Владимир Санин

Большой Пожар

© В. М. Санин (наследник), 2025

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

Остров Веселых Робинзонов

Людмиле Травиной, моему проводнику

по Острову Веселых Робинзонов

О вреде зевков

Этим летом я чувствовал себя скверно. Одолевала бессонница. Часов в одиннадцать вечера я ложился в постель и начинал прислушиваться к каждому звуку. За стеной бренчал на гитаре сосед и замораживающим голосом вокзального диктора увечил один романс за другим. Выл он обычно до часу ночи. Затем эстафету принимали коты. Видимо, наш двор обладал какой-то особой притягательной силой, потому что коты лезли сюда со всего города. Они с полчаса митинговали, а потом, так и не найдя общей платформы, устраивали безобразную свалку. Тогда выходил заспанный дворник – дядя Вася – и примирял их водой из шланга. Коты расходились по домам, и я оставался один на один с так называемой ночной тишиной.

Не знаю, кто ввел в оборот этот сомнительный термин – ночная тишина, но думаю, что это был человек глухой, как музыкальный критик. Днем это считается в порядке вещей, когда мимо вашего дома проносится стая грузовиков и трамваев, но зато ночью одна-единственная запоздалая «Волга» производит столько шума и грома, сколько их не вырабатывает трамвайный парк за целый год. Я плотно закрывал окна, зарывался в подушки и страдал. Я думал о том, что мои уши – превосходные локаторы. Мне казалось, что они улавливают даже храп ночного сторожа из универмага, расположенного в двух километрах от моей квартиры.

В редакцию я приходил сонный и вялый, как медуза. Шеф бросал рысий взгляд на мою потрепанную фигуру и с презрением отворачивался. Он не любил людей, ведущих разнузданный образ жизни. Неделю назад он раз и навсегда потребовал прекратить «эти гнусные сказки о бессоннице» и по-отечески посоветовал мне жениться.

Зевая, я садился за свой стол, на котором лежал центнер юмористических рассказов, фельетонов и эпиграмм для очередных номеров газеты. Шеф, которому мои зевки мешали творчески осмыслить верстку, начинал нервно ерзать в кресле. Я до хруста сжимал челюсти, понимающе кивал сотрудникам и с умным видом приступал к работе.

Первый рассказ стоил мне легкого изящного зевка, который я непринужденно перевел в кашель; от второй юморески мои челюсти свело в спираль, а третья вызвала затяжной и безысходный зевок, который начался на первой странице и кончился на шестой. Но доконали меня эпиграммы. Их было целые километры. На каждое четверостишие я откликался энергичным зевком. Я понимал, что поступаю бестактно, но ничего не мог поделать. Видимо, юмор распространяет какие-то флюиды, воздействующие на зевательные центры нервной системы. Я надеюсь, что ученые рано или поздно докопаются до этой тайны, и тогда с люминалом будет покончено. Врач выпишет пациенту десяток эпиграмм, и через полчаса больной так захрапит, что сейсмографы на Камчатке отметят колебания невероятной силы.

Я поднял голову: передо мной стоял шеф и произносил монолог, содержанием которого являлась крайне низкая оценка моего морального облика. По пятибалльной системе этот облик измерялся величиной, близкой к единице, причем шеф утверждал, что он недопустимо либеральничает в своей оценке. Он низвел меня на нет, уничтожил, вскрыл мои моральные язвы и прижег их каленым железом.

Я и не пытался оправдываться. Я только зевнул, и это было концом. Такого кощунства шеф перенести уже не мог. Медленно смакуя каждое слово и упиваясь моей растерянностью, он приказал мне немедленно отправляться в отпуск.

Я был разбит наголову. Вдребезги разлетелась мечта о путевке в Международный лагерь журналистов, которую мне обещали через два месяца.

– А чтобы никто не говорил, что я не забочусь о своем аппарате, – добавил шеф, потирая руки, – изучите это объявление.

И он положил передо мной позавчерашний номер вечерней газеты. Я прочитал:

«Имеются путевки в санаторий с самостоятельным режимом, расположенный в районе озера Вечное на Валдае. Принимаются заявления от лиц, страдающих повышенной нервной возбудимостью, бессонницами, головными болями. Обращаться в институт невропатологии».

Голубоглазый ангел

Я был чрезвычайно польщен, когда, придя в поликлинику, узнал, что со мной будет иметь беседу сам Иван Максимович Бородин, директор и академик. Было приятно, что моя скромная бессонница заинтересовала такое научное светило. Я вошел в кабинет, и в то же мгновенье меня оглушил рокочущий бас.

– Итак, юноша, у вас бессонница! – прогремело из-за ширмы. – Стыд и позор – в такие годы! Подойдите ко мне, я завтракаю.

Академик, румяный здоровяк лет шестидесяти, сидел в кресле и жевал бутерброд.

– Количество путевок у меня ограниченно, но за вас просил мой старый друг и ваш редакционный начальник, которому я не могу ни в чем отказать. Он хныкал в телефонную трубку, что ваши зевки дезорганизуют работу редакции! Вы умеете доить корову? Не смотрите на меня младенческим взором и закройте рот! Нау´читесь. Каждый культурный человек должен уметь доить корову! Правильно? То-то. Посмели бы возразить! Нуте-с, голубчик! Землю нужно копать! Согласны? То-то. Посмели бы не согласиться! Чего молчите?

Я с легким испугом пробормотал, что внимательно слушаю и принимаю к руководству советы. Светило удовлетворенно кивало:

– Правильно. Если бы вы ответили иначе, я бы отправил вас обратно. В нашем экспериментальном санатории нет места лежебокам и нытикам. Во главе санатория мною поставлен многообещающий ученый, автор оригинальных, ультрасовременных методов лечения. Будете спать как бревно. Благодарите.

– Большое спасибо.

– То-то. Посмели бы не поблагодарить! Лечитесь изо всех сил. Подчиняйтесь главному врачу, как солдат. Никаких лекарств с собой не брать. Вопросы есть?

– Мой друг, Иван Максимович, мечтает провести отпуск со мной. Если вы позволите…

– Он? Она? С нервами?

– Он, Иван Максимович. Без всяких нервов. Тихий и спокойный, как черепаха.

– Пусть едет. Там будут нужны и здоровые люди. Вот вам записка. Идите к Марии Мироновне Рыжкиной. Подробности – у нее. Ни пуха ни пера! Пошлите меня к черту. Ну, смелее!

– Идите к черту, – смущенно пролепетал я.

– То-то. Посмели бы не послать! Когда выйдете в коридор – четвертая дверь налево. И не забывайте: каждый культурный человек должен уметь доить корову!

– Из редакции газеты?

Миловидное, даже хорошенькое существо в кокетливом белом халатике подарило мне любопытный взгляд больших и наивных голубых глаз.

– Да, Маш… Мария Мироновна – это я. Вы не очень спешите? Тогда посидите, пожалуйста, я должна еще несколько минут поговорить с этим товарищем. Можно?

Я отпустил миловидному существу какой-то топорный комплимент, от которого задрожала люстра, поспешно сел и углубился в газету. Потом я долго не мог простить себе этой оплошности, так как первую половину разговора безнадежно упустил, а смысл второй стал мне ясен слишком поздно. На том самом месте, где спортивный обозреватель пустился в пляс по поводу второго гола, влетевшего в ворота моей любимой команды, я услышал такую фразу:

– Маша, ты авантюристка! Откажись от этой блажи, пока не поздно.

Я почувствовал, что во мне просыпается Д’Артаньян. Но не успел я встать и громовым голосом произнести: «Послушайте, монсеньер! Да, вы, который нахлобучил себе на голову эту старую наволочку! Если вы немедленно не извинитесь перед прелестной дамой за чудовищное оскорбление, я буду иметь честь проткнуть вас вот этим шприцем!» – не успел, повторяю, я это сказать, как моя подзащитная ответила веселым сопрано:

– Олег, не будь ретроградом, в науке каждый идет своим путем. Я уверена, что мой метод имеет такое же право на жизнь, как и всякий другой. А главное – за меня сам Иван Максимович! Какое там место, просто рай! Сосновая роща, лужайки…

– На которых будут пастись твои кролики? – проворчал наглец. – Ну-ну, как бы они не свернули тебе шею в первый же день. Отчаянный ты человек, Машка! Провалишься!

«Дуэль на десяти шагах до крови», – решил я.

– Пари? – сияя голубыми глазами, предложила Маша. – Ставлю квартальный абонемент в бассейн «Москва» на… на…

– На что угодно!

– Отлично. Если я вернусь с победой, целый месяц будешь кормить меня шоколадными батончиками! По рукам? А теперь уходи и не мешай мне давать интервью представителю печати. Присаживайтесь поближе, товарищ.

Я кровожадным взглядом отпетого дуэлянта проводил свою будущую жертву и с удовольствием подсел к голубоглазому ангелу.

– Видите ли, – галантно начал я, – к вам пришел не столько представитель печати, сколько человек, измученный бессонницей. Я только что побывал у Ивана Максимовича, вот его записка.

– Записка? Бессонница? – У ангела, как мне показалось, испуганно расширились глаза. – Но ведь вы сказали, что пришли из редакции!

– Совершенно верно. К вам пришел работник редакции, страдающий бессонницей и мечтающий попасть в санаторий, – любезно разъяснил я.

– Скажите, вы порядочный человек? – с неожиданной и обезоруживающей наивностью спросил ангел. Я быстро соорудил на своей физиономии загадочную улыбку, но надобность в ней немедленно отпала. – Впрочем, извините. Есть вопросы, на которые ни один мужчина в мире не ответит отрицательно. Лучше признайтесь: вы слышали весь разговор с моим коллегой? От начала до конца? Только скажите правду, пожалуйста! – умоляюще закончил этот ребенок в докторском халате.

Я чистосердечно рассказал, как случайно услышал обвинение в авантюризме, которое оторвало меня от газеты, и попросил Марию Мироновну – я с трудом произнес эти два слова – объяснить мне, что ее встревожило.

– Зовите меня просто Маша, – вздохнув, ответила она. – Меня все равно никто не хочет называть Мария Мироновна. А мы беседовали так… о разных профессиональных тайнах. Ну, рассказывайте.

Выслушав меня, Маша подумала, совсем как школьница потерла лоб ладонью и подвела итоги:

– Вы меня устраиваете. Подавайте заявление и готовьтесь к отъезду. До свидания.

– А можно будет еще с вами…

– Проконсультироваться? – закончила Маша. – Конечно. Ведь я тоже еду с вами, как санаторный врач.

– О! – вырвалось у меня. – Извините.

– Ничего, это чисто нервное, – констатировала Маша и улыбнулась. – Всего хорошего.

«Занятное существо, – уходя, подумал я. – Только лечить людей ей, наверное, рановато. Куклу – куда ни шло, но человека…»

Антон и шницель

У каждого человека может быть много приятелей, но друг – только один. И ради бога, не убивайте меня ссылками на четырех мушкетеров и троих в одной лодке (не считая собаки). У Петра Первого был один Алексашка Меншиков, у Дон Кихота – Санчо Панса, а у Тимошенко – Березин. Эти примеры кажутся мне более убедительными. Да, только один друг – и сколько угодно приятелей.

У приятеля можно занять трешку до зарплаты, запастись свежим анекдотом, поорать вместе на футбольном матче и распить бутылочку доброго вина. Общение с приятелем легко и приятно, оно освежает, как слепой дождик в летнюю сушь.

Но есть вещи, на которые способен только друг. Только друг заложит в ломбард свои единственные парадные брюки, чтобы вы могли купить букет цветов любимой девушке; только друг, зеленея и про себя обзывая вас идиотом, согласится битых два часа слушать ваши лирические стихи и при этом не станет корчить постные рожи; только он будет бродить всю ночь по притихшим улицам, слушая ваш бессвязный и жалкий лепет насчет любимого существа; и только у него хватит такта не сказать вам, что у этого существа походка и манеры гусыни.

Теперь вы уже подготовлены к тому, что в санаторий я поехал не один. Я сказал Антону, что мое здоровье и, следовательно, жизнь зависят только от него. Я добавил, что если он не разделит со мной санаторную скуку, то я не двинусь с места и тихо, никого не проклиная, скончаюсь от недосыпания на своей тахте, завещав ему двести рублей невыплаченного долга за купленный в кредит магнитофон.

В ответ Антон тупо пробормотал, что за удовольствие увидеть мою агонию он согласен заплатить двести рублей. Он, разумеется, ни в какой санаторий не поедет и просит меня прекратить бесплодные разговоры на эту тему. Пришлось вытаскивать последний аргумент. Я равнодушно, между прочим, вскользь сообщил этому самоуверенному типу, что как-нибудь обойдусь и без него. Очаровательная девушка, которая тоже едет в санаторий и которая…

Антон всполошился. Прямолинейными и лобовыми вопросами он выведал у меня все, что касается Машеньки, и заявил, что это меняет дело. Он уверен, что чем наивнее и голубоглазее бывают «эти ведьмы» – Антон выразился именно так, – тем опаснее они для честного холостого человека. Он, Антон, не может бросить меня на съедение и, безусловно, едет в санаторий. Он только добавил, что перспектива непрерывного общения со мной в течение месяца настолько его обескураживает, что он вынужден настаивать на одном условии: с нами едет его пес, возмутительно лохматая и наглая собака по кличке Шницель. Если я не согласен, он готов удовлетвориться компанией одного пса и уверен, что не будет в проигрыше, так как Шницель, по крайней мере, не симулирует бессонницу и не болтает всякую чепуху про свое здоровье.

Несмотря на крайне развязный тон этого заявления, я вынужден был согласиться. Мне просто больше ничего не оставалось делать. Антон был на редкость покладистый малый во всем, что не касалось его пса. Но стоило кому-нибудь проехаться по адресу Шницеля, как Антон становился на дыбы. Года два назад он подобрал в канаве полузамерзшего щенка, ввел его в свой дом, выкормил и разбаловал, как собаку. И пес вел себя в квартире так, словно лицевой счет выписан на его имя. Каждый день в половине пятого Шницель приходил к проектному бюро, где Антон портит ватманскую бумагу, и смотрел в окно на своего приятеля, подмигивая и кривляясь. Рядом на столбе висели часы, а если ровно в пять Антон не выходил, Шницель поднимал неимоверный скандал: он юлой вертелся под окном, облаивал прохожих, которые мешали ему совершать этот ритуал, подпрыгивал, рычал и всеми средствами демонстрировал свое негодование. Антон сердился, грозил кулаком, но Шницель пожимал плечами и делал вид, что эти знаки неодобрения ему неведомы. Зато когда хозяин выходил, на морде у пса появлялось такое умильное выражение, что Антон немедленно покупал подхалиму пастилу, которую Шницель страстно любил. Потом эта парочка прогуливалась и интеллектуально общалась. Это был священный час, в котором Шницель видел смысл своего существования. Горе тому, кто в это время отрывал Антона от выполнения его обязанностей собеседника!

Однако хватит о Шницеле. Дело прошлое, но, когда я вспоминаю наше сенсационное прибытие в санаторий, все неприятности, связанные с этим псом, отходят на задний план.

Портретная галерея

Мы сидели на берегу озера и ожидали катер. За нашими спинами шумел вековой лес, а впереди синела необозримая водная гладь. Мы несколько возбужденно переговаривались, смеялись, шутили – словом, вели себя как в театре во время увертюры.

Катер запаздывал, и нам надоело вглядываться в далекие очертания острова, на котором мы будем приводить в порядок свои нервы. Все приутихли и отдались размышлениям – идеальная минута, о которой мечтают художники, чтобы без помех набросать портреты действующих лиц. Не буду ее упускать и познакомлю вас с основными персонажами повести.

Машеньку вы уже знаете. Сейчас она сидит на пеньке, уставшая после поезда и автобуса, в котором мы болтались и гремели, как медяки в копилке. Подперев подбородок кулачком, она смотрит на нас, и ее большие бирюзовые глаза, кажется, говорят: «Вы ведь не обидите меня, не правда ли? Вы все такие рослые и сильные, а я хотя и врач, но маленькая и беззащитная».

Правда, Антон не очень торопится умиляться и сюсюкать. Поглаживая свою дворнягу, он доверительно шепчет в собачье ухо:

– Знаем мы таких ангелочков, они битком набиты чертями! Правда, Шницель?

Подумав, Шницель кивает и, высунув язык, растягивается на солнышке.

Антон – непримиримый противник Машеньки. Он утверждает, что докторша еще себя покажет! Чтобы его позлить, я продолжаю играть влюбленного:

– Не придирайся к этому эфирному созданию!

– Эфирному? – Антон саркастически усмехается. – Ты видел, как она перетаскивала свой рюкзак? Словно перышко! Прыг-скок галантно предложил ей свою помощь, и, когда поднял рюкзак, его стремительно рвануло к центру земли!

Около Машеньки в изящной позе соблазнителя расположился Станислав Сергеевич Прыг-скок, ведущий артист оперетты, красавец с томными глазами одалиски. Мягким бархатным голосом он что-то рассказывает, используя каждую возможность показать собеседнице свою знаменитую улыбку, приобретенную у крупного стоматолога за солидный гонорар. Машенька рассеянно слушает, а Прыг-скок (никак не вспомню, кто приклеил ему это прозвище) журчит и улыбается, улыбается и журчит.

Рядом с ними сидит на чемоданах супружеская пара. Лев Иванович – композитор, профессор консерватории, полный и веселый человек. Ему лет пятьдесят, но взгляды, которые он исподтишка бросает на Машеньку, свидетельствуют о том, что душа и тело профессора имеют изрядный запас молодости. Для Ксении Авдеевны это, видимо, не секрет. Она дергает мужа за рукав, пристально смотрит на него, и Лев Иванович, ухмыльнувшись, принимает позу, которая супруге кажется более целомудренной: он поворачивается к Машеньке спиной. До нас доносится диалог:

– Ты не забыл, Левушка, что от подобных взглядов у тебя повышается давление?

– Ты ошибаешься, дорогая. Прекрасное я не вижу, а слышу, для меня красота – мелодия, трансформирующаяся из моих зрительных нервов в мои уши. И ты, Ксенечка, уступив необоснованному первобытному чувству ревности, тем самым нанесла ущерб моей творческой личности.

– Необоснованному? Я даже не знаю, от чего у меня распухает голова: от жары или от наглости твоей творческой личности!

– Безусловно, от жары, моя радость, от жары. Ты, наверное, перегрелась на солнце, дорогая.

С этими словами Лев Иванович заботливо набрасывает на голову жены косынку, закрывая ей лицо. Этим он сразу убивает двух зайцев: во-первых, трогает Ксенечку своим вниманием, а во-вторых, получает возможность безнаказанно коситься на Машеньку, образ которой, безусловно, рождает у профессора какие-то музыкальные ассоциации; во всяком случае, Лев Иванович начинает шевелить губами и пощелкивать пальцами.

За процессом создания нового симфонического произведения с улыбкой наблюдает доцент истории Игорь Тарасович Ладья, высокий худой человек с усами и козлиной бородкой. Игорь Тарасович – археолог-любитель, и бессонницы начали мучить его с тех пор, как удачливый коллега раскопал стоянку каменного века и разыскал там груду костей.

– Самое гнусное в его поступке, – жаловался нам в поезде бедный археолог, – заключается в том, что эти кости были мои!

И, видя наше недоумение, пояснил:

– Я застолбил этот участок, а не он!

Антон выразил уверенность, что археолог найдет на нашем острове целую скелетную жилу. Игорь Тарасович тут же признался, что только эта надежда и привела его к нам в компанию. Санаторий, да еще с самостоятельным режимом, да еще на древневалдайском острове, – нет, тут где-то должна быть зарыта собака, то есть не собака, а разные интересные для науки кости.

Чинно сидят у самой воды два брата – Юрик и Шурик. Они похожи друг на друга как две кегли, и лишь одна оплошность природы портит братьям жизнь: у Юрика – черные навыкате глаза, а у Шурика – также навыкате, но серые. Это сильно мешает братьям-студентам сдавать друг за друга экзамены, поскольку все преподаватели уже на первом курсе раскусили эту трагическую примету и зафиксировали ее для памяти в своих записных книжечках. Юрик и Шурик изысканно вежливы, воспитанны и относятся к взрослым с подчеркнутым уважением. Их устроила в санаторий мама, которая уверена, что «этим невыносимым баскетболом дети совершенно расшатали свою центральную нервную систему». Ксения Авдеевна в глаза и за глаза осыпает братьев похвалами, и, по-моему, зря. Какое-то шестое чувство подсказывает мне, что это два плута, каких свет еще не видывал. Я убежден, что именно они положили кирпич в Ксеничкин саквояж и посолили халву Прыг-скоку.

Из озера, отряхиваясь, выходят два друга. На них весело смотреть.

Зайчик огромен, угрюм и молчалив. Хотя ему не больше двадцати пяти лет, у него есть веская причина смотреть на жизнь печальными глазами Екклезиаста. Зайчик, боксер-перворазрядник, был нокаутирован в решающем бою на первенство профсоюзов, нокаутирован противником, который, как убедительно доказывали до боя приятели, не стоил его, Зайчика, мизинца. «У него совершенно не работает левая, – говорили о его противнике приятели, – ткни пальцем – и он рассыплется в прах!» Но именно эта левая так двинула Зайчика в челюсть, что он взвился в воздух и позорно шлепнулся на ринг. Бой передавали по телевидению, и все земляки видели, как спустя минуту после начала первого раунда Зайчик жалко проковылял к раздевалке. В сентябре ожидались новые соревнования, душевную травму нужно было срочно залечить, и завком отправил Зайчика в санаторий. А для контроля и руководства был выделен Борис, цеховой товарищ Зайчика, маленький, худенький и верткий, как школьник. Он не намного старше своего подопечного, но тот слушается его, как новобранец старшину роты. Каждое слово, исходящее из уст Бориса, для Зайчика мудрость в последней инстанции, божественное откровение свыше.

Илья Лукич Раков сидит в сторонке, особняком. Илья Лукич – важная персона. Он директор большого ресторана, и ему ужасно хочется, чтобы все поняли размеры разделяющей нас дистанции. Лишь к своему старому знакомому Прыг-скоку он относится как к равному. Остальным директор уже дал понять, что хотя он и вспыльчивый человек, но не какой-нибудь там рядовой неврастеник, а руководящий работник, получивший путевку из одного уважения к его личности. Как только он узнал, что существует такой редкостный санаторий с ограниченным контингентом отдыхающих, то нажал на все педали, и путевку ему доставили в кабинет на серебряном подносике. Илья Лукич уже закончил сервировать пень и степенно, соблюдая достоинство, поглощает разные продукты. Время от времени он прикладывается к фляжке и благодушно поглаживает себя по упитанному животу.

Растревоженный приятным запахом, Шницель поднимает голову и изучает обстановку. Его волнует пень, от которого доносится аромат ветчины. Антон укоризненно качает головой, нагибается к Шницелю и что-то шепчет. Пес внимательно слушает, на его морде появляется презрительная улыбка, и, проглотив слюну, он отворачивается от вожделенного пня.

– Принципиальная собака, – с уважением говорит Игорь Тарасович.

– Да, есть немножко, – скромно подтверждает Антон. – Приходится с ним работать, внушать. Шницель скорее умрет с голоду, чем возьмет пищу у чужого человека. А однажды я его запер в квартире и забыл оставить еду. Лишь к вечеру я вспомнил об этом и о том, что на столе остался лежать целый круг копченой колбасы. Другая собака на месте Шницеля…

Пока Антон сочиняет свою легенду, я с огромным и все растущим интересом наблюдаю за Шницелем. С минуту он лежит и пыжится от похвал. Затем его моральные устои начинают вступать в конфликт с потребностями плоти. Шницель бросает задумчивый взгляд на покрытый салфетками пень, осторожно косится на Антона и медленно, потягиваясь, поднимается. Чувствуется, что в собачьей душе происходит мучительная борьба между добром и злом. Трусливо зевая, Шницель плетется в сторону, отвернув голову от ветчины и делая вид, что ему, Шницелю, ветчина не такая диковинка, чтобы тратить на нее свое драгоценное время. Илья Лукич сначала с некоторым беспокойством смотрит на пса, делающего вокруг пня концентрические круги, но затем успокаивается. Директор пьет боржом, ковыряет в зубах и не замечает, что радиусы кругов становятся все короче. И не успевает Антон закончить свой правдивый рассказ, как раздается взрыв проклятий – это древнее, как эстрадная шутка, излияние души ограбленного собственника. Двухметровыми скачками Шницель уносится в лес, а за ним, потрясая бутылкой и теряя на ходу салфетки, мчится ограбленный директор.

Антон что-то лепечет приседающему от удовольствия археологу, профессор хохочет, Машенька улыбается. Даже Зайчик и тот чуть раздвинул губы в улыбке.

– Гип-гип-ура! – раздается звонкий голос Юрика.

– Катер! – кричит Шурик.

Мы подтягиваемся к берегу и начинаем посадку. Антон грозно кричит, и из лесу – воплощенный грех – появляется Шницель. Морда его лоснится, но хвост опущен и тянется по траве, словно у Шницеля не хватает физических сил придать хвосту гордое дугообразное положение. Пес с трудом переваливается в катер, прижимается к ногам хозяина, и в его полных раскаяния глазах легко можно прочесть: «Люди, я сделал все, что мог. Я долго терпел, но будьте справедливы – я же не каменный! Я обыкновенная собака, со всеми присущими собаке слабостями и недостатками, и прошу принимать меня таким, какой я есть. Не искушайте меня, люди!»

Нежное эфирное существо

Я читал много книг о природе. В школе я зубрил наизусть тургеневские пейзажи. Я навеки сфотографировал в своей памяти картины Шишкина и Левитана. Я убедился в том, что писать природу люди умеют здорово. Но как подгоревшая каша лучше жареного цыпленка на обложке книги «О вкусной и здоровой пище», так любая сосна лучше своего описания. Живая сосна гениальнее самого искусного художника. Она живая и пахучая, она приносит радость, она – совершенство. И вообще нам есть чему у нее поучиться. Она тянется к солнцу, никогда не останавливается на достигнутом, не предает, не сплетничает и не пишет стихов. Недаром великий мудрец Шоу сказал: «В жизни ни один человек, за исключением девяти месяцев до рождения, не делает свои дела так хорошо, как это делает дерево». Поэтому поменьше высокомерия перед природой: когда-нибудь еще выяснится, что она не только чувствует, но и размышляет. При всей моей любви к Шишкину я предпочитаю десять минут ходить по сосновому бору, чем целую неделю смотреть на знаменитую картину художника. Ибо природу, как и невесту, нельзя изучать по рассказам и фотографиям: на нее нужно смотреть своими глазами; именно тогда иллюзии или рассеются, или окрепнут.

Мы молчали, подавленные неслыханным великолепием открывшегося нам зрелища. Эти фантастически причудливые очертания берегов, которые, все отдаляясь, вдруг превращаются то в гигантских птиц с оперением из соснового леса, то в крокодилов с хвостами из отмелей; эти зеленовато-бурые воды огромного озера, трепетные воды, вздрагивающие от малейшего прикосновения ветерка… Однако не буду вступать в противоречие с приведенным выше тезисом: лучше приезжайте на Валдай сами и посмотрите, поскольку природу, как и невесту… Впрочем, это я, кажется, говорил.

Минут через двадцать катер причалил к острову. На высоком берегу стояло несколько домиков дачного типа, за ними поднималась сосновая роща, в которой, как мы легко догадались, и был расположен наш санаторий. Могучий старик в тельняшке ловко закрепил концы, и мы один за другим сошли на берег.

– Между прочим, товарищи, – прогудел Игорь Тарасович, – прошу учесть, что отныне мы – островитяне! Робинзоны! Тебя, дедусь, случайно, не Пятницей зовут?

– Хоть конем называй, да в телегу не запрягай! – отшутился дед. – Родитель назвал Петром, старуха кличет стариком, а туристы – как у кого язык подвешен: одни – Пятницей, а другие – Петром Потапычем.

Мы приняли намек к сведению.

Между тем моторист махнул на прощанье рукой, и катер отчалил.

Светило жаркое июльское солнце, но здесь оно было какое-то нежное, его лучи не обжигали, а ласкали; от огромной ванны озера веяло прохладой. Оглядываясь по сторонам и переговариваясь, мы по деревянной лестнице гуськом поднялись к домикам.

– Какие милые домики! – грудным голосом сказала Ксения Авдеевна. – Здесь, наверное, живет обслуживающий персонал, да?

– Здесь живут счастливые люди! – продекламировал Прыг-скок. – Перед ними вечно расстилается безбрежное озеро, над ними – голубое небо и белые стада облаков…

– Я рада, что вам нравится это место, – удовлетворенно сказала Машенька. – Ведь здесь будем жить мы.

– То есть как? – всполошился Раков. – Уж не хотите ли вы сказать, что эти четыре сарая и есть санаторий?

Дед Потапыч крякнул.

– Не из бывших ли пажей его бывшего императорского величества будете? – ядовито спросил он.

– Молчи, старик! – высокомерно сказал Раков.

– Вы, наверное, пошутили, Машенька? – с легкой тревогой спросил Прыг-скок.

– Хороши шутки! – буркнул Раков.

– Однако где же санаторий? – забеспокоилась Ксения Авдеевна. – Где отдыхающие? Столовая? Лечебный корпус?

– Где почта, телеграф, телефон, метро? – быстро включился Юрик.

– Кафе «Мороженое», «Детский мир»? – немедленно добавил Шурик.

– Брысь отсюда! – прогремел Игорь Тарасович и погрозил кулаком братьям, которые, на ходу раздеваясь, бросились к озеру. – Однако, чадо мое, – озабоченно сказал он, – попрошу разъяснить некоторые туманные вещи. Правильно ли мы сообразили, что эти домики, которые выступавший передо мной коллега довольно безответственно обозвал сараями, и есть весь наш санаторий?

– Да, – сказала Маша, – вы сообразили очень удачно.

– Значит, вы не пошутили? – изумился Прыг-скок. – Но ведь это черт знает что!

– Почему же? – Борис скорчил недоуменную гримасу. – Перед нами будет расстилаться безбрежное озеро, а над нами – белые стада облаков!

– Мне плевать на ваши облака! – разозлился Раков.

– Значит, вы некультурный человек и не учили физику, – невозмутимо отпарировал Борис. – Плюнув на облако, находящееся на высоте нескольких сот метров, вы неминуемо обплюете свою уважаемую персону.

– Попрошу всяких разных не учить меня культуре!

– Требую извинений, – тем же тоном сказал Борис, – иначе за честь «разных» вступится Зайчик, который стукнет вас в солнечное сплетение.

– Извиняюсь, – отступая назад, пробормотал Раков.

– Однако, – продолжил свою мысль археолог, – если одно «белое пятно» с карты стерто, осталась еще куча других. Где лечебный корпус? Мне не придется производить раскопки, чтобы его обнаружить?

– Нет, не придется. – Машенька улыбнулась. – Вот он – лечебный корпус! Посмотрите, какой большой и красивый! – И она широко развела руками.

– Вы хотите сказать, – дрожащим голосом произнесла Ксения Авдеевна, – что эта чаща, в которой наверняка есть волки, заменит нам сероводородные ванны?

– Успокойся, дорогая, – сказал Лев Иванович. – Ванны, если уж на то пошло, прописаны мне, а не тебе. Здоровым людям вполне достаточно и леса, а ты на редкость здоровый человек!

– Это я здоровый человек? – Ксения Авдеевна возмутилась. – Да у меня от твоей музыки галлюцинации начались.

И вдруг меня осенило.

– Турбаза… крохотное хозяйство… в котором будут пастись твои кролики… – неожиданно выпалил я.

– Боже! Что вы городите, какие кролики? – с отчаяньем воскликнула Ксения Авдеевна.

– Псих! – заискивающе шепнул Раков Борису, с опаской поглядывая на меня.

Я заговорщически подмигнул Машеньке:

– Как это – какие кролики? Кролики – животные, которые в первый же день могут свернуть шею. Правда, Машенька?

– Не думаю, – мягко ответила Машенька. – Кролики – очень смирные домашние животные. Особенно если, – Машенька блеснула глазами, – к ним найти правильный научный подход.

– Я лично нисколько не интересуюсь вашими кроликами! – вспылил Раков. – Мне лично обещали комнату с ванной. Где она?

– А вот, в этом корпусе, – включился Потапыч, с бородатого лица которого так и не сошла широкая ухмылка. – Любая комната на выбор в этих вот корпусах! – И Потапыч указал на сборные щитовые домики с причудливой резьбой под крышами. – А ванны, мил человек, нет. Чего нет, того нет. Озеро под боком и котелок в каменке. А не хочешь в баньку – корыто дам, плескайся на здоровье!

Пока Раков доказывал Потапычу, что он директор столичного ресторана и не позволит старому босяку командовать, и пока Потапыч объяснял Ракову, что за «старого босяка» он сделает из директора ресторана отбивную, и пока все гасили этот конфликт – я наскоро раскрыл Антону смысл моих реплик. Антон пришел в восторг.

– Погоди, этим еще не кончится! – радостно потирая руки, говорил он. – Эта ведьма, чует моя душа, еще не раскрыла свои карты!

– Товарищи, перестаньте шуметь и слушайте меня внимательно! – прозвенел вдруг ставший строгим и повелительным голос Машеньки. – Юрик, Шурик! Вылезайте из воды и немедленно идите сюда! Вытирайтесь полотенцем. Ну, быстрее!

Окруженная галдящей толпой, Машенька стояла в своем сарафанчике, заложив руки за спину, и была похожа, скорее, на пионервожатую в лагере, но никак не на «главного врача санатория», как с уважением обращался к ней Потапыч.

– Товарищи, чтобы не возвращаться больше к этому вопросу, должна сообщить следующее… – Машенька обвела нас спокойным взглядом и, заметив мои ободряющие подмигиванья, чуть улыбнулась. – Вы находитесь в экспериментальном санатории научно-исследовательского института невропатологии. У большинства из вас имеются – в той или иной степени – нарушения нервной деятельности. Наукой установлено, что лучшим лекарством против бессонниц, головных болей, раздражительности и тому подобных недугов являются солнечные и водные процедуры, прогулки и работа на свежем воздухе. Все это будет в вашем распоряжении – разумеется, под моим медицинским контролем. Обо всем этом, между прочим, вам говорил Иван Максимович Бородин, авторитет которого, надеюсь, для вас безусловен. С питанием дело обстоит так: столовой у нас нет.

– Что?! – взревел Раков. – Нет столовой?

– Я знала, что нас захотят уморить голодом! – прохныкала Ксения Авдеевна.

– Извините, девочка, но что же мы будем есть? – удивился профессор. – Предупреждаю, что первой будете съедены вы!

– Немедленно домой! – затеребила мужа Ксения Авдеевна. – В Москву! В Москву!

– Ти-ше! – потребовала Машенька. – Впервые в жизни у меня такие… шумные пациенты. Наша повариха ушла на месяц в отпуск, так что еду будем готовить по очереди. Обслуживающий персонал штатным расписанием не предусмотрен, поэтому в курятнике, в коровнике и на огороде будем работать по графику.

Антон радостно лупил меня кулаком по спине.

– Мне плохо, – сообщила мужу Ксения Авдеевна.

– Я буду лично готовить пищу? – грозно спросил Раков. – Я, директор…

– Мне просто смешно! – заявил Прыг-скок, выгибая дугой грудь и запрокидывая голову назад. – Мне просто смеш-но! Я буду доить корову? Ха-ха!

– Погодите, здесь нужно разобраться, – деловито вступил в разговор Игорь Тарасович. – Я понял, что произошла ошибка. Мы попали не в санаторий, а на туристскую базу. Ошибка весьма странная, но не в этом дело. Меня, в частности, она не волнует, выпросить у коровы молоко я сумею…

– Му-у-у!

– Ку-ка-ре-ку!

Все обернулись в сторону Юрика и Шурика, но братья стояли с невинными рожами, выпучив свои блестящие глаза. Игорь Тарасович продолжал:

– Но что вы, уважаемый доктор, будете делать, если мы немедленно отправимся по домам и потребуем возвращения денег за путевки?

– Пожалуйста, – хладнокровно ответила Машенька. – Иван Максимович уполномочил меня никого не задерживать.

– Ну, тогда разрешите откланяться! – язвительно сказал Прыг-скок. – Был весьма рад познакомиться.

– Ай-ай! – Машенька сокрушенно покачала головой. – А ведь только час назад вы мне говорили, что готовы оказаться со мной на необитаемом острове!

Прыг-скок побагровел. Все заулыбались.

– Боже мой! – спохватилась Ксения Авдеевна. – Скорее домой! Дедушка, когда приходит катер?

– Катер? – Потапыч почесал в затылке. – Сейчас сообразим. Значит, сегодня вторник, девятое. Раз, два, три недели – тридцатое, да еще пять дней… Четвертого августа.

– Что четвертого августа? – тупо спросил Раков.

– Как что? – удивился Потапыч. – Катер, как и заказано, придет четвертого августа. А чего раньше? Островов здесь тыща, а катер – один.

Все остолбенели.

– Ну что нам с вами делать, Сусанин в юбке? – задумчиво спросил Лев Иванович.

Машенька пожала плечами.

– Что хотите, – хмыкнув, сказала она. – Например, можете меня избить.

О, дайте, дайте мне лопату!

Начался такой галдеж, что в озере поднялись волны.

– Так вот почему этот академик, эта старая лиса, потребовал, чтобы я доил корову! – надрывался Раков.

– А у меня он щупал мускулы и советовал рыть землю, – пожаловался Прыг-скок. – Я был уверен, что это шутка!

– Когда Иван Максимович дает советы, он никогда не шутит, – холодно сказала Машенька. – Вы должны понять, что физический труд на свежем воздухе буквально преобразит вашу нервную систему. Оставьте патентованные лекарства и ванны глубоким старикам и инвалидам.

– Нет уж, вы оставьте! – воскликнул Раков. – Я, слава богу, лечился в двадцати санаториях и всегда уезжал как огурчик, хотя и не доил корову на свежем воздухе. Физический труд! Я лично не для того выложил сто новых советских рублей, чтобы колоть дрова и варить щи. Варить щи! Ха-ха-ха!

От одной только мысли, что его хотят заставить варить щи, Раков пришел в такую ярость, что на минуту потерял дар речи.

– Если позволите, Илья Лукич, – вежливо обратился к нему Юрик, – маленькая просьба: не кладите, пожалуйста, в щи лавровый лист. Перчику немножко – куда ни шло.

– А я люблю оладьи из тертой картошки, – заискивающе сообщил Шурик. – Пожалуйста, Илья Лукич, будьте так добры, делайте почаще оладьи из тертой картошки!

– Я тебе таких оладий сделаю!.. – грозно пообещал Раков.

– Большое спасибо, Илья Лукич, – поблагодарил Шурик. – Со сметаной, пожалуйста!

– Они еще могут шутить! – прохныкала Ксения Авдеевна.

– Положение серьезное, – сказал Ладья. – Нужно подумать.

– Чего там думать? – нетерпеливо сказал Борис. – Хватит киснуть! Посмотрите на самого мудрого из нас! Вот с кого надо брать пример!

Шницель, вне себя от восторга, с радостным лаем носился по опушке. Он гонялся за бабочками, прыгал, становился на задние лапы, всем своим видом давая понять, что он всем доволен, что мирские хлопоты не его собачье дело.

– Этому воришке, видите ли, весело! – возмущался Раков. – Слопал мою ветчину и прыгает от восторга.

– А я завидую псу, – торжественно изрек Лев Иванович. – Для меня сейчас глубокой иронии исполнены слова, которые я где-то читал: «Нам приятно и лестно, что мы знаем о мире больше, чем знает собака». В неведении тоже есть свое счастье, в то время как знание часто делает человека печальным. Я бы хотел, как и этот пес, не знать о том глупом положении, в котором мы очутились.

– Чепуха какая-то, – возвестил Раков.

– А я не завидую, совсем нет, – мечтательно сказал Игорь Тарасович, медленно пощипывая бородку. – Собаке многого не дано. Она лишена величайшего наслаждения, доступного мне, – мышления; она не будет проводить долгие и волнующие часы, размышляя над осколком древнего сосуда и восстанавливая в своем воображении историю его существования; она никогда не окунется в волшебный мир прошлого, ибо с прошлым ее связывает не мысль, а инстинкты.

– Что вы болтаете? – раздраженно спросил Раков.

– Кто знает, – сказал профессор, – быть может, мы недооцениваем силу ума животных, которые нас окружают. Мы многого еще о них не знаем. Посмотрите, как Шницель заигрывает со старым козлом. Можете ли вы с достоверностью утверждать, что между этими двумя четвероногими нет интеллектуального контакта? Я верю, что собаки понимают музыку, причем иной раз лучше, чем некоторые люди… Вот вы, Раков, слушали Лунную сонату Бетховена?

– Лично меня оскорбляет сравнение с этой дрянной собакой, – обиделся Раков.

Машенька, с улыбкой слушавшая весь этот разговор, знаком остановила новую вспышку Ракова.

– Поговорите, товарищи, в красном уголке, – примирительно сказала она, – а мы с Потапычем позаботимся насчет обеда. Пожалуйста, проводите их, Петр Потапыч.

Красный уголок служил одновременно и конторой. У окна стоял письменный стол, а справа на стене висела большая картина: Лев Толстой в тельняшке и плавках. Не успели мы изумиться, как выяснилось, что это Потапыч, которого запечатлел художник-турист в благодарность за спасение его жизни. (Потапыч схватил за хвост козла, когда тот пытался поддеть художника на рога. Кстати, дед нам сообщил, что этот козел, по кличке Мармелад, давно пользуется репутацией задиры и грубияна.) В углу стоял шкаф с книгами, а на нем – невесть как сюда попавший гипсовый бюст Вольтера с нахлобученной бескозыркой. Рядом на стене висела балалайка с надписью: «На добрую память товарищу Потапычу от туриста Цыпкина».

Дед ушел, а за ним увязался Антон разыскивать исчезнувшего Шницеля. За стеной послышалось мычание. Прыг-скок вздрогнул.

– Недоеная, – с ухмылкой произнес Борис, выразительно посмотрев на артиста.

– Что вы хотите этим сказать? – высокомерно спросил Прыг-скок. – Уж не намекаете ли вы…

Борис радостно закивал.

– …На то, – с легким раздражением продолжал Прыг-скок, – что я, заслуженный артист республики, трясся три сотни километров до этого проклятого острова, чтобы подоить корову?

Я внес предложение по процедуре собрания. Я сказал, что особая важность нашего производственного совещания требует ведения протокола, и попросил доверить мне пост секретаря. Этот полный драматизма документ у меня сохранился. Привожу его в первозданном виде.

Борис (энергично жестикулируя). Считаю вопрос праздным. Нужно перестать хныкать и стонать, сегодня же изучить хозяйство и составить график дежурств.

Прыг-скок (элегантно раскачиваясь на стуле, с усмешкой). Поточная линия в курятнике?

Борис (с деланой наивностью). Я рад, что вы берете на себя это дело. Вам, как специалисту по петухам на сцене, особенно полезно познакомиться с ними в жизни.

Ксения Авдеевна. Боже, о чем вы спорите, когда нужно немедленно отсюда уезжать!

Лев Иванович. На воздушном шаре?

Раков. А может, Потапыч отвезет нас на лодке?

Юрик. На подводной лодке.

Шурик. На ковре-самолете.

Юрик. На палочке верхом.

Шурик. На телеге-амфибии.

Ксения Авдеевна. Тише, дети! Четыре километра на лодке? Я не сумасшедшая!

Прыг-скок (мрачно). Никогда в жизни меня так не обманывали. Возмутительно наглая девчонка!

Раков (со стоном). А меня?

Игорь Тарасович (задумчиво). Я понимаю, друзья, что все потрясены этой неожиданной ситуацией. Однако логика прежде всего! А с точки зрения логики наш академик и его Машенька – две большие умницы. Они знали, что делали, выдернув нас, как редиску, из привычной и суетливой обстановки. Академик Бородин – большой ученый. И я ему верю.

Лев Иванович. Вашу руку, коллега! Что мы, мужчины или тряпки? Академик, мировое светило, уверен, что от физического труда у меня исчезнут головные боли, а я буду брюзжать и хныкать? Баста! У меня даже зачесались руки! О, дайте, дайте мне лопату!

Ксения Авдеевна (радостно). Вот увидишь, Левушка, ты еще и лишний вес сгонишь! А потом привыкнешь к работе и будешь дома натирать полы, хорошо?

Лев Иванович (пламенно). Конечно! Хочу работать! Зовите Машеньку. Пусть она скажет, что я должен копать, рубить или доить!

Раков (мрачно). Даже слушать противно. Эта Машенька просто шарлатанка, помяните мое слово.

Борис (ударив кулаком по столу). Вот что – хватит. Маша – славная девушка, и мы ее вам в обиду не дадим. Давайте немедленно кончать болтовню, или мы с Зайчиком приступаем к самостоятельным действиям.

Игорь Тарасович. Вы правы, юноша! Давайте, друзья, представим себе, что мы потерпели крушение и оказались на необитаемом острове. Нас могут снять только через месяц. Так создадим же на этой малой земле производственную ячейку человеческого общества – коммуну!

Лев Иванович. Великолепная идея, коллега! Пока наши инструменты звучат вразнобой, будет какофония. Выберем дирижера и создадим оркестр! Я готов по примеру музыкантов древней Эллады пасти коров!

Игорь Тарасович (весело). Ну а я обязуюсь произвести тщательные раскопки на огороде!

Борис (удовлетворенно). Мы с Зайчиком берем на себя дрова!

Юрик. А мы с Шуриком будем играть в баскетбол и мыть посуду!

Ксения Авдеевна (вздыхая). Можно я буду собирать ягоды и грибы? Или попробую доить корову, если она не лягается ногой.

Борис (с веселой дерзостью). Илья Лукич, как работник общественного питания, будет нашей главной кухаркой, товарищу артисту сам бог велел взять на себя петухов и курей… Ну а если говорить серьезно, то лучше всего овладевать смежными профессиями, ибо лучший отдых – перемена занятий. А тех, кто к работе отнесется халатно, Зайчик будет бить.

Раков (визгливым голосом). Вы не имеете права! Я приехал сюда по путевке лечиться от вспыльчивости, а не чистить картошку и париться у плиты!

Прыг-скок (с ироническим поклоном). Присоединяюсь к речи предыдущего оратора.

Борис. Что ж, кто не работает, тот не ест. Будете валяться в гамаках голодные как собаки!

За окном послышался лай. Дверь отворилась, и вошел Антон, ведя за собой весело скалящего зубы Шницеля.

Раков (раздраженно). Эта псина небось никогда не будет голодной.

Антон (резко). Оставьте собаку в покое, иначе я не ручаюсь за неприкосновенность вашей священной особы. Шницель отлично понимает человеческую речь.

Раков. Эта дворняга?

– Сам дворняга, – вдруг прошамкал старушечий голос.

Все вздрогнули, а Юрик и Шурик даже перекрестились. Раков посмотрел на них с глубоким подозрением, но братья, как по команде, выпучили глаза, разинули рты и дружно замотали головами. Прокашлявшись, Игорь Тарасович обратился к Зайчику:

– Ну а как настроены вы?

– Мы с Борисом, – невозмутимо ответил Зайчик, – вносим в общий котел мою инициативность и его силу.

В комнату вошла Машенька, серьезная и решительная.

– Итак, на чем же вы остановились? – спокойно спросила она.

– Говорите вы, Борис, – шепнул Игорь Тарасович.

Борис улыбнулся, встал и, чеканя шаг, подошел к Машеньке.

– Товарищ главный врач санатория! – торжественно начал он. – Вверенный вам коллектив с неслыханным подъемом и огромным воодушевлением ждет ваших указаний. Все, за исключением двух сачков, готовы немедленно выполнять лечебно-трудовые процедуры.

Лицо Машеньки вдруг все засветилось и засияло.

– Вольно! – сказала Машенька.

Итак, мы начинаем

Обед, приготовленный заботливым Потапычем, состоял из отличного борща и картошки с бараниной.

– Труд создал человека, друзья, – разглагольствовал Игорь Тарасович, уписывая за обе щеки. – А мы забываем о теле и возлагаем непосильное бремя на мозг. В результате нарушается равновесие в организме, который мстит нам головными болями, бессонницами и прочими фокусами нервной системы. А между тем я, как некогда Базаров, горжусь тем, что мой дед землю пахал!

– А мой дед был кузнецом, – похвастался профессор. – Огромной силы человечище! Он гнул подковы, словно они были сделаны из воска.

– Что же касается внука, – скептически заметила Ксения Авдеевна, – то он сможет гнуть подковы, если они действительно будут сделаны из воска!

Потапыч вышел из-за стола и через минуту принес подкову. Мы окружили его, начался гам. Старик, ворча, выстроил желающих в очередь. Первым вступил в борьбу Ладья. Он сделал зверское лицо и выдохнул: «Э-эх!»

Раздался треск, все вскрикнули. Ладья чертыхнулся и снял свой полотняный пиджачок, с огорчением глядя на лопнувшие под мышками рукава. Подковой завладел Лев Иванович, который тоже сделал зверское лицо и тоже сказал: «Э-эх!»

– Дедушка был сильнее, – самокритично признал он.

Потом в подкову сразу вдвоем, подвывая, вцепились Юрик и Шурик, их сменяли остальные, кроме Ракова и Прыг-скока, которые сидели в сторонке и озабоченно перешептывались. Наконец подкова попала к Зайчику, он молча согнул ее и передал Потапычу.

– Молодец, – похвалил старик, с заметным усилием возвращая подкове первоначальное положение. – Да, не те уж силенки…

Когда кончились восторги, Машенька учредила приз: тот, кто в будущем согнет подкову, – кроме Зайчика и Потапыча, конечно, – получит в единоличное пользование деревянную ложку, из-за которой во время обеда было много криков и споров.

– А теперь, – сказала Машенька, – Потапыч разведет вас по домикам. Отдохнете, переоденетесь – и за работу!

Нам с Антоном досталась очаровательная комнатка с двумя кроватями и видом на озеро.

– По зрелому размышлению, – заявил Антон, укладываясь в постель, – я сейчас имею полное моральное право намылить тебе шею. Авантюрист несчастный! Вместо того чтобы загорать на сухумском пляже, я целый месяц должен буду чистить картошку и драить полы!

Я сухо ответил, что никто его здесь не держит. Он может привязать себе на плечи свой сундук и плыть обратно.

– На чем? – окрысился Антон.

– Какое мое дело! Хотя бы на Ракове.

– Обратно, – проворчал Антон. – И оставить тебя наедине с этой голубоглазой тигрицей? Да она слопает тебя в одну минуту! Теленок!

– Ну и пусть слопает! – вызывающе сказал я. – Приятного ей аппетита!

Около дома послышалось чье-то покашливанье. Мы вскочили. У окна, улыбаясь, стояла Машенька.

– Извините, пожалуйста, – сказала она. – Я, растяпа, забыла авторучку! У вас не найдется?

Мы с Антоном молча переглянулись. По лицу Машеньки скользнула улыбка. Антон достал авторучку.

– Возьмите, – буркнул он. – Кстати, не слышали, хищники здесь не водятся?

Машенька хмыкнула:

– Какие хищники? Волки, тигры?

– Ну да, волки, титры и так далее, – нетерпеливо уточнил Антон.

– Волков здесь нет, – звонко ответила Машенька, не скрывая насмешки. – А вот тигрица, говорят, бродит. Голубоглазая такая. Только вы лично не беспокойтесь, она ест только телят.

– Благодарю за сведения, – хладнокровно произнес Антон. И, обратившись ко мне, добавил: – Миша, никуда из дому не выходи.

Машенька засмеялась, тряхнула своей золотистой гривой и удалилась.

– Опасный противник, – подытожил Антон, провожая Машеньку проницательным взглядом Шерлока Холмса. – Мужайся, друг! Я не брошу тебя в беде.

Я в сердцах обозвал его абсолютным ослом, и мы, поругиваясь, пошли к конторе, возле которой уже стояли Ксения Авдеевна, профессор и Ладья. Неподалеку резвились Юрик и Шурик. Они выпросили у Ксении Авдеевны авоську и соорудили на одинокой сосне баскетбольное кольцо с сеткой. Под возгласы одобрения зрительного зала в лице Шницеля братья по очереди бросали мяч в кольцо. Вскоре подошли Борис и Зайчик, и Потапыч коротко обрисовал стоящие перед нами задачи: 1) натаскать воды из озера и полить огород – две недели не было дождя; 2) заполнить питьевой водой из колодца бочку на кухне; 3) разное.

Хотя тезисы были предельно ясные, возникла оживленная дискуссия. Лев Иванович предложил распределиться по бригадам и начать соревнование. Игорь Тарасович согласился и так ловко скомплектовал бригады, что профессор взвыл: ему достались Ксения Авдеевна, Машенька, Антон и я.

– А Зайчик? – надрывался профессор. – Дайте мне хотя бы Зайчика!

О Зайчике Ладья даже и слышать не хотел. В крайнем случае он соглашался обменять Юрика на Ксению Авдеевну. Профессор готов был ударить по рукам, но Ксения Авдеевна ужасно обиделась и заявила, что не позволит менять себя, как жилплощадь. Торг вспыхнул с новой силой, составлялись и отвергались все новые варианты. И тут настоящую мудрость проявил Борис. Он тихонько отозвал нас в сторону и предложил от слов перейти к делу. Пока профессор с Ладьей яростно спорили и осыпали друг друга упреками, мы сбежали на берег и устроили цепочку. Зайчик черпал воду из озера, и ведро передавалось наверх по живому конвейеру. Там ведро подхватывал Потапыч и выливал воду в большую бочку, закрепленную на тележке с резиновыми колесиками. Темп, развитый Зайчиком, был достаточно высок, и Ксению Авдеевну пришлось перевести на должность учетчицы. Но Машенька решительно отказалась от привилегий и работала в общем строю в качестве «золотого звена нашей цепочки», по галантному выражению Бориса.

Когда бочка была почти заполнена, прибежали профессор и Ладья.

– Это неслыханный акт произвола! – кричал Лев Иванович. – Это… я не нахожу слов!

– Вы не имели права! – вторил ему Ладья. – Анархисты!

– Может быть, нам вылить воду обратно? – с иронией предложила Ксения Авдеевна.

– Смотрите, у них почти полная бочка! – плачущим голосом воскликнул профессор. – А еще доктор! – обрушился он на Машеньку. – Вы фактически лишили нас лекарства!

– Форменное безобразие! – с негодованием подтвердил Ладья.

– Ничего, всем работы хватит, – успокоил Потапыч, ухмыляясь. – Впрягайтесь в телегу и везите бочку к огороду, а я буду толкать сзади.

Вряд ли лошади, которым выпала высокая честь возить императорскую карету, так пыжились от гордости, как впряженные в тележку доктор искусствоведения, композитор Черемушкин и доцент кафедры истории, археолог-любитель Ладья. Не обращая внимания на остроты, они бодрым галопом двинулись к огороду, проявив, по утверждению Антона, отличные скаковые качества. А в конце нелегкого пути запыхавшихся и взволнованных рысаков ждала заслуженная награда: Ксения Авдеевна с грациозным поклоном поднесла каждому охапку травы.

Лейками и ведрами мы быстро напоили огород и после короткого отдыха приступили ко второму заданию.

– Направление – на колодезный журавль! – скомандовал Борис.

– Вперед! – по-мальчишески крикнул Лев Иванович и, тряся животом, мелкой рысью побежал к колодцу. Но вдруг он остановился и сделал нам таинственный знак. Мы осторожно подошли: у самого колодца, похрапывая, лежали на скошенной траве Раков и Прыг-скок.

– Переутомились, – сочувственно произнес Борис. – Нельзя допустить, чтобы наиболее ценные члены коллектива простыли. Потапыч, у нас есть гамак?

– А вот висит один, – понимающе ответил старик. – Перенесем?

Зайчик и Потапыч подняли с травы вялых, разморенных на солнце лодырей и, нежно прижимая их к себе, понесли к гамаку.

– Не смейте! – пискнул Прыг-скок.

– Что? Куда? – испуганно пробормотал Раков.

– Сыпьте их прямо в гамак! – приказал Борис. – Вот так!

Побарахтавшись, как щуки в неводе, наиболее ценные члены коллектива кое-как выбрались на волю и, швырнув в нас парочкой угроз, величественно удалились.

– Тунеядцы! – презрительно крикнул им вслед Потапыч.

– Давайте их выселим! – предложил Борис. – Как вы на это смотрите, товарищ главный врач?

– Пусть решит коллектив, – серьезно ответила Машенька. – Можно и выселить. Есть куда, Потапыч?

– Найдем, – пообещал старик. – Ну, давайте начинать. Умеете с журавлем управляться? Значит, тяните ведро вниз, обратно журавль сам потащит, только придерживайте. А я пошел, корову нужно доить и ужин разогреть.

Быстрота, с которой мы познали сущность журавля, не только породила общий энтузиазм, но и привела к серьезной потере бдительности. Когда подошла очередь Зайчика, ведро вдруг не захотело опускаться. Зайчик с недоумением подергал цепь, потом изо всех сил потянул, и раздался истошный вопль. В трех метрах от земли висел Игорь Тарасович Ладья и отчаянно дрыгал ногами. Зайчик с перепугу снова потянул журавль вниз, и бедняга археолог взмыл в воздух, как гимнаст на цирковой трапеции.

– Спасите! – заорал Ладья. – Я разобьюсь в щепки!

Но Зайчик уже пришел в себя и медленно опускал журавль. Игорь Тарасович показал себя объективным и великодушным человеком. Он и не подумал обвинять Зайчика, а сразу же признался, что случайно присел на короткий конец журавля, чтобы раскурить свою трубочку. Ладья даже крепко пожал Зайчику руку и за что-то его поблагодарил.

Ужинали мы с особым аппетитом, ибо заслужили еду, заработали ее честным и самоотверженным трудом. Лев Иванович гоголем ходил вокруг стола и предлагал всем пощупать его мускулы. Мы щупали и восторгались.

– А ну, где подкова? – молодецки воскликнул профессор. – Тащите ее сюда на расправу!

Юрик и Шурик побежали в мастерскую и минут через пять возвратились с подковой. Лев Иванович напрягся, и – мы не поверили своим глазам! – подкова, уступая чудовищному нажиму, медленно согнулась и треснула, как бублик.

– Ура! – закричали Юрик и Шурик. – Ух!

– Ура! – воскликнули все мы.

Лев Иванович счастливо засмеялся, гордо подмигнул жене и провозгласил:

– Подать сюда мою деревянную ложку!

– Погодите, погодите, – пробормотал Борис, рассматривая подкову. – Ха! Так и есть. Отставить ложку. Посередине подкова распилена почти до конца.

– Где мальчишки? – возопил околпаченный профессор. – Где эти юные негодяи?

Юрик и Шурик уже карабкались, как кошки, на свою баскетбольную сосну.

Этим небольшим происшествием и закончился первый день нашей жизни на острове.

Доска объявлений

В моем архиве на почетном месте хранится пачка листков из ученической тетрадки. Вот некоторые из них.

СПЕЦВЫПУСК СТЕНГАЗЕТЫ «ГОЛОС РОБИНЗОНА»

10 июля состоялся товарищеский суд над гражданами Раковым И. Л. и Весенним С. С.

Упомянутые лица, ссылаясь на свои исключительные заслуги перед обществом в области общественного питания и опереточного искусства, категорически и в грубой форме отказались выполнять какую бы то ни было работу в хозяйстве коммуны имени Робинзона Крузо.

Суд постановил:

выселить граждан Ракова И. Л. и Весеннего С. С. за пределы санатория в охотничий домик. Не снимать с них судимость, пока они полностью не признают свои ошибки и не извинятся за оскорбления, нанесенные членам коммуны.

Пред. товарищеского суда И. Т. Ладья

Приказы по коммуне имени Робинзона Крузо

№ 1

График дежурств на 11 июля

1. Кухарки – Игорь Тарасович, Лев Иванович. Старшая – Ксения Авдеевна.

2. Дрова и колодец – Борис, Зайчик.

3. Коровник и курятник – Юрик, Шурик.

4. Огород – Петр Потапыч.

5. Мойка посуды – Машенька.

6. Адъютанты для особых поручений – Антон, Михаил.

7. Гр. гр. Раков и Весенний пищу готовят самостоятельно. Продукты им выдать по общей норме, за исключением молока: пусть доят сами, после получения инструктажа.

8. Обязанности военизированной охраны возложить на члена коммуны Шницеля, с окладом по штатному расписанию.

№ 2

Членам коммуны запрещается:

а) без серьезных оснований жаловаться на разного рода недомогания – бессонницу, головные боли и пр.,

б) задавать друг другу соответствующие вопросы, типа: «Не болит ли головка?», «Как почивали?» и т. п.

Хныкать и размагничиваться можно только в медпункте и только в свободное от работы время, иначе жалобы будут рассматриваться как злостная симуляция.

За нарушение настоящего приказа – наряд вне очереди на чистку картошки или мытье коровы (на выбор).

Председатель коммуны Борис Травкин

Завтрак на свежем воздухе

Под утро мне приснился страшный сон. Я пробираюсь сквозь джунгли, держа наготове ружье и зорко всматриваясь в экзотические заросли. Вдруг какое-то шестое чувство мне подсказывает: «Оглянись, растяпа, если тебе дорога жизнь!» Осторожно оглядываюсь – тигр! Огромный зверюга, в новой, с иголочки шкуре, смотрит на меня, урчит и облизывается. Мгновенно вскидываю ружье, нажимаю на спусковой крючок… Боже, ружье не заряжено! А тигр подмигивает, корчит рожи и танцующей походкой приближается ко мне. Я бросаю ружье, задираю кверху руки и ору: «Сдаюсь!» – «Поздно!» – рычит тигр, делает громадный прыжок, и я с воплем просыпаюсь.

Положив мне на грудь свою грязную морду, на постели во всю длину вытянулся Шницель. Я с огромным облегчением столкнул его на пол и наорал на Антона, который спокойно скреб свою физиономию безопасной бритвой. Я потребовал, чтобы Антон отныне выгонял на ночь собаку во двор или, на худой конец, спал с ней сам. В ответ Антон цинично заявил, что спать с собакой он не будет, поскольку это негигиенично. «Ведь у Шницеля могут завестись блохи, – нагло пояснил он. – Не понимаю, как ты можешь такое предлагать мне, своему другу!»

Я хотел взорваться, но сдержался. Впереди еще много времени, запомним.

По удару гонга мы собрались на завтрак. Около красного уголка, во дворе, мы расселись за длинным, вбитым в землю столом и позавтракали чем бог послал (в роли бога выступил Потапыч, соорудивший гигантскую яичницу на сковороде величиной с паровозное колесо). Полдюжины яиц, кусок масла и хлеб были вручены Ракову и Прыг-скоку, которые молча сложили снедь в подаренную Потапычем старушечью кошелку и удалились, язвительно усмехаясь.

– Нуждаетесь ли вы в чем-нибудь? – крикнула им вдогонку сердобольная Машенька.

Раков обернулся, что-то злобно хрюкнул и пошел за Прыг-скоком в свою охотничью резиденцию.

Несколько минут все молча трудились над яичницей и пузатыми крынками молока. Потапыч, бывший моряк, встречавший на своем веку «людей с аппетитом», только крякал, глядя, как Зайчик стремительно опустошает сковородку. Как два хорошо налаженных автомата, работали Юрик и Шурик, да и остальные не корчили из себя чопорных джентльменов. Все было съедено настолько основательно, что нескольких воробьев, нетерпеливо щебетавших в ожидании нашего ухода, ждало жестокое разочарование.

– Необъяснимые люди, – отдуваясь и набивая табаком трубку, сказал Игорь Тарасович. – Мне не дает покоя эта парочка индивидуалистов. Я, признаться, надеялся, что за сутки они одумаются и придут, как блудные дети, полные раскаяния. Но, взглянув на их лица, я понял, что ошибся. Вспоминаю, как мне улыбнулось счастье и после изнурительных раскопок я обнаружил челюсть древнего человека. По моей просьбе профессор Герасимов, ученый, которого я глубоко чту за огромную эрудицию и уникальный талант, восстановил лицо нашего предка. Я надеюсь, что вы простите меня, но это полное животной страсти, жестокое лицо мне казалось симпатичнее и человечнее, чем обезображенные саркастическими усмешками физиономии наших неудавшихся друзей.

– Я отдал бы год жизни, – скорбно вздохнув, сказал Лев Иванович, – чтобы услышать наивные, но, безусловно, трогательные мелодии первобытных композиторов. Недавно, прочитав очаровательную и поэтичную книгу Рони-старшего «Борьба за огонь», мне захотелось рассказать о ее событиях языком музыки. Две недели я провел в зоопарке, глядя на диких зверей и записывая их голоса на магнитную пленку…

– Рассказывай дальше, рассказывай, – поощрила профессора Ксения Авдеевна. – О том, как на тебя подали в суд соседи, у которых от волчьего воя взбесилась собака, о том, как…

– К чему, Ксенечка, эти подробности? – несамокритично реагировал на реплику жены профессор. – Собака могла взбеситься от одного созерцания своих хозяев.

– Как вам сегодня спалось, друзья? – возвращая нас в современную эпоху, с улыбкой спросила Машенька. – Надеюсь, обошлось без люминалов и барбамилов?

– За нарушение приказа номер два по коммуне… – торжественно начал Борис.

Машенька охнула.

– Выбираю картошку! – воскликнула она.

– Я думаю, – неожиданно покраснев, пробасил Зайчик, – что на первый раз Машеньку можно простить.

– Это почему же, юноша? – ухмыляясь в усы, спросил Игорь Тарасович. – За какие заслуги?

Зайчик беспомощно пожал плечами и с надеждой посмотрел на Бориса.

– Я вам помогу, мой молодой друг, – великодушно продолжил археолог, обволакивая себя густыми клубами дыма. – Вы прощаете Машеньку за ее красивые глаза. Если бы нарушил приказ старый чудак вроде меня или даже эти братья-разбойники, которые думают, что я не понял, кто вчера вечером запустил мне под одеяло ежа, вы, юноша, злорадно хихикали бы вместе с остальными. Да, вы простили Машеньку за ее красоту.

– Игорь Тарасович, – укоризненно проговорила Машенька.

– Но в том и заключается великая сила женской красоты, – не обращая внимания на умоляющие Машенькины глаза, продолжал археолог, – что она покоряет не разум, а чувства, которые, безусловно, сильнее разума. На разум воздействуют идеи и события, то есть вещи, подвластные логике, но в красоте логики нет. Ибо логичное – предмет спора, а безупречная красота бесспорна, как бесспорно это озеро, эти холмы, весь этот пейзаж, которым я не устаю любоваться. Вот почему я считаю, что вы, мой друг, хотите освободить Машеньку от наказания не разумом, а чувствами, что вызывает во мне решительный протест. Как раз сегодня ночью мне не спалось, и я подумал о том…

– Я знаю, о чем вы подумали, – хладнокровно сказал Антон. – Что за нарушение приказа номер два вы будете сегодня мыть корову.

Игорь Тарасович поперхнулся дымом и закашлялся. Потапыч гулко зааплодировал, Машенька радостно улыбнулась, а Юрик и Шурик прошлись на руках вокруг стола. Зайчик, с лица которого медленно сползал багровый румянец, был отомщен.

– А теперь – за работу! – делая пометки в своей записной книжке, сказал Борис.

Глюкоза

Я не раз в жизни попадал в сложные ситуации, но всегда выходил из них с честью. И это не пустое бахвальство. Вы скоро поймете, что это крик души.

Помню, в детстве, до отвала наевшись яблок и сунув несколько штук про запас в карманы, я спрыгнул с дерева и оказался один на один с Полканычем (так мы прозвали хозяина сада за свирепый нрав). Сжимая в руке толстый, отполированный о спины всех окрестных пацанов ремень, Полканыч приказал мне снять штаны. Пытаться разжалобить этого скрягу было самым неблагодарным делом на свете. На всякий случай я скорчил плаксивую гримасу, дрожащими руками взялся за поясок и диким голосом завопил: «Дядя, ваш дом горит!» Полканыч испуганно обернулся, и я пулей вылетел в щель забора.

Я взрослел, взрослели и трудности. Меня по сей день согревает светлое воспоминание студенческих лет, когда я разбудил добрые чувства у одного доселе сухого и черствого человека. Я случайно столкнул с окна четвертого этажа общежития половину дыни, которая из ста пятидесяти миллионов квадратных километров земной суши выбрала для своего приземления лысину нашего декана. Спустя какие-то секунды я уже был внизу и осыпал яростными упреками случайного прохожего: «Как вам не стыдно, бессовестный и бессердечный человек! Вы не достойны жить среди порядочных людей, вы, который в соломенной шляпе!» Насмерть перепуганный прохожий пустился бежать, а декан, поднявшись с тротуара и протерев лысину, крепко пожал мне руку.

– Вы – храбрый и великодушный юноша! – слабым голосом сказал он. – Мне очень, очень приятно, что у меня на факультете есть такие порядочные студенты!

И я до сих пор горжусь тем, что доставил немного радости этому человеку.

Я бы мог припомнить и другие трудные для меня минуты. Я бы мог рассказывать вам и об Антоне, который обогнал ветер, улепетывая от деревенских ребят, принявших его за одного городского шалопая-обольстителя; об Антоне, который вынес из горящего дома завернутого в одеяло ребенка. И пусть это оказался не ребенок – дети были спасены раньше, – а подготовленное для прачечной белье хозяина: все равно Антон вел себя как герой.

В этот вечер мы припомнили многое. Мы лежали на своих кроватях и тихими, грустными голосами исповедовались друг другу. Мы были единодушны: никогда за всю нашу почти тридцатилетнюю жизнь мы не выглядели так позорно и глупо, как сегодня.

А между тем утром наше настроение было иное. Теоретически мы были подготовлены неплохо. Потапыч в популярной лекции разъяснил нам роль и значение коровы, ее устройство и функции. Мы ликовали: дело казалось совсем пустяковым. Проще бывает разве что у критика, который вдребезги разносит роман, не прочтя ни единой строчки. Потапыч вывел из хлева белую, в яблоках коровенку, потрепал ее за уши и без особых церемоний представил:

– Глюкоза. Дает двадцать литров в день!

Мы вежливо поклонились; правда, на Глюкозу это впечатления не произвело. Чувствовалось, что даже опытный придворный не сделал бы из нее светской львицы. Однако из уважения к ее производительности мы простили Глюкозе некоторые пробелы в воспитании. Потапыч присел на скамеечку, поставил ведро и ловкими движениями начал вытягивать из розовых сосков длинные белые струи.

– Вот таким макаром, – сказал он, вставая. – Потом, значит, пасите на той лужайке, а молоко разлейте в крынки и поставьте в погреб. Ежели что, я на огороде.

Мы нетерпеливо бросили жребий. Честь открытия доильного сезона выпала мне. Глюкоза ободряюще мычала. Я сел на скамейку, потянулся к вымени и тут же получил довольно чувствительный удар хвостом по носу.

– Но-но, не балуй! – закричал я, подражая пастуху из какого-то романа о деревне.

Глюкоза виновато кивнула и замерла в ожидании. Я с торжеством взглянул на Антона, вытер платочком нос и дотронулся до соска. В то же мгновенье хвост Глюкозы совершил маятникообразное движение и дважды смазал меня по лицу. Антон заржал.

– Держи хвост! – заорал я.

Глупо хихикая, Антон двумя пальчиками взялся за кончик хвоста и стал в позу фрейлины, держащей шлейф королевы. Я снова потянулся к вымени. Следующий удар хвоста окончательно вывел меня из себя.

– Не можешь держать хвост – дои сам!

Антон отдышался, вытер слезы и сел на скамейку. Глюкоза сделала шаг вперед. Антон подвинулся – Глюкоза отошла ровно на такое же расстояние.

– Ты что, издеваешься, скотина? – взорвался Антон.

Мы решили уточнить с Глюкозой наши взаимоотношения.

– Понимаешь, родненькая, – льстиво сказал Антон, заглядывая в коровьи глаза, – мы же твои друзья, честное слово! Ты ведь дашь нам тебя подоить, не правда ли?

Глюкоза внимательно выслушала, и, как нам показалось, в ее темных глазах появилось раскаяние.

– Ты не будешь больше шалить, ладно, Глюкозочка? – просюсюкал Антон, осторожно гладя корову по рогам. – Ну, молодчина, так и стой.

Антон возвратился на место, подмигнул мне и…

Стыдно сказать, что сделала Глюкоза в тот момент, когда я задрал ей хвост. Антон потом говорил, что его еще никогда так не оскорбляли. Помимо чисто морального ущерба, мой друг был травмирован еще и тем, что ему пришлось срочно бежать на пруд замывать свои брюки. Минут через десять он вернулся в легкой спортивной форме, а мы устроили короткое производственное совещание. С ненавистью глядя на Глюкозу, Антон начал размышлять:

– Если мы пойдем кланяться Потапычу, он растрезвонит, и над нами будут смеяться до конца месяца. Нужно справиться своими силами.

– Ну и что же ты предлагаешь?

– Прежде всего изолируем ее хвост! – догадался Антон. – Возьми шпагат и привяжи хвост к столбу… Вот так. Теперь подвижность этой скотины ограниченна. Заходи спереди и держи ее за рога. Придется выдоить ее силой!

В ведро ударили сильные струйки. Мы дружно крикнули: «Ура!» Антон ликовал. Он энергично работал, напевая: «Нам Глюкоза не страшна, не страшна, не страшна…»

Почему именно Глюкоза ему не страшна, Антон поведать миру не успел. Корова взбрыкнула задними ногами, опрокинув ведро. Только минут пять спустя Антон издал первый членораздельный звук. Затем плотину прорвало, и на Глюкозу обрушился такой водопад брани, что со стоящей рядом березки посыпались листья.

– Что ты хохочешь, идиот? – визгливо закончил Антон свой монолог. – Немедленно иди за Потапычем!

Вернулся я без Потапыча, но с его тельняшкой и кепкой. Старик тут же признал свою вину: он забыл, что корова – животное целомудренное и незнакомых людей подпускать к себе не любит. Потапыч предложил мне перевоплотиться в него: переодеться и привязать к подбородку мочалку. Было также рекомендовано притупить бдительность Глюкозы ведром пойла.

Глюкоза с подозрением покосилась на странную фигуру, но тельняшка ее успокоила. Корова принялась за пойло, уже не обращая на нас никакого внимания. Хотя под конец мои пальцы сводила судорога, я самоотверженно выдоил из Глюкозы полное ведро молока. Мы отнесли его в погреб и разлили по крынкам.

Когда же пришли обратно, Глюкоза исчезла. На ее месте лежал Шницель и торопливо грыз жареную курицу. Увидев нас, пес подхватил курицу за ножку и юркнул в калитку. Антон взялся за сердце.

– Я его убью! – простонал он, схватил палку и помчался за Шницелем. Я немного подождал и, как бы сделал любой зевака на моем месте, пошел смотреть на расправу. Из-за кустов доносился приглушенный голос Антона. Я осторожно заглянул сквозь ветви. Лежа на траве, Шницель приканчивал курицу и внимательно слушал своего хозяина. Ласково поглаживая дворнягу по голове, Антон проникновенно говорил о страшной участи воришек, о всеобщем к ним презрении. Он говорил, что вору не место в человеческом обществе. Шницель благодушно кивал и облизывал длинным языком покрытую жиром морду. Я кашлянул, и Антон, прервав проповедь на полуслове, сурово закончил:

– Если такое повторится, негодяй, убью! – И, посмотрев на меня, добавил: – Ну чего глазеешь? Пошли искать Глюкозу!

