонкие брови ее дрогнули и медленно сошлись к переносице. — А что Гошка? Этот своего не упустит. Так он ее там и дожидается. Давно, наверное, у Любовь Алексеевны сидит и английский язык изучает. Сидам пли-ис, — тонко протянула Дашка и в сердцах чертыхнулась. — Знаем мы ваши уроки, не маленькие. Сами такие же проходили. Только вы ведь, — перешла к обобщениям Дашка, — все по-интеллигентному, с условиями разными и причитаниями, вот от вас мужиков и воротит. Сначала вам генералов подавай, потом на инженеров соглашаетесь, а спать с киномехаником ложитесь. И ничего — дюжите и киномехаников. А куда вам деваться, если на три деревни один лейтенант и тот милиционер женатый? Вот и тешьтесь, черт с вами, авось дети не в вас пойдут».

Дашка живо вскочила с полка и принялась ожесточенно растирать себя вехоткой.

— С легким паром, — встретил ее Петр Шалыгин и заботливо притворил двери за нею.

— Спасибо, — буркнула Дашка и бессильно свалилась на топчан.

Петр прошелся от печки к столу и не очень уверенно спросил:

— Будем ужинать?

Размотав мокрое полотенце с головы, Дашка аккуратно расчесала отросшие до плеч волосы, глянула в зеркало и присела к столу. Петр, как само собою разумеющееся, поставил перед нею кружку и вчерашнюю бутылку перцовки.

— А это еще зачем? — напряженно спросила Дашка, указывая на бутылку.

— После бани-то… — неожиданно смутился Петр.

Дашка долго и внимательно смотрела на него. Не мигала. Петр бутылку убрал.

Спать легли сразу же после ужина. Дашка, как только прислонилась щекой к подушке, быстро и легко уснула.

6

Минула неделя, и все в Дашкиной жизни пошло своим обычным чередом. Метель, отбушевав положенное, угомонилась, и легла на неоглядную землю великая благодать: всюду, куда ни глянь, белые снега, изредка прошитые свежим санным следом да тонкими стежками собачьих сбежек. Деревья, притомленные ураганным ветром и напоследок щедро осыпанные крупными снежными хлопьями, затаились в ожидании оттепели, роняя с тяжелых ветвей обожженные морозом иглы. Сугробы, наметенные под самые крыши снегиревских домов, постепенно оседали, а к концу недели, под воскресенье, из Ельчанска пробился первый бульдозер. Мальчишка, управляющий тяжелой машиной, притормозил у сельсовета, выпрыгнул из кабины и гордо сообщил:

— Капут вашей блокаде!

Его увела бабка Завьялова и долго кормила горячими щами.

— Ну вот, — Нина сказала Дашке, — теперь и твой нагрянет.

— Те-пе-рь, — передразнила Дашка, — теперь всяк пьян и Емельян не заботится, а чего бы раньше, по пурге?

— Тебе не угодишь, — отмахнулись Нина, — все не так да все не эдак.

А в воскресенье, перед обедом, и в самом деле нагрянул Гошка Еремеев, лихо прокатив по селу на пароконных санях. Вскоре на дверях клуба появилась афиша, а на крыльце — сам Гошка Еремеев. Приплясывая в тонких ботинках по хрустящим половицам, он зорко всматривался в деревенские дали, пряча красные уши в высоком воротнике дубленки. Мальчишки, крутившиеся возле него, почтительно смотрели на «кинщика», готовые по его первому сигналу лететь сломя голову хоть на край света. Но Гошка мальчишек не замечал. Зато Дашку Колчину он увидел чуть ли не за версту, приосанился и закурил дорогую сигарету. Когда Дашка поравнялась с клубом, он, не выпуская сигарету изо рта, весело крикнул:

— Наше вам — с кисточкой!

— А-а, — притворно удивилась Дашка, — райская птичка без перышек. Давно прибыли?

— Сквозь снега и метели, — начал было Гошка, но Дашка перебила его:

— Мы у Любочки сидели.

Гошка, заметно смутившись, выплюнул сигарету и, переходя на, серьезный тон, примирительно сказал:

— Дарья Ивановна, позвольте на два слова.

— Запел, запел, божья пичуга, — засмеялась Дашка, взбегая на крыльцо. — Ишь, как на уроках английского ухайдакался — нос да уши только и остались. Ну, чего тебе?

— Даш, соскучился, — немного в нос заговорил Гошка, — так соскучился…

— А чего раньше-то не приезжал, скучальщик?

— Так метель же была. Да-аша…

— Метель, — усмехнулась Дашка, — а ну как она бы два месяца кряду гуляла, и ты бы в Ельчанске сидел?

— Два месяца метель не бывает, — серьезно объяснил Гошка.

— Много ты понимаешь, в метелях-то, — отрезала Дашка. — Ишь, вырядился, как петух на сеновале.

Гошка, оглядев себя, невольно засмеялся и обнял Дашку.

— Ты опять надсмехаться? — Гошка попытался поцеловать Дашку, и в это время, через его плечо, она увидела вывернувшуюся из-за магазина саврасую лошадь. Дашка вздрогнула, на какой-то миг растерялась, потом сильно оттолкнула Гошку, и, чуть ли не растянувшись на ступенях, бросилась к дороге. Она бежала к дороге и видела, что лошадь набирает ход и что она может не успеть, и тогда Дашка, кинувшись наперерез, громко закричала:

— Петра-а!

Но Петр Шалыгин, словно услышав этот ее крик, хлестнул лошадь кнутом, отворачиваясь от бегущей Дашки.

— Петра-а-а! — отчаянно завопила Дашка и, в самый последний момент успев зацепиться за сани, тяжело рухнула на них, волочась ногами по снегу. Один валенок слетел с ноги, но она этого не заметила, подтянулась и, очутившись в санях, на мягком, пахучем сене, счастливо засмеялась.

— Ах ты, Петра, — бормотала Дашка, зарываясь лицом в сено, — пенек лесной, мужик чудной. Удрать хотел, от кого! От меня! Чудной, как есть чудной…

А Гошка Еремеев, от неожиданности приоткрыв рот, с удивлением смотрел то на чернеющий в снегу валенок, то на быстро удаляющиеся сани.

Осенний блюз

А Шура опять была в саду…

Иван Шалов вышел на улицу и тихо постоял там, вбирая улицу в себя. Но сделать этого полностью было невозможно: плавными зигзагами проплыл светлячок, бойко отстрекотал кузнечик, и грустно закатилась звезда, оплыв и растаяв у самого горизонта. Все это Иван успел только отметить, но сохранить в себе не сумел, потому что из сада доносилась музыка и почему-то девичий смех. Ребят было не слыхать. Иван Шалов вздохнул и пошел темною улицей в сторону прудов.

И была уже осень. В середине августа мир уже был переполнен осенью. Тот, кто на это обращал внимание впервые, удивлялся, Иван же лишь улыбнулся печально и потянул воздух широкими ноздрями. И в это время слева, из проулка, сильно и озорно ударила частушка под гитарный перебор:

Осень зла денечками,

Миленький — глазочками.

А я летушка дождусь

И в Иванушку влюблюсь.

Иван Шалов срезал шаг и прислушался. Голос был знакомый, но густая тишина и звезды мешали определить чей. Иван улыбнулся и пошел дальше, а вторая частушка обогнала его и потонула где-то над прудами.

Ох, Иван, Иван-чай,

Ты ночами не гуляй,

Не ходи дорогою

С сердечною тревогою…

Теперь Иван Шалов нахмурился и вопросительно посмотрел в ночь. Но ночь никого ему не выдала, и он пошел дальше, недоуменно пожав плечами. Так он прошел всю улицу и миновал крайнюю, Матрены Матвеевой избенку. Сквозь заросли клена и черемухи из окна Матрены густо шел свет. От этого света листва была ярко-зеленой, четко проступала всеми своими корешками и прожилками, и лето казалось еще впереди. Но пылали в этой яркой зелени золотые блестки, и сквозь них ничего не просматривалось, а лишь желтое зарево угадывалось впереди.

И все еще Шура была в саду…

Иван Шалов пересек небольшую луговину, густо наперченную поздними желтыми ромашками, и поднялся на лысый урез. Здесь, с небольшого возвышения, пруды просматривались темными блестящими чашами. Из самых глубин прудов смотрели на Ивана звезды, покачиваясь и двоясь в глазах. Луны еще не было. Она теперь всходила поздно.

Иван Шалов привычно, словно у себя дома, сел на высокую кочку и потянулся закурить. Но папироса, перечеркнув его рот на две половины, так и осталась незажженной.

Иван Шалов любил Шуру. Любил всегда, любил и теперь. Но до замужества, думал он, она принадлежала ему больше, чем теперь. И никогда не принадлежала совсем. И это было горько сознавать.

Звуки сада почти умерли здесь, у прудов, но он знал, что еще целый час, до половины первого, будут продолжаться танцы, и Шура до половины первого не придет домой. Он это знал хорошо, и, может быть, поэтому звуки сада сейчас не имели для него значения.

Легкий, едва уловимый ветер (да и не ветер вовсе, а тугое движение воздуха) тянулся с прудов, но и в этой неуловимой легкости чувствовалось хладное дыхание. Осень. Во всем уже была осень. Вчера Иван случайно наткнулся на Шурино зимнее пальто, и от собольего воротника вдруг дохнуло на него снегом, искристым, холодным и жестким снегом. Осень была во всем, может быть, даже в самом Иване Шалове.

«Ох Иван, Иван-чай, ты ночами не гуляй» — вспомнилось неожиданно, и он вновь начал мучительно припоминать голос, но не вспомнил и рассердился. Потом Иван чиркнул спичкой и прикурил. После яркой вспышки он на несколько мгновений потерял мир и слепо смотрел перед собой, лишь чутьем угадывая жизнь. А жизнь эта была на удивление заманчива и прекрасна, так прекрасна, как только может быть ночь в самой середине августа, когда обилен звездопад и запахи еще живы, и не только живы, а особенно явственны в холодном воздухе.

Когда Иван родился, этих прудов еще не было. Была за деревней топкая марь, по осени богато усеянная голубицей и брусникой — приволье для медведей, больших охотников до ягод. Когда Ивану исполнилось десять лет, прудов все еще не было, но марь уже отвердела, и закустились по ней первые ковылинки да чертополох. Через семь лет пруды появились, а еще через три года Иван бережно и осторожно выпустил из садка до потешного уродливых и беззащитных мальков сазана. Мальки в прудах — вспышка прихоти отдыхающего студента, который ни сном ни духом не ведал о том, что эта вспышка вырастет в прочную многолетнюю страсть. Впрочем, страсти Ивана Шалова были затяжные, на целую жизнь. А всех-то страстей две — Шура и пруды.

Ночь загустела. Краешек луны, выглянув из-за сопки, увяз в этой ночи, и слабенькой бледной дорожкой свет лег на пруды. Но вода охотно и мягко приняла этот свет, потеснив для него звезды, убаюканные покоем и тишиной. И с этого же момента пруды начали жить той таинственной ночной жизнью, о которой Иван знал меньше всего. В разных направлениях вдруг вздрогнула и сморщилась вода, послышались легкие всплески, которые становились постепенно все громче и вскоре выросли в высокую гармонию звуков. Причудливый ритм, строгий и совершенный, околдовал Ивана Шалова, вобрав в себя все, что до этой минуты жило и произрастало на земле: звезды, тишину, луну над сопками, сами сопки, стрекот кузнечиков и запоздалую песню озерного кулика. И в этот момент, в самое сердце сазаньего плеска, вошел посторонний звук. Был он глухой и низкий, совершенно чуждый прудам. Иван Шалов вздрогнул и в недоумении оглянулся. Звук не повторялся, но в той стороне, где густо топорщились кусты боярышника, Иван угадал человека.

— Эй, кто там?! — негромко окликнул он, одновременно улавливая, как стихает и умирает совсем таинственный ритм прудов.

Ему не ответили, а звук повторился опять, и был он похож на тихий звон гитарной струны. Когда этот звон затих, Иван Шалов понял, что человека в кустах уже нет. И в это время он вспомнил голос, за которым встала перед его взглядом нескладная девчоночья фигура в коротеньком платьице и круглое, по-детски наивное еще личико.

— Тонька? — удивленно сказал Иван Шалов, — неужели Тонька?

Ровно в двенадцать часов Иван возвращался домой. И чем ближе подходил он к селу, а затем шел по улице, тем явственнее доносились до него другие звуки, другая причудливость ритма. Эти звуки и этот ритм шли из сада.

И Шура до сих пор была в саду…

Мир их звуков и ритм были разные. Совершенно разные. Вначале Иван думал, что легко подарит Шуре свои звуки и все у них будет хорошо. Но она их не приняла. Она не была виновата в этом, просто для нее существовал иной ритм, иной мир звуков, и этот мир Иван Шалов тоже не сумел понять. Долгое время он думал, что это не так уж и важно — разный мир звуков, что есть вещи поважнее, но важнее ничего не было, и недавно он это понял. Там, где кончался ритм, кончалось все: цветы и небо, ее руки и свист щегла, ее голос и крик ребенка, синий свет утра и осторожное покашливание больной соседки, Тонькиной матери. И порою Ивану казалось, что ритм — это он сам. Только более сильный и красивый, такой, каким бы хотел стать каждый человек, если только он не разучился желать.

Когда Иван Шалов подошел к своему дому, было еще только десять минут первого. Еще только десять минут он жил в новом дне и жил без Шуры, и так ему надо было прожить еще двадцать минут. Он остановился у калитки, потом потянулся и сорвал кленовый лист. Лист был холодный и мягкий на ощупь. Иван бережно разгладил его на ладони, поднес к губам и легонько прикоснулся. На губах остался вкус прохлады и чего-то еще неопределенного, но смутно что-то напоминающего. Вспомнились Шурины губы, мягкие и холодные. Вспомнились тревожно и грустно, так вспоминают о мгновениях, которые больше не повторяются.

— Чудишь, Иван — говорили ему, — Шурка в два вечера туфли на танцульках сбивает, а ты дома сидишь. Или сам ходил бы, или ей хвост прижал. Парней ноне море, да все ушлые, вундеркинды, не заметишь, как сведут и спасибо не скажут.

Иван на это усмехался и говорил, что в чужом кармане дыры не считают.

Как подошла Тонька и села на скамью, он почти не заметил, а удивился лишь тому, что ее приходу не удивился. Он молча и долго смотрел на нее, думая о своем и медленно скатывая в трубочку кленовый лист. Потом он легонько дунул в эту трубочку и опустил ее в траву.

— Ты что же, частушки сама сочиняешь? — с любопытством спросил Иван.

— Сама. — Тонька отвечала вызывающе, хотя сидела робко и беспокойно.

— А зачем?

— Просто так.

— Чирей не садится.

— Что?

— Просто так и чирей не садится.

— Ага.

— Что?

— Чирей не садится.

— А на пруды зачем ходишь?

— За тобой, — Тонька засмеялась.

— Понятно, — удивился Иван, — караулишь, что ли?

— Караулю.

— И кто же это тебе такое поручение дал? — Ивану Шалову хотелось, чтобы это поручение шло от Шуры. Он даже напрягся в ожидании ответа, чувствуя, что многое мог бы простить сейчас и вперед, будь это так. Но Тонька весело и беспечно, и совершенно откровенно сказала:

— Такие поручения я сама себе выдаю.

Иван Шалов тихо огорчился и задумался. Он думал о том, что Тонька в темноте взрослее себя.

— Как ты там в частушке-то поешь? — неожиданно спросил Иван. — Эх Иван, Иван-чай…

— Ты ночами не гуляй, не ходи дорогою с сердечною тревогою, — с готовностью подхватила Тонька.

— Ловко, — Иван Шалов покашлял.

— Это что, а вот послушай, — Тонька высоко громким голосом запела:

Вот и кончились припевки,

Петухи поют в селе.

По Ивану сохнут девки,

Ох — в единственном числе.

И в этот момент что-то изменилось в селе, какие-то звуки выпали из его жизни, и оно словно бы опало, как опадает проткнутая камера. Иван прислушался. Было тихо.

И только теперь Иван Шалов понял, что тишина шла из сада. Там все закончилось. Он мельком взглянул на скамью, но Тоньки уже не было, и Иван тут же забыл о ней, сохранив лишь в самых потаенных глубинах памяти какую-то смутную тревогу и беспокойство.

Село было тихим и покойным, как лес перед заморозком. Медленная луна катилась по морю небес, и неслись к земле ее холодные токи, согревая глаза влюбленных людей.

Становилось прохладно. Воздух, земля и небо были прохладны уже по-осеннему. Тихо шуршали первые опадающие листья. Еще зеленые, лишь легонько опаленные по краям желтым сиянием.

Иван Шалов вошел в дом, по крашеным половицам пересек белую дорожку луны и, быстро раздевшись, лег в постель. Когда на крыльце скрипнула доска под уставшими туфлями Шуры, Иван впервые уже крепко спал.

А ночь еще долго гуляла над селом, бледно окрапленная лунным светом. Холодная, предосенняя ночь в самой середине августа.

Чудо-юдо, сладкий сок

1

— Егорий, — ласково позвала из соседней комнаты Анфиса, — подь сюда.

— А, чтоб тебя, — втихомолку чертыхнулся Егор Васягин и с виноватой ухмылочкой пожал для гостя плечами. Маленький, сухой, он угрем скользнул из-за стола и вошел в горницу так, что ситцевая занавеска на дверях и не шелохнулась.

— Сколько тебе говорить, — сердито зашептал жене Егор, — при гостях я тебе не Егорий…

— Как дело-то ладится? — спокойно глянула на мужа Анфиса, и лишь в уголках ее огромных глаз залучились тоненькие морщинки. — Смотри, а только ноне и на печи деньги зарабатывают. А куда он тебя?..

— Хватилась, — как-то разом потеплел голосом Егор и оглянулся на дверь, — я уж теперь согласие дал… Нашла время, хватилась, — еще раз прошептал он и, горестно махнув рукой, пошел к гостю.

— Ну так как же? — сразу спросил его гость, но спросил уже тем голосом, при котором видно было, что дело решено и требуются только небольшие уточнения, крепкое рукопожатие и по последней чарке, для закрепления сговора. И, уже прощаясь, уже ступив на порог и поправляя меховую «начальническую» шапку, гость добавил: — Сам понимаешь, Егор Иванович, я бы мог и приказом. Да с невольника — какой работник! А ты те кормушки ладил, сам избушку срубил, вот, значит…

— Все сделаю, — с тоскою выдавил из себя Егор, — не сомневайтесь. Мое-то слово вы знаете.

— А сани там и брось, а то еще на своем горбу потащишь, — довольно улыбнулся гость и скрылся в клубах морозного пара, который медленно обтек ноги Егора, наткнулся на печку и тут же сгинул.

Егор постоял в раздумье, горестно вздохнул и с надеждой осмотрел стол. Но там было все выпито, торчала вилка в тарелке с солеными грибами, и чуть дымился окурок в капроновой пробке. Беспорядок царил на столе, и такой же беспорядок был у Егора на душе. И там что-то дымилось, опаляя Егора Васягина медленным, душным жаром. Да и весь мир казался сейчас Егору устроенным бестолково: для кого пироги с маслом, а кому и хлеб с квасом. Кто-то будет сидеть дома, праздновать в веселье зимние праздники, любить своих жен, и их будет любить жены, а он, Егор Васягин, в это время будет откармливать вонючих хорьков. В этом для Егора не было никакой справедливости, а только одно наказание, насмешка судьбы.

Обычно слабый на вино, в этот раз Егор был трезв, как стеклышко, и, лежа у теплого бока жены, он не мог чувствовать в себе даже пьяной безразличности. И заснуть он боялся, так как в беспамятстве сна время несется вскачь, и, проснувшись, он бы уже оказался у той минуты, с которой надо начинать новую жизнь.

Очевидно, почуяв тайную муку Егора, Анфиса сонно сказала:

— Может, заметет?

— Дожидайся, — живо откликнулся Егор, еще более проникаясь горечью предстоящего, — теперь в самый раз крещенские морозы заступили.

— Тебя, дурня, на полюс пошлют — ты не откажешься, — упрекнула Анфиса и тяжело крутнулась на левый бок.

— Хо, на полюс, — обиженно хмыкнул Егор. — На полюс-то любой слетает, а вот в тайгу ехать, вонючих хорьков кормить, такого человека поискать надо.

Егор хотел еще сказать о том, что тут нужны большие знания повадок зверей и особенно соболя драгоценного, которого он по минутной злобе хорьком обзывал, нужна выносливость и осторожность, но жена легонько всхрапнула, и Егор умолк. Но он додумал эту свою мысль до конца и неожиданно успокоился. Как-то разом он понял, какой большой важности дело доверяют ему, и вдруг застыдился своего долгого препирательства с директором коопзверопромхоза, своего нытья перед Анфисой. И только тщательно прочувствовав все это, Егор Васягин ушел в сон и долго причмокивал губами, прежде чем перейти к крепкому мужицкому храпу.

А над миром в это время мягко расстилалось белое волшебство, синева наплывала из неведомых высот, и на многие сотни верст гулко постреливали деревья от мороза.

2

Лидка, так звали старую кобылицу, перекочевавшую в промхоз со сплава, легонько трусила по хорошо накатанной дороге. За свою долгую жизнь она столько перевезла груза, столько покрыла километров и так натерпелась от человека, что теперь почти забыла о размеренном шаге. С места она плавно входила в хомут, отмечала хорошо или плохо подогнанные войлочные стельки, умеренный потяг чересседельника, мягкую или же сбитую попонку под седелкой и легонько трусила вперед, равнодушно опустив косматую голову под деревянной аркой дуги. Хомутом, оглоблями, вожжами она была связана с человеком и никогда не забывала об этом, потому что была еще одна связь, — кнут. Лидка давно привыкла к ударам кнута и легко переносила боль, но в ней, не ослабевая, жил первородный страх первого удара, первого оскорбления, нанесенного ей человеком.

Пообочь дороги тянулся прогонистый, ладный пихтач, изредка перемежаемый ельником, и уже совсем в редкость были голые, жалкие в своей сиротливой обособленности березки. Но вот что удивляло в березах Егора, так это их необычайная приживчивость. Более двух месяцев добирался он от Вислы на Дальний Восток, и за долгий путь какие только деревья не набегали на поезд, а промеж них белая кожица березы непременно встречь светила. И хоть вырос Егор в таежном краю, сызмальства привык к ельникам да пихтачам, к могучему кедру и стройной лиственнице, а вот душа его березку привечала, и казалось ему, покуда есть на земле это чудо-юдо, сладкий сок, есть и он, Егор Васягин…

— Н-но! — дернул вожжи Егор, — поспешай, милая, не ровен час и ночь захватит.

Егор в санях сидел боком, отвалившись спиной на обводья и притрусив ноги сеном. Мешок с провизией, карабин, топор и боеприпасы лежали в передке, тоже тщательно обложенные сеном. В самый последний момент Анфиса раздобылась где-то спиртом, и бутылка, тепло угревшись за пазухой, напоминала о себе Егору приятной тяжестью. И если честно говорить, то этот самый спирт, без которого Егор вполне мог бы обойтись, дал ему пищу для размышлений почти на половину пути. В самом деле, ну какая бы еще женка доверила этакий груз своему мужику на дорогу, да еще и в одиночку, если не считать Лидки и бегущей впереди Дамки, изящной, подозрительной и самолюбивой лайки. Да никакая. Разве еще одну такую Анфису в селе сыскать, попробуй-ка, да что в селе, Егор и на другие места предостаточно насмотрелся, каких только баб не перевидал, а вот чтобы спирт самостоятельно, и пять лет войны самостоятельно, — это, брат, шалишь. А если сыщешь такую, считай, ухватил чудо-юдо, сладкий сок.

На морозе крупный прямой нос Егора ярко алел, короткие рыжеватые ресницы, воротник старой шубейки искрились инеем, но он этого не замечал, давно и прочно свыкшись с морозом. И на лошадь он покрикивал скорее по привычке, чем по необходимости, занятый своими приятными думами. И Лидка, словно понимая это, никак не реагировала на Егоровы понукания, и все той же легкой рысью тянула сани в глубь тайги, совершенно не подозревая о том, что движется к своей собственной судьбе. И лишь Дамка, стосковавшись по тайге и приволью, жила полной, тревожной и радостной собачьей жизнью.

3

Но миновали поворот на леспромхозовские деляны, обогнули Табун-гору, пересекли долгую марь, и Егор отошел постепенно думами от дома, Анфисы, предстоящих праздников. Короткий зимний день перевалил на вторую половину, и морозец заметно окреп. Накатанная дорога кончилась, и сани теперь скользили по давнишнему, слегка припорошенному следу.

Когда марь осталась позади, Лидка впервые за всю дорогу остановилась и, тяжело поводя запавшими боками в серых яблоках, справила нужду. Егор тем временем скинул рукавицы и закурил. Потом сошел с саней, одобрительно покряхтывая, размял ноги и подтянул подпругу. В нервном нетерпении Дамка далеко впереди лизала горячим языком снег.

Смолк скрип саней, отфыркиванье лошади, и тут же в свои права вступила тишина. Была она по-таежному многозначительной, настороженной, хорошо устоявшейся среди вековых деревьев.

И опять потянулись таежные версты, скучные и долгие, как годы плена, как чье-то томительное молчание. И Егор, теперь уже озабоченный исключительно предстоящими делами, все чаще подергивал вожжами, чмокал губами. Но постепенно он успокоился, притих в санях, и мысли его поскакали, словно зайцы.

