Мистерия в Турине (Плохая война — 6)

Предисловие

В предыдущей книге мы остановились на том, что разбежавшиеся во все стороны герои направляются в Турин.

Любители исторической литературы сами весьма грамотны и не нуждаются в лишних подробностях, которые будут отвлекать от сюжета и персонажей и замедлять темп повествования. В отличие от подробностей по мирам фэнтези, которых негде взять, кроме как в голове у автора, дополнительная информация по истории достаточно доступна, чтобы не повторять ее в каждой книге, где действие происходит в реальном мире.

Тем не менее, автор и герои будут упоминать некоторые даты, имена и технические детали, которые действительно необходимы для понимания сюжета, потому что без них необходимость искать дополнительную информацию замедлит темп восприятия книги больше, чем с ними. Искренне надеюсь, что у меня получилось подобрать разумный баланс в этом вопросе.

Если вы заметите некоторое несоответствие характеров исторических личностей известных вам описаниям, считайте, что это традиции и каноны жанра, восходящие к отцам-основателям.

Как и в предыдущих книгах, я продолжаю использовать упрощенную терминологию, и вы помните, почему. Также я все еще не считаю нужной стилизацию речи персонажей сверх необходимого минимума.

Историческая вводная по общей политической ситуации изменилась со времени взятия Милана и смерти Льва X самую малость. Еще и месяца не прошло.

Событие номер один на повестке дня, полностью историческое, — выборы нового Папы. Кардиналы и лоббисты королей собираются в Риме.

Событие номер два, выдуманное от начала до конца, — секретные переговоры в Турине, которые позже не будут записаны в летописи. Полагаю, Уважаемый Читатель, прочитав пять предыдущих книг, которые начинаются с вымышленной войны и вымышленных городов, не огорчится по поводу вымышленного сюжета с участием исторических личностей, но без альтернативной истории. Нечто вроде истории с подвесками у Дюма или истории с арестантом в железной маске у него же. Подчеркиваю — без альтернативной истории. Жанр достаточно точно описывается термином «криптоистория». То есть, история развивается так, как мы знаем, из-за участия в событиях вымышленных персонажей.

На всякий случай, напоминаю, что переданные Франциском Первым средства для Милана действительно были перехвачены королевой-матерью Луизой Савойской. На момент написания и этой книги у автора все еще нет сведений о достоверном перемещении в реальной истории упомянутых денег, как монетой, так и в безналичной форме. На ход истории повлияло отсутствие этих четырехсот тысяч в Милане, но их появление где-то в другом месте никак не документировано. Королевское расследование через два года назначит ответственным казначея де Самблансе, которого в итоге казнят.

На нашей с вами свободе предположений, куда бы могло подеваться столько золота, был построен предыдущий сюжет. Но точку в судьбе королевского золота ставить пока что рано.

Туринская трилогия не является автономной историей про персонажей «Плохой войны» и продолжает сюжетные линии «Золотой трилогии». Персонажи будут постоянно упоминать события предыдущих трех книг. Иногда они будут излагать предвзято, перевирать и высказывать версии, основанные на неполной информации. Поэтому в начале каждой части я сделал напоминалку с достоверной версией событий, к которым далее в этой части будут отсылки. Это удобнее, чем сноски в конце главы, к которым пока пролистаешь, проспойлеришь важные события. Можно пролистнуть напоминалку без ущерба для понимания глав и вернуться к ней при необходимости.

Раз уж Уважаемый Читатель прочитал уже пять книг цикла, полагаю, к шестой автор накопил некоторый кредит доверия. Поэтому я не буду начинать с завлекалочек, ярких сцен или флешбеков, а начну каждую часть с вводных и продолжу в хронологическом порядке.

Вот теперь добро пожаловать в Турин.

Часть 1

Первое сословие решает судьбы мира

Переговоры в Турине стали финальной стадией очень амбициозного проекта. За спиной Папы Льва Десятого, короля Франциска и императора Карла высшая аристократия северной Италии подготовила проект Италийской Конфедерации.

В будущее квазигосударство собирались объединиться:

— Папское государство, после того, как Папой станет кардинал Помпео Колонна, один из основных претендентов на конклаве, который уже начался.

— Генуя, после обретения независимости от Франции, после капитуляции лично Просперо Колонне. Под руководством кого-то из Адорно или Фрегозо.

— Парма и Пьяченца, на текущий момент отбитые папскими войсками у французов, где Папа мог бы учредить новую династию правителей.

— Милан, после того, как император Карл явно обозначил, что титул миланского герцога получает Франческо Сфорца. Племянник Альфонсо д’Эсте, сын его сестры Беатрис д’Эсте и Лодовико Сфорца.

Некоторые, правда, ожидали, что титул получит Просперо Колонна, который в союзе с императорским полководцем Йоргом фон Фрундсбергом взял Милан в конце ноября. Но семейство д’Эсте хорошо держалось за Милан. Пост епископа Миланского после Ипполито Первого д’Эсте унаследовал его племянник Ипполито Второй тринадцати лет от роду, сын Альфонсо I д’Эсте.

После того, как будет выполнено все вышеперечисленное, в Италийскую конфедерацию бы уверенно вступили:

— Феррара, Модена и Реджио, контролируемые Альфонсо I д’Эсте,

— Мантуя под руководством Федерико II Гонзага, сына Изабеллы д’Эсте, сестры Альфонсо.

— Урбино под руководством Франческо Мария I делла Ровере, женатого на Элеонора Гонзага, дочери Изабеллы д’Эсте.

— Монферрат под руководством Бонифация IV Палеолога,

— Монако под руководством Лучиано I,

И самое главное, заодно самое сложное:

— Савойское герцогство под руководством Карла Доброго.

Очевидными противниками Конфедерации стали бы Флоренция, Сиена, и особенно Венеция. При удачном ходе событий первые двое оказались бы в окружении и могли бы счесть слияние более выгодным, чем поглощение. Особенно, если дружить против Венеции.

Конфедерацию создавали для того, чтобы не быть травой под ногами слонов. Северную Италию уже не раз и не два трясло от вторжений немцев и французов. Местные владетели и сами подливали масла в огонь. Кто с энтузиазмом, а кто и вынужденно принимал чью-то сторону.

Задача с самого начала выглядела крайне сложной и реализовывалась многоэтапными переговорами. Ни кто-то из участников проекта, ни они все вместе не могли бы противостоять ни французам, ни немцам. Проектируемая Италийская Конфедерация подавалась монархам как буферное государство между ними, которое будет поддерживать нейтралитет в франко-германском противостоянии.

Король Франциск, возможно, это бы не одобрил, но проект Конфедерации поддержала королева-мать Луиза Савойская. За поддержку ей была обещана возможность вывести и легализовать украденные из французской казны вышеупомянутые четыреста тысяч дукатов. Сто тысяч королева уже получила, а остальные триста куда-то подевались.

Казалось бы, зачем ей присоединять Савойю к какой-то конфедерации, а не к возглавляемой любимым сыном Франции? Дело в том, что у герцога Савойского Карла Доброго не было детей, и когда они будут — Бог весть. Хотя Карл и женился вот буквально только что, но даст ли ему Бог наследников, только самому Богу и известно. Пока что первым в очереди на наследование савойской короны стоял как раз Франциск, и от него бы Савойя никуда не делась, ни сама по себе, ни в каком-нибудь союзе. Унаследовав савойскую корону, он бы получил впридачу и право голоса в совете Конфедерации.

Император Карл мог бы воспрепятствовать, но его осторожно подталкивала к согласию дочь покойного императора Максимилиана I Маргарита Австрийская, которая приходилась ему родной теткой. Казалось бы, зачем императору эта конфедерация? Через брак с Элеонорой д’Эсте Карл Пятый получал бы союз с Альфонсо I и влияние на внутренние дела всей Конфедерации. Правда, Элеоноре исполнилось всего шесть, и с браком пришлось бы подождать, но император пока что оставался холостым и даже не помолвленным, потому что более выгодного предложения ему никто не сделал. Брачные перспективы Карла осложнялись еще и тем, что он состоял в родстве со многими знатнейшими девицами на выданье. Впрочем, он и сам не особенно торопился.

Луиза Савойская и Маргарита Австрийская не первый и не последний раз занимались посредничеством на переговорах. Друг с другом они состояли в свойстве через Савойский дом. Маргарита была вдовой прошлого герцога Филиберта II Савойского. Луиза была дочерью позапрошлого герцога Филиппа II Савойского от первого брака.

Проект запросто мог бы «не взлететь», как многие тогдашние союзы и заговоры. Но мог и взлететь, как некоторые другие. Высшая аристократия северной Италии только и делала, что заключала и расторгала союзы.

Нынешний герцог Савойский Карл III Добрый приходился Луизе сводным братом. Он любезно предложил Турин как площадку для переговоров, и к Рождеству здесь собрались все основные игроки.

Генуя вместо общего представителя прислала делегации от семей Фрегозо, Адорно, Фиески и некоторых других. Просперо Колонна прибыл из Милана, пользуясь перемирием и дипломатическим иммунитетом. Альфонсо д’Эсте приехал с официальным визитом. Маргарита Австрийская и Луиза Савойская как бы просто посетили родственника.

Неожиданно для всех в Турин приехал и король Франциск I. Непосредственно в Монцу к армии он не собирался и счел, что Турин — подходящее место, чтобы вживую выслушать доклады маршала Оде де Фуа и коннетабля Шарля де Бурбона. На январь у него была запланирована встреча на высшем уровне с командирами швейцарских наемников, которую должен был организовать Галеаццо Сансеверино.

Его Величество прошел декабрьские перевалы со минимальной свитой на грани приличия. Скорость движения отряда или обоза определяется скоростью самой медленной лошади. Половину прислуги и охраны король бросил по пути.

Максимилиан де Круа до сих пор не знал, кто ему противостоит на самом верху. Ни по имени, ни в лицо. Он даже не думал о том, что некоторые обстоятельства осложняют жизнь ему или его оруженосцу Фредерику не сами по себе, а волей некоторой высокопоставленной личности.

Главный антагонист занимал в Генуе очень значимую должность, но в тайных делах настоящим именем не представлялся и не подписывался, предпочитая псевдоним «Дорогой Друг».

Именно Дорогой Друг организовал взаимозачет на четыреста тысяч дукатов между Парижем и Генуей. Королевский казначей передал собранные монетой средства генуэзским купцам в Париже, а Банк Святого Георгия в Генуе обязался выплатить указанную сумму миланскому гарнизону армии Его Величества.

Именно Дорогой Друг сделал возможной аферу королевы-матери, когда король Франциск якобы передумал и передал четыреста тысяч из военного бюджета любимой мамочке. Векселя на сто тысяч дукатов отправились к королеве-матери в Париж, а подготовленные триста тысяч монетой принял в Генуе ее верный рыцарь Андре де Ментон.

Именно Дорогой Друг объяснил де Ментону, что тайно вывезти сто тысяч золотыми дукатами несложно, но крайне затруднительно вывезти двести тысяч серебром. Рыцарь согласился обменять серебро на золото, но не по тарифам Банка, а более выгодным образом через экспедицию в Барселону. В обмен на серебряную монету в Геную приехали африканские золотые слитки, и в завершение этой операции рыцарь после обмена слитков на монету или другие активы заработал бы порядка нескольких десятков тысяч дукатов.

Именно Дорогой Друг организовал для де Ментона хранилище золота за пределами Банка. Рыцарю для завершения своей миссии оставалось только вывезти золото в Марсель, где бы его принял на хранение сводный брат королевы-матери Луизы Савойской губернатор Прованса Рене де Виллар. Из Марселя уже прибыл корабль с вооруженной охраной для королевского золота под командованием Луи де Ментона, младшего брата Андре.

К сожалению, именно Дорогой Друг совершил грубую ошибку, когда поторопился уволить из Банка советника по особо пакостным вопросам Альфонсо Тарди, который, кроме прочих задач, курировал миссию, касающуюся золота королевы-матери.

Тарди при помощи знакомых ему по долгу службы генуэзских «людей, живущих с меча» инсценировал свою смерть, украл за одну ночь все триста тысяч монетой и слитками и на следующий день вывез добычу из Генуи.

Расхлебывать ситуацию досталось Дорогому Другу. Он пустил по следу своего верного сыщика Фабио Моралью. «Сыскной полиции» как социального института на то время еще не сложилось, но потребность общества в людях, умеющих искать украденное, появилась сразу после того, как в обществе появились воры. То есть, не только Генуи, но и Рима в мире еще не было, а сыщики уже были.

Фабио Моралья доложил, что четыре телеги золота из Генуи вывез французский рыцарь Максимилиан де Круа. Де Ментон догнал золотой обоз, но де Круа при помощи верных людей и случайных попутчиков отбился от савойяров и от наемников из Тортоны. Моралья уцелел и доложил, что Андре де Ментона убил лично де Круа, и преследовать де Круа дальше Вогеры нет никакой возможности.

На самом деле Максимилиан только победил де Ментона в поединке. Убил де Ментона сам Моралья из личных соображений.

Из четырех телег золотого обоза со слов Моральи одну задержал на таможне в Борго-Форнари добрый сэр Энтони Маккинли и передал Луи де Ментону. У Луи де Ментона эту телегу отбили какие-то разбойники и увели обратно в Геную.

В погоне за последней четвертью золота Моралья вернулся в Геную, рассказал все вышеперечисленное и принялся за поиски. Напал на какой-то след, отбыл из Генуи в сторону Тортоны и не вернулся.

Дорогой Друг не дождался свою верную ищейку и выехал на переговоры в Турин. Проезжая через Борго-Форнари, он рассчитывал получить отчет у Маккинли. Но стражники сказали, что добрый сэр Энтони погнался за похитителями золота, через несколько дней вернулся, едва держась в седле, взял своего второго коня, взял оруженосца и конюха, взял доспехи и отправился на турнир в Турин. Да, когда он первый раз сразился с тем рыцарем, который вез золото, они договорились насчет поединка в Турине.

Проезжая через Тортону, Дорогой Друг отправил верного человека поискать следы Фабио Моральи. Следы отыскались на кладбище. Утром 19 декабря там похоронили Моралью со всеми его подручными, а также генуэзского алхимика Иеремию Вавилонского и генуэзского наемника Луиджи Брассо.

Получается, что Моралья за кем-то погнался и кого-то догнал. Может быть, даже за алхимиком. С ходу не получилось узнать, кто отправил генуэзцев на кладбище. Сторож сказал, что похороны организовывала городская стража. И что совсем недавно те же подробности спрашивал священник с мечом, который представился как «Витторио, брат-демоноложец». Этого Витторио в Генуе знали. Порученец епископа Инноченцо Чибо из рода Медичи. Демоноложцем его обозвал епископ за некомпетентность, проявленную в должности демонолога. Витторио из-за той же некомпетентности шутку не понял и пока не встретил человека, который бы отнесся к ней всерьез и объяснил бы разницу.

1. Глава. 24 декабря. Максимилиан и Шарлотта

Добрый путник, зайди в славный город Турин, ты своим не поверишь глазам… Почему? Потому что на рождество 1521 года Турин удостоили своего визита представители чуть ли не всей высшей аристократии сопредельных территорий.

В город прибыли независимо друг от друга король Франции Франциск Первый и королева-мать Луиза Савойская. Ради кого-то из них савойский герцог Карл Добрый тоже решил встретить Рождество не в столице Савойи Шамбери, а в Турине.

Возможно, именно из-за королевских особ в Турин подтянулись делегации высшей итальянской аристократии, самую малость менее представительные, чем делегации, отправленные на конклав в Рим.

Из Генуи приехали посольства всех Восьми Семей. Из Милана — Франческо Сфорца и Просперо Колонна, а также Альфонсо д’Эсте, Из Монферрата — Палеологи. Конечно же, каждого из упомянутых сопровождала внушительная свита, а также вассалы, клиенты и миньоны, кто с семьями, кто в одиночестве, но все со свитой, на худой конец, с прислугой.

Когда бы не начинавшийся в Риме конклав, куда немногим раньше направились не менее представительные делегации, Турин мог бы лопнуть от небывалого наплыва Благородных Рыцарей и Прекрасных Дам.

Как специально, Карл Добрый еще более усугубил столпотворение тем, что привез в Турин из Шамбери подлинную плащаницу, в которую апостолы завернули Иисуса после снятия с креста. Французские паломники, желавшие поклониться реликвии в Шамбери, пошлепали за ней через перевалы. Пьемонтские добрые христиане каким-то образом услышали и толпой повалили в Турин. Многие из паломников, которые шли через Турин в Рим или обратно путем Виа Францигена, тоже решили задержаться в Турине на Рождество.

Турин никогда не был особенно значимым городом уровня Милана или Генуи. Но и глухой провинцией его не назвать. Просто город на торговом пути через Альпы. С западной стороны гор дорога через перевалы проходит через столицу Савойи Шамбери, с восточной — через Турин. Самый верхний по течению порт на реке По. Центр цивилизации для окрестных деревень с рынком и ярмарками. Стратегически важное место для воинского контингента, контролирующего перевал и окрестности. Духовный центр, опирающийся на собор, кафедру епископа и трибунал инквизиции.

Население — в пределах двух десятков тысяч человек вместе с пригородами. В основном в пригородах население и обитает. Городские стены стоят скромным квадратом, который больше тысячи лет назад наметил безвестный строитель легионерского лагеря прошлой Римской империи. Это обстоятельство очень много говорит о ресурсах и перспективах Турина. В богатых и постоянно растущих городах вроде Генуи стены стоят уже в два-три контура обороны, а город разросся еще больше и требует нового рубежа. Возможно, даже какие-то совсем старые стены большого города будут разобраны, чтобы освободить место теперь уже в центре города и заполучить стройматериалы для новой фортификации. В Турине же до сих пор оборона могла опереться только на старые стены, дополненные замком Акайя у юго-восточных ворот и башнями Палатин у северо-восточных.

Для города, стоящего на торговом пути, принимать путников на ночлег привычное дело. И селить крестьян на время ярмарок тоже. Сегодняшний наплыв гостей принес в город небывалую тесноту, которая, правда, компенсировалась звонкой монетой. Хозяева городских домов ютились чуть ли не в кладовках, а каждая комнатка, каждая кровать и каждый угол сдавались за хорошие деньги.

Иногда звезды сходятся так, что Благородным Рыцарям и Прекрасным Дамам приходится принимать взаимовыгодные предложения от мешков с золотом. Двадцатого декабря утром супруги де Круа выехали из Милана в Турин. Поскольку обеспечением поездки занималась Служба Обеспечения банковского дома Фуггеров, то четырехдневный путь проделали за три с небольшим дня, и к полудню двадцать четвертого были уже в Монкальери.

На повестке дня у семьи де Круа стояло не потерять родовой замок, которым они владели скорее явочным порядком, чем по праву. Замок в свое время унаследовал покойный первый муж Шарлотты, детей он не оставил, и наследство перешло к супруге. Родня покойного с этим не смирилась и уже четвертый год вела тяжбу за замок и титул.

Шарлотта понимала, что риск проиграть тяжбу очень велик. Поддержка при дворе от королевского казначея де Самблансе превратилась в тыкву после того, как королева-мать выставила казначея виновным в утере четырехсот тысяч дукатов, предназначенных для армии под Миланом. Предварительный договор с одним из судей, на дочери которого, скверной девчонке, должен был жениться племянник Максимилиана Фредерик, тоже вот-вот превратится из союза во вражду, потому что Фредерик, не спросив ни родителей, ни Шарлотту, с благословения одного только дяди Максимилиана, женился на генуэзской простолюдинке.

На случай проигрыша Шарлотта уже придумала запасной план. Она нашла нового покровителя, к которому можно переметнуться, когда во владениях короля Франциска ее выкинут из замка.

По состоянию на 1521 год политическая карта Европы недвусмысленно показывала, что начать стоит с императора Карла. Шарлотта вела обширную переписку и могла выбирать, каким путем делать карьеру при императорском дворе. По некоторым причинам она решила зайти через Антона Фуггера, племянника крупнейшего кредитора императора аугсбургского банкира Якоба Богатого. Антон Фуггер руководил финансовыми и информационными потоками непосредственно с линии боевого соприкосновения. После взятия Милана, из миланского филиала торгового дома Фуггеров.

Незадолго до взятия Милана, Шарлотта через общих знакомых предложила ему сотрудничество как агент и аналитик. Фуггер, остро нуждавшийся в кадрах, согласился. Шарлотта переехала в Милан. Перед этим она вывезла все более-менее ценное из замка Круа, а малолетнего сына Генриха отправила с кормилицей в родовой замок мужа к Нидерклаузицам.

Фуггеры в Итальянских войнах всеми силами поддерживали императора Карла. После скоропостижной смерти Папы Льва Десятого в Риме собирался конклав, и фокус внимания основных игроков региональной политики сместился в Рим. Но переговоры в Турине тоже нельзя было оставлять без внимания. Разведка докладывала, что в Турине будет заключен многосторонний договор о союзе итальянских земель против Венеции. Переговоры надо сорвать, но лучшие агенты уже направлены в Рим. Антон лично выехал в Турин, опираясь на кадровый резерв, который удалось накопить в Милане, в том числе, прямо перед выездом нанять на скорую руку.

Максимилиану и Шарлотте де Круа предстояло сыграть роль «людей Медичи». Фуггеру нужен был «папский шпион». Кто-нибудь, не аффилированный в явной форме с Фуггерами или императором, чьи действия не поставят им в вину.

— Дорогие гости моей госпожи! Вам отведена комната на втором этаже, — торжественно провозгласил дворецкий замка Кастельвеккьо, что в Монкальери.

Почему Монкальери и почему Кастельвеккьо? На расположение гостей в славном городе Турина в первую очередь влиял выбор сильных мира сего.

Его Величество Франциск Первый принял приглашение герцога Савойского Карла Доброго и остановился у него в замке Монкальери. В титульном замке городка. Королева Клод Французская на последних месяцах беременности осталась в Париже, и короля сопровождала только постоянная дама сердца, Франсуаза де Фуа. В городке Монкальери под стенами замка остановилась свита короля, а также прибывший из действующей армии Оде де Фуа, брат Франсуазы, и его сопровождающие.

Королева-мать Луиза Савойская со своей, отдельной от сына, свитой, поселилась у родственников в замке Акайя, встроенном в городскую стену Турина у юго-восточных ворот. Миньонов Ее Высочества и миньонов де Фуа стоило держать подальше друг от друга.

Менее значимые родственники Савойского дома, которые обычно жили в этих замках, временно переехали в замок Авильяно, что к западу от Турина по долине Валь-де-Суза.

Штатгальтер Нидерландов Маргарита Австрийская, в прошлом савойская герцогиня, разместилась поближе к королю в наиболее статусном месте. В замке Кастельвеккьо, который находился в четверти часа пути верхом от замка Монкальери. Замок принадлежал ее старому другу графу Ваньоне, и жил там один из сыновей графа. Сам же глава семьи обитал в родовом замке в соседней деревне Трофарелло. Туда и уплотнилось семейство Ваньоне, освободив помещения в Кастельвеккьо и оставив там необходимый минимум челяди, ответственный за базовое жизнеобеспечение замка.

Коннетабль Франции Шарль де Бурбон выбрал для себя замок Ревильяско, который находился в часе верхом от Монкальери через соседнюю деревню Тестону. Замок принадлежал туринской ветви семьи Сансеверино, дальним родственникам великого конюшего французского двора Галеаццо Сансеверино. Конечно, Галеаццо Сансеверино сам поселился там же.

Гости же из западной Савойи и со всей Италии от Милана до Феррары снимали дома в самом городе Турине. Или селились у родственников, как, например, генуэзские Адорно.

Мест не хватало. Шарлотта на стадии подготовки еще в Милане просчитала, что будет тесно, и закинула удочку к Маргарите Австрийской, с которой уже много лет вела дружескую переписку. Подруга по переписке не отказала, но намекнула, что ни простора, ни удобств не обещает. Замок не так уж велик, чтобы вместить еще одну графскую семью в дополнение к дворянам, слугам и солдатами из свиты Маргариты.

— Всего-то комната графу с супругой? — наморщила носик Шарлотта де Круа.

— Целая комната! И отдельная комната для прислуги. Весь этаж этой башни только для вас и никаких других постояльцев в доме, — управляющий подал это, как будто предлагал этаж во дворце.

С четой де Круа приехали всего-то двенадцать сопровождающих. До смешного маленькая свита для графской фамилии. Но верных людей под рукой больше нет.

Камердинер для графа, две служанки для графини и семь почти адаптировавшихся во Франции швейцарцев под командованием «старшего егеря» из замка де Круа, толстячка Марио.

И Тони Бонакорси. Дипломированный Врач. Который занимается Послеоперационным Уходом. По легенде. На самом деле, Бонакорси должен был выполнять обязанности связного между супругами де Круа и Антоном Фуггером. Фуггер, после того, как отправил лучших агентов на конклав в Рим, лично возглавил разведывательно-диверсионную операцию в Турине, чтобы самому координировать новых агентов, набранных на скорую руку из кого Бог послал.

Покидая замок Круа, Шарлотта забрала не только наиболее ценное имущество, но и наиболее ценных людей, оставив на хозяйстве вросшую там с корнями прислугу и охранниками тех швейцарцев, которые за прошедшие годы женились на местных девушках. Старший егерь Марио обещал вернуться двоим матерям четверых детей, ни с одной из которых его не связывали священные узы брака.

Максимилиан де Круа, как подобает французскому графу, участвовал в войне на стороне короля Франции. Он возглавлял отряд тяжелой пехоты в королевской армии в Милане. Незадолго до сдачи Милана, Максимилиан по срочному делу выехал в Геную в составе небольшого сборного отряда королевского финансового контролера Пьера де Вьенна. Рыцари планировали очень быструю поездку туда-обратно.

Макс взял с собой в Геную только оруженосца Фредерика, а де Вьенн — десяток конных солдат с сержантом, хороших наездников на хороших лошадях. Свой отряд Максимилиан оставил на толкового заместителя-лейтенанта. Вернуться в армию до взятия Милана Фрунсбергом и Колонной Максимилиан не успел, французы отступили к Монце, на север от Милана.

Немногочисленных швейцарцев, которых муж оставил в замке Круа, Шарлотта поделила на три части. Примерно треть отправила охранять сына на пути к деверю, треть взяла с собой в Милан и треть оставила на хозяйстве. Когда Фуггер отправил гонцов за Максимилианом, который лежал раненым в замке Пиццигеттоне, она выписала из французского лагеря старого камердинера, одежду и доспехи мужа и запасного коня.

Линии фронта как таковой между Миланом и Монцей не было, и посыльный от Фуггеров привел небольшой обоз в Милан за день до возвращения Максимилиана. По очевидным причинам, не стоило отзывать из лагеря весь отряд со всем обозом и вести их через занятый ландскнехтами Милан в Турин. Скорость обоза определяет самая медленная лошадь. И так половина прислуги отстала с двумя телегами мужского и женского добра и ожидалась в Монкальери только назавтра.

Кроме собственной охраны, чету де Круа могли бы прикрыть неизвестные специалисты Службы Обеспечения, а еще Бонакорси сообщил Максимилиану и Шарлотте адрес в городе, куда можно или послать записку, если все плохо, или прийти, если в беде. Это дом в Турине, вне городских стен. Там сидят два молодых парня, Дино и Джино. При нормальном ходе событий связным должен был быть Бонакорси, но если мало ли вдруг с ним что-то случится или для него найдется более важная задача, чем носить записки, то это не повод, чтобы остаться без связи.

Максимилиан еще не совсем восстановился после ранения, и на третий день в седле к вечеру его опять мутило. Опять тяжелое ранение, опять операцию делал кто-то другой, опять послеоперационным уходом занимается весельчак Бонакорси. Левую ногу ниже колена заменили протезом очень тонкой работы, который успешно скрывал от окружающего мира отсутствие ноги. Люди думали, что рыцарь просто хромой. Травмы конечностей встречались у людей меча достаточно часто, чтобы даже не считать их особой приметой. Сегодня на правую ногу хромает, завтра здоровый, послезавтра на левую. Позавчера руку на перевязи носил. Или это не он был? Такую ерунду про всех не упомнишь.

За два года выработалась привычка ходить, опираясь на трость. Трость, деревянная на вид, была сделана из оружейной стали. Тяжеленная по сравнению с деревяшкой, но в могучих руках Макса она становилась не просто опорой, а оружием. Забавно иметь скрытое оружие, которое всегда на виду.

Целых два года рыцарю удавалось избегать серьезных ранений, но на позапрошлой неделе арбалетный болт пробил левую кисть через латную перчатку и на глубину наконечника воткнулся в лоб. Более глубокому проникновению помешала не то рука в перчатке, зацепившаяся за козырек шлема, не то крепкий и мускулистый рыцарский мозг.

Если в прошлый раз полевой коновал, недолго думая, отпилил пациенту полуотрубленную ногу, то сейчас на большой дороге встретился более опытный хирург, и ампутации головы удалось избежать.

Макс нисколько не огорчился, что комната одна и маленькая. Он приехал не в четырех стенах сидеть. Может быть, даже и не в этой постели спать.

Он уселся на кровать и вытянул левую ногу. Бонакорси отстегнул протез и протер культю.

— Тони, распорядись, чтобы нам сюда принесли поесть, — сказал Макс, — Потом переоденемся и пойдем на рождественскую мессу. Пойдем или поедем? В Монкальери или в Турин?

— В Турин, — ответил Бонакорси, — Там большой собор и плащаница. Наша гостеприимная хозяйка уже в Турине.

Макс сморщился и почесал ногу.

— Бывает хуже, — прокомментировал добрый доктор, — Не каждую часть тела можно заменить подходящей железкой, еще и так, чтобы публика не заметила.

— Знаешь, Тони, я недавно разговаривал с рыцарем из Московии, — ответил Максимилиан и почесал лоб под повязкой, — У них довольно суровые условия для жизни. Устин среди прочих баек рассказывал, что у русских если кто совсем отчаянный и потерял голову, то он просто привязывает вместо головы полено и живет дальше. Как на это смотрит современная медицинская наука?

— Некоторые мои знакомые прожили бы дольше, имея вместо головы деревяшку, — сказал Тони, — Даже перспектива принимать пищу через задницу им бы не особо усложнила жизнь, потому что они и так все делают через задницу. Но лично я в протезировании не силен, да и в мозговой хирургии, честно говоря, не мастер. Всего один раз я делал операцию по удалению камня глупости, но меня, к сожалению, прервали, и я не успел извлечь этот камень.

— Пациент выжил?

— Да.

— И поумнел?

— Пациент сильно поумнел еще в процессе операции и сказал много полезного. Скажи он это раньше, никто бы и не подумал, что ему нужна операция.

— Вот во что уперся наконечник болта в твоей голове, — сказала Шарлотта мужу, — Надо было рассверлить дырку и заодно вытащить камень глупости.

— Кстати, у меня есть инструмент, — весело сказал доктор, — Можем заняться хоть сегодня, пока дырка не заросла.

— Нет, — ответил Макс, — У меня еще поединок с Маккинли, а я с трудом в седле сижу.

Пару недель назад добрый сэр Энтони Маккинли попытался не дать проехать славному рыцарю Максимилиану де Круа. Первый исполнял обязанности коменданта замка Борго-Форнари, в которые с его точки зрения входил таможенный контроль всех, кто едет по дороге из Генуи на север. Второй сопровождал обоз с совершенно секретным грузом для армии Его Величества.

Договориться по-хорошему рыцарям помешало то прискорбное обстоятельство, что де Круа всего несколько дней назад сбежал из-под стражи в этом самом замке Борго-Форнари, куда его привез этот самый Маккинли. Господа рыцари решили спор социально приемлемым способом, то есть, поединком. Маккинли проиграл не по духу, но по букве и потребовал реванша. Де Круа согласился. Маккинли настоял на поединке в рамках ближайшего турнира, который как раз должен был состояться на рождественских каникулах в Турине.

— После этой операции я подумал, что не всегда глупость концентрируется в камень, — продолжил доктор, обращаясь к Шарлотте, — Полагаю, на мозг может давить избыточное давление. Достаточно просто просверлить дырку, и пациенту станет легче. По аналогии с кровопусканием. В Турине есть университет, и я бы поговорил с учеными людьми по этому поводу.

— Не надо мне сверлить дырки в голове, — недовольно сказал Максимилиан, — Одной хватит. И кровопускание делать не надо. Как-нибудь под молитвы посижу на скамье в соборе. Как вернусь, просто выпью вина и лягу спать.

— Я с тобой, — сразу же сказала Шарлотта.

В комнате и так стояла только одна кровать. Максимилиан недовольно посмотрел на жену, кивнул и повернулся к Бонакорси.

— Тони, в Турине есть какой-нибудь женский монастырь?

Недавно он пообещал, что в наказание за супружескую измену сдаст жену в монастырь. Обычно французское высшее общество относилось к супружеским изменам довольно терпимо. Считалось, что брак в высшем обществе это в первую очередь политический союз семей, а сердцу не прикажешь. Но над рогоносцами хихикали, а право мужа наказать неверную жену не ставили под сомнение.

— Доминиканский в самом центре города, — ответил Бонакорси.

— Ты серьезно? — спросила Шарлотта, — Ты когда последний раз слышал, чтобы жен сдавали в монастыри?

— Не помню.

— Я могу просто отказаться принимать постриг.

— Тогда я могу потребовать развода через суд, как король Людовик XII потребовал от королевы Жанны.

— Ну-ну. Чтобы продавить такое богопротивное решение, надо быть не иначе, как одновременно королем и клятвопреступником. А ты точно ни первое, ни второе.

Прецедент тогда и в самом деле сложился скорее в пользу королевы, несмотря на то, что она проиграла, и король получил развод.

— Там видно будет, — так далеко Макс ситуацию не просчитывал.

— Без меня ты гарантированно проиграешь тяжбу за титул и замок и перестанешь быть графом де Круа.

— Ага.

— И перестанешь быть вассалом короля Франциска.

— Если король отберет у меня замок, то ему же хуже. Будет сам дурак, и пусть воюет свою войну без меня, если, конечно, осилит. А я, как брат барона Фридриха фон Нидерклаузица пойду служить императору Карлу.

— Это ты во всем виноват, — сказала Шарлотта.

— В том, что ты наставила мне рога с де Вьенном?

Для укрепления своих довольно слабых позиций в высшем обществе Шарлотте нужны были связи при дворе. Желательно на уровне если на самого короля, то кого-нибудь, кто вхож к королю. Волей случая, на «Турнире семи дней творения» два года назад в Ферроне она встретила Пьера де Вьенна, известного в узких кругах как «гончая короля».

В то время информационно-разведовательные службы еще не существовали в организованном виде. Но мир уже стал достаточно сложным, чтобы лица, принимавшие решения, нуждались в аналитических докладах, обобщающих первичные данные по запрошенной теме. Для того, чтобы завести близкое знакомство с де Вьенном, Шарлотте пришлось его соблазнить. Муж в это время отлеживался после тяжелого ранения и ничего не заметил.

Шарлотта смогла заинтересовать де Вьенна не только как любовница. Она вела обширную переписку и разбиралась в политических, финансовых и родственных раскладах высшего дворянства от Марселя до Венеции. Ее аналитические записки очень пригодились де Вьенну, В благодарность он ввел графиню де Круа в высшее общество и познакомил со многими значимыми придворными, а также обещал присмотреть за ее мужем на войне.

В Генуе вышло так, что Максимилиан поссорился с де Вьенном, защищая свою любовницу Марту от ложного обвинения в шпионаже. О ссоре узнала жена, когда при встрече в Милане Максимилиан рассказывал события, в которых он поучаствовал за последний месяц. Супруги поругались, и Шарлотта сама не заметила, как спалилась. Максимилиан очень рассердился. Не вызвал де Вьенна на еще одну дуэль только потому, что дуэль как раз недавно состоялась в Генуе. Де Вьенн пропустил сильный удар в голову и очевидно проиграл. Не умер, но развивать конфликт в ущерб поручениям Его Величества не стал, и уехал в Рим на конклав лоббировать французские интересы.

— Все, что я делаю, я делаю для семьи! — гордо заявила Шарлотта, — Если мы сейчас удержимся при дворе, то наш Генрих станет близким другом наследному принцу Генриху.

— А если нет?

— То перебежим на сторону императора как личные враги короля.

— Какая нам тогда польза с твоих измен?

— Вот ты свинья! Я тут, понимаешь, задницу рву, чтобы удержаться в высшем свете…

— Если это метафора, то неудачная, — хмыкнул Макс, — А если воспоминания, то не при муже такое говорить.

— Не умничай. Ты сам же все портишь. Ты должен был поехать в Геную с де Вьенном, чтобы помочь ему снять ложные обвинения с казначея де Самблансе. Получилось?

— Почти. Я могу хоть сейчас поклясться перед Его Величеством, что нашел золото короля в Генуе, а значит, де Самблансе не крал его в Париже.

— Прямо все-все золото?

— Ну, почти.

Как уже заметил Уважаемый Читатель, пропавшая сумма оценивалась то в триста, то в четыреста тысяч. Дело в том, что королева-мать украла у короля через казначея Самблансе четыреста. Сто успела получить ценными бумагами, а триста золотом и серебром зависли в Генуе, где сначала финансисты их пустили в оборот, потом украли грабители, а только потом у грабителей отобрал Максимилиан.

Макс как раз в поисках этого золота приехал в Геную с де Вьенном. Де Вьенн ничего не нашел, поссорился с Максимилианом, скушал генуэзскую версию, которая переваливала ответственность на покойного начальника таможни, и уехал в Рим. Максимилиан же случайно напал на след. Но вместо того, чтобы доложить королю и отойти в сторонку, доложил коннетаблю.

Коннетабль Шарль де Бурбон, по совместительству вице-король Милана, вел свою игру. Он поссорился с королевой-матерью Луизой Савойской. Она не просто взяла деньги из казны, а взяла деньги, предназначенные для армии в Милане. Чтобы проиграли и коннетабль, и командующий армией Оде де Фуа, брат любовницы короля Франсуазы де Фуа, которую Луиза Савойская тоже не любила.

— Напомни, что ты сделал с этим золотом, чтобы было не стыдно рассказать королю.

— Фуггер сказал, что Тодт довел свою телегу до Монцы.

— Это какая часть от того, что ты нашел в Генуе?

— Четверть примерно.

— И как ты теперь объяснишь королю, куда подевалось все остальное?

— Ну… Четверть захватили императорские фуражиры и увезли в Милан, но это терпимые потери. Четверть у меня отбил Маккинли. Он верный рыцарь короля, он приедет сюда ради поединка и подтвердит Его Величеству как все было, и что он передал эту часть золота Луи де Ментону. С этого места спрос уже не с меня. И четверть уплыла с Фредериком на пароме. Если Фуггеры до сих пор не знают, куда подевалась целая телега золота, значит, Фредерик спрятал ее в надежном месте и доставит в Кремону или в Монцу. Не потерять три четверти груза это хороший результат. Может, даже лучше, чем у армейских интендантов.

Шарлотта вздохнула. Опровергнуть предположения мужа она не могла, но чувствовала, что с последними двумя частями груза что-то не так.

На самом деле, телега с золотом, которая уплыла с Фредериком на пароме, официально была принята на бессрочное хранение врагом Франции, епископом Пьяченцы, о чем Фредерик не без труда получил соответствующий документ. Где искать Фредерика, Максимилиан и сам не знал.

Другая же телега, которую пришлось оставить в руках Маккинли, с тех пор несколько раз сменила хозяев и сильно похудела. Последним золото отбил тот же Фредерик и, за неимением лучшего варианта повез в Турин. Но и об этом Максимилиан и Шарлотта не знали.

— Зачем ты разрешил Фредерику жениться? — спросила Шарлотта, — Тебе не стоит торопиться с докладом королю, пока не узнаешь точно, где остальное золото. А судья обязательно спросит, намерены ли мы выполнить свои обещания и пристроить его дочь.

Максимилиан вздохнул. Фредерик категорически не желал жениться на немного беременной дочери судьи, несмотря на клятвенные заверения будущей тещи, что это не очень значимый недостаток, который скоро пройдет. Поэтому племянник связал себя узами брака, как только нашел более-менее подходящую кандидатуру. Максимилиан мог бы не разрешить, но обстоятельства сложились так, что триста тысяч королевских дукатов удалось отбить у грабителей только благодаря помощи невесты.

— Какая тебе разница? — недовольно ответил Максимилиан, — Мы все равно разводимся, ты едешь в монастырь, без тебя тяжба по замку проигрывается, а я, если меня тут каким-то чудом не убьют, перехожу на сторону императора Карла.

— Может быть, меня не устроит доминиканский монастырь в каком-то там Турине, — парировала Шарлотта, — Так что, если я и ухожу в монастырь, то не прямо сейчас. А графский титул и собственный замок должны бы представлять интерес для любого нормального рыцаря, потому что ни один уважающий себя рыцарь не сдается без боя. Или не так?

— Так, — нехотя согласился Максимилиан.

— Поэтому, если мы все равно здесь, давай попытаемся что-то сделать.

— Что?

— Раз уж с судьей торговаться бессмысленно, попробуем решить вопрос без суда. Поговорим с королем, например.

— В прошлый раз разговор с королем привел нас как раз в суд.

— Потому что король отказался решать вопрос без суда в пользу наших врагов.

— И мне тогда пришлось неделю не вылезать с ристалища ради этой аудиенции, а здесь и турнира толком не будет.

— Зато здесь будут переговоры, а мы по легенде шпионы Медичи. Может, у короля найдется повод поторговаться с Медичи, а мы будем посредниками и возьмем в счет посредничества мой замок.

Макс сразу и не нашел, что ответить. В конце концов, они с женой внаглую заняли этот замок четыре года назад и до сих пор жили там как полноправные господа. Отбили несколько вооруженных и юридических атак, окончательно вывели из игры родственников по линии Шарлотты и вышли в финал с родственниками ее бывшего мужа. Как говорят в краях со стабильным климатом, лучший прогноз погоды на завтра — примерно сегодняшняя погода.

2. Глава. 25 декабря. Коннетабль

На Рождество 1521 года вся собравшаяся в Турине высшая аристократия отправилась на всенощную службу в собор Иоанна Крестителя. Конечно, можно бы было привезти плащаницу и в церковь Монкальери, но туда бы просто не поместились все благородные рыцари и дамы. Кроме того, собор в двух шагах от замка Акайя, где разместилась королева-мать. Если во Франции король еще может быть в каких-то вопросах главнее, то в Савойе он просто сын Луизы.

Слава Богу, что Шарлотта умела ездить в женском седле. Чтобы проехать здесь на карете, никого не обидев и не оскорбив, потребовался бы и талантливый кучер, и лакеи, а возможно даже и несколько друзей благородного происхождения, чтобы убедить уйти с пути себе подобных. Час верхом не так уж и далеко, погода стояла почти безветренная, и дорогу припорошил свежий снежок.

— Нельзя просто пойти и поговорить с королем, — сказал Максимилиан, имея в виду тяжбу за наследство де Круа.

— Можно, если за тебя кто-то замолвит слово, — ответила Шарлотта.

— Кто?

— Коннетабль Шарль де Бурбон, например. Твой хороший друг, раз уж ради него ты взялся за все это дело с золотом.

— Да, но у него та же беда, — вздохнул Макс.

Казалось бы, переход наследства от покойного супруга к живущему — обычное дело. Не прошло и года со смерти Сюзанны де Бурбон, которая оставила мужу, коннетаблю Шарлю де Бурбону, так называемое «наследство Бурбонов», то есть, богатое герцогство в середине Франции и прочие титулы и активы. Муж-наследник поссорился с королевой-матерью Луизой Савойской, которая тоже происходила из рода Бурбонов.

Королева-мать была дочерью Маргариты де Бурбон и внучкой Карла I де Бурбона, а Сюзанна — дочерью Пьера II де Бурбона и тоже внучкой Карла I. Наследников мужского пола по прямой линии в роду Бурбонов не осталось, а салический закон, ограничивающий права наследниц, касался только престолонаследия.

Луиза Савойская заявила, что она, как внучка Карла I, имеет больше прав на наследство, чем вдовец другой внучки. Король не возразил, и суд принял дело к рассмотрению. Как только об этом узнало высшее общество, в суды потянулись жалобщики с делами того же содержания. Прямые потомки против супругов-наследников. В случае де Круа, супругой-наследницей была Шарлотта, а ее второй муж Максимилиан не мог претендовать ни на земли, ни на титул.

Настоящей причиной ссоры между Луизой Савойской и Шарлем де Бурбоном стали, конечно же, не титул и не золото. Много лет они были любовниками. После смерти тридцатилетней Сюзанны, королева-мать, будучи на пятнадцать лет старше, предложила восстановить отношения, но коннетабль ответил отказом. Злые языки говорили, что он и никогда не любил Луизу, но раньше занимал не тот пост, чтобы ей отказать. Впрочем, и будучи коннетаблем, опасно поссориться с королевой-матерью.

Друзья де Бурбона говорили, что он не заводит новые романы, потому что держит траур по супруге. Все дети Шарля и Сюзанны умерли во младенчестве, поэтому священный долг перед предками требовал от коннетабля жениться снова и обзавестись наследниками. Любая семья во Франции посчитала бы за честь породниться с Бурбонами, но коннетабль не спешил. Возможно, и в самом деле держал траур, потому что женитьба бы сильно упростила ему жизнь. Бывшая любовница не стала бы навязываться молодожену так же настойчиво, как навязывалась вдовцу, а влиятельный тесть мог бы помочь уладить вопрос с наследством.

Про возраст бывшей любовницы в данном случае речи не шло. Деревенская поговорка про «ягодка опять» касается, извините за выражение, баб. Королевы же всегда в отличной форме. На текущий момент официальным любовником королевы-матери считался тридцатитрехлетний адмирал Франции Гийом Гуфье де Бонниве. Возраст от даты рождения в то время никого не волновал, а выглядела Луиза Савойская не сильно старше бравого адмирала.

Стоит упомянуть, что адмирал Франции — должность только номинально морская и не дает права и возможности спрятаться в море от любых поручений Его Величества. Адмирал ранее возглавлял посольство в Англию, а в кампанию текущего 1521 года командовал армейским корпусом в походе на Пиренеи. 19 октября корпус взял город-крепость Фуэнтеррабия в провинции Гипускоа.

Шарлотта де Круа с грустью поняла, что исход ее тяжбы с учетом последних аргументов зависит от того, на чью сторону встанет суд по наследству Бурбонов, королевы-матери или коннетабля.

Коннетабля могли бы спасти два варианта. Или маленькая победоносная война, или примирение с королевой. Война уже началась, но шла с переменным успехом, если так можно назвать потерю Милана.

— Ты выполнил миссию, которую на тебя возложил коннетабль в интересах короля, — сказала Шарлотта, — Напомни ему об этом.

— Ты, кажется, выразила сомнения, что я ее действительно выполнил.

— Зато ты никаких сомнений не выразил. Иди, подай эту новость коннетаблю так же бодро, как подал мне.

— Но коннетабль в опале у короля.

— Пусть он с характерным мужским оптимизмом расскажет королю, как под его мудрым руководством золото короля отправилось по назначению. И что ты — верный рыцарь короля.

— Так мы поссорим короля с королевой-матерью. Никто не будет благодарен, что его поссорили с матерью.

— Тогда валите все на казначея де Самблансе. Будто золото украл он, а не королева-мать. А вы с коннетаблем нашли и переправили по назначению.

— Хм… Об этом я еще не думал.

— У тебя есть день, чтобы подумать. Завтра же съезди в Ревильяско якобы к Сансеверино, и вместе с ним иди на доклад к коннетаблю. Ты ведь еще не докладывал ему, как ты выполнил его поручение?

— Нет, но раз он остановился у Сансеверино, то должен знать, что я довез золото до Вогеры. А может и про бой в Парпанезе. И новости из армии ему должны бы докладывать.

— Значит, он знает, что ты что-то сделал. Или что-то хотя бы делал. Просто добавишь подробностей.

Макс подхватил Шарлотту под колени одной рукой, другой обнял ее за талию, аккуратно снял жену с дамского седла и поставил ее на сухое место. Слуги взяли поводья и повели лошадей в переулки подальше от толпы.

Господа собрались на площади, но в собор никто не спешил войти. Ждали короля, чтобы поприветствовать его и не спеша заходить в высокие двери по порядку знатности через подобающие достоинству интервалы.

Почти сразу подошел паж в цветах Сансеверино.

— Ваша милость, Вас желает видеть мессир Галеаццо Сансеверино, — сказал паж Максимилиану, — На пару слов. Вы можете дойти пешком, здесь близко.

Макс задумался, как повести разговор. В Вогере они с Сансеверино расстались на том, что Макс получил предложение, от которого невозможно отказаться. Отряд сопровождения в двадцать три всадника в обмен на двадцать три тысячи дукатов. Никогда еще один день службы тяжелого кавалериста не оценивался в настолько несоизмеримые суммы.

Именно один день. При Парпанезе отряд попал в засаду и почти полностью разменялся на полсотни пехотинцев и арбалетчиков из Пьяченцы. Максимилиан в этом бою был ранен в голову, а золото разбежалось в три стороны. Благодаря добросовестному и удачливому Тодту, одна телега из трех доехала до французской армии в Монце. Вторую между По и Миланом захватили какие-то фуражиры и привели в Милан к Фуггерам. Третья уплыла на пароме с Фредериком, и о ее судьбе Макс пока ничего не слышал, как и о судьбе оруженосца.

С одной стороны, отряд, стоивший безумных денег, не справился с задачей. С другой стороны, всадники были приданы в помощь Максимилиану, и ответственность за провал на переправе лежала на нем, как на старшем. Как ни крути, а ссориться с Сансеверино не хотелось. Лучше уж и не подходить первому, тем более, что тот за разговором с какой-то дамой Макса не узнал.

Идти пришлось недалеко. Соседний дом, окна выходят на площадь. Подходящее место, чтобы строиться уважаемым людям и принимать еще более уважаемых людей.

— Мое почтение, — поклонился Максимилиан, увидев в маленькой комнате и Сансеверино, и, неожиданно, Шарля де Бурбона, коннетабля Франции.

Рядом с тридцатилетним красавцем коннетаблем шестидесятилетний Сансеверино выглядел старым. Последний раз до этого Макс видел его во дворе замка в Вогере. На почтенные года тогда указывала только седая борода. Величественная осанка и командный голос ставят мужчину вне возраста. Но посади того же полководца рядом с ему подобным, только молодым, и станут заметны все морщины, сколько их есть на лице и на руках. И мешки под уставшими глазами. Признаком старости станет та же борода, которая только что была признаком мужественности.

— Рад Вас видеть живым и невредимым, — сказал коннетабль, повернувшись к Максимилиану, — Докладывайте.

— Я довез золото до Монцы. К сожалению, не полностью, — сказал Максимилиан, — Но сохранил все в тайне.

— Я вчера говорил с Лотреком. Он оценивает сумму, которая доехала до армии, как порядка шестидесяти тысяч, не более.

— Я смог отбить у грабителей примерно три четверти из того, что у них было, — бесхитростно признался Макс, — Даже не знаю, взяли они всю сумму или нет. Мы попали в засаду на переправе в Парпанезе. Меня ранили. Я знаю, что мои верные люди треть доставили в армию. Еще треть досталась фуражирам Фрундсберга, и судьба еще одной трети мне пока неизвестна.

— Слишком мало, чтобы ради этого ссориться с Ее Высочеством. Я недоволен. Надеюсь, Вы сохраните тайну, и мое имя нигде не будет произнесено в связи с этим.

— Клянусь, что я ни разу не упомянул Вас, начиная с нашей последней встречи.

— Точно? — коннетабль посмотрел в глаза собеседнику.

— Единственный человек, который что-то узнал от меня, это наш общий друг Галеаццо. Но Вы сами написали ему письмо, которое я передал, не читая.

— Вы провалили почти всё, — строго сказал коннетабль, — Не соблюли секретность. Потеряли большую часть золота. Что мы скажем королю, если он припрет нас к стенке?

Шарлотта, выслушав историю мужа, сутки раздумывала над правильной подачей событий, и теперь Максимилиан гордо использовал домашнюю заготовку.

— Коннетабля Франции он к стенке не припрет. Если только меня.

— Ты скажешь, что действовал по собственной инициативе? — удивился Сансеверино, — Это приведет тебя на плаху.

— Я прибыл в Геную как помощник королевского финансового контролера Пьера де Вьенна с целью найти денежные средства, которые Его Величество выделил для армии в Милане. Де Вьенн их не нашел и уехал в Рим на конклав. А я остался в Генуе, нашел триста тысяч и довез до армии.

— Не полностью. Далеко не полностью. От силы четверть.

— Четверть больше, чем ничего. С учетом того, какими силами располагал я, и какими силами располагали противники. Никто другой и столько бы не довез.

— Ладно бы золото переехало из кошелька королевы-матери в кошелек короля. Не стыдно бы было рассказать Его Величеству и получить заслуженное прощение. Подумаешь, переместили золото из одного места в другое, не сменив собственника. Но вы в процессе перекладывания из кошелька в кошелек утратили три четверти суммы.

— Категорически не согласен. Во-первых, королева-мать утверждает, что не получала этих денег. Поэтому не может пожаловаться королю, что ее ограбили. Во-вторых, не может быть речи о перекладывании средств из кошелька в кошелек, потому что я не грабил королеву-мать. И близко не подходил к ее бюджету.

— Как это?

— Насколько я понял, Банк передал золото под полную ответственность Андре де Ментона. У него золото украли грабители. Возглавлял их, если это важно, Альфонсо Тарди, советник из Банка. Допросите генуэзцев. Они не смогут повесить на меня ограбление. В конце концов, если они пойдут на такую низость, то вся Генуя знает, что в ночь ограбления я со всеми моими людьми пил на свадьбе племянника.

— Этот Тарди, которого ты обвиняешь, жив и даст показания?

— Мертв, но у меня есть свидетель, который видел его на месте преступления.

— То есть, у де Ментона ты золото не отбирал? — уточнил Сансеверино.

— Клянусь, что отбил золото у грабителей. А насчет пропажи золота короля или золота королевы претензии следует адресовать генуэзцам и де Ментону. Это они его утратили из зоны своей ответственности.

— Ты говорил, у тебя состоялась дуэль с де Ментоном, — напомнил Сансеверино.

— Не знаю, причастен ли он к похищению золота, и было ли у него желание найти похитителей, но после того, как я отобрал золото у грабителей, он пошел по моим следам, догнал меня и вызвал на поединок. Я победил и продолжил свой путь в интересах Его Величества.

— Надо полагать, он мертв и не сможет защитить свое доброе имя.

— Он мертв, но я к этому непричастен. У меня есть свидетель, который подтвердит под присягой, что де Ментона убили генуэзцы.

— Кто конкретно убил?

— Люди некоего Фабио Моральи, муниципального служащего.

— Некий Фабио Моралья сможет дать показания?

— Не знаю. Наверное. Но скорее всего, он мертв. Очень неудобный свидетель, если генуэзцы захотят повесить вину на меня.

— Ладно. Но как ты объяснишь, что, отобрав золото у грабителей, не попытался его вернуть непосредственно тем, у кого оно было украдено?

— Потому что Банк дискредитировал себя, столь небрежно отнесясь к золоту Его Величества. Зачем возвращать деньги, выпавшие из дырявого кошелька, обратно в него же? Лучше отправить их по назначению законному владельцу.

— Это все было бы хорошо, если бы ты привез в армию столько же денег, сколько пропало в Генуе. Король спросит, где его четыреста тысяч? Де Фуа отчитается, что получил шестьдесят, а где все остальное?

— У грабителей я отобрал порядка трехсот тысяч. Галеаццо знает, что на наш обоз напали люди епископа Пьяченцы в Парпанезе. Мне пробили голову, и я лежал раненый у Тривульцио в Пиццигеттоне. Шестьдесят мои люди довезли до армии. Еще примерно столько же позже нашлось в Милане, потому что одну телегу моего обоза захватили фуражиры Фрундсберга. Одну телегу задержал на заставе в Борго-Форнари добрый сэр Энтони Маккинли и передал Луи де Ментону. У него эту часть отобрали какие-то разбойники и увезли в сторону Генуи. Еще четверть мы потеряли на переправе, и я не знаю, где она.

— Маккинли? — переспросил коннетабль, — Кто такой?

— Шотландец на службе Его Величества, — ответил Сансеверино, — У него какая-то скромная должность в французской вертикали власти в Генуе. Он верный рыцарь короля, не клиент ни одной из генуэзских семей, ни связан ни с Медичи, ни с Савойским домом, ни с кем. Достойный человек, живет по своим представлениям о рыцарской чести, которые совпадают с общепринятыми.

— Увезли в Геную. Можно считать, что генуэзцы про эту четверть знают.

— Лучше считать, что они знают про все.

— Не про меня. Верно, Галеаццо?

— Верно. Про твою легкую причастность знаем только мы двое.

— Четверть, четверть… — прищурился коннетабль и строго посмотрел на Максимилиана, — Вы специально избегаете называть суммы?

— Понятия не имею, какие там были суммы. Я даже не уверен, что изъял у грабителей упоминаемые всеми триста тысяч. В бочках были монеты, а в ящиках слитки. Я ничего не пересчитывал и не взвешивал, просто раскидал по весу на четыре телеги, положив в каждую примерно четверть всех монет и четверть всех слитков.