Корову мы нашли в пруду, куда она залезла по самые уши.

О том, как мы вытаскивали Глюкозу из пруда, пасли, доили, снова пасли и снова доили, Антон взял с меня клятву никогда никому не рассказывать. «Может быть, – сказал он, – пройдут годы и мы, убеленные сединами старики, будем с доброй улыбкой вспоминать этот наверняка самый позорный день в нашей жизни. Не исключено, что мы даже будем смеяться. Но до тех пор – если, конечно, ты мне настоящий друг – и не подумай заикаться об этой истории».

Я обещал не заикаться. Я слишком дорожу дружбой Антона, чтобы отказать ему в этой маленькой услуге. Поэтому подождите хотя бы лет двадцать, и я расскажу вам кое-какие дополнительные подробности. Если Антон разрешит, естественно.

Скандал в благородном семействе

Вечером по удару гонга мы собрались на площади имени Пятницы (дворик у конторы), до крайности недовольные друг другом. От энтузиазма, с которым начинался рабочий день, не осталось и следа. На лбу Зайчика разместился багрово-лиловый синяк, похожий на пирамиду с усеченным конусом; болезненно морщился и вскрикивал чуть ли не на каждом шагу Антон, прихрамывал Борис, и болтал в воздухе перевязанным пальцем Лев Иванович. Члены коммуны, за исключением неунывающей Машеньки, выглядели такими потрепанными и жалкими, словно они только что закончили дележку счета за газ и электричество в коммунальной квартире.

– Вечер критики и самокритики объявляю открытым, – без всякого пафоса сказал Борис.

В своей короткой вступительной речи председатель коммуны не оставил от нас камня на камне. Он заявил, что своим поведением мы запятнали славное имя Робинзона Крузо, что десять самой скверной репутации котов, запертых в одном сарае, по сравнению с нами выглядели бы лордами на именинах ее величества. Он признался, что ему стыдно называть имена почтенных и уважаемых людей (все посмотрели на Игоря Тарасовича и Льва Ивановича), которых только чувство такта запрещает ему назвать ослами (возгласы возмущения Игоря Тарасовича и Льва Ивановича), людей, из-за глупой ссоры оставивших коммуну без обеда. Ему, Борису, жаль науку физику, в которую через три года войдут два юных лоботряса (суровый взгляд в сторону Юрика и Шурика), которые привязали полено к лапам петуха, чтобы он не мешал им играть в баскетбол. Когда Потапыч петуха освободил, несчастная птица была полумертвой от злости и унижения.

Борис рассказал про Зайчика, первым же ударом топора едва не раскроившим себе лоб, и выразил сожаление, что этого не произошло, ибо вторым ударом Зайчик чуть не отрубил Борису голову, а третьим вогнал единственный топор в суковатую чурку так глубоко, что высвободить его оттуда удалось лишь благодаря мастерству Потапыча. Ну а что касается Антона, заключил председатель, то он вполне заслужил от Глюкозы удар копытом. Более того, он, Борис, считает, что корова поступила крайне гуманно, наказав только одного Антона, потому что второй «субчик» (кивок в мою сторону) заслуживал удара не меньшей силы. Вбить ноги беззащитного животного в колодки, чтобы удобнее было доить, могли люди с постыдно низким культурным и интеллектуальным уровнем.

– А не объяснит ли уважаемый председатель, почему он хромает? – мстительно спросил Лев Иванович.

Борис растерянно втянул голову в плечи.

– Что ж, – с предвкушаемым наслаждением сказал Лев Иванович, – тогда скажу я. Наш руководитель, столь гневно и объективно бичевавший наши пороки, в силу особенностей своей памяти упустил один факт. – Профессор от удовольствия почмокал губами. – В самый разгар рабочего дня, когда мы – я не имею в виду коллегу Ладью – потели на кухне, наш глубоко и многоуважаемый шеф… Знаете что делал? Играл – причем вопреки желанию партнера – в чехарду с Мармеладом! И во время одного лихого прыжка…

Борис со вздохом кивнул.

– Я бы хотел спросить коллегу Черемушкина, – невозмутимо посасывая трубочку, проговорил Игорь Тарасович, – что он имел в виду, роняя свою реплику насчет моей работы на кухне. Уж не считает ли коллега, что картошка сгорела из-за меня, а не потому, что профессор Черемушкин непрерывно бегал к окну смотреть на одного молодого и симпатичного члена коллектива?

– Я имел в виду тот неоспоримый факт, – ответил Лев Иванович, трусливо взглянув на жену, – что, пока коллега Ладья разрывал во дворе кучу мусора в поисках своих неандертальцев, в котле выкипел суп и неизвестно куда убежали со сковороды три жареные курицы! Может быть, кандидат бронтозавровых наук И. Г. Ладья объяснит высокому собранию это сверхъестественное явление?

Коллега Ладья охотно согласился прокомментировать чудо. Он лично твердо уверен, что куры даже в жареном виде не могли вынести убийственных мелодий, которые насвистывал коллега Черемушкин.

Пока ученые мужи поливали друг друга ядом остроумия, Ксения Авдеевна отвечала на вопросы ошеломленных слушателей:

– Они заспорили, что важнее – музыка или археология. Игорь Тарасович в шутку сказал, что сломанный зуб птеродактиля в тысячу раз интереснее, чем бессмысленный набор звуков, именуемый классической музыкой. Левушка раскипятился и, к моему ужасу, обозвал Игоря Тарасовича динозавром. И началось такое, что я сбежала с кухни!

И Ксения Авдеевна грустно покачала головой.

Слово взял Потапыч. Начал он издалека. Рассказал о своей службе на миноносце «Бурный», о том, как вытащенная на палубу четырехметровая акула едва не оттяпала ему ногу, и вдруг, прервав свой рассказ, обрушился на нас десятибалльным штормом. Для начала Потапыч обозвал всех мужчин «пресноводными швабрами». Затем, распаляясь все больше, сравнил Юрика и Шурика с дохлой салакой, Бориса – с беззубой щукой, Зайчика – с бесхвостым китом, а Антона и меня – с выброшенными на берег медузами, «каким у нас на флоте не доверили бы и гальюн чистить». В заключение Потапыч заявил, что на таких мужчин ему противно смотреть, и посоветовал Ксении Авдеевне и Машеньке подарить нам их юбки.

Антон признал, что в своей яркой и образной речи Потапыч в целом правильно охарактеризовал состояние нашего рыбного хозяйства. Его сравнения точны и справедливы, за исключением, пожалуй, недостаточно мотивированных медуз. Но он, Антон, берет на себя смелость заявить, что мужской контингент коммуны не словами, а делом отстоит свое вековое право на брюки.

Машенька засмеялась. Ей кажется, что многие выступавшие ораторы сгустили краски. Мы все хорошие, милые и умные, и лично ее, Машеньку, мелочи быта не волнуют. Настоящую тревогу ей внушает лишь необъяснимая ссора двух очень уважаемых ею людей. Археология открывает людям прошлое, музыка заставляет любить настоящее, и обе эти отрасли человеческой культуры имеют право на будущее. А посему Игорь Тарасович и Лев Иванович должны немедленно протянуть друг другу руки.

Игорь Тарасович, не выпуская изо рта трубку, проворчал, что человек, обозвавший его динозавром, не может рассчитывать на признательность и доверие. Лев Иванович погладил брюшко и, глядя в пространство, с вызовом сказал, что он тоже не забудет сравнения с барабаном, обтянутым ослиной кожей. «С пустым барабаном», – уточнил Игорь Тарасович, спокойно поглаживая бородку.

Лев Иванович запетушился и раскрыл рот, чтобы достойно ответить своему оппоненту, но мы хором пристыдили противников и разошлись по домам.

Утренние улыбки

Я проснулся в восемь, сбросил с постели Шницеля и начал соображать, что делать. Антон храпел, с головой укрывшись одеялом. Я не пожалел времени, со всех сторон хорошенько пришил одеяло к простыне и вышел во двор. На скамейке, сладко зевая, сидел Лев Иванович. Мы обменялись приветствиями и в совместном коммюнике выразили удовлетворение по поводу вполне нормального сна.

– Я спал девять часов! – похвастался Лев Иванович. – И спал бы еще больше, если бы не возмутительное происшествие. Полчаса назад в окно нашей комнаты влетела насмерть перепуганная курица и так закудахтала, словно ее живьем сажали на вертел. Как по-вашему, кто это сделал?

Я дипломатично заметил, что курица могла действовать и по своей инициативе, но профессору эта версия не понравилась. По его мнению, на такой подлый поступок способен только коллега Ладья, «человек, как вы заметили, несерьезный, не правда ли?». Лев Иванович отмахнулся от моих возражений и привстал: к берегу легкой и грациозной походкой шла Машенька.

Профессор почмокал губами и мечтательно продекламировал:

Я вижу берег очарованный

И очарованную даль…

– Что ты видишь, Левушка? – сухо спросила Ксения Авдеевна, высовываясь из окна. – Чем ты очарован?

– Я тобой очарован, супруга моя! – на ходу перестроился Левушка. – Да, тобою, виденьем прекрасным!

– Подхалим! – сердито сказала Ксения Авдеевна. – Чем пялить на берег свои завидущие очи, спросил бы лучше у Миши, как доить Глюкозу. Забыл, что сегодня наша очередь?

– Да-да, – спохватился профессор. – Чем можно… э-э… завоевать симпатии этого животного?

Я охотно поделился своими знаниями и в порядке обмена опытом получил у супругов несколько ценных советов по работе на кухне, где нам с Антоном предстояло в этот день кухарничать под руководством Машеньки.

Мы оглянулись на гулкий топот: по тропинке из рощи бежали Зайчик и Игорь Тарасович. Метрах в пятидесяти от нас во дворе своего домика они остановились и начали избивать кулаками подвешенный к турнику мешок с опилками. Я подошел поближе.

– Основа бокса, – разъяснял Зайчик, – резкий направленный удар, усиленный тяжестью тела.

Игорь Тарасович внимательно слушал, почесывая волосатой рукой тощую грудь.

– Но сначала, – продолжал Зайчик, – нужно овладеть техникой, без которой бокс превращается в драку. Начнем с изучения основной стойки боксера. Смотрите и делайте так, как я.

Зайчик медленно стал в стойку и застыл. Это было внушительное зрелище, симфония мощи, целый Эльбрус мускулов. Глаза на загорелом лице Зайчика грозно сверкали, а в каждом кулаке таилась динамитная шашка. Ко мне подошел Борис, и мы залюбовались скульптурной фигурой боксера.

– А это ничего, что я левша? – робко спросил Игорь Тарасович.

– Наоборот! – воскликнул Зайчик. – Левша – опасный противник, от которого всегда можно ждать всяких неожиданностей.

Мы с Борисом прыснули: столь мало тощий и длинный археолог походил вообще на какого-либо противника. Игорь Тарасович нахмурился, но Зайчик его успокоил:

– Обещаю вам, что через три недели вы сделаете из этих двух молодых петушков отбивные котлеты. Тренироваться будем два раза в день. А теперь – на озеро, бегом!

Зайчик рванулся вперед, а за ним нелепыми скачками устремился Игорь Тарасович. Я стоял на маленьком обрывчике, повисшем над водой, и смотрел, как резвятся в воде Машенька, Зайчик, Игорь Тарасович и Шницель. Зайчик осыпал Шницеля фонтаном брызг, и пес счастливо скулил.

– Миша, раздевайтесь и идите к нам! – пригласила Машенька.

– Иду! – рявкнул за моей спиной единой голос, и я с криком полетел в воду.

– Прошу прощения, – с изысканной вежливостью сказал сверху Антон. – Я вас, случайно, не побеспокоил?

– Нет, нисколько, – галантно ответил я, высовываясь из воды и дергая его за ногу. – Всегда рад вашей компании.

Антон вынырнул, похожий на водяного, и начал успокаивать Шницеля, который выскочил на берег и страстно меня облаивал.

– Не надо, Шницель, – ласково говорил он. – Я когда-нибудь потом разрешу тебе куснуть этого человека.

– Квиты? – миролюбиво спросил я.

– Почти, – ответил Антон, выбираясь на берег. – Мне еще нужно взыскать с тебя должок за мое кошмарное пробуждение.

Мы разделись, оставили одежду сохнуть на солнышке и помчались домой вытираться.

Во время завтрака произошло несколько интересных событий. Не успели мы сесть за стол, как пришел с повинной Прыг-скок. Он заявил, что будет послушно доить корову, чистить картошку и мыть посуду. Он даже готов кормить с ложечки козла, лишь бы избавиться от Ракова, который целые дни валяется на постели и встает только для того, чтобы съесть обе порции завтрака, обеда и ужина.

Раскаявшийся, небритый и голодный Прыг-скок вызвал всеобщее умиление. Было немедленно решено взять его на поруки. Прыг-скок сдержанно поблагодарил за доверие, сел за стол и набросился на еду с такой яростью, что Ксения Авдеевна даже всплакнула.

– Ну а что будем делать с гражданином Раковым? – задумчиво спросил Борис. – Я думаю, что его надо…

– Сжечь на медленном огне! – прошамкал старушечий голос.

– Это они! – изумился Прыг-скок. – Я видел своими глазами!

Потапыч взял братьев за загривки и встряхнул.

– Разбойники! – загремел он. – Вот из-за кого я страху натерпелся! Салака короткохвостая!

Мы насели на Потапыча с требованием рассказать подробности.

– Значит, нашел я в курятнике того петуха с поленом, – возбужденно начал старик, – всыпал поганцам по заднее число и освобождаю птицу. Вдруг слышу старушечий голос: «Оставь петуха, старый хрыч, в него вселился бес!» Я обомлел. Гляжу – никого, только эти двое мячом швыряются. «Слышали?» – спрашиваю. «Что ты, дедушка, – отвечает вот эта килька, с серыми глазами, – у тебя, наверно, иллюминация начинается!» Я пощупал голову – на месте, сухая. Отвязал петуха – и вдруг тот же старухин голос: «Беги, дед, отсюда, не то придет твой последний час!» Тут я со страху чуть медвежьей болезнью не заболел. В каких переделках бывал – так не пугался. Не знаю, откуда такая прыть появилась: перескочил через плетень – и бежать! Оглядываюсь – эти двое смотрят и трясутся!

– Мы больше не будем! – пообещал Юрик.

– Честное факультетское! – подтвердил Шурик.

– И как они научились такому чуду? – восхитился Потапыч. – И рта не раскроют? А ну, скажите по-старухиному!

– Спеши, дед, Шницель Глюкозу на части рвет! – прозвучало из Юркиного живота.

Потапыч испуганно рванулся, но спохватился и крякнул:

– Вот это да!

– Теперь я тоже кое-что понимаю, – гневно сдвинув брови, сказал Лев Иванович. – Разоблачили голубчиков! Мы сидели в комнате, разговаривали, а эти жулики прыгали по двору. Я пожаловался Ксении Авдеевне на недомогание, и вдруг со двора послышался вот такой же противный голос: «Сыночек, поставь себе на ночь клистир!»

Игорь Тарасович вскользь, как бы про себя заметил, что это лечебное средство иногда хорошо прочищает мозги и посему коллеге Черемушкину следовало прислушаться к мудрому совету старухи.

Коллега Черемушкин тут же возразил, что такое средство помогает не всем. Так, коллеге Ладье не удастся прочистить мозги, если даже он изведет на клистир целое озеро.

Коллега Ладья яростно запыхтел трубкой, но Машенька властно приказала враждующим сторонам прекратить перебранку и обратила наше внимание на подозрительное поведение козла Мармелада.

– По-моему, он жует какую-то ткань, – с тревогой сказала она.

Мы с Антоном вспомнили про свою оставленную на берегу одежду и со всех ног бросились к козлу.

Мы застали Мармелада в тот момент, когда он приканчивал мою тенниску. Не успел я как следует осмыслить свои убытки, как Антон издал горестный вздох: одна штанина его новых полотняных брюк была намертво выведена из строя. После инвентаризации мы недосчитались еще двух носков и шнурков из моих туфель.

Преступного козла привязали веревкой к березе и на три дня посадили на хлеб и воду. А брюки Ксения Авдеевна укоротила на полметра, и Антон мужественно носил их до самого отъезда.

Антон не хочет попадать в сеть

– А теперь давайте уточнять, что мы умеем делать, – сказала Машенька. – Утвержденное меню – щи со сметаной, котлеты с картофельным пюре, компот. Какие будут соображения?

Я однажды видел, как соседка варила компот, и высказал уверенность, что сумею справиться с этим делом. Антон прикинул свои возможности и сказал, что готов возложить на себя бремя дегустации пищи. Это, по его мнению, единственное, что он может делать с полной отдачей сил. Когда обед будет готов, добавил Антон, он просит нас не стесняться и смело звать его из беседки, где он планирует лежать в кресле-качалке и сладко дремать.

Машенька охотно согласилась с этим вариантом, но в порядке личного одолжения попросила Антона вымыть раньше горячей водой кастрюли, очистить ведро картошки, порезать лук и нашинковать капусту.

– А что будет делать этот тип? – завопил Антон.

– Миша? – хладнокровно спросила Машенька. – У него тоже пустяковая работа. Он принесет из ледника говядину, провернет ее через мясорубку, вымоет сухофрукты и под моим руководством приготовит творог на ужин. Ну, за работу.

– За работу, за работу, – проворчал Антон, начиная драить мочалкой кастрюлю. – А может, моя индивидуальность протестует? Может, у нее другие духовные запросы?

Когда я вернулся из ледника, Машенька внушала:

– Ничего не поделаешь, вашей индивидуальности придется перечистить эту кастрюлю. Видите грязное пятно?

– Здесь нет никакого пятна! – упрямился Антон.

– И все-таки оно есть.

– Вы бюрократка! – зарычал Антон. – Я буду жаловаться! Я напишу на вас анонимку!

– После того как вычистите эту кастрюлю, – поставила точку Машенька. – Миша, вы умеете обращаться с мясорубкой?

– Конечно, – поспешил ответить за меня Антон. – У них в редакции при помощи мясорубки рецензируют произведения молодых авторов.

Маша оказалась незаурядной стряпухой. Она ловко сбила фарш, и котлеты одна за другой летели на сковородку. Антон сосредоточенно чистил картошку, и эта работа настраивала его на философский лад. Он долго молчал, но чувствовалось, что в недрах его мозга рождается глубокая мысль. Так оно и произошло.

– Я сейчас думал о том, – проникновенно сообщил Антон, – что истинное призвание человека можно обнаружить чисто случайно. Люди часто проявляют удивительную близорукость, принимая профессию за призвание. Вот вы, Маша, уверены, что смысл вашей жизни в том, чтобы лечить больных, то есть из здоровых людей делать беспомощных инвалидов? Миша тоже видит цель своего существования в том, чтобы случайно не пропустить на газетную полосу рассказ начинающего пенсионера. Между тем подлинное ваше призвание – делать котлеты.

– А ваше, Антон? – спокойно спросила Маша, орудуя у плиты.

– О, мое призвание в другом! – высокопарно ответил Антон. – Я призван мыслить и дерзать, созидать и изменять мир. Мне предопределено свыше творить, изобретать, рождать идеи и воплощать их в жизнь. Когда лет через тридцать в серии «Жизнь замечательных людей» выйдет моя биография, она будет начинаться словами: «Великий инженер-строитель Антон Полухин, автор легендарного проекта…»

– …типового курятника, – подсказал я.

– …плотины Чукотка – Аляска, недавно скончавшийся от…

– …удара коровьего копыта, – вставил я.

– Вы себя обманываете, Антон, – сказала Машенька, – а это худшее из заблуждений. Вы рождены, чтобы чистить картошку. Именно здесь вас ждет признание благодарного человечества.

– Нет, тут меня не поймут, – проговорил Антон. – Что ж, и теща Архимеда заставляла зятя чистить овощи. Она говорила, что из Архимедова закона при всей его гениальности нельзя варить суп. Но великий ученый отвечал ей так: «Удались, о женщина, и оставь меня в покое. Сегодня не Восьмое марта!»

– У вас, Антон, никогда не будет тещи, – сказала Машенька. – Я просто не представляю, что найдется девушка, которая согласится выйти за вас замуж.

Антон проницательно посмотрел на Машеньку. Поединок взглядов продолжался несколько секунд, после чего Антон торжествующе изрек:

– Маша, вы хитрый человек! Сейчас вы солгали. Про себя вы думали совсем другое!

– Что же? – с любопытством спросила Машенька.

– Могу процитировать дословно: «Интересный и умный парень этот Антон. Нужно постараться завлечь его в свои сети!»

– Какая чушь! – возмутилась Машенька.

Я осторожно снял с плиты котлеты, на которые Машенька перестала обращать внимание, и тихо вышел во двор. Из кухни доносился голос Антона:

– Можете на это не рассчитывать, дорогой эскулап, я уже трижды срывался с крючка и выработал иммунитет. Я вас разоблачил, мадонна. Думаете, я не вижу, какое счастье вам доставляют затуманенные взгляды уважаемого маэстро Льва Ивановича и томные вздохи Зайчика, который при вашем появлении мгновенно глупеет и не может связать двух слов?

– Разве? – невозмутимо сказала Машенька.

Антон засмеялся:

– Не надо поправлять волосы, они у вас и так в порядке. И чепчик на месте. И не смотрите на меня столь ясными удивленными глазами – приберегите свои стрелы для Миши, что, впрочем, тоже бесполезно.

Я не выдержал и заглянул в окно. Машенька молча улыбалась и вызывающе смотрела на Антона.

– Какого черта вы сверлите меня своими буравами? – фыркнул Антон. – Я же сказал, что это бесполезно!

Машенька вздохнула, сделала шаг вперед и застенчиво сказала:

– Антон, скажите, пожалуйста, я… Правда я красивая? Ну посмотрите на меня внимательно!

Антон отпрянул назад.

– Тигрица выпустила когти! – в панике воскликнул он. – Бегите, олени, прячьтесь, антилопы!

Машенька рассмеялась и отошла назад к плите.

– Можете не прятаться, – с иронической гримаской сказала она. – Вы меня нисколько не интересуете.

– Опять лжете, – весело констатировал Антон. – Впрочем, ничего удивительного – профессиональная привычка. Как говорил один великий сердцевед: только женщины и врачи знают, что ложь необходима и благотворна.

– Между прочим, – заметила Машенька, – картошку чистят только один раз. С очищенного клубня кожуру можно не снимать.

– Ч-черт! – выругался Антон. – Это лишний аргумент в пользу моего тезиса о вредном влиянии женщины на мыслящего человека. Да, кстати, – торжествующе добавил он, – если вы котлеты будете жарить в кастрюле с супом, они вряд ли станут вкуснее!

Машенька всплеснула руками и начала половником вылавливать котлеты из кастрюли. Антон усмехнулся, поднял таз с шелухой и, мелко перебирая ногами, засеменил во двор. Как только он вышел, Машенька быстро выхватила из карманчика юбки маленькое зеркальце, внимательно изучила свое отражение и показала ему язык. Потом оглянулась, взялась пальцами за полы халата и провальсировала вокруг плиты.

За обедом нас все хвалили и по предложению Бориса наградили памятными медалями Робинзона Крузо первой степени, которые Зайчик не поленился вырезать из картошки.

Вечером, когда мы уже лежали в постелях, Антон неожиданно сказал:

– Какой я все-таки благородный, чуткий и отзывчивый! Ты всю жизнь должен стирать мои носки за то, что я поехал с тобой. Эта тигрица наверняка бы вонзила в тебя свои когти… Ты слышишь?

Было уже темно, и Антон не мог видеть, как я улыбался.

– Я сразу понял, что она ведьма, – продолжал Антон. – Такие чем красивее, тем опаснее, а эта из самых красивых. Но не бойся, я зорко стою на страже твоей холостяцкой добродетели… Ты чего молчишь?

Я не шевелился.

– Неужели заснул? – огорчился Антон. – Тьфу, черт, поговорить хочется… Да, кстати, ведь за тобой должок! Шницель, вылезай, слышишь? Ну, Шницель! Он спит, прыгай к нему на кровать, живо!

Шифрованная корова

Через неделю все заболели раскопками. Один Лев Иванович стойко сопротивлялся археологическому вирусу, не уставая кричать, что коллега Ладья – низкопробный шарлатан и рыночный плясун на канате. Но все-таки Лев Иванович чувствовал себя неважно. Когда Игорь Тарасович вместе с новообращенным Зайчиком уходил в экспедицию, профессор с тревогой ждал их возвращения, поглядывая в занавешенное оконце, как стыдливая невеста. И, только убедившись, что ничего, кроме свежих мозолей, члены экспедиции не принесли, он заносчивым петухом выходил на улицу.

– Вы слышали? – приставал он к нам по очереди. – Коллега Ладья сегодня перевернул науку! Он выкопал комара, который укусил Ярослава Мудрого!

Игорь Тарасович прятался и терпеливо ждал своего часа. И этот час наступил. Лев Иванович был вынужден даже задернуть занавеску: ему было больно смотреть, как под громкое «ура» Машенька увенчала триумфатора венком из ромашек.

Победа была полной: в руках археолога лежала отшлифованная плитка с выцарапанной коровой. Рисунок был наивный, но главная ценность находки заключалась в надписи, сделанной славянской вязью:

Это слово приводило археолога в восторг. Он поливал плитку счастливыми слезами и кричал, что расшифровка надписи потрясет археологический мир. Да, он убежден, что это слово шифрованное и что драгоценная плитка, когда ее история будет прочитана, вдохновит писателей на создание романтических книг.

Мы не расходились до поздней ночи, слушая вдохновенную импровизацию археолога. Не колеблясь, он отнес рисунок примерно к середине четырнадцатого века, к периоду решающей борьбы с татарским игом. Враги осадили крепость, находившуюся на этом острове; ночью какой-то смельчак из соседней деревни переплыл озеро и принес осажденным этот условный знак…

К чести Игоря Тарасовича, он не умалял роли Юрика и Шурика в этой находке. Именно они вскрыли тот пласт земли, где оказался археологический самородок.

С этого вечера Игорь Тарасович стал всеобщим кумиром. Юрик и Шурик ходили за ним, как собаки; влюбленными глазами смотрел на него Зайчик; поколебавшись для солидности, не выдержал и лихо взмахнул лопатой Прыг-скок; азартно копалась в земле Машенька, и даже Ксения Авдеевна, не обращая внимания на Левушкино недовольство, в свободное время пропадала на курганах, цепь которых протянулась неподалеку от нашего лагеря. Мы с Антоном тоже отдали дань всеобщему увлечению. Антон говорил:

– Возможно, мы не найдем ничего; быть может, нам удастся откопать парочку обглоданных первобытной собакой куриных костей. Но черт возьми! Этот Ладья молодчина! На него стоит поработать, на этого одержимого.

Игорь Тарасович преобразился. Он неутомимо бегал от кургана к кургану, объяснял, торопил, кричал, нюхал землю и бережно перетирал ее руками. То там, то здесь раздавался вопль: «Нашел!» – и археолог, задыхаясь, мчался туда на своих длинных страусиных ногах. Ему показывали битые черепки, полусгнившие палки, камни, но Игорь Тарасович, рассмотрев через лупу находки, разочарованно качал головой. Чуть не стал героем дня Прыг-скок. Радостно подвывая, он прибежал с какой-то проржавевшей посудиной, но при ближайшем рассмотрении посудина оказалась ночным горшком первой половины двадцатого века. После этого случая Игорь Тарасович строго приказал ограничиваться только курганами. Он предупреждал:

– Осторожно снимайте дерн! Работать только совками и руками. Интуиция мне подсказывает, что мы накануне эпохальной находки!

Здесь же вертелся и Шницель. На его морде было написано отвращение: пес решительно не понимал, почему люди ликуют при виде старых и никому не нужных костей. То ли дело кости свежие и необглоданные, таящие в себе неслыханные наслаждения. Шницель лаял, фыркал, тянул Антона за брюки, плевался – в общем, всячески выражал презрение к нашей работе. Наконец он помчался домой, приволок оттуда большую кость и скромно отошел в сторону, всем своим видом говоря: «Вот это настоящая кость, ослы вы этакие! Я отдаю ее вам не потому, что она мне не нужна: моя душа восстает против этой жертвы; но я не могу оставаться в стороне и смотреть, как вы идете по ложному пути. Я тоже хочу внести лепту в общее дело».

Борис поднял скандал. Он кричал, что теперь понимает, куда бесследно пропал с кухни кусок баранины. Антон яростно возразил, что на такое его собака не способна, что Шницель скорее умрет с голоду, чем…

Поняв, что его честное имя поставлено под сомнение, Шницель торопливо схватил свою кость и в несколько мгновений исчез из виду.

День был неудачным. Начинало темнеть, и Борис, невзирая на протесты Игоря Тарасовича, дал сигнал к возвращению. Отчаянно споря, руководитель раскопок выторговал еще десять минут, и эти минуты принесли сенсацию.

От кургана, в котором копались Шурик и Юрик, послышался воинственный крик. Размахивая в руках каким-то круглым предметом, братья с гиканьем неслись к Игорю Тарасовичу. Дрожащими от волнения руками археолог взял у Юрика неплохо сохранившуюся крышку бочки. На крышке отчетливо виднелись выжженные буквы: «МНЬ».

– Мнь… мень… это налим… – пролепетал Игорь Тарасович. – Примерно семнадцатый век… Значит, наш остров был центром рыбного промысла… Значит, коллега Брынзин может со своей версией уходить на пенсию! Спасибо, друзья! От имени нашей археологической науки – большое спасибо!

Юрик и Шурик скромно склонили головы, как люди, которые привыкли оказывать бесценные услуги науке и которым даже несколько наскучило это занятие. Мы дружно крикнули в честь братьев «ура», а Борис освободил их от наряда вне очереди за мелкое хулиганство (они стащили у Потапыча горсть нюхательного табаку и натерли обеденный стол, превратив мирный завтрак в ярмарочный балаган).

За ужином Игорь Тарасович вел себя как именинник. Он с аппетитом ел и пил, балагурил, хлопал нас по спинам и время от времени ехидно спрашивал:

– А почему это за столом нет глубокочтимого коллеги Черемушкина? Может быть, ему нехорошо? Как жаль! Он бы так порадовался вместе с нами!

Когда мстительный археолог в третий раз выразил свое сожаление, к столу величественной походкой подошел профессор. Он сел на место, выпил простоквашу и лучезарно улыбнулся оппоненту. Игорь Тарасович с удовольствием ответил такой же ласковой и доброй улыбкой. Откушав творог, профессор с лицемерным вздохом сказал, что он, к своему глубокому, искреннему сожалению, вынужден доставить коллеге Ладье крайне досадный сюрприз. Археолог спокойно зарядил свою трубку и спросил, уж не собирается ли коллега Черемушкин насвистать свое новое произведение? Это действительно было бы до крайности досадным сюрпризом. Дружелюбно кивая, профессор сообщил, что его сюрприз несколько иного рода: он сумел расшифровать слова, которые так заинтриговали искренне и глубоко уважаемого им коллегу.

Лев Иванович хихикнул, достал из кармана лист бумаги и карандашом написал:

АЗОКЮЛГ

Потом победоносно посмотрел на встревоженного врага, снова хихикнул и протянул ему бумагу.

– Если коллега Ладья хочет узнать, – деликатнейшим тоном сказал он, – как зовут древнюю корову четырнадцатого века, пусть он прочтет это слово на-о-бо-рот!

– Глю-ко-за! – ошеломленно прочитал Зайчик. – Глюкоза!

Игорь Тарасович от неожиданности икнул.

– Где эти жулики? – заорал он. – Ловите их! Вот они ползут!

Машенька поспешно отвернулась, закашлялся Антон, и тихо застонал Борис. Потом все смолкли, но вдруг Ксения Авдеевна взвизгнула, и начался цирк. Игорь Тарасович некоторое время держался, но затем слегка хрюкнул, положил на стол трубку и схватился за живот.

– Шифрованная корова! – надрывался Лев Иванович. – Держите меня, я сейчас разойдусь по швам!

Первым пришел в себя Зайчик. Он погрозил кулаком Юрику и Шурику, которые успели вскарабкаться на верхушку своей сосны, взял крышку бочки и стал пристально ее рассматривать. Зайчик вертел крышку, сдувал с нее пыль и вдруг, схватив нож, начал зачищать угол. Мы столпились вокруг и затаив дыхание смотрели на эти манипуляции.

– Прекрати! – Игорь Тарасович взвился над столом. – Ты испортишь уникальную вещь!

Зайчик отмахнулся и продолжал скрести крышку ножом. Он снял слой смолы, и…

– Ой! – сказал Игорь Тарасович.

Мы полезли под стол. На крышке древней бочки семнадцатого века стоял штамп: «Астраханский рыбкомбинат».

Ошибка одинокого бизона

Наутро, сгибаясь под тяжестью пожитков, явился Раков.

– Вот я и вернулся! – с наигранной бодростью сообщил блудный директор. – Я еще, между прочим, не завтракал.

Мы переглянулись и молча продолжали пить чай.

Раков сел за стол и потянулся к сковороде, на которой еще оставалась жареная картошка. Борис молча отодвинул сковороду подальше в сторону. Раков растерянно заморгал рыжими ресницами.

– Работать будете? – замораживающим голосом спросил Борис.

– Я приехал сюда отдыхать и лечиться, – захныкал отшельник. – У меня есть справки!

Борис вздохнул с видимым облегчением.

– Зайчик, помоги гражданину отнести чемоданы обратно, – попросил он.

– Не хочу обратно, не хочу быть один, как волк, – затараторил Раков. – Я ошибался, я буду работать!

– Ошибка одинокого бизона, – вполголоса сказал Антон. – Трагедия одиночества, ночные кошмары. Я понимаю драму этого человека.

– Что ж, посмотрим, – с нескрываемым разочарованием проговорил Борис. – Учтите, берем на поруки условно. При малейшем отклонении от устава коммуны, – Борис сделал выразительный жест, – фьють!

– А выходные дни у нас есть, товарищ председатель? – заискивающе спросил Раков. – Я к тому, что завтра воскресенье.

– Завтра вы будете очищать территорию от мусора, – делая пометку в записной книжке, сообщил Борис.

– Это нарушение трудового законодательства! – зашумел Раков. – Я имею право на отдых! Какой-то паршивый козел замусорил территорию, а я за ним убирай! Буду жаловаться в высшие инстанции!

Борис обрадованно кивал.

– Правильно, бейте в хвост и гриву нас, бюрократов! – поддержал он. – Зайчик, помоги гражданину отнести чемода…

– Я согласен! – быстро перестроился Раков. – Только потом дайте отгул.

Борис отправил блудного члена коммуны на кухню мыть посуду и огорченно сказал:

– Явился на нашу голову. Эх!

– Человек – стадное животное, – задумчиво посасывая трубочку, проговорил Игорь Тарасович. – Ему необходимо общение, обмен мыслями. Вне коллектива человек дичает. Раков, хотя и весьма примитивно, выразил эту мысль, уходя на кухню: «Даже в карты не с кем было сгонять!» История не знает такого случая, когда здоровый, нормальный человек обрекал бы себя на уединение, полное отрешение от жизни людей.

– Коллеге Ладье нелишним будет знать, – почесывая нос, заметил профессор, – что многие крупнейшие мыслители, деятели искусства охотно уединялись, уходили от мирской суеты, чтобы создавать свои великие произведения!

Ладья спокойно принял вызов. Ласково поглаживая бородку, он ответил, что такие случаи ему известны; но лично он, в отличие от коллеги Черемушкина, не решится ставить Ракова в один ряд с крупнейшими мыслителями человечества. Он, Ладья, полагает, что сходство Ракова и, скажем, Гегеля не столь велико, как это кажется доктору искусствоведения Черемушкину.

– Да, Раков, пожалуй, не Гегель, – поддержал Борис. – Зря вы, Лев Иванович, так идеализируете нашего тунеядца.

– Ты, Левушка, всегда уж очень увлекаешься, – с неудовольствием сказала подошедшая Ксения Авдеевна. – Не успел как следует узнать человека, а уже сравниваешь его с Гегелем. Лучше бы ты музыкой занимался.

Профессор в полной растерянности развел руками.

– Я, конечно, не очень разбираюсь в философии, – вступил в беседу Зайчик, – но вы, Лев Иванович, по-моему, переборщили. Раков – это не Гегель, точно говорю.

– Не слушайте их, Лев Иванович. – Антон сурово обвел взором насмешников. – Раков – это самый настоящий Гегель!

Профессор в бешенстве сплюнул и удалился под сдержанный смех аудитории.

Разошлись и мы «по своим цехам», как говорил Борис. Нам с Антоном сегодня достались дрова, и это обстоятельство с самого пробуждения не давало мне покоя. Я всю жизнь прожил в доме с паровым отоплением, и пила с топором были покрыты в моем воображении дымкой романтики. Вся надежда была на Антона, который не раз с гордостью подчеркивал, что он «нарубил дров на своем веку». Правда, здесь, на острове, Антон всячески уклонялся от разговоров на эту тему, а сегодня был как-то особенно молчалив и задумчив. Но я объяснял это тактичностью моего друга, нежеланием подчеркивать свои преимущества.

Потапыч вручил нам инструменты и показал, какие деревья нужно повалить. Оказывается, мы делали большое и важное дело – уничтожали сухостой, обеспечивая деревьям санитарные нормы жилплощади. Чтобы мы случайно не срубили здоровое дерево, Потапыч сделал на сухостое зарубки и удалился.

Антон подошел к отмеченной сосне и осторожно ее погладил.

– Высокая, – сообщил он. – Метров пять будет.

Я согласился.

– Даже пилить жалко, – сказал Антон. – Верно?

Я промолчал.

– Но пилить надо! – мрачно размышлял Антон. – А? Как ты думаешь?

Я пожал плечами.

– С другой стороны, – продолжал разглагольствовать Антон, прохаживаясь вокруг дерева, – топить можно и валежником. Просто не понимаю, зачем превращать в дым сосну.

– Хорошо, – согласился я, беря в руки пилу. – Пойдем и скажем Борису, что мы отказываемся заготовлять дрова.

– Ну-ну! – остановил меня Антон. – Так уж и отказываемся…

– Тогда давай пилить, – теряя терпение, предложил я. – Тем более что тебе приятно будет увеличить количество дров, которых ты немало нарубил на своем веку!

– Бери пилу! – свирепо воскликнул Антон. – Ну! Ставь ее сюда и толкай на меня!

– Почему на тебя? Я слышал, что каждый должен тянуть пилу к себе.

Антон поднял меня на смех. Он доказал как дважды два, что если каждый будет тянуть к себе, то получится физическое равновесие сил и пила, следовательно, останется на месте. Мы принялись за работу. Но пила, под которую была подведена столь солидная научная база, проявила полную теоретическую безграмотность: она не хотела пилить. Она блеяла, изгибалась, вырывалась из рук и на каждый толчок отвечала противным визгом. Наконец путем смелого эксперимента нами была обнаружена истина: пилу нужно тянуть на себя, но по очереди.

Работа пошла. Сосна была толщиной сантиметров двадцать, но через какой-нибудь час мы допилили чуть ли не до середины. Возможно, нам удалось бы добиться большего, но пила то и дело выскальзывала из разреза, и мы заталкивали ее обратно, осыпая проклятьями каждый квадратный сантиметр ее поверхности. Наконец она застряла намертво, словно присохла к дереву. Антон все свалил на меня. Он долго шумел по поводу того, что самое большее, на что способен такой партнер, как я, – это натирать в бане спину. Мы пререкались минут десять, пока Антону не пришла в голову блестящая идея. Он встал на мои плечи и привязал к сосне веревку, которую нам дали для связывания дров. Потом под «раз-два, взяли!» мы рванули сосну на себя. Но дерево осталось на месте, хотя Антон при помощи интеграла вычислил, что оно неминуемо должно рухнуть. Мое предположение, что это дерево не знакомо с высшей математикой, Антон оставил без внимания.

– Видимо, – пробормотал он, – сопротивление волокон на разрыв несколько превышает силу натяжения. Чтобы ее увеличить, мне нужна лебедка. Ты не знаешь, где ее достать?

Послышалось мычание: на полянку в сопровождении Машеньки вышла Глюкоза.

– Привет! – крикнула Машенька. – Как дела?

– Н-да, – вымолвил Антон, – представляю, что этот ехидный пастух наговорит о нас за обедом. Над нами будет ржать даже Мармелад… Ба, идея!

Машенька подошла, и Антон в изысканных выражениях попросил одолжить на минутку Глюкозу для использования ее в качестве лебедки. Машенька согласилась, и мы повязали веревку на широкую коровью грудь.

– Вперед! – скомандовал Антон.

Корова удивленно обернулась и, как нам показалось, даже чуть прыснула.

– Стегать животное я не позволю! – предупредила Машенька. – Действуйте только методом убеждения!

– Ну, миленькая! – с легким завыванием произнес Антон. – Что тебе стоит, а, пегенькая?

Глюкоза отвернулась и начала пощипывать травку. Машенька засмеялась.

– Придумал! – весело воскликнул Антон. – Я всегда говорил, что собака лучший друг человека!

К нам с радостным визгом несся Шницель. Он подбежал и юлой завертелся вокруг хозяина, подпрыгивая и норовя лизнуть его в щеку. Антон нежно погладил лохматую морду и приказал:

– Взять ее! Взять!

Держась на всякий случай в почтительном отдалении от коровьего копыта, Шницель неистово залаял на Глюкозу. Корова в панике рванулась вперед, и дерево хрустнуло. Антон важно поклонился публике, но сорвать аплодисменты за свой фокус не успел: сосна рухнула, едва не накрыв нас ветвями.

– Вы насмерть перепугали несчастное животное! – возмутилась Машенька, освобождая дрожащую Глюкозу от веревки.

– Я просто использовал заложенные в корове возможности, – пояснил Антон. – Нельзя допускать, чтобы такой механизм простаивал.

– Все расскажу Борису! – пригрозила Машенька. – Ой, смотрите!

Метрах в ста от нас крадущейся походкой шел Раков, неся в руках какой-то сверток. Мы спрятались за орешник. Оглянувшись и не увидев ничего подозрительного, Раков развернул сверток, оказавшийся одеялом, расстелил его на траву и улегся.

– На наших глазах происходит моральное падение симулянта, – сказал Антон. – Надо помочь человеку, протянуть ему руку товарищеской помощи.

– Этот случай, кажется, больше по моей части, – решила Машенька. – Я пойду его лечить.

Раков возлежал в теньке, почесывая пятерней мохнатую грудь и блаженно улыбаясь. Вот он потянулся и зевнул: природа располагала к покою и отдохновенью.

– Вам нехорошо, Илья Лукич? – встревоженно спросила Машенька, присаживаясь на край одеяла.

– А? Чего? – испуганно пробормотал Раков и громко застонал. – Проклятый невроз, сил нет, как болит…

Машенька участливо кивнула.

– Наверное, здесь? – догадалась она, дотрагиваясь до лопаток несчастного.

– Ага! – обрадовался Раков. – Всю спину точно иголками колет. Хоть кричи! Мне бы массаж… А вы, доктор, хотя и молоденькая, а сразу поняли, что к чему. Умница!

– Я в институте была отличницей! – похвасталась Машенька, блеснув в нашу сторону глазами. – Лягте, пожалуйста, на живот… Вот так… – (Несколько ударов согнутым пальцем по спине.) – Понятно. К сожалению, у нас нет массажиста…

– Да ну? – Раков покачал головой. – В санаториях, где я лечился, всегда были массажисты. Особенно один был толковый, на Мацесте, Иван Тимофеевич. Редкий мастер! Бывало…

– Запускать такой сильный невроз нельзя, – размышляла про себя Машенька. – Бехтерев в таких случаях рекомендовал…

– Полный покой и усиленное питание? – подсказал Раков.

– Что вы! – Машенька презрительно фыркнула. – Это давно отвергнуто. Абсолютно антинаучный способ! Вам необходимы усиленные физические упражнения. Они великолепно успокаивают нервную систему.

Мы с Антоном тихо удрали к своей сосне. Вскоре Машенька привела Ракова, который то и дело хватался за спину и страдальчески морщился. Мы принялись рубить сучья, а Раков со стонами их относил в сторону.

– Ну как, помогает? – время от времени участливо спрашивала Машенька.

– Вроде легче, – неуверенно отвечал Раков, недоверчиво косясь в нашу сторону.

– Значит, мой диагноз подтверждается, – радовалась Машенька. – Вот увидите, у вас совсем исчезнут боли, вы станете другим человеком, Илья Лукич!

– Спасибо, доктор, – бурчал Раков, брезгливо глядя на свои испачканные смолой ладони.

Мы распилили сосну, что, к нашему удивлению, оказалось довольно простым делом, и, пока кололи дрова, Раков понемножку относил их в лагерь.

– Прошла спина? – спросила Машенька, когда последнее полено лежало у кухонного крыльца.

Раков неохотно кивнул и на всякий случай отошел подальше: мало ли каких сюрпризов можно ожидать от этой девчонки!

Машенька торжествующе показала нам язык и побежала домой переодеваться к обеду.

Концерт для коровы с оркестром

Приказ № 16

по коммуне имени Робинзона Крузо

Дежурные дровосеки Антон и Михаил, воспользовавшись преступной халатностью дежурного пастуха Машеньки, привязали корову Глюкозу к дереву и науськали на нее собаку Шницеля.

В результате перепуганная корова вышла из строя – перестала доиться.

Приказываю

1) Антону и Михаилу объявить строгое общественное порицание.

2) На неделю лишить хулиганов компота и обязать раз в три дня до блеска чистить козла Мармелада.

3) Машеньке за попытку помешать ходу следствия поставить на вид.

Председатель коммуны Б. Травкин

– Я тоже не буду пить компот, – самоотверженно заявила Машенька.

– Помолчите уж, – сердито сказал Борис и, потрясая приказом, прогремел: – Пусть земля горит под ногами у хулиганов!

В то же мгновенье под скамейкой подсудимых, на которой сидели Машенька, Антон и я, раздался взрыв. Мы испуганно вскочили: внизу дымилась трава.

Присутствующие в зале заседаний встретили приговор одобрительными аплодисментами.

Слово взял Потапыч.

– У нас на флоте, – гневно заявил он, – месяц бы гальюн чистили! Салаки короткохвостые! Что вам Глюкоза – трактор?

Из хлева слышалось тревожное прерывистое мычание.

– Она даже заикаться стала от испуга, – подлил масла в огонь Шурик.

– Эх, мается, сердешная, – расстроился Потапыч. – У-у, швабры пресноводные!

И старик, сокрушенно махнув рукой, поплелся на скотный двор.

– Наделали делов, – озабоченно сказал Игорь Тарасович. – С точки зрения…

– …исторической науки, – шепнул Юрик.

– …здравого смысла, – сердито погрозив озорнику, продолжил Ладья, – нам нужно что-то придумать, успокоить корову. Она просто ужасно нервничает!

– От нервов очень полезны общие оздоровительные процедуры, – прогудел Раков. – Например…

– …воздушные ванны! – не унимался Юрик.

– И гантельная гимнастика, – дополнил Шурик.

– Просто кошмар. – Ксения Авдеевна вздохнула. – Бедная Глюкозочка…

Вернулся мрачный Потапыч.

– Близко не подпускает, – пожаловался он.

– Как же быть? – забеспокоился Раков. – Мне утром необходима простокваша.

– Разрешите высказаться? – умильным голосом примерного школьника произнес Антон. – Я полагаю, что Глюкозу можно выдоить силой.

– Силой… – проворчал Потапыч. – Так ногой двинет, что за месяц не очухаешься…

– Пока товарищ председатель зачитывал приказ о нашем проступке, – скороговоркой продолжал Антон, – я набросал чертежик любопытного приспособления.

Мы обступили изобретателя.

– Разработанный мною доильный станок, – пояснил Антон, водя пальцем по листку бумаги, – представляет собой оригинальные козлы вроде применяемых дровосеками, только больших размеров. Корова ложится на козлы, и дежурный ее доит, разрешая тем самым проблему столь необходимой Илье Лукичу простокваши. Разумеется, от вознаграждения за рацпредложение я отказываюсь.

– Фарадей! – восхитился Борис. – Значит, берешь Глюкозочку на ручки и кладешь на козлы?

– Зачем на ручки? – Антон пожал плечами. – Корову можно поднять при помощи несложной системы блоков. Минутное дело.

«Му-у!» – послышалось из хлева.

– Высечь бы тебя на этих козлах! – вскипел Потапыч.

– Необходимо, чтобы Глюкоза забыла это кошмарное происшествие, – задумчиво сказала Машенька. – Ее нервная система примитивнее, чем у человека, и поэтому задача представляется мне выполнимой.

– На меня после нервных потрясений хорошо действовали сероводородные и радоновые ванны, – сообщил Раков.

– Глюкозу нужно срочно отправить в Кисловодск! – взволнованно воскликнул Юрик.

– Стойте! – Лев Иванович поднял руку, требуя внимания. – Мне пришла в голову действительно интересная мысль. Друзья, я вам уже рассказывал, что одно время пропадал в зоопарке, собирая материал для «Первобытной симфонии». Так вот, однажды с Аполлоном, прелестным юношей-леопардом, случилась беда. Как потом выяснилось, у бедняги заболел зуб.

– Пломба выпала, – предположил Шурик.

– Возможно. Кстати, леопард, хоть он и дикий зверь, не перебивает старших по возрасту. Аполлон так скандалил, что всполошил весь зоопарк. Антилопы, жирафы и зебры метались в своих загонах и буквально лезли на стенку. Зверю подмешали в воду сонный порошок, но он отказался пить. И тогда я предложил свои услуги. Со мною была вот эта губная гармоника. Я стал у клетки и начал играть. Сначала Аполлон не обращал на мелодию никакого внимания, но потом начал прислушиваться, а вскоре, к общему восторгу, лег и мечтательно смотрел в небо! Я не раз замечал впоследствии, что музыка оказывает на зверей облагораживающее действие, но этот леопард меня просто умилил!

– А что вы ему играли? – полюбопытствовал Зайчик.

– Не помню. Кажется, что-то из Дебюсси. Но вот что самое удивительное! С тех пор Аполлон…

– Все ясно, – нетерпеливо прервал Ладья. – Леопард зачастил в консерваторию и даже окончил ее по классу профессора Черемушкина. Что мы тратим время на какие-то фантастические прожекты?

– Мне кажется, – робко заметил Зайчик, – что следует принять предложение Льва Ивановича.

– Решено, – Борис ударил по столу ладонью, – пошли!

Глюкозу мы застали на скотном дворе в состоянии сильного возбуждения. Увидев людей, она взбрыкнула передними копытами и выставила вперед рога.

– Играйте! – нетерпеливо потребовал Борис.

– С чего бы начать? – Лев Иванович задумался.

– Сыграй, Левушка, свой шестой прелюд, – посоветовала Ксения Авдеевна. – Он у тебя такой простой, что и корова разберется.

Ладья удовлетворенно хмыкнул и раскрыл было рот, чтобы сострить, но ничего не придумал.

– Спасибо, – обиженно проворчал профессор. – Моя музыка, как ты отлично знаешь, достаточно высокой сложности.

– Да, конечно, – быстро поправилась Ксения Авдеевна. – Даже сам Ростропович как-то говорил, что он не вполне понимает твою вторую сонату. Это очень сложное произведение.

– Ну! – торопил Борис.

– Начну с импровизации, – решил профессор, поднося к губам гармошку. – Следите за реакцией животного.

– Концерт для коровы с оркестром, – шепнул мне Антон. – Сочинение Людвига ван Черемушкина.

Музыкальный коктейль, которым профессор угостил Глюкозу, успеха не имел. Весьма холодно была принята и классика. Тогда Лев Иванович решил ознакомить аудиторию с произведениями современной абстрактной музыки, что едва не окончилось трагически. Сначала Глюкоза, насупившись, слушала, а затем без всяких предупреждений бросилась на исполнителя, норовя подцепить его рогами. Мы потом замерили высоту ограды, через которую скакнул профессор: в ней было один метр сорок пять сантиметров – норма ГТО второй ступени. И это с первой попытки! Но Антон утверждал, что спортсмен взял высоту со значительным запасом, и высказал мнение, что если профессор будет тренироваться серьезно, то наверняка перепрыгнет всех композиторов в мире.

– К черту! – отдышавшись, раздраженно заявил Лев Иванович. – «Чижика» ей нужно, этой принцессе!

– Раз нужно – значит нужно, – солидно сказал Раков.

– Позвольте! – высокомерно произнес профессор. – Я не стану осквернять гармонику пошлой мелодией!

– Лев Иванович, миленький, – умоляющим голосом проговорила Машенька. – Ну пожалуйста, сыграйте ей «Чижика»!

Мы обступили профессора и начали хором его уговаривать, чтобы он ради общего блага успокоил мятежную душу коровы.

– Хорошо, – сдаваясь, заявил профессор, – но пусть Станислав Сергеевич мне подпевает!

Мы дружно навалились на Прыг-скока. Он пытался бежать, отбивался и кричал, что не знает слов, но Антон напомнил ему одну старую строфу и тут же сочинил новую. Прыг-скок сдался, и над скотным двором поплыла бессмертная мелодия, сопровождаемая могучим баритоном:

– Чижик-пыжик, где ты был?

– На Фонтанке водку пил.

Выпил рюмку, выпил две,

Зашумело в голове.

– Раков, Раков, где ты был?

– Мо-локо у Глюкозы пил!

Для кишечника оно

оченно по-ользительно!

Раков бурно негодовал, но никто не обращал на него внимания: все смотрели на Глюкозу. Корова воскресала на глазах! Она весело помахивала хвостом и слушала с необычайным интересом. Не теряя времени, Потапыч схватил ведро и начал доить. Под звуки волшебного «Чижика» в ведро ударили струйки молока.

– Ура! Ура! – воскликнули мы.

Так Глюкоза вернулась в строй. Все разошлись на послеобеденный сон, а мы с Антоном, проклиная цепную память Бориса, отправились чистить грязного до невозможности козла Мармелада.

День сюрпризов

Дежурной кухаркой на этот день был назначен Раков. Поэтому никто не удивился, что завтрак запаздывает минут на сорок. Вообще, Борис с большой неохотой пошел на этот эксперимент и лишь уступая нашему давлению: всем было интересно посмотреть на Ракова в роли кухарки.

Машенька, воспользовавшись вынужденной паузой, устроила медосмотр. Нужно сказать, что мы не были разбалованы медицинским обслуживанием. Более того, Машенька не скрывала своего иронического отношения к нашим недугам, поскольку была убеждена, что они должны бесследно исчезнуть после первых же дней лечения по ее методу. Поэтому медосмотр, по словам Прыг-скока, был типичной «показухой».

– Вы, доктор, хотя бы ради приличия спросили, как я сплю, – упрекнул он.

Машенька сделала гримаску и ответила, что это ей известно от «ассистента». Потапыч обходит ночью дома и наутро ей докладывает, из каких окон слышен особенно сильный храп. Впрочем, если Станиславу Сергеевичу кажется, что спит он недостаточно крепко, то она может назначить ему дополнительные процедуры. Скажем, прополку огорода после ужина или веникотерапию – уборку площади имени Пятницы. Прыг-скок поблагодарил за внимание и поспешил откланяться.

Вечером минувшего дня я слишком долго плескался в озере и слегка простудился. Это обстоятельство создало неслыханный прецедент: Машенька осматривала меня целых десять минут! Она изучила мой язык, заглянула в горло, постучала по грудной клетке, словно искала запрятанную там шкатулку с алмазами, и – потрясающий либерализм – на целый день освободила меня от работы.

Антон, язык которого с утра находился еще без дела, дрожащим голосом спросил:

– Доктор, скажите правду, как бы жестока она ни была: мой друг находится вне опасности? Он будет жить?

– Будет, будет, – успокоила Машенька и, блеснув глазами, добавила: – Какой вы необыкновенно изобретательный человек, Антон! Я просто не устаю восхищаться находчивостью, с которой вы используете малейший повод со мной поговорить.

Антон слегка побагровел.

– Вы что-то слишком часто начали мною восхищаться, – нашелся он. – Придется расставить повсюду сторожевые посты и удвоить бдительность.

– Молодые люди, скорее за стол! – послышался издали голос Ксении Авдеевны. – У нас такое творится!

– Я еще потом с вами поговорю, – угрожающе сказала Антону Машенька. – Побежали!

Нас ожидал совершенно потрясающий сюрприз: на столе возвышалось огромное блюдо пышных, румяных и необыкновенно аппетитных блинчиков! Все сидели с набитыми ртами и восторженно мычали. Это был настоящий лукуллов пир, вакханалия, гимн обжорству. Восторгам не было конца. А виновник торжества, дежурная кухарка Раков, скромно сидел в сторонке и нехотя, морщась и отмахиваясь, принимал поздравления. Вездесущий Потапыч, знавший все секреты, рассказывал, что разбудил Ракова по его просьбе в пять утра и был буквально потрясен, увидев, с каким искусством стряпает Илья Лукич.

– Подумаешь, блинчики, – ворчал Раков, весьма, однако, довольный произведенным впечатлением, – я как-никак десять лет был поваром в ресторане. Эх, деваляйчики какие готовил, соуса, бисквиты! Языки проглатывали!

Блинчики были восхитительно вкусные, и все так наелись, что даже обрадовались, когда кончилась сметана. Но Раков немедленно притащил из кухни… тарелку клубничного варенья, и восторги вспыхнули с новой силой. А когда на десерт мы получили по чашке холодного, с каким-то чудным ароматом компота, Юрик и Шурик выскочили из-за стола, подхватили Ракова и завопили:

– Качать его, качать!

Мы откликнулись на призыв, и довольно-таки весомая туша Ракова несколько раз взлетела в воздух. Только Борис сунул руки в карманы, демонстрируя свое особое мнение: он еще не мог примириться с перевоплощением «лодыря и симулянта».

– Работу Ильи Лукича нужно отметить приказом по коммуне, – шепнула Борису Машенька. – Обязательно!

Борис нехотя кивнул: желание Машеньки – закон…

– А что будет на обед, миленький Илья Лукич? – тормошила героя Ксения Авдеевна. – Поучите меня, пожалуйста.

– Да-да, Илья Лукич, – профессор уважительно поклонился, – как лицо заинтересованное, присоединяюсь к просьбе предыдущего оратора.

– Хорошо, пойдете со мной, – важно ответил Раков. – Только одно условие: язык держать за зубами! Меню должно быть секретом, это мой принцип.

Дрова на день были заготовлены. Глюкозу и курятник Потапыч великодушно взял на себя, и поэтому все отдались блаженному отдыху. Игорь Тарасович с Зайчиком отправились вскрывать очередной курган, Лев Иванович уселся на веранде с губной гармоникой и нотной бумагой: сочинялось новое музыкальное произведение. Юрик и Шурик обучали игре в баскетбол Бориса, я читал книгу, а Машенька и Антон, раскачиваясь в гамаках, вскрывали друг у друга недостатки и поднимали друг друга на смех – игра, которая, по моему глубокому убеждению, была не столь безопасна, как это казалось ее участникам. Размышляя об этом, я незаметно для себя уснул, доставив большое удовольствие и себе, и Машеньке (мы заметили, что она радовалась как дитя, когда нам перестало хватать девятичасового ночного сна).

Разбудил меня какой-то непривычный шум. Я приподнялся и – не поверил своим глазам: к берегу подходил катер! Возбужденно переговариваясь, на берегу толпились все члены коммуны.

– Мимо проезжал, решил газеты подкинуть! – выкрикнул моторист, бросая Потапычу конец.

Катер пристал к причалу, и мы с волчьей жадностью набросились на газеты. Потапыч о чем-то говорил с мотористом, а мы возбужденно сообщали друг другу новости. И тут я обратил внимание на Машеньку: она держалась чуть-чуть в сторонке и была чуть-чуть не такая, как всегда. Сверкнула мысль: ведь пришел катер! Я посмотрел на своих друзей: они тоже были взволнованы и тоже искоса поглядывали на Машеньку. И мне вдруг захотелось, чтобы катер-искуситель скорее ушел, чтобы исчезла эта вдруг возникшая напряженность. И по глазам своих друзей я понял, что они думают о том же.

– Спасибо за газеты, Григорий, – поблагодарил моториста Потапыч. – Через две недели ждем, приезжай к обеду.

– Приеду, не беспокойтесь!

Взревел мотор.

– Отдай концы!

И здесь произошел случай, навсегда вошедший в летопись коммуны имени Робинзона Крузо.

– Стой! Подожди! – послышался крик.

Избивая чемоданами ступени лестницы, к причалу спешил Раков. Его лицо было багровым, глаза выпучены, соломенная шляпа съехала набок.

– Подожди! Еду!

Все оцепенели. Борис сжал кулаки и сделал шаг вперед, но в него с двух сторон вцепились Машенька и Зайчик.

– Давай быстрей! – выкрикнул моторист. – Кидай чемоданы!

– Пошли, товарищи, – сухо сказал Ладья, и мы, обходя Ракова стороной, молча зашагали наверх. Машенькины глаза подозрительно заблестели. На душе было противно и сыро. Стрекот мотора отдалялся.

– Ишь жмет! – повернувшись к озеру, воскликнул Шурик. – Ой!

Мы оглянулись.

На причале, не сводя глаз с удаляющегося катера, сидел Раков. Рядом с ним стояли его чемоданы.

– Н-да! – радостно выдохнул профессор.

Машенька вспыхнула. Борис, ни слова не говоря, помчался вниз.

– Илья Лукич! – окликнул он неподвижного Ракова. – Илья Лукич!

Раков не шелохнулся.

– Илья Лукич, – повторил Борис, дотрагиваясь до его плеча.

Раков медленно повернулся.

– Ну чего? – хмуро спросил он.

– Извините, Илья Лукич. Позвольте, я помогу вам отнести чемоданы.

Чрезвычайное происшествие

По настоянию Игоря Тарасовича мы отправились на обход острова. Мысль о том, что мы живем на неподнятой археологической целине, не давала ученому покоя. Недавние неудачи только разожгли его пыл. Ему мерещились валуны с надписями тысячелетней давности, курганы-могильники с бесценными для науки костями, дощечки, бусы и клады.

– Неподалеку от Новгорода, – мечтательно произнес он, – не так давно нашли прелюбопытную берестяную дощечку: некая Настасья писала Петру, что ее муж Василий уехал торговать кожами и приедет только через месяц. Это говорит…

– …о том, – продолжил Антон, – что за тысячу лет женщины нисколько не изменились. Стоило мужу уехать в служебную командировку за кожами, как Настасья тут же отпраздновала с Петром это событие.

– Ну а чем же кончилась романтическая история? – поинтересовалась Машенька.

– Ответное письмо Петра, увы, не найдено, – уныло ответил Игорь Тарасович.

– Добром это дело кончиться не могло, – решил Антон. – Представляю, что дружок Василия, местный почтмейстер, послал к своему приятелю гонца-скорохода, и бедняга-рогоносец, бросив кожи, досрочно вернулся из командировки. Он поднял скандал, и Петра за моральное разложение уволили из вечеуправления. В состоявшейся затем дуэли Петр мечом обрубил Василию рога. Кстати, они еще не нашлись?

– Антон, вы женоненавистник, – сказала Машенька. – Чем это мы, бедные, так провинились перед вами?

– Вы – ничем! – весело ответил Антон. – Да и к остальным я отношусь не так уж плохо. У меня даже иногда мелькает мысль, уж не обратить ли на кого-нибудь из них свое внимание.

– И что же вы делаете с этой мыслью? – полюбопытствовала Машенька. И, оглянувшись, тихо добавила: – Ну, скажем, если эта мысль… обо мне?

– О вас? – Антон усмехнулся. – А разве о вас можно думать как о женщине? Ведь вы врач, и при взгляде на вас у человека могут возникнуть только мысли об уколах, горчичниках или валерьянке. Так что, моя красавица, ничем не могу вас порадовать.

– Ага, значит, все-таки я красавица? – зацепилась Машенька. – Следовательно, если бы я перестала быть врачом, вы могли бы обо мне думать просто как о красавице, не так ли?

– Какая дьявольская логика! – восхитился Антон. – Нет уж, лучше оставайтесь врачом, в этом качестве вы будете безопаснее.

– Значит, я для вас все-таки опасна? – настаивала Машенька. – Ну, признайтесь, что вы меня боитесь!

– Тише, вас могут услышать! – с досадой прошептал Антон. – Да, боюсь, как боюсь мчащейся по шоссе машины, когда перебегаю улицу. Но ведь я могу и подождать, пока машина пройдет!

– О чем это вы беседуете? – спросил Прыг-скок. – О каких-то дорожных происшествиях?

Машенька, мгновенье назад дразнящая и действительно опасная, перевоплотилась в долю секунды. И Прыг-скоку отвечал уже ласковый и наивный голубоглазый ангел:

– Да, представьте себе, Антон считает, что я слишком слаба и нерешительна, чтобы сесть за руль машины. Он сказал, что ни за что не согласился бы стать моим пассажиром.

– В вашей слабости – ваша сила! – галантно произнес Прыг-скок. – Хотите, я буду вашим инструктором? Вы научитесь в две недели и станете если и не самым лучшим, то самым красивым водителем в Москве!

– Благодарю вас, – потупив глаза, ответила Машенька, – я подумаю.

Мы медленно шагали, любуясь капризным берегом, который то причудливой стрелой вонзался в озеро, то отступал, образуя поросшую камышом бухту; волнами, которые вдруг возникали от порыва ветра, шлепались на берег и в изнеможении падали обратно… Лев Иванович обратил наше внимание на сосну: огромная, она дерзко возвышалась над карликовыми елками, которые недовольно шуршали в тени – сплетничали, наверное.

– Я определяю возраст этой сосны в двести пятьдесят лет, – сказал Игорь Тарасович. – Возможно, мимо нее, тогда молоденькой и игривой, гвардейцы Петра Первого вели в солдаты связанных раскольников; эта сосна была в летах, когда отрубали голову Пугачеву; ей стукнула сотня лет в наполеоновское нашествие… Многое видела и слышала эта сосна!

– Думаю, что такую бездоказательную чушь она слышит впервые, – заметил Лев Иванович. – С тем же успехом коллега Ладья может дать сосне тысячу лет и заявить, что под ее сенью разгуливал пресловутый Рюрик.

Не дав врагам сцепиться, мы поспешно развели их в разные стороны.

Зайчик шел рядом с Игорем Тарасовичем и помогал ему составлять археологическую карту острова. Ученый наносил на план каждый подозрительный холмик, изучал обрывистые берега и тщательно осматривал валуны, которые во множестве были разбросаны в этих местах. Но единственная надпись, которую пока удалось обнаружить, крупного научного значения не имела. На одном валуне было выцарапано корявыми буквами: «Здесь мы, Тимофей К. и Надя Н., решили навеки пожениться».

Зайчик в последние дни сильно привязался к Игорю Тарасовичу. Полные романтики поиска и открытий рассказы археолога произвели на Зайчика неизгладимое впечатление. Он упивался этими рассказами, жадно перечитывал книги, которые захватил с собой ученый, и сегодня утром объявил окаменевшему Борису, что после отпуска перейдет на работу к Игорю Тарасовичу, в институт, лаборантом. Напрасно Борис кричал, молил, угрожал, стыдил и льстил – Зайчик непоколебимо стоял на своем. Пусть коллектив растит ему смену, твердил Зайчик, а он с рингом кончает. Отныне на чужие челюсти он смотрит только как на объект науки. Лучше найти полуистлевшую челюсть неандертальца, чем разбить кулаки о чугунную скулу Васьки Маркина. Борис дипломатично прекратил разговоры на эту тему, подумав про себя, что времени впереди еще много, а душа Зайчика, в отличие от его мускулов, сделана не из железа.

На песчаном берегу озера было решено устроить первый привал. Антон раскрыл рюкзак и выдал каждому по паре яиц и по ломтю хлеба. Мы расположились у самой воды, лениво переговариваясь.

– Что ни говорите, а в нашем положении есть один большой и непоправимый изъян, – разглагольствовал Лев Иванович. – На этом клочке суши, со всех сторон окруженном водой, не хватает романтики. Мы – Робинзоны, так сказать, запланированные, лишенные сюрпризов и неожиданностей. Наш остров не подвергнется нападению пиратов, и мы точно знаем, что за нами в определенный день придет катер…

– А разве наши археологические открытия – это не сюрприз? – подсказал профессору Борис, которого измена Зайчика толкнула на союз со Львом Ивановичем.

– Безусловно! – обрадованно подхватил профессор, ехидно поклонившись своему врагу-археологу. – Коллега Ладья еще порадует нас своими сенсациями, если только раскрытие тайны шифрованной коровы не окончательно удовлетворило его честолюбие.

Профессор хихикнул и, отбросив в сторону очищенное яйцо, отправил в рот горсть скорлупы. Комментируя это событие, Ладья указал, что кашель, от которого сейчас надрывается глубокочтимый коллега, свидетельствует о том, что всякое злословие наказуемо; что же касается сюрпризов и сенсаций, то они просто валяются под ногами, следует только хорошенько порыться.

– Вот здесь! – величественно изрек Прыг-скок, топая ногой. – Открой свою тайну, земля!

В то же мгновенье нас оглушил взрыв. На лице Ладьи изобразился суеверный ужас.

– А ну-ка, еще разок, – нерешительно попросил он.

– Открой свою тайну, земля, – испуганно повторил Прыг-скок, снова топая ногой.

Новый взрыв потряс наши барабанные перепонки. Юрик и Шурик рухнули на колени и перекрестились. Профессор перестал кашлять и ошалело поводил глазами.

– Это за холмом, – определила Машенька. – Побежали!

В кроссе на один километр по пересеченной местности победили Юрик и Шурик. Вбежав на вершину, они тут же спрятались за кустарник и начали делать нам какие-то непонятные знаки. Один за другим мы присоединились к братьям и молча – по категорическому требованию Бориса – смотрели на открывшуюся нам картину.

Вода в озере, казалось, изменила цвет: она стала белой. Это плавали кверху брюшком сотни оглушенных рыб; десятки крохотных мальков серебрились на прибрежной траве. Четверо незнакомцев на двух моторных лодках подбирали рыбу сачками, а еще двое рослых парней стояли на берегу, ломая сучья для костра. В нескольких метрах от них, жалобно блея, лежал связанный козел Мармелад, а на почтительном расстоянии, чуть высунувшись из кустов, буквально надрывалась наша военизированная охрана Шницель.

– Возьмем их с налету! – возбужденно предложил Зайчик, поводя плечами.

Борис приложил палец к губам: один незнакомец поднялся, взял охотничье ружье и прицелился в Шницеля. Антон ахнул, вскочил, но мудрый пес мгновенно исчез в кустах.

– Вот и возьми их с налету, – проворчал Борис. – Ребята не промах…

– У них еще два ружья, – прошептала Машенька. – Нужно быть очень осторожными.

Лодки причалили к берегу, и браконьеры собрались вместе, подсчитывая улов.

– Видите, самых крупных подобрали, сволочи, – пробормотал Борис. – Сколько рыбы зря погубили!

– Может быть, нам лучше не вмешиваться? – нерешительно предположил Прыг-скок. – Эти хулиганы могут выстрелить из ружья.

Все посмотрели на Прыг-скока с молчаливым неодобрением.

– Ти-ше! – с досадой прошипел Борис. – Говорите поменьше и только шепотом. Коммуна переходит на осадное положение!

Чрезвычайное происшествие

(Продолжение)

Словно подчеркивая опасность ситуации, рослый детина в рыжей ковбойке схватил ружье и выстрелил в Шницеля, который вновь залаял из-за кустов. Шницель с визгом исчез, но, судя по здоровому оптимистическому лаю, был невредим. Антон не выдержал.

– Нельзя допустить, чтобы собака так глупо погибла, – решил он. Борис кивнул, и Антон, низко согнувшись в кустах, отправился в обход за своим воспитанником.

– Они сейчас в двадцати шагах от ружей, – нетерпеливо прошептал Зайчик. – Борька, давай помчимся, ей-богу, успеем схватить ружья. Ну вот увидишь.

– Давайте! – подхватили Юрик и Шурик.

– Погодите. – Борис поморщился. – Холм идет вниз обнаженный, без растительности. Каждую секунду они могут обернуться, и тогда мы в лучшем случае отделаемся дракой.

– Что ж, – храбро сказал Ладья. – Зайчик научил меня кое-каким приемам!

Несмотря на трагизм положения, все прыснули.

Сзади послышался шорох, мы обернулись. В сопровождении весело скалящего зубы Шницеля к нам пробирались Антон и Потапыч.

– Они были в лагере, – громким шепотом сообщил Потапыч. – Сразу, как только вы ушли. Хотели с плиты жаркое взять, да Раков одному поварешкой заехал по лбу, схватил кастрюлю с кипятком и как заорет: «Всех ошпарю!» Из кухни как ветром сдуло!

Шницель залаял. Браконьеры обернулись и посмотрели на вершину холма, но, к счастью, ничего подозрительного не заметили. Раздосадованный Антон резко встряхнул пса, и Шницель, потрясенный таким обращением любимого хозяина, жалобно заскулил у его ног.

– Дело опасное, – констатировал Борис. – Товарищи, я никого не задерживаю. Все желающие могут идти в лагерь.

– Как вам не стыдно, – обиделся Прыг-скок.

– Прошу внимания, меня осенило, – важно изрек Антон, чмокнув в нос обиженного Шницеля. – Я не Наполеон, конечно, но мой план, безусловно, носит на себе следы гениальности. Мы со Шницелем появляемся открыто, со стороны кустов и привлекаем к себе внимание. К нам, конечно, подойдут – надеюсь, без серьезных последствий, – и силы врага тем самым будут раздроблены. А с противоположной стороны, откуда до ружей метров сорок, поползут по-пластунски, скажем, Зайчик, Борис, братья и Миша. Все остальные – резерв главного командования. Они ринутся с холма, чтобы довершить разгром противника. Пуля-дура, штык-молодец. Я кончил.

– В этом плане что-то есть, – задумчиво проговорил Борис. – Вы скромничаете, Антон, насчет Наполеона. Я, пожалуй, согласен.

– Это нечестно, – вдруг возразила Машенька. – Антона могут избить. С ним пойду я.

Машенька покраснела и резко отвернулась. Покраснел и Антон.

– О, это будет могучая поддержка, – съязвил Борис. – Никуда вы, Машенька, не пойдете! Еще этого не хватало!..

– Пока еще главный врач санатория я! – вспылила Машенька, впервые за все время напомнив нам о своем высоком положении.

– А я – наделенный всеми полномочиями председатель коммуны, – холодно отпарировал Борис. – Идите, Антон. Будьте осторожны. Мы уходим одновременно. Потапыч, вы остаетесь начальником резерва, действуйте по обстановке.

В детстве, когда были исчерпаны остальные аргументы, мне не раз приходилось для разрешения споров прибегать к физической силе. Мы, мальчишки, гордились расцарапанной до крови щекой, щеголяли лиловым синяком и вызывали бешеную зависть сверстников ярким фонарем под глазом – высшим знаком отличия, добытым в честном кулачном бою. Это были добрые, любимые нами свалки, без них мальчишеская жизнь стала бы серой и тусклой, лишенной всякого смысла.

Но теперь предстояло более опасное приключение, и я, как и мои друзья, не без легкого сердцебиения отправился ему навстречу. Мы сошли с холма и, обогнув его справа, осторожно залегли в кустах. Спустя несколько минут послышался лай Шницеля, и вслед за псом на опушку вышли – Борис в сердцах чертыхнулся – Машенька и Антон. К ним сразу же двинулись два браконьера.