«Ну что вот, жизнь окаянная, — мыслил Егор и грустно поджимал губы, — прошлым летом пятьдесят стукнуло. А подумаешь, вроде бы и не жил совсем. А ведь был такой момент, лет двадцать назад, когда думалось, что половина века — это ого-го! «Мол, самостоятельно в гроб надо ложиться, если смерть где замешкается, чтобы значит, людям не мешать. Шалишь, теперь-то, когда по-настоящему в силу ума вошел, теперь-то и жить. Для пользы себе и людям, для Анфисы и для тех соболей, которых в голодную зиму надо поддержать, накормить для продолжения и размножения их рода. Одна досада в свете, нет у него самого потомства, обошла природа, язви ее в бабушку, черным скоком мимо проскакала. А так, ах как бы славно-то было…»

Но тут внимание Егора привлекла Дамка, яростно облаивающая вековую ель. Он остановил лошадь и с пристальным любопытством осмотрел дерево от земли по самую макушку. Закончив осмотр, Егор внимательно прислушался к голосу собаки и тут же сердито закричал:

— Дамка! Язви тебя, фу! Ступай ко мне, чертово изделие.

Еще раза два тявкнув для порядка, Дамка весело побежала к хозяину.

— И не стыдно? — ласково сказал Егор подбежавшей лайке. — Аль стосковалась так, что бурундуков начала облаивать.

Дамка небрежно махнула хвостом, умно и сожалеючи глянула на Егора и понеслась дальше по дороге.

Не дожидаясь команды, Лидка тронула, привычно набирая свою размеренную рысь.

«Ну вот как тут не плюнуть в глаза тому, кто считает лошадь за бессловесную скотину, — ударился в философию Егор. — Говорить она не может, это точно, а вот насчет разума, это еще бабушка надвое сказала. Другому человеку не мешает поучиться так мыслить…» — И вдруг Егор споткнулся на своей философии, неожиданно вспомнив, для какой цели везет его теперь Лидка в тайгу, к уютной и теплой зимовьюшке. И то, что лошадь так покорно и охотно движется к своей, точно определенной директором промхоза судьбе, показалось ему в высшей степени странным. Он покосился на Лидку, ожидая увидеть в ней какие-то перемены, какую-то отметину судьбы, но нет — лошадь как лошадь, сто лет он ее такой вот и знал. Таскала лес на сплаве, надорвалась, к тяжелой работе стала неспобойной, ну и спихнули ее в промхоз, корма для зверофермы подвозить. Лошадь как лошадь. Сколько ей? Лет десять? Больше, наверное. Когда он Анфису с приступом в район возил, она уже года два в промхозе была. Тогда еще в аккурат и Степка Афонин утоп…

И Егор Васягин с такой мучительной натугой стал припоминать точный возраст Лидки, словно от этого зависело что-то важное, требующее решения сейчас, именно в эту минуту. Какая-то смутная тревога постепенно входила в него. Он никак не мог и не хотел понять, почему лошадь так покорно несется к своему концу. Егор забыл себя и то, где он находился. Теперь он помнил только о старой, с давно сбитыми копытами лошади. Отсутствующим взглядом смотрел он на ее сухие лодыжки и на те места, где стерлась под шлеей шерсть и с годами кожа отшлифовалась до костяного блеска. Сам того не замечая, он натянул вожжи и замерзшими губами тихо скомандовал: «Тр-р-р».

— Зараза, че это тебя сегодня разнесло? — укорил Лидку Егор, в немом изумлении глядя на то, как валит от лошади пар и заморенно вздымаются круглые, в серых яблоках бока.

Лидка послушно перешла на шаг и замотала головой, пытаясь сбить тяжелые сосульки с нижней губы.

4

…Да, тот год дружно навалились на село беды. Бывает же так, десять лет по жизни отмахаешь и ничего, а потом, в один год, столько пакостей тебе сделается, что если разложить на те самые десять лет, то и тогда с лихвой получится. Началось с того, что передохли в ту зиму на селе все до единой собаки. Конечно, кому-то такая беда может показаться и пустячной, а вот для охотников-промысловиков — хуже наказания нет. И после этого вот и пошло, и посыпалось. Сорвался «сахалинец», неделю кряду не утихал, и сгинули два мужика под белой прохладой сугробов до весны. Оборвало бурным ветром электрический провод — и не стало у Степана Нагорного двух сынишек-близнецов. Не залег осенью медведь в берлогу, не успел нагулять жира, и стих в селе веселый, воркующий смешок Шуры Пряхиной. И вот в этой-то круговерти печальных событий занемогла к вечеру Анфиса. Сидела за столом и вдруг сошла с лица, переломилась в поясе и тяжело осунулась под ноги растерявшегося Егора. И прежде чем Егор бросился к ней, поднял на руки и так, с нею на руках потерянно встал посреди комнаты, он успел прожить свою жизнь до конца.

А потом он бежал к конюшне, лишь чудом определяя направление среди белого варева пурги. Его не пускали, пытались удержать и силой, но куда там, Егор в это время осилил бы и слона. Просто взял бы за передние тумбы ног, оторвал от земли и — к чертям в сторону!

Лидка, ах да, Лидка, она и не думала противиться ему, когда заводил он ее в оглобли без саней, потому что саней нельзя было видеть за пургой. И только когда он уже затягивал супонь, упершись коленом в хомут, она положила голову ему на плечо и глубоко, с хрипом вздохнула. Что видела она в эту минуту? Наверное, полные ясли сена, дымное тепло конюшни и мутное, веющее уютом пятно фонаря под потолком.

А дома надрывно, с нечеловеческой тоской, стонала Анфиска:

— Егорий, ми-илай… нажми вот сюда… сюда, сюда… сильнее. Его-ри-й, ради бога… сильнее, а-а-а…

Ее волосы были мокрыми и разметались по лицу, руки искусаны в синяки, ночная рубашка разодрана на груди, и Егор глупо и бессмысленно видел в этом разрыве два круглых полушария, так и не познавших полноты материнского молока. Какую боль стерпела Анфиса и какую боль пережил Егор — судить трудно. Но эта страшная минута пришла словно для того, чтобы Егор за несколько часов познал всю пропасть небытия, всю боль человеческую и беспредельную силу того чувства, которое он так никогда и не решился определить словом.

Металась в санях Анфиса, рвала полы тулупа, рвала теплую пуховую шаль. Привычной рысью тянула по сугробам сани Лидка. Из последних сил несла свою жизнь Анфиса, и из последних сил везла эту жизнь Лидка. А он просто присутствовал в санях, совершенно необязательно присутствовал, так как той и другой силе не мог дать ничего. Но именно это бессилие было мучительнее всего. И Егор лишь бледнел от каждого вскрика Анфисы и тихо шептал:

— Только вывези, родная, только вывези…

С самого начала он целиком и полностью доверился лошади, бросил вожжи и смотрел только на Анфису, на ее долгие и страшные муки. Лидка сама вышла со двора, в сплошной метельной круговерти сама выбрала направление и пошла легкой рысью, всхрапывая и екая селезенкой от натуги. Чем могла кончиться эта ночь — ничем. Мраком, безмолвием, немым покоем и что там бывает еще в таких случаях? Какая была бы разница, что там бывает…

Прошла целая вечность, прежде чем Лидка остановилась. И к этому времени Анфиса уже не стонала и не металась, а молча и покойно лежала в санях, ступив на тот короткий отрезок жизни, когда готовятся забыть себя.

Егор бережно взял ее из саней и, утопая в сугробах, медленно побрел вдоль забора, пока не наткнулся на двух перепуганных людей. Оказывается, с промхоза дозвонились, их встречали, и позже оказалось, что они опередили смерть не более чем на час.

Вот как это было в тот недобрый год, когда в осенний ледостав утоп Степан Афонин.

5

Прошло три дня. Егор Васягин добросовестно обошел все кормушки и, убедившись, что крохотным бревенчатым домикам за месяц его отсутствия ничего не поделалось, взялся за подсчет соболей. Это кропотливое, тяжелое занятие отняло у него еще два дня. И вот теперь он сидел в избушке, смотрел в маленькое оконце на тайгу и разминал в коротких пальцах папиросу.

Егор Васягин хандрил. Это у него началось с раннего утра, когда он поленился протопить печурку, не нарубил дров, не принес свежей воды и не откликнулся на жалобный скулеж Дамки. И это у него продолжалось сейчас.

С ночи задул ветер, а теперь вот пошел снег, и тайга стала размытой, призрачной и зыбкой. Деревья слились в одно целое и за снежной дымкой казались темной полосой отчуждения, тем миром, в который нет доступа человеку.

Вконец растревоженная Дамка осторожно царапалась в двери лапой. Изредка Егор слышал, как звенит удилами Лидка, выщипывая из саней остатки сена.

Низкий потолок избушки, прокопченный, уже с паутиной по углам, давил Егора. Запах слежавшейся, слегка преющей соломы раздражал его. Егор пробовал вызвать в памяти лицо Анфисы, но и оно представлялось ему смутно, лишь отдаленно напоминая обличье жены. И тогда Егор вспоминал Карельский перешеек, Ивана Сутягина и те полузабытые вечера, когда певали они в землянке, удивительно сходясь голосами и желанием выразить ту неизбывную тоску по любимым, которая приходит в редкие фронтовые затишья. Но и эти, всегда неожиданно близкие воспоминания, теперь не затрагивали чего-то главного в Егоре Васягине. Они словно бы мимо него проходили, словно бы он наблюдал эти картины со стороны.

«Черт дернул согласиться, — уныло думал Егор, — у меня и отпуск подоспел, и вообще надо было отдохнуть. Взять бы да и махнуть с Анфисой на юг, пройтись гоголем по кипарисовым аллеям. А то и в ресторан закатиться. Запросто. Подайте, мол, нам отбивную. Так нет же, к вонючим хорькам угодил, под самый Новый год дом, Анфису бросил. А чтоб тебя ветром выдуло, дурак старый…»

Сидел Егор в избушке, и, наверное, первый раз в жизни руки к работе начисто отшибло. Ну хоть криком кричи, а даже лишний раз пальцем шевельнуть было неохота. Вот и затомили его мысли, взяли горькие мысли в полон. А за окном все так же падал снег и, подхваченный ветром, кружился над избушкой, над тайгой, бревенчатыми кормушками и в серых яблоках Лидкой. Застило белый свет на многие десятки километров, запорошило следы, покрыло матушку-землю белым саваном. И белым, холодным захолонуло душу Егора. И уже в отчаянии, со злобой он бормотал:

— Вот запрягу сейчас Лидку и подамся домой. А что? Свободно могу, кто мне что скажет? И пусть попробует сказать! А хорьки эти? Корм у них пока еще есть. А уж если так приперло, пусть лицензию на зверя выписывают. А зверя сейчас взять — любой дурак осилит.

А снег все падал и падал, и под окном уже навеяло целый сугроб…

Перед обедом Егор Васягин решился. Он молча поднялся с нар, надел полушубок, шапку, закурил и, глухо раскашлявшись, снял с деревянного колышка карабин. Всегда быстрый и решительный на движения, теперь он все делал медленно, словно боялся в чем-то ошибиться, допустить неточность. Егор распахнул дверь, и его ударило в глаза, ослепило белизной свежего снега. Он зажмурился, загородился от этого света рукой и так стоял некоторое время. Рядом, под ветвями огромной ели, Егор Васягин увидел сани и привязанную к ним Лидку. Повернув голову и навострив уши, лошадь смотрела на него. В санях уже не оставалось ни клочка сена, и она, наверное, думала, что сейчас все это живо утрясется: появится сено, человек укроет ее попоной и ласково потреплет по шее, подтягивая ремешок недоуздка. И перед глазами Егора Васягина всплыло бледное, с мокрыми волосами лицо Анфисы, ее искусанные, в синяках руки и обезумевшие от боли громадные глаза…

— Эх ты, чудо-юдо, сладкий сок, — тихо прошептал Егор Васягин, медленно поднял карабин и вдруг болезненно сморщился, как-то глухо охнул и хватил карабином об угол зимовья. Удар эхом отдался в Егоре и замер, словно освобождая от всей тяжести, что томила его в эти дни…

Скрипел снег под полозьями, легонько шумели деревья, и, глядя на все это, Егор глубоко и облегченно вздохнул, переполненный новизной снежного мира, какой-то волнующей легкостью в теле и радостью бытия. И лишь Дамка часто и недоуменно оглядывалась на Егора Васягина, тихо понукавшего Лидку.

Зойка

I

Она все поняла и заревела в тот момент, когда теплоход уже выходил из гавани и лицо Сергея лишь смутно угадывалось среди десятка других на широкой, овальной корме. Она заревела и ступила два шага вперед, словно бы спасаясь этими бессмысленными шагами от той жизни, которая встала теперь у нее за спиной. Ни крикнуть, ни толково осмыслить случившееся она еще не могла, а лишь чувствовала подступающее одиночество и слабо сопротивлялась ему. А теплоход между тем уже вышел из гавани, уже до половины скрылся за Чаячьим островом, и теперь уже совершенно нельзя было рассмотреть, кто там, на корме. Тогда она вытерла слезы и огляделась. Провожающие разошлись, и пристань опустела, лишь вдалеке маячила фигура Кости-Адмирала, сурово осматривающего пределы холодного, предосеннего рейда.

— Вот и проводила, значит, — сама себе тоскливо сказала Зойка, еще раз глянула в море, но теплоход уже скрылся, уже растаял в морском пространстве, и она медленно побрела с пристани, бездумно глядя прямо перед собой.

Шел седьмой час вечера. Впереди была ночь и целый год без него. Об этом не хотелось думать, но Зойка думала, бредя по Калининскому проспекту, думала, свернув на свою улочку и пересекая собственный дворик. Ее домишко, срубленный еще отцом, изрядно покосился, порядком врос в каменистую землю, но был прилежно ухожен, обсажен деревцами и казался Зойке самым лучшим домом на всем Охотском побережье. Да и как иначе, если родилась и выросла она в этом доме, если все здесь было сработано и не раз ощупано их руками, если каждый сучок и выемку каждую она смогла бы различить на ощупь, не открывая глаз. Зойка взошла на крыльцо и еще раз всплакнула, разглядев вдали узкую полоску темного и зыбучего моря. Но всплакнула она теперь легко, без надрыва, привалившись к перильцам и уже примечая неполадки во дворе: оторванную штакетину, покосившуюся поленницу дров и валяющееся на цветочной грядке ведро из-под мусора.

«Вот, укатил, — думала она, отпирая двери, — до штакетника руки не дошли, все с дружками прощался, а мог бы в последние дни и о доме подумать, не на неделю, на год ведь оставил, осиротил без мужских-то рук».

В доме она долго примерялась к тому, чем бы занять себя в первую очередь, однако же вскоре поняла, что руки ни к чему не лежат и тогда села к кухонному столу и бездумно уставилась в оконце, которое медленно затягивала подступающая ночь. Потом представился ей Сережка, как он там, на теплоходе, ходит везде, смотрит, то и дело закуривает, а потом направляется в буфет. Выпивает с каким-нибудь дружком, а буфетчица крутит перед его глазами бедрами. Теплоход качает, на море шторм, а в буфете уютно, пахнет сигаретами и жареной колбасой, буфетчица наглых глаз не спускает, и как тут у мужика голове не закружиться. Нет, зря отпустила, зря! Пусть бы бригада ехала, опыт передавала (это еще надо посмотреть, какой опыт?!), а его дома оставить, при себе. Нашли бы бригадира, никуда не делись, вон, Тимка Беспалов, чем не бригадир? Восемь лет в помощниках ходит, к тому же и разведенный, вот и покомандовал бы. А Сережка, ясное дело, мужик видный, что за него бабе не зацепиться? С превеликим удовольствием какая-нибудь вербованная, с маникюром, зацепится. Да если взять, то и конторские не побрезгуют, не гляди, что институты вымучили, кольцами да другими какими безделушками обвешались, а мужика-то все одно надо, да еще какого, при их-то телесах… А ведь спрашивал он у нее разрешения, спрашивал, могла бы и отказать, не пустить, так нет же, застило умишко, припорошило зенки-то — такой беды не углядела.

Распалила себя Зойка, разожгла ревнивыми мыслями и опамятовала лишь тогда, когда и совсем дурное о Сережке подумала, когда уже чуть ли не без носа представился он ей. Смутилась Зойка, строго приструнила себя, а вот осадок в душе такой остался, словно бы в самом деле Сережку в чем-то недостойном уличила.

— Дура-то какая, — растерянно пробормотала Зойка, — мужик на Север, в самое пекло подался, а у меня несусветная блажь в голове.

С этими словами она поднялась, разобрала постель, заперла дверь на засов и улеглась. Но как ни укоряла себя Зойка, а пока не заснула, все ей блазнилось что-то странное о Сережке и сердце часто стучало, и одиноко и холодно казалось в просторной постели.

II

Утро следующего дня было обычным. Зойка проснулась, прибрала себя и квартиру, поджарила яичницу, впустила с улицы и накормила кота Егора. Чувствовала она себя так, словно бы Сережка работал во вторую смену и еще не вернулся из порта. Заперев домишко, она привычно оглядела двор, сунула ключ под застреху и вышла на улицу. Здесь ее уже поджидала Верка Болкунова, часто и ловко рассыпая семечную шелуху с красных губ.

— Как оно, без мужика-то, спится? — хохотнула Верка и подмигнула так, словно бы Зойке без мужика обязательно хорошо должно спаться.

— А ничего, хорошо спится, — хохотнула и Зойка, — половину ночи поперек койки спала — благодать.

— Ишь ты, поперек говоришь? — притворно удивилась Верка, — это, конечно, хорошо. Нам только и мечтать этак-то…

Так они переговаривались и неторопко шли в сторону грузового рейда, где десятки изящно-поджарых, высоких кранов обрабатывали суда, где взад и вперед сновали юркие автокары, грузовики и автолесовозы, где над всем этим царили и правили бригады докеров. Медленно и неумолимо навигация сворачивалась, и в эти последние недели порт жил особенно напряженной и суматошной жизнью, в которой посторонний наблюдатель ничего, кроме хаоса и сумятицы, не смог бы разобрать. Но это посторонний наблюдатель, а вот Зойка с Веркой вошли на территорию рейда, как в дом родной, сразу же втягиваясь в его ритм, зажигаясь его лихорадочностью и предстоящим темпом работы.

Принимая у сменщицы автокар, Зойка с привычной придирчивостью осмотрела машину, солидно попинала колеса и лишь затем согласно кивнула головой.

— Твой-то уехал? — спросила сменщица.

— Укатил.

— Отпустила?

— А куда денешься, — Зойка забралась в кабину и уже из кабины прокричала: — Бог не выдаст, свинья не съест…

Первую половину дня Зойка работала в складах на штабелевке. Работа была угарная, нервная, так как приходилось крутиться между столбами, транспортерами и штабелями, а тут уж не зевай, знай выкручивай руки да вовремя жми на тормоза. Зато с обеда Зойкин автокар перебросили на погрузку громадной самоходки, в которую уже третий день чуть ли не всем портом перли и перли картошку для северян. Тут-то и выбежал на Зойку Отелло, как за глаза называла она Валерку, бывшего своего одноклассника и поклонника. Валерка выскочил из-за штабеля леса и чуть было не угодил под колеса автокара, так что Зойку прежде пот прошиб, а потом уже и зло разобрало.

— Ты что, глаза заморозил? — крикнула она Валерке, высовываясь из кабины и грозя кулаком.

Валерка, ничуть не смутившись, радостный и веселый, согласно кивнул головой и ловко вскочил на подножку.

— Десять лет, Зойка, с замороженными глазами хожу, — прокричал он, — никого кроме тебя не вижу.

Зойка засмеялась, включила передачу и поехала под загрузку. Валерка трясся на подножке и болтал всякую чепуху. Потом, просунув голову в окно, серьезно сказал:

— Зой, поговорить бы надо?

— Говори, — откликнулась Зойка, — я, что ли, мешаю?

— Да ведь не здесь.

— А почему не здесь?

— Не получится. Знаешь ведь… Может быть, в гости пригласишь?

— Что-то ты при Сережке не больно в гости напрашивался.

— Или ко мне приходи. У меня в следующую субботу день рождения. Мать придет, и ты бы пришла. Слышь, Зой?

Валеркины глаза просили и тосковали, пухлые губы, из-за которых она и прозвала его Отелло, были бес- мощно распущены, и Зойка, заметив все это, неожиданно пожалела Валерку.

— А мать точно придет? Или врешь? — строго спросила она и покосилась на Валерку, на его пухлые губы и тоскующие глаза.

— Да лопнуть мне на этом месте, да пусть…

— Ладно, не трепись, — перебила Зойка. — Так и быть — на минутку загляну. А ты проваливай, не мешай работать.

Валерка выметнулся из кабины, словно его никогда здесь и не было…

III

Как ни странно это показалось Зойке, но неделя для нее промелькнула быстро. Вроде бы еще вчера провожала Сережку, а уже пять дней минуло, и ничего — жить можно. Правда, труднее было по ночам, когда томили Зойку всевозможные мысли и подозрения, когда реветь хотелось от обиды, что вот, мол, бросил, не побоялся оставить одну, и это ее, Зойку, за которой в свое время добрая половина порта увивалась. Но днем, за работой и хлопотами, Зойке было не до этих мыслей, не до всяких там подозрений, и она забывалась, успокаивалась, прощала Сережке все, в том числе и разлуку.

И вот наступила суббота. С утра Зойка закрутилась, завертелась, затеяла генеральную стирку, потом перемыла и вставила вторые рамы, аккуратно проложив между ними вату, и посыпав ее разноцветными бумажками, потом носила из колонки воду, штопала Сережкины носки, и так до самого вечера, до той минуты, когда вдруг вспомнила, что обещала зайти к Валерке. Вспомнила с досадой и раздражением, захваченная этой мыслью в самый разгар своих хлопот по дому, но вспомнив, уже не могла от нее отмахнуться.

«Вот же ирод, — ругала она Валерку, — за десять лет не выговорился. А чего говорить-то? О чем? Уж слишком разговорчивый». А сама потихоньку собиралась, прихорашивалась и полнилась какой-то малопонятной веселостью, совсем не сочетающейся с ее мыслями о Валерке…

Валеркин дом в самом центре поселка, и Зойка, прежде чем к нему завернуть, еще по магазинам прошлась, поглазела. В мужской галантерее, не колеблясь и не сомневаясь, купила ему газовую зажигалку за пять рублей и настольный календарь в красивой позолоченной рамочке. С этими вот подарками поднялась на третий этаж и позвонила. Встретила ее, как и ожидала Зойка, мать: пышная, молодящаяся женщина, с необыкновенно остро и высоко стоящими грудями. Эту странную особенность Валеркиной матери Зойка запомнила лет с одиннадцати, когда начала уже кое в чем разбираться, и с тех пор не переставала удивляться ей.

— Зоечка, дорогая, — ворковала между тем Муза Ивановна. — Да вы просто прелесть! Вам так идет эта кофта в горошек. Господи, сколько же лет я вас не видела? Валерик так часто вспоминает вас…

Или от слов Музы Ивановны, или еще почему, но Зойке становилось все веселее и веселее. Она проворно сняла свою синюю курточку с капюшоном, разулась и неожиданно для себя сказала:

— Муза Ивановна, можно вас спросить?

— Конечно, — жизнерадостно ответила Валеркина мать.

— Скажите, почему они у вас все время такие? — Зойка показала пальцем и вопросительно уставилась на Музу Ивановну.

Наступила тяжелая пауза, за время которой Муза Ивановна мучительно покраснела, потом откашлялась, потом натянуто рассмеялась и наконец ответила:

— У вас, поверьте, они ничуть не хуже… Но что же мы стоим здесь? Проходите и садитесь за стол — вы наша главная гостья. Валерик сейчас придет, я его отправила в магазин. Знаете, в самый последний момент…

Втроем сели за стол. Выпили шампанское. Валерка то и дело отлучался на кухню, а мать его, Муза Ивановна, в это время все говорила и говорила:

— Вы ведь знаете, Зоенька, я всегда очень хорошо относилась к вам. В школьные годы вы так хорошо дружили с Валериком, что у меня и мысли не возникало о вашей будущей разлуке. Конечно, Валерик очень робок, застенчив, но умная женщина должна бы за этими внешними приметами разглядеть что-то большее.

Муза Ивановна, между делом, подливала себе и Зойке шампанское, двигала ближе к Зойке кремовый торт, обмахивала стол полотенцем, и вообще у Зойки создалось такое впечатление, что ее хотят обворожить. Но когда разговор зашел об «умных женщинах», Зойка тяжело вздохнула и с грустью сказала:

— Да, Муза Ивановна, я с вами согласна: теперь так мало умных женщин. Вот у нас на работе есть Дина Столешникова, Валерка ее знает. Представляете, за нее посватался главный инженер порта, а она ему отказала. А теперь весь порт на нее, как на дурочку, смотрит.

Муза Ивановна очень долго и внимательно посмотрела на Зойку, потом неожиданно чихнула, потом раздраженно крикнула на кухню Валерке:

— Валерик, что ты там все возишься? Что надо, я сделаю сама. Иди и садись за стол.

Валерка послушно сел за стол, а Муза Ивановна ушла на кухню.

— Какая у тебя хорошая мать, — сказала Зойка, — я еще со школы боюсь ее. И ты ведь ее боишься, да?

— Не совсем так, — засмеялся Валерка, — скорее, уважаю…

— В порту ты был веселее, — перебила Зойка. — Я думала, что наконец-то изменился, бросил ножкой шаркать, а ты опять… Знаешь что, проводи-ка ты меня лучше домой. Спать хочется.

IV

На улице было ветренно и сыро. Крепчайший шторм вымел прохожих, загасил фонари, и лишь в порту продолжалась работа. Яркий свет прожекторов, вразнобой двигающиеся краны, гудки теплоходов на рейде, ослепительные вспышки сигнального маяка — все это напоминало какую-то фантастическую картину, потому что было размыто мелкой моросью, несущейся вместе с ветром с моря.