— Вы понимаете, что с мертвых грабителей взять уже нечего, а Вы под подозрением минимум на полторы сотни тысяч?

— Но я не принимал ответственность ни на один дукат. Претензии следует предъявлять тем, кто брал эти деньги и не смог их сохранить.

— Официально.

— Да.

— Ты понимаешь, что неофициально, стоит кому бы то ни было всерьез заинтересоваться судьбой этого золота, и минимум половину суммы будут искать у тебя? — сказал Сансеверино, — То, что ты отобрал золото у грабителей, не делает тебя его легальным владельцем…

— Я знаю, — перебил Макс, — Я и вез его в армию, а не к себе домой.

— И легальным перевозчиком тоже не делает. Ты сейчас человек, за которым числится на полторы сотни тысяч дукатов краденого золота, которое не в твоей зоне ответственности только с твоих слов.

— Я отобьюсь.

— Вряд ли, — сказал коннетабль, — Я уверен, что золото ищет и королева-мать при помощь ее братьев, и, обязательно, генуэзцы, которые его потеряли. Вас захватят и будут пытать. Если Вы не сможете отдать им золото или отчитаться за него, Вас будут пытать сильнее. И Вы расскажете про нашу встречу в Марселе.

— Ну, убейте меня сами, — развел руками Макс.

— Я подумаю над этим. Кстати, где оруженосец, который сопровождал нас с вами в тот день?

— Надеюсь, он жив. В последний раз я видел его в Парпанезе.

Коннетабль состроил недовольную гримасу.

— Никому не говорите про эту встречу, — сказал он и вышел из комнаты.

— После службы Вас приглашают Палеологи из Монферрата, — сказал Сансеверино, — Легализуем ваше знакомство с гостем из далекой Московии. Удивлен, что Анна Алансонская знакома с Вашей супругой.

Первым в собор вошли король Франциск Первый и Франсуаза де Фуа в сопровождении гостеприимного хозяина Карла Третьего Доброго с супругой Беатрис Португальской. За ними –вдовствующая королева-мать Луиза Савойская под руку с штатгальтером Нидерландов Маргаритой Австрийской. Далее — герцоги и графы согласно придворного статуса, и первым из них — коннетабль Шарль де Бурбон, наследник славнейшего рода Бурбонов.

Шарлотта де Круа носила, мягко выражаясь, не самый старший титул во Франции. Вместе с мужем она должна была войти, пропустив несколько десятков более знатных персон. Так что, когда вернулся Максимилиан, они нисколько не опоздали.

Всенощная, очевидно, проходит ночью, поэтому супруги де Круа не встретили никого, кто бы их узнал. Ранее они никогда в Турине не были, и никто не ожидал их здесь увидеть.

Туринский собор выглядел намного скромнее, чем соборы в Генуе и Милане, не говоря уже о Нотр-Дам-де-Пари. Его не так давно построили на скорую руку за каких-то пятнадцать лет. На фасаде даже на башни поскупились.

Впрочем, внутри довольно светло, не душно и относительно просторно, учитывая, что прихожан на этот раз меньше обычного.

Ad Missamin Vigilia, то есть всенощную рождественскую службу, полагается служить епископу. Поскольку епископ Турина Инноченцо Чибо уехал на конклав, вигилию служил викарий, заместитель епископа. Симпатичный молодой человек лет едва за двадцать с гладко выбритым лицом.

— Пандольфо Медичи, — шепнула Шарлотта, — Говорят, умный. Но политического опыта у него маловато.

По окончании службы прихожане причастились святых даров и приложились к Святой Плащанице. В серебряном реликварии лежал потемневший лист холщового полотна, на котором Божьей волей на веки вечные отпечаталось тело Христово. Когда-то эту реликвию привез в Савойю славный рыцарь Жоффруа I де Шарни, а где он ее взял, одному Богу ведомо. Плащаница хранилась в Шамбери, но Карл Добрый привез ее в Турин, чтобы произвести впечатление на гостей.

3. Глава. 25 декабря. Гость издалека

На выходе из собора Макс и Шарлотта подошли к Сансеверино, который помахал рукой сразу, как их увидел. Рядом с Сансеверино стояли Устин и Книжник. И незнакомые люди. Знатный дворянин лет тридцати пяти, дама на вид того же возраста и внешне похожий на них мальчик лет десяти.

— Моя супруга Шарлотта, — формально представил Макс.

— Мое почтение Прекрасной Даме, — сказал Устин Шарлотте по-итальянски с сильным восточным акцентом.

Сансеверино представил остальных.

— Его светлость Бонифаций Палеолог, маркграф Морферратский, — это мальчик.

— Ее светлость Анна Алансонская, вдовствующая маркграфиня Монферратская и регент, — это дама.

— Его светлость Джанджорджо Палеолог, председатель регентского совета Монферрата, — это рыцарь.

— Очень приятно, — поклонился Максимилиан.

Палеологи разместились у родственников в одном из богатых домов на соборной площади Сан-Джованни.

Сразу, как хозяева и гости сели за стол, Джанджорджо стал задавать Устину вопросы о московских Палеологах. Макс слушал невнимательно, но отметил, что русский произвел благоприятное впечатление на родственников своего князя и ответил на их вопросы правильно.

Устин по пути рассказывал про Московию и, кроме всего прочего, упомянул, что великий князь Московский Василий сын византийской принцессы Софьи Палеолог. Максимилиан, проживший больше года в Милане, знал имена и гербы правителей соседних земель и тогда же сказал, что Палеологи правят в Монферрате.

Гостю из далекой Московии очень повезло встретить здесь родственника великого князя. До сих пор у Устина не было возможности доказать, что он тот, за кого себя выдает. То есть, дворянин из Московии. Никто вокруг не знал никаких московских дел и не мог задать проверяемый вопрос про Московию. Пока Устину верили на слово. Благородного человека видно и по осанке, и по манерам, и по обращению с конем и мечом. Но благородный человек без подтвержденной биографии совсем не то же самое, что человек известного рода-племени. Это может быть бастард, аферист, шпион, скверный малый, изгнанный из семьи за бесчестные поступки, и даже злой колдун. Тем более, что Устин отказывался от католического причастия. В прошлый раз такой отказ стоил ему свободы. Капитан-генуэзец сказал, что все гребцы с захваченной османской галеры, которые примут причастие, будут освобождены. Устин выбрал скамью и весло, но остался верен церкви своей родины.

Что такого про Московию могли знать здешние Палеологи? Как известно, королевские, княжеские и все прочие короны, кроме императорской, передаются по наследству. В том числе и довольно дальним родственникам, как напрямую, так и по длинной цепочке родни. Хотя бы поэтому благородному человеку стоит знать, чем живут другие славные носители его фамилии. Браки между знатными семьями из отдаленных стран заключались довольно часто. Монферрат не сказать, что сильно ближе к Византии, чем Москва. Впрочем, некоторые титулы и права на троны в здешние края привезли еще потомки крестоносцев.

Присутствующий Джанджорджо, как старший мужчина в семье, мог покопаться в памяти и спросить про житие своих московских родичей в последние лет десять-двадцать. Кроме того, в беде он мог бы рассчитывать на верность вассала своих родственников. Не по писаному закону, конечно, ибо «вассал моего вассала не мой вассал» и нельзя требовать верности от человека, который не давал тебе клятвы. Но по совести, ибо вступиться за родственника своего сеньора совершенно не предосудительно.

— Я слышала, у вас своя церковь, и вы не признаете католического причастия, — сказала Шарлотта.

— Верно, — ответил Устин, — Мы не знаем многих ваших святых, но Иисус — всегда Иисус, и Рождество — всегда Рождество. Говорят, что в католическом мире раскол, некий священник Лютер поднял мятеж против Папы. Но не против Иисуса и светлого Рождества.

— Да, — кивнул Сансеверино.

— Есть ли у нашего гостя дама сердца? — спросила Шарлотта.

— Пока нет, — ответил Устин, — Галеаццо рассказал мне много про нравы при французском дворе, и я не хотел бы нажить врагов из-за женщины, которую первый раз увижу.

— Я не поняла, — для Шарлотты акцент оказался слишком сложным.

Книжник тут же перевел на французский и далее взялся переводить, не дожидаясь отдельной просьбы на каждую реплику.

— Здесь есть дамы, которые стоят того, чтобы ради них умереть, — ответила Анна Алансонская.

— Дамы часто дают рыцарям повод, чтобы рискнуть жизнью на ровном месте, — сказала Шарлотта.

— Я помню случай, когда некая дама поймала на слове поклонника, который говорил, что нет такой услуги, в которой он не смог бы отказать. При людях предложила ему вонзить кинжал себе в плечо. И он тут же чуть было не нанес себе рану, но друг перехватил его руку, — сказал Сансеверино.

— Другая дама потребовала от рыцаря выйти на турнир в одной рубашке, без доспехов, — сказал Максимилиан, — Это старая история, но очень известная.

— Рыцарь погиб? — спросил Устин.

— Нет. Он потом поднялся на трибуну и потребовал, чтобы дама надела эту окровавленную рубашку поверх своего роскошного платья. Ее муж сильно разозлился, но рыцарю слова поперек не сказал.

— Справедливости ради, дамы никогда не предлагают подобного тем, кого любят, — сказала Анна Алансонская, — Мне случалось подобным образом отшить одного слишком навязчивого и недостаточно обаятельного поклонника. Я уронила в воду платок, и он прыгнул за ним. Не утонул, но изрядно вымок, замерз, простыл и истек соплями. Больше он ко мне не подходил. Как отрезало.

— А Вы что скажете, святой отец? — спросил Устин Книжника.

— Я понимаю желание рыцарей показать дамам свою смелость, — ответил Книжник, — Но правила хорошего тона требуют от рыцаря отдавать душу Богу, честь никому, а жизнь королю. Если дама сомневается в мужественности рыцаря, пусть он поедет на войну и совершит там подвиги, слава о которых дойдет до родины раньше, чем герой вернется.

— Согласен, — сказал Устин, — Я давал присягу великому князю и умру за него. У нас не принято умирать ради дам, с которыми нас не связывают обязательства. Будь я влюблен или помолвлен, или, тем более, женат, я бы защищал честь дамы всем сердцем.

— Но если Вы здесь увидите, что некий рыцарь совершил бесчестный поступок в отношении незнакомой Вам дамы? — спросила Шарлотта.

— Я скажу ему, что он неправ, но не буду первым обнажать меча. Я в гостях и не знаю ни языка, ни обычаев. Если меня вызовут на поединок, я приму вызов. По возможности, я буду настаивать на поединке при честном народе, чтобы меня не обвинили в убийстве.

— Надеюсь, ничего подобного не случится, — сказал Макс, — Я бы никому на самом деле не советовал ни погибать, ни убивать из-за прихотей дам, коих он видит первый раз в жизни. Неожиданно для себя можно пост-фактум узнать, что дама недостаточно добродетельна, чтобы упоминать свое честное имя радом с ее именем.

— И что же делать человеку со стороны? — спросила Анна Алансонская, — Придворные-то всегда знают, кто есть кто.

— Выбирать даму сердца из высшего дворянства.

— Жена Цезаря вне подозрений?

— Конечно. Вот, например, Ее светлость Анна Алансонская.

Упомянутая немного смутилась, а Максимилиан продолжил.

— Ее Величество королева Клод Французская отсутствует. Ее светлость Маргарита Наваррская, сестра короля Франциска и супруга герцога Карла Алансонского тоже не приехала. Поэтому в мой список входят: Ее Высочество вдовствующая королева-мать Луиза Савойская. Ее светлость Беатриса Португальская, супруга герцога Карла Савойского. Ее Высочество Маргарита Австрийская, бывшая герцогиня Савойская и штатгальтер Нидерландов. Если не знаешь никого из дам, и твое сердце свободно, выбирай дамой сердца наиболее влиятельную.

— Ты советуешь тактику, которую применял сам, или с чужих слов? — спросил Сансеверино.

— Конечно, сам! Два года назад недоброжелатели хотели вовсе не допустить меня на турнир. Но я назвал дамой сердца жену устроителя турнира, и она пообещала, что вырвет сердце тем, кто посмеет на меня злословить.

— А еще ты ее соблазнил, будучи женатым, — добавила Шарлотта, — Отец Книжник, переведите.

Устин выслушал перевод и поднял бровь.

— Тебе ничего за это не было? — спросил он.

— Вроде, нет, — пожал плечами Макс.

— Ее муж постригся в монахи, а другой ее любовник устроил войну, на которой Максимилиану наступили на ногу, — уточнила Шарлотта, — В остальном почти ничего и не было. Пустяки какие.

— И жена одного славного рыцаря решила, что может ему изменить, — добавил Макс, — Действительно, сущие пустяки.

Книжник честно перевел обе реплики.

— Я удивлен, что у вас супружеская измена считается пустяком, — сказал Устин, — У нас бы заставили принять постриг неверную супругу, а не рогатого мужа.

— Вот-вот, — одобрил Максимилиан, — Совершенно справедливо.

Шарлотта обиделась и ничего не сказала.

— Измена вовсе не считается пустяком, — сказал Сансеверино, — Говорят, что герцог Людовик Орлеанский погиб из-за того, что соблазнил жену своего кузена, герцога Иоанна Бургундского. Однажды герой-любовник прилюдно похвалился, что развесил в своих покоях портреты самых прелестных особ, коими успел насладиться. Ему стоило бы или промолчать об истинной сути своей портретной галереи, или никому ее не показывать. А вышло так, что однажды герцог Иоанн оказался в гостях у герцога Людовика и с удивлением увидел среди прочих портрет своей преблагороднейшей супруги.

— Большая ошибка, — сказал Устин, — Они поссорились и решили дело поединком?

— Нет. Иоанн, по-видимому, посчитал неверную жену недостойной того, чтобы из-за нее ломать копья как из-за прекрасной дамы. Он стал плести интриги против Людовика и при удобном случае подстроил его убийство у Барбетских ворот в Париже. Молва говорит, что виновницу ссоры он отравил.

— Если я выберу замужнюю даму из самого высшего общества, то не будет ли ревновать ее влиятельный супруг? — спросил Устин, — Просто у нас такой традиции нет, и я понятия не имею, как вести себя с мужем дамы сердца. Я совершенно не готов дать королю такой ответ, который бы прилично выглядел в рамках ваших традиций.

— Выбирай вдову, — ответил Сансеверино,- В худшем случае, тебя будут ревновать ее любовники. Но их права на даму не выше, чем твои.

— Меня, пожалуйста, выбирать не надо, — сказала Анна Алансонская, — Гость издалека будет в центре внимания. Подумают, что он мой поклонник, а это неправда.

Все поняли, что поклонник у нее и так есть, но тайный. И она не хотела бы конфликта, на который намекнул Сансеверино.

— Тогда список сокращается до двух, — сказала Шарлотта, — Луиза Савойская или Маргарита Австрийская. Кстати, Максимилиан, к тебе этот совет тоже относится. Мне кажется, выбор замужней дамы в Ферроне принес тебе слишком много беспокойства. Не надо усугублять.

— Поэтому Максимилиану мы посоветуем Маргариту Австрийскую, — сказал

Джанждорджо, — У нее нет официальных любовников, она образец добродетели и совершенно вне подозрений. Не надо нам устраивать из-за дам войну, чтобы добрым рыцарям наступали на ноги.

— Любовник Луизы Савойской, если вам это важно, адмирал Бонниве, — сказала Шарлотта, — Он сейчас в Испании. И ходят слухи, что другой ее любовник савойский рыцарь Андре де Ментон. Он совершенно точно на этом турнире не появится. Если считать, что наш гость здесь с дипломатическим визитом при дворе короля Франциска в Савойе, то было бы очень уместно выбрать даму сердца, которая в кровном родстве с обоими домами.

— Я видел короля Франциска, и он мужчина в самом расцвете сил, — сказал Устин, — У него уже двое сыновей и две дочери. То есть, королева-мать стала четырежды бабкой. Разве прилично для пожилых женщин участвовать в этих турнирных забавах, которые созданы для юных рыцарей и дам, не связанных узами брака?

— Да что вы такое говорите? — возмутилась Шарлотта, — Я знаю немало прекрасных дам, которые сверху выглядят на свой возраст, но снизу и в душе остаются вечно молодыми.

— Прошу прощения, снизу? — переспросил Книжник, — Это метафора? Как правильно перевести?

— Буквально. Но и метафора тоже. Всем ведь случалось видеть высокие башни, у которых кровли и верхние зубцы разрушены, искрошены и повреждены ветрами, бурями и ураганами, низ же и основание целы и невредимы? Природа всегда обрушивает гнев свой на верхние части зданий. Даже морские ветры и туманы разрушают и изъедают именно верхушки, щадя нижние ярусы, от них скрытые. Вот так же и многие красивые дамы утрачивают сияющую красу прелестных своих лиц по причине жизненных тягот, холода или жары, солнца или луны. Или даже от обильных румян и белил, коими злоупотребляют, думая, будто станут от них краше, а на самом деле только портят кожу. Зато нижней части тела, укрытой под юбками и платьями, не достается ни холода с дождем и снегом, ни солнца, которое портит кожу, ни ветра, которые способствует морщинам.

Книжник смутился, но перевел.

— Никогда об этом не задумывался, — сказал Устин.

— Совершенно зря! — ответила Шарлотта, — Когда б вы знали, сколько трудов и ухищрений требуется, чтобы сохранить красоту верхней части, и как легко уберечь нижнюю! Знайте это и, глядя на женщину, чье красивое лицо уже поблекло, не думайте, будто и низ у нее потерпел тот же урон. Напротив, фундамент сей весьма еще крепок и всей красоты отнюдь не утратил.

— Верхней частью Вы подобны античной Гебе или Ювенте, — сказал Сансеверино, — Мы понимаем, что Вы вступаетесь за честь дам старшего поколения. Может быть, даже моих ровесниц.

Сансеверино в свои шестьдесят не выглядел старым. Густые длинные волосы местами уже тронула седина, но на чисто выбритом лице не было ни обвисшей кожи, ни глубоких морщин.

— Ее Высочество Луиза Савойская лет этак на полторы дюжины моложе меня, — продолжил рыцарь, — Статус вдовы несправедливо старит женщину. Когда бы не эти вечные черные платья, королева-мать могла бы сверкать при дворе как бриллиант. В конце концов, если не верите мне, то поверьте адмиралу Бонниве. Он известен многими амурными приключениями, но при наличии выбора выбирает Ее Высочество.

— У меня не то, чтобы много опыта с дамами старше себя, — сказал Джанджорожо Палеолог, — Но я никогда не видел красавиц, постаревших снизу. И ноги, и бедра, и ляжки, и лоно у французских дам остаются юными, упругими, прекрасными и располагают к любви точно так же, как и раньше. И случалось мне слушать мужей, которые уже величали жен своих старушками. Они признавали, что нижняя половина тела у этих женщин столь же задорно-молода и аппетитна и, не в пример лицу, остается по-прежнему влекущей, так что им нравилось спать с супругами своими не менее, чем в юные годы.

Книжник смутился, но честно переводил на ходу.

— Моя старшая подруга, я не буду называть имя, — подхватила Шарлотта, — Славится необыкновенной красотой и большим пристрастием к любви. Один из ее любовников отбыл в долгое путешествие и отсутствовал целых четыре года. Вернувшись, он нашел даму сильно изменившейся. Взглянув на увядшее ее лицо, проникся к ней таким отвращением и холодностью, что наотрез отказался возобновлять прежнюю связь. Дама не настаивала, но изыскала способ показаться ему нагою в постели. Сказалась больною и, когда он пришел навестить ее, объявила: «Сударь, мне хорошо известно, что вы отвергли меня из-за постаревшего лица, но убедитесь, что внизу ровно ничего не изменилось!» С этими словами она обнажила нижнюю половину тела. У дворянина, который разглядел, что тело дамы осталось столь же гладким и красивым, как прежде, тотчас пробудился аппетит, и он охотно приступил к трапезе, отведав того, что счел было прокисшим и негодным.

Завершив перевод, Книжник совсем уже покраснел.

Добавила и Анна Алансонская.

— Мама рассказывала, что одна ее подруга, дожив до седых волос, не пожелала более видеть свое лицо и велела девушкам своим причесывать ее без зеркала. Зато она пристрастно разглядывала в зеркале нижнюю половину тела, притом с тем же вниманием и восхищением, коими некогда удостаивала только лицо.

— Прошу прощения, что я дурно подумал о дамах немного старше себя, — поклонился Устин, — Но в наших краях считается неприличным говорить о красоте зрелых замужних дам. Если кого воспевают, то молодых девушек.

— Разве у вас не бывает такого, что добрая супруга приносит мужу наследников еще долгие годы после свадьбы? — спросил Сансеверино.

— Бывает. Князь Андрей Старицкий, брат великого князя Василия, огорчался, что мать его, Софья Палеолог скончалась, когда он был юным отроком. Но, вы уж извините, одно дело исполнять священный супружеский долг и приносить мужу наследников, и другое — соревноваться в красоте и изысканности с девицами на выданье из высшего общества.

Книжник шепнул Устину про дела.

— Господа, — поднялся Устин, — Нам пора.

— Куда же вы? — спросил Палеолог.

— В аббатство. Отец Августин в Санта-Мария-ди-Карпиче ставит мистерию про Рождество в Московии. По моим рассказам художник рисует задники к сценам.

— Но вечером прием у Его Величества.

— Мы придем. Санта-Мария-ди-Карпиче всего-то через мост от Монкальери.

4. Глава. 25 декабря. Шут и шутовка

Рождеством заканчивается Рождественский пост. Самый важный пост в году после Великого. Пост — не самое подходящее время для турниров и прочих увеселений, поэтому все веселые планы переносятся на сразу после Рождества, на две недели, известные, как «каникулы».

Там, где собирается великое множество Благородных Рыцарей и Прекрасных Дам, как-то сам собой неминуемо образуется турнир. На этих каникулах господам было угодно не откладывать свои желания преломить копья и скрестить мечи. Глашатаи уже третий день голосили по улицам Турина и окрестностей, что турнир начнется после заутрени двадцать шестого декабря во дворе замка Монкальери. Герольды же вели запись желающих в Монкальери с двадцать четвертого числа.

Его Величество прибыл в столицу Савойи Шамбери, где его встретил родной дядя Карл Савойский, также известный, как Карл Добрый, и сопроводил через горы до Турина. Точнее, до принадлежавшего савойскому дому замка Монкальери. Королева-мать прибыла раньше и предпочла разместиться у родственников ветви Раккониджи в замке Савойя-Акайя, встроенном в фортификацию города у юго-восточных ворот.

Замечательный епископский дворец на площади Сан-Джованни на этот раз французская королевская семья не почтила своем присутствием. Епископом Турина был Инноченцо Чибо, ранее упомянутый епископ Генуи из рода Медичи. Да, он совмещал должности епископа в епархиях Генуи и Турина.

Было бы несколько бестактно вести войну с Папой Львом Десятым, который в миру Джованни Медичи, и напрашиваться в гости к его племяннику Инноченцо Чибо. Хотя дворец был хорош и достоин принимать королевских особ. Ранее епископ Доменико делла Ровере уступал свои покои регентше Бьянке Монферратской, которая, в свою очередь, уступала замок Акайя французскому королю Карлу VIII во время его похода на Неаполь.

Назначать торжественный прием в честь прибытия дорогого гостя на Рождество не стали. Кому охота соперничать с Иисусом за внимание добрых христиан. Днем раньше Рождества не успели бы, да не было необходимости устраивать развлечения в пост. Поэтому прием назначили на день позже, а турнир на следующий день после приема.

После полудня двадцать пятого декабря в Монкальери потянулись торжественные выезды знатных сеньоров. Все прибыли налегке, с единицами благородных спутников. С минимумом лакеев, конюхов, горничных. И совсем уж без вооруженного эскорта.

За неимением достаточно просторного крытого зала, гостей принимали сразу во дворе. Герольд встречал почтенных сеньоров в воротах и выкрикивал титулы для королевских особ, восседавших на специально сколоченном помосте во главе стола.

Гости подходили, кланялись, произносили вроде бы стандартные протокольные фразы и получали такие же короткие, но емкие ответы. Максимилиану и Шарлотте досталось короткое «графиня де Круа с супругом» от герольда и приветственный жест от Его Величества. Гости, не имевшие хотя бы графского титула, проходили в свитах более титулованных.

Королева Клод ни в какой Турин через всю страну не поехала и осталась во дворце. По своему обыкновению она была беременна. Уже в шестой раз, при том, что четверо из пяти ранее рожденных детей к этому времени еще живы. Немногие из подданных, даже из благородных, могли похвастать такой здоровой супругой, которая приносит таких здоровых детей.

За отсутствием королевы Клод, рядом с королем сидела постоянная фаворитка Франсуаза де Шатобриан, урожденная де Фуа. Франциск не настаивал, но Франсуаза не показала ни тени сомнения, что ей очень нужно в Турин. Может быть, она опасалась, что сердце короля похитят савойские или итальянские прелестницы. Может быть, она боялась, что королева-мать подложит сыну кого-то из своих фрейлин. Может быть, ее беспокоило, что старший брат, французский губернатор Оде де Фуа, виконт де Лотрек, впадет в немилость за сдачу Милана и потянет на дно всю семью.

Как ни странно, чтобы занять это место она не боролась и не интриговала. Также и никто из значимых придворных не подложил ее в королевскую постель. Она с детских лет считалась красавицей. В девять лет она была помолвлена с Жаном де Лавалем, сеньором де Шатобриан. В двенадцать родила от него дочь и вскоре после этого молодые венчались. Несколько лет Франсуаза жила в поместье мужа, не выезжая ко двору. Но слухи о ее неописуемой красоте дошли до короля, а Франциск привык получать то, что хотел.

Было бы несправедливым утверждать, что Франсуаза стала любовницей Его Величества из материальных соображений. Франциск по-рыцарски ухаживал за ней, а он по праву считался одним из галантнейших кавалеров эпохи. Франсуаза влюбилась в короля, и он щедро одарил и фаворитку, и ее супруга, и ее братьев. Упомянутые ответили ему рыцарской верностью. Жан де Лаваль собирал налоги в Бретани, а Оде де Фуа командовал армией в Италии.

Только Луиза Савойская сразу невзлюбила новую фаворитку. Может, из зависти. Может, из-за того, что семья де Фуа возвысилась без благословления королевы-матери.

Кроме короля на помосте восседали гостеприимный хозяин Карл Добрый с супругой, королева-мать Луиза Савойская и, что несколько неожиданно, штатгальтер Нидерландов Маргарита Австрийская.

В молодости про Маргариту Австрийскую говорили, что она красотой затмила всех прочих принцесс христианского мира. Она и сейчас, перешагнув сорок лет, заслуживала такой оценки. Фигура, не испорченная постоянными родами. Белейшее личико, аккуратный носик, губы идеальной формы, высокий умный лоб, выразительные карие глаза.

К сожалению, красота не принесла ей счастья. Помолвку с французским королем Карлом VIII отменил сам жених. Первый муж Хуан, принц Арагонский, умер, оставив жену беременной. Его сын родился мертвым. Второй брак, с герцогом Савойским, по прозвищу Красивый, продлился всего три года. Их называли самой красивой парой Европы, но увы, Господь не дал им ни одного ребенка. Герцог умер очень молодым, в самом расцвете своей красоты. Маргарита долго скорбела о нем и больше в брак не вступала.

Маргарита приходилась теткой императору Карлу. Карл ценил ее мудрость настолько, что назначил несчастную вдову штатгальтером Нидерландов. На этом высоком посту Маргарита прославилась как справедливая правительница, защитница католической веры и покровительница искусств.

Лучшая подруга Маргариты Австрийской, вдовствующая королева-мать Луиза Савойская также носила исключительно черные платья. Также имела репутацию мудрой правительницы. Считалась очень обаятельной собеседницей. В отличие от бесстрастной Маргариты, Луиза, потеряв мужа, сменила нескольких постоянных любовников из высшего света и Бог знает сколько из скромных рыцарей, недостойных дворцовых сплетен. Не так давно она была влюблена в коннетабля Шарля де Бурбона, с которым вела многолетний роман. Весной текущего, 1521 года, Шарль де Бурбон овдовел. Луиза потребовала, чтобы он на ней женился, но Шарль отказался.

Гостей представили и рассадили за столы. Конец декабря — не самое солнечное время. Но солнце еще светит, стены защищают от ветра, многослойные торжественные костюмы не дают замерзнуть снаружи, а горячая еда и горячее вино согревают изнутри.

После второй перемены блюд во дворе появился королевский шут Трибуле. Считалось, что шут — один из самых близких к королю людей. Шуту можно то, за что прочих повесят. Шут вхож к королю почти в любое время. Шут при короле всегда, ему не надо ездить то в родовые владения, то в армию, то в посольства.

Трибуле выглядел лет на сорок. Невысокий, худой и попеременно то ловкий, то неловкий в зависимости от настроения. Большие веселые глаза, большой южный нос с горбинкой, чисто выбритое лицо и постоянно улыбающийся рот. Близкие знали, что он крещен именем Николя, но этим именем его, наверное, называли только родители.

Вместе с Трибуле вышла привлекательная женщина возрастом немного за тридцать, прической и общим стилем одежды подражавшая Маргарите Австрийской.

— Сегодня у нас в гостях несравненная Колетт Австрийская! — провозгласил Трибуле.

Шут отошел от гостьи и с преувеличенным поклоном попросил:

— Спой, птичка!

— Ах, я стесняюсь! — ответила Колетт нежным девичьим голоском, — Здесь столько красивых мужчин!

— Попросим вместе, — повернулся Трибуле к обществу.

— Спой, птичка! — хором повторили дамы и господа.

— Ну, раз вы просите…

Колетт выпрямилась, вдохнула и запела.

— Не осуди любвеобильных дам,

Тех, что тайком рога мужьям взрастили.

Святоши им бы этот грех простили,

Богоугодным радуясь делам.

Благое дело — страждущему дать.

Клеветникам здесь нечего сказать.

Любовную игру, что юность занимает,

Сравни с игрой за карточным столом:

Здесь даму только картой прижимают.

Когда ж, пришпоренный азарта жгучим злом,

В триктрак ты сел, не дуйся напролом,

Будь начеку, иначе станет жарко:

Поманит игрока душа его, дикарка,

Бездумно постигать суть сладостных наук.

Того ж, кто банк сорвет с Венериным подарком,

Ждет скорбная игра напастей, бед и мук.

— Браво! Браво! Великолепно! — зааплодировали рыцари и дамы.

Колетт смущенно покраснела и присела в глубоком реверансе.

— Браво-браво? — спросил Трибуле, — Правда? Благое дело — страждущему дать?

— Да! Благое! — ответили мужские голоса.

Среди них послышался и женский. Мужчины сразу принялись оглядываться и выискивать, кто это сказал.

— Понимаете ли вы, что такое скорбная игра напастей, бед и мук? — спросил шут.

— Что ты так строго про триктрак? — спросил один веселый толстый рыцарь, — Можно и выиграть.

— Можно и проиграть, — ответил Трибуле, — Потому что любовная игра с дамами это вам не триктрак. И приносит при неудаче не облегчение кошелька, а тяжкую Венерину хворь и вытекающие из нее страдания, моральные и телесные. Вы готовы рискнуть?

— А что нам, от старости помирать? — ответил один из придворных, на вид весьма преклонного возраста.

— Конечно нет! Для чего Его Величество постоянно устраивает войны? Конечно для того, чтобы добрым рыцарям не приходилось умирать от старости. От чего еще вы не хотели бы умереть? — Трибуле загнул палец и обратился к сидевшим за столами.

— От неаполитанской болезни!

— От скуки!

— От поноса!

— От поста и молитв!

— От отравы!

— Кто сказал от отравы? — Трибуле строго оглядел публику, — За что во Франции травят мужчин?

— За измену! — выкрикнул женский голос.

— Наоборот! — ответил ей мужской голос, — Это изменщицы нас травят!

— Зачем? — спросила Колетт.

— Чтобы освободить постель любовнику! — ответил тот же голос.

— Чтоб мы их первыми не отравили! — ответил другой.

— Ой-ой, какие рогоносцы нежные, — сказала Колетт, и дамы рассмеялись.

Колетт снова запела.

— Как минется зима, в леса вернутся птицы,

Рогатые мужья собьются в вереницы.

Мой встанет впереди, он знамя понесет,

Твой в арьергарде пузом затрясет.

А мы с тобой придем со стороны

Воззреть на шествие невиданной длины.

Зрители отреагировали умеренным смехом.

— Почему господа рыцари едва хихикают? — издевательским тоном спросил Трибуле, — Неужели здесь больше тех, кто носит рога, чем тех, кто рога наставляет?

— О нет, пожалей их, Трибуле, — попросила Колетт, — Я знаю, ты сейчас попросишь похлопать первых, а потом вторых.

— Как раз собирался.

— А сам-то ты за кого?

— Я промолчу.

— Почему?

— Не могу же я разорваться.

— Ты женат?

— Нет, но у меня есть любовница. И она изменяет мне не только с мужем.

— Вам смешно, да? — спросила Колетт, — Над собой смеетесь. Я сейчас возьму этот кувшин, — она взяла со стола почти полный кувшин вина, — И оболью парочку хорошо известных мне рогачей.

Колетт с кувшином двинулась вдоль стола, и почти все мужчины на ее пути то наклоняли голову, то прикрывались шляпами или плащами.

— Думаете, я иду обливать Вас, мессир? Или Вас? Может, Вас, Ваше Высочество? — смеялась Колетт.

— А Вы, сударь, почему не укрываетесь? — она остановилась напротив молодого оруженосца.

— Я уж точно не рогоносец! — гордо ответил он.

— Почему же?

— Потому что я не женат, и у меня нет любовницы.

— Так Вы девственник? Какой ужас! Дамы, вы слышали? Здесь есть нетронутый красавчик, который точно не занесет на ваше лоно ни известных насекомых, ни что похуже! Посмотри по сторонам, дружок, полюбуйся, с кем ты мог бы быть еще вчера!

Парень повернулся, зацепился взглядом за откровенно нескромные выражения лиц сразу нескольких дам и покраснел.

— Колетт, обрати внимание, — сказал Трибуле, — Вот этот еще более юный герой желает что-то сказать.

Колетт подошла к десятилетнему Бонифацию Палеологу.

— Когда я вырасту, моя жена будет любить только меня, — гордо сказал тот.

Публика вокруг зааплодировала.

— А Вы, Ваша светлость, будете любить только ее? — спросила Колетт.

— Да. Мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день.

— Браво! Вот самый добродетельный мужчина этого дня!

Трибуле отбежал к двустворчатой двери, у которой стояли двое нарядных стражников.

— Поскольку мы с Колетт непревзойденные мастера слова, местный шут решил не позориться и сбежал, куда глаза глядят. Зато наши дорогие гости привезли своих домашних любимцев, чтобы Его Величество не заскучал без любимых собачек и котиков, — объявил он.

— Эй, я про тебя говорю! — крикнул шут королю, — Скучаешь по своим псинам?

— Нисколько! — ответил Франциск Первый.

— А по шлюхам?

— Отдыхаю от них!

— А по жополизам?

Король замешкался, и за него ответила Колетт.

— Конечно, не скучает, они же все здесь.

— Тогда вот вам настоящий медведь из далекой-далекой Польши! — провозгласил Трибуле.

Стражники распахнули створки дверей, и ливрейные слуги выкатили просторную клетку из вертикальных железных прутьев между деревянным полом и деревянной крышей.

В клетке сидел крупный бурый медведь. В окрестных лесах такие не водились, но медведь не самое сложное создание с точки зрения художников, поэтому все присутствующие сразу узнали зверя и нисколько не удивились. Рядом с клеткой выбежал пестро одетый укротитель.

Медведь встал на задние лапы и сердито зарычал. Люди ответили ему одобрительными возгласами.

5. Глава. 25 декабря. Медведь и лев

Король Франциск заинтересовался, встал и подошел к клетке. За ним подошли и дамы с помоста, а Карл Добрый с супругой остались сидеть.

— Есть ли здесь рыцари, которым доводилось охотиться на таких зверей? — спросил король.

— Есть, Ваше Величество! — ответил Трибуле, — Вот тот русобородый рядом с Сансеверино.

Устина толкнули в бок. Он встал, подошел к королю и поклонился. С ним тут же засеменил Книжник. Вдруг король не захочет говорить по-немецки.

На Руси Устин считался среднего роста. Среди французского рыцарства — чуть ниже среднего. Но Его Величество смотрел сверху вниз вообще на всех. Пока он сидит, это незаметно. Просто пропорционально сложенный стройный дворянин. Но когда он стоит рядом, даже неловко, что ты, почтительно склонив голову, совершенно не видишь лица собеседника.

— Польша? — спросил король.

— Московия. Имею честь быть вассалом великого князя Василия Палеолога, прямого потомка императора Византии и дальнего родственника Палеологов Монферратских.

На Руси великий князь Василий Третий титуловался по отцу Рюриковичем, но Устин с подсказки Сансеверино и Книжника решил, что так будет лучше.

— Добро пожаловать, — ответил король, оглядывая гостя. С легким удивлением поднял бровь на саблю на фоне слегка старомодного европейского костюма, но замечания не сделал.

— Охотитесь на медведей? — спросил он.

— Да. Мы на Руси хорошо знакомы с медведями, — ответил Устин, — Это самый крупный, умный и злой хищный зверь, который водится в наших краях. Сложная добыча для охотников.

— Когда я был маленьким, камердинер рассказывал мне на ночь сказки о далеких землях. Среди прочего он пересказывал сочинение некоего Яна Длугоша про Польшу. Московия где-то рядом с Польшей?

— Да, Ваше Величество. Московия граничит с Польшей с востока.

— Прекрасно. Так вот, во времена оны, а может быть, и сейчас, в Польше водились рыцари, которые могли задавить медведя в объятиях. Правда это или нет?

— Не знаю насчет Польши, но в Москве встречал я благородных мужей, которые померялись бы силой и с медведем.

— А сам?

— Сам я ходил на медведя с копьем и топором. Но лучше нет оружия для охоты, чем татарский лук. Надо подкрасться к медведю с подветренной стороны как можно ближе, тихо прицелиться и выстрелить в сердце.

— Как можно ближе, это на сколько шагов?

— Двадцать-тридцать. У медведя на самом деле хороший слух, но он никого не боится. Когда он ест, он не любит отвлекаться и будет до последнего делать вид, будто не замечает охотника.

— Славно. Жаль, что в наших лесах нет лишних медведей. А ходят ли на медведя с мечом, как на кабана?

Устин удивился. Зачем кому-то ходить на кабана с мечом?

— Хотела бы я посмотреть охоту на медведя, — мечтательно протянула Франсуаза де Фуа и обернулась к укротителю, — Может, откроем клетку? Дадим этому славному рыцарю копье или топор?

— Медведь пойдет не на охотника, а на безоружных, — ответил Устин, — Может быть, сразу бросится на дам.

— Видно знающего человека! — польстил укротитель, — Именно так он и сделает.

Укротитель, очевидно, не хотел потерять выплаты за содержание медведя и посредничество между мясным рынком и пастью прожорливого зверя.

— Так окружите его стражниками с копьями, — недовольно сказала фаворитка.

— Если только рыцарями, — сказал Устин, — Простолюдины разбегутся сразу, как медведь пойдет на них.

— Пехота не разбегается при атаке кавалерии, — возразил король.

— Медведь опаснее, чем конь, — ответил Устин, — Не выпускайте его, прошу. Будет много крови.

— Он привык жить в клетке, — сказала Франсуаза, — Он подобен рабу.

— Когда бы вы знали, какая злость и ярость скрыта в душах рабов, — вздохнул Устин.

— Ваше Величество, — укротитель понимал, что умному иностранцу не верят, и тоже не хотел выпускать медведя.

Он оглянулся по сторонам в поисках союзников и не нашел ничего лучше, как предложить:

— Вы еще не посмотрели на льва.

— А подать сюда льва! — скомандовал Франциск раньше, чем успела что-то сказать Франсуаза.

Тем временем, за спиной короля и фаворитки столпились гости. Максимилиан тоже подошел и встал в третьем ряду. С высоты своего роста он и через головы дам отлично все видел.

В глубине замка засуетились, и слуги выкатили клетку с львом. Лев, который до сих пор дремал на подстилке в углу, от движения клетки встал, прошел из угла в угол и обвел людей недовольным взглядом. Вставать на задние лапы и рычать не стал. Потом лег на нагретое место и свернулся клубком.

— Какой чудный желтый котик, — сказала Франсуаза де Фуа и подошла к клетке, — Он заснул?

— Дремлет, госпожа. Глаза открыты, — ответил укротитель.

— Проснись, встань на задние лапки, — сказала Франсуаза льву.

— Царь зверей не обязан выполнять просьбы недостаточно благородных дам, — строго прокомментировала Луиза Савойская.

После такого замечания Франсуаза решила, что лев обязан. Она сняла перчатку, просунула руку в решетку и стегнула льва перчаткой по носу.

— Рррр!- лев махнул лапой и зацепил когтем перчатку, чуть-чуть не задев руку. Укротитель испуганно перекрестился.

— Мама! — дама отскочила от клетки так, что упала бы, если бы король ее не подхватил.

Лев привстал на задние лапы и помахал передними, стряхивая перчатку с острого когтя. Стряхнул. Походил по клетке, немного порычал и лег.

— Я хочу мою перчатку, — сказала Франсуаза де Фуа, не обращаясь ни к кому конкретно.

Пока другие рыцари думали, Устин смело шагнул к клетке.

Стоит пояснить, что французские, итальянские, савойские и немецкие рыцари не бросились на помощь даме сразу же не потому, что они боялись большого желтого кота. Плевать, какая там тварь, хоть дракон огнедышащий. Более важно, что тот, кто показал бы симпатию к Франсуазе де Фуа, попал бы в немилость к Луизе Савойской. А в Савойе у королевы-матери авторитет намного выше, чем у всей семьи де Фуа вместе взятой, и боятся ее больше, чем медведя и льва, вместе взятых.

— Осторожнее, мессир, — сказал укротитель, открывая задвижку, — Я сразу захлопну дверь, если лев попробует вырваться на волю, будете Вы внутри или нет.

Устин кивнул. Он не понял ни слова, но по тону решил, что простолюдин не спорит, а значит, можно согласиться без потери для чести.

Перчатка лежала у шерстистого бока между передней и задней лапой. Лев чуть не опустился прямо на нее. Если сейчас потянуться к уязвимому месту котика, он точно цапнет.

Устин снял плащ, развернул его, встряхнул и положил на свободное место в клетке.

— Рррр? — сказал лев.

Лев перевел взгляд с человека на плащ. Новый необлежанный предмет с новыми запахами. Человек не шевелился. Люди вокруг клетки тоже замерли в ожидании.

Зверь негромко рыкнул и перелег на плащ. Человек сделал шаг вперед и поднял перчатку.

— Рррр! — лев вскочил и взмахнул лапой. Перчатка, висящая в человеческой руке, ему не понравилась. Или этой штукой стегнут по морде, или это игрушка, чтобы бить ее лапами.

— Доннн! — загремела железная клетка. Это Максимилиан бросил в нее свою стальную трость.

Макс сам не понял, как он так быстро поднял трость выше голов и бросил ее, когда лев вскочил с места. Тяжеленная трость со звоном ударилась об клетку так, что даже люди вздрогнули, а зверь со своим острым слухом совершенно разозлился и бросился на ту стену, которая загремела.

Устин тут же выскочил наружу с перчаткой, и укротитель закрыл за ним дверь на задвижку.

— Ваша перчатка, мадемуазель, — сказал за него Книжник, когда русский с поклоном протянул перчатку Франсуазе де Фуа.

— Фу. Она с дыркой, мокрая и скверно пахнет, — ответила дама.

Устин выпрямился, так и держа перчатку.

— Дайте ее мне, мессир, — сказала Маргарита Австрийская, — И Вы, рыцарь с тростью, подойдите сюда.

Максимилиан, прихрамывая, вышел из толпы, поднял трость и встал рядом с Устином.

— Вы знакомы? — спросила Маргарита.

— Да, прекрасная госпожа, — ответили оба.

— Вы вошли бы в клетку, если бы Ваш друг не вошел первым? — спросила она.

— Вошел бы. Но я предпочел бы снова вызвать на дуэль полсотни рыцарей, чем сражаться в одиночку против льва, — ответил Максимилиан.

— Правильно, — поддержала его Луиза Савойская, — Подобные испытания не служат прекрасным или достойным зрелищем. Драться со зверьми на потеху почтенной публике — удел простолюдинов. Искушать на такое дело славных рыцарей — сущее оскорбление.

— Совершенно верно, Ваше Высочество, — Максимилиан повернулся к ней и поклонился.

Это была грубейшая ошибка. Следовало дать нейтральный ответ или даже промолчать. Согласиться с королевой-матерью, когда она сделала грубое замечание любовнице сына, означало получить во враги и прекрасную Франсуазу, и все семейство де Фуа. И совершенно не означало получить заступницей королеву-мать или короля.

— Снова? — обратила внимание Маргарита Австрийская, — Да Вы смельчак, как я погляжу. Чем в тот раз закончился поединок? Я смотрю, Вы живы-здоровы. Победили полсотни рыцарей?

— Никому, кроме шевалье де Баярда, не по силу победить армию в одно лицо, — ответил Макс, — С божьей помощью я одолел пятерых, а шестой оказался истинным мастером меча и слегка повредил мне ногу.

Не обязательно было возносить хвалу в адрес шестого рыцаря, но менее выгодно было бы сказать, что проиграл от усталости какому-то случайному оруженосцу после того, как растратил все силы на пятерых достойных мужей.

— Я смотрю, у Вас свежие раны, — повязки на руке и на лбу не остались незамеченными, — Нога не мешает Вам сражаться?

— Когда бы я потерял и обе ноги, я бы приказал привязать меня к седлу, чтобы защищать цвета моего короля, Ваше Высочество!

— Как это мило!

— Позвольте мне назвать Вас своей дамой сердца на этом турнире, — Максимилиан опустился на одно колено, с усилием опираясь на трость.

Он не собирался участвовать в турнире, за исключением поединка с Маккинли. Но совершенно забыл об этом, когда попал под обаяние Маргариты Австрийской.

— Позволяю, — новоизбранная дама повернулась к Устину, — А Вы, отважный рыцарь, кого бы выбрали дамой сердца?

Книжник перевел вопрос.

— Ее высочество вдовствующую королеву-мать Луизу Савойскую, по-немецки ответил Устин, повернулся к Луизе Савойской и опустился на колено, подражая Максимилиану.

Почтенное общество большей частью поняло еще до перевода на французский.

Не то, чтобы Франсуазе де Фуа сильно не хватало рыцарей, но это уже второй щелчок по носу. Вот так, стоя перед ней, назвать дамой сердца главную недоброжелательницу! Все придворные давно выучили, что когда говоришь с Франсуазой, не забывай про Луизу, и наоборот. Но не Устин. Он всего-то вспомнил вчерашний разговор про дам, которых спокойнее всего назвать своей дамой сердца. В финал рекомендаций вышли две, и одну из них только что назвал Максимилиан.

Франсуаза де Фуа недовольно фыркнула и демонстративно удалилась. Король, конечно же, за ней не побежал.

— А посох-то у рыцаря непростой!

Откуда-то выскочил Трибуле и выхватил у Макса трость. Максимилиан чуть не упал, а зрители рассмеялись.

— Ух ты! Он что, железный? — Трибуле махнул тростью и уронил ее.

— Отберите, мессир! А лучше подпевайте.

— Тссс! — прошипел Устин, чтобы друг не позорился. И сделал осторожный шаг в сторону шута.

Трибуле запел, опираясь на трость и вертясь вокруг нее.

— Посох твердый мой, голова резная

Пляшет чернь и знать, горести не зная.

В кости поиграй, господин, со мной.

Голышом пойдешь ты к себе домой.

Вот мой посох, барон.

Знакомьтесь, Джакомо.

Он для кого-то смешной,

Кто-то отхватил оплеух, знакомо?

Он своенравный и горячий парень

Придерживайте ваши юбки, дамы… [1]

Устин обошел шута, держась за его спиной. Придворные не любили Трибуле, и только Колетт махнула рукой и раскрыла рот, чтобы предупредить его. Но Устин посмотрел на нее и поднял палец к губам.

На слове «дамы» Трибуле как раз тоже взглянул на Колетт. Устин схватил его за талию и резко поднял, так что шут от неожиданности выпустил трость. Устин отпустил шута, схватил, нагнувшись, еще не упавшую трость и сделал шаг назад.

— Продолжай, — негромко сказал он, когда публика расхохоталась.

И Трибуле продолжил, обращаясь к Устину, с таким видом, будто так и надо было.

— Эй ты, да ты, рассмеши меня

А если не сможешь, велю палками бить день изо дня.

Таких речей я слышал немало,

Только я жив, а они гниют где-то в подвале.

Не шути с шутом, это опасно,

Тут может быть не только смешно, но и страшно.

Трибуле начал новую тему. Во двор выбежали жонглеры и акробаты. Клетки укатились обратно. Король, дамы и все прочие потянулись на места. Макс и Устин остались рядом.

— Зачем ты полез к этому льву? — спросил Максимилиан.

— Потому что иначе они бы подстроили, чтобы мне сразиться с медведем, — ответил Устин, — А я слишком хорошо знаю, на что способен большой медведь.

— Он же в клетке разучился охотиться.

— Медведю достаточно махнуть лапой, чтобы снести человеку полголовы или вскрыть брюхо. Убежать или увернуться от него не выйдет. Медведь очень злой, ловкий, быстрый. Из всех зверей самый стойкий на рану. И умный. С них бы сталось выпустить медведя из клетки, а он бы бросился не на меня, будь я с оружием или без, а на дам, или на короля.

— Вас бы сначала окружили стражники с копьями.

— Мужики? — Устин усмехнулся, — Увидев бегущего на них медведя, они бы побросали копья и сделали ноги. Поверь мне, я о медведях знаю больше, чем все здешние рыцари. И о том, на что способны люди при встрече с медведем.

— А лев чем лучше? У вас в Московии разве есть львы?

— Львов у нас нет, но я же вижу, что лев это большой кот. Нет зверя ленивее кота. Тем более, говорят, что лев царь зверей. Значит, лев тоже, подобно коту, весь день лежит и смотрит на мир с презрением. Никто не назовет царем зверя, который на ногах то весь день, то всю ночь, как волк. Или зверя, который работает. Строит, как бобр, или копает, как барсук.

— Ты чуть не погиб.

— Я ошибся в другом. Надо было поднять эту чертову перчатку так, чтобы лев ее не видел. И я тихо вышел бы. Спасибо, друг, что отвлек его. Вообще не представляю, что бы я делал, если бы не ты.

— Только не надо считать долги, — перебил его Максимилиан, — Мы столько раз спасаем друг друга, что уже неважно, кто кого больше спас.

— Согласен. На Руси тоже друзья такое не считают. А где Фредерик? Я опять его не вижу с вами.

— Увы, — вздохнул Макс.

— Жив? — заволновался Устин.

Макс вкратце рассказал про Вогеру и Парпанезе. Русский искренне заинтересовался описанием боя на переправе.

— Татары устроили бы засаду на выходе из деревни, — сказал он, — Обстреляли бы из луков и смешали ваши ряды, а потом бы поскакали в сабли. При столкновении конных отрядов преимущество имеет отряд, который на скорости налетает на стоящего противника.

— Что бы сделали татары своими легкими саблями всадникам в доспехах? — спросил Макс.

— Затоптали бы конями. После обстрела у вас бы все лошади были ранены. Половина ваших бы спешилась сразу, и хорошо, если бы успели соскочить, не запутавшись в стременах. Татары бы не вступали в бой, а налетели, порубили и проехали дальше. Потом повторили бы обстрел и налет. Вы бы наверняка не смогли встать в круг ни пешими, ни конными, и разорвали бы строй. В чистом поле каждый сам за себя. Один тяжелый всадник не сможет отбиться от трех-четырех легких, которые вертятся вокруг и бьют с наскока по уязвимым местам.

— Если бы нам докучали татары, или кто-то на них похожий, у нас была бы тактика против татар, — сказал Макс, не желая признавать превосходства в воинской науке за какими-то нехристями.

— Вы бы ездили в легких доспехах, в открытых шлемах, на быстрых конях и с луками, — ответил Устин, — Как мы. Увидев тучу стрел, вы рассыпались бы в стороны и рассыпным строем поскакали бы к стрелками, но не прямо, а в обход или с разных сторон двумя-тремя отрядами. В противостоянии маневренных отрядов побеждает не тот командир, у кого больше людей, а тот, кто лучше соображает, и чтобы его люди слушали и выполняли команды.

Макс согласился.

[1] «Джакомо», DJ Bourdon MC Fingerloop

6. Глава. 25 декабря. Теперь можно и поговорить

— Мессир де Круа? — спросил кто-то с сильным акцентом.

Макс обернулся и увидел улыбающегося Энтони Маккинли. В прошлый раз расстались не по-доброму. В мире с тех пор что-то изменилось?

— Рад тебя видеть живым и здоровым, — сказал шотландец.

— Взаимно, — удивленно ответил Максимилиан и поправил забинтованной левой рукой повязку на голове, — Мой друг Юстиниан из Московии.

— Очень приятно.

Рыцари пожали руки, и Маккинли продолжал начатый разговор, не отвлекаясь на вопросы про Московию.

— Что-то серьезное?

— Череп пробит, но мозг вроде не пострадал.

— А рука? Можем сразиться пешими на легких мечах.

Макс посмотрел на Маккинли с еще большим удивлением. Не прошло и месяца, как они расстались врагами. Макс по-буквоедски выиграл поединок конными на мечах до первой крови и остался в долгу на такой же поединок, только честный. Маккинли по-буквоедски конфисковал телегу, груженую золотом, и ничего не остался должен.

Шарлотта по этому поводу язвительно заметила, что надо было хорошо постараться, чтобы проиграть соревнования по буквоедству такому прямому и бесхитростному человеку, как добрый сэр Энтони.

— Я знаю, что вы с Фредериком везли золото короля в армию, — тихо сказал Маккинли.

Устин обратил внимание, что разговор личный, и отошел в сторону.

— С Фредериком?

Оруженосец проехал заставу до того, как шотландец остановил обоз.

— Да.

— Кто тебе рассказал?

Макс напрягся. Маккинли не мастер собирать сплетни. Если дошло до него, то уже каждая собака знает. Кроме короля и королевы-матери?

— Никто. Сам догадался. После того, как де Ментоны сдали на ровном месте ту телегу золота, которая стоила нам добрых отношений…

Шотландец сделал паузу, и Максимилиан кивнул. Судьбу этой части груза он знал от Бонакорси.

— … Я отправился за вами в погоню. Я был очень зол и думал, что вы грабители, а я защищаю интересы Его Величества, потому что больше некому. Почти догнал вас в Вогере. Узнал, что вы встречались с Сансеверино, и он добавил к вашему обозу свой эскорт. Сансеверино — верный рыцарь короля. Если он тебе помог, значит, ты точно не грабитель. Вы выехали на восток, значит, везете золото в нашу армию. В Кремону, в Монцу или в Пиццигеттоне, неважно. Гнал за вами до переправы в Парпанезе, чтобы извиниться. Чуть-чуть опоздал. Ровно настолько, чтобы увидеть, как паром уходит по течению. Решил, что на том берегу вы и сами справитесь, а паром не должен попасть во вражьи лапы.

— Фредерик жив?

— По крайней мере, был жив, когда выгрузил меня у лекаря в Пьяченце. Мы с ним схлестнулись с разбойниками. Томазо Беккино и Бастиан из «Маленького Аяччо». Парня, кажется, даже не ранили, а мне изрядно располосовали шкуру, но не кости и требуху. Доктор сказал, что из меня вытекла половина крови.

— И как? Ты в состоянии драться?

— Сюда как-то доскакал. Правой руке досталось меньше всего, так что махать мечом могу сколько угодно, но раны могут разойтись, если буду слишком резво вертеться.

— Поединок по-старинному? По очереди по десять ударов и десять защит? — уж что-что, а варианты поединков в памяти рыцаря, как говорится, в быстром доступе.

— Согласен.

— Фредерик не с тобой? — Макс уже предчувствовал ответ, но не мог не спросить.

— Не знаю, где он. Последнее, что я про него слышал, это что он отбился от Лиса Маттео… знаешь такого?

— Знаю.

— … В Пьяченце, на улице, где живут финансисты.

Макс облегченно выдохнул. Значит, четверть золота в надежном месте, и ее можно будет передать королю чуть позже.

— Но Фредерика и Лиса Маттео тут же арестовали от имени епископа, и, кстати, знаешь кто?

— Кто?

— Брат Витторио. Порученец генуэзского епископа Инноченцо Чибо.

Макс вспомнил последнюю встречу с отцом Инноченцо. Рыцарь тогда сказал «В бедах и напастях можете рассчитывать на мой меч», а священник сказал «Идите и не грешите. Но помните, что Вы передо мной в долгу». Максимилиана только благодаря покровительству епископа не арестовали в Генуе ни духовные, ни светские власти. Теперь отец Инноченцо друг или враг? Фредерик под замком или на воле? Золото в надежном месте или конфисковано?

— Тебе, наверное, стоит знать, что я случайно подслушал, как брат Витторио исповедал Лиса Маттео, — продолжил Маккинли.

— Обязан ли ты хранить тайну исповеди? — рыцарей не учат праву настолько, чтобы понимать такие тонкости.