– Осталось четверо, – шепнул Борис и снова чертыхнулся: явно нарушая утвержденную диспозицию, с холма нетерпеливо спускался Потапыч.

– Вперед! – приказал Борис, и мы побежали к ружьям.

Воспоминания участников-ветеранов и свидетельства очевидцев помогли несколько часов спустя полностью восстановить и внести в летопись коммуны картину этой операции. Поэтому я беру на себя смелость объективно и в порядке последовательности рассказать о событиях, происшедших на всех участках боя.

Это произошло за считаные минуты. Два браконьера, подошедшие к Антону и Машеньке, довольно грубо спросили, что им здесь нужно. Антон приветливо поздоровался и пояснил, что они интересуются процессом глушения рыбы, о котором до сих пор знали только из газетных источников. Полная достоинства и любознательности речь Антона не сделала, однако, браконьеров дружелюбнее. Без всяких дипломатических тонкостей они посоветовали нашим разведчикам немедленно отправляться восвояси, иначе вместо глушения рыбы их познакомят с процессом глушения людей. Антон мягко возразил, но его собеседники уже заметили Потапыча, который разрезал веревки на ногах плененного козла. Один из браконьеров с воплем бросился к старику, а другой остановился в нерешительности. Не теряя времени, Антон подсечкой ловко сбил его с ног и навалился сверху, а верный Шницель впился острыми зубками в руку поверженного врага. Пока Антон и Машенька с трудом удерживали пленника на траве, разыгрались такие события.

Потапыч, тряхнув стариной, легко расправился со своим противником, и тот стонал, лежа на земле. Остальная четверка, разгадав намерения нашего отряда, ринулась к ружьям, в нескольких шагах от которых и произошло столкновение. Детина в рыжей ковбойке подхватил Бориса и швырнул его в меня. Мы высекли лбами искры и рухнули под ноги Шурику. Детина замахнулся на Юрика и тут же выбыл из строя как самостоятельная боевая единица: сокрушительным ударом в челюсть Зайчик послал его в нокаут. Пока Юрик катался по траве в обнимку с другим противником, Зайчик апперкотом в солнечное сплетение вывел из строя третьего, а четвертого ласково принял в объятья подоспевший Потапыч. На помощь брату подоспел и Шурик: усевшись верхом на извивающегося браконьера, братья хладнокровно вязали ему руки. Выполнил свою боевую задачу и наш славный резерв: ружья оказались в руках Льва Ивановича, Ладьи и Прыг-скока.

Между тем браконьер, сбитый с ног Антоном, отчаянными усилиями вырвался и помчался к лодкам. И здесь его ждало заслуженное возмездие: освобожденный от пут Мармелад вне себя от ярости бросился за обидчиком и двинул его рогами в то место пониже спины, о котором Вольтер писал, что из глубокого уважения к дамам он никогда не решится его назвать.

Смирных как овечки браконьеров Потапыч одного за другим перетащил на моторку, вытащил ключ и велел быть паиньками. Мы стали с ружьями на берегу, а Потапыч на второй моторке отправился за милицией. Пленники сначала хныкали и уговаривали, потом перешли к угрозам. И хотя браконьеры, с ужасом поглядывавшие на грозную фигуру Зайчика, дальше угроз не шли, мы почувствовали огромное облегчение, когда прибыли три моторки с милиционерами.

Милиционеры горячо нас поблагодарили, забрали пленников и двинулись в обратный путь.

Мы пыжились и смотрели друг на друга с чудовищной гордостью. Нас буквально распирало от самомнения. Вот на какие дела способны мы, члены славной коммуны имени незабвенного Робинзона! Мы шли домой, захлебываясь от восторга и обнимая друг друга, как три мушкетера и один безвестный гасконец после легендарной победы над гвардейцами де Жюссака. Все весело смеялись надо мной и Борисом: на наших лбах полыхали багрово-синие шишки; восхищенно поглядывали на ободранный до крови кулак Зайчика; сочувствовали профессору, которому Прыг-скок при захвате ружей едва не выбил прикладом зуб; ласкали Шницеля, доказавшего, что он не зря ест свой хлеб. А путь нам озаряло цветущее ухо Антона, ярко-розовое ухо, которое от полученного удара выросло чуть ли не в два раза.

– Ну вот мы и дома, – вздохнув, сказал Зайчик, скромный, самоотверженный герой Зайчик, внесший решающий вклад в нашу победу.

Сквозь редеющий лес уже были видны крыши наших домов.

– Надеюсь, – проворковал Ладья, – коллега Черемушкин больше не скучает по сюрпризам и неожиданностям, о которых он недавно говорил со свойственным ему красноречием?

Профессор потрогал свой зуб – и промолчал.

В честной спортивной борьбе

Незабываемая победа над браконьерами вызвала в коммуне новое увлечение. Начался культ физической силы: всем захотелось в оставшиеся дни стать такими же могучими, как Зайчик.

– Назначение дежурных лесорубов нужно поставить под контроль общественности! – пылко восклицал профессор. – Я уже три дня не был на дровах, а Ладья, который сломал пилу, не вылезает из лесу! Это кумовство! Пусть Ладья идет в курятник!

Профессор долго шумел и в заключение обвинил Бориса в порочных методах подбора и расстановки кадров.

– На дрова я назначаю наиболее отличившихся, – оправдывался Борис. – А Игорь Тарасович вчера выкопал мешок картошки сверх задания. Вы же, Лев Иванович, уселись на лукошко и раздавили два десятка яиц. За такие подвиги на дрова не посылают!

– Но ведь я не нарочно! – умолял профессор.

– Возможно, – хладнокровно соглашался Борис. – Я и не утверждаю, что вы собирались высиживать цыплят. Я просто считаю, что сегодня Ладья больше, чем вы, заслужил наряд на дрова.

Профессор немедленно переменил тактику.

– Пожалуй, вы правы, – подумав для виду, заискивающе сказал он. – Тогда пошлите меня на колодец. Я согласен на колодец.

– Позвольте! – завопил Прыг-скок. – Сегодня воду таскаю я!

Унижениями и лестью профессор добился совместного с Прыг-скоком наряда на колодец и вприпрыжку помчался за бочкой.

Такие сцены стали обычными, распределение на работу сопровождалось яростными спорами, криками и даже склоками. Только Раков снисходительно посмеивался: на кухню, где он стал полновластным владыкой, никто не претендовал.

Работы, однако, было немного, и часа через два мы собрались на площади, чтобы обсудить план на остаток дня. Нас ждал сюрприз в виде приказа по коммуне, висевшего на доске объявлений.

Сегодня, 27 июля, состоится

БОЛЬШОЙ СПОРТИВНЫЙ ПРАЗДНИК.

Разыгрываются следующие призы:

1. В соревнованиях по плаванию – ПРИЗ имени ЛАДЬИ:

почти целая плитка шоколада.

2. В беге на 200 метров – ПРИЗ имени ПОТАПЫЧА:

тельняшка первого срока службы.

3. Главный приз соревнований разыгрывается в борьбе по пережиманию рук на столе.

Председатель коммуны Б. Травкин

Идея была воспринята с энтузиазмом. Сразу же началась предстартовая лихорадка: в соревнованиях по плаванию принял участие весь наличный состав коммуны. Судьей был назначен владелец приза Игорь Тарасович. Он объявил условия: 1. Доплыть до островка, находящегося метрах в ста от берега. 2. Отдохнуть пять минут. 3. Плыть обратно. 4. Победитель определяется по сумме мест на обеих дистанциях.

Галдя, мы выстроились на берегу. Дело не обошлось без скандала: в последний момент кто-то заметил, что Раков тихонько надел ласты. По решению жюри (Борис, Машенька и Прыг-скок) нарушитель был условно дисквалифицирован до конца сезона.

– Внимание!

Ладья молодецки свистнул, и мы бросились в озеро. Правда, Раков сунул в воду ногу, взвизгнул и выскочил обратно с жалобой, что вода холодная. Остальные устремились вперед. Размашистыми саженками плыл Зайчик, стремясь догнать неожиданно быструю Ксению Авдеевну; изящными балетными па передвигался Прыг-скок, за ним – профессор, применявший нерациональный лягушачий стиль; замыкающим оказался Антон, который не столько боролся за победу, сколько гнал на берег Шницеля. Обойдя ближайших конкурентов метров на двадцать, первыми добрались до островка Машенька, Юрик и Шурик. Когда мы, пристыженные, вышли из воды, победители скандалили из-за призовых мест. Машенька клялась, что она коснулась островка первой, а Юрик и Шурик обвиняли конкурентку в вероломстве: она якобы перед самым финишем схватила их за ноги и пыталась окунуть.

– Какая беспардонная клевета! – возмутилась Машенька. – Шоколад мой, мой, мой! Зайчик, немедленно выбрось этих мальчишек за борт, на съедение акулам!

Зайчик радостно подхватил братьев, легко преодолел их сопротивление и швырнул в озеро.

– Спасибо, верный друг, – с королевской торжественностью изрекла Машенька. – Можешь взять себе имущество казненных!

В голубой резиновой шапочке и в такого же цвета купальнике Машенька была очень хороша, и Зайчик не сводил с нее восторженного взора. Антон сидел в стороне и молчал. Он вообще сильно изменился после происшествия с браконьерами, когда Машенька, пренебрегая опасностью, неожиданно пошла с ним. Как-то вдруг он стал сдержаннее, избегал оставаться с Машенькой наедине, да и она не стремилась вступать с Антоном в перебранки, которые нас очень веселили.

– Приготовиться! Осталось полминуты! – донесся с берега голос Ладьи. Машенька что-то шепнула Зайчику, и оба засмеялись. Как только раздался свист, Зайчик взял под руки уже готовых ринуться в воду братьев и невинным голосом спросил:

– Как думаете, ребята, кто сейчас победит?

Выяснение этого важного для Зайчика вопроса проходило шумно и отняло секунд пятнадцать. И когда жертвы неслыханного вероломства прибыли к финишу, Машенька делила между нами шоколад, завоеванный в честной спортивной борьбе. Юрик и Шурик подали протест, но жюри под обидный смех присутствующих решительно отклонило эти «необоснованные и наглые домогательства». Победительница торжествовала и открыто выражала претензии на приз имени Потапыча.

– Меня в институте никто не обгонял! – хвасталась она, обмениваясь с Зайчиком какими-то знаками. – Тельняшка будет моя, моя, моя!

Братья пошептались, после чего Шурик бежать отказался, а Юрик стал от коварного Зайчика подальше.

Как и следовало ожидать, Машенька и Юрик быстро стали лидерами забега: все попытки Зайчика схватить Юрика за трусы окончились неудачно. Поняв тщетность своих усилий, остальные бегуны метров через пятьдесят сошли с дистанции, а лидеры скрылись за кустарником, из которого выходила финишная прямая. Не успели мы вернуться, как прибежал ликующий победитель забега – Юрик. Потапыч вручил ему тельняшку, но, когда Юрик ее надел, мы не могли удержаться от улыбки: тельняшка доходила победителю до колен.

– А где Машенька и Зайчик? – спохватился Потапыч.

– Бегут, наверное, – хмыкнув, ответил Юрик. – Черепахи!

Это нам показалось подозрительным, и мы побежали к кустарнику. На траве, совершенно запутавшись в неводе и буквально изнемогая от смеха, лежала Машенька. Зайчик тщетно пытался ее освободить и время от времени грозил кулаком куда-то в небо. Мы задрали головы: высоко на дереве сидел Шурик и бросал в Зайчика шишки.

– Этот тип кинул на Машеньку сеть! – горячился Зайчик. – Бег нужно повторить!

Потапыч помчался отбирать у Юрика тельняшку, но того и след простыл. Так что Машеньке пришлось признать, что братья взяли полный реванш.

После обеда и тихого часа началась борьба за главный приз. Участники, сидя друг против друга, должны были прижать к столу руку соперника. Соревнования проходили по олимпийской системе – с выбыванием проигравшего. Мы вытянули из кувшина бумажки с порядковыми номерами, и опытный Зайчик составил таблицу. Победителем первой пары оказался я: в трудной спортивной борьбе мне удалось преодолеть отчаянное сопротивление Ксении Авдеевны. Затем Ладья в блестящем стиле победил Машеньку и Юрика, а Борис с непостижимой ловкостью прижал к столу могучую руку Потапыча, расправился со мной, но быстро проиграл Зайчику. Профессор и Раков, обливаясь потом, долго пыхтели, хватались за скамейки свободными руками и бормотали про себя заклинания. Илья Лукич оказался хитрее: он вдруг испуганно вскрикнул, профессор от неожиданности прекратил нажим, и Раков мгновенно припечатал руку соперника к столу. Лев Иванович поднял крик, но жюри сочло уловку находчивого Ракова вполне справедливой.

Наконец за стол уселась последняя пара: Зайчик и Шурик. Мы были так уверены в победителе, что советовали Шурику сдаться: всем не терпелось увидеть таинственный главный приз. Но первые же секунды борьбы едва не принесли сенсацию: Зайчик с воплем покачнулся на скамейке, и Шурик молниеносно рванул его руку вниз. Наш фаворит, однако, удержался, но немедленно потребовал расследования. Оказалось, что Юрик залез под стол, незаметно привязал к ноге Зайчика веревку и дернул за нее в кульминационный момент борьбы. Юрика с позором изгнали, и борьба возобновилась. Горя жаждой мщения, Зайчик мощным усилием хотел покончить с противником, но рука Шурика выскользнула, и богатырь шлепнул о стол своей ладонью. Зайчик удивился, а когда эта же история повторилась, вновь потребовал расследования. Можете себе представить наше возмущение, когда выяснилось, что Шурик смазал свою ладонь гусиным жиром!

Разумеется, победа тут же была присуждена обиженному Зайчику, и Раков под неописуемый восторг свидетелей вручил ошеломленному чемпиону главный приз соревнований – свою фотокарточку с дарственной надписью.

Я размышляю в ночной тиши

Вечером Потапычу показалось, что он слышит гул моторной лодки. Мы высыпали на берег, но, как ни всматривались, ничего не обнаружили на ровной и безмятежной поверхности нашего озера. Борис предположил, что у Потапыча бурчало в животе – явление, которое при известном воображении можно принять за работу мотора, но старик сердито мотал головой.

– Слышал моторку! – упрямо повторял он. – Это неспроста. Давайте ночью сторожить, в порядке живой очереди. Мало ли что может случиться! Опять приедут типы.

Раков, на которого перспектива ночного дежурства подействовала удручающе, озабоченно выпятил нижнюю губу.

– А что, если нам привязать на цепь Шницеля? – предложил он. – Увидит подозрительное лицо и залает. Надо ведь, чтобы этот жалкий пес приносил какую-нибудь пользу.

Раков терпеть не мог Шницеля, который целыми днями бродил вокруг кухни и держал нашего шеф-повара в постоянном нервном напряжении.

Антон гневно заявил, что не позволит травмировать беззащитную собаку. Борис тоже придерживался мнения, что беспокоить пса не стоит, ибо военизированная охрана Шницель, как показала практика, ночью спит безмятежным сном дежурного пожарника. Вот если бы нужно было раздобыть где-либо кусок мяса – другое дело. Здесь помощь Шницеля была бы бесценна.

Антон нетвердым голосом начинающего лгуна пробормотал, что Шницель не так воспитан, чтобы посягнуть на чужое, что он скорее умрет с голоду, чем…

И, блудливо пряча глаза, мой друг торопливо пересказал свою знаменитую легенду о колбасе, которую Шницель якобы не съел. Антон был очень жалок в эту минуту.

– Хорошо, обойдемся без этой честнейшей собаки, – нетерпеливо прервал Лев Иванович. – Но зачем караулить по очереди? Ведь среди нас есть люди, страдающие бессонницей. Пусть они и дежурят, раз им все равно не спать. Скажем, коллега Ладья в свое время хныкал, что он не может заснуть.

Все замотали головами, а Ладья довел до общего сведения, что с бессонницей покончил на третий день, когда своими руками наколол полкубометра дров. Было решено бросить жребий. Талончик с черепом и скрещенными костями достался мне.

И вот я – суверенный властитель, владетельный князь тишины, полновластный хозяин царства ночного безмолвия. Когда я иду – слышны только мои шаги; когда я стою, то слышу свое дыхание. Я – часовой, страж спокойствия, «лорд-хранитель ночного храпа», как сказал на прощанье Антон.

Удивительная вещь – тишина! Сколько я мечтал о ней, корчась на своей московской постели и проклиная каждый звук, проникавший в мою комнату! Я нежно, как имя любимой, шептал это слово – тишина, я грезил ею и жаждал ее каждой клеточкой своего существа.

Я медленно брожу в ночной тиши и думаю о том, что мечта бывает красивее своего воплощения. Мне надоела тишина, она архаична, как телега. К ней невозможно привыкнуть, она противоречит здравому смыслу, ибо имеющий уши да слышит! Конечно, с нею можно на время мириться, как это вынуждены делать космонавты в перерывы сеансов радиосвязи, но жить в глухой тиши человеку двадцатого века нельзя. Ему нужны шумы, которые он не устает проклинать. Противоречие, которое можно объяснить не логикой, а только чувствами.

Я брожу по лагерю и думаю о том, что мне повезло. Прошло уже двадцать дней, и мне было жаль расставаться с каждым из них. Мне здесь хорошо. Я вырос в своих глазах и произвожу сам на себя самое благоприятное впечатление. До сих пор я умел варить яйца, писать очерки и редактировать рассказы. А теперь я умею делать вещи, достойные высокого звания члена коммуны имени Робинзона Крузо. Я умею пилить и колоть дрова, таскать из колодца воду, стирать рубашки, носить мешки с картошкой и доить корову. Вымыть пол для меня сущий пустяк. Я могу, наконец, ловить браконьеров! Я все могу. От меня бы теперь не отвернулась даже самая придирчивая невеста на свете – краснощекая молодая колхозница из далекого таежного села. И это неудивительно: я – настоящий мужчина, с мозолистыми руками и волчьим аппетитом, а не какой-нибудь там заморыш с бледными ушами.

Я на ходу ощупываю свои мускулы и горжусь собой.

В Машенькином окне свет лампы: наша предводительница допоздна что-то пишет. Наверное, истории наших болезней. Мне становится весело: я вспоминаю Антона. Он уже давно перестал требовать от меня благодарности «за спасение от когтей» и злится, когда я затрагиваю эту щекотливую тему. Впрочем, держится Антон хорошо: снова начал обмениваться с Машенькой изящными колкостями, хотя до паники боится остаться с ней наедине. Ничего, скоро я ему кое-что выскажу! Он у меня еще наплачется за эту подлую выходку со Шницелем, которого приучил спать только в моей постели. Особенно бесит меня то, что я сам к этому привык и теперь не могу заснуть, пока Шницель не юркнет на место.

Машенька выглядывает в окно и шлет мне воздушный поцелуй. У нее усталое лицо, но красива она, как рафаэлевская Мадонна. Несколько минут мы вполголоса беседуем. Машенька искусно переводит разговор на Антона, и я охотно сообщаю ей подробности. Из дома напротив высовывается в окно Борис и шипит. Голубоглазый ангел, смеясь, скрывается в своей опочивальне и гасит свет: рабочий день окончен.

Машенька усвоила оригинальный метод руководства. Она никому ничего не приказывает, все атрибуты власти у председателя Бориса, но мы, по общему убеждению, пляшем под «докторшину дудку». Когда идет спор и кипят страсти, Машенька своим тихим голосом как бы невзначай роняет реплику, и вдруг оказывается, что это самое единственное и мудрое решение, которое почему-то не пришло в наши головы. Отношение к Машеньке бережное: ее незаметно отстраняют от тяжелых работ и всячески оберегают, ей Раков подсовывает самые лакомые кусочки. Все уже давно забыли о роли Машеньки в нашем сенсационном превращении из курортников в Робинзоны, а если и помнят, то считают это невинной шалостью милого дитяти. И никто, пожалуй, кроме Антона, Бориса и Потапыча, не хочет и думать о том, что у этого дитяти великолепная голова и стальной характер.

Невдалеке показалась чья-то огромная фигура. Я мгновенно превращаюсь в пружину, всматриваюсь и облегченно вздыхаю. Это Зайчик. Он вышел побродить, ему не спится, и я один знаю почему. Даже Борису, которого Зайчик безмерно уважает и боится, он не открыл свою великую тайну. А во мне, видимо, есть что-то такое, что делает из меня несгораемый сейф для чужих секретов. Я определяю это «что-то» как врожденное благородство, Антон – как бессловесную тупость бетонного столба, которому можно рассказать все, что угодно. Я настолько устаю от этой роли, что скоро начну соглашаться с Антоном. Но мне жаль Зайчика, доброго Геркулеса с доверчивыми глазами ребенка. И я снова слушаю взволнованные слова о том, что он любит Машеньку больше всего на свете, что он готов по ее первому знаку переплыть озеро, вырвать с корнем любое дерево и сразиться с целой сотней браконьеров. Но Машенька не делает этого знака. Она не знает о том, как Зайчик ее любит, и, наверное, никогда не узнает. Он боксер, она считает его драчуном… к чему ей такой? Но появятся ли у него шансы, если он бросит бокс, поступит в институт и станет историком-археологом? Он твердо решил сделать это, Игорь Тарасович обещает помочь…

Зайчик нервно крутит какой-то предмет. Это ключ от двери, вернее, бывший ключ, а сейчас бесформенная и никому не нужная спираль. Зайчик с огорчением швыряет спираль в кусты и, кивнув на прощанье, лезет в окно своей комнаты.

Эх, Зайчик, Зайчик! Ничего у тебя не выйдет… Археологом ты, конечно, будешь и институт окончишь, а вот Машеньки тебе не видать как своих ушей. Неужели ты не чувствуешь, какой опасный у тебя соперник? То есть он будет хохотать, если его так назовут, он с улыбкой превосходства заметит, что уже трижды срывался с крючка и выработал иммунитет, но это пустое бахвальство. Его песенка спета. Я не могу себе представить, что есть на свете хоть один мужчина, который может выдержать такую изобретательную и беспощадную осаду, какую предпринимает против картонной крепости, именуемой Антоном, твоя любимая Машенька. Плохи твои дела, Зайчик. Впрочем, надейся, ведь надежда – хлеб и вода влюбленного: не удовлетворяет, но поддерживает силы.

Как и всякий влюбленный, Зайчик не отличает подлинной опасности от мнимой. Он совершенно не видит соперника в Антоне, но зато бешено ревнует Машеньку к Юрику и Шурику. В отличие от Антона, который не упускает случая раскрыть Машеньке ее сущность, братья-разбойники шумно и весело демонстрируют свою влюбленность. Они становятся на колено, подавая Машеньке тарелку супа, дарят ей украденные с веранды Льва Ивановича цветы и угощают халвой, изрядный запас которой захватил с собой Прыг-скок. Зайчик расстраивается и никак не может понять, что это просто озорство, рожденное избытком энергии.

Впрочем, от последнего обстоятельства страдает не только Зайчик. Вечером братья загримировались бандитами: надели страшные маски и сделали из полена длинные ножи. В таком виде они появились на террасе, где Лев Иванович сочиняет свою симфонию, и дико завыли. Профессор от испуга чуть не выскочил из своего халата. А несколько дней назад эти черти проделали иголкой в дюжине яиц дырочки, вытряхнули все содержимое, залили в скорлупу воду и заклеили воском. Потапыч, который с трудом добился у Ракова разрешения сделать редкостную яичницу по-флотски, чуть не рехнулся, когда от раскаленной сковороды пошел пар. Он долго клялся и божился, что вытряхнет из разбойников душу, и смягчился только тогда, когда братья в знак примирения преподнесли ему коробку душистого «Золотого руна», которую потом долго и безуспешно искал Игорь Тарасович.

Не избежал общей участи и я. Однажды Мармелад, который, вообще-то, ко мне относится с симпатией, минут десять гонялся за мной, изнемогая от злости. Я чудом спасся, забравшись на крышу сарая, и только здесь обнаружил привязанный к штанам лоскут красного ситца. Я знал, что Мармелад не выносит красного цвета, и без труда догадался, кто устроил мне это удовольствие, поскольку из кустов на эту милую сценку смотрели две до чрезвычайности довольные физиономии.

Я решаю, что имею полное право на месть, беру с подоконника Льва Ивановича будильник, перевожу стрелку звонка на шесть часов и осторожно ставлю эту мину на окно комнаты братьев. Я тихо смеюсь при мысли, что два плута в самое сладкое для сна время вскочат как ужаленные.

Начинает рассветать, а мне хорошо, спать не хочется. Из окна археолога доносится легкий храп со свистом. Я заглядываю в комнату: Игорь Тарасович крепко спит, разметавшись на постели. И снится ему, наверное, что он раскопал древнее поселение с мостовыми, даже водопроводом. Весь археологический мир в смятении, на остров толпами съезжаются виднейшие светила и авторитеты. Звучит разноязычная речь, авторитеты жмут Ладье руки, а он невозмутимо показывает им бесценную библиотеку берестяных табличек, груды монет, золотые украшения и жемчужину раскопок – статую языческого бога Перуна. Все кричат «ура», ярко светят юпитеры кинохроники, а жалкий, всеми презираемый коллега Брынзин, который когда-то так нагло перехватил открытую Ладьей скелетную жилу, прячется за чужие спины и буквально зеленеет от зависти.

Игорь Тарасович дергает ногой и вздыхает: наверное, в сон врывается реалистическое уточнение. Оно жестокое и обидное: нет бесценной библиотеки, нет золотых украшений и нет Перуна. А есть десяток не имеющих научного значения костей и насквозь ржавый шлем, который Ладья и Зайчик на днях откопали, – ничтожный шлем, при виде которого коллега Брынзин лопнул бы от смеха…

Половина шестого, пора будить Ракова. Он ложится спать рано, чтобы на свежую голову, не торопясь, изготовить очередной кулинарный шедевр. Вместе с нами за стол Раков не садится, охота была ему слушать «охи» и «ахи»! Но мы знаем, что занавеска в кухне чуточку раздвинута и через щелочку за нашим поведением наблюдают с крайним интересом. Разумеется, никто этого не замечает, но после еды Борис мчится на кухню и осыпает повара заслуженными комплиментами. Да, тот самый Борис, у которого при виде «лодыря и симулянта» когда-то сжимались кулаки и который теперь пользуется каждым случаем, чтобы выразить Ракову свою признательность и уважение.

Я прутиком щекочу Ракову румяную щеку. Он просыпается, озабоченно смотрит на часы и одевается. Затем, ухмыляясь, кивает на спящего рядом Прыг-скока и уходит на кухню. Мне тоже становится смешно: вся коммуна радовалась до слез, когда раскрылась эта тайна. Оказывается, дней десять подряд Потапыч чуть свет поднимал профессора и Прыг-скока, без которых Глюкоза наотрез отказывалась доиться. Особенно бесился Прыг-скок. Он яростно вопил, что это кощунство – будить в пять утра заслуженного артиста республики, чтобы он пел какие-то дурацкие куплеты шизофреничке-корове. Но Потапыч был неумолим: музыканты плелись на скотный двор, и Прыг-скок под аккомпанемент композитора Черемушкина дрожащим от бешенства голосом напевал Глюкозе «Чижика». Корова мечтательно слушала и легко отдавала молоко. И только в последние дни, когда тайна случайно была раскрыта, лауреаты конкурса имени Глюкозы решительно встали на путь саботажа. Потапычу пришлось помучиться, но сопротивление упрямой Глюкозы все же было сломлено.

Мои размышления прерывает звон будильника. Я вприпрыжку бегу к домику братьев-разбойников, чтобы насладиться их проклятьями.

Из окна, потрясая будильником, высовывается Лев Иванович. Моя ликующая физиономия лучше всяких слов говорит ему, кто устроил эту гадость. На меня обрушивается целый водопад упреков. Лев Иванович долго обманывался на мой счет. Он думал, что я солидный молодой человек, уважающий старших, а я оказался довольно гнусным шалопаем, который развлекается тем, что не дает спать уставшим за день пожилым людям. Подсунув ему под ухо заведенный будильник, я тем самым раскрыл перед ним свое довольно жалкое нутро мелкого вертопраха и лоботряса. Он и так не мог заснуть до часу ночи из-за мерзавца Мармелада, который слопал партитуру первой части его симфонии, а тут еще такая наглая выходка…

Излив свою душу, профессор скрывается за шторой. Я ошалело осматриваюсь: какие-то булькающие звуки в комнате братьев кажутся мне подозрительными. Я осторожно заглядываю в окно: Юрик и Шурик извиваются на кроватях и задыхаются от смеха. Увидев меня, они мгновенно затихают и нахлобучивают на головы подушки.

В восемь утра я остервенело бью в рельс.

Мое дежурство было оценено на двойку.

Королева Острова Веселых Робинзонов

Катер ожидался после обеда, и в полдень, закончив работу по последним нарядам, все разбрелись по острову. Машенька, Антон и я лениво загорали на берегу. Издалека доносился сочный баритон Прыг-скока. Раков согласился сделать на обед окрошку, которую Станислав Сергеевич страстно любил, но с одним условием. Что ж, окрошка – это удовольствие, а за каждое удовольствие нужно платить. И над островом неслась исповедь цыганского барона, влюбленного в одну прехорошенькую цыганку. Стоя в своем колпаке на кухонном крыльце, Раков аплодировал и требовал петь на «бис».

Из озера выскочил Шницель. Он отряхнулся, обдав нас брызгами, и улегся на теплый песок, блаженно зажмурив глаза и высунув длинный красный язык. Мы лежали молча. Машенька думала о чем-то и улыбалась.

– Хотите, я отгадаю ваши мысли? – предложил Антон. – Вы сейчас думаете о том, что авантюра закончилась с бо`льшим успехом, чем можно было ожидать. Правда?

– Правда! – вырвалось у Машеньки. – Правда! А как вы угадали?

– Очень просто. Сначала вы долго смотрели на причал и вспоминали, как мы прибыли на остров. Потом, когда послышались голоса Ракова и Прыг-скока, думали о былых, связанных с ними неприятностях: в этот момент ваши глаза погрустнели. Затем появилась улыбка: вы начали перебирать в памяти последующие успехи и в заключение размечтались о триумфе, с которым будет встречен в институте ваш доклад. А сейчас вы возмущены тем, что какой-то нахал без разрешения раскладывает по полочкам ваши тайные мысли.

– Самое смешное, что все это абсолютная правда! – Машенька и не пыталась скрыть свое удивление. – Вы, Антон, совсем неплохой физиономист. А теперь я вам отомщу и скажу, что читаю в ваших глазах. Вы…

– Что-то припекло, давайте искупаемся! – Антон торопливо встал и пошел в воду. Мы с Машенькой посмотрели друг на друга. Машенькины глаза смеялись. Я укоризненно покачал головой.

– Миша, я все время говорю не то, – еле слышно сказала Машенька. – Я болтаю сплошные глупости, я сама виновата, что он меня боится…

Машенька опустила голову. Подошел Антон, бронзовый и бодрый. Он подхватил Шницеля и швырнул его в воду. Берег огласился радостным лаем. В восторге, что хозяин уделяет ему внимание, Шницель прыгал вокруг, становясь на задние лапы и всем своим видом требуя продолжения игры. Наконец Антон снова сел на свое место.

– Простите, что я вас недослушал, – вызывающе сказал он. – Вы, кажется, хотели продемонстрировать свое ясновидение?

– Друзья, – помолчав, сказала Машенька, чуть улыбаясь, – какого вы мнения о моем поведении в первый день, даже в первый час нашего пребывания на острове?

Я искренне оценил это поведение на пятерку и выразил свое восхищение железной выдержкой и мужеством, с каким Машенька вышла из невероятно трудного положения.

Антон высказался менее лирично. Он полагал, что десяток собравшихся вместе чертей не могли бы так взбаламутить компанию мирных и тихих людей, как это ухитрилась сделать Машенька. Однако он признал, что в этой достаточно острой ситуации главный врач санатория держала себя с редким самообладанием.

– Вы все ошибаетесь, – спокойно подытожила Машенька. – Я перетрусила, как мышь. Я была почти уверена, что меня выпорют ремнем, и надеялась только на счастливый случай и… на Зайчика. Я сразу заметила, что он…

– Ну! – нетерпеливо потребовал Антон.

– Меня уважает, – закончила Машенька. – А почему вы…

Я приложил палец к губам, Машенька запнулась и едва заметно кивнула. Антон, который уткнулся носом в песок и замер в ожидании расплаты за неосторожную реплику, облегченно вздохнул. Машенька продолжала:

– И теперь открою вам один секрет, друзья: если бы в тот момент вы проявили твердость и настояли на немедленном возвращении, я вынуждена была бы уступить. Так приказал Иван Максимович. Потапыч знал все. По первому же моему знаку он готов был отправиться на лодке за катером, и спустя несколько часов вы оказались бы в настоящем санатории. Да, не удивляйтесь! Это в пяти километрах, на острове Сосновка. Там были приготовлены для вас места, и там вас ждали. Я просто плакала от радости, что вы решили остаться!

– Недурно, – проговорил Антон. – Ослы мы первостатейные, ничего не скажешь. Хотя теперь, пожалуй, с этим не согласится даже Раков. Однако скажите, мадонна: зачем вам лично понадобилась вся эта робинзонада? Только для того, чтобы научить Прыг-скока доить корову?

– Хотите знать правду? – Машенька смущенно улыбнулась. – Вы – первая моя научная работа, моя тема, понимаете?

– «Олег, не будь ретроградом, в науке каждый идет своим путем!» – процитировал я.

Машенька засмеялась:

– Это я говорила в кабинете, я думала, что вы корреспондент. Ох, как страшно было! Если бы не Иван Максимович, мою тему на ученом совете подняли бы на смех. А он поверил и сказал «да». Я побывала в районных поликлиниках и сделала выписки из историй болезни. У многих действительно была сильно расшатана нервная система. Кроме Антона, конечно, у которого вместо нервов – капроновые нитки. Я знала, что Лев Иванович страдает сильными головными болями, что бессонница у Ладьи приняла хроническую форму, а Станислав Сергеевич очень раздражителен. Но я была убеждена, что труд и сон на свежем воздухе лучше любых ванн излечивают нервную систему, и мне было радостно видеть, как крепко спят и наливаются силами мои любимые робинзончики…

– Это я могу подтвердить! – послышался сверху голос Шурика. – Мы с Игорем Тарасовичем сейчас боксировали, и он так двинул меня в подбородок, что до сих пор звенит в ушах! Поднимайтесь наверх, Раков приглашает всех к столу. Миша, Антон, целуйте Машеньку: Потапыч сказал, что ей сегодня двадцать пять лет!

Машенька укоризненно посмотрела на Шурика. Мы церемонно пожали ей руку.

– Не устроить ли нам по этому поводу небольшой сабантуй? – предложил я, одеваясь.

– Посмейте только, – сердито сказала Машенька. – Подумаешь, событие, каких-то жалких двадцать пять лет.

Антон согласился, что событие, безусловно, не из тех, которые влияют на ход истории, но мое предложение поддержал. Машенька взмолилась, пыталась спорить, но было уже поздно: к нам сомкнутой колонной приближался весь наличный состав коммуны. Слышались приветственные клики. Мы не позволили Машеньке убежать и заставили ее испить чашу до дна. Борис произнес речь, в которой высокопарно назвал Машеньку «королевой Острова Веселых Робинзонов» и перечислил ее заслуги. Затем он преподнес августейшей особе искусно вырезанную из дерева коровенку с надписью «АЗОКЮЛГ». Игорь Тарасович подарил королеве свою книгу «В поисках каменного века», Ксения Авдеевна – вязаную кофточку – продукт трехнедельного труда, а Зайчик – боксерские перчатки. Юрик и Шурик вручили Машеньке отличную авторучку, но Прыг-скок вовремя заметил пропажу и поднял скандал, после чего преподнес авторучку сам.

Едва ли не до слез всех растрогал Шницель. Пес, с которым Антон быстро провел соответствующую работу, жалобно скуля, положил к Машенькиным ногам свое величайшее сокровище – чуть начатую кость. Видя, что сердце у пса буквально обливается кровью, Машенька великодушно возвратила подарок, и Шницель, не тратя времени даром, тут же умчался подальше от этого опасного места.

Едва мы уселись за стол, как Борис провозгласил:

– Трепещите, любители сенсаций! Сейчас Зайчик всех нас пошлет в нокаут: у него в колодце охлаждается бутылка шампанского!

Мы зааплодировали, а Машенька благодарно кивнула чрезвычайно польщенному Зайчику. Спустя минуту он уже священнодействовал над заветной бутылкой.

– Стаканы, держите стаканы! – суетясь, кричали Юрик и Шурик. – А то сейчас как брызнет! Ух, как брызнет! Берегись!

– Что такое? – тупо спросил Раков.

– Ну и шутник же вы, Зайчик! – неодобрительно проговорил Прыг-скок.

Не в силах дать оценку этому сверхъестественному факту, Зайчик оторопело смотрел, как Машенькин стакан наполняется самым обыкновенным молоком.

– Му-у-у, – тихо протянул Шурик.

Зайчик поставил на стол бутылку и с глубоким подозрением посмотрел на братьев, которые тут же выпучили на него свои блестящие глаза.

– Где шампанское? – грозно спросил Зайчик.

Братья дружно замотали головами и неожиданно начали подмигивать Прыг-скоку.

– Что вы хотите сказать своими глупыми знаками? – возмутился Прыг-скок. – Уж не то ли, что я украл шампанское?

Братья охотно закивали, а Шурик восторженно шепнул:

– Ох и ловкач же вы, Станислав Сергеевич!

– Даже смешно! – Прыг-скок засмеялся искусственным смехом. – Какая нелепость!

Юрик обиженно повел плечами, поднялся и извлек из-под полы пиджака Прыг-скока пропавшую бутылку шампанского. Над столом пронесся стон.

– Я… не я… – пролепетал Прыг-скок, растерянно глядя на Зайчика, стоявшего в самой угрожающей позе.

– Стыдно, Станислав Сергеевич, – сурово сказал Юрик. – А еще известный артист, заслуженный! Из-за вас могли пострадать ни в чем не повинные порядочные люди. Правда, Шурик?

– Угу, – промычал Шурик, набивая рот свежим теплым хлебом.

– Вот салаки! – восхитился Потапыч. – И смотрят еще, воблы сушеные! Да я сам видел, как они бутылку пустую молоком наливали, а потом настоящую товарищу Прыг-скоку подложили!

Юрик и Шурик, точно сдутые ветром, уже лезли на спасительную сосну. Прыг-скок облегченно вздохнул и вытер платочком вспотевший лоб.

Выстрелила пробка. Мы выпили за Машеньку и ее удачу, за наш Остров Веселых Робинзонов, за Потапыча, за дружбу. Зайчик так расчувствовался, что разрешил братьям-разбойникам сесть за стол, даже налил им по капельке шампанского. Это был самый долгий обед в истории коммуны. Мы сидели, вспоминали, смеялись и записывали адреса. Игорь Тарасович заявил, что на будущий год он этот остров перероет до основания, он заставит его отдать свои клады в смысле костей и разного рода предметов древней материальной культуры. Ладья выразил общее мнение, когда попросил Машеньку будущим летом снова взяться за восстановление наших нервных систем.

– Присоединяюсь к пожеланию коллеги Ладьи, – благосклонно изрек Лев Иванович. – Тем более что это первая толковая мысль, которую я от него услышал.

– Договорились! – с энтузиазмом согласилась Машенька. – Но с одним обязательным условием. Немедленно помиритесь!

Лев Иванович крякнул, и Игорь Тарасович начал набивать трубку.

– Я долго буду ждать? – настаивала Машенька.

– Левушка… – умоляюще произнесла Ксения Авдеевна.

Игорь Тарасович решительно отложил в сторону трубку.

– Я, пожалуй, готов, – проворчал он. – Я… я был не прав, Лев Иванович. Я, если хотите, очень люблю музыку и знаю многие ваши вещи. Я даже часто вспоминаю это прелестное место: ля-ля-ляля-там-там-там-там! Просто и очаровательно.

– Это я был не прав, дорогой коллега! – сияя, возразил Лев Иванович. – Простите меня, вы – благородный человек! Я высоко ценю вашу научную деятельность, и ваша книга лежит в моей библиотеке на видном месте. Руку, коллега!

– Вот она! – воскликнул археолог, вытирая платочком глаза.

И гордость нашей коммуны, два бывших врага, крепко обнялись. Над островом разнеслось могучее «ура!».

– Слово для сообщения имеет Потапыч! – провозгласила Машенька.

– Какое там слово! – проворчал Потапыч. – Как на собрании… В общем, деньги вам причитаются. Вы платили по сто рублей, а для туристов положено по шестьдесят. Одним словом, получайте по сорок рубликов на душу обратно!

Короткая, но яркая речь Потапыча была встречена бурными аплодисментами.

– Катер! Катер! – закричали Юрик и Шурик.

– Снова они первые заметили, – огорчилась Ксения Авдеевна. – А я-то все глаза проглядела.

– Ну, собирайтесь, друзья, – со вздохом сказала Машенька. – Я приду к причалу с вами проститься.

– А вы? – хором воскликнули все.

– Приезжает директор турбазы, мне нужно сдавать дела, – огорченно ответила Машенька. – В Москве увидимся обязательно!

– Так вы остаетесь? – вырвалось у Антона.

Машенька пристально посмотрела на него и ничего не ответила.

Антон пожал плечами, и мы пошли собираться. Мой друг был неразговорчив. Он запаковывал в чемодан вещи и не смотрел на меня. Несколько раз он равнодушно поглядывал в окно, делая вид, что ищет Шницеля, и мычал про себя что-то невнятное. Потом, чувствуя на себе мой пристальный взгляд, начал бодро насвистывать какую-то мелодию, в которой я с трудом узнал ускоренный раза в три похоронный марш Шопена.

– Приятно уезжать в таком безоблачном, жизнерадостном настроении, правда? – по возможности невинным голосом поделился я своим наблюдением.

– Оставь при себе свои идиотские реплики! – возмутился Антон. – Тоже еще психолог нашелся!

В дверь постучали. Антон вздрогнул. В комнату вошла Машенька.

– Почему вы за столом не записали мой адрес и телефон? – без предисловий набросилась она на Антона.

Мой друг уже взял себя в руки.

– А я и не собираюсь у вас лечиться! – вызывающе ответил он. – Вы сами сказали, что у меня вместо нервов капроновые нитки.

Машенька сердито посмотрела на Антона.

– Вы меня удивляете, – непривычно громким голосом сказала она. – Если вы немедленно не запишете мой адрес, то я…

– То вы? – глядя в сторону, спросил Антон.

– То я рассержусь и никогда не буду с вами разговаривать!

– Может, мне уйти? – спросил я, чувствуя себя явно третьим лишним.

Антон резко повернулся. Лицо его пылало.

– Чего ты хочешь? – яростно спросил он, хватая Машеньку за руку. – Ну, говори… девчонка!

Машенька молча покачала головой.

– Говори же, черт возьми! – взревел Антон.

– Говори сам, – тихо сказала Машенька.

– Ну что мне с ней делать? – простонал Антон, жалобно глядя на меня. – Я же говорил тебе, что она тигрица!

Я деликатно вышел из комнаты и прикрыл за собой двери.

1965

Одержимый

Оверкиль, товарищи, это опрокидывание судна вверх килем, отчего оно быстро и неизбежно гибнет вместе с экипажем.

(Из выступления капитана Чернышева)

Соболезнование ЦК КПСС и СОВЕТА МИНИСТРОВ СССР

В результате жестокого шторма, сопровождавшегося морозами до 21 градуса и интенсивным обледенением, 19 января с. г. погибли находившиеся на промысле в Беринговом море средние рыболовные траулеры «Бокситогорск», «Севск», «Себеж» и «Нахичевань».

Центральный Комитет КПСС и Совет Министров СССР выражают глубокое соболезнование семьям погибших на своем посту моряков советского рыбопромыслового флота.

«ПРАВДА», 11 февраля 1965 г.

Первое знакомство с капитаном Чернышевым

Теперь, когда экспедиция закончилась и волнения, ею вызванные, поулеглись, пришло самое время объективно и по возможности подробно рассказать об этой истории: она обросла слишком многими наслоениями, и человеку, слышавшему ее из разных уст, весьма трудно понять, что же произошло на самом деле. Одни в запальчивости говорят, что Чернышева нужно судить, другие требуют его наградить, третьи берут сторону Корсакова, четвертые… Словом, сколько людей, столько мнений!

Взяв на себя смелость рассказать о происшедших событиях, я исхожу из следующего. Во-первых, на «Семене Дежневе» я был от первого до последнего дня, причем не как член экспедиции, а как прикомандированный: немаловажное в данном случае преимущество, ибо ни в спорах, ни в принятии решений не участвовал и посему могу с большими, чем кто-либо, основаниями претендовать на роль летописца. Во-вторых, профессия приучила меня с чрезвычайной осторожностью прислушиваться к чужим мнениям и не принимать их на веру, а всегда стараться выслушать другую сторону: в легковерной молодости я не раз ошибался и захлебывался восторгом там, где следовало по меньшей мере проявить сдержанность. Поэтому, работая над очерками, я стремлюсь не попадать под влияние даже собственных симпатий и антипатий, обязываю себя к беспристрастному изложению событий. Ну а получается это или нет – вопрос другой.

Несколько слов о себе. Зовут меня Павел Георгиевич Крюков, мне тридцать семь лет, и по профессии я журналист. Работаю в редакции областной газеты разъездным корреспондентом, издал книгу очерков о своих земляках, знаменитых и безвестных. Меня считают неудачником (за пятнадцать лет работы ни заметных отличий, ни большой прессы не получал, по службе не продвинулся, жена ушла к другому, мебель в квартире обшарпанная и прочее), но сам к себе я отношусь более снисходительно: бродячая жизнь мне по душе – Дальний Восток изъездил вдоль и поперек и повидал кое-что, на мебель мне плевать, а Инна обязательно должна была уйти (не женись на красавице, если сам рылом не вышел!), поскольку каждый вечер весь город любовался ею по телевизору и письма к ней таскали мешками. Не буду лукавить: к успеху я вовсе не равнодушен и в минуты расслабления думаю о том, что достоин лучшей участи; как и любой мой коллега, я мечтаю набрести на своего «настоящего человека» и поймать на перо неповторимое мгновение, но самое интересное, как давно доказано, происходит до нас или после нас, впрочем бродить по свету я еще не устал, так что надежды не теряю.

Итак, с чего начать?

Будь я кинематографист, начал бы свою картину с такого эффектного кадра: ураган, бушующее море, волны высотой с двухэтажный дом и вдали виднеется что-то похожее на айсберг. Крупный план: это вовсе не айсберг, а сплошь закованный в лед, от клотика до ватерлинии, крохотный кораблик, неведомо каким чудом удерживающийся на плаву. Или: на воду спускается шлюпка, в ней рулевой матрос и человек с низко склоненной головой. Лица этих людей не видны, но зритель догадывается, что происходит нечто необычное, драматическое…

Кинематографиста, однако, из меня не получилось (два сценария были зарублены на телевидении), а раз так, лучше всего отказаться от эффектов и начать последовательно излагать события.

На борту «Семена Дежнева» я оказался потому, что у моего битого, дряхлого и склеротичного «запорожца» долго не заводился двигатель. Его величество Случай! Я по натуре фаталист и к случаю отношусь с огромным уважением, – по моему глубочайшему убеждению, именно случай, а не достоинства или недостатки человека играют в его судьбе решающую роль. Случай – это порыв ветра, который подхватывает щепку и либо возносит ее ввысь, либо сбрасывает в пропасть, это… На данную тему я могу философствовать часами. Если спорно, останемся, как говорится, при своих.

Итак, двигатель не заводился, и на утреннюю планерку я опоздал на десять минут. У нашего главного редактора, человека, в общем, справедливого и без предубеждений, имеется слабость: опоздание на планерку он воспринимает как личное оскорбление и разгильдяя наказывает не каким-нибудь пустяковым взысканием, а куда более изощренно – поручает готовить самый неприятный материал. Таковым на сегодня и оказался очерк о капитане Чернышеве: двести строк по случаю победы в соревновании за второй квартал.

О Чернышеве я был наслышан предостаточно. До сих пор судьба нас не сталкивала, за что я не предъявлял ей никаких претензий. Мои товарищи, которым доводилось иметь с ним дело, говорили, что если и есть на свете более тяжелый характер, то он им не попадался. Рассказывали, ему ничего не стоит и даже доставляет удовольствие вселять страх и трепет в подчиненных, поднимать на смех уважаемых капитанов и доводить до белого каления каждого, кто имеет несчастье в нем нуждаться.

– На редкость неприятная личность, – посочувствовал Гриша Саутин, который когда-то брал у Чернышева интервью. – Льет дождь, а он вытащил меня на корму и молол дикую чепуху, пока я не промок как собака. Не поздравлять, а фельетон бы о нем писать! Послушай, ты когда-то жаловался на радикулит, я бы на твоем месте взял больничный.

Я вышел на улицу и пнул сжавшийся в комок «запорожец». Черт бы побрал эту развалину!

Рассудив, что лучше других о Чернышеве могут рассказать его коллеги, я стал наносить визиты тем, с кем был знаком лично. Узнав о цели моего визита, капитан Астахов прямо, что называется в лоб, спросил:

– Прославлять будешь?

Я заверил его, что успехи успехами, но в очерке я собираюсь писать правду, и только правду.

– Тогда другое дело, – смягчился Астахов. – Вытащи хромого черта на божий свет и покажи голенького, со всем его нахальством. Ты не подумай, что я предвзято, он мне дороги не переступал. Я даже, если хочешь, отношусь к нему хорошо. Ну, грубиян, нахал – этого у него не отнимешь, зато моряк он не из последних. Скажем так, средний, из второго десятка.

– Рыбу он вроде ловит неплохо, – заметил я.

– Везуч! Феноменально везуч! Ты с Чупиковым поговори, он его с детского сада знает – их горшки рядом стояли.

Капитан Чупиков, уравновешенный и интеллигентный человек, при упоминании фамилии Чернышева слегка побагровел:

– Да, мы действительно знакомы с детства, но я не считаю это большой удачей. Чернышев… как бы получше выразиться… человек весьма эксцентричный, никогда не знаешь, в какую сторону его развернет в следующую минуту. Пообщаетесь с ним – поймете. Бешено честолюбив, ради успеха готов на все, через лучшего друга перешагнет. К тому же циник и хам. Вот вам образцы самых изысканных комплиментов, которыми он удостаивает своих товарищей по работе: «Хоть глаза и бараньи, а не так уж безнадежно глуп». Или: «Хороший моряк, я, пожалуй, взял бы его третьим помощником» – это, между прочим, об Астахове, капитане с двадцатилетним стажем!

– Да-а… Сам-то Чернышев – моряк приличный?

– Моряк – это совокупность многих качеств. А человек, который может в глаза обозвать своего коллегу… э-э… бараном с куриными мозгами, такой человек…

Чувствуя, что мой собеседник разволновался, я свернул разговор и пошел к отставному капитану Ермишину, который на старости лет сам пописывал в газетах и был для местных газетчиков неиссякаемым источником всякой морской информации.

– Все верно, – подтвердил Ермишин, – трудная личность, чуть что – втыкает шило в одно место. Многие его не любят…

– Чупиков, например, – выжидательно подсказал я.

– Ну, с Чупиковым все понятно, в молодости Алексей Машу из-под венца у него увел. Неужто не слышал? Большой скандал был. Но вот что я тебе скажу: поменьше ты их спрашивай, такого тебе наговорят! Рыбу он лучше их ловит – вот и все дела. У меня, прошлое дело, был нюх на рыбу, но у Алексея – мое почтение. Целая флотилия по морю пустая шастает, а он забьется куда-нибудь под рифы, куда другой и подойти боится, и таскает один трал за другим. Ему самому уже за сорок, а не стесняется прийти, спросить совета у старика – тоже характеризует, верно? Обложить, облаять, конечно, может, недостатков у кого не бывает, среди нашего брата рыбака святых не водилось, разве что Николай-угодник.

Приободренный, я тут же позвонил Чернышеву и представился.

– Валяй, – прозвучал в трубке скрипучий голос, – я дома.

– Ты его не бойся, – напутствовал меня Ермишин, – не съест. Пропускай, если что не нравится, мимо ушей и не пяль глаза на Машу, он этого не любит, а при случае может и врезать. Ну, бывай, потом доложишь.

Чернышев жил в доме напротив.

– Входи, борзописец, – вполне дружелюбно предложил он. – Надень тапочки, я паркет надраил.

– Мы сразу переходим на «ты»? – поинтересовался я, разуваясь.

– А чего церемониться, и ты не Толстой, и я не министр. Маша, знакомься, тот самый газетный деятель, что из меня героя хочет делать.

Слегка располневшая, но очень миловидная особа лет тридцати церемонно протянула мне теплую руку. Глаза у Чернышевой были влажные и влекущие, полные губы чуть тронула улыбка – тоже влекущая, так называемая загадочная улыбка, что-то на первый взгляд обещающая, а что – один черт знает. Позабыв про совет Ермишина, я несколько дольше, чем следовало, «пялил глаза» и был немедленно поставлен на место.

– Ты к моей жене пришел или ко мне? – буркнул Чернышев. – Смотри, друг ситный, не вздумай брать у Маши интервью, когда я уйду в море.

– А когда вы уходите? – исключительно глупо спросил я. – Я к тому, что…

Чернышевы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Понятно, – прервал Чернышев. – Маша, заноси в свой реестр еще одного леща и ступай… Что, хороша у меня жена?

– Хороша, – согласился я, опять же с несколько большим энтузиазмом, чем следовало. – А что, много этих… лещей в реестре?

– Штук десять наберется, – беззаботно ответил Чернышев, вводя меня в комнату, служившую, видимо, кабинетом и гостиной, и с грохотом пододвигая кресла к журнальному столику. – Тебя Павлом зовут? Садись, Паша, и спрашивай, что надо.

Пожалуй, самое время дать его портрет. Представьте себе человека чуть выше среднего роста, очень худого, но ширококостного, с туго обтянутым дубленой кожей лицом, на котором весьма приметны высокий лоб – за счет отступившей полуседой шевелюры, серые со льдинкой глаза, ястребиный нос и мощный подбородок; руки сильные и узловатые, с ревматическими утолщениями на пальцах, а походка энергичная, несмотря на легкую хромоту.

– Садись же, – повторил Чернышев и сам удобно погрузился в кресло. – Твое, как вы говорите, творчество мне знакомо, читал твою книжку про знатных земляков.

Я польщенно склонил голову.

– Плохая книжка, – продолжил Чернышев. – Плаваешь на поверхности, не человека описываешь, а как он план выполняет. И опять же умиляешься на каждой странице: смотрите, какие они у меня все хорошие! Блестят твои земляки, как хромированные. А ведь книга немалые деньги, полтинник стоит. Купишь такую, полистаешь и расстраиваешься: лучше бы мне дали по морде!

Я вытащил кошелек, отсчитал пятьдесят копеек.

– Что ж, это справедливо! – Чернышев взял деньги и сунул в карман пижамы. – Будем считать, познакомились, приступим к делу.

Со стыдом припоминаю, что впервые в своей журналистской практике я растерялся. До сих пор люди, о которых я собирался писать, вели себя совершенно по-иному: одни со сдержанным достоинством, другие чрезмерно предупредительно, третьи не скрывали радости, что их имя появится в газете, – простительная человеческая слабость; но впервые человек, которого я интервьюировал, лез вон из кожи, чтобы произвести самое неблагоприятное впечатление.

– Мне поручено, – я сделал акцент на последнем слове и ледяным тоном повторил, – поручено написать о вашем последнем рейсе. Какие обстоятельства предопределили успешное выполнение плана добычи рыбы?

– Молодец, – похвалил Чернышев. – Берешь быка за рога. Записывай: первое – дружба, второе – взаимопомощь, третье – энтузиазм и трудовой подъем. Все или еще чего добавить?

– Пожалуй, достаточно. – Я встал и сунул блокнот в карман. – Был счастлив познакомиться, всего хорошего.

– Ладно, хватит валять дурака! – Чернышев довольно бесцеремонно толкнул меня обратно в кресло. – Маша! – неожиданно рявкнул он так, что я вздрогнул. – Кофе корреспонденту! Книга твоя, конечно, не высший сорт, но про капитана Прожогина ты написал совсем не худо, хотя и со слезой: он у тебя добряк и размазня, а на самом деле Демьяныч держал команду в великом страхе, молоток был капитан и знатный ерник. Бери назад свою полтину и не дуйся. Агентура донесла, ты обо мне наводил справки, а я о тебе. Старик Ермишин заверяет, что с тобой дело иметь можно, а я его уважаю за ум и трезвость. Давай договоримся: когда пойду на корм рыбам, сочинишь про меня некролог, можешь хоть в стихах, а сейчас мне от тебя нужно другое.

– Но редакционное задание…

Чернышев досадливо поморщился:

– Если так уж надо, напиши, что отличились старпом Лыков, тралмастер Птаха, матросы Воротилин и Дуганов. Придумай что-нибудь и разведи водой, ваш брат это умеет. А дело вот какое. Про нашу зимнюю историю в Беринговом море хорошо знаешь? Про гибель судов от обледенения?

Я неуверенно кивнул. Ну и собеседник! Прав Чупиков – не угадаешь, в какую сторону развернет Чернышева через минуту.

– Ни хрена ты не знаешь, – бросил Чернышев и достал из портфеля сколотые скрепкой бумаги. – Здесь мои заметки на эту тему, не сейчас, дома прочтешь, только пока ни гугу, на меня и так всех собак вешают. Вот если ты мне с этим делом поможешь… Завтра с утра в управлении рыболовства важное совещание, приходи с блокнотом. Очень нужно, чтоб газета поддержала, шуму там будет много, зимний промысел на носу, а кое-кто рассуждает по-бараньи…

Приоткрыв ногой дверь, да так, что распахнулись полы короткого халата, с подносом в руках вошла Маша.

– Застегнись, бесстыжая, – перехватив мой взгляд, буркнул Чернышев. – Корреспондента из строя выводишь.

– А пусть они не смотрят, куда не надо, – дерзко ответила жена, небрежно запахнув халат. – Ешьте, пейте, дорогой гость.

– Всыплю я тебе когда-нибудь, – со вздохом пригрозил Чернышев, провожая жену взглядом, отнюдь не свидетельствующим о том, что эта угроза будет приведена в исполнение. – Я так скажу, Паша: все они бесовки и нет на них никакой управы. Сам-то женат?

– Был когда-то.

– Свободный охотник, – неодобрительно констатировал Чернышев. – Знаю я вашего брата, так и вынюхиваете, где что плохо лежит. Я бы всех таких гуляк собрал в одну кучу и в принудительном порядке переженил на самых злющих бабах, чтоб вы, собаки, еле ноги таскали. Маша!

– Черт побери, вы меня заикой сделаете! – возмутился я.

Маша просунула в дверь голову.

– Минуты без меня прожить не может, – пожаловалась она. – Истоскуется, пока плавает, и ходит за мной, как малое дитя. Ну, чего?

– Попридержи язык! Где сахар?

– Возьмешь в буфете.

Маша захлопнула дверь.

– Я же тебе говорил, что они бесовки. – Чернышев развел руками. – А с другой стороны, разве без ихней сестры проживешь?

Я сочувственно изогнул брови, подтверждая сию истину. Мне стало весело. По всей видимости, «бесовка» явно не из тех, кто позволяет собой помыкать, и вряд ли Чернышев дома капитанствует. Не по-христиански, но я почувствовал глубокое удовлетворение от этой мысли. И тут же окончательно в ней утвердился. В прихожей послышались детские голоса, и в комнату, размахивая портфелями, одна за другой влетели три девочки-погодки, лет от десяти до двенадцати.

– Папа, ты обещал в кино!

– Немедленно одевайся!

– Ну, па-па!

Чернышев попытался принять строгий вид, но расплылся и не скрипучим, а на удивление домашним голосом призвал дочек к порядку, все-таки дома гость, а они такие шумные и невоспитанные. Прежде всего дети должны доложить, как прошли уроки, ведь они знают, что папу беспокоят контрольные, а Танюшу могли вызвать по географии. Он стал так умилен и благообразен, что я только диву давался: неужели этот отменнейший семьянин и есть тот самый «хромой черт», одна язвительная ухмылка которого приводит в неистовство окружающих? В эту минуту Чернышев разительно напоминал старого, уставшего от лая цепного пса, который выполз из конуры и, урча от удовольствия, позволяет ползать по себе хозяйским детям.

– Дамское общество, – проворчал Чернышев, пытаясь угадать понимание на моем лице. – Слово есть слово, ничего не поделаешь. Завтра увидимся, будь здоров.

В самом неопределенном настроении я пришел домой, уселся за стол и со скукой начал листать отпечатанную на машинке копию то ли варианта статьи, то ли наброска доклада с многочисленными вставками от руки, вкривь и вкось разбросанными на полях.

Но вскоре мое внимание обострилось.

Из заметок Чернышева

Когда советские и японские рыболовные суда стали переходить от сезонного к круглогодичному промыслу, они еще задолго до событий в Беринговом море встретились с чрезвычайно тяжелыми гидрометеорологическими условиями.

Речь пойдет об обледенении судов, когда в результате действия стихийных сил на открытых конструкциях образуются большие массы льда. В наиболее тяжелых случаях потеря остойчивости может наступить мгновенно: достаточно удара волны или порыва ветра, чтобы судно опрокинулось вверх килем.

Поскольку в данной ситуации экипаж гибнет, не успевая подать сигнал бедствия, подробности подобных катастроф обычно остаются невыясненными.

(Вставка от руки: «У японцев, по их данным, за период с осени 1957 года по весну 1961 года оверкиль от обледенения – 44 судна, погибло 427 моряков».)

Некоторые сведения о судах, не вернувшихся на свои базы.

Группа японских рыболовных траулеров закончила промысел у западного берега о. Сахалин и возвращалась в порт Вакканай. Все суда были на связи. В это время над проливом Лаперуза проходил циклон, обусловивший на пути следования судов северо-восточный ветер 15 м/с. Температура воздуха понизилась до минус 15 градусов, высота волны достигла 5 метров. На подходах к порту Вакканай траулер «Такарахи Мару № 15» перестал выходить на связь. Как выяснилось позже, все суда группы подверглись сильнейшему обледенению и производили непрерывную околку льда. На следующий день в море была обнаружена резиновая надувная лодка с тремя умершими от переохлаждения членами экипажа «Такарахи Мару № 15». Остальные 12 человек экипажа вместе с судном пропали без вести.

В другой раз флотилия из восьми японских траулеров оказалась в тыловой части сильного циклона. Ветер был северо-восточный 20 м/с, высота волны 5 метров, температура воздуха минус 16 градусов. С борта судна «Тенью Мару № 31» в отдел морской охраны порта Вакканай поступила радиограмма: «Сильное обледенение, опасный крен, вернуться в нормальное состояние не можем, просим помочь». После этого связь оборвалась – судно пропало без вести.

В аналогичной ситуации капитан «Майсин Мару № 6» передал срочное сообщение: «Не могу двигаться прошу помочь», – затем последовал сигнал SOS, и это оказалось последним известием о судьбе траулера.

Одновременно траулер «Кацун Мару № 1», окончив промысел, направился в порт Кусиро и внезапно подвергся интенсивному обледенению. Во время околки льда два члена экипажа были смыты за борт неожиданно налетевшей волной. Больше сообщений с траулера не поступало. Есть все основания полагать, что он потерял остойчивость и опрокинулся.

(Вставка на полях: «Сам по себе выход судна в море представляет известный риск, а освоение новых районов промысла в осенне-зимний период – повышенный риск, так как мореплаватели здесь решают задачу со многими неизвестными: жестокие, еще не изученные условия плавания, особенно для малых судов, обледенение, с которым пока что непонятно, как бороться, и прочее».)

Наш домашний пример.

У восточного берега Камчатки, в районе острова Уташуд, находились шесть средних рыболовных траулеров: «Кавран», «Семипалатинск», «Баранович», «Алушта», «Карага», «Кит» – и рыболовный сейнер «Пильво». Ураган застиг их в 5–7 милях от берега. Ветер работал с материка, развив высокую волну, суда подверглись очень сильному обмерзанию. Далее привожу по памяти рассказ капитана «Каврана» Бориса Федоровича Баулина:

«20 февраля шли из Петропавловска в район промысла. В 22 часа ветер от северо-запада усилился до 11–12 баллов, температура воздуха понизилась до минус 20 градусов. Изменив курс на 270–280 градусов в берег, поднял команду на околку льда согласно судовому расписанию. В 14 часов ветер усилился до ураганной силы. Команда в две смены непрерывно окалывала и выбрасывала лед за борт. Слой льда на лобовой переборке надстройки достигал около 80 сантиметров, ванты и мачта в верхней части срослись в сплошную глыбу льда. Брашпиль, носовая тамбучина и траловая дуга представляли ледяную гору. Судно перестало слушаться руля, развернуло лагом к волне и повалило на борт. Образовался крен около 60 градусов. Правое крыло мостика уходило в воду. Положение стало критическим. Дал самый полный аварийный ход, положив руль лево на борт. При таком крене на палубе находиться было невозможно, команда ушла в укрытие, судно лежало на борту, не слушаясь руля, тогда переложил руль право на борт, чтобы развернуться под ветер. Судно стало набирать скорость и, описав циркуляцию, снова вышло на ветер, крен выровнялся. Приступили к околке льда. Главная судовая антенна под тяжестью намерзшего льда оборвалась. В 00 часов ветер начал стихать, в 04 часа подошли под берег, вошли в молодой лед и произвели околку».

В таком же положении оказались и остальные суда. Даже тогда, когда ураган получил развитие, они до последней возможности вели борьбу со льдом и успели войти в укрытие.

(Вставка на полях: «Обратить внимание: все суда были малотоннажные и низкобортные! Очень важно!»)

(Еще одна вставка: «Доказано, что на палубе танкеров лед не намерзает, так как она непрерывно подвергается обмыву морской водой. На танкерах обмерзают лишь верхние конструкции, и если с них своевременно скалывать лед, бороться за остойчивость танкера куда легче».)

Танкеры и сухогрузы, как правило, крупнотоннажные, а средние рыболовные траулеры маленькие, поэтому именно для них обледенение представляет наибольшую опасность. А ведь именно они – основной рыбодобывающий флот, ныне работающий круглый год почти во всех районах Мирового океана.

Еще важный случай.

В январе 1964 года СРТ[1] «Норильск» вел промысел сельди в Беринговом море. Проходивший над районом глубокий циклон вызвал усиление ветра северных направлений до 10–11 баллов с понижением температуры воздуха до минус 25 градусов. По рассказам членов экипажа, вырисовывается такая картина:

После каждого каскада брызг на судовых конструкциях оставалась тонкая корочка льда, толщина которой увеличивалась на глазах. Судно перекрашивалось в белоснежный цвет, быстро обрастало льдом и наконец превратилось в бесформенный айсберг. Около суток экипаж, непрерывно сменяясь, вел борьбу со льдом. Несмотря на околку, нарастание льда было настолько интенсивным, что ванты и мачты, брашпиль, вьюшки и тамбучина превратились в глыбу льда, штормовые портики и шпигаты замерзли, траловая лебедка сравнялась с надстройкой. Судно начало крениться, и, когда подошел рефрижератор «Невельской», траулер имел крен за 40 градусов. Команда «Норильска» обессилела, руки у людей были обморожены и распухли, так что экипаж не способен был даже завести штормовые концы. Тогда капитан «Невельского» объявил аврал и направил на «Норильск» своих людей для швартовки и оказания медицинской помощи обмороженным членам экипажа. (Тут же замечание на полях: «Далее чрезвычайно важно!») Для спрямления траулера закрепили концы за мачты, то есть с помощью лебедок выправили крен.

Перехожу к трагическому дню 19 января 1965 года…

Чернышев взрывает бомбу

Всю ночь я метался и в пять утра так врезал ногой по стене, что взвыл от боли и проснулся окончательно. Снились мне всякие кошмары: волны высотой с телебашню, Чернышев, который гонялся за мной с шилом в руке, Маша, которая почему-то оказалась главным редактором и мужским голосом требовала, чтобы я отныне приходил на работу в коротком халате, и прочая чертовщина. Все это я коротко изложил Монаху, выражавшему крайнее недовольство тем, что его разбудили в такую рань. В знак протеста он демонстративно зевнул и фыркнул, но стоило мне пойти на кухню, как он тут же превратился в подхалима и на всякий случай последовал за мной: а вдруг что-нибудь обломится?

Когда пять лет назад мы с Инной полюбовно разделили нажитое имущество, мне достались пишущая машинка и Монах, которого я подобрал в подъезде слепым котенком. С тех пор он вырос в дюжего, мохнатого кота, с ног до головы покрытого боевыми шрамами и обожаемого окрестными кошками, из которых он в ходе нескончаемых сражений с конкурентами сколотил свой гарем. Уходя в редакцию, я выпускаю Монаха на промысел, и он целыми днями наводит порядок в прилегающих дворах, на крышах и чердаках. Найти Монаха – дело несложное, поскольку его передвижения по местности сопровождаются улюлюканьем и проклятиями. На счету Монаха множество подвигов, но высшим своим достижением он считает обольщение сиамской кошки – труднейшее и полное романтики предприятие, с блеском осуществленное Монахом в кроне векового дуба, растущего в нашем дворе. Хотя та кошка принесла здоровое, полное неуемной энергии разноцветное потомство, ее хозяйка, соседка из квартиры напротив, при каждой встрече желает Монаху скорой кончины под колесами грузовика и похорон на свалке. Монах, однако, игнорирует намеки, ставящие под сомнение его доброе имя, и отличнейшим образом здравствует: пылкий в любви, он чрезвычайно осмотрителен в обыденной жизни и счастливо избегает опасностей, на каждом шагу подкарауливающих беззащитное домашнее животное.

Пока я готовил кофе, Монах расправлялся с рыбешкой и слушал мои соображения по поводу сна. В дневное время я обычно советуюсь с Гришей Саутиным, ночью же мой главный собеседник – Монах; с ним я обсуждаю наиболее щекотливые вопросы, и, должен заметить, еще ни разу он не дал мне плохого совета.

У меня вдруг возникло ощущение, что сегодня со мной произойдет нечто очень важное. Психоанализом я никогда всерьез не занимался – так, скользил по верхушкам, но к сему таинственному предмету отношусь со свойственным дилетанту суеверным уважением. В данном случае, однако, установить причинную связь было несложно. Первое звено – общение с Чернышевым, второе – чтение его записок, разволновавших меня не только описанием морских катастроф, но и тем, что некоторых ребят с опрокинувшихся судов я знал и теперь был потрясен обстоятельствами их гибели; третье – через несколько часов начнется совещание в управлении рыболовства.

Не буду врать про внутренние голоса и тому подобную мистику, но после чашки кофе я уже был совершенно уверен, что эти три звена составляют одну цепь и каким-то образом я буду к ней прикован. Я еще представления не имел, как будут дальше развиваться события, но доподлинно знал, что меня ждет что-то из ряда вон выходящее и что без Чернышева здесь не обойдется. А между тем в его заметках не было ни слова об экспедиции! Раньше говорили – предчувствие, теперь – подсознание, но суть от этого не меняется: нечто скрыто в нашей психике такое, что разумом объяснить невозможно и что когда-то приводило на костер несчастных ясновидцев и колдунов.

Впрочем, кое-какую пищу моим предчувствиям подбросил старик Ермишин. Вечером, когда я докладывал ему о встрече с Чернышевым, он посмеялся и, довольный, промычал в трубку: «Погоди, завтра на совещании еще не то будет!» А на мои расспросы Андреич туманно ответил: «Ты пойди, пойди туда, не на двести, а на все пятьсот строк материалу наскребешь».

Я вообще не люблю ходить на совещания, так как убедился в том, что обычно все самое важное решается наверху, но сегодня смотрел на часы с нетерпением влюбленного студента. Я так суетился, что в конце концов вызвал у Монаха законное подозрение.

– Что-то у тебя глаза блестят… Всю ночь лягался и сбрасывал меня на пол, галстук новый надел. Уж не для Марии ли Чернышевой?

– Вот еще, – возмутился я. – Тоже мне Софи Лорен!

Мой ответ Монаха не удовлетворил.

– Представляю, как она вчера перед тобой вертелась, – мяукнул он. – Учти, про ее гастроли весь город знает.

– Брехня. – я делано зевнул. – Бабьи наговоры.

– И брюки нагладил, – с растущим подозрением установил Монах.

– Уши вымыл, – добавил я. – Нужен я ей очень…

– А она тебе? – ехидно закинул удочку Монах. – Знаем мы вашего брата, свободного охотника, сами на стороне пробавляемся.

– Пошел вон, негодяй, – душевно сказал я. – Распутник, ворюга, а еще с критикой лезет.

Обиженный Монах ушел не простившись. Полюбовавшись из окна свалкой, которую он затеял на задворках рыбного магазина, я спустился, кое-как завел «запорожец» и вошел в конференц-зал управления за четверть часа до начала совещания. Туда уже загодя пришло много народу, верный признак того, что совещание обещает быть интересным.

– И пресса здесь? – приветствовал меня Чупиков. – Какими судьбами? Ага, Чернышев пригласил, ясно… Значит, будет выступать, рвется в газету!

– Давать материал о себе он отказался, – возразил я.

– Вы, извините, наивны, ведь это тоже реклама: вот, мол, какой я скромный! Он и рассчитывает, что вы напишете: «О себе Чернышев говорить не любит, но охотно рассказывает о таких отличившихся на промысле людях, как старпом Лыков, тралмастер Птаха, матрос Воротилин…»

– Именно эти фамилии он и назвал, – признался я.

– Еще бы, – торжествовал Чупиков, – опора, личная гвардия! Держу пари, что он был с вами исключительно вежлив и предупредителен.

– Пари проиграете.

– Неужели нахамил? – У Чупикова радостно блеснули глаза.

– Ну не то что нахамил, а так… Но это не имеет значения, человек он все-таки незаурядный.

– Очень может быть, – сухо проговорил Чупиков, сразу теряя ко мне интерес. – Желаю успеха.

И отвернулся. Чего требовать от человека, у которого из-под венца увели невесту!

Кивнув, прохромал мимо Чернышев, тонкие губы искривились в усмешке – это он раскланивался с Астаховым; многие поздравляли его с победой в соревновании, и Чернышев благодарил все с той же довольно неприятной усмешкой, ставящей под сомнение искренность поздравителей. Ему бы шляпу с пером и шпагу – Мефистофель! Появился и Ермишин, которого капитаны приветствовали с подчеркнутой почтительностью, старика здесь любили. Я помахал ему рукой, и он сел рядом.

– Старею, – отдуваясь, проговорил он. – На третий этаж без лифта поднялся – чуть главный двигатель не пошел вразнос.

– Курить надо бросать.

– Э, я свою плантацию давно выкурил, – вздохнул Ермишин, – пустую трубку посасываю. Блокнотом запасся?

Я с заговорщическим видом приоткрыл портфель, где лежал магнитофон.

– С пятого ряда? – усомнился Ермишин. – Не возьмет.

– Микрофон мощный, шепот из-за дверей улавливает.

– Постой, так ты и меня записывал? – спохватился Ермишин. – Все словечки?

– Словечки размагничу, – пообещал я. – Не бескорыстно, конечно, за вечер воспоминаний.

– Ах ты, сукин сын… Ладно, помолчим.