— Красиво-то как! — прокричала Зойка и засмеялась, отворачиваясь от ветра и набрасывая на голову капюшон. — Я люблю, когда шторм.

Валерка, невольно поддаваясь ее настроению, тоже засмеялся и тоже прокричал:

— И я люблю… Только не в море.

— А почему не в море?

Валерка молча обнял ее и сказал в самое ухо:

— Потому что там можно утонуть.

Зойка не отстранилась, лишь напряглась, с любопытством глядя на Валерку, потом приникла к его уху и серьезно сообщила:

— Утонуть можно и в ванне. Там даже чаще тонут… А вообще-то пошли, поздно уже.

Они спустились по улице Пролетарской, прошли по Калининскому проспекту, и у поворота на свою улочку Зойка остановилась.

— Дальше не надо, Валерка. Дальше я сама.

— А я-то думал, — усмехнулся Валерка, — ты мне свою частную берлогу покажешь.

— В другой раз, Валерик, в другой раз. Вот стихнет шторм, вернется Сережка — милости прошу. — Зойка раскланялась. — А пока не обессудь.

Валерка вздохнул, сделал шаг и вновь обнял Зойку. Потянулся губами и легко отыскал Зойкины. Они были мягки и покорны. Валерка долго не отрывался, потом глухо, с надеждой спросил:

— Любишь его?

— Люблю, Валерка, — спокойно ответила Зойка. — Так люблю, что сейчас ты ничего у него не украл.

И хотя Зойка все так же покорно стояла в его объятиях, Валерка молча откачнулся от нее, и так же молча ушел.

V

И еще неделю прожила она без Сережки. За эту неделю получила от него две телеграммы и одно письмо. Письмо было короткое, короче двух телеграмм, но именно оно взволновало и расстроило Зойку. Получила она его вечером, долго не распечатывала, все чего-то боялась, просматривала на свет, бралась надрывать и откладывала. Наконец решилась и, достав из конверта листок бумаги из записной книжки, сразу же заглянула в конец. «Крепко целую! Сергей» — эта последняя строчка немного успокоила ее, и она медленно, с остановками прочитала все письмо. Ничего особенного в нем не было. Сережка писал о том, как устроился, как начали работу и все в таком же духе. Но вот последний абзац… Здесь Зойка покраснела, потом прыснула, потом хватанула пол-ковшика воды и опять приглушенно рассмеялась.

«Ишь ты, архаровец, соскучился, — думала она, уже лежа в постели. — Опомнился когда. Надо было думать, когда уезжать собирался, а не теперь. Вот и покрутись там, помучайся, тогда и поймешь, каково оно, без дома-то. И будто мне здесь слаще, одной-то, среди всяких там ушатиков, которые так и норовят лапы распустить. Ох, Сережка, Сережка, полоумный-то какой. И ведь додумался чего написать…».

И вдруг Зойка напряглась, обмерла телом, проникнувшись еще одним смыслом написанного в последнем абзаце. Она вскочила, включила свет и быстро пробежала последние строки.

— Вот дура-то, — тихо прошептала она и опустилась на кровать, уронив руки с письмом между круглых колен. — Вот это дура. Совсем ополоумела. Да ведь он во всем и сознается, хотя и недоговаривает. Сегодня он скучает, сил никаких у него нет, меня всякую видит, а завтра-то, завтра к первой лядащей бабе и посунется. Ой-е-ей! А она-то, она, губы распустила, только что реветь не ударилась от счастья: мол, мужик во сне меня всякой видел. Ой, Зойка, Зойка! Бить-то тебя некому, а зря.

Так размышляла Зойка, понуро сгорбившись на кровати и решительно не зная, что теперь предпринять, на что решиться, куда пойти и у кого совета спросить. Ни до чего не додумавшись и уже не в силах вновь лечь в постель, она медленно оделась, погасила свет и вышла на улицу.

Над студеным Охотским морем взошла одна из тех последних осенних ночей, когда и луна есть, и мелкие звезды по небу горошинами рассыпаны, и ветер вдруг поугомонился, хотя и продолжают раскачиваться тяжелые холодные волны, но уже во всем предчувствие зимы. Серее и сумрачнее стали прибрежные скалы, слышнее звуки в охолодевшем воздухе, острее запахи моря. Зойка как вышла, как вдохнула этого воздуха, так не раздумывая и пошла к своему студеному. Шла по крутой тропинке, между каменных глыб, уродливо изогнутых ветрами листвянок, по щебенке, и ни разу не споткнулась, не оступилась даже, потому как с детства выбегала здесь каждый камешек и яминку. Совсем крохотной, держась за руку отца, ходила провожать его в море на добычу. Потом с матерью встречала его, и втроем поднимались к своему дому, и от отца крепко пахло селедкой. Потом отец не вернулся, и Зойка с матерью целый год одиноко ходили к морю и назад. Через год у Зойки появился отчим, и уже одна она ходила к морю и жалобно, со слезами, просила вернуть отца. Но море никогда не возвращало тех, кого забрало у людей. Не вернулся и Зойкин отец. Она выросла, поняла это, но привычка ходить к морю, советоваться с ним осталась на всю Зойкину жизнь. И вот теперь она сбежала по крутой тропинке, встала на огромном камне, до половины утонувшем в море, и, слушая его ровное, сильное дыхание, закрыла глаза. И долго она так стояла, немо разговаривая с морем, и холодные тяжелые волны мягко разбивались у ее ног. Когда Зойка открыла глаза, она увидела, что по прибойному песку медленно идет человек. Был этот человек одинок и странен на фоне большого моря и серых высоких скал. Он уже близко подошел к Зойкиному камню и тут остановился, повернувшись лицом к морю. Он долго стоял неподвижно, и Зойка узнала в нем Костю-Адмирала. Она торопливо спрыгнула с камня и пошла к нему.

— Здравствуй, Костя, — сказала она ему и остановилась так близко, что могла бы тронуть его рукой. Но Костя-Адмирал не ответил, не повернулся и вообще никак не отреагировал на ее приветствие. Высоко вскинув голову, он пристально всматривался в море, и широкие ноздри его раздувались от соленого воздуха.

— Здравствуй, Костя! — громко крикнула Зойка и, не выдержав, тронула его за рукав брезентовой робы. — Здравствуй!

Костя-Адмирал медленно повернул голову и пусто уставился на Зойку широко поставленными глазами, в самом центре которых вместо зрачков холодно отсвечивала луна.

— Костя? — взмолилась Зойка, — ты помнишь моего отца? Отца моего?! Помнишь?

Костя-Адмирал не шевельнулся, не вздрогнул, а все так же пусто смотрел на Зойку.

— Павел Артамонович Селезнев! — надрывалась Зойка. — Помнишь? Вы же дружили, Костя. Он еще тебе портсигар подарил. Он мой отец, Костя! Как он погиб? Слышишь, я хочу знать, как он погиб?

Зойка все сильнее дергала Костю-Адмирала за рукав брезентовой куртки, но он столбом стоял перед нею, и лишь в лунных отсветах его зрачков появился лихорадочный блеск. Он вновь повернулся к морю и хрипло, медленно заговорил:

— В большом море плавает белая утка. Утка тоже большая, как море, но больше всех солнце. А больше солнца море, по которому плавает солнце, похожее на белую утку. А больше этого моря лишь безбрежное море жизни, по которому плавает громадная утка любви…

Постепенно Костя-Адмирал говорил все глуше и глуше, и наконец Зойка уже ничего не могла разобрать из его слов. Она отвернулась и, низко опустив голову, медленно побрела к своему камню. Она шла, и ей вдруг почудилось, что хриплый, бубнящий голос Кости-Адмирала постепенно превращается в голос студеного моря, в вечное бормотание волны, так много знающей и ничего никому не говорящей…

Лишь один раз оглянулась Зойка и увидела Костю-Адмирала на прежнем месте, в прежней его позе. Зойка долго, неотрывно смотрела на него, и ей казалось, что она видит сейчас не Костю-Адмирала, а своего Сережку, одиноко стоящим у безбрежного моря жизни.

Студеные воды реки

1

— Глупости, — Федор Феофанович болезненно сморщился и тоскливо посмотрел в окно, — глупости все это. На дворе вон весна, воробьи с ума сходят, а мы в ум войти стараемся.

— Прости, Федор, ты это о чем? — Шумякин изумленно посмотрел на Федора Феофановича, — что-то я не совсем понимаю тебя. Здесь, можно сказать…

— А что тут понимать? — спокойно перебил Федор Феофанович, — весна, вот и все понимание. Кругом весна. В окно надо чаще смотреть.

И Шумякин, растерянно улыбнувшись, посмотрел в окно. Серое небо в прямоугольнике рамы показалось ему далеким и чужим. За этим серым светом чувствовался промозглый ветер с реки и неприятная влажность в ботинках. И больше ничего. Даже воробьев Шумякин не увидел.

Собственно, он мог бы и не ввязываться в эту историю. Чужая семья — потемки. Сейчас куда проще было бы свести все к шутке, поддаться идиотскому ходу мыслей Федора, и дело с концом. Но так Шумякин не умел. Всю свою жизнь он старался так не уметь и, как считал сам, к тридцати шести годам кое-чего в этом достиг. И поэтому, разочарованно отвернувшись от окна, он с твердой напористостью спросил:

— Так что же мне все-таки передать ей?

— А что хочешь, — Федор Феофанович посмотрел на Шумякина и улыбнулся. К уголкам глаз его сбежались морщинки, две маленькие ямочки образовались на щеках, а выражение лица сделалось беспомощным и наивным. И Шумякин, с особенной четкостью отметив все это, медленно поднялся со стула, небрежно сдвинул шапку на затылок и… тоже улыбнулся. И эта улыбка взбесила его.

— Вот что, — резко, сухим голосом, поскрипывая на согласных, сказал Шумякин, — с нею ты можешь и дальше дурака валять, но моей ноги у тебя больше не будет. Усвоил? И один совет на прощание: в нашем возрасте рискованно оригинальничать. В институте это тебе шло, но сейчас…

— Сема, ты пошел?

— Да!

— Ну и счастливо. Передавай привет Лизоньке.

А вот дверью Шумякин не хлопнул, на это его хватило.

2

…Фэ-фэ, так звали его в институте, и просто Фэ звала она его. Но это позже. А в тот вечер они с Семеном Шумякиным только что вернулись с первой самостоятельной практики, и за плечами у них было десять операций аппендицита на двоих. Весь мир для них казался белой операционной палатой, а все люди земли — пациентами в приемном покое. Они шли по городу, снисходительно терпеливые к этим пациентам, и деревья благоухали для них трехпроцентным йодистым раствором, и от этого запаха они видели жизнь прекрасной для себя. На перекрестках они любовались тем, как четко и полно бьется пульс светофоров, и небрежно заглядывали в капилляры окон многоэтажных зданий. В общем движении и ритме большого города они угадывали ровное биение хорошо тренированного сердца.

А в городе был апрель. Прямо из-под ног снег уплывал по черному асфальту и свежепромытому оврагу к серому полю льда, что прикрывал собою студеные воды реки. Они свернули в парк и успели заметить, как в последний раз тяжело прошел на лыжах упорный физкультурник. А в самом начале лыжни стояла девушка в зеленой шапочке и держала в руках нейлоновую куртку физкультурника, который ушел на рекорд своего упорства. Девушка была Весной, обещающей превратиться в прекрасное Лето, и им опять повезло — они захватили ее на грани этого перехода.

— Он ушел навсегда? — спросил Семен и подтолкнул локтем Федора.

— Не мешайте, — девушка не отрывала взгляда от секундомера, размеренно стучавшего на ее розовой ладони.

— Мы вас полюбили с первого взгляда и не хотим терять, — Семен поставил свой чемоданчик на землю и вздохнул.

— Между прочим, он еще и боксер, — многообещающе сказала девушка и посмотрела на них, и потом уже почти не смотрела на секундомер.

Семен с тщательной напористостью вел разговор, словно годовалого щенка на тонком поводу, вел уверенно, с профессиональной небрежностью.

Лыжник затерялся в пространстве парка и весенних солнечных бликах и, как оказалось потом, в просторном сердце девчонки.

— Я вас еще найду, — пообещал на прощание Семен, — обязательно найду и отберу у лыжника.

Но нашел ее Федор, а еще точнее — она сама нашла его. Как-то на улице она поздоровалась с ним первая и остановилась, выжидающе заглядывая в глаза.

— Как боксер? — Он хотел спросить ее беспечно и весело, но спросил растерянно и приниженно как-то.

— Боксер! Какой боксер? Ах да, Борис. Он уехал. Да и при чем он здесь?

Действительно, он как-то не подумал об этом тогда. И они пошли. По сухому асфальту в уже зазеленевший парк, и смутно как-то, далеко в себе, он боялся быть похожим на физкультурника. Он боялся лыжни и секундомера в ее руке, который бы безжалостно отсчитал и его время.

3

— Фэ, ты любишь меня?

— Да, конечно.

— Почему же ты не хочешь меня поцеловать?

— Я хочу.

— Так поцелуй…

И они целовались на виду у всего города. Как и все влюбленные, они были эгоистами, и это им нравилось.

Федор добивал последний курс и мучился от сознания своей беспомощности. Ясно и настойчиво подступало чувство, что он ничего не знает.

— Но ты же оперируешь, — говорила Лизонька, — что еще?

— Очень многое, — неопределенно отвечал он.

— Странный ты человек. Сейчас надо думать о дипломе и больше ни о чем.

Они уходили в парк, целовались, слушали природу, и он забывал на время о своих сомнениях. Они и действительно начинали казаться ему мелочными и никчемными. Так, от лукавого.

Поздно вечером он возвращался в общежитие и долго привыкал к молчаливому отчуждению Семена. На тумбочке Семена высилась гора книг, пепельница была до отказа забита окурками и скомканными черновиками.

— Ты еще ей не надоел? — усмехался Семен.

— Не знаю. Наверное, нет.

— А тебе что же, все равно?

— Знаешь, оказывается, Николай Иванович Пирогов извлекал камень из мочевого пузыря за две минуты. Ты можешь себе это представить?

— Вполне.

— Как же?

— Просто. Надо иметь опыт Пирогова.

— Нет… Надо быть Пироговым. Мне хочется все бросить к чертям.

— Так в чем же дело?

— Может быть, еще брошу.

— Странный ты человек, Фэ-фэ. Мудришь много. Оригинальничаешь. Ладно, не мешай, оригинальный отличник.

Федор долго бродил по комнате, вспоминал глаза Лизоньки, ее губы и ее голос, ее прикосновения и свой восторг.

4

Когда он получил диплом, они расписались и уехали в Красино, где предстояло начинать самостоятельную работу и совместную жизнь. И рядом начинал свою жизнь Семен. Втроем они отлично ладили, и так было до тех пор, пока Федор не повстречал одного старика, который ему почти ничего и не сказал.

Дело в том, что Федора давила какая-то сила, какой- то червячок-сверчок тоненько начинал посвистывать в душе, и под этот свист он хандрил. Тогда он бросал все и шел на берег реки, и сидел на каком-нибудь камне, и камни поменьше задумчиво бросал в воду. Он не мог осознать, чего хотелось его душе, почему затомилась она, и тем горше становилось ему. Работа? Нет, здесь все складывалось хорошо. Он имел чуткие руки и отзывчивое сердце — они выручали. И он уже делал операции, которые превышали районный уровень. Но дальше что?

— Эй, паря, — окликнул его старик, — почто рыбу-то каменьями пужашь?

Стоял он над Федором седенький, сухой, с синенькими промывами глаз, и на груди, на какой-то латаной-перелатаной ситцевой рубашонке, ослепительно сияла медаль.

— Простите, — Федор не мог отвести глаз от старика. Странный старик, какой-то неестественный. Боже ты мой, ну зачем ему эта медаль и на рубашонке этой, ну зачем? А глаза-то какие. Счастливые глаза. И как он умудрился сохранить это до таких лет? — Простите, — повторил Федор и поднялся, — так уж получилось.

— Эва, получилось, — разматывал старик закидушки, — я ведь по глазам твоим вижу, что получилось.

— А что?

— Да то самое, — дедок быстро и легко справился с закидушками, присел на камень и закурил, осторожно придерживая лесу сухонькой рукой. А медаль так и сияла на его груди, и лучились промывы пронзительно- синих глаз.

«Ну как, каким образом можно сохранить в себе счастье до такой поры? — мучился вопросом Федор, медленно бредя по набережной, — кому он этим обязан? Ведь не просто так — счастлив, да и все? Так не бывает. Так даже в сказках не бывает».

А домой идти не хотелось. Он не знал почему. Как-то не вязалось все домашнее с тем, что его мучило. А что мучило?

Однажды на него вдруг обрушился какой-то сумасшедший наплыв энергии, ощущение счастья и возможности дать это счастье другим. Он влетел в дом и с порога закричал:

— Лизонька, все к черту! Собирайся! Мы идем в лес!

— Федя, что случилось? — перепугалась Лизонька. Она что-то читала, забравшись с ногами на диван, — ну что это ты придумал — в лес? У нас же ничего не готово. Ты голоден?

Да, он совершенно забыл, что в лес собирались часами, предусматривая всевозможные мелочи, начиная с горячего кофе в термосе и кончая бутылкой хорошего вина. Он забыл про это и был наказан — что-то в нем умерло от такого, казалось бы, пустяка. И он погас, потушил в себе себя, и молча прошел на кухню, и молча же поставил разогревать бульон.

— Ты не сердишься? — пришла Лизонька к нему на кухню, — ты и в самом деле странный человек. Ну, предупредил бы с утра, я бы все приготовила, а так…

Именно в этот вечер он понял, что все в его жизни делалось как-то не всерьез и все держалось на смутной надежде — завтра что-то должно измениться. Завтра будет интересно и жутко жить. Но приходило завтра, а все оставалось прежним. И в тот вечер он понял, что так будет всегда.

5

— Не мудри, — говорил Семен, — ну измени своей Лизоньке, а лучше всего — не мудри. Все прекрасно, надо только уметь видеть это прекрасное. А ты бог знает что и бог знает зачем вбиваешь себе в голову. Брось, честное слово. Я знаю, тебя бы устроила война с целым миром, там ты смог бы проявиться, но не начинать же ее из-за тебя? В самом-то деле.

Одно время он взялся винить во всем Лизоньку. Но нет, за что? Изо всех сил она старалась идти с ним в ногу, и кто виноват в том, что ее шаг был короче. Но и здесь она старалась как-то приноровиться, не отстать от него, и он понимал, что ей трудно с ним. Гораздо труднее, чем могло бы быть с тем физкультурником.

И Федор начал выпивать. Не сильно, но с тем большим удовольствием. Компанию ему составлял Виталий Иванович Кружницкий — пожилой и тихий человек, с маленькими настороженными глазами. Он молча разливал спирт по стаканам, доставал и тоненькими ломтиками нарезал колбасу, и терпеливо выжидал, пока Федор мрачно ходил по кабинету. Они выпивали, и Федор присаживался к столу. Виталий Иванович осторожно брал ломтик колбасы, надкусывал его и тихо говорил:

— Ну, ничего, Федор Феофанович, все как-нибудь да образуется.

— А что образуется-то?

— Ну, что-нибудь.

Они выпивали еще, и Виталий Иванович уже увереннее говорил:

— Что поделаешь, Федор Феофанович, каждому муравью своя ноша. Я вот зубы удаляю, а вы — аппендицит. Ну и без этого тоже нельзя.

— Да разве в этом дело?

— Конечно, конечно. Я и говорю.

Выпивали еще.

— А я ведь, Федор Феофанович, в прошлом фронтовой санитар. Повидал такое, что вам и во сне не приснится. А вот живу. Тихо и мирно. Выпиваю, правда, так от этого никуда не денешься. А то и так бывает — живет человек, ерепенится, посмотришь, а его уже в мертвецкую несут. Нет человека. Жил, ерепенился, и умер.

— Так зачем жил-то?

— А вот затем и жил, чтобы помереть. Как же вы думали, голубчик, все следы должны оставаться, всем памятники воздвигать? Да и начни мы воздвигать каждому, а история их чирк, чирк и нету. Вот какое дело, Федор Феофанович. Вы-то еще молоды и трудно вам понять, а я уже насмотрелся предостаточно. Иной таким генералом по жизни прет, что куда там, а смотришь — и его уже понесли. Да-да, голубчик, понесли и генерала, туда же, в мертвецкую. Вот она и жизнь.

— А я не хочу, — мрачно замечал Федор, и Виталий Иванович рассыпался тихим грудным смешком.

— Вон как, — он разливал остатки спирта, выпивал, не дожидаясь Федора, и, обнюхав все тот же ломтик колбасы, продолжал: — А кому хочется, Федор Феофанович, мне? Извините, мне не хочется, да и никому не хочется, а их несут, несут, голубчиков… И вас унесут. Вот так-то…

Поздним вечером они выбирались из больницы и медленно шли по темным улицам Красино, услужливо и интеллигентно пропуская на узком тротуаре встречных прохожих. Федор провожал Виталия Ивановича до его дома и крепко пожимал маленькую, теплую ладонь Кружницкого.

— У меня дома винишко имеется, не желаете? — робко предлагал Виталий Иванович.

— Нет. Хватит.

— Ну и правильно. Я ведь, голубчик, понимаю, отчего у вас так. Я это отлично знаю, лучше многих других. Ведь вы как, учились, покорять думали, дерзать, вершин добиваться. По ночам, в воображении, чай, не один трудишко написали. Так, так, и не возражайте. Я ведь по вас вижу. А теперь вам что писать приходится? Рецепты, истории болезней, журналы там всякие вести. Легко ли. А про вершины я уже и не говорю. Недосягаемы. Вот вас и закрутило, заморочило, а выхода и не видать. Семен Архипович, тот мудрее. Тот по административной линии пошел. И года через два, вы уж мне поверьте, быть ему заведующим райздравотделом. А вы вот не будете, не ваше это дело, а свое-то пропустили. Вот как, голубчик вы мой.

— В пророки бы вам, — криво усмехнулся Федор, — в ясновидцы.

— Я ведь вам серьезно.

— И я.

— Ну, прощайте. Пойду кота кормить.

— До свидания.

Федор неохотно брел домой. Над миром вставали звезды, эти вечные призраки вселенной, мерзлые плевочки, как выразился один поэт. И чего они только не перевидали, каких страстей и затиший на земле не пережили. А тут крохотный человечишко. Смешно…

А Лизонька дома спала. На диване, с книжкой под щекой. Он осторожно проходил в комнату, раздевался и ложился спать. Долго ворочался, что-то грезилось, хотелось кому-то и что-то доказать, но вскоре он засыпал.

6

Снилось ему все странное что-то. То он видел себя на берегу реки, в чистенькой ситцевой рубашонке, со звонкой медалью на груди. А то вдруг грезились ему белоснежные операционные палаты, целые свиты ассистентов и предупредительных учеников. Он был центром громадного мира, целой Вселенной и легко священнодействовал скальпелем и ланцетами. Но вот тампон, тяжело напитанный кровью, мягко шлепается в эмалированный таз, и разлетаются алые брызги: на пол, на белые халаты, на его зимние ботинки. Он оглядывается и видит грустную мордочку Виталия Ивановича.

— Зачем вы здесь? — возмущается Федор Феофанович.

— Ассистирую. Я ассистирую вам, голубчик. Вы разве не знали? Ну как же, как же это вы не знали? Странно. А я вот и стаканы принес, и колбаску по такому случаю припас. Сейчас, голубчик, сейчас мы все это и оформим. Не возражаете? Ну то-то же.

И вдруг он стоит под громадными часами, сумасшедше несутся стрелки, часы оглушительно тикают, они растут у него на глазах, превращаются во что-то круглое и яркое. Да это же луна! Но почему со стрелками? И почему Лизонька в зеленой шапочке со смехом крутит какую-то ручку? Ах да, она переводит стрелки. Но зачем так быстро? Куда она спешит? Ах, черт…

Федор просыпался и очень долго приходил в себя, стараясь вырваться из-под неприятного влияния сна.

— Фэ, вставай! — весело кричала из кухни Лизонька. — Ты опоздаешь на работу. У тебя опять был тяжелый?

— Да, — неохотно отвечал Федор и удивлялся, почему она никогда не позвонит в больницу и не проверит. Было похоже, что она боялась узнать правду. Однажды он ей резко и грубо сказал:

— Никакого тяжелого не было. Я просто пьянствовал. Пил спирт.

Она удивленно посмотрела на него и было улыбнулась, но тут же глаза у нее сделались грустными и жалкими одновременно.

— Ты много работаешь, Фэ, так нельзя. А что выпил, это ничего, это даже хорошо. Иногда нужно. Ведь правда?

— Наверное, — равнодушно ответил он, и больше они об этом не говорили…

«Куда-нибудь на Север податься, что ли?» — тоскливо думал Федор, но знал, что никуда он не уедет, что не сможет без своей больницы и даже без Лизоньки — не сможет.

— Ты сам себя не знаешь, — кричал Семен, — у тебя руки золотые. С твоими руками можно Москву взять, а ты здесь сгниешь, потому что дурак. Набитый дурак…

И вдруг — у него под ножом умерла девочка. Она очень боялась операции, но еще больше — самого Федора. И он целую неделю носил ей конфеты, которые, как оказалось потом, она аккуратно складывала в тумбочку. Но самое скверное оказалось в том, что позже эти конфеты выступили в роли защитного доказательства, оправдывающего Федора.

Девочка была хрупенькая, с большими, по-взрослому выразительными глазами. И Федору всегда казалось, что этот ребенок знает все о себе, но еще больше о нем, Федоре. Иногда он пугался и растерянно замирал, заглянув в ее глаза — в целый мир детской взрослости. Однажды, когда он осторожно и тщательно прощупывал ее живот, она тихо спросила:

— А вы больно режете?