— Полагаю, я не должен трепаться об услышанном на каждом углу. Но имею право рассказать, если мне разрешит Его Величество, королевский суд или церковный суд.

Маккинли тоже не правовед и рассудил по совести. Макс подумал, что независимый свидетель благородного происхождения это очень хорошо. Намного лучше, чем ссылаться по всем вопросам на одного Бонакорси, который мало того, что простолюдин, так еще и бродяга без определенного рода занятий и места жительства.

Напоследок шотландец подробно пересказал исповедь разбойника и добавил, что брат Витторио пытался отобрать золото у Фредерика вместе с генуэзцами и корсиканцами. Максимилиан преисполнился благодарности и искренне извинился за хитрость с броском ножа и «первой кровью». Потом рыцари перешли к причине, по которой между ними появилась вражда. Маккинли по приказу королевского финансового контролера Пьера де Вьенна арестовал Максимилиана и отконвоировал его в замок Борго-Форнари, а Максимилиан оттуда сразу же сбежал.

— Все потому, что наш общий друг Пьер — любовник моей жены, — объяснил Максимилиан.

Макс предполагал, что придется отчитываться перед королем, и не придумал более подходящего объяснения для своей размолвки с де Вьенном. Не стоит всем рассказывать, какие отношения связывают его с Мартой и почему на самом деле он дал сбежать женщине, которую де Вьенн аргументировано обвинил в том, что она папская шпионка.

— Понятно, — ответил Маккинли.

Он не посчитал нужным вникать в обстоятельства, которые его не касаются, и задавать собеседнику вопросы, ответы на которые он не сможет ни подтвердить, ни опровергнуть.

Достаточно того, что никто не возьмет на себя грех без причины обозвать свою честную жену изменщицей, а себя рогоносцем. Шотландец нисколько не усомнился в правдивости этого заявления. Тем более, что известные Маккинли обстоятельства эту версию подтверждали. Сначала арест без суда, следствия и без единой бумаги. Потом, после побега, дуэль. Дуэль, как известно, происходит по взаимному согласию и по личным причинам. Защитник государственных интересов не должен определять виновность подозреваемого через поединок.

На самом деле, де Вьенна подвела излишняя самоуверенность, отсутствие силовой поддержки и необходимость сей момент не допустить Максимилиана к дожу Генуи. А получилось то, что получилось. Дуэль как правдоподобное оправдание для де Круа.

— Его Величество приказывает Вам подойти к нему, — выпалил паж, не забыв почтительно поклониться.

Макс кивнул и последовал за пажом.

— Максимилиан де Круа, Ваш покорный слуга! — отрапортовал он королю.

Его Величество был на считанные годы старше Макса, но выглядел намного мудрее. К этому возрасту он уже придерживался определенного стиля, которому подражали все придворные. Свита короля носила прически, закрывающие уши, короткие бородки и тонкие усики. В отличие от благородного общества по южную сторону Альп, где принято было брить лицо и выбирать прическу на свое усмотрение.

— Помню тебя еще по турниру в Кале. Мой друг Пьер написал письмо, в котором называл тебя шпионом императора и требовал посадить под стражу. Что скажешь?

— Это подло с его стороны.

— Вот как? Да будет тебе известно, что Пьер де Вьенн — один из вернейших моих людей, и до сих пор я не ловил его на подлости.

— Он любовник моей жены, — недолго думая, выложил Макс.

Должно сработать. Не рассказывать же сейчас всю предысторию. Король точно не будет дослушивать даже до середины.

Франциск ожидал не такого простого ответа, но нисколько не удивился. Конфликт из-за дамы — самый частый повод для смертной обиды между рыцарями. Не из-за денег же им ссориться.

— Я так понимаю, у вас с ним случилась дуэль? — спросил король.

— Да, Ваше Величество. Божий суд. Правда была на моей стороне.

— Надо полагать, забодал? — Франциск улыбнулся.

— Увы, не насмерть, — Макс поддержал шутку, потому что сам же дал повод пошутить.

— Если бы каждый рогоносец убивал по рыцарю, у меня бы совсем не осталось вассалов. Верно, Трибуле?

— Да, Ваше Величество, — согласился шут, — А женам пришлось бы изменять с простолюдинами или священниками. Этак стало бы еще хуже.

— Король должен быть справедливым, — сказал Франциск, — Из соображений справедливости следует выслушать обе стороны и других достойных людей. Одного только твоего слова против слова де Вьенна недостаточно. Но за тебя заступился великий конюший Франции Галеаццо Сансеверино. Как ни странно, о тебя хорошего мнения коннетабль де Бурбон и виконт де Лотрек. Последний, что интересно, не знаком с тобой лично, но сослался на рекомендацию Джан Франческо Тривульцио из Пиццигеттоне.

Несмотря на то, что Макс от Тривульцио сбежал, тот правильно понял новость о том, что в Монцу поступило золото для армии. Значит, разбитый в Парпанезе обоз все-таки доставил столько золота, сколько смог. Тогда и де Круа, вопреки обвинению де Вьенна, никакой не шпион. Где это видано, чтобы вражеский агент взялся довезти золото французской армии, по пути усилил охрану личной гвардией Сансеверино, а, попав в засаду, честно сражался. И нанятые «шпионом» обозники довезли золото аж до Монцы. Джан Франческо после побега Максимилиана прикинул, куда тот мог отправиться, и написал два письма. Одно в Монцу для де Фуа, другое — в Турин для Сансеверино.

Максимилиан не нашел, что сказать, и молча поклонился. К нему подошел Сансеверино и встал на расстоянии вытянутой руки.

— Что вы все от меня скрываете? — спросил король у Сансеверино, — У вас какая-то интрига против моей матери?

— Нет, Ваше Величество, — Сансеверино ответил быстрее, чем Макс подобрал слова, — Мы сражаемся за Вас и за Францию, а мессир де Круа, несмотря на размолвку по личным причинам с нашим другом Пьером, продолжает выполнять секретные миссии.

— Какие, например?

— Доставляет письма и посылки, которые не должны попасть в чужие руки.

— Точно?

— Клянусь! — Сансеверино истово перекрестился.

Очевидно, он имел в виду не только золото, но и был готов рассказать про письмо от коннетабля, которое Макс передал в Вогере. И не менее очевидно, что все причастные к золоту королевы сговорились не рассказывать про него королю.

— Кстати, помню нашу прошлую встречу, — король посмотрел на Максимилиана, — На турнире в Кале.

— Я запомнил ее на всю жизнь, Ваше Величество.

— Ты ходатайствовал насчет тяжбы за замок и титул де Круа.

— У Вашего Величества отличная память.

— Должен тебя огорчить. Я не буду вмешиваться в судебный процесс. И протекция казначея де Самблансе вас тоже не спасет. Судьи по делам, где права супругов-наследников соревнуются с правами прямых потомков, ждут решения по делу о наследстве Бурбонов. При всей моей симпатии к Шарлю, наиболее вероятно, что наследство Бурбонов будет возвращено моей матери. Вскоре после этого по тем же принципам наследство де Круа будет возвращено истцу. Увы. Полагаю, Шарль не сильно огорчится. Он и без того останется знатным, богатым и уважаемым человеком, завидным женихом для любой невесты. У Вас тоже по сути вся жизнь впереди. Как бы много ни было замков во Франции, носителей графских титулов у нас еще больше, и каждая война дает моим верным вассалам неповторимые в мирное время возможности.

— Да, Ваше Величество, — ответил Максимилиан.

Что тут еще ответить? Не спорить же.

— Вот сукин сын, — выругалась Шарлотта, — Я тут за этот замок…

— Задницу рвешь. Я помню, — без тени сочувствия сказал Максимилиан.

— Отольются ему мои слезки. Ты, кажется, говорил, что коннетабль без особого возмущения отнесся к идее перейти на сторону императора?

— Вроде да.

— Надо ускорить процесс. У императора замков много, уж одного-то Шарль де Бурбон стоит.

— Как ты его ускоришь?

— Окончательно поссорю его с королевой-матерью.

— Погоди, но я же посоветовал ему помириться с ней.

— Пусть у нее будет другой любовник, когда коннетабль придет мириться. Не ты.

— Почему не я? — удивился Максимилиан, — С Ауреллой Фальконе отлично получилось.

— Даже не думай!

— Мы с тобой все равно разводимся.

— Просто представь. Ты соблазнишь Луизу Савойскую. Шарль де Бурбон с ней поругается и уедет к императору.

— Представил.

— А потом ты вылезаешь из постели королевы-матери, идешь к императору Карлу и просишь замок за то, что поссорил королеву с коннетаблем.

— Думаешь, он даст мне замок?

— Представь, что даст.

— Представил.

— После этого на тебя с недоумением смотрят королева и коннетабль. И все светское общество Парижа и Вены.

— Черт.

— Ага. Ты ославишься на весь свет, и нашим детям будет закрыта дорога ко двору.

— Ладно. Не особенно и хотелось.

— Мне нужно уложить в постель королевы какого-то иностранного рыцаря, никак не связанного с императором. Знаешь такого?

Макс ненадолго задумался. Вокруг довольно много рыцарей из независимых герцогств от Савойи до Мантуи, но ни с кем их них он не был знаком. Вспомнил только двоих подходящих.

— Энтони Маккинли, шотландец. Пойдет?

— Помню его по Ферроне. С точки зрения француженок не красавец, красноречием не блещет и достаточно здраво мыслит, чтобы не ввязываться в сомнительные аферы.

— Тогда Устин, наш русский друг. Он только что объявил Луизу Савойскую своей дамой сердца. Правда, не говорит ни по-французски, ни по-итальянски и не так давно скептически отозвался о ее возрасте.

— Ее Высочество отлично говорит по-немецки. А Устин… он не сказать, что совсем молодой, но в хорошем мужском возрасте. По-своему красивый, хотя и не француз. Северный тип.

— Как Фредерик?

— Да. Фредерик на том турнире в Кале был очень популярен у южных дам. Пожалуй, этот твой Устин — хороший вариант. По ходу турнира намекни пару раз своему русскому другу, что он небезразличен королеве-матери. А я намекну ей через одну старую подругу, которая в последнее время очень высоко поднялась.

— Это ты про кого?

— Про Маргариту Австрийскую, которая нас любезно приютила. Она приглашает нас сегодня вечером на камерные посиделки после завершения торжественного приема.

— Сразу после?

— Да. Когда она будет уходить, мы пойдем с ней.

7. Глава. 25 декабря. Сказка про добрую ведьму

Сразу по возвращении хозяйки с гостями, в замке Кастельвеккьо накрыли стол. Дорогие вина и скромные холодные закуски.

При романтическом мерцании свечей за стол сели четверо. Максимилиан с Шарлоттой, Маргарита Австрийская и Колетт.

Поговорили о женском. Осудили Франсуазу де Фуа за пренебрежительное отношение к рыцарю, который по ее прихоти чуть не погиб. Вспомнили добрую королеву Клод и пожелали ей удачно разродиться. Шарлотта пожаловалась на мужа, который некстати женил племянника на попавшейся под руку неблагородной девушке. Макс сказал, что традицию вступать в брак с менее знатными заложила в роду сама Шарлотта, когда приняла его предложение.

Макс начать зевать, когда хозяйка сказала:

— Маргарита Наваррская, сестра короля Франциска, собирает интересные истории. У вас есть, что рассказать? Колетт запомнит и потом запишет. Моя Колетт известная сказительница и знает множество и правдивых историй, и удивительных сказок.

Макс посмотрел на жену.

— Вот про Фредерика и расскажи, — сказала Шарлотта, которая еще злилась, — Как ты довел его до такого мезальянса за время вашей жизни в высшем обществе Милана.

— Какого рода историю хотела бы услышать наша хозяйка? — спросил Максимилиан, проигнорировав заявку жены.

— Расскажите, какую знаете, — ответила та.

— Я бы рассказал, да не пойму, насколько длинна должна быть история и насколько поучительна, чтобы ее не стыдно было давать сестре короля для книги.

— Вы не стесняйтесь. Я решу.

— Про рыцарей и дам? — предложил Максимилиан.

— Да. Историю, где умные герои попали в сложное положение и с честью из него вышли.

— Как раз такая у меня и есть. Мой старший брат говорит, что его теща — ведьма.

— Многие так говорят, — улыбнулась Колетт.

— Что интересно, у него есть для этого основания. История о том, как связали свои судьбы родители жены Фридриха очень непростая. Мне несколько лет назад рассказала ее сама Эльке фон Бер… — Максимилиан осекся, — Это история из жизни, но я не буду раскрывать настоящие имена героев. Некоторые из них еще живы и могут не одобрить.

— Хорошо, — сказала Колетт, — Если госпожа сочтет, что история достаточно хороша для подарка, то я заменю все имена и место действия.

— Мы Вас внимательно слушаем, — сказала Маргарита Австрийская.

Шарлотта улыбнулась. Эту историю она знала, и это был хороший выбор.

— Лет тридцать назад жил да был в Швабии будущий тесть моего старшего брата славный рыцарь Дитмар. То есть, тогда еще оруженосец. Когда он вошел в возраст, чтобы его женить, отец спросил:

— Есть ли у тебя на примете честная девица, к которой стоит посвататься? Говори честно, а если нет, то мы тебе сами жену найдем.

Я сам не проверял, но молва считает, что девушки портятся с возрастом, если их вовремя не выдать замуж. Про юношей же ничего такого не говорят. Кавалеру никогда не поздно жениться.

Дитмар к своим годам помолвлен не был и куртуазно ухаживал за моей матушкой Генриеттой, в те времена совсем юной девицей, но не первейшей красавицей в округе. Генриетта ни да, ни нет не говорила, потому что была влюблена в другого юношу, намного более популярного у девушек.

Этим соперником Дитмара был Фердинанд, мой отец. Друг об друга они немало копий переломали на турнирах оруженосцев, но в остальной жизни нисколько не враждовали. Когда бы Фердинанд ответил Генриетте взаимностью, для Дитмара он бы стал первый враг. Но у Фердинанда и так были четыре дамы сердца, поэтому он не отвечал взаимностью Генриетте и любезно поддерживал ухаживания Дитмара.

Конечно, Дитмар сказал, что если надо жениться, то он с удовольствием женился бы наГенриетте, если она не против. Родители Фердинанда родителям Генриетты помолвку предсказуемо не предложили, а родители Дитмара предложили. На том и порешили, а свадьбу назначили на чуть-чуть попозже.

Многие родители, да в наших краях почти все, стараются устроить будущее детей при своей жизни. Всех переженить, крестить внуков, а после того и помирать, говорят, легче. Поэтому многие дети в хороших семьях помолвлены мало не с рождения. Помолвка не значит свадьба, и многие потом выходят за других. Это старшие нами играют как куклами, кто в детстве не наигрался.

Маргарита вспомнила свою помолвку с Карлом Восьмым и вздохнула. Ее привезли во Франции двухлетней малышкой и сразу обручили с дофином. Прошло восемь лет. Дофин стал королем и расторг помолвку, чтобы жениться на Анне де Боже.

Максимилиан продолжил.

В те времена завелся в окрестностях злой дикий вепрь. Обычно вепрем больше, вепрем меньше — кто бы их в лесу считал. Но этот хряк был такого скверного поведения, что его осудили все, от простолюдинов до рыцарей, от бродяг до епископа. Злой дикий вепрь раскапывал огороды, выбегал на дороги и пугал лошадей под всадниками. Как будто в обычного свинтуса бес вселился. Выследить его никто не мог. Все свиньи в округе стали умные, и научились убегать от охотников.

Однажды злой дикий вепрь напал на аббата, отца Бенедикта, и заставил его лошадь сломать ногу. Отец Бенедикт очень огорчился. Как добрался до аббатства, предал вепря анафеме и отлучил от церкви. На следующий день на воскресной проповеди благословил всех охотников и пообещал отпущение грехов тому, кто добудет эту скотину.

Дитмар взял собак и отправился на охоту. Отец Бенедикт приходился Генриетте родным дядей. Как подобает духовному человеку из благородной семьи, он считал Дитмара без пяти минут родственником и дал ему преимущество над другими охотниками. Привел на то место, где вепрь напал на лошадь аббата. Собаки взяли след и побежали. Дитмар поскакал за ними.

Следы уходили в пещеру под корнями старого дуба, которую охраняли два подсвинка-сеголетка. При виде рыцаря они взвизгнули и убежали. Дитмар взял острый кабаний меч и храбро вошел в пещеру. Злой дикий вепрь тоже испугался рыцаря, не принял бой и сбежал через запасной выход, поджав хвост и жалобно хрюкоча.

— Как тебя зовут, о славный рыцарь? — спросил женский голос.

Дитмар огляделся и в глубине пещеры увидел прекрасную светловолосую девушку.

— Меня зовут Дитмар, — представился он.

— Меня зовут Эльке, — представилась девушка, — Злой дикий вепрь похитил меня на большой дороге и заточил в этой пещере. Я страшно замерзла, и меня мучает голод и жажда.

Здесь Дитмар, наверное, подумал, что в пещере нет ни дверей, ни решеток, а вепрь не сидит внутри как тюремщик. Но Эльке была очень красивая. Потом он, может быть, подумал, что она ведьма. Но Эльке все равно была очень красивая, а сжечь ведьму никогда не поздно. Поэтому Дитмат решил, что девушка не могла покинуть пещеру, потому что свиньи охраняли ее по очереди.

Дитмар привез Эльке к себе в замок и согрел ее теплом своего сердца. Когда тетя Эльке рассказывала эту историю, она сказала, что это очень милый оборот, который куртуазно скрывает пикантные подробности.

Слуги доложили родителям Дитмара, что он, будучи помолвленным, поселил в своих покояхдевицу ниоткуда без фамилии и герба.

Отец Дитмара, барон Карл, потребовал, чтобы тот вернул Эльке где взял, и пусть отец Бенедикт обвенчает ее с вепрем. Заодно и вепрь причастится и перестанет бесноваться, от чего окрестностям выйдет большая польза. Дитмар гордо отказался, Эльке тоже отказалась, отец Бенедикт тем более отказался, а вепря спросить забыли.

Дитмар ушел с Эльке из родительского замка и поселился в свободном городе, которому бароны не указ, и графы с герцогами, которым бароны могут пожаловаться, тоже не указ.

Барон Карл поехал с повинной головой к родителям Генриетты. Ее отец, барон Мартин, потребовал, чтобы ни один священник не вздумал венчать Дитмара и Эльке. Отец Бенедикт послал гонцов по всей округе, и все священники согласились, что венчать Дитмара не будут. Даже те, кто жил в вольном городе.

На этом родительский гнев не исчерпался. Барон Мартин посчитал себя оскорбленным, потому что его дочерью пренебрегли. Он послал своих людей к Дитмару, чтобы они убили Эльке, а Дитмара не тронули, потому что он все еще хотел породниться с семьей Дитмара.

В дом купца, где снимали комнату Дитмар и Эльке, темной ночью вошли двое убийц. Они не знали, что Эльке вечером погадает на свечном воске и предупредит Дитмара, а тот встретит незваных гостей сразу за дверью с мечом наготове.

Дитмар надел шляпу и плащ одного убийцы, Эльке надела шляпу и плащ другого. Они вышли на улицу. Эльке прислушалась.

— Там за углом — три лошади, — сказала она, — Они прискакали втроем, и третий сторожит коней для первых двух. Если ты не веришь, что убийц к тебе прислал барон Мартин, спроси третьего. Он не такой смелый, как первые двое.

Третий убийца не сразу понял, что к нему в плащах и шляпах друзей идут другие люди. Он взмолился о пощаде, признался, что их послал барон Мартин и сказал пароль для входа в замок. Дитмар и Эльке сели на лошадей убийц и поскакали к барону Мартину. Солдат на входе мог бы что-то спросить, но по лошадям, по одежде и паролю узнал своих и открыл ворота.

Дитмар бывал в этом замке. Они с Эльке бросили лошадей во дворе и побежали туда, где за окном горела свеча. В покои барона Мартина.

Барон не спал и вышел навстречу одетым. Но без оружия.

— Ты хотел убить меня, барон, — сказал Дитмар, положив руку на эфес.

— Ты оскорбил мою дочь, — ответил барон Мартин, — Потому что эта ведьма заколдовала тебя. Мои люди должны были забрать ее и отвести к отцу Бенедикту. Чтобы тот поступил, как надлежит поступать с ведьмами. Сдал бы ее каким-нибудь инквизиторам. Или сам бы сжег.

— Когда бы ты уважал нашу семью, ты бы послал людей получше. Может, даже сам бы их возглавил. Может, вызвал бы меня на поединок. Но ты поступил как трус, и твои люди поступили как трусы, вломившись ко мне в ночи.

— Чтобы не позорить тебя на всю округу как ведьминого поклонника! Когда бы ее от тебя забрали, ты бы исповедался и причастился, тебя бы отпустило. И ты женился бы на Генриетте, как мы договаривались с твоим отцом. А ведьму бы все забыли. Мало ли шлюх рыцари подбирают и выбрасывают.

Дитмар поморщился и сказал:

— Ты послал ко мне убийц, а теперь я стою перед тобой с мечом. Я требую, чтобы отец Бенедикт венчал нас с Эльке. Мало ли помолвок рыцари заключают и расторгают, а моя семья не враги твоей семье.

— Коли ты будешь мне угрожать, а то и, не дай Бог, поцарапаешь, то наши семьи станут врагами на всю жизнь. Спроси своего отца и своих братьев, хотят ли они того. Мы договаривались породниться, а ты все порушил. Несчастную Генриетту ты прикажешь постричь в монашки? Ты разбил ей сердце, и она тебе этого не простит.

— Я вовсе не разбивал сердце Генриетте. Она любит Фердинанда фон Н., но он не ответит ей взаимностью. У него есть четыре дамы сердца, и ни одна из них не Генриетта. Не считая всяких девиц с пониженной ответственностью и простолюдинок. Потому Генриетта согласилась выйти за меня, за достойного рыцаря, пусть и не по зову сердца.

— Вот как? А если я ее спрошу?

— Спроси.

Барон Мартин направился в женские покои, и Дитмар с Эльке последовали за ним.

— Генриетта, любишь ли ты Дитмара? — спросил он.

— Да, папенька, люблю, — ответила сонная Генриетта.

— Но он желает жениться на другой.

— Мы вчера об этом говорили. Сожги эту ведьму, а Дитмара отдай мне. Мое сердца разбито, и я страдаю. Ой! Дитмар?

— Я знаю, что твое сердце разбил не я, а Фердинанд, — сказал Дитмар.

— Фердинанд не делал мне предложения и не засылал сватов, — сказала Генриетта, — Ты разбил мое сердце, а не он.

— Но ты не любишь меня.

— Что за вздор! — заплакала Генриетта, — Кому важно, кого я люблю? Родители решают, за кого я выйду замуж, кому дам клятвы и кому буду рожать детей. Ты мой друг детства и сосед. Хорошая партия, потому что все остальные, кто не Фердинанд, еще хуже.

— Фердинанд — тоже хорошая партия, — сказал барон Мартин, — Если бы он посватался к тебе, я бы не отказал. Просто у него четыре дамы сердца, и он точно выберет кого-то из них.

— Если Генриетта выйдет за Фердинанда, вы не будете в обиде на нашу семью, что я женился на Эльке, а не на Генриетте? — спросил Дитмар.

— Я-то не буду, но что скажет твой отец? — спросил в ответ барон Мартин.

— Отцу скажи, что это ты решил выдать Генриетту за Фердинанда, извиняешься и просишь породниться в следующем поколении.

— Не буду я такого говорить, не я это придумал. И Фердинанд даже сватов не засылал, как я скажу, что отдаю дочь за него.

— Тогда мы заберем Генриетту и поедем к Фердинанду, а ты оставайся и жди нас.

— Что ты делаешь, негодяй? Если моя дочь поедет с тобой, все будут думать, что ты ее обесчестил.

— Если пойдет такая молва, тогда я на ней женюсь. Разве ты не считаешь несправедливым, чтобы кавалер, который соблазнил даму по взаимному согласию, будучи с ней помолвленным, женился на ней? Чем ты будешь недоволен?

— Дитмар не будет соблазнять Генриетту, я обещаю, — сказала Эльке, — Если только Фердинанд.

И она хитро подмигнула Генриетте.

После этих слов Генриетта сразу перестала плакать и мгновенно оделась в свое самое открытое платье и самую тонкую рубашку. Дитмар и Эльке забрали ее с собой. Барон Мартин запретил своим людям их преследовать.

— Куда мы едем? — спросила Генриетта, — Замок Фердинанда не в эту сторону.

— Фердинанд сейчас в охотничьем домике в лесу, — ответила Эльке, — Он поехал охотиться на злого дикого вепря.

— Откуда ты знаешь?

— Угадала, — рассмеялась Эльке.

Фердинанд действительно оказался в охотничьем домике. Злой дикий вепрь напал на него первым. Выскочил из кустов и уронил охотника вместе с лошадью. Старый слуга наложил шину на вроде бы сломанную ногу, но еще не придумал, как перевезти раненого домой. В седло посадить не получается. Пешком на носилках надо нести вдвоем. Привязать носилки между двух лошадей — нужно две лошади, а осталась одна. Надо бы ехать за подмогой, но перед этим убедиться, что раненому не станет хуже.

В лесу холодно, а у домика тонкие стены. Нет, человек не замерзнет в ледышку. Но человек, который лежит и не шевелится, простынет и умрет от простуды. В течение светового дня можно успеть сгонять в замок и привести помощь. Но заботливый слуга боялся, что вдруг что-то пойдет не так. Чтобы Фердинанд не замерз насмерть в первую же ночь, надо, чтобы у него было огонь в камине и горячее питье. Слуга как раз таскал к камину дрова, когда появились гости.

Фердинанд лежал в горячке. Эльке достала пузырек и дала ему выпить. Больному сразу полегчало.

— Зря я испугал полосатиков, — сказал Фердинанд, — Проскакал через стайку. Свинья сильно ругалась мне вслед.

— Свиньи обидчивые, злопамятные и вспыльчивые, — сказала Эльке, — Не будь как свинья.

— Ты на что намекаешь? — спросил Фердинанд, — Мне не было обиды ни от кого из вас. Как вы здесь оказались?

— Ехали мимо и подумали, вдруг тебе тут скучно, — сказала Генриетта.

— Мне действительно скучно. Лежу тут, смотрю в потолок.

— Мы пойдем, убьем вепря, — сказала Эльке.

Она взяла под руку Дитмара и вывела его из домика.

— Идем, покажешь нам следы, — сказал Дитмар слуге.

Генриетта осталась наедине с Фердинандом. Слуга, уходя, объяснил ей, что молодого господина надо поить теплым вином, а Эльке добавила, что в вино надо влить целебную микстуру.

Эльке легко нашла в лесу выводок поросят.

— Их слышно далеко-далеко, — сказала она, — Какой ты охотник, если не умеешь слушать лес?

Дитмар устыдился, а Эльке потянула носом и сказала:

— Справа от нас, примерно в тех кустах роется взрослый матерый кабан. Он воняет так, что его сложно не унюхать.

И снова Дитмар устыдился, потому что обонянием женщины всегда превосходят мужчин.

Дитмар взвел арбалет и шагом поехал к тем кустам. Огромный вепрь выскочил ему навстречу, споткнулся и упал. Дитмар выстрелил, и болт пробил кабану сердце.

— Зачем ты наколдовала, чтобы он упал? — спросил Дитмар Эльке, — Я хотел честной охоты.

— Раз уж ты взял меня на охоту, не сердись, что я охочусь как умею, — ответила Эльке.

Матерые самцы годятся только на трофейные шкуры и чучела. Для котла их мясо слишком жесткое и вонючее. Поэтому слугу оставили снимать шкуру, а на обед на обратном пути Дитмар подстрелил отбившегося от выводка поросенка.

Когда Дитмар и Эльке вернулись в охотничий домик, то застали там Фердинанда и Генриетту в весьма компрометирующем положении.

— Ой, — сказала Генриетта и сделала вид, что смутилась и сейчас перестанет заниматься тем, чем она занималась.

— Черт, — сказал Фердинанд, но не потерял достоинства, — Подождите за дверью.

— Ты соблазнил невинную девушку, — сказала Эльке, — При свидетелях.

— И теперь ты должен на ней жениться, — сказал Дитмар.

— Это она меня соблазнила, — ответил Фердинанд, — Это она сидит на мне, а не я на ней. И все по доброй воле. Разве я могу принудить девушку, когда у меня сломана нога? Будьте любезны, не смущайте нас и подождите за дверью, пока мы не кончим то, что все равно уже начали.

Дальше история развивалась самым предсказуемым образом. Эльке вылечила ногу Фердинанда, которую он не сломал, а только вывихнул. Фердинанд приехал к барону Мартину и попросил руки Генриетты. Барон по довольному-предовольному лицу Генриетты понял, что произошло, и милостиво согласился. Четыре дамы сердца Фердинанда немного поплакали, но каждая из них порадовалась, что он не достался кому-то из трех прочих. Родители четырех дам сердца Фердинанда облегченно вздохнули и никто из них не уподобился барону Мартину и не огорчился, что любимый рыцарь дочери выбрал другую девушку.

Родители Дитмара простили его и благословили жениться. Хотя за Эльке не давали земель и титулов, она принесла в приданое сундучок старинных золотых монет и породистую кобылу. Может быть, барона Карла и не убедил бы сундучок, но он, как старый лошадник, только увидел кобылу, сразу зауважал Эльке и благословил.

Фердинанд женился на Генриетте, а Дитмар на Эльке. В положенный срок у Дитмара и Эльке родилась дочь Элиза, а у Фердинанда и Генриетты родился сын Фридрих, мой старший брат. Когда дети подросли, их помолвили друг с другом, а потом и поженили. Живут они долго и счастливо, нажили уже дочь и двух сыновей, да может Бог и больше детей даст.

8. Глава. 25 декабря. Сказка про злого монаха

— Чудесная история, — сказала Маргарита, — Но, по-моему, она чуточку слишком волшебная. Например, та часть, где вепрь взял в плен девушку. Так ведь не бывает?

— В жизни не слышал про второй такой случай, — ответил Максимилиан, — Наверное, тетя Эльке немного приукрасила. Но в главном-то она права. Дитмар действительно женился на ней, Фердинанд на Генриетте, и никто ни с кем не поссорился. Потом и их дети сыграли свадьбу. Отец Бенедикт рассказывал нам, маленьким, как предал анафеме злого дикого вепря. И та самая шкура с головой по сей день висит на стене в аббатстве.

— Может быть, теперь Колетт расскажет историю? — предложила Шарлотта, — Только правдивую историю. Не сказку.

— Про что? — спросила Колетт.

— Про супругов. Про сильного, но глупого мужа.

— Про предательство жены, — недовольно добавил Макс.

— Но чтобы главным злодеем был не кто-то из супругов, — сказала Маргарита Австрийская.

Колетт немного подумала и сказала:

— У меня есть история, которая почти подходит под ваши пожелания.

— Просим! Просим!

— Во владениях императора Максимилиана Австрийского…

— То есть, было это при нашей жизни, — уточнил Макс.

— Именно так. Был там францисканский монастырь, весьма почитаемый в округе, а неподалеку от него поместье одного дворянина… [1]

Дворянин этот был в такой дружбе с монахами-францисканцами, что готов был поступиться чем угодно, лишь бы вместе с ними творить добрые дела, соблюдать посты и молиться. Среди монахов был один, высокий и красивый, которого дворянин этот избрал своим духовником. Монах этот распоряжался у него в доме и мог позволить себе там все, что душе угодно.

Жена этого дворянина была хороша собой и очень умна. И монах влюбился в нее, да так, что не мог ни пить, ни есть и совсем потерял голову. Решив добиться взаимности, он отправился в дом дворянина и, не застав хозяина, спросил его жену, куда он ушел. Та сказала, что муж ее отправился в одно из своих поместий и будет в отлучке дня два или три, но, если у него есть к нему какое-либо дело, она пошлет за ним слугу. Монах ответил, что ему ничего не надо, и стал расхаживать взад и вперед по дому, как будто обдумывая что-то важное. Когда он вышел из комнаты, хозяйка сказала одной из своих служанок, — а их у нее было всего лишь две:

— Пойди-ка к святому отцу и спроси у него, чего он хочет. По лицу его видно, что он чем-то недоволен.

Служанка вышла во двор и спросила монаха, не угодно ли ему чего. Он ответил, что да, — и, затащив ее в угол, выхватил из рукава кинжал и всадил ей в горло. В это время во двор въехал на лошади один из слуг, который ездил собирать подати. Спешившись, он поздоровался с монахом, а тот, обняв его, всадил ему в спину нож и тут же запер ворота. Видя, что посланной все нет, хозяйка дома стала тревожиться и сказала другой служанке:

— Поди-ка посмотри, куда она делась!

Та ушла, — и, едва только святой отец ее увидел, он завел ее в угол и расправился с ней так же, как с первой. А когда он удостоверился, что в доме никого больше не осталось, он пошел к жене дворянина и признался ей, что давно уже любит ее и что настал час, когда она должна уступить его желаниям.

Дама, которой все это и в голову не могло прийти, ответила:

— Отец мой, если бы я на это решилась, вы бы первый потом меня посрамили.

— Выйдите во двор, — сказал монах, — и вы увидите, что я сделал.

Увидав двух убитых служанок и слугу, женщина пришла в такой ужас, что стояла неподвижно, не в силах произнести ни слова. Однако негодяю было мало овладеть ею на короткое время, — и, рассчитывая на большее, он не стал пускать в ход силу.

— Не бойтесь, сударыня, — сказал он, — вы сейчас в руках у человека, который любит вас больше всего на свете.

С этими словами он распахнул свою сутану и, вытащив из-за пазухи другую, поменьше, протянул ее несчастной, сказав, что, если она сейчас же не наденет ее, он расправится с нею так же, как расправился с теми, кого она видела во дворе.

Несчастная, едва живая от страха, решила притвориться, что согласилась исполнить все, чего он хочет, чтобы спасти свою жизнь и выиграть время, ибо она надеялась, что муж ее скоро вернется. И, выполняя приказание францисканца, она стала распускать волосы, стараясь делать это как можно медленнее. Когда же волосы были распущены, монах даже не полюбовался их красотой и сразу же их обрезал.

После этого он велел ей раздеться до рубашки и облачиться в привезенную им сутану. И, не медля ни минуты, пустился в путь, увозя с собою в обличье маленького францисканца ту, которая столько времени была предметом его вожделения. Но Господь, который берет под свою защиту невинных, услышал мольбы этой несчастной, и случилось так, что муж ее, окончив свои дела раньше, чем предполагал, возвращался к себе домой той же дорогой, которой ехала теперь его жена.

Как только монах увидел его издалека, он сказал ей:

— Навстречу нам едет ваш муж! Я знаю, что если вы взглянете на него, он захочет вырвать вас из моих рук. Поэтому идите следом за мной и не смейте поворачивать голову в его сторону. Если вы ему только подадите знак, я всажу вам в горло кинжал раньше, чем он успеет освободить вас.

В это время дворянин приблизился к ним и спросил, откуда он едет.

— Из вашего дома, — отвечал монах, — супруга ваша в добром здравии и ждет вас.

Дворянин проследовал дальше, не узнав своей жены. Но бывший с ним слуга хорошо знал постоянного спутника францисканца, брата Жана, и, думая, что это он, стал его окликать по имени. Бедная женщина, которая боялась даже взглянуть в сторону мужа, разумеется, ничего ему не ответила. Тогда слуга перебежал дорогу и попытался заглянуть ей в лицо. На этот раз его госпожа сделала ему знак, и он успел увидеть ее полные слез глаза. Слуга вернулся к своему господину и сказал ему:

— Ваша милость, я переехал через дорогу и пригляделся к этому человеку, это вовсе не брат Жан, это не кто иной, как ваша жена, глаза у нее полны слез, и она так жалостно на меня посмотрела.

Дворянин сказал, что он, должно быть, рехнулся, и не обратил никакого внимания на его слова. Но слуга продолжал настаивать и просил подождать, пока он не догонит путников и не убедится еще раз, что это действительно так. Его господин позволил ему это сделать и стал его дожидаться. Но едва только монах услыхал сзади голос слуги, звавший брата Жана, он испугался, что тот узнает свою госпожу, и с такой силой ударил его бывшей у него в руках большой палкой, что сбросил его с лошади, а потом, кинувшись на него, перерезал ему горло.

Господин, видевший издали, как слуга упал на землю, решил, что это какая-то несчастная случайность, и поспешил, чтобы ему помочь. Но едва только он приблизился, как монах ударил его, так же, как и слугу, своей палкой с железным наконечником и, свалив на землю, набросился на него.

Однако дворянин был очень силен. Он вцепился в монаха так, что тот не мог ничего с ним поделать, и вышиб у него из рук кинжал, который женщина тотчас же подняла и передала мужу, а сама со всею силой ухватила монаха за капюшон. И только после того, как дворянин нанес ему несколько ран кинжалом, монах признался в своих злодеяниях и запросил пощады.

Убивать его дворянин не стал. Он попросил жену пойти домой за людьми и прислать повозку, на которой он мог бы его увезти, что она и сделала. Она скинула с себя сутану и, ничем не покрыв остриженную голову, в одной рубашке побежала домой. Сбежались все слуги — они поспешили к своему господину, чтобы помочь ему привезти пойманного волка. Найдя его на дороге, они схватили его, связали и отвезли в дом к дворянину, который потом отправил его на суд к императору Фландрии, и на суде монах признался во всех своих преступлениях.

И на основании его признаний было учинено следствие, которое обнаружило, что в монастыре своем францисканцы укрывали многих знатных дам и юных красавиц, которые были завезены туда с помощью тех же средств, которыми хотел воспользоваться этот монах, что ему удалось бы, если бы не милость Господа нашего, который всегда приходит на помощь тем, кто полагается на него.

Из монастыря вывезли всех похищенных и заточенных в нем женщин. Монахов же заперли в нем и заживо всех сожгли вместе с монастырем, чтобы люди навеки запомнили это преступление и поняли, что нет ничего опаснее любви, когда она зиждется на пороке, так же как нет ничего человечнее и достохвальнее любви, которая пребывает в сердце человека справедливого и доброго.

— Разве бывают фальшивые монахи, отринувшие Господа нашего? — удивился Максимилиан.

— Бывают, — ответила Колетт, — Монахам ничто человеческое не чуждо, и дьявол искушает их не менее охотно, чем мирян. Сказано в Евангелии, что дьявол приходил даже к Иисусу, а в житиях сказано, что он и к святым приходил. Зачем же ему бояться каких-то монахов?

— Статус все-таки, — пожал плечами Макс, — Кто дьявол и кто простые монахи.

— Значит, под именем дьявола монахов соблазняют какие-то младшие демоны, — улыбнулась Маргарита, — Кто бы их одного от другого отличал.

— Некоторые отличают, — сказала Шарлотта, — Астрологи, колдуны и прочие чертознатцы. Да и демонологи-экзорцисты тоже.

— Я бы в жизни не подумал, что монах может отдать душу дьяволу, — сказал Макс, — У монахов ведь вся жизнь под молитву проходит. Как так? А постриг, а рукоположение?

— А Вы не думали, что не каждый человек в сутане на самом деле монах? — спросила Колетт.

— Нет. Разве можно мирянину ходить в сутане?

— Хитрый вор запросто прикинется монахом. Что ему бояться, что его накажут за хождение в сутане, если у него за душой кроме того воровство и убийство? Я немало знаю историй о фальшивых монахах. Сутана делает человека невидимкой.

Макс никогда об этом не думал и очень удивился. Надо это запомнить и научиться как-то проверять незнакомых монахов, настоящие они слуги Господа или мошенники в сутанах.

— Лучше я подарю сестре короля ту историю, которую нам рассказала Колетт. Боюсь, вдруг она издаст книгу, и люди узнают настоящих героев истории про Дитмара и Эльке, — сказала Маргарита.

— Да, ни к чему это, — сказал Максимилиан, — Хотя они уже и старые, но мало ли кто что вспомнит.

— Это, конечно, не мое дело, — сказала Колетт, — Но сдается мне, Ее Высочеству на самом деле недосуг собирать какие-то истории в книгу. Бьюсь об заклад, если она этим и займется, то только на старости лет, будучи старой девой, которой недоступны развлечения для молодых.

— Мы с Шарлоттой посекретничаем о своем, о женском в моей спальне, — сказала Маргарита, — Колетт, проводи мессира Максимилиана.

Дамы явно хотели поговорить о женском, и напрашиваться на посиделки выходило невежливо. Поэтому Макс пожелал дамам спокойной ночи и вышел в сопровождении Колетт.

— Я уже писала, что родственники покойного мужа хотят отнять у меня замок Круа, — сказала Шарлотта.

— Отнимут, — согласилась Маргарита.

— Может быть, мне стоит смириться? Титул-то у меня никто не отнимает. Если не задалась придворная карьера в Париже, то может быть, задастся в Вене или в Генте.

— Чтобы попасть ко двору императора, надо принести ему что-то достаточно ценное, чтобы получить благодарность лично. От моего двора до императорского в Генте можно дойти пешком, но не так-то просто попасть в фавор к Карлу. Тем более, что он то в Генте, то в Вене, то в Мадриде, и везде свой двор со своими, местными, претендентами в фавориты.

— Я знаю, — вздохнула Шарлотта, — Я так, на удачу спросила. Как ты думаешь, по наследству у меня есть шансы?

— Наследство Бурбонов достанется Луизе Савойской, — сказала Маргарита, — Я не вижу, как коннетабль сможет его удержать. Даже удивительно, что король до сих пор не сомневается в его преданности, не разжаловал его и не отправил в изгнание. Неужели Шарль де Бурбон простит короля, если королевское правосудие его внаглую ограбит по просьбе отвергнутой любовницы?

— Я тоже не понимаю, — сказала Шарлотта, — Но Бог с ними. Меня беспокоит моя тяжба за замок Круа. Я унаследовала его от покойного мужа, а у него остались более близкие родственники. Та сторона уже выбрала стратегию ссылаться на наследство Бурбонов и откладывает процесс до того, как Луиза Савойская отсудит свое наследство.

— Ничего не поделать. Так оно и будет. Но ты можешь сыграть на упреждение. Знаешь, что, а отдай-ка ты Круа в королевский домен.

— Что? Зачем я за него борюсь? Как ты это себе представляешь? Уничтожить то, за что я сражаюсь, ради того, чтобы оно не досталась сопернику?

— Здесь важна правильная подача. Надо передать Круа в королевский домен так, чтобы оставить за собой право пожизненно там проживать на доходы с имения. Луиза и ее сын собирают в королевский домен все земли, до которых могут дотянуться. Включая и наследство Бурбонов. Если бы Луиза не оспорила его права, Шарль де Бурбон женился бы снова, и все бы досталось его потомкам. А после Луизы все уйдет в королевский домен. Короли мыслят не на годы, а на поколения вперед. Увидишь, они и Савойю к себе подтянут.

— Савойю вряд ли. У Карла Доброго будут наследники. Он же женился.

— Колетт говорит, что не будут.

— Ей-то откуда знать?

— Она гадает.

— И угадывает?

— И угадывает почти всегда. Хочешь, спрошу расклад на тебя?

— Нет! Даже не думай! — испугалась Шарлотта.

— Почему?

— Если она гадает и угадывает, то она, наверное, ведьма какая-нибудь. Я не хочу, чтобы ведьма про меня даже думала.

— Ладно, мне-то что. Твоя жизнь, твой замок.

— Мой? Я надеялась, что ты подскажешь какую-нибудь лазейку в праве, а ты советуешь его отдать. Где будет жить мой сын? Тесниться в дедовском замке на задворках убогой Швабии?

— У тебя же есть муж.

— Муж хочет отправить меня в монастырь.

— За что?

— За измену. Представляешь, за всего одну измену.

— Один факт измены или одного любовника?

— Вот как не надо, так ты начинаешь умничать. При чем тут мой муж, если мы говорим о замке, на который у него без меня никаких прав?

— При твоей жизни твой муж или твой сын могут сделать для короля что-то достаточно хорошее, чтобы король потом пожаловал Круа обратно вашей семье. Вы получите замок с чистого листа, свободный от прочих претендентов.

— Тебя не поймешь. Только что ты говорила, что король собирает земли.

— Твой Круа это по большому счету точка на карте не в самом заметном месте. Королю сыграет на руку прецедент, что вассалы уровня графов добровольно передают свои владения. А пожаловать верному рыцарю всего-то старый замок, не имеющий военного значения, ему несложно.

— Если бы король раздавал замки всем рыцарям, которые за него воюют…

— Воевать мало. Воюют все. И война это священный долг вассала, не требующий отдельного вознаграждения. Чтобы получить особенный подарок, надо совершить особенный подвиг. Или совершить единичный и уникальный поступок, который будет подан как подвиг во славу Его Величества.

— Тут, конечно, надо быть мастером придворной интриги…

— Подмастерьем, — махнула рукой Маргарита, — Мастера получают целые провинции в кормление. Можешь даже и без мужа обойтись. Твои родственники, с которыми ты судишься, не вхожи ко двору.

— Как и я.

— Как и ты, но твой подарок тебя приблизит. Если твой сын Генрих подружится с младшим сыном короля, то вполне сможет получить тот же Круа в подарок на совершеннолетие. Независимо от того, будет ли у тебя муж.

— Предлагаешь мне просто пойти к королю и отписать ему Круа?

— Нет. Он примет и забудет. А его чиновники тебя выселят по формальным основаниям. Важна подача. Ты должна оказаться в центре внимания. На тебя, допустим, напали враги. У тебя есть враги кроме тех родственников?

— У меня нет, а у мужа полно.

— Вот. На вас напали враги, мужа убили или ранили. Но при таких обстоятельствах, которые можно подать высшему обществу как нарушение устоев. Ты, как несчастная вдова, принародно просишь покровительства и защиты у Его Величества. Он, конечно, соглашается. Публично отказаться взять даму под защиту крайне некуртуазно. Ты благодаришь и просишь принять в дар Круа с условием, что тебе и твоим детям всего-то разрешат жить там до твоей смерти. Он снова не откажется, потому что это красивый жест, который не требует затрат. После этого ты не мозолишь ему глаза в Турине, чтобы не впасть в немилость. Но у тебя появляется право и возможность приехать с благодарностью в Париж и представить ко двору своего сына. Сколько ему?

— Почти два года.

— Пойдет.

Тем временем, Колетт взяла Максимилиана под руку и повела его к гостевым комнатам.

— Ты куда? — спросил Макс, — Я не потеряюсь.

— Провожаю мессира до постели, чтобы доложить госпоже, что мессир вернулся к себе, а не пошел гулять по девкам или к любовницу.

Через одну лестницу и пару поворотов они добрались до нужной двери. Макс постучал. Открыл Бонакорси.

— Я вся замерзла, — сказала Колетт, — Согрейте меня. Я вам историю расскажу.

Макс подумал, что это неспроста. Но галантно пропустил девушку впереди себя и провел ее к камину. Тони закрыл дверь и отправился спать в комнату для прислуги. Когда он входил, оттуда послышался женский вскрик. Похоже, служанки и солдаты времени зря не теряли.

Колетт, убедившись, что они остались одни, подошла к Максу и положила руки ему на плечи.

— Как говорят мужчины в Нидерландах, — сказала она, — Мне, конечно, не нравятся слишком доступные девушки, но комнату я снял всего на час.

Макс улыбнулся и положил руки ей на талию.

— Ты сама по себе, или госпожа тебе приказала? — спросил он.

— Я сама по себе, и госпожа мне не приказала, а разрешила, — ответила Колетт, — Обещайте, что никому не расскажете наш с ней маленький секрет.

— Обещаю, что не расскажу.

— Я надеваю ее рубашку и ложусь с теми мужчинами, которые ей нравятся. А потом рассказываю подробности. Я хорошо умею рассказывать. Удивите меня, чтобы было что рассказать.

— Зачем такие сложности? — удивился Максимилиан, — Госпожа вдова, и нравы при дворе таковы, что никто ее не осудит. Посмотреть хотя бы на королеву-мать.

— Госпожа очень благочестива и блюдет себя, — сказала Колетт.

— Епитимья или обет?

— Господь забрал у госпожи двух мужей. Она думает, что это черное проклятье, и не хочет быть причиной смерти еще нескольких достойных мужчин.

— Я бы рискнул. Многие бы рискнули. Она такая милая.

— Понимаю. Рыцари часто рискуют жизнью из-за дам. Безусловно, госпожа того стоит, но подумайте, как она будет страдать, если Господь заберет и Вас.

— Почему-то у меня такое чувство, что Господь готов меня забрать хоть прямо на этих каникулах по причинам, которые совершенно не связаны с твоей госпожой.

— Еще хуже. Вы сильно напугаете ее своей героической гибелью. Она до конца жизни будет думать, что проклята, и Вы погибли из-за нее.

— Передай ей…

— Тссс… — Я много чего ей передам, — Колетт начала расстегивать пуговицы на дублете Макса.

Макс в ответ развязал шнуровку на ее платье.

[1] Колетт рассказала аутентичную средневековую историю, которая содержится в новелле тридцать первой «Гептамерона» упомянутой Маргариты Наваррской.

9. Глава. 26 декабря. Один на один

Поскольку Его Величество остановился у дяди в замке Монкальери, то и турнир решили устроить на ристалище при замке. При каждом замке обязательно есть ристалище. Пусть и не внутри стен, и не в шаге от стены, но под рукой. С рассохшимся деревянным барьером, огороженной площадкой для пеших поединков и вытоптанным лугом для пеших и конных бугуртов. Земля там за многие столетия уплотнилась в камень, а вода не скапливается даже в мокрый сезон благодаря правильному выбору места и дренажу.

Парад с проездом по городу проводить не стали. Турин небольшой городок с узкими улочками, не столица и не торговый центр. И оттуда два часа шагом до Монкальери по мокрой зимней дороге. Монкальери и вовсе деревня, где главные строения — мост и замок. Колонне всадников повернуться негде.

Максимилиан активное участие из-за ранений не планировал. Пробитая арбалетным болтом левая кисть еще не зажила. Левая рука становится особенно нужна для управления конем только в бою, когда в правой оружие. Хотя ездить верхом можно и с неподвижными пальцами, намотав уздечку на запястье и управляя конем коленями. Более важно, что не зажила дырка в черепе, и последствия сотрясения мозга все еще давали о себе знать.

Будь Макс здоров, то с ристалища бы не вылезал. Никто не назвал бы его трусом, видя повязку на голове и не левой руке. Никто бы и не удивился, увидев, что рыцарь ранен. Идет война. Многие уважаемые господа приехали в Турин с полей сражений и тоже щеголяли бинтами на видных местах, руками на перевязи и тростями.

Но он обещал поединок доброму сэру Энтони Маккинли. Это святое. Проиграть не позорно, позорно не выйти. Впрочем, даже мысль насчет не выйти у Макса не возникала. Речь не шла о какой-то ставке или обязательствах, которые пришлось бы выполнить в случае поражения. Максимум, шотландец мог бы потребовать прославить свою даму сердца. В этом случае Макс прославил бы любую даму и закончил бы для себя турнир, не привлекая лишнего внимания.

С утра Максимилиан с Шарлоттой и небольшой свитой приехали на турнирное поле. Макс направился к шатру Сансеверино, Поскольку на дворе зима, многие влиятельные сеньоры поставили около ристалища шатры, чтобы там переодеваться к турниру. Там же сразу сложили и доспехи, и копья. Там же и боевых коней с конюхами оставили. Макс своего шатра не привез, и договорился, что Сансеверино даст ему крышу над головой.

Шарлотта пошла за компанию, хотя могла бы сразу свернуть к трибуне для дам, по случаю зимы прикрытой от ветра недавно сколоченным навесом.

Макс поздоровался, выпил теплого вина со специями и начал одеваться при помощи оруженосцев. То есть, Тони Бонакорси и Марио. Обычно у рыцарей есть под рукой больше помощников, но из-за того, что Макс держал в секрете отсутствие левой ступни, одевать себя он доверял только верному Фредерику.

Из Милана в Геную Макс поскакал налегке, а все его немаленькое графское имущество осталось в обозе, который Божией милостью и при посредстве лейтенанта и управляющего смог отступить в Монцу после сдачи Милана. Шарлотта организовала доставку оттуда в Милан самых необходимых по ее мнению вещей, в том числе элеметнов доспешного гарнитура для пешего боя. Легкий трехчетвертной комплект для конного боя, в котором рыцарь отбивался от преследователей до Пиццигеттоне, вывезли организаторы побега. Шустрые ребята из Службы Обеспечения Фуггера вместе с беглецом забрали и его коня, и доспехи, и прочее имущество, включая стальную трость.

Рядом одевались Сансеверино для копейной сшибки и Устин для конного боя на мечах. Русский не рисковал выходить на копьях по европейским правилам, но совсем игнорировать турнир не хотел. Он обещал пару поединков друзьям Сансеверино, которые заинтересовались восточной школой конного фехтования.

Купленная в Генуе лошадь уже слушалась Устина как старого хозяина, с которым пуд соли съели. И вертелась, и прыгала через препятствия, и на задние ноги вставала, и даже боком ходила. Еще один показатель, что этот русский — настоящий рыцарь, а никакой не самозванец. Никакой лошадник-простолюдин не научит коня тому, чему его научит потомственный конный воин.

Их всех троих Макс должен был выходить на ристалище первым. Они с Маккинли договорились отбиться с самого утра, пока рыцари и дамы еще зевают. Ни к чему зрители, если ты ранен, нетвердо держишь меч и чувствуешь вес доспехов.

Максимилиан оделся и вышел. Шарлотта подошла к Сансеверино и тихо сказала:

— Я знаю, что для Вас и коннетабля сделал мой муж.

— Прекрасно, — ответил Сансеверино, — Еще какие-нибудь родственники тоже знают?

— Нет. Я хочу сказать, что мы сделали что могли, и у вас не было рядом других верных рыцарей, которые сделали бы больше.

— Второе верно.

— И первое верно.

— Но есть нюанс. Наши вышестоящие конфиденты испытывают чувства, подобные которым испытывает дама, которую соблазнили, но не удовлетворили надлежащим образом. Вы понимаете, о чем я?

— Понимаю, — нахмурилась Шарлотта, — Дамы в таком случае могут настаивать на повторном свидании, а могут разочароваться в торопливом любовнике и второго шанса не дать.

— Развивая метафору, — продолжил Сансеверино, — Если дама поймет, что повторного свидания не будет, и это одностороннее решение кавалера, она разгневается.

— И будет мстить, но не вынося свою ярость на публику?

— Именно так. Я смотрю, ко мне пришел очень интересный гость.

У приоткрытого входа в шатер стоял высокий широкоплечий рыцарь. Надо полагать, он видел, что хозяин разговаривает с дамой и счел невежливым прерывать беседу.

Сансеверино махнул рукой, подзывая оруженосца. Оруженосец стоял в противоположном углу шатра, чтобы не подслушивать. Он подошел, и Сансеверино очень тихо сказал Шарлотте.

— Вам стоило бы услышать наш разговор.

— Благодарю, — ответила Шарлотта.

Оруженосец, как бы провожая, вывел ее из шатра. Другой оруженосец впустил рыцаря, завесил за ним вход и встал перед входом как часовой.

Шарлотта предположила, что гость — один из миньонов де Фуа. У всех знатных семей были менее знатные прихлебатели на побегушках. В том числе их использовали как телохранителей или как убийц.

Оруженосец провел ее между шатрами, остановился у задней стенки в месте, которое не просматривалось, и кивнул. Шарлотта кивнула в ответ и встала там же. Оруженосец молча ушел.

Сансеверино протокольно поздоровался. Судя по тому, откуда доносился голос, он переместился к задней стенке шатра.

— Пару слов о де Круа, — сказал гость.

Сансеверино не ответил. Наверное, просто кивнул «слушаю».

— Ваш друг не довез в армию много золота. Надо было довезти четыре четверти, а не одну. Король в случае чего спросит как за четыре. Поэтому нам ничего не присылали, мы ничего не получали. И Вы, кстати, тоже ничего не получали. Кто считает иначе, пусть покажет расписки об отправке и о получении.

— Уже обсуждали. Не довез, потому что враги не дремлют.

— Оде де Фуа, виконт де Лотрек напоминает Вам про Пьяченцу. Он знает от Тривульцио, что Ваши люди сопровождали обоз до Парпанезе. И что один из них проследил до Пьяченцы ту часть золота, которая уплыла на пароме. Некий Фредерик фон Нидерклаузиц сдал епископу Пьяченцы не меньше, чем на полсотни тысяч золота в монетах и слитках. И исчез. Ваш человек вернулся в Парпанезе, оттуда попал к Тривульцио и вынужден был рассказать про Пьяченцу после того, как Тривульцио обозначил, что он знает про золотой обоз.

— Мы это уже обсуждали с Лотреком. Что-то изменилось?

— Лотрек по здравому размышлению считает, что засада на переправе — инсценировка.

— Но зачем надо было везти золото в Монцу, и как четверть золота оказалась в Милане?

— Люди де Круа не знали про засаду. Они верили, что истинный пункт назначения — Монца, Пиццигеттоне или даже Кремона. Ваш отряд смешал им все карты. Ваши люди не знали, что засада не настоящая, а засада сообразила, что охрана обоза сменилась, и это теперь не те, кто должен был сдаться. Самого де Круа ранили, и он потерял управление. Оруженосец, надо полагать, был в курсе, и отвез в Пьяченцу столько золота, сколько получилось. Остальные обозники оказались предоставлены сами себе. Священник-швейцарец чудом встретил наших фуражиров, вторая телега потерялась и была захвачена противником.