Председательствующий постучал по графину, совещание началось.

А примерно через два часа Чернышев обвинил в трусости двадцать девять капитанов.

Вообще-то, такое слово произнесено не было, но оно угадалось и вызвало всеобщее возмущение.

Но сначала выступали другие. Гибель четырех траулеров была еще свежа в памяти, и капитаны, сменяя друг друга на трибуне, высказывали самую серьезную тревогу и сомнения: не слишком ли велика опасность обледенения для низкобортных сейнеров и СРТ в открытом море? Капитаны были опытные, а иные знаменитые, познавшие славу, их мнение много значило – и почти все они говорили о том, что осваивать новые районы лова в штормовые зимние месяцы дело хотя и на редкость перспективное, но чреватое опасными последствиями. Обледенение судов вдруг предстало коварнейшим врагом, в повадках которого еще следовало разобраться. И когда Сухотин, один из самых заслуженных капитанов, прямо предложил на зимний промысел посылать лишь большие морозильные траулеры, зал притих: что скажет начальство?

Ситуация была щекотливая: ведь все прекрасно понимали, что именно сейнеры и СРТ «делают план», дают основную часть добычи рыбы; понимали, что снять, резко уменьшить план добычи – дело чрезвычайное и вряд ли министерство на это пойдет, но ведь и опасность обледенения – дело чрезвычайное. Словом, все притихли – предложение прозвучало, и на него следовало дать ответ.

Вот тогда-то Чернышев и взорвал свою бомбу.

Когда он попросил слова, зал оживился: на собраниях любят ораторов с «изюминкой», а этого добра у Чернышева, как я уже успел понять, было навалом. «Включай свою механику. – Ермишин толкнул меня локтем в бок. – Валяй, Алексей!»

Чернышев пошел к трибуне, взгромоздился на нее и дружелюбно рявкнул:

– Что, здорово перепугались, ребята?

Далее выступление Чернышева и реплики привожу по расшифрованной магнитофонной записи.

Возгласы: «Выбирай слова!», «Внимание, весь вечер на ковре Чернышев!», «Тише!».

Чернышев. Хорошо, слова буду выбирать тщательнейшим образом, чтобы, упаси бог, никого не обидеть – ни одного из присутствующих здесь паникеров. (Гул в зале.) Так вот, зная большинство из вас добрых двадцать лет, я был поражен, услышав такую баранью чушь!

Снова гул в зале. Председательствующий стучит по графину: «Товарищ Чернышев, держите себя в рамках!»

Чернышев. Слушаю и повинуюсь! (Отвешивает председательствующему низкий и совершенно неуместный поклон, что вызывает в зале смешки.) Итак, что мы имеем? Мы имеем, товарищи, замешательство, переходящее в панику. Да, мы начали осваивать новые районы лова зимой и потеряли хороших ребят – вечная им слава и память. Не буду повторять того, что вы по этому поводу говорили, – у самого душа болит. Скажу только, что главная причина гибели траулеров – беспечность, с какой мы до сих пор относились к обледенению. Привыкли зимой ловить у берегов, чуть что – в бухту, вот и укрепилось в сознании: «Подумаешь, не видали мы льда, шапками собьем!» А вышли на скорлупках в зимнее море, столкнулись с настоящим, а не игрушечным обледенением и, вместо того чтобы спокойно разобраться, в панике закричали: «Прекратить! Назад, к берегу, где наши предки ловили! Пусть на промысел выходят дяди на больших кораблях!»

Возглас: «Ты не обзывай, ты конкретно!»

Чернышев. Конкретно говорю о тебе, Сухотин, предложение твое. Ты знаешь, как я тебя люблю и уважаю…

Возглас Сухотина: «Расскажи своей бабушке!»

Чернышев. Обязательно, непременно навещу в раю старушку, как только высвобожу свободную минутку. Знаю, сам видел, как ты чуть не перевернулся в то утро, а почему? А потому, что опомнился и стал окалываться, когда оброс льдом, как бродяга пушниной! Кто тебе мешал начать избавляться от льда на несколько часов раньше? И ты, Полушкин, очень умно возвестил с трибуны: «В условиях интенсивного обледенения средний рыболовный траулер особенно быстро теряет остойчивость». Правильно, если капитан этого СРТ – баран. Не вскакивай, я не тебя имею в виду, это я иносказательно и с любовью. Да, ты чудом остался на плаву, а опять же почему? А потому, что пожалел механиков, отец родной, и своевременно не набрал забортной воды в опустевшие топливные танки. Еще бы, танки потом сутки чистить надо, разве можно перегружать мотористов работой? И ты, Хомутинников, зря на стихию сваливаешь: ураган ураганом, а почему не убрал с кормы трал и сотню бочек? Вот и обледенел, как сукин сын, зарос льдом с головы до пяток.

Возглас Полушкина: «Ты о себе скажи!»

Чернышев. Поставь ящик пива – хоть всю ночь буду про себя рассказывать. Ладно, без шуток. Как только получил штормовое предупреждение, снял заглушки штормовых портиков и деревянные щиты зашивки фальшборта, орудия лова и груз убрал в трюм. Подготовил инструмент для околки льда, трюма задраил по-походному. Когда началось обледенение, команда работала непрерывно, сменяясь каждые два часа. Окалывали лед прежде всего с вант, мачт, надстроек и тамбурины. Благодаря открытым штормпортикам вода свободно сходила за борт, очищая палубу от ледяной каши и обломков льда с вертикальных конструкций. Ну и конечно, запрессовал все днищевые танки, топливные и водяные, забортной водой, что уменьшило опасность потери остойчивости. Так и выбрался… А вообще, если честно, за свою моряцкую жизнь такого ледяного шторма не видывал… Но не будем все валить на стихию, товарищи. Мы сто раз заседали, одурели от разборов – кто как себя вел, а посему закругляюсь… Или нет, можно еще пять минут? Вот ты, Сухотин, хорошо сказал, я даже записал за тобой: «Главная причина трагических событий – одновременное действие неотвратимых сил: ураганный ветер и чрезмерное волнение, низкие температуры воздуха и воды, снегопад, парение моря и, как результат, сильнейшее обледенение». Ничего не наврал? Но послушайте, что сказал другой человек, который понимал в нашем деле получше нас с вами, – академик Алексей Николаевич Крылов.

Возглас: «То теория, ближе к делу!»

Чернышев. Ближе, товарищи, некуда, я эти слова наизусть выучил и вам советую! Цитирую по памяти: «Часто истинная причина аварии лежит не в действии непреодолимых и непредвиденных сил природы, не в неизбежных случайностях на море, а в непонимании основных свойств и качеств корабля, несоблюдении правил службы и самых простых мер предосторожности, непонимании опасности, в которую корабль ставится, в небрежности, неосторожности, отсутствии предосторожности». Вот так. Из этой замечательной мысли следует, что мы не смогли оценить всей сложности обстановки, недостаточно знали о возможностях своих судов, о мерах, которые необходимо принять для предотвращения аварийного состояния, – и поэтому попали в обледенение, борьба с которым намного превышала физические возможности экипажей судов. Констатирую факт: чего мы не знаем, того и боимся, как первобытные дикари, к примеру, боялись грома. С обледенением шутки плохи, но его можно и должно изучить, чтобы научиться его избегать или, ежели влипнешь, знать, как с ним бороться. Необходимо к этому делу подключить науку, организовать экспедицию и на судне типа СРТ сознательно пойти на обледенение…

Возглас: «К медведю в берлогу? Вот сам и пошел бы!»

Чернышев. Считай, Григоркин, что поймал на слове, поручат – пойду. Без такой экспедиции не обойтись, иначе будем сослепу тыкаться носом в стенку и на горьком опыте набираться ума. Я читал, что ученые в своих лабораториях моделируют обледенение на макетах в бассейне, но нам с вами не в бассейн, а в открытое море выходить за рыбой. Экспедицию я мыслю так: нужно переоборудовать СРТ, пригласить ученых, экипаж набрать из одних только добровольцев и выйти в зону интенсивного обледенения – скажем, в северо-западную часть Японского моря, где наблюдается самая высокая повторяемость опасного обледенения. Главное – понять, сколько льда может набрать корабль, каков предел его остойчивости, как маневрировать в условиях сильного обледенения и где она, критическая точка, за которой – оверкиль.

Возглас: «Перевернешься вверх килем – точно узнаешь!»

Чернышев. Мудрое замечание, Чупиков, недаром я с детства уважаю тебя за светлый ум. А вот ты, судя по твоему выступлению, усвоил другое: что на берегу зимой значительно безопасней, чем в открытом море. И те, кто с одобрением твою баранью… – прошу прощения, товарищ председатель! – твою дикую чушь слушали, тоже небось прикинули, что зиму лучше в своих городских берлогах пересидеть. Были морские волки – стали морские зайцы.

Шум в зале.

Чернышев. Прошу прощения, если кого обидел, я ведь насчет зайцев для юмора, чтоб вместе с вами посмеяться над веселой шуткой. Только вот что скажу сразу: раз начали, значит будем ловить рыбу зимой. Будем, душа из нас вон! А если кто до смерти перепугался, то на берегу тоже дел невпроворот, без работы не останутся. Вот объявление читал: в детских садах требуются воспитательницы.

Общий шум, выкрики: «Хромой черт!», «Правильно, так нас!», «Лишить слова!».

Чернышев. Большое спасибо, дорогие товарищи, за дружеские замечания, благожелательное внимание и чуткость. До новых встреч на наших собраниях!

Выступление Чернышева произвело на меня двойственное впечатление.

Я не люблю, когда оскорбляют людей, вне зависимости от того, имеются или нет на то основания; я привык думать, что намеренно оскорбить, унизить может лишь человек скверный, с низменными чувствами, испорченный властью над кем-то и собственной безнаказанностью. Я еще не готов был таким человеком считать Чернышева, но в обидных насмешках, которыми он осыпал товарищей, угадывалось высокомерное: «Я вот не такой, как вы, я умнее, дальновиднее и смелее». А между тем в зале сидели капитаны, нисколько и ни в чем не уступавшие Чернышеву, – я в этом не сомневался, как и в том, что их сильно задели оскорбительные намеки.

Но в то же время я с совершенной ясностью понял, что Чернышев выступил таким образом не из одного лишь желания оскорбить и унизить, а для того, чтобы резко сменить угол зрения на важнейший вопрос! И слова специально подобрал обидные – в трусости обвинил и огонь на себя вызвал, все для того, чтобы пробудить в капитанах самолюбие, заставить их забыть про мудрую осторожность и припомнить, что без риска никакие большие дела невозможны. А раз так, то выступление Чернышева можно было трактовать совсем по-иному. Я, во всяком случае, решил пока что категорических оценок не делать, а подождать развития событий.

Неожиданностей, впрочем, не произошло. Атмосфера в зале уже была такова, что предложение Сухотина, из-за которого разгорелся сыр-бор, ожидаемой поддержки не получило. Под одобрительные возгласы и аплодисменты ораторы громили Чернышева за высокомерие и зазнайство, а тот сидел на своем месте, согласно кивал и, вместе со всеми оглушительно хлопая в ладоши, выкрикивал: «Так ему, злодею! Жарь его по заднице!» Видя, что важное совещание превращается в балаган, председательствующий объявил перерыв, и мы с Ермишиным поспешили в вестибюль, где продолжали кипеть страсти. Разбившись на группки, капитаны возбужденно спорили; в центре одной из групп мы обнаружили Чернышева, который, против ожидания, совершенно не паясничал и спокойно отвечал на упреки в свой адрес.

– Но зачем людьми рисковать? – горячился краснощекий крепыш, в котором я узнал капитана Григоркина. – Вдов, что ли, мало на берегу мыкается? Бери списанный СРТ, оборудуй его датчиками и управляй по радио, приборы на борту и определят критическую массу льда!

– Мне этого мало, – возразил Чернышев, раскуривая трубку. – Я еще хочу понять, как бороться с нарастанием льда, какие есть средства защиты. Химики, слышал, какие-то лаки предлагают, попробовать надо. И потом, ты знаешь, как в аварийной ситуации быстро определить количество льда на борту? Лично я пока что не знаю. Нет, брат Григоркин, приборы людей не заменят. К тому же, – Чернышев неожиданно мне подмигнул, – на экспедиции настаивает пресса, сам товарищ Крюков уже местечко в каюте застолбил. Правда, Паша?

Все мы бываем исключительно благоразумны, давая советы другим. Для нас это легко и просто – делиться своей мудростью, когда не затрагиваются интересы нашей священной особы. Будь на моем месте другой человек, я толкнул бы его локтем в бок и посоветовал с минуту поворочать мозгами, ибо лучше прослыть тугодумом, чем сразу же раскрыть пасть и совершить непоправимую глупость.

Между тем именно так я и поступил. Ермишин потом рассказывал, что я напыжился, как индюк, и не просто ответил, а с чудовищным апломбом изрек: «Безусловно, Алексей Архипыч, это для меня вопрос решенный». Кем решенный, когда, почему? Спустя мгновение я обзывал себя авантюристом, болваном и последним ослом, но было поздно. Чернышев, сатанински сверкая глазами, тут же расхвалил меня капитанам («отменнейший журналист, ас, в Москву переманивают!»), соврал, будто моя книжка у него настольная («очерки, а читаешь как детектив, оторваться невозможно!»), и в заключение объявил, что с таким парнем, как я, не пропадешь. В этой неумеренной хвальбе слышалась столь откровенная насмешка, что мне бы тут же обратить все дело в шутку, но я лишь зарделся, смущенно хихикнул («Как дамочка от комплимента», – припомнил Ермишин) и следующим вопросом окончательно закрепил петлю на своей шее:

– Значит, если экспедиция состоится, возьмете?

– Считай, взял, – кивнул Чернышев. – Все равно буду набирать балласт. – И, нагнувшись, задышал мне в ухо. – Неужели думаешь, такого леща на берегу оставлю?

Об этом совещании прослышали наверху, затребовали информацию, и вскоре Чернышев по просьбе министра отправил ему докладную записку. А еще через три месяца «Семен Дежнев» с членами экспедиции на борту вышел в Японское море.

Начинаю составлять досье

Я лежу на верхней койке и считаю слонов, вот-вот начну пятую сотню – даже не во всех африканских заповедниках есть такое стадо. Обычно на третьем-четвертом десятке я засыпаю, но «Семен Дежнев» переваливается с боку на бок, как перекормленная гусыня, а койка и переборки содрогаются от могучего храпа Баландина. Ладно, привыкну. Пассажир я, в общем, неприхотливый, комфортом в своих странствиях не избалован.

Не спится мне, конечно, из-за обилия впечатлений. Получить заказ на серию очерков (главный намекнул: без ограничений) – большая удача для журналиста моего ранга, опростоволоситься мне никак нельзя. Мысль о том, что материал потянет на целую повесть, придет много позже, когда спутники по экспедиции, каждому из которых я заранее отвел определенную роль, вдруг перестанут мне подчиняться: тот, кто должен торчать за кулисами и докладывать «кушать подано», неожиданно выскочит на авансцену, и наоборот. Но пока что в голову лезут лишь скудные мыслишки об очерках.

По-видимому, писать о том, как подготавливалась экспедиция, я не буду. Переписка между инстанциями, бесконечные совещания, привычная нервотрепка со снабжением, утряска личного состава – посвящать во все это читателя то же самое, что водить едока на кухню и показывать, как готовят котлеты: может отбить аппетит. А вот об отвальной, которую устроил Чернышев за день до выхода в море, немного рассказать стоит.

В последнее время я не раз встречался с Чернышевым, но никак не мог привыкнуть к его выходкам. Поразительный субъект! К примеру, мне срочно нужно с ним проконсультироваться: редактор требует подробного обоснования моей длительной командировки. «Можно вас навестить, Алексей Архипыч?» – «Валяй, навещай». И два часа кряду Чернышев деловито, без всякого ерничества, отвечает на мои вопросы. Все, казалось бы, честь по чести, но ушел от него я взбешенный, грязный, как дворняга, и еле волоча ноги, потому что всю беседу выбивал с ним ковры. В другой раз, не особенно надеясь на успех, я попытался расспросить Чернышева о его приключениях, а он вдруг разохотился и стал рассказывать, да так интересно, что я уши развесил – впрочем, ненадолго, так как на третьей минуте понял, что мне самым бессовестным образом подсовывается сюжет «Морского волчонка». Уходя, я слышал за спиной обидный смешок, – видимо, этот субъект был обо мне не самого высокого мнения.

Подобные случаи отбили у меня охоту без крайней нужды встречаться с Чернышевым, и на отвальную я пошел только потому, что хотел познакомиться с будущими товарищами по экспедиции и полюбоваться спектаклем, который, без сомнения, устроит Маша, – неужели она упустит случай завербовать новых «лещей»?

Всего приглашенных было семь человек – одни мужчины. Корсаков, крупный специалист по остойчивости судов, вместе со своим аспирантом Кутейкиным прилетел из Ленинграда, известный химик Баландин – из Москвы; кроме них, за столом оказались полярные гидрологи Ерофеев и Кудрейко, Лыков, старший помощник Чернышева, и я. Машу («единственное приятное исключение», как со старомодной галантностью выразился Баландин) Чернышев погнал переодеваться, так как она предстала перед гостями в довольно смелой мини-юбке. Гости весело протестовали, обзывали Чернышева эгоистом, но он был неумолим. Чувствовалось, однако, что успех жены доставляет ему удовольствие; он жмурился, как сытый кот на солнце, и не без ехидства на нас поглядывал: «Швартуйтесь, братцы, к другому причалу, этот занят!» А Маша порождала именно греховные мысли; жены моих знакомых, во всяком случае, единодушно ее клеймили и возмущались вульгарным мужским вкусом – лучшего аргумента в пользу критикуемой женщины и выдумать невозможно. К тому же она была классной портнихой, красиво себя обшивала и умела играть на чувствительных мужских струнах: то выглядела легкомысленной и доступной, то вдруг надменной недотрогой, то вроде бы простой и домашней, но с таким взглядом, от которого, как посмеивался Чернышев, «лещ так и пёр на крючок». Молва приписывала ей самые невероятные похождения, однако все три дочки походили на отца, как дождевые капли (что вряд ли можно было счесть для них большой удачей).

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Жаль, но в газетных очерках Маше места не найдется; ничего не напишешь и о сюрпризах, которые преподнес нам Чернышев. Началась наша дружеская встреча с того, что из-за пресловутого натертого паркета мы не без отвращения обули безобразные, в дырах тапочки, которые сваливались на каждом шагу. Весь вечер под столом шла возня, так как то один, то другой терял свою обувку и, тихо ругаясь, лез ее доставать, а Кутейкин, лихо заложив ногу на ногу, отлетевшей тапкой чуть не выбил окно. Второй сюрприз был куда огорчительнее: среди обилия закусок на столе не оказалось ни вина, ни водки, а принесенную Корсаковым бутылку шампанского Чернышев со словами «Чего добро переводить!» сунул в холодильник. Затем хлебосольный хозяин водрузил на стол ведерный жбан клюквенного морса, щедро расставил бутылки с минеральной водой и, с наслаждением покосившись на постные лица гостей, проскрипел: «Ну, чего будем пить, ребята?»

Лыков подмигнул Кутейкину, Кутейкин подмигнул Лыкову, и оба подмигнули мне. С полчаса назад, войдя в подъезд, я услышал звяканье стекла и увидел двух склонившихся в темном углу забулдыг. Один из них тихо назвал меня по имени, и я с невероятным удивлением узнал Лыкова, который делал мне таинственные знаки. «Не хочешь, нам больше достанется», – мудро заметил он, продолжая злодействовать над бутылкой. Знал, к кому в гости идет!

– Из чего пить? – поинтересовался Баландин, всем своим видом показывая, что ценит хозяйскую шутку и верит, что мистификация вот-вот кончится.

– Маша! – рявкнул Чернышев так, что мы подпрыгнули на стульях. – Посуду!

– Иду! – послышался голос, и через минуту с нагруженным керамическими чашками подносом появилась Маша.

Чернышев одобрительно крякнул, поскольку на сей раз «бесовка» надела хотя и туго обтягивающее, но целомудренное длинное платье.

– Ешьте, пейте, дорогие гости, – певуче проговорила Маша, семеня вокруг стола с чашками и стараясь не смотреть на мужа, который взглядом пытался пригвоздить ее к месту (целомудренное платье при ближайшем рассмотрении оказалось с разрезом чуть ли не до талии). – Спиртного, извините, не держим, а морс домашний, сама клюкву покупала, витамины для мужского организма – первое дело.

Чернышев молча достал из шкатулки иголку с ниткой, рывком подтащил жену к себе и начал быстрыми стежками зашивать разрез. Маша при этом стояла с лицом великомученицы, страдающей за свои убеждения, и доверительно жаловалась хохочущим гостям: «Уж такой он у меня строгий, ни людей посмотреть, ни себя показать – такой строгий». И метнула быстрый взгляд на Корсакова, для которого, по-видимому, и был устроен спектакль.

Теперь пришло самое время представить вам этот важный персонаж моего повествования. Я до сих пор знаю о нем совсем немного, но одно совершенно точно: везунчик, в сорочке родился. Сорок лет, а доктор наук, крупный специалист, да еще и сложен как атлет – даже много для одного человека. Виктор Сергеич – так зовут Корсакова – скорее привлекателен, чем красив. Лицо, пожалуй, вырублено крупно и грубовато, но зато так и хочется заглянуть в его глаза, которые то и дело вспыхивают, будто за ними скрыта мигающая лампочка, – выразительные глаза человека с умом и чувством юмора. И смеется он хорошо: заразительно, с удовольствием отдаваясь смеху, и, что очень важно, одинаково не только над своими, но и над чужими остротами. А важным это я считаю потому, что так смеется лишь человек доброжелательный, не упивающийся собственным превосходством, порою мнимым. Очень мне понравилось и то, как Корсаков повел себя с Чернышевым: с одной стороны, достаточно уважительно, а с другой – совершенно на равных, ясно показывая, что в экспедиции роль статиста играть не собирается. Пока что Корсаков – единственный, с кем бы мне на корабле хотелось сблизиться, но лезть в друзья я не умею и форсировать событий не стану.

Чернышев, который привык быть в центре внимания, уже ревниво относится к Корсакову – и не без оснований. Во-первых, всем известно, что не Корсаков напросился в экспедицию, а его самого заместитель министра уговорил; во-вторых, едва очутившись в Приморске, он тут же стал объектом всевозможных слухов, которые распространяются в нашем городе с быстротой цунами и сами по себе служат показателем того, что человек достоин внимания; и, в-третьих, особенно много судачат о романе Корсакова с Марией Чернышевой. Одни утверждают, что роман протекал бурно и к взаимному удовлетворению, а другие – их большинство – говорят, что «столичную штучку» постигла крупная неудача. Наиболее распространенная версия такая. Чернышев улетел в Москву на прием к министру, и Корсаков, быстро оценивший самобытную прелесть Маши, с ходу повел атаку на крепость, которую счел слабо защищенной; таскал охапки цветов, конфеты и духи, прозрачно намекал на чувства. Но всякий раз Маша оказывалась то в обществе детей, то совсем некстати заходила подруга и, черт бы ее побрал, надолго устраивалась пить чай.

Не знаю, где здесь правда, а где вранье, но, если даже Корсаков и потерпел неудачу, это ничуть не роняет его в моих глазах – никто из «лещей» не мог достоверно похвастаться Машиной благосклонностью, хотя вели осаду многие. Поговаривали, правда, что успеха добился Н., актер местного драмтеатра, и в доказательство приводили здоровый фонарь под глазом, из-за которого было сорвано три спектакля. Но сам Н., мой старый знакомый, как-то в сердцах выругался: «Типичная зажигалка! Подожжет, а сама ледяная. Ну ее к лешему, зря время потратил». О происхождении фонаря, однако, он тактично умолчал.

Нет, все-таки думаю, что вранье: к выявленным «лещам» Чернышев относится с великодушным презрением, а к Корсакову хотя и скептически («знаем мы этих теоретиков!»), но с осторожностью, не наступая на самолюбие.

Рядом с Корсаковым сидел его аспирант Никита Кутейкин, рыжий малый лет двадцати семи, в роговых очках, за которыми прятались глаза отменнейшего плута. Говорил он мало, но далеко не безобидно: если кто-то высказывал банальнейшую мысль, Никита с подчеркнутым уважением смотрел на него, смакуя, повторял и почтительно спрашивал что-нибудь вроде: «Это не из древних? Кажется, столь же любопытную мысль я встречал у Сенеки». Корсаков от души смеялся и хлопал остряка по плечу. Мне он, честно говоря, не очень показался – так, шут-оруженосец при знатном рыцаре.

Гидрологи Ерофеев и Кудрейко прилетели в Приморск лишь накануне, еще не акклиматизировались и за столом с трудом удерживали зевоту. Из их отдельных реплик я понял, что в прошлом они участвовали в полярных экспедициях и льда во всех его разновидностях повидали предостаточно.

Представления о Лыкове я тоже пока что не составил. Невысокий, сутулый и тощий, с блеклыми глазами на невыразительном лице, он был похож не на старшего помощника известного капитана, а скорее на заурядного бухгалтера, который весь день просиживает штаны за накладными, чтобы вечером пофилософствовать у пивного ларька. Он отмалчивался, ел и пил за двоих (не в коня корм!), и лишь к самому концу я убедился, что он внимательнейшим образом прислушивается к разговору, а глаза его пусть и блеклые, но очень даже неглупые. Заметив, что я на него смотрю, Лыков пробурчал что-то под нос и набросился на кальмаров с майонезом.

Одно время я пристрастился определять характер людей по внешним признакам, и друзья создали мне славу физиономиста, угадывающего данную личность по глазам, жестикуляции, смеху и даже форме ушей. В самом деле, постоянная тренировка наблюдательности, как и всякая другая, приводит к некоторым успехам, и отдельных людей я угадывал правильно; но столь же часто я ошибался и в конце концов понял, что не обладаю достаточной проницательностью, чтобы играть в эту игру, опасную и для чужих репутаций, и для моей собственной. Однажды я свято поверил в одного человека, который безупречно укладывался в рамки моей теории: он был очень симпатичен, неизменно весел, дружелюбен и предан товарищам по экспедиции; я не мог им нахвалиться и благодарил судьбу, подарившую мне в длительном странствии такого друга; спустя полгода он преспокойно оставил прежних друзей ради карьеры – правда, очень хорошей. В другой раз из-за своей дурацкой классификации я долго избегал общения с человеком, от которого, как мне казалось, за версту несло холодом, – теперь я уважаю его едва ли не больше всех других.

Так что определять человека по внешним признакам – столь же рискованное занятие, как судить о книге по ее переплету.

Сделав этот мудрый вывод, я опять начинаю считать слонов. Двадцатый слон, могучий исполин с гигантскими бивнями, призывно трубит, и я с безнадежным вздохом открываю глаза – это яростно всхрапнул Баландин. А, все равно сна ни в одном глазу. Лучше припомню отвальную, если так можно назвать прощальный перед выходом в море вечер без капли спиртного. Уже потом я узнал, что Чернышев давно стал трезвенником – после одного поучительного происшествия. Но об этом позже.

– Вы меня не пугайте! – вызывающе сказал Баландин. – Слава богу, не первый раз в море.

– А какой? – поинтересовался Чернышев.

– Второй, – весело признался Баландин. – Лет пятнадцать назад я совершил путешествие на теплоходе из Одессы в Ялту.

– Ну, тогда, Илья Михалыч, вам сам черт не страшен, – с уважением сказал Никита.

– А какое по прогнозу ожидается волнение моря? – с легким беспокойством спросил Баландин.

– Пустяки, – успокоил Чернышев. – В это время года больше двенадцати баллов ни разу не было.

– Никита, вы ближе к телефону, – слабым голосом произнес Баландин. – Будьте любезны, уточните, когда по расписанию самолет на Москву.

Корсаков засмеялся:

– А какой все-таки прогноз на первые дни, Алексей Архипыч?

– Препаршивый, – сказал Чернышев. – Ветер три-четыре балла и температура около нуля. При такой погоде лед образуется разве что в холодильнике.

– Так бы и всю дорогу, – с удовлетворением сказал Лыков. – Мы люди нормальные, нам лед ни к чему. Пароход целее будет.

– Далекий ты от науки человек, Лыков, – пожурил Чернышев. – Ни разу не замечал, чтобы ты рвался пожертвовать собой ради научных интересов, как рвутся товарищи Корсаков и Баландин.

– Не рвусь, – согласился Лыков.

– Он у нас очень приземленный, – пояснил Чернышев. – «Анти-Дюринга» не читал, по радио симфонию передают – выключает, в театр лебедкой не затащишь, только одно и знает, что гоняться за рыбой, как собака за котом. Боюсь, Лыков, что Павел Георгиевич напишет с тебя отрицательного типа. Правда, Паша?

Так, начались чернышевские штучки. Я смолчал.

– А с меня положительного, – продолжил Чернышев. – Поскольку руководитель моего ранга критике не подлежит. Начни так, Паша: «Начальника экспедиции, известного своими производственными победами капитана А. А. Чернышева, подчиненные ласково называют…» Как они меня называют, старпом?

– Если ласково, то «хромой черт», – откликнулся Лыков.

– Паше это не подойдет, – засомневался Чернышев. – Ему для правды жизни нужно что-то более возвышенное, скажем «наш морской орел». Запиши в блокнот, Паша, а то забудешь.

– Ты ему не подсказывай, – заметил Лыков, – он и так все записывает на магнитофон. Вон, в портфеле.

По всеобщему настоянию я вынужден был раскрыть портфель и доказать, что магнитофон не включен.

– Ты нашего тралмастера Птаху запиши, – посоветовал мне Лыков. – Сочно говорит.

– Да, словарь у него не тургеневский, – сказал Чернышев. – Иной раз такое загнет, что рыба на корме протухает. Не знаю, как с ним быть при наличии на борту интеллигентных ученых товарищей. Штрафовать за каждое словечко, что ли? Так если даже брать по копейке, ему зарплаты от силы на три дня хватит.

– А тебе на неделю, – включилась Маша. – Не слушайте его, сам хорош бывает.

– Насчет интеллигентных ученых, Алексей Архипыч, напрасно иронизируете, – с улыбкой сказал Баландин. – Не при вашей милой супруге будь сказано, – Баландин церемонно склонил голову, – не наш брат, грубый мужлан, а в высшей степени уважаемая дама блестяще защитила докторскую диссертацию о происхождении любимых вашим тралмастером словечек в русском языке. Именно так, – он победоносно взглянул на недоверчивых слушателей и поднял кверху палец, – дама! Причем, должен отметить, что в знании предмета исследования ей воистину не было равных: монополист темы! Попадая в общество людей, не следивших за чистотой своего лексикона, – например, в городском транспорте в часы пик, – она непременно оказывалась в центре внимания, так как гневно и хлестко отчитывала грубиянов, но отнюдь не за грубость, а за недостаточно научное употребление бранных слов. Особую пикантность ситуации придавало то, что достойная дама, к восторгу одних и полному замешательству других, бестрепетно произносила эти слова, но в правильном, истинно научном контексте.

– Вот это женщина! – восхитилась Маша. – Если вы ее знаете, Илья Михалыч, я ей в подарок платье сошью…

– Свою прелесть вы ей передать не в состоянии, – расплылся Баландин, вставая и шаркая тапкой. – Если бы я был художником…

– Ой, молчите! – замахала руками Маша.

– Художником? Да я этих петухов из квартиры поганой метлой гоняю! – прорычал Чернышев. – Особенно один раскукарекался, длинноволосый хмырь: «Ах, Мария Васильевна, я, Мария Васильевна, так и вижу вас в неглиже, с загадочной улыбкой Джоконды!» Пришлось его арифметике обучить.

– В каком смысле? – не понял Баландин.

– У нас на лестнице пятьдесят одна ступенька, – разъяснил Чернышев.

– Уж очень он меня ревнует, Алеша, – грудным голосом пропела Маша. – Уж так ревнует. Любит очень, от греха бережет.

Все заулыбались, даже сонные как мухи Ерофеев и Кудрейко.

– Сейчас я тебя уберегу… – Чернышев приподнялся, но позволил без особого сопротивления усадить себя на место. – Ладно, – он ударил ладонью по столу, – кончаем треп, давайте о деле.

Пошел довольно скучный разговор, в котором мелькали слова вроде «адгезия льда», «кренящий момент», «нормы Регистра» и тому подобное, что входило в одно ухо и выходило из другого. Я сидел с умным видом, чтобы не обнаружить своего полного невежества, и изо всех сил старался не зевать. Обязательно нужно будет получить квалифицированную консультацию, хотя бы Никиты, который, кажется, не прочь завязать со мной приятельские отношения, – мы с ним шахматисты.

Баландин дробно застучал ногами в переборку, – наверное, ему приснилось, что он лошадь. Забавная личность! С первого взгляда он так и напрашивается на дружеский шарж. Представьте себе высокого, узкоплечего и длиннорукого человека лет пятидесяти, с вытянутой дынеобразной головой и бугристой лысиной, на страже которой торчат несуразных размеров уши – так называемые лопухи; но этого природе показалось мало, и от щедрот своих она отвалила Баландину огромный нос (так и просится – рубильник) и широченный, при улыбке до ушей, рот, украшенный крупными зубами. Если верно наблюдение, что лицо каждого человека напоминает морду какого-либо животного, то Баландина природа лепила с добродушной и уживчивой лошади. Но едва вы утверждаетесь в этой веселой мысли, как вдруг замечаете его глаза – и смущаетесь, потому что над человеком с такими глазами смеяться грешно. Случалось ли вам встречать у взрослого человека детские глаза? Их верные признаки – отсутствие всякой задней мысли, неистребимая любознательность, доверчивость и наивное желание видеть вас в наилучшем виде. Про людей с такими глазами говорят, что они и мухи не обидят. Очень смешной дядя, воистину взрослый ребенок с профессорским званием!

Но и храпит этот ребенок, скажу я вам…

Утром на «Семене Дежневе»

– Чушь баранья, – садясь, заявил Чернышев. – Не искусство это, а ремесло.

Мы завтракали в кают-компании – хлеб, масло, колбаса и чай, крепкий и очень горячий. Корсаков, вместе с Чернышевым только что побывавший на мостике, с похвалой отозвался о третьем помощнике, который быстро и искусно прокладывал курс на карте.

– Чушь баранья, – вдумчиво повторил Никита и почмокал губами. – Это не из Шекспира, Алексей Архипыч? Ну конечно! «Когда я слышу чушь баранью, и на твои гляжу глаза…»

– Откуда это заквакало? – приложив ладонь к уху, спросил Чернышев. – Послышалось, наверное, – ответил он самому себе, налил в кружку чай и сделал большой глоток.

Лицо его побагровело, он поперхнулся.

– Снова кипяток подсунула? – обрушился он на буфетчицу.

– А другие просят погорячее, – смело возразила Рая, маленькая и кругленькая девушка лет двадцати. – Вы бы подули сначала, Алексей Архипыч.

– Другие? – Чернышев свирепо взглянул на Раю, затем на юного четвертого помощника Гришу, который тут же уткнулся в свою кружку. – С другими ты можешь на берегу луной любоваться! Тьфу ты, язык обжег! Так вы, Корсаков, путаете…

– Виктор Сергеевич, – подсказал Корсаков.

– …вы путаете, – не моргнув глазом, продолжал Чернышев, – две вещи: судовождение и управление судном. Судовождение, то есть проводка судна из пункта А в пункт Б, осталось неизменным со времен досточтимого Колумба – штурман прокладывает курс и определяет координаты. Изменилась лишь техника: раньше определялись простейшими приборами, а теперь какой только электроники у нас не напихано. Поэтому и говорю, что судовождение не искусство, а ремесло. Другое дело, – жуя бутерброды и осторожно прихлебывая, менторским тоном поучал Чернышев, – управление судном. Дай, к примеру, десяти капитанам ошвартоваться – каждый сделает это по-своему, внесет что-то личное. Ну, как десять художников напишут один и тот же залив: исходя из своей творческой индивидуальности. Или, – кивок в мою сторону, – поручи десяти журналистам…

В кают-компанию заглянул рослый бородач в ватнике и сапогах:

– Архипыч, ребята подбили Григорьевну на уху, может, в дрейф ляжем?

– Валяй, – махнул рукой Чернышев, и борода исчезла. – О чем это я, склероз… Чертов Птаха, сбил с мысли.

– Тот самый тралмастер? – заинтересовался Баландин. – Представили бы.

– А у нас не дипломатический корпус, сами представляйтесь, – проворчал Чернышев. – Так о чем я…

– Мысль, с которой можно сбить, недорого стоит, – сказал я. – Вы хотели сострить по адресу журналистов.

– Неужели обиделся, Паша? – с тревогой спросил Чернышев. – Я ведь о тебе только хорошее, правда, Лыков?

Я решил не реагировать, пусть порезвится.

– Чистая правда, – подтвердил Лыков. – Архипыч вообще обожает корреспондентов, души в них не чает.

– Я – что, – оживился Чернышев, – вот кто их обожает самозабвенно, так это старик Ермишин. Его лет десять назад в китобойный рейс школьники провожали, стихи читали, старик и растрогался. Подхватил железными лапами пионерку, к груди прижал, поцеловал – и назавтра ту фотографию тиснули в газете. Весь город ходуном ходил, помнишь, Паша?

– А что же здесь такого? – удивился Баландин.

– Учительница то была, – разъяснил Лыков. – Недомерок, вроде нашей Раи.

– Потом Ермишин очень сокрушался, – посмеивался Чернышев. – «Прижимаю ее к себе, говорит, чувствую, братцы, не то. То есть, говорит, в том-то и дело, что как раз именно то, но чего-то не то!» Так и прилипло к нему: Илья Андреич Чеготонето. Ладно. Виктор Сергеич, нас перебили, досказать или вы уже поняли разницу?

Корсаков без улыбки посмотрел на Чернышева:

– Спасибо, понял. И отныне очень просил бы вас не тратить времени на ликвидацию моей безграмотности. Как-нибудь сам, по складам…

– Ну вот и этот обиделся, – благодушно сказал Чернышев. – Долг каждого человека… моральный кодекс… помочь товарищу…

Баландин находчиво перевел разговор на другую тему, и я отправился на палубу.

Холодное море, сырой, промозглый воздух… В груди возникло и не уходило щемящее чувство одиночества. Окружающая нас обстановка, погода вообще сильно действует на человека, мы порой даже не догадываемся – насколько; уверен, что больше всего глупостей человек делает в плохую погоду. Впрочем, когда мы молоды и удачливы, ни дождь, ни слякоть не повергают нас в уныние, а вот когда и молодость позади, и удача отвернулась, и ты вдруг оказался один на один с разбитым корытом, тогда и кратковременные осадки могут вогнать в тебя мировую скорбь. Дома я не раз обсуждал это с Монахом, и мы пришли к выводу, что такое стало твориться со мной после ухода Инны. Дело прошлое, но ее уход был для меня катастрофой, по крайней мере в первый год, пока из квартиры окончательно не выветрился запах ее французских духов. Самое смешное (можно подобрать и другое слово), что сию катастрофу я заботливо подготовил собственными руками: останься Инна плохонькой актрисой разъездного театра, она, скорее всего, провожала бы меня вчера на причале, но я, как последний кретин, лез вон из кожи, льстил, унижался и наконец пристроил ее диктором на телевидении, где бросалась в глаза не ее бездарность, а красота. А какой женщине не ударит хмель в голову, если ее узнают на улицах и почтительно расступаются перед ней в магазинах, если повсюду, где бы она ни появилась, ей вослед несется почтительный шепот: «Инна Крюкова»! По природе своей женщина не самокритична, ее нельзя искушать чрезмерным вниманием: даже самая умная и мыслящая предпочтет, чтоб ею сначала восторгались как женщиной, а уж потом как мыслящим существом. Инна же в лучшем случае не глупа; я и теперь считаю ее доброй и славной, и мне часто бывает ее жаль. «Не родись красивой, а родись счастливой» – я не знаю ни одной счастливой красавицы, их не оставляют в покое, вокруг них вечно бушуют страсти, их терзают ревностью и признаниями; когда к зрелому возрасту бывшая красавица оглядывается, вокруг нее чаще всего руины. Замечательно сказала Валя, жена Гриши Саутина: «Я бы не хотела быть такой красивой, это уж слишком».

Да, мне ее жаль – ведь мы изредка видимся, остались, как говорится, добрыми друзьями, хотя никакие мы не друзья, а «осколки разбитого вдребезги»; у нее уже третий муж, уважаемый в городе архитектор, и она говорит, что счастлива. Но я больше верю не словам ее, а глазам, в которых усталость и безразличие. Иногда мне кажется, что она только ждет моего слова, чтобы вернуться; скорее всего, я ошибаюсь, она слишком привыкла к комфорту, чтобы опять чистить картошку в нашем однокомнатном жилище на пятом этаже без лифта. К тому же я далеко не уверен, что мы с Монахом этого хотим, мы ведь тоже немного не те, какими были вчера. Бедняга Монах, вот кому я по-настоящему нужен. Обычно я оставляю ключи приятелям, чтоб пускали его ночевать и подкармливали; крыша-то над толовой у него есть, а вот с кем поговоришь по душам?

И мне не с кем. И грустно оттого, что меня никто не провожал и никто не будет встречать. Раньше говорили – пустота, а нынче вошло в моду другое слово – вакуум.

Море по-прежнему было спокойное. «Семен Дежнев» лежал в дрейфе, и азартные любители с кормы ловили на удочку терпуг – довольно вкусную рыбу, которая охотно клевала и тут же отправлялась на камбуз. На время экспедиции «Дежнев» не имел плана добычи, тралы остались на берегу, и, когда эхолот обнаружил косяк, по судну пронесся вздох разочарования.

– Пусть живет, – прокуренным баритоном прогудел Птаха. – Даст бог, еще встретимся.

Эту незамысловатую мысль он щедро приправил словечками, которые по чернышевскому тарифу обошлись бы ему копеек в тридцать. Увидев, что я осуждающе поморщился, Птаха извинился (еще гривенник) и пообещал сдерживаться (примерно пятак) – весьма похвальное намерение, делавшее ему честь. Но затем он изловил на месте преступления матроса, который на бегу лихо придавил каблуком окурок, с величайшим тактом велел его убрать и сердечно пожелал молодому матросу впредь быть поаккуратнее – рубль, по самым скромным подсчетам. Рассказ Баландина о высокоученой даме, приведенный мною в назидание, на Птаху впечатления не произвел.

– Лезут не в свое дело, – отмахнулся он. – Детей бы лучше рожали.

В подлиннике это был всесокрушающий залп из всех бортовых орудий, и воспитанием Птахи я решил больше не заниматься. Тем более что отставной тралмастер – я забыл сказать, что на период экспедиции Птаху оформили боцманом, – сам великодушно предложил познакомить меня с судном, а лучшего гида и выдумать было невозможно. Молодой Птаха начинал на «Дежневе» матросом, за двенадцать лет вырос в знатного тралмастера и мог ходить по судну с закрытыми глазами.

«Семен Дежнев», средний рыболовный траулер водоизмещением четыреста сорок тонн, по нынешним меркам считался скорлупкой – по габаритам что-то вроде речного трамвайчика; во всяком случае, когда мимо проходил рядовой сухогруз, я подумал, что он может запросто сунуть нас в свой жилетный карман. От одного борта до другого было шагов семь-восемь, а от кормы до носовой части мы дошли за полминуты – не разгуляешься. А ведь целый город кормит скорлупка!

На носу находился брашпиль – механизм для отдачи якоря – и похожая на тамбур надстройка, именуемая тамбучиной: под ней размещалась каюта самого Птахи и кубрик на шесть матросов.

– Тесноваты квартиры, зато удобства во дворе, – пошутил Птаха.

– А как же вы добираетесь отсюда до столовой и туалета?

– По верхней палубе.

– А если шторм?

– По верхней палубе.

– Ну а в очень сильный шторм? – настаивал я.

На сей раз Птаха ответил длинно и замысловато, но я все-таки понял, что в любую погоду попасть в главные помещения корабля отсюда можно только по верхней палубе. От тамбучины до лобовой надстройки мостика тянется штормовой линь, матросы надевают пояс с карабином, прикрепляются к линю и, подстраховавшись таким образом, бегут к бронированной двери надстройки. Самые отчаянные обходятся без страховки, но за такое Архипыч, если узнает, списывает на берег: кому охота буксир подметать, если тебя смоет в море?

– Какой такой буксир? – не понял я.

Оказывается, за всякого рода нарушения, приводящие к тяжелым последствиям, капитана могут на определенный срок лишить диплома и послать простым матросом на буксир. Как раз сейчас по гавани болтается одно такое корыто, на котором три разжалованных капитана замаливают свои грехи. Кое-кто над ними посмеивается, но большинство сочувствуют – уж слишком суровое наказание, тем более что вениками, случается, работают личности всем известные. Но закон для всех один, даже Архипыч – здесь Птаха оглянулся и понизил голос – и тот швабрил списанный буксир.

Уловив блеснувшее в моих глазах любопытство, Птаха чертыхнулся, явно ругая себя за болтливость, и полез наверх. Вслед за ним выбрался на палубу и я.

При переоборудовании «Дежнева» между тамбучиной и лобовой надстройкой поместили спасательную шлюпку. Всего на судне имелось три шлюпки и два спасательных плота, на шесть человек каждый. Плоты были упакованы в небольших размеров цилиндры, которые сбрасываются в море нажатием педали.

– Удобная штука, – похвалил Птаха. – Даже если судно потонет, их выбросит, когда оно достигнет трех-четырехметровой глубины. На поверхности плот автоматически надувается, и над ним вырастает шатер – тепло, сухо и мухи не кусают. Управлять такой штукой нельзя, но выкрашена она в оранжевый цвет и видна издали – кто-нибудь да подберет. Если что, лезь лучше на плот, это я между нами говорю. Шлюпка – ее еще спустить надо.

Я поблагодарил за совет и с некоторым содроганием вообразил, каково карабкаться на плот из воды, температура которой приближается к нулю. Птаха ухмыльнулся. Ничего страшного, минуту-другую и в такой воде можно продержаться, а там, если повезет, и вытащат. Главное – сохранить самообладание и орать с осторожностью, ибо в разинутую пасть может хлестнуть волна.

Успокоив меня таким образом, Птаха указал на идущий вдоль бортов желоб. Он называется ватервейс, по нему вода стекает по канавкам-шпигатам и штормпортикам, отверстиям с небольшую форточку и с крышкой. Назначение этих устройств – позволить забортной воде беспрепятственно уходить с палубы в море. В обледенение шпигаты и штормпортики забивает, воде стекать некуда, и она превращается в лед. А поскольку мы, как психи, будем добровольно лезть в обледенение, все можно будет увидеть своими глазами.

– Умные люди будут рыбу набирать, а мы лед, – с крайним неодобрением сказал Птаха. – Говорят, наука; начальству, конечно, виднее, только безобразие это… Зинка! – заорал он. – Отстегаю по этому месту!

Белобрысая девчонка в халате сыпанула из корзинки за борт мусор, показала Птахе язык и убежала. Птаха энергично сплюнул.

– Из столовой команды, – ответил он на мой вопрос. – Землячка Раисы, буфетчицы. Девки оторви да брось, управы на них нет, чуть что – на другой пароход уйти грозятся. А мужика разве на такую работу найдешь?

Мы закурили. Птаху зовут Константином, ему тридцать пять лет, женат, двое мальчишек. Жена учительница… (я улыбнулся) русского языка и литературы… (я откровенно рассмеялся).

– Дома я больше молчу, – хмыкнул Птаха, – смотрю телевизор. Я ж понимаю, дети все-таки.

Общее собрание было назначено на одиннадцать, и я прилег отдохнуть. В экспедициях я вообще сплю плохо, а в эту ночь и вовсе побил рекорд – часа полтора от силы и то не спал, а дремал, чутко прислушиваясь к храпу Баландина. Вот у кого нервная система – позавидуешь. Утром встал как огурчик, отправился на палубу делать зарядку и, к огромному удовольствию сбежавшейся на представление публики, попросил облить его из шланга.

По коридору кто-то шастал взад-вперед, где-то над головой оглушительно били по металлу, и, промучившись минут десять, я решил просто поваляться на койке. И правильно сделал, потому что в дверь постучали: «Можно к вам?» – и в каюту вошел парень в модной, с молниями куртке, под которой виднелась тельняшка.

– Да вы лежите, – разрешил он, усаживаясь на стул. – Я просто так, познакомиться. Федя Перышкин, матрос первой статьи.

– Крюков, Павел Георгиевич.

– Очень приятно. А я вашу книгу на мостике у старпома видел, с надписью. Никогда живого писателя не встречал. Можно пощупать?

– Только чур – без щекотки!

Глаза у Перышкина были веселые, а улыбка белозубая – редкая в наш век химии, делающей из человека ходячую таблицу Менделеева. Красивый малый, таким небалованные девчонки позволяют целовать себя в первый же вечер. И все-таки не выношу, когда меня внимательно разглядывают, будто раздевают глазами.

– Ну, изучил? – не выдержал я. – Уверяю, такой же человек, как и все, разве что гастрит иногда мучает.

– Я из резерва, только вчера сюда попал, – сообщил Перышкин, непринужденно забрасывая ногу на ногу. – Вот уж никогда не думал, что буду плавать с хромым чер… – Он поперхнулся, прищурился и, удовлетворившись каменно-неподвижным выражением моего лица, спросил: – А вы про нас роман писать будете или так, в газету?

Не люблю таких вопросов, но мне всегда их задают, привык.

– Соберу материал, а там видно будет.

– Чего-чего, а баек мы вам подкинем, целый сундук увезете, – заверил Перышкин и небрежно, будто между прочим, поинтересовался: – Вот вы на баке с боцманом беседовали, лед, мол, набирать будем. Это что, в шутку или на самом деле?

Ага, вот почему пришел ко мне Федя Перышкин.

– Скоро собрание, там лучше меня расскажут, – уклонился я.

– Значит, правда, – спокойно констатировал Перышкин, закуривая. Каюта у нас крохотная, мы с Баландиным договорились здесь не курить, но я промолчал, гость все-таки. – А я-то думал, ребята брешут, разыгрывают новичка. Я на «Вязьме» плавал, этот лед у меня вот где сидит.

Перышкин выразительно провел рукой по горлу.

О «Вязьме» и ее приключениях я кое-что слышал, прошлой зимой она так обледенела, что едва спасли. Очень удачно, что на борту есть такой ценный очевидец: как минимум, привычно прикинул я, на три странички блокнота. Но сейчас расспрашивать парня, конечно, не время.

– Разве с вами не беседовали? – спросил я. – Чернышев брал в экспедицию только добровольцев.

– Правильно, беседовали, – весело подхватил Перышкин. – Отец родной лучше не убедит, чем наш зам по кадрам. «Не пойдешь добровольно, сиди в резерве» – вот и вся беседа. До зарезу Перышкин нужен, своего рулевого Чернышев вчера в больницу свез, аппендицит. Мы что, мы, как пионеры, всегда готовы, нам бы гроши да харчи хороши. – Перышкин подмигнул, встал. – А кормежка здесь, говорят, от пуза, Григорьевна – знатная повариха, да и девчонки на мордочку симпатичные, тоже повышает аппетит. Будет охота, заходи, Георгич, в кубрик, у нас для курящих всегда ананасы и шампанское, а для пьющих домино!

Впечатление от этого разговора у меня осталось неопределенное. Парень бойкий, отслужил действительную на флоте (между большим и указательным пальцами непременный якорек) и пошел на заработки, мало задумываясь над тем, как жизнь сложится дальше. Таких ребят на рыбацких судах я видывал множество, и ничем особенно друг от друга они не отличались: зарабатывали хорошие деньги, месяц-другой весело жили на берегу и снова уходили в море; рано или поздно они женились, взрослели, иные становились добрыми семьянинами, другие разводились – словом, судьбы как судьбы. Поэтому никаких сюрпризов от нового знакомства я не ожидал и «личному делу» Феди Перышкина отвел в своем блокноте четыре странички.

Я и представить себе не мог, как оно разбухнет.

«Что такое оверкиль и как с ним бороться!»

Так начал свое вступительное слово Чернышев.

В кают-компании собрались все свободные от вахт – вместе с научным составом человек около двадцати. Стулья и табуреты стояли впритык, опоздавшим места не хватило, и они выглядывали из дверей: вся кают-компания была площадью метра три на четыре, а более вместительного помещения на судне не имелось.

Многих я видел впервые. Преобладала молодежь, группировавшаяся вокруг Раи и Зины; за ними шумно ухаживали, и подружки, чувствуя себя в центре внимания, кокетливо отшучивались и хихикали, пока Чернышев не усмирил их грозным взглядом. На девушек с мудрой понимающей усмешкой смотрела моя соседка, женщина лет за сорок, но ухоженная и молодящаяся, с иссиня-черными, под мальчишку волосами и жгучими, чуть раскосыми черными глазами на скуластом лице. Ее уши оттягивали тяжелые серебряные серьги с подвесками, которые при повороте головы смешно позванивали, как бубенчики на лошади. Небрежно накинутый на блузку-безрукавку шелковый платок позволял видеть круглые сильные руки. Некрасива, но глаза и руки хороши, отметил я и методом исключения определил, что это, наверное, повариха.

– …как с ним бороться? – начал Чернышев. – Оверкиль, товарищи, – это опрокидывание судна вверх килем, вследствие чего оно неизбежно гибнет вместе с экипажем. Чаще всего это происходит при особо опасных и чрезвычайных гидрометеорологических условиях, к которым мы относим ураганы, а также снежные метели и шторма при низких температурах воздуха, что создает условия для обледенения судов и потери ими остойчивости. Нынче, когда флот в Мировом океане оснащен радиоаппаратурой, можно примерно установить число гибнущих от оверкиля судов. К примеру, лет пятнадцать назад от тайфуна «Рут» в западной части Тихого океана погибли тысяча семьсот три судна, из них двести шестьдесят семь пропали без вести. Скорее всего, эти последние и погибли от оверкиля, ибо судно переворачивается внезапно и не успевает дать SOS.

– Не только в ураган, Алексей Архипыч, рудовоз и при пяти-шести баллах может перевернуться, – послышался чей-то голос. – Из-за смещения сыпучего груза.

– Тонкое наблюдение, – похвалил Чернышев. – Встань, Ваня, покажись товарищам ученым, чтобы знали, с кем посоветоваться. Иван Ремез, второй помощник, с отличием окончил мореходку, любит читать, играть в шахматы и перебивать старших по званию. Словом, далеко пойдет. О рудовозах, Ваня, речи нет, в морском бою, если уж на то пошло, корабли переворачиваются и в полный штиль; не станем мы сегодня анализировать и гибель судов от ураганов. Впредь до окончания экспедиции будем заниматься исключительно одной проблемой – обледенением. Если до сих пор мы бежали от него, как развеселый Витя Шевчук на мотоцикле от автоинспектора…

– Подумаешь, кружку пива выпил…

– В которое ты влил двести граммов водки, – уточнил Чернышев. – Скажи спасибо старшине, что тебя догнал, иначе пел бы с ангелами массовые песни под арфу или, скорее всего, варился в котле со смолой. Итак, если раньше мы бегали от обледенения, как моторист Витя Шевчук… – Чернышев сделал паузу, но Шевчук промолчал и под смешки товарищей махнул рукой, – то отныне мы будем его искать. Нам необходимо понять, как быстро в различных условиях нарастает лед на палубе, надстройках, такелаже и рангоуте – это первое; лучшие способы борьбы с обледенением – это второе, и, третье, каково предельное количество льда, которое может набрать средний рыболовный траулер. Для чего нам это нужно, разъяснять не приходится, ибо вы своими глазами видели, как «Бокситогорск» плавал вверх килем и потом пошел ко дну, видели, как Птаха и Воротилин подбирали в море спасательные круги с надписью «Себеж» – все, что оставили на добрую память наши товарищи с этого траулера. Обледенение потому коварнейший враг, что мы лишь на тройку с минусом знаем, как с ним бороться. Для того и вышли в море: понять! И поймем, не такие уж мы бараны.

Теперь о заработке. Кое-кто выражал по этому поводу беспокойство, поэтому официально подтверждаю: хотя рыбу ловить не будем, в деньгах никто не потеряет. Зачитываю выписку из приказа. – Чернышев достал из папки листок. – «На период экспедиции экипажу СРТ „Семен Дежнев“ начислять зарплату, все виды премиальных и переработку по высшим ставкам как экипажам поисковых судов на промысле, учитывая крайне тяжелые условия работы при обледенении». По высшим ставкам, все слышали? Вижу, что эти приятные слова произвели впечатление. Есть ко мне вопросы? Только без лишнего трепа, по существу.

– Я по существу. – Моя соседка тряхнула серьгами. – Кто этот симпатичный крупный мужчина?

– Любовь Григорьевна, повар, – переждав смех, поведал Чернышев ничуть не смутившемуся Корсакову. – Тебя, Люба, интересует должность, возраст или ученая степень?

– Это я и без вас узнаю! – звонко ответила соседка. – Семейное положение.

– Повезло человеку. – Чернышев завистливо вздохнул. – Небось блинчиками с мясом каждый день будет лакомиться. Еще вопросы?

Мое внимание привлек Перышкин. Он то порывался поднять руку, то оглядывался, будто ожидая, что кто-нибудь другой спросит то, что его интересует.

– Есть вопрос, – решился он и представился: – Федор Перышкин, двадцать три года, не женат…

– Ну, это мы исправим, оглянуться не успеешь! – пообещала Любовь Григорьевна. – Верно, девочки?

– Только я блинчики не очень, я пельмени предпочитаю, – нашелся Перышкин.

– Мальчишка желторотый, – возмутилась Любовь Григорьевна. – Я тебе в мамы гожусь!

– Вопрос, – нетерпеливо напомнил Чернышев.

– Вот вы сказали, – Перышкин не удержался и мигнул Рае, с интересом на него посмотревшей, – что будем набирать предельное количество льда. А сколько это: двадцать, тридцать тонн? «Вязьма» набрала чуть за тридцать, и нас едва не перевернуло, на правом борту лежали… Предельное – это сколько?

Все притихли, неженатый рулевой матрос Перышкин попал в самую точку.

– Вопрос правильный, – сказал Чернышев. – Я тебе так отвечу, Федя: не знаю. Удовлетворен ты этим ответом?

– Не очень.

– И я не очень. Вот у нас на борту ученые, и они тоже не знают. И японцы, у которых в этих морях от обледенения чуть не сотня траулеров перевернулась, не знают. И англичане. Никто! Только в лаборатории изучалась эта проблема, на макетах, присутствующим здесь товарищем Корсаковым. А натурные испытания мы с тобой первыми проводим – никто до нас этим не занимался. Мы – первые. Считай, что ты, как Гагарин, полетел в космос и понятия не имеешь, что тебя ждет: может, космические лучи, метеориты прошьют корабль, или сгоришь в атмосфере, или приземлишься вдребезги. А вероятнее, вернешься на землю и расскажешь людям такое, что тебя будут благодарить и жать руки.

– Феде бы еще звездочку на тельняшку! – выкрикнул кто-то.

– Звездочки ты не получишь, гарантирую. – Чернышев даже не улыбнулся. – Так-то, брат Федор, не помню, как по батюшке. Будем рисковать, но по-умному – не бараны. К тому же завтра подойдет и будет нас страховать спасатель «Буйный» – вот как нас с тобой уважают, осознал? А теперь, если вопросов больше нет…

Чернышев одного за другим представил экипажу научных работников, попросил любить их и жаловать и дал слово своему заместителю по научной части Корсакову.

Корсаков взял кусочек мела и несколькими штрихами изобразил на грифельной доске контуры среднего рыболовного траулера.

– Борьба с обледенением судна – это борьба за его остойчивость, – начал он. – Остойчивость – это способность судна, выведенного из равновесия внешними силами, вновь возвращаться в первоначальное положение. Жил-был на свете человек, имени которого история, увы, не сохранила, как не сохранила имен и других гениев, подаривших людям колесо, кирпич и компас. Наверное, этот человек очень любил детей и делал для них разные игрушки. И вот однажды, озаренный идеей, он придумал забавную игрушку, которая, как бы ее ни толкали, всегда возвращалась в первоначальное положение. Потомки назвали ее ванька-встанька. Так безвестным умельцем была заложена основа теории остойчивости кораблей…

Упрощаю: все дело в центре тяжести. – Корсаков поставил на доске точку. – У нас на «Дежневе» он находится здесь, значительно ниже ватерлинии. При волнении моря центр тяжести смещается по кривой – смотрите внимательно, вот таким образом, – центр кривизны которой называется метацентр. Исхожу из того, что все вы учили физику и в этих элементарных понятиях ориентируетесь. Расстояние между метацентром и центром тяжести называется метацентрической высотой. Теперь прошу особого внимания: для обеспечения остойчивости корабля необходимо, чтобы эта высота имела положительное значение, то есть чтобы метацентр судна лежал выше центра тяжести. Повторяю: пока метацентр находится значительно выше центра тяжести, корабль остойчив! Вернемся к нашей игрушке. Нахлобучьте на голову ваньки-встаньки тяжелую шапку, и вы увидите, что качаться и выпрямляться он будет все с большим трудом; увеличьте вес шляпы, и ванька-встанька ляжет на бок, чтобы больше не встать. Вот вам и сущность обледенения судна. Опасность не только в том, что оно набирает большое количество льда, но главным образом в том, что судно, образно говоря, надевает на голову тяжелую шляпу – обледенению подвергаются высоко расположенные конструкции, такелаж и рангоут. Именно из-за этого обстоятельства метацентрическая высота резко уменьшается, а центр тяжести повышается, что может привести к потере остойчивости, внезапному оверкилю и гибели.

– Не знаю, как вы, а я пошла укладывать чемоданы, – возвестила Любовь Григорьевна. – Архипыч, кому сдавать камбуз?

– У меня самого ноги дрожат. – Чернышев изобразил на лице испуг. – Может, вернемся, ребята, пока не поздно?

– Меняй курс, Архипыч, на Таити!

– На Новую Каледонию, там пустячки на пляже загорают, в чем мать родила, пройдешь, голова кружится!

– Что, Гоша, центр тяжести меняется?

– Пусть доложит, какая у него метацентрическая высота!

Чернышев посмеивался, довольный.

– Все, кончай балаган, – приказал он. – Будет вам Новая Каледония… в ваших сновидениях. Продолжайте, Виктор Сергеич.

– В самом деле, не ту тему взяли, – с сожалением произнес Корсаков. – Лучше бы, скажем, такую: «Влияние экваториального солнца на жизнерадостность экипажа СРТ»… Еще об остойчивости – в связи с вопросом, который задал Федор Перышкин. Повторюсь: дело не только в том, сколько тонн льда набрало судно, сколько в том, как и где он нарастает. По наблюдениям вашего капитана Чернышева, которыми он с нами поделился, помимо обледенения верхних конструкций, большую опасность представляет и неравномерность обмерзания других частей корабля. Так, при следовании против ветра и зыби больше всего льда нарастает в носовой части. В результате увеличивается осадка на нос и ухудшается всхожесть судна на волну, отчего оно чаще зарывается носом в воду, теряет управляемость и скорость. В то же время корма поднимается, винт на волне оголяется, и машина работает с перебоями. Несимметрично происходит обледенение конструкций и тогда, когда судно идет курсом под углом к ветру и зыби: в этом случае на наветренном борту льда образуется больше, чем на подветренном, и создается крен, который, увеличиваясь, вызывает угрозу оверкиля. Разумеется, друзья, мы изо всех сил будем мешать морю нас опрокинуть, принимая меры по сохранению остойчивости. С этой целью нам предстоит испытать различные средства защиты от обледенения: полимерные покрытия, изобретенные профессором Баландиным, физические и механические средства, предложенные старшими научными сотрудниками Ерофеевым и Кудрейко…

– У нас тут тоже изобрели одно механическое средство, – подал голос Птаха. – Не припомню только, как оно по-научному называется… А, Дима?

– Лопата, – подсказал Дуганов. – На транзисторах.

– Сложная штука, – с уважением сказал Корсаков. – В научной литературе она еще не описана, рекомендую срочно оформить заявку в Комитете по делам изобретений и открытий. В заключение небольшая информация. Аспирант Кутейкин будет снимать фильм о борьбе с обледенением, так что запечатлеемся для истории. Кто из вас умеет обращаться с кинокамерой? Никите потребуется помощь.

– Есть у нас один большой мастер, – поведал Чернышев. – Пудовкин! Такое вам снимет, что на телевидении с руками оторвут. Возникни, Гриша, страна должна знать своих героев.

Четвертый помощник беспомощно взглянул на Раю и встал, пылая лицом.

– Садись, – сжалился Чернышев. – В прошлом рейсе к нам в открытом море подошел сейнер, капитан Козодоев наносил дружеский визит. Вот тут-то Рая и выбежала навстречу высокому гостю с букетом цветов – вытряхнула ему на голову мусор из корзины, а Гриша отснял для потомков сию эффектную сцену. Козодоев гонялся за ним по всему траулеру, чтобы засветить пленку. Потом я на ней крупно заработал: продал Козодоеву за два ящика боржома, хотя старпом укорял, что я продешевил. Так что, Никита, учти, на борту имеется конкурирующая организация. Что же касается будущего фильма, то на околку льда и аварийные работы, сами понимаете, будем выходить в костюмах и при галстуках, а женщин попрошу не забыть про туфли на высоком каблуке и колготки, не то зритель подумает, что Чернышев набрал в плавание персонажей из пьесы Горького «На дне». Какие будут еще вопросы? Тогда подытожим. Задачи экспедиции ясны, и дальнейшего рассусоливания не требуется. Знаю, дети мои, что вы любите окалывать лед, как трижды в день кушать манную кашу, но всякий врач вам скажет, что физический труд на свежем морском воздухе исключительно полезен для ваших организмов: обмен веществ, перистальтика кишечника и цвет лица. Так что морально готовьтесь к этой интеллектуальной работе. И последнее. Вы небось заметили, что на собрание капитан опоздал. Ставлю в известность: опоздал намеренно, так как ходил с боцманом по каютам и выбрасывал за борт хитроумно припрятанные бутылки.

По кают-компании пронесся стон. «Что я тебе говорил? – Это я тебе говорил! – Я ведь на день рождения! – Компотом чокайся!»

– Вот так, черти, – с удовлетворением произнес Чернышев. – Всего на обеденный стол Нептуну доставлено семь пол-литровок водки, два коньяка и одиннадцать емкостей портвейна. А чтоб бывшие владельцы не очень на меня обижались, срезаю им премиальные на двадцать пять процентов – согласно моему же вам предупреждению. Узнаю, что кто-то уж очень ловко спрятал и выпил, сниму остальные семьдесят пять и спишу на берег с личным подарком – стопкой бумаги: пиши на меня анонимки во все инстанции вплоть до канцелярии Господа Бога. Все, кончаем, нам не за собрания деньги платят. Научный состав и старпома прошу остаться.

Первый лед

Черт бы побрал эту качку! На такой скорлупке, как наш «Дежнев», даже несчастные шесть баллов могут лишить человека чувства юмора.

– Разве это качка? – На лице Перышкина не было и тени сочувствия. – Ты бы сходил, Георгич, на торпедном катере – забыл бы, как маму зовут.

– Адмирал Нельсон…

Лыков назидательно рассказывает сто раз слышанную мною историю о том, что знаменитый флотоводец всю жизнь страдал морской болезнью и в шторма блевал в мешочек, который держал наготове вестовой. Как ни странно, мне становится от этого легче. А когда я вспоминаю, что творилось ночью с Баландиным, то и вовсе приободряюсь. Такова особенность нашей психики: испытывать тайное удовлетворение от сознания того, что кому-то хуже, чем тебе. С точки зрения высокой морали, конечно, это выглядит сомнительно, но пусть в меня бросит камень тот, кто этого не испытывал.

Второй день нас треплет шторм, не такой, о каком мечтают Чернышев, Корсаков и им подобные одержимые, но все-таки шторм. А не такой потому, что температура воздуха лишь два градуса ниже нуля и лед почти не нарастает.

– Вот так бы и всю дорогу, – откровенно мечтает Лыков. – А, Федя?

Перышкин охотно соглашается и добавляет несколько крепких слов в адрес ученых-психов, которые спят и видят поиграть с океаном в очко. «Двадцать два, перебор – и ваших нет!» – заключает он под одобрительный кивок Лыкова.

Эти единомышленники так осмелели потому, что Чернышева и Корсакова в рулевой рубке нет, а меня можно не опасаться: кто-то пустил слух, что «корреспондент не трепло и свой парень». Честно говоря, я и в самом деле не трепло, и такой слух меня вполне устраивает, – кажется, я единственный на судне человек, с которым откровенничают и начальство, и матросы. Например, я знаю, что полчаса назад Корсаков вдрызг разругался с Чернышевым после того, как пригласил меня в свой салон «расширить сосуды», открыл холодильник и обнаружил исчезновение двух бутылок коньяка. Для виду Корсаков порылся в рундуке, заглянул в тумбочку и даже пошарил под диваном – зря тратил время: можно найти украденные деньги, унесенную другом под полой книгу, но никогда и никто еще не находил пропавшее спиртное. Я нисколько не сомневался, что упомянутые Чернышевым две бутылки принадлежали именно Корсакову, поскольку матросы коньяк не покупают (пустая трата денег, пижонство – водка такой же крепости). Приглашенный на объяснение Чернышев страшно расстроился:

– Ай-ай-ай! – Он поцокал языком. – Так это был ваш коньяк, Виктор Сергеич? Кто бы мог подумать?

– Вы прекрасно понимаете, что в моем холодильнике мог находиться только мой коньяк!

Чернышев хлопнул себя по ляжкам:

– А ведь и в самом деле! Вот что значит ученый человек – логика-то какая! Ай-ай, какая беда… Ладно, не огорчайся, Виктор Сергеич, раз я тебя не предупреждал, что спиртное на борту запрещено, двадцать пять процентов премии снимать не буду. А знаешь, какие это деньжищи? На десять корзин цветов для прекрасного пола хватит.

– Попрошу мне не «тыкать»!

– Неужели я так забылся? – Чернышев скорчил до чрезвычайности огорченную гримасу. – Это от качки, Виктор Сергеич, от качки. Мозг, понимаете, тупеет, мозги сбиваются набекрень. Я вам расскажу занятнейшие эпизоды, связанные с качкой! Хотите чашечку чая?

Видя, что Корсаков готов взорваться, я тактично удалился: начальство предпочитает ссориться без свидетелей.

Впрочем, вскоре они явились вместе как ни в чем не бывало: Корсаков достаточно благоразумен, чтобы не ставить под удар экспедицию из-за пустяков.

На мостике пока ничего интересного не происходило, и я спустился в твиндек проведать Баландина. Но благому намерению не дано было свершиться: из каюты гидрологов доносился смех, и, чем развлекать страдальца, я эгоистично решился развлечься сам.

Ерофеев читал вслух Зощенко, а Кудрейко, лежа на койке, обессиленно скулил.

– В соседней каюте человек смертные муки принимает, а вы… – упрекнул я.

– Жив будет, – вытирая слезы, отмахнулся Ерофеев. – Нет, слушайте: «А тут какой-то дядя ввязался. Дай, говорит, я докушаю. И докушал, сволочь, за мои-то деньги». А в этом… Сейчас найду, вот: «Тогда вдруг появился Феничкин брат… он почти ничего не говорит и только ногами выпихивает лишних обитателей из комнаты…» Ногами… из комнаты…

Зощенко из самых моих любимых писателей, я знаю его почти наизусть, но приятели хохотали так самозабвенно, что я охотно к ним присоединился. Успокоившись, Ерофеев закрыл книгу и бережно ее погладил.

– Перед отъездом у соседа выменял за моржовый клык, – похвастался он. – Сколько ни перечитываю, все нахожу новые строчки. Признайтесь, Паша, завидно, что не сочините такого?

– Нисколько. Завидовать можно равному, а Зощенко велик и недосягаем.

– Если так, почему у него было столько недоброжелателей?

– Именно поэтому! Попробуйте, Митя, назвать хоть одного великого человека, у которого их не было. Перефразирую не помню кого: зависть и недоброжелательство – это тень, которую отбрасывает великий человек, где бы он ни появился.

– Слышал, Алесь? – строго спросил Ерофеев. – Теперь понятно, почему ты мне летом завидовал.

– Единственную путевку в Пицунду на отдел разыгрывали, – пояснил Кудрейко. – Ему, негодяю, досталась.

Мне эти ребята нравятся, я то и дело захожу в их каюту. Мы примерно одного возраста и быстро сошлись. Полярные гидрологи, они зимовали и в Арктике, и в Антарктиде, много всякого повидали и не без юмора рассказывают о своих приключениях. Даже Чернышев, который не очень-то скрывает скептическое отношение к своей «научной части», и тот признал: «Этих бродяг льдом не удивишь».

Дверь скрипнула, и в каюту просунулся Баландин. Его землистого цвета лицо было исполнено такого укора, что мы кощунственно не удержались от смеха.

– Неужели в этом мире кто-то может смеяться? – слабым голосом спросил он, стараясь удержать равновесие на уходящем из-под ног полу.

– Садитесь, пожалуйста. – Ерофеев встал, предупредительно пододвинул тяжелый, не меньше пуда весом, стул. – Чем можем помочь?

– Если вы уж так добры… – Баландин не сел, а рухнул на стул, – я готов продиктовать свое завещание.

– Пройдет, не обращайте внимания, – с максимальной отзывчивостью сказал Ерофеев. – В свой первый шторм я тоже за борт хотел бросаться, а теперь даже не замечаю.

– Почему «тоже»? – возразил Баландин. – Лично я нисколько не желаю туда бросаться, поскольку не умею плавать. Куда охотнее я бы сейчас бросился – причем с безрассудной отвагой – на тахту в своей квартире.

– Я тоже способен на такой героизм, – признался Ерофеев. – Да, вы же были на мостике, Паша, как там наверху?

– Все то же, теплынь и одна слякоть. Соскучились по льду?

– Пусть по нему медведь скучает. – Кудрейко зевнул. – Чертова качка, так и тянет на боковую. Уж лучше пурга, правда, Илья Михалыч?

– Алесь шутит, – сказал Ерофеев. – Лучше всего штиль, солнышко и парное Черное море. Про пургу хорошо читать в книжке, когда загораешь на согретой гальке с голым пузом.

– Что говорит этот оторванный от жизни фантаст? – Баландин подергал себя за огромные уши. – Штиль, пляж, солнце… Разве такое бывает?

– Бывает, Илья Михалыч, – заверил Ерофеев, – я слышал об этом от вполне достойных доверия людей.

– Алесь, – доверительно спросил Баландин, – ваш друг, случайно, не с приветом?

Кудрейко засмеялся:

– Еще с каким! Лет пять назад нас высадили на точку в трехстах километрах от полюса, и мы несколько дней жили вдвоем в палатке. Просыпаюсь однажды и не верю своим ушам: играет музыка и Митя с кем-то беседует. Прилетели за нами, что ли? Выползаю из палатки, вижу: у полыньи с транзистором сидит Митя и душевно излагает нерпе, что, если она не хочет до старости остаться необразованной дурой, пусть почаще приплывает и слушает музыку, а уж он, Митя, берется обучить ее нотам. Но только он проревел «До, ре, ми-и…», как нерпа скисла и ушла под воду. Утонула, наверное.

– Вранье, – с достоинством возразил Ерофеев. – Во-первых, я допелся до «ля», а во-вторых, ей просто не внушал доверия этот обросший щетиной дикарь. Она сама потом мне об этом сказала.