Федор вздрогнул. Именно в этот момент он думал о том, что без операции не обойтись.

— Нет, девочка, это не больно, — сказал он и не поверил сам себе.

— А я один раз палец ножом порезала, было так больно, — вздохнула она и отвернулась к стене.

Федор встал со стула и долго стоял над девочкой, почти ощущая всю боль, какую пришлось испытать ей за свою крохотную жизнь. И всю остальную боль ее он бы хотел забрать себе. Он вышел из палаты потерянный и совершенно разбитый. И вдруг подумалось, что сегодня идти домой — преступление. Какая в этом была связь — трудно постигнуть. Но, наверное, была, потому что домой он так и не пошел.

Вместе со смертью девочки для него закончился какой-то этап его жизни. Что-то в нем отболело и умерло. Вдруг он увидел, что на дворе ранняя весна и деревья тоненько вздрагивают от просыпающихся токов земли. И еще он увидел себя молодым, только что закончившим первую самостоятельную практику, беспечно шагающим по шумному большому городу.

— Федор Феофанович, прими мои… — начал было Кружницкий.

— Бросьте! — резко перебил Федор. — Весна на дворе, а вы опять про мертвецкую… Я вот что скажу, голубчик, Виталий Иванович, надо делать так, чтобы маленьких девочек не уносили в эту самую вашу мертвецкую.

— Но почему мою?

— И чтобы нас с вами туда не уволокли живьем. Вот ведь в чем дело, Виталий Иванович.

7

Федор Феофанович прошелся по комнате, еще раз глянул в окно и принялся поспешно одеваться. Он уже собрался уходить, как вдруг его взгляд наткнулся на телефон. Федор Феофанович медленно снял трубку и, немного поколебавшись, набрал номер. Ему долго не отвечали, а потом он услышал веселый и невнимательный голос Лизоньки:

— Да, я вас слушаю. Алло, алло?

Когда-то, очень давно, и тоже весной, таким же вот голосом она сказала им «не мешайте». Что же, она, пожалуй, права…

Федор Феофанович медленно шел по улице, и полы его распахнутого пальто раздувались под крепким ветром. Но он не замечал этого. Он смотрел на потемневший, с сизыми лужицами воды, ноздреватый лед. И хотя лед был еще неподвижен, Федору Феофановичу казалось, что он уже вздрагивает под порывами ветра и вот-вот сорвется с невидимого прикола и потащится вниз, обнажая за собой студеные воды реки.

Списали

На очередной комиссии его списали. Врач-окулист («дерьмовая баба» — как в запальчивости позже определит Гошка) недосчитала каких-то там ноль-ноль целых, двадцать пять сотых, и то, чему Гошка верой и правдой служил без малого десять лет, оказалось за бортом его жизни. «За бортом жизни» — это тоже Гошкины слова, потому что он четыре года трубил во флоте, срочную. И вот Гошка вышел из поликлиники, закурил «беломорину» и нервно прошелся по маленькому скверику, искренне поверяя ему все то, что он думал о враче-окулисте. А думал Гошка примерно так: «Выучили тебя, кикимора болотная, указкой по буковкам шастать, а ты и рада стараться. „Хоть здесь власть свою покажу!“ Ну что тебе эти ноль-ноль целых? Тьфу и туфелькой растереть. А у меня за ними вся жизнь, все мои, вот они, — Гошка растопырил пальцы, — тридцать два годика. А ты их — чирк перышком и уже „следующий“ кричишь. Живут же с такими мужья. Дети, наверное, есть. Дома все чисто-благородно, ковры на полу и стенах, «пиванино“», — Гошка сплюнул и сел на скамейку.

И день уродился занудный. Мелко моросил дождь, тащились над городом грязновато-серые тучи, зеленые листочки на березах, проклюнувшиеся на божий свет дня два назад, были еще махонькие и клейкие, и тоже вроде бы грязноватые. Двухэтажный дом поликлиники, некогда побеленный в желтый цвет, изрядно облупился, на углу покачивалась оборванная ветром водосточная труба, посреди больничего дворика, тускло поблескивая малиновыми разводьями от горючего, должно быть еще с ранней весны стояла огромная лужа.

«Нет, подумать ведь только, — размышлял дальше Гошка, — десять лет прыгал и — ничего, а тут вот махнула перышком — и подавайся хоть в АПГ [1]. Тихо, мирно, на вертолетике. Тебя и высадят на землю и подберут с земли. Хо-ро-шо! Только вот как на этой службе в глаза ребятам смотреть? Они-то будут прыгать, пожары тушить, а я с пенсионерами, значит, головешки заливать? Оч-чень хорошо… Ну нет, этот номер не пройдет. Будем думать».

И Гошка думал, прикуривая папиросу от папиросы и рассеянно наблюдая окружающую его жизнь. Вот воробей, тертый, как говорится, пернатый, насквозь промороженный зимней стужей, бултых на ветку, осмотрелся и ну чирикать — кислород из клюва так и летит. И никаких тебе окулистов с таблицами: оттолкнулся, махнул крылышками и вон, уже над крышами свистит.

Или вот, еще одна божья тварь, ворона. Сидит себе на самой вершине тополя, перышки чистит. А ведь думает, наверное, тоже. Французов, мол, кушала, турков и англичан едала, по немцам дважды прошлась, подожди, и до тебя доберусь. У Гошки появилось огромное желание подобрать с земли голыш и запустить в ворону. Но она, словно почувствовав его намерение, прыгнула и, тяжело махая крыльями, медлительно полетела над городом. «Такая сволочь, — с обидой подумал Гошка, — и летает».

Плащ на Гошке потемнел от мороси, размякли ботинки, производства местной фабрики, прозванной в городе «Суперлапоть», волосы свисали на лоб сосульками. Май вообще-то начался хорошо, ослепил людей солнцем, в один день поднявшейся из сладостного небытия травой, забухшими от внутреннего жара почками, но прорвался с Охотского моря циклон и сдул благодатное тепло, словно пушинку с полированного стола. Ночью — заморозки, днем хлипкая наволочь и вообще — черт знает что. А тут комиссия перед тренировочными прыжками — каждый год эту комиссию проходить надо. Иначе — нет допуска, и плевать им на то, что у тебя половина тыщи прыжков за плечами. И не каких-нибудь там на травушку-муравушку под аплодисменты и восхищенные взгляды раскосых красавиц, а на тайгу, между прочим, горящую тайгу, когда не всякий раз знаешь, куда приземлишься: в огненное пекло или на вершину ели…

— Ладно, — поднялся со скамьи Гошка, — проведем дипломатический маневр.

Не спеша, уважая в себе личность, Гошка сдал гардеробщице плащ, получил пластмассовый номерок с цифрой 13.

— Бабуся, — окликнул он гардеробщицу, — ты что, в замочные скважины подглядываешь?

— Чево? — совершенно не поняла Гошку бабуся.

— Ты зачем мне этот номерок подсунула? — Гошка показал номерок.

— Ну и чево? — Бабуся подозрительно уставилась на Гошку сквозь странно изящные на ее морщинистом личике очки.

— Чево, чево, — передразнил Гошка, — перевешай плащ, вот чего.

— Это еще чево придумал, — удивилась бабуся, — только и делов мне ваши плащи перевешивать.

Гошка бурно объяснился и, получив пластмассовую бирку за номером сорок два, удовлетворенно пошел от часто и смущенно помигивающей ему вслед бабуси.

По вытертой ковровой дорожке он поднялся на второй этаж, заглянул в туалет и, сплюнув в чисто надраенный унитаз, причесался перед зеркалом. Потом подошел к ненавистному ему кабинету, с не менее ненавистной табличкой «Окулист» на двери, обитой черным дерматином, и смирно занял очередь за «флюмажным очкариком». Почему именно «флюмажный», Гошка не знал, он просто слышал однажды это слово и запомнил, и теперь оно очень хорошо приклеилось к долгоносому парню, едва соизволившему ответить на вопрос кто крайний.

Гошка не раз слышал о вопросе века, смутившем немалые человеческие умы: как говорить — «Кто последний?» или «Кто крайний»? Поразмыслив о том, что последних бьют, а крайних ищут, он большой разницы в этом не обнаружил и спрашивал так, как бог на душу положит.

«Флюмажный очкарик» сидел и читал газетку. Читал увлеченно, ничего вокруг не замечая. Гошка, проникшись интересом очкарика, заглянул в газету и увидел, что напечатано не по-русски. Очкарик, покосившись на него, негромко фыркнул, и, пошелестев газетой, отвернулся.

«Вот контрик, — удивленно, но и с оттенком уважения подумал Гошка, — шпарит на иностранном и хоть бы что. Вот ему без очков — никуда. А мне? — Гошка только на секунду представил себя в очках и тут же болезненно поморщился, словно увидел что-то до невероятности неприличное, и поспешил перевести мысли на новый курс. — С мужиком, конечно, было бы легче договориться: але фужер и килька в томате».

Гошка разволновался и сказал:

— Я на минутку, покурить. Если что, скажи тут…

«Флюмажный очкарик» молча кивнул и теперь посмотрел на Гошку.

Курил Гошка в туалете, привалившись плечом к оконному косяку и безразлично глядя на плачущее стекло с кляксами белил на внутренней стороне. Думал, что в такую погоду весенних загораний нет, и ребята, соскучившиеся за зиму по прыжкам, околачиваются в коридорах авиабазы, с надеждой посматривая на деловито пробегающих летнабов. Потом, к вечеру, когда их распустят, долго будут маяться во дворе, упиваясь прохладой падающего дня, и кто-нибудь предложит, и тут же все оживятся, сбросятся, а через час будут рассказывать такие истории, каких больше нигде и ни от кого не услышишь. И вот его, именно его, среди них нет. Кто-то вспомнит, пожмут плечами, вздохнут, и все…

Гошка швырнул окурок в раковину и решительно пошел в кабинет. Очкарик, только что собиравшийся переступить порог, подозрительно потянул воздух продолговатыми, как у овчарки, ноздрями.

— Здрасте, — сказал Гошка, останавливаясь у стола, сбоку которого сидела молоденькая медсестра. — Я на минутку.

— Нина Александровна, — скучным голосом окликнула медсестра, — опять этот…

— Георгий Михайлович Разуваев, — подсказал Гошка и сел на стул для пациентов.

Из маленькой и темной клетушки, где Гошке уже довелось побывать, вышла Нина Александровна и, не подходя к столу, уставилась прямо в Гошкины глаза.

— В чем дело? — сухо спросила она.

— Все в том же, — грубовато ответил Гошка.

— Что вы предлагаете? — она не подходила к столу и все так же прямо смотрела на него.

— Понимаете…

— Чтобы я, — перебила Нина Александровна, — дала вам заведомо ложную справку?

Говорила она ровно и холодно.

— Почему ложную? — Гошка заволновался. — Каких-то там ноль-ноль целых… Я же отлично вижу, я же не путаю вас… с шкафом.

— Спасибо хоть на этом. — Нина Александровна нахмурилась и пошла к двери. — Следующий! — громко окликнула она и выжидающе посмотрела на Гошку.

В приоткрытую дверь просунулась голова очкарика.

— Ничего, ничего, — быстро сказал он, — я не спешу.

— В таком случае вам придется подождать до завтра, — вежливо сообщила Нина Александровна очкарику и, захлопнув дверь, уже Гошке: — Прием окончен.

— Нина Александровна, — заискивающе, решив покривить душой, заговорил Гошка, — войдите в мое положение.

— Перестаньте юлить, — поморщилась женщина, нервно дергая тесемки на рукаве халата. — Все равно я вам ничего не подпишу.

Гошка покраснел и поднялся. Он понял, что это конец. Понял отчетливо и ясно, как за минуту до этого его осенило, что очкарик тоже проситель.

— Спасибо, что не отказали, — с трудом сдерживая ярость, четко сказал Гошка и пошел на выход.

— Всего хорошего, — услышал язвительный голосок медсестры за спиной, но оглядываться не стал. На стуле, сложив газету, сидел очкарик и смирно смотрел перед собой.

— Что, брат, тебя тоже проценты подвели? — тяжело усмехнулся Гошка, присаживаясь рядом с очкариком.

— В каком смысле? — удивился очкарик.

— В прямом.

— Подвели, — неожиданно сознался очкарик. — А я, понимаете, очередь на машину дождался.

— «Жигули»? — деловито спросил Гошка.

— Да.

— Хреново. Но у меня еще хуже… Ты к ней сейчас не ходи, испортишь дело, — посоветовал Гошка. — У нее сейчас давление повышенное.

— Понимаете, — заволновался очкарик, — еще в прошлом году все было нормально. Я права получил, три комиссии прошел, все нормально, и вдруг…

— Знаешь что, — перебил Гошка, — пошли выпьем. Тебя-то как зовут?

— Сергей.

— Вот и отлично. Пошли и надеремся, и пропади оно все пропадом.

— Вообще-то я, — заколебался Сергей, — не увлекаюсь этим.

— Пошли, — Гошка встал, — ты пока еще не за рулем. Пользуйся. Я тоже не увлекаюсь и другим не советую, но сегодня на затылке кожа морщинами пошла, надо разгладить.

И все еще моросил дождь, на карнизах, угрюмо нахохлившись, сидели мокрые голуби, а под самыми тучами вкрадчиво кружил орел, что-то долго и терпеливо разглядывая на раскисшей земле.

В кафе они заняли угловой столик под табличкой «Приносить и распивать спиртные напитки категорически запрещается!» Перехватив встревоженный взгляд Сергея, бочком присевшего на стул, Гошка махнул рукой:

— Так даже надежнее, вроде как под охраной.

Выпили, Гошка ковырнул вилкой красный винегрет и поморщился.

— Ты где работаешь? — спросил Сергея.

— Энергетик, — скучно ответил бывший «флюмажный очкарик».

— Инженер?

— Да.

— Хорошо зарабатываешь?

— Да как сказать…

— А машина?

— Отец помог. И очередь его.

— Понятно, — Гошка налил еще. — А у меня — никого. Детдомовский. До сих пор в общаге живу.

Так они сидели и разговаривали, хорошо понимая друг друга и чем дальше — тем лучше. На водку Серега оказался слабаком. У него быстро заалели уши, заблестели под стеклами глаза, он начал громко говорить и размахивать руками.

— Понимаешь, Георгий, — волновался собрат по несчастью, — машина эта для меня до лампочки. Надо мне, я на производстве вместе с шофером возьму и хоть куда поеду. Но отец, понимаешь, он всю жизнь о своей мечтал, а у него с войны руки нет, левой. Ждал, пока я вырасту, институт окончу, семью заведу, права получу, и вот когда уже дождался… Понимаешь? Обидно. За отца обидно.

— Ну, а ты очки другие, посильнее, — посоветовал Гошка, — все равно ведь носишь.

— У меня сложные линзы, — начал объяснять Сергей, — по горизонтали минус, по вертикали — плюс. И сильнее уже нет.

Гошка с уважением посмотрел на очки Сергея и разлил остатки.

— Ну давай, чтобы хоть у тебя прошло, — пожелал он, — главное — не ерепенься. Тихо, мирно, с улыбочкой к ней, она и растает. Поехали.

Когда они выходили из кафе, Сергея легонько поматывало, но он жизнерадостно улыбался и беспечно махал руками.

— Слушай, Георгий, поехали ко мне, — гостеприимно предложил Сергей. — Поужинаем. Еще выпьем. У меня жена нормальная, Лида. Поехали, а? И плевать я хотел на машину, правильно? Ну покатается со мной отец, а там работа, дом, будет машина стоять… Поехали, тебе же все равно в общежитие.

— Нет, братишка, — вежливо отказался Гошка, — у меня дела. Как-нибудь в другой раз…

Они еще поговорили, стоя у телефонной будки, а потом Гошка проводил Сергея до автобуса и крупным шагом пошел в поликлинику. Пробыл он там недолго и вышел довольный.

«Это мы еще будем посмотреть, — думал Гошка, шагая по мокрому асфальту, — чья возьмет. Я вам так просто не дамся. Не мытьем, так катаньем, не шилом, так мылом. „Чтобы я дала вам заведомо ложную справку“, — вспомнил он слова Нины Александровны и обозлился. — Ах, какие мы чистенькие. И слова выучили, чтобы побольнее, чтобы этак, с вывертом. А ведь молодая еще, совсем недавно сопливая бегала, а теперь: фу ты, ну ты — лапти гнуты. Нет, Нина Александровна, так просто вам этот номер не пройдет. Нич-чего не выйдет. Если надо — лечите глаза, а списывать не торопитесь. Гошка Разуваев почти на парашюте родился, а не в инвалидной команде… А ведь, наверное, дети есть. Вечером их в ванне купает и сюсюкает. Губки в трубочку и — сю-сю-сю. Вот и мы сегодня посюсюкаем. — Гошка зло усмехнулся. — Не поможет, неделю сюсюкать будем. Устроим концерт для виолончели со скрипкой».

Гошка не был пьян. Он это знал и потому к своим мыслям относился с полным доверием. То, что он задумал, было последним, на что Гошка еще мог рассчитывать.

А между тем уже стемнело, включили уличное освещение, и в мутном свете фонарей косо и упрямо шел дождь. Переполненные автобусы, увозившие служилый люд в разные точки города, сильно кренились на поворотах, тяжело разбрызгивая лужи, с урчанием проносились «МАЗы», «ЗИЛы», «ГАЗы». Прохожие, прикрывшись разноцветными куполами зонтиков, спешили кто куда желал, и Гошка им завидовал. Ему казалось, что все эти люди счастливы, звонят по телефону, покупают шампанское…

И тут Гошку осенило. Он даже заулыбался от неожиданной мысли и, резко переменив курс, направился в гастроном…

Позвонил Гошка, как ему показалось, вежливо: едва коснувшись белой кнопки, он тут же поспешил убрать толстый и короткий палец. Отступив на шаг, с любопытством смотрел на дверь. Несколько замочных скважин, не очень аккуратно зашитых фанерой, подсказали ему, что здесь ключи теряют часто. Это его приободрило, потому что было по-человечески близко и понятно. Но за дверью — могила. Ни слуху, ни духу. Гошка позвонил еще раз. И дверь сразу же распахнулась, словно второго звонка ждали у порога.

Перед ним стояла девочка лет восьми, в джинсах, желтом с белыми полосками свитере, и очень похожая на Нину Александровну.

— Вам кого? — удивленно спросила девочка, разглядывая Гошку.

— Мама дома?

— В магазине, — девочка подумала и добавила: — скоро придет.

— Хорошо, я подожду, — Гошка отошел и привалился плечом к лифту.

— А вы заходите, — не очень уверенно предложила девочка, не решаясь захлопнуть дверь.

— Спасибо, девочка. Я тут.

«Дочка хорошая, уважительная, — подумал Гошка, когда она ушла. — Видимо, не в мать».

Простоял он довольно долго, пока наконец щелкнул тормозок, лифт открылся, и на лестничной площадке появилась Нина Александровна. Она вышла из лифта и оказалась лицом к лицу с Гошкой, приветливо ухмылявшемуся ей.

— Добрый вечер, Нина Александровна.

— Добрый вечер, — она даже не пыталась скрыть удивления и вообще показалась сейчас Гошке не такой уж строгой и раздраженной. Стояла перед ним обыкновенная женщина с авоськой в руке, в красном, туго перехваченном поясом, плаще, белых сапожках, и смотрела на него продолговатыми глазами, растерянно мерцавшими из-под мягко припорошенных тушью ресниц.

— Не ждали? — глупо спросил Гошка.

— А вы ко мне? — еще больше удивилась Нина Александровна, и, только тут сообразив причину его появления, моментально переменилась, и вот уже перед Гошкой не самая обыкновенная женщина, а окулист тридцать второй поликлиники Нина Александровна Веселкова.

— К вам, — вздохнул Гошка и потянулся за авоськой. — Разрешите помочь.

— Спасибо, — в голосе — лед. — Только вы напрасно пришли… Всего хорошего.

Она звонит, а Гошка смотрит ей в спину и ничего не может сказать. Он просто чувствует злое упрямство и сырость в ботинках.

Дверь распахивается, Нина Александровна переступает порог, и в этот момент Гошка в один прыжок у двери, и ногу в раскисшем ботинке к косяку…

— Нина Александровна!

— Пустите, — холодно говорит она и пристально, совсем как в кабинете, смотрит на Гошку, — это хулиганство.

— Я не могу без этой справки, понимаете?

— Нет, не понимаю… Дайте закрыть дверь.

— Нет.

— Хорошо. Я позвоню в милицию. Вас заберут.

— Не позвоните, — усмехнулся Гошка.

— Это еще почему?

— У вас нет телефона.

— Вы и об этом уже узнали, — Гошке кажется, что голос у нее самую чуточку обмяк. — Я могу это сделать от соседей.

— Пожалуйста, — Гошка убирает ногу и отодвигается в сторону, как бы предлагая пройти к соседям. Но она не выходит и не закрывает дверь.

— Лучше уходите.

— Я буду сидеть в вашем подъезде, пока вы не согласитесь.

— В таком случае вам придется сидеть очень долго. Всю жизнь. Счастливо! — она хлопнула дверью и два раза повернула ключ.

Гошка кипит, он набрал приличные обороты и готов сейчас на все. Вот тут-то он и пробормотал в бешенстве:

— А ведь дерьмовая баба! Человеческого языка не понимает.

Но постепенно он успокаивается, садится на ступеньку того марша, который ведет на пятый этаж, и задумывается. Через два дня его группа уезжает на тренировочные прыжки, и если к тому времени справку не добыть — пиши пропало. Степаныч оставит в резерве, и вместо прыжков, вместо тайги, палатки и вечерних баек у костра — прокуренные коридоры авиабазы, красный уголок, забегаловки.

Мимо Гошки изредка проходят люди, подозрительно косятся на него, а какой-то мужик в шляпе, с газетным свертком в руке, спросил:

— Вы что здесь делаете, молодой человек?

— Сижу, — просто ответил Гошка.

— Это ясно. А вообще?

— И вообще — сижу.

— Странно, — мужик многозначительно покашлял и пошел дальше.

Гошка поднял воротник плаща и привалился к стенке. От выпитого или от холодного, промозглого дня клонило в сон. Он на секунду прикрыл глаза, а когда открыл — понял, что спал. Усмехнулся сам себе, с тоскою вспомнил свою постель в общежитии и потянулся за папиросой. В это время ключ в дверях повернулся и на площадку с мусорным ведром вышла Нина Александровна. Увидев Гошку, она искренне удивилась:

— Вы еще здесь?

— А где же мне быть? — сердито буркнул Гошка.

Нина Александровна поджала губы и пошла к мусоропроводу. Возвращаясь, она не очень уверенно сказала:

— И совершенно напрасно. Ничего вы тут не высидите… Лучше идите домой.

— Спокойной ночи, — равнодушно пожелал Гошка.

Нина Александровна помедлила в дверях и скрылась.

— Как мимолетное виденье, — тихо продекламировал Гошка и закурил.

Он просидел еще около часа и замерз. Несколько раз хотел плюнуть на всю эту затею и податься домой, но всякий раз в Гошке восставал злой червячок, точивший его самолюбие. Самолюбие штука великая, Гошка это знал, потому что однажды тащил на себе Ваню Лопаткина по гари двадцать пять километров, и вытащил только на самолюбии. Ваня неудачно сошелся с землей, вернее — с деревьями. Он угодил в бурелом и получил двойной перелом голени, а левую вывихнул в колене, и Гошка, наложив шину из осиновой коры, бросив парашюты и грузовую сумку, волок его по горячей золе, задыхаясь от дыма и жара. Когда в густом и мрачном ельнике Ваня попросил оставить его и сходить за подмогой, Гошка заколебался. В предложении Вани был резон, потому что Гошку начало покачивать, он все чаще спотыкался и слепо пер на деревья. А до поселка — еще десять километров. Но что-то в Гошке превозмогло самого Гошку, и он потащил Ивана дальше. А утром, когда их забрал вертолет, и летели они с Ванюшей в райцентр, увидел Гошка в круглый иллюминатор, что от густого ельника остались лишь дымящиеся пни да острые пики обугленных листвянок. Он ничего не сказал Ивану, но ельник и свое минутное раздумье запомнил.

Гошка пошевелился, удобнее устраиваясь у стенки и вновь закуривая, и в это время сверху опять появился тот, в шляпе, но уже без газетного свертка. Он поравнялся с Гошкой и вперил в него раздраженный взгляд.

— Сидим? — спросил мужчина.

— Сидим, — односложно ответил Гошка.

— Курим? — мужчина прищурил глаза. — Бог знает что, превратили подъезд в конюшню.

— Слушай, дяденька, — нахмурился Гошка, — проходи…

— А ты мне не командуй, — побелел мужчина, — не дорос. И попрошу освободить подъезд.

— Да ты что, в самом-то деле, на пробку наступил? — Гошка встал.

— Выматывайся, говорю, пока добром прошу.

— Да ну, — удивился Гошка и нехорошо повеселел, — а ты попробуй не добром.

Мужчина оглянулся и отступил от Гошки.

— Хор-рошо, — многообещающе протянул он, — раз ты человеческих слов не понимаешь, будем говорить в другом месте.

— Слушай, дяденька, у тебя давно шляпа с головы слетала? Сейчас слетит.

— Ну подожди, — мужчина пошел было обратно по лестнице, но Гошка перехватил его за рукав.

— Дя-день-ка! Не поднимай бучу, добром и я тебя прошу. — Гошку потряхивало от злости. — Я тебя не трогал, и ты меня не трожь.

— А ну пусти! — неожиданно громко взвизгнула шляпа и попыталась вырваться. — Шпана несчастная.