— Максимилиан выглядел честным и верным. Даже простодушным. Из-за чего я потерял двадцать отличных парней? — вздохнул Сансеверино,

На самом деле, Максу он верил больше, чем высказанным инсинуациям.

— Медичи нас переиграли.

— Я не верю.

— Лотрек сказал, что если мы прижмем хвост де Круа недостаточно хорошо, и он вывернется, то он побежит за помощью к викарию Турина Пандольфо Медичи. Тогда можете быть уверены.

— Не раньше.

— Но мы собираемся просто ликвидировать этого хитреца, чтобы он уже никуда не побежал.

— Я против. Из соображений справедливости следует дать ему слово.

— Все, что он мог сказать, он уже сказал.

— А все, что он мог привезти, он уже привез?

— Именно так.

— Но коннетабль говорит, что даже четвертью денег и риторикой этого священника он спас нам кампанию. Пахнет черной неблагодарностью, — недовольно сказал Сансеверино, — Мы договаривались в случае чего выгородить де Круа через прекрасную Франсуазу.

— Она уже не согласится. После того, как он обидел ее вчера. И Лотрек больше не считает нужным его выгораживать.

Сансеверино пропустил реплику.

— Понятно, — недовольно сказал гость, — Тогда хотя бы не мешайте.

— Пропавшие четыреста тысяч нельзя просто замести под ковер. И триста нельзя.

— Король отправил в армию еще триста. Он считает, что прошлую выплату перехватили казначей Самблансе или королева-мать, и армия не получила ничего. Если королю докажут, что прошлый платеж неважно через каких посредников попал к рыцарю коннетабля или к рыцарю де Фуа, на нас повесят все пропавшие триста тысяч с таким видом, будто мы их получили и притворяемся бедными. А следующий казначейский обоз он запросто развернет на найм новых швейцарцев. Про которых Вы же и говорили, что будете сопровождать короля на переговорах.

— Что поделать. Когда-нибудь эта история все равно всплывет.

— Лишь бы не прямо сейчас. Если после войны, то всем уже будет плевать.

— Лотрек не вершит правосудие вашими руками, а убирает свидетеля.

— Можно и так сказать. Де Лаваль мертв, Андре и Луи де Ментоны мертвы. Тарди мертв. Де Вьенн надолго застрял в Риме. Остались де Круа и кто еще?

— Генуэзцы.

— Эти промолчат, а допрашивать с пристрастием их не будут.

— Маккинли, — напомнил Сансеверино.

— Кто?

— Шотландец Энтони Маккинли, который в Борго-Форнари задержал телегу золота. Не знал, что де Круа сопровождает целый обоз. И отдал ее Луи де Ментону.

— Откуда знаете?

— Де Круа сам и рассказал. Кстати, Маккинли должен быть здесь. У него назначен поединок с де Круа. Де Круа уже оделся и пошел на ристалище.

— Хорошо. Уберем и его.

— Когда?

— Сейчас, прямо на турнире, пока люди королевы-матери не допросили их с пристрастием. Савойя — ее родная земля. Может быть, генуэзцы или савойцы взяли бы де Круа уже этой ночью, но он удачно прячется под крыло Маргариты Австрийской.

— Кстати, что будем делать с графиней де Круа?

— Все, что она может знать, она может знать с чужих слов. Не будем убивать даму без крайней необходимости. Отправим в какой-нибудь монастырь.

— В монашки?

— Необязательно. Пусть посидит там послушницей, пока эта история не забудется.

— Как хотите, — Сансеверино явно показывал свое неудовольствие, — Но если де Круа попросит у меня доспехов или оружия на бой с вами, я ему не откажу.

— Главное, не предупреждайте.

— Сам догадается. Он не такой простак, каким выглядит, если уж смог выполнить эту миссию.

— Он не выполнил. Выполнили его люди, не полностью и вообще случайно.

— У тебя или твоих друзей есть верные люди, которые довезут семьдесят тысяч золотом, если ты не будешь за ними приглядывать?

Сансеверино сделал паузу, чтобы дать собеседнику ответить, но тот промолчал.

— Даже у меня нет, — сказал старый рыцарь.

— На ристалище ему никакие верные люди не помогут, — ответил гость.

— Вы серьезно думаете убить рыцаря на ристалище? — хмыкнул Сансеверино, — По мне так пустая затея. Ранить еще можно. Но не добить. Герольд сразу бросит жезл.

— Знаю, — весело ответил миньон, — Сначала покалечим, потом долечим. Не первый раз.

Краем глаза Шарлотта заметила какого-то человека, смотрящего на даму, которая зачем-то залезла в проход между шатрами. Она присела и приподняла юбку, как бы собираясь облегчиться. Тот человек ускорил шаг, не желая подглядывать. Шарлотта изобразила, что она как бы только что его заметила и застеснялась. Вскочила и выбежала из прохода в другую сторону.

Поединок с Маккинли должен был состояться по старым простым правилам. На десять ударов. Сначала один рыцарь наносит десять ударов, а второй только защищается. Потом наносит десять ударов другой. Часто оружием для такого поединка выбирают двуручный топор поллэкс, но не этот раз поединщики предпочли двуручные мечи.

Добрый сэр Энтони — опытный боец, — подумал Макс. Шотландец пропустил только один удар, а Макс пропустил три из десяти. Зрители не заинтересовались. Основная публика смотрела на конные сшибки. У ограждения стояли несколько оруженосцев, герольд с помощником и трое рыцарей. Французских рыцарей из Милана, судя по прическам и одежде.

Оруженосцы приняли оружие, помогли поединщикам снять шлемы, подшлемники и латные рукавицы. Дали попить.

Не успели Макс и Энтони сделать по паре глотков, как к ним подошли те трое.

— Господа! Нам кажется, что вы недостаточно добросовестно отнеслись к вашему поединку, — сказал один из них.

— Вы совершенно не старались поразить друг друга, — добавил второй.

— Над вами смеялись даже дамы, — сказал третий.

Макс подумал, что не стоит говорить про забинтованную голову, пробитую руку и хромую ногу. Тем более, что ни первого, ни второго, ни третьего под доспехами не видно.

Маккинли тоже не стал позорно оправдываться и упоминать, что у него под одеждой с дюжину кровавых ран недельной давности, из которых хорошо, если ни одна не разошлась.

Нет ничего особенного в том, что какой-то поединок не вышел красивым. Случается, что предвзятые и недалекие зрители упрекают бойцов в некрасивости поединка. Что бойцы не использовали сложную тактику и технику. Что не держали весь бой максимальную скорость. Что никто не победил нокаутом или нокдауном, не выкинул противника с ристалища, не вмял ему голову в плечи. Что бойцы просто ходили туда-сюда, били друг по другу самыми простыми ударами, которые нарабатывают еще первогодки, и защищались самыми бесхитростными защитами, известными каждому оруженосцу.

Брехливым шавкам не дано понять, что мир крутится не вокруг них с их представлениями о том, как надо. И настоящий, не постановочный, бой может пройти без пустой активности и безрезультатного размена бурными действиями. Десяток-другой бодрых разнообразных парадов и рипостов не обязательно приводит к победе. Суета не нужна. Удар, который противник очевидно отразит, можно и вовсе не наносить. Если бойцы даже просто стоят друг напротив друга, это не значит, что они устали или боятся. Главная составляющая победы — не руки-ноги, а мозги.

Если я его так, то он меня этак? А если так? Шаг, позиция. Как ответил? Здесь можно пробить. Не вышло? Пусть. Второй раз так не делаем. Он бьет, берем защиту, удар в ответ. Отбился, разорвал дистанцию. Не спеша подбирается ключ к защитам, находится уязвимое место. А потом атака, ложный удар, защита, тот самый просчитанный прием — и враг лежит. Или не лежит. Если нашел, чем ответить.

Фехтование требует ума, а работу ума дураку не понять. Дураку надо, чтобы мелькали руки-ноги-клинки. Первое время он и сам, если не струсит взяться за меч, будет то махать в сторону противника с дистанции, с которой заведомо не дотягивается, то переть напролом в ближний бой. Как поумнеет, поймет, что старшие на его три удара в никуда отвечают одним в цель.

Тут, конечно, можно выкатить дилетантский и очевидный ответ, что отсутствие активности в бою не делает бойца даже похожим на мастера. И что мастерство не сводится к одинокому удару. Некоторые мастера могут просчитать поединок на шесть ударов, каждый из которых будет легко парирован и заставит противника чуть-чуть раскрыться, чтобы седьмой безответно прошел в цель.

Надо понимать, что первична в фехтовании работа головы, а не конечностей. Голова должна решать, сколько какой активности надо проявить для победы. Нет единственно верной стратегии против любого врага. Сегодня надо сделать один удар, завтра надо будет загонять темп.

Короче говоря, трое миньонов открыто нарывались. Открыто и невежливо. Потому что турнир есть развлечение, и совершенно незачем ссориться с достойным рыцарем, с которым тебе угодно скрестить мечи или преломить копья.

— Начнем с того, что вы три трусливых поросенка, — сказал Макс, — Вы собираетесь биться со мной всем стадом или по очереди?

— От поросенка слышу, — сказал старший из них, — Мы вызываем вас на бой, тебя и вот этого рыцаря, как там его?

— Добрый сэр Энтони Маккинли, — ответил шотландец, — Трое на двоих или кто-то из вас струсит?

— Трое на троих, если вы найдете кого-то, кто не побрезгует защищать вашу честь.

— Мы найдем и больше, жаль, что вас всего трое, — сказал Макс, — Пешими или конными? Какое оружие?

— Пешими. Поллэкс и копье.

— О! Как в старые добрые времена. Энтони, ты дружишь с поллэксом?

— Оставил свой в Борго-Форнари. Одолжу у кого-нибудь.

— Когда? — спросил Макс.

— Хоть сейчас. Чем быстрее, тем лучше.

— Принято. Встретимся у герольдов.

Миньоны ушли.

— Кого пригласим? — спросил Маккинли, — Я тут, похоже, никого настолько хорошо не знаю.

— Сансеверино или Устина, — ответил Макс, — Ты не видел тут герба ди Кассано?

— Нет.

— И я не видел. Скорее всего, мессир Доменико воюет за наших врагов, если еще жив.

Не успел Макс дойти до шатра, как к нему подбежала Шарлотта.

— Милый, тебя хотят убить.

— Я знаю. Можешь порадоваться. Тогда тебе не придется идти в монастырь.

— Все равно придется.

— Тогда какая тебе разница, убьют меня или нет?

— Я хочу в хороший монастырь, а не в какой попало.

— Желательно в мужской?

— Желательно в тот из мужских монастырей, куда жены ссылают неверных мужей.

— То есть, на Кипр к иоаннитам? — Макс вспомнил единственную известную ему историю по то, как муж ушел в монастырь при живой жене.

— На Кипр, так на Кипр. Там, наверное, потеплее, чем здесь.

— Если меня не убьют, обещаю, что отправлю тебя на Кипр. Ты довольна?

— Нет. Обещай, что лично отвезешь меня в монастырь и передашь настоятелю из рук в руки.

— Обещаю.

— Даже если придется пересечь море?

— Да.

— На что только не пойдет мужчина ради любимой женщины.

Макс собрался сказать, что больше не любит Шарлотту, но передумал. Это было бы очень некуртуазно и категорически противно духу каникул, турниров и королевского двора. Здесь принято любить всех дам, даже не очень верных.

— На что угодно, — ответил Макс и поцеловал жену.

— Пешим или конным? — спросила Шарлотта.

— Пешим. Трое на трое.

— Ты же говорил, что никто не вызовет на пеший бой хромого.

— Это было про порядочных рыцарей. Меня вызвали непорядочные.

10. Глава. 26 декабря. Трое на трое

Устин довольно ловко отбился два боя верхом. Привычную легкую саблю пришлось заменить на меч, но и с мечом он достойно постоял за себя.

— Пеший бой? — удивился он, — С топорами и копьями? Могу, конечно. Мы так на медведей ходим. С копьем и топором.

Сансеверино покопался в своем арсенале и нашел три поллэкса и три копья.

Герольд объяснил правила.

— Сначала метаете копья, потом сходитесь на топорах. При необходимости можете использовать мечи и кинжалы. Потеря оружия не является поражением. Борьба разрешена. Упавший считается выбывшим и не встает до конца схватки. Поэтому по упавшему бить нельзя.

— Если рыцарь стоит на колене, его можно бить? — спросил Устин.

— Конечно нет! — ответил герольд с видимым возмущением. Как можно такого не знать.

— Наш друг приехал очень издалека, — сказал Максимилиан.

— Тогда прошу прощения, — ответил герольд, — Я вижу на Вас миланский доспех, и говорите Вы с ним по-немецки. У нас считается упавшим рыцарь, который коснулся земли коленом или руками. Или шлемом, если не коленями и не руками.

— Как это? — удивился Устин.

— Был случай, когда упавший рыцарь оспаривал судейство. Утверждал, что он воткнулся в землю забралом, но руки и колени земли не коснулись.

— Но он бы не смог встать, не касаясь земли.

— Он встал, опираясь на оружие.

— Благодарю за разъяснение. А мы должны биться каждый против своего противника или все против всех?

— Как вы договорились.

— Все против всех, — сказал старший миньон.

— Значит, все против всех, — подтвердил герольд. Каждый может бить любого противника. Тот, кто раньше прочих победит своего, может прийти на помощь товарищу. Двое или трое на одного не считается поводом для остановки боя.

— Бить можно куда угодно или только по доспехам? — спросил Устин.

— Куда угодно.

— Но если я кого-нибудь пораню или мало ли вдруг случайно убью?

Миньоны рассмеялись.

— На все Божья воля, — серьезно ответил герольд, — Никого не осудят за раны, нанесенные без нарушения правил.

Поединок на копьях и поллэксах не вчера герольды придумали. Он был старой бургундской традицией. Легендарный и непобедимый Жак де Лален сражался по этим правилам, в том числе и трое на трое.

Насчет «на все Божья воля» — тоже не шутка. Рыцари на турнирах, где сходились благородные люди со всем уважением, лупили друг друга от души в том числе и настоящим заточенным оружием. Били топорами, кололи кинжалами. Кровопролитие не считалось нарушением. За травмы не штрафовали и не осуждали. Случись кому на турнире погибнуть, предметом разбирательства стало бы не само по себе нанесение смертельных ран, а возможное нарушение правил. Как это произошло в 1559 году, когда был отлучен от королевского дворе и разжалован из гвардии Габриэль де Лорж, граф Монтгомери, невольный виновник трагической гибели Генриха Второго.

Что касается борцовских приемов на ристалище, то здесь к единому мнению благородные господа за последние несколько сотен лет так и не пришли.

Половина рыцарей говорила о неуместности борьбы, ибо сражаться надлежит оружием, а не руками, как подлый люд. И случись кому из этой половины организовывать турнир, он непременно писал, что борцовские приемы запрещены, или наказуемы, или нечестны, и что герольд обязан остановить бой при виде того, как хитрый рыцарь начал бороться вместо того, чтобы биться оружием.

С другой стороны, необходимость накладывать запреты на борьбу говорила о том, что многие другие достойные рыцари считали борцовские приемы уместными и приемлемыми. По состоянию на 1521 год эта точка зрения стала более популярной, потому что на недавнем турнире «Битва золотых шпор» в Кале король Франциск предложил королю Генриху именно что борцовский поединок, и англичанин охотно согласился. Когда бы оба короля не практиковались регулярно в борьбе, и речи бы про такой поединок не зашло.

Надо отметить, что, хотя Франциск был телосложением истинный Аполлон, да и ростом его Господь не обидел, но Генрих и вовсе был Геркулес, превосходивший Аполлона и шириной плеч, и мускулатурой при сравнимом росте. Но победил как раз Франциск. Не за счет грубой силы, а ловким мастерским приемом французской школы.

Заглянув в прошлое относительно нашего 1521 года, мы увидим, что вышеупомянутый Жак де Лален, образцовый рыцарь своей эпохи, неоднократно побеждал борцовскими приемами. Взять хотя бы поединки с Джованни ди Бонифаччо или с Клодом де Петуа.

Для полноты картины стоит вспомнить и легендарную дуэль Жарнака и Шатеньере 1547 года. Жарнак настоял, чтобы поединок проходил в тяжелых доспехах, неудобных для борьбы. Потому что Шатеньере был намного сильнее и мог победить борцовским приемом. Борьба не запрещалась общими правилами и не могла быть запрещена в явной форме, когда оговаривают условия на судебный поединок.

Перед боем полагался осмотр оружия и доспехов. В основном для проверки отсутствия «злых приспособлений».

Доспехи герольда в целом устроили. Он сделал замечание Устину за отсутствие кольчуги под доспехами и отсутствие латных башмаков-сабатонов, замечание Максу за легкий новомодный шлем-бургиньот с козырьком и замечание Маккинли за юбку кирасы недостаточной для пешего боя длины.

Макс надел то, что у него было, а был у него военный, а не турнирный, комплект для всадника. Он покинул Милан налегке и рассчитывал быстро вернуться в армию. Шарлотта позаботилась привезти из лагеря еще немного железа, но исполнители взяли не весь доспешный гарнитур. Хорошо уже, что привезли наголенники и сабатоны.

Левая ладонь все еще не могла ничего держать как следует, и Бонакорси примотал древко поллэкса к запястью поверх рукавицы кожаным ремешком. Ременная петля легко скользила по древку, поддерживала часть массы оружия и создавала точку опоры, относительно которой правая рука могла наносить удары топором и шипом. Макс специально выбрал поллэкс, на котором не было ронделя посередине древка.

Маккинли знал, что едет на турнир. Но он потерял много крови и планировал участвовать только в одном конном бою на мечах. Поэтому когда он заехал в Борго-Форнари, то взял вьючную лошадь, оруженосца, конюха и легкий комплект железа. Не взял кирасу для пешего боя с длинной юбкой, надежно прикрывающей тазобедренный сустав и не оставляющей просвете над набедренниками. Не взял большой шлем для пешего боя, который жестко крепится к кирасе, чтобы вертеть головой внутри шлема, а не вместе со шлемом.

Устин же не собирался участвовать в чисто западных боях, которым не учатся на Руси. Поэтому он часть своих двух тысяч дукатов потратил на добротный доспех, подходящий для маневренного конного боя. Поножи пришлось специально к этому бою одолжить у одного из оруженосцев Сансеверино, а от сабатонов Устин отказался, как от совсем непривычной обуви. Еще и кольчуга сделала бы комплект слишком тяжелым.

Нет, Устин бы не упал, но он всю жизнь бился в одной только кольчуге и легком шлеме. Поэтому пришлось выбирать, купить кольчугу или латы, с пониманием, что без лат его бы никуда на турнире не допустили. Из оружия он выбрал самый легкий поллэкс. Они все непривычные, не по руке и перетяжеленные за счет шипов, втулки, ронделя, окованного древка и подтока. На Руси бьются двуручными секирами, но у тех, как правило, только древко и топор, ничего лишнего.

Миньоны же все трое вышли в правильных турнирных доспехах для пешего боя. Специальный комплект железа стоит дорого и по карману не всем. Сильные мира сего экипируют для битв и турниров не только себя, но и ближайших соратников. Доспехи даже не считались собственностью миньонов, а были выданы им к турниру оружейником де Фуа. Когда-то эти доспехи делались для богатых рыцарей, но мода с тех пор сменилась, и вполне еще годное железо переехало в арсенал для выдачи нижестоящим.

Осмотрев доспехи, герольд взялся за оружие, и оружие ему совсем не понравилось. Он собрался не допустить шесть из шести заявленных поллэксов. Все они происходили из миланских мастерских и делались для войны, а не для турниров. Сверху над «топором» у всех красовались граненые длинные шипы. На обухе топора у половины — острые «клювы», у другой половины — молоты с неровной поверхностью. Подтоки у всех длинные и острые.

— Господа, вы не должны иметь на оружии «злых устройств и прочих вещей, которые запрещены к использованию нашей святой матерью церковью», — строго сказал герольд.

— У нас у всех равное оружие, а другого у нас нет, — ответили господа.

— Вы можете жестоко изранить друг друга, — сказал герольд еще более строгим тоном.

— Можем, — согласились пять из шести господ, а шестой что-то сказал на непонятном языке.

— Но можем и не изранить, — перевел его старый священник.

Герольд посмотрел по сторонам и подумал, на кого бы переложить ответственность. С одной стороны, поллэксы слишком злые. С другой стороны, одинаково злые у всех, и в этом есть некоторая справедливость.

— Святой отец, благословите рыцарей на честный бой, — герольд решил переложить ответственность на Бога и божьего слугу.

Книжник перекрестил всех и благословил. Трое французов даже не перекрестились. Как будто их благословили не на то, что они собирались сделать. Один рыцарь из партии противников французов перекрестился справа налево. Как иностранец какой-то, хотя доспехи и одежда совершенно местные.

Бойцы поприветствовали герольдов и прекрасных дам и разошлись по сторонам огороженного ристалища. Каждый поединщик взял в правую руку копье, в левую — поллэкс. На поясах оставались неизменные мечи и кинжалы.

Макс, как самый большой и сильный, встал в середину. Маккинли недоверчиво посмотрел на Устина, посчитал себя более сильным и опытным и выбрал встать по левую руку. На той стороне тоже в центр встал самый высокий.

Герольд объявил начало боя, и трубач протрубил, чтобы рыцари уж точно услышали. Бойцы направились навстречу друг другу.

Четверо из шести участников неприцельно метнули свои копья. Двое промазали, двое попали противникам в кирасы, но, конечно, не пробили. Метание копий пешими в доспехах не было сильной стороной французского рыцарства. По сути, добавление к поллэксам, мечам и кинжалам еще и копий осталось с древних времен как забавный атавизм.

Макс оставил копье воткнутым в землю. Устин же отнесся к метанию копья максимально добросовестно, со всей силой и хорошо прицелившись. Его копье влетело противнику в перфорированное забрало с такой скоростью, что промяло края прорези и ощутимо достало до лица.

Максимилиан шагал медленно, чтобы не подвернуть левую, деревянную, ногу. Поллэкс держал симметричным хватом, рассчитывая на неманевренный бой на короткой дистанции. Маккинли подстроился под темп и прикрывал его слева.

Устин, увидев, что копье застряло в шлеме противника, рванулся вперед и что есть силы ударил с двух рук топором по голове. На шлеме осталась небольшая вмятина, а миньон всего-то отступил на шаг. Шлем для пешего боя опирался на кирасу, и никакой удар не мог ни повредить шею, ни вызвать сотрясение мозга. И, раз уж шлем не нагружал шею, его можно было сделать и покрепче-потяжелее. Плечи, талия и ноги стерпят.

Главный миньон остановился и повернулся влево. Увидел, что союзник воткнул поллэкс подтоком в землю и двумя руками пытается вытащить копье из забрала, а Устин безрезультатно охаживает его топором по доспехам. Решил, что слева особой опасности ждать не стоит, быстрым шагом сократил расстояние и обрушил первый удар на Максимилиана.

Макс принял удар на древко и попытался зацепиться за «бороду» вражеского топора. Никаких маневров, никакого боя на дистанции. И так культя еле терпит вес доспехов. Не получилось. Еще удар. Еще попытка подцепить, снова неудачно.

Маккинли, наоборот, выбрал копейную тактику. Пытался уколоть противника, удерживая его на расстоянии от себя и Максимилиана. Тот отвечал такими же выпадами и уколами и отступал правее, как бы окружая двух державшихся вместе рыцарей.

Главный миньон сделал еще два почти одинаковых диагональных удара, и Макс ответил одинаковыми защитами. Но выдернув поллэкс назад после второго удара, миньон сделал длинный выпад вправо и ударил острым злым шипом в правый висок Маккинли. Похоже, маневр с обходом и разворотом одного из противников был у них натренирован.

Шотландец носил добротный шлем армэ миланского типа. Отличный выбор на все случаи жизни, кроме удара пикой в висок. В этом месте у шлема нет выпуклости, которая бы придавала прочность и с которой бы соскальзывали удары. Да и толщина металла на виске меньше, чем у купола, лба, забрала, подбородника. Злая острая пика пробила шлем, подшлемник и, возможно, голову. Маккинли повалился замертво.

Только теперь Макс смог перехватить вражеское оружие. Сцепить два поллэкса и схватить своей широкой ладонью оба древка.

Противник же, как этого и ждал. Он выпустил свое оружие и схватил Макса за запястья. Теперь второй сможет бить хоть в висок, хоть в затылок.

Сражавшиеся упустили из вида Устина. Тот после второго безрезультатного удара в голову сообразил, что лупить по шлему бессмысленно. Воспользовался тем, что противник закрывал себе обзор своими же руками. И ударил в левое колено.

Коленный сгиб у рыцаря защищала отдельная стальная деталь в форме бабочки, прикрепленная к наколеннику. Эта бабочка смялась и уберегла подколенное сухожилие от повреждений, но удар заставил миньона потерять равновесие. Устин толкнул его, и рыцарь упал на спину.

Устин побежал к сражавшимся друзьям. За это время третий миньон чуть замешкался, пропуская падающего Маккинли, и ударил по-копейному, выпадом в левую пройму кирасы Максимилиана. Злой шип пробил кольчугу и поддоспешник, но по спине только скользнул, оставив длинную поверхностную рану.

Старший, который боролся с Максимилианом, услышал предупреждающий крик упавшего и развернулся против часовой стрелки, поставив Макса между собой и Устином, но и помешав товарищу нанести еще один укол в уязвимое место.

Устин, наименее стесненный доспехами, оббежал борцов и встретился с «копейщиком». Тот сделал пару длинных выпадов, но русский без труда увернулся и отбил древком. Ситуация заставила обоих задуматься. Устин не знал, что делать с настолько одоспешенным противником. Только что выполненный трюк с ударом в колено не сработает, потому что у этого рыцаря и обзор в порядке, и оружие в руках. «Копейщик» в существенно более тяжелых доспехах не успевал за легким противником. Некоторое время они делали пробные выпады и удары друг по другу, но безуспешно. Потом Устин перешел в атаку и обрушил на миньона такой град ударов, что от доспехов полетели искры.

Макс держался благодаря силе рук. Высокий был так силен, что в процессе борьбы культя сбилась в креплении протеза, и, если бы борцы расцепились, Макс бы сразу упал. Борьбу осложнял поллэкс, который так и висел в кожаной петле на левой руке. Как-то ударить левой не получалось вовсе, а получалось только отбиваться и хвататься за врага, чтобы не упасть. Чувствовалось, что по спине течет кровь.

Единственное преимущество, которое осталось у Максимилиана — это кинжал. У всех рыцарей мечи висели на поясе слева, а кинжалы справа. И то, и другое оружие было подвешено для удобства извлечения правой рукой. Перехватывая противника левой за правую, Макс не давал ему извлечь ни меч, ни кинжал. Перехватывая не с смысле, сжимая пальцами, а в смысле цепляясь рукавицей за выступающие элементы доспеха. Поллэкс все равно не упадет, потому что привязан.

Правой рукой Макс действовал активнее. Бил в забрало, хватал за широкий наплечник. Миньон в ответ не старался зафиксировать сильную руку противника своей слабой, потому что вовсе не считал свою здоровую левую руку негодной для полноценной борьбы. Он также бил кулаком в забрало и хватался за выступающие части доспехов, чтобы повалить Макса.

Максимилиан улучил момент и выдернул из ножен кинжал. Какое место наименее защищено у рыцаря в доспехах для турнирного пешего боя? Забрало? Подмышка? Колено? Пах? Нет. Ладонь. Ладонь, которой предстоит держать оружие, не покрыта даже кольчугой. Кожаная перчатка и ничего больше.

Макс удачно подловил момент захвата за шлем и ударил снизу вверх. Граненый клинок прошел через перчатку и распорол ладонь от основания до костяшек пальцев, может быть, даже пробив руку насквозь.

Миньон вырвался и сделал шаг назад. На здоровых ногах несложно. Макс толкнул его на шаге двумя руками, и они оба упали.

Герольд что-то закричал, а Макс тут же перехватил правой рукой поллэкс и встал, опираясь на воткнутое в землю древко и правую ногу.

— Вы должны лежать! — приказал герольд.

Макс поднял забрало.

— Я не коснулся земли ни коленями, ни руками, — ответил он.

— Вы упали, мессир!

— Я упал на противника, а не на землю.

Герольд бросил взгляд на колени рыцаря и не увидел земляных пятен на начищенных наколенниках.

— Можете продолжать, — сказал он.

Устин и его противник увидели, что борцы упали, и один из них встал. По силуэту было понятно, что встал Максимилиан. Шлем с козырьком, небольшие наплечники, тассеты вместо длинной юбки кирасы.

Устин попытался развернуть миньона спиной к Максу, но тот отбежал к ограждению и отступил в угол, выставив перед собой поллэкс.

Макс нелепыми прыжками направился к углу, опираясь на поллэкс и правую ногу и волоча левую.

Здесь герольд мог бы бросить жезл и завершить бой. Но герольд считал, что на ристалище два здоровых бойца, которые могут продолжать без ограничений. И раз уж хромой рыцарь поднялся, надо дать ему шанс хоть что-то сделать.

— Устин, проткни жопу этой свинье, — на ходу сказал Макс по-немецки. Забрало он так и не опустил, и Устин его услышал.

Макс шел прямо на противника, сильно хромая и опираясь на поллэкс двумя руками. Не подходя на расстояние выпада, свернул и приблизился к ограждению. Полоснул мечом по петле, которая удерживала поллэкс на руке, бросил его и пошел дальше, опираясь левой на ограждение.

Прошел в зону досягаемости выпадом. От укола в лицо отмахнулся мечом. Еще шаг. Миньон рванулся навстречу, чтобы сбить с ног хромого рыцаря. Макс обнял его и повернулся к ограждению спиной, зажимая верхнее бревно подмышкой, чтобы не упасть.

Устин не подвел. Может быть, без напоминания он бы посчитал, что колоть в жопу не по правилам. Он подскочил, нагнулся и уколол под юбку кирасы настолько снизу, что подток коснулся земли. Но турнирные доспехи защищают и от таких ударов. Всаднику защита бедра с внутренней стороны не нужна, а пешему нужна. Длинный шип скользнул по отбортовке верха набедренника, а клюв на обухе уперся в нижнюю пластину юбки. Устин тут же двинул свое оружие вниз, вперед и вверх. Клюв сразу зацепился за гульфик.

— Эй-эй-эй! — закричал миньон.

Он остановился, отпустил Максимилиана и поднял руки.

Одновременно герольд бросил жезл и закричал о прекращении сражения.

На ристалище повалил народ. Двое поверженных миньонов поднялись на ноги и подняли забрала. Маккинли не встал. Оруженосец снял с него шлем и горько заплакал.

Бонакорси принес трость, принял шлем и рукавицы, передал их Марио и торопливо принялся расстегивать кирасу. Макс отмахнулся. Обхватил Тони за плечи. Опираясь на трость и на Тони, подошел к шотландцу. В виске доброго сэра Энтони красовалась небольшая дырка, из которой вытекло не сказать, что много крови.

— Жил как рыцарь и погиб как рыцарь, — негромко сказал Сансеверино, который уже стоял здесь же.

Все перекрестились.

— Он жив? — спросил женский голос.

Дамы предсказуемо не полезли через ограждение и ничего не могли увидеть за широкими мужскими спинами.

— Добрый сэр Энтони Маккинли днем после Рождества отдал Богу душу! — повторил Сансеверино во всеуслышание голосом старого кондотьера, которым отдавал команды на поле брани.

Все присутствующие сняли шляпы. Или подшлемники.

— Кто его ближайший родственник? — спросила Шарлотта де Круа.

— Предки у него в Шотландии, жениться он тут так и не собрался, — ответил незнакомый рыцарь, — Энтони приехал служить королю и служил честь по чести.

— Я оплачу похороны, — сказала какая-то дама, и все обернулись к ней.

Вряд ли король знал про этот бой и отказался посмотреть. Наверное, его чем-то умышленно отвлекли. Но королеву-мать совершенно точно сюда пригласили. Луиза Савойская не пошла бы смотреть на бой миньонов де Фуа с кем угодно, кроме ее миньонов.

— Какая странная компания, — сказала королева-мать, — Трое шлюхиных прихлебателей наполучали от двух заезжих иностранцев во главе с хромым рыцарем, который без трости шагу ступить не может.

— Посвящаю эта победу Вам, о, моя дама сердца! — торжественно произнес Устин по-немецки со своим восточным акцентом.

— Ты мой красавец! — расцвела Луиза Савойская, — Вы посмотрите, мой рыцарь уделал этих засранцев. Определенно это надо повторить.

— Сможете выставить пять, нет, дюжину бойцов против дюжины добрых рыцарей от меня и моих братьев? — спросила она старшего из миньонов.

— Да, Ваше Высочество, — ответил он с поклоном.

Отказаться тут было категорически невозможно. Даже если точно проиграешь. Четверо отменных рыцарей из Парижа плюс четверо лучших савойских бойцов плюс четверо лучших из Прованса наверняка побьют дюжину подхалимов брата любовницы короля. Вряд ли у него настолько большая свита, чтобы нашлось столько хороших турнирных бойцов. Луиза на это и рассчитывала, потребовав выставить дюжину.

— А ты отдыхай. Хватит на сегодня, — королева-мать жестом подозвала Устина к себе, — Дай, я тебя поцелую.

И она при всем честном народе подарила своему рыцарю поцелуй в губы. Вдове правила приличия разрешают намного больше, чем непорочной девице или замужней даме.

— Держи, — Луиза сняла со своей руки перстень с рубином и вложила в руку Устина. В свои годы она не первый раз награждала рыцарей перстнями и знала, что у мужчин пальцы толще, чем у нее.

Устин поклонился и поцеловал ей руку. Ему никто не подсказывал, он сам посчитал, что так будет правильно. Рука была нежная, как у молоденькой девушки, и пахла французскими цветами.

— Кто он? Откуда? Чей друг? Что выигрывал? — зашептались придворные.

Знающие сообщили, что это рыцарь из Московии, вассал какого-то дальнего родственника Палеологов из Монферрата. И это всех отлично устроило. В самом деле, гость издалека не будет лоббировать никакие интересы французских или итальянских семей. Даже если он скажет слово в пользу Монферрата, то маленький и скромный Монферрат никогда ни на что не претендовал.

Придворные напоказ при королеве-матери стали высказывать Устину свое расположение, приглашать в гости и дарить подарки. За пять минут ему пока что на словах, но без сомнения подарили жеребенка, поллэкс и меч. Передали в руки кошелек с монетами, богато украшенный кинжал и плащ английского сукна, отороченный бобровым мехом. Кто-то удачно вспомнил плащ Устина, оставшийся вчера в клетке подстилкой для льва.

11. Глава. 26 декабря. Пора все бросать и бежать

Почти сразу на ристалище появилась похоронная команда с носилками и местный священник. Могильщики всегда готовят ямы и гробы к турниру. В высшем обществе жадность считается позором вроде бедности, и большие люди, будучи на виду, не жалеют монеток для маленьких.

Бонакорси и Марио потащили Максимилиана в шатер к Сансеверино.

Поддоспешник на спине пропитался кровью так, что его вряд ли получится отстирать до приличного состояния. Рубашку еще можно бы было постирать и заштопать, но Тони безжалостно разорвал ее на бинты. Обычная рубашка, не праздничная. Зато чистая и из хорошего льна. Как раз человеку благородного происхождения на рану благородного происхождения. Подштанникам и штанам тоже досталось, а до чулок не дотекло.

Вдвоем Тони и Марио переодели своего рыцаря в приличный костюм. Даже вроде не засветили протез. Тони просто приспустил чулок, вставил культю в подушку и аккуратно застегнул ремни.

— Я смотрю, ты потерял много крови, — сказал Сансеверино.

— Ерунда, еще столько же осталось, — ответил Максимилиан.

— Я бы советовал отлежаться и ни в коем случае больше не принимать бой. Если кто-то из этих будет настаивать на реванше или кто другой напросится на поединок, откладывай. Я поддержу. И все поддержат.

— Отложу, — согласился Макс.

— Еще лучше, беги из Турина. Дело даже не в том, что ты не оправдал ожиданий. Кое-кому может понадобиться тебя допросить, а кое-кому может понадобиться, чтобы ты молчал. Генуэзцы представили коннетаблю и командующему свою версию, куда подевалось золото. Нашли каких-то мертвых козлов отпущения, ну и топят, само собой, казначея Самблансе. Нас это тоже устраивает. Если ты заляжешь на дно и будешь молчать.

— И долго мне молчать?

— До окончания процесса над Самблансе. Я думаю, он не доживет до приговора, а с его смертью дело пойдет в архив. То есть, недолго.

— Хорошо. Завтра же уеду отсюда.

— Лучше даже сегодня, если рана позволит. Уезжай безопасной дорогой, быстро и путая следы. Если твоя жена умеет ездить в женском седле, то даже карету можешь бросить.

— Куда уезжать?

— К тем родственникам, благодаря которым у тебя этот акцент. По дороге, которая ведет на север отсюда. Подальше от дорог, который ведут в Савойю, Прованс и Геную.

— Благодарю.

Сансеверино не убедил Максимилиана. Но Макс и из вежливости, и из слабости решил не спорить. Предложение бежать, конечно, разумное. И с замком Круа, скорее всего, придется попрощаться. Но Сансеверино не знает про обязательства перед Фуггером.

Несмотря на то, что Максимилиан как граф де Круа приходился вассалом королю Франциску, он с подачи жены взялся оказать императору разовую услугу, которая не пойдет во вред Франции. В современной Уважаемому Читателю терминологии это называется «побочный квест».

Сам Фуггер — простолюдин, и обязательства перед ним не более обязательны для дворянина, чем выплата процентов ростовщику. Но он близок к императору, и задача повлиять на неуспех переговоров по Италийской конфедерации, это задача от императора. При удаче с Фуггером, у де Круа появилась бы возможность отступить из проигранного замка на заранее подготовленные позиции.

Перед тем, как уехать, стоило сделать хоть что-то, чтобы наниматель засчитал миссию хотя бы частично выполненной. Как минимум, любого участника переговоров поссорить с любым другим.

У выхода из шатра к Максимилиану подошел монах, опоясанный мечом. Под глазом у монаха расплывался огромный синяк примерно недельного возраста.

— Рад Вас видеть, мессир, в добром здравии.

— Витторио? Разве Его Преосвященство не поехал на конклав?

— Поехал. Но без меня, — ответил Витторио, — Я повез письма в Турин. Видите ли, мессир, когда уважаемые люди уже выехали сюда на эти важные переговоры, до них еще не дошла новость, что умер Папа. Когда новость дошла, то никто из них не стал единолично решать, что переговоры надо отложить до конца конклава. Все стегнули лошадей и поехали дальше. Только кардиналам пришлось поменять планы, и каждый из них, кто собирался сюда, написал пачку писем друзьям и верным людям.

— И для меня есть письмо? — на всякий случай спросил Максимилиан.

Он отлично помнил, что пообещал «В бедах и напастях можете рассчитывать на мой меч». И что епископ свои обязательства выполнил. В Генуе Макса не беспокоили ни духовные, ни светские власти. Маккинли рассказал, как Витторио исповедал Лиса Маттео. Можно быть уверенным, что епископ написал это письмо, уже зная всю предысторию.

— Да, мессир.

Витторио достал из сумки аккуратно свернутое письмо, запечатанное сургучной печатью.

— Вы сейчас куда пойдете? — спросил он.

— Пойду проститься с сэром Энтони, — ответил Макс.

— Если Вы не сильно потом торопитесь…

— Вроде не тороплюсь.

— Подождите немного у церкви или внутри. Его Преосвященство хочет с Вами поговорить.

Когда Максимилиана отвлек монах, к Шарлотте подошла незнакомая девушка. Итальянка. Простолюдинка. Богатая. Хорошенькая.

— Ваша милость! — обратилась девушка к Шарлотте.

— Говори, — строго ответила Шарлотта.

— Вы Шарлотта де Круа, супруга Максимилиана де Круа, — утвердительно сказала девушка.

— Да.

— Я о Вас слышала много хорошего. Я Кармина фон Нидерклаузиц, жена мессира Фредерика фон Нидерклаузица, племянника Вашего мужа.

— Жанна, отойди и держись за нами в десяти шагах, — сразу скомандовала Шарлотта служанке.

Жанна убежала за пределы слышимости.

— Так это ты коварная соблазнительница? — Шарлотта посмотрела на непрошеную невестку с видимой неприязнью, — Я почему-то подумала, что ты малолетняя вертихвостка, а ты старая дева.

Кармина смутилась и не ответила. Она в самом деле выглядела лет на десять старше пятнадцатилетнего Фредерика.

— Вдова?

— Нет, прекрасная сеньора. Фредерик взял меня девицей, и этому есть свидетели.

— В таком возрасте? Тебя из монастыря выгнали?

— Нет, прекрасная сеньора. Я честно работала в лавке у брата.

— Он простолюдин?

— В Генуе не титул делает человека богатым и уважаемым.

— Определенно, ты не бесприданница.

Платье на девушке очень дорогое. Старомодное, но господское. На пальцах кольца, на шее цепочка. Кожа бледная без загара. Густые крепкие волосы. Не мелкая, не сутулая, не худая.

— Руки покажи.

Кармина протянула руки. По-благородному, ладонями вниз, красивыми кольцами наружу. Шарлотта бесцеремонно схватила ее и осмотрела ладони.

— Это что? Чернила или краски?

— Чернила.

— Что ты такое умеешь делать с чернилами, что тебя выгоднее запрягать в лавке, чем выдать замуж?

— Веду счетные книги.

— Ты умеешь писать?

— Читать, писать, считать. Владею «двойной итальянской записью».

— Фредерик выбрал тебя за это, или у тебя есть еще какие-то достоинства? Он в свои годы весьма опытен в отношениях с девками. Ни глазками, ни сиськами его не поймаешь.

— Я честная девица из хорошей семьи. Фредерик говорит, что я, как Вы, могу описать лошадь и всадника по следу копыта. И у меня нет «маленького недостатка, который скоро пройдет».

Шарлотта заметила комплимент, но притворилась, что не заметила.

— Что ты ему дала в приданое?

— Триста тысяч дукатов. Я сдала разбойников, который как раз в ночь нашей свадьбы грабили французского рыцаря. И я нашла корабль, на котором Фредерик пошел на абордаж и отбил это золото.

— Откуда ты про них узнала?

— Догадалась.

Про приданое еще в Милане рассказал Максимилиан. Шарлотта просто изображала строгую свекровь.

— Ладно. Хватит себя расхваливать. Что с Фредериком?

— Он опасается, что за мессиром Максимилианом следят, и попросил меня встретиться с Вами и рассказать про его миссию.

Жив-здоров, это уже неплохо. Макс говорил, что последний раз видел его на пароме на пути в сторону Пьяченцы, а эту Кармину они оставили в Генуе. Почему Фредерик ищет Макса здесь, и как эта оказалась в Турине?

Кармина быстро пересказала историю Фредерика. Попытался положить золото на сохранение в Пьяченце, был арестован, сбежал, прихватил с собой ревизионный список слитков и монет, составленный канцелярией епископа и ювелирами Пьяченцы. Не придумал лучшего маршрута оторваться от погони, кроме как в сторону Генуи.

Про золото, которое они привезли с собой, Кармина не рассказала.

Пока дамы разговаривали, вернулся Максимилиан. Узнал Кармину. Шарлотта жестом показала, что подходить не надо. Макс показал, что намерен последовать за похоронной процессией и отдать последние почести Маккинли. Шарлотта взяла Кармину под руку и направилась вместе с ней в ту же сторону, но не ускорила шаг. Удивительно, как много информации могут передать друг другу без слов люди, который хорошо знают друг друга.

— Почему он решил взять тебя с собой? Спасал от войны? — спросила Шарлотта.

— Он обещал забрать меня, когда вернется. И забрал. Так и сказал, что вряд ли у него будет возможность еще раз заехать в Геную, а Турин безопасный город. Из Генуи народ пока что не торопится разбегаться. Надеются, что успеют, пока враги поползут по узкой дороге через долину Скривии. Со мной еще брат поехал.

— Где вы остановились?

— На постоялом дворе в Тестоне. Это первая деревня от Монкальери по дороге на Асти. А вы?

— Мы с мужем остановились в Кастельвеккьо, в гостях у Маргариты Австрийской. Нас тут хотят убить, поэтому не уверена, что мы там долго продержимся. Можете передавать нам записки через челядь в Кастельвеккьо. Но на всякий случай запомни адрес у ворот Палатин. Там постоянно сидит или Дино, или Джино. Если окажется, что в Кастельвеккьо нас уже нет, передай весточку через них.

— Это ваши люди?

— Это люди наших друзей, к которым мы с Максимилианом можем обратиться за помощью, если попадем в беду. Я сообщу им, что от нас могут прийти наши родственники.

Нельзя сказать, что Шарлотте не хотелось, чтобы Кармина попала в беду. Но эта брачная аферистка сказала, что есть опись довольно официального вида, по которой епископ принял золото у Фредерика и пересказала обстоятельства появления этой описи. С этими аргументами можно бы было пойти к коннетаблю и отбиться от обвинений в предательства в пользу Медичи. Также и золото, получается, не совсем безнадежно пропало, и достаточно авторитетный претендент мог бы попытаться получить его у епископа Пьяченцы.

Поругать или как-то обидеть невестку так и не получилось. Шарлотта хотела, но подавляла свое желание. Фредерик со своей описью может оказаться как нельзя кстати, а брачная аферистка пока что сгодится как посыльная.

Шарлотта рассказала, как закончился бой в Парпанезе, как Максимилиан попал в Милан и как они решили поехать в Турин вместе. Не упомянула про Службу Обеспечения и про ссору с мужем из-за измены.

— Скажи-ка, Кармина, насколько хорошо ты знаешь Геную? — спросила Шарлотта на удачу.

— Сам город не очень, я мало где была. Но за новостями слежу.

— Кто из местной аристократии может желать зла нашей семье? Кто передал золото рыцарю королевы?

— Я точно не знаю кто это, но из всех генуэзских мастеров по розыску пропавших ценностей ко мне приходил только Фабио Моралья. Я знаю, что он служит у постоянного нанимателя, которого в верхах называют «Дорогой Друг».

— Кажется, я знаю, кто это. Этот Дорогой Друг сейчас здесь?

— Я не видела его в лицо, но почему-то здесь очень много генуэзцев. Кстати, монах, который сейчас разговаривает с Вашим мужем, это брат Витторио, порученец епископа Турина Инноченцо Чибо.

— Интересно, что нужно епископу от моего мужа.

— Я знаю, что они договорились в Генуе. Епископ прикрыл мессира Максимилиана и его людей от церковного и от светского правосудия. Наверное, он хочет что-то получить взамен.

— Но Инноченцо Чибо — кардинал и должен сейчас быть в Риме.

— За него в Турине викарий Пандольфо Медичи.

— Знаешь, что. Подожди-ка ты где-нибудь не на виду, пока я не узнаю, чего от Макса хотят епископ с викарием. Думаю, Фредерику тоже стоит это знать.

— Я сяду в церкви где-нибудь в уголке.

Отпевание и похороны доброго сэра Энтони Маккинли прошли быстро и буднично. Не было ни безутешной родни, ни заплаканных женщин, ни растерянных детей. Несколько рыцарей, знавших покойного по Милану и Генуе. С ними у кого дама, у кого оруженосец, у кого слуга. Соболезнования принимали самые близкие люди покойного — оруженосец Андреа лет четырнадцати и конюх Жакуй лет двадцати.

Макс сказал, что пить за помин прямо сейчас не будет, и остался в церкви. Сюда подойдут Шарлотта и викарий. Интересно, кто придет первым?

Первой появилась Шарлотта.

— Я только что говорила с этой жалкой простолюдинкой, из-за которой мы проиграем тяжбу.

— С кем?

— С Карминой, как там ее? Она не назвала девичью фамилию.

— То есть, Фредерик здесь. По пути он еще в Геную завернул?

— Да. Но золото не у него.

Шарлотта вкратце пересказала, как Фредерик встретился с епископом Пьяченцы и как унес ноги.

— Мне кажется, мы на правильном пути, — сказала Шарлотта.

— На правильном пути в какую сторону?

— Засветились как люди Медичи уже для всех. После того, как тебя пытались убить миньоны де Фуа,

— Разве?

— Да. Раньше могли бы посчитать, что мы люди короля или де Фуа. Теперь ты демонстративно поссорился с прекрасной Франсуазой…

— Я? Когда?

— У клетки, когда вы с Устином подыграли Луизе Савойской.

— Разве?

— Да. Ты очень невнимательный. Франсуаза даже обиделась и ушла. На следующий день вас с Маккинли и Устином пытались убить миньоны де Фуа. И вы снова подыграли Луизе Савойской. Сейчас после боя к тебе у всех на виду подошел монах с мечом. Говоришь, это постоянный порученец епископа Генуи?

— Да.

— Ну вот. Теперь все будут думать, что если ты не человек короля и не человек королевы-матери, то ты человек Медичи. Крупных игроков не так уж много.

— Ты забыла императора. И мы встречались с Маргаритой Австрийской. Еще я вчера видел Просперо Колонну и Альфонсо д’Эсте. Крупных игроков здесь много

— Ладно. Что в письме?

— Кардинал Чибо настоятельно рекомендует мне встретиться с викарием Турина Пандольфо Медичи и выполнить его поручение.

— Значит, надо встретиться с викарием, пообещать ему что угодно и после этого бежать из Турина. Я уверена, что нас захотят добить или взять в плен. Возможно, сегодня ночью.

— Но мы еще не получили от нанимателя никаких задач, которые бы стоили денег.

— Ты достаточно убедительно сыграл рыцаря Медичи. Все, что наши враги хотят предъявить тебе, пусть предъявляют кардиналу Джулио Медичи или кардиналу Инноченцо Чибо. А нам с тобой пора бежать, драпать, уносить ноги, эвакуироваться.

Определенно, Шарлотта была напугана.

— С чего вдруг? — удивленно спросил Максимилиан.

— Я думала, что мы сможем балансировать между партией Луизы Савойской и партией Франсуазы де Фуа. Но теперь мы не сможем. Мы не можем даже сделать вид, что у нас есть хоть какие-то покровители. Сейчас все, кому ты наступил на ногу с этим своим золотом, захотят тебе отомстить.

— Мы можем отсидеться у Маргариты Австрийской.

— Представь, что ты играешь в шахматы и пропустил ход.

— В шахматах нельзя пропускать ходы.

— И в жизни нельзя. Что будет, если в шахматах противник узнает, что следующий ход ты пропустишь?

— Проиграю. Даже очень осторожный игрок сможет просто взять какую-нибудь мою фигуру и отступить обратно.

— Поэтому мы встаем из-за стола и предлагаем ничью. При отказе говорим, что доиграем когда-нибудь потом по переписке.

— Да мне-то что? Я приехал только ради поединка с Маккинли. Это ты размечталась, что будешь тут крутить интриги королевского уровня. Куда побежим? В пока еще наш замок через перевал и Шамбери? Или в Милан, и я постучусь к Фрундсбергу с рекомендацией от Фуггера, которую ты мне обещала?

— Если тебе нужна эта рекомендация, то мы должны изобразить, что мы действовали в интересах Медичи.

— Всего-то? Кажется, ты хотела поссорить королеву-мать и коннетабля? Не прокатило?

— Они и без меня справятся. Суд с позволения короля отберет у коннетабля наследство Бурбонов. Дальше дело за представителями императора, а они своего не упустят. Ты, соответственно, вернешься под знамена своих предков по протекции де Бурбона.

— То есть, и здесь твоей заслуги не будет, — скептически сказал Максимилиан, — Не знаю, что ты, вся из себя такая умная уже успела сделать в сторону Медичи, а у меня сейчас встреча с викарием Турина Пандольфо Медичи. Брат Витторио обещал его привести.

— Просто постарайся с ним не поссориться. Если за тобой следят, то увидят, что ты встречался с викарием. И сегодня же мы покидаем Турин.

— В какую сторону? — спросил Максимилиан, — Если наши дела правда так плохи, что надо бежать, то конный отряд нас с тобой без труда догонит. Карета плетется под дождем чуть быстрее пешехода. Ты не выдержишь даже день быстрой скачки в дамском седле, да и я с больной головой в ближайшие дни неважный наездник. Свиту придется бросить. Только Тони и Марио нормально держатся в седлах.

— Конный отряд не догонит корабль, — сказала Шарлотта.

— Догонит.

— Поднимаем якоря на рассвете, и на следующий день мы в Павии.

— День? Ну, не знаю. Допустим. Антонио Лейва не выдаст нас французам. Из Павии мы едем в Милан, ждем там письмо от Фуггера, я иду к Фрундсбергу, а ты отправляешься в монастырь. Замок ты все равно потеряешь, поэтому незачем морозить на перевалах твою мягкую задницу, чтобы заглянуть туда на прощание.

— В какой, кстати, монастырь?

— Я еще не решил.

— Французский или немецкий для начала? Бенедиктинский? Доминиканский?

— Эээ… Какая разница?

— Во-первых, у тебя нет власти отправить жену в монастырь, который находится не в юрисдикции твоего сеньора. Во-вторых, я мать твоего сына. Ты скажешь сыну, что его мать — падшая женщина и запретишь с ней видеться?

— Конечно, нет. Ты добровольно уйдешь в монастырь и будешь там притворяться праведницей.

— Тогда я хочу монастырь поближе к сыну. Генрих будет жить с тобой или в замке твоего брата? А ты, кстати, где собираешься жить? После собственного замка вернешься в комнатку для наследников не первой очереди в замке старшего брата?

— Не знаю. Как определюсь с моей новой резиденцией, выбери сама любой монастырь, который тебе больше понравится. Только долго не тяни.

— И на том спасибо. Иди к своему монаху.

Главная задача миссии в Турине — нанести максимальный ущерб переговорам по созданию Италийской Конфедерации. Оставаясь при этом под легендой агентов Медичи. И не поссориться с Маргаритой Австрийской, которая проект Конфедерации поддерживает. Что бы такое придумать?

Вчера после разговора с Маргаритой Австрийской Шарлотта задумалась над тем, как найти подход к королю и элегантно передать ему Круа из рук в руки при свидетелях, но не давая слова Франсуазе де Фуа, которая все время при Его Величестве. Один из вариантов это оказаться несчастной жертвой и воззвать к королевскому милосердию.

Для того, чтобы отписать Круа в королевский домен, можно лично и не встречаться с королем. Но надо получить согласие короны на пожизненное там проживание и получение доходов от земли. С этим может быть масса юридических затруднений, которые решаются или одним словом короля, или новой тяжбой с судами и взятками.

Еще неплохо бы, чтобы заглохло расследование о том, куда подевалось королевское золото. После того, как Макса списали в расход те, кто должен был быть ему благодарен, он должен или умереть, или исчезнуть. На весь род де Круа желание спрятать концы в воду не распространится.

12. Глава. 26 декабря. Просьба викария

— Мессир, Вы больше не заняты? — спросил брат Витторио.

— Не занят, — ответил Макс.

— Я привел отца Пандольфо, — сказал монах, подойдя поближе, — Вы можете поговорить с ним в церкви.

Макс и Шарлотта последовали за монахом в церковь. Шарлотта села на скамью в заднем ряду, а Макса Витторио провел во внутренние помещения, куда женщинам хода нет.

— Ваше Преосвященство, — поклонился Максимилиан.

— Да, сын мой, — ответил викарий, вставая навстречу, — Епископ Генуи отец Инноченцо передал мне, что ты верный сын Церкви и немного в долгу перед ним.

Заместитель епископа выглядел слишком молодым и не очень компетентным. Может быть, на два-три года старше собеседника. Но других Медичи в Турин сегодня не завезли.

— Немного, — согласился Максимилиан, — Но в долгу. Не финансового характера.

— По Турину ходит слух, что ты представляешь здесь интересы славного рода Медичи.

— Я тоже такое слышал. Но пока не имел чести представить ни одного интереса.

— Полагаю, сейчас настало время.

— Должен Вам сказать, что у меня здесь уже достаточно недоброжелателей. И я собираюсь покинуть славный город Турин как можно быстрее.

— Вот выполнишь мою скромную просьбу и покидай на здоровье.

— Я Вас внимательно слушаю.

— Ходит слух, что ты пару недель назад сбежал из замка Борго-Форнари, куда тебя заточили по светскому обвинению.

— Обвинение было ложное, и заточили меня несправедливо. Потому и сбежал.

— После чего ты сбежал от Тривульцио из Пиццигеттоне.

— Меня оклеветали недоброжелатели.

— Полагаю, никто не удивится, если ты сбежишь и из Турина.

— Я как раз собирался покинуть Турин, хотя меня никто, кроме Вас, здесь не удерживает.

— Не спеши.

Викарий замялся. Глубоко вдохнул, выдохнул, почесал кончик носа. По виску стекла капля пота.

— От имени и по поручению кардинала Чибо прошу тебя, сын мой, под присягой подтвердить королеве-матери, что ты непричастен к похищению ее золота у ее верного рыцаря Андре де Ментона.

Максимилиан вздрогнул.

— У меня нет никакого золота, — сказал он.