Глаза Баландина понемногу принимали осмысленное выражение.

– По-моему, качка уменьшилась, – нерешительно предположил он.

– Вы просто к ней привыкаете, – обнадежил Кудрейко. – Скоро еще и волчий аппетит появится, вот увидите.

Баландин замер, прислушиваясь к своим ощущениям.

– А мне и в самом деле хочется чего-нибудь съесть, – удивленно сообщил он. – Удобно ли до обеда зайти на камбуз?

Мы переглянулись. Весь экипаж уже судачил о том, что Григорьевна раз пять забегала к Жирафу (так в первый же день прозвали Баландина) с геркулесовой кашей и сухариками, а Перышкин утверждал, что лично своими ушами слышал: «Ты покушай, покушай, зайчик мой бедненький». Ему не очень верили, но факт оставался фактом: Григорьевна взяла именно Баландина, а не Корсакова под личное покровительство.

– По-моему, удобно, – с лицемерной озабоченностью сказал я. – Любовь Григорьевна вроде бы человек незлой. Не прогонит, вы только скажите ей, что два дня не ели.

Кудрейко отвернулся и тихо заскулил.

– А потом, Илья Михалыч, – заторопился я, – приходите на палубу, посмотрим на вашу эмаль.

– Чего там смотреть, ее давным-давно смыло, – ущипнув Кудрейко за ногу, сказал Ерофеев.

Баландин выпрямился:

– Митя, не шутите над святыми вещами. Моя эмаль вечна!

– А порошок? – ехидно спросил Ерофеев.

– Экспериментатор имеет право на неудачу. Даже у Хемфри Дэви из ста опытов девяносто девять не получались. Но я вам, маловеры, докажу, что противостоять льду может только химия!

– Где же все-таки порошок? – мстительно напомнил Ерофеев.

– Его, Митя, смыло в море, – уныло признался Баландин. – Я взял его слишком мало, всего одну тонну.

Вчера Баландина постигло первое и обидное поражение. Несколько лет назад он изобрел белого цвета порошок, который отлично проявил себя в аэропортах, препятствуя льдообразованию на взлетно-посадочной полосе: он был довольно тяжелым, и дождь с ветром его не разносили. Несмотря на откровенное недоверие скептика Чернышева, Баландин возлагал на порошок большие надежды, и когда вчера слегка подморозило, то велел рассыпать его по носовой части судна. Первой же хорошей волной полтонны порошка смыло в море, вторые полтонны постигла та же участь, и престижу Баландина был нанесен значительный ущерб, от чего, как мне казалось, он страдал куда сильнее, чем от качки. Но главную ставку он сделал на эмаль, которой покрыли часть палубы и надстроек и которая, по убеждению Баландина, должна препятствовать нарастанию льда. Словом, профессор жаждал реванша – и не было на судне человека, который не желал бы ему успеха.

В каюту заглянул матрос:

– Капитан приглашает на мостик!

Никита Кутейкин выключил секундомер:

– Два-три забрызгивания в минуту.

– Температура воздуха? – спросил Корсаков, заполняя журнал.

– Минус четыре и шесть десятых градуса.

– Запишите: курсовой угол к фронту волны десять градусов, – продиктовал Кудрейко. – Ветер семь баллов, волнение моря шесть.

С понижением температуры началось обледенение. «Семен Дежнев» носом зарывался в море, и на палубу, надстройки обрушивались мириады брызг. Качало на мостике значительно сильнее, чем в твиндеке, но в каюте без иллюминаторов качка изнуряла больше, а наверху, как нынче любят говорить, мозг получал все-таки какую-то информацию. Временами волна, разлетаясь, с силой била в окна рулевой рубки, и я инстинктивно отшатывался, вызывая усмешки Лыкова.

– Алексей Архипыч, меняйте курс, – попросил Корсаков. – Прямо на ветер.

По команде капитана Перышкин крутанул штурвал.

– Никита, секундомер!

В море зимой я никогда не был. Неприглядное зрелище. Все вокруг тебя серое и мрачное: и повисшие над морем тучи, и пелена над горизонтом, и холодные волны, налетавшие на маленький кораблик, как цепные псы. Я поежился: хлестнувшей волной с головы до ног окатило Ерофеева и Птаху, которые, прикрепившись карабинами к штормовому линю, брали пробы с образовавшегося льда.

– Четыре забрызгивания, – доложил Никита.

– Здорово их. – Я кивнул на людей на палубе. – Работенка по большому блату.

– Павел Георгиевич, прошу не мешать, – резко выговорил Корсаков. – Никита, повторить замер!

– Есть повторить. – Никита прильнул к замерзшему окну, на котором бешено вертелся дворник. – Четыре забрызгивания.

Мне уже было известно, что обледенение, возникающее от брызг морской воды, самое частое и опасное. Но пока что мы имели дело с начальной стадией: на палубе образовался ледяной панцирь. При этой стадии можно спокойно работать и даже рассказывать анекдоты.

– Попробуем курс под углом девяносто градусов к направлению ветра, – предложил Корсаков. – Не возражаете, Алексей Архипыч?

– Лагом к волне, креста на вас нет… – пробурчал Лыков.

Волны с силой ударили по левому борту.

– Число забрызгиваний ноль, – сообщил Никита.

– Вы правы, – кивнул Корсаков Чернышеву. – При таком курсе забрызгивания прекращаются. И следовательно, обледенение от брызг.

– Только лагом к волне на нашей посудине штормовать не рекомендуется, – сказал Чернышев. – Так что особой ценности данное наблюдение не имеет. Ну, сколько?

Вопрос был адресован Ерофееву и Птахе. Они ввалились на мостик в штормовых рыбацких костюмах, с которых стекали тяжелые капли.

– Живые озонаторы, морем запахло, – принюхиваясь, с удовольствием сказал Баландин.

– Купальный сезон открыт, – бодро откликнулся Ерофеев. – Лед нарастает медленно, около тонны в час.

– Сколько и где? – спросил Корсаков.

Ерофеев доложил толщину ледового покрова в различных точках и отметил, что в местах, покрытых эмалью, лед нарастает слабее. Пока что этот процесс, однако, выражен не очень ясно, нужно подождать с выводами до сильного обледенения.

– Если погода не изменится, – сказал Корсаков, внося цифры в журнал, – за сутки можем набрать тонн двадцать. На каком этапе начнем околку, Алексей Архипыч?

– А ни на каком, – пробормотал Чернышев, поглядывая на море.

– Простите, не понял.

– И понимать нечего… Ежели синоптик не наврал, циклон уходит на норд-ост, не догоним. Часа через три выйдем из зоны обледенения.

– Было бы чего догонять, – весело подал голос Перышкин. И, спохватившись, торопливо проговорил: – Молчу, Алексей Архипыч, молчу!

– Рулевой матрос должен быть немым! – рявкнул Чернышев. – Только повторять команду – как робот! На первый раз оставляю без компота.

– Есть остаться без компота, – ухмыльнулся Перышкин и с деланой обидой в голосе бросил: – В тропиках нам сухое вино выдавали, а здесь последнего компота лишают.

– Без двух компотов! – прорычал Чернышев и великодушно добавил: – Условно…

Капитан разбушевался

Третьи сутки мы шастаем по Японскому морю в поисках плохой погоды. Редчайший случай в этих широтах – тишь да гладь в январе, курорт! В нескольких сотнях миль, у Татарского пролива, возникла устойчивая зона обледенения, но «Дежнева» туда не пускают: «Буйный», наш спасатель, надзирает и над рыбаками, которые промышляют неподалеку, и все попытки Чернышева освободиться от опеки начальство пресекает в зародыше – кому охота платить за разбитые горшки? Чернышев бесится, на всех рычит, и на глаза ему лучше не попадаться.

Со спасателем мы еще хлебнем горя: без него портнадзор нас в море не выпускает, и при возникновении необходимых для нашего эксперимента условий мы должны держать с «Буйным» непрерывную связь. А хлебнем горя потому, что командует спасателем Васютин, бывший капитан рыболовного траулера «Алдан» и давний недруг Чернышева, который однажды хитростью перехватил у «Дежнева» очередь на плавбазу и успел сдать свою рыбу первым сортом. Чернышев, конечно, затаил в душе хамство и долго ждал случая, чтобы отыграться. Наконец такой случай представился: на «Алдане» заболел повар, и Чернышев через подставных лиц навязал Васютину одного отпетого халтурщика из портовой забегаловки, расхвалив его сверх всякой меры. Васютин, большой любитель вкусно покушать, клюнул; сменить повара на промысле не так-то просто, и недели две Чернышев интересовался по радио, какой у Васютина аппетит, и посылал с оказией желудочные таблетки. Васютин в ответ открытым текстом клеймил «хромого черта» за вероломство, – словом, два недруга веселили всю флотилию, пока не схлопотали по выговору. Встречаясь в море, капитаны обменивались приветствиями: «Алдан», у которого скорость побольше, издевательски волочил за собой на конце пустое ведро, а «Дежнев», оказавшись однажды с наветренной стороны, салютовал «Алдану» всем своим скопившимся на борту запасом мусора.

– Так что если хотите стать Архипычу ближайшим другом, похвалите Васютина, – закончил Лыков свой рассказ. – Вот вы, Паша, скажите, к примеру, что ничего интересного здесь не находите и желаете перебраться на «Буйный».

– С превеликим удовольствием! – откликнулся я. – Васютин, по крайней мере, культурный человек и не устраивает на борту зверинец. А ваш любимый Архипыч с утра ходит по мостику как тигр, скажи слово – разорвет на части и выбросит за борт!

Корсаков сочно хохотал. Мы сидели у него в салоне, лучшей на судне каюте, единственной двухкомнатной и со всеми удобствами. Корсаков и Лыков пили чай, а мы с Никитой играли в шахматы. У Никиты на доске была типичная «безнадега», и он был явно рад, что я отвлекаюсь, так как лелеял призрачную надежду дать мне вечный шах.

– А зачем вы полезли под руку? – миролюбиво спросил Лыков. – Тигру, знаешь, бантик на хвосте завязывать опасно, может оттяпать важную часть организма.

– Какой такой зверинец? – потребовал разъяснений Корсаков.

– Паша преувеличивает, – промычал Лыков, жуя печенье. – Журналистское воображение.

– Всыпьте ему, – искушающе посоветовал мне Никита, небрежно передвигая пешку.

– Преувеличиваю? – озлился я. – Кто вошел на мостик человеком, а ускакал оттуда внебрачным сыном блудливого козла?

– Ну я, – хладнокровно сказал Лыков. – Подумаешь, дела.

– А за какое преступление Гриша Букин превратился в «барана с ослиными мозгами»?

– С куриными, – поправил Лыков. – С ослиными у нас еще не было.

– Будет! – заверил я. – В указанное выше мифическое животное Гриша был обращен за крамольнейшую мысль: «Хороша погодка, Алексей Архипыч, хоть загорай!» Но Гриша милый мальчик, он даже захихикал, так ему было смешно, а что услышал в свой адрес Ванчурин, уважаемый синоптик и человек в годах, когда принес Чернышеву карту погоды?

– Наверное, Архипыч его поблагодарил и справился о здоровье, – пряча пламенеющие глаза, высказал догадку Лыков.

– Да, почти, – кивнул я. – Войдя на мостик, Ванчурин имел неосторожность улыбнуться, ну и получил по заслугам: «Чего осклабился, старый индюк? Тоже солнышку обрадовался или жемчужное зерно в куче нашел?» А когда Ванчурин твердо заявил, что не потерпит и поставит вопрос, капитан в порядке извинения отреагировал: «Поставь его – знаешь куда?» И далее – точное указание. Не напрягайтесь, Никита, это не из Шекспира или Гельвеция, их словарный запас был не так богат. Кстати, зря подсовываете пешку, вам шах.

– А вы хорошо подумали? – огорчился Никита. – Даю вам ход обратно.

– Помолчи, – остановил его Корсаков, которому наша с Лыковым перепалка доставляла, по-видимому, большое удовольствие. – А лично вы, Павел Георгиевич, чего были удостоены?

– Ну, со мной обошлись гуманно, чрезмерно мягко, – ответил я. – Стоило мне вякнуть по поводу того, что Ванчурин человек пожилой и нельзя… тут же послышался рев: «Кудахтать можешь в своем курятнике!»

– Эка невидаль, – пренебрежительно сказал Лыков. – Мы и не такое слышали, когда косяк теряли или, того хуже, трал обрывался.

– И молчали? – неодобрительно спросил Корсаков.

– Почему, иные жаловались, – ухмыльнулся Лыков. – По неопытности.

– Мстил, что ли? – подал голос Никита.

– Вот уж нет, до такого наш Архипыч не опускался. Просто выступал на собрании, каялся в грехах и предлагал каждому, кто считает себя обиженным, справку с печатью, что таковой не является курицей, бараном или развеселым верблюдом. Так что, Паша, если справочка нужна, ну, жене предъявить или на работу… – Лыков не выдержал тона и прыснул. – Не обижайтесь, Паша, принимайте Архипыча, как он есть. Подумаешь, курятник. Когда на море такое происходит, Архипыч и подальше послать может.

– Что происходит? – удивился Корсаков. – У нас вроде бы все тихо.

– Конечно все тихо, – слишком быстро согласился Лыков и встал из-за стола. – Без пяти шестнадцать, мне на вахту. А чаек у вас, Виктор Сергеич, неплох…

– Три сорта смешиваем, – скромно похвастался Никита.

– …хотя и не такой, конечно, как у Архипыча, – будто прослушав, продолжил Лыков. – Он смешивает пять-шесть сортов, да и заваривает покруче. Однако все равно пить можно, так что большое спасибо. Счастливо оставаться.

– Странные люди, – заметил Никита. – Утром, когда я проходил по корме, Чернышев заорал с мостика: «Сколько тебя ждать, мамонт с пустым чердаком!» Пошевелив мозгами, я сообразил, что, поскольку на мамонта по своей конфигурации никак не тяну, Чернышев обращался скорее к Филе Воротилину, знаете, такой голубоглазый гигант из палубной команды. Как же он реагировал на столь деликатное обращение? О, вполне достойно – поднял руку, радостно оскалился и проорал: «Иду, Алексей Архипыч, иду!» Хотя, впрочем, – Никита прищурился, – если выбирать между мамонтом и курицей…

– У меня тоже трудный выбор, чем дать мат, конем или слоном, – мстительно сказал я. – Пожалуй, конем интереснее.

Никита потребовал реванша, но Корсаков с каким-то заданием послал его к гидрологам, и мы остались одни. Наедине с Корсаковым я еще ни разу не был и почему-то почувствовал себя неловко.

– Забавный он у вас, – сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

– И не без способностей, – добавил Корсаков, уютно углубляясь в кресло, – хотя жизни толком еще не видел. И в то же время, как вы могли заметить, достаточно самоуверен, не признает никаких авторитетов.

– Мне казалось, что к вам…

– Меня, – подхватил Корсаков, – он вынужден глубоко уважать и даже почитать, поскольку, во-первых, я его научный руководитель, а во-вторых, он влюблен в мою дочь. – Корсаков рассмеялся. – Хочешь не хочешь, а лезь вон из кожи, производи самое благоприятное впечатление. Поэтому, как сказал бы Лыков, если желаете стать близким другом Никиты, изругайте меня на чем свет стоит. Тем более основания для этого имеются: я не раз видел ваш осуждающий взгляд, когда вступал в полемику с Чернышевым. И я, пристыженный, ее сворачивал, ибо не стоит рисковать интересами экспедиции из-за щелчков по носу, наносить которые наш «хромой черт» великий мастер! – Корсаков снова рассмеялся.

– Рад это слышать, именно так я и думал, – с облегчением сказал я. – Только не решался вам сказать.

– Ну, это напрасно. – Корсаков благожелательно поглядел на меня. – Мы слишком мало знакомы, чтобы не доверять друг другу, не так ли? Впрочем, мне кажется, что по мере узнавания взаимного разочарования не будет. Если позволите, люди вашего склада мне симпатичны – и как товарищи по путешествию, и как собеседники, ибо я высоко ценю в людях уживчивость, иронию, широкий взгляд на вещи и отсутствие стремления самоутверждаться за счет других. К сожалению, первого и последнего из этих качеств недостает нашему капитану.

– Свое дело он знает неплохо, – вяло возразил я.

– Да, знает, как управлять кораблем, – уточнил Корсаков. – Уверен, что практик он превосходный, наслышан. Но в море мы вышли не ловить рыбу, а заниматься наукой, к которой капитан Чернышев имеет весьма отдаленное отношение. Поэтому лишь поспешностью и недомыслием можно объяснить то, что его сделали начальником столь важной экспедиции.

– Справедливости ради, экспедиция создана по его предложению, – напомнил я. – Докладную министру написал все-таки Чернышев, с нее началось.

– Ну, лабораторные испытания мы проводили задолго до событий в Беринговом море, – с досадой возразил Корсаков. – Теоретическая модель обледенения среднего рыболовного траулера все-таки создана нами, а то, что экспедиции предстоит, можно сравнить, например, с испытанием нового типа самолета в воздухе. Что бы вы сказали, если бы руководителем конструкторского коллектива назначили рядового летчика-испытателя? А именно это и случилось: группа ученых оказалась под началом человека, о котором известно лишь то, что он удачно ловит рыбу.

В дверь постучали.

– Никудышная здесь звукоизоляция, – входя, пробурчал Чернышев. – Каждый чих слышен. Чаек горячий? – Он присел за стол, налил себе одной заварки, отхлебнул и поморщился. – Не в службу, а в дружбу, подогрей, Паша, только не до кипятка. Ну, не дуйся, я ведь про курятник в шутку, чтобы тебя посмешить. Хорошая у вас каюта, Виктор Сергеич, диван, кресла, занавесочки, туалет – завидно, даже у капитана такой нет. Только хочу попросить, именно попросить, а не, упаси бог, приказать: когда Рая заходит прибирать, погуляйте где-нибудь, а то, знаете, девка она хотя и простая, а так и хочется ее пожалеть, сказать ласковое слово. Мы, мужики, вообще ведь народ к бабе отзывчивый и жалостливый, особливо в море, когда на нее одну нас чертова дюжина.

– Спасибо, учту, – с ледяной вежливостью сказал Корсаков.

– Вот и хорошо, – весело продолжил Чернышев, – а то Рая похвасталась, будто вы ей линию жизни по ручке гадали и большую удачу от шатена посулили. А Гриша-то Букин – блондин! Вот у Раи головка закружилась: а кто он, этот шатен? Может, Паша, или Федя Перышкин, или, не смейтесь, вы? А девка – она ведь дура, она ошибиться запросто может, Виктор Сергеич, это мы не из лабораторных испытаний, а из практики нашей быстротекущей жизни усвоили. Так что вы уж лучше это… Никите погадайте.

– Мне этот разговор неприятен, Алексей Архипович, – сказал Корсаков. – Переходите к главному.

– Э-э, дорогой Виктор Сергеич, самое главное на корабле – это и есть так называемые пустяки… Спасибо, Паша, теперь чаек в самый раз. Только заварку, Паша, нужно выдерживать ровно восемь минут, а если семь или девять – уже не то. Приходи, научу, век благодарить будешь! Да, именно пустяки, Виктор Сергеич: кто-то не так на тебя посмотрел, не то слово сказал, радиограмма от жены с недомолвкой, щи пересолены, – глядишь, и все пошло наперекосяк. С виду рыбак – гранит, кувалдой не расшибешь, а на самом деле – ну просто ребенок, такой ранимый и обидчивый.

– Особенно если обозвать его индюком или развеселым верблюдом, – не выдержал я.

– Правильно, Паша, вот что значит профессиональная наблюдательность! – восторженно подхватил Чернышев. – Абсолютно недопустимые вещи, как услышишь подобное – сразу ко мне! Ладно, вас, ребята, конечно, интересует, что я подслушал под вашей дверью. Сразу оговорюсь, – Чернышев поднял кверху палец, – невольно, но с большим интересом и даже глубоким сочувствием. Первая мысль: а как бы я сам себя чувствовал, если б меня отдали под начало, скажем, Птахи? Да я бы на стенку полез! Так и вам, должно быть, неприятно и унизительно плавать под началом капитана, стыдно сказать, без ученой степени! И, осознав это, я тут же, не сходя с места, сложил бы с себя полномочия, если б не одна подспудная мысль: ни хрена вы пока что в обледенении судов не понимаете. Оверкиль модели в бассейне, Виктор Сергеич, так же похож на оверкиль в море, как вот этот спитой чай на изъятый у вас коньяк. И дай вам волю, вы сослепу такого наколобродите, что сами за варягами побежите. Не скажу, что вам здорово повезло с начальником экспедиции, но, раз уж бог или черт связал нас одной веревочкой, скрипите зубами и терпите.

– Вот это другое дело! – с живостью воскликнул Корсаков. – Этак мы с вами до чего-нибудь и договоримся. В одном лучше разбираетесь вы, в другом – мы… Главное – установить полное взаимопонимание, воз у нас, в конце концов, один, и тащить его мы должны вместе и в одну сторону. Однако не скрою, некоторые ваши действия вызывают столь решительный протест, что я, простите за откровенность, даже подумал, не пора ли выйти из игры.

– Какие действия? – порывисто спросил Чернышев.

– Пожалуйста, перечислю. Над экспериментом профессора Баландина с порошком вы изволили в открытую посмеяться – это раз; предложенную Ерофеевым формулу определения количества льда на судне обозвали шаманством – это два; проводившиеся лабораторные испытания квалифицировали как цирковой трюк – это три; оскорбительные клички – четыре. Если обидел, извините великодушно.

– Извиним его, Паша? – Чернышев подмигнул. – Только зря лукавите, Виктор Сергеич, мы-то с вами знаем, что из игры выходить вы никак не намерены, поскольку сие не входит в ваши планы… Это раз. Баландина я предупреждал, что затея с порошком пустая, непременно смоет его в море, – два. Формула Ерофеева слишком громоздкая, пока по ней определишь количество льда, судно утонет, – три. Насчет циркового трюка – не очень, согласен, удачная шутка, высказанная, однако, наедине, – четыре. Что же касается кличек, то перед Пашей я извинился, а за экипаж не волнуйтесь, мои ребята сами за себя постоят. Удовлетворены?

– Не совсем. – Корсаков, как мне показалось, был слегка озадачен. – Я прошу вас подумать вот о чем, Алексей Архипыч. Не веревочкой мы связаны, а одной цепью скованы, извините за высокий штиль. Но о каком взаимопонимании может идти речь, когда люди от вас шарахаются? Если вынужденное безделье так влияет на ваше настроение…

– А, бросьте эти дамские штучки. – Чернышев скривился, встал. – Шарахаются… безделье… настроение… Не девочки. Значит, дела такие: получено штормовое предупреждение, к ночи тряхнет. Приглашайте после ужина науку, обсудим как и что.

– Какое ожидается волнение? – спросил Корсаков.

– Баллов девять и ветер норд-вест, то, что надо, – ответил Чернышев. – Материковые ветры здесь самые холодные. Готовься, Паша, материальчик тебе в руки плывет, строк на тысячу!

Чернышев ухмыльнулся, пошел к двери, но вдруг остановился и как-то странно на нас посмотрел.

– А настроение действительно хреновое, – сказал он. – SOS перехватили. В ста пятидесяти милях обледенел и перевернулся японский траулер.

Проверка боем

Я уединился в каюте и заполнял блокнот. Завидую людям с хорошей памятью! Грише Саутину и записывать ничего не надо – через год почти слово в слово воспроизведет любой слышанный им разговор. Я же на память не надеюсь, она у меня посредственная: не запишу – на другой день половину забуду, не смысл разговора, конечно, а нюансы, словечки, от которых и зависит та неуловимая вещь, именуемая художественным впечатлением. А иной раз часами мучаюсь, пытаясь вспомнить кем-то рассказанный и намертво ускользнувший из памяти случай: какой сюжет пропал! Но записывать на людях никак не могу, что-то в этом есть неделикатное, губящее всякую живость, непринужденность общения; иной раз, самой жизнью режиссируемая, развертывается перед тобой сцена высокого накала, страсти кипят, характеры сшибаются, а ты, счастливый свидетель, весь в напряжении хотя бы смысла не упустить, доподлинно зная, что бесценные детали наверняка от тебя уплывут. И такое страдание из-за этого испытываешь, какое бывает только во сне, когда мимо тебя проходит счастье, а ты в беспричинной скованности не в силах протянуть к нему руку.

Итак, я, торопясь, записывал впечатления дня. Качать стало заметно сильнее; до сих пор мне доводилось плавать на более крупных судах, где качка всерьез беспокоила лишь в сильный шторм, а нашу скорлупку и при семи баллах болтает так, что не очень привычный мореплаватель пардону запросит. То ли еще будет!

Если без ложной скромности, я себя кое в каких делах проверил и самоопределился так: в первые не лезу, из общей массы не выделяюсь, но и паниковать не паникую; словом, не храбрец, но вроде бы и не трус.

Но от последних слов Чернышева у меня мороз по коже прошел! И Корсаков чуточку в лице изменился, самую чуточку – но все-таки изменился. Мне даже показалось, что в тот момент ему было наплевать и на личную обиду, и на субординацию, и на разные другие неприятные вещи, высказанные Чернышевым, поскольку все это вдруг оказалось мелко и ничтожно по сравнению с гибелью людей рядом с нами, причем в ситуации, в которой вот-вот можем оказаться мы сами. Впрочем, это я думаю за Корсакова, он, возможно, испытывал что-нибудь другое, хотя вряд ли, – по моему наблюдению, общая для всех опасность вызывает у людей похожие чувства, разве что один владеет собой лучше, а другой хуже, и на его лице все отражается. В опасности мне приходилось оказываться несколько раз, и на поверку выходило, что тревога за жизнь, осознанная или подспудная, была у всех; об этом говорит хотя бы то, что выход из опасности вызывал всеобщее облегчение, улыбки и смех; иные при этом бравировали, другие вели себя сдержаннее, но равнодушным не был никто.

Я вдруг всей шкурой осознал, что происходившее до сих пор было ничего не значащей суетой, вроде отработки парадного шага и козыряния у десантников, которых сбрасывают во вражеский тыл; я понимал, что такое ощущение во мне дремало и рано или поздно должно было проснуться, ведь не на морскую прогулку вышла экспедиция, но все равно впечатление было сильное. Достаточно было представить себе барахтающихся в ледяной воде японских рыбаков… Да нет же, они и выпрыгнуть в море не успели, в том-то и штука, что судно переворачивается неожиданно… И записки Чернышева читал, и со многими очевидцами на эту тему беседовал, но одно дело читать и беседовать, и совсем другое – точно знать, что скоро ты сам окажешься очевидцем, и это тебе предстоит неизбежно, поскольку именно ради того, чтобы стать очевидцем, ты и вышел в это холодное море.

Как всегда в таких случаях, я почувствовал в себе ту приподнятость, какая бывает в предвкушении больших событий: не зря же мы родились на божий свет! В нетерпении я спешил зафиксировать возникающие ощущения и сокращал слова до такой степени, что вряд ли кто другой мог бы эту скоропись прочесть.

В борт с силой ударила волна, и моя шариковая ручка, словно следуя ее повелению, вычертила на листке бессмысленную кривую. Другая волна приподняла судно и бросила его вниз, третья снова врезала по борту, – видимо, мы шли лагом и разворачивались. Проверив, закреплены ли в кронштейне и гнездах графин с водой и стаканы, убрав все, что может падать и разбиться, я решил было выбраться наверх, но тут в коридоре что-то прогромыхало, и в распахнувшуюся дверь на четвереньках вполз Баландин. На его лбу полыхал свежий фонарь, но лицо, сверх ожидания, светилось широченной, до ушей, улыбкой.

– Впадаю в детство! – усевшись с моей помощью на стул, возвестил он. – Представляю, что творилось бы на кафедре, если бы ее заведующий явился в таком виде!

Баландин радостно заржал, замахал руками, приглашая меня присоединиться, и, сорванный со стула неведомой силой, полетел в мои объятия.

– Да, это была бы сенсация, – согласился я.

– Неужели вы ничего не замечаете, Паша? – Баландин слез с моих коленей и опять водрузился на стул. – Откройте пошире глаза, друг мой! Разве вы не видите, что мир изменился и никогда уже не будет таким, как прежде?

– Если вы имеете в виду фонарь, то дня через два…

– Плевать я хотел на фонарь! – заорал Баландин. – Паша, я не укачиваюсь! Меня лично похвалил сам Птаха! Он сказал, что подарит мне тельняшку! Он…

Баландин снова рванулся ко мне и пребольно боднул головой в скулу. Тут я уже не выдержал и уговорил его лечь на койку. Кстати, койки в нашей каюте расположены вдоль киля – важное преимущество, благодаря которому бортовая качка, самая неприятная, переносится легче.

– Меня прогнали с мостика, – с упоением сообщил Баландин. – Знаете ли вы, что правильнее говорить: рулевая или ходовая рубка? Это мне сказал Федя, он сменился и придет с боцманом к нам потравить, что на морском жаргоне означает побеседовать по душам. А прогнали меня под тем нелепым предлогом, будто я летаю по рубке, как пушечное ядро, и сбиваю всех с ног!

Баландин с его ржаньем и пылающим фонарем был так смешон, что я невольно рассмеялся.

– Живы? – в каюту заглянул Птаха.

– Смеюсь – значит существую! – не унимался Баландин. – Костя, я только что на вас ссылался, подтвердите, что нам семь баллов нипочем!

– Нам на них… извиняюсь, – подтвердил Птаха. – Тут еще два чудака, пустить или гнать в шею?

Вслед за Птахой в каюту ввалились Перышкин и Воротилин, которые в последние дни зачастили к нам в гости – покурить и поиграть в шахматы.

– К ночи, Илья Михалыч, все десять будет, – прокуренным басом сообщил Птаха. – Так что… как это… тряхнет правильно.

– Не стесняйтесь, – благодушно разрешил Баландин, – приучен, у меня брат слесарь-водопроводчик. А рыбу в такую погоду не ловят?

– Как штормовое предупреждение, сети, конечно, не забрасываем. А если неожиданно прихватит… Филя, покажи товарищам свои ладошки.

Воротилин послушно вытянул чудовищных размеров ручищи, настоящие лопаты.

– Вот этими граблями, – продолжал Птаха, – Филя в одиннадцатибалльный шторм лично перерубил «вожака» и подарил Нептуну на полста тысяч капроновых сетей. Не от всякого Рокфеллера такой подарок получишь.

– Так приказали ж, – засмущался Воротилин. – Что я, сам, что ли…

– Филя по своей инициативе только в гальюн ходит, – поведал Перышкин. – Он у нас дисциплинированный, новогодний сон боцмана. Маяк!

– А зачем было сети рубить? – поинтересовался Баландин.

– Когда драпаешь, сапоги на ходу скидываешь, – разъяснил Птаха. – Так завернуло, что сами еле ноги унесли. Обидно, бочек триста селедки потеряли.

– Они все на селедку считают, – пренебрежительно сказал Перышкин. – Никаких высших соображений, темнота.

– А ты, бармалейчик, за романтикой в море ходишь? – насмешливо спросил Птаха.

– Боцман, а остроумный, – с уважением откликнулся Перышкин. – Для меня, Константин Иваныч, на первом месте, конечно, романтика дальних странствий и преодоление разных трудностей…

– Это я тебе помогу, – пообещал Птаха. – В порту отоспишься!

– …на втором месте, – продолжал Перышкин, – свежий йодистый морской воздух, доктор мне его прописал в детстве от коклюша, а уже на третьем, последнем месте у нас с Филей деньги, которые мы с Филей в глубине души презираем как пережиток в нашем сознании. Правда, Филя?

– Смешняк, – ухмыльнулся Воротилин, влюбленно глядя на Перышкина. – Это для тебя пережиток, а мои пацаны осенью в школу пойдут. Близнецы, Васька и Семка.

В голосе Воротилина прозвучала такая гордость, что все заулыбались.

– Не пойму, как ты их различаешь? – спросил Птаха. – Похожи, как эти… как две поллитры.

– Не различишь! – с простодушным восторгом подхватил Воротилин. – Даже Лена путает, ботинки им разные надевает, только они, стервецы, нарочно меняются.

– Раскачивает. – Птаха прислушался к вою ветра. – На промысле небось матерятся в три горла – в укрытие всех уводят, простой. А нам наутро лед окалывать, трах-тарарах. Слышали, японец перевернулся, «Шохо Мару» по названию, мы его встречали. Пароход поменьше нашего, ему небось и двадцати тонн льда хватило.

– Нас все-таки спасатель страхует, – напомнил Баландин. – И от берега мы недалеко, километров двадцать.

– Десять миль, – поправил Птаха. – В шторм, Илья Михалыч, самая надежная страховка в гавани затаиться. А мы сами к дракону в зубы прем.

– В возвышенных целях науки, – высокопарно изрек Перышкин. – Вот наберем льду тонн тыщу, и нас с тобой сразу в академики назначат, даже Филе – и тому дадут полтину на пропой.

– Если б лед языком окалывали, – неодобрительно заметил Птаха, – ты бы в одиночку за полчаса весь пароход очистил. А вот как будешь махать пешней и мушкелем, надо посмотреть.

– Так это ж физический труд! – возмутился Перышкин. – А я в душе интеллигент, мне, может, твою пешню в руки брать противно. К тому же Илья Михалыч обещал, что к его лаку лед не пристает.

– Не совсем так, – улыбнулся Баландин. – Ты знаешь, Федя, что такое адгезия?

– Еще бы. – Перышкин и глазом не моргнул. – А с чем ее едят?

– В данном случае со льдом, это сила сцепления льда с поверхностью палубы и надстроек. Так вот, наши полимерные покрытия, или проще – эмали, резко уменьшают адгезию – значит лед пристает к поверхности слабее и скалывать его будет легче.

– Это хорошо, – подал голос Воротилин. – Самая работа тяжелая, похуже, чем сети трясти. Помнишь, Иваныч, как в Беринговом – с одного места собьешь, к другому перейдешь, а он через десять минут снова нарастает. Двое суток не спали, пока Архипыч в ледяное поле не пробился.

– Кэп у вас что надо, – сказал Перышкин, – наш Хомутинников пожиже, хотя и с Филю ростом. Мы его за габариты Гардеробом звали. Пароход вот-вот перевернется, а он все за бочки с рыбой беспокоится, что сдавать на плавбазу приготовили…

– Твоей «Вязьме» хуже всех пришлось, – посочувствовал Воротилин. – Ну, кроме тех четырех, что перевернулись.

– Окалываться надо, а они в кубрики попрятались, – насмешливо сказал Птаха. – Пряники вяземские!

– А ты видел? – с вызовом спросил Перышкин.

– Не видел, так рассказывал кореш с «Буйного».

– Пошли ты этого кореша… сказать куда или сам догадаешься? – Перышкин раздвинул губы в не очень доброй белозубой улыбке. – В помещения ребята полезли, когда на палубе и держаться стало нельзя, крен на правый борт был такой, что креномер зашкалило, понял?

– Так уж и нельзя, – отмахнулся Птаха. – У страха глаза велики.

– Может, и велики, – согласился Перышкин. – Только когда Борьку Ванюшкина одной волной в море смыло, а другой назад забросило, мы единогласно решили перекурить это дело в тепле.

– Одной смыло, а другой забросило? – поразился Баландин. – Разве такое бывает?

– Вообще-то, не бывает, – сказал Перышкин, – но случается. Один раз в сто лет, по субботам после обеда. Борька теперь экспонат, его в музее показывают за большие деньги.

– Брешет он, – Воротилин ласково хлопнул Перышкина по плечу, – ни в каком Борька не в музее, он на «Кургане» плавает.

– Приложился, мамонт! – непритворно взвыл Перышкин. – Такой лапой сваи забивать в вечную мерзлоту!

– Я же так, еле-еле дотронулся, – испугался Воротилин. – Больно, Федя?

– Дотронулся… – плачущим голосом произнес Перышкин. – Дурак ты, Филя, и шутки твои дурацкие, плечо вывихнул!

– Ну, Федя… – пробормотал Воротилин. – Так уж и вывихнул, а, Федя?

Птаха засмеялся:

– В порядке инструктажа по технике безопасности: с Филимоном за руку не здороваться. Когда начальник управления вручал нам переходящее знамя, он по неопытности сунул Филе руку и…

– Брось, Иваныч… – протянул Воротилин.

– А что было дальше, Федя? – спросил я.

Перышкин поднял руку, подвигал пальцами и подмигнул сразу просветлевшему Воротилину:

– А дальше были трали-вали, утоли моя печали!

– Без шуток, Федя.

– Так ведь это было ужасно смешно! – с ненатуральной веселостью воскликнул Перышкин. – Метров десять высотой волна – бац! – и ваших нет: все бочки вместе с фальшбортом смыла к бабушке, только у нас, Константин Иваныч, никто по ним не плакал. Крен, между прочим, стал поменьше, и мы, как дельфинчики, выскочили наверх. Десять часов непрерывно окалывались, с коэффициентом полезного действия ноль целых хрен десятых. Ты сбиваешь лед, тебя сбивает волна – один смех! Как пароход «задумается», ты повиснешь на штормовом леере, ногами дрыгаешь – тоже забавно, без улыбки смотреть нельзя.

– «Задумается»? – недоуменно спросил Баландин.

– Именно так, – мрачно подтвердил Перышкин, – согласно законам остойчивости, о которых нам доложил ученый товарищ Корсаков. Ложится, скажем, пароход на правый борт и несколько секунд думает, вскочить ему обратно, как ваньке-встаньке, или еще полежать на боку для отдыха, или – фюйть! – оверкиль, туда его за ногу, прошу прощения. И когда он, родной, «задумывается», тебе так хорошо жить становится… – Перышкин все больше мрачнел, улыбка на его лице замерзла. – А чего это я разболтался? Сами увидите. Хотите кино посмотреть? Я вам «Карнавальную ночь» прокручу, там Гурченко играет, к которой Филя неравнодушен. Братские чувства испытывает.

– Вот еще! – Воротилин отрицательно замотал головой. – Моя Лена не хуже и не такая тощая.

– Какое там кино, – буркнул Птаха, – аппарат полетит, без зарплаты останешься. А вообще наш пароход поаккуратнее твоей «Вязьмы» к обледенению подготовлен, у вас топливные и водяные танки были почти что пустые, а у нас запрессованные.

– Гарантия! – Перышкин щелкнул пальцами. – Сказать, Константин Иваныч, какой замечательной особенностью отличается твой любимый пароход? Если в шторм заглохнет двигатель, «Дежнева» развернет лагом, первая волна его ударит, вторая повалит, а третья перевернет. В «пять минут, пять минут!», как поет Гурченко.

Все невольно прислушались к мерному гулу двигателя.

– Сплюнь три раза. – Птаха незаметно постучал по столу.

В динамике щелкнуло, зашипело и послышался скрипучий голос Чернышева:

– Крюкова прошу подняться на мостик.

На мостике было темно; пока глаза не привыкли, лишь светлячки сигарет позволяли различать лица людей. Чернышев скользнул по мне взглядом и ничего не сказал. Вцепившись в поручни, Корсаков и Никита молча смотрели на море. Иногда Корсаков бормотал под нос что-то невнятное: я не сразу догадался, что он записывает свои наблюдения на диктофон.

Смотреть на море было страшновато, «Семен Дежнев» – траулер низкобортный. Будто щенок, подхваченный мощной рукой за загривок, он взлетал вверх и стремительно опускался, зарываясь носом в волну и прорезая ее своим телом. Десятки тонн вспененной воды обрушивались на палубу, с грохотом лупили по надстройкам и застекленной верхней части мостика и скатывались обратно.

Лыков толкнул меня локтем в бок:

– Все грехи с нас смывает… Гляди, Паша, седеть начинаем.

То, что я поначалу принял за осевшую на бак пену, было льдом. Тусклый свет фонарей фок-мачты делал лед каким-то серым. Он уже сплошь покрыл палубу и осел на надстройки, спасательную шлюпку под мостиком, рангоут и такелаж.

– Температура наружного воздуха минус семь, ветер пятнадцать, волнение моря девять баллов, двадцать три часа местного времени, – казенным голосом проговорил Лыков в подставленный Корсаковым диктофон.

– Частота забрызгиваний восемь, – добавил Никита.

– Сколько набрали за час, Илья Антоныч? – спросил Корсаков.

– По формуле или на глазок? – ухмыльнулся Лыков. – Четыре тонны.

– Средняя толщина отложений на главной палубе полтора сантиметра в час, – сказал Ерофеев. – Давайте считать, что идет быстрое обледенение.

– Быстрое и есть, – согласился Лыков. – При таком часов на двенадцать нас хватит. Как думаешь, Архипыч?

– Лево руля семь румбов, – приказал Чернышев.

– Есть лево руля семь, – эхом повторил матрос Дуганов. – Двенадцать на четыре – сорок восемь тонн.

– Здорово считаешь, – язвительно проскрипел Чернышев. – Вот кого бы вам, Корсаков, взять в аспиранты.

– Сколько часов будем набирать лед? – спросил Корсаков.

– По обстановке, – буркнул Чернышев.

– Окалывать будем или сначала креноваться? – не обращая внимания на тон Чернышева, спокойно поинтересовался Корсаков.

– Держись, тряхнет! – предупредил Ерофеев.

Гигантская волна накрыла судно. Не удержавшись за поручни, я полетел на Лыкова, который удержал меня рукой, обнаружив при этом недюжинную силу.

– Руль прямо! – рявкнул Чернышев. – Ты мне корреспондента искалечишь!

– Есть руль прямо…

Чернышев явно был чем-то раздражен, и я не решался его спросить, зачем он меня позвал.

– Что-нибудь случилось? – шепнул я Лыкову.

Тот заговорщически кивнул в сторону капитана и прижал палец к губам.

– Антоныч, – сказал Чернышев Лыкову, – повоюй за меня полчасика, курс тот же.

Он взял меня под руку и молча провел в свою каюту, расположенную впритык к рулевой рубке.

– Вот сюда. – Чернышев усадил меня в массивное кресло, а сам пристроился на диване. – Не упирайся, оно не поползет.

– У вас посильнее качает, чем внизу, – сказал я, оглядываясь.

В капитанской каюте мне бывать еще не приходилось. Три на три метра, обычная морская койка «гробиком», письменный стол, диван, рундук и умывальник – вот и вся обстановка. Зачем он все-таки меня позвал?

– Думаешь, я люблю качку? – пожаловался Чернышев. – Мозги от нее тупеют, будь она проклята… Так Инна Крюкова – твоя жена?

Я с трудом удержался, чтобы не чертыхнуться. Вот зачем!

– Бывшая, я ж говорил, что не женат.

– Помню. От Марии радиограмму получил, с новостями. Довольна до смерти, платье знаменитой Инне Крюковой шьет. Тебе привет.

– Спасибо.

Чернышев выжидательно на меня посмотрел, я пожал плечами. Он не оригинален, многие находят удовольствие в том, чтобы информировать меня о каждом шаге знаменитой бывшей жены.

– Прости, если на мозоль наступил, – искренне сказал Чернышев. – Все эти бесовки одним миром мазаны, и моя сдобная булка, и твоя раскрасавица. Встретились бы пораньше, дал бы тебе мудрый совет, которому дед меня научил: как завертит хвостом – делай ей ребенка, вот тебе и два года передышки; видишь, снова лещей приманивает – строгай второго, третьего, с брюхом не очень-то попляшет!

Я невольно заулыбался:

– Может, пора и остановиться?

– Как кому, – проворчал Чернышев, – у меня к лету четвертый проектируется…

Он искоса на меня посмотрел, и мы расхохотались.

– Только так, – вытирая слезы, пробормотал Чернышев, – иначе, брат, мне б свою бесовку не удержать… Ну их к дьяволу, Паша, это я для затравки, у меня ведь к тебе деликатный разговор. А почему именно к тебе – прямо скажу: во-первых, ты человек умный и не трепло, а во-вторых, нейтральный, стоящий, как говорится, над схваткой. Это я, конечно, упрощаю…

– Длинное и довольно нудное предисловие, – сказал я.

– Согласен. – Чернышев с силой ударил ладонью по столу. – Вот японский траулер перевернулся, Паша. Как думаешь, кто виноват?

– Капитан, конечно.

– Обывательская глупость. – Чернышев сжал в ниточку и без того тонкие губы. – В Мировом океане, по данным Ллойда, гибнет ежегодно тысячи две судов. Так что, их капитаны – поголовно индюки? Капитаном лишь бы кого не поставят, капитан – это моряк с большой буквы, Паша. А рыбак, запомни, – трижды моряк! Если у тебя мозги не бараньи, поймешь, что я не набиваю себе цену. Мы не вылезаем из штормов, от которых сухогрузы и пассажиры драпают без оглядки, их капитаны в накрахмаленных рубашках щеголяют, а нам исподнее сменить некогда, помыться нечем: промысел, рыба идет навалом, а пресной воды кот наплакал, стаканами выдаем… Встречаются два капитана, один щеголь, в белом кителе на мостике, в салон к пассажирам войдет – морской волк, гром и молния! – а у другого руки как кувалды, огрубевшие от подвахт, мужик неотесанный по сравнению с тем! Чернорабочие мы в море, зато знаем его, поверь, получше других… Японцы – рыбаки отменные, это еще очень разобраться нужно, кто виноват…

– Так кто же все-таки?

– Может быть, не кто, а что. – Чернышев задумался, закурил. – Слишком быстро обледенел и потерял остойчивость. Бывает, Паша, люди делают все, что в их силах, а сил не хватает, и чуда никакого не происходит… Ладно, все это и в самом деле предисловие. Полчаса назад я беседовал по радиотелефону со своим опекуном.

– С Васютиным, капитаном спасателя?

Чернышев кивнул:

– Мы старинные друзья, водой не разольешь – как двух сцепившихся кобелей. Так он напомнил про свои полномочия и потребовал, чтоб мы шли в укрытие.

– Разве он имеет право приказать?

– Приказать, пожалуй, нет, а вот переложить на меня ответственность – вполне. Разговор-то занесен в вахтенный журнал.

– Как же наш эксперимент?

– А Васютину на него начхать, ему главное, чтоб мы целее были. За эксперимент с него не спросят, а за наше драгоценное здоровье шкуру спустят.

– И что же вы ему ответили?

– Погоди. – Чернышев загасил сигарету и прикурил другую. – В связи с этим, Паша, возникает, как ты пишешь в газете, морально-этический вопрос. Помнишь, Перышкин на собрании спросил, сколько льда мы можем набрать?

– Вы ответили, что не знаете.

– Я и в самом деле не знаю. А теперь представь себе, что я ослушался товарища Васютина и погубил корабль. Кто будет виноват?

– Вы.

– Правильно. А если подчинюсь и уйду в укрытие, чтоб товарищ Васютин спал спокойно, кому воткнут шило за сорванный эксперимент?

– Вам.

– Умница! – Чернышев чмокнул губами. – Догадайся, что ответил своему старинному другу?

– Послали его подальше.

– Ясновидец! – выдохнул Чернышев. – Я тебе потом напомню, дашь автограф. Однако темный лес только начинается. Мой разговор на мостике слышали, а раз так, весь экипаж знает, что «хромой черт» будет набирать лед, и шлет в мой адрес самые наилучшие пожелания. Теперь так. На борту, не считая меня, двадцать четыре человека. Ну собой – дело ясное, а другими я имею право рисковать? Тобой, Зиной, Лыковым? Подумай и скажи.

– Щепетильная ситуация.

Чернышев выразительно посмотрел на меня.

– Я знал, на что иду, – быстро добавил я. – И другие тоже.

– Спасибо, утешил… Значит, так?

– Значит, так.

– Нынче ведь не война, Паша, – неожиданно мягко сказал Чернышев. – Тебе хорошо – бобыль, пустоцвет, а Лыкова шесть человек ждут на берегу.

– Тогда выходите из шторма. – Я развел руками: – Не пойму, чего вы хотите.

– Хорошо быть на свете нейтральным пассажиром, – позавидовал Чернышев, вставая. – Ни хрена ты не понял, Паша… Ишь раскачало! К себе спускайся, на мостике и яблоку упасть негде… Стой, забыл! Окалываться начнем – послать за тобой али приказать не беспокоить корреспондента?

– Не будь вы, Архипыч, капитаном… – И я захлопнул за собой дверь.

Проверка боем

(Окончание)

Озадаченный и злой, я спустился по трапу и хотел пройти в свою каюту, но меня перехватил Никита.

– Выгнали? – спросил я.

– Лучше звучит «предложили удалиться», – невозмутимо ответил Никита. – Они намекнули, что без цыплят обойдутся. Так что прошу в наш курятник.

Цепляясь за все, за что можно было уцепиться, мы пробрались в салон и уселись в кресла. Судно стремительно взмывало вверх, на мгновение, казалось, застывало и столь долго падало обратно, что замирало сердце.

– Кто-то хочет вдавить нас в море, – сказал я. – Тяжелой лапой.

– Хорошее сравнение, – похвалил Никита. – Запишите, вам потом за него заплатят.

– Идите к черту, и без ваших шуточек тошно.

– Помогает. – Никита достал из кармана валидол. – Хотите?

– Самообман…

Я, однако, взял таблетку и сунул под язык. Организм мой слегка взбунтовался: подташнивало и болела голова.

– Что он вам заливал? – слишком уж равнодушно спросил Никита. – Наверное, как любит штормовать и бороться со стихией, – догадался он.

– Даже речи об этом не было, – сказал я. – Мы решали кроссворд.

– Все решили?

– Нет, одно слово осталось: спортивная игра из шести букв, начинается на «ф» и кончается на «л».

– Трудное слово, ничего похожего не слышал.

– Вот мы на нем и споткнулись.

Скрывая разочарование, Никита стал протирать очки. Без них его глаза казались совсем не плутовскими, скорее беспомощными. В сущности, он еще мальчишка, хотя и аспирант. Впрочем, мальчишка, а осмотрительный, из тех, кто не любит делать ошибок, – рационалист: станет зятем Корсакова, легко пойдет по проложенной лыжне. Кто знает, может, это и будет первая его ошибка. Жениться нужно на ровне, расчет никого счастливым не делал. Ладно, не мне мораль читать, мой-то опыт наверняка ему не пригодится. Я подумал о том, что уже полночь и самое время завалиться в постель, но разве в такую ночь уснешь?

– Вы правы, заснуть не удастся, – сказал Никита.

– Черт возьми, – удивился я.

– А вы сначала закрыли глаза, потом открыли и чуть развели руками, – весьма довольный эффектом, пояснил Никита. – Люди почему-то склонны видеть чудо там, где имеет место элементарная наблюдательность. И вообще им всегда, во все времена очень хочется какого-нибудь чуда, недоступного их пониманию. Отсюда в прошлом Зевс и Дажбог, а сегодня летающие тарелки. Сыграем партию?

– Боюсь вам проиграть, голова побаливает.

– Вы боитесь другого. – Никита сделал умное лицо. – Шторма и всех сопутствующих штучек.

– Еще чего!

– Зря храбритесь, Павел Георгич, это от незнания. Я же не боюсь признаться, что мне не по себе, мы уже тонн двадцать набрали.

– Не так уж и много.

– Опять от незнания, – строго указал Никита. – Во-первых, в шторм это довольно много, и, во-вторых, Чернышев решил не окалываться.

– Почему же?

– Говорит, что людей может смыть за борт, не хочет рисковать.

– Значит, так и есть.

– Лукавит! Бороться за живучесть судна нужно в любую погоду. Просто хочет набрать побольше льда.

– В этом тоже есть логика, – сказал я.

– Только не в шторм.

– Но другие, которых мы собираемся учить, именно в шторм могут подвергнуться обледенению!

– Каковы бы ни были результаты нашего эксперимента, первую нашу рекомендацию я могу сформулировать заранее: при штормовом предупреждении немедленно покидать зону обледенения.

– А что думает ваш шеф?

– Своего мнения Виктор Сергеич не скрывает: из шторма нужно выходить. Наша остойчивость уже нарушена, случись что с машиной – и неминуемо развернет лагом к волне. Догадываетесь, что произойдет в этом случае?

– Догадываюсь, меня уже Перышкин просвещал. А Корсаков высказывал свое мнение Чернышеву?

– Дважды и во всеуслышание.

– А Чернышев?

– Пропустил мимо ушей. Вру, один раз он все-таки отреагировал. – Никита скорчил гримасу, сжал губы и проскрипел голосом Чернышева: – «Какие брюки посоветуете шить, Виктор Сергеич, узкие или широкие, а то до нас, глухой провинции, моды доходят с опозданием!»

– Похоже. – Я невольно улыбнулся. – Корсаков, конечно, обиделся?

Никита пристально и совершенно серьезно на меня посмотрел:

– Вы ничего не понимаете, Павел Георгич. До обиды ли, если мы идем на чрезвычайно опасное приключение!

Второй раз за последние несколько часов на меня дохнуло холодом. И причиной тому были не столько слова Никиты, сколько необычный для этого насмешника торжественно-мрачный тон. Но не слепец же Чернышев, попытался я успокоить самого себя, неужто он не видит того, что видит Никита?

В коридоре послышались голоса, и в салон, чуть не сшибая друг друга, ввалились Ерофеев и Кудрейко. Широко расставив ноги и балансируя руками, они рухнули в кресла.

– Ад кромешный! – бодро сообщил Ерофеев. – Баллов сорок, не меньше.

– Это в столичной водке, – заметил Никита. – У вас работает подсознание.

– А в самом деле, неплохо бы выпить, – подхватил Кудрейко. – У вашего шефа, – он кивнул на буфет, – не припрятано?

– Идея! – Ерофеев сунул руку во внутренний карман куртки, ухмыльнулся при виде изобразившегося на наших лицах ожидания, сделал вид, что никак не может выдернуть застрявшую бутылку, и наконец извлек из кармана тоненькую книжку. – Слушайте внимательно, алкоголики, вот что советует капитан Никифоров, если сложилась аварийная обстановка и нужно – цитирую: «готовиться к прыжку в холодную воду». Цитирую дальше: «Создайте в организме запас влаги, выпейте горячего чаю или кофе. Спиртные напитки категорически противопоказаны: алкоголь в организме отнимает у крови влагу, расслабляет нервную систему, мышцы и клонит ко сну». Так что давайте создавать запас влаги и готовиться к прыжку.

Никита скривил губы:

– Кладбищенский у вас юмор, Митя.

– Ба, Никита празднует труса! – воскликнул Кудрейко. – Не зря капитан удалил его с мостика.

– Вас, кажется, там тоже не задерживали, – злорадно сказал Никита.

– Выперли, – весело признался Кудрейко. – Не устоишь, хотя мокрые мешки под ноги расстелили, чтоб не скользить. Федя и тот акробатические этюды за штурвалом исполняет. Когда мы шли в Антарктиду, нас тоже десятибалльный прихватил, но на «Оби» это куда легче.

– Докладывайте обстановку, – нетерпеливо предложил я. – Сколько набрали?

– А черт его знает, – пожаловался Ерофеев, – окна на мостике покрылись льдом, темень, разве поймешь? Минут пять назад здоровая волна, кажись, часть льда с палубы смыла. Крена, сами видите, пока что нет, авось не перевернет.

– Авось, авось, – задумчиво повторил Никита, – где это я слышал? Вспомнил: любимое словечко Ньютона. Авось, говорил он, тело под действием силы тяжести упадет на Землю.

– Ну а если серьезно? – потребовал я.

– Не для печати? – спросил Ерофеев.

– Не для печати.

– Мы с Алесем не моряки, – сказал Ерофеев, – Чернышеву виднее. Но обледенение, Паша, идет интенсивное, ванты, оттяжки и штаги уже приобрели характерный вид конусов, постепенно сходящихся кверху. Как это в вашей науке говорится, Никита, – увеличивается парусность судна, что ли?

– Именно так. – Никита кивнул. – А увеличивающаяся парусность, как легко понять, вызывает, с одной стороны, возрастание кренящего момента от ветра, и с другой – уменьшение восстанавливающего момента. Следовательно…

– …остойчивость судна ухудшается, – закончил Кудрейко. – Это мы проходили.

– Ну, раз аудитория столь подготовленная, – высокопарно изрек Никита, – то моя задача упрощается. Все участники лабораторных испытаний – и мы, и японцы, и англичане – едины в одном: в такой ситуации следует незамедлительно производить околку льда, начиная с высоко расположенных конструкций, чтобы в первую очередь уменьшить парусность. Это же рекомендуют делать все моряки, сталкивавшиеся с обледенением, в том числе, Митя, и капитан Никифоров. И этого почему-то не желает делать один капитан, называть фамилию которого считаю излишним.

– Красиво говорит, – с уважением сказал Кудрейко. – Сразу видать интеллигентного человека.

– Теория, – отмахнулся Ерофеев. – Кто в такой ветер полезет на мачту? Самоубийство.

– Во-первых, – возразил Никита, – хорошо подготовленный матрос в состоянии это сделать. А во-вторых, нужно выходить из шторма, пока… не поздно.

– Ну хорошо, выйдем, – угрюмо согласился Ерофеев. – А дальше что?

– А дальше вам и карты в руки: определяйте вес льда, как и где он нарастает и прочее, – ответил Никита.

– Ну определили, а дальше?

– Снова выйдем в море, продолжим эксперимент.

– А чего его продолжать, если мы от него убегаем? – пытал Ерофеев. – Нет, брат Никита, тут что-то не склеивается… Я тоже не в восторге от личности Чернышева, но котелок у него варит.

– Никита, будь добр, чаю, – входя, попросил Корсаков. – Или, еще лучше, крепкого кофе. Зря ушли, Митя, затаились бы в уголке. Вам было бы интересно понаблюдать за любопытным явлением: толщина льда явно возрастает по направлению от носовой оконечности к надстройке, это видно на глаз.

– Из-за дифферента на корму? – предположил Никита.

– И седловатости палубы, – добавил Корсаков. – Можно сделать предварительный вывод, что это явление приводит к дополнительному увеличению осадки судна носом и, следовательно, к увеличению интенсивности забрызгивания. Чрезвычайно важно будет замерить толщину и вес льда.

– Мы здесь спорили, Виктор Сергеич, – сказал я, – правомерно ли продолжать эксперимент в такой шторм.

Никита негромко выругался: покачнувшись, он выплеснул кипяток из термоса мимо кружки на скатерть.

– Да, очень важно замерить, – с сожалением взглянув на пустой термос, повторил Корсаков. – Между прочим, части надстроек, над которыми колдовал Илья Михайлович, все-таки обледенели… Павел Георгиевич, на ваш вопрос ответить затрудняюсь, на мостике командует капитан. Могу только сказать, что при испытаниях на модели такое пропорциональное количество льда уже вызывало опасность оверкиля – но то модель… Спасибо за кофе, Никита. Ну, не огорчайся.

Корсаков поднялся и вышел. Никита удрученно сунул пустой термос в кронштейн.

– Напоил шефа, – с насмешкой сказал Ерофеев. – За такое из аспирантуры можно вылететь вверх тормашками.

– Вверх тормашками… – Никита зашлепал губами. – Не у Гегеля вычитали, коллега? Не волнуйтесь за меня: для моего шефа научные интересы выше гастрономических…

Никита говорил рассеянно, он будто к чему-то прислушивался, от него исходило какое-то беспокойство.

– Вы ничего не чувствуете? – спросил он.

Мы, все четверо, замерли и напрягли внимание. Через покрытые наледью иллюминаторы ничего не было видно. Судно скрипело, его подбрасывало вверх и швыряло вниз. Все, казалось бы, как полчаса назад, но что-то в поведении судна неуловимо изменилось, а что – я понять не мог.

– Плавная качка, – чужим голосом сказал Никита.

– Пугаете? – без улыбки спросил Ерофеев.

Никита не ответил, но я увидел, что он сильно взволнован, и его волнение передалось мне. Плавной и продолжительной качкой судно предупреждает о том, что его центр тяжести переместился вверх и остойчивость на пределе, – это я знал.

– Никакая она не плавная, – словно убеждая самого себя, сказал Ерофеев. – Обыкновенная.

Судно резко положило на левый борт. Нас с Никитой выбросило на стол, а Ерофеев и Кудрейко вместе с креслами полетели на переборку. Через несколько очень долгих секунд «Дежнев» выпрямился. Из коридора донеслись топот ног и чьи-то крики.

– Может, и обыкновенная, – сказал Никита. Он шарил рукой по столу в поисках очков и был очень бледен. – Но из шторма нужно выходить.

Рассудив, что наиточнейшую информацию я могу получить лишь на мостике (ну в крайнем случае наорут и выпрут), я опрометью бросился туда. К моему удивлению, там было спокойно: то ли мы, как упрекал меня Никита, и в самом деле перепугались от незнания, то ли пребывание на командном пункте обязывало находившихся там людей к самообладанию, но переговаривались они по-прежнему тихо и немногословно. На меня внимания никто не обратил. Я пристроился в углу рубки у очищенного от наморози окна и уткнулся взглядом в необычно толстую, сплошь обледеневшую мачту. Мне показалось, что впереди мелькают какие-то огни, и, не выдержав, я шепотом спросил об этом у Лыкова.

– Входим в бухту Вознесенскую, – неожиданно громко ответил он. – Васютин дежурному морской инспекции нажаловался, сукин сын, ЦУ десять минут назад получили.

В голосе Лыкова, однако, я не уловил и тени осуждения – старпом явно «играл на публику». И как тут же выяснилось, играл напрасно.

– Не вводи в заблуждение корреспондента, – послышался из темноты голос Чернышева. – Я задолго до ЦУ перетрусил, уже пятьдесят минут, как идем к бухте. Успокоился, Паша?

– А я и не волновался! – с вызовом соврал я. – Разве что чуть-чуть, когда «Дежнев» «задумался». У вас здесь никто не ушибся?

– С чего это? – удивился Лыков.

– Как с чего? У нас от крена все попадали, Ерофеев палец вывихнул.

– Архипыч, у нас был крен? – спросил Лыков.

– Это тебе приснилось, Паша, – проскрипел Чернышев. – На спине спал небось.

– С креном на левое ухо, – добавил Корсаков.

Все засмеялись. Только сейчас я заметил, что Корсаков прижимает к щеке окровавленный платок.

– Виктор Сергеич, я-то думал, что вы человек серьезный… – упрекнул я.

– Был, Павел Георгиевич. – Корсаков положил руку мне на плечо. – Особенно в тот момент, когда нас положило на борт. А теперь, простите великодушно, мне тоже хочется немного посмеяться.

Чернышев дает рекомендацию

Баландин ликовал зря: морская болезнь, от которой он так лихо открещивался, замучила его вконец. Когда мы пришвартовались и я спустился в каюту, Любовь Григорьевна заканчивала уборку и осунувшийся за часы невыразимых страданий Баландин смотрел на нее по-собачьи благодарными глазами.

– Вы так добры, мне, право, неудобно… – мямлил он.

– Неудобно брюки через голову надевать. – Любовь Григорьевна отжала тряпку в ведро. И ласково добавила: – Отдыхай, Жирафик, авось привыкнешь.

Она ушла. Баландин крякнул и испытующе на меня посмотрел.

– Прошлый раз вы, кажется, были зайчонком, – заметил я.

– Надеюсь, вы не думаете, Паша… – Бледное лицо Баландина окрасилось в свекольный цвет. – Милая, на редкость отзывчивая женщина, правда?

– Вам виднее.

– И очень сообразительная: представьте себе, за каких-нибудь двадцать минут вникла в основы химии полимеров!

– Да, в женщине это главное.

– Ну вот… – Баландин сокрушенно махнул рукой, мечтательно, как мне показалось, вздохнул и вдруг спохватился: – Так что у нас делается?

Я коротко рассказал, забрался на верхнюю койку и, чувствуя себя совершенно разбитым, мгновенно уснул.

Спал я тревожно. На меня валились какие-то глыбы, кто-то пытался меня бить, и я с криком просыпался. Сверху и в самом деле доносились стуки и скрежет, но ни сил, ни желания разбираться в их происхождении у меня не было.

Утром я проснулся от назойливо проникающей в уши песенки. Голый по пояс, свеженький как огурчик, Баландин брился безопасной бритвой и, ужасающе фальшивя, мычал какую-то мелодию, в которой с трудом угадывался «Танец с саблями». Оттянув двумя пальцами огромный нос, Баландин поскреб под ним бритвой, весело промычал еще несколько тактов и, ощерившись, стал скрести подбородок. Затем он полюбовался собой в зеркало, удовлетворенно протрубил конец мелодии и неожиданно показал самому себе длинный красный язык. Здесь я уже не выдержал, укрылся с головой одеялом и стал беззвучно содрогаться в конвульсиях.

– Проснулись? – доброжелательно спросил Баландин. – Вставайте, без завтрака останетесь и на разбор опоздаете. А у нас происшествие!

Пока я спал, на борту разразился грандиозный скандал, невольным виновником которого оказался Птаха. Помните стуки и скрежет, которые мешали мне спать? Это Птаха, желая преподнести капитану приятный сюрприз, вместе с пятью матросами за ночь околол и выбросил в море набранный нами лед. Когда Чернышев проснулся и вышел покурить на крыло мостика, он остолбенел: палуба была совершенно чиста, а Птаха, утомленный, но чрезвычайно собой довольный, сбрасывал за борт последние осколки льда.

– Хоть танцы устраивай, Архипыч, – похвастался он. – Как будто и в море не были!

Что творилось! Чернышев так орал на бедного Птаху, что сорвал голос, и Рая сейчас отпаивает его молоком с медом. Сначала Птаха оправдывался, что его, мол, никто не предупреждал, потом все понял и теперь сидит в своей каюте, отчаянно сквернословит и проклинает экспедицию, психов-ученых, Чернышева и свою несчастную участь.

Обо всем этом мне поведал Баландин, пока я одевался. Все кругом расстроены, упрекают друг друга: «Раньше нужно было лед промерить!» – а экипаж толком ничего не понимает и посмеивается.

Обсуждение событий минувшей ночи проходило в салоне.

Сверх ожидания Чернышев был вовсе не в плохом настроении. Обмотав по-домашнему горло полотенцем, он попивал маленькими глоточками теплое молоко, по-кошачьи жмурился и благосклонно на нас поглядывал. Между тем мы знали, что ему по докладной записке Васютина за самовольство влепили выговор, о чем заботливо сообщили радиограммой; в ней же указывалось, что в случае повторного нарушения будут приняты более строгие меры.

– Никита, – просипел он, – будь добр, не в службу, а в дружбу, если не трудно, позови, пожалуйста, Птаху.

Джентльмен, да и только! Когда же в салон, тяжко вздыхая и потупясь, вошел Птаха, мы поразились по-настоящему.

– Прости меня, Костя, – проникновенно сказал Чернышев. – Я ж тебя не предупредил, что науке лед нужен, правда?

– Ага, – недоверчиво глядя на капитана, буркнул Птаха.

– Значит, я и виноват, – резюмировал Чернышев. – Пес с ним, со льдом, что мы, нового не наберем, что ли? Этого добра, Костя, на наш с тобой век хватит.

Птаха замысловато, но обрадованно подтвердил эту мысль и был отпущен с миром.

– Золотой малый, – поведал Чернышев. – Бывает, ошибается, конечно, но у меня лично язык не повернется его упрекнуть.

– А кто на весь порт орал: «Услужливый Птаха опаснее врага»? – пробормотал Лыков, будто про себя.

– Неужели нашелся такой хам? – ошеломился Чернышев. – Не перевелись у нас еще грубые люди. С ними, я вам скажу, надо бороться, ты уж себя сдерживай, Лыков, не бери пример с Васютина, который никогда не будет человеком.

– Точно, не будет. – Лыков ухмыльнулся. – Посвяти их, Архипыч.

И нам была рассказана такая история. Несколько лет назад лучших капитанов премировали туристическими путевками в Австралию, и одним из пунктов программы был осмотр крупнейшего зоопарка. Здесь Васютин и отличился. Подойдя к вольеру, где совершал отправления гигантского роста орангутан, Васютин брезгливо посмотрел на него и глубокомысленно изрек: «Никогда ты не будешь человеком!» Русским языком орангутан не владел, но оскорбительную интонацию уловил и, быть может, не совсем тактично, но зато мгновенно на нее отреагировал: поставил под зад лапу и… Скорбящего философа кое-как отмыли из шланга, посочувствовали, как умеют в таких случаях сочувствовать моряки, и, хотя Васютин изо всех сил старался обратить то происшествие в шутку, неверие в творческие возможности орангутана ему дорого обошлось: злосчастное «никогда ты не будешь человеком» отныне сопровождало его как тень.

Расправившись таким образом со своим недругом, Чернышев и вовсе приобрел отличнейшее расположение духа. Охрипшим, срывающимся на шепот голосом он расхвастался успехами дочек, которые учатся почти на одни пятерки, рассказал забавный случай, как Птаху на промысле пытались записать для радио, и в заключение предложил нам не тратить времени зря и перейти к обсуждению. «А то вы как-то легкомысленно настроены», – упрекнул он.

Лыков, привыкший к этим штучкам, жестом призвал нас не возражать, и разбор начался.

Слушал я рассеянно; обилие научных терминов вообще действует на меня усыпляюще, и я всегда стараюсь пропускать их мимо ушей: мысли мои были заняты другим. Верный способ отвратить от себя человека – слишком пристально его разглядывать. Между тем один из участников обсуждения настолько меня заинтересовал, что я видел и слышал только его.

Боковым зрением я следил за Корсаковым. Несмотря на то что рассеченный подбородок пришлось залепить пластырем, Корсаков был чисто выбрит, подчеркнуто аккуратно одет – свежая сорочка, галстук, бархатная куртка; от красиво причесанной, чуть с проседью шевелюры исходил приятный аромат лаванды. На фоне помятых и неухоженных коллег Корсаков смотрелся превосходно; глядя на него, иные из нас украдкой засовывали поглубже грязноватые манжеты и вытаскивали расчески, а Чернышев, с его полотенцем и небритой щетиной, выглядел вовсе карикатурно. Много лет пытаясь изучать людскую натуру, я привык не переоценивать внешний вид и изящество, врожденное или благоприобретенное, но человека умного, порядочного да еще аккуратного уважал вдвойне; особенно если эта аккуратность соблюдалась не в обычных условиях, когда к тому обязывают обстоятельства, а в путешествии. Сам я слишком ленив, чтобы ухаживать за своей персоной – следить за ногтями и холить физиономию, но вовсе этим не бравирую, впрочем не обо мне речь. Люди, умеющие блюсти себя в любых обстоятельствах, обычно уверенные, гордые и сильные, сознающие свое превосходство; не знаю, правило ли это, но исключения мне не встречались.

Исподтишка любуясь Корсаковым и втайне им восхищаясь, я, однако, готов был дать голову на отсечение, что сегодня он не тот, каким был сутки назад. Не потому, что лицо портил уродливый пластырь, дилетантски налепленный исполняющим обязанности фельдшера Лыковым, и не потому, что в движениях сквозила усталость: в его глазах появилось что-то принужденное. Говорил он спокойно и уверенно, улыбался и шутил, но с каким-то трудноуловимым сдвигом в интонации, будто ему что-то мешало, как мешает иногда туго завязанный галстук. Мне казалось, что Никита, знавший шефа лучше других, тоже что-то заметил: он иногда испытующе на него поглядывал и чаще обычного снимал и протирал очки; однако Никита сам выглядел не лучшим образом, и это мне могло померещиться.

Я вздрогнул от общего смеха, – оказывается, концовку последней фразы я произнес вслух. Такое со мною случается, но от этого и мне, и окружающим далеко не всегда бывает смешно. Однажды, когда редактор на летучке критиковал мой и в самом деле скверный очерк, я подумал, что собственную галиматью он небось считает шедевром, и от души посоветовал ему заткнуться – посоветовал, увы, вслух, после чего на полгода был переведен в отдел писем. В другой раз, будучи в гостях, я отключился и столь нелестно подумал во всеуслышание об умственных данных хозяина, что с тех пор меня в тот дом не приглашают. Гриша Саутин пророчит, что когда-нибудь я ляпну такое, что даже Монах не выдержит, заберет свои вещи и уйдет к другому.

Я извинился.

– Хотя Павел Георгиевич полагает, что это мне могло померещиться, – продолжал синоптик Ванчурин, – в данном случае мы оказались в тыловой части глубокого циклона, при выходе которого на Японское море произошло резкое понижение температуры воздуха и усиление северо-западного ветра до одиннадцати баллов. Полагаю, что при таких синоптических явлениях катастрофически быстрое обледенение неизбежно. Поэтому предлагаю записать: при составлении прогноза обледенения судов необходимо прежде всего разработать прогноз направления и скорости ветра, а также температуры воздуха и в случае, если прогноз неблагоприятен, рекомендовать судам немедленно прекращать промысел и покидать зону обледенения.

– Я бы добавил, – сказал Чернышев, – что наиболее интенсивное обледенение наблюдается вблизи берега, когда ветер дует со стороны побережья.

– И еще, – вставил Корсаков, – при входе в поле битого льда забрызгивание и, следовательно, обледенение прекращаются вне зависимости от силы ветра.

– Записал, Никита? – спросил Чернышев. – С этим все ясно. Виктор Сергеич, помните, в ноль часов у нас было десять-одиннадцать забрызгиваний в минуту, а в ноль пятнадцать вы стали фиксировать пять-шесть?

– Да, конечно.

– А почему это произошло, как думаете?

– Может быть, ветер… – с колебанием начал Корсаков.

– Ветер даже усилился, – строго указал Ванчурин. – В ноль пятнадцать было двадцать метров в секунду.

– Я просто снизил скорость хода судна, – сказал Чернышев. – Прием нехитрый, мы его не раз применяли. Но это, конечно, палка о двух концах: на малой скорости в штормовую погоду из зоны обледенения не выберешься.

– Тем не менее зафиксировать это необходимо, – сказал Корсаков. – Попробуем обобщить: основными факторами, влияющими на интенсивность забрызгивания, являются параметры ветра и волнения моря, курсовой угол к фронту волны и ветру, а также скорость, размеры и посадка судна.

– Афористично сказано, – похвалил Чернышев, – заметано. Никита, если не трудно, не в службу, а в дружбу…

– Иду. – Никита поднялся и пошел к двери.

– Куда идешь?

– Но вы же просили меня позвать Птаху, – невозмутимо ответил Никита.

– Вот это фокус! – Чернышев даже растерялся. – Как узнал?

– Секрет фирмы! – Корсаков улыбнулся, гордый успехом своего подшефного. – Подороже продай, Никита.

– Пачку цейлонского чая, – с детским нетерпением предложил Чернышев. Никита скривил губы. – Две пачки!

– И банку сгущенки, – потребовал Никита.

– Черт с тобой, вымогатель!

– Когда Птаха выходил, – Никита задрал нос и изобразил на лице глубокую работу мысли, – вы сделали жест, словно порывались его задержать, но после секундного колебания отпустили. Следовательно, он зачем-то был вам нужен. А поскольку мы еще не говорили о количестве набранного льда…

– Ну и ну, вот стервец! – хрипя и кашляя, восхитился Чернышев. – А о чем я сейчас про себя подумал, угадаешь?

– Нет ничего проще: вы чертыхнулись по адресу своих голосовых связок.

– Утопить колдуна! – торжественно провозгласил Чернышев. – Не позавидуешь его будущей бесовке: попробуй дай левака, если тебя насквозь видят.

– Я бы не назвал его будущую жену бесовкой, – с чуть заметной улыбкой сказал Корсаков. – Симпатичная и миловидная девушка.