— Это ты врешь, — Гошка легко подтянул шляпу к себе, — врешь, дяденька. Я нормальный человек, а вот ты…

— Пусти-и! — теперь уже изо всех сил завопила шляпа, и Гошка понял, что дело дрянь. Но его понесло, и остановиться, смирить себя он уже не мог. Включилось все то же самолюбие, о котором размышлял Гошка несколько минут назад.

И в это время боковым зрением Гошка заметил выскочившую из квартиры Нину Александровну. В следующее мгновение он почувствовал, как его тянут за рукав, и лишь потом услышал ее голос:

— Сейчас же прекратите! Слышите, Разуваев, отпустите его!

Гошка отпустил, и неожиданно твердая рука Нины Александровны втолкнула его в прихожую. Дверь захлопнулась, и он увидел перед собой напуганную девочку в ночной рубашке. За дверью Нина Александровна что-то объясняла.

— Не спишь? — спросил Гошка.

— Нет, — девочка смотрела на него.

— Надо спать, — сложно порекомендовал Гошка и глубоко вздохнул, унимая гулкую работу сердца.

— Вы хулиган? — осторожно спросила девочка.

Гошка засмеялся и почувствовал себя легко.

— Что, похож?

— Нет…

— Как тебя зовут?

— Вера. А вы к нам будете ходить? Вы умеете в морской бой?

— Если потренироваться — смогу.

— А Колька из соседнего подъезда мне прохода не дает. Противный.

Верочка нахмурилась очень похоже на мать.

— Вы ему скажите, чтобы он больше не приставал.

— Я его вызову на дуэль, — пообещал Гошка.

— Он маленький, — неожиданно заступилась Верочка.

Вошла Нина Александровна. Усмехаясь, спросила:

— Ну, герой, натворили сегодня дел?

— Он не хулиган, — сообщила Верочка.

— Вот как. Вы уже познакомились. Тогда приглашай дяденьку в комнату, что же ты его у порога держишь.

И Гошка снимает плащ, ботинки, идет в комнату, с ужасом ощущая, как его мокрые носки прилипают к полу.

— Э-э, так не пойдет, — окликает его Нина Александровна, — ступайте в ванну. Вот вам тапочки. Вы же простудитесь. Честное слово, с ума сошли.

Гошка идет в ванну, сдирает носки и сует ноги под горячую струю. Хорошо. Странно, он почти не чувствует неловкости. Входит Верочка и подает ему полотенце.

— Спасибо, Верусик.

— Разве можно быть таким мокрым, — упрекает Верочка, серьезно рассматривая его красные ноги.

Гошка выходит из ванны, достает из кармана плаща бутылку шампанского, идет в комнату и ставит ее на стол. И Нина Александровна, ни слова не говоря, протирает фужеры, приносит коробку с конфетами, пепельницу и спички.

— Курить в форточку, — говорит она.

— Понятно, — отвечает Гошка.

— Вы мне за день надоели, — улыбается Нина Александровна. — Подойду к окну, сидит в сквере и курит. Еще раз подойду, опять сидит. Домой возвращаюсь — он тут как тут. Наваждение, думаю, какое-то, а не человек.

Они садятся к столу, и Гошка открывает шампанское. Без хлопка, деликатно. Он уже знает, что просить о справке Нину Александровну не будет, и ему свободно и хорошо за столом.

— Ваш плащ хоть выжимай. Я его просушить повесила.

— Спасибо.

— Смотрите, сколько у меня, — Верочка приносит охапку кукол.

— Подари одну, — просит Гошка.

Она долго выбирает и протягивает блондинку в брючном костюме:

— На.

— Насовсем?

— Мне не жалко.

— Вы что же, так и сидели бы до утра?

— А шут его знает. Может быть, ушел.

— Выпили бы шампанское и ушли?

— У вас мотоцикл есть? — Верочка уже унесла свои куклы.

— Нет.

— А мама на мотоцикле умеет.

— На заднем сиденье, — смеется Нина Александровна. — Я еле-еле уговорила Петра Петровича. Он у нас председатель дворовой комиссии. Очень строгий человек…

— Дерь… — Гошка спохватывается, — пристал ни за что.

— А вы и руки распускать.

— Пусть не суется куда не надо.

Нина Александровна, в домашнем халате, с вольно отпущенными на плечи волосами, сидит напротив Гошки и маленькими глотками пьет шампанское. Она спокойно смотрит на него, легонько приоткрыв губы, за которыми влажно блестят ровные зубы. Фужер она держит за длинную ножку, отставляя белый мизинец с перламутровым лаком на ногте. Волосы у Нины Александровны каштановые, густые, шалашиком закрывают лоб. И сейчас она совершенно не похожа на ту женщину, которая принимала его в кабинете с табличкой «окулист».

— Вы давно работаете парашютистом?

— Порядком, — Гошка припоминает тот год, когда он впервые пришел в авиабазу, сразу после армии.

— Не страшно?

— Всяко бывает…

— А почему страшно? — спрашивает Верочка, с удивлением глядя на большого дяденьку.

— Дядя Георгий парашютист, прыгает с самолета и тушит пожар, — объясняет Нина Александровна.

— На крышу? — Верочка в восторге.

— Да нет. Он тушит пожары в лесу.

Гошка смотрит на часы — половина десятого. Пора и честь знать, но уходить не хочется. Уютно, хорошо у Нины Александровны, да и никто его пока вроде бы не гонит.

— Хотите вы этого или нет, — вдруг говорит Нина Александровна, — а вам придется поносить очки. Вполне возможно, что через год ваше зрение восстановится. А без очков близорукость будет прогрессировать. Подумайте.

Гошка вспоминает Сергея, для которого уже нет подходящих очков, и задумывается.

— Да как я в них, в очках-то? Ребята засмеют.

— Ничего подобного. Просто надо подобрать хорошую оправу, и никто вас не засмеет.

— Вы наших не знаете. Сразу «очкарика» прилепят.

— Господи, — морщится Нина Александровна, — какую чушь вы иногда несете. Ну какое вам дело, что там будут говорить. У вас ведь теряется зрение, а не у них.

Конечно, это так, но об очках Гошке говорить не хочется. Он все еще надеется как-нибудь вывернуться. Ну, например, переправить прошлогоднюю справку, подчистить одну цифру, и дело с концом. Или что-нибудь еще. Говорят же, безвыходных положений нет.

— Дядя Гоша, до свидания, — Верочка дергает его за рукав. — Я пошла спать.

Наверное, пора все-таки и ему. Гошка поднимается, благодарит за гостеприимство, идет в прихожую. Нина Александровна провожает его и подает простиранные и еще чуть-чуть влажные носки.

— Зачем вы это? — смущается Гошка.

Он натягивает плащ, зашнуровывает ботинки, и вроде бы все, можно уходить.

— Там фанерки, — тычет пальцем на дверь Гошка, — надо бы поаккуратней. Если вы не против, я как-нибудь зайду.

— Спасибо, — Нина Александровна серьезно смотрит на него и добавляет: — Приходите.

На улице все та же песенка: моросит дождь, пьяно маячат фонари, в их свете холодно, по-осеннему блестят лужи. Мимо Гошки пробежала девушка с белой болонкой. Спрятавшись под козырек подъезда, и девушка, и болонка отряхиваются от дождя и весело смотрят на закуривающего Гошку.

— Нормально, — машет рукой им Гошка и шагает по глянцевито-черному асфальту, ладонью прикрывая огонь папиросы от дождя.

Когда играли Баха

I

Федя Землянский, молодой специалист строительного управления, разговаривал по телефону. Что-то такое у него там спрашивали, и он, видимо, должен был отвечать без проволочек и откровенно, но в отделе сидело еще три человека, и Федя стеснялся.

— Да я все понял! — наконец взбеленился Федя, — понял, говорю, но об этом не по телефону… Почему, почему… по качану.

Любочка Никитина, инженер труда и заработной платы, с любопытством посмотрела на Землянского, усмехнулась и вышла из кабинета.

— Нет, вечером не могу, — объяснял Федя, — я занят… Пойду проверять списки избирателей. Да, общественная… А что делать? Перезвони завтра. Конечно, буду…

Наконец Федя положил трубку на телефонный аппарат и облегченно вздохнул. Он еще раз вздохнул, неожиданно обнаружив пустой стул Любочки Никитиной.

А был хороший летний день, и ребятишки, недавно отпущенные на каникулы, с глубоким азартом гоняли во дворе футбольный мяч; их одноклассницы, сбившись в тесную стайку, что-то оживленно обсуждали, искоса поглядывая на ребят. Федя Землянский, сидевший у окна, внимательно смотрел на молодое поколение, отставшее от него по возрасту лет на семь-восемь. Ему было немного грустно и хотелось на пляж.

— Федя, ты не со следователем разговаривал? — с иронией спросила Любочка Никитина. Она остановилась у Фединого стола и требовательно смотрела на рыжую Федину макушку.

— Нет, не со следователем, — вздохнул Федя, отворачиваясь от окна и нечаянно чувствуя локтем тепло Любочкиного бедра. — Так, знакомый один.

— Знакомый?! — с ударением переспросила Никитина.

— Знакомый, — не очень уверенно подтвердил Федя.

— Молодежь, — подняла голову Лидия Ивановна, заведующая отделом, — вы мешаете работать. Поговорите как-нибудь в другой раз.

Любочка поджала губы и шумно прошла к своему столу, а Федя Землянский, подвинув арифмометр, ожесточенно крутнул ручку, выгоняя из небытия ровные столбцы цифр чьих-то очередных премий…

Когда в шесть часов вечера Федя вышел из курилки и, поправив галстук, направился к выходу, Любочка Никитина окликнула его:

— Землянский, подожди минуточку… Ты далеко собрался?

— Да ты ведь знаешь, — удивился Федя, — надо списки проверить.

— А я и забыла, — скептически улыбнулась Любочка, — ты ведь у нас активистом стал.

— Да какой там активист, — отмахнулся Федя, — поручили, вот и все.

— Доверили, — уточнила Любочка. — А вечером куда идешь?

— Не знаю, — замялся Федя, с тоскою глядя на улицу, — дома ремонт затеяли. Может быть, помогать заставят.

— «Заста-авят», — передразнила Любочка, — ты что, маленький, чтобы тебя заставлять? Ну, ладно… А завтра что думаешь делать? Давай после работы на пляж махнем? Нинку с Виктором позовем и закатимся.

— Завтра? — Федя задумался. У него были другие планы, но дважды отказывать Любочке он не решился и потому вяло ответил: — Ладно.

— Умница, — повеселела Любочка, — нельзя от коллектива отрываться. Счастливо! — Она мягко взмахнула круглой рукой и плавно сбежала по ступенькам, помахивая беленькой сумкой на длинном ремне.

Федя Землянский задумчиво посмотрел ей вслед, достал из внутреннего кармана список избирателей и вошел в соседний подъезд.

II

В первой квартире на звонок откликнулись сразу же: дверь открыла маленькая простоволосая старушка, чем-то напомнившая Феде его бабку-покойницу, которую он очень любил, и сам был любим и балован ею.

— Богомоловы здесь живут? — тихо и просто спросил Федя, совсем не так, как собирался спросить за минуту до этого: строго, со значением, чтобы сразу было видно — человек по делу пришел.

— А как же, здеся и живут, — охотно ответила старушка, внимательно всматриваясь в Федино лицо. — Никак не разберу без очков-то, кто такой будешь? Не Павлуша?

— Нет, не Павлуша, — скромно, но решительно отказался Федя и уже более официально спросил: — Голосовать будем?

— Агитатор, что ли? — удивилась старушка.

— Он самый, — Федя заглянул в список. — День голосования знаете?

— Да ты прошел бы, милай, — вдруг всполошилась старушка, — такое дело, а мы у порога топчемся. Проходи, проходи, голубок, там и поговорим.

— Я, собственно, на минуту, — на всякий случай сказал Федя. — Где голосовать, знаете?

— Еще бы не знать, милай, чай не впервой. А ты вот тут присядь, а то и на диван можешь, где тебе удобнее. Сейчас чаю попьем.

— Ну что вы! — вскочил было севший Федя. — У меня двадцать квартир, и если я в каждой буду чай пить, то…

— В каждой не в каждой, — перебила старушка, — а у меня попьешь.

Делать было нечего, и Федя вновь поместился в кресло, тоскливо сжав в руках список избирателей.

— И что вы ноне такие, — хлопотала старушка у стола, — куда торопитесь? Век, он хоть и большой, а жизнь короткая, так чего же шпынять-то ее, торопить, она и сама не застаивается.

— Вы Прасковья Ильинична Богомолова? — заглянув в список, спросил Федя.

— Она самая и есть, — согласно кивнула старушка.

— Тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения?

— Верно.

— Так… Еще записан тут Григорий Федотович Богомолов и Валентина Григорьевна Ивушкина, тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения.

— Григорий Федотович помер, милай, этой зимой приказал долго жить, — суховато сообщила Прасковья Ильинична, — а Валентина Григорьевна Ивушкина — наша дочка. У нас больше не живет, уехала с новым мужем на Север, строить там чего-то. Со мной теперь внучка, Инночка, проживает. Школьница, шешнадцать годков всего сполнилось. Голосуют-то с восемнадцати или по-новому теперь?

— Нет, так и голосуют, — с восемнадцати.

— А я вот помню, как мы еще при Иосифе Виссарионовиче голосовали, — вздохнула Прасковья Ильинична, — с покойником Григорием Федотовичем. В деревне мы тогда жили. Ну да, еще в деревне… Праздник-то ведь это какой был! Вставали среди ночи, чтобы первыми проголосовать. А потом песни, пляски, кто на лошадях скачет, кто…

— Может быть, вам урну домой принести? — вежливо догадался Федя.

— Это еще зачем? Я, милай, пока еще ходить в силах, — Прасковья Ильинична неожиданно обиделась. — Ты меня раньше времени с ног-то не вали. Я еще скока годков побегать собираюсь, а ты мне — голосовать дома…

В это время хлопнула входная дверь, что-то там, в прихожей, упало, и в комнату заглянула молоденькая девушка.

— Ой, бабуська, ты не одна? — удивленно уставилась она на Федю Землянского.

— Как же, буду я тут одна рассиживаться, — радостно улыбнулась Прасковья Ильинична, — давай с нами чай пить.

— Сейчас, бабуська. Я только переоденусь.

— Инночка, — гордо сообщила Прасковья Ильинична, — в школе на круглые пятерки учится. Не в мать пошла, нет, ничего худого о ней не могу сказать. Она и уважительная, и хозяйка хоть куда, одних книжек прочитала — страсть.

— Бабу-уся, — быстро вошла в комнату Инна, — ты опять меня расхваливаешь?

Она села за стол и улыбнулась Феде и неожиданно просто спросила:

— Как вас зовут?

Он ответил и отчего-то смутился и, поспешно взяв стакан с чаем, принялся громко помешивать ложечкой.

— А вы сахар забыли положить, — заметила Инна и засмеялась.

— Разве? — Федя еще больше смутился и теперь уже решительно не отваживался поднимать глаза на внучку Прасковьи Ильиничны…

И весь вечер он не мог забыть об Инне и еще несколько дней помнил о ней, помнил ее быстрые смешливые глаза, голос ее и пышные волосы вокруг по-детски мягкого лица.

III

Прошло два года. Федор их не заметил. Они просочились, как песок между пальцев на том пляже, где он впервые поцеловал Любочку Никитину. Теперь Федор сидел за столом Лидии Ивановны, вышедшей на пенсию, далеко от окна и той шумной возни, которую затевали во дворе ребятишки. Он сидел, глубоко погрузившись в бумаги, на которых бесконечными столбцами чередовались цифры, перекрученные на арифмометре в проценты и, наконец, из процентов превращающиеся в рубли чьих-то зарплат, месячных, квартальных и годовых премий. Цифры и проценты, это Федор чувствовал, постепенно затягивали его в свой мистический мир, совершенно не похожий на весь остальной мир, и уже временами казалось ему, что вначале была цифра, а потом — человек. И, может быть, поэтому он не услышал селектор, механическим голосом потребовавший его к начальству.

— Федор, — окликнула Люба, — тебя Грушин вызывает.

Он оторвался от бумаг, хмуро посмотрел на Любу и пошел к Грушину. Вернувшись через десять минут, Федор принялся рыться в столе, сердито выдвигая и с треском захлопывая ящики.

— В чем дело? — удивилась Люба.

— Списки, — пробурчал Федор, — где списки избирателей?

— У меня в столе, — ответила Люба, — в твоем бывшем столе.

— Найди их мне.

— Зачем?

— Надо идти проверять.

Люба нашла списки и протянула их Федору, с неудовольствием сказав:

— Но ты ведь уже ходил в прошлый раз?

— Грушин говорит, что Кальская ходила двадцать лет подряд, — хмуро ответил Федор, забирая список.

— А как же Нина с Виктором? — поджала губы Люба. — Они ведь будут ждать.

— Подождут и перестанут, — небрежно ответил Федор.

— В таком случае надо было не договариваться. Незачем подводить людей.

— Я что же, — напрягся голосом Федор, — по-твоему, специально напросился списки проверять?

— Мог бы отказаться, — махнула рукой Люба.

— Вот когда тебе скажут, ты и откажешься.

Федор побледнел и, торопливо вырвав папиросу из пачки, пошел в курилку.

— И откажусь! — крикнула вслед Люба, просыпав на полные щеки две злые слезинки.

IV

Раздраженный, темно думающий о своей жизни, Федор Землянский нажал кнопку электрического звонка, потом еще и еще раз. За дверью послышался шум, что- то там упало, потом щелкнул замок, и перед Федором возникла Инна. Он сразу же вспомнил и узнал ее, хотя за прошедшие годы она никогда не беспокоила его памяти, никогда не встречалась и вообще как бы не существовала в природе. Конечно, она изменилась, стала взрослее, увереннее и серьезней смотрела на него, но и каким-то образом оставалась прежней, шестнадцатилетней внучкой Прасковьи Ильиничны. «А вы сахар забыли положить», — вспомнилось Федору, и эта память неожиданной грустью отозвалась в нем.

— А я вас узнала, — мягко улыбнулась Инна, — два года назад вы приходили к нам со списком избирателей.

— Я и теперь с этим же списком, — Федору было приятно, что она узнала его, запомнила с той давней поры, с тех памятных для него дней.

— Проходите, — пригласила Инна, — только у нас беспорядок: уезжаю завтра со студенческим отрядом.

— Это ничего, — перешагнул Федор порог, — это нам знакомо. Когда-то и я ездил. Почти каждое лето ездил.

— А я вот в первый раз еду. Присаживайтесь. Чаю хотите?

— Спасибо. — Федор сел в кресло и огляделся. — А где же Прасковья Ильинична?

— Сейчас придет, — Инна села напротив и вновь улыбнулась Федору. — К соседке зачем-то пошла. Может быть, музыку включить? Вы любите Баха?

Федор Баха не любил. Но он был согласен слушать кого угодно, лишь бы мерцали напротив ее спокойно-внимательные глаза, которые, казалось, так зачаровывающе могли смотреть только на него, Федора Землянского.

Он знал, чувствовал, что эта минута в его жизни какая-то особенная, что таких минут больше не будет, проживи он хоть тысячу лет, но чем именно особенная, в чем тут дело — понять не мог, и поэтому ему было еще более хорошо и тревожно. Казалось, он знает Инну всегда, знает такой вот понятно-приветливой и таинственной одновременно, как понятна и таинственна для нас жизнь и смерть, небо и земля, встреча и разлука. «Почему я никогда не вспоминал о ней? — тоскливо подумал Федор. — Ни разу не вспомнил. А она была совсем рядом, в соседнем подъезде. Стоило лишь захотеть и… А они ведь приглашали меня заходить. Почему я ни разу не зашел? Просто так. Послушать Баха…».

Бах вошел в комнату, и Федор поразился его величию и гневу, который обрушился на него, может быть, за то, что он не приходил раньше и не слушал Великого Композитора.

— Вам не скучно? — ее лицо и ее дыхание были у самой его головы.

— Н-нет, — с трудом выдавил Федор.

— А я в вас влюбилась тогда, — нахмурилась Инна, — конечно, это было детство, но все-таки… Я часто подсматривала, как вы приходите на работу и как уходите. Вот из этого окна. Потом вы стали ходить вдвоем… Почему вы такой мрачный?

— Я? — Федор с усилием улыбнулся, — нет… Мне хорошо у вас.

— В следующий раз вы вновь придете через два года?

Федор встал и подошел к окну. Он боялся и дальше сидеть так вот лицом к лицу с Инной, видеть ее глаза, мягко текущие на плечи волосы, слышать ее голос и дыхание, но больше всего он боялся самого себя. Боялся странного желания поднять Инну на руки, ощутить ее вес, запах, тепло…

— Когда вы вернетесь? — глухо спросил Федор.

— В сентябре, — тихо ответила Инна, и ее голос, укутанный легкой печалью, более всего взволновал Федора.

Он слышал, как подошла она и замерла у него за спиной, он чувствовал ее взгляд и дыхание, и, медленно повернувшись, обнял ее за плечи, задыхаясь от подступающего чувства ее горячего тела.

— Нет, не-ет, не-е-ет, — прошептала Инна, слабо упираясь в его грудь руками, и еще раз повторила: — Не-е-ет.

— Извините, — Федор с трудом отпустил ее и вновь отвернулся к окну, чувствуя обиду, и боль, и грусть от невозможности еще одного прикосновения к ней. — Ради бога, извините…

— Какой вы… странный, — он почувствовал в ее голосе иронию, — делаете женщине приятное и извиняетесь.

Федор удивленно оглянулся, но Инна уже уходила от него, обиженно сутулясь узкими плечами. И был момент, когда Федору хотелось сделать три крупных шага, обнять ее за узкие обиженные плечи и никогда уже не отпускать, но он удержал себя обещанием какого-то далекого будущего, в котором, конечно же, он догонит и обнимет Инну…

Пришла Прасковья Ильинична. За два минувших года она заметно сдала и не сразу узнала Федора, затем долго сокрушалась, что дала такую промашку.

— Совсем ниче не соображаю, — жаловалась Федору Прасковья Ильинична. — Затерялись нынче очки, так я всю квартиру вверх дном подняла, а они у меня в кармане фартуха оказались. Вот и тебя не признала. Старость-то, она свое берет. Давно ли с Инкой стишки учили. Она их зубрит, зубрит и ничего не вызубрит, а я два раза послушаю и ей же подсказываю, где она спотыкнется.

Опять пили чай, и Федор с тоскою думал, что ему хорошо и покойно здесь, у этих случайных людей. Даже фарфоровые безделушки Прасковьи Ильиничны, стоявшие перед зеркалом на старинном комоде, нравились ему. Точно такие же фигурки зайцев, аистов и кукушек видел он у своей бабушки, и это сходство было дорого и приятно ему.

Наконец он попрощался, и Инна пошла проводить его. Они остановились на лестничной площадке.

— Заходите к нам в гости, — сказала Инна, внимательно всматриваясь в Федора.

— Зайду.

— А то я опять буду подсматривать за вами… Из окна.

— Обязательно зайду.

Федор волновался и не находил слов. Он понимал, что Инна признается ему в любви и что на это признание ему надо как-то отвечать, но что-то сковывало его, он чувствовал себя неловко, словно бы затеял разговор о древних шумерах, но, как оказалось, ничего о них не знает и поддержать этот разговор не может.

— Бабуська вас тоже будет ждать. Вы ей нравитесь. — Инна улыбнулась и, легонько коснувшись его руки, ласково сказала: — Ну ладно, идите. Вам ведь еще пять этажей надо обежать. Только чай больше ни у кого не пейте.

— Не буду, — Федор облегченно засмеялся.

— До свидания, — сказала она с ударением.

— До свидания…

V

Еще через два года Федор Иванович Землянский разговаривал по телефону. Он нервничал, сдерживал голос, и сотрудники отдела, чувствуя его взвинченное состояние, с особым прилежанием ушли в бумаги, мягко и бесшумно множа и вычисляя проценты на импортных счетных машинках. Был летний спокойный день, мимо окон пролетали голуби, пахло разогретым асфальтом и малосольной селедкой — кто-то уже сбегал в магазин.

— Я еще раз повторяю, — говорил Федор Иванович в белую трубку, — сегодня не могу. Ничего особенного не случилось, просто я не могу.

Потом он долго слушал и сердито смотрел на молоденькую девушку, усердно трудившуюся за своим столом. Девушка лишь вторую неделю работала в отделе, ничего не знала и взгляд Землянского, обращенный на нее, воспринимала за недовольство ею, тогда как Федор Иванович совсем не замечал ее.

— Хорошо, — устало вздохнул Федор Иванович, — в магазин я зайду. А дальше как знаешь. В конце концов можешь сходить и одна, я останусь с Алешкой… Да, представь себе, мне с ним весело…

Наконец Федор Иванович закончил разговор, с чувством швырнул трубку на рычаг и глубоко вздохнул.

Обедал он в буфете, потом просматривал газеты, курил и без десяти два уже вновь сидел за своим рабочим столом. И в это время в распахнутые створки окна донеслись звуки траурного марша. Не очень слаженно, но торжественно и грустно пели трубы, ритмично и чуточку бодрее ухал ударный инструмент, и вот уже Федор Иванович отложил шариковую ручку и задумчиво откинулся на спинку кресла. «Кто-то умер, — отрешенно подумал он. — Жил, суетился, а потом взял и умер. На этом все и кончилось: ни суеты, ни очередей в магазины… Хорошо. И кто больше потерял, он, умерший, или мы, живущие, — никому не ведомо. Сейчас отвезут на кладбище, последний раз взглянут и — „пухом тебе земля“. Хороший пух, два метра чернозема и глины над головой. А солнце все так же будет светить, люди будут ссориться и думать о будущем отпуске, торопя время и потихоньку, но верно подвигаться к своему земному пределу. Слава богу, — думал Федор Иванович, — что хоть здесь завидовать некому: все смертны. Вот это и есть самая высокая справедливость, — усмехнулся Федор Иванович, — которую нам, увы, дает одна только смерть».