— Читай, — ответил викарий и выложил на стол пачку бумаг, — Вы отбили золото у грабителей и повезли его, надо полагать, королю.

Максимилиан начал читать верхний лист, и понемногу втянулся. Отец Пандольфо не торопил. Лис Маттео, Альфонсо Тарди, полная картина кражи золота со всей предысторией, совпадающая с рассказами Бонакорси и Маккинли. Заканчивается боем на переправе. Про Фредерика ни слова.

— Откуда это у Вас?

— У Медичи длинные руки. И замечу, что длинные руки не только у нас. Тебе знаком губернатор Прованса Рене де Виллар?

— Нет.

— Он очень огорчился, когда узнал, что не получит золото сестры на хранение и в оборот.

— Сочувствую, но не всей душой.

— Полагаю, не сегодня, так завтра, он захочет спросит тебя, где золото. Что ты ответишь?

— Вот это и отвечу, кто бы ни спросил, — Макс постучал пальцем по бумагам.

— Здесь не написано, куда подевалась половина суммы. А раб Божий Рене — брат савойского герцога Карла Доброго. Против хорошего отряда савойских рыцарей и солдат тебя выставить нечего. Они просто посадят тебя в подвал…

— В башню, — перебил Макс.

— В башню?

— Приличных людей заключают в башни, а презренных — в подвалы.

Викарий нервно сложил руки и переплел пальцы. Похоже, ему не хватало аргументов.

— Я как раз собирался покинуть Турин, — сказал Максимилиан.

— Мы с Его Преосвященством как раз просим не спешить.

— Чтобы я сдался Ее Высочеству? Зачем вам это надо?

— Ради справедливости. Медичи не получили ни дуката, а с чьей-то подачи нас хотят выставить причастными к ограблению века.

— Но что я отвечу на вопрос, кто меня надоумил влезть в это дело?

— Очевидно, что ты влез в него не по своей инициативе. Ответь то, что тебе будет удобнее. Назови кого угодно, кроме Медичи. Но королева, прочитав вот это, — аббат постучал по стопке бумаги, — Задаст еще один вопрос. Если твоя ответственность за золото начинается с абордажа, то кто осмелился похитить золото у ее рыцаря?

— И кто же по-вашему?

— Генуэзцы. Во главе с очень уважаемым человеком, известным как Дорогой Друг.

Викарий достал еще одну стопку листов.

— Здесь написано почти то же самое, но с небольшими дополнениями. Альфонсо Тарди, советник Банка Святого Георгия по особо пакостным вопросам, не был с позором уволен со службы, не погиб от рук неизвестных убийц и не похоронен в Генуе. Как скажут генуэзцы. Его труп можно откопать на церковном кладбише в Портофино. По зиме он еще будет в пригодном для опознания состоянии. Тарди выполнял поручение, данное ему старшими. Организовал ограбление и вывоз золота.

— Может быть… — Максимилиан прочитал новую версию и не нашел, чем ее опровергнуть, — Я не могу сказать, что это неправда.

— Де Ментона убил не ты.

— Не я. Клянусь. У меня есть свидетели, что я его не убивал, но они простолюдины. И мой оруженосец, но я не знаю, где он сейчас. Де Ментон был ранен генуэзским арбалетным болтом и зарезан генуэзским ножом в шею, это определенно не похоже на удар рыцарским мечом.

— Вот видишь. Я не предлагаю тебе обманывать королеву-мать. Просто расскажи правдоподобную версию. Ее рыцарь похоронен в Казальночето, можно выкопать и проверить.

— Да, мне говорили.

— Ты не мог этого знать, но здесь написано. Дорогой Друг придал в помощь отряду де Ментона своего верного пса Фабио Моралью. Фабио со своими генуэзцами намеренно не участвовал, когда вы отбивали атаку де Ментона. После чего…

Отец Пандольфо приглашающе взглянул на Максимилиана.

— Обстрелял нас из арбалетов и вынудил меня отступить, оставив раненого де Ментона тем, кого я считал его союзниками.

— Именно так.

— Фабио Моралья арестован и даст какие-нибудь показания?

— Нет. Он и все его люди похоронены в Тортоне. Очень удобно. Якобы они искали ту телегу золота, которую у вас отбил Маккинли, и не нашли.

— Я слышал, что Маккинли передал золото Луи де Ментону, а того ограбили какие-то разбойники и увели телегу в Геную, — неуверенно сказал Максимилиан.

— Именно в Геную! — торжествующе подтвердил викарий, — А знаешь, зачем снова в Геную? И как ты думаешь, почему генуэзцы не спрятали золото королевы-матери где-то в своем городе, а сразу же отправили морем?

— Не знаю.

— Как же так! Конклав, выборы! Известно ли тебе, сын мой, что такое «кассовый разрыв»? Из Рима сообщают, что кардинал Помпео Колонна был очень недоволен тем, что не получил обещанного взноса в пятьдесят тысяч дукатов из Генуи, — ответил отец Пандольфо.

— Вот оно что…

Максимилиан даже немного растерялся. До сих пор он был искренне уверен, что отобрал золото у разбойников. Но версия Медичи выглядела совершенно неопровержимой.

— Мне надо посоветоваться с женой, — сказал Макс.

— Серьезно? — удивился викарий, — Мы с отцом Инноченцо и с Господом Иисусом Христом ждем от тебя сурового мужского решения.

— Разве я сказал, что жена будет решать?

— Эээ…

— Я сказал, что мне надо посоветоваться. А решать буду я. Сурово и мужественно.

— Тогда благословляю выслушать мудрый совет.

Викарий не нарушил традиции и не пригласил даму в глубины церкви. Макс вышел под своды и подсел к Шарлотте. Пересказал предложение, дал жене подумать. Перекинулся с ней парой слов и махнул рукой оставшемуся у входа в алтарь Витторио. Витторио пригласил викария, тот вышел и сел рядом с Максимилианом и Шарлоттой.

— Господа, — начала Шарлотта.

— Да, дочь моя? — кивнул викарий.

— Насколько мне известно, проект Италийской Конфедерации должен быть предварительно одобрен королевой-матерью, иначе он не пройдет одобрение ни у короля Франциска, ни у герцога Карла Доброго.

— Вам известно про этот проект?

— Всем известно. Предлагаете намекнуть королеве-матери, что дела у Банка Святого Георгия на самом деле идут настолько плохо, что им приходится грабить не рядовых вкладчиков, а высшую аристократию?

— Именно так. Банк ведь не выдал де Ментону серебро и не отправил его в Марсель. Сначала придумали этот обмен на золото, потом инсценировали кражу. Кто вообще считал, сколько золота на самом деле покинуло Геную с грабителями?

— Милый? — Шарлотта посмотрела на мужа.

— Я не пересчитывал, — растерялся Максимилиан, — Там были бочонки и ящики, мы их распределили по весу на четыре телеги.

— По весу? Вы взвесили золото с тарой или без?

— Ничего мы не взвешивали.

— Совсем ничего?

— У нас и весов не было.

— Вот видите, — усмехнулся отец Пандольфо.

— Хорошо, — сказал Максимилиан, — Я согласен.

— Но о приеме у королевы-матери договоритесь Вы, — сказала Шарлотта.

— Договорюсь, — кивнул викарий, — Завтра с утра в замке Акайя.

— Нам сегодня же нужно надежное укрытие за крепкими стенами в Турине.

— Мое скромное жилище к вашим услугам.

— Значит, захватим своих людей и выдвигаемся. Успеем до закрытия ворот?

— Успеете, — ответил викарий, — Гости Его Величества будут всю ночь ездить между Турином и Монкальери. Ворота приказано держать открытыми днем и ночью на все каникулы. Но можете поехать после турнира вместе со мной. Я не планирую сильно задерживаться.

— Нет. Мы доедем самостоятельно. Делайте свои дела, Ваше Преосвященство.

— Как вам угодно, дети мои, — сказал отец Пандольфо, — Брат Витторио вас проводит до епископского дворца.

Выходя из церкви, Макс заметил, что у викария дрожат руки.

Доктор Тони Бонакорси и старший егерь Марио, исполнявший обязанности оруженосца, ждали у коновязи. Рядом с ними стояли Марта и Кокки. У них своя задача и приказ держать связь через Дино и Джино. Зачем они тут?

— Тони, — строго сказала Шарлотта, — подойди сюда.

Тони подошел.

— Почему они здесь? Мы же как бы люди Медичи, а они как бы сами по себе, — спросила Шарлотта.

— Фрау Марта в беде. Ей надо спрятаться в надежном месте и побыстрее бежать из Турина, — ответил Тони, — Фехтмейстер Кокки пока может остаться.

— Так, значит?

Шарлотта подошла к Марте.

— Марта, ты почему здесь? — спросила Шарлотта, — Что это за нарушение конспирации? У нас свои задачи, у вас свои. Что ты натворила за два дня?

— Мне сейчас икнулось все, что я натворила за два месяца, — ответила Марта, — Возможно, меня обвиняют в чем-то, о чем и сама не знаю. Меня два раза пытался убить один рыцарь, которого я в первый раз вижу. И генуэзцы вспомнили, что меня еще в Генуе объявляли в розыск. Я чудом пока жива и больше не могу показываться на публике. Кажется, я исчерпала запас удачи на несколько лет вперед.

— Это не повод, чтобы садиться к нам на шею. Свою легенду независимой наемницы выкинешь в печку?

Шарлотта все еще не простила Марту за то, что пару лет назад она была любовницей Максимилиана. Изначально сама же Шарлотта на время своей беременности предложила мужу завести постоянную любовницу и посчитала, что преданная охранница и компаньонка подойдет на эту роль больше, чем какая-нибудь развратница с титулом. Но быстро поняла, что ей не нравится постоянно видеть конкурентку.

— Судя по бою мессира Максимилиана, у вас достаточно серьезные недоброжелатели, — сказал Кокки, — И вам нужно больше охраны. Я недавно хорошо отметился на стороне мессира в Генуе, и это повод, чтобы снова меня нанять. Как случайно встреченного старого знакомого. Независимого подрядчика.

— С каких пор наших врагов интересуете вы? Или я чего-то не знаю?

— Легенда та же, — Марта ответила на ранее заданный вопрос, — Вы как бы агенты Медичи, а я как бы наемница и как бы работала на Просперо Колонну. Но он как бы не хочет, чтобы люди знали, что я на него работала.

— Как бы?

— Вы только что отбились, и мы только что отбились, — сказал Кокки, — До следующей попытки время, наверное, есть. Но немного.

— Мне сейчас надо бежать отсюда на все четыре стороны, — продолжила Марта, — Чтобы меня никто не видел. И вообще сваливать из Турина. Я очень смело засветилась и перед Колонной, и перед теми, кто вчера хотел меня убить.

— Телохранитель не справляется с охраной простолюдинки, поэтому нанимается к графам? — спросила Шарлотта у Кокки.

— Можете меня не нанимать, — ответил Кокки, — Наймите Марту. Убийцы, которые посланы за простолюдинкой, не рискнут нарушить дипломатический иммунитет Маргариты Австрийской. Если пожалуются, будто вы укрываете преступницу, скажите, что не знали и просто наняли ее себе в охрану. Пока будете ругаться, Марта успеет сбежать.

— Твоя сумка великовата для дамских мелочей. У тебя там оружие? — спросила Шарлотта у Марты.

— Четырехствольный пистолет, порох и пули, — ответила Марта.

— Мы не будем отсиживаться у Маргариты Австрийской. Мы прямо сейчас уезжаем в Турин, ночуем у викария и завтра же покидаем город.

— Вы тоже недооценили противника? — спросил Кокки.

— Если уж на то пошло, то, судя по вашим бледным лицам, количество и решительность противников недооценил наш общий наниматель, — недовольно ответила Шарлотта, — Если встретите его раньше меня, скажите, что я настоятельно рекомендую ему собрать всех верных людей и бежать из Турина.

— Скажу, но у меня нет тех аргументов, которые есть у Вас.

— Сам разберется, — пожала плечами Шарлотта, — На дуэль его никто не вызовет, а из плена он выкупится. Ладно. В чем наша выгода от того, что прикроем вас с Мартой своей репутацией и кортежем до Турина?

— С нами у вас больше шансов доехать до Турина, — ответил Кокки, — Я ведь правильно понимаю, что вы уезжаете не потому, что выполнили свою миссию, а потому что у вас тоже стратегическая ретирада с театра военных действий?

— Тони, — Шарлотта строго посмотрела на Бонакорси, — Это ты тут такой умный? Я не видела их среди зрителей.

— Я умный, — ответил тот, — Вы, Ваша милость, намного умнее меня, и Вам все эти доводы очевидны прямо сразу.

Шарлотта не стала ни спорить, ни ругаться. Доводы действительно очевидны, и она спорит только из чувства личной неприязни. Врагов оказалось существенно больше, а друзей осталось существенно меньше.

— Вы двое едете с нами. Мы сейчас бегом собираем вещи в Кастельвеккьо и выезжаем засветло. Тони, ты едешь с нами, но к викарию с нами не идешь. Ты едешь сразу к Дино и Джино и докладываешь новости. Максимилиан с утра получит аудиенцию у Луизы Савойской и аргументировано возложит вину в ограблении де Ментона на генуэзцев. После этого проекту Италийской конфедерации конец.

— Запомнил. Передам.

— Сегодня мы с Божьей помощью должны осилить дорогу до дворца епископа, а после завтрашней аудиенции мы бежим из Турина.

— Куда?

— Ближе всего — в Павию. Кстати, попроси еще письмо для Антонио ди Лейвы, чтобы нас выпустили в Милан.

— Будет сделано.

Раздав всем задачи, Шарлотта вернулась в церковь. Кармина спряталась даже не в уголок, а в исповедальню с приоткрытой дверью.

— Для вас с Фредериком есть срочная задача, — сказала ей Шарлотта, — Надо как можно быстрее найти этого Дорогого Друга и как бы по секрету сказать ему, что Максимилиан де Круа после сегодняшнего инцидента на турнире попросил об убежище викария Пандольфо Медичи, сославшись на достигнутую в Генуе договоренность с епископом Инноченцо Чибо. Сегодня же он переедет из Монкальери во дворец епископа. А на завтра у него назначена аудиенция у Ее Высочества королевы-матери, где он даст показания в пользу Медичи.

— Какие показания?

— Неважно. Этого ты не можешь знать, это уже будет подозрительно. Пусть он сам додумает.

— Хотите его припугнуть, чтобы не лез?

Шарлотта улыбнулась.

— Или наоборот, спровоцировать?

Улыбка исчезла.

— Я предусмотрела оба варианта, — ответила Шарлотта.

13. Глава. 26 декабря. Повод для обращения к королю

— С вашего позволения, я поеду вперед, — сказал Кокки, — Проверю дорогу. Если ваши враги сообразят, что вы прямо сейчас выезжаете в Турин, они бы должны со всех ног бежать туда и выбирать место для засады.

— Давай, — сказал Максимилиан, — Возьми с собой брата Витторио.

— Кого?

— Только что тут был. Порученец епископа Генуи. Вы не знакомы?

Максимилиан заглянул в часовню и пригласил Витторио. Тот почему-то прятался внутри, хотя получил задачу проводить чету де Круа в Турин. Монах вежливо и осторожно поздоровался с Кокки, и они вместе отправились проверять дорогу.

— Лотти, может, поедешь верхом? — предложил Максимилиан.

— Не хочу, — недовольно ответила Шарлотта, — Я поеду только в карете и никак иначе.

— Но верхом быстрее, если мы торопимся.

— Нет. Я поеду в карете. Возьму с собой Жанну, сундук с одеждой, ларец с украшениями и не знаю, что еще. Завтра мистерия, мне надо прилично выглядеть.

Одеться утром без помощи служанок для благородной дамы крайне затруднительно. Ладно, если одеться достаточно прилично, чтобы заниматься делами в своем замке и не ждать гостей. Совсем другое дело — одеться так, чтобы быть готовой к встречам в высшем обществе, не исключая короля. Плохой тон — показаться на людях с утра во вчерашнем платье.

Макс, конечно, не хотел, чтобы жена скверно выглядела завтра. Он думал, что обоз может собраться не в спешке и приехать отдельно от господ, потому что на обоз-то никакие враги не нападут. Раз уж поедет карета, то Максимилиан скомандовал погрузить все свои доспехи и все оружие. На всякий случай. Вдруг завтра очередная дуэль. Сам решил поехать в трехчетвертном, который в последнее время стал чуть ли не повседневной одеждой, Бонакорси и Марио снова принялись помогать переодеваться.

Не то, чтобы все солдаты и слуги были готовы к срочному бегству, но Шарлотта не собиралась эвакуироваться в полном составе. На момент поступления команды не вся свита находилась в Кастельвеккьо. Кто-то пошел поглядеть на турнир, кто-то на рынок за провизией. Марио сбегал на турнир и привел пятерых швейцарцев из семи.

Обоз, который привела с собой Шарлотта, состоял из кареты, в которой приехала она сама с двумя служанками, и двух крытых телег, набитых всякими полезными вещами. Камердинер и солдаты приехали верхом на мулах.

С собой взяли пятерых швейцарцев, Марио и Жанну. На хозяйстве в Кастельвеккьо оставили всю остальную прислугу во главе с управляющим. Попросили дворецкого Маргариты Австрийской сообщить госпоже, что ее гости уехали по срочному делу в Турин с ночевкой. Мало ли вдруг придется вернуться.

Шарлотта передала дворецкому еще одну просьбу, после чего тот отправил скорохода к своей госпоже, которая весело проводила время на турнире.

Из Монкальери в Турин одна дорога. Через мост и далее почти прямо. Верхом меньше часа, а если гнать, то и полчаса. С каретой часа полтора, За мостом продолжались предместья Монкальери, которые плавно переходили в предместья Турина. Чем ближе к городской стене, тем плотнее застройка и больше связность. Ближе к Турину плотность застройки возрастает, и от дороги отходят вправо и влево полноценные улицы, которые через два-три дома пересекаются улицами, параллельными дороге.

Через какие ворота въезжать в Турин? Юго-западные ближе, но после них по незнакомому городу наверное тот еще лабиринт. Особенно, с каретой. К юго-восточным дольше ехать через предместья, но по широкой дороге, где две кареты разъедутся без труда, а после ворот только площадь пересечь — и вот он, дворец епископа.

Во главе колонны шагов на двадцать впереди ехали Максимилиан в плаще поверх доспехов и Бонакорси в докторском балахоне. Первый рассчитывал на коня и меч, второй на подаренный Мартой пистолет, который заряжался готовыми зарядами с казенной части. За ними карета. Рядом с кучером-швейцарцем Марио с заряженным арбалетом. Марио раньше был известен как отличный стрелок, и за два года работы старшим егерем в мастерстве только прибавил. За каретой четверо швейцарцев верхом на мулах. Фехтовать с седла они не умели. В случае чего спешились бы и рубились в пешем строю.

Приближаясь к развилке, где дорога раздваивалась к тем и другим воротам, Бонакорси спросил:

— Налево или прямо? Прямо будет быстрее.

— Давай прямо, — ответил Максимилиан.

— Стойте! — сказал Тони через пару домов, — Там засада.

Макс остановил Паризьена. Сзади лошади как тащили карету шагом, так и тащили.

— Где?

— Впереди.

— Почему? Я ничего не вижу.

— На дороге ни ребятишек, ни свиней, а у встречных слишком испуганные морды. И вообще слишком тихо.

Не то, чтобы прямо тишина, но как будто люди вокруг приостановили свои бытовые дела с их бытовым звуковым фоном. От церкви святого Валентина слышался звон двух пар клинков. Где-то ниже церкви, на берегу реки.

— Кто? — спросил Макс.

— Не знаю, — ответил Тони, — Это Ваши враги, а не мои. Вспоминайте, с кем ссорились.

— Если не Медичи, то миньоны де Фуа или генуэзцы.

— Ставлю на генуэзцев. Французы бы просто вышли на дорогу именем короля или именем герцога.

— На дороге пока никого нет.

— Сейчас они поймут, что мы не просто так встали.

— Ходу! — крикнул Макс кучеру и сам пришпорил коня.

Кучер хлестнул лошадей, и карета рванулась вперед. Ну как рванулась, условно, конечно. Она тяжелая, и быстро скорость не наберет. Макс и Тони проскочили условную линию, где засада должны была начать что-то делать.

— Давай! — крикнул кто-то невидимый и опоздал.

Генуэзцы не были бы генуэзцами, если бы поставили простую пешую засаду без арбалетчиков. Сложность состояла только в том, где расположить стрелков. Горожанам плевать на частные войны благородных гостей города до тех пор, пока эти гости не полезут со своими арбалетами к ним в дома.

Телега должна была выехать справа из поперечной улицы поперек пути жертвам, а с телеги бы отстрелялись четверо арбалетчиков. Им сказали, что рыцарь будет один, и он, очевидно, поедет первым. Уж вчетвером-то и с близкого расстояния рыцаря можно как-то ранить, чтобы потом добить мечами и алебардами.

Еще трое арбалетчиков после этого выбежали бы сзади и поразили в спины троих солдат. Им сказали, что кроме рыцаря и кареты будут несколько всадников сопровождения, и кто-то из них точно поедет сзади.

После этого спереди и сзади выскочили бы по четверо алебардистов и добили кого получится, но осторожно. Совсем уж спешить не надо. Если из жертв останется кто-то на ногах, то арбалетчики перезарядятся и в упор не промажут.

При нормальном ходе событий Макс и Тони бы не проскочили. Если бы командир засады увидел, что первые два всадника встали, он бы мог крикнуть свое «давай». Телега бы выехала и перекрыла улицу. Карета не развернется, у рыцаря чуть больше пространства для маневра, но для арбалетчиков дистанция стрельбы увеличится не критично относительно расчетной. Не двадцать шагов, а сорок. По силуэту можно влепить и не целясь.

Но что-то пошло не так. Может быть, это Кокки и Витторио постарались. «Давай» опоздало. Телега тронулась, когда всадники уже погнали, и выехала между ними и каретой. Макс проскочил, а Тони не успел. Его лошадь чуть не столкнулась с левой лошадью телеги. Будь Тони хорошим наездником, он бы вырулил. Будь он средним наездником, он бы не успел вырулить и упал вместе с лошадью. Но Тони был наездником хуже среднего и вообще никуда не дернул поводья. Лошадь под ним оказалась не совсем дурой, и, поскольку ее никто никуда не дергал, самостоятельно свернула влево. Тони чуть не смял этим маневром двух алебардистов, но лошадь проскакала мимо.

Когда кучер увидел, что справа выезжает телега, он натянул вожжи и повернул упряжку вправо. Четверку, которая только что начала разбег, сложно остановить на месте. Арбалетчики выстрелили. Уже не во всадников, а в карету. Два болта достались кучеру, и два воткнулись в переднюю стенку.

Кучеру-то никуда со своего места не деться. Но сидевший рядом Марио испугался, что они сейчас врежутся, и спрыгнул, держа в руках арбалет. Поскользнулся и упал в грязь. Уронил арбалет, но тот от падения не выстрелил. Это был дорогой и точный охотничий арбалет с не самым простым спусковым механизмом.

Упряжки столкнулись. Двое алебардистов, которые не успели выбежать слева, отскочили назад в поперечную улицу.

Сзади же отряд выбежал четко по плану. Карета все-таки остановилась более-менее в нужном месте. Арбалетчики тремя выстрелами сняли трех из четырех швейцарцев. Последний ничего не успел, когда к нему за неимением другой жертвы подбежали алебардисты.

Макс развернул Паризьена. Засада. Но слезать не придется. К городу вела широкая улица, где могли бы разъехаться две телеги. Вражеская повозка перекрыла улицу почти полностью, но сзади осталось место, чтобы проскочить всаднику.

Шпоры. Под ногами какие-то солдаты. Паризьен смял первого, Макс ударил мечом второго. За каретой мечутся лошади, бахнул выстрел. Туда!

Марио прижался к стене, и рыцарь пронесся мимо. Поднял арбалет. В телеге арбалетчики привстали и наложили рычаги на тетивы.

Щелк! — первый упал. Марио выхватил меч и с криком побежал на оставшихся троих. Те бросили арбалеты и схватились за мечи.

Тем временем, кортеж лишился прикрытия сзади. Марта распахнула заднюю дверцу и выпалила из четырехствольника. Есть! Минус один. Остальные не предположили, что у стрелка может быть второй ствол и побежали к ней вместо того, чтобы разбежаться. Бабах! Минус второй.

Марта отступила в карету и закрыла дверцу. Тут же по дверце ударили алебардами. Марта высунула готовый к выстрелу ствол в окошко на дверце и жахнула в третий раз. Вроде, попала.

Арбалетчики отступили обратно в поперечную улицу и перезаряжались.

Макс порубил оставшихся на ногах алебардистов, проскакал немного дальше и развернулся. Посреди улицы два сутулых силуэта с характерными дугами у ног. Нет уж! Он пришпорил коня. Враги не успели вскинуть оружие, бросили арбалеты и попытались сбежать. Рыцарь проскочил мимо первого, умного. Этот скользнул вперед вдоль левой от рыцаря стены. Паризьен вильнул влево, но не достал, а Макс не успел переложить меч налево.

Зато Макс легко срубил второго арбалетчика, который от невеликого ума бросился вправо и наутек, подставившись наилучшим образом.

Макс развернулся, и тут выстрелил третий. Тот, что отступил на исходную позицию слева от главной улицы. Болт царапнул Паризьена и воткнулся в луку седла. Конь заржал и поднялся на дыбы.

Марио напугал троих арбалетчиков, но не сильно. Они не разбежались, а увидели, что на них с воплем бежит всего один противник. Схватились за мечи и спрыгнули с телеги. Марио тут же развернулся и бросился наутек.

Марта выскочила из кареты с пистолетом. Кому? Чудом удержалась, чтобы не выстрелить в Марио. Бабах! — в того, кто его почти догнал. Остальные двое остановились. Марио повернулся к ним. Из-за угла выехал Макс на немного хромающем коне.

— А где все наши? — спросил один из двоих арбалетчиков.

— Черт их знает, — ответил второй.

— Пойдем-ка мы, — сказал первый.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и побежал. Второй последовал за ним. Макс, разгоряченный стычкой, тронул Паризьена в погоню, но тот отказался ускориться.

Тем временем, двое алебардистов, которые должны были выскочить спереди-слева от кареты, сначала отступили назад, потому что прямо перед ними пронесся всадник и столкнулись две упряжки. Тони чуть не смял их, развернулся на приличном расстоянии, выстрелил, но не попал.

Лошадь под Тони испугалась грома выстрела, отраженного стенами в узком переулке, встала на дыбы и чуть не сбросила наездника. Алебардисты побежали на нового врага. Тони пнул пятками в бока испуганную лошадь, и та, с трудом развернувшись в узкой улице, пустилась вскачь. На прощание кто-то из двоих дотянулся и огрел несчастную кобылу по крупу, но лошадка от этого только ускорилась.

Алебардисты вернулись к перекрестку и поняли, что опоздали. Мимо них по главной улице пробежали двое арбалетчиков, а за ними шагом проехал тот самый рыцарь.

— Давай без команды не полезем, — сказал первый.

— Давай, — сказал второй.

И они отступили подальше в свой темный переулок.

— Я всегда говорил, что стоит поубивать половину шайки, как остальные разбойники разбегутся, — сказал Максимилиан.

Он подъехал к карете. Шарлотта вышла и без особой радости оглядела мужа, остальных защитников и место происшествия.

— Тогда это кто? — спросила Шарлотта.

Со стороны церкви святого Валентина появились двое всадников. Макс остановил коня посреди дороги. В сумерках еле видно, кто там. Без доспехов. При мечах.

Новоприбывшие переглянулись и тронули лошадей вправо и влево, намереваясь объехать рыцаря с флангов. Достали мечи.

— Это вы зря, — сказал Макс. Прикинул, как они с Паризьеном сейчас уронят левого, и повернулся на правого.

— Прекратить разбой! — раздалось сзади.

Застучали копыта, и со стороны церкви святого Валентина выехали четверо рыцарей в доспехах по северной моде. Опоздали, конечно, но самую малость.

Двое всадников не приняли бой, пришпорили лошадей и ускакали в боковую улицу.

— Что здесь случилось? — спросил один из рыцарей по-французски с немецким акцентом.

— Разбойники напали на благородную даму, — ответила за мужа Шарлотта.

Она встала посередине улицы рядом с убитым швейцарцем.

— Я негодую и буду жаловаться. Прошу засвидетельствовать, что гости Его Светлости занимаются разбоем на большой дороге прямо в городе.

— Я вижу, славный воин пришел на помощь Прекрасной Даме, — ответил тот же рыцарь.

— Это не славный воин, это муж.

Первый рыцарь не нашел, что ответить, поэтому вступил второй.

— У вас есть подозрения, чьи это люди? Здесь ведь совершенно точно не могут быть разбойники с большой дороги.

— Подозреваю, что это генуэзцы, но не могу доказать. Вы не видите, здесь можно кого-то из них взять в плен и допросить?

Рыцари тронули коней и проехали по дороге, внимательно осматривая тела.

— Кажется, остались только мертвые.

Макс не стал слезать с коня.

— Лотти, ты жива? — спросил он.

— Волосок не упал, — ответила Шарлотта.

— Марта?

— В порядке.

— Марио?

— Живой.

— Еще живые есть?

— Я, кажется, жив, — простонал с мостовой раненый швейцарец.

— Тони! Тони! Дьявол!

— Не зови его, — сказала Марта.

Она забросила разряженный пистолет в карету и пошла разбираться со спутавшимися упряжками.

— Кого не звать? Тони? — не понял Макс.

— Нечистого.

На втором этаже открылось окно.

— А что это вы тут делаете? — поинтересовался скрипучий голос, — Вот я декуриону пожалуюсь!

Интересно, как далеко до городских ворот и слышала ли выстрелы стража? — подумал Макс. Пусть ворота открыты, но дежурная стража там должна быть.

— Максимилиан, пожалуйста, останься и разберись с тем, что ты тут натворил, — сказала Шарлотта, — Любезные кавалеры меня проводят.

— У нас есть запасной кучер? — недовольно спросил Максимилиан.

Спорить он не стал, потому что бросить дохлых разбойников еще можно, но своих людей надо прилично похоронить.

— В любом случае, это не ты, — ответила Шарлотта, — Марио?

— Лучше я, — сказала Марта, — Я умею.

Кортеж тронулся. От церкви святого Валентина подъехали Антонио Кокки и брат Витторио.

— Где вы были, когда вы были нужны? — строго спросил Максимилиан.

— Отвлекли двух ваших главных противников, — ответил Кокки.

— Это тех, которые потом подъехали верхом и которых спугнули рыцари Маргариты Австрийской?

— Наверное. Я не видел.

— Мы вызвали их на парную дуэль, — сказал Витторио, — Только они сработавшаяся пара, а мы — нет. Загнали нас в реку, скинули с берега. Ноги по колено мокрые, так и простудиться недолго.

— Кто? — спросил Макс.

— Алессандро Петруччи и Фернандо Пичокки. Генуэзцы.

— Стоило ожидать. Ладно, будем считать, что от вас польза была. Теперь надо здесь прибраться. Антонио, разберетесь? У вас, кажется, есть в Турине хорошие знакомые по этому профилю.

— Разберусь, — ответил Кокки, — С чем угодно за ваши деньги.

— Не мои, — пожал плечами Максимилиан и передал ему мешочек серебра.

Подъехал Бонакорси. Верхом. Живой-здоровый.

— Лошадь понесла, — извиняющимся тоном сказал он, — А то бы я ух!

— Помоги сеньору Антонио. Здесь могут быть раненые, — ответил Максимилиан.

Рыцарь поскакал догонять свой обоз, а фехтмейстер и доктор остались решать дальнейшую судьбу покойников, лошадей и ценного имущества. Брат Витторио никаких указаний не получил и тоже уехал.

— Как добрались? — спросил викарий.

— С трудом, — ответила Шарлотта, — Нам помешали недоброжелатели. Кажется, это были генуэзцы. Меня спасли рыцари Маргариты Австрийской.

— К сожалению, я ничем не мог помочь. У меня, как у духовного лица, совершенно нет своих солдат.

— А брат Витторио?

— Брат Витторио — человек Его Высокопреосвященства, а не мой. Рад, что с Вами все хорошо. Гостевые апартаменты ждут гостей. И с прислугой у нас полный порядок. Не угодно откушать? Может быть, ванну?

Часть 2

Второе сословие заботится о спасении души

Сын боярский Устин Умной, он же Justinien Spirituel в переводе на французский, проделал долгий и нелегкий путь, чтобы добраться из родной Москвы до далекого Турина.

Летом текущего года крымские и казанские татары дошли до Москвы. Устин честно сражался в конном строю, но пропустил сильный удар в голову и попал в плен. Рынок в Крыму, скамья на османской галере. Капитан предлагал всем желающим принять ислам и служить султану, но Устин отказался.

Не прошло и пары месяцев, как галера, где греб Устин, проиграла абордаж генуэзскому галиоту «Пегас». Христианам предложили свободу в обмен на латинское причастие. Устин снова отказался и снова попал на весла.

Капитану «Пегаса» гребцы нужны были больше, чем социальная справедливость, а на скамьях у него и так большей частью сидели христиане. Преимущественно, католики, хотя попадались и православные греки. В Генуе, в отличие от Венеции, предпочитали не искать добровольцев на весла, а сажать на галеры преступников, военнопленных и просто купленных на рынке рабов.

Еще через месяц «Пегас» взяли на абордаж отчаянные немцы. Оруженосец, священник и трое разбойников выдали себя за курьеров, поднялись на борт и считанными фразами подняли восстание гребцов. Устин выступил на стороне тех, кто обещал ему свободу.

На этот раз ему повезло. Он получил и свободу, и столько трофеев, сколько смог унести. Возглавлявший атаку Фредерик фон Нидерклаузиц, оруженосец лет пятнадцати, ничего не требовал и ни к чему не обязывал. Немец вежливо попросил Устина о помощи, и Устин, конечно же, не отказал. Было бы свинством не отплатить за свободу. Помощь состояла в том, чтобы немного поскакать верхом и чуть-чуть при необходимости помахать мечом.

Со слов Фредерика, он напал на «Пегас», чтобы отбить золото, украденное у короля Франциска и доставить его по назначению, в армию короля. Целых четыре телеги золота в монетах и слитках. Устин посчитал, что это достойная цель и помог золотому обозу добраться до городка Вогеры. По пути на обоз напали предыдущие владельцы, но разношерстная ватага, которую собрал дядя Фредерика Максимилиан де Круа, с немалыми усилиями отбилась.

В Вогере золотой обоз постучался в двери сеньора Галеаццо Сансеверино, верного рыцаря короля. Сансеверино отжал двадцать три тысячи дукатов, приставил к золоту эскорт в двадцать три тяжеловооруженных всадника, и обоз на следующее утро двинулся дальше.

Устин же получил не оговоренное заранее, но справедливое вознаграждение в две тысячи генуэзских дукатов и остался в гостях у Сансеверино. Но не в Вогере, а вместе с хозяином города выехал в Турин. Сансеверино обещал представить Устина к двору короля Франциска, чтобы гость из далекой Московии с королевским обозом легко добрался до Парижа, а оттуда морем домой через Кале и Новгород.

Сам Устин не смог бы так хорошо со всеми договориться, потому что кроме русского говорил по-татарски, по-польски и на восточном диалекте немецкого, который плохо понимали западные немцы. Но Бог послал ему персонального переводчика с польского и восточно-немецкого на французский и все прочие языки. Старого монаха по прозвищу Книжник, который раньше служил госпиталием в монастыре и принимал паломников, идущих в Рим из Восточной Европы.

Вместе с Фредериком фон Нидерклаузиц в освобождении Устина принимал участие отец Тодт, ранее известный на суше как Безумный Патер. Духовным образованием он не мог похвастаться, потому что много лет назад купил приход за свою долю военных трофеев. Происходил он из швейцарской глуши, а прозвище заслужил тем, что окормлял своих прихожан во всех военных походах, куда они ходили не во славу Господа, а за звонкой монетой.

С ранней молодости до седин Тодт окормлял паству в маленьком швейцарском городке. Водил прихожан в боевые походы во славу царей земных, нес им божье слово и пару запасных алебард.

Два года назад Тодт, казалось, окончательно сошел с ума и решил на старости лет повоевать все-таки за царя небесного, а не за царей земных. Бог очень удивился, услышав молитвы со знакомым акцентом из мест, куда швейцарцы по доброй воле не попадают. Внимательно последив за морской карьерой Тодта, а тот был капитаном солдат в не особенно удачливом экипаже, Господь решил, что для всех будет лучше, если этот сухопутный до костей мозга человек в обозримом будущем вернется к своим старым прихожанам.

Настоящим моряком Тодт так и не стал, и его «Санта-Марию» во всех портах называли «ладьей Харона», а его экипаж — худшим экипажем Средиземного моря. Тем не менее, Тодт исправно командовал корабельными солдатами, ходил в рейды, сражался на абордажах, топил османов, тунисцев и алжирцев, и в целом принес христианскому воинству больше пользы, чем вреда.

Последнее морское приключение закончилось тем, что капитан Харон погиб, матросы разбежались, а очередная трофейная «Санта-Мария» досталась на разграбление корсиканским береговым пиратам. Тодт и вышеупомянутый брат Книжник попали в марсельскую тюрьму за подделку судовых документов, пиратство, контрабанду пряностей и организацию побега.

Из-за решетки их вытащил Максимилиан де Круа. Ему нужны были верные люди, чтобы доставить по назначению золото короля Франциска, которое было предназначено для французской армии и потерялось в Генуе. Тодт знал, что его прихожане в этой войне воевали на стороне Франции, и принял как знак свыше призыв доставить им их честно заработанные дукаты.

Прихожанам в ближайшее время грозила лютеранская и кальвинистская ересь. Бог посчитал, что блудному пастырю неплохо бы добавить авторитета. Волей Господа, Тодт вернулся к прихожанам с полной телегой золота по оптимистичным подсчетам примерно на пятьдесят-шестьдесят тысяч дукатов монетой и слитками. Его встретили как пророка, рыдая и раскаиваясь во всех грехах.

Сам Тодт нисколько не возгордился. Наоборот, он подумал, что надо быть достойным проявленного уважения. Быстренько сбегать в паломничество и поклониться какой-нибудь высокой святыне, пока снова не начались боевые действия.

Вместе с Тодтом в Монцу привез золото разбойник по прозвищу Мятый. Месяца не прошло с тех пор, как Тодт мобилизовал Мятого с каменоломни в матросы. Через считанные дни после мобилизации команда «Санта-Марии» оказалась в марсельской тюрьме с четырьмя смертными приговорами каждому в ближайшей перспективе. Из тюрьмы моряков вытащил недавний фрахтователь. Французский рыцарь Максимилиан де Круа получил задачу доставить груз золота из Генуи в действующую армию и остро нуждался в верных людях. Мятый вызвался добровольцем вместе с Тодтом и бок о бок с ним довел четверть груза до получателя.

Свое прозвище Мятый получил за то, что у него на лбу над правым глазом красовалась особая примета. Вмятина размером с яйцо. Когда-то очень давно ему поломали череп, и как срослось, так срослось. С той же поры и в волосах появилась преждевременная седина.

Но более важно, что у Мятого поехала крыша. И не в одну сторону, а сразу в несколько.

Во-первых, и это еще цветочки, Мятый считался бесноватым. Даже в быту он мог вспыхнуть, как порох, из-за мелкой ссоры. Вспыхнув, он становился в разы злее, сильнее и ловчее. Мог взлететь на крышу, цепляясь за выступы на стене. Мог запрыгнуть на коня позади всадника и поразить рыцаря кинжалом в шею быстрее, чем сообразят и всадник, и конь. Мог выхватить меч и рубиться в таком темпе, который бы долго не выдержали даже фехтмейстеры.

Во-вторых, Мятый не осиливал жить своим умом и нуждался в покровителе, который бы придавал смысл его жизни. В Генуе он верой и правдой служил разным преступным авторитетам. Но поначалу его верности хватало на годы, со временем на месяцы, и, может быть, уже пришла пора говорить про недели. Перед тем, как попасть на каменоломни, он несколько раз предавал и бросал своего атамана и каждый раз возвращался.

В-третьих, и это самое главное, Мятый в любое время мог впасть в расстройство и не выполнить то, что ему поручено. Просто взять и не выполнить. Придумать себе оправдание. Прийти к атаману и чистосердечно повиниться.

Мятый выбрал Тодта новым атаманом в их первую встречу, когда Тодт с папским предписанием пришел забрать сколько-нибудь матросов на свою «Санта-Марию», известную также как «Ладья Харона». Бесстрашный старик, покрытый шрамами, показался душевнобольному головорезу достойным лидером.

1. Глава. 15 декабря. Как вписаться в высшее общество

Разбогатев на две тысячи дукатов и получив приглашение в высшее общество, Устин сразу же озаботился тем, чтобы прилично выглядеть. И начал с доспехов. Не откладывая в долгий ящик, утром в день отбытия из Вогеры, 15 декабря.

— Будь я беден, я бы мог попросить друга о помощи и с великой благодарностью принял бы в дар или во временное пользование коня и доспехи, — сказал Устин, — Но у меня есть две тысячи дукатов. И мне недостойно выходить на ристалище в одолженном, когда я мог бы купить свое. Я бы попросил только о дружеской помощи в подборе доспехов. Ваши кирасы не гибкие, как кольчуги. Наверное, не любая кираса хорошо наденется на любого человека.

— Не беспокойся, — ответил Сансеверино, — Подберем тебе хоть полный комплект. Железо будет сидеть как вторая кожа. На копьях выйдешь?

— Не сочти меня трусом, но я совершенно не готов выступать на копьях по вашему обычаю. Дело не в снаряжении. Этому я не учился.

— Разве копье не самое естественное оружие всадника?

— Лучшее оружие всадника — лук. Потом, при сближении, сулица. По-вашему, кажется, дротик. Легкое копье, чтобы его метнуть. Еще ближе — сабля.

— У вас нет в обычае таранного удара копьем? Как же вы атакуете пехотную баталию?

— Мы не атакуем пехотные баталии. Ни русские князья и бояре, ни татары, ни ляхи не выставляют в поле квадраты пеших воинов в доспехах и с пиками. Между собой и с татарами мы сражаемся только верхом. Пешие воины нужны, чтобы защищать города. Или защищать лагерь, обнесенный стеной из повозок. По-вашему, вагенбург.

— Надо же, — удивился Сансеверино.

— Но у вас в гербе святой Георгий, поражающий змия копьем, — удивился Книжник.

— Дайте мне змия, и я его поражу копьем, — серьезно ответил Устин, — Только не пускайте его верхом, в доспехах и с копьем мне навстречу.

Сансеверино рассмеялся.

— То есть, наши забавы вроде снять копьем кольцо, поразить кочан капусты или «сарацина» тебе по плечу?

— Конечно. И метание копий с седла.

— Дадим тебе такую возможность. Но достаточно ли хороша твоя лошадь для этого?

— Я разбираюсь в лошадях, и она хороша, — уверенно ответил Устин, — Пусть она не пройдет по глубокому снегу и каждую ночь нуждается в теплой конюшне, но она не боится холодного железа и слушается всех моих команд уздой и ногами.

— Это же просто курьерская кобылка с конского рынка. От заводчика-простолюдина.

— Достоинство таких коней в том, что они не только быстрые, но и послушные. В конюшне купца может быть дюжина лошадей, на любой из которых может ездить любой из дюжины всадников. Боевой конь привыкает к одному хозяину. Если конь пережил своего рыцаря, не всегда он покорится даже сыну покойного.

— О, да! — согласился Сансеверино, — Конь для битвы это злой и могучий зверь. Их берут жеребятами и обучают годами. Нельзя просто прийти в большой город и купить боевого коня. Даже если выйти на соборную площадь, поднять над головой кошель и воззвать к продавцам громче иерихонской трубы. Но у нас тут по плану не битва, а турнир. Конь для турнира на копьях более сговорчив. В небогатых семьях на несколько сыновей может быть общий турнирный конь.

— Я купил свою лошадь, выбрав на большом рынке в торговом городе. И она стоит каждого дуката, который я отдал. Быстрая, умная и послушная. Другого коня я покупать не буду.

— Тогда пойдем, подберем тебе доспехи, пока не выехали.

Сансеверино, дожив до седин, собрал хорошую коллекцию доспехов и оружия. Средства позволяли и пробовать новинки, и следовать моде, и держать комплекты на разные случаи.

Устин знал, что доспехи, которые прилично носить рыцарю, стоят очень дорого, и он посчитал, что просить железо попользоваться бесплатно будет позорно для него, а сдавать доспехи в аренду будет неприлично для Сансеверино.

Поэтому он за символическую сумму приобрел у нового друга старомодную миланскую кирасу, сделанную еще в те времена, когда под кирасу не надевали латный горжет. Когда-то этот комплект носил сам хозяин, но за годы он погрузнел и раздался в талии. Набедренники тоже подошли. От защиты ног ниже колена Устин отказался.

К миланскому доспеху прилагались латные руки с локтями на шарнирах и большими наплечниками, а также рукавицы. И закрытый шлем армет с узкими прорезями. Устин не стал это все даже примерять. К шлему с таким обзором надо привыкать месяцами. Как метать копья с таким обвесом на руках? Как махать саблей в стальной рукавице?

Оружейник покопался в своем хозяйстве и выдал руки попроще, где наплечники не закрывали подмышку, а локоть с обеих сторон крепился ремнем и обеспечивал больше свободы действий, чем шарнир. И латные перчатки, где пальцы закрывались стальными чешуйками.

— Я бы не советовал, — сказал Сансеверино, — Хороший удар оставит тебя без пальцев. То есть, пальцы может и не отрубит, но отобьет, и ты уронишь меч.

— Фехтование саблей в первую очередь учит не подставлять пальцы, — ответил Устин, — Я бы и вовсе не брал перчатки, но у вас так не принято.

Шлем тоже подобрали без труда. Из тех новомодных, что известны как «бургиньот», с козьрьком и открытым лицом.

— Такой хорош для легкой кавалерии или для пехоты, — неодобрительно сказал Сансеверино, — Но не для турнира.

— Я не пойду в копейный турнир, — ответил Устин, — А пешим или конным на мечах отлично отобьюсь в легком доспехе.

— Хоть кольчугу пододевай.

— С кольчугой будет тяжело.

— Но у тебя столько уязвимых мест.

— На Руси доспехи еще менее защищают. Нас учат уворачиваться и брать защиты оружием.

— Сегодня уже некогда, но завтра в Тортоне ты мне покажешь свое мастерство.

— Почту за честь.

— И тебе нужно подобрать одежду. У тебя только то, в чем ты приехал?

— Да. Почем у вас одежда?

— Пошить по мерке ты не успеешь. А я не хочу торговать ношеным платьем как старьевщик. Пойдем, подберем тебе что-то из одежды сына, он постройнее меня. В Тортоне портной подгонит.

— Благодарю.

Сын Сансеверино недавно попал в плен, и рисковал просидеть там до тех пор, пока мода не сменится, и лучшие костюмы перестанут быть актуальными в высшем обществе.

Как и следовало ожидать, штанов-шоссов, элегантно облегающих бедра и ягодицы, подобрать не удалось. Они шьются строго по фигуре. Поэтому остановились на паре модных костюмов в имперско-швейцарском стиле, где штаны отдельно, чулки отдельно. У них и дублеты особого прилегания не требовали, так что портному оставалось только ушить их в талии, убрав лишнее в швы. Не сказать, чтобы младший Сансеверино был толст, это Устин за месяцы, проведенные в плену, сильно усох.

Поддоспешный комплект затруднений не вызвал, тренировочные поддоспешники шились как расходники и подгонялись по фигуре шнуровкой. Для турниров богатые рыцари надевали под доспехи дублеты из модных тканей, но небогатые ограничивались гербовой накидкой на кирасу.

В Тортоне к выезду Сансеверино присоединилось еще несколько его вассалов. Город в честь своего сеньора устроил званый ужин. Высшее общество скромной Тортоны не удивило Устина роскошью, но удивило нравами.

За столом господа рыцари рассказывали такие истории:

— В Милане был случай. Один французский рыцарь хотел соблазнить некую местную даму, которая не отвечала ему взаимностью. Дама призналась ему, что отказывает, потому что влюблена в местного, итальянского дворянина, который сам не проявляет к ней интереса, а она не знает, как признаться. Благородное общество в Милане невелико, и все всех знают. Наш друг дал этому итальянцу некоторые советы. Тот им разумно последовал и получил от этой дамы все, что она была готова ему дать. Разумеется, он сообщил об этом своему благодетелю. Тогда наш друг подстриг себе волосы и бороду, оделся так, как обычно одевался этот дворянин, сам в полночь отправился к этой даме и получил от нее то же самое. Дама осталась не в пример более удовлетворенной. Наш друг открылся ей, и она пообещала ему, что отныне больше не будет выбирать себе возлюбленных из числа своих соотечественников и остановит свой выбор на нем.

— В Париже был случай. Один французский рыцарь завел роман с любовницей самого короля. Однажды ночью, когда сия дама принимала этого рыцаря, к ней без предупреждения пожаловал король. По счастью, дело происходило летом, и в камине были сложены про запас сухие ветки и листья, как это принято во Франции. Дама посоветовала рыцарю зарыться в этот валежник как был, в одной рубашке. Бедняга пролежал, не шелохнувшись, все время, пока король не кончил то, за чем пришел. Придворные дамы говорят, что Его Величество не относится к торопыжкам. Встав с постели, король не пожелал открывать ночной горшок и опустошил свой мочевой пузырь в камин, изрядно оросив дрова и несчастного любовника. Но тот и тогда не шелохнулся. По правде говоря, король мог что-то и подозревать, но не будет же Его Величество своими руками раскидывать дрова в поисках соперника. Когда король ушел, добрая дама нисколько не смеялась над рыцарем, а согрела его и дала ему новую рубашку.

— Про короля Франциска говорят, что однажды он зашел к любовнице, и его встретил ее муж. Король приставил меч к его груди и потребовал пообещать, что он никогда не обидит жену, что бы она ни натворила.

Устин не выдержал. Первые две истории, как и несколько предыдущих, еще более-менее могли бы произойти в Москве, но не третья.

— Не понимаю, — Устин удивленно покрутил головой, — Что ответил муж?

— Поклялся не причинять вреда жене и убрался с дороги. А ты бы что сделал на его месте?

— Будь такое у нас дома, я бы убил хоть самого великого князя, посмей он заявить права на мою жену. Но во Франции… Муж мог бы потребовать поединка со словами, что почтет за честь погибнуть от руки достойнейшего рыцаря из-за прекраснейшей дамы. Все-таки, и король Франциск известен воинской славой, и дама, надо полагать, того стоила.

— Хороший ответ! Великолепный, — Сансеверино протянул руку и чокнулся бокалами с Устином, — В такой далекой стране рыцари думают совершенно как у нас. Надо полагать, образ мышления благородного человека везде одинаков, потому что мы правим миром от Бога.

Устин облегченно выдохнул. Кажется, он начал немного понимать образ мышления французского рыцарства. Или нет? Или случайно угадал, а в следующий раз не угадает?

Вечером после пира он на всякий случай взял с собой Книжника и подошел к Сансеверино со скромным вопросом. Надо сказать, что Сансеверино неплохо понимал по-немецки, а Устин в обществе Максимилиана, Фредерика и Книжника более-менее адаптировал свое произношение к местному.

— Мне кажется, что я хожу по очень тонкому льду, — начал Устин, — Вассалы короля Франциска принимают меня за себе подобного. Это льстит мне, но я не впитал ваши традиции с молоком матери. Я боюсь без плохого умысла совершить ошибку, которая меня обесчестит.

— Например?

— Например, я не понимаю ваши отношения между дамами и кавалерами. Считается, что самому залезть в постель к замужней даме — допустимый для рыцаря поступок. Даже одобряемый, если дама не осталась в обиде. Эти же люди рассказывают, что убить застигнутого с поличным любовника не грех.

— Так не залезай в постели к замужним дамам, — весело ответил Сансеверино, — И к непорочным девицам не залезай. При дворе достаточно откровенных куртизанок, с которыми благородный человек, тем более, неженатый, может невозбранно уединиться.

— Да, но я бы не рисковал.

— Чем? Говорю же, никто не будет устраивать дуэль из-за дамы, которая отвечает взаимностью всем. А если не знаешь, такова ли дама, спроси хотя бы меня.

— Нет. Я про неаполитанскую болезнь и прочие заразы.

— А! Болезни нам посылает Господь, и он же излечивает от них.

— Я бы не хотел давать Господу повод послать мне срамную болезнь.

— Брось, у нас эту ерунду уже научились лечить.

— Но у нас-то на Руси еще нет. А проявляется эта зараза не сразу.

— Ты слишком серьезен в твои-то годы. Но ты прав. Я не посоветую тебе флиртовать с неприступными дамами, ибо ты сам говоришь, что не силен в наших обычаях брать крепости осадой или штурмом. Обрати свой взор на вдов. Наиболее терпимо общество относится к забавам вдов, ибо их жизнь без мужей тяжела и безрадостна.

— Но я же не силен в ваших обычаях.

— Именно этим ты и хорош. При верной подаче. Ты гость издалека и возбуждаешь любопытство хотя бы только поэтому. От тебя никто и не будет ждать следования нашим обычаям. Просто будь умеренно осторожен и не настаивай сам, но отвечай на шаги тебе навстречу.

Не дамами едиными жив рыцарь. На следующий день Устин обратился за советом к Книжнику по другому важному поводу.

— Ты священник. Хотя и латинский, но священник. Обещай Господу, что не разгласишь того, что я тебе сейчас расскажу.

— Тайна исповеди священна сама по себе и не требует обещаний, — нахмурился Книжник.

— Не хочу тебя обидеть, ты достойный слуга Господа, но не мой духовный отец. Я не приму латинского причастия и не приму латинского таинства исповеди. Все, что я тебе скажу, будет сказано от друга к другу.

— Никто не узнает об этом.

— Все хотят посмотреть на меня, как на диковинную зверушку, — недовольно сказал Устин.

— Как тебе не стыдно, — строго посмотрел на него Книжник.

Устин поднял бровь. Почему ему должно быть стыдно.

— Формально у тебя нет дипломатического статуса, — сказал Книжник, — Но фактически ты, как дворянин и вассал московского князя, представляешь Московию перед лицом благороднейшего собрания Франции, Савойи и ряда других государств.

— Я в их понимании как бы посол?

— У тебя нет прав подписывать документы от имени своего государя. Поэтому ты не посол, а посланник.

— У нас как-то приехал к князю посол Великого Могола, а князь его не принял, потому что не был уверен, что существует такая страна, и что посол — действительно посол, а не самозванец.

— Вот-вот. Я не уверен, что многие здесь знают что-то о Московии. Расскажи им все, что следует знать о твоей стране благородным людям, чтобы не было конфуза, когда к французскому двору прибудет настоящий чрезвычайный и полномочный посол Московии.

— Расскажу.

На следующей остановке, в Асти, спутники Сансеверино за столом разговорили Устина и с удивлением слушали рассказы про далекую Московию. Про страшные зимы, когда реки превращаются в дороги, способные выдержать хоть армию. Про достойных противников — татар, с которыми война ведется совершенно не так, как привыкли воевать во Франции. Про охоту на волка с плетью, на медведя с луком и на лося с копьем.

Устин весь вечер честно выполнял взятую на себя просветительскую миссию, и его с удовольствием слушали, но что-то было не так. Он снова пошел к Сансеверино.

— Мне кажется, что меня слушают как сказочника, — пожаловался Устин, — Неужели у вас не было путешественников, которые бы открыли благородному обществу мою прекрасную страну? Пару лет назад великий князь принимал императорского посла Герберштейна. Он мог бы написать книгу про нас.

— Увы, — пожал плечами Сансеверино, — Московия у нас совершенно не на слуху. Я про нее слышал, что она находится к востоку от Польши, что тамошние христиане чем-то отличаются от католиков, и правит там пресвитер Иоанн. И я бы не советовал поминать императорского посла. Надеюсь, ваш великий князь не союзник императора Карла?

— Великий князь Иоанн — отец нынешнего Василия. И с императором Карлом мы не заключали союза, насколько я знаю. Просто я не хочу быть сказочником. Как я могу доказать, что я рыцарь из Московии, а не самозванец, если Московию у вас не знают?

— Что ты рыцарь, и так видно, — уверенно сказал Сансеверино.

— Может быть, герольды знают хотя бы фамилии и гербы хотя бы вашей правящей династии? — спросил Книжник, — Если вы не католики, то ваш великий князь может быть в родстве с болгарскими, сербскими, греческими, византийскими знатными домами.

— Это верно, — оживился Устин, — Наш великий князь Василий по отцу происходит из Рюриковичей, а его мать — принцесса Софья Палеолог, племянница византийского императора Константина. Я слышал, где-то рядом правит другая ветвь Палеологов?

— Палеолог, — улыбнулся Сансеверино, — Как тесен мир. В Монферрате больше сотни лет сидят Палеологи. Раз фамилия Палеолог императорская, то будь уверен, они все следят за родней и вычисляют, у кого больше прав на корону.

— Не век же Константинополю быть под османами, — сказал Книжник, — Как христиане освободят город, там понадобится новый император.

— Монферрат далеко? — спросил Устин.