– Миловидные и есть самые бесовки, – возразил Чернышев. – С виду баба как баба, идет, каблучками стучит, а на самом деле на метле летает.

Чернышев вздохнул, и все заулыбались: не надо было обладать проницательностью Никиты, чтоб угадать, о чем он сейчас подумал. А уж я-то знал точно, что его собственная «бесовка», несмотря на ее интересное положение, не давала ему покоя.

– Звали? – входя за Никитой, спросил Птаха.

– Садись и рассказывай, – предложил Чернышев. – Где и какой лед был? Учти, за каждое соленое словечко – день без берега.

– Тогда я лучше напишу, – ухмыльнулся Птаха. – Что мне, до конца жизни здесь торчать, трам-тарарам?

Птаха рассказал, что сильнее всего обледенели верхняя палуба, борта, такелаж, передняя и боковые стенки надстройки, крылья мостика. По грубому подсчету, всего «Семен Дежнев» набрал тонн тридцать, и, что самое интересное, в разных местах окалывался этот лед по-разному. Лобовая стенка рубки и планширь на баке, покрытые эмалью Баландина, окалывались значительно легче, чем все остальные участки: лед сваливался не кусочками, а целыми пластинами, с одного удара.

– Значит, легче было окалываться? – с торжеством пытал Баландин.

– Раза в два, не меньше, – подтвердил Птаха. – Если б весь пароход такой эмалью покрыть, за два часа бы шутя управились…

Баландин кивал, исключительно довольный.

– …только, – продолжал Птаха, – одна беда: вместе со льдом часть эмали сбивается, снова покрывать нужно.

– Может быть, вы слишком сильно ударяли? – Баландин был слегка обескуражен. – Чем вы сбивали лед?

– Мушкелем, конечно, – ответил Птаха. – Ну, кувалда деревянная.

– Нужно было поделикатней, – подал голос Ерофеев, – пальчиком сковырнуть. А то обрадовались – кувалдой…

– Нам пальчиком нельзя, – уже стоя в дверях, сказал Птаха, – у нас этот… маникюр.

– Что ж, для начала совсем неплохо. – Чернышев с нескрываемым уважением посмотрел на Баландина. – Видимо, эмаль, Илья Михалыч, штука многообещающая. Как она по-научному?

– Кремнийорганический полимер с антикоррозийным подслоем, – скромно сообщил Баландин. – Это если коротко.

– Как стихи, – пробормотал Никита. – Так и просится на музыку.

Было решено покрыть эмалью еще ряд поверхностей и провести следующую околку под личным наблюдением Баландина.

Обсуждение шло на удивление мирно, даже в спорах, возникающих по тому или иному поводу, никто не «лез в бутылку», и все как-то быстро друг с другом соглашались. Сначала это меня порадовало, потом огорчило, но в конце концов я понял, что пока что материала для дискуссии накоплено слишком мало и обсуждались вещи бесспорные, ни у кого серьезных сомнений не вызывающие. И все-таки мною овладело ощущение, что и Корсаков, и Ерофеев, и другие чего-то недоговаривают, сознательно обходят какую-то волнующую их тему: не раз я замечал в их обращенных к Чернышеву взглядах настороженность и вопрос. И вдруг мне пришла в голову мысль, что причиной тому вовсе не научные дела, а самые обыкновенные личные, конкретно – простая человеческая тревога, встряхнувшая нас минувшей ночью.

А ведь об этом, необыкновенно важном для каждого из нас, еще никто и не заикался! Отсюда и принужденность, и настороженность, и вопрос: самое важное еще не обсуждалось. Ходили вокруг да около, а ни у кого язык не повернулся начать. Что-то вяло бормотал Ерофеев, какие-то безразличные реплики ронял Корсаков, задумался Баландин, перестал острить Никита – обсуждение уперлось в стенку.

– Все, что ли? – зевая, спросил Лыков. – Тогда я пошел, Архипыч, к вечеру вернусь.

– У него семья здесь, – пояснил Чернышев. – В Вознесенском многие живут, порт приписки «Дежнева». Повезло им – пока штормит, портнадзор ни за какие коврижки в море не выпустит.

– Алексей Архипыч, – спросил я, – можно вопрос?

– Валяй, – лениво разрешил Чернышев.

– Была ли необходимость в том, что мы так долго не выходили из шторма?

Лыков, который уже открывал дверь, вздохнул и вернулся на место.

– Нейтральный пассажир. – Чернышев мне подмигнул, но глаза его не улыбались. – А я-то сижу и удивляюсь, почему никто сию животрепещущую тему не поднимает. Неужели так перепугались?

– Запрещенный прием, Алексей Архипыч, – спокойно сказал Корсаков.

– Не знаю, как вы, а я в самом деле струсил, – доверчиво поведал Баландин. – Особенно когда вылетел из койки на стену.

– На переборку, – проворчал Лыков.

– Именно на переборку! – с живостью подхватил Баландин. – Но потом судно выпрямилось, и я даже посмеялся над своим испугом.

– Да, это было смешно, – сказал Никита. – Ну плавная качка и все остальное.

– Никакой плавной качки не было, – возразил Ванчурин. – Нас положило на борт по другой причине.

– Какой бы она ни была, эта причина, – сказал Ерофеев, – но ощущение не из приятных.

– А главное – была ли в этом необходимость? – спросил Кудрейко. – Или… – Он запнулся.

– Ну, договаривай, – с вызовом потребовал Чернышев.

Кудрейко на мгновение заколебался, а потом выпалил:

– Слух такой пошел, Алексей Архипыч, не обижайтесь, раз сами потребовали: «Кэп напугать науку хочет, да так, чтоб маму позвали!» А мы с Митей уже давным-давно из-за угла пуганные, пыльными мешками битые…

– Кто слух пустил? – угрюмо спросил Чернышев.

– Люди, – откликнулся Кудрейко и улыбнулся. – Человеки.

– Недочеловеки, – поправил Чернышев. – Хмыри. Узнаю – сию же минуту спишу на берег с волчьим билетом. Может, врешь?

Кудрейко с готовностью перекрестился – в знак того, что говорит чистую правду. Вообще в последние дни Алесь мне нравился все больше – веселый, работящий, компанейский, под стать своему закадычному другу Мите. Они уже были своими во всех матросских закоулках, и я завидовал их способности к непринужденному общению – с ходу и запросто на «ты», их умению вести себя так, словно живут они здесь не десять дней, а целый год, – полярный демократизм, вошедший в плоть и кровь на долгих зимовках. Я так не умею, какой-то вирус сдержанности в крови, что ли, хотя застенчивостью не страдаю, а люди интересуют меня прежде всего как люди, а не как литературный материал. Может, если заглянуть в подсознание, я был когда-то слишком доверчив и получал за это по носу? Или профессия наложила отпечаток? Если журналист развязен и рвется в друзья, от него обычно отгораживаются стеной, ибо ищут и находят в его поведении задний смысл, корысть: влезет такой в душу, а потом, после твоих откровений… из тебя мартышку сделает.

– Чушь баранья! – со злостью буркнул Чернышев почти что нормальным голосом. Обрадовался. – Слышь, Лыков, голос вернулся, привет тебе, привет, блудный сын. Или так не говорят, Паша, голос – и вдруг блудный сын? Ладно, когда будешь расшифровывать свою пленку – отредактируй (а ведь прекрасно видел, что я пришел без портфеля с магнитофоном!), придумай что-нибудь поизящнее. Так, – он ударил ладонью по столу, – вопрос Паша задал правомерный, хотя лично я ждал, что он промолчит, поскольку беседу на эту тему с ним имел. Наверное, Паша сообразил, что если он не спросит, так никто не спросит – по причине гордыни. Я вот что вам скажу: в шторм я полез из любопытства. Вас это объяснение устраивает?

– Меня – вполне! – воскликнул Баландин, обводя всех сияющими глазами. – Превосходно сказано – из любопытства! Будь вы моим студентом, Алексей Архипыч, я за одно это слово без колебаний поставил бы пятерку!

Чернышев осклабился и с симпатией посмотрел на Баландина. Корсаков продолжал сидеть с каменным лицом.

– Глубоко уважая мнение Ильи Михайловича, – сказал он, – я все-таки прошу вас детализировать свою точку зрения. Причем заранее выражаю понимание того, что вы решили пойти на обледенение в штормовых условиях.

– Что же тогда еще объяснять? – вяло спросил Лыков.

– Помолчи, Антоныч, какой из тебя адвокат… – сказал Чернышев. – Читал я, Виктор Сергеич, про одного врача: взял и привил себе чуму, очень интересно ему было посмотреть, что из этого получится. Вот это был человечина, не мне чета, не вам, не даже товарищу Васютину! – Чернышев поднял большой палец и потряс им. – Это, конечно, лирика, но дело, которое мы с вами затеяли, тоже без прививки не сработаешь. Хотел я, ребята, проверить одну штуку…

В коридоре послышался девичий смех, смеющийся Раин голос:

– Куда лезешь, Грише скажу!

Все заулыбались, только Лыков укоризненно покачал головой:

– Того и гляди аморалку будем разбирать, Архипыч…

– …одну штуку, – выдержав паузу, повторил Чернышев. – Ты записывай, Никита, в вахтенном журнале это двумя словами сказано. Не знаю, Виктор Сергеич, заметили вы или нет, но я менял не только скорость хода, но и курс по отношению к направлению ветра. Старик Ермишин еще в незапамятные времена установил, что интенсивность обледенения наибольшая при следовании курсом под утлом тридцать-сорок градусов к направлению ветра. А если развернуть судно на сто восемьдесят градусов к направлению ветра, забрызгивание и обледенение прекращаются полностью!

– Но ведь при обледенении это крайне опасно! – воскликнул Корсаков. – Судно окажется лагом к волне и может потерять остойчивость!

– Правильно, может, – согласился Чернышев. – А разве вы не допускаете на практике такую ситуацию, когда развернуться необходимо, чтобы изменить курс и уйти в укрытие? Разрешите вас заверить, дорогой Корсаков, что такое бывает, и частенько!

– С нами, например, – глядя Чернышеву в глаза, то ли спросил, то ли утвердительно сказал Корсаков.

– Пожалуй, да, – согласился Чернышев. – Не уверен, что льда мы набрали до критической точки, но дальше штормовать против волны было рискованно.

– Значит, – сказал Корсаков, – эту ситуацию вы создали сознательно…

– Да, – кивнул Чернышев, – сознательно. Я ее, как у вас принято говорить, решил смоделировать, чтоб дать морякам рекомендацию, как из нее выходить. План был такой: первое – как можно дольше штормовать, второе – набрать побольше льда, третье – развернуться.

– Есть предположение, – тихо сказал Ванчурин, – что именно при подобном развороте опрокинулся вчера японский траулер.

– И не только он, – поддержал Чернышев, – сам несколько раз в комиссиях сидел, такие случаи разбирал. А почему? А потому, что не так разворачивались! Да не хлопай ты глазами, – обрушился он на Никиту, – пиши! Пиши дословно: в сильный шторм обледеневшее судно должно разворачиваться не на переднем ходу, а на заднем, кормой к ветру, имея в виду, что, если длина волны близка или равна длине судна, следует непременно уменьшить скорость, иначе возможен оверкиль… Так мы и сделали. Старик Ермишин меня учил, что в сильный шторм такой маневр наименее рискован, так как создается очень сильный вращающий момент и судно разворачивается быстро. В прошлом мы с Лыковым дважды сей маневр осуществляли, но льда на борту тогда было немного. А сегодня – в самый раз!

Чернышев то и дело бил ладонью по столу и не сводил пронзительного взгляда с Корсакова. Казалось, только к нему он и обращался, словно перед ним была одна цель: убедить Корсакова.

– К сожалению, разворот я произвел недостаточно четко. – Чернышев на миг задумался. – Я бы так сформулировал: при окончании разворота опоздал дать машине «малый вперед» и переложить руль вправо. Поэтому и легли на борт…

– Все это действительно очень интересно, – с явно деланым спокойствием сказал Корсаков, – но я настаиваю, Алексей Архипович, чтобы впредь вы ставили в известность о своих планах… подопытных кроликов.

– Принимаю, – сказал Чернышев. – Вы уж извините, Виктор Сергеич, с экспедицией-то я впервые…

Он замолчал. В наступившей тишине Никита некоторое время продолжал писать, а потом поднял голову:

– Все, Алексей Архипыч?

– Пожалуй, – устало произнес Чернышев. – Запиши напоследок: учитывая сделанную при развороте на заднем ходу ошибку, в будущем маневр следует повторить.

– Повторить? – Корсаков, казалось, не поверил своим ушам. – Нет сомнений, Алексей Архипыч, маневр принципиально важен и достоин рекомендации, но я решительно против того, чтобы вторично искушать судьбу. Ведь может случиться, – он усмехнулся, – что некому будет обобщать добытые наблюдения.

Лыков сердито посмотрел на Корсакова и трижды постучал по столу.

– Посмотрим, – благодушно сказал Чернышев и зажмурился. – Возьмешь меня с собой, Антоныч? – обратился он к Лыкову. – Уж больно хороши у Татьяны пельмени…

Любовь Григорьевна

Я в поселке Вознесенском бывал не раз: здесь находятся база тралового флота и судоремонтный завод, за деятельностью которых наша газета следит с пристальным и благосклонным вниманием. Расположен поселок удобно, с трех сторон его окружают сопки, а выходом к морю служит природой созданная гавань, куда не добраться штормам и где гасятся самые сильные ветры. Зимой здесь скучновато, лысеют сопки и замирает тайга; зато летом никакого курорта не надо: лучшая в мире рыбалка (правда, браконьеров прижали, штраф за одну семгу – пятьдесят рублей!), сказочная охота (даже с тигром можно встретиться, только лучше в зоопарке), а ягоднику и грибнику такое раздолье, что в волшебных снах не увидишь. Здесь охотно поселяются и действующие, и вышедшие на пенсию моряки, предпочитающие почти что первобытную природу сомнительным преимуществам цивилизации; впрочем, дома в Вознесенском стали строиться со всеми удобствами, в Доме культуры без большого опоздания крутят последние фильмы, и, самое главное, через «Орбиту» на сей «дикий брег» проникло телевидение. Когда-то мы с Инной провели в Вознесенском две недели отпуска и твердо решили стариться здесь: решение, которое делало честь молодоженам с супружеским опытом, кажется, в три месяца. Мы даже присмотрели на окраине домик, который купим лет через двадцать (теперь на его месте пятиэтажное общежитие молодых рыбаков), и площадку для гаража. До чего же хорошо быть молодым и глупым!

Обойдя за полчаса поселок, я забрел в читальню и полистал подшивки. Нашел я и шесть строк о нашей экспедиции: указывалось, что «Семен Дежнев» вышел в Японское море для натурных испытаний по программе «Лед». Редактор уже прислал две радиограммы, требует материал, но я торопиться не собираюсь: самому надо разобраться. Если до сегодняшнего обсуждения я еще подумывал о первом из серии очерков, то теперь такая мысль казалась мне кощунственной. О чем я могу написать? О том, что Чернышев с самыми благими намерениями полез в шторм и едва нас не утопил? Одни будут пожимать плечами (Крюков, мол, набивает себе цену), другие радоваться (говорили же, предупреждали, что «хромой черт» гоняется за славой). Не имею я никакого права об этом писать, вред могу нанести непоправимый и себе, и экспедиции, какой-нибудь перестраховщик обязательно поднимет крик: «Прекратить! Люди дороже!» И прекратят. А кто от этого выиграет? Уж во всяком случае, не рыбаки, которые все равно выйдут на промысел зимой, и в шторма попадать будут, и лед набирать, только бороться с этими явлениями им придется вслепую, каждый как может и знает.

Однако все эти аргументы я изложу редактору лично. Чернышев заверил, что в море мы выйдем лишь через дня три-четыре, и на денек я еду домой – на автобусе, вечерним рейсом. Это километров полтораста, несколько часов езды.

Я пошел на почту и заказал разговор с Гришей Саутиным. Монах жив-здоров, газета выходит, мой «запорожец» еще не украли, в театре готовится премьера, – словом, пусть это меня не удивляет, но жизнь продолжается. Торжественной манифестации в честь моего приезда Гриша не обещает, но, если я привезу свежую рыбу, готов встретить меня лично. Понизив голос, он попросил передать привет и плитку шоколада Клаве из обувного отдела универмага. Зная, что подобные поручения я выполняю без энтузиазма, Гриша льстиво добавил, что тут же, немедленно отнесет Монаху миску объедков. Дебелая девица с коровьими глазами равнодушно отнеслась к привету, чуть оживилась при виде шоколада и абсолютно некстати стала знакомить с ражим детиной, оказавшимся ее мужем. Детина с крайней подозрительностью меня осмотрел, принял, очевидно, за благодарного покупателя и не без сожаления отпустил с небитой физиономией. Любвеобильный Гриша не впервой втравливает меня в подобные приключения, но на сей раз я поклялся, что больше этого не повторится.

Размышляя на эту тему, я вышел из универмага и попридержал дверь, пропуская элегантно одетую даму, лицо которой показалось мне знакомым. Дама улыбнулась, сказала, что в универмаг, по слухам, завезли японские чайные сервизы, – и я узнал Любовь Григорьевну.

Его величество Случай! Я уже говорил вам когда-то, что верю в него и отношусь к нему с величайшим уважением. Меня не раз упрекали, что такой темный фатализм недостоин интеллигентного человека (очень мы любим называть себя интеллигентами, будто сие звание выдается вместе с дипломом), однако на занимаемой позиции я стою твердо и сбить с нее никому себя не даю. Не позвони я Грише, не приди ему в голову блажь отблагодарить (за мой счет) Клаву из обувного отдела, я не встретил бы Любовь Григорьевну и многое в этом повествовании сложилось бы по-иному.

В каракулевом пальто, норковой шапочке и сапожках на высоком каблуке, Любовь Григорьевна неузнаваемо похорошела и помолодела, о чем я и доложил ей с приличествующим сему поводу восхищением. Любовь Григорьевна не без удовольствия заметила, что баба есть баба и одежда для нее наиважнейшее дело; оказываясь дома, она всегда хоть на короткое время рядится в павлиньи перья, благо заботиться, кроме как о самой себе, ей не о ком, на что еще деньги тратить.

Сервиз Любовь Григорьевна купила, пригласила меня обмыть покупку, и я шел с ней, томимый, как пишется в изящной литературе, неясными предчувствиями. Волокитой, несмотря на полную свою свободу, я не был, но и в святоши не записывался, будь что будет – слава богу, уже совершеннолетние. Любовь Григорьевна с кем-то здоровалась, на нас поглядывали, перешептывались, но раз ее это не смущало, то меня и подавно. Она улыбалась каким-то своим мыслям, скуластое лицо ее разрумянилось, тяжелые серьги подрагивали в такт шагам. Нет, в самом деле вполне интересная женщина, и никаких ей не сорок с лишним, гораздо моложе.

Однокомнатная квартирка на первом этаже была просто, но уютно обставлена, для повседневного жилья, пожалуй, слишком уютно и чисто, как в номере порядочной гостиницы. На стенах висело множество фотографий в рамках – корабли в море, старики – родители, наверное, мужчины в морской форме; а вот и сама хозяйка, юная и черноглазая, склонила голову на плечо надменному вихрастому моряку. У меня от неожиданности екнуло сердце: уж не молодой Чернышев ли? Те же тонкие губы, нависший хищный нос, глаза с их неистребимой насмешкой.

Я покосился на Любовь Григорьевну, которая накрывала на стол.

– Что, не похожи? – не глядя на меня, поинтересовалась она. – Давно это было, сто лет назад. Неужто не знали?

Любовь Григорьевна позвала за стол.

– Селедочка, кальмары с майонезом, салатик, кушайте, Павел Георгич, не стесняйтесь, – сказала она. – Первого, извините, не будет, а на второе терпуг с картошечкой в духовке томится, еще с полчасика. Люблю дома готовить, на камбузе от машины вибрация сильная, очень от нее устаю. Может, водочки хотите?

– А капитан не узнает? Спишет ведь на берег с волчьим билетом.

– Сегодня бы ему пол-экипажа списать пришлось, – улыбнулась Любовь Григорьевна. – А вот утром снова по каютам будет шастать, его не обманешь, и трюм обшарит, все укромные местечки знает.

– Ну, утром я дома буду. Вечером уезжаю.

– Покидаете нас? – огорчилась Любовь Григорьевна.

– На денек, послезавтра вернусь.

– Вряд ли Архипыч будет вас ждать, – засомневалась Любовь Григорьевна. – Не в его правилах. Он однажды самого начальника управления на берегу оставил, тот на час опоздал, а уж вас…

– Так ведь мы здесь три-четыре дня простоим, – забеспокоился я. – Сам Чернышев мне сказал, что раньше портнадзор не выпустит.

– Поня-тно… – Любовь Григорьевна достала водку, налила мне и, поколебавшись, себе. – Вы уж меня не выдавайте, на десять утра отход назначен.

– Точно?

– Уж кто-кто, а повар знает, без меня-то он в море не выйдет!

– Хочет от меня избавиться, – констатировал я. – Почему?

– У себя спросите. Чем-то, значит, ему не угодили.

Я задумался. Первая мысль – послать Чернышева к дьяволу и уехать домой, не на нем свет клином сошелся. Тигроловы в тайгу приглашают, в южные моря на научно-исследовательском судне можно пойти, давно договорено… А что меня ждет на «Дежневе»? Сплошная нервотрепка, неизбежное общение с этим «хромым чертом», который неизвестно чего хочет, и уж во всяком случае, потерял ко мне интерес… Когда я ему на хвост наступил?

– Оставайтесь, Паша, – с неожиданным дружелюбием сказала она. – Не знаю, как Алексею, а нам вы нравитесь, спокойный такой, положительный, и девочки на вас не жалуются. У него, у Алексея, семь пятниц на неделе, назавтра сам пожалеет, что выпроводил.

– Остаюсь! – решил я. – За вашу удачу, ваше счастье, Григорьевна.

– Люба, – поправила она. – Григорьевнами старух кличут.

Мы чокнулись, выпили.

– Остаюсь, – повторил я. – Странная штука жизнь, Люба, если бы не наша случайная встреча, на «Дежневе» одним пассажиром стало бы меньше. Хорошо это или плохо?

– А вот этого никто не знает, какая судьба выпадет.

– И хорошо, что не знает, упаси бог – знать свое будущее!

– А чего бояться? – беспечно возразила она. – Хуже смерти ничего не будет. Каждый день жизни, Паша, – это человеку подарок, а кто того не понимает, пусть себе трясется, как бы чего не случилось. От таких думок цвет лица портится, а это единственное, что у меня осталось.

– Вы умная и красивая женщина, Люба, – с чувством сказал я. – У вас глаза хороши, и руки, и фигура совсем девичья.

– Ой, только не влюбитесь. – У нее в улыбке задрожал подбородок. – Своих девчонок, Раису и Зину, я учу, чтоб ни одному мужику, хоть самому распрекрасному, в море не верили. Вот когда в порту за тобой бегать будет и с ума по тебе сходить, тогда прислушайся, а в море – ни-ни, пусть в ногах валяется и криком кричит, ни-ни! Это, говорю я девочкам, не душа в нем кричит, а зверь. Какая ему вера?

– Справедливо, – согласился я. – И слушаются?

– Какое там! Необожженные они еще, зеленые. По Райке четвертый помощник сохнет, уже расписаться договорились, а ей теперь новенький этот, красавчик, да вы знаете, Федя, голову кружит, да и сам Корсаков не брезгует ручку повыше локтя чмокнуть. А Зинка и вовсе дура, ошалела от жадных глаз. Это для меня урок пройденный, а они, считай, в первый класс пошли… Можете закурить, если желаете, и меня угостите, я тоже иногда балуюсь.

Мы закурили.

– И для меня тоже пройденный, – неожиданно для самого себя сказал я. Обычно на эту тему я ни с кем стараюсь не говорить.

– Я только вчера узнала, что Инна Крюкова ваша жена.

– Бывшая, – поправил я.

– Красивая… У нас все девки ей завидуют, мужики, чтоб поглазеть, у телевизоров торчат. Вот узнали бы, что ее муж здесь сидит!

– Бывший, – терпеливо поправил я, и мы невольно заулыбались. – Еще по одной, Люба?

– А за что будем пить?

– Чтоб прошлое нас не тревожило, ни вас, ни меня.

– А зачем тогда жить? – просто, но со скрытой горечью спросила она. – Позади – годы, впереди – денечки. Вы-то любите еще?

– Отвык.

– И я отвыкла. – Она подошла к стене, сняла фотографию, положила на стол. – Я правду говорю – отвыкла. Вы и в самом деле не знали? Удивительно, что вам не насплетничали, нам уже пятнадцать лет косточки перемывают, а был Алеша мой жених, только и всего. И не он от меня, а я от него ушла!.. – И с гордостью добавила: – От меня еще никто не уходил, сама бросала.

Она повела плечами, серьги звякнули, а раскосые черные глаза вдруг стали жесткими. «Да, от тебя по своей воле не очень-то уйдешь», – подумал я.

– Дура я тогда была, молодая, – продолжала Любовь Григорьевна. – Он мне в море предложение сделал, когда любая замухрышка кажется мужику королевой. Слова красивые говорил, а он ведь умный, кого хошь заговорит, вот я и развесила уши, поверила. И только на берег сошли и заявление подали, он из-за Марии голову потерял, да и не он один, за ней целое стадо бегало. Другая б скандалила и письма писала, а я сама, – она улыбнулась, вздохнула, – балованная была, забрала из загса заявление, разорвала и ему послала – мой свадебный тебе подарок. Ох и извелся Алеша, то меня порывался вернуть, то Марию караулил, как школьник. Как узнал, что она Чупикова выбрала, пошел в рейс, напился и посадил пароход на камни, год на буксире без диплома палубу драил. А Мария, что за самого молодого капитана не хотела идти, прибежала на буксир к матросу – к несчастненькому, из-за нее пострадавшему. С той поры я ее и зауважала… Вот вы смотрите на меня, глаза добрые, жалеете небось, а вы не жалейте, все получилось так, как надо: не пара я ему. Он не очень-то добренький, и я не сахар, он говорит – белое, я – черное, он – слово, я – два, не сегодня, так завтра бы ушел, мы с ним – случайные… Ой, забыла!

Она побежала на кухню и вернулась с противнем.

– Успела, – весело сообщила она. – На камбуз я никого не пускаю, там разболтаешься – двадцать мужиков без обеда оставишь, а голодные они злые, волками смотрят. Кушайте, Паша, зелень берите, еще летом заготовила, а рыбка свежая, Птаха утром наловил. Вот кому повезло, так это его учителке, он ведь тоже непьющий, таких у нас по пальцам считают. Алеша – тот большой любитель был, да Мария с него зарок взяла – ни капли. Всякий Алеша бывает: и хороший и плохой, а уж если сказал слово – как ножом отрезал. Пятнадцать лет с ним плаваю, а ни разу не видела, одну воду пьет да квас.

– Пятнадцать лет? – пробормотал я.

– Ну, как они поженились, я, конечно, ушла, а через год вернулась, когда с Колей, его боцманом, расписались. Мужик был стоящий, если трезвый – никого другого не надо, только водка его погубила, двух лет не прожили, дала ему отставку. И второму на дверь указала – за такое же дело. И хватит с меня, больше я с вашим братом всерьез не играю, мне и одной хорошо, сама себе хозяйка, и пьяных рыл не вижу, и чужие порты не стираю. Захотела шубку – присмотрела и купила, пришла блажь Москву посмотреть – села и поехала, встретила умного человека – в гости пригласила, и ни перед кем мне отчитываться не надо. Ох и разболталась я, Паша, хороша хозяйка, ничего не едите! Еще маленькую для аппетита?

– За вас, Люба, и за вашу удачу.

– Хорошо, спасибо.

– Если б это не звучало глупо после водки, я бы сказал, что очень вас уважаю.

– А вы говорите, – она засмеялась, – мы, бабы, любим комплименты, можете еще про руки-глаза повторить, если хотите. А правда, я еще ничего? Я ведь за собой слежу, мне еще до пенсии… а вот это уже необязательно, да?.. И это необязательно… – Она легонько отвела мою руку. – Уж вы-то не похожи на Федю, которому все равно кто, лишь бы юбка была… А Жирафик у вас забавный, – она улыбнулась, – как я его пожалею, сразу краснеет и начинает про свою жену рассказывать, какая она у него заботливая и славная. Пейте компот, домашний. Не обиделись на меня, Паша?

– Ничуть, – со вздохом сказал я. – Хотя, признаюсь, меня больше бы устроил другой десерт.

Мы рассмеялись.

– Не все сразу, – лукаво сказала она, – этак вы и всякое уважение ко мне потеряете. У нас рано темнеет, Паша, не заблудитесь?

Я сердечно поблагодарил за гостеприимство и стал прощаться.

– Выдам вам секрет, Паша, – уже в коридоре сказала она. – Жалеет Архипыч, что взял вас, не любит он, когда выносят сор из избы.

Темнело, тротуар был скользкий, и я шел осторожно. Из-за угла показалась знакомая долговязая фигура, я отпрянул в сторону.

– Будьте любезны, – послышался голос Баландина, – здесь нет таблички, это дом номер три?

Прохожий подтвердил, и Баландин, потоптавшись, двинулся к подъезду, из которого я только что вышел.

Эх ты, Жирафик!

Илья Михайлович

Баландин явился в пять утра, сразу улегся спать, и к завтраку я его не будил. Увидев меня в кают-компании, Чернышев чуть усмехнулся, но ничего не сказал. Я даже был разочарован – так мне хотелось насладиться его растерянностью: на сей случай я заготовил парочку язвительных, в его стиле, экспромтов. Но ему было не до меня, так как он затеял с Корсаковым длинный квалифицированный разговор о бункеровке, балласте, пресной воде и прочем, из которого я понял, что ради остойчивости продолжать эксперимент следует с полными топливными и водяными танками, а в случае необходимости заполнять их забортной водой. Вообще, когда речь заходила об остойчивости, Чернышев слушал очень внимательно, не скрывая, что в теории этого предмета познания Корсакова несравненно превосходят его собственные. Говорили они деловито и вполне миролюбиво, и мы старались им не мешать.

Когда, прихватив термос с чаем для Баландина, я вернулся в каюту, он брился. В ответ на мое приветствие он что-то хрюкнул, затем стал суетиться и делать массу ненужных движений. Уши его пылали, как у провинившегося школьника. Оставленная мне вечером записка: «По приглашению знакомого буду, возможно, ночевать в поселке» – валялась, скомканная, в корзине как ужасающая улика. Я не отказал себе в удовольствии осведомиться, хорошо ли он отдохнул, и этот далеко не простой вопрос оказал на Баландина потрясающее действие. Он в отчаянии провел два раза по лысине и, совершенно убитый сознанием своего грехопадения, трогательно простонал: «Паша, вы все знаете, вы теперь нас презираете, Паша?»

Я расхохотался и совершенно искренне заверил, что испытываю к ним самую дружескую симпатию, и если никаких других заверений не требуется, на этой теме можно поставить точку. Баландин просиял и посмотрел на меня с такой благодарностью, что мне снова стало смешно. Воистину взрослое дитя! Готов дать голову на отсечение, что такое приключилось с ним впервые в жизни.

– Паша, – торжественно произнес он, – Любовь Григорьевна… – Он крякнул и не без усилия поправил себя: – Люба мне рассказала, как бесцеремонно поступил с вами Чернышев. Это не делает ему чести, Паша, но я очень рад, что вы нашли в себе силы остаться. Льщу себя надеждой, что вы об этом не пожалеете и соберете оригинальный материал для будущей повести.

– Какой там повести – для серии очерков.

– Разве? Мне казалось, что вы замахнулись на большее. Дерзайте, Паша, запас высоты у вас имеется, судя по вашей книжке. У меня есть знакомый писатель, он тоже начинал с очерков, а теперь издает толстые книги, правда очерки его были интереснее… Я очень рад, что вы остались, мне без… – Он щелкнул пальцами. – Я к вам привык, в моем возрасте привычные связи рвутся трудно, а новые завязываются еще труднее.

– В термосе чай крепкий. Хотите?

– С удовольствием, – обрадовался Баландин. – Рая очень милая девушка, но ворчит, когда опаздываешь к завтраку. – Он налил в стакан чаю, открыл пачку печенья и присел, явно располагаясь к беседе. – Чернышев, Паша, нелегкий человек, но зато с оригинальным умом и своеобразным, не лишенным иронии отношением к людям. Мне такие встречались, похожим был мой первый заведующий кафедрой, известный ученый: он зачастую бывал груб и циничен, мне, тогда еще зеленому аспиранту, казалось, что он надо мной издевается и выставляет на всеобщее посмешище; я бесился, подавал заявления об уходе, в конце концов оставался и давно считаю годы, проведенные под его руководством, наиболее важными в своей научной жизни. «Лучше с умным потерять, чем с дураком найти», – любила говорить моя мать; незаурядная личность имеет право на трудный характер. Не стану проводить прямой аналогии, но Чернышев из людей такого типа. Если не обращать внимания, закрыть глаза на его недостатки – кстати говоря, естественные для человека его профессии, – то обнаружится личность, из общения с которой вы почерпнете много пользы. Не обижайтесь на него, Паша.

– Вам легко советовать, – проворчал я, – вы здесь нужны, необходимы, а каково чувствовать себя нежеланным пассажиром и вдобавок курицей? Согласитесь, не очень-то приятно дожить до тридцати семи лет и неожиданно узнать, что ты курица, причем с бараньими или верблюжьими мозгами. Лично во мне это вызывает чувство протеста – быть может, необоснованного, однако…

Баландин прыснул.

– Вас ведь не собираются жарить, – успокоил он, – подумаешь, курица. Ну и что из этого? Не дожидайтесь сочувствия от человека, который, перешагнув через полсотни, стал жирафом. Впрочем, я привык, студенты – за моей спиной, разумеется, – кличут меня Холстомером. – Баландин весело заржал и стал в самом деле удивительно похож на жизнерадостную лошадь. – Кстати, Паша, если у преподавателя нет клички – значит к нему относятся равнодушно. Я по-настоящему уверовал в свое призвание, когда получил кличку, и вовсе задрал нос, узнав, что обо мне стали рассказывать анекдоты. Это уже высокая честь, верный признак известной популярности. Тем, что он вошел в студенческий фольклор, мой завкафедрой гордился больше, чем многочисленными званиями и наградами. Забавный народ – студенты, вы не поверите, но я даже скучаю по ним.

– Вы когда-нибудь ставите на экзаменах двойки? – улыбаясь, спросил я.

– Еще сколько! Сдать мой курс не так-то просто, на экзаменах, Паша, я сею панику! Если я этих негодяев люблю, это вовсе не значит, что поощряю их халтурить. Мою кафедру вечно критикуют за высокий процент двоек, ректор со мной воюет, но вынужден отступать, так как у меня имеется могучий покровитель – начальник главка министерства. Когда институту нужна помощь, я звоню Борису и все пробиваю. Боря – мой бывший ученик, ученого из него не вышло, но администратор – отменный. И его карьера – моя личная заслуга, поскольку именно я своевременно отчислил его из аспирантуры.

– Он тоже так считает? – засомневался я.

– Представьте себе, да, – подтвердил Баландин. – Борис неоднократно и во всеуслышание говорил, что только благодаря мне он избежал участи стать бездарным кандидатом наук. Он умница и великолепно руководит главком, а в науке был сер и бесцветен. Иной кандидатский диплом скрывает скудный интеллект так же, как хорошо сшитый костюм – сутулую спину и дряблые мышцы. Самый умный человек, которого я знаю, не окончил и восьми классов, что не мешает ему великолепно размышлять и ремонтировать пишущие машинки. Если бы, Паша, изобрели прибор, измеряющий величину и силу ума, произошла бы неслыханная переоценка ценностей.

– Отличный сюжет для фантаста! – подхватил я. – Или кинокомедии с Леоновым в главной роли. Вы меня убедили, хорошо, не буду.

– Что не будете? – не понял Баландин.

– Обижаться на Чернышева, – пояснил я, – тем более что с обиженным корреспондентом разговор короткий: капризничаешь, куксишься – скатертью дорога. А мне, Илья Михалыч, понравилась цепочка ваших размышлений, о себе-то вы и не рассказывали никогда.

– Исповедуйся вашему брату, – проворчал Баландин, – потом такое о себе прочитаешь…

– Бывает, – согласился я, – в отдельных нетипичных случаях.

– Вам я верю, Паша, – с некоторой торжественностью изрек Баландин. – Вы не из тех, кто…

– …врет как сивый мерин, – закончил я. – Надеюсь, что так оно и есть. К тому же Виктор Сергеич мудро и красиво заметил: «Мы недостаточно знакомы, чтобы не доверять друг другу».

– Слишком красиво, – неодобрительно сказал Баландин. – Бойтесь афоризмов, Паша, они игра поверхностного ума и более подходят ораторам, чем мыслителям. Разумеется, – спохватился он, – я вовсе не имею в виду Корсакова, который представляется мне умным человеком и интересным собеседником. Уже одно то, что он смело прервал многоообещающие лабораторные испытания ради натурных…

– А вы? – поинтересовался я. – Давно хочу об этом спросить: вот вы, Илья Михалыч, профессор, доктор наук, у вас студенты и аспиранты, – почему сами пошли в экспедицию, а не послали кого-нибудь?

Баландин широко улыбнулся:

– Помните, я чуть не подпрыгнул, когда Чернышев признался, что полез в шторм из любопытства? Вот и я пошел в море: поглазеть. Ну а если шире – хотелось самому проверить порошок и эмаль, я ведь этими штучками восемь лет занимаюсь. До смерти хотелось, Паша, своими глазами увидеть, проверить и убедиться. Зато теперь я знаю, что с порошком грубо ошибся, не годится он на море, а вот на эмаль, не стану лукавить, очень надеюсь. Если окончательно подтвердится, что адгезия льда к ней минимальна, я вернусь домой, Паша, с высоко поднятым носом. Разве этого мало?

– Много, – заверил я. – Ребятам нравится, что вы легко признали ошибку с порошком, думали, что вы полезете в бутылку и будете настаивать.

– Ну, легко не то слово, – сказал Баландин, – мне было очень даже обидно, ведь на суше порошок зарекомендовал себя совсем неплохо. Но если уж быть честным до конца, друг мой, сия неудача не из тех, о которых долго скорбишь. По большому счету, наши с вами ошибки – это ошибочки, мелкие уколы самолюбия; настоящая, огромная ошибка, достойная статьи в энциклопедии, по плечу только гению – вспомните хотя бы Роберта Коха с его туберкулином или «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя. – Баландин оживился, чувствовалось, что размышлять на эту тему ему интересно. – Впрочем, гению труднее всего, он слишком одинок, потому что всегда идет против течения: в истории человечества не было ни одной гениальной идеи, которую сначала не подняли бы на смех и не осыпали оскорблениями, ибо каждая новая идея раздражает своей дерзостью и вызывает ненависть к ее создателю. Поэтому в личной жизни гениальные люди чаще других бывают несчастны. Но когда гений умирает и рожденная им идея начинает свое победоносное шествие, люди спохватываются и вспоминают лишь о том, что он сделал для человечества, а не о том, в чем ошибался, с кем жил и какие черты его характера были несносны для окружающих. Меня коробит, когда иные исследователи выкапывают интимные письма великого человека и с энтузиазмом, достойным лучшего употребления, перетряхивают давно остывшее постельное белье… Паша, я очень отвлекся, верный признак старческой деградации, как в рассказе Марка Твена «Старый дедушкин баран»; мы говорили об ошибках: так вот, мое отношение к ученому во многом определяется тем, как он их признает. Ошибки цементируют наш опыт, их не надо бояться, они, если хотите, необходимы, ибо развивают способность к сомнению – нужно лишь своевременно их осознать. Иначе – крах. Это необычайно важно, Паша: если человек упорствует в своих ошибках и даже норовит превратить их в победы, он безнадежен, нет веры ни ему лично, ни его работе. И в этой связи на меня произвело большое впечатление, что Чернышев безоговорочно признал ошибочность, неточность своего маневра: в тех обстоятельствах – вы, конечно, помните, что страсти на обсуждении легко могли вспыхнуть, – не всякий решился бы на это. За такую принципиальность и самокритичность я готов даже простить ему чудовищный выпад по адресу моего носа.

– Какой выпад?

– Он заявил, что таким носом можно расщепить атомное ядро! – Баландин оглушительно заржал и, вытерев слезы, пояснил: – Это когда я на мостике чуть не вышиб окно.

– Грубиян! – не очень искренне возмутился я.

– Ерунда, – отмахнулся Баландин. – Мой нос послужил темой для острот не одному поколению студентов. Пусть смеются, лучшей разрядки не придумаешь. Знаете, что я заметил? Человек без чувства юмора не способен к научной работе, ему не хватает воображения и критического отношения к себе. Юмор – великая штука, Паша, если человек обижается на шутку, он либо глуп, либо тщеславен, либо то и другое. В смехе есть нечто такое неуловимое, возвышающее нас над рутиной повседневной жизни. Представьте себе мир, из которого исчез юмор, – это была бы катастрофа, сравнимая с той, как если бы исчезло трение. Я вовсе не собираюсь идеализировать нашего капитана, но ценю его, в частности, за то, что он любит шутку и не становится в позу, когда сам оказывается ее объектом. Ну а крепкие словечки – вы больше меня видели, Паша, и лучше знаете, как говорят, глубинку: без них, как без смазки, наши подшипники срабатывают со скрипом… Чувствуете, качнуло? Мы отходим от причала. Паша, если б вы знали, как я не люблю качку…

– Ванчурин пообещал дня два штиля, – обнадежил я. – Корсаков огорчился, обледенения-то не будет, а Федя тут же отреагировал в своей манере: «Ай-ай, как не повезло, Виктор Сергеич, снова солнышко! Что ж, придется героически загорать».

– Федю можно понять, – сказал Баландин, – ему-то обледенение ни к чему: орден не дадут, зарплаты не прибавят, одна морока и острые ощущения, в каковых ни он, ни его товарищи абсолютно не нуждаются. Со своей колокольни ему открывается именно такая правда. А между тем колокольня на судне одна: капитанский мостик. Обзор оттуда наилучший, и решения принимаются только там.

– Иной раз мучительные, – припомнил я. – «Морально-этический вопрос», как говорил Чернышев: имеет ли право капитан во имя науки рисковать жизнью находящихся на борту людей? Даже если каждый дал подписку о том, что идет в экспедицию добровольно. Щепетильная ситуация, Илья Михалыч?

– Пожалуй. – Баландин задумался. – Мне это как-то в голову не приходило… Прививку, о которой он рассказывал, делал-то себе один человек, один – и себе… Ну а вы что скажете?

– Запутался, – признался я. – Нет у меня еще позиции, что ли. Да и в отличие от Феди не имею я на нее права – нейтральный пассажир…

Баландин покачал головой:

– Нет у нас здесь башни из слоновой кости, друг мой. Нейтральность предполагает другую судьбу, а она может быть для нас лишь одна, общая. Вы меня крайне заинтересовали. Не секрет, что вам говорил тогда капитан?

– Для вас – нет… То ли он проверял на мне свои ощущения, то ли просто прощупывал пассажира… Я сказал тогда, что знаю, на что иду, и этим выразил полное свое согласие с его решением штормовать…

Баландин одобрительно кивнул.

– …а он, абсолютно для меня неожиданно… попробую припомнить дословно, смысл во всяком случае: «Мы ведь не на войне, тебе хорошо – бобыль, пустоцвет, а Лыкова шесть человек ждут на берегу». Вот вам и «капитанская колокольня»…

– Когда был разговор? – живо спросил Баландин. – До или после шторма?

– В самом начале.

– И все-таки он пошел на риск! – возбужденно воскликнул Баландин. – Прививку – себе, вам, Никите, всем! – Он вновь задумался, закурил, забыв, что мы уже давно повесили табличку: «За курение – под суд!» – Да, ситуация щепетильная, я бы сказал, даже очень…

Теоретическая конференция

В дверь постучали.

– Вот вы здесь сидите и ничего не знаете! – Птаха просунул голову в каюту. – Давно в цирке не были?

Мы рванулись наверх. По дороге Птаха сообщил, что капитан порта попросил Чернышева расчистить от льда бухту, а это зрелище получше всякого цирка, потому что туда пускают по билетам, а здесь бесплатно.

Не очень пока что понимая, мы выбрались на бак, откуда доносился сочный смех Корсакова. Никита стрекотал кинокамерой, а по бухте, усиленный динамиком, гремел голос Лыкова:

– Ни уклейки вам, ребята, ни хвоста!

Разобравшись, в чем дело, мы стали свидетелями редкостного спектакля. На залитом утренним солнцем льду бухты мирно пристроились у лунок человек двести любителей-рыболовов.

– …все наши, но одно дело – тралом в море, а другое – на удочку, – комментировал Птаха. – Клюет здесь трам-тарарам, не успеваешь вытаскивать!

Дав предупредительный гудок, «Семен Дежнев» начал разгонять лед.

– …его сейчас нужно ломать, пока он слабый, – продолжал Птаха. – Топай, топай, кореш!

Лед расползался. На баке стоял хохот: сбежавшиеся «на цирк» матросы подавали советы отчаянно сквернословящим любителям рыбалки. Одни грозили судну кулаками, другие с проклятиями подхватывали деревянные чемоданчики и бежали к краю бухты, а третьи, сидя к нам спиной, мужественно не обращали на приближающееся судно внимания до тех пор, пока лед не начинал плясать под их ногами. Один из них, самый упорный, демонстративно вытащил из кармана клок ваты и сунул в уши.

«Семен Дежнев», который и так шел на самом малом, остановился в нескольких метрах. На крыло мостика из рулевой рубки выскочил Чернышев и проорал в мегафон, образно именуемый «матюгальником»:

– Птаха, спусти штормтрап и прочисть этому барану уши!

– Как бы не так, – ухмыльнулся Птаха. – Для тебя он, может, и баран, а для нас, вознесенских, Сан Саныч, директор ресторана. Филя, доложи Архипычу, пусть сворачивает.

Выслушав донесение Воротилина, Чернышев что-то ему сказал, спустился с крыла на палубу и торжественно прохромал на бак.

– Сан Саныч! – приторно-вежливым, даже елейным голоском обратился он к застывшему над удочкой рыболову. – Как клюет?

Сан Саныч не шелохнулся.

– Наверное, плохо слышит, – проворковал Чернышев и неожиданно рявкнул: – Полундра! В ресторане ревизия!

Не оборачиваясь, Сан Саныч сплюнул в лунку. Чернышев щелкнул пальцами, подавая знак Воротилину, и за борт с шипением полетела дымовая шашка.

– Выкурили, – удовлетворенно констатировал Чернышев, когда Сан Саныч, окутанный клубами дыма, позорно бежал. И крикнул вдогонку: – За порциями проследи, за порциями, мошенники у тебя на раздаче!

Заглушая гудками проклятия по своему адресу, Чернышев быстро разогнал остальных рыболовов, победно протрубил на прощание, и «Семен Дежнев» вышел в открытое море.

На сей раз прогноз Ванчурина не оправдался: во второй половине дня, подгоняемые ветром, налетели тучи и пошел дождь со снегом, а затем море разволновалось, температура воздуха резко упала, и началось обледенение.

– Зимняя муссонная циркуляция… – обескураженно оправдывался Ванчурин. – Восточная периферия мощного азиатского антициклона…

Ванчурин был, пожалуй, лучшим синоптиком Дальнего Востока и ошибался, как утверждали моряки, один раз в году, и то в високосном.

– Тот случай, когда за ошибку объявляют благодарность, – успокаивал Корсаков расстроенного Ванчурина. – Алексей Архипыч, предлагаю поощрить синоптика!

Мы собрались в салоне для обсуждения следующего этапа эксперимента. По плану это мероприятие довольно громко именовалось «теоретической конференцией», но материала для докладов накопилось пока что мало, и было решено просто обменяться мнениями – «потрепаться на научные темы», как выразился Никита.

Последними, замерзшие и обветренные, явились в салон Ерофеев и Кудрейко.

– Опаздываете, теоретики, – проворчал Чернышев. – Начнем с вас, пока не разморило в тепле.

– На палубе все еще полужидкая каша, а на такелаже слабый лед, – бодро сообщил Ерофеев. – Мы с Алесем, пораскинув своим скудным умишком, пришли к выводу: пока продолжается забрызгивание, лед будет образовываться медленно. Запиши крупными буквами, Никита, для вечности.

– Архимеды, – уважительно сказал Никита. – Неужели сами такое придумали?

– Наблюдение верное, – сказал Чернышев. – Только смотря при какой температуре воздуха. Сколько сейчас?

– Минус семь, – доложил Ванчурин.

– Значит, до конца забрызгивания быть на палубе каше, – утвердительно сказал Чернышев, – можно убирать лопатой. А вертикальные конструкции обледенеют быстрее: ветер их обдувает гораздо интенсивнее, чем палубу.

– Вряд ли, Архипыч, останется каша, – усомнился Ванчурин. – К двадцати часам, полагаю, температура понизится до минус двенадцати, ветер работает с норд-веста. Если к тому времени забортная вода не смоет кашу, она превратится в лед.

– Алексей Архипыч, когда, по вашим наблюдениям, лед достигает наибольшей прочности? – спросил Корсаков.

– Часа через три-четыре по окончании забрызгивания.

– А что скажут специалисты? – обратился Корсаков к гидрологам.

– Да, примерно так, – подтвердил Ерофеев. – Когда часть рассола вытекает или вымораживается, температура льда понижается и он становится более прочным. Истина эта общеизвестна, а практический вывод предлагаю сформулировать таким образом: околку льда, если она не производилась в процессе обледенения, следует произвести сразу же по окончании забрызгивания, иначе потребуется в несколько раз больше усилий.

– И мысль правильная, и сформулирована толково, – кивнул Чернышев. – Если нет возражений, так и запишем. Вот молодцы-полярники, недаром про вас в газетах пишут и по высшим нормам кормят – смекалистые ребята, с мозгом. Именно сразу же – в этом весь секрет. Я знавал капитанов, которые не торопились с околкой – чего там, придем в порт, успеем! – а потом лед становился как камень, хоть отбойным молотком его кроши. Или, того хуже, начинался шторм, и тогда окалываться приходилось в аварийных условиях. Взять того же Васютина, – Чернышев скрипнул зубами, – это теперь он большой начальник, учит плавать других несмышленышей, а два года назад возвращался с промысла на «Алдане» в новогоднюю ночь, обледенел по дороге как сукин сын, а гнать наверх команду пожалел, отец родной: пусть ребятишки отдохнут, сохранят силы поплясать вокруг елочки. А в пяти милях от берега – крен под пятьдесят градусов, елочку побоку, SOS в эфир, и если бы случайный танкер не взял «Алдан» на буксир…

– А сколько льда он набрал? – спросил Корсаков.

– Никак не меньше тридцати тонн, – припомнил Чернышев. – Но дело не в количестве льда, у него еще и танки были почти пустые – элементарно потерял остойчивость. – Чернышев желчно усмехнулся. – И с тех пор товарищ Васютин настолько поумнел, что истины изрекает, лекции по радио нам, дуракам, читает!

Мы тактично смолчали: с «Буйного», который маячил на горизонте, час назад пришла радиограмма, рекомендовавшая капитану «Семена Дежнева» держаться ближе к берегу и при малейшей опасности покидать зону обледенения. Ничего особенного в той радиограмме не было, обычная перестраховка, но Чернышев вышел из себя и долго орал на ни в чем не повинного радиста. Впрочем, все знали, что одно лишь упоминание фамилии Васютина совершенно лишает Чернышева и подобия чувства юмора.

– Как-то увереннее себя чувствуешь, когда спасатель рядом, – простодушно и абсолютно не к месту поделился Баландин. И, увидев наши вытянутые лица, поспешно добавил: – При условии, конечно, что он не будет слишком назойлив, не так ли?

Чернышев великодушно сделал вид, что не слышал этого оскорбительного замечания.

– Ну, с Васютина чего спрашивать, – с непередаваемым пренебрежением произнес он, – удивительно другое: даже настоящие капитаны, такие, к примеру, как Сухотин и Григоркин, и те к обледенению относятся легкомысленно. Вернее, относились – до нашей январской истории в Беринговом море: пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Да и японцы, и англичане, и немцы, и шведы – все на лед поплевывали: вместо того чтобы потратить сущую чепуху на оснащение экспедиции, забивали публике голову тайнами всяких там треугольников, где нечистая сила корабли в пучину втягивает. Я, конечно, не знаю… – Чернышев еле слышно трижды постучал по столу, – есть эти самые тайны или нет, а то, что от обледенения сотни судов идут на дно, – факт. И только потому, что многие капитаны понятия не имеют, когда и каким образом нужно окалываться или, если позволяет обстановка, выходить из зоны обледенения.

– Чуточку сгущаете краски, – возразил Корсаков. – Лабораторные испытания на моделях в масштабе 1 : 48 и 1 : 12 мы все-таки провели. Я не хочу сказать, что нам полностью удалось имитировать процесс обледенения, но теоретические расчеты у нас теперь имеются. А это, Алексей Архипыч, уже кое-что.

– Я имел случай, Виктор Сергеич, выразить свое уважение к вашей плодотворной работе, – с не очень ловко скрытой иронией сказал Чернышев. – Уверен, что она исключительно полезна, даже необходима… для написания диссертаций. Но практические выводы, которые вы сделали, вызывают… как бы по-научному, помягче выразиться… А можно по-простому?

– Докторскую, между прочим, я защитил на другую тему. – Корсаков старался сдерживаться. – Прошу говорить конкретно.

– Хорошо, конкретно. Вот мы будем давать рекомендации морскому регистру. Какое, по вашим расчетам, предельное количество льда может набрать судно, чтобы обеспечить высокую степень безопасности?

– Вы прекрасно помните: два процента от водоизмещения.

– Значит, на средний рыболовный траулер восемь-девять тонн, – кивнул Чернышев. – Сказать, что получится, если ваша рекомендация войдет в морской регистр и станет законом? – Чернышев сжал до ниточки губы и выдержал паузу. – Добыча рыбы зимой прекратится! Да мы едва в море вышли, а набрали примерно столько – и что, бить во все колокола: спасите наши души?! Знать не знаю, как в бассейне вела себя ваша модель с такой нагрузкой, но рыбак выходит в море не дышать свежим воздухом, а ловить рыбу, и наша задача – научить его бороться со льдом, а не напугать до смерти! Если он наберет восемь тонн и драпанет с промысла, спасибо за это нам скажет только рыба. Ваши аргументы, Виктор Сергеич, я внимательно изучил и отношусь к ним плохо: голая теория. Извините, если обидел.

– Мы собрались не для того, чтобы осыпать друг друга комплиментами, – сказал Корсаков. – Расчеты по остойчивости вы тоже подвергаете сомнению?

– Вот уж нет, в этом вопросе вы дока.

– Спасибо, – усмехнулся Корсаков, – приятно сознавать, что кое для чего мы еще годимся. Насчет рекомендаций спорить не буду, проверим их, как говорится, на своих шкурах. Но, памятуя недавнее прошлое, я настаиваю, чтобы начальник экспедиции согласовывал с ее членами свои планы. Надеюсь, мы имеем на это право?

– Само собой, что я, волюнтарист какой-нибудь? – с важностью сказал Чернышев. – Я за коллективное руководство.

– Отлично. – Корсаков пристальнейшим образом смотрел на Чернышева. – Тогда один вопрос: если условия для обледенения останутся стабильными, сколько льда вы намерены набрать?

– А сколько сможем, – благодушно поведал Чернышев и с некоторой мечтательностью добавил: – Хорошо бы побольше, правда, Митя?

– Снег да лед – наш доход, – легко согласился Ерофеев. – Алесь без льда совсем одичал, еле уволок его с палубы.

– Куй железо, пока не украли, – пояснил Кудрейко. – Птаха грозится из пожарных шлангов смыть кашу в море.

– Я ему смою! – пообещал Чернышев. – Значит, сколько сможем, Виктор Сергеич. Я бы хоть сейчас приказал начать околку, да Митя с Алесем обидятся, им замеры нужно сделать, где и сколько нарастает, да Илья Михалыч опять же предъявит претензию за непроверенную эмаль… как она называется по-научному, Илья Михалыч?

– Кремнийорганический полимер с антикоррозийным подслоем, – с улыбкой подсказал Баландин.

– Обязательно выучу наизусть, – пообещал Чернышев. – Дальше, разве вам не интересно, Виктор Сергеич, как поведет себя пароход при ледовой нагрузке, скажем, тонн сорок пять? А Никите – все это отобразить на кинопленке? Да и Паша совсем соскучился и скис без материала для статьи о героях-моряках.

– Могу ответить за себя: очень интересно, – сказал Корсаков. – Тем более что я ни разу еще не был свидетелем оверкиля. Точнее, его участником.

– Вот видите, – обрадованно подхватил Чернышев, – тогда мы и вовсе единомышленники. Вы верите в шестое чувство, Виктор Сергеич? Между нами, я верю! Недаром что-то мне подсказывало, что рано или поздно мы полностью сойдемся во мнениях. Ну, сорок пять – это я, пожалуй, загнул, а сорок – в самый раз, правда?

– С вами становится трудно разговаривать, – с усилием проговорил Корсаков. – У нас не застолье, Алексей Архипыч, и вы не тамада.

– Сорок тонн, – стерев с лица ненужную улыбку, жестко сказал Чернышев. – Я хочу знать, как будет держаться средний рыболовный траулер при ледовой нагрузке сорок тонн.

Теоретическая конференция

(Продолжение)

Много спустя, когда зароненное Баландиным зерно проросло и я замахнулся на повесть, мне не раз вспоминалась эта сцена. Теперь, по прошествии времени и после всего, что случилось, она не кажется столь значительной, но тогда я сидел не за письменным столом в своей квартире, а раскачивался вместе с креслом и глаза мои смотрели не на двор, где за Монахом гнался какой-то тип с палкой, а на угрюмо волнующееся за иллюминатором море. Одно дело – быть истолкователем событий, и совсем другое – их участником: совершенно разные ощущения.

Вспоминаю, тогда меня вдруг пронзила мысль, что капитан Чернышев – одержимый навязчивой идеей фанатик, и мне на миг стало страшно. Его взгляд показался мне безумным. Я смотрел на него и думал, что за изменчивым, как ветер на море, поведением этого человека, нарочито уважительным, а на самом деле пренебрежительным отношением к спутникам по экспедиции, скрывалась железная решимость навязать нам свою волю и любой ценой осуществить задуманную идею. А страшно мне стало потому, что я физически ощутил давящее превосходство его воли, полную свою неспособность что-либо ей противопоставить: ну что может сделать попавшая в водопад щепка? Я говорю о себе, а лучше бы сказать «мы»: на лицах моих товарищей читались такие же мысли.

И хотя права голоса я не имел и обязан был оставаться беспристрастным свидетелем, всей душой я склонялся на сторону Корсакова.

Теперь они, не отрываясь, смотрели друг на друга.

– Законная любознательность, – сказал Корсаков. – Я бы отнесся к ней с полным уважением, если бы не одно обстоятельство.

– Какое же? – мрачно спросил Чернышев.

Впервые я увидел его без всякого грима: бескомпромиссный, абсолютно уверенный в себе, с холодным и даже жестоким взглядом.

– Если бы, удовлетворяя ее, вы рисковали только своей жизнью.

Баландин импульсивно сжал рукой мое колено.

Чернышев изменился в лице – хотя, бьюсь об заклад, он ждал именно этих слов.

– Кто еще так думает? – с оскорбительным вызовом спросил он. И, не дожидаясь ответа, буркнул: – Впрочем, это не имеет значения: каждый желающий может покинуть судно.

Кудрейко присвистнул:

– Под зад коленкой?

– Ну зачем так грубо, – поморщился Ерофеев, – нам, может, еще и пообедать дадут.

Корсаков покачал головой:

– Не в вашей компетенции это предлагать, Алексей Архипович, состав экспедиции утверждали не вы.

Воцарилась полная тишина. Чернышев напряженно о чем-то думал, кивал каким-то своим мыслям, а потом с силой ударил ладонью по столу – привычка, которая меня раздражала.

– Вы правы! – воскликнул он. – Приношу свои извинения – переборщил. Но от сорока тонн, простите великодушно, не отступлю. Тридцать у нас уже было, запросто вывернулись, а сорок нужно испытать. Вы же умные люди, поймите, очень нужно!

– Почему вы настаиваете именно на этой цифре? – оторвавшись от протокола, спросил Никита.

– А ты записывай, без тебя спросят! – прикрикнул Чернышев. – Потому, что многие капитаны считают ее критической.

– Ну а вы сами? – спросил Корсаков.

– Не знаю, у меня сорока тонн еще не было. Но мы докажем – поверьте моей интуиции, докажем! – что при правильном управлении судном оно сохранит остойчивость!

– Допустим, вы, – Корсаков сделал ударение на последнем слове, – это докажете. И что же тогда?

– Тогда, – возбужденно воскликнул Чернышев, – мы победители! Мы будем знать все! Мы пройдем все стадии обледенения, от слабого до критического, по ходу дела испытаем различные средства защиты и первыми – первыми! – познаем, как спасать теряющее остойчивость судно! Черт побери, да как вы не поймете, что это исключительно важно! Я проведу это на практике, вы дадите теоретическое обоснование – да нашей работе цены не будет! Сколько судов ушло под воду только из-за того, что не знали… Эх, – он потряс сжатыми кулаками, – не с того я с вами начал… В печати, Виктор Сергеич, публиковались отрывочные данные, а у меня – помнишь, Паша, я тебе заметки давал? – все собрано, я ведь этой статистикой специально занимаюсь, ну вроде хобби. Хотите, я вам почитаю докладную министру? Там про все главные случаи, вам будет интересно, честное слово! А ты, Никита, чаю нам пока что крепкого завари, брось протокол, я тебе копию записки дам.

Чернышев порывисто встал и вышел из салона.

– Слишком много патетики, – пробормотал Корсаков. – Страсти в научном эксперименте – вредная штука.

– Позвольте с вами не согласиться, – возразил Баландин. – Я имею в виду не данный конкретный случай, а общий принцип.

– До споров ли сейчас? – с упреком сказал Корсаков. – Нам нужно держаться вместе. Как считаете, Митя?

– Насчет патетики? – спросил Ерофеев. – Не знаю, много ее или в самый раз, но мне понравилось.

– И мне, – признался Кудрейко. – Мы, конечно, не моряки, но…

Послышались торопливые шаги – вошел Чернышев со знакомой мне папкой.

– Вот! – Он сел в кресло, перевел дух. – Про многие случаи вы и без меня знаете, здесь подробности интересны, подробности! – Он прокашлялся, развернул папку. – Это – введение, общие слова… начнем отсюда. Никита, сделай пометку – информация из докладной записки на имя министра, выдержки…

И Чернышев, усевшись поудобнее, стал читать:

– Прежде чем перейти к практическим предложениям, считаю целесообразным ознакомить вас с получившими наибольшую известность случаями гибели судов от обледенения.

Зимой 1902/03 года в Северном море шесть немецких рыболовных траулеров «В. В. Иоганн», «Балтрут», «Георг», «Уранус», «Ниек» и «Комендант» в жестокой штормовой обстановке подверглись сильному обледенению, потеряли остойчивость и погибли вместе с экипажами. Зимой 1931 года в Баренцевом море пропали без вести траулеры «Осетр», «Макрель» и «Союзрыба». Есть все основания предполагать, что они погибли от обледенения и последующего опрокидывания вверх килем.

О гибели 26 января 1955 года английских рыболовных траулеров «Лорелла» и «Родериго» имеется более подробная информация. Оба судна были застигнуты сильным штормом в 90 милях на северо-восток от Исландии. Последние сообщения с траулера «Лорелла» свидетельствовали о том, что огромные массы льда, скопившиеся на палубе, надстройках, бортах и такелаже, превратили судно в сплошной айсберг. Лед облепил стойки антенн до такой степени, что они стали толще телеграфных столбов. Льдом заполнились спасательные шлюпки, обледенели шлюпбалки – все спасательные средства, таким образом, оказались непригодными к использованию. Траулер потерял способность к управлению, оказался развернутым лагом к волне и перевернулся. Через два часа при таких же обстоятельствах погиб и «Родериго». Комиссия, расследовавшая обстоятельства гибели обоих траулеров, пришла к выводу: «Суда перевернулись и погибли по причине необычайного и непредвиденного совпадения сил: свирепого шторма, высокой волны и потери остойчивости из-за тяжелого обледенения верхних устройств судов».

9 декабря 1959 года погибло шведское спасательное судно «Титан», имевшее хорошую остойчивость и приспособленное к плаванию в самых тяжелых условиях. По заключению комиссии, капитан «Титана» недооценил катастрофичности положения и не принял энергичных мер по борьбе с обледенением, а главной ошибкой капитана было то, что он решил выравнивать крен не путем околки льда, а перемещением грузов, что и привело к опрокидыванию судна.

Здесь Чернышев оторвался от текста, сказал Никите: «Сделай себе пометку, этот случай очень важный» – и продолжал чтение:

– 25 января 1957 года в результате сильного обледенения опрокинулся и погиб в Гренландском море датский ледорез «Тернен».

В январе 1968 года трагически погибли три английских рыболовных траулера: «Капитан Перидот», «Росс Кливленд» – у берегов Исландии, и «Сент-Романус» – у берегов Норвегии. Последняя радиограмма с гибнущего траулера: «Мы гибнем судно опрокидывается передайте нашу любовь женам и семьям». О событиях трагической ночи рассказал 26-летний помощник капитана «Росс Кливленда» – второй в истории мореплавания моряк (первым был Анатолий Охрименко с «Бокситогорска», о нем ниже), спасшийся при опрокидывании судна от обледенения. Вот его рассказ: Шторм, бушевавший вторые сутки, к утру перешел в пургу. Так как после этого обледенение резко усилилось, капитан распорядился начать околку. Одновременно мы взяли курс на ближайший фиорд. Когда в 18:30 я поднялся на мостик, ветер достиг силы 10 баллов, а снегопад был таким, что из ходовой рубки не было видно, что творится на баке. Судно, с трудом выгребая на среднем ходу против ветра, медленно продвигалось вглубь фиорда. Однако обледенение все усиливалось. Люди, обессиленные непрерывной околкой льда, уже не могли справиться с нарастающим льдом. Лобовая стенка рубки и некоторые участки поручней были покрыты слоем льда толщиной четыре дюйма. В 18:50 сильным порывом ветра судно накренило на левый борт. Рулевой тщетно пытался переложить руль вправо. На его отчаянный крик к штурвалу бросился еще один человек, но было поздно: траулер лег на левый борт и больше не выпрямился. Тотчас через палубу перекатилась первая волна. Я рванул ручку машинного телеграфа на «полный вперед», но это ничего не дало. Еще две огромные волны захлестнули судно… Когда, открыв дверь рубки, я попытался пробраться к шлюпке, меня накрыло здоровенной волной и смыло за борт. Соображать снова я начал только тогда, когда почувствовал, что кто-то вытаскивает меня из воды. Волосы и брови настолько обледенели, что через это ледяное забрало я едва различил лица своих спасателей. Это был боцман, одетый в вязаную фуфайку, теплые брюки и сапоги, и юнга в одном белье, он, видимо, только соскочил с койки. Траулер лежал на борту так, что верхушки мачт уже касались воды. Людей на нем не было видно, да если бы они и были, из-за громадного крена им не удалось бы воспользоваться ни шлюпками, ни плотом. Плот же, на котором мы находились, размещался возле дымовой трубы, поэтому он не покрылся льдом и волны без труда сбросили его, на наше счастье, в море. Вскоре нас отнесло от места гибели судна. Постоянно обдаваемые ледяной волной, я и мои товарищи начали замерзать. Первым перестал двигаться юнга, спасти жизнь боцмана также не удалось.

– Минутку, Алексей Архипович, – попросил Корсаков. – В свое время мы этот случай разбирали и пришли к выводу: околку они начали слишком поздно. Согласны?

– Еще бы! – воскликнул Чернышев. – Преступно поздно, на вторые сутки!

– Тогда не усматриваю в ваших намерениях логики, – давил Корсаков. – Вы сознательно хотите повторить роковую ошибку капитана «Росс Кливленда»?

– Виктор Сергеич, – устало сказал Чернышев, – неужто я такой индюк, чтоб в десятибалльный шторм сознательно набирать сорок тонн? По прогнозу у нас ожидается… сколько?

– Пять-шесть баллов, – подсказал Ванчурин.

– Тоже далеко не штиль. – Корсаков на мгновение задумался. – Ладно, об этом после, продолжайте.

Чернышев исподлобья взглянул на Корсакова, хотел что-то сказать, но сдержался и продолжил чтение:

– Наибольшее число трагедий произошло, однако, в Беринговом, Охотском и Японском морях, когда, осваивая новые районы и переходя от сезонного к круглогодичному промыслу, рыболовные суда разных стран встретились с особо тяжелыми гидрометеорологическими условиями. Наиболее трагичным и памятным днем для рыбаков Советского Союза и Японии было 19 января 1965 года, когда в Беринговом море от обледенения в течение нескольких часов погибли четыре советских и шесть японских рыболовных траулеров.

Ситуация, сложившаяся в тот день, оказалась исключительно сложной. В ночь на 19 января на район восточной части Берингова моря вышел глубокий циклон, обусловивший усиление северного ветра до 11–12 баллов и сильное понижение температуры воздуха. Видимость упала до нуля – пятидесяти метров, а высота волны достигала семи-десяти метров. Сто пять промысловых, более двадцати производственных судов и три спасателя оказались в тыловой части глубокого циклона. Получив штормовое предупреждение от синоптической группы, руководство экспедиции отдало распоряжение всему флоту пройти на север и укрыться в ледяном массиве. Однако суда, застигнутые штормом на значительном расстоянии от кромки льда, оказались в тяжелом положении. Их переход к ледяным полям чрезвычайно осложнился из-за встречного штормового ветра и волнения моря, что способствовало интенсивному обледенению. Плавбазы, транспортные и спасательные суда вели непрерывное наблюдение за флотом на аварийных частотах. На перекличках судов 19 января сначала не вышел на связь СРТ «Нахичевань», а затем СРТ «Себеж», «Севск» и «Бокситогорск». Штаб экспедиции объявил радиопоиск, в эфир полетели вызовы на различных частотах.

В 8 часов 15 минут матрос с траулера «Уруп» сквозь парение моря и заряды пурги почти совсем рядом увидел плавающее вверх килем судно, на днище которого, с трудом удерживаясь, карабкались люди, но на глазах у членов экипажа «Урупа» они были смыты в море перекатившейся через днище волной. Двое из них сразу скрылись из виду, а двое других оказались вблизи «Урупа». В условиях двенадцатибалльного шторма «Уруп» сделал несколько попыток приблизиться к гибнущим, и последняя попытка оказалась удачной. Мастер добычи Салик Ухмадеев бросил выброску, колотушка обернулась вокруг руки плавающего человека, его подтянули к борту, и сразу же несколько человек выхватили его из воды на палубу. Им оказался мастер добычи СРТ «Бокситогорск» Анатолий Охрименко. После того как он был поднят на палубу, на поверхности моря уже никого не было.

В 12 часов 39 минут «Бокситогорск» затонул в точке 58 градусов 32 минуты северной широты, 172 градуса 48 минут западной долготы. Единственный оставшийся в живых член экипажа – Анатолий Охрименко рассказал: «Волны высотой до десяти метров со страшной силой обрушивались на наше крохотное судно. Траулер с каждым часом принимал на себя все новые тонны льда, и вся команда из последних сил окалывала палубу, надстройки и такелаж. Но лед нарастал быстрее, парусность корабля увеличивалась. Ранним утром ураган достиг невероятной силы, страшный удар обрушился на левый борт, затем судно накрыла вторая волна и крен резко увеличился. Мы – матрос Коля Козелл и я – бросились в коридор, с огромным трудом открыли бортовую дверь и вылезли на палубу. В это время крен достиг 80 градусов, мачты почти лежали в воде. Мы ухватились за поручни, выбрались на фальшборт, я успел крикнуть боцману Александру Новикову: „Прыгай за нами!“ – и в этот момент послышался треск, и судно опрокинулось. Я с трудом вскарабкался на киль, заметил, что винт корабля еще крутился в воздухе. Видимость была почти нулевая, так как от сильного мороза над водой струился пар, но в стороне я заметил кока Xусанова и матроса Булычева, которые отчаянно барахтались в ледяной воде. Но помочь им я никак не мог, волна два раза накрывала меня, а третья смыла в море. Случайно натолкнулся на обломок льдины, вцепился в него, обнял и так держался из последних сил, хотя руки уже не слушались; весь обмерз и думать ни о чем больше не мог, когда вдруг увидел приближающееся судно…»

Следует подчеркнуть, что в этой обстановке Анатолий Охрименко проявил исключительное самообладание.

В ходе поисков «Севска», «Себежа» и «Нахичевани» была осмотрена акватория площадью в сто сорок тысяч квадратных миль от пролива Унимак до острова Святого Матвея. Было найдено много предметов с траулеров «Себеж» и «Севск», «Нахичевань» же исчезла бесследно.

Комиссия по расследованию причин трагедии на основании радиограмм с погибших судов и показаний Охрименко установила, что траулеры погибли в результате потери остойчивости, вызванной интенсивным обледенением в условиях жестокого шторма. К аналогичным выводам пришла комиссия, расследовавшая причины гибели японских рыболовных траулеров.

В результате анализа вышеприведенных и ряда других случаев гибели судов от обледенения выяснилось, что основным по частоте и опасности для мореплавания является обледенение от забрызгивания и заливания забортной водой при сильном ветре и отрицательных температурах воздуха. Эти явления наиболее характерны в зимние месяцы в акватории дальневосточных морей – Берингова, Охотского и Японского. В связи с этим возникло и широко дискутируется мнение о том, что рыболовные траулеры небольших размеров – а именно они дают главную часть добычи рыбы – не должны принимать участия в промысле в зимние месяцы из-за крайней опасности обледенения.

Эта точка зрения вызывает решительные возражения. Опыт капитанов с большим стажем работы и мой собственный свидетельствует о том, что принятие необходимых мер – немедленный выход из района интенсивного обледенения, правильная загрузка судна для увеличения остойчивости, своевременное окалывание судна и другие практические меры – дает гарантию безопасности работы даже в суровых зимних условиях. Этот опыт, однако, нуждается в практическом и теоретическом обосновании…

– Такие дела. – Чернышев медленно и как-то слишком аккуратно сложил листы в папку, пододвинул ее Никите и залпом выпил остывший чай.

Теоретическая конференция

(Окончание)

– Такие дела, – повторил он, обводя нас глазами. – Чего пригорюнились?

– Минута молчания, – сказал Кудрейко. – Осмыслить надо, Архипыч.

Задумался и Чернышев, единственный из нас, для которого докладная записка была не просто информацией и поводом к размышлению.

– Сколько льда набрали погибшие траулеры? – спросил Ерофеев.

Чернышев вздрогнул и непонимающе на него посмотрел. Ерофеев повторил вопрос.

– Судя по отрывочным, весьма приблизительным данным, за тридцать тонн.

– Но этого оказалось достаточно, – напомнил Никита.

– В сильнейший шторм! – Чернышев насторожился. – А у нас штормик – пять-шесть баллов. Есть разница?