Он поднялся из-за стола и, неторопливо подойдя к окну, выглянул на улицу. У соседнего подъезда стояла грузовая машина с открытыми бортами, десятка два людей окружили ее, темно выделяясь на фоне алого сукна, которым был обтянут гроб и кузов с венками у переднего глухого борта. Еще какое-то мгновение смотрел Федор Иванович на эту грустную картину с безучастным любопытством, а потом вдруг вздрогнул и откачнулся от окна. Молодая женщина в черном платье… Показалось? Он высунулся из окна, навалившись на подоконник грудью, и окончательно убедился, что женщина в черном — Инна.

Через минуту Федор Иванович, не очень вежливо тесня людей, протолкался к машине.

— Инна, — тихо позвал он, испуганно косясь на гроб и неловко оттискивая в сторону мужчину в клетчатой рубашке и американских джинсах.

Инна медленно повернулась и с недоумением посмотрела на него. Волосы, когда-то свободно лившиеся на ее узкие плечи, теперь были собраны в строгую, аккуратную прическу, не молодившую ее. Несколько секунд она пристально всматривалась в Федора Ивановича, потом узнала его и удивленно спросила:

— Вы? Откуда?

— Я только что увидел… из окна, — торопливо начал объяснять Федор Иванович, но в это время мужчина в клетчатой рубашке что-то сказал Инне на ухо, она согласно кивнула и пошла было к машине, но, вспомнив о Федоре Ивановиче, оглянулась и одними губами прошептала:

— Извините.

— Ничего, — он бросился помогать ей забраться в машину, потом смотрел, как она и высокая сгорбленная старуха устраивались в головах покойницы, собрался было уходить, но вдруг заметил, что Инна знаком подзывает его.

— Приходите к нам, — просто сказала Инна, — на поминки. Она вас помнила и все время ждала. Приходите.

— Приду.

Машина тронулась, медленно, сопровождаемая людьми, миновала двор, а затем, выехав на автостраду, резко набрала ход и очень скоро смешалась с густым автомобильным потоком.

Вечером Федор Иванович пошел в буфет и выпил водки. Ему было плохо, очень плохо, и он долго бродил по парку, угрюмо и пристально глядя перед собой. Светила луна, дул легкий прохладный ветер, а на концертной площадке играли Баха.

Любитель парков и аллей

1

— Посторонись, дяденька! — рослый парень небрежно потеснил Ивана Семеновича Сквознякова, удобнее перехватил ящик с подвесным лодочным мотором и вразвалку пошел в магазин.

«Вихрь», — уважительно отметил Иван Семенович, с любопытством разглядывая несколько оставшихся в кузове грузовика ящиков. — Это — машина! На таком и недоступные озера — рядом».

Он и еще постоял возле грузовика, невольно перенеся уважение к моторам на парня, который неторопливо уносил их в магазин охотничьих товаров. И уже представлялось ему, как прилаживает он этот самый мотор к своей «казанке» первого выпуска, как мягко и плавно дергает на себя стартер и внимательно прислушивается к ровному холостому урчанию машины. Это была мечта, давняя и любимая мечта Ивана Семеновича — мотор в тридцать лошадиных сил.

— Э-э, парень, — робко обратился он к грузчику, — а моторы как, в кредит или только за наличные?

Парень внимательно осмотрел его, задержал взгляд на пустом левом рукаве и небрежно ответил:

— На твою пенсию, дяденька, и в кредит не возьмешь. Не потянет…

Иван Семенович Сквозняков не обиделся и не огорчился, он понимал, что грубоватость парня идет от великого уважения к мотору, который вздумал обратать какой-то там инвалид, человек без руки, а мотор-то — тридцать лошадей! Не шутка!

— Да я просто интересуюсь, — попытался оправдаться Иван Семенович. — А деньги у меня есть, на него хватило бы.

— Ну? — притворно удивился грузчик. — Непьющий, что ли?

— Почему?

— Раз деньги водятся — значит, не пьешь.

Наконец-то Иван Семенович проникся иронией парня и опечалился. Он грустно посмотрел ему в глаза, улыбнулся и пошел было дальше, но парень окликнул его:

— Эй, дяденька!

Иван Семенович оглянулся и вопросительно уставился на грузчика.

— Ты что же, рассердился на меня?

— Да нет…

— Хочешь посмотреть?

— Что?

— Ну, мотор. Я там один ящик уже разбил.

— А можно?

— Раз я говорю, — парень выплюнул папиросу и пошел в магазин.

2

В подсобном помещении магазина пахло оружейным маслом, бензином и кожей.

— Ну, чего встал-то на пороге? Проходи, садись.

— Пахнет, — Иван Семенович потер большой палец об указательный, — непривычно.

— Ты и не куришь, что ли? — поинтересовался парень.

— Нет… А почему ты догадался?

— Табак-то, он нюх отбивает.

Иван Семенович изумился сообразительности грузчика, но виду не подал.

— Вот, любуйся, — парень кивнул на голубенький мотор, стоявший у стенки. — Для себя отобрал.

Иван Семенович полюбовался, вздохнул, тронул румпель и даже зажмурился:

— Что и говорить, машина! А у меня «Ветерок», восемь сил…

— Миша, четвертый номер дроби принеси, ни грамма не осталось. — В дверь подсобки просунулась опрятная белокурая головка продавщицы. — А это что за посторонние?

— Ко мне, — коротко ответил Миша и пошел за дробью.

— Вы мотор покупаете? — поинтересовалась продавщица, переступая порог и внимательно разглядывая Ивана Семеновича.

Иван Семенович хотел было ответить отрицательно, но что-то вдруг взыграло в нем, выпятило его грудь, сладко шевельнулось под сердцем, и он с неожиданной важностью сказал:

— Да вот, присматриваю.

— В этом году последняя партия, больше не будет, — предупредила обладательница опрятной, хорошенькой головки и скрылась за дверью.

— Та-ак, — протянул Иван Семенович Сквозняков, глядя на пустой дверной проем, и почему-то еще раз повторил: — Та-ак.

Вернулся Миша, закурил и, косясь на мотор, сказал:

— А электростартер! Нажал на кнопочку и — готово. Пусть дураки за шнурок дергают, а у меня — кнопочка.

— На «казанку» его ставить рискованно.

— Ерунда! С булями-то? Пойдет за милую душу. Хотя, конечно, ему нужен «Прогресс»…

Так они говорили, хлопали мотор по колпаку, оглаживали «сапог», и уже вскоре можно было подумать, что их знакомству двадцать лет. Постепенно разговор с мотора перешел на рыбалку, рыбные протоки и заводи, а там уже запахло в подсобке жареной утятиной. Иван Семенович настаивал на том, что встречную утку бить влет почти бесполезно, Миша утверждал, что только так утку и можно добыть. В общем, разговор затеялся нешуточный и к обеденному перерыву вошел в самый разгар.

— Ми-иша! — крикнули из магазина. — Ты суп разогревать поставил?

— Сейчас.

Миша включил электроплитку, поставил на нее кастрюлю и, заметив движение Ивана Семеновича, категорически заявил:

— Обедать будем.

— А она кто? — кивнул Иван Семенович в сторону двери.

— Продавец, — Миша в первый раз засмеялся. — Я у нее на половине ставки вкалываю. А так на пристани грузчиком, мешки с пряниками таскаю.

— С пряниками? — удивился Иван Семенович.

— Ну это так говорят у нас.

— А-а…

Нет, не хотелось уходить Ивану Семеновичу Сквознякову из подсобки. Вроде бы и надо — люди обедать собрались, — а вот не хотелось. Уютно ему здесь было, интересно и тепло. Ну, словно в свой родной дом вернулся после долгой разлуки. Вот и присел он на опрокинутый ящик, вздохнул облегченно и аккуратно заправил пустой рукав в карман пиджака. «Бывает же так, — удивленно думал Иван Семенович, — совсем незнакомые люди, а поговорить с ними приятно».

— Может, попросим у Лизухи? — подмигнул Миша. — У нее есть.

— Что — есть? — не понял Иван Семенович.

— Ну это самое, — Миша щелкнул по горлу.

— А можно?

— Чудак-человек, — наконец удивился и Миша, — да почему нельзя-то?

— На работе…

— Да брось ты, — перебил Миша, — нашел работу.

— А у нас вот строго, — вздохнул Иван Семенович, — упаси бог.

— Где это — у вас?

— В страховом агентстве.

— Так ты агент? — Михаил недоверчиво покосился на пустой рукав. — Ну и ну.

— Страховой, — уточнил Иван Семенович.

— Ну, что у вас тут, с обедом-то? — появилась Лиза.

— Полный порядок.

— Тогда сходи двери закрой.

Михаил ушел, а Иван Семенович почему-то оробел и беспокойно заерзал на ящике.

— Выбрали мотор-то? — спросила Лиза, снимая кастрюлю с плитки.

— Пока нет, — Иван Семенович прокашлялся, — все больше разговаривали.

— Тоже мне — мужики! Хуже баб трепетесь. Подайте мне чайник, вон, возле ваших ног стоит.

Иван Семенович бросился подавать чайник, запнулся и неожиданно больно ударился культей о ящик с мотором. Он непроизвольно охнул, поморщился и виновато посмотрел на Лизу. А она, только теперь заметив его пустой рукав, жалостливо удивилась, молча приняла чайник и поставила на плитку. Ничего не случилось, ровным счетом ничего, но у Ивана Семеновича Сквознякова как-то сладко и тревожно заныло в груди, он осторожно кашлянул и тоже в молчании вернулся на свое место. Казалось, он не смотрел на Лизу, в крайнем случае — старался не смотреть, но как-то так получилось, что они несколько раз встретились взглядом, причем после второго раза оба смутились, поспешно отвернулись и хранили напряженное, сковывающее молчание до самого прихода Михаила.

3

— Без мотора, Иван Семенович, нынче туго. Это я верно говорю. Раньше мой батя как: две версты от города отошел — и бей утку в свое удовольствие. А нынче — шалишь! Пока тридцать верст не отмотаешь, живой утки не встретишь. Это я тебе верно говорю. — Михаил зацепил вилкой кильку из баночки, поднял стакан и внушительно закончил: — За мотор!

— Ох и надоел же ты мне с ним, — вздохнула Лиза, — скоро помешаешься.

— Это лучше, чем хулиганить на улице, — резонно заметил Иван Семенович и брезгливо опрокинул стопку местного вина. Пил он редко, исключительно сухие вина, но отказаться от бормотухи не посмел и теперь расплачивался за это.

— Он ведь и в магазин пошел работать из-за мотора. — Лиза улыбнулась, очень хорошо улыбнулась, как показалось Ивану Семеновичу. — Просто любовь какая-то. Так бы нас кто-нибудь любил. — В последних словах Лизы промелькнула невольная горечь.

— Ва-ас, — поморщился Михаил, — это — друг, а вы кто? Он выручит, он увезет, он накормит, а с вами дорожка известная: на регистрацию да в суд.

— Ну, почему же, — счел нужным возразить Иван Семенович, — бывают и счастливые браки. Я ведь много хожу по квартирам, работа такая, вижу. Знаете, через порог переступишь, и тебе сразу понятно, мир здесь или война. Чаще случается видеть хорошие семьи…

— А сам-то ты женат? — перебил Михаил.

Иван Семенович смешался, обронил вилку и конфузливо ответил:

— Нет.

— Вроде бы пора, — усмехнулся Михаил.

— Да нет, подожду еще, — серьезно ответил Иван Семенович.

— Прождешь всех невест. Их нынче быстро к рукам прибирают.

— Ну вот, пристал к человеку, — вступилась за Сквознякова Лиза. — Вначале бы сам женился, а потом и людям советовал. А то учитель нашелся…

— Так ты берешь мотор-то? — спросил на прощание Михаил.

— Подумаю, — Иван Семенович украдкой наблюдал за Лизой, убирающей посуду со стола.

Михаил, перехватив его взгляд, удивленно приподнял широкие брови, засмеялся и доверительным шепотом спросил:

— Что, нравится?

Иван Семенович раскашлялся, замахал рукой и поспешно выскочил из подсобки.

— Приходи, — крикнул вслед Михаил, — всегда рады будем!

4

Иван Семенович Сквозняков зачастил в охотничий магазин. Но то, чтобы он каждый день туда ходил, нет, а вот мимо пройтись, понаблюдать на расстоянии — в этом он себе не отказывал. Бог знает, какие мысли в это время посещали его, но вдруг он обнаруживал, что идет по улице с широченной улыбкой, легкомысленно распахнув ворот рубахи и высоко вскинув голову. Иван Семенович поспешно одергивал себя, делал серьезное внушение, но уже через минуту его глаза подергивались мечтательной дымкой…

А уже был на исходе август. Правда, еще далековато было до холодов, но уже чувствовалось их приближение и в высоком, ясном небе, и в мутно-свинцовой глади воды, и в тихом мерцании желтых листьев.

Однажды Иван Семенович застал Лизу одну. Сидела она на стуле, облокотившись на прилавок, и задумчиво смотрела перед собой, и какая-то беззащитная печаль была во всей ее маленькой фигуре. Иван Семенович хотел было незамеченным уйти из магазина, но Лиза тихо окликнула его:

— А, это вы, Иван Семенович? Здравствуйте.

— Здравствуйте. — Сквозняков робко подошел к прилавку. — Я, собственно, на минутку…

— Торопитесь куда-нибудь?

— Не то, чтобы… Да и куда мне торопиться? Я, вообще-то, чтобы вам не мешать, — путано объяснил Иван Семенович.

— Да вы мне и не мешаете, — удивилась Лиза. — С чего вы взяли? Я всегда рада вам. За день тут столько шарамыг бывает, что хоть убегай, а с вами нормально поговорить можно.

Иван Семенович растерялся. Он не только слышал Лизины слова, он еще и глаза ее видел, а в тех глазах… А вот о том, что он в ее глазах увидел, Иван Семенович даже думать побоялся.

— Знаете что, Иван Семенович, — неожиданно оживилась Лиза, — давайте мы с вами сегодня погуляем? В парк сходим, по набережной… Вы не заняты? — спохватилась Лиза. — А то и не надо…

— Нет-нет, — живо возразил Иван Семенович, — у меня, собственно, все вечера свободны.

5

Вечер удался мягкий, теплый, с обилием света от медленно заходящего солнца и плавным кружением тихо опадающих листьев. В такие-то вот вечера томится душа человека легкой печалью по уходящему времени, проникаясь бренностью жизненного пути… Где-то на марях, приглушенные расстоянием, часто ухали выстрелы…

— Стреляют, — вздохнул Иван Семенович, осторожно ступая рядом с Лизой.

— Все папковые патроны раскупили, — откликнулась Лиза. — Я уже два месячных плана сделала. И все идут, все идут…

— А я вот не поехал, — Иван Семенович сощурился на заходящее солнце.

— Почему?

— Собирался, а потом что-то расхотелось. Не знаю.

— А как вы… — Лиза запнулась и неуверенно закончила, — стреляете?

— Приловчился. Цевье кладу вот сюда, на сгиб, — Иван Семенович показал, — получается удобно… Я ведь еще в детстве, мальчонкой, руку-то потерял, на пилораме городки выпиливал. Так что за это время многому и одной обучился… — Иван Семенович оживился: — Даже картошку чищу…

Лиза с уважением покосилась на здоровую руку Ивана Семеновича, с трудом представляя, как это можно одной рукой картошку чистить.

— Вы что же, совсем один живете?

— Один.

— А родственники?

— Они у меня в деревне.

Иван Семенович Сквозняков разговорился и неожиданно рассказал Лизе почти всю свою жизнь, начиная с того момента, когда на красном лоскуте кожи обессиленно повисла половина его левой руки. Конечно, беды своей он вначале не постиг, детским умом не дошел, а вот как в возраст втянулся… Одно хорошо: к учению был прилежен. Сверстники его озоровали, за курево принимались, а он в это время над учебниками сидел — знания постигал. А они, знания, туго ему давались, в великих, многотерпеливых трудах. Мать, спасибо ей, наставляла: «Ванюшка, ты за удовольствиями не гонись. Тебе, с одной рученькой-то, образование надо иметь, тогда и об удовольствиях можно будет помышлять. Кому ты, однорукой-то, ума не наживши, нужен будешь? Никому! А грамоту осилишь — и женушка сыщется, и друзья обретутся». И он учился. Десять классов закончил, в сельскохозяйственный техникум поступил. Ничего, и там помаленьку учился. Но на последнем курсе случилась беда — влюбился. И так это крепко втюрился, что все учения забросил, закурил и попивать начал. Тут бы ему и каюк, потому как влюбился он безответно, безнадежно, но к этому времени случилась производственная практика, он уехал в дальнее село и там в одиночку выгоревал свою любовь. С тех пор женщин уважает, но и побаивается. Пять лет работал в управлении «Сельхозтехники», а потом подвернулась работа в госстрахе, да еще и с квартирой. Ничего, жить можно, хотя годы и уходят…

Здесь Иван Семенович споткнулся и умолк. Жаловаться на судьбу он не хотел. Лиза, внимательно слушавшая его, вопросительно взглянула на Ивана Семеновича и почему-то вздохнула.

А солнце уже скрылось за горизонтом, и поутихла оружейная пальба на марях. Легкие сумерки опустились на землю, и река, лежавшая у их ног, свинцово отсвечивалась, лениво накатывая на песок мелкие волны. И сумерки, и Лиза, кажется, чего-то ожидали от Ивана Семеновича, каких-то новых его слов, а может быть, и поступков, но он ничего не сказал и тем более — не сделал. С наступлением сумерек робость Ивана Семеновича значительно прибавилась, и он мучительно переживал ее, эту робость, не находя никаких слов для продолжения разговора.

— Холодно, — поежилась Лиза, — от реки, наверное.

— Разве? — удивился Иван Семенович. — А я что-то не замечаю.

— Пойдемте в парк?

— В парк? Конечно! — Иван Семенович обрадовался. — Знаете, я очень люблю наш парк, люблю аллеи, особенно ночью, когда луна…

И в парке их сразу обступила темнота, плотно сомкнулась над ними, и Иван Семенович, пару раз наткнувшись на теплый Лизин локоток, окончательно сомлел, затаил дыхание, бережно вышагивая рядом с белокурой женщиной из магазина охотничьих товаров.

6

В эту ночь Ивану Семеновичу Сквознякову не спалось. И не спалось-то ведь как-то радостно, облегченно, словно ночь стала для него продолжением дня, в котором ему предстояла веселая и счастливая жизнь. Мимо отдернутой шторы, сквозь шибку окна он ловил взглядом блуждающие звезды, но не мог остановиться мыслями на них, а все возвращался под сумрачный покров вечернего парка, где так темно и тревожно вспыхивало короткое дыхание Лизы. «Как же все это так получается? — расслабленно мыслил Иван Семенович. — Где-то, в совершенно разных местах, родились два человека. Они жили, посещали разные школы, разные люди воспитывали их, и никогда не думали друг о друге. Они даже влюблялись и тайно намечали себе суженых, желая оставить после себя новых людей. И вот однажды, случайно, эти два человека встретились, чтобы быть самыми близкими на земле. Как же это так? — Иван Семенович изумленно поморщился и медленно продолжил свою мысль: — Вот уже пять лет я работаю в хорошем коллективе. Пять лет я знаю Веру Семеновну, Нину Григорьевну, Владимира Сергеевича, но они не стали мне близкими и родными. Они просто товарищи по работе, и я им тоже товарищ по работе. А Лизу я знаю только месяц, но она уже ближе для меня, чем все работники госстраха вместе. Чудно все это как-то. Непонятно».

Иван Семенович повернулся на другой бок, протяжно вздохнул и опять задумался. Конечно, жизнь его не баловала, не одарила какой-то там особенной судьбой, но и жаловаться грех. Жив-здоров, квартиру имеет, работа приличная, а что еще надо? «Вихрь» хоть сейчас может взять, за наличные. Так бы вот и жить спокойно, уверенно, не пытаясь обогнать чужое счастье. Но вот иногда, вечерами особенно, вдруг вспоминаются дети, играющие в песочнице во дворе, и рядом их мамы с каким-то особенным выражением на лицах. И в один миг все вокруг начинает казаться пустым и бессмысленным, словно он, Иван Семенович, случайно живет на земле.

Сквозняков сел в постели, потом пошел на кухню и напился из чайника. Сна не было, и даже предчувствие сна не приходило. И тогда он подумал: «Завтра пойду и все скажу. А что? Ведь не убьют меня за это. Все так делают, а я чем хуже? Так и скажу: простите меня, Лиза, я пришел сказать вам, что…» Тут Иван Семенович споткнулся, поискал подходящее слово, не нашел и не опечалился: они, слова эти, были в его взволнованности, в глазах его и мыслях. И, что самое главное, Иван Семенович каким-то шестым чувством догадывался, что Лиза ждет и желает тех слов, которые он только что не смог найти, и что слова эти завтра отыщутся.

И еще долго думал Иван Семенович о завтрашнем дне, и что-то ласковое и светлое брезжило ему впереди.

7

Утром, пока Иван Семенович гладил костюм, чистил ботинки и вообще с особенным тщанием приводил себя в порядок, набежали невесть откуда тучи, низко покрыли город и медленно и безмолвно просыпались холодным дождем. Асфальт загустел темнотою, зашумела вода в колодцах, унося в царство подземных труб первые желтые листья, оброненные осенью. Но Иван Семенович ничего этого не заметил, увлеченный сборами и предстоящим разговором с Лизой, о котором он, правда, думал уже не столь уверенно, как ночью. Теперь он усиленно сожалел о том, что был слишком нерешителен минувшим вечером, что будь он немного посмелее, все бы тут же и выяснилось, и не надо было сейчас мучиться в напрасных сомнениях. И медлил Иван Семенович, бестолково кружил по квартире, все отыскивая какие-то причины для задержки. Наконец никаких причин не осталось, Иван Семенович погрустнел и вышел из дому. И здесь, на улице, он заметил, что тучи в город пришли вместе с неожиданно крепким, промозглым ветром, безжалостно секущим листья деревьев, что люди надели плащи, но и в них торопились укрыться в дома от пронизывающего напора ветра. Иван Семенович поежился, растерянно оглядел свой выходной костюм, но в дом возвращаться не решился (пути не будет) и заспешил по опустевшему тротуару…

— Здорово, агент! — Михаил сидел на крыльце магазина под высоким, крытым гофрированной жестью, деревянным козырьком. Он сидел и насмешливо смотрел на промокшего Ивана Семеновича, в нерешительности замершего у крыльца. — Ты это куда собрался?

— Здравствуй, Михаил, — глухо ответил Иван Семенович, почувствовав легкий зуд в культе.

— Куда собрался, говорю?

— Никуда. — Иван Семенович почему-то оробел перед Михаилом.

— А чего в костюм нарядился? Дождь шпарит, а ты в костюме шляешься.

Грубый тон Михаила покоробил Ивана Семеновича, ему было как-то стыдно и неловко перед ним и в то же время хотелось ответить с достоинством, самую чуточку приструнить Михаила. Сквозняков зябко передернул узкими плечами, откашлялся и тихо спросил:

— А что, собственно, в этом плохого?

— В чем?

— Ну, в моем костюме. Суббота. У меня выходной день…

— Так и иди в ресторан в своем костюме, — грубо перебил Михаил, — чего сюда-то прешься? К Лизке? Она на работе, при исполнении, так сказать, своих обязанностей.

Иван Семенович окончательно растерялся и от растерянности вымучил из себя жалкую улыбку:

— Что-нибудь случилось, Михаил?

— Чего случилось, ничего не случилось. — Михаил поднялся и насмешливо оглядел съежившегося под дождем Ивана Семеновича. — Случилось… Слишком часто ты стал сюда наведываться, вот и случилось. А мне это не по душе, понял? Пошутили — и будя! Привет! — Михаил вытянул руку, указывая направление дальнейшего пути Сквознякова.

Иван Семенович послушно посмотрел в этом направлении, потом на Михаила, и на его лице все еще умирала жалкая улыбка. Он ничего не понимал, он только чувствовал все усиливающийся зуд в культе и непреодолимое желание сейчас же, у этого вот крыльца, умереть. Ему казалось, что вместе со смертью исчезнут Михаил, дождь, болезненный зуд в культе, стыд и собственная беспомощность, и где-то там, бог знает где, останутся только он и Лиза.

— Так что ступай, агент, — усмехнулся Михаил, — любитель парков и аллей.

И по косо секущему дождю, по мокро взбугрившемуся асфальту, сквозь редко падающие листья тихо и грустно ушел человек.

Замуж за хорошего человека

1

В самом конце апреля неожиданно ударили заморозки. Светлая дымка инея полегла на поля и пашни, придавила, обожгла молодую зелень, и выстывающая за ночь земля тяжело парила с восходом солнца. Присмирела, охолодела и проснувшаяся было тайга. В такую-то вот сиротскую пору и нагрянула к Поле Виноградовой неожиданная весть: Калмыковы засылают сватов. В первую минуту она обомлела и в растерянности схватилась было собирать белье в стирку, но тут опамятовала и зашлась долгим неискренним смехом. Тетка Татьяна, принесшая эту новость, с неодобрением смотрела на свою племянницу и подозрительно поджимала губы. Поля отсмеялась, сникла и грустно посмотрела в окно. Куст черемухи, ломившийся из палисадника, отмахивался ветвями от низового ветра. Черемуха была ее ровесницей и заканчивала свой двадцать четвертый год на земле.