— Проедем мимо. Но Джанджорджо будет в Турине, как и все лучшие люди из окрестностей. Я устрою вам встречу.

— Благодарю.

2. Глава. 22 декабря. Рождественские традиции католического мира

Выехав из Вогеры утром пятнадцатого декабря, к вечеру двадцать первого Сансеверино со свитой прибыл в Турин. Можно бы было доехать и быстрее, но чем больше свита, тем медленнее движется обоз. Да и нельзя такому уважаемому человеку, сеньору Вогеры и Тортоны, просто проехать транзитом Тортону, Алессандрию и Асти, не посетив званые ужины в свою честь.

В замок Ревильяско въехали до того, как увидели Турин и даже до Монкальери. Во главе обоза с небольшим отрывом — конные рыцари. Перед дорогими гостями торжественно распахнулись ворота. Галеаццо проехал во двор, соскочил с коня и почти вбежал на крыльцо здороваться и обниматься с родственниками. Прежде местных Сансеверино его обнял почетный гость коннетабль Шарль де Бурбон.

— Как я рад вас всех видеть! — сказал Галеаццо, — Позвольте представить моих спутников.

— Господа, вас встречают его светлость Лодовико Сансеверино, хозяин этого замка, и его милость коннетабль Франции Шарль де Бурбон!

Протокольно представив носителей золотых шпор, он остановился перед Устином.

— Мой дорогой гость Юстиниан из Московии, вассал московской ветви Палеологов!

Устин поклонился на местный манер. И ему поклонились вроде так же, как раньше, но он почувствовал, что по-другому. Упоминание Палеологов сразу приблизило его к местному обществу до состояния «один из нас».

— Джанджорджо со своими уже здесь, — сказал кто-то из встречающих, — Остановились в Турине. Просим к столу.

— Уииии!

Не успел Устин войти в зал, как на него набежала свиная голова. То есть, невысокий человек, надевший поверх своей головы свиную. Местные рыцари со смехом увернулись, и Устин за оставшиеся до встречи с головой мгновения подумал, что это какая-то шутка специально для него. Даже не шутка, а испытание.

Уворачиваться от свиной головы он не стал, а встретил ее нисходящим ударом кулака в лоб. Не костяшками, конечно, а по-русски, нижней частью кулака. С поворотом, с вложением веса всего тела, как когда-то батя учил.

Под шкурой наверняка была родная черепушка большого свинтуса. Аж кулак отбил. Свиноголовый рухнул к ногам Устина. Рыцари засмеялись и захлопали.

— Нет, я не побегу, — раздался женский голос.

Рыцари расступились, и Устин увидел хорошенькую француженку, которая зябко завернулась в плащ и держала в руке метлу на длинной палке.

— Вы что, он меня сожжет по пути, — сказала она.

— Мое почтение, прекрасная сеньора, — сказал ей Устин заученную вежливую фразу по-итальянски и сразу перешел на немецкий, — За что мне сжигать такую красавицу? Мы ведь даже не знакомы.

— Меня зовут Колетт. Я шутовка Маргариты Австрийской, — ответила девушка быстрее, чем перевел Книжник.

— Меня зовут Юстиниан, я рыцарь из Московии. Вассал московских Палеологов и гость мессира Галеаццо Сансеверино.

— Очень приятно. Трибуле собирался испугать тебя свиной головой, а я бы проскакала голая на метле.

Устин только сейчас обратил внимание, что из-под плаща виден не подол платья, а голые ноги в туфельках.

— Скачи, милая, он не будет тебя сжигать, — сказал какой-то рыцарь.

— Просим! Просим! — закричали остальные.

— Раз уж вы все просите, — милым голоском сказала Колетт, — Не могу отказать.

Но не успела она скинуть плащ, как над залом прогремел грозный голос нестарого и уверенного в себе человека.

— Как вам не стыдно! Пост на дворе, а вы шутовок голых гоняете?

Это говорил рыцарь в одежде латинского священника. То есть, лицом и осанкой рыцарь рыцарем, но одет в сутану, и сутана намного более нарядная, чем у Книжника.

— Августин, мы же встречаем путников, — сказал хозяин замка, Лодовико Сансеверино.

— Не Августин, а отец Августин.

— Брат, не придирайся.

— Тогда говори «брат Августин». Тебе можно. Остальным нет. И так в канун Рождества устроили тут шут знает что с голыми бабами и свинскими мордами.

— Послушай, брат…

— Брат Августин и никак иначе!

Нарядный монах и правда походил на хозяина замка как родной брат. Разница в возрасте совсем небольшая. Монах даже, наверное, постарше будет. Лицо у него худое, а у Лодовико покруглее. Рыцарь, конечно, больше мяса ест.

— Кто это? — шепотом спросил Устин у Галеаццо.

— Отец Августин, аббат Санта-Мария-ди-Карпиче. Старший брат Лодовико.

Традиционно, руководство церковными активами местного значения принимали выходцы из местных знатных семей. Должность епископа Туринского довольно долго удерживала семья делла Ровере, потомки Папы Юлия Второго, а с прошлого года Медичи поставили епископом своего человека. Пьемонтской аристократии оставались приходы и аббатства.

Лодовико обернулся к Колетт.

— Скачи! Возьму на себя этот грех непосредственно перед Господом через голову его слуг.

Колетт, не дожидаясь, пока ответит аббат, скинула плащ. Мужчины ахнули и присвистнули. За умное выражение лица ей можно было дать лет тридцать, но тело у нее производило впечатление лет на десять моложе. Высокая круглая грудь, тонкая талия, умеренно широкие бедра и длинные стройные ноги.

Колетт оседлала метлу и весело поскакала к Устину. Устин растерялся и даже сделал шаг назад. Не бить же ее кулаком в лоб.

Но шутовка и не пыталась сбить его с ног. Подскакала, поцеловала в щеку и поскакала обратно к брошенному на пол плащу. Остановилась, отбросила метлу и на пару секунд замерла, улыбнувшись и подперев щеку указательным пальцем. Потом повернулась к рыцарям задом, нагнулась, подняла плащ и ловко закуталась в него.

Отец Августин промолчал, а все остальные снова захлопали.

С пола поднялся свиноголовый шутник. В одной руке он держал свиную голову, другой потирал свою.

— Да ты сущий Геркулес! — сказал он, глядя на Устина, — А так по тебе и не скажешь.

— Извини, я думал, этот шлем тебя защитит, — ответил Устин.

— Извини! Все слышали? Это определенно что-то новенькое! Рыцарь извинился перед побитым шутом! — шут, оказывается, тоже понимал по-немецки. Хотя бы основные слова.

Устин пожал плечами.

— Это Трибуле, шут короля Франции, — торопливо подсказал Книжник, — Шуты невежливы, но им можно. Ссориться с шутом не стоит, шутить над ним можно, бить чужого шута нельзя.

— Ты откуда, парень? — спросил шут.

Не особо вежливо, но Устин примерно понял, кто перед ним, и не стал придираться.

— Из Московии.

— Это далеко?

— Подожди, Трибуле, — остановил шута Лодовико Сансеверино, — Господа, прошу за стол, и за столом поговорим, кто откуда и про все на свете.

— А я пока пойду оденусь, — сказала Колетт.

— Сиди так, — предложил Трибуле.

— Плащ упадет. Или я останусь голодная, если буду его держать, — жалобно ответила Колетт.

— У кого-нибудь есть идеи на этот счет?

— Прошу за стол, господа, — повторил Лодовико Сансеверино, — Колетт, оденься. Ты смущаешь дам и брата Августина.

Вот на дам Устин только сейчас обратил внимание. Почему-то общество собралось преимущественно мужское. На полторы или даже две дюжины мужчин наверное четыре или пять дам, и все ведут себя очень скромно, ни одна еще слова не сказала.

За столом Трибуле осыпал гостя из Московии множеством вопросов о жизни в таких далеких краях. Устин при помощи Книжника уже неплохо подстроился под южнонемецкое произношение, понятное многим северным итальянцам. Кроме Трибуле по-немецки понимала добрая половина благородных гостей, включая и коннетабля Франции.

Отец Августин внимательно слушал и задал свой вопрос, когда Трибуле подустал.

— Я понимаю, что ты не католик, — сказал аббат, — Но отмечаешь ли ты Рождество?

— Конечно, — уверенно сказал Устин, — Рождество это всегда Рождество, а Иисус это всегда Иисус. Я бы пошел с вами в собор, хотя я молюсь и крещусь по-другому.

— Папа это всегда Папа, или у вас свой первосвященник? — спросил неугомонный Трибуле.

— У нас главный священник — митрополит Московский и Всея Руси.

— Никто не любит Папу! — воскликнул шут, — А любите ли вы мистерии?

— Что такое мистерии?

— Представления с костюмами и масками. У вас есть такие на Рождество?

— Перед рождественской ночью у нас Сочельник. Самый строгий постный день. Ничего нельзя есть до первой звезды. На Рождество мы идем в церковь, а на следующий день начинаются sviatki. Мы ходим по домам и поздравляем друг друга. Едим мясо и пьем пиво во славу Господа. Поем koliadi. Это такие песенки во славу Господа.

— Очень богоугодно, — кивнул отец Августин.

— Не-не-не! — воскликнул Трибуле, — Уверен, что у них и светских забав полно. Простого веселья, не связанного с Господом и святыми.

— Например, дьяблерий? — уточнила Колетт.

— Хотя бы и дьяблерий!

— Что такое дьяблерия? — спросил Устин.

— У вас их нет или называются по другому? — спросил аббат, — Это такая часть мистерии, где участвуют ряженые черти. И их потом посрамляют праведники.

— Ага, — кивнул Галеаццо Сансеверино, — А до этого несколько дней перед мистерией черти бегают по городу, вооруженные кухонной утварью, задирают всех, поднимают шум, орут, богохульствуют. Даже грабят по мелочи.

— Понял, — ответил Устин, — У нас могут рядиться и в чертей, но чаще мы рядимся в звериные шкуры и в маски. Пугаем пугливых, смешим смелых. И так от Рождества до Крещения. До первого января у нас святые вечера, а с первого января до Крещения — страшные вечера.

— Как у нас каникулы?

— Да, как каникулы.

— Как положено добрым христианам.

— А еще какие развлечения?

— Катаемся со снежных гор…

— У вас выпадают горы снега?

— Снег выпадает поровну везде, это мы его сгребаем в горы. Но лучше всего кататься с высокого берега реки.

— В воду? Зимой?

— Нет, реки у нас замерзают, и на льду получаются площади для гуляний шириной в реку.

— Хоть конный турнир устраивай?

— Да хоть скачки вдоль реки. У нас летом река — дорога для кораблей, а зимой — дорога для саней. Города стоят на реках, не заблудишься.

— И вы устраиваете турниры?

— У нас нет вашего обычая конной сшибки. Мы стреляем из луков, бросаем копья, поражаем мишени. И выходим в кулачные бои стенка на стенку.

— Ну, это для простолюдинов, — сказал Шарль де Бурбон.

— Нет, у нас и дворяне так развлекаются. Почему бы не поколотить простой народ кулаками?

— Рыцари бьются с крестьянами на кулаках? — удивился коннетабль.

— Да. Это же весело. Разве у вас рыцари никогда не участвуют в простолюдинских забавах?

— Участвуем, конечно. Особенно, когда с девками, — ответил кто-то из гостей.

— Разве прилично биться на кулаках? — спросил другой.

— Кто нам запретит, если мы захотим? — ответил Устин и посмотрел на Книжника, ища поддержки.

— Иисус выгнал торговцев из храма кулаками, а не мечом, — ответил Книжник, — Он вообще не любил кровопролитие.

— На турнирах мы же бьем руками и боремся, — сказал кто-то из рыцарей.

— Только в железе и с рыцарями, — ответили ему.

— А свадьбы-то, свадьбы! — напомнил Трибуле, — Я знаю, что вытворяют господа рыцари на свадьбах!

— Даааа! Свадьбы! — загудели гости.

Устин облегченно выдохнул. Оказалось, что на время свадебного пира, если не считать совсем уж высшую аристократию, все гости считались как бы равными, и обычай не требовал соблюдать дистанцию ни вверх, ни вниз. Не возбранялось под настроение потузить кулаками и ближнего своего, и неближнего, и вообще незнакомого гостя.

— Было дело, мы на пиру встретили одного краснорожего сутягу, — бодро рассказывал один местный рыцарь, — Малость побили друг друга, а потом повернулись к нему, и так славно угостили тумаками, что мать родная бы не узнала. Под глаза навешали фонарей, поломали зубы, сломали ухо, сломали пару ребер и даже ливер в брюхе так отбили, что кровью ссал.

— А вот у нас был случай…

Трибуле встал и постучал ложкой о бокал.

— Как вы думаете, зачем Его Величество отправил меня вперед? — спросил шут.

Рыцари пожали плечами. Явно же провоцирует реплику, чтобы подколоть ответившего.

— Потому что Его Величество хочет, чтобы в Турине для него поставили мистерию, — продолжил Трибуле, — Он привык в Париже каждое Рождество смотреть мистерии.

— Турин не планировал никаких мистерий на это Рождество, — заявил отец Августин, — Мистерии у нас ставят госпитальеры из Сан-Антонио-ди-Ранверсо, но на это Рождество у них завал с паломниками.

— Так запланируйте! На двадцать седьмое.

— Почему двадцать седьмого? — спросил Книжник.

— Потому что Его Величество хорошо если успеет приехать к Рождеству. Двадцать пятого прием в Монкальери, двадцать шестого — турнир. Дальше двадцать восьмое — день избиения младенцев.

— Что-что? — удивился Устин, — Что вы делаете в этот день?

— Избиваем младенцев, конечно же! — воскликнула Колетт, и рыцари рассмеялись.

— Нет, мы не избиваем младенцев, — поморщился аббат, — Это дурацкий праздник черни в память об избиении младенцев царем Иродом. Во Франции его, кажется, запретили. Но не в Савойе. Потом еще будет первое января. Представляете, день дурака.

— У дураков есть свой день?

— В мире столько дураков, что у нас с вами может быть свой месяц, — гордо ответил Трибуле.

— Но осталось всего пять дней, — тихо сказал аббат, — Если бы Его Величество предупредил нас раньше…

— Сделайте маленькую мистерию. Чтобы уместилась между полуднем и сумерками. И чтобы я был Адамом, а Колетт — Евой.

— Господи! Да про что же я поставлю мистерию? Почему я, в самом деле?

Отец Августин посмотрел на родственников. Те молча показали, что они ни к каким постановкам близко не подойдут.

— Пусть город ставит, как обычно. Каждый цех закажет свой сюжет, построит свою декорацию, поставит своих актеров, — предложил он.

— Город не успеет, — сказал Лодовико Сансеверино, — Они неделю только советоваться будут. А перед этим две недели законники будут искать в законах причину, почему город не обязан ставить мистерию, когда этого хочет государь соседнего государства.

— А мое аббатство почему обязано? — спросил аббат.

— Не аббатство, а местное благородное общество, включая всех присутствующих, — ответил Трибуле, — Не хотите — как хотите. Я так и скажу Его Величеству, что местное рыцарство гордо отказалось, ибо оно не ваши вассалы. Так и скажу, в жопу послали Ваше Величество и в другой орган, где Его Величество не в пример чаще бывает, и еще на третьем органе повертели. Ибо вассалы Вашего дяди не Ваши вассалы. А коннетабль, скажу, слушал и подхихикивал.

В шута запустили сразу несколькими предметами, но он от всех увернулся.

— Что это вы? Шут племянника вашего герцога не ваш шут.

— Да поставьте вы эту чертову мистерию, — сказал коннетабль Шарль де Бурбон.

— И пусть этот чертов король подавится? — продолжил Трибуле.

— За чей счет? — спросил аббат.

— За мой, — сказал коннетабль, — По справедливым туринским расценкам.

Все удивленно посмотрели на него.

— Предлагаю поставить маленькую красивую мистерию за счет наследства Бурбонов, — повторил коннетабль.

— Ах ты хитрюга! — вскричал Трибуле, — Ты хочешь промотать наследство Бурбонов быстрее, чем суд присудит его матушке Луизе?

Коннетабль красноречиво промолчал, и вопрос превратился в риторический.

— А знаете, неплохая идея, — сказал аббат отец Августин и посмотрел на родственников.

— По справедливым-то расценкам, да, — сказал Лодовико Сансеверино.

— Это без денег поставить сложно. С деньгами-то не вопрос, — сказал аббат, — Будут деньги, актеров быстро найдем. Хоть в тот же день. Декорации поставим. Нужен сюжет, идея какая-то.

— Про Московию, — предложил Трибуле.

— При чем тут Рождество? — спросил Лодовико Сансеверино.

— Поставьте про Рождество в Московии.

Аббат посмотрел на Устина.

— Можно, конечно, — задумался Устин, — Я все расскажу. У вас только снега нет.

— Сколотите деревянную горку, накройте холстиной, — предложил коннетабль, — Кстати, можем попросить у Его Светлости медведя. У вас в Московии ведь есть медведи?

— О, у нас полно медведей. На праздниках всегда ходят поводыри с медведями. Медвежата пляшут на задних лапах, а потом обходят зрителей с шапкой.

— Да? Я видел этого медведя, он мне показался большим и злым.

— Медведь на самом деле очень опасный зверь, — согласился Устин, — Взрослый лесной медведь плясать под бубен не станет. Для забав берут маленьких медвежат и учат их с молочного возраста. Как собак. У вас ведь есть ученые собаки?

— Конечно. Нет зверя умнее собаки. Они что только ни делают. Даже загадки отгадывают.

— Почему бы и нет, — сказал Шарль де Бурбон, — Туринское высшее общество за счет наследства Бурбонов поставит для Его Величества маленькую мистерию про Московию.

— Мы? — недовольно загудели рыцари, — Не рыцарское это дело.

— Поставит аббатство, а вы поддержите. На одних только деньгах свет клином не сошелся. Да, отец Августин?

Отец Августин пожал плечами, но не отказался.

— Брат Книжник, возьметесь быстро написать сценарий? — спросил он.

Книжник не ожидал, что запрягут и его, и замялся.

— Думаю, да, — ответил он, — Я записал много из того, что рассказывал наш друг. Вместо медведей возьмем собак. У вас найдется какой-нибудь жонглер с собаками?

— Найдем.

— Маски и шкуры Устин покажет, как надо. У вас есть, кто их быстро сделает?

— Найдем.

— Горку сколотим, холстом накроем. На чем вы со снежных гор катаетесь? — спросил Книжник Устина.

— На санях, на гладких дощечках, на скользких шкурах, а кто и на своем заду.

— На шкурах по гладким доскам должно быть нормально.

— И кулачные бои, — сказал кто-то из рыцарей, — Перед Его Величеством даже я выйду.

— Ты выйдешь, так монахи разбегутся, — со смехом ответили ему.

— Ну ты против меня выйди, если не трусишь.

— И выйду!

— Только давайте в шкурах и в масках, — сказал аббат, — В хороших масках. Чтобы потом никого не узнали и не попрекали. Мало ли поймут неправильно.

— Вот-вот, — сказал Устин, — У нас иногда даже священники бьются. Батюшка наш, отец Иоанн любит молодость вспомнить.

Аббат вздрогнул, будто его выталкивали на ристалище.

— Что, брат, тряхнешь стариной? — спросил его Лодовико, — Помнишь, как в детстве друг друга мутузили? Ты ведь не всегда в сутане ходил? Студентом ты тот еще забияка был.

— А и тряхну, — ответил аббат, — Напротив тебя и встану.

— Давай-давай. Это ты в детстве меня колотил, потому что старше на два года.

— Если что, по русским обычаям кулачный бой это не поединки, — вмешался Устин, — Стенка на стенку это партия против партии.

— Значит, соберем партии, — Лодовико не по-доброму ухмыльнулся, — Партия рыцарства и партия аббатства. Рыцарей пусть будет дюжина, а ты, брат, ставь любое войско. Хоть полк.

— Только обе стороны должны быть инкогнито. В масках, в шкурах, в чем угодно, — добавил коннетабль, — Чтобы на следующий год мордобития между рыцарями и монахами не стали традицией.

— Принято, — сказали рыцари.

Аббат смочил горло вином и резюмировал для коннетабля.

— Мы возьмемся и сделаем. Но не силами одного только аббатства. Нужна будет помощь местного благородного общества.

— В разумных пределах, — сказали рыцари, — Паясничать на сцене не будем.

— Мне нужны все замковые плотники и столяры. Своих не хватит, чтобы быстро сделать все декорации, а городских на каникулах ни за какие деньги не заставишь работать. И портные тоже.

— Пришлем.

— Мне нужны ткани и пиломатериалы. Завтра будет смета. Что есть у вас, приму натурой. Что-то придется купить в Турине, надо будет поехать и купить.

— Дадим.

— Мне нужен реквизит, который остался у туринских цехов от прошлых мистерий. В аренду. За деньги. Завтра будет список, надо чтобы кто-то поехал, договорился и привез. Я сам не смогу, я буду руководить в аббатстве. А монахи не мастера торговаться. Надо, чтобы поехал уважаемый человек, с которым побоятся ссориться, глядя ему в глаза.

— Я поеду!

— И я!

— Ваша милость, господин коннетабль, — аббат вспомнил еще о чем-то.

— Выпишу несколько векселей, лишней монеты не привез, — сказал Шарль де Бурбон, — Если поторопитесь в ближайшие месяц-два, то точно успеете монетизировать.

— Не за полную цену.

— Выпишу с запасом.

— Благодарю. Но я не об этом. Мы затеяли духовное и светское событие королевской важности, не посоветовавшись с викарием. Завтра я поеду за его формальным благословением, и попросил бы Вас подтвердить, что настолько поспешное решение — не мое самоуправство.

— Могу я, — сказал Трибуле.

Рыцари улыбнулись.

— Лучше я, — сказал коннетабль, — Викарий рискнет возразить?

— Думаю, нет. Он здесь человек новый, но не уведомить будет невежливо. И нам нужен будет епископский дворец.

— Дворец?

— Единственное место, где можно поставить мистерию, это площадь между епископским дворцом и замком Акайя в Турине. В Монкальери отродясь ничего такого не делали. Там и площадь с пятачок.

— Ристалище не подойдет?

— Конечно, нет. Двадцать седьмого в полдень начинаем мистерию. Значит, двадцать шестого мы должны будем построить все декорации. А на ристалище двадцать шестого турнир.

3. Глава. 23 декабря. Тодт и Мятый

За пару дней до Рождества в Турин с особо охраняемым военным обозом приехал старый священник в сопровождении высокого крепкого послушника.

Французская армия под командованием Оде де Фуа расположилась под городом Монца к северу от Милана, занятого войсками императора Карла под командованием Георга Фрундсберга и Просперо Колонны. Зима выдалась не столько холодная, сколько мокрая. Воевать в таких условиях не хотели ни люди, ни кони.

Немцы не торопились в наступление, потому что разведка доложила, что король Францискпотерял четыреста тысяч дукатов, предназначенных в том числе и для расчетов с солдатами. Немцы ждали, что со дня на день швейцарская пехота потеряет терпение, покинет французскую армию и вернуться в свои кантоны. После этого можно будет и понаступать.

Швейцарцы эти ожидания оправдывали. Но массовое дезертирство так и не перешло в лавинообразное благодаря секретной операции коннетабля Шарля де Бурбона. Рыцарь коннетабля нашел золото, потерянное королем. Три четверти ценного груза потерялись в пути, но четверть он доставил по назначению. Командование заткнуло кассовый разрыв дукатами, показало командирам наемников слитки и поклялось продолжить расчеты, когда слитки будут обменяны на монету. А там и следующие плановые суммы от Его Величества подъедут.

Легко пообещать, что слитки вот-вот будут обменяны на монету. Ближайший торговый город — Милан, но там сидят императорские войска. В Пьяченце французам не рады. Венеция далеко. Парма? Кремона? Или Турин?

В пользу Турина говорили два обстоятельства. Во-первых, дорога на Турин полностью контролировалась французской армией. Во-вторых, совершенно не секрет, что в Турин на Рождество съедется множество уважаемых людей со свитами и слугами. То есть, недостатка монеты всех номиналов в Турине не будет точно. Мировой центр обмена золота и серебра — Генуя, а чем дальше от моря, тем больше серебра дают за золото. Туринские менялы зубами ухватятся за возможность купить слитки за разменную монету, чтобы продать их хоть савойскому монетному двору в Шамбери, хоть ювелирам в Лионе, Гренобле или Париже.

Три недели Мятый исправно слушался Тодта, И паруса поднимал, и грузы таскал, и телегу выталкивал из грязи. Несколько раз чуть не умер и отправил на тот свет немало честного народа. Но всему приходит предел, и первые колокола загудели еще на подходе к Монце.

— Зачем ты хочешь отдать золото? — спросил Мятый.

— Это не мое золото, — ответил Тодт.

— Давай заберем его себе.

— Я отложил нам по десять дукатов.

— Всего-то?

— Рыцарь в Вогере дал по десять дукатов возчикам, полагаю, и мы заслужили по столько же.

— Мы без рыцаря везли все это золото по вражеской земле. Мы заслужили больше.

— Бог не подал мне знак, что мы заслужили больше. Поэтому мы заслужили по десять как возчики. И жадность смертный грех, поэтому сиди и читай молитвы. Вслух, чтобы я слышал.

— Ну, твое преподобие…

— Читай. Pater noster…

Читая молитвы, Мятый подумал, что неплохо бы было убить Тодта и забрать все золото себе. Пожалел, что не поступил так раньше. Вспомнил, что он не умеет управлять пароконной повозкой. Сообразил, что пешком он бы такую тяжесть никуда не унес. Прикинул, где и как бы можно было закопать золото до лучших времен. Ответил себе, что и прятать клады он тоже не мастер. Подумал, не стоит ли схватить ли сейчас хотя бы бочонок с монетой, хотя бы один мешочек из бочонка, украсть лошадь и сбежать. Ответил себе, что они движутся под охраной в расположении французской армии, и что вокруг много наездников лучше него.

В лагере он продолжил ныть. Под открытым небом спать было холодно, шатров и палаток у них не было. Тодт со своей телегой встал в обоз, прихожане притащили ему несколько мешков сена, и они с Мятым провели ночь под тентом телеги.

— Дай мне денег, — попросил Мятый на следующий день после заутрени, когда они возвращались к телеге.

— На, — Тодт протянул несколько мелких серебряных монет.

— Дай мне мои десять дукатов. И долю от трофеев.

Трофеи они взяли в последнем бою, когда на скорую руку собрали оружие, доспехи и кошельки с вражеских фуражиров. Тодт сложил долю Мятого в отдельный кошелек и убрал этот кошель к себе.

— Зачем тебе золото? — спросил Тодт.

— Схожу к девкам. Возьму какую-нибудь почище.

— Не дам.

— Почему? Все твои прихожане ходят к девкам, а мне нельзя?

— Потому что все нормальные люди к девкам приходят и уходят, а ты устроишь драку.

— Ну, устрою.

— И тебя повесят.

— Я убегу.

— Не убежишь.

— Тогда добавь серебра, и я хотя бы куплю ботинки. Вот какая грязища.

— Разве ты босой?

— Я хочу жированные ботинки выше щиколотки. Со шнуровкой. И чтобы в них влезали вторые чулки, теплые.

— На тебе серебра, купи ботинки. Но сегодня же покажи их мне.

Вечером Мятый принес ботинки.

— Вот. Немного поношены, но хорошие. Еще смотри, на ножик хватило. И ножны как раз влезают в ботинок.

— Молодец, — ответил Тодт.

Тодт не подумал, что немного поношенные ботинки Мятый мог не только купить.

— До чего ты нудный, — сказал Мятый, — Уйду я от тебя.

— Хочешь идти, иди.

— Ты так легко меня отпустишь?

— Мы обязались сделать дело и сделали. У тебя больше нет обязательств перед рыцарем.

— А перед тобой?

— Мне ты обещал только ходить матросом на «Санта-Марии». И ты был хорошим матросом. Не твоя вина, что у нас больше нет корабля.

— Тогда почему ты держишь у себя мой кошелек?

— Потому что пока ты со мной, я отвечаю за тебя перед Господом. Ты слаб и подвержен соблазнам, я сберегаю тебя от них.

— Отдай кошелек, и я пошел.

— Иди, — Тодт достал из поясной сумки кошель Мятого, — Внутри бумажка, это я после продажи трофеев считал наши доли.

— Че… ангел! Я что, тебе совсем не нужен, что ты меня гонишь? Нельзя просто взять и выгнать доверившегося.

— Давай кошелек и оставайся. Если ты со мной, то слушаешься отца духовного как отца родного.

— Видел бы ты, как я батьку слушался… — проворчал Мятый, но кошелек не отдал, — Да я же, если буду тебя слушать, со скуки сдохну тут в мирное время среди этих твоих прихожан. Такие же разбойные морды, как я.

— Мирные люди.

— Это они дома мирные люди, а тут разбойные морды.

— Если ты меня не будешь слушать, то ровно тут же ровно с ними же сдохнешь не от скуки, а от меча. Некоторые говорят, что это более достойная смерть, но я не согласен. Христианину должно умирать во имя Господа, — Тодт увидел, что Мятый хочет возразить, и поднял руку, призывая его к молчанию, — Клятва, данная земным царям именем Господа, тоже считается.

— Я не давал никакой клятвы воевать за короля Франции.

— Можешь идти.

— Не хочу, — Мятый заплакал, — Бес внутри меня говорит, что надо что-то делать, лишь бы не сидеть на месте. Бить кого-нибудь, грабить. Я ничего не могу поделать. Господи, я сегодня убил парня за ношеные ботинки!

Тодт посмотрел на свой посох из черного дерева, подаренный Мятым в Генуе. Стукнуть или не стукнуть? Свои возможности он не переоценивал. Мятый, несмотря на обманчивую преждевременную седину, был намного моложе, сильнее и ловчее.

— Не, ты чего! — правильно понял сомнения Мятый, — Ты священник. Ты должен мне грехи отпускать.

— В тебе бес, — ответил Тодт, — Бесам грехи не отпускают.

— Ну поехали куда-нибудь. Поклонимся чему-нибудь, приложимся, благословимся.

— Куда? — спросил Тодт и тут же вспомнил, — Мне казначей говорил, что наш командир, виконт де Лотрек, поедет в Турин. Из Милана туда же поедет Просперо Колонна. Они договорились о перемирии и друг другу препятствий не чинить. Поэтому, раз уж будет безопасная дорога, казначей повезет слитки в Турин, чтобы там обменять их на монету.

— Нам-то что до Турина?

— Он сказал, что там соберется все высшее общество. Будет даже Его Величество. Будут веселые праздники на все каникулы. Все лучше, чем сидеть тут в грязи. И, самое главное, в Турин привезут из Шамбери Плащаницу.

— Что?

— Реликвию. Священную плащаницу, в которую завернули Иисуса после снятия с креста. Ее выставят в соборе и дадут приложиться хотя бы господам. Но я договорюсь, чтобы и нас с тобой подпустили.

— Мы поедем в Турин? — обрадовался Мятый, — В большой красивый город на праздники? Вместо того, чтобы зимовать под тентом телеги?

— Да. Попрошу казначея, чтобы он нашел для меня место в обозе.

Тодт почесал раненую ногу и подумал, что только к лучшему будет пожить недельку в тепле под крышей. В начале декабря злые пираты проткнули ему голень. Рана, благодаря встретившимся по пути талантливым докторам, не загнила, и со временем заживет полностью. Но нога все еще болела от продолжительной ходьбы, от холода и от влажности. То есть, в полевом лагере почти непрерывно.

Слитки отправились в Турин в обозе за самим Оде де Фуа. Он знал, что в Турине будет король, перед которым надо отчитаться о ходе войны, и вице-король Милана, он же коннетабль Франции, которого надо будет поблагодарить за спасение армии.

В этот же обоз встал и Тодт со своей телегой. Телегу Тодт унаследовал от погибшего по пути возчика по прозвищу Птичка. Покойный заслужил уважение и умением править лошадьми по горам и равнинам, и подбором пары лошадей, и состоянием самой телеги. Патер за свою длинную жизнь тоже научился водить повозки, но никогда ранее не имел собственной, чтобы забота о транспорте и о лошадях не отвлекала его от службы Господу.

Старший по обозу сразу приметил добротную телегу и загрузил Тодта фуражом. Взамен пообещал всю дорогу кормить и лошадей, и обоих возчиков.

Выйдя из Монцы, обоз обогнул с севера Милан и направился к Турину на юг через Верчелли, где дорога Мон-Сени, ведущая из Франции в Рим, вливается в ветвь Виа Францигена, ведущую в Рим через перевал Святого Бернара.

Наверное, Уважаемому Читателю не надо напоминать, что в те времена границы между государствами еще не стали линиями, демаркированными на местности. Тем более, носители разных культур, говорящие на разных языках, не размежевались друг от друга по разные стороны подобных линий. В Турине жили и франкоговорящие, и италоговорящие. За перевалами, вокруг Шамбери, обитали в основном французы. К северу от Турина в основном итальянцы, а севернее Верчелли среди итальянских говоров все чаще слышались немецкие.

Торговцы, паломники и прочие путешественники группировались по принципу землячеств. Приезжая в большой город, люди предпочитали остановиться не где попало, а среди более-менее своих. Лучше всего, в квартале земляков, а нет, так хотя бы на «родном» постоялом дворе, где принимают без дисконта родные монеты и даже слуги понимают родную речь.

Или в приюте для паломников, которых полно на дорогах, ведущих в Рим. Там, в отличие от постоялых дворов, нет ни продажных женщин, ни азартных игр, и даже злоупотребить вином не получится. Кому-то это минусы, кому-то плюсы.

Проезжая через предместья Турина, Тодт начал искать, где бы тут остановиться на несколько дней незадорого. Отметил количество богато одетых всадников на дорогих конях, слуг в ярких ливреях и солдат в однообразных одежках без буфов и разрезов. Похоже, все постоялые дворы будут заняты. Но не очень и хотелось. Для героев морских сражений во имя Господа и ордена святого Иоанна всегда найдется место на церковном подворье.

Обоз то и дело останавливался. Пригородные дороги Турина не рассчитаны на такой наплыв гостей. Тодт с удивлением понял, что они едут через предместья вдоль берега По мимо городских стен. Обоз не свернул ни к северо-восточным воротам, ни к юго-восточным. Где-то тут уже стоит спрашивать про ближайшие монастыри и аббатства.

— Куда мы едем? — поинтересовался Тодт, не поленившись на очередной остановке пройти на несколько повозок вперед.

— В Монкальери, — ответили ему, — Это на том берегу. Где-то час пути до моста, если весь чертов город не будет путаться у нас под ногами.

Выгрузившись и получив расчет, Тодт не стал и пытаться найти место в Монкальери, до отказа набитом свитами и слугами герцога, короля, командующего армией, коннетабля и штатгальтера Нидерландов. Он поговорил с местными и узнал, что на том берегу есть аббатство Санта-Мария-ди-Карпиче. Туда и поехал.

Монах на воротах сказал, что они сейчас не принимают паломников, и что ехал бы Тодт подобру-поздорову куда глаза глядят.

Мятый начал кричать, что они с Тодтом божьи воины, и сухопутным крысам должно быть стыдно.

— Вы никакие не иоанниты, а самозванцы, — сказал монах постарше, — У нас в гостях уже есть монах, который служил на «Санта-Марии», только с ним не разбойник с мятой мордой, а настоящий рыцарь из Московии.

— Книжник и Устин? — удивился Тодт.

— Даже ты про них слышал, — усмехнулся монах.

— Я был капитаном солдат на «Санта-Марии», а Книжник штурманом.

— Я сейчас его позову. И не дай Бог, ты врешь.

4. Глава. 23 декабря. Подготовка мистерии

На подготовку мистерии с нуля оставалось четыре дня и четыре ночи. За завтраком отец Августин поставил задачи старшим монахам, и сразу, с утра пораньше, уехал с коннетаблем Шарлем де Бурбоном за благословением викария. Вернулся и приказал монахам собраться в трапезной.

— Дети мои, я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие.

— К нам едут визитаторы? — втянул голову в плечи отец-казначей, и остальные монахи тоже несколько напряглись.

— Нет. Это к тем задачам, которые я выдал утром. Нам надо поставить маленькую мистерию к двадцать седьмому числу. Наш новый гость брат Книжник уже пишет сценарий. Мессир Юстиниан — наш консультант.

Монахи облегченно выдохнули. Устин и Книжник, которые приехали в аббатство вчера вечером, встали и поклонились.

— Про что? — спросил отец-госпиталий.

— Про Московию. Про Рождество в Московии. Избранные места из Ветхого Завета и собственно Рождество Христово в финале.

— Московия это где? Где Тартария? — спросил наиболее эрудированный монах.

— Где-то там. Времени в запасе нет, поэтому начинаем подготовку прямо сейчас, — сказал аббат и положил перед собой стопку бумаг.

Лицо его было умеренно сонным. Похоже, он писал эти заметки ночью при свечах вместо того, чтобы спать.

— Сначала о Московии. Рассказ и декорации. Сложить маленький дом из бревен. Можно с корой. Сильно сложно? — отец Августин посмотрел на Устина.

— Настоящий сруб по правилам строить не станем, но выглядеть будет как надо.- ответил Устин.

Местный отец-плотник, который с утра уже поговорил с Устином, поддакнул. Сделаем, мол, не беспокойтесь.

— Горка и качели. Большая горка? — продолжил аббат.

— В три человеческих роста хватит.

— А качели?

— Хватит в два, хотя можно и в три.

— Горку строим из бруса, обиваем досками, драпируем холстиной. Отец-плотник?

— Только что привезли телегу бруса из Ревильяско, — ответил отец-плотник, — Брус отменный. Сухой, без сучков. Его бы потом не отдавать обратно, а к нам в хозяйство. Мессир Лодовико кроме бруса еще ящик гвоздей пожертвовал. Доски, если что, у меня лежат. Под драпировку вообще горбыль сойдет. На драпировку не знаю, что взять. Мешковины полно, но она такого, знаете, серого грязного цвета, совсем не как снег.

— С боков натянем и побелим известкой, — сказал Книжник, — Кататься будут по самой горке, а сбоку никто и не тронет.

— Ну, можно. Известка есть.

— Дальше. Показать военное мастерство московитов. Рассказать про татар, — прочитал аббат, — Один человек и массовка.

— Это как? — спросил кто-то из монахов.

Устин встал.

— Мне в Асти подарили лук. Не настоящий лук, так, палку с веревкой. Но и с ним я покажу, как мы стреляем с седла. Подберу с земли кольцо острием копья, порублю капусту на скаку.

Рядом встал Книжник.

— Татар нарисуем на заднике. Несколько человек оденем в мавританское, посадим на ослов. Двое парней половчее и мессир Юстиниан будут московитами. Показательная битва, кто-то упадет, кто-то струсит, кто-то сдастся. Только нужен художник. И с костюмами чтобы не обманули.

— Костюмы сегодня к вечеру будут, — сказал отец Августин и сделал у себя пометку, — С художниками беда, как Бог пошлет.

— Теперь кулачный бой, — аббат строго посмотрел на Устина, — Это была не шутка, что у вас священники могут биться на кулаках?

— На самом деле, им не положено, но некоторые считают, что это мелкий грех, и нарушают, — ответил Устин, — Я, наверное, зря об этом сказал.

— Конечно, зря.

— Просто у вас священники ходят в море и убивают нехристей, а нашим вообще нельзя проливать кровь.

— Не священники, а орденские братья.

— И в том числе священники, — Устин обернулся за поддержкой к Книжнику.

— Это другое, — сказал аббат, но уже не таким строгим тоном.

— Иногда епископы участвуют в турнирах, — сказал Книжник, — А кардиналы командуют армиями.

— Это тоже другое, но другое, не как первое другое. Кардинал Шиннер был папским гонфалоньером. А епископы бывают светскими. Даже кардиналы бывают светскими, как Джованни Медичи, он же Лев Десятый.

— У вас на каждое правило по дюжине исключений, — сказал Устин, — Которые все местные знают, а иностранцы нет.

— Такова жизнь.

— Значит, никто не удивится, что на Руси так же. Вообще нельзя, но иногда можно, потому что это другое.

— Ладно, Бог с тобой. Лодовико выставит своих приятелей-рыцарей. Только мы решили, что рыцари не должны выглядеть, как рыцари, потому что у нас мистерия про Московию. Где он возьмет московские костюмы, если все портные у нас?

— Так пусть нарядятся в шкуры и маски, как наши ряженые. А монахи у нас в миру ходят в рясах, которые от ваших сутан на первый взгляд не отличить.

— В шкуры! Как варвары! — рассмеялся епископ, — Это хорошо. Это я сегодня же кузену передам. Надеюсь, он откажется. Если не откажется, то где мы возьмем монахов, которые согласятся биться на кулаках?

— Юстиниан за нас, — сказал Книжник.

Устин кивнул.

— Мало.

— Может еще кого Бог пошлет.

— Я уже разослал запросы, жду ответов. Что там еще? — аббат посмотрел в свой список, — Медведи и собаки. Медведь в Турине есть.

— Откуда? — удивился Устин.

— Из Милана. Один уважаемый человек обоснованно опасался штурма или осады. Он заранее отправил своих зверушек в более безопасный город. Я не видел, но говорят, приехали медведь, лев, птицы какие-то. Их всех уже арендовал наш герцог Карл развлекать короля Франциска, но мы с ним договоримся. В конце концов, наша мистерия для того же гостя во славу той же Савойи.

Устин кивнул. Медведь будет очень кстати.

— Собаки, — аббат протянул руку, и под нее сразу подошел большой черный пес, — Собак мы тут любим. Что у вас делают собаки?

— Пляшут, поют, показывают фокусы и собирают деньги.

— Пьер Песий Доктор говорил, что приготовил какие-то новые фокусы. До Рождества пост, поэтому никаких фокусов, а после мы его перекупим, чтобы премьера была у нас. Юстиниан, надо будет объяснить ему что-то про Московию.

— Объясню.

Отец Августин поставил пометку в списке и продолжил.

— Переходим к собственно мистерии. Надо упомянуть, кого из святых знают и почитают в Московии.

— В Московии не почитают Папу и не знают некоторых ваших святых. Но Иисус это всегда Иисус, а Адам это всегда Адам.

— Писание у схизматиков то же самое, что у нас, — сказал Книжник, — Я перечислил персонажей вечери Киприана, Юстиниан узнал и ветхозаветных, и новозаветных. Только игру слов не понял, но наши зрители поймут.

— Хорошо. Кого-то из персонажей зачитаешь, но кого-то надо вывести актерами и дать сценки.

— Адам — ладно, мужчин тут полно, выберем самого красивого. А где мы в аббатстве возьмем Еву? — спросил Книжник.

— Адам и Ева, если кто забыл, у нас уже есть. Шут Его Величества Трибуле и шутовка Маргариты Австрийской Колетт. Это опытные актеры, с ними не должно быть вопросов. Трибуле и Колетт готовы играть любые пары. От Адама и Евы в начале до Иосифа и Марии в конце. Плохо, что они все время заняты при дворах, но обещали, что реплики сами отработают, а если что, вытянут на импровизации. Поэтому генеральная репетиция библейской части утром-днем двадцать шестого. Господа на турнире, им не до шутов.

— Адам и Ева одетыми будут, или как в Библии? — спросил кто-то из старших отцов аббатства.

— С них станется и голыми выйти, — вздохнул аббат.

— Так ведь холодно, — добрый монах, оказывается, заботился не о моральном облике господ рыцарей, а о здоровье актеров.

Устин удивился. Это у них считается холодно? Даже лужи не каждую ночь замерзают.

— Накинем плащи, нальем глинтвейна, — аббат сделал у себя пометку, — Юстиниан, в Московии пьют глинтвейн?

— Нет. Из горячего зимой сбитень пьют. Такой напиток из меда и трав.

— Без хмельного?

— У нас виноград не растет.

— И вы вина не пьете?

— Пьем вино, которое немцы привозят. Еще водку гоним из зерна. Но она крепкая, и ее горячей не пьют.

— Отец-ключник?

— Да, Ваше преподобие?

— Возьмите меда, трав и сделайте этот сбитень как скажет раб божий Юстиниан. Сделайте побольше и наливайте всем, кто подойдет.

— На воде? — брезгливо поморщился ключник.

— На воде наши прихожане не поймут. На вине. Возьми какого не жалко. С медом любое будет сладкое.

— Сделаем. Еще бы еду какую-то московскую.

— Пироги, — ответил Устин, — Зимой у нас рыбные хорошо идут.

— А мясные?

— Да и мясные. Только с сыром не делаем, у нас сыр за лакомство. Вообще, с чем Бог пошлет, с тем и печем. Только этим больше бабы занимаются, я не скажу, чем отличается наше тесто от вашего.

— Пирогами нас не удивишь. Едите что-то, чего у нас нет?

— Огурцы соленые, яблоки моченые, капусту квашеную. Но это все долго готовится.

— Из горячего?

— Кашу. Ее в печи надо готовить и подавать с маслом.

— Постную?

— В пост постную, а в скоромные дни с мясом. Только я у вас тут гречки не видел. И зерно у вас не такое, и печи другие, и посуда. Из вашей провизии на вашей кухне ваша еда и получится.

— На рынке был?

— Был.

— Что там есть такое же, что у вас едят?

— Сарацинское пшено. Из него татары плов делают.

— Что это?

— Рис, — пояснил Книжник.

— Этот ваш, то есть татарский плов вкусный?

— Вкусный.

— Что нужно, кроме риса?

— Баранина, лук, морковь. Приправы какие-нибудь. Котел на открытом огне.

— Все есть, — сказал отец-ключник, — Хоть сегодня на пробу сделаем, а понравится, так к мистерии большой котел сварим.

— Хорошо. Теперь о сюжете. Брат Книжник?

— Уже пишу. Вкратце самые известные истории из Ветхого Завета. Начинаем с Адама и Евы. Заканчиваем рождественским вертепом. И как раз через день после нашей мистерии чернь будет поминать избиение младенцев.

— Ковчег сделаем или сложно? — спросил кто-то.

— Рыцари обещали привезти красивую маленькую лодку. Важно показать идею, как понимают ковчег в Московии. Я зачитаю про реки и корабли в русской жизни. В ковчег закинем по паре куриц и овец. Трибуле что-нибудь по теме пошутит.

— Дьяблерия будет? — спросил другой монах.

— Может, ну ее? — поморщился Книжник.

— Трибуле сказал, что в Париже обязательно полагается дьяблерия, а то Его Величество не оценит.

— Врет ведь, шут гороховый.

— Может и врет. А может и не врет.

— Тогда пусть будет дьяблерия, но строго после Рождества. За это время надо найти четырех не совсем спятивших добровольцев, годных в дьяволы, и передать их под командование Трибуле. Пусть сам с ними мучается. Если мы ставим мистерию и дьяблерию для короля Франции, то необходимо и достаточно, чтобы дьяволы отметились перед королем. А не бегали по городу и гадили всем, кто под руку попадется. Двадцать пятого как раз прием в Монкальери, и двадцать шестого после репетиции пусть шут забирает дьяволов и развлекает короля после турнира.

— Согласен, — аббат сделал у себя пометку. Найти дьяволов.

Прибежал монах, дежуривший на воротах.

— Отец Августин!

— Говори, сын мой.

— Там на постой просятся священник-швейцарец с каким-то головорезом. Говорят, что они братья-иоанниты и воевали на море.

— Тодт и Мятый? — спросил Книжник.

Монах пожал плечами.

— Кто такие Тодт и Мятый? — спросил отец Августин.

— Брат Тодт был капитаном солдат у нас на «Санта-Марии», а Мятый — матросом. Еще Тодт плотник и художник.

— Плотника и художника нам сейчас мог только Господь послать. Тащи их сюда, — скомандовал аббат монаху-привратнику.

Тодт и Мятый въехали во двор и поспешили в трапезную, даже не успев распрячь лошадей.

— Они? — спросил аббат.

— Они, — ответил Книжник.

— Вы приняты на ночлег с проживанием, столом и фуражом, — сказал отец Августин, — Ваше послушание — участвовать в постановке мистерии. Мистерия про Рождество в Московии по рассказам мессира Юстиниана, — аббат кивнул на Устина, — Кажется, вы с ним знакомы. Вопросы есть?

— Никак нет! — по военно-морскому ответил Тодт, а Мятый затупил и промолчал.

— Сын мой, ты художник? — сразу перешел к делу аббат.

— Да, Божьей милостью я немного умею рисовать.

— Что рисуешь?

— Ландскнехтов, чертей, грешников всяких.

— Татар?

— Они, наверное, как мавры, а мавров я повидал на море.

— Хорошо. Сегодня и начнешь. Ты еще плотник?

— Божьей милостью я немного плотник.

— Если отцу-плотнику будет нужна помощь, поможешь.

— Пусть рамы и задники под холсты сам себе соберет, — сказал отец-плотник, который уже прикинул объем работ.

— Понял?

— Понял, — поклонился Тодт.

— И ты капитан солдат.

— Божьей милостью я был капитаном солдат.

— Кулаками драться умеешь?

— Умею.

— Строй поставить можешь?

— Могу.

— Нам нужно выставить отряд монахов против отряда рыцарей в кулачном бою, и чтобы я навалял братцу Лодовико раньше, чем его друзья наваляют моим.

— Понял. Сколько человек есть?

— Пока трое. Я, ты и мессир Юстиниан.

— Четверо. Еще Мятому сутану дадим, — Тодт кивнул на помощника.

— Мало.

— Мост через По называется рыцарским, потому что за ним следят братья-иоанниты из Сант-Антонио-ди-Ранверсо. Можно их пригласить, — вспомнил кто-то из монахов.

— У них есть несколько морских ветеранов, но они все старые и больные.

— У францисканцев всегда можно найти людей с прошлым, — предложил Книжник, — Францисканцы те еще весельчаки.

— Уже, — поморщился аббат, — Я отписал нашим братьям-соседям в Сакра-ди-Сан-Мигеле. Там последние полгода новый приор, отец Жерар. Как раз перевелся в бенедиктинцы из францисканцев. Напринимал и в монахи, и в послушники не то францисканцев, не то разбойников. Надо, говорит, давать грешникам шанс исправиться. Морды у них грешные, это да. Но с жалобами на бенедиктинцев горожане побежали бы в первую очередь ко мне, а жалоб я и не припомню.

— Если они морды и из францисканцев, то будут торговаться, — сказал отец-казначей.

— Рассчитаемся стройматериалами, которые останутся после мистерии. Брус из Ревильяско не отдадим, остальное пусть забирают.

— Если те рыцари, что против нас, будут в масках, то мы можем пригласить каких-нибудь других рыцарей, — сказал Устин.

— Нет, — ответил аббат, — Если только у вас нет знакомых рыцарей не из Пьемонта.

— Студентов, — предложил Книжник, — Они те еще любители почесать кулаки. Особенно если не накажут. Говорят, в Турине славный университет.

— У студентов каникулы, — задумался аббат, — Но сдается мне, они не разъехались. Я должен был сам про них вспомнить, ведь я там не так давно учился. Кто у нас, кроме меня, учился на местном факультете теологии?

Подняли руки двое монахов.

— Вы оба встаете в строй. Сегодня же сгоняйте в Университет, найдите добровольцев, приведите сюда. Потом все поступаете в распоряжение капитана солдат, — аббат кивнул на Тодта.

— Что пообещать? — насчет строя монахи поморщились, но не возразили.

Отец Августин при желании мог бы вообще всей братии приказать встать в строй на кулачные бои, но невысоко оценивал боевую ценность монахов.

— Что будем кормить и поить по двадцать седьмое включительно, — ответил аббат, — И оплатим доктора, если вдруг что. Кстати, нужны еще добровольцы чертями в дьяблерию. Не из монахов. Чтобы в жизни более-менее приличные люди, а то каждый раз стоит кому нарядиться в черта, так в него как дьявол вселяется. Не срочно. С двадцать пятого их выпустим.

Вечером к Тодту подошел Мятый.

— Отче, можно мне записаться в дьяблерию?

— Еще не хватало. Ты же и так бесноватый.

— Если я что-то натворю, Вас накажут. А если я с разрешения аббата буду дьяволом, то подумают, что я роль играю, и не накажут.

— Для меня есть что-то веселое на каникулы? — спросил он, — Мне тут скучно.

— Ты мне нужен в кулачном бою, — сказал Тодт, — Три дня должен быть на репетиции и на четвертый в строю. В остальное время лучше бы тебя в аббатстве не было. И лучше в маске. После мистерии можешь идти на все четыре стороны. Но в строю ты мне нужен. Сбежишь — прокляну. Анафеме предам. От церкви отлучу.

— Вот прямо интердиктом?

— Прямо интердиктом.

— У тебя есть такое право?

— Правовед нашелся! У аббата есть. Не у аббата, так у епископа. Чтобы простолюдина отлучить, папское благословение не требуется.

— Я тебя все равно брошу, — злобно сказал Мятый.

— После мистерии, — спокойно ответил Тодт.

Мятый сжал кулаки до дрожи. Но промолчал.

Не успев выйти с собрания, Устин задумался о снаряжении для кулачного боя. Взял Книжника и вернулся к аббату.

— Выдать бы всем рукавицы. Лучше меховые, мехом внутрь. У нас, конечно, и голыми кулаками бьют, но с непривычки можно и пальцы себе переломать, и без зубов остаться.

— Рукавицы найдем, — сделал пометку аббат.

— Той стороне тоже скажите про рукавицы. Чтобы по-честному.

— Скажу, не бойтесь. И про зубы скажу. Что еще по защите?

— Неплохо бы в зубах что-то мягкое зажать. Хоть рукавицу лишнюю, да хоть и просто ткани лоскут. Чтобы зубами не лязгать. Зубы новые не вырастут. У нас бьются зимой в зимней одежде. У вас также будет. Ваша одежда, хотя и не тулупы, но толстая, мягкая. Только хорошо, когда над шеей воротник стоит. И шапка мягкая, чтобы не слетала. У вас береты носят, такое можно даже не надевать. Сразу под ногами окажутся.

— Колпак войлочный, — сказал Книжник.

— Рыцари мягкие шапки с ушами под шлем надевают, — вспомнил Устин.

— Подшлемники, — записал аббат, — У гильдейских одолжим.

— У кого? — удивился Устин.

— У нас ремесленники собираются в гильдии. Гильдия ткачей это союз всех ткачей города. Гильдия кузнецов, гильдия сапожников. Каждая гильдия должна иметь доспехи и оружие и выставлять отряд на защиту города. У вас разве не так?

— У нас не так, у нас народ по соседству объединяется, а не по ремеслу. Хотя ремесленники часто в одних слободах собираются. Но я понял, у вас тоже по-умному.

5. Глава. 24 декабря. Русский кулачный бой

— Отец Августин назначил меня Змием — сказал Книжнику повар аббатства, — В костюме дракона выхожу.

— Тебя? — удивился Книжник, — Хотя московский герб…

Традиционно принято считать, что Змий это змея. Хотя в некотором контексте «змием» могут называть дракона. Например, Устин, описывая московский герб словами, переводил змия то как Schlange, то как Wurm. Но, когда Тодт начал рисовать по описанию, русский потребовал добавить лапы и крылья. То есть, с точки зрения московитов, Змий это не только змея, но и дракон. И это можно забавно обыграть, потому что для всех грамотных католиков библейский Змий это именно что змея. Потому что Бог сказал «за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми, ты будешь ходить на чреве твоём, и будешь есть прах во все дни жизни твоей». А драконы, как доподлинно известно всем, кто видел живого дракона, ходят не на чреве, а на лапках. Или летают.

— Пусть будет дракон, — сказал Книжник, — Но почему ты?

— Роль состоит в том, чтобы предлагать людям еду. И требует громкого голоса, чтобы слышно было на всю площадь от дворца до замка. Я вот думаю кроме яблока чего-нибудь крепкого Адаму и Еве вынести. Они же, бедные, замерзнут. Зима на дворе.

— А яблоко?

— А яблоком закусить, — сказал Устин, — У вас вином еду запивают, а у нас едой вино закусывают.

— Ага. Этак каждая библейская история с московским колоритом получится, — сказал Книжник, — Я правильно понимаю, что у вас зеленый змий символизирует крепкое питие? И еще татарского начальника могут змием обозвать. Тугарин-Змий, верно?

— Крепкое питие, конечно, можно символизировать змием, — ответил Устин, — И татарина, конечно, можно символизировать змием. Но это совсем разные змии, ибо татары вина не пьют.

— Только не говори, что они пьют воду, — сказал повар, — Нет таких дураков, чтобы воду пить. В ней сплошная зараза. Усрешься с нее. На вине свет клином не сошелся. И молоко люди пьют, и пиво, и мясные отвары, и травяные.

— Татары пьют кумыс, — ответил Устин, — Это такие кислое лошадиное молоко, немного броженое.

Все поморщились. Лошадиное молоко? Скисшее? Броженое? Фу, гадость.

— Еще бузу. Это напиток из дробленого зерна, похожий на пиво, но не пиво, потому что без хмеля. И квасом нашим не брезгуют, это напиток из хлеба.

— Сбитень пьют татары? — спросил Книжник.

Устин ни разу не угощал татар ни сбитнями, не ставлеными медами. Но слышал историю основания Казани, пробовал татарский чак-чак, поэтому знал, что мед татары кушают с большим удовольствием. Раз мед едят, значит, могут его и пить.