– Есть, но…

– Займись своим делом, Никита, – сказал Корсаков. – Алексей Архипыч, с материалами расследования, в том числе с вашими показаниями, меня ознакомили в Морской инспекции. Картина гибели траулеров ясна: обстоятельства не позволили экипажам своевременно околоть лед, в первую очередь с вертикальных конструкций. У меня вопрос лично к вам. Известно, что «Семен Дежнев» наряду с другими траулерами находился точно в таких же условиях, как «Бокситогорск»…

– Вопрос ясен, – недослушав, кивнул Чернышев. – В том, что «Дежнев» остался на плаву, никакого чуда нет. Первое: аврал я начал сразу же, как только стал обрастать, не теряя ни минуты; весь экипаж, за исключением вахты на мостике, в машине и радиста, двенадцать часов подряд непрерывно окалывал лед. Второе… помните, я просил Никиту сделать пометку? Дай-ка сюда папку… шведское судно «Титан»… вот: «Главной ошибкой капитана было то, что он решил выравнивать крен не путем околки льда, а перемещением грузов, что и привело к опрокидыванию судна». Итак, второе: когда я понял, что лед нарастает быстрее, чем мы его сбиваем, я запрессовал все днищевые танки забортной водой, и остойчивость у меня была лучше, чем у многих других. А на «Титане» топливо и воду перекачивали с борта на борт – грубейшая ошибка! – и судно получило резкий крен, выровнять который не удалось. Третье: ход я сбавил до среднего и затем до малого, чтобы уменьшить удар о волну и, следовательно, забрызгивание, благодаря чему хотя и с потерей во времени, но добрался до ледяного поля.

– Почему не все так поступили? – спросил Баландин. – Ведь то, что вы предприняли, совершенно логично! Даже неспециалисту ясно, что…

– Ошибаетесь, Илья Михалыч, – перебил Чернышев, – далеко не всем и далеко не так уж ясно. Знаете, что такое запрессовать топливные танки забортной водой? Со мной Дед неделю разговаривать не хотел: сутки, а то и больше нужно потом чистить танки. Очень неприятная, грязная и нелюбимая работа, Илья Михалыч. Другие рыбу ловить будут, а ты лежи в дрейфе, скреби танки и гляди, как твои соседи трал за тралом таскают и над тобой, перестраховщиком, посмеиваются. Редко какой капитан на такое пойдет, сто раз себя уговорит – авось пронесет? Сколько судов погибло из-за этого «авось»… И из-за того, что не сразу окалываться начинали, и к ледяному полю пробивались недостаточно упорно – опять же авось кончится шторм, ближе к району лова будем, чего время терять…

– Спасибо, Алексей Архипович, – сказал Корсаков. – Ваша аргументация вполне меня убедила…

– Давно бы так! – откровенно обрадовался Чернышев. Мне даже показалось, что он еле удержался от мальчишеского желания протянуть Корсакову руку. – Замучаешься с вами, учеными…

– Я не закончил, – холодно возразил Корсаков. – Ваша аргументация совершенно меня убедила в одном: набирать предельное количество льда настолько опасно для судна, что я решительно отвергаю эту идею как ошибочную и даже абсурдную.

Не берусь гадать, что произошло бы в следующую минуту, не загляни в салон Лыков.

– Можно тебя, Архипыч?

– Чего там? – рыкнул Чернышев. – Говори при всех!

Лыков вошел, прикрыл за собой дверь.

– Лед вовсю набираем, – бесцветным голосом сказал он.

– Вот неприятность! – Чернышев хлопнул себя по ляжкам. – А я только-только собирался на ботдек загорать!

Лыков присел, налил себе чаю.

– Не только ты хочешь загорать.

– Кончай загадки! – повысил голос Чернышев.

– Федор мутит ребят: кэп, мол, по фазе сдвинулся, сорок тонн набирать хочет.

– Под дверью слушал, сукин сын?! – Чернышев был до крайности неприятно удивлен. – Говорил, не бери его!

– Мало что говорил, другого не было.

– Где он?

– В кубрике, только сменился. – Лыков положил руку на плечо Чернышева, который порывался встать, с силой усадил его на место. – Пусть отдохнет.

– Объявляйте перерыв, Архипыч, – предложил Ерофеев, – нам пора лед замерять.

– И мне не терпится взглянуть, – поддержал Ерофеева Баландин.

Было решено собраться после обеда.

Я остался в салоне, вымыл стаканы и расставил их по гнездам. Затем, убедившись, что в коридоре никого нет, извлек из портфеля магнитофон, провернул ленту назад, нажал на клавиш и облегченно вздохнул. Все в порядке, запись отчетливая. С тех пор как на Чукотке я потерял в пургу заполненный блокнот, мне часто мерещится один и тот же кошмар: случайно размагниченная пленка, сгоревшая рукопись и прочее. Береженого бог бережет: две записанные двухчасовые кассеты всегда при мне, намертво зашил их во внутреннем кармане куртки, там же и записная книжка. Это главное мое богатство, лишись я его – считай, пропутешествовал впустую, с моей хилой памятью материала и на пустячный очерк не хватит.

Я спустился в свою каюту, оделся и вышел на палубу.

Море было угрюмое и неспокойное, от него как-то сыро становилось на душе. Беспорядочные волны вызывали смешанную качку, с борта на борт и с носа на корму, ветер швырял холодные брызги в лицо. Необъяснимая ассоциация: сколько лет прошло, но, глядя на море, я всегда вдруг вспоминал Инну. То ли потому, что возникала к себе какая-то сентиментальная жалость, то ли угнетало чувство заброшенности – не пойму, да и разбираться больше не хочу.

Я двинулся вдоль фальшборта к баку. Ледяную кашу уже прихватило, шпигаты и портики замерзли, и вода, попадавшая на борт, быстро превращалась в лед. Ерофеев и Кудрейко обмеряли рейки и штыри, которых они наставили повсюду, откалывали кусочки льда и совали их в полиэтиленовые мешочки – для лабораторного анализа; Баландин и Птаха оживленно о чем-то разговаривали у лобовой надстройки, а на крыле мостика суетились с кинокамерами Никита и Гриша Букин.

Ежась от холода, я постоял у покрытой брезентом спасательной шлюпки.

– Капюшон опустите, простудитесь! – крикнул мне Птаха. – Куда собрались, Георгич?

Я наугад ткнул пальцем в сторону тамбучины и решил в самом деле заглянуть в кубрик. Хватаясь за все, за что можно ухватиться, проковылял по скользкой палубе, с трудом открыл тяжелую дверь тамбучины и спустился вниз.

В крохотном кубрике было накурено и душно. На нижних нарах, раздевшись до тельняшки, лежал Перышкин, а напротив него, на других нарах, сидели Воротилин и Рая.

– Гриша на крыле с кинокамерой, – сообщил я Рае, – все отобразит!

– А пусть его! – Рая кокетливо обмахнулась платочком. – Я уже три года как совершеннолетняя!

– Садись, Георгич, – предложил Перышкин, – у нас секретов нет. Так что вы там наверху порешили?

– Теоретические проблемы, – ответил я. – Адгезия льда, остойчивость и так далее.

– А мы больше про любовь. – Перышкин подмигнул Рае, которая тут же приняла независимый вид. – Как по-твоему, Георгич, возможна любовь с первого взгляда, как у меня и Раюши?

– Тоже мне любовь! – Рая мгновенно и густо покраснела. – Только и знаешь, что руки в ход пускать.

– Будто я виноват, что ты такая кругленькая, – проникновенно поведал Перышкин. – Если сердцу не прикажешь, то рукам и подавно.

– Краснобай! – восхищенно прогудел Воротилин. – Твое счастье, что Григорьевна не слышит, снова получил бы половником по лбу!

– Собака на сене твоя Григорьевна, – с досадой отозвался Перышкин. – Девчонок будто в монастыре держит, вон брюки заставляет надевать, фурия.

– И правильно, что заставляет, не зыркайте, – указала Рая. – И вовсе она не фурия, а просто женщина в возрасте, все мы такими будем.

– Ты – никогда! – льстиво заверил Перышкин. – Пересядь ко мне, я тебе что-то на ушко скажу.

– Так я тебе и поверю.

– Мне? – поразился Перышкин. – Филя, ты мой лучший кореш: брехал я когда?

– А каждый раз, как рот открывал, – засмеялся Воротилин. – Будь я девкой, до загса тебя бы и не слушал.

– И ты, Брут! Вот уйдете все, я Рае в два счета докажу.

– Так я с тобой и осталась! Постыдился бы человека.

Мне надоел этот примитивный флирт.

– Федя, – спросил я, – что ты натворил?

Перышкин рывком поднялся, сел:

– Старпом нажаловался?

– Это не имеет значения. Что ты натворил?

– А ничего! – с вызовом ответил Перышкин. – Мы, Георгич, живые люди, а не заклепки, мы от рождения язык имеем. Кэпа блоха укусила, а нам чесаться? Филя, растолкуй ему, что такое сорок тонн!

– Я что, – Воротилин поежился, – я как прикажут…

– А ты скажи, скажи, – настаивал Перышкин. – На тебе пашут, а ты и рта не раскрой?

Воротилин сжал огромные руки, растерянно заморгал:

– Архипыч лучше знает.

– Так не пойдет, – запротестовал Перышкин, – повтори, что нам говорил!

– Это ты говорил, – насупился Воротилин, – я только согласился, что сорок тонн очень много.

– Согласи-ился! – передразнил Перышкин. – А кто хныкал мне в жилетку, что двух пацанов жалко, Александр Сергеич Пушкин?

Воротилин выпрямился.

– Ты моих пацанов не трожь, – с угрозой проговорил он. – Я, может, за них всегда боюсь, ты их не трожь.

– Не буду, – поняв свою ошибку, заторопился Перышкин. – Ты меня прости, Филя, я ведь не хотел, я любя.

Воротилин смягчился:

– Ладно, Федя, чего там… Боязно, конечно, только Архипыч лучше знает, авось продержимся, не впервой.

– Льда им не хватает, чудакам, – с упреком сказала Рая. – У меня с прошлого раза, как положило на борт, колено распухшее, а у Зинки кровоподтек на все бедро. На берег бы списались, так Григорьевну жалко бросать.

– Спишешься тут… – помрачнел Перышкин, – такую телегу вдогонку пошлет, хромой черт…

– Ты, друг, на Архипыча хвост не подымай, – неожиданно обиделся Воротилин. – Ты здесь без году неделя, а возникаешь.

– Раб в тебе сидит, Филя, – с сожалением сказал Перышкин. – Знаешь, почему тебя хромой черт обожает? Работаешь ты за четверых, а кушаешь за двоих – экономия; в шторм поломает мачту, тебя можно поставить – опять экономия… Чем он тебя взял, дылду здоровую, заработком?

– Это само собой, деньги мы считать умеем. – Воротилин пропустил «раба» и «дылду» мимо ушей. – Своих в обиду не дает – это раз, за счет артелки, как некоторые, не угощается – это два, и вообще справедливый. С «Дежнева» по своей охоте и не помню, чтоб кто ушел.

– И туда, – Перышкин ткнул пальцем вниз, – пойдешь по своей охоте? Чего молчишь?.. Вот Георгич смотрит на меня туманно, думает, небось труса праздную… Угадал?

Я неопределенно пожал плечами.

– Это вы зря, Павел Георгич, – вступился Воротилин. – Трус после «Вязьмы» в море не пойдет.

– А ты знаешь, – Перышкин все больше возбуждался, – в какую сторону ползти, когда пароход лежит на борту? Пробовал по переборке к двери карабкаться, – он протянул ко мне руки, – так, что ногти вылезли? Погляди, пощупай, вот они, розовенькие, еще не отросли! Те-оре-тики! – передразнил он. – А Райка и Зинка не теоретики, им детей рожать, понял? У Фили два пацана, у Дуганова трое, да и у меня самого две дырочки в носу для воздуха приспособлены, а не для морской воды! Так и передай хромому черту: для воздуха!

– Не того связного нашел, – сказал я, – объясняйся сам. И все-таки, Федя, никто тебя в экспедицию волоком не тащил, по собственному желанию пошел. Да и все мы. Так что не ищи виноватых, Федя. Ну, счастливо оставаться.

– И я с вами, – спохватилась Рая, взглянув на часы. – Батюшки, обед, а я заболталась.

К обеду Чернышев не явился, а на совещание, сверх обыкновения, опаздывал. По слухам, он заперся с Лыковым в каюте, и мы терялись в догадках. Корсаков и Никита молчали, и поэтому мне показалось, что они что-то знали. Во всяком случае, когда капитан вошел, Корсаков чуть заметно напрягся, а Никита с излишней торопливостью уселся за протокол.

– Хорошо отобедали? – с прямо-таки отцовской заботой поинтересовался Чернышев, почему-то не садясь в кресло. – Раечка жаловалась, что половину в тарелках оставляете, мужики, говорит, а едят как воробышки. Пища, конечно, у нас грубая, деликатесов, извините, не держим…

Чернышев явно возвращался к прежней, очень неприятной манере с нами разговаривать.

– …Щи да каша – пища наша. Впрочем, за аппетит подчиненных капитан личной ответственности не несет, – по-прежнему стоя рядом с креслом, разглагольствовал он, – хотите – кушайте, не хотите – дышите свежим морским воздухом. Я, Виктор Сергеич, случаем, вас не обидел? Очень вы хмуритесь, а я, как увижу, что кто-то хмурится, тут же спрашиваю самого себя: не сказал ли ты, Алексей Архипыч, лишнего, обидного!

– Хватит! – сквозь зубы процедил Корсаков. – Скоморошничать можете в своей каюте.

Дурашливая ухмылка сползла с лица Чернышева.

– В самом деле, хватит, – согласился он. – Информирую: во время перерыва мой заместитель послал начальнику управления радиограмму, в коей выразил беспокойство по поводу намерений капитана Чернышева. Зачитываю ответ. – Он вытащил из кармана листок. – «Категорически приказываю экспериментальных целях ограничиться пятнадцатью тире двадцатью тоннами льда точка Случае нарушения будете освобождены своих обязанностей точка Подпись». Предлагаю хором прокричать: «Ура!»

Все промолчали.

– Через два часа приступаем к околке льда, – бесстрастно произнес Чернышев и вышел из каюты.

Разорванная схема

– Полу-ндра! – дурным голосом выл Перышкин.

Бац! На палубу свалилась двухпудовая глыба.

– Спасайся, кто может!

Птаха разогнал нас по помещениям: пока с мачты, вант и штагов лед не сбит, «всяким разным» появляться на палубе запрещено. Околку верхних конструкций производили матросы, а нам будут доверены палуба, ватервейсы, шпигаты, брашпиль и тамбучина. «На это даже у вас ума хватит», – сурово заметил Птаха, глядя в пространство, но явно адресуя обидную реплику Баландину, который лишь виновато моргал глазами и подхалимски поддакивал: «Разумеется, Костя, можете на нас положиться, Костя». Только что Баландин крупно проштрафился – это если говорить мягко, учитывая его заслуги. Предыдущие околки подтвердили замечательные свойства эмали: с покрытых ею поверхностей лед сбивался несравненно легче, и от очевидного, всеми признанного успеха Илья Михайлович слегка опьянел. Как только объявили околку, он первым выбежал на палубу, влез на две бочки у лобовой надстройки, лихо ударил по ней мушкелем – и на него обрушилась огромная пластина льда, весом побольше тонны.

Редчайший, поразительный случай! Ударив, Баландин потерял равновесие и провалился между бочками – его откопали совершенно невредимым. Когда, белый как смерть, Чернышев выдернул его из груды битого льда, Баландин отряхнулся, изысканно поблагодарил: «Весьма признателен, не стоит беспокоиться», радостно осклабился при виде голой надстройки: «С одного удара, прелестно!» – и, обратив внимание на наши искаженные от пережитого страха лица, обеспокоенно спросил: «Что-нибудь случилось?»

– С воскресением! – сделав умильное лицо, просюсюкал в ответ Чернышев и заорал на бедного Птаху: – Оторву цыплячью голову! Гони всех отсюда к чертовой бабушке!

За последние дни это был единственный случай, заставивший нас поволноваться. Редкостно спокойно прошли две недели, настолько умиротворяюще-спокойно, что я впервые за время плавания по-настоящему выспался и даже прибавил в весе. Утром мы выходили в море, набирали лед и возвращались обратно в бухту, где при помощи кренования определяли его вес, окалывались и снова шли в море. Забавная штука – кренование, вроде развеселой игры для школьников младшего возраста. Перед отплытием экипаж выстраивается и по команде бегает от одного борта к другому, судно раскачивается, и прибор Амаева пишет крен – замеряет амплитуду колебаний. По возвращении беготня повторяется, записи амплитуд сравниваются и по формуле определяется ледовая нагрузка. Казалось бы, самодеятельность, а точнее количество набранного льда не определишь, разве что на аптекарских весах.

И так каждый день. В шторм случалось, что положенные двадцать тонн мы набирали часов за пять, а однажды даже за четыре, в другие выходы и за сутки лед еле-еле нарастал, но столь разные условия как раз и оказались необходимыми для вдумчивого анализа всех стадий обледенения. Были успешно испытаны такие средства защиты, как смывание снежной каши и слабого льда горячей водой из пожарных шлангов, три вида эмалей и прочее. Ежедневно проходили обсуждения, материал накапливался интереснейший, и научный состав экспедиции не скрывал своего удовлетворения.

Обрел спокойствие и экипаж. Конечно, палубные матросы ворчали: невелика радость сбивать и сбрасывать за борт многие тонны льда, но работа была будничная, без особых тревог и авралов, и времени для досуга оставалось достаточно. По десять человек набивалось в кубрик послушать веселую травлю Перышкина, изощрялась в своем искусстве Любовь Григорьевна, вечерами в кают-компании крутились фильмы, в каютах сражались в шахматы, будто и не было никаких треволнений, мир и благополучие снизошли на СРТ «Семен Дежнев» за эти недели. Чернышев в обществе появлялся редко, на обсуждениях отмалчивался, вообще как-то ушел в тень и поблек. Подлинным хозяином экспедиции стал Корсаков.

В один из этих дней произошло то, чего я ждал и боялся больше всего: редактор прислал очередное, на сей раз грозное предупреждение, и я со вздохами уселся за первый очерк. Такая штука, как вдохновение, для журналиста непозволительная роскошь, наш брат ремесленник работает не для вечности, а на ширпотреб; однако мне решительно не писалось, из-под пера выходили одни лишь банальнейшие строчки, вроде насоветованных когда-то Чернышевым: «Особенно отличились старпом Лыков, тралмастер Птаха, матросы Воротилин и Дуганов». Вроде бы и результаты были получены многообещающие, и сама необычность экспедиции могла заинтриговать читателя, и люди на борту имелись интересные, и события происходили, а на бумагу просилась какая-то «баранья чушь». Я чувствовал себя серым и бездарным, мысли в отупевшем мозгу ворочались с проворством карпов на дне пруда, из которого спустили воду, и после нескольких бесплоднейших часов я с отвращением отбросил ручку.

И вдруг понял, что дело вовсе не в моей бездарности, и не в том, что я отвык от письменного стола, и не в усыпляющей качке – все это одни отговорки; просто я совсем не знаю, как, что и о ком буду писать. Более того, если две недели назад мне казалось, что будущих персонажей я аккуратно расставил по полочкам, то теперь было ясно, что они наотрез отказываются повиноваться и скачут с полки на полку, про себя посмеиваясь над околпаченным автором. Так, общим любимцем экипажа оказался Федя Перышкин, которого я чуть было не записал в отпетые, а самым близким мне человеком все больше становился Никита; зато поскучнел и вечно исчезал из каюты Баландин, уж слишком безоговорочно и неожиданно для меня приняли позицию Корсакова Ерофеев и Кудрейко; в то же время, став хозяином экспедиции, что-то потерял Корсаков и совсем разочаровывал Чернышев.

От его фанатичной жажды деятельности не осталось и следа, он на удивление быстро и сразу сдался: вулкан потух, о былых и бурных его извержениях напоминали только протокольные записи. Никак не укладывалось в голове, что Чернышев, каждое слово которого совсем недавно весило столь много, превратился в зауряднейшего члена экспедиции; кощунственно звучит, но, если бы сегодняшний Чернышев покинул судно, экспедиция нисколько бы не пострадала: на мостике и так командовал Лыков, с которым у Корсакова наладился превосходный контакт.

Теряясь в догадках, я пробовал объясниться с Чернышевым, однако то ли он разгадал мои намерения, то ли и в самом деле ко всему и ко всем охладел, но стоило мне к нему зайти, как он начинал зевать, охать, жаловаться на радикулит и норовил улечься в постель, яснее ясного давая понять, что никаких душеспасительных бесед вести не желает. В конце концов я обозлился и перестал навязывать ему свое общество. Видимо, решил я, угроза начальства слишком на него подействовала, а раз так, то одержимость его недорого стоила, желание сохранить свой пост оказалось сильнее, и, следовательно, личность капитана Чернышева отнюдь не такая незаурядная, какой я нарисовал ее в своем пылком воображении. Да, отнюдь не такая. Если человек мужествен перед лицом стихии, но дрожит как лист на ветру перед начальством, пусть о таком герое рассказывает другой; что ни говорите, а высший вид мужества – мужество гражданское: из любого, даже самого сильного шторма все-таки имеется шанс выйти, а вот если потеряешь пост, тяжким трудом завоеванное положение в жизни, можешь и не подняться. Тот, кто один раз уже швабрил буксир, понимает это лучше любого другого…

Так я сидел и страдал, развенчивая Чернышева и с горечью думая, что единственное, о чем бы мне хотелось писать, так это о том, как он не выходил из шторма и вновь рвался к черту на рога за сорока тоннами льда. Но теперь, когда Чернышев так пал в моих глазах, об этом не могло быть и речи, и я по-настоящему растерялся и приуныл. В последние дни я не раз отгонял от себя одну упадочническую мысль, а сейчас не стал: наверное, мое дальнейшее пребывание на «Семене Дежневе» не имеет смысла. В самом деле, на кой черт мне здесь торчать? Каждый день одно и то же, чуть обросли льдом – со всех ног спешим в бухту, чтобы, упаси боже, не перебрать лишнего, все кругом довольны, никаких тебе проблем. Когда все довольны и всем хорошо, журналисту делать нечего, в раю наш брат наверняка либо сидит без работы, либо переквалифицируется на арфиста… Вернусь в редакцию, напишу двести-триста строк о том, что отличились старпом Лыков, боцман Птаха и так далее, дам парочку фотографий, интервью с Корсаковым и поищу тему поинтереснее и людей поярче. Ну, еще раз пошепчутся, что Крюков неудачник, и пусть себе шепчутся…

В каюту просунулся Никита с шахматами под мышкой:

– Не помешал?

Я бросился ему на шею. Никита ничуть не удивился. Скользнув взглядом по разбросанным бумагам и блокнотам, он сочувственно вздохнул:

– Муки творчества, шалунья-рифма… Зря себя изводите, о нашей экспедиции достаточно написать три слова: «Пришел, обледенел, удрал». Подробности смотри в диссертации Никиты Кутейкина на соискание ученой степени кандидата физико-математических наук.

– Никита, вы гений, – удрученно сказал я, расставляя шахматы. – Угодил в творческий кризис, как только вернемся, буду списываться на берег.

– Вот повезло! – восхитился Никита. – Сдадите в своей квартире койку, пока билет на самолет не достану?

Я смешал шахматы.

– Рассказывайте, что у вас стряслось.

– А блиц? – спросил Никита.

– Бросьте, вам сейчас не до игры.

– А вы делаете успехи, – с уважением сказал Никита. – В самом деле, нет настроения.

– Но ведь у вас все хорошо, целый чемодан бесценных протоколов.

– Зря иронизируете, действительно бесценных, наши лабораторные данные блестяще подтверждаются натурными испытаниями.

– Я вовсе не иронизирую, рад за вас.

– А за себя? – спросил Никита. – Исповедуйтесь сначала сами.

– Вас понял, – сказал Никита. – «О господи, – взмолился юрист, – пошли мне кошмарное преступление!» Вам не повезло: экспедиция, которая так бурно началась, завершается под звуки флейты. Все живы-здоровы, никто даже не простудился, все удовлетворены: Чернышев – тем, что его не сняли, экипаж – тем, что экспедиция, куда брали только добровольцев, проходит на удивление безобидно, научные работники – и говорить нечего: программа-минимум почти что выполнена, хоть монографии пиши. Один только корреспондент переживает, что персонажи не укладываются в сочиненную им схему. Знаете, Павел, мне даже не хочется вам сочувствовать, таким незначительным и выдуманным представляется ваше горе. Сколько дадите за совет? Хотя нет, на вас я наживаться не стану, дарю бесплатно.

– «Мы ничего не раздаем с такой щедростью, как советы», – пробормотал я. – Это не мое, это другой сказал, тоже умный человек. Ну, излагайте.

– Ваша схема, – важно изрек Никита, – закономерно развалилась из-за неправильного попадания на главного героя: он не состоялся – взрыв, вспышка огня, ракета улетела – и совершенно справедливо развенчан. Будучи закоренелым технарем, рекомендую сменить забракованную схему на другую, или, другими словами, назначить на должность главного героя с окладом по штатному расписанию более колоритную фигуру.

– Кого? – спросил я. – Раю?

– Виктора Сергеича Корсакова. И не качайте головой, не намекайте взглядом на мою сыновнюю любовь к шефу и отцу Оли. Чем же, черт побери, он вас не устраивает? Давайте разбираться. Эмали Баландина десять раз проверены – замечательное средство защиты; Ерофеев и Кудрейко великолепно исследовали структуру, скорость нарастания и адгезию льда при различных стадиях обледенения, Корсаков и его аспирант – влияние обледенения на остойчивость судна. Уверяю вас, для первой экспедиции – а за ней, по-видимому, последуют и другие – результаты получены отменнейшие. А благодаря кому? Благодаря Корсакову, который уберег экспедицию от авантюр и дал ей возможность заниматься наукой. Чем не главный положительный герой?

Я снова покачал головой:

– Возможно, вы правы, я и не покушаюсь на его заслуги, но дело не в этом.

– В чем же?

– Даже не знаю, как вам объяснить… – я пощелкал пальцами.

– А вы попробуйте, – поощрил Никита. – Ну, Корсаков… да говорите же, размышляйте вслух, господи! Недостаточно колоритен для вас, что ли?

– Я бы этого не сказал, человек он сильный.

– Сомневаетесь в его научной компетенции?

– Опять нет, если уж Илья Михалыч, Митя и Алесь безусловно признают его авторитет, то я и подавно.

– Так что же?

– Для начала скажу так: больше он мне импонировал тогда, до новой эры.

– Слишком туманно, конкретнее, – потребовал Никита. – Разве он плохо руководит экспедицией?

– Отлично руководит, – сказал я. – Деловито, без лишних слов, масштабно и, главное, без надрывов. Таким, наверное, и должен быть настоящий начальник экспедиции. Вы только не обижайтесь, Никита, но – откровенно: он перестал мне нравиться.

– Любопытно. – Никита снял и протер очки. – Сакраментальный детский вопрос: почему?

– А потому, что он имел дерзость не уложиться в мою схему, – усмехнулся я. – Во-первых, идеальный Виктор Сергеич Корсаков не должен был посылать начальству ту самую радиограмму…

– …а должен был восхищаться тем, как Чернышев удовлетворяет свою любознательность и идет на оверкиль, – вставил Никита.

– Во-вторых, – продолжил я, – сбросив Чернышева, Корсаков на каждом обсуждении его унижает, и довольно откровенно: поминутно интересуется, какие у того имеются соображения, и демонстративно пропускает их мимо ушей. Не заметили?

– Допустим, заметил.

– Равнодушно звучит, Никита. А я не могу хладнокровно смотреть, как остриженного Самсона – прошу прощения за литературщину – топчут ногами! Ладно, дальше. Если в редакции газеты тишина и спокойствие, значит завтрашний номер будет неинтересно читать. Я еще не пенсионер, Никита, и тишина мне противопоказана. Обвиняю вашего любимого шефа в том, что мне стало скучно.

– Наконец-то воистину серьезное обвинение!

– Да, очень серьезное – мне стало скучно. Корсаков из всех вас, как проказник-мальчишка из булки, выковырял изюминки! Вы все стали пресными, как… манная каша. В-четвертых, – внимание, Никита! – мне чрезвычайно не нравится, что: а) в салон зачастила Зина, б) вас в это время оттуда изгоняют. Достаточно?

– Ерунда, – пробормотал Никита. – Придираетесь к достойному уважения человеку.

Я заставил себя не взорваться и с жалостью на него посмотрел. Кажется, я слишком многого от него требую.

– Простите, я забыл, что он отец вашей невесты.

– Будущей, – поправил Никита, вновь снимая и протирая очки. – Так сгоняем две-три партии?

– Никита, – спросил я, – почему вы списываетесь на берег? Собрали весь необходимый материал?

– Какое там, полным-полно «белых пятен». Но для кандидатской, пожалуй, достаточно.

– Может, соскучились по Оле?

Что-то в лице Никиты дрогнуло, он секунду поколебался, вытащил бумажник и достал из него фотокарточку. У меня заныло сердце: прелестная девушка, с большими, очень серьезными глазами, чем-то похожая на юную Инну, какой я встретил ее впервые. Да, таких без памяти любят и расстаются с ними трудно. Помню, когда я уехал от Инны в первую длительную командировку, то места не находил, изводил себя ужасными мыслями; потом мы вместе смеялись над ними. Теперь нам обоим не до смеха.

Никита бережно спрятал фотокарточку.

– Ладно, раз шахматы у нас не получаются…

– Погодите, – сказал я, – это нечестно, откровенный разговор наш выходит односторонним. Я должен лучше знать человека, которому собираюсь сдавать койку в собственной квартире, у меня там все-таки Монах и другие материальные ценности. Почему вы списываетесь?

– Почему, почему… – Никита скривил губы, махнул рукой и пошел к двери. – А еще умным человеком себя считает…

– Да погодите вы, черт возьми! – Я схватил его за руку. – Даже сам Лыков признал, что Паша не трепло и свой парень. Мешаете вы ему, что ли?

Никита промолчал.

– Тогда поставим вопрос по-иному, – озаренный внезапной догадкой, сказал я. – Положите руку на сердце: вы очень любите своего шефа?

Никита резко обернулся.

– Как собака палку, – с силой сказал он. – Ненавижу!

Разорванная схема

(Окончание)

Никита вышел и хлопнул дверью.

Я собрал шахматы, сложил разбросанные бумаги и закурил. Качать стало заметно сильнее, к ужину Ванчурин обещал семь-восемь баллов; значит, к полному удовлетворению Васютина, мы вскоре возьмем курс на Вознесенскую. А почему только Васютина? Ко всеобщему удовлетворению! Переночую в гостинице, а утром, даст бог погоду, полечу домой на самолете. Никто по мне здесь скучать не будет, экспедиция программу завершает, понемногу все разъедутся. К черту это холодное море, качку, узкую и жесткую, похожую на гроб, койку, постылую, обманувшую мои надежды экспедицию!

На минуту мне стало жаль Никиту, но только на минуту. Не крепостное право, ненавидишь – уходи, а раз не уходишь, значит, как говорит Федя, раб в тебе сидит… А, пусть сами разбираются, мне и своих фурункулов хватает…

Как всегда в таких случаях, я стал перебирать в памяти неудачи, анализировать и очень жалеть свою невезучую личность – сентиментальное состояние, в которое куда легче впасть, чем из него выйти. Смешно, однако, находятся люди, которые и мне завидуют – моей довольно-таки жалкой журналистской известности, холостому состоянию, квартирке и даже ржавой железной банке, хромоногому «запорожцу». Все-таки нет такого разнесчастного человека, который в глазах еще больших неудачников не кажется избранником божьим, баловнем судьбы… А чего это я, в самом деле, разнылся? Ноги ходят, голова не бог весть как, но варит, и крыша над ней не дырявая, а под крышей Монах. Обругав себя размазней и слюнтяем, я вытащил из рундука чемодан, начал складывать вещи и застыл, пораженный неожиданно охватившим меня ощущением.

Мне совсем не хотелось возвращаться!

Я снова присел и закурил. Да, совсем не хотелось. Как болельщик проигрывающей команды не покидает стадион, так и я должен сидеть здесь до финального свистка. Иначе ответный гол, которого жаждало все мое существо, могут забить без меня. А не забьют – я все-таки сидел, болел, делал все, что мог. Не получится цикл – черт с ним, не беда: все, что я здесь увидел, спрячется в подкорке и когда-нибудь проглянет, как после бурных ливней, размывших овраг, иногда обнажаются зарытые в землю монеты.

Будоражимый этими нестройными мыслями, я сунул чемодан обратно в рундук и только хотел одеться, чтобы выбраться на палубу, как по трансляции послышался голос Лыкова: «Крюкова просят зайти в каюту капитана».

Бывает, что неделями никаких событий не происходит и никому ты не нужен, тоскуешь, места себе не находишь, и вдруг события прут навалом, и всем до тебя есть дело, и рвут тебя на части, ничего ты не успеваешь и сожалеешь только о том, что в сутках двадцать четыре часа, а не сорок восемь.

С той самой минуты так со мной и происходило на «Семене Дежневе».

Чернышев сидел в кресле чрезвычайно довольный – таким я не видывал его недели две, никак не меньше. Мне даже показалось, что он еле удерживается, чтоб не пуститься в пляс: притопывает ногой, потирает руки, – вот тебе и «сглазили Алешу, порчу навели», как только вчера жаловалась Баландину Любовь Григорьевна.

– Садись, Паша, – с крайним дружелюбием поглядывая на меня, предложил он. – Пей чай, кури. Совсем забыл капитана, хоть бы проведал, здоровьем поинтересовался. Где пропадал?

– Отсыпался. Очень хорошо в нашем плавании спится, как в санатории.

– Ну, буквально мои слова! – восторженно подхватил Чернышев. – Я тебе по секрету, Паша, как другу: отпуска не надо! Только чур: в газете об этом ни гугу, а то из моего парохода и впрямь плавучий санаторий сделают. Может, оно и правильно, да ведь оклады понизят, оклады!

– Увертюра окончена? Переходим к содержанию первого действия.

– Последнего, – поправил Чернышев. – Потому что мой заместитель по науке, человек, мнение которого для меня закон, решил, что к концу февраля пора кончать. Я тут же прикинул на счетах – а я сызмальства, с детского сада, Паша, к арифметике был способный, как дьявол, – что остается двенадцать суток. А там, – он зажмурился от удовольствия, – домой… Паркет натру, ковры на снегу выбью – может, подсобишь, у тебя это здорово получается, а? Каждый вечер с дочками в кино буду ходить… Жизнь, Паша!

– Вы про Марию Васильевну забыли упомянуть, – сказал я.

– Склероз! – Чернышев ударил себя ладонью по лбу. – Мой тебе совет, Паша: ешь большими ложками варенье из черноплодной рябины, очень, не помню от чего, помогает. Разве я не говорил, что утром был на почте и лично беседовал с Марией Васильевной по телефону? Вот, смотри квитанцию… куда-то задевалась, ты на слово поверь, Паша: на рупь шестьдесят пять копеек наговорил! Привет тебе… от обеих. Подруги стали, – он схватился за щеку, – водой не разольешь!

– Архипыч, – устало сказал я, – если вы позвали меня только для того, чтобы передать привет… Честно говоря, нет настроения.

– Чего ж ты сразу не сказал? – огорчился Чернышев. – Хотя нет, как ты вошел, я сразу шепнул самому себе: «Паша нынче не в духе». Надоело болтаться в моем корыте?

– Даже подумываю, не пора ли списаться, – признался я.

– Де-ла… – протянул Чернышев. – Матерьяльчик собрал – второй сорт? Не дадут «Знака качества»?

– Скорее дадут по шапке, – неуклюже сострил я.

– Кто же в этом виноват? – Чернышев изобразил на лице чрезвычайную работу мысли и, озаренный, хлопнул ладонью по колену. – Бьюсь об заклад – однообразное, недостаточно калорийное питание! Говорил же я Любе – икры и балыка бери побольше, а она… Неужто не угадал? Ладно. Чернышев виноват?

– В значительной мере.

– Ай-ай, как подвел, – сокрушенно пробормотал Чернышев и вдруг уставился на меня острым взглядом. – А как бы ты поступил на моем месте? Ну?

Я промолчал.

– Боишься оскорбить? – с вызовом, теперь уже без всякого глумления спросил он. – А ты не бойся, если уж сама Маша… одним словом, тебе разрешается. Ну? Разочарован?

– Да.

– Тем, что Чернышев поднял ручки кверху?

– Да.

– А почему, не знаешь?

– Вы не пожелали со мной объясниться.

– Верно, – мрачно подтвердил Чернышев, – не пожелал. А теперь уж все равно скажу. Мне, Паша, до пенсии четырнадцать лет; иной раз приснится, что остался без моря, – ночь ко всем чертям, я без моря не могу, Паша. Отбери у меня «Дежнева» – и приходи на капитанское кладбище с большущим букетом цветов. А Виктор Сергеич Корсаков грозился отобрать!

– Вы имеете в виду ту злосчастную радиограмму?

– От начальника управления? Ерунда, кого-кого, а Чернышева он в обиду не даст! В тот самый вечер Корсаков имел со мной доверительную беседу. В гости пришел, чай пил, остроумно шутил, про семью свою рассказывал – ну, брата не надо, друг до гробовой доски! И между прочим, вскользь, этак совершенно случайно упомянул, что женат на родной сестре заместителя нашего министра, который что хошь для зятя сделает, любого капитана усадит за самый обшарпанный канцелярский стол – до пенсии бумаги регистрировать. Поверь, Паша, этот усадит – всесильный человек, захочет найти у Чернышева блоху, глазом не успеешь моргнуть, как найдет. Ну, как бы ты повел себя на моем месте? Не знаешь? То-то, сила солому ломит, получил по морде – облизнись и делай вид, что только о таком знаке внимания и мечтал…

– Так вот почему мы стреляем из пушки по воробьям…

– А вот это баранья чушь! – с живостью возразил Чернышев. – Очень важные вещи изучены, рекомендации правильные подготовлены… о том, как быстро надо уходить из зоны обледенения. Опять же Баландину от рыбаков низкий поклон, Ерофееву и Кудрейко… Не говори, много сделано… в пределах земной атмосферы, до космоса – это я, Паша, образно – руки у нас не дотянулись. Закончим экспедицию, благодарности получим, Виктор Сергеич монографию напишет и один экземплярчик – хочешь пари? – с дарственной надписью пришлет. Он теперь во мне души не чает – Виктор Сергеич, уж очень вы, говорит, Алексей Архипыч, умный и покладистый человек. Такие дела, Паша. Значит, надумал уходить?

– Меня тигроловы в тайгу приглашают, – невпопад сказал я.

Чернышев оживился:

– Ты про Лыкова напиши, он у нас крупный специалист по тиграм. Позапрошлым летом поехал на мотоцикле в тайгу, у него в деревне старики живут, и вдруг навстречу тигр – здесь они непуганые, наглые, знают, что заповедник. Антоныч брык в обморок, а тигр подошел, оттащил его в кусты и листьями забросал, сытый был, на завтра полакомиться оставил.

– Брехня, – сказал я.

– Я тоже так думаю, – кивнул Чернышев, – хотя Филя божится, что не брехня. Он следом ехал и очень удивился – мотоцикл валяется, а тут Лыков из кустов выполз, весь в листьях и это… помыться ему очень было необходимо. Так что, Паша, первым делом запасись двумя сменами белья, очень нужная вещь при охоте на тигра.

Мы посмеялись, поговорили о том о сем; Чернышев зевнул и взглянул на часы. Я встал и с тяжелым сердцем стал прощаться:

– Спасибо за все, Архипыч, пойду укладываться. Списываюсь.

– Да, да, – пробормотал Чернышев, делая вид, что пытается что-то вспомнить. – Тьфу ты, дьявол, забыл, я ведь хотел в ресторан тебя пригласить, столик обеспечен: друг директором работает.

– Сан Саныч? – усмехнулся я.

– Он, – не моргнув глазом, подтвердил Чернышев. – Посидим вчетвером, потравим, кваску медового попьем, а?

– С кем это?

Чернышев широко открыл глаза и дернул себя за нос:

– Как… разве не говорил, что они приехали? Ну, Маша с Инной?

Я вздохнул:

– Зачем?

– Инна будет выступать на судах по приглашению знатных рыбаков тралового флота. И Маша с ней, как эта… компаньонка, бесплатное приложение, тетку у себя поселила за дочками присматривать. Так что брейся, Паша, штаны утюжь и сапоги ваксой надраивай. Хочешь, «Шипру» дам? А то в ресторан всякую шантрапу не пускают. В девятнадцать ноль-ноль, договорились?

– Жаль, не смогу. – Я по возможности равнодушно зевнул. – Никите обещал вечером в шахматы сгонять.

– Раз обещал, то конечно. – Чернышев изобразил понимание. – Привет-то хоть передать?

– Непременно передайте, – попросил я, вставая. – Самый теплый, удачи, мол, и счастья.

– Садись. – Чернышев с обычной бесцеремонностью толкнул меня рукой в грудь. – Не строй из себя надутого индюка, Паша, я этого не люблю. Прочисти оба уха и внимай. Двум людям я верю, как самому себе, и один из этих двух – Мария Чернышева. Думаешь, моя бесовка только юбки с заманочками шить умеет да лещей на красную нитку ловить? Глаз у нее хороший, нашего брата насквозь видит, человека от хмыря в два счета умеет отличить – и ты ей показался. Ну, понравился, хотя и не пойму, что она в тебе увидела: тощий – штаны падают, грудь цыплячья и глаза телячьи.

– Спасибо, – с чувством сказал я.

– Носи на здоровье. А теперь слушай и каждое слово взвешивай, как ювелир камушки: как по-твоему, почему Инна Крюкова, у которой этих приглашений вагон и маленькая тележка, именно сюда приезжает, не догадываешься?

Я промолчал.

– Взвесил? – Чернышев снова воткнул в меня пронзительный взгляд. – Слушай дальше: от мужа Инна ушла, уже десять дней у Марии живет. Так что думай. В твой огород я залез не по своей охоте – приказано высшей инстанцией, понял? Все, можешь идти.

Я поднялся и побрел к двери, в голове у меня гудело.

– Постой! – рявкнул мне в спину Чернышев. – Придешь?

– Приду.

– Тогда вот что…

В каюту быстро, без стука, вошел радист Лесота, самый важный и неприступный человек на судне. Он искоса взглянул на меня и сунул Чернышеву листок. Чернышев пробежал его глазами, крякнул, сделал знак Лесоте, и тот вышел.

– Застолье отменяется? – спросил я.

– Очень даже возможно, – пробурчал Чернышев, сбрасывая домашние тапочки и надевая сапоги. – Раньше не мог, петух длинноногий!

– Какого именно петуха вы подразумеваете?

– Да не тебя, Ваську Чеботарева.– Чернышев встал, набросил на плечи куртку.– ПРС[2] «Байкал» в тридцати милях сильно обледенело, просит указаний.

– А «Буйный»?

– Еще утром срочно перебросили к Татарскому проливу, там он куда нужнее. – Чернышев пошел к двери, обернулся, сощурил глаза. – Напоследок: не помнишь, о чем бишь мы с тобой здесь беседовали?

– Отлично помню, кроссворд решали.

– Не друг ты, Паша, а чистое золото… Что, кончилась твоя спокойная жизнь?

– Черт с ней.

– Ну, пошли.

Я прижался лбом к холодному окну. Темнело, на небе зажглись первые звезды, откуда-то вывалилась луна. Шторм по-настоящему еще не разыгрался, наметанным взглядом я определил три-четыре забрызгивания в минуту; палуба, однако, покрылась ледяной коркой, а с рангоута и такелажа свисали здоровенные сосульки. Наверное, к возвращению в Вознесенскую как раз набралось бы тонн двадцать – наша привычная норма. В нескольких кабельтовых поднимала трал «Кострома», поисковый траулер, и больше никаких огней не было видно.

С силой хлопнула тяжелая дверь рубки.

– А, «Кострома» сматывает удочки! – послышался голос Корсакова. – Наперегонки, Антоныч?

– Не угнаться, Виктор Сергеич, – скорбно поведал Лыков. – Она после капремонта, не машина у ней, а зверь.

– Курс семьдесят пять, – выходя из штурманской, негромко приказал Чернышев и перевел ручку машинного телеграфа на «полный вперед».

– Есть курс семьдесят пять. – Перышкин лихо крутанул штурвал.

– Одерживай! – рыкнул Чернышев. – Пошел… противолодочным зигзагом… Точней на курсе!

– Есть точней на курсе…

Боковым зрением я следил за Корсаковым. Уж он-то хорошо понимал, что такое курс семьдесят пять: «Семен Дежнев» уходит в открытое море; Корсаков посматривал то на Чернышева, то на Лыкова, ожидая разъяснений, но и тот и другой будто забыли, что он здесь находится.

– У нас новости? – спросил он.

Ему никто не ответил.

– Алексей Архипович, у нас новости? – настойчиво переспросил Корсаков.

– Ах, вы ко мне… – встрепенулся Чернышев. – А я думал, Виктор Сергеич, вы про себя рассуждаете, как Паша. Он иногда погрузится в свои мысли, забудется и такое выдаст, что обхохочешься!

Он протянул Корсакову листок с радиограммой и включил трансляцию:

– Палубной команде приступить к околке льда!

– Лед пока что вязкий, – подал голос из темного угла рубки Ерофеев. – Лучше всего пешней и лопатой. Разрешите, Архипыч?

– Побереги силы, Митя, – сказал Чернышев. – Может, пригодятся.

В распахнувшейся двери тамбучины показался Птаха, обвязанный страховочным концом. Широко расставив ноги, он сильными ударами пешни сбил лед со штормового леера, прикрепился к нему карабином и махнул рукой. Один за другим из тамбучины вышли Воротилин, Дуганов и еще трое матросов.

Подсвечивая себе фонариком, Корсаков прочитал радиограмму и вернул ее Чернышеву.

– Все-таки не понимаю, – сказал он, – разве «Байкал» терпит бедствие?

Лыков чуть слышно выругался и постучал по дереву штурвала.

– Капитан на «Байкале» молодой, из вчерашних старпомов, – глядя в локатор, ответил Чернышев. – За молодежью, Виктор Сергеич, глаз да глаз нужен, горячая она, что твой кипяток! Антоныч, ты за палубой проследи, чтоб не лихачили.

– Вы так и не разъяснили… – начал Корсаков.

– Я в радиорубку, Антоныч, – пошел к двери Чернышев. – Всех посторонних прошу покинуть мостик.

– Но я… – встрепенулся Корсаков.

– Прошу покинуть! – повторил Чернышев.

Катамаран

Я решил сделать вид, что это ко мне не относится, и, сжавшись в комок, затаился в темном левом углу рубки.

– Одно слово – и выгоню, – заметив меня, предупредил Чернышев.

Я благодарно кивнул. В салоне иллюминаторы давным-давно обмерзли, в моей каюте их вовсе не было – внизу бы я сходил с ума.

Обколов и выбросив за борт лед, палубная команда скрылась в тамбучине. Палуба быстро стала покрываться ледяной коркой, но пока что большая часть воды стекала по ватервейсам, шпигатам и штормовым портикам. Судно подбрасывало и швыряло, шторм, как предсказывал Ванчурин, перевалил за семь баллов, и шаривший по морю прожектор «Дежнева» не мог вырвать из тьмы ничего, кроме вздыбленных, распсиховавшихся волн.

– Право руля три румба! – приказал Чернышев.

– Есть право руля три румба.

Лыков сжал мою руку и кивком указал на появившуюся вдали, выхваченную лучом света неестественно белую глыбу.

Присмотревшись, я увидел невероятное, не укладывающееся в сознании зрелище: по Японскому морю, избиваемый волнами, плыл айсберг. Мне почему-то вспомнилось, что такие айсберги полярники называют пирамидальными: широкие у основания, они конусом сужаются кверху. С каждой минутой айсберг становился все ближе, и вскоре я различил – нет, не различил, угадал – обросшие льдом мачты и белые силуэты спасательных шлюпок на ботдеке.

Это было ПРС «Байкал».

На него было страшно смотреть, не верилось, что это склонившееся набок бесформенное чудище есть создание человеческих рук. Лобовая надстройка, палуба перед ней, брашпиль, тамбучина, борта – все срослось и сровнялось, все лишь угадывалось за сплошным нагромождением льда. Прожектор «Байкала» то подмигивал, как глаз изувеченного циклопа, то вдруг исчезал, когда судно накрывала волна.

Это был корабль-призрак, людей на нем не было видно.

Лыков загасил сигарету в приспособленной под пепельницу консервной банке.

– Значит, как решили, Архипыч?

– Другого выхода не вижу, – сказал Чернышев. – Катамаран.

– Катамаран, – кивнул Лыков. – Воротилин и Дуганов?

– Они, кто же еще.

Вцепившись в поручни, оглушенный ужасом, я смотрел, как «Байкал» вдруг лег на левый борт. Будто откуда-то издали донеслась короткая ругань Чернышева, именно к левому борту, видимо, он рассчитывал подойти. Значит, надо разворачиваться, становиться лагом к волне – предусмотрительно же мы избавились ото льда!

Я отпрянул – здоровенная волна хлестнула по смотровому окну рубки.

– Держись, Георгич! – крикнул второй штурман Ваня Ремез.

Перышкин повис на штурвале – «Дежнева» круто положило на борт.

– Одерживай, трам-тарарам!

«Дежнев» описал дугу, выпрямился. Перышкин повернул ко мне неулыбающееся лицо, подмигнул:

– Понял, что такое «задумался»?

– Молчать на руле!

«Байкал» по-прежнему лежал на борту, верхушки его мачт, казалось, едва не касались воды. Я боялся подумать о том, что творится в его каютах, помещениях, из которых нет выхода.

Чернышев повернулся к Лыкову:

– Антоныч, пора.

– Я тоже пойду! – неожиданно выпалил Перышкин. – У Дуганова колено распухло.

Чернышев внимательно посмотрел на Перышкина и включил палубную трансляцию:

– Дуганову немедленно прибыть на мостик! Палубной команде приготовиться к швартовке!

К швартовке?! Как, куда ты думаешь швартоваться?

Дверь тамбучины открылась, по палубе, волоча за собой страховочный конец, заскользил Дуганов. Поднявшись по трапу на крыло мостика, он распахнул дверь, и нас обдало сырым морозным воздухом. Перышкин передал Дуганову штурвал, криво усмехнулся, встретившись со мной глазами, и вслед за Лыковым выскочил из рубки.

* * *

Теперь, когда мы оказались совсем рядом с «Байкалом», я отчетливо видел темную, свободную ото льда подводную часть судна. В то мгновение мне почудилось, что «Байкал» до жути похож на мертвого кита; еще я подумал, что, если тысячетонная волна подхватит и бросит нас друг другу в объятия, «Дежнев» треснет и рассыплется, как гнилой орех.

– Приготовиться к прыжку! – возвестил по трансляции Чернышев.

Кажется, впервые в жизни я физически ощутил, что волосы мои встают дыбом: гигантская волна приподняла судно, на фальшборт, отчаянно балансируя, вскарабкались Воротилин и Перышкин – оба в оранжевых спасательных жилетах – и прыгнули вниз. Спустя секунду, когда «Дежнев» нырнул в волну, я на миг увидел две оранжевые фигурки, застывшие на глыбе льда.

Чернышев сбросил шапку, вытер рукавом струившийся по лицу пот.

Я вскрикнул, но голос мой сел, и изо рта вырвался какой-то хрип: одна из фигурок исчезла. Ремез бросился к двери правого крыла и настежь ее распахнул:

– Ползут, Архипыч! Филя уже на ботдеке!

– Воротилин, Перышкин, заводи концы! – выскочив на крыло, проревел в мегафон Чернышев. – Птаха, трави швартовые!

Наконец-то я понял смысл брошенных Чернышевым слов: «Другого выхода не вижу – катамаран!» Я продвинулся к открытой двери, я хотел видеть все.

Оранжевые фигурки ползли по льду.

Я снова вскрикнул: ревущая с пеной волна накрыла «Байкал».

– Назад! – Чернышев отбросил меня от двери.

Не знаю, сколько это продолжалось, минуту или час. На кого-то орал Чернышев, где-то вроде бы заело лебедку, никак не удавалось завести за мачту «Байкала» швартовый конец.

– Лыков, Птаха – вира!

Одним прыжком Чернышев оказался у распахнутой двери, ухватился за притолоку и застыл, как изваяние. Ремез ударил меня кулаком по плечу.

«Байкал» медленно выпрямлялся – призрак оживал!

Чернышев подскочил к Дуганову, ухватился за шпаги штурвала.

– Руль прямо! – бешено заорал он.

Треск, грохот – и, сбитый с ног неведомой силой, я пребольно ударился о штурвал. В соленом рту появилось что-то постороннее, прокушенным языком я нащупал дыру в верхней челюсти и с кашлем выплюнул два зуба.

– До свадьбы заживет! – Чернышев помог мне подняться, на его глазах были слезы. – А ты говоришь – оверкиль!

Не чувствуя боли, я бросился к двери.

Прижавшись друг к другу, будто обнявшись, покачивались на волне ПРС «Байкал» и СРТ «Семен Дежнев».

Сгоряча я многого не заметил и не понял. Я не видел, например, что Воротилин с Перышкиным подтягивали и заводили швартовые концы не в одиночку (да и вряд ли они справились бы своими силами), а с помощью капитана, боцмана и двух матросов «Байкала». Не знал я и того, что та самая волна, накрывшая «Байкал», очень ему помогла: смыла часть льда с верхних конструкций. Это и многое другое стало известно потом, на разборе.

Шторм подутих, и оба экипажа всю ночь приводили спасенное судно в порядок: ремонтировали вышедший из строя главный двигатель, восстанавливали антенны, окалывали лед. А под утро, когда взяли курс на Вознесенскую, я поплелся в каюту.

Плохо помню, что говорил мне Баландин: кажется, что они мне завидовали, потому что были в неведении и ужасно волновались. Опустошенный, я прополоскал разбитый рот, с отвращением взглянул в зеркало на свое распухшее лицо и с трудом забрался на койку. Свирепо ныла челюсть, царапали язык осколки выбитых зубов, отсутствие которых, безусловно, очень украсит мою улыбку.

Разгоряченные, пришли Ерофеев и Кудрейко. Они всю ночь работали на «Байкале», и теперь их распирало от впечатлений.

Засыпал я тревожно. Мне мерещились Воротилин и Перышкин, прыгающие в темную пропасть, неестественный, похожий на мертвого кита корабль и слезы на глазах Чернышева.

– А я ему ответил, – громко сказал Баландин, – что бывают такие ситуации, когда спасти может не здравый смысл, а безрассудство! Только и исключительно безрассудство!

Больше я ничего не слышал. Помню только: последнее, о чем я подумал, было то, что остойчивость и жизнь «Байкалу» вернул именно безумный маневр Чернышева.

Чернышев в своем репертуаре

Сначала мне померещился тихий женский смех, а потом я услышал настойчивый призыв: «Всех посторонних прошу покинуть борт! Всех посторонних прошу…» Спросонья мелькнула мысль, что я и есть посторонний и что меня черт знает куда сейчас повезут. Не продрав как следует глаза, я привычно сбросил ноги, соскочил вниз – и ошалело уставился на двух хохочущих женщин. Наверное, я был хорош – в майке далеко не первой свежести, мятых трусах и с заспанной, битой физиономией.

– Нашли место и время, – незнакомым голосом прошепелявил я, сдирая с койки Баландина одеяло и укутываясь, что вызвало новый приступ веселья. – Расселись тут, людей пугают… бесовки.

– Совсем как мой Алексей, – защебетала Маша, – с кем поведешься, от того и наберешься. А ведь какой культурный Павел Георгич были, какие слова красивые говорили, ножкой шаркали!

– Ну просто бич из портовой забегаловки, – улыбнулась Инна.

«Всех провожающих прошу покинуть борт», – уныло вещал по трансляции Лыков.

– Слышали? – В каюту вошел Чернышев, в новой с иголочки форме, в белой рубашке, при галстуке. – Откуда здесь это пугало? – удивился он. – Боцман, убрать!

– Пошли вы все к черту, – пряча голые ноги, возмутился я. – Дали бы человеку одеться.

Дверь скрипнула, и Зина, просунув голову, жадно уставилась на Инну.

– Брысь! – рыкнул Чернышев, и дверь захлопнулась. – Мария, ты мне нужна.

– Спохватился, милый муженек, – пропела Маша, – а я-то думала, что необнятая уйду!

Мы остались одни.

– Выступать приехала? – глупо спросил я, прикрывая рот рукой.

– Сыро здесь, – подернув плечами, сказала Инна. – Ну и дикция у тебя, Паша. С Розой Семеновной поговорю, вернешься, новые вставит.

– Поговори. Как ты?

– Было не очень, теперь спокойнее. Я ведь от Юрия Петровича ушла.

– Слышал.

– Паша, ты ужасно смешной! – Инна засмеялась. – Родной Монах не узнает.

– Конечно смешной, мы очень веселились ночью.

– Весь поселок ходуном ходит. – Инна поежилась. – Здесь такое творилось, жены, дети…

– Все живы, и слава богу. Тебе пора.

– Да, пора. – Инна встала и подошла ко мне. – Ничего, если я пока у нас… у тебя поживу?

– Ключи у Гриши, – сказал я. – Монах обрадуется.

– А ты?

– Обязательно сейчас отвечать?

– Мы с тобой, – с горечью сказала Инна, – два стареющих дурака. Будь здоров, береги себя.

Она распахнула шубку, прижала мою голову к груди и быстро вышла из каюты.

Едва я оделся и умылся, как пришел Баландин:

– Ну и видок у вас, Паша!.. Впрочем, извините, я повторяюсь. Долг платежом красен, прихватил вам с завтрака бутерброды. Ба, пирог, и какой – яблочный! Прекрасная фея принесла? – Глаза Баландина пылали неутолимым любопытством.

– Угощайтесь, Илья Михалыч.

Я втихомолку чертыхнулся, беседа с Баландиным никак не входила в мои планы: каждая жилка во мне трепыхалась, я жаждал разобраться в своих ощущениях. Все-таки в каждом человеке дремлет скрытый эгоцентрист, который время от времени пробуждается, чтобы проделать «восемьдесят тысяч верст вокруг самого себя». Моя нервная система оказалась не подготовленной к событиям минувших суток, по ней слишком энергично били, а когда на меня пахнуло давно забытым Инниным теплом, я и вовсе готов был зареветь белухой.

– Спасибо, не откажусь. – Баландин отрезал кусок, впился в него зубами и удовлетворенно проурчал: – Вкуснейший! Паша, вы видите перед собой жалкого чревоугодника. Я с детства не могу пройти равнодушно мимо кондитерской, я делаю перед ней стойку, как голодный кот перед тарелкой с жареной рыбой. Можно еще малюсенький кусочек?

– Сколько хотите.

Я подсел к столу. Инна всегда мастерски пекла, на ее пироги к нам сбегалась орава приятелей. Как она ушла, я и позабыл про духовку – заржавела, наверное.

– Паша, – Баландин все-таки не выдержал, – в столовой команды знают всё. Верно, что эта прекрасная фея ваша супруга?

– Вы задали мне чрезвычайно трудный вопрос.

– И я его снимаю! – воскликнул Баландин. – В знак благодарности за пирог докладываю свежую сплетню: наши вдохновители и организаторы напоследок слегка поцапались. Корсаков хотел подбить итоги на берегу, а Чернышев заупрямился – начальство, мол, нагрянет, шумиху устроит – и выволок нас заседать в море.

– Как подбить итоги? – поразился я. – Ведь мы до конца февраля…

– Ваши сведения устарели. Пока вы сладко спали, Корсаков связался по междугородному телефону с кем-то из министерства и получил санкцию сворачивать экспедицию.

– Но почему?

– Все ломают голову. Видимо, у него свои соображения.

– И Чернышев согласился?

– С чрезвычайной охотой.

– А вы?.. А Митя и Алесь?

– Что касается меня… – Баландин пожевал губами, как-то поскучнел. – Мне чуточку надоело, Паша, и немножко стыдно: едва успеваем набрать лед, как со всех ног мчимся обратно в бухту; даже экипаж над нами посмеивается – не замечали? Кажется, Митя и Алесь испытывают подобные чувства. А я, знаете ли, давно отвык быть пешкой в чужой игре, мне это, – Баландин усмехнулся, – вроде бы и не по чину. Зато вы – на коне! Я так и вижу газетную полосу с броским заголовком: «За миг до оверкиля»… Паша, я не могу забыть этого молодого капитана, почти что юношу; когда он пришел к нам завтракать, Чернышев сказал: «А у тебя, Васёк, волосы того… обледенели». Таких юных седых стариков я видел только на фронте.

Из динамика послышался грустный голос Гриши Букина: «Научный состав просят собраться в салоне».

– Такой славный мальчик, а страдает «комплексом Отелло», – Баландин улыбнулся, – из-за кого? Смешливой глупышки! Даже Достоевский, с его нечеловеческим гением, здесь не разобрался бы. Пойдемте?

– Милости прошу к нашему шалашу!

Корсаков встречал нас как хлебосольный хозяин: на столе, покрытом белой скатертью, лежали конфеты и пирожные, а на серванте – я даже не поверил своим глазам – в окружении рюмок открыто, со спокойной наглостью стояла запретная бутылка коньяка.

– Настоящий банкет! – Чернышев потирал руки. – Разгул! Конфеты-то какие, уж не с ромом ли, Виктор Сергеич? Мои бесенята такие любят… – он зажмурил глаза, – больше геометрии.

– Намек понят и принят к сведению, – заулыбался Корсаков. – А эти все-таки для нас, подсластить горечь расставания.

– Именно, именно горечь! – подхватил Чернышев. – Но зато ведь хорошо поработали, правда, Виктор Сергеич? Пусть кинет в меня камень, кто скажет, что плохо! Но как хорошо сказано – горечь… Будто что-то от себя отрываешь, правда, Паша?

Чернышев успел переодеться, на нем был растерзанный пиджак, в котором он спускался в машину, на ногах неизменные шлепанцы, а в глазах – тысяча чертей. Я не верил ни единому его слову. Напрягся и Корсаков.

– По-моему, неплохо, – сдержанно сказал он. – Никита, нашу с тобой заварку Алексей Архипович все равно забракует, доставай кофе – и не скупись!

Крупный, благоуханный, в роскошной бархатной куртке, в каких ходят именитые актеры, Корсаков был удивительно хорош собой. «Красив, собака, – с завистью подумал я, – и не такие, как Зинка, могут ошалеть».

Все хохотали, и громче всех Корсаков. Проклиная свою идиотскую привычку, я извинился.

– Что я говорил? – торжествовал Чернышев. – Представляете, Виктор Сергеич, если он в глаза правду-матку режет, что же тогда про нас с вами в газету тиснет?

– Спасибо за комплимент, Павел Георгиевич, и приступим к работе, – сказал Корсаков. – Рассаживайтесь, друзья. Кофе сразу или немного погодя?

– Лучше сразу, – попросил Ерофеев. – Мы и двух часов не спали, Алесь – тот за завтраком храпел с бутербродом в зубах.

– Молодежь… – проворчал Баландин. – В ваши годы я спал разве что на собраниях.

За кофе Чернышев веселил нас своими историями.

– Никогда не понимал нытиков, которые жалуются на бессонницу, я голову на подушку положил – и отвалился, – хвастался он. – И вот один раз селедки шла пропасть, таскать и сдавать не успевали, уста-а-ли – с ног валились. Набили селедкой плавбазу, ушла, упал я на койку, в чем был, только глаза закрыл – бац под ухом! Снова закрыл – бац, бац! И скрежет по всей каюте. Качка была порядочная, забыл что-то, думаю. Встал, зажег свет, закрепил все, что плохо лежало, улегся – бац! Я туда-сюда, ничего не пойму, будто домовой расшалился – стучит, скребет. Поворочался с полчаса, поднял Птаху, тот навострил локаторы, выбежал и за шиворот приволок моториста Шевчука: «Твоя работа?» Тот клялся и божился, что ведать ничего не ведает, а спать охота, понял, что не отпустят, – признался: шарик от подшипника за переборку мне подсунул, отомстил, сукин сын: я ему премию срезал за пьянку.

– Не тот ли Шевчук, который от инспектора убегал? – припомнил Баландин.

– Он, – подтвердил Чернышев. – Лучший друг Лыкова, можно даже сказать – благодетель. Почему? А потому, что, когда Лыков обзавелся мотоциклом, Шевчук навязался в учителя: посадил Лыкова на седло, велел газануть, а мотоцикл вырвался у того из-под зада и на скорости ухнул с сопки – унес в пропасть семьсот целковых. А в другой раз… Нет, это потом, мы ведь заседать собрались, а не болтать попусту. Можно предложение, Виктор Сергеич? Берите, ребята, отпуск и приезжайте сюда в сентябре, Лыков и Филя такие чудеса покажут… Вот есть в тайге ручей – врать не буду, не видел, а слышал сто шестнадцать раз: волшебный! Наберешь шапкой воды напиться – охотники так завсегда пьют, из шапки, наденешь ее на голову, походишь часок, снимешь… Лысый, как это… как Илья Михалыч! Будто корова языком слизнула – ни одной волосинки! Все, конечно, радостно ржут, до смерти довольны, а через месяц на этой разнесчастной лысине вдруг начинает расти волос, густой – расческу обломаешь. Вот вам крест, сам видел, то есть слышал. Поедем на ручей, Илья Михалыч?

– Враки, – ухмыльнулся Баландин. – Лысина не целина, на ней ничего не посеешь.

– И корень женьшень под ногами валяется, – не унимался Чернышев, – за десять минут полный рюкзак набьешь, правда, Паша?

– Кедровыми шишками, – пробормотал я.

– Но ведь за десять минут? – настаивал Чернышев. – Нет, в самом деле приезжайте. Лыков вам тигров покажет, он одного приручил, в обнимку ходят. Паша, подтверди.

Чернышев откровенно дурачился, сам заразительно, до слез смеялся и доброжелательно на нас поглядывал – может, и в самом деле рад, что все кончается? Правда, свои намерения в экспедиции он не осуществил и «к медведю в берлогу» не полез, но после «Байкала» даже самые открытые недоброжелатели не осмелятся поднять на смех капитана Чернышева. Информацию о спасении «Байкала» приморское радио передало, Лесота принял уже с десяток поздравительных радиограмм, одна из которых, от старика Ермишина, доставила Чернышеву особую радость: любимый внук старого капитана, оказывается, плавал на «Байкале» старшим помощником. Так что в Приморск Чернышев вернется не развенчанным бахвалом, а на гребне славы, куда более весомой в глазах моряков, чем хлипкая и сулящая лишь материальные выгоды слава победителя в соревновании за квартал.

Мне и в голову не приходило, что отличнейшее расположение духа Чернышева вызвано совсем другой причиной.

Сначала речь зашла о «Байкале». Разбор вел Чернышев. Вопреки нашему ожиданию он не торопился обрушивать громы и молнии на молодого Чеботарева. Как выяснилось, избавляться ото льда Чеботарев начал своевременно, но шел обильный снегопад, лед, образовавшийся из снега и водяной пыли, плохо поддавался околке, а для смыва его из шлангов вспомогательный паровой котел не давал требуемого количества воды. Температура воздуха между тем снижалась с каждой минутой, лед стремительно нарастал. Положение усугублялось тем, что шпигаты по бортам и штормпортики замерзли и вода с палубы за борт не сходила. К тому же на палубе имелось более трех тонн груза, подвергавшегося обледенению, и пожертвовать им у Чеботарева не хватило решимости. Критическая же ситуация возникла тогда, когда из-за аварии сепаратора машина потеряла значительную часть мощности и судно стало разворачивать лагом к волне. Образовавшийся крен делал работу по сколке льда крайне опасной, а когда крен достиг пятидесяти градусов, бортовой кингстон обнажился, машина остановилась и судно стало неуправляемым. Затем крен достиг семидесяти градусов, окна рубки вошли в воду, с кильблоков сорвало спасательную шлюпку. В такой ситуации «Семен Дежнев» и начал спасательную операцию.

Между тем, по мнению Чернышева, капитан «Байкала» упустил ряд шансов. Прежде всего, убедившись в необратимом характере обледенения, следовало сбросить за борт груз и выбить кувалдами крышки штормпортиков, чтобы обеспечить сток воды. К тому же, идя против ветра и волны, Чеботарев долгое время не сбавлял хода до малого, что способствовало интенсивному забрызгиванию. Как только определился крен на более сильно обледеневший левый борт, следовало запрессовать днищевые танки правого борта забортной водой и в случае отсутствия положительного результата пойти на крайнюю меру: попытаться развернуться и набрать лед на правый борт. Маневр, конечно, опасный, но опрокинуться вверх килем, как известно, еще опаснее. Ну и самая главная ошибка Чеботарева в том, что из-за своей самонадеянности он слишком поздно воззвал к помощи, – именно эта ошибка едва не привела к трагическому исходу.

Однако, продолжил Чернышев, предварительное изучение обстоятельств дела показало, что, если бы не авария сепаратора и практически полный выход из строя главного двигателя, «Байкал», хотя и не без труда, успел бы благополучно дойти до ближайшего ледяного поля. Так что, не снимая ответственности с капитана за допущенные по недостатку опыта ошибки, следует сделать скидку на указанную аварию, тем более что в борьбе за остойчивость судна, пока это было возможно, Чеботарев, Ермишин и весь экипаж проявили характер и личное мужество. В связи с последним следует отметить умелые действия Воротилина и Перышкина, которые представлены к материальному поощрению.

Затем Чернышев ответил на вопросы и закончил разбор на неожиданно оптимистической ноте:

– А вообще-то, Васёк Чеботарев настоящий моряк, капитаном будет – днем с огнем не сыщешь! Ты так и запищи, Паша, – днем с огнем. Молоток! А опыт – дело наживное. Вот получит наши с вами рекомендации, выучит их назубок и больше ни ногой в обледенение не попадет, могу поспорить хоть на сто шестнадцать рублей, хотите, Виктор Сергеич? Разбивай, Паша.

Корсаков принять пари отказался, но сердечно поблагодарил Чернышева за интересный разбор и перешел к сообщению об итогах экспедиции.

Я всегда слушал его с удовольствием, оратор он был божьей милостью, лучшего, пожалуй, мне не встречалось. Нынче ораторское искусство как-то потеряло свою былую ценность, вышло из моды, что ли; во всяком случае, человек, умеющий красноречиво, логично и не заглядывая в бумажку в течение целого часа убеждать слушателей, вызывает почтительное удивление. Между тем никаких америк Корсаков не открывал, он просто излагал мысли и наблюдения, высказанные на предыдущих совещаниях и зафиксированные в протоколах. И хотя все это по отдельности было не раз слышано и пережито, создавалось впечатление, что докладывает Корсаков оригинальную, цельную и стройную научную работу. Казалось бы, скучнейшие вещи – характеристику трех стадий обледенения судов, зависимость его от гидрометеорологических условий и синоптической обстановки, сопоставление различных оценок интенсивности обледенения и способов борьбы с ним – все это он скомпоновал и подал так легко и непринужденно, что даже я при всей своей технической неграмотности слушал его как зачарованный. Меня поразило, что за считаные недели экспедиция успела так много. И хотя он несколько раз самокритично подчеркивал, что отдельные проблемы нуждаются в дополнительном осмыслении, само собой подразумевалось, что главная цель достигнута: отныне суда типа СРТ будут вооружены рекомендациями по борьбе с нарастающим льдом и по своевременному выходу из зон обледенения.

– Так что, как видите, кое-что мы сделали, – закончил Корсаков. – И уж во всяком случае, на корпус опередили наших зарубежных коллег: насколько мне известно, к натурным испытаниям они еще не приступили, и полученные нами данные, без сомнения, за рубежом вызовут живейший интерес. В неофициальном порядке, не для протокола, добавлю, что министерство, придающее результатам работы экспедиции первостепенное значение, не оставит без внимания ее участников; об этом, – Корсаков улыбнулся, – мне сообщили сегодня прямым текстом. Не будем излишне скромничать: приятно сознавать, что твой труд оценивается должным образом. А теперь приступим к обсуждению. Кто хочет высказаться?

Вот и закончилось мое путешествие, без особой грусти подумал я. Ни в какой ресторан вечером, конечно, не пойду и вообще на глаза Инне показываться не буду, пока не приведу в порядок физиономию. А там посмотрим… От смутной, еще не осознанной по-настоящему надежды сердце у меня сжалось. Мне вдруг захотелось сейчас же, немедленно домой, там наверняка кошмарный беспорядок, все вверх дном перевернуто. Нужно срочно дать Грише радиограмму, пусть хоть проветрит, приберет чуточку…

И тут мне в голову вползла странная мысль: почему Инна, зная, что мы уходим в море на несколько часов, не только уезжает домой, но и собирается в мое отсутствие жить на нашей старой квартире? Быть такого не может, чтобы Чернышев не поставил ее в известность, что экспедиция кончается. Странно, чепуха какая-то…

– Так кто же хочет высказаться? – повторил Корсаков.

Я с трудом отвлекся от своих мыслей. К моему удивлению, на лицах присутствующих можно было прочесть что угодно, кроме энтузиазма. Шевеля губами, недвижно уставился в одну точку Баландин, рисовал что-то в блокноте Ерофеев, пристально разглядывал мозоли на руках Кудрейко, и, прикрывшись ладонью, позевывал Ванчурин. Лишь один Чернышев всем своим видом показывал, какое огромное удовлетворение он получил. Убедившись, что высказываться никто не торопится, он, как примерный школьник, чинно поднял руку.

– Предлагаю от всей души поблагодарить Виктора Сергеича! – каким-то уж слишком сладким голосом воскликнул он. – Эх, эх, умей я так говорить, ни за какие коврижки в море бы не полез. Я бы стал – бьюсь об заклад, никогда не угадаете! – доцентом в рыбвузе. Вот кому сказочная жизнь! Отчитал свои часы, поставил кому надо тройки – и домой, в бабье царство. Эх, эх, не дал бог таланта! А без таланта разве станешь доцентом?

– Доцентов и, пожалуй, профессоров у нас побольше, чем опытных капитанов, – с уважением сказал Баландин. – Многие из них, Алексей Архипович, с радостью променяли бы свои кафедры на вашу рулевую рубку; я бы, кажется, задохнулся от гордости, если бы не вас, а меня поздравляли за операцию «Катамаран»!

– Это вы исключительно из доброго ко мне отношения, – любезно возразил Чернышев. – Шутка ли – доктор наук, профессор! Все вокруг на тебя маслеными глазами смотрят, – (Чернышев изобразил масленые глаза), – с разинутой от почтения пастью, – (тоже изобразил), – кланяются, деньги взаймы берут…

– А ведь и в самом деле берут! – рассмеялся Корсаков. – Ну, раз нет вопросов…

– Есть один, – подал голос Кудрейко. – Почему экспедиция заканчивается раньше времени?

Корсаков закивал, давая понять, что ждал этого вопроса и готов исчерпывающе на него ответить.

– Во-первых, – начал он, – таково желание руководства министерства, которое хочет, что вполне естественно, быстрее получить наши рекомендации; во-вторых, программа экспедиции в основном выполнена; и, в-третьих, причина сугубо личная, но для меня весьма важная: дела настоятельно требуют моего скорейшего возвращения в институт. Достаточно?

Кудрейко замотал головой:

– Может, вчера было бы достаточно, а после «Байкала»… Ну, такое чувство, Виктор Сергеич, будто мы арифметикой занимались, а до алгебры не дошли!

– Нельзя объять необъятного, – веско произнес Корсаков. – Я уже имел удовольствие отметить, что материал вы собрали богатейший и он вполне диссертабелен, – убежден в благожелательном отношении нашего ученого совета к вам обоим.

– Кандидатами наук будете, – позавидовал Чернышев. – В больших очках, с кожаными портфелями…

– Не о диссертациях речь, – морщась, сказал Ерофеев, – да и не напишешь их без алгебры. Не знаю, как вас, Виктор Сергеич, а Кудрейко и меня «Байкал» свербит, как заноза. Когда мы перебрались туда… ну, помогать с околкой, то будто глаза открылись, как у котят. Знаете, сколько льда было на «Байкале»?

– Тонн за тридцать пять, – осторожно сказал Корсаков.

– С гаком! – выкрикнул Кудрейко. – Пятьдесят, не хотите?

– Не ори, – остановил его Ерофеев. – Как положено, мы сначала замерили толщину льда на различных конструкциях, построили график его распределения по длине судна и методом трапеций определили объем. Получилось около пятидесяти тонн. А из этого следует…

– …что ни хрена мы пока что не знаем! – вызывающе заявил Кудрейко.

– Черт бы тебя побрал! – в сердцах выругался Ерофеев. – Из этого следует: первое – мы так и не выяснили, как бороться за остойчивость и выравнивать крен при сильном обледенении, второе – какие маневры должен производить в данной ситуации капитан, третье – каковы физические свойства нарастающего льда в экстремальных условиях, его соленость, структура и так далее… Не диссертация, Виктор Сергеич, получается, а липа!

– С одной поправкой, друг мой, – Корсаков снисходительно улыбнулся, – докторская! Задача же кандидатской значительно у´же. Вы сильно преувеличиваете, Дмитрий Петрович, хотя такая требовательность к научной работе делает вам честь и вызывает уважение. Уверен, что ваши гидрологические исследования, равно как эмали Баландина, – Корсаков уважительно склонил голову, – войдут во многие монографии и даже учебники.

– Отлично сказано! – восхитился Чернышев. – И еще раньше тоже здорово: «Нельзя объять необъятного». Это вы лично, Виктор Сергеич, придумали или… ты у нас, Никита, всезнайка, откуда?

– Из Козьмы Пруткова, – бесцветным голосом ответил Никита. – Сами прекрасно помните.

– Вообще-то, помню, – согласился Чернышев. – Но все равно красиво, главное – вовремя сказано. Эх, будь я таким оратором…

– Вы это уже говорили, – с холодной улыбкой напомнил Корсаков. – Итак, друзья, если вопросов больше нет…

– Почему нет? – неожиданно разволновался Ванчурин. – Зачем, Виктор Сергеич, самих себя обманывать? Наши рекомендации годятся лишь для слабого и умеренного обледенения, так нужно честно и указать в отчете. И обязательно добавить, что обледенение в штормовых условиях нами не изучалось, поскольку от штормов мы драпали, задрав штаны!

– Оскорбительно даже слышать такое! – возмутился Чернышев и, бросив на Ванчурина испепеляющий взгляд, грозно добавил: – Ваше счастье, Ванчурин, – отменили дуэли. Я бы…

– Алексей Архипович, прошу вас… – с досадой сказал Корсаков. – Как вы, синоптик с тридцатилетним морским опытом, не поймете, что допускать на судне сильное обледенение пре-ступ-но! Попасть в него могут лишь капитаны, пренебрегшие штормовыми предупреждениями и элементарными правилами борьбы с обледенением, что великолепно доказал своим разбором Алексей Архипович!

– А если я ошибусь, – угрюмо возразил Ванчурин, – и дам неправильный прогноз? Я не бог, Виктор Сергеич, такое со мной бывает.

– Или, как на «Байкале», выйдет из строя машина? – вставил Кудрейко. – Или штормовое предупреждение застигнет флотилию вдали от берега, как в Беринговом море?

– Скажите свое слово, Алексей Архипыч, – потребовал Ерофеев. – Все-таки начальник экспедиции – вы!

– И скажу, – решительным тоном произнес Чернышев. – Насиловать никого не буду, хотите – принимайте мое предложение, хотите – нет: пошли, ребята обедать. Сегодня щи с бараниной, мне на камбузе по секрету шепнули.

– Вы меня удивляете, Алексей Архипыч! – Ванчурин, до сих пор самый молчаливый и сдержанный из всех нас, разошелся всерьез. – Вас будто подменили! Если бы я не знал вас раньше, не видел в Беринговом и вчера… Ну Виктор Сергеич ученый, он теоретик, монографии пишет, а вам-то плавать, рыбу зимой ловить! Какого дьявола вы ухмыляетесь? Зачем срывали меня с места, уговаривали идти в экспедицию? Да с вами ни один уважающий себя синоптик больше не пойдет!

– А мне надо, чтоб он не себя, а меня уважал, – проскрипел Чернышев. – Распустились, понимаете, много воли нынче дадено вашему брату… Много болтаем, ребята. Циклон идет, того и гляди хвостом зацепит, а мы все разглагольствуем, дождемся, что щи остынут.

– Щи с бараниной… – мечтательно произнес Корсаков. – Алексей Архипович, по такому случаю, в знак окончания – по маленькой?

– Оби-и-делся… – добродушно проворчал Чернышев, похлопывая Кудрейко по плечу. – Мало тебе льда на обоих полюсах, бродяга?

Кудрейко резким движением высвободился.

– Уж лучше бы вы молчали, Алексей Архипыч, – с сожалением сказал он. – А то после «Байкала»… извините за прямоту, разочаровываете.

– Присоединяюсь к вашему мнению. – Баландин встал, с глубоким укором посмотрел на Чернышева. – Я… тоже не ожидал, Алексей Архипович. Давайте действительно выпьем и пойдем есть щи, больше нам ничего не остается.

Корсаков заторопился к серванту.

– Хорошо бы, конечно, выпить, – вздохнул Чернышев, – а нельзя. Правило у меня на борту такое, Виктор Сергеич.

– Алексей Архипович… – Корсаков прямодушно развел руками. – Ну, не будьте бюрократом, в честь окончания!

Глаза у Чернышева блеснули.

– Окончания чего? – переспросил он, прикладывая ладонь к уху. – Ась?

Баландин, который уже держал рюмки, замер. Все притихли. Мы уже давно усвоили, что, когда Чернышев начинает свои штучки, кому-то будет совсем не смешно. Корсаков знал это не хуже нас. Он поставил бутылку на место, с подчеркнутым спокойствием уселся в кресло и стал смотреть Чернышеву прямо в глаза.

– Экспедиции, – сказал он. – Согласно распоряжению руководства.

– Устному али письменному? – продолжал шутействовать Чернышев.

– Устному.

– Устное в дело не подколешь. – Чернышев наморщил лоб и сделал вид, что усиленно размышляет. – Бумагу бы нам, Виктор Сергеич, бумагу! Хотите, расскажу, какие случаи бывают, когда на слово, без бумаги веришь? Я быстро, за пять минут расскажу, просто для смеху, а?

– Чего вы хотите? – с усилием спросил Корсаков.

– Для себя ни вот столечко. – Чернышев доверчиво показал краешек мизинца. – Только для вас, Виктор Сергеич, исключительно для вас и нашего научного коллектива. Ну и чуток для Паши, материалу ему не хватает.

– Чего вы хотите? – повторил Корсаков.

Чернышев подошел к телефону, снял трубку, набрал две цифры.

– Что там у тебя, Антоныч?.. Не скучай, скоро приду. – Он повесил трубку, подмигнул Никите. – Записывай, друг, в протокол: идя навстречу просьбам… Паша, как это у вас в газете пишут?.. Нет, лучше так: согласно общему пожеланию членов экспедиции решено эксперимент продолжить и расширить. В настоящее время, – Чернышев взглянул на часы, – в одиннадцать часов тридцать минут по дальневосточному времени, «Семен Дежнев» входит в зону обледенения с целью изучения методов борьбы за остойчивость судна при критической ледовой нагрузке. Это я приблизительно сформулировал, – заторопился он, – ты, Никита, так и укажи: приблизительно, с учетом поправок Виктора Сергеича.

Корсаков рывком поднялся, с грохотом отодвинул кресло:

– Вы забываете, что распоряжением начальника управления запрещено набирать более двадцати тонн льда!

– Не забываю! – Чернышев округлил глаза и ударил себя кулаком в грудь. – Вот здесь оно, золотыми буквами! Только ведь сами знаете, Виктор Сергеич, не нарушишь – план не выполнишь. Да и кто об этом узнает, если все мы – единомышленники? Может, боитесь, что Лыков начальству доложит, так зря: Лыков – свой парень!

Корсаков пошел к двери.

– Рекомендую взять курс на Вознесенскую, – на ходу сказал он. – Бумагу, как вы говорите, скоро получите.

– Валяй, валяй, – пробормотал ему вслед Чернышев. И мгновенно преобразился, яростно ударил кулаком по столу, да так, что подпрыгнули чашки. – Не ученый ты, а заяц с куриными мозгами, трах-тарарах-тарарах! А вы все тоже хороши, голос подали, когда вас за горло схватили! «Байкал», «Байкал» заладили… Это вам «Байкал» в диковинку…

– Алексей Архипович, – трогательно сказал Баландин, – простите старого недотепу. Я с вами!

– И мы! – изумленно глядя на Чернышева, воскликнул Кудрейко. – Ну, скажу я вам!..

– Печенкой чувствовал, не могли Архипыча подменить… – проворчал Ванчурин.

– Я тоже рад, – тихо сказал бледный Никита. – Только он ведь своего добьется, он без осечек стреляет.

– Ну, мы тоже не лаптем щи хлебаем, – хмуро сказал Чернышев.

– Понимаю, – кивнул Никита. – Помехи в эфире, буря в ионосфере, не так ли?

– Типун тебе на язык! – Чернышев постучал по столу. – Мне, брат, – он провел рукой по горлу, – связь вот так нужна, мне «Буйный» надо в курсе держать, возвращается мой друг Васютин.

Вошел Корсаков, багровый от гнева.

– Лесота отказался принять служебную радиограмму, – отчеканил он. – Сослался на личный приказ капитана.

Чернышев снова дурашливо округлил глаза.

– Так и сказал? – возмутился он. – По моему… личному?.. Постой, постой, а ведь правду сказал, чистую правду. Припоминаю, я и в самом деле ему что-то такое приказывал.

– Это произвол! – воскликнул Корсаков. – Вам это даром не пройдет, это уж я вам обещаю – тоже лично!

– Знаю, воткнут шило, – спокойно согласился Чернышев. – Только в рубку, Виктор Сергеич, больше не ходите, Лесота жалуется, что посторонние мешают ему работать. Там же дощечка висит: «Посторонним вход воспрещен», не видели?

– Это черт знает что… – впервые на моей памяти Корсаков совершенно растерялся. – Что же мне делать?

– А что хотите, – вставая, с легким презрением ответил Чернышев. – Я бы на вашем месте отобедал и улегся спать.

Выписки из протоколов

19 февраля. В 10 часов 30 минут поясного времени IX пояса «Семен Дежнев» вышел из бухты Вознесенская и взял курс на северо-восток Японского моря в сторону залива Надежды. В море наблюдался блинчатый лед.

В 15 часов 20 минут получено штормовое предупреждение об усилении в период 15–17 часов северо-восточного ветра и угрозе обледенения. В 17 часов 45 минут ветер достиг 7–8 баллов, началось интенсивное забрызгивание судна. Проведен комплекс гидрометеорологических наблюдений. Направление ветра 30 градусов, скорость 15 метров в секунду, температура воды минус 1,7 градуса, температура воздуха минус 13 градусов, высота волн 2,5–3 метра.

В 18 часов 15 минут легли на курс 130 градусов, после чего забрызгивание и обледенение судна прекратились. На конструкциях продолжалось затвердение льда. В 19 часов вновь изменили курс на 345 градусов, что привело к интенсивному забрызгиванию и обледенению…

Судно введено в ледяное поле у залива Надежды, лед сколот.

Средняя интенсивность обледенения на палубе была около двух сантиметров в час, а максимальная у среза надстройки пять сантиметров в час. Судно принимало в час в среднем 4,7 тонны льда.

Определено распределение льда на поверхности судна в следующих размерах: на палубе, палубных механизмах и устройствах 50–55 процентов от общего веса льда; на бортах, фальшбортах и планшире около 20 процентов, на вертикальных переборках надстроек 10 процентов и на вертикальных конструкциях около 15 процентов. Примерно такое же распределение льда выявилось и на предыдущих испытаниях.

Данный вид обледенения следует квалифицировать как очень сильный, представляющий опасность для судов типа СРТ. Для достижения критического состояния в зоне обледенения достаточно находиться 9–10 часов.

Выводы:

1. Штормуя против ветра и волны и неоднократно меняя курс, «Семен Дежнев» за восемь часов набрал 38 тонн льда. Это больше, чем на «Вязьме», едва избежавшей опрокидывания, но меньше, чем на «Байкале», при аналогичных гидрометеорологических условиях.

Установлено, что наибольшая частота забрызгиваний имела место при следовании курсом на ветер под углами 30–45 градусов, при дальнейшем же увеличении угла интенсивность обледенения уменьшалась, а при курсе более 90 градусов забрызгиваемость и, следовательно, обледенение прекращались полностью.

Рекомендация: если позволяет обстановка, следует попытаться развернуть судно по ветру, чтобы избежать дальнейшего обледенения и сохранить остойчивость.

2. Обледенение может быть симметричным, когда лед образуется равномерно, и асимметричным, создающим кренящий момент; при следовании судна курсом строго на ветер происходит симметричное обледенение, а под углами к направлению ветра – асимметричное, причем в большей степени обмерзает наветренная сторона, что и приводит к опасному крену.

Рекомендация: необходимо любой ценой избегать асимметричного обледенения, для чего либо производить первоочередную околку с обросшего льдом борта, либо, если это невозможно, подставлять под ветер другой борт.

21 февраля. В 13 часов 25 минут поясного времени вышли в тот же район Японского моря. Гидрометеорологические условия не изменились. В 14 часов 40 минут начался обильный снегопад, ветер усилился до 10 баллов, волнение моря 8 баллов, температура воздуха минус 10 градусов. Началось интенсивное обледенение. Отрабатывался разворот на 180 градусов на заднем ходу. При развороте на волну судно скренилось на ПБ до 35 градусов, но быстро выпрямилось. Последовали малым ходом с попутной волной на юго-восток.

Из-за снегопада лед имел вязкую структуру и чрезвычайно трудно поддавался околке.

Во время пробной околки в 17 часов 15 минут закатившейся на палубу волной смыло за борт Крюкова П. Г., однако, ухватившись за стойку шлюпбалки, он удержался.

Повторный маневр разворота на волну, так же как и первый, привел к опасному крену.

Впервые произведено успешное испытание полиэтиленовой пленки Баландина. Полиэтиленовой пленкой были покрыты грузовая стрела и часть мачты, лед с покрытых участков сбивался с двух-трех ударов, то есть несравненно легче, чем с непокрытых.

К 22 часам характер качки стал изменяться: судно стало очень медленно крениться на ЛБ и столь же медленно возвращаться в первоначальное положение. Одновременно с выходом в ледяное поле начата немедленная околка льда с вертикальных конструкций.

Ведя замеры по восьми точкам, Ерофеев и Кудрейко определили вес набранного льда в сорок тонн. Околка льда произведена в безопасных условиях.

Зафиксированные повреждения: волной выдавило стекла в рубке у правого крыла, оборвало антенны.

Обледенение при сильном снегопаде следует квалифицировать как крайне опасное.

Выводы:

1. Разворот на 180 градусов на заднем ходу рекомендовать нельзя, так как для обледеневших судов типа СРТ он слишком опасен и может привести в штормовых условиях к опрокидыванию судна. Данный маневр может быть использован лишь высокобортным судном с большим тоннажем.

2. Еще раз проверить и рекомендовать к использованию, помимо эмалей, полиэтиленовую пленку Баландина.

3. Большинство капитанов при обледенении предпочитают держать судно носом на волну – главным образом для того, чтобы не менять заданный курс или не удаляться от района промысла. У данного вида штормования, однако, имеются очевидные недостатки: слишком интенсивно идет процесс обледенения, судно испытывает чрезмерно тяжелые динамические нагрузки от ударов волн, которые расслабляют заклепки и швы наружной обшивки, что создает угрозу возникновения течи и даже перелома корпуса.

Рекомендация: прежде чем попытаться развернуться и начать штормование по волне, необходимо оценить обстановку. При этом особое внимание следует обратить на одно обстоятельство: если длина волны близка или равна длине судна, метацентрическая высота, и так понизившаяся из-за обледенения, может оказаться отрицательной и судно опрокинется. Поэтому в данной обстановке необходимо немедленно уменьшить скорость, чтобы гребни волн быстрее проходили среднюю часть судна. И вообще в тех случаях, когда длина крутых и коротких волн близка к длине судна, штормовать по ветру рекомендуется лишь при крайней необходимости.

4. Обледенение высоко расположенных конструкций, увеличивая парусность судна, представляет особую опасность для удержания его на плаву. Смерзание в одно целое рангоута, такелажа, мачты может привести к критическому крену.

Рекомендация: в любых условиях производить первоочередную околку высоко расположенных конструкций.

Обсуждение проходило ночью, после околки льда; увидев, что мы начинаем слушать вполуха и засыпаем в креслах, Чернышев прекратил разбор, поставил задачу на следующую фазу эксперимента и отпустил нас по каютам. Помню, я испытывал такую нервную и физическую усталость, что на заключительные слова Чернышева реагировал довольно тупо: проспиртованный изнутри, растертый спиртом снаружи, закутанный, как кокон, в одеяло, я мог думать только о постели. И, лишь вскарабкавшись на свой второй ярус и уронив голову на подушку, я не без трепета представил себе, что это значит – набрать сорок пять тонн льда и отработать его околку в штормовых условиях открытого моря. До сих пор, как говорил Чернышев, мы занимались сбором разведывательных данных; теперь же мы схватились с обледенением врукопашную…

На размышления, однако, сил не осталось, и я заснул тяжелым, тревожным сном.

Но прежде чем мы приступили к третьей фазе эксперимента, на борту «Семена Дежнева» произошли важные события.

Виктор Сергеевич Корсаков

Утро началось с неприятнейшего сюрприза.

– Понятно, почему вы ночью так развоевались, – положив руку на мой лоб, сказал Баландин. – Метались, стонали, кому-то грозили… – Он достал из портфеля термометр. – Ну-ка, будьте любезны. Ставлю вас в известность, что я популярный в кругу своих друзей шаман. Все болезни лечу медом, у меня запасена целая банка.

– До меня ли, – запротестовал я. – Ведь мы выходим в море…

– В лучшем случае к вечеру, – успокоил Баландин. – Еще не восстановлены антенны и окна в рубке. Ну а если даже и выйдем, указания капитану будете передавать через меня!

Баландин жизнерадостно заржал. За полтора месяца он, по его собственному выражению, «сбросил лишний вес» и, длинный, на редкость тощий, в непомерной, с плеча Воротилина тельняшке, выглядел как дружеский шарж на Дон Кихота.

– Паша, – торжественно изрек он, – простите мне отличное настроение. Идея с полиэтиленовой пленкой пришла внезапно, я и сам не ожидал, что получится так интересно. А ведь пленка, прошу учесть, значительно дешевле эмали!

– Счастливый вы человек, Илья Михалыч, – позавидовал я.

– В общем, да, – охотно согласился Баландин, натягивая свитер и сразу приобретая более степенный вид. – Что нам нужно для счастья? Капельку удачи, друг мой. Мне – придумать что-нибудь дельное, вам – собрать приличный материал, Корсакову – сохранить достоинство, девочкам – найти хороших людей и выйти замуж. Кстати, в последнее время я занимаюсь с ними математикой и химией…

– С ними тоже? – улыбнулся я.

– Паша, как вы можете, – с упреком сказал Баландин. – Да, я люблю молодежь, и мне симпатичны эти милые, незатейливые девочки, но я, разумеется, шагу не сделаю, чтобы добиться их благосклонности, ибо понимаю, что буду до крайности глуп и смешон. Прошу поверить на слово, что дело обстоит именно так. Они экстерном кончают десятилетку, Люба просила им помочь. И если Рая внимательна и усидчива, то Зина… Не нравится мне эта история, Паша, связался черт с младенцем… Я не ханжа, однако, на мой взгляд, наши понятия о «нашей женщине» должны неизбежно меняться; помню, для меня, подростка, двадцатидвухлетняя женщина казалась старухой, теперь же я не могу относиться к ней иначе как к дочери. Зато женщина, которая по возрасту годится в бабушки, часто полна для меня привлекательности, она – ровня. Не хочешь быть смешон, ищи ровню. – Он густо покраснел. – Надеюсь, вы не думаете, что я… что мы с Любой… Словом, вы не придаете слишком серьезного значения тому, что… как бы получше выразиться…

– Конечно не придаю, – великодушно помог я. – Так сохранит Корсаков достоинство, как считаете?

– Хитрый вы, Паша, – улыбнулся Баландин, – ловко переключаетесь… На этот вопрос ответить не берусь.

– А все-таки? – настаивал я. – Согласитесь, он ведет себя безупречно: в разборах принимает самое деятельное участие, будто ничего не произошло, перед Чернышевым извинился, Зину на чай не приглашает…

– А почему не приглашает, не знаете? – проворчал Баландин. – Вы наивны, друг мой, ему больше ничего не остается делать. Капитан Сильвер тоже повел себя безупречно, когда вернулся к исполнению обязанностей корабельного повара.

– Вот так сравнение! – рассмеялся я. – Не хватает только, чтобы Корсаков, как Сильвер, ночью проломил перегородку и сбежал… ну не с мешочком гиней, а с чемоданом протоколов. Нет, серьезно, Илья Михалыч, вы сами учили меня снисходительности к мелким недостаткам.

– Дайте-ка термометр. – Баландин озабоченно присвистнул. – Тридцать восемь и две десятых, имеете полное право валяться на койке, капризничать и задавать трудные вопросы… Снисходительность… Когда вам, как мне, стукнет шестьдесят…

– Шестьдесят?! – ошеломленно воскликнул я.

– Спорт, друг мой, ежедневная зарядка, водные процедуры, бег трусцой и лыжи! Когда вам стукнет шестьдесят и страсти перестанут с прежней силой надувать ваш парус, вы поймете великую мудрость Анатоля Франса: «Дайте людям в судьи Иронию и Сострадание»; тогда вы возвыситесь над будничной серостью, начнете обозревать мир с олимпийской высоты и вам, быть может, откроются новые истины. Вы поймете, что слабость бывает человечнее цельности, что настоящий друг тот, кто прощает вам вашу удачу, вы сами научитесь многое прощать и не причинять боли, и единственное, к чему останетесь непримиримым, – это к подлости во всех ее разновидностях. Сие длинное и нудное рассуждение, которому вы нетерпеливо внимаете, я привожу потому, что хочу уберечь вас от разочарований. Очень похвально видеть человека в наилучшем свете, но нельзя с этой заданной целью смотреть на него через розовые очки… Отдыхайте, бегу докладывать. Кстати, к вашему сведению, есть такой морской сигнал: «Имею на борту больного!»

– …симулянта, – проворчал я. – Бросьте, Илья Михалыч!

Первым явился выразить свое сочувствие Чернышев. В образных выражениях, которые я не берусь повторить, он проанализировал мою сущность, сообщил, что за мою самодеятельность Лыков и Птаха лишены двадцати пяти процентов премиальных, и, смягчившись при виде моего огорчения, ласково обозвал меня «беззубым бараном» – в его лексиконе, насколько я помнил, такого барана еще не было. Отныне выходить на палубу в открытом море мне разрешалось только в сопровождении четырех самых здоровых матросов, на поводке из манильского троса диаметром в два дюйма. Впрочем, Чернышев выразил надежду, что я так перетрусил, что и без предупреждений не высуну носа из помещения, ибо, по его наблюдениям, человек, поднятый волной и едва не вышвырнутый за борт, отныне испытывает к морю подсознательное недоверие, которое было бы еще сильнее, если бы я не успел ухватиться за стойку шлюпбалки и пошел на дно, к превеликой радости окрестных рыб.

Выпалив все это скороговоркой, Чернышев удалился, уступив место консилиуму в составе Лыкова, Баландина и Любови Григорьевны. Консилиум определил у меня бронхит, осложненный, по особому мнению Лыкова, умственной недостаточностью, и приговорил пить горячее молоко с медом, дважды в сутки ставить горчичники, есть манную кашу и не трепыхаться. На прощание Лыков пробурчал, что для прочистки мозгов не помешала бы ведерная клизма с морской водой, но из-за отсутствия процедурного кабинета пообещал поставить ее по возвращении.

Пока я, облепленный горчичниками, проклинал свою жалкую участь, вокруг кипели страсти. Ерофеев и Кудрейко, заскочившие проведать больного, рассказали, что многие на «Дежневе» взбудоражены вчерашней плавной качкой и намерением капитана пойти на сорок пять тонн. Об этом повсюду судачат, разбившись на группки, кто-то вроде бы сунулся к Чернышеву заверить завещание, но это, скорее всего, треп, а точно известно лишь то, что большое, размером с простыню, донесение начальнику управления написал Корсаков, но Лесота его не принял. Об этом Корсаков поставил всех в известность за завтраком, в присутствии Чернышева, который повздыхал, что антенна до сих пор не восстановлена, и обещал при первой же возможности ту жалобу передать. От слова «жалоба» Корсакова передернуло, но он смолчал, и завтрак закончился без перебранки. Однако в столовой команды Перышкин в открытую прохаживается по адресу капитана и требует по старому морскому обычаю предъявить ему претензию, «пока нас всех не утопили, как слепых котят».

– Точно, как слепых котят! – подтвердил Перышкин, явившийся с Воротилиным по моему приглашению. – «Во имя будущего! Все моряки вам спасибо скажут!» – передразнил он кого-то. – Только не заливай мне, Георгич, меня уже двадцать четыре года воспитывают кому не лень. Да я из их «спасибо» белых тапочек не сошью! На кой хрен я должен тонуть ради незнакомых людей, которых и не увижу никогда? Где есть такой закон, покажи!

– Такого закона нет, – сказал я. – Здесь каждый решает за себя, как несколько дней назад матрос Перышкин, который вызвался заменить Дуганова.

– Совсем другое дело, – смягчился польщенный Перышкин, – тоже мне сравнил… Своей жизни я хозяин, усек? Не желаю, чтоб мне приказывали, где и когда я должен отдавать концы!

– Вот и шел бы в управдомы, – ухмыльнулся Воротилин. – Зря на него время тратите, Павел Георгич.

– А куда еще Георгичу его девать? – съязвил Перышкин. – Каждому свое: одному кайлом махать, другому авторучкой.

Шутка мне не понравилась, впрочем Перышкин тоже. Ему, как и всем другим матросам, доставалось здорово, он сильно похудел, перестал бриться, взгляд его стал дерзким и злым. К сожалению, изменился к худшему он не только внешне, и немалая доля вины за это лежала на мне: именно я, обуреваемый профессиональным восторгом, поспешил передать звонкую информацию о самоотверженном поступке двух матросов «Семена Дежнева». Информация прозвучала по «Маяку», Перышкин задрал нос и стал смотреть на окружающих с этаким насмешливым намеком: «Кишка у вас, ребята, тонка, прыгал на „Байкал“ все-таки я, а не вы». То, что вместе с ним, и, как выяснилось, не в первый раз, прыгал Воротилин, Перышкин как-то забыл; Воротилин, который не придавал тому эпизоду никакого значения и не вспоминал о нем, остался в тени, и само собой получилось, что главную роль в спасении «Байкала» сыграл Федор Перышкин.

– Ты и кайлом не очень-то размахался, – беззлобно сказал Воротилин. – В полную силу только над борщом работаешь да Райке голову дуришь. Смотри, схлопочешь от Гриши.

– Очень я его испугался, – Перышкин фыркнул. – Нужна мне его Райка.

– Схлопочешь, – неодобрительно повторил Воротилин, – и не только за Раису, вообще. Вы скажите ему, Павел Георгиевич, язык он распустил. Плохая примета – болтать перед делом, ЧП накличешь.

– Верно, Георгич, что хромого черта на берег списывают? – с вызовом спросил Перышкин.

– Откуда ты взял?

– Люди говорят, – уклонился Перышкин. – За амбицию. Начальство само кончать предложило, а он выслуживается.

– А Кудрейко говорит, что самые важные данные за последние дни получили, – возразил Воротилин.

– Какие такие данные? – окрысился Перышкин. – Тебе-то они на кой нужны, что ты в них понимаешь?

– Кому надо, тот и понимает.

– За что я люблю Филю, так это за интеллект! – восхитился Перышкин. – Для кого хошь голыми руками каштаны из огня вытащит.

– Не кипятись, – примирительно сказал Воротилин. – Скоро домой пойдем, в отпуск. Приедешь ко мне, поохотимся.

– Так списывают, Георгич? – не обращая внимания на Воротилина, настаивал Перышкин.

– Скорее тебя спишут, – оскорбился Воротилин. – За сплетни.

– Марш отсюда, сачки! – С кастрюлькой, покрытой полотенцем, вошла Любовь Григорьевна. – Вас Птаха по всему пароходу ищет.

Выставив их из каюты, Любовь Григорьевна сняла с меня газеты с горчичниками и налила в кружку горячего молока.

– Лучше бы, конечно, от бешеной коровки, да сухой закон, – посочувствовала она. – Пей и закройся хорошенько, меду там две столовые ложки, пропотеешь.

– Федя меня и так в пот вогнал.

– Чего он к тебе шляется? – с недовольством спросила Любовь Григорьевна. – Напрасно его балуешь, на весь мир расхвалил. Пустоцвет он и шатун, я его от девочек отвадила, так он, сопляк, ко мне стучится! Филю бы не испортил, Филя у нас образцово-показательный. – она мечтательно улыбнулась, тряхнула серьгами. – Эх, была бы я лет на пятнадцать помоложе… Ты, Паша, укройся получше, есть долгий разговор.

Она села, глубоко вздохнула и беспокойно на меня посмотрела.

– Что-то на душе муторно, сон видела нехороший, – сказала она, покусывая губы. – Ну, это тебе не интересно – бабий сон, а если у меня предчувствие? Слух, Паша, по пароходу идет, будто Алексей наступил вашему Корсакову на хвост и оттого будут большие неприятности. Есть в этом правда или нет? Ты смелее говори, что ко мне попало, то пропало.

Я рассказал, что знал. Любовь Григорьевна слушала, кивала.

– Быть неприятностям, – решила она. – Сожрет он Алексея, как сливу, и косточку выплюнет.

– А не подавится?

Она покачала головой:

– Если б Алеша добро так умел наживать, как врагов… Покачнется – много охотников отыщется, чтоб подтолкнуть буксир подметать или бумаги скалывать…

– Дипломат он неважный, – сказал я. – Мог бы преспокойно закончить экспедицию, распрощаться с Корсаковым и набирать лед в свое удовольствие.

– Какой он дипломат! – разволновалась Любовь Григорьевна. – Моряк он. Ты говоришь – закончить, распрощаться… Так бы оно и было, если б не «Байкал». Я-то знаю, от «Байкала» он обезумел, вспомнил, зачем в экспедицию вышел, – стыдно стало людям в глаза смотреть, вот и потерял осторожность. А этому артисту, – она повысила голос, – тоже стыдно, а почему? До того доухаживался, что с битой мордой ходит, – ручка у Зинаиды тяжелая, по сто ведер девка на скотном дворе таскала! Вот ему и приспичило домой, здесь он ноль без палочки, а там большой человек, ко всякому начальству вхож… – Она вдруг взглянула на меня с наивной надеждой, с жаром проговорила: – Примири их, Паша, придумай что-нибудь!

Подбородок ее задрожал, глаза вспыхнули, она схватила мою руку, крепко, по-мужски, сжала:

– Забудь, что Алеша тебя обижал, придумай! Подольстись, пообещай артисту, что напишешь о нем хорошо, с портретом… Ну а если ему невтерпеж, намекни, пусть ко мне придет, сволочь такая!

В дверь постучали.

– Я потом еще молочка принесу, – отпуская мою руку, заторопилась уходить Любовь Григорьевна. – Как пропотеешь, смени рубашку, а сырую брось, я постираю.

В дверях стоял Корсаков.

Голова у меня шла кругом, меньше всего на свете я ожидал этого визита.

– Заболели? – участливо спросил Корсаков. – Никита за машинку уселся, протоколы перепечатывает, вот я и сбежал.

– Вы словно оправдываетесь, что впервые зашли в гости, – по возможности приветливее сказал я. – Располагайтесь, пожалуйста.

– Тесновато у вас, – присаживаясь и оглядывая каюту, сказал Корсаков. – А в том, что я навязал свое общество, виноваты сами, поскольку перестали уделять мне внимание, хотя, о чем я имел удовольствие говорить, вы мне симпатичны.

Я невольно улыбнулся:

– Мой главный тут же, не сходя с места, здорово бы вас отредактировал. Не огорчайтесь: он у самого Толстого половину «что» и «который» повычеркивал бы.

– «Что такое телеграфный столб? Отредактированная елка!» – засмеялся Корсаков. – Не беда, всех нас редактируют. Так уж сложена жизнь, что каждый, достигший определенного уровня, подгоняет других под свой стиль: вас – редактор, меня – Чернышев. Начальство всегда право, потому что у него – сила.

– Посмотрим, будете ли вы это говорить, когда станете директором института.

– Вполне возможно, что не буду, – охотно согласился Корсаков. – Отношение к жизни определяется ступенькой, на которой стоишь, и степенью удовлетворения, которое от своего положения получаешь.

– Убежден, что вы пока что не удовлетворены, – сказал я и, памятуя наказ Любови Григорьевны, подхалимски добавил: – Но мне почему-то кажется, что пройдет немного времени – и к своему положению вы не будете иметь никаких претензий.

– Ошибаетесь, – весело возразил Корсаков. – Постоянная неудовлетворенность – движущий стимул, Паша, как только человек становится полностью и всем доволен, его нужно немедленно освобождать от занимаемой должности.

Так, я для Корсакова стал Пашей, большая, можно сказать, огромная честь. К чему это? Ба, уж не выпил ли он?

– Не беспокойтесь, самую малость, – уловив мой взгляд, признался он. – Но все равно капитан мог бы лишить меня премиальных, если бы это от него зависело. К величайшему сожалению, от него зависят другие, неизмеримо более важные вещи. Не стану лукавить, именно об этом я хочу с вами поговорить. Если, конечно, я вас не утомил.

– Нисколько.

Корсаков уселся поудобнее, закурил и задумался. Я молча смотрел на него, предчувствуя тяжелый разговор и гадая, что творится на душе этого до сих пор непонятного мне человека. Верный своей привычке, он был щегольски одет, чисто выбрит и подтянут, властность и уверенность в себе его не покинули, но нечто появилось на его лице постороннее… Припухлость на щеке? Да, и с синевой, Зина, видимо, приложилась не очень деликатно… Нет, не в этом дело, а в общем, что ли, выражении, какое бывает у человека, когда ему не дает покоя подспудная мысль. А ведь таким я Корсакова уже видел! Сработала память: когда Чернышев известил нас, что перевернулся японский траулер, потом на разборе, когда нас положило на борт, и совсем недавно – в плавную качку…

Это было лицо волевого, превосходно умеющего держать себя в руках, но очень взволнованного человека. Взволнованного – это как минимум: может быть, вернее было бы сказать – напуганного.

– Помните нашу беседу в начале плавания, которую Чернышев довольно-таки бесцеремонно нарушил? – наконец спросил он.

– Помню.

– Мы тогда, кажется, сошлись во мнениях. Ну, груб он – бог с ним, недостаток не самый крупный, да и не располагает рыбацкая работа к изящной словесности; куда губительнее его стремление самоутверждаться за счет других. Я предположил это полтора месяца назад и, увы, не ошибся. Вы поймите, Паша, дороги у нас слишком разные, и делить с ним мне нечего, и если я вновь заговорил об этом, то лишь потому, что вы, я, все мы оказались во власти одержимого маньяка!

Одержимого! – гася окурок и тут же вытаскивая новую сигарету, с силой повторил он. – Я не новичок в науке и знаю цену собранному нами материалу. Ее не измеришь никаким прейскурантом! То, что мы сделали, поможет десяткам судов спастись от обледенения – поверьте, это не гадание на кофейной гуще, это осознанный научный факт. Нам оставалось лишь в спокойной обстановке еще раз проанализировать данные и выработать четкие рекомендации. Но Чернышева это решительно не устроило. Как по-вашему, почему?

Корсаков сделал паузу, хотя вовсе не ждал ответа – он был у него на языке. Но мне надоело оставаться пассивным слушателем.

– Откровенно?

– Конечно, – пытливо глядя на меня, ответил Корсаков.

– Чернышев убежден, что опасность нельзя изучать, будучи в безопасности.

– Согласен, – кивнул Корсаков, – в разумных пределах риск необходим. Но когда он превращается в самоцель – это уже не наука, а азартная карточная игра. «Двадцать два – и ваших нет!» – как сказал один матрос, приходивший ко мне жаловаться на самоуправство капитана. Если бы двадцать два! Чернышев, не глядя, набирает столько карт, что это уже не просто азарт, а безумие! Слышал, слышал его разглагольствования про земную атмосферу, из которой пора вырваться, про космос и прочее… Громкие и пустые слова! С такими крыльями, которые он нам хочет навязать, мы высоко поднимемся – и стремглав устремимся в воду. Весь этот перебор от научной некомпетентности, от неуемного стремления самоутвердиться, доказать ученым, что без него они нули, доказать любой, даже самой высокой ценой! Но я эту цену платить не намерен. Если ему нужна посмертная слава, то я склонен дорожить обыкновенной жизнью. Уверяю вас, и близким, и науке я более полезен… все мы, – поправился он, – в своих телесных оболочках, нежели в виде обглоданных рыбами трупов. Он одержимый, Паша, его необходимо обуздать, пока не поздно!

Корсаков курил одну сигарету за другой. Я тоже с трудом сохранял спокойствие, я вдруг понял, в чем причина сотрясавших экспедицию столкновений. Любовь Григорьевна – умная женщина, но на сей раз она ошиблась: Зина – досадный эпизод, и только, плевать Корсакову на глупую девчонку, экспедиция ему опостылела потому, что он до смерти боится!

– И это можете сделать вы! – продолжал Корсаков. – Ерофеев и Кудрейко заворожены, их тянет к Чернышеву, как людей, стоящих на краю пропасти, тянет вниз. Не умея удовлетвориться достигнутым, они рвутся за жар-птицей: еще, еще сантиметр, а там – бездна! С Баландиным тоже говорить бесполезно: он упоен своими успехами и голоса разума не услышит. Вы – другое дело. Ваш трезвый ум, рассудочность, самообладание, которое вы проявили во вчерашнем происшествии, – (грубая лесть: когда Птаха и Воротилин сняли меня со шлюпбалки, я от страха целый час заикался), – вообще ваши личные качества сделали вас авторитетным членом экспедиции. Это дает вам право поставить в известность о самодурстве Чернышева начальника управления. И вы должны, вы обязаны это сделать!

– Во-первых, – сказал я, – такой радиограммы Лесота у меня не примет…

– Информации он у вас принимает, – перебил Корсаков. – Вы завуалируйте, мы текст придумаем вместе!

– Во-вторых, – продолжил я, – мне вовсе не хочется Чернышева обуздывать. Я тоже бываю не в восторге от его личности, но я ему верю. Сожалею, Виктор Сергеич, но мы говорим на разных языках.

– Понятно. – Корсаков мгновенно остыл, будто принял холодный душ. Усмехнулся. – Я и забыл, что наши интересы противоположны, в погоне за сенсацией журналист готов продать свою бессмертную душу… А ведь насколько я знаю Колю Матвеева, ваша позиция может показаться ему не совсем разумной, не государственной, что ли. Как бы вам не допустить ошибки, Павел Георгиевич, ведь жалеть будете.

Коля, Николай Николаевич Матвеев – мой главный редактор. Кажется, я скверный ходатай не только по чужим, но и по своим делам.

– С какой стороны посмотреть, Виктор Сергеич, – сказал я. – Случалось, я поступал с пользой для себя – и это не приносило мне радости; поступал опрометчиво – и испытывал удовлетворение. Кто знает, может быть, самое интересное и единственно разумное, что мы делаем в своей жизни, – это глупости. Извините, я мокрый как мышь, переоденусь.

Дрожа от слабости, я стянул сырую рубашку и надел свежую. Тут в коридоре послышались шаги, и в каюту вошли Чернышев и Лыков.

– Накурено. – Лыков осуждающе посмотрел на Корсакова. – Тут и здоровому дышать нечем.

– Виноват! – спохватился Корсаков, гася сигарету.

Чернышев потянул носом.

– Коньяк, – определил он. – Нехорошо, Виктор Сергеич, как же так, ай-ай-ай. Что люди подумают?

– Вас волнует общественное мнение? – насмешливо спросил Корсаков.

– Вы даже себе не представляете, как волнует, – доверительно ответил Чернышев. – Особенно мнение руководства. Узнает, что мой зам коньяком балуется, по головке не погладит, за такое на вид можно схлопотать, а то и выговор с занесением. У меня их и так… не помнишь сколько, Антоныч?

– Сто шестнадцать, – бесстрастно сказал Лыков.

– Вот видите! Уж никак не ожидал, что вы меня подведете. – Чернышев тревожно посмотрел на Корсакова. – Закусили хоть?

– Прошу вас зайти ко мне, Алексей Архипович, – сдерживаясь, сказал Корсаков.

– С удовольствием! – воскликнул Чернышев. – А то здесь накурено, как в шашлычной. Антоныч, Виктор Сергеич на чай приглашает, зови всех, пока он не передумал.

– В наших общих интересах встретиться наедине, – с намеком сказал Корсаков.

– Ребята могут подумать, что у нас тайны мадридского двора, – возразил Чернышев. – Собирайся, Паша, в салоне и кубатура побольше, и не так сыро. Вы не против, Виктор Сергеич, коечника на диван пустить? А Никита здесь переночует.

– Пожалуйста, – без всякого энтузиазма согласился Корсаков.

– Вот и отлично. – Преодолев мое слабое сопротивление, Чернышев стащил меня с койки и заботливо укутал одеялом. – Портфель, чемодан… чего еще брать, Паша? – Он распахнул дверь. – Расступись, народ, пугало идет!

Рая, которая шла навстречу, прыснула:

– Не узнала, богатым будете, Павел Георгич! Похудели…

– Брысь, босоногая! – рыкнул Чернышев, подталкивая меня вверх по трапу и вводя в салон. – Никита, задрай иллюминаторы, подушку, одеяло на диван!

Я с наслаждением улегся на мягкий диван. После нашей каюты, переоборудованной из трюмного помещения, салон, казалось, утопал в восточной роскоши: кресла в полотняных чехлах, скатерть на столе, полированный сервант с холодильником, на иллюминаторах белые занавески… Живут же люди!

Ерофеева и Кудрейко пришлось извлекать из лаборатории, Ванчурина тоже оторвали от работы, и они не скрывали недовольства.

– Больше заседаний, хороших и разных! – саркастически провозгласил Ерофеев. – Я бы специальным декретом запретил все собрания в рабочее время. Надолго?

– Потом за горло хватать будете: «Давай погоду!» – предупредил Ванчурин.

– А я люблю заседать, – поведал Чернышев, с хрустом потягиваясь и зевая. – Особливо когда сидишь в задних рядах, в тепле. Сопишь себе в две дырочки, а зарплата идет, накапливается на сберкнижке.

– Никакого заседания не планировалось, – сказал Корсаков. – Просто Алексей Архипович пожелал, чтобы при нашем личном разговоре присутствовали все.

– Только для расширения кругозора, – поспешил уточнить Чернышев.

– Что ж, будем расширять, – кивнул Корсаков. – Не уверен, что это доставит вам удовольствие.

– Начало хорошее, – с интересом сказал Чернышев.

– К делу, – нетерпеливо напомнил Кудрейко. – Много слов.

– Прошу внимания, – потребовал Корсаков. Он прокашлялся, вытер со лба испарину. – Время дорого. Ввиду крайней важности разговора прошу отнестись к нему с максимальной серьезностью. Моя точка зрения, с которой вы три дня назад не согласились, изменений не претерпела, и вновь излагать ее не имеет смысла; отмечу только, что в последующие дни нами были допущены столь вопиющие нарушения норм морского регистра, что их нельзя оправдать никакими ссылками на экспериментальный характер экспедиции. Сорок тонн льда, плавная качка, без пяти минут оверкиль! Со всей ответственностью утверждаю, что лишь счастливое стечение обстоятельств позволило судну остаться на плаву. Думаю, что это мнение, по крайней мере про себя, разделяют все присутствующие. Между тем капитан поставил нас в известность, что в шестнадцать ноль-ноль «Семен Дежнев» выходит в штормовое море с целью определения критической точки, ориентир для которой – сорок пять тонн. Своим молчанием вы фактически одобрили это решение, не отдавая себе отчета в том, что оно продиктовано чем угодно, кроме здравого смысла!

– А полегче нельзя? – подал голос Ерофеев.

– Нельзя! – отрезал Корсаков. – Хватит отбивать взаимные поклоны и играть в дипломатию: я ставлю под сомнение честность намерений капитана Чернышева и заявляю, что им руководят соображения, не имеющие ничего общего с научными!

– Обвинение более чем серьезное, – тихо сказал Баландин. – Какие же это соображения?

– Бери, брат, быка за рога, – посоветовал Чернышев. – Разоблачай.

– Прежде всего оскорбленное самолюбие! – отчеканил Корсаков. – Все материалы, собранные не под его руководством, ничего не стоят – голая теория, пригодная лишь для сочинения диссертаций. Отстраненный из-за своего авантюризма от главной фазы работы, он ненужной, искусственно подогнанной концовкой хочет восстановить свою несостоявшуюся роль руководителя экспедиции. Это раз. Непомерное тщеславие: все капитаны, кстати говоря, сплошные индюки и бараны – перелистайте протоколы, они пестрят подобными кличками! – только и делают, что совершают глупейшие ошибки; мы, его коллеги по экспедиции, на каждом шагу ему мешаем – вспомните, как он всем нам предложил покинуть борт! – и лишь он, Чернышев, знает, где скрывается истина: в достижении критической точки. С первого же дня нам предлагалось не планомерное изучение стадий обледенения, а погоня за пресловутой критической точкой. О том, что судно неминуемо потеряет остойчивость, он не задумывался, авось пронесет. Зато слава, почет, безумство храбрых! Уж не для этого ли взят на борт представитель прессы, ничего не понимающий в науке, но, безусловно, мастер создавать сенсации? Итак, непомерное тщеславие – это два. И наконец, самое важное – методы, какими Чернышев осуществляет свою навязчивую идею. Полное пренебрежение чужим мнением, индивидуализм, доведенный до крайности! Оглянитесь, ведь все мы – пешки в его игре! Мы нужны лишь для того, чтобы теоретически обосновывать его авантюры! Неужели вы не видите, что ради эффектного мата он, не моргнув глазом, готов нами пожертвовать? Почему вы молчите, хотя об этом в открытую говорят простые матросы? Где ваша научная добросовестность, ваше самолюбие, черт возьми?

Корсаков перевел дух и залпом выпил стакан воды.

Потом, размышляя о впечатлении, которое Корсаков на нас произвел, я лишний раз понял разницу между логикой и красноречием: если первая воздействует на разум, то второе – на чувства; логика призвана убедить, красноречие – взбудоражить, разжечь слушателей, внушить им то, что угодно оратору. Что касается меня, то своей цели Корсаков добился – не зря я восхищался его умением говорить. Я был настолько ошеломлен, что поначалу и не сообразил, что бо`льшую часть ударов он наносил ниже пояса. А тогда, дай мне слово, я беспомощно провякал бы какую-нибудь чушь в свое оправдание и обиженно умолк.

Оглушенные, все молча смотрели на Корсакова. Опытный словесный боец, он выдержал долгую паузу без опасений, что контроль над аудиторией будет перехвачен. И продолжил нарочито спокойным, лишенным всякой патетики голосом, как бы подчеркивая полную ясность и решенность дела.

– Итак, предлагаю проинформировать руководство об окончании экспедиции и возвратиться в Вознесенскую, – сказал он и неожиданно улыбнулся. – А там, в неофициальной обстановке, сбросим с себя груз воспоминаний и простим друг другу накопившиеся грехи. Тем более, – пошутил он, – что приближается Масленица, и даже Алексей Архипович позволит себе забыть про сухой закон. Кто за, кто против, кто воздержался?

По замыслу оратора здесь всем полагалось вздохнуть с облегчением и улыбнуться. Но случилось совсем по-иному.

– Был у меня один знакомый, – ни к кому не обращаясь, вдруг сказал Ванчурин. – Как поддавал, норовил затеять драку, а потом лез целоваться.

– Петька Волчков, – догадался Чернышев. – Смеху было, когда на Филю Воротилина полез!

– Петька ж у вас в механиках ходил, – вспомнил Ванчурин. – И парень не дурак, и механик хороший, а оказался слабак. Где он, Архипыч?

– План помогает выполнять одному приморскому предприятию, – ответил Чернышев. – В неофициальной обстановке накопившиеся грехи смывает в ванне с холодной водой. Извините за шутку, Виктор Сергеич, это я специально, а то все серьезные, как на похоронах.

Глаза Корсакова быстро бегали с одного лица на другое.

– Многих достойных людей погубила водка, – с пониманием и даже скорбью сказал он. – Однако не будем отвлекаться…

– Вот именно погубила! – подхватил Чернышев. – Вы всегда умеете найти точное слово, иной раз хотел бы возразить, да не можешь. А почему погубила? Из-за нашего с вами доброго характера и всепрощенчества. Лежит себе пьяная харя в канаве, а мы: «Пьян, да умен, два угодья в нем!» Правильно, Паша…

– Архипыч, – не выдержал Ванчурин, – врежьте ему!

– …в газете пишет: «Пусть земля горит под ногами пьяниц и выпивох!» С другой стороны, если человек выпивает аккуратно… Был, Виктор Сергеич, у меня дед, не старший механик, которого мы в шутку называем Дедом, а всамделишный дедушка, батя моего бати, кочегаром, между прочим, на военном флоте служил. Борода – во, грудь, как у Фили, и ума палата, я потом вам его фотографию покажу. Водку дул, как воду, но дома, в кругу родной семьи. Откушает он, бывало, посадит меня, этакого постреленка, на колени и рассуждает: «Что, Лешка, человеку надо? Рюмашечку настоечки да графинчик водочки – вот человек и пьян; крылышко цыпленка да полпоросенка – вот человек и сыт; мягкую подушонку да молоденькую бабенку – вот человек и спит». А я ему…

– К черту! – Ванчурин встал, зло двинул кресло.

– Неужели не интересно? – удивился Чернышев. – Ладно! – Он ударил ладонью по столу. – Время дорого, как правильно и метко указал Виктор Сергеич. Насчет себя я совершенно с вами согласен: меня вы разделали под орех справедливо, а вот Пашу обидели зря, я бы на вашем месте перед ним извинился. Но это между прочим. Поздравляю вас, товарищи, с окончанием экспедиции! Выражаю искреннюю благодарность за долготерпение и самоотдачу и надеюсь, как говорится, на дальнейшие дружеские встречи.

Он подошел к телефону, набрал номер:

– Антоныч, пусть Птаха спускает шлюпку… Да, весь научный состав с вещами… Свяжись с «Буйным», попроси трап подготовить.

Он положил трубку на рычаги.

– Прошу, товарищи, спокойно, без особой спешки собрать вещи, будем переправлять вас на «Буйный». Не беспокойтесь, Васютин преотлично вас разместит, а через парочку дней встретимся в Вознесенской, подобьем, так сказать, бабки. Еще раз искренне благодарю!

– Чтоб меня разорвало! – Ерофеев вскочил, задержал Чернышева у самой двери. – Если вас оскорбили, зачем отыгрываться на нас? Не знаю, как другие, а мы с Алесем никуда не уйдем, у нас работы по горло.

– Экспедиция окончена, – сухо проговорил Чернышев. – Ни к одному из присутствующих я не имею никаких претензий.

– Бросьте! – махнул рукой Кудрейко. – Не дети.

– Алексей Архипович прав. – Корсаков поспешно встал. – Лично я предпочел бы возвратиться на «Дежневе», но, раз капитан приказывает, наш долг – повиноваться.

– А почему, почему приказывает? – неожиданно взорвался Баландин. Глаза его расширились, лысина пошла пятнами, уши запылали – в другой обстановке, наверное, это было бы очень смешно. – Теперь прошу выслушать меня!.. Алексей Архипович, пока вы не сядете на место, я не скажу ни единого слова.

Пожав плечами, Чернышев вернулся к своему креслу.

– У меня есть предложение, друзья, точнее, даже не предложение… – сбивчиво начал Баландин. – Извините, я слишком взволнован, чтобы говорить связно, однако попытаюсь… Мне было до крайности неприятно слушать вас, Виктор Сергеич! – выпалил он. – Поскольку вы сами призвали не играть в дипломатию, скажу еще определеннее: выступили вы недостойно! Мне стыдно за вас, я испытываю острое желание умыться, словно вы не Алексея Архиповича, а меня обдали грязью! Он не счел нужным перед вами оправдываться, не стану за него этого делать и я. Но слова, которые он из гордости не произнес, сказать не постыжусь: да, нам нужна, необходима критическая точка, без нее тайна борьбы с обледенением разгадана не будет, и кто этого не понимает, кто боится за свою жизнь, может уйти!.. Прошу вас лишь об одном, Виктор Сергеич: уходите и не мешайте нам работать. Нет, не прошу, я требую – уходите! – Баландин встал, выпрямился во весь рост и незнакомым голосом прокричал: – Немедленно!

Корсаков сильно изменился в лице:

– Берете на себя несвойственные вам функции, Илья Михайлович, подумайте об ответственности.

– Вам действительно лучше уйти, Виктор Сергеич, – посоветовал Кудрейко и без улыбки добавил: – Об ответственности мы с Митей подумали.

– Вы крупный ученый, – подхватил Ванчурин, – мы не имеем права подвергать вас опасности.

– Что скажете вы, Алексей Архипович? – спросил Корсаков. – Прежде чем ответить, прошу тоже хорошенько подумать.

– Мне по ночам ваши намеки снятся, Виктор Сергеич, – искренне и очень серьезно сказал Чернышев. – Вернетесь домой, поступайте, как совесть подсказывает. А пока что, раз люди требуют, переходите на «Буйный». Там и связь налажена, радируйте, кому хотите.

– Значит, так, – констатировал Корсаков. Заставил себя сардонически усмехнуться, встал. – Очень хорошо. Никита, будем укладывать вещи.

Никита не сдвинулся с места.

– Собирай вещи, – жутким шепотом повторил Корсаков.

– Я остаюсь, – сказал Никита, снимая и протирая очки. Он бледнел на глазах, стал совсем белый.

В салон вошел Лыков, буркнул, не глядя на нас:

– Готово, Архипыч.

– Отправишь одного Виктора Сергеича.

– Есть отправить… – Лыков явно повеселел. – Как соберетесь, приходите на ботдек, Виктор Сергеич.

Корсаков оделся, сунул в портфель несессер и бритву, пнул ногой чемодан и, не прощаясь, вышел из каюты.

Чернышев открыл холодильник, достал оттуда начатую бутылку коньяка, наполнил две рюмки и одну протянул Никите:

– За твою удачу, браток.

– Спасибо.

Они чокнулись рюмками, Никита выпил залпом, чуть пригубил и Чернышев.

Застрекотал мотор. Укутавшись в одеяло, я прильнул к иллюминатору.

За румпелем сидел Птаха, у мотора хлопотал Воротилин. Лица Корсакова я не видел – лишь согнутую спину.

– А жаль, – послышался скрипучий голос Чернышева. – Твоего шефа, Никита, мне будет не хватать. Знающий, очень способный специалист.

Стрекот мотора отдалялся.

– К сожалению, способный на все, – тихо сказал Никита.

«Шкурный вопрос»

Теперь я лежал на «адмиральской койке» в примыкавшей к салону крохотной спаленке, наслаждаясь одиночеством и покоем. Все разошлись, из салона доносился лишь перестук пишущей машинки. «Семен Дежнев» все еще оставался под защитой ледяного поля, время от времени ворочаясь, чтобы не примерзнуть.

Жар у меня спал, голова почти не болела, и я изо всех сил старался выздороветь. Никакой простуды у тебя нет, уговаривал я свой организм, кончай саботаж и учти, что к выходу в море я обязан быть в форме. По расписанию, вывешенному на доске объявлений у столовой команды, мне поручалась околка надстройки левого борта, от аврала освобождались только капитан, рулевой и вахтенный моторист, так что кровь из носа, но я должен «махать кайлом, а не авторучкой». В чем другом, а в этом Перышкин прав: в море болеют только сачки. И вообще, «все болезни от нервов», как говорила Захаровна, редакционная курьерша, даже зубная боль, потому что каждый зуб для боли оснащен собственным нервом; и далее следовал мудрый совет: «Пей валерьянку с пустырником и будешь всю жизнь здоров».

Я достал из портфеля магнитофон, надел наушники и наугад прослушал последние записи. Не очень четкие, но разобрать вполне можно. «Уходите!.. Немедленно!» – вот тебе и тишайший, интеллигентнейший Илья Михалыч. А ведь артист взял слишком высокую ноту и дал петуха – переборщил: оскорблением можно человека унизить, смешать его с грязью, но не убедить! «Способный на все…» – голос Никиты, и дальше: «Вы не его, себя пожалейте, Алексей Архипыч, он-то вас жалеть не станет». Никита, конечно, лучше знает своего шефа, такой унижения не простит, кого сможет – раздавит, мне-то уж точно быть в отделе писем…

К моему удивлению, эта мысль впервые меня не обескуражила. И Приморск, и редакция, и даже воскресшие надежды на перемены в личной жизни – все это представлялось бесконечно далеким и нереальным; меня не покидало ощущение, что самым важным в жизни будет сегодняшний день. Ну может быть, не сегодняшний, а завтрашний или послезавтрашний, но это уже не имело значения: мир целиком сосредоточился здесь, на этой скорлупке, и, как солдату перед боем, самыми близкими мне стали люди, которые разделят со мной мою участь.

Дверь скрипнула и неслышно отворилась, Никита на цыпочках подошел к шкафу и достал из папки несколько листов копирки.

– Брось писанину, – сказал я, – развлеки умирающего.

Никита вздрогнул:

– Фу-ты, напугал!

– Нервы у тебя пошаливают. На спицах вязать не пробовал?

Никита присел у меня в ногах:

– Переходим на «ты»? Представь себе, Оля меня учила, этот свитер она связала.

– Хороший свитер.

– Да, теплый.

– Вернешься, спасибо скажешь, – вкрадчиво ввернул я.

– Не надо об этом, – попросил Никита, – сжег мост – не оглядывайся.

– К ней ты моста не сжигал.

– Не знаю, – с грустью сказал Никита, – жизнь покажет. Ты порываешься спросить, отвечу сразу: нет, не жалею. Знаю, все теперь может пойти шиворот-навыворот, а все равно не жалею. – Лицо его на мгновение стало злым. – Я был для него… тряпкой, о которую он вытирал ботинки; это очень противно, омерзительно быть тряпкой. Ты никогда не был тряпкой, Паша?

– Кажется, никогда.

– И я больше не буду, – гордо сказал Никита. – Если, конечно, – он улыбнулся, – благополучно вернемся.

– Обязательно вернемся, мне еще повесть написать нужно.

– Раньше ты мечтал об очерках.

– То раньше.

– Тебе хорошо. – Никита снова погрустнел. – Есть куда и к кому возвращаться…

– Мы же договорились, сдам тебе койку… Ш-ш!

– Никого, – послышался голос Чернышева, – отдышался мастер сенсаций, рванул куда-то. Здесь лучше, Антоныч, капитанская каюта на людей давит.

Я приложил палец ко рту, Никита понимающе кивнул.

– Давай здесь, – согласился Лыков. – С кого начнешь санобработку?

– С тебя.

– Пошел ты…

– Я серьезно, Антоныч, – с какой-то несвойственной ему теплотой сказал Чернышев. – Сам справлюсь, шестеро их у тебя…

– Я тебе не Корсаков, – угрожающе, – я и врезать могу!

– Ладно, не ерепенься, – отозвался Чернышев. – Зови машинную команду.

Хлопнула дверь. В наступившей тишине было слышно, как Чернышев расхаживает по салону. Не обращая внимания на негодующую мимику Никиты, я включил магнитофон. Пленки в кассете, по расчету, должно было хватить минут на сорок.

– Звали? – Один за другим в салон входили люди.

– Присаживайтесь… Вахонин где?

– Здесь я.

Дверь еще раз громыхнула, люди рассаживались по креслам.

– Шкурный вопрос, ребята, – начал Чернышев, – в том смысле, что своя шкура ближе к телу. Без шуток: идем на большой лед, надо помочь науке. Дело, сами понимаете, небезопасное, наберем больше, чем в прошлый раз. Опрокидывать я вас не собираюсь, но и гарантий никаких давать не буду.

– Толку от них, – произнес кто-то, – если что, не взыщешь.

– Вот именно, – сказал Чернышев. – Потому и не буду.

– К чему тогда разговор? – Это, кажется, Шевчук. – Мы и так пуганые, нам в случае чего из машины не выйти.

– Не беспокойся, Витя, остальные тоже не успеют. – это Чалый, старший моторист. – Один Охрименко с «Бокситогорска» морского черта надул.

– Не успеют, – подтвердил Чернышев. – Пугать никого не пугаю, а имею предложение: желающие могут перейти на «Буйный».

– Как так перейти? – удивился Шевчук. – А добровольная подписка?

– Подписку снимаю, – ответил Чернышев. – Считай, что никто ее не давал.

– Честно или воспитательная работа?

– Вы ж меня знаете, ребята, на ветер слов не пускаю. Подписка снимается без всяких последствий.

– А почему Деда не позвали, Архипыч?

– С Дедом говорил, он остается и за машину ручается.

– А за тех, кто в машине?

– Подумать надо, Архипыч, не на рыбу идем… Не было у бабы хлопот, лучше б не звал…

– Науке, говоришь, помочь… А главный-то ученый топ-топ, на «Буйный» смылся?

– Я ж предупредил, вопрос шкурный, – отозвался Чернышев.

– Ты нас тоже пойми, – это Чалый, – мы с тобой столько лет, всей душой… Спасибо, конечно, что волю дал, кому переворачиваться охота, семьи у нас.

– У ребят с «Бокситогорска» и «Нахичевани» тоже были семьи, – тихо сказал Чернышев. – Ты, Петя, ни разу не тонул, а я – три, мне тоже переворачиваться неохота. Только ведь другие будут, если мы эту штуку не поймем – обледенение. Не стану, ребята, повторяться, агитировать никого не намерен. На размышления даю час, каждый доложит лично.

– Сюда приходить, что ли?

– Найдешь где-нибудь, по походке узнаешь… Все свободны.

И снова были слышны лишь шаги Чернышева. Щелчок – это, наверное, он прикурил от зажигалки, потом стал крутить телефонный диск.

– Присылай палубную команду, Антоныч… Разошлись, пусть думают, ты ни на кого не дави… Да, скажи Раисе и Зине, чтоб собирались… Нет, вызывать не надо, в приказном порядке.

Я сделал страшные глаза: Никита вознамерился чихнуть. Нашел место и время! Зажав нос пальцами, он кое-как удержался, потряс головой и подмигнул, потому что меня самого потянуло на кашель. Я нырнул под одеяло, нахлобучил на голову подушку, откашлялся и пропустил начало разговора.

– Знаем, – сказал Птаха. – Мотористы в столовой митингуют, доложили.

– Это тебе доложили, – послышался голос Перышкина. – Об чем лай?

– Собаки в подворотне лают, – пробасил Воротилин.

– Все он знает, Филимон Аркадьевич, везде побывал!

Я позволил себе расслабиться: Чернышев излагал ситуацию примерно в тех же словах.

– Совсем другое дело! – весело удивился Перышкин. – Если без всяких последствий… И в характеристике ничего не будет?

– Что заслужил, то и будет, – сухо ответил Чернышев.

– Намылился? – насмешливо спросил Птаха и добавил несколько слов, которые я тут же решил в будущем не расшифровывать. – Дуй до горы, Федя, «Байкал» все спишет!

– Вот именно, – буркнул Чернышев.

– Гладко стелете, Алексей Архипыч! – запротестовал Перышкин. – Раз без последствий, так и скажите.

– Я так и сказал, – проскрипел Чернышев. – Этого в характеристике не будет.

– Не дури, Федя, – просительно сказал Воротилин.

– А ты его не уговаривай! – разозлился Птаха.

– Как не уговаривать, кореш ведь.

– Кореш у него на «Буйном», – сказал Дуганов, – Виктор Сергеич Корсаков.

– Поумней тебя в тысячу раз, – огрызнулся Перышкин.

– Вот и поцелуй его в…

– Кончай базар! – рыкнул Чернышев. – Кореш не кореш, а ты, Федор, не опасайся, съезжай.

– Задал ты задачу, Архипыч… – Это Вяткин, пожилой и самый тихий матрос. – Раз больше наберем, чем в прошлый раз…

– Думай, Матвеич, – мягко сказал Чернышев. – Жаль тебя терять, но слово есть слово.

– И думать нечего, – обрадованный поддержкой, произнес Перышкин. – Было бы из-за чего…

Тут послышались быстрые шаги и громкие женские голоса – в салон вбежали Рая и Зина.

– Кто звал? – с недовольством спросил Чернышев. – Мотайте отсюда, не до вас.

– А мы что, хуже всех?

– Не люди, да?

– Бабы, дуры неграмотные?

– Нам только посуду мыть и палубу подметать!

– Цыц! – развеселился Чернышев. – Утешу: не одни на «Буйный» перебираетесь – с кавалером!

Я не выдержал, подобрался к двери и заглянул в щелочку. Рая уничтожающе смотрела на Перышкина, на лице которого застыла ненужная усмешка.

– Кавале-ер… – протянула Рая. – Хочешь, юбку подарю?

Грянул смех. Перышкин угрожающе замахнулся, но Рая даже не отпрянула:

– Попробуй только, герой…

– Мы тоже в расписании есть! – выкрикнула Зина. – Не пойдем!

– Уговорили, – добродушно проурчал Чернышев. – Не пойдете, на шлюпке поплывете. Укладывайте барахлишко – приказ!

Он силой выставил девушек из салона, обернулся.

– Если вопросов нет, идите, – сказал он. – На размышления даю час, кто опоздает – пеняй на себя, гонять шлюпку не буду.

Оставшись один, Чернышев сел в кресло и угрюмо задумался. Сейчас, когда ему не надо было бодриться и играть роль, он выглядел утомленным и старым. Морщась, он потер виски, достал и положил в рот таблетку, запил ее водой прямо из чайника и тяжело, безрадостно вздохнул. Еще посидел немного, пригорюнившись, потом встал и, хромая сильнее обычного, ушел.

А дальше события развивались так.

Рая и Зина забаррикадировались в своей каюте и на все уговоры Лыкова кричали: «Ломай дверь, если не жалко!» Только тогда, когда сам Чернышев дал честное слово, что никуда их не отправит, они, торжествуя, вышли на свободу.

В последний момент передумал спускаться в шлюпку Перышкин. Постоял у борта, посмотрел исподлобья на маячивший вдали «Буйный», сплюнул в воду и потащил чемодан обратно в кубрик.

Чернышев не показывался. Прошел час, и Птаха, весело выпалив в пространство длиннющую, малоосмысленную тираду, велел поднимать шлюпку.

Люди пообедали в непривычной тишине, потом разошлись по каютам отдыхать.

Борт «Семена Дежнева» не покинул никто.

Фрагменты из служебной переписки

НАЧАЛЬНИКУ ПРИМОРРЫБПРОМА ДАНИЛОВУ

Копия СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ

Игнорируя ваше распоряжение 5 февраля номером 37 дробь 3 Чернышев намерен ближайшие часы выйти район интенсивного обледенения целью достижения критической ледовой нагрузки тчк Просим срочного вмешательства = Васютин Корсаков

«БУЙНЫЙ» ВАСЮТИНУ КОРСАКОВУ Копия СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ

Учитывая объяснение Чернышева также просьбу членов экспедиции разрешаю заключительную часть эксперимента разбить два этапа тчк Первом этапе осуществить непрерывную околку льда момента начала ледообразования целью проверки действенности всех имеющихся средств защиты зпт втором этапе идти предельное обледенение тридцать тире тридцать пять тонн тчк «Буйному» держаться полной готовности непосредственной близости «Семена Дежнева» тчк Случае опасности потери остойчивости немедленно прекратить эксперимент выходом близлежащее ледяное поле тчк Сообщите причину перехода Корсакова на «Буйный» = Данилов

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» КРЮКОВУ П. Г.

Немедленно возвращайтесь редакцию каждый день задержки буду квалифицировать как прогул = Матвеев

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» КРЮКОВУ ПАВЛУ

Инна подделала твою подпись прописалась нашей жилплощади читает мораль на крышу не пускает жизни нет приезжай скорей = Монах

НАЧАЛЬНИКУ ПРИМОРРЫБПРОМА ДАНИЛОВУ

Корсаков переправлен на «Буйный» причине самоуправства Чернышева = Васютин

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ

Предлагаю принять Корсакова борт «Семена Дежнева» = Данилов

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ

Вторично предлагаю немедленно принять Корсакова борт «Семена Дежнева» тчк Исполнение доложить = Данилов

«БУЙНЫЙ» КОРСАКОВУ ВИКТОРУ СЕРГЕЕВИЧУ Копия ПРИМОРРЫБПРОМ ДАНИЛОВУ

Согласно распоряжению Приморрыбпрома можете наличии желания возвратиться «Семен Дежнев» = Чернышев

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ Копия ПРИМОРРЫБПРОМ ДАНИЛОВУ

Связи тем что выполнение распоряжения тов Данилова вами затянуто начала шторма возвращение Корсакова борт «Семена Дежнева» не представляется возможным = Васютин

«БУЙНЫЙ» ВАСЮТИНУ

Дорогой мой человек поздравляю днем рождения целую = = Чернышев.

25 февраля, борт «Семена Дежнева». Приступили к первому этапу заключительной части эксперимента. В 12:40 вышли в море и дали полный ход. Ветер норд-вест 10 метров, волнение моря 6 баллов, температура воздуха минус 10 градусов, шесть забрызгиваний в минуту. Имеют место условия для быстрого обледенения.

С начала образования рыхлого белого льда смывали ледовую кашу горячей водой из шлангов, сбрасывали за борт лопатами. Заглушки со штормовых портиков были сняты, вода стекала в море. При неизменном курсе носом на волну и скорости 6 узлов лед быстро нарастал, интенсивность его намерзания увеличивалась.

В 20 часов ветер усилился до 10 баллов, температура понизилась до минус 14 градусов. Несмотря на непрерывную околку в две смены, ледообразование стало настолько интенсивным, что общее количество принятого льда ежечасно увеличивалось.

К 24 часам, когда количество набранного льда достигло 30 тонн, стало ясно, что дальнейшее ухудшение синоптической обстановки принимает угрожающий характер. Принято решение войти в поле блинчатого льда и произвести полную околку.

Выводы и рекомендации

Смывание ледяной каши горячей водой эффективно лишь при начале ледообразования, пока консистенция льда рыхлая.

Ерофеевым, Кудрейко и Кутейкиным разработана формула быстрого приблизительного расчета набранного льда при очень сильном обледенении (дается в приложении).

Установлено, что наиболее быстрое обледенение наблюдается вблизи берега, когда со стороны материка работает норд-вест. С удалением в море температуры воздуха и воды повышаются, ветер несколько ослабевает. Поэтому в отдельных ситуациях условия обледенения заметно легче в море, чем у берега.

С горизонтальных поверхностей лед лучше всего сбивается пешней и кирками, а с такелажа и рангоута – мушкелем.

При получении прогноза, предсказывающего обледенение, каждый раз необходимо оценивать сложившуюся обстановку. Чтобы уйти от обледенения в укрытие, следует рассчитать время, требующееся для пересечения опасной зоны. В случае невозможности укрыться под берегом рекомендуется, не теряя времени, направиться в район с повышенными температурами воды и воздуха.

26 февраля. В 06 часов 10 минут поле блинчатого льда разрушилось крупной зыбью, судно вынесло на чистую воду. Ураганный ветер, шестиметровая волна и низкая температура воздуха создали условия для исключительно интенсивного обледенения. Принято согласованное с Васютиным решение немедленно пробиваться к ближайшему ледяному полю в пяти милях севернее. Судно шло на среднем ходу под углом 20 градусов к направлению ветра, левый борт подвергся быстрому обмерзанию. Отработан вход в ледяное поле при наличии асимметричного обледенения судна.

Выводы и рекомендации

Находясь в укрытии, следует оценить степень его надежности и наметить запасные варианты. С учетом обстановки пересечение опасной зоны можно произвести даже ценой асимметричного обледенения (если штормовые условия не позволяют произвести околку льда), ни при каких обстоятельствах не допуская опасного крена.

27 февраля. В 10:00 вышли в море для проведения заключительного этапа эксперимента. Ветер северный 6 баллов, волнение моря 5, температура воздуха 9 градусов, число забрызгиваний 4. Судно подвергается умеренному обледенению – до 1,5 тонны в час.

В 12:25 получено штормовое предупреждение. Начал работать норд-вест 8 баллов, волнение моря 6, температура воздуха резко понизилась до минус 15 градусов, число забрызгиваний семь-восемь. Создались условия для очень сильного обледенения, судно принимает более 4 тонн льда в час.

НАЧАЛЬНИКУ ПРИМОРРЫБПРОМА ДАНИЛОВУ Копия СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ

Визуальным наблюдением на 19 часов «Семен Дежнев» набрал не менее 30 тонн льда несмотря непрерывную околку тчк Прошу дать указание Чернышеву немедленно прекратить эксперимент = = Васютин

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ Копия «БУЙНЫЙ» ВАСЮТИНУ

Приказываю немедленно уйти укрытие исполнение доложить = Данилов

НАЧАЛЬНИКУ ПРИМОРРЫБПРОМА ДАНИЛОВУ

На 19 часов 30 минут набрал 32 тонны тчк Для уменьшения обмерзания судна отрабатываю маневрирование идя бейдевинд правого и левого галсов зпт добиваюсь симметричного обледенения тчк Одновременно провожу непрерывную околку льда подветренного борта тчк Учитывая исключительную важность изучения методов борьбы за остойчивость обледеневшего судна прошу разрешить набрать дополнительно десять тонн льда = Чернышев

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ

Не разрешаю тчк Немедленно уходите укрытие исполнение доложить = Данилов

НАЧАЛЬНИКУ ПРИМОРРЫБПРОМА ДАНИЛОВУ

«Семен Дежнев» развернуло лагом волне положило на борт сближаюсь оказания экстренной помощи случае невозможности выровнять крен буду снимать экипаж = Васютин

Последний маневр капитана Чернышева

За несколько минут до того, как в эфир пошла эта радиограмма, я прокрался на мостик, взялся за поручни и замер в углу. Чернышев меня не видел, но много позднее, когда Совет капитанов решал его участь, данное обстоятельство в расчет не принималось: обязан был видеть и удалить постороннего из