— Они что там, с ума посходили? — устало спросила Поля.

— А я почем знаю. Нюрка-Колокольчик с утра по всему селу заливается. Для нее теперь раздолье язык-то вострить. Да и ты…

— Что — я? — Поля отошла от окна и посмотрела на тетку Татьяну…

— А то… С какой такой стати дело до сватовства дошло? Ты ведь не девочка, а он не мужик. Ведь скоко времени у тебя под окном промышлял, ай не видела?

— Видела.

— Ну так что?

— Ладно, — Поля отмахнулась, — спрашивать все горазды, а отвечать некому. Ладно, — еще раз повторила она и нахмурилась, — я сама с ним поговорю.

— Господи, — вздохнула тетка Татьяна, — жизнь-то ноне пошла. Скоро из пеленок — да и под венец. А и Колька: велик, да глуп, что Ананьин внук… Ну, пошла я. Седни парники буду закладывать.

2

У поворота на нефтебазу Полю повстречала Нюрка-Колокольчик.

— Матушки мои, это кого же я вижу! Полинушка, да тебя и не узнать: цветик цветиком, скусная да сладкая, как огурчик, гладкая. Вот же как запавилась, заневестилась, Полюшка-Полина, ягодка-рябина. Ты вроде как на работу собралась али дома упеклась?

— Что, понесло? — язвительно спросила Поля. — Сырой воды перепила.

— Ой, Полюшка-Полинка, млада тополинка, — погрозила пальцем Нюрка-Колокольчик, — какого парня ухороводила!

Спорить с Нюркой-Колокольчиком бесполезно было, и потому Поля молча обошла ее и заспешила к себе в конторку, возле которой уже ждали ее несколько бензовозов из города. Приняв топливо и расписавшись в накладных документах, Поля взялась подсчитывать декадный расход горюче-смазочных материалов. Но как бы она ни отвлекалась, как ни занимала себя делом, Колькино сватовство не шло из головы. Всего ожидала Поля, самых замысловатых выкрутасов, но чтобы до такого додуматься… «Ну, подожди, — почти зло думала она, — ты у меня посватаешься. Ты до-олго будешь помнить это сватовство. Женишок сыскался, радость запечная. Если я с тобою жалеючи, по-доброму, так ты уже и вообразил. Теперь разговоров — в век не отмоешься. И занесло же тебя сюда, обормота, что в городе не сиделось?»

Так думала Поля, а между тем припомнилось ей, как впервые она заметила этого самого Кольку, приехавшего на каникулы домой. Конечно, видела она его и раньше, среди прочих ребят, видела, как поднимались и взрослели они, как начинали хороводиться по вечерам, ломким басом наполняя улицу, но, как говорила Нюрка-Колокольчик, ноль признанья, два — вниманья. А вот прошлым летом… Прошлым летом столкнулись они в дверях магазина: она влево — Колька влево, она вправо — и он туда же. Потом встали нос к носу и ни с места. И вот тут-то Поля увидела Колькины глаза: смотрел он вроде бы испуганно, торопился растерянный взгляд отвести и все не отводил, постепенно влажнея зрачками и боясь смигнуть ее отражение в них. И в этот момент Поля сердито сказала:

— Ну, чего под ногами путаешься? Смотри, стенку завалишь.

С этого и пошло. Вечером, уже в постели, вдруг припомнился ей Колька, вытянувшийся у стены. Проснулась утром — Колькины перепуганные и неотступные глаза. Тут и сама напугалась, но еще считала, что все обойдется, забудется. Дальше — больше: захотелось еще раз увидеть его, просто так, из любопытства — что там с его испуганными глазами? Увидела. Приехал на мотоцикле заправляться. Теперь уже не просто смотрела, с опаской вглядывалась, почти раздраженно, но пристально. Ничего особенного вроде бы: обыкновенные серые глаза, пушок на щеках, тонкая шея — семнадцать лет парню. А ей-то двадцать третий пошел. Поймала себя на этом подсчете и уже всерьез всполошилась. Спросила его с раздражением:

— Ты что же, учишься или нет — все лето дома?

— Каникулы, — смущенно ответил Колька.

— Кем будешь-то после техникума?

— Механиком.

— Механиков ноне развелось, — усмехнулась она, — еще молоко на губах не обсохнет, а уже в механики…

Колька резко ударил заводной рычаг и уехал.

— Ишь ты, — удивилась Поля, — с характером.

Недели две она Кольку не видела. Вроде бы успокоилась и мыслями от него отошла. Ее даже забавляло то, что на заправку младший Колькин брат приезжал. Но вот минуло две недели, и она забеспокоилась — Колька как в воду канул. Было упрекнула себя за это беспокойство, но тут же и оправдание нашла: обидела парня, нехорошо получилось. Так вот, с обманом в сердце, у Колькиного брата и поинтересовалась:

— Что, Дениска, брат в город уехал?

— Не-е, — ответил белобрысый Дениска, протирая тряпочкой бак, — гараж с папкой строят. Скоро машину будем покупать.

— Ну-у! — притворно удивилась она. — А тебе не рано на мотоцикле ездить?

Дениска нахмурился (вот же братики уродились), ничего не ответил и покатил мотоцикл от заправки.

Увидела она Кольку уже перед самым его отъездом, в клубе. После кино были танцы, она кружилась с Василием Баяновым и вдруг заметила долговязую Колькину фигуру в фойе. Стоял Колька в фойе и смотрел на нее в полприщур, внимательно смотрел, пристально. И Поля неожиданно смутилась, отстранила притиснувшегося к ней Василия, а вскоре и с круга сошла. Минут через десять украдкой глянула в фойе — Кольки не было. Пожаловалась на духоту и вышла на улицу — Кольки не было. «Вот же чума болотная, — сердито подумала о нем, — приревновал, что ли?»

После танцев Васька Баянов увязался провожать. Шла с ним и чувствовала — втроем идут. У перекрестка сказала Василию:

— Тут я сама дойду.

— Поль, чего ты? — удивился Василий.

— Сказала — сама! — рассердилась она и заспешила по своей улице.

Долго сидела на скамеечке возле дома. Мимо прошли ребята с гитарой. Поля напряглась — Колькин голос слушала, но его не было…

Вновь объявился Колька под Новый год. За четыре месяца Колька не забывался. Хоть портрет с него рисуй, так живо перед глазами стоял, с пушком на щеках и тонкой шеей. За четыре месяца Поля научила себя терпению, которого недоставало ей в прежней жизни. В прежней жизни она была тороплива и потому сделала много ошибок, и теперь не хотела повторять их снова.

Колька приехал возмужавшим, с чисто выбритыми щеками и задумчивостью в глазах. Правда, сквозь эту задумчивость еще пробивалась прежняя робость, но уже так — чуть-чуть пробивалась.

— Ну как, механик, учишься? — скрывая себя за насмешливостью, спросила Поля.

— Учусь, — почти бойко ответил он и в свою очередь спросил: — А ты замуж не вышла?

— Не вышла, Коля, — вздохнула Полина. — Тебя дожидаюсь.

— А как же Василий Баянов? — напрягся Колька, не выдержал игры и этим сильно обрадовал Полю.

— Да никак…

— Пошли в лес? — неожиданно предложил Колька.

— Это еще зачем? — удивилась Полина.

— А просто так. Ночь вон какая… В городе до леса далеко, а здесь — рядом.

А и в самом деле была светлая новогодняя ночь. Тихая ночь.

— Пошли! — махнула рукой Полина.

Они выбрели за село и по тракторному следу направились к лесу, который темно и таинственно стоял среди лунного света и белых снегов. Колька часто задирал голову — звезды считал. Поле было хорошо и весело.

В лесу Колька отыскал маленькую пушистую елку, утрамбовал вокруг нее снег и лихо объявил:

— Это наша елка!

На макушку ели он нахлобучил свою шапку, на ветки повесил перчатки и шарф и, довольный, радостно улыбающийся, посмотрел на нее.

— Сейчас же надеть шапку! — приказала она. — Простудишься.

Колька бесшабашно помотал головой. Тогда Полина сдернула шапку с елки и попыталась надеть ее на Колькину голову. Он увернулся. Она — опять. Очень скоро оба свалились в сугроб, и Поля в горячке все-таки добилась своего, не заметив, как вдруг обмяк и затих Колька. Лежал он на спине, широко раскинув руки, и тревожно смотрел на нее. А она, Полина, сидела на Кольке, словно ей еще только предстояло перейти в четвертый класс.

— Ты чего? — растерялась Полина и неловко поднялась…

Домой возвращались молча. А твердый, занастившийся снег тяжело и ослепительно взблескивал под луной, сухо поскрипывал под ногами. Грустный восторг и печаль подступили к Полине и от этого снега, и от близкой деревни, по самые крыши занесенной сугробами, и от рядом шагавшего Кольки. Никогда у нее не было такой ночи и такой расслабленной грусти, заставлявшей думать о том, что детство позади и лучшая ночь — тоже.

— Я задами пройду, — сказала Полина возле первого дома.

Колька знакомо нахмурился и полез за папиросой.

— Не сердись, Коля, — грустно улыбнулась Полина, — так надо. А за лес и елку — спасибо!

— Я завтра вечером тебя подожду? — робко спросил Колька.

— Где?

— У дома.

— Не знаю, Коля… Зачем тебе это?

— Погуляем. — Колька оживился: — Я тебе рассказать хотел, а вот не получилось…

— Ты когда едешь-то?

— Десятого.

— В городе хорошо?

— Скучно.

— Вот тебе на! — Поля притворно удивилась, хотя ей радостно и весело стало от Колькиного признания. — В городе — и скучно?

— Скучно, — подтвердил Колька.

— А ты бы девушку нашел, — обронила Поля, внимательно разглядывая носки своих валенок. — С нею бы в театр ходил, кино…

— Так я приду? — Колька затоптал окурок.

— Нет, Коля, не приходи! — неожиданно резко ответила Полина и быстро пошла к дому…

А Колька приходил каждый вечер. Об этом она догадывалась по мундштукам выкуренных папирос у ее палисадника.

3

Свадьбу гуляли 9 мая. Вынесли во двор столы и скамейки, расставили буквой «Т», набросали кругом зеленых березовых веток — и застолье готово. Время для свадьбы неподходящее — посевная, но делать нечего, как заявила Нюрка-Колокольчик: приспичило. Молодые, вернувшись из сельсовета, тут же были усажены за стол, тетка Татьяна торопливо всплакнула, водку разлили и выпили. Все делалось как-то поспешно, без удали и размаха, словно не свадьбу гуляли, а какую-то не очень веселую обязанность исполняли. Уже после второй включили радиолу, хотя желающих танцевать и не обнаружилось. Однако постепенно мужики загомонили, зачадили папиросами. Подружки Полины все чаще стали всхохатывать, кстати и некстати выкрикивая «горько». Тетка Татьяна, зорко стрегущая застолье, отозвав Полину в сторону, сердито зашептала:

— Ты это что, девка, очумела? Третью рюмку дотягиваешь.

— А ты считаешь?

— Я вот тебя счас за космы сосчитаю, — пригрозила тетка Татьяна, — не посмотрю, что невеста.

— Не-вес-та, — медленно повторила Полина, прислушиваясь к своему голосу и невнимательно пообещала: — Больше не буду.

— Что она тебе? — заботливо поинтересовался Василий, тесня Полины ноги жестким коленом.

— Делать нечего, — отмахнулась Поля.

— Если водки мало, так я припас, в бане под полком целый ящик стоит, — сообщил Василий и хохотнул: — А то ведь у нас медленно начинают да долго не кончают.

— Водки хватает, — усмехнулась Полина.

И тут над Полиными плечами всплыла Нюрка-Колокольчик, без которой даже самое захудалое застолье не обходилось. Обняв Полю, она привычно запричитала:

— Люди пировать, а мы горевать. Ох, Полюшка-Полька, ума вот столько! Что пригорюнилась, невестушка нежданная, судьба окаянная?

— Нюрка, — тяжело повернул голову Василий, — не каркай!

— А-а, Василий-Василек, — встрепенулась Нюрка-Колокольчик и приобняла его за плечи, — не запнись о пенек. А я вот что тебе скажу, Василий-Василек: ложись спать, да думай, как встать… Эх вы, парочка-забавочка, на вас глядеть — не сплясать, не спеть. Может, выпьете со мной? А я вам за это частушечку спою.

— Выпьем, — откликнулась Полина, — почему бы не выпить?

Они выпили, и Нюрка-Колокольчик неожиданно высоким, красивым голосом, пропела:

А у нас у Никола

Ни невесты, ни кола.

Но зато у Николы

По учению колы…

— Балаболка, — прошептал Василий, как только Нюрка-Колокольчик отошла от них. — Век прожила, а ума не нажила.

Полина не ответила, тоскливо оглядев оживившееся застолье.

4

Поздно вечером, когда разгорелась пляска, Полина тихонько выбралась из-за стола и, как-то странно улыбаясь, осторожно обходя пляшущих, незаметно выскользнула на улицу. Сквозь распахнутые ворота она еще слышала радиолу, тонкие, пронзительные, вскрики Нюрки-Колокольчика, но была уже где-то далеко, так далеко, что, может быть, и вообще не была. Медленно побрела улицей мимо чужих палисадников, сама не зная куда и зачем. В ушах все еще гремела музыка, а безвольно опавшие плечи помнили тяжесть руки Василия. Почему-то вспомнила себя девчонкой, совсем маленькой, на огороде. Тетка Татьяна полет морковку, а она сидит на меже и наряжает куклу. Жарко печет солнце, хочется пить, а тетка Татьяна все говорит и говорит: «Хорошо твоей матери живется — ни хлопот, ни забот не знает. Бросила дом и айда гулять по свету. Тебя прижила — тоже не беда, тетка Татьяна есть. Она воспитает, на ноги поставит, а вот взять бы лозину потоньше да твою мамочку по одному месту и навжигать. Спохватится, ой, спохватится она, да поздно будет… Вот вырастешь большой, отдадим тебя замуж за хорошего человека, а мамке фигу из-под фартука. А только и ты неслухом растешь: сколько раз тебе говорено, не пей молоко из крынки, для питья в двухлитровую банку налито, нет же, как об стенку горохом. Губа не дура, сливки-то спивать. Вся в маменьку, как есть вся…» Ворчит тетка Татьяна, сама свой голос слушает, а Поля между тем сморилась под жарким солнцем, легла на бочок, рядом куклу с морковными волосами положила и ушла в глубокий детский сон, так и не поняв, в чем ее мамка виновата… Ничего хорошего из этой памяти Полина не вынесла, кроме легко просыпавшихся слез, да горько осели в сердце слова «замуж за хорошего человека».

Новая, свежо умытая луна легко скользила среди редких туч, похожая на вышелушенный подсолнух. Полина долго смотрела на нее, вспоминая зимнюю луну, белые снега и елочку под Колькиной шапкой. Что было тогда? Что было?!

Навстречу быстро катил велосипед, помигивая желтым светом фары. Кто-то в белой рубашке старательно давил на педали и уже почти проскочил мимо нее, когда Полина узнала Дениску.

— Дениска! — громко окликнула она, поспешно заступив ему дорогу.

Желтая фара метнулась из стороны в сторону и медленно увяла.

— Дениска! — радостно заговорила Полина. — Ты это куда собрался?

— Домой, — недовольно ответил Дениска.

— А Коля дома, Дениска? — Полина заволновалась.

— Дома.

— Денис, дорогуша ты моя. — Полина засмеялась и тронула Денискины вихры. — Скажи Коле, что я жду его за огородом. За вашим огородом… Мне ему надо что-то сказать. Очень важное. Скажешь?

— Ладно, — Дениска оттолкнулся ногой и покатил.

— Только сейчас, Дениска! Срочно! — крикнула она вслед.

— Ладно.

«Что я делаю? — через минуту всполошилась Полина. — Зачем? Я пьяная? — А между тем она свернула в проулок и торопливо пошла вдоль огородов, темно зияющих после недавней вспашки. — Я с ума сошла… Нет, нет, я только скажу ему, что не могла иначе. Пусть не обижается… Ничего в этом плохого нет. Просто чтобы сердца на меня не держал. Кабы в городе, там и за жизнь можно не встретиться, а здесь, в деревне…»

И боялась Поля, очень боялась, что Колька не придет или Дениска что-нибудь там перепутает, не так скажет, а то и вообще забудет сказать. Но минут через десять, оглянувшись, она увидела долговязую Колькину фигуру совсем рядом, испугалась и бессильно откинулась на плетень. Колька подошел, встал рядом и закурил. Смотрел мимо Полины и мимо себя, куда-то далеко смотрел. Поля прикрыла глаза и тихо заплакала, ощущая в себе горькую тоску и боль от молчаливой Колькиной отчужденности. Всхлипывая, проглатывая слова, она тихо прошептала:

— Колька, я ведь замуж вышла.

Он не откликнулся и закурил новую папиросу.

— Замуж, Колька. — Она повернулась и пристально, не мигая, посмотрела на него: — А люблю тебя, Колька. Люблю! Вот… Подождать бы мне родиться или тебе поспешить… Ко-олька!

Полина ткнулась головой в Колькино плечо, он от неожиданности покачнулся и вновь замер в неподвижности, упрямо и внимательно глядя выше ее головы. Светила молодая луна, далеко в бесконечности мерцали звезды, и под ними, под луной и звездами, стояли два человека. Потом один из них тяжело качнулся и медленно пошел по молодой траве, густо облитой мертвым светом луны. Он уходил все дальше, ни разу не оглянувшись и не задержав шаг, и второй человек, что остался стоять на месте, долго и печально смотрел ему вслед.

За мечтой

И он глухо засмеялся. Так глухо, что ночь вокруг них сомкнулась еще плотнее, а земля, вскормившая их и давшая им эту ночь, мягко вздохнула.

Перед рассветом бывало хуже. Земля остывала, и она чувствовала, как глубокий, из самых недр земли, холод проникает в нее. Ровно и спокойно струился этот холод, это ледяное сияние земли, которое она жадно и торопливо вбирала своим жарким телом. Когда в ней остывало все, она тихо и удивленно смеялась, отталкивая его руками.

— Пора?

— Пора!

И в самом деле было пора. Хотя все еще длилась ночь, но уже подступало и утро. Это они научились понимать памятью, а не глазами, чувством, а не рассудком. Рассудок так легко обмануть, и никакого труда не составляет еще раз прикрыть глаза, но они выбрали верных союзников, которые их пока что не подводили.

— Ах как мне тошно днем, — говорила она, быстро и неохотно одеваясь, — я просто ненавижу день. Он такой хороший и светлый, этот день, что просто противно смотреть. Как ты думаешь?

Он приглушенно смеялся, и ее движения становились вялыми.

— Помоги мне, — беспомощно шептала она…

А какие кушанья она умела готовить! Но он их никогда не ел. Приходил на кухню и ел ее кушанья Петр Степанович. А как Петр Степанович умел есть: вкусно! аппетитно! аккуратно и настырно! Если бы он так же умел любить ее.

За два коротких утренних часа она успевала сделать буквально все. Приготовить завтрак, допроверить тетради, заправить постель Петра Степановича и свою, сделать прическу, испуганно обрадоваться легчайшему синячку (его синячку!) на плече, подмести пол, полить цветы, мельком глянуть во вчерашнюю «Учительскую газету», подкрасить ресницы и еще кое-что по мелочам. И все утро ей не хватало работы. Все утро она хотела что-то еще делать и делать, неудовлетворенно сознавая, что делает это не для него.

— Ларка, это безобразие, — говорил Петр Степанович, — ты уже целый месяц бог знает когда ложишься спать.

Она испуганно признавала, что да, безобразие, что Петр Степанович прав, но в то же время весело отшучивалась:

— Я же не виновата, что сон родился на два часа раньше тебя.

— Сон, сон, — бурчал Петр Степанович, добродушнейшим образом таращась на нее маленькими, добрыми глазами, — тут и черта сморит, пока ты на кухне навертишься.

— Хорошо, я все брошу и тоже буду спать с тобой. — И с ужасом подумала, а если переставить, то получится «с тобой тоже буду спать».

— «С тобой тоже буду спать», — пробурчал Петр Степанович, — ведь надо и о здоровье подумать, Ларка. Сон есть сон, и никакими фантазиями его не заменишь.

И они уходили в школу…

Она возвращалась первой. В половине шестого она приходила домой, ничем не занятая, свободная от себя и от своих мыслей, как только может быть свободен человек в начале вечера. Была уже осень. Да, была уже осень! И не только потому, что в школе второй месяц шли занятия, а и потому еще, что падали листья и птицы улетали на юг. На Юг. Как странно она воспринимала это слово — Юг. Для нее это были ночь и холодная земля, что-то бледное и растущее над кромкой горизонта. Для нее это было мечтой, которую нельзя осуществить, а значит — самой прекрасной Мечтой.

Потом она готовила ужин, постоянно что-то изобретая и вкладывая в это дело так много, что уже и сама не знала — зачем это делает. Приходил Петр Степанович и настигал ее своим добродушным бурчанием:

— Ларка, ты из меня настоящего гурмана сделаешь.

— Ничего, — не ему отвечала она, но и не себе, а еще кому-то, а может быть, всем, кого знала.

— Я не привык, — Петр Степанович усаживался за стол, — ты ведь знаешь, как я питался раньше.

— Да, знаю, — говорила она, — что-то среднее между курицей и волком. — Она смеялась искренне, но рассеянно. — Вот и попробуй стать только волком.

— Но где мне взять волчий аппетит?

— Ты заметил, — вдруг поразилась она, — мы каждый вечер говорим об этом?

— Давно. — Он усмехнулся и принялся за еду. Она не смотрела на него, она не видела, что эта усмешка знает все. Как не видела испуга на своем лице и не знала, что уже решилась и что ее язык уже говорит об этом, мгновенно подчинившись тайной реакции мозга, еще не оформившейся в мысль.

— Знаешь, Петр Степанович, — она умолкла на секунду, но только на секунду, задумчиво прислушиваясь к себе, — я, кажется, ухожу от тебя.

— Давно. — Петр Степанович даже интонации не изменил, вновь произнося это слово. Большой и грузный, с какой-то смешной величественностью он сидел за столом, добродушно уставившись на нее маленькими глазами. Его руки, руки крестьянина, а не учителя, словно два латунных слепка лежали на столе. И они тоже были спокойны. Они действительно походили на слепки.

— Что?

— Ты давно уходишь от меня, — пояснил спокойно Петр Степанович, — ты даже сама не знаешь, как уже давно.

— А ты знаешь?

— Да, наверное.

— Когда?

— Зачем тебе это, Ларка? Это ничего не изменит. Впрочем, ты уходишь с первого дня. А может быть, никогда не приходила. Да, вот именно. Так будет вернее…

Она сняла комнату у школьной сторожихи, которую звали тетей Машей. Принесла вечером два чемодана, поставила их на пол и задумалась. Присела на маленький, опрятный диванчик, который должен был служить ей кроватью. Потом взяла тряпку и ведро, тщательно вымыла пол, хотя он и без того был чист и ухожен, встала над чемоданами и опять задумалась…

— Лариса Ивановна, — заглянула в комнату тетя Маша, — так я пошла. Захочете повечерять, там, в шкафчике все найдете… Не стесняйтесь…

— Ну-ну, — сказала она потом себе, — вот мы и переехали.

В этот же вечер пришел и он. Они долго сидели на диванчике, на что-то решаясь и никак не насмеливаясь решиться до конца. Вечер был теплый и длинный.

Лежали в постели. Уже под утро она опять задумалась и опять ни о чем. Так, какие-то глупости, то из детства, то из студенчества. То из вчера, то из завтра. Было невесело. Ничего не хотелось.

— Ну, мне пора?

— Да, пожалуй.

Как он ушел, она не помнила. Но когда поняла, что ушел, стало спокойно. Она удивилась, и ей это не понравилось. Хотела все заново пережить в памяти, но оказалось, что переживать нечего. Тогда она подумала: «странно» и спокойно уснула.

Время в пространстве совсем не то, что время в себе. Она это открыла впервые. Был снег, лыжные прогулки, наступил Новый год, прошел Новый год, а для нее все еще падали листья и караваны птиц тянулись на юг. Но юг для нее перестал быть мечтой, потому что осуществился, другой же мечты она себе еще не придумала. А те, что легко исполнялись, она не признавала. Так, внутренне как-то, не признавала.

Он приходил все реже. Потом не пришел совсем. Она растерялась, еще не зная, что рада этому. Эта радость притуплялась в ней холодным чувством одиночества и желанием заботиться о ком-то. Вечное желание женщины, которое приносит гораздо больше бед, чем добра. Только женщина не знает об этом, и слава богу. Не знала и она.

В весенние каникулы она поехала домой и поразилась тому, как она повзрослела. И этого, оказывается, она не знала. И это ей пришлось открыть для себя. Так она узнала, что родительский дом существует и для того, чтобы понять степень своей взрослости.

Когда она это поняла, то увидела, что ей уже за тридцать.

— Ларочка, — сказала ей мать, — ты ужасно похудела.

— И почему одна? — спросил отец.

— Мы разошлись, — ответила она сразу отцу и матери, полагая, что этим вопросы исчерпаны. Но матери хотелось знать, почему это так заметно отразилось на ее внешности, а отца интересовали мотивы развода. Тогда она сказала, что до вечернего поезда остается только два часа и она ужасно спешит.

И поезд понес ее от родного города, в котором она пробыла не больше трех часов. Поезд понес ее от той Ларочки, которую она дома не узнала, потому что впервые взглянула на нее глазами матери и отца. Взглянула испуганно и растерянно.

У тети Маши гуляли. Собрались подружки-вдовушки, выставили на стол перцовку, свиное сало и холодец из осетра. Горько. Вкусно. Жарко. Выпила и она. Выпила с радостью и изумлением, впервые прозрев зыбким чувством пьяного счастья.

У теток было свое, тоскливое и фронтовое. Далекое. Незабытое. И все это было близким и понятным и для нее. В первый раз близким, в первый раз понятным.

Запрягайте, хло…опцы, кони,

Та лягайте спочивать…

Пела и она, в первый раз полупьяным голосом, в первый раз понимая песню так, как и следует ее понимать на свадьбах и небольших пирушках в чистой деревенской избе.

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой…

Серьезно и торжественно пели тетки, хмурясь жидкими бровями и сурово поджимая губы. Нет, ничего они не забыли и ничего они не простили. Не прощала кому-то и она. Трезвела от песни и не прощала. Кому? Позже поняла — себе.

— Хорошо, Лариса Ивановна, ты поешь, — говорила потом тетя Маша, в одиночестве убирая посуду со стола, — да твоему голосу еще голос нужен. Рано ты в одиночку затягивать начала. Рано, Лариса Ивановна.

Лежала в постели, совсем одна, вспоминала. Жить хотелось по-другому или совсем не жить. Как-то ясно и грешно думала о себе. Мысли были всякие, а улыбка легкая и ясная. Начала понимать добродушие человека, о котором не хотела вспоминать. Оказывается, это не милость и не снисхождение, а мудрость и жизнь, его добродушие. Да, что там ни говори, а жизнь мудра опытом и чувством.

Утром проснулась в тревоге. Задумалась — от чего? Стала вспоминать. Оказалось — от песни. «Рано ты в одиночку затягивать начала», — вот как, значит. Ах, тетя Маша, тетя Маша!

Она собралась в лес и пошла по узкой деревенской улочке, ранним утром, одинокая. Жесткий весенний ветер дул ей в лицо. Промерзший за ночь снег ломко хрустел под ее легкими шагами, и она ничего не замечала. В каких-то неведомых глубинах самое себя она разглядела печаль и покорилась ей, как покоряются чему-то неизбежному в жизни, хотя это что-то еще не наступило и, может быть, не наступит никогда.

Лес она не заметила и не поняла. Более того, он ей напомнил какие-то смытые памятью картины, неприятные для нее. В одном месте она присела на высокий пень, устало опустив руки на колени. Была она спокойна и задумчива, и лишь руки и ветер тревожно лежали на ее коленях.

«Это ничего, — думала она, — когда дети вырастают большими — с ними много возни. Я это знала. Я это чувствовала. Все в порядке. Только не надо искать любви. Когда любовь становится осуществимой, она уже просто любовь. А просто любовь — это и Петр Степанович. И гораздо больше Петр Степанович, чем он. Все в порядке. Не все поют в одиночку и не все умеют петь… Наверное, надо уехать. Просто собрать чемоданы и уехать куда-нибудь. Все равно куда».

Прошла весна и наступило лето. Школа переживала последние дни еще одного учебного года. Ее ученики дарили ей цветы. Скромные цветы из скромных рук. Она смеялась и благодарила, представляя, как они позже будут дарить такие же цветы своим восторженным девочкам и обязательно опоздают подарить первыми, потому что девочки взрослеют раньше.

Как она ни береглась, они все-таки спросили ее об этом. Вечный вопрос взволнованных девочек в беленьких платьях.

Наивный и — прекрасный!

— Лариса Ивановна, скажите, пожалуйста, а любовь есть?

Все-таки удивительно, как легко спросить об этом. Сколько нужно иметь детской непосредственности и эгоизма, чтобы с этим вопросом именно к ней. Что ответить? А может быть, самой спросить у них?

— Девочки, честное слово, я не знаю.

Удивление. Недоверие. «Вы нас все еще считаете за детей, вы не хотите нам говорить правду? Ну так мы сами скажем!»

— Конечно, есть…

— Есть, конечно!

— Есть!

— Есть! Есть!!!

Да, наверное, есть, коль так сильна потребность в ней у тех, кто еще ничего не смыслит в этом, и так велика осторожность тех, кто уже знает ей цену. Нет, не сейчас, потом, позже, они поймут, что любовь — это тоже талант, а таланты — увы! — редкость. И еще им придется узнать, что быть любимой куда меньшее счастье, чем любить самой. Ей об этом не рассказывали, не говорит она, не скажут потом и они. Об этом говорят Данте и Пушкин, Гете и Бетховен, но и об этом они узнают не сейчас.

Она шла, шла по улице и пришла к этому дому. Распахнула калитку и остановилась. Высокая. Стройная. Сильная. «Мой костер в тумане светит» — упрямо кружилось в голове. Пробовала отогнать, получалось: «твой костер в тумане светит». Пошла дальше по крохотному садику, по песчаной дорожке.

— Ты здесь не умер с голоду? — спросила спокойно и насмешливо.

— Ларка! Вот было бы здорово!

Большой, добродушный, все знающий (теперь она это понимала), голодный. Он был старше ее на двенадцать лет, но не это дает право человеку знать все. Это право завоевывается добротой и терпением. Он его завоевал.

— Что-то я не припомню, чтобы у тебя были вот эти морщинки?

— Я сама их не помню. Они появились сейчас.

Он ел вкусно, аппетитно и аккуратно. Она с удовольствием наблюдала за ним. Так же, наверное, он ее любил. А она не разглядела, не поняла. Нет, просто не глядела, не хотела понимать.

— Где ты думаешь проводить лето?

— Где-нибудь не здесь. Ты похудел, Петр Степанович, в школе я этого не замечала.

— Там ты и не могла заметить. А я буду школу ремонтировать. Становись за меня директором, а?

— Дудки. После тебя — дудки. В другой школе — пожалуйста.

— Понятно.

Он уже заканчивал есть и начинал сердиться, потому что думал, что слишком много съел. Он стеснялся ее. Она это знала и раньше.

«Мой костер в тумане светит» — вот привязалось, хоть вместе с головой выбрасывай.

А что дальше?

— Я пошла, Петр Степанович.

— Уже? — он спокойно смотрел на нее. Он все знал, этот большой, добродушный человек. А она разве не знала? Но чего-то хотелось еще. А чего — вот этого она уже точно не знала…

Минуло лето и снова пришла осень. Была она теплой и длинной, обильной на ягоду и грибы.

Ранним утром она приехала за своими чемоданами и тихо прошла по улице, мягко улыбаясь селу. Она думала, что не волнуется, но потому, что думала так, она волновалась.

— Уезжаете? — вздохнула тетя Маша. — Не прижились у нас. Беда.

— Почему? — спросила она.

— Так ведь вон как хорошо у нас. Где еще так-то будет?

Она собрала чемоданы. Вышла на улицу. Птицы летели на юг. Летели всю ночь и теперь летели днем. А мечты уже не было. Была просто жизнь.

«Мой костер в тумане светит» — вот ведь как. Сколько времени прошло, а он все светит и светит. Удивительно. Надо сходить.

Пошла.

— Господи, да ты совсем исхудал!

— Ларка! Ну и ну. Ты просто молодец! Это было бы просто чудесно.

«И все такой же. Но еще старее. Нет, не так: еще добрее и еще больше знает про нее. Господи, ведь хотела же написать, чтобы вещи выслали. Не написала».

— Как ты провела отпуск?

«А ведь мог бы и не спрашивать… Он был прав, она пришла к нему в тот день, когда перебралась к тете Маше. Неужели это обязательно нужно было? Выходит, так. Неужели все так глупо…»

— Господи, как ты исхудал…

У реки

Тепло долго не наступало. Очевидно, лишь потому, что не было настоящего ветра. А задул ветер и сбил прошлогоднюю листву с дубняка, и все встало на свои места: теперь лес был совершенно обнаженным, готовым дать новую листву, и сразу же пришли теплые, солнечные дни.

Степану Назанову было чудно замечать, как из-под снега, среди желтой отрешенности прошлогодней травы, пробивается развеселая зелень. Вроде бы и с робостью тянется она к свету и теплу, но так упрямо и отчаянно, что Степан не рисковал без нужды сходить с тропинок, боясь растоптать эту молодую жизнь неловким шагом.

А когда трава пошла чуть бойчее и начал зацветать багульник, вскрылась ночью река. Степан этого момента ждал всю зиму, тщательно рассчитывал сроки и только самую малость промахнулся. Два дня назад двинулись забереги, но двинулись так нерешительно, что Степанова прорубь, с черным, утоптанным снегом вокруг, за два часа сместилась не более чем на сто пятьдесят шагов. И вот здесь-то он обмишурился, подумал, что это еще не настоящая подвижка, а просто ветром сорвало несколько льдин и течением снесло к утесу.

Собственно, так оно и было, а причиной раннего ледохода стал резкий подъем воды.

Заслышав ночью неясный шум, Степан Назанов бросился к окну, но ничего не разглядел: на улице было темно и ветрено, и только шум с каждой минутой становился все отчетливее.

Он быстро оделся и подходил уже к двери, когда из другой комнаты его сонно окликнула Наташа:

— Па, что, лед пошел?

— Пошел, — торопливо ответил Степан, — да ты спи, он и днем еще будет идти.

Степан вышел на улицу, и его разом охватило тем грохотом, который сдерживали стены дома. Река работала. С веселой методичностью, завидным упрямством и силой она исполняла свою самую тяжелую работу года. Трудно поднимая многотонные ледяные поля, упрямо ворочая постанывающие льдины, с музыкальным звоном рассыпающиеся на холодно искрящиеся кристаллы, река с привычным постоянством выходила из плена.

Назанов стоял на крутом берегу, с жадностью вдыхал холодный, сырой от близкой воды верховой ветер и понимающе слушал эту удивительную работу взбунтовавшейся реки. Но долго так стоять он не мог, ему хотелось каким-то образом принять участие в ледоходе, и он поспешно спустился к воде и длинным шестом принялся отталкивать застрявшие на отмели льдины. Он забыл застегнуть куртку, и ветер трепал ее полы, раза два в резиновые сапоги хлестнуло холодной водой.

Но Степан этого не замечал. Он словно и сам освобождался от чего-то и с каждой новой минутой чувствовал, как в нем просыпаются силы, от которых хотелось зажить новой, необыкновенной жизнью, быть счастливым и удачливым.

Это чувство было для Назанова почти незнакомым, и он тихо дивился самому себе, с робкой иронией улыбаясь в бороду.

Он не сразу заметил Наташу, а увидев ее смешную фигуру в длинной до колен куртке, обрадовался и весело закричал:

— Во, поперло-то как! Это тебе похлеще ледокола будет.

Чуть позже они прямо на берегу развели костер, и в его отблесках проносились мимо красные льдины. Наташа сидела на большом камне, ссутулившись и положив голову на колени, и уже по одному ее печальному виду можно было определить, что она лишь недавно отметила свое шестнадцатилетие.

Степан Назанов немного успокоился, но все еще был непривычно суетлив и разговорчив. Собрав и свалив у костра большую кучу сушняка, он присел напротив дочери и впервые за эту ночь закурил. Папироса ярко вспыхивала, и от этого мгновенного света и от костра его лицо в мягком обрамлении русой бороды тоже было красным, огненным, с весело блистающими глазами. Когда сталкивались особенно большие ледяные поля и над рекой вставал низкий, глухой рокот, перемежаемый тихим звоном рассыпающихся льдин, напоминающим звон колокольчиков, Степан замирал и все повторял в тихом восторге:

— Во дает! Это ж какая сила! Какая силища-то прет!

Наташа все больше молчала в задумчивости и удивлялась необычному оживлению отца. Лишь однажды, когда на большой льдине проплыла мимо чья-то поломанная нарта, лежащая вверх полозьями, она грустно сказала:

— А потом эти нарты увидит еще кто-нибудь и не будет знать, что мы их первыми видели. А еще раньше на них кто-то ездил…

Лед шел два дня. А потом лишь редкие льдины показывались из-за крутой излучины и так же одиноко скрывались за утесом.

Все эти дни Степан Назанов был в постоянных хлопотах. От него пахло краской, дымом, смолой. Прострочив днище лодки длинными узкими полосами жести и окрасив его в голубой цвет, он перевернул лодку и занялся переустройством кубрика. Вся эта работа была ему в радость, хорошо ладилась и приносила настоящее удовольствие.

Утром Наташа уходила в школу и видела отца на берегу реки, когда возвращалась, он был все там же, возле лодки, и тогда она несла ему поесть. Он быстро и жадно глотал пищу, стряхивал крошки с бороды, изредка, смущаясь за свою радость, подмигивал Наташе и вновь принимался за дело.

За этими заботами Степан не замечал, как вечерами Наташа стала куда-то исчезать и появлялась дома лишь в двенадцатом часу ночи, взволнованная, уставшая, но еще долго сидела на крыльце, обратив к реке задумчивый взгляд. И лишь когда под вечер пришел леспромхозовский трактор — сталкивать на воду паром, и после веселой и тяжелой работы потребовалась закуска к небольшой выпивке по случаю, Назанов заметил отсутствие дочери. Он бы и теперь не придал этому значения, но тракторист, раздумчивый человек со странной фамилией Заверниволков, с осуждением сказал:

— Да их теперь разве доищешься. Зреют, как поганки, в одночасье. В голове одни бигуди да танцульки.

Назанов серьезно огорчился. Проводив тракториста, он долго в одиночестве сидел за кухонным столом, совершенно не представляя, что ему теперь делать. Прошел было в свою комнату и присел на диван, служивший ему вместо кровати, но ему не сиделось. На кухне он принялся тщательно перемывать посуду, подмел пол и принес дров к печке на утро. Но успокоения не было, и он вышел на улицу. Закурил и прислушался. Какой-то неясный шум доносился из леса. Степан долго силился понять причину этого шороха, но так и не смог. И вдруг он услышал голос Наташи.

— У нас свет горит, — говорила она совершенно незнакомым Назанову голосом, — отец, наверное, не спит.

— Чудной у тебя отец, — послышался ломкий басок, слегка покровительственный и небрежный, — в деревне о нем разное говорят.

— Он славный, — тихо ответила Наташа, — только неудачник. Подожди, ты слышишь этот шум?

Назанов невольно замер и насторожился, хорошо представляя, как теперь Наташа напряглась и узко сощурились ее глубокие, черные глаза.

— Что, какой шум? — удивлялся басок. — Я ничего не слышу.

— Да подожди ты, послушай… Теперь слышишь? Это почки лопаются. В лесу почки лопаются. Вот увидишь, завтра листья будут.

— Ты завтра-то в клуб придешь? — басок стал неуверенным и напряженным.

— Каждый день-то! Зачем?

— Увидеться охота.

— Так мы в школе увидимся.

— Ну то в школе. Там разве встреча… И поговорить не дадут. А ты скоро уедешь?

— Не знаю, Саша, — впервые назвала Наташа собеседника по имени, и ее голос стал грустным, по-женски рассудительным, чему опять немало подивился Назанов. — Не хочется. Мне здесь лучше… А тебя дома не хватятся?

— Мне что, я отбрешусь, — уверенно сказал Саша, — а вот тебя отец не ругает?

— Меня?! — удивилась Наташа, и так она это сказала, что Назанов бочком, по-мальчишески юркнул в дом и торопливо принялся раздеваться.

«Да она совсем взрослый человек, — размышлял в недоумении Назанов, тихо и мирно лежа на диване, — за одну зиму повзрослела. Ведь когда я ее осенью забирал, совсем еще девчушкой была, а теперь… Это как же так получается? И что теперь делать? Сообщить матери? Она еще в панику ударится, да и не поймет…»

И еще долго ворочался на диване Степан Назанов, радуясь и тревожась за дочь и не зная, какое принять решение и надо ли его принимать вообще…

Утром почтальон на велосипеде привез телеграмму: «Встречайте 180 поездом 6 вагон 21 час».

Степан Назанов прочел телеграмму и удивился не ей, а тому, что лес действительно стоял облиственный, молодой и радостный, пронизанный яркой зеленью. Наташкины предсказания сбылись, и от этого он был тихо доволен, словно в жизни случилось нечто важное, решающее и его, и дочерину судьбу.

С утра он перевез бригаду лесорубов, и Екатерина Измайлова, нимало не смущаясь, что к ним прислушивались, грустно спросила:

— Что, оттаял, Степан?

— Как видишь, — откликнулся Назанов, без причины суетясь по парому.

— Да уж вижу. Почему в село не показываешься?

— Надобности нет. — Степан чувствовал себя неловко от пристальных взглядов мужиков и вел себя так, словно это не он мечтал о такой вот встрече. А то, что она нужна, он с особой силой понял в ледоход, но все получалось теперь как-то нескладно, и Назанов привычно насупился.

— Ну, счастливо. — Екатерина усмехнулась и пошла на берег, твердо ступая маленькими ногами в кирзовых сапогах. С берега оглянулась и помахала рукой. Степан лишь головой кивнул.

Затем на паром въехал «газик» с главным инженером, который невнимательно поинтересовался:

— Не скучаете здесь, Назанов?

— Да вроде бы нет, — ответил Степан, перекладывая рули самоходного парома и прислушиваясь к тому, как мягко идет блок по перекинутому через реку тросу.

— Завтра будем трелевщики перегонять, так вы сходни подготовьте.

— Они давно готовы, — посмотрел внимательно на молодого инженера Степан и пошел на нос парома поправить брус под тросом.

Перед обедом он осмотрел и опробовал подвесной мотор, заправил бачок бензином. До железнодорожной станции путь был не близкий — двадцать верст только в один конец, и Степан тщательно готовился к встрече Наташиной матери.

Река, теперь уже окончательно очистившаяся ото льда, катила свои воды к океану, вспениваясь на отмелях и закручиваясь в бурные водовороты на крутых излучинах. Была она теперь привычной и знакомой Степану: хорошая, работящая река, пригодная для мелкого судоходства и молевого сплава. Раньше и рыбалка хорошая была, да теперь кончилась…

Из школы Наташа пришла веселой, быстренько переменила платье на самостоятельно сшитый халатик и с удовольствием занялась хозяйством. Степан несколько внимательнее приглядывался к дочери и невольно радовался ее хорошему настроению.

— Па, ты видел, листья распустились? — сказала она мимоходом.

— Пора, — ответил Назанов. — Там, на комоде посмотри, телеграмма пришла.

— От кого? — быстро спросила Наташа.

— Мать приезжает. Сегодня надо встречать.

Наташа на минуту задумалась, нахмурила брови и так стояла у стола, узкоплечая, невысокая и почему-то жалкая.

— Как ты думаешь, — тихо сказала она, — за мной?

— А то, — буркнул Степан и отвлекся к газете.

— И почему вы вместе не живете? — неожиданно грустно спросила она. Спросила, не требуя ответа, словно понимая, что так просто на это не ответить…

Степан и Наташа одиноко стояли на перроне маленькой железнодорожной станции, потонувшей в зарослях ракит, которые в изобилии росли по берегам многочисленных проток. Перрон был деревянный, высокий, а домик вокзала ютился внизу, у одной из проток. И там стояла их лодка с остывающим в прохладе ночного воздуха мотором. Назанов пять лет не видел Наташину мать и заметно волновался, но тщательно скрывал это от дочери. Невольно припомнился ему тот день, когда он провожал Марью Владимировну и шестилетнюю Наташу вот с этого же перрона. Провожал, как говорили в то время, на побывку в город, на месяц, не больше, а свидеться довелось только через несколько лет.

Это воспоминание и все пережитое с того далекого дня так остро захватили его, что Степан невольно поморщился и тяжело зашагал по перрону.

Поезд остановился, мягко, без рывков. Загадочно и маняще светились окна вагонов. На столиках стояли лампы с зелеными абажурами, и люди за стеклами в этом таинственном свете казались загадочными и неземными.

— Ну, Наташка, — заметил Степан, как распахнулись двери одного из тамбуров, — беги, встречай мать. Я здесь подожду.

Наташа, серьезная и молчаливая, в белом плаще и белых же высоких резиновых сапогах, отчего казалась совсем взрослой и самостоятельной, тихо пошла вдоль вагонов.

Степан видел, как мать торопливо обняла дочь, отстранилась, разглядывая ее, что-то сказала. А в это время поезд тронулся, лязгнули буфера, застонали разжимаемые воздухом тормозные колодки, и окна слились в одно сплошное сияние.

— Здравствуй, Степан Назарович, — поприветствовала Марья Владимировна, смутным пятном проступая из темноты сквозь многочисленные свертки и внушительных размеров баул. — Ты что же это Наташеньку разодел, как царскую невесту? Небось, мы и сами в состоянии, зарабатываем оба хорошо, а при твоих-то доходах напрасно тратиться…

Степан насупился от этих слов и, забрав баул из рук Марьи Владимировны, молча и быстро пошел вперед. Навстречу попался станционный сторож Матвей. Он уступил дорогу Назанову и насмешливо спросил:

— Что, Степан, встретил своих-то?

— Встретил, — не очень приветливо ответил Назанов, решительно потеснив Матвея баулом.

Прекрасная это была ночь. Большая луна встала над миром, и от ее рассеянного света сказочными казались проплывающие мимо берега. Серебрилась река, словно капелька ртути на острие ножа, и млечным путем ложилась за кормой борозда от винта.

Марья Владимировна с Наташей сидели ближе к носу, укутавшись дождевиком, в свете луны обе молодые, красивые, по-ночному близкие.

Назанов чувствовал, что сейчас Марья Владимировна поражается красоте природы, завидует ему, Степану, и немного сожалеет о прошлом. Но он также знал, что это в ней от ночи и усталости от городской жизни. А утром все пройдет.

Сам же Назанов чувствовал почему-то большую усталость, желание побыть одному. Почти равнодушно думал он о Марье Владимировне, хотя все последние годы мысли о ней не покидали его, и он хотел и не мог разобраться в себе.

Дома Наташа помогла ему подтянуть лодку и долго не отходила, словно хотела что-то сказать и не решалась.

— Иди, — ласково сказал Назанов, — поговори с матерью. Она небось соскучилась по тебе.

— Мне скучно с ней, — пожаловалась Наташа и неожиданно приникла к Назанову, вздрагивая худенькими плечами и пряча лицо на его груди.

Степан растерялся. Тугой комок подкатил к горлу, и он погладил дочь по голове.

— Чего же ты? — тихо спросил Назанов. — Вот и лес облиствился, как ты говорила, и лед прошел, а то, что мать приехала, это ничего. Это надо. Ты сходи к ней, помоги устроиться, а то она бог знает что подумает. Решит еще, что я тебя к себе переманиваю. А ты уже совсем большая и сама должна во всем разбираться. Иди, Наташка. А я на пароме побуду. Грустно мне, — пожаловался дочери Назанов, и они разошлись.

…Десять лет одним днем прожил в одиночестве Назанов. Теперь Наташе шестнадцать сравнялось, а ему — тридцать восемь. И лишь на одну зиму упросил Степан Марью Владимировну отдать ему дочь. Да и то лишь потому упросил, что приболела Марья Владимировна и вместе с мужем ездила на курорт. И эта единственная зима с Наташей была для Степана главным событием его жизни за все десять лет.

Степан снял с прикола паром, вывернул рули, и медленно стал удаляться берег, а с середины реки его дом, залитый светом электричества, стал виден как на ладони.

И невыносимо одиноко стало Назанову. Журчала за бортом вода, поскрипывал блок, глухо гудели порожние понтоны, и стоял Степан, облокотившись на перила, заглядывая в глубину воды, словно в собственную душу.

Было у Степана такое чувство, словно что-то главное с ним еще не произошло и теперь он затаился в ожидании этого главного, ибо чувствовал, что оно близко, что оно идет к нему вместе с проснувшейся землей, вместе с зарождающейся жизнью на этой земле.

И еще раз подивился Назанов тому, что впервые он равнодушно и буднично думал о Марье Владимировне, о своей неудавшейся жизни, которую многие в селе не могли понять, а потому и рядили на всякие лады, обвиняя Степана сразу во всех земных грехах. А он просто не мог без этой реки, как Марья Владимировна не могла без города, вот и весь секрет. И теперь, он это знал, не сможет без реки и Наташа, ибо она от него взяла больше, чем хотелось бы Марье Владимировне, и тут уж ничего не поделаешь.

Погасли огни в доме, и, словно это от них зависело, удивительная тишина разлилась над миром. Даже река, стремительно несущая свои воды, в эти минуты словно притаилась. Словно она прислушивалась к тайным мыслям человека и хотела ему помочь найти ту, единственную.

Содержание

Особое мнение • 5

Сад • 42

Сущий пустяк • 50

В той стороне, где жизнь и солнце • 56

Петруха • 64

В небе и на земле • 71

Примак • 78

Никто не смеялся • 87

Черепаха • 97

Снег падал медленно • 104

Туманы • 110

Деревянные кружева • 119

Скорпион • 133

«Холодного света призрачный шар» • 142

Чудной • 149

Осенний блюз • 166

Чудо-юдо, сладкий сок • 172

Зойка • 182

Студеные воды реки • 192

Списали • 203

Когда играли Баха • 218

Любитель парков и аллей • 229

Замуж за хорошего человека • 242

За мечтой… • 251

У реки • 259–268

Концевая страница

Примечания

1

Аварийно-пожарная группа.

Content

Вячеслав Сукачев
У реки
Рассказы

Особое мнение

Сад

Сущий пустяк

В той стороне, где жизнь и солнце

Петруха

В небе и на земле

Примак

Никто не смеялся

Черепаха

Снег падал медленно

Туманы

Деревянные кружева

Скорпион

«Холодного света призрачный шар»

Чудной

Осенний блюз

Чудо-юдо, сладкий сок

Зойка

Студеные воды реки

Списали

Когда играли Баха

Любитель парков и аллей

Замуж за хорошего человека

За мечтой

У реки

Содержание

Концевая страница

Примечания