— Наверное, пьют. Мед им Аллах не запрещает.

— Тогда ты будешь татарский Змий, — сказал Книжник повару.

С аббатства набралось семь человек, не считая отца Августина. Верный слуга аббата, крепкий малый, годный хоть в солдаты. Отец-плотник с подмастерьем, перешедшие в аббатство из города. Кузнец, эти никогда от драки не откажутся. Толстячок повар, похожий на осадную башню, только маленькую. Двое пожилых, но крепких бывших солдат.

Университет в Турине мог похвастаться древностью, но не размерами. С самого его основания студенты и преподаватели занимали всего одно здание. За тридевять земель в Турин учиться не ездили. Почти все слушатели происходили из хороших семей Савойи и Пьемонта. Пара человек из Милана, по человеку-два из городков вроде Асти, Тортоны, Алессандрии,

В конфликте короля Франциска и императора Карла Университет считал хорошим тоном поддерживать короля. Слишком много уважаемых сеньоров от Шамбери на западе до Вогеры и Кремоны на востоке и от Милана на севере до Генуи на юге уже дали вассальную присягу Франции и прославились в боях под знаменами с лилиями.

Студент и в скоромный день ест не досыта, а в пост вовсе голодает. Аббат пообещал кормить всех добровольцев, и университет выставил пять человек. Голодных, но готовых к бою. Средневековая интеллигенция частенько переходила на рукоприкладство, исчерпав аргументы в научных спорах, и не брезговала кабацкой дракой. Обычно студенты уезжали по домам отъедаться на каникулах, но на этот раз каникулы в Турине ожидались полными событий, и многие остались. Правда, такого взлета цен на все-все-все никто не ожидал, поэтому предложение помахать кулаками по-мужицки, но инкогнито, в обмен на неделю полного пансиона было принято с благодарностью.

Аббатство Сан-Антонио-ди-Ранверса, расположенное в долине между горной частью Виа Францигена и Турином, прислало гонца с извинениями. Небывалый наплыв паломников, нужен прямо каждый-каждый человек. Обратитесь в Сакра-ди-Сан-Мигеле, что на горе. У них паломников мало, а монахов и послушников достаточно.

Доминиканцы тоже отказали. Гонец с подворья церкви Сан-Доменико сообщил, что у них вообще-то женский монастырь и библиотека, а не военно-монашеская обитель. Как бы между строк гонец намекнул, что отцы-инквизиторы категорически не одобряют идею кулачного боя по некатолическому обычаю. И, если будут какие-то связанные с этим инциденты, то отца Августина строго осудят, поставив на вид по бенедиктинской вертикали управления. Если же инцидентов с Божией помощью не случится, то докладывать выше не станут, ибо визит короля Франции это обстоятельство непреодолимой силы.

На призыв постоять за честь сутаны ответила только расположенная на высокой горе в дневном переходе от Турина коммендантная бенедиктинская обитель Сакра-ди-Сан-Мигеле, чей непосредственный начальник обитал по ту сторону гор. Лично приор обители привел пятерых монахов, при взгляде на которых поежился даже видавший виды Мятый.

Сакра-ди-Сан-Мигеле уже триста лет существовало в виде замка над перевалом. Старший по аббатству из числа его обитателей имел статус не аббата, а приора. В XIV веке аббатство разжаловали в комменду. То есть, аббатом считался покровитель аббатства, который имел право получать с него доход, но не имел церковной юрисдикции над монахами. Покровителем сейчас был бенедиктинец Урбан Миоланский, епископ Гренобля, соседней епархии. Непосредственно в аббатстве старшим по званию и ответственным за все дела на месте оставался приор.

Савойские герцоги последние лет сто пытались сделать епископским городом свою столицу Шамбери, но Рим почему-то не разрешал. В последнюю попытку Урбан Миоланский даже переехал в Шамбери, но снова не прокатило. Несколько лет назад епископ Гренобля посетил вверенное его попечению Сакра-ди-Сан-Мигеле и выделил бюджет на ремонт и роспись, но последнее время ему нездоровилось, он сидел в своем Гренобле по ту сторону гор и даже в Шамбери бывал наездами. Туринскому же епископу и раньше дела не было до коммендантной обители на перевале, а недавно назначенный епископом генуэзец Инноченцо Чибо вряд ли про нее даже слышал. Как и его такой же неместный викарий-флорентинец.

Аббатство, не получая должного контроля, не получало и пополнения личного состава. Монахов становилось все меньше. Лучшие из них не выдерживали отсутствия порядка и переводились в другие места. Худшие дезертировали. Старые умирали. Паломники все чаще проходили мимо, в следующее по пути аббатство Сант-Антонио-ди-Ранверса, относившееся к ордену иоаннитов.

Несколько месяцев назад старый больной приор наконец-то отдал Богу душу. Его место тут же занял отец Жерар, и жизнь начала налаживаться. Новый приор оформил перевод не то из францисканцев, не то из разбойников еще десятка тружеников креста и сутаны, нанял рабочих починить дорогу, колодец и помещения.

На следующий день после выдачи вводных, вернулся гонец, отправленный в Сакра-ди-Сан-Мигеле. И не один, а с шайкой монахов.

— Когда бы не сутаны, нипочем бы не подумал, что это монахи, — тихо сказал Мятый Тодту.

— А кто? — спросил Тодт, который тоже немало повидал подобной публики на галерах.

— Приор, отец Жерар, — продувная бестия. Мошенник и плут.

— Мне кажется, что он все-таки монах.

— Монах-то он монах. Я не знаю, как ты, но нормальные люди монахами не рождаются.

— Это да. В монахи приходят.

— Приходят, и не от хорошей жизни. У некоторых глазки так и бегают, ищут, где что стащить. Вон те двое здоровых мужиков в сутанах, как пить дать, лупили людей дубинками в подворотнях. За большим наверняка с дюжину смертей. Вон тот, с дурной улыбкой, больше по бабам, но смертный грех на нем точно есть. Все трое бывали в тюрьмах не по разу, но недолго. В отличие от последних двоих. Эти уверен, немало лет провели в каменоломнях. Хотя, знаешь, не удивлюсь, если у остальных тоже клейма под рубашками.

Отец Августин о чем-то говорил с отцом Жераром, когда к ним подошел привратник. Аббат позвал Книжника.

— Музыканты нужны? — спросил у Книжника аббат.

— Нужны, — обрадовался Книжник, — Мы вчера совсем забыли про музыкантов.

— Только что двое постучались, и я сразу вспомнил. Принимай.

У ворот Книжник с аббатом встретили тех самых Барабана и Трубу, которые играли в Генуе на свадьбе Фредерика и Кармины. Тодт тогда венчал молодых, а Мятый вел себя хорошо и даже ни с кем не подрался.

— Мне тут еще наш викарий любезно порекомендовал алхимика, — продолжил аббат, — Не шарлатан. Рекомендательное письмо к викарию от епископа Генуи и Турина. Обещает знатный фейерверк. Взамен просит всего-то разрешения в кузнице поработать. Нужен нам фейерверк за счет коннетабля Франции?

— Думаю, пригодится, — ответил Книжник, — Я был на площади, там можно на стене запалить. Как раз над сценой получится. Самое безопасное место.

— Тогда прошу любить и жаловать. Магистр алхимии Иеремия Вавилонский. С ним ученик Пьетро и телега личного имущества.

Мятый, Тодт и Книжник удивленно уставились на Симона. Они точно знали, что Иеремия Вавилонский — совершенно другой человек, а Симон его ученик.

— Благословляю начать послушание по кулачному бою, — сказал отец Августин и перекрестил собравшихся.

Устин всех пересчитал и построил. Прибывшие только что музыканты и алхимик участвовать не стали и сели на скамейку. Отец Жерар тоже в строй не встал, но присел посмотреть. Зато в строй встал отец Августин.

Устин встал лицом к монахам как пехотинец в строю. Левым боком к противнику, ноги немного согнуты, кулаки подняты на уровень головы.

— Вставайте все вот так и сомкните строй. Если рыцари не пойдут так же плотно…

— Не пойдут, — сказал отец Августин, — Их всего дюжина, а нас тут… двадцать один боец, считая меня и тебя.

— … Отлично. Значит, каждого рыцаря будут бить двое наших, — Устин подошел к строю и показал, что прямо стоящий человек занимает столько же места, как двое, плотно стоящие боком.

— Левой бьешь прямо, правой тоже прямо или по дуге, — Устин показал нисходящий удар основанием кулака.

— У нас так не бьют, — удивленно сказал Мятый.

— Это удар для строевого боя. В поединке от него легко увернуться, а в строю увернуться некуда.

— Под ударами жестко стоять не надо. Поворачивайтесь, принимайте вскользь. Сейчас встаньте парами, — Устин расставил бойцов так, чтобы каждому достался незнакомый, — Бейте друг друга в плечи по очереди. Медленно. Кого бьют, тот сворачивается.Под ударом плечо подавай назад. Жестко не стой, больно будет. Назад не отступай, в строю некуда.

Обменялись ударами.

— Новое правило. Спиной назад отклоняться не надо.

Устин подошел к Мятому.

— Бей меня.

Мятый ударил в плечо, как только что работали в парах. Устин качнулся спиной назад, нисколько не двинув ногами, и Мятый даже не достал.

— Вот так делать не надо, — сказал Устин, — Я могу. Но вы не пытайтесь. Просто упадете, а упал — проиграл.

— Бороться можно? — спросил Мятый.

— Можно. И будьте готовы, что рыцари будут бороться. Они умеют.

— Локтями бить можно? — спросил Тодт.

— Локтями у нас не запрещено, но не принято, — сказал Устин.

— Рыцари не знают, что там у вас не принято, — сказал отец Августин, — Поэтому благословляю бить локтями.

— Делимся на три части, — продолжил Устин, — Лево, право и чело, то есть, голова. Я вас не знаю, поэтому встаньте рядом со знакомыми.

Бойцы перестроились в четыре группы. Местные монахи, студенты, Сан-Мигеле, Тодт с Мятым.

Устин строго оглядел свое войско.

— Вот вы, крепкие парни, встанете в центр, — сказал он «наемникам» из Сан-Мигеле, — Идете сюда и вставайте в две шеренги. Двое впереди, трое сзади. Ты, большой, сзади посередине. Ваша задача будет крепко стоять, и если отступать, то строго назад, чтобы не порвать строй.

Крепкие парни кивнули. Устин посмотрел на оставшихся.

— Отец Августин, Вам правый фланг.

Местные встали справа от «головы».

— Вы в первом ряду, но не забывайте командовать, — продолжил Устин, — Главное — не разорвать строй. Люди будут падать, а кто остался на ногах, должны сжиматься к середине. На Вас нападет мессир Лодовико. Не отрывайтесь от своих. Полшага впереди, не больше.

Отец Августин кивнул. Он примерно так и думал.

— Вот ты, — Устин взял за рукав повара и перетащил его на край, — Правофланговый. Верти головой, смотри за серединой и подталкивай своих, чтобы сжимали строй, когда кто-то упал.

— Что все упал да упал, — сказал самый крупный из «францисканцев», — Мы, может, не хотим падать.

— Вы, может, и не упадете, — польстил ему Устин, — Против нас будут рыцари, а они стойкие и бить умеют. Вот монахи и студенты упадут точно. Лишь бы не сразу.

— Ага, понятно.

— Теперь вы, — Устин подошел к студентам, — Вы монахи или рыцари?

— Факультет теологии, — ответил один.

— Факультет медицины, — ответил другой.

— Благородного происхождения, — ответил третий.

Остальные промолчали.

— Вы стоите на левом фланге и слушаете отца Тодта как родного.

Устин переставил студентов, притащил во второй ряд Тодта и Мятого.

— Почему меня во второй? — спросил Мятый.

— Рыцари отдадут правый фланг мессиру Лодовико, но среди них найдутся другие охотники прорвать строй. И они пойдут к вам. Ты на левом фланге самый опытный в драке. Подопрешь первый ряд, если что. Они не сообразят, как подпереть, чтобы строй не прорвали, а ты сообразишь.

— Понял.

Устин вышел перед строем и продолжил.

— Умные люди, когда ставят строй, готовятся на прорыв. Двое-трое самых сильных бойцов должны ворваться во вражий строй, а остальные поддержать, чтобы их не отсекли и не наваляли со всех сторон. Мы так делать не будем. Рыцари сильнее нас, и это они будут прорывать наш строй, а мы должны стоять.

— Как долго мы должны продержаться? — спросил Тодт.

— Пока отец Августин не наваляет мессиру Лодовико Сансеверино.

— Так это долго, — сказал со скамейки зрителей пожилой отец-казначей.

— Почему? — спросил Устин.

— Они с молодости сил примерно равных. То один верх брал, то другой. Когда бы они знали точно, кто сильнее, так они бы уже и не мерялись.

— Так отец Августин же в аббаты ушел.

— Уйти ушел, но должок за ним остался. Не чует, знать, мессир Лодовико, что он сильнейший брат. Или другие рыцари подкалывают.

Устин еще немного посмотрел, как три отряда ходят строем, а потом приказал левому и правому флангу сойтись стенка на стенку. Отец-госпиталий раздал всем толстые матерчатые рукавицы и стеганые подшлемники.

— В голову сегодня не бьем. Шагаем по команде, двигаем строй, давим. Задача — прорвать строй. Можно бить в грудь и в живот, можно бороться, можно толкаться.

Студенты лучше держали строй. В том числе, потому что командовал Тодт, а Мятый уловил суть и из второго ряда руками уплотнял бойцов.

В сборной аббатства любой монах превосходил массой и телосложением любого студента. Все-таки, взрослые дядьки на специфической диете против молодых парней на другой специфической диете. Монахи ели мало мяса, но много теста и яиц, не отходя далеко от кухни при в целом малоподвижном образе жизни. Студенты ели всего понемногу и нерегулярно при в целом подвижном образе жизни, включая подвижничество в сторону женщин и в сторону фехтования.

Отец Августин неплохо командовал. В первом же сходе он прорвался через строй, но монахи не сообразили поддержать, и первый ряд студентов сомкнулся за спиной аббата. Третий сход выиграл Тодт. Мятый передвинулся напротив слабого звена и прорвался, а студенты его даже поддержали.

— Хорошо, — сказал Устин и обратился к наемникам, — Теперь вы. Ваша задача — прорвать строй. В одном месте, в двух, или хоть всех уронить. В голову пока не бьем.

Студентов наемники не прорвали, а монахов прорвали. Атака в двух местах требовала двух лидеров защиты. Мятый и Тодт справились. Отец Августин устоял перед навалившимися двумя, но трое прорвали строй в другом месте.

— Отлично! Все молодцы, следующее строевое занятие завтра, — сказал Устин.

— Мессир, а Вы сами-то кто? — спросил большой «францисканец», — Сильно издалека?

— Московия. Русь.

— И что, Вы прямо мастер на кулаках биться?

— Мастер.

— Давайте один на один, если не трусите.

— А давай. Только подшлемники наденем и рукавицы.

— Боитесь?

— Ты мне нужен в строю со здоровыми кулаками и со здоровым лицом. Запасных бойцов, сам, видишь, нет.

Монах хмыкнул. Простолюдин нипочем не стал бы так смело разговаривать с дворянином, но второе сословие стоит выше третьего.

— Давай-давай, брат Николя, иноземец верно говорит, — сказал со скамейки приор, отец Жерар.

— Что правильно? Что он меня побьет? Ты ему веришь?

— Побить как Бог даст, а ушибить может. Или ты его поломаешь, тоже плохо. Отец Августин спасибо не скажет.

Монах пожал плечами и натянул защиту.

Противник русскому достался сложный. На полголовы выше, заметно шире в плечах и существенно тяжелее. Устин сильно исхудал, пока греб на галере. Брат Николя же сидел на монастырской диете с неограниченным количеством хлеба, яиц и вина. Но, без сомнения, поддерживал форму хозяйственными работами, а то бы вовсе заплыл жиром, как это часто бывает с монахами.

Николя пошел на Устина, выставив кулаки перед собой. Махнул раз, другой. Не попал. Устин не убегал и не отскакивал, он уклонялся корпусом, скручивался, сгибался в пояснице, делал совсем небольшие шаги.

Единственный удар, которым монах достал русского — удар в живот. И тот прошел вскользь.

— Хорошо, хорошо, вертеться умеете. Чисто угорь. Бить-то тоже хороши, или кишка тонка? — недовольно сказал монах, — Вот Богом клянусь, если сейчас не ударите, брошу все и скажу, что Вы трус.

Книжник перевел.

Устин пожал плечами и поднял кулаки. Монах бросился на него, а Устин увернулся, сделал шаг назад-вправо левой ногой и ударил основанием правого кулака в голову. Кулак описал полукруг и врезался монаху повыше виска.

Монах устоял, развернулся и снова бросился в атаку. Устин присел и подставил под удар правой верх лба. Противник охнул от боли. Классическая ошибка кулачного бойца — влепить в твердое место вскользь фалангами мизинца и указательного. Можно сломать тонкие кости кисти и испортить правую руку на несколько месяцев.

Устин же ударил костяшками в мягкое. Влепил левым кулаком под ребра. Не спереди, где пузо и крепкий брюшной пресс под жировой подушкой, а сбоку, по ребрам, где нет ни мускулов, ни жира. И тут же разорвал дистанцию.

— Ах ты ж… епитрахиль! — выругался монах, сморщился и потер ушибленное место.

Фраза говорила о многом. Контингент Сакра-ди-Сан-Мигеле если даже за чувствами не следит, то за языком следит. Выпустить пар им позволяется, а сквернословить жестко запрещено.

— Конец? Ende? Finita? — улыбнулся Устин.

— Нет! — рявкнул монах, сбросил рукавицы и снова бросился в атаку, — Бороться будем!

На этот раз он не сжимал кулаки, а попытался схватить противника за одежду или за руки.

Устин тоже сбросил рукавицы и подставил под захват обе руки. Монах поймал его за запястья, обрадовался, но Устин тут же вывернулся и схватился сам точно так же за запястья. Чем бы ни занимался монах последние месяцы, он точно не вертел в руках весло от рассвета до заката.

Монах дернул руки на себя, но не освободился. Устин одним движением сделал шаг назад, присел и согнул руки. Как будто он садился на скамью, держа весло.

Монах повалился на Устина, но русский ловко выставил ногу в живот противника и перекинул его через себя. Брат Николя перекувырнулся через голову и хлопнулся спиной о землю. Зрители восхищенно зааплодировали. Такого здесь еще не видели.

— Довольно! — провозгласил отец Жерар, — Это было красиво, а значит, богоугодно. Брат Николя, такому бойцу проиграть не грех.

— Bene, — сказал Устин по-итальянски. Говорить на этом языке он пока не мог, но самые простые слова запомнил еще с галеры.

Устин протянул монаху руку, тот принял поддержку и встал.

— Bene-Bene, — сказал Николя и что есть силы сжал руку Устина.

Устин ответил тем же. Расплющить мясистую ладонь монаха у него не получилось, но впечатление он произвел.

— Какой сильный, хотя и худой, — сказал Николя, повернувшись к своим, — У них там все такие или к нам чемпион приехал?

— Слабак бы досюда не добрался, — ответил Тодт, — И, пожалуйста, осторожней с нашим гостем в выражениях и в жестах.

— Что так?

— Большую часть пути он проделал на османской галере. Гребцом. С такими, как вы.

— Иисус-Мария!

Вот теперь бывших разбойников и арестантов проняло. Человек прошел тот кошмар, который им до монашества грозил в самом страшном варианте будущего. И вышел несломленным ни морально, ни телесно.

— Благослови тебя Господь, — сказал отец Жерар и перекрестил Устина.

— Бежали? Много нехристей побили? — спросил Николя.

— Много, — ответил Устин с таким удовлетворенным выражением лица, будто он свой счет к нехристям закрыл с лихвой.

6. Глава. 27 декабря. Представление начинается

Два дня прошли в подготовке к московской мистерии. В собор на всенощную не пошли. Отстояли в аббатстве, как обычно. Отец Августин пообещал, что устроит для монахов и гостей поклонение Плащанице после мистерии. Устин двадцать пятого посетил прием у короля Франциска и двадцать шестого успел отметиться на турнире.

Коннетабль выписал несколько векселей, которые приняли, пусть и не за полную стоимость, местные менялы и ростовщики. При наличии финансирования любое дело спорится. Отец-плотник приставил к делу помощников из замков, и утром двадцать шестого аббат уже проводил репетицию под стук молотков, а вечером принимал готовые декорации.

Главная площадь Турина располагалась по стечению многих обстоятельств вовсе не в центре города, не перед собором и не перед замком правителя. С трех сторон она была ограничена замком Акайя, который за несколько веков вырос на основе укрепленных ворот, городской стеной и дворцом епископа. С четвертой стояли дома богатых горожан.

Сцену поставили под углом к стене, чтобы лучше смотрелось со стороны замка. Для почетных гостей у стены замка, где до уровня третьего этажа не было окон, сколотили трибуну с четырьмя рядами скамей, один выше другого. Еще кто-то будет смотреть из окон замка или с крыши. Крыша плоская, с зубцами.

Богатые горожане могли бы смотреть мистерию из окон и с крыш домов, противоположных крепостной стене. Бедным же оставалось только толпиться по линии вдоль домов, и городская стража встанет цепочкой, чтобы оставалось пространство перед сценой от края до края.

Справа от сцены, вплотную к городской стене, плотники соорудили Вавилонскую башню на основе одолженной у цеха ткачей повозки для мистерий, которая изображала как раз башню. Над повозкой дополнительно поставили обтянутую холстом надстройку на легком каркасе. От ветра площадь защищала городская стена и высокие дома вокруг, поэтому конструкция с высокой парусностью не падала сама по себе.

Русскую горку пристроили к этой башне. Если уже есть и нужная высота, и лестница, то достаточно добавить только сам пологий спуск, и готово. Спуск провели вдоль сцены в сторону господской трибуны. Не в зрителей же направлять и не в стену дворца.

Рядом поставили качели. Большие качели пришлось собирать с нуля. Но господа рыцари за счет коннетабля предоставили несколько длинных бревен, из которых получился массивный и устойчивый каркас в виде двух стоящих рядом треугольников, соединенных во всех вершинах. Верхние углы кроме каркаса соединяла ось, а на оси подвесили на канатах длинную скамью со спинкой. Здесь понадобится двое сильных мужчин, чтобы раскачивать конструкцию, стоя у торцов, а на скамье могут хоть дамы сидеть.

Рядом с большими качелями поставили три одолженных у горожан качели поменьше, с двухместными сидениями.

«Кулисами», откуда бы появлялись новые декорации, стали ворота во внутренний двор дворца епископа. Там уже стояли клетки медведя и льва на колесах и «Ноев ковчег» в виде лодки на телеге.

Для переодевания актеров отвели нижний этаж Вавилонской башни.

За сценой поставили несколько холстов на деревянных рамах, которые будут открываться по мере необходимости.

Отец Августин поговорил с Книжником, и они решили, что действие следует сопровождать пояснениями. А то не все актеры достаточно хороши в плане дикции. Особенно, не говорящий по-французски Устин. Да и все остальные, кроме Трибуле и Колетт, не готовы говорить свой текст достаточно громко, чтобы слышала вся площадь.

Чтецом вызвался Книжник. Для него из дворца вынесли красивую резную конторку. Чтобы безошибочно читал с бумаги и чтобы почтительно стоял перед благородной публикой.

От замка до дворца епископа перед сценой отгородили веревкой от зрителей прямоугольный участок площади со всеми декорациями, и вдоль веревки установили мишени для тренировок, любезно предоставленные рыцарями.

Колокола на колокольне пробили полдень, и мистерия началась. Книжник встал за конторку и повернулся к трибуне для благородных гостей. Простолюдины занимали места у веревки еще с утра, а вот благородные не спешили. Когда все дамы и господа разместились, затрубила труба, застучал барабан, и Книжник объявил о начале представления.

Поприветствовал всех особ королевской крови в очередности, согласованной с герольдами, и перешел к собственно мистерии.

— Слева от меня карта замечательного государства Великого Княжества Московского. Справа от меня герб стольного града Москвы, — Книжник показал на картину, — На нем святой Георгий побеждает зеленого змия. Змий у московитов считается покровителем крепких напитков. Неофициально герб толкуют, что на Москве любят выпить. Таранного боя копьем московиты не знают, но как легкие всадники воевать копьями умеют.

Со стороны епископского дворца выехал Устин с копьем. Поразил мишень «сарацина», поднял с земли кольцо и на острие копья протянул его Книжнику. Проехал мимо сцены и развернулся. Из-за кулис появился Змий. Прошел через сцену, спрыгнул и встал в агрессивную позу на пути святого Георгия.

Змия играл повар. На толстяка не смогли натянуть одолженный у горожан костюм дракона, зеленый и с крылышками. Поэтому надели на него мавританский халат, должный изображать татарина, драконью голову и драконий хвост. На драконьей голове соорудили османский тюрбан. Устин на галерах научился по-мавритански обматывать голову тканью.

Святой Георгий поскакал на Змия. Змий пал на колени, повернувшись к трибуне в профиль. Зрители ахнули, неужели всадник и правда пронзит копьем толстячка с крыльями. Святой Георгий поднял коня на дыбы и положил копье на плечо Змия, символизируя попадание в пасть. Эту сцену пришлось хорошо отрепетировать, но результат того стоил.

— Также московиты сильны в конном бою с мечом и не менее сильны с луком.

Рыцари обожают рубить капусту, и это испытание аббат предложил Устину. Дорожку украшали кочаны, насаженные на колья справа и слева на разной высоте и на разном расстоянии от центра дорожки. Предполагалось, что можно снести их все за два проезда туда-сюда, или за один, но небыстро.

Устин пронесся, размахивая саблей в стороны, и снес все кочаны с первой попытки. Потом достал лук, проскакал обратно и поразил мишени, расставленные на сцене.

— Предыстория Рождества начинается с Адама и Евы. Адама и Еву московиты знают и чтут, — зачитал Книжник.

Реквизиторы вынесли на сцену Дерево Познания. То есть, раму с холстом, на котором была нарисована яблоня, полная плодов. В одном месте висело настоящее яблоко.

На сцене появилась Колетт в костюме Евы до грехопадения. Ее встретили бурными аплодисментами. Мало того, что она была хороша сама по себе, но нужно немало смелости, чтобы в таком виде показаться перед всем городом, тем более, зимой.

Вышел Змий, и публика рассмеялась. Ровно тот же татарский Змий, которого побеждал святой Георгий. В руках Змий держал поднос с тремя кружками.

— Змий? — удивленно спросила Ева.

— Выпей, Ева, согрейся.

Ева взяла кружку, Змий взял другую. Они чокнулись, Ева сделала большой глоток и замерла, выпучив глаза. Змий отпил совершенно спокойно.

— Подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю? — произнес Змий и посмотрел на Дерево Познания с настоящим яблоком.

Ева подскочила к дереву и с усилием оторвала от него яблоко, прибитое большим гвоздем. Укусила, прожевала, вернула голос и ответила.

— Плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть.

Она с наигранным удивлением посмотрела на яблоко в своей руке, на дерево, и схватилась за сердце.

— Ах! Отчего же я умру? От лихорадки, от потницы, от горячки? От боли в сердце или боли в животе?

— От поноса! — крикнули из толпы.

— От неаполитанской болезни!

— И от холода! Выпей еще, согреешься!

Вышел Адам. Колетт выглядела великолепно, но и Трибуле весьма достойно. Шут предсказуемо оказался стройным, мускулистым и не сутулым. Что неудивительно, ибо шуты не гнут спину на работе, зато практикуются в гимнастических упражнениях и в фехтовании, каковой жизненный навык критически важен для любителей подшутить над ближним. Вот ростом Трибуле был невелик, но не ниже партнерши.

Нет, не надо думать, что шуты участвуют в благородных дуэлях. Шуты ходят по тому же Парижу, что и прочие придворные. И в той же мере рискуют встретиться если не с самими благородными недоброжелателями, то с их прихлебателями, или с наемными убийцами, а то и просто с грабителями.

— О, Ева! Ты вкусила плод запретный!

— Увы, Адам. Но ты меня бы понял, когда б испил большим глотком из чаши бытия.

Змий с подносом повернулся к Адаму.

Адам взял кружку, чокнулся со Змием и испил большим глотком. Повернулся к зрителям и попытался что-то произнести, но голос пропал.

Ева протянула ему яблоко. Адам откусил, прожевал и сказал:

— Ах, отчего в Раю так холодно? — спросила Ева.

— Я тут подумал, перед холодом мы беззащитны. И надо сшить одежду из смоковных листьев, — ответил Адам.

— И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания, — зачитал Книжник.

Адам и Ева убежали за холст с деревом и сразу вышли, зябко кутаясь в длинные плащи с рукавами, обшитые листьями. Зрители разочарованно завыли.

— И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая. И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: где ты?

— Голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся, — ответил Адам.

— Кто сказал тебе, что ты наг? Не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?

— Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел, — Трибуле состроил гримасу и указал двумя руками на Колетт.

— Что ты это сделала?

— Змий, которого Ты мне дал, обольстил меня, и я ела, — ответила Колетт, повернулась к Змию и сладострастно укусила недоеденное яблоко.

Ее лиственный плащ как бы случайно приоткрылся и показал стройную ножку.

— А я что, я ничего! — сказал Змий весьма нетрезвым голосом, — Я зверушка, какой с меня спрос? У меня лапки!

— За то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоём, и будешь есть прах во все дни жизни твоей! — зачитал Книжник.

— А раньше на чем змии ходили? — риторически удивился Змий.

— И выгнал Адама Господь Бог из сада Эдемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят, — продолжил Книжник.

Вышел завернутый в простыню ангел с белыми крылышками и вострубил в трубу. С другой стороны сцены вышел такой же ангел и постучал в барабан.

Адам и Ева спустились со сцены. При этом плащ Евы снова распахнулся в сторону господской трибуны к вящей радости зрителей. Змий помахал им ручкой из Рая. Не то Господь забыл выгнать из Рая главного виновника, не то Адам не упомянул про дальнейшую судьбу Змия в своих мемуарах. Судя по Ветхому Завету, потомки Змия избегали попадаться на глаза потомкам Адама примерно до Иакова, сына Исаака, сына Авраама.

— Также московиты почитают Ноя, потому что вся их жизнь связана с реками, — зачитал Книжник, — Все города там стоят на берегах рек. Летом русские плавают на кораблях, а зимой реки замерзают и превращаются в широкие дороги, по которым ездят на санях.

Из дворца епископа выехала телега, везущая ковчег. Ковчег изображала красивая новая лодка, еще даже ни разу не спущенная на воду. В лодке стоял Тодт и демонстративно махал молотком.

— И сказал Бог Ною: конец всякой плоти пришёл пред лице Моё, ибо земля наполнилась от них злодеяниями; и вот, Я истреблю их с земли. Сделай себе ковчег из дерева гофер; отделения сделай в ковчеге и осмоли его смолою внутри и снаружи. Но с тобою Я поставлю завет Мой, и войдёшь в ковчег ты, и сыновья твои, и жена твоя, и жёны сынов твоих с тобою. Введи также в ковчег из всех животных, и от всякой плоти по паре, чтоб они остались с тобою в живых; мужеского пола и женского пусть они будут. Из птиц по роду их, и из скотов по роду их, и из всех пресмыкающихся по земле по роду их, из всех по паре войдут к тебе, чтобы остались в живых.

В лодку посадили Трибуле и Колетт уже в приличном виде, двух дрессированных собак Песьего Доктора, двух куриц, двух козочек, двух овечек и двух визжащих поросят. И, немного неожиданно, под общий хохот, Змия, который притащил тряпичную змею из старого реквизита.

Следующий сюжет был посвящен Аврааму.

— От Авраама московиты свой род не ведут. И наши короли не ведут. Но как добрые христиане, они чтут предков Иисуса.

На сцену вышли Авраам и Сара. Снова Трибуле и Колетт, которых публика встретила аплодисментами. Трибуле в широком плаще и в седом парике. Колетт в модном платье.

Очень краткую биографию Авраама отыграли без комических реплик. Несложную роль Исаака исполнил Устин.

После Авраама Трибуле в том же костюме сыграл Моисея. Житие Моисея выбрали исключительно из-за алхимика, который пообещал усилить впечатление от десяти казней египетских. Барабан и Труба подобрали подходящие мелодии.

Воды Нила сыграл фонтан с ручной помпой, которую качали четверо монахов. Струи окрасились в багрово-красный.

«Нашествие жаб» вроде бы не обещало спецэффектов. Но труба забавно квакала, а три тряпичных жабы взорвались, «объевшись».

«Нашествие вшей» изобразили статисты, которые яростно чесались на мотив бранля.

Для нашествия диких зверей использовали шкуры, заготовленные для костюмов на кулачный бой. «Звери» забежали за господскую трибуну и там передали шкуры оруженосцам бойцов.

«Мор скота» изобразили дрессированные собаки, которые сначала танцевали, потом повалились как замертво.

«Язвы и нарывы» Книжник просто зачитал.

На «Гром, молнии и огненный град» алхимик устроил разноцветный фейерверк. Чтобы ничего лишнего не сгорело, заряды зажигали на городской стене, направленными немного во внешнюю сторону. Погода стояла пасмурная, и на фоне темного неба фейерверк смотрелся ярко и красочно.

«Саранчу» Книжник зачитал, а на «Тьму египетскую» под сценой взорвались дымовые заряды. На господскую трибуну и на дворец епископа ничего не надуло, а простолюдины малость покашляли.

Обзор Ветхого Завета покатился дальше, к Самсону и Далиле.

— Древнего рыцаря Самсона московиты знают и почитают, — сказал Книжник.

Историю Самсона в Турине не ставили довольно давно. Ветхий завет весьма велик, и у каждого священника есть там свои любимые герои, которых он поминает несколько раз за проповедь. Отец Августин тоже не стал бы ставить Самсона, но не так уж и много историй, где в центре внимание дуэт мужчины и женщины. Кроме того, там упоминался лев, значит, есть повод украсить мистерию гривастым красавцем.

Реквизиторы выкатили клетку со львом. Господа уже видели льва в Монкальери, а простолюдинам царя зверей еще не показывали. Клетку прокатили от дворца епископа к трибуне у замка вдоль веревки, ограничивавшей горожан. Честной народ с близкого расстояния полюбовался на огромного желтого кота.

Льва не кормили со вчерашнего дня. Перед выступлением Трибуле пришел к нему с мешком свежатины и попотчевал зверя до отвала. Поэтому лев спокойно дремал в клетке, но, когда его покатили, недовольно поднял голову.

Навстречу льву шел Трибуле с актерами, мужчиной и женщиной. На шуте красовался объемный парик из конского волоса.

— И пошёл Самсон с отцом своим и с матерью своею в Фимнафу, и когда подходили к виноградникам Фимнафским, вот, молодой лев, рыкая, идёт навстречу ему. И сошёл на него Дух Господень, и он растерзал льва как козлёнка, а в руке у него ничего не было. И не сказал отцу своему и матери своей, что он сделал, — зачитал Книжник.

Трибуле открыл клетку и зашел внутрь. Зрители ахнули. Шут вынул из-за пазухи и бросил льву тряпку, пропитанную кошачьей мятой. Мяту любезно предоставила Колетт из своих запасов благовоний. Лев муркнул, подцепил пахучую материю когтями и перекатился на спину. Трибуле сделал вид, что поставил ногу на зверя, с пафосным выражением лица бросил взгляд на публику и быстро покинул клетку.

— И пришёл и поговорил с женщиною, и она понравилась Самсону, — продолжил Книжник, — Спустя несколько дней, опять пошёл он, чтобы взять её, и зашёл посмотреть труп льва, и вот, рой пчёл в трупе львином и мёд. Он взял его в руки свои и пошёл, и ел дорогою; и когда пришёл к отцу своему и матери своей, дал и им, и они ели; но не сказал им, что из львиного трупа взял мёд сей.

Узнаваемый горшок, в каких продавали мед на туринском рынке, был привязан к клетке со стороны сцены. Трибуле отвязал его, проходя мимо.

Далее Самсон загадывал загадку и побивал филистимлян ослиной челюстью. Филистимлян изображали «татары». Ослиную челюсть хотели оторвать от дохлого осла. Но отец Августин решил немного пошутить, поэтому Самсону достался подбородник от рыцарского шлема, к которому привязали ленту с гербом Лодовико Сансеверино.

Наконец, Самсон добрался до Далилы.

— Пришёл однажды Самсон в Газу и, увидев там блудницу, вошёл к ней.

Роль блудницы Колетт определенно удалась. Для нее поставили на сцене поближе к господской трибуне кровать, где Далила, не забывая подавать реплики, принимала впечатляющие позы, будучи одетой в ночную сорочку с глубоким декольте.

Впрочем, и Трибуле, поднимаясь к Далиле, скинул теплый плащ и смущал дам обнаженным торсом.

Историю Давида и Голиафа выбрали для Устина.

— Пращой московиты не пользуются. Зато отменно стреляют из луков. Вот так бы выглядел поединок Давида и Голиафа, будь великан Голиаф татарином, а Давид русским, — зачитал Книжник.

В роли Давида на сцену вышел Устин с луком.

— И сказал Давид Саулу: раб твой пас овец у отца своего, и когда, бывало, приходил лев или медведь и уносил овцу из стада, то я гнался за ним и нападал на него и отнимал из пасти его; а если он бросался на меня, то я брал его за космы и поражал его и умерщвлял его. И льва, и медведя убивал раб твой, и с этим Филистимлянином необрезанным будет то же, что с ними, потому что так поносит воинство Бога живаго, — зачитал Книжник за Устина.

На площадь выкатили клетку с медведем дополнительно к клетке с львом. Устин развернулся с луком и поразил четыре угла на деревянном каркасе клетки льва, потом пробежал на другой край сцены, взял еще стрел и поразил четыре угла на каркасе клетки медведя.

Простолюдины впечатлились, а господа впечатлились еще больше, потому что представляли, сколько стоят взрослые диковинные звери, и сколько бы пришлось платить аббату в случае промаха актера. Также умные люди обратили внимание, что клетки стояли между лучником и плотной толпой зрителей, то есть, стрела, не попавшая в край клетки, более вероятно улетела бы в толпу, чем в зверя внутри.

За сценой подняли задник с великаном-мавром. Устин спрыгнул со сцены и пошел на толпу. Зрители расступились. «Давид» прошел с десяток шагов, а потом развернулся и раз-два-три всадил три стрелы точно в голову «Голиафу». Тодт специально подставил там доску, чтобы стрелы не улетели через холст.

Зрители захлопали и засвистели. Давно в Турине не показывали мастерство лучников.

7. Глава. 27 декабря. Те же и медведь

Следующая история посвящалась царю Соломону и царице Савской.

— Московиты знают и царя Соломона, — сказал Книжник, — Когда бы царь Соломон правил в Москве, он бы не нашел хрусталя, чтобы сделать прозрачный пол. Но поставил бы дворец на замерзшей реке.

Выбежали реквизиторы и под веселую музыку поставили на сцене трон, Трибуле уселся на троне, завернувшись в шубу аббата и надев на голову шапку с короной, которую сшили по данному Устином описанию шапки Мономаха.

Труба и Барабан заиграли бодрый марш. Прибежали реквизиторы, под активное дирижирование Трибуле собрали перед троном лестницу. Вместо деревянной последней ступеньки положили плоскую глыбу льда, предварительно продемонстрировав почтенной публике, что глыба прозрачная. Ледышку заморозили в Сакра-ди-Сан-Мигеле на горных ветрах и привезли как раз перед выступлением. Под лед положили огромную рыбу, которая раньше была пошита не то для чуда о рыбах и хлебах, но то для истории о пророке Ионе.

Из-за кулис вышла Колетт, сопровождаемая свитой и музыкантами. Двух пажей и шлейф одолжила Маргарита Австрийская. Царица Савская с истинно царской грацией прошествовала по площади, раздавая воздушный поцелуи во все стороны. Увидев прозрачную ступеньку, она ахнула и от души подняла подол, показав свои хорошенькие белые ножки аж выше колен.

С одной стороны, после костюма Евы коленки это как бы даже и скромно. С другой стороны, коленки заставили зрителей вспомнить, как только что выглядели эти ноги во всю длину, и откуда они растут.

Известно, что царица Савская загадывала загадки. Книжник решил, пусть загадки будут московские.

— Шел муж с женой, брат с сестрой да шурин с зятем, много ль всех? — спросила Колетт.

Трибуле, глядя на простолюдинов, приложил палец к губам, а потом повернулся к господской трибуне. Господа посмотрели на королевские места.

— Трое! — ответила Луиза Савойская.

— Верно, Ваше Высочество! — ответила Колетт, — Зимой греет, весной тлеет, летом умирает, осенью оживает?

— Шуба? — предположила Франсуаза де Фуа.

— Снег, — сказала Маргарита Австрийская.

— Браво! Снег! Голову едят, тело бросают, а кожу носят.

Господа замялись.

— Растение какое-то, — буркнул король Франциск.

Трибуле повернулся к простолюдинам.

— Лен! — крикнули сразу несколько человек.

— Молодцы, — следующий вопрос отправился к господам, — Вечером наземь слетает, ночь на земле пребывает, утром опять улетает.

— Роса? — предположил коннетабль.

— Верно! Кругла, да не девка, с хвостом, да не мышь.

Господа улыбнулись, но ответа никто не назвал. Как специально промолчали.

— Репа! — крикнули из толпы.

— Ни в огне не горит, ни в воде не тонет? — Колетт случайно спросила толпу.

— Говно! — крикнул кто-то, и все засмеялись.

— Сам ты говно, — сказал Трибуле, и все засмеялись еще больше, — Господа что скажут?

— Снова снег? — Маргарита.

— Лед же! — Франсуаза.

— Верно, лед! На блюде не лежали все их едали?

Господа задержались с подбором приличного в обществе слова, а из толпы крикнули:

— Сиськи!

— Верно! — сказала Колетт и с низким поклоном проиллюстрировала ответ господам.

— Сидит девица в темной темнице, коса на улице, — продолжила она.

— Петронзилла? — предположила Луиза Савойская, имея в виду длинноволосую героиню итальянской сказки.

— Попытка хорошая, Ваше Высочество, но здесь метафора.

— Трензель? — предположил Галеаццо Сансеверино.

— Он железный, кто ж его сравнит с девицей и косой, — Колетт повернулась к толпе.

— Морковка? — спросила маленькая девочка.

— Правильно, морковка!

Девочка радостно завизжала.

— В воде родится, а воды боится. Господа?

— Соль! — крикнул викарий из окна второго этажа.

Он не сам угадал, ему монахи подсказали. На самом деле, ему уже не первый ответ подсказывали, но он выжидал наиболее приличного сану вопроса.

— Браво, Ваше Преосвященство! Сидит дева, в сто рубашек одета. Кто ее раздевает, тот сам слезы проливает.

— Принцесса? — предположила Франсуаза де Фуа.

— Нет, тут снова метафора.

— Крепость! — предположил король Франциск.

— Верно, Ваше Величество, но есть еще один ответ.

— Что скажут горожане? — спросил Трибуле.

— Луковица! — ответили сразу несколько женских голосов.

— Кому крепость, а кому и луковица, — улыбнулась Колетт, — Всем спасибо, и листаем Писание дальше. Вавилонская башня!

На этих словах с господской трибуны быстро спустились несколько рыцарей, а напротив королевского кресла поднялись ширмы.

Про Вавилонскую башню в книге Бытия текста немного. И по хронологии она поминается намного раньше прочих историй. Можно бы было ее и не ставить, но раз уж среди реквизита нашлась башня, то почему бы и нет. К тому же, падение башни это зрелищно и неожиданно. И дает хороший переход к кулачным боям.

— И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли. И сошёл Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдём же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого.

Алхимик взорвал заложенный в надстройке башни заряд фейерверка. За кулисами дернули веревку, и верхняя часть башни сложилась на горку. Тут же набежал плотник с помощниками, не такой уж тяжелый каркас из бруса подняли и положили рядом с горкой.

— И рассеял их Господь оттуда по всей земле. И они перестали строить город, — тут Книжник добавил от себя, — И началась с тех пор вражда между народами разных языков. С тех пор по праздникам московиты устраивают кулачные бои, где рядятся потешно кем угодно, хоть инородцем, хоть диким зверем в звериной шкуре, а могут невозбранно и в монахов одеться. В этих потешных боях считается нечестным использовать любое оружие кроме того, что дано человеку Господом.

Площадь забурлила, и с разных сторон выдвинулись два отряда. От дворца епископа — «Монахи» в сутанах, а от замка Акайя — «Рыцари» в шкурах и масках.

— Как в наших потасовках на свадьбах, в московских кулачных боях невозбранно участвуют и мужики, и дворяне, и даже священники. Все равны. Кто-то гордо бьется с открытым лицом, — продолжил Книжник.

Перед строем «монахов» вышел Устин, и зрители его поприветствовали.

— Кто-то надевает маску, чтобы не смущать противников.

Из противоположного строя выступил высокий рыцарь, одетый в львиную шкуру и в маске льва. Ого! Много ли в Турине и окрестностях львиных шкур?

Остальные господа рыцари просто обобрали выставки трофеев в ближайших замках, и большинство оделось кабанами или оленями. Маски же, как правило, не подходили к шкурам и изображали разные забавные морды. Только Лев, Конь и Вепрь, стоявшие перед строем, озаботились цельной концепцией костюма.

— Многие одеваются как на маскарад, в шкуры, в маски и даже в сутаны священников, — повторил Книжник.

Зрители рассмеялись. Они уж было подумали, что в бой вышли монахи. Толпе необязательно знать, что отряд в сутанах возглавляет аббат, а ряженые в шкурах — рыцари.

— Кулачный бой — это не россыпь поединков, а бой отрядов. Победит та сторона, которая прорвет строй противника и рассеет его отряд.

Труба и Барабан заиграли московскую мелодию, которую отрепетировали с Устином, и два строя двинулись друг на друга. Сутаны — выдерживая линию, двумя шеренгами. Шкуры — неплотной толпой.

Концепцию прорыва строя знали не только русские. Толстый Вепрь рванулся проламывать левый фланг монахов, а Лев и Конь вместе — правый.

За левый фланг Устин, стоявший по центру, не боялся. Его держали Тодт и Мятый с дружными студентами. В центре стояли «наемники» из Сакра-ди-Сан-Мигеле. Справа — аббат и сборная аббатства. Из них один аббат мог бы устоять против среднего рыцаря в драке один на один, а с остальными оставалась только надежда на плотность строя.

Устин побежал навстречу Льву, столкнулся с ним грудь в грудь, остановил высокого рыцаря, ударил его кулаками в бока. Присел под ударом правой в голову, принял вскользь удар левой, отступил на полшага и выдал «в душу» что было сил.

Конь врезался в правый фланг, яростно размахивая кулаками. Но строй не прорвал и сцепился с отцом Августином.

Тут же на монахов обрушились рыцари. Бойцы пробежали справа и слева от Устина и Льва, и Устин, ударив Льва правой, левый кулак вбил в середину груди другому рыцарю. Этот оказался легковесом, поскользнулся и упал.

Лев с разворота и даже без подшага ударил Устина в лицо. Рыцарь возвышался над Устином почти на голову, и руки у него были длинные, Устин не успел увернуться и пребольно получил в правую бровь. Человека, непривычного к кулачному бою, такой удар поверг бы на землю. Даже у русского в голове загудело.

Устин сократил дистанцию и ответил ударом правой в челюсть, потом левой под ребра, прижался к противнику и снова принял вскользь удар левой. Лев, похоже, совершенно не привык бить левой рукой. Вот удар правой у рыцаря хорош, не дай Бог второй раз такой пропустить. Устин обхватил Льва, подлез ему под правую руку и бил в живот. Лев пару раз сунул ему в голову левой, несильно попал в лоб и в плечо. Потом перешел к борьбе. Поставил подножку и с разворотом бросил противника.

Устин вылетел за вражеский строй и чудом устоял на ногах, Лев тоже развернулся.

Тем временем, строи сражались без лучших бойцов.

Отец Августин навешал затрещин Коню, который ожидал ударов кулаками. Аббат же, придя на руководящий пост из благородного сословия, наводил дисциплину среди нижестоящих как среди слуг или солдат и изрядно набил руку, раздавая подзатыльники. Лев не помог прорвать строй, и монахи пока что стойко держались под напором пьемонтского рыцарства.

Экс-францисканцы, хотя и не чуждые рукоприкладству, в честном бою проигрывали рыцарям. Но не всухую. Рыцари уронили троих, потеряли одного, но не прорвали строй. Брат Николя держал удары и даже сам удачно положил рыцаря, бесхитростно толкнув его в грудь двумя руками с подшагом.

Тодт сманеврировал своим флангом, сместившись к центру. Против Тодта оказались на удивление неслаженные бойцы без явного командира. Вепря поймали в ловушку. Тодт специально поставил рядом двух самых маленьких студентов, а за ними Мятого. Мятый подпер этих двоих, а то бы они разлетелись под плечом Вепря. И сам очень удачно ушиб Вепря над ухом нисходящим русским ударом. Еще не набежали остальные рыцари, а Вепрь уже растерянно помотал головой и сделал шаг назад.

Студенты за счет строя держались неплохо. Рыцари их теснили, и Тодт разворачивал фланг, одновременно смещаясь к центру, где один за другим падали францисканцы. Отец Августин же вообще не командовал, увлекшись поединком.

Если бы бой получилось довести до конца, то монахи непременно бы проиграли. Отец Августин успел добить Коня локтем, Устин за строем бился со Львом, но бойцы в сутанах исчерпали запас прочности и падали один за другим. Тодт свернул остаток строя чуть ли не в круг, но с ним и с аббатом на ногах оставалось шесть монахов против семи рыцарей.

Мятого рыцари выдернули из строя и наваляли ему втроем со всех сторон. Этим вроде бы проигрышным ходом Мятый выиграл немало времени, потому что в каменоломнях его тоже частенько били толпой, и он умел принимать удары вскользь или на крепкие, а не на слабые части тела. Но рыцари тоже были не лыком шиты и уронили его броском с подножкой.

Как ни вспоминали потом, никто не вспомнил, каким образом медведь оказался на свободе. Все смотрели на кулачный бой, и вдруг дверь клетки открылась. Огромный зверь выбрался наружу и негромко зарычал. Открылась и дверь клетки льва, но лев отлеживался, обожравшись, и никуда не пошел.

Когда бы не дамы, бойцы бы и не заметили, что там кто-то рычит. Увлекшись, можно и канонаду мимо ушей пропустить. Дамы повскакивали с мест, визжа как резаные и указывая пальцами.

— Медведь!!!

— Смотрите, медведь!!!

— Мама!!!

— Господи помилуй!!!

— Черт побери!!!

Стражники, стоявшие между зрителями и сценой и наблюдавшие кулачный бой, повернув головы, растерялись. Что делать? Стоять тут? Бежать с алебардами к медведю? Так он денег стоит, его поранишь, ввек не расплатишься.

Рыцари, а за ними и монахи, обернулись к медведю. Ни у кого, как на беду, не было совершенно никакого оружия. И многие вспомнили, что на них надеты шкуры, пахнущие съедобным зверьем.

Двое рыцарей подхватили Льва под локти и потащили его к трибуне. Точнее, мимо трибуны к двери в замок. Туда же спешили дамы с трибуны.

Шарль де Бурбон вскочил со своего места на краю трибуны, спрыгнул на площадь, выхватил меч и встал между медведем и не успевшими убежать дамами. Рядом с ним встали еще трое или четверо рыцарей, в том числе, Карл Добрый. Те мечи, которые носят при парадных костюмах, от медведя не помогут нисколько. Но, если бы зверь бросился да дам, то пятеро мечников его бы сколько-нибудь да отвлекли. Впрочем, медведи не рассматривают благородных дам в модных платьях ни как еду, ни как опасность. Ни на вид, ни по запаху.

— РРРазрази тебя гррром! — заорал Устин, набегая на медведя с поднятыми над головой руками.

В руках он держал оброненную кем-то шкуру свиньи.

Медведь встал на задние лапы и зарычал еще громче. На передних лапах ему давно не стригли когти.

Устин обругал медведя по-русски в надежде, что сакральные русские ругательства понимают даже звери.

Медведь ничего не понял и не обиделся.

— Это польский медведь! — крикнул Книжник со своей кафедры.

Старый монах не знал русских ругательств, но понял, что Устин кричит не по-польски и не по-немецки.

— Niedzwiedzi kurwa! — заорал Устин, потрясая шкурой.

Медведь понял. Обиделся и пошел на Устина. Устин шагнул к зверю, держа шкуру перед собой.

Взмах лапой — прыжок в сторону. Еще взмах — еще прыжок. Устин пытался придержать зверя у клетки, пока кто-нибудь из местных сообразит поставить строй с оружием.

Третьим взмахом медведь приноровился, зацепил шкуру и вырвал ее из рук. Когти застряли, и Устин успел перекатился и увернуться от страшного удара.

Зверь заревел и отвернулся. Эта дичь слишком ловкая, не поймать ли другую?

Устин подбежал и пнул медведя в бок.

Медведь в ярости бросился за русским, но через два шага остановился. Перед ним стоял строй бойцов вперемешку в шкурах, в сутанах и в парадных костюмах. Кто с алебардой, отобранной у стражника, кто с палкой из реквизита, кто с мечом.

— Строй держать! — крикнул Тодт, — Сомкнуть ряды! Плотнее!

Рыцари и монахи сдвинулись еще сильнее.

— Шаг вперед! — крикнул Тодт, стоя в середине строя, и сам сделал шаг навстречу медведю.

— Ужо тебе! — сказал Устин и тоже шагнул на медведя.

— Рррр, — неуверенно произнес медведь.

— Ujo tebe! — повторил Тодт с тяжелым немецким акцентом и сделал еще шаг вперед.

— Le Ujo tebe! — нестройным хором сказали монахи и рыцари с гнусавым французским прононсом и шагнули вперед, не разрывая строй.

Медведь попятился.

Вряд ли медведя бы попятили до клетки, а тем более, вряд ли убедили бы зайти в нее. Но тут появился еще один смелый мужчина.

Неброско одетый юноша с мечом на поясе подбежал к клетке сзади и просунул между прутьев овечку.

— Бееее! — закричала овечка, которую парень удерживал за ногу и тыкал ножом, — Бееее!

— Стой! — скомандовал Тодт, — Молчим!

Устин тоже остановился.

Медведь замер. Перед ним стоял строй вооруженных и не испытывавших страха людей. А сзади кричала овца. Ему иногда давали живых овечек и свинок, чтобы посмотреть, как дикий зверь рвет беззащитных жертв когтями.

Медведь повернулся, запрыгнул в клетку и набросился на овцу. Смелый малый отпустил скотинку и отступил в толпу. Устин задвинул засов.

— Браво! Молодцы! — закричали зрители.

— Дамы и господа! Мистерия продолжается! — объявил Книжник, — Прошу всех занять места!

На площади рыцари и монахи обнимались и пожимали руки друг другу. Отец Августин всех благословил и попросил разойтись.

На трибуну вернулись дамы.

— Несчастный узник просит прощения у дам! — сказал Книжник, — И позволения покинуть мистерию!

Узник на самом деле ничего не просил, а жрал овцу. От имени дам Луиза Савойская махнула рукой, и обе клетки укатили во дворец епископа.

Осталась только финальная сцена. Собственно, Рождество.

— Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова… — зачитал Книжник.

На сцене снова появились Трибуле и Колетт. Трибуле в сутане и с бородой, а Колетт — в платье невесты. Так сложилось, что Иосифа часто рисовали в каком-то балахоне, а не в современной художнику одежде и не по-античному завернутого в простыню.

Младенец, любезно предоставленный какой-то благочестивой прихожанкой, немного покричал и затих.

Над сценой взлетела алхимическая «рождественская звезда». Погода стояла пасмурная, и звезду зрители разглядели.

— На Рождество в Москве большие гуляния. Плотники ставят качели, а мужики берут лопаты и насыпают горы снега. Русские любят кататься с горок.

Пока он говорил, к горке подбежали помощники и приставили к спуску длинный желоб с бортиками, чтобы спускающиеся могли проехать по чистым гладким доскам и остановиться, а не прыгать задницей по брусчатке.

Первыми на горку вошли Устин, Трибуле и Колетт. Трибуле перекрестился, сел на скользкую свиную шкуру, взял ее за края, как показал Устин, и покатился вниз. Выехал к господской трибуне, вскочил на ноги, сделал сальто, прошел колесом.

Наверху на шкуру села Колетт. Положила шкуру на край площадки, уселась, свесив ноги на горку, и попросила Устина подтолкнуть. Устин аккуратно подтолкнул ее, и шутовка с визгом полетела вниз.

Устин не подумал подсказать про платье, и Коллетт тоже не сообразила. Трибуле в штанах красиво съехал, сидя на заднице и поставив ноги перед собой подошвами на край шкуры. Колетт не догадалась, что ноги надо поставить, а не вытянуть, а платье зажать коленями и лодыжками.

— Уииии! — завизжала Колетт, и не от страха или восторга.

Еще на первых футах горки бедняжка плюхнулась на спину, взмахнув ногами, а до конца дорожки она доехала с подолом, сбившимся выше пояса. Трибуле, как ни в чем не бывало, элегантно подал ей руку. Колетт приняла помощь, встала и раскланялась. Публика аплодировала ей в два раза громче и дольше, чем только что хлопала Трибуле.

— Нет, на качели я не полезу! — сказала шутовка, и зрители заржали громче прежнего.

— Отправьте ее на качели, — негромко сказал король Франциск Маргарите Австрийской.

— Вы уверены, Ваше Величество?

— Уверен.

Маргарита встала.

— Колетт!

— Да, Ваша милость?

— Его Величеству угодно увидеть, как ты качаешься.

— Он прикажет повесить меня за шею? — ответила Колетт.

— О, нет! — подхватил Трибуле, — В этом прекрасном платье тебя можно вешать только за ноги!

— Не одолжите ли мне Вашу красотку Колетт? — тихо спросил король Франциск у Маргариты Австрийской.

— Вам принести ее голову на блюде? — спросила Маргарита.

— Принесите мне ее всю. Сегодня я бы хотел видеть ее в одном из этих чудесных костюмов.

— В костюме Евы?

— Вы очень проницательны.

— Вашему Величеству угодно принять забавную шутовку в Монкальери или где-нибудь здесь?

— В Монкальери, если Вас не затруднит.

— Потом придут волхвы с дарами, потом царь Ирод прикажет убивать младенцев, а наша мистерия, посвященная светлому празднику Рождества Христова, на этом заканчивается, — объявил Книжник, — Как говорят в Московии, не поминайте лихом.

Все актеры вышли на сцену и поклонились сначала трибуне у замка, потом окнам епископского дворца, потом горожанам.

Зрители ответили бурными аплодисментами, переходящими в овацию.

Слово взял Карл Добрый.

— Я прошу подойти ко мне отца Августина, аббата Санта-Мария-ди-Карпиче.

Отец Августин, уже переодетый в подобающее облачение, поднялся на трибуну.

— Ваша мистерия была поистине чудесна, — сказал герцог Савойский, — Боже, храни моих замечательных подданных!

И подарил аббату золотую дароносицу.

— А Вашего гостя из Московии мы бы приняли на дипломатическом уровне, — сказала Луиза Савойская, — Может быть, стоит отправить посольство в эту диковинную страну.

— Офлифная идея, Фафе Фыфофефтфо, — тихо ответил отец Августин разбитыми губами.

8. Глава. 27 декабря. Разговор с королевой-матерью

Утром перед мистерией Максимилиан и Шарлотта де Круа за завтраком обсудили планы.

— Генуэзцы и де Виллар все будут валить на Медичи, — сказала Шарлотта.

— Мы разве не должны были создать впечатление, что золото украли Медичи? — ответил Макс.

— С чего ты взял?

— Здесь, похоже, все уже сообразили, что я брал в руки это золото, а у нас задача показать, что я — человек Медичи.

— Это не цель, это средство.

— Что тогда цель?

— Цель — перессорить переговорщиков и провалить проект Италийской конфедерации. Пусть они придут к королеве-матери и тыкают пальцем, будто ты человек Медичи или человек де Фуа.

Перед выходом сходили за благословением к викарию.

— Ни на епископа, ни на отца Пандольфо ни в коем случае не ссылайся, — сказала Шарлотта.

Викарий кивнул.

— Почему? — удивился Максимилиан.

— Потому что я жду тебя здесь, — сказала Шарлотта, — Если тебя арестуют, то могут сразу арестовать и меня, а мне надо быть на свободе, чтобы организовать твою защиту.

— Хорошо.

Отец Пандольфо благословил Макса, рыцарь даже не взял трость и бодро направился пешком через площадь. На самом деле, ходить пешком ему не стало легче, чем раньше. Раненая левая рука не могла удержать тяжелую стальную трость. И опираться на трость пробитой ладонью доктор запретил. Хотя и так желание не возникало. При необходимости, Максимилиан мог и без третьей точки опоры передвигаться короткими переходами. Как сейчас через площадь.

Внутри городских стен Турин настолько невелик, что от ворот с башнями Палатин на северо-востоке до ворот замка Акайя на юго-востоке можно дойти пешком за десять минут. При этом путь будет пролегать мимо собора Иоанна Крестителя по площади Сан-Джованни, мимо почти пристроенного к собору дворца епископа и от дворца епископа нужна всего пара минут, чтобы пересечь площадь до входа в замок.

Когда-то на этом месте были ворота римского военного лагеря. Со временем военный лагерь превратился в город, появилась стена и надвратные укрепления. Столицей Савойи оставался Шамбери, а Турин удостаивался внимания по остаточному принципу. Лодовико Акайя реконструировал замок, достроив его из пристройке к стене с двумя башнями до квадрата с четырьмя. При Бьянке Монферратской замок стал достаточно хорош, чтобы принимать Карла VIII Французского. С тех пор замок поддерживался в полной готовности к приему сколько угодно высокопоставленных гостей.

В текущем году замок Акайя унаследовал от отца Бернардино I Савойский-Раккониджи, женатый на генуэзской дворянке Виоланте Адорно, дочери Джованни Адорно и Элеоноры Сансеверино. Да, здесь все друг другу родственники. Решив уступить замок Луизе Савойской, Бернардино переехал через пару домов к тестю. Что поделать, приличных апартаментов внутри немного, и существенную часть внутреннего пространства занимают хозяйственные помещения.

Замок представлял собой квадрат с внутренним двориком. В углах квадрата стояли четыре круглые башни. Две наружные постарше, две внутренние поновее. До уровня где-то третьего этажа окон не было. Выше, на условно третьем и четвертом этажах в город смотрели нормальные окна, как у жилого дома. Со стороны города по центру фасада во дворик вели двое высоких ворот, устроенных в арках высотой примерно под пол третьего этажа. Две арки высотой в этаж между воротами и угловыми башнями вели вовнутрь собственно замка.

Крыша замка по всему периметру, как и крыши башен, была плоская и с зубцами. Такие же по стилю, цвету и размеру зубцы красовались на городской стене, которая примыкала к замку. Городская стена по правилам фортификации упиралась не в башни, а в стену непосредственно замка, чтобы башни выглядывали за стену и давали возможность стрелять из бойниц вдоль стены. Верх стены соответствовал примерно полу третьего этажа, и из двух внешних башен можно было выйти на стену через двери, обращенные в сторону города.

Камердинер выслушал Максимилиана, и не обнадежил. Ее Высочество занята. Но он честно доложил, что викарий Турина Пандольфо Медичи просит принять мессира де Круа по чрезвычайно важному делу. После чего быстрым шагом примчался обратно, и почти потащил гостя в покои королевы-матери.

Луиза Савойская стояла перед зеркалом в парадном платье из черного бархата. Траур трауром, а мода модой и статус статусом. И материал, и фасон, и аксессуары совершенно не аскетичные. Ее Высочество придирчиво разглядывала себя, а две служанки поправляли шнурочки и складочки.

— У меня нет лишнего времени, — сказала королева-мать, не поздоровавшись в ответ на приветствие и поклон рыцаря, — Тем более, для креатур Медичи. Что такое важное ты хочешь мне рассказать?

— Я не служу Медичи, Ваше Высочество.

— Тогда почему ты просишься на прием при посредничестве отца Пандольфо?

— Потому что ему тоже важно, что я не служу Медичи.

— Докладывай. У тебя десять минут, и я ухожу смотреть мистерию.

— Это касается Андре де Ментона.

— Вон! — приказала Луиза служанкам.

Те побежали к двери.

— Стража!

— Да, Ваше Высочество! — откликнулся на вид старший из благородных юношей, которые стояли в почетном карауле.

— Отойдите от двери и смотрите, чтобы никто не подходил.

— Будет исполнено!

Стражники закрыли двери снаружи.

— Докладывайте.

— Я прибыл в Геную из Турина с королевским финансовым контролером Пьером де Вьенном, чтобы найти пропавшее золото и серебро для армии… — начал Максимилиан.

— Ищите свое золото у казначея Самблансе, — перебила его Луиза.

— Мы не нашли денег в Генуе, но нашли их у грабителей.

— Вот как?

— Да.

Макс, как он уже репетировал с Шарлоттой, рассказал первую часть истории про кражу золота наемниками Альфонсо Тарди и не обмолвился, что он знает предысторию, как золотые и серебряные монеты, которые должна была получить армия, превратились в золотые монеты и слитки, которые украли разбойники.

— Как вы узнали про корабль?

— Мне сообщили доброжелатели. Все действия оставляют следы, и нашелся человек, который из перьев собрал птичку.

— Дальше.

— Мои люди захватили корабль. Мы перегрузили золото и повезли его сушей в Кремону.

— Вам не пришло в голову, что золото надо было вернуть владельцам?

— Владелец золота — Его Величество, — Макс снова притворился, что он не знает предысторию, — Судя по слиткам, генуэзцы не отправили денег в Милан, потому что не смогли найти для армии ни серебряной, ни золотой монеты. Они даже сохранить золото не смогли. Или не хотели. Тарди —верный слуга Банка, а они свалят все на него, как на предателя.

Луиза собралась было намекнуть, что золото принадлежит ей, а не королю, но по версии, которую она озвучила Его Величеству, она здесь вообще не при делах, а золото куда-то подевал казначей Самблансе.

— Дальше, — недовольно сказала она.

Макс рассказал про заставу в Борго-Форнари и погоню, возглавляемую Андре и Луи де Ментонами.

— Почему ты не отдал золото Андре де Ментону? — спросила Луиза.

— Почему я должен был его отдать? — наигранно удивился Макс, — У него не было никаких полномочий, он просто напал на мой обоз вместе с шайкой местных разбойников. Не предъявил никаких бумаг именем короля. Не предложил совместно охранять золото по пути в Кремону.

— А ты-то сам мог что-то предъявить?

— Нет, но достаточно бы было вместе доехать до Вогеры и сдаться на милость Галеаццо Сансеверино, как я потом и сделал, Ваше Высочество.

Не упомянуть Сансеверино не получится, но никто его не обвинит ни по закону, ни по совести. Узнал, что золото едет в армию короля. Усилил эскорт, кратно увеличив охрану обоза. Теперь уж точно золото поедет в армию короля. Про двадцать три тысячи Макс не сказал.

— Дальше.

На переправе в Парпанезе мы попали в засаду из Пьяченцы, — вздохнул Макс.

— А говоришь, Медичи не при чем.

— Но у нас и так война, а Парпанезе — единственная переправа от Павии до Пьяченцы.

— То есть, вы с Сансеверино провалили разведку.

Макс вздохнул. Он действительно провалил разведку. Надо было переправить на тот берег пять-десять всадников, чтобы они как следует прошерстили деревню и узнали бы, есть там враги или нет.

— Иногда враги бывают умнее нас, Ваше Высочество, — потупился он.

— Умнее вас.

— Да, Ваше Высочество.

— Где золото, неудачник?

— Меня сильно ранили, — забинтованной рукой Макс прикоснулся к забинтованной голове, — Но мои люди довели одну телегу с четвертью золота до Монцы, и там это золото пришлось как нельзя кстати.

— Кому кстати? Шлюхиной семейке?

— Другую отбили фуражиры Фрундсберга из Милана. Третья уплыла на пароме в сторону Пьяченцы, и мой оруженосец спрятал золото в надежном месте.

Здесь Макс немного соврал. У епископа Пьяченцы не сказать, что надежное место для французского золота.

— Ты сказал, что было четыре телеги.

— Четвертую у Луи де Ментона отобрали генуэзцы и увели в Геную.

— Если ты что-то делаешь, делай это хорошо, — назидательно сказала Луиза Савойская, — Если бы до армии доходила четверть того, что мы туда посылаем…

Тут она задумалась, какая часть военного бюджета на самом деле доходит до армии. Может, вовсе и не четверть. Может, за четверть уже награждать надо. Максимилиан почтительно молчал.

— На самом деле мне плевать на армию, — сменила тон королева-мать, — Во всяком случае, на эту армию. И на Милан плевать.

Макс ничего не ответил.

— И плевать мне на это золото. Пусть у финансистов о нем головы болят. Пока они еще на плечах.

Макс снова ничего не ответил, но внутренне обнадежился. Луиза явно не закончила, и, похоже, подбирала слова. Сейчас она скажет «и на тебя мне плевать, пошел вон».

— Почему шлюхины прихлебатели хотели тебя убить на турнире? Из-за льва или есть другая причина? — спросила королева-мать.

— Я привез мало золота.

— Вот скоты.

Макс промолчал. Вроде все сказано, можно идти. Секунда, две, три, десять…

Луиза Савойская достала платок и промокнула слезу.

— Андре здесь нет, потому что ты его убил, — сказала она.

— Я его не убивал, — возразил Макс, — Каждый рыцарь иногда проигрывает поединки, и Андре был жив-здоров, когда я его оставил.

— Мне доложили, что он мертв и похоронен в Казельночето.

— Зарублен мечом? — наигранно удивился Максимилиан.

Он знал от Бонакорси, что де Ментона застрелили из арбалета. Похоже, и Луизе Савойский кто-то что-то рассказал.

— Застрелен, — сердито ответила королева-мать, — Ты бросил его на забаву убийцам!

— Но я не знал.

— А кто должен был знать? Ты? Или, может быть, я?

Макс пожал плечами. Если тут и существует верный ответ, то быстро его не подберешь.

— Неисповедимы пути господни, — выдал он наудачу.

— Прекрасно! Убийца прячется за спину Господа, — скептически сказала королева-мать.

Вот теперь точно верного ответа нет.

— Стража!

В дверь вошли двое стражников, одетых в королевские цвета.

— Возьмите этого рыцаря и бросьте его за решетку!

— Как угодно Вашему Высочеству! Отдайте Ваш меч, мессир.

Макс замешкался с ответом. Стражников всего двое. Под дверью Ее Высочества стоят, конечно, не простолюдины, а выходцы из савойского дворянства. С одной стороны, это пока еще не прославленные рыцари, и шансы есть. С другой стороны, оказать вооруженное сопротивление исполнению прямого приказа королевы-матери, это бунт. И это здесь стражников двое. Если пойти на бунт, то придется на протезе прорубаться к выходу из дворца. А потом куда? Украсть какую-нибудь лошадь и прочь из города?

— Вы несколько несправедливы, Ваше Высочество, — грустно сказал Макс.

— Была бы я несправедлива, я бы приказала отрубить тебе голову, — ответила королева-мать, — Может быть, еще и прикажу, но не под горячую руку.

— Отведите его в подвал, — обратилась она к стражникам, — Здесь есть темница с решетками в подвале?

— Да, Ваше Высочество, — ответили стражники.

— Хотя бы заключите меня в башню, а не в подвал, — попросил Макс, — Если Вы собрались меня судить, то до приговора суда я обвиняемый, а не преступник.

— Хорошо. Здесь есть темница в башне?

— Нет, Ваше Высочество, — ответили стражники.

— Тогда в подвал.

Макс поклонился королеве-матери и отдал пояс с оружием стражникам.

— Сейчас я пойду смотреть мистерию, а твою судьбу решу завтра, — сказала Луиза Савойская, — Готовься провести остаток жизни в темнице, если за тебя никто не заступится из тех, кто мог бы вернуть мне наше с сыном золото.

Стражники отвели пленника в подвал. Не то, чтобы там была прямо тюрьма. Длинное помещение со сводчатым потолком. Примерно треть, квадрат шагов десять на десять, единым пространством, далее посередине коридор шириной примерно в две ширины плеч, а из коридора шесть камер. Три направо, три налево. Все пустые. У каждой камеры вместо сплошной стены с тяжелой дверью — решетки из вертикальных прутьев и такие же решетчатые двери. На каждой двери навесной замок. В каждой камере каменный выступ из стены как стол, каменный выступ как табуретка и каменный подиум, на котором лежит соломенный матрас.

С первого этажа до подземелья к конвоирам присоединился сонный пузатый стражник. Надо полагать, ответственный за тюрьму. Есть арестанты или нет арестантов, а ответственный должен быть.

— Прошу, мессир, выбирайте любую камеру, — сказал тюремщик.

— Дай мне лучшую, — ответил Макс.

— Ну-у… Здесь пол кривой. Здесь с потолка капает. Здесь замок заедает, — тюремщик встал посреди коридора и тыкал пальцем в камеры, — Здесь пару месяцев назад арестант от поноса сдох. Вроде проветрилось уже. В этой на сквозняк жаловались, что спину продувает. Вот эта устроит?

— Устроит, — Макс вошел в среднюю по правой стене, — Матрас мне нормальный принесите.

— Лучший подберем!

— Из этих?

— Какие есть. Потом Вам матрас друзья передадут или родственники. Здесь бывало, и на белых простынях спали.

Макс запустил руку в кошелек и достал шесть серебряных монет.

— Пойди и купи мне хороший матрас. И подушку.

— Да, мессир. Спасибо, мессир, — тюремщик сложил руки ковшиком, и рыцарь ссыпал ему монетки.

Макс пожалел, что не захватил на всякий случай верную трость. Эти прутья он бы мог выломать таким надежным стальным рычагом. Они здесь довольно редко стоят, и достаточно погнуть два прута, чтобы пролезть в щель. Потом взломать дверь и далее как в Борго-Форнари. Но увы.

9. Глава. 27 декабря. В гостях у викария

Шло время. Максимилиан все не возвращался. Уже и мистерия началась. Шарлотта и отец Пандольфо все глаза высмотрели, разыскивая Максимилиана на господской трибуне или в окне замка.

— Дочь моя, как ты относишься к тому, чтобы спрятаться в надежном месте? — спросил викарий.

У него дрожали руки и дергался левый глаз.

— С чего бы мне захотелось прятаться? — ответила Шарлотта.

— Твой супруг ушел еще до полудня и не вернулся. Мне доложили, что он сидит за решеткой в подвале замка Акайя. Меня очень беспокоит, что он нас выдаст.

— Он не выдаст. До сих пор не выдал же.

— Потому что началась мистерия, и всем не до него. Когда мистерия закончится, всем тоже будет не до него. А завтра его допросят с пристрастием и узнают, что я его послал. Я даже близко не хочу стоять к этой вашей истории про золото.

— Вы здесь в любом случае непричастны.

— Если твой муж навлек на себя гнев Луизы Савойской у нее на родине в присутствии ее брата-правителя, я бы советовал тебе бежать как можно быстрее. Или прятаться. Выбирай. Я бы и сам убежал, но дядя Инноченцо и особенно дядя Джулио меня не простят, если я брошу пост.

Вот же трусишка, — подумала Шарлотта.

— Надо полагать, Вы мне убежище не предоставите? — сказала она.

— Даже пытаться не буду. У нас здесь довольно шаткое положение.

— У Вас.

— У Медичи в целом. Епископ отсутствует, Папу еще не выбрали. Если светские власти просто зайдут сюда и потребуют тебя выдать, что я сделаю? У меня здесь даже нет каких-нибудь вассалов семьи или, на худой конец, наемников, чтобы запереться во дворце, сесть в осаду и отбивать штурмы.

— Куда предлагаете бежать? Через перевал в сторону Шамбери? Через линию фронта в Милан? В обход войны через Алессандрию? Или во Францию по северной ветви Виа Францигена? Может быть, Вы успели зафрахтовать корабль?

— Ты превосходно знаешь географию, дочь моя. Тебе лучше спрятаться, чем бежать.

— Чем лучше?

— Чтобы я мог тебя выдать, если на меня нажмут. Ой, простите.

— Я все равно не собираюсь ни бежать, ни прятаться. Я могу пойти к Его Величеству королю Франции и прилюдно утопить и рыцаря Луизы Савойской, и коннетабля де Бурбона, и всех, кто был причастен к истории с золотом с любой стороны.

— Но не Медичи. Мы же тут не при чем.

— Не Медичи.

— Это будет скандал до самого неба. Ты гарантированно потеряешь свое положение при дворе.

— И замок, который я без пяти минут уже потеряла.

— Но и мне прилетит за то, что я с вами связался. Мне никак не следовало этого делать! Луиза Савойская чрезвычайно злопамятна!

— Просто не надо было предлагать Максимилиану спасать Медичи от генуэзских наветов.

— Я не предлагал ничего такого особенного. Просто твой муж не мастер вести переговоры.

— Вот и нечего было ему такое предлагать, — вздохнула Шарлотта, — Сами бы они все как-нибудь разобрались.

— Вдруг бы не разобрались? Предъявили бы мне обвинение, как они предъявили казначею Самблансе в Париже. Посадили бы меня в тот самый подвал. Что скажут дядя Инноченцо и дядя Джулио, если я вместо того, чтобы контролировать епархию, буду сидеть в подвале?

Определенно, он в панике. Лицо побледнело, глаза бегают.

— Каждый может иногда попасть в темницу. В том числе, по ложному обвинению. Ничего страшного, — сказала Шарлотта.

— Но они назначат кого-то другого на мое место! Я хочу стать епископом, потом кардиналом, а потом Папой. Я уже стал викарием, и вдруг мне придется сидеть в заточении Бог знает сколько, а на карьерной лестнице меня обойдет еще чей-то сын или кузен. Ты знаешь, сколько в семье Медичи молодых способных священников?

Отец Пандольфо чуть не плакал.

— Что Вы, Ваше Преосвященство, успокойтесь, — сказала Шарлотта, — Вы же духовное лицо, с Вами Господь. Просто помолитесь, и все пройдет.

— Ничего не пройдет! — викарий уже рыдал, — Господь сердится на меня за мои грехи! Это все Господь подстроил так, чтобы я вчера сделал вам это дурацкое предложение.

— Но если бы Вы его не сделали, могло бы стать хуже для Вас.

— Это Господь устроил мне ловушку, где нет хорошего решения. Как развилка дорог, где куда ни пойдешь, все будет плохо.

— Так не идите никуда. Сидите спокойно здесь, во дворце. Если они не заподозрят, что Вы склонны к побегу, то не потащат Вас через площадь. Из Шамбери или из Парижа вообще неважно, сидите Вы во дворце или в замке, главное, что в Турине.

— Конечно, я никуда не пойду. А ты пойдешь, чтобы не усугублять мое положение своими действиями. Я все подготовил.

— Уже? Вы же не знали, что Максимилиан пропадет.

— Отменить никогда не поздно. Как говорится, лучше перебдеть, чем недобдеть. Вашу карету могут запомнить и будут разыскивать. Мои люди ее просто разберут. У меня тоже есть карета. Поедете на ней.

— Куда?

— В горы. В аббатство Сакра-ди-Сан-Мигеле. Отец Жерар — скромный священник, который близко не подходит ни к какой политике. Даже к церковной. Никто не подумает, что ты в гостях у него.

— В мужском монастыре?

— Это не монастырь. Это приют для странников на Виа Францигена. Там могут останавливаться дамы, ничего удивительного. Берите эту свою рыжую фурию, берите служанку и уезжайте.

— А остальных людей?

— Никакого эскорта. Ты что? Их же узнают. Оставьте их в Турине или отправьте домой. Вам что, их не жалко? Там, где господина просто допросят, слуг будут пытать. Скажите им это, дайте по паре монет, и они разбегутся как мыши от кота.

— Что, если я откажусь?

— Мне очень не хочется тебя принуждать, но именем Господа я настаиваю.

— Только что Вы говорили, что Господь на Вас сердится. Вдруг он Вам это не простит?

— Если Господь на меня уже сердится, то тем более неважно, если он будет сердиться немного сильнее. Сейчас будет кулачный бой, потом загадки и массовые гуляния. Как только придут люди отца Жерара, я отдам им карету, тебя и этих двух женщин.

— То есть, мужчин из свиты Вы мне не оставляете?

— Каких мужчин? С вами приехал только один охранник. За кучера сядет монах, а этого слугу отправь обратно в замок. От кого тебя охранять в аббатстве? Там такие стены, что армия затруднится их взять. В конце концов, у отца Жерара в послушниках полно суровых мужчин, которые отобьют любую атаку, которая пойдет не именем короля Франциска или герцога Карла.

— Я очень недовольна, но вынуждена согласиться. Подчеркиваю, под невыносимым давлением и уступая угрозе насилием. Если меня спросят, я так и отвечу.

— Я буду молиться, чтобы тебя не спросили.

— Молиться? Господь же на Вас сердится.

— Вдруг Он не сердится на тебя, дочь моя. Или ты тоже дала Ему повод?

Шарлотта попросила перо и чернила и быстро написала два коротких письма.

В первом письме Шарлотта предложила всем оставшимся в Кастельвеккьо слугам, если ни она, ни муж не вернутся через три дня, под мудрым руководством управляющего изобразить из себя группу паломников. Якобы они сходили поклониться Плащанице и возвращаются по Виа Францигена. Казна на текущие хозяйственные расходы на несколько дней вперед находилась в распоряжении управляющего, а еще Шарлотта разрешила в счет дорожных расходов до неблизкого Круа при необходимости продать имеющееся в распоряжении управляющего господское имущество, телегу и лошадей.

Во втором она извинялась перед Маргаритой Австрийской, что вынуждена срочно покинуть Турин и обещала написать, как только окажется в безопасном месте. Очевидно, что тот, кто прячется и бежит, не доверяет бумаге направление, в котором его есть смысл искать.

Отец Пандольфо подглядывал через плечо и согласился, что такие письма стоит отправить, чтобы ни слуги, ни штатгальтер Нидерландов не поднимали шум из-за исчезновения четы де Круа.

Вскоре после завершения мистерии Шарлотта де Круа покинула гостеприимного викария в сопровождении Марты и камеристки Жанны.

— Карета подана, Ваша милость, — сказал брат Витторио.

— Жанна, Марта, поехали, — приказала Шарлотта.

Жанна уже сидела наготове. Она помогла госпоже накинуть плащ и выбежала за ней вниз.

У двери стоял в ожидании писем старший егерь Марио.

— Я готов, Ваша Светлость!

— Отвези два письма в Кастельвеккьо. Нашему управляющему и Маргарите Австрийской.

— Передам в лучшем виде.

— Молодец ты мой.

На прощание Шарлотта расчувствовалась, заплакала, обняла Марио и шепнула ему на ухо:

— Сначала скажи Дино и Джино, что я в Сакра-ди-Сан-Мигеле у отца Жерара.

— Да, госпожа, — ответил Марио.

— Беги.

Марио выскочил за дверь, оседлал мула, ударил пятками в бока и умчался. Насколько это слово применимо к поездке верхом по улочкам, полным народа.

Шарлотта в сопровождении Марты и Жанны с достоинством дошла до кареты. На козлах сидел монах. Как-никак, карета епископа. Не то, чтобы благостный слуга Господа, а недобрый сильно побитый мужик в сутане. Второй такой же закрыл за женщинами дверцу кареты и сел рядом с первым.

Проехав немного по предместью, карета остановилась. К пассажиркам подсела нарядно одетая горожанка с двумя детьми, мальчиком и девочкой.

— Филомена Кокки, жена уважаемого человека и дочь еще более уважаемого, — пояснил один из сопровождающих.

Шарлотта захотела поругаться по поводу нежданных попутчиков, но обратила внимание, что Марта кивнула Филомене.

— Твой муж случайно не Антонио Кокки, фехтмейстер из Генуи? — спросила Шарлотта.

— Да, госпожа, — ответила Филомена.

На этом Шарлотта расхотела ругаться. Кокки свой, значит и его жена из своих.

Викарий помахал дрожащей рукой вслед карете, вытер слезу и повернулся к брату Витторио.

— Тебе задача по твоему профилю, — сказал он, — Отец Инноченцо ведь приказал тебе меня слушаться?

— Давайте Вашу задачу, Ваше Преосвященство.

— У нас есть подземный ход между дворцом епископа и замком Акайя. Пройдешь в замок, спустишься в подвал, где тюрьма, убьешь там известного тебе рыцаря.

— Максимилиана де Круа?

— Да.

— Можно узнать, зачем?

— Потому что если рыцаря будут пытать, то он расскажет и про епископа, и про аббата, и что пришел к королеве оправдывать Медичи не по своей инициативе, а по инициативе этих самых Медичи, в сотрудничестве с которыми замечен. Наши недоброжелатели после этого убедят Луизу Савойскую, что де Круа с самого начала был человеком Медичи.

— Но он же не воровал королевское золото у рыцаря королевы. Он переукрал его у Альфонсо Тарди и Лиса Маттео.

— Луизе Савойской нужен козел отпущения, на которого можно повесить эту кражу. Сейчас она знает, что мы не при чем. Но это знание не помешает ей в сговоре с генуэзцами убедить короля Франциска, что во всем виноваты мы.

— Мне кажется, генуэзцы уже придумали правдоподобную версию для короля. Отец Инноченцо говорил, что они свалили все на покойного де Тромпера, начальника французской таможни в Генуе, и покойного де Лаваля, рыцаря, который должен был доставить деньги в Милан.

— К мертвым исполнителям отлично можно пристегнуть живого заказчика.

— Зачем?

— Из личной неприязни или из политических раскладов.

— А… Ну да, можно.

— Теперь по делу, — викарий развернул лист пергамента, — Запомни эту карту. Здесь мы, здесь дворец, здесь внутренняя лестница, здесь тюрьма.

Витторио сидел над планом, пока не стемнело. Поворачивал его так и этак. Подходил к окну и смотрел за замок. Потом попросил благословления и ушел под землю.

10. Глава. 27 декабря. Третий раз это уже привычка

Третий раз за месяц в темницу, — подумал Максимилиан, — Ладно бы в башню, так в подвал, как какого-то преступника. И что делать?

Дежурного охранника в коридоре не оставили. Тюремщик, пока не ушли конвоиры, пересмотрел все помойные ведра и поставил единственному заключенному то, что получше. Потом зажег в коридоре несколько масляных ламп и тоже ушел.

При тусклом свете ламп Макс сел на каменную табуретку, поднял штанину и отцепил от ноги протез. Хорошо, что от голени осталось достаточно кости и мяса, чтобы опираться на подушку в протезе. А то бы никаких тебе пеших турниров. И так тяжело.

Макс помассировал культю. Протер ее начисто рубашкой. Снял с протеза подушку и тоже хорошо протер ее. Повернул, раскрыл на петлях и снял с протеза деревянный кожух, выполненный по образу и подобию здоровой ноги. Из туфли остался торчать стальной стержень, упиравшийся в сложный шарнир внизу, сбалансированный пружинками.

Из кожуха Макс извлек три тонких стальных детали, из которых сразу свинтил составной ромбический стилет без гарды общей длиной в локоть. Одна грань была заточена, по другой нарезаны зубья как у пилы по дереву.

Взвесил в ладони туго скрученный кожаный мешочек с золотыми дукатами и такой же мешочек с серебром. Дукатов хватило бы на коня и меч, а серебро, хотя оно и больше в объеме, нужно на мелкие расходы там, где золотом не платят. Впрочем, у него забрали меч и кинжал, но не кошелек. Благородный человек вправе улучшать условия своего заключения на возмездной основе.

Еще в протезе нашлась бухта толстого шелкового шнура. Если на нем завязать узелки, то можно спуститься с довольно большой высоты. С одной ногой не стоит прыгать даже там, где стоит прыгать с приземлением на две ноги.

Огниво и трут. Маленький ножик с лезвием едва в три пальца. Хлопковый платок. Им можно проложить подушку, если протез будет натирать культю. Запасной ремешок с пряжкой, если порвется одно из креплений.

Вот самое актуальное. Напильник и пилка по металлу. Возьмут ли они эти прутья? Конечно, возьмет. Скорее всего, здесь мягкое некаленое железо. Достаточно подпилить один прут снизу. Потом приложить усилие, он сломается. Потом загнуть прут кверху, и в дыру может пролезть человек. Может и не пролезть. Лучше подпилить сразу два.

Макс нисколько не сомневался, что оправдательный приговор ему не светит. Можно даже на судебный процесс не надеяться. Придет палач и удавит.

Попытался почесать под левой лопаткой около раны. Если сидеть тут долго, то кто будет менять повязки? Голова и левая рука вроде зажили и не кровоточат. А сегодняшняя рана на спине?

Пилить сейчас или подождать? Заключенных должны кормить. Поэтому лучше подождать, поесть и начинать пилить.

Макс собрал все в протез, оставив под рукой только инструменты по металлу.

— Эй ты, подойди сюда, — сказал он в пустоту.

Вдруг кто-то сидел в пределах слышимости, но за углом коридора. Здесь под землей тихо, и стражник услышал бы даже негромкий скрежет пилы и напильника.

Никто не ответил. Макс покричал в пустоту еще немного, не особенно повышая голос, и пришел к выводу, что ради одного заключенного не стали устраивать постоянное дежурство охраны.

Через некоторое, довольно скучное, время принесли обед. Кусок вареной говядины, хлеб, кружка вина. Тюремщики, по-видимому, еще не определились, как надо кормить заключенного. С одной стороны, это благородный человек, достойный аудиенции у Ее Высочества. С другой стороны, раз он здесь, то его социальный статус несколько снизился.

— Захотите другой еды, любой каприз за Ваши деньги, — сказал тюремщик.

— Хочу уйти отсюда. Сколько с меня? — спросил Макс на всякий случай.

— Не, Вы что! Мне еще дорога моя работа и моя голова.

— Двадцать дукатов.

Тюремщик задумался.

— Это твой доход за полгода, — прикинул Макс.

— Нет, мессир. Я из города в жизни не выезжал. Куда мне бежать на старости лет. Да и дохода у меня больше, чем Вы думаете. Еще поделиться надо будет. И потом бежать из Турина. Может, Вас и не догонят, а меня точно догонят. Вас, если догонят, то вернут сюда, а меня, если догонят, то на месте и повесят.

— Пес с тобой.

— Я тоже так думаю, мессир.

— Сегодня еще будут кормить?

— Перед сном.

— А матрас новый?

— Пока не нашли. В городе благородных гостей полно, а перин мало. Все комнаты сняты, все перины раскуплены. Но Вы плохого не думайте. После каникул все разъедутся, и я Вам куплю и перину, и подушку, и одеяло.

— Иди к черту.

— Пойду с Богом, мессир.

Макс внимательно прислушался, как уходил тюремщик. Щелк-щелк. То есть, дверь за углом запирают на замок снаружи. Значит, перед тем как пилить решетку, надо придумать, как открыть эту дверь. Или сразу напасть на стражников, как только они откроют?

Со старшим их приходит двое. Конечно, не те, что стоят за дверью королевы-матери. Просто замковые стражники. Крупные, сытые, но солдаты, а не рыцари. И слуга, который несет поднос с едой. Четыре удара, чтобы никто не успел закричать? Коридор узкий, толпой стоять негде. Первый открывает дверь, второй за ним, третий и четвертый еще дальше. Удар, рывок, удар, удар, удар? Нет, не успеть. Тем более, на одной ноге.

Прошло еще больше скучного времени. Макс даже подремал, лежа на соломенном матрасе. Раздавил несколько блох. Задумался о том, обитает ли в тюрьме конечное количество блох, которых всех можно передавить, или блохи будут воспроизводиться быстрее, чем их давят.

Прохладненько тут. Попросить жаровню? Не задохнусь?

Принесли ужин. Какое-то густое горячее варево с капустой и бобами. Явно не с хозяйского стола, но неплохо. Все-таки, дворня королевы-матери и себя не забывает.

Маловато, конечно. Похоже, здесь порции считают из расчета на среднего простолюдина, а рыцарь ест больше. Интересно, если лежать, не двигаясь, голод усилится или пройдет?

Макс уже засыпал, когда за углом снова заскрежетал замок. Какого черта им надо? Или меня выпускают? Хотят допросить? Казнить?

Нет. За первым стражником шел хорошо знакомый человек. Устин.

— Выбирайте, мессир, — сказал тюремщик по-итальянски.

Устин ничего не понял и остался на месте.

— Говори, переведу, — сказал Макс.

Тюремщик рассказал, в какой камере какие недостатки. Макс перевел и предложил Устину ту, что напротив. Среднюю в левом ряду. Там капает с потолка, но это пустяки. Зато можно поговорить.

Устин зашел в камеру и сел на матрас. Тюремщик и конвоиры развернулись на выход.

— Стой! — приказал Макс, — Лампы не тушите. И принесите ему поесть.

— Ужин сегодня уже был.

— Арестанта приняли сегодня, значит и кормить должны сегодня. Возьмет и пожалуется на тебя. Благородный рыцарь, не хрен собачий. Еще и иностранец.

— Как угодно господам.

Макс подумал, что он выбрал правильный тон. И почему-то тюремщик слишком добрый, даже услужливый. Надо уточнить.

— Эй, ты!

— Да, мессир?

— Кто обычно сидит в этой тюрьме?

— Обычно свои. Рыцари там всякие, не сажать же их в городскую тюрьму к черни. Слуги герцогские, управляющие. Реже те, кого в городскую нельзя. Или ему там слишком хорошо будет, или слишком плохо.

— Это как?

— Ну вот Ночной Король, когда лишнего себе позволит, сидит у нас. В городской он, сами понимаете, король королем бы был. Или вот поймали душителя, так все время, пока пытали, здесь сидел. В городской его бы сразу самого удушили, а тут он много говорил, могилки показывал. Восемь девиц пропавших нашли и по-христиански на кладбище похоронили.

— Понятно. Свободен.

— Я-то свободен, — с ухмылкой проворчал тюремщик, уходя.

— Тебя за что? — спросил Макс.

— За разбитое сердце, — недовольно ответил Устин, — Нехорошо вышло.

Макс не торопил. Устин помолчал еще немного и добавил.

— Господи, вот право слово, как по льду все это время хожу. Когда думаю, что вас понимаю, это будто кажется, что лед толстый. А на самом деле, не видно, толстый лед или тонкий. На каждом шаге угадывать надо. И местные, главное, знают, как правильно. Я сто раз делаю то, чего от меня ждут, и я молодец, меня все любят. В сто первый раз я все делаю по-вашему, и внезапно я собака худая. Стража, подвал. Бежать некуда, жаловаться некому.

— Жизнь как шахматы. Все живут по одним правилам. Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает, — сказал Макс.

— Знать бы еще, с кем играешь, — ответил Устин, — С кем на самом деле играешь, кто на доске фигура, а кто так, посмотреть пришел. Ты-то сам тут за что?

— За то золото. Или за того рыцаря на мокром поле, — Макс пожал плечами, — Постой, ты не по этому делу?

— Абсолютно нет. Потом когда-нибудь расскажу. Или не расскажу.

Устин обмолвился про «разбитое сердце». Значит, затронута честь дамы, и благородный человек не нуждается укреплять себя клятвой, чтобы не болтать даже друзьям. Но может и сболтнуть, зависит от обстоятельств. В высшем обществе ходит много достоверных историй про прелюбодеяния, о которых не мог рассказать никто, кроме участников событий.

Макс разделся ко сну и задумался, отстегивать ли протез на ночь. Узнает стража — узнают все. Но если спать в протезе, можно натереть ногу. Если не снимать его сутками, испортится не только нога. Подушка завоняет от пота и загниет. И манжета, которая охватывает бедро, тоже завоняет. Поэтому подумал, снял протез и положил его под одеяло. Утром можно и не вылезать из-под одеяла, пока тюремщик не уйдет, или потребовать, чтобы отвернулся, пока рыцарь одевается.

От скуки он попытался вспомнить внутреннее устройство замка и не вспомнил вообще ничего. Королевские покои не в башне. Окна выходят в город, судя по тому, что это окна, а не бойницы. Вверх он поднимался по широкой прямой лестнице, а вниз спускался по узкой винтовой. За стену из замка выхода нет. Есть выходы на стену, во внутренний дворик и в город.

Во внутренний дворик идти бессмысленно. Придется сидеть там до открытия выхода в город у всех на виду, как вот эта блоха, сидящая на столе. Выходы в город должны бы на ночь закрываться и охраняться. Возможно даже, они закрываются на замки и не откроются независимо от того, есть рядом стража или нет. Вот выходы на стену точно на замок не закрываются, потому что там ходят часовые. Скорее всего, они не патрулируют стены, а дрыхнут в караулке и вылезают только чтобы демонстративно отлить со стены.

Или надо пробраться на второй-третий этаж, найти там комнату, где нет людей, открыть окно и спуститься по веревке. Самая сложная часть, это найти пустую комнату.

Или подняться на крышу замка, чтобы спуститься оттуда. Зимней ночью на открытой всем ветрам крыше, скорее всего, никого нет. Спускаться надо наружу, упираясь ногами в стену. В сторону города два этажа с частыми окнами, а в сторону реки редкие бойницы. Но шнура из протеза тогда точно не хватит. Там от силы на пару этажей и вокруг зубца обвязать. Значит, надо добавить веревок. В пустых камерах двери не заперты, и в каждой лежит матрас из холстины.

Макс пощупал свой матрас. Даже не холстина, а мешковина какая-то. Должна бы быть крепкая на разрыв. Из шести матрасов можно нарезать много полосок. Только вот времени это займет. Резать, связывать. Можно провозиться до рассвета.

Снова шум за дверью. Ввели еще одного задержанного.

— Только что никого не было, и вдруг трое за день, — недовольно проворчал тюремщик, — Выбирайте, святой отец. Осталось: пол кривой, замок заедает, пованивает и сквозняк.

Святой отец? — Макс сел на кровати.

— Пол, — ответил Тодт.

Нового арестанта завели в третью, последнюю, камеру в правом ряду, через стенку от Макса.

— Тодт, за что ты тут? — спросил Максимилиан.

— Поклонился плащанице на свою голову. Я так понимаю, арестовали меня савойяры?

— Да.

— За то, что вез золото французам. Они союзники или как?

— Савойя не участвует в войне.

— И что на самом деле происходит? Какая-то интрига королевского уровня?

— Именно так. Мы получили это золото не совсем легальным путем, и к нам, то есть, ко мне, есть большие претензии у королевы-матери. Тебя взяли как свидетеля. О причастности Устина они, похоже, не знают, а мы не скажем.

— Не понимаю, — вздохнул Тодт, — Мы спасаем Франции кампанию, и нас бросают за решетку.

— Мы спасаем кампанию Оде де Фуа, виконту де Лотреку. Королева-мать не заинтересована в его успехе.

— Потому что она в ссоре с Франсуазой де Фуа? — спросил Устин.

— Да. Но не только. Савойя желает сохранить свою независимость и не быть вассалом Франции, что неизбежно, если все земли вокруг станут принадлежать Франции. Луиза Савойская поддерживает брата, несмотря на то, что ее сын — король Франции.

— У нас такого не могло бы быть, — сказал Устин.

— Мы попали в жернова высокой политики, — сказал Максимилиан, — Поэтому предлагаю бежать, не дожидаясь суда или удавки.

— Согласен, но как? — спросил Устин.

— У меня есть ножовка по металлу. За пару ночей подпилим прутья. Потом я их выломаю, и мы сбежим. Вылезем на крышу замка и спустимся по веревке, которую нарежем из матрасов.

— Давай. Святой отец, Вы с нами?

— С вами, — ответил Тодт, — Раз мы с парнями служим королю Франциску, а савойяры нет, то не будет нарушением правил войны и солдатского долга покинуть сие узилище нештатным путем с нанесением побочного ущерба.

— Согласен. Я тоже рыцарь короля, а сажал меня сюда не король, — сказал Макс.

— Как у вас хитро, — сказал Устин, — Я в гостях у Сансеверино, который рыцарь короля. И меня сажал тоже не король. Давайте пилить решетку.

Макс сразу взялся пилить прут решетки. Но не допилил и до середины, как за дверью послышались шаги. Макс остановился, спрятал ножовку, сдул опилки.

Клац-клац. Открылся замок на двери за углом. Шаркающие шаги кожаных подошв по каменному полу. Макс услышал звуки, которые человек войны узнает даже сквозь сон. Бульканье перерезанного горла. Еще одно.

Макс отбросил одеяло и натянул штаны. Схватил протез, сунул ногу в манжету. Подумал, не лучше ли разобрать его и достать стилет с пилой. Некогда. Ножовку сунул за ремешок и подтянул чулок. Напротив поспешно одевался Устин. Или не одевался? Что он делает? Скручивает рубашку?

В тусклом свете масляных ламп из коридора появился силуэт в сутане и с мечом на поясе.

— Выходите, мессир, если считаете нужным выходить, — сказал Витторио.

Брат-демоноложец держал в левой руке фонарь со свечой, а в правой — связку ключей. Фонарь не давал достаточно света, чтобы увидеть накрывшегося одеялом с головой Устина в камере напротив и Тодта в последней камере.

— Не ожидал, — удивился Макс.

— Почему? Разве кто-то может сказать, что мы бросаем доверившихся?

Макс подумал, не спросить ли про друзей в соседних камерах, но решил задать вопрос, когда Витторио выпустит его из камеры. И морально более сильная позиция, и физически можно будет отобрать ключи, если откажет.

Витторио поставил фонарь на пол, чтобы действовать двумя руками. Подобрал ключ и открыл замок. Макс вышел.

Коридор между камерами был неширокий, и двери открывались в сторону тупика. Чтобы арестант шел на выход, не обходя открытую дверь. Витторио открыл дверь и с ней отошел к тупику. Макс вышел в коридор.

— Проходите, мессир, выход видите, — сказал Витторио.

— Погоди, у меня тут друзья.

— Так Вы от двери хотя бы отойдите.

Макс сделал шаг вперед.

— Берегись! — крикнул Устин.

Макс обернулся и упал. Наспех застегнутый протез спас ему жизнь. Он резко обернулся, потерял опору под левой ногой и рухнул на спину, на ладонь разминувшись с треугольным острием генуэзского ножа.

— Кто здесь? — недовольно сказал Витторио, взглянул вправо и только теперь увидел Устина.

В отблесках стоявшего на полу фонаря Устин показался просто силуэтом, от которого непонятно чего ждать. Но за решеткой.

— Предатель, — сказал Макс.

— Наш общий знакомый отпустил мне этот грех, — ответил Витторио, — Прими смерть стоя, рыцарь!

С морально-нравственной точки зрения он не видел разницы, резать стоящего, сидящего или лежащего. Спереди или сзади. Просто неудобно резать человека, который лежит ногами к тебе.

Макс почесал левую ногу, схватился левой рукой за ближайшую решетку и рывком поднялся на ноги. На правую ногу. Кто-то другой на его месте отлично мог бы тянуть время, лежа на спине, отпинываясь и зовя на помощь. Но при всей эффективности, такая тактика выглядела совершенно не по-рыцарски.

Витторио сразу же нанес укол в сердце, но изменил траекторию на полпути и описал круг лезвием. Руки у Макса были не только сильные, но и быстрые, и правой он тут же попытался перехватить монаха за запястье. Витторио, в свою очередь, соображал в фехтовании как бы не быстрее рыцаря, предугадал захват и увернулся.

На самом деле Макс не чесал левую ногу, а вынул из-под ремешка ножовку. И не пытался захватить руку противника, а пытался ее порезать.

Витторио взмахнул ножом, атакуя правую руку рыцаря. Макс отдернул руку из-под удара, отступил на полтора шага, пока левая рука могла держаться за решетку, и метнул ножовку в лицо монаху.

Расчет был, что монах не сможет игнорировать поражение лица и потеряет мгновение, когда Макс рванется всей силой левой руки, схватит его за одежду и переведет фехтовальный поединок в борцовский.

Но Витторио отбил ножовку ножом и сразу контратаковал уколом в голову. Макс чудом остановил свой рывок на полпути и перехватил монаха за рукав.

Монах перехватил нож из правой руки в левую, сделал шаг вперед, поскользнулся и упал. Стукнулся локтем, выронил нож. Устин скрутил рубашку в длинный, от рукава до рукава, жгут, и этим жгутом подцепил ногу Витторио.

Витторио вывернул рукав из захвата Максимилиана, легко высвободил ногу, откатился к противоположной от Устина стене и вскочил вне досягаемости обоих противников. Попытался выхватить меч, но теперь уже Тодт просунул руки сквозь решетку и схватился за рукоять меча.

Макс, хватаясь за решетки то справа, то слева, в три шага сократил расстояние.

Витторио ударил Тодта левой рукой по запястью, сбил его ладонь со своего меча и отскочил к противоположной решетке, понадеявшись, что та камера точно пустая.

Макс нанес прямой удар в голову, но ловкий монах присел под кулаком и по-подлому ударил снизу в пах. От прямого удара гениталии благородного человека невольно защищает модный гульфик. Он и мягкий, и объемный, и достаточно плотный, чтобы держать форму. Но гадский монах ударил именно что снизу, под гульфик.

Макс повалился на спину, схватив Витторио за что попалось под руку, то есть, примерно за ворот сутаны, и потащил за собой. Весил рыцарь много, и монах не устоял. Он бы мог нагнуться и сбросить сутану, но пояс с мечом задержал просторное одеяние настолько, что монах рухнул на рыцаря.

Голова монаха оказалась напротив решетки Устина, и русский обрушил на нее вертикальный удар основанием кулака.

Не помогло. Пусть голова Витторио и не блистала умом, но удары она держала лучше многих других. И монах очень ловко умел освобождаться от захватов. Макс сам не понял, как так. Вроде схватил, а вот он и вывернулся.

Витторио перекатился по полу, проехал на заднице, отпихиваясь от пола ногами, и вскочил. Теперь уже вне коридора с камерами, спиной к выходу из подвала, и никто не смог бы до него дотянуться через решетку. Выхватил меч.

— А, матерь Божья! — воскликнул он.

Перекатываясь по полу, он уронил свой фонарь, проехался спиной по горящей свече, и теперь на нем загорелась сутана. Витторио бросил меч, расстегнул пояс, через голову стянул горящую одежду, вывернув ее наизнанку, и бросил ее в угол, к каменным стенам.

Макс, пропустив удар в пах, совершенно не чувствовал себя бойцом. Но он, лежа на спине, увидел в замке камеры связку ключей, которую оставил Виттори. Выдернул ключ и сунул связку в руки Устину.

Пока Витторио боролся с огнем, Устин подобрал ключ и открыл свою дверь. Когда монах снова схватился за меч, перед ним уже стоял русский. Со связкой ключей на веревочке вместо оружия.

Удар, еще удар. Витторио раньше не встречал такого верткого противника. Хотя надолго его не хватит. Устин тоже раньше не встречал такого ловкого фехтовальщика, и монах загнал его в угол.

— Ай! — сказал Витторио, отступил на шаг и опустил меч.

У него в левом боку торчал нож. Его собственный нож, оброненный в начале драки. Макс перевел дух, собрался с силами и метнул нож неприцельно, просто по силуэту. Рука не подвела, и острый клинок воткнулся примерно в середину ростовой мишени. Рана не смертельная, монах еще мог бы победить, но Устин ударил его в висок сжатой в кулаке связкой ключей.

— Уф, — сказал Устин и перекрестился, — Кажись, убил.

— В сердце потыкай, — сказал Макс, — До чего подлый сукин сын. Свинья собачья! Чертов выкормыш, оборотень в сутане…

— Полегче, мессир, — попросил Тодт.

При свете догорающей в углу сутаны Устин открыл дверь Тодта, а Макс снял протез и очень аккуратно надел его снова.

— Откуда он пришел? — спросил Тодт.

— Не знаю, — ответил Устин, — Уверен, что не через парадный вход.

Замок изначально, по замыслу и по реализации, не предназначен, чтобы кто попало входил и выходил когда захочет. Замок, выстроенный, чтобы охранять ворота в городской стене. Замок, набитый людьми как муравейник. Замок, где живет королева-мать со своей свитой и охраной. Когда и как Витторио прошел сюда? Когда и как он собирался выйти?

— У вас часто монахи носят мечи? — спросил Устин.

— За всю мою жизнь первого такого встретил, — ответил Макс.

— Давно его знаешь?

— С Генуи.

— Он всегда так ходит?

— Обычно да.

— Значит, он очень заметный. Значит, он прошел сюда так, чтобы его никто не видел.

Очевидное заключение. Но очень важное. Путь, которым он попал сюда, можно даже не пытаться искать. Может быть, это потайной ход. Может быть, это сообщник внутри замка. Как тогда выйти?

— Значит, нам его путем не выйти, и мы выберемся по-другому, — сказал Макс.

— Как?

— Как я и говорил. Поднимемся на крышу замка и спустимся по веревкам из матрасов в сторону города. Лестницы наверх должны быть в наружных башнях.

— Как скажешь. Я вашей архитектуры не знаю.

— Тодт, ты пойдешь с нами через крышу? — спросил Макс.

— Иду, конечно, — сказал Тодт, — Парни меня ждут.

— Если лестницы в наружных башнях, то нам не надо спускаться с крыши на землю, — сказал Устин.

— Как это? — удивился Макс.

— Я тоже думал, что мы спустимся вниз снаружи стены, — сказал Тодт.

— Мы выйдем из башни на стену, — сказал Устин, — Уверен, что дверь там не запирается снаружи, а изнутри не заперта на замок с ключом.

— Но нас увидят… — начал Тодт.

— Новолуние, — сказал Макс, — По стене должен ходить часовой, но этой ночью его не будет. Уверен, что стражники не станут стойко стоять на стене под зимним ветром и зорко вглядываться во тьму. Никакие враги не нападут. Ворота все равно открыты. Город набит рыцарями, как кошелек менялы монетами. Но куда мы пойдем со стены?

— Я видел, что со стены можно спуститься по наружной лестнице на площадь, — сказал Устин, — Там сцена, башня и качели, нас не заметят. Куда пойдем потом?

— К моим друзьям, которые живут у ворот Палатин, — сказал Макс. Как раз недалеко.

Напоследок Максимилиан опоясался поясом Витторио с мечом и ножом. Устин снял пояс с одного из убитых монахом стражников, поднял фонарь Витторио и зажег в нем свечу. Тодт не взял никакого оружия.

Макс сбился в подсчете этажей, и беглецы поднялись по винтовой лестнице до самого верха. На крышу замка. Замок почти спал, если не считать характерных звуков романтических отношений на третьем этаже. Повезло, что никто не выбрал для утех холодную темную лестницу.

Как и стоило ожидать, никакие стражники не ходили ночью ни по крыше, ни по стене. По расписанию, наверное, полагался дежурный на башне, но на открытых площадках башен ветер и дождь чувствовались еще сильнее, чем на стене. Вроде не сильно дует и не сказал, что льет, но брррр. Воздух как пронизан мельчайшими каплями холодной воды, которые оседают на руках и на одежде.

Но кромешной тьмы, характерной для новолуния, не наблюдалось. На севере яркое пламя поднималось выше городской стены. Похоже, горело все предместье. Внутри города пылали пожары не меньше, чем в пяти местах. Ближе к огню наверняка шипела вода, трещали доски и орали люди. Но на крыше стояла такая тишина, что можно было услышать негромкий разговор в десятках шагов.

На противоположном краю крыши спиной к беглецам стояли несколько человек.

— Что происходит, Рене? — спросила Луиза Савойская, — Бунт черни? Заговор? Почему пожары в городе и за городом?

— Три пожара из тех, что я вижу в городе, это адреса, где остановились делегации из Генуи, — ответил Рене де Виллар, — Это может быть чья-то частная война, если предположить, что все генуэзцы единым фронтом выступили на одной стороне. Только я не пойму, кто в таком случае вторая сторона.

— Почему тогда горит Гадюшник?

— Он горит каждые несколько лет. У бедняков нет пожарных дружин. Вопрос в том, почему он горит именно сегодня.

— Кто-то хотел поджечь город? Агенты императора? Но Франциск в Монкальери. Или сейчас и Монкальери подожгут?

— Кто бы это ни был, Турин уже не сгорит. Весь город на ногах. И мирные жители, и городская стража, и наши дорогие гости. Надеюсь, они поймают живыми достаточно поджигателей, чтобы мы смогли их допросить.

Беглецы спустились на этаж, со скрипом открыли притертую дверь, вышли на стену и спокойно спустились на площадь. Посмотрев с крыши, Макс запомнил, что один из огней где-то в районе ворот Палатин. Будем надеяться, что горят не Дино и Джино. Интересно, кто зажег город? Марта, у которой задачи наносить побочный ущерб и наводить панику? Или Фредерик, который потом опять скажет, что он по ошибке и просит прощения?

Марта или Фредерик? Фредерик или Марта?

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Мистерия в Турине (Плохая война – 6)

Content

Мистерия в Турине (Плохая война — 6)

Предисловие

Часть 1 Первое сословие решает судьбы мира

1. Глава. 24 декабря. Максимилиан и Шарлотта

2. Глава. 25 декабря. Коннетабль

3. Глава. 25 декабря. Гость издалека

4. Глава. 25 декабря. Шут и шутовка

5. Глава. 25 декабря. Медведь и лев

6. Глава. 25 декабря. Теперь можно и поговорить

7. Глава. 25 декабря. Сказка про добрую ведьму

8. Глава. 25 декабря. Сказка про злого монаха

9. Глава. 26 декабря. Один на один

10. Глава. 26 декабря. Трое на трое

11. Глава. 26 декабря. Пора все бросать и бежать

12. Глава. 26 декабря. Просьба викария

13. Глава. 26 декабря. Повод для обращения к королю

Часть 2 Второе сословие заботится о спасении души

1. Глава. 15 декабря. Как вписаться в высшее общество

2. Глава. 22 декабря. Рождественские традиции католического мира

3. Глава. 23 декабря. Тодт и Мятый

4. Глава. 23 декабря. Подготовка мистерии

5. Глава. 24 декабря. Русский кулачный бой

6. Глава. 27 декабря. Представление начинается

7. Глава. 27 декабря. Те же и медведь

8. Глава. 27 декабря. Разговор с королевой-матерью

9. Глава. 27 декабря. В гостях у викария

10. Глава. 27 декабря. Третий раз это уже привычка

Nota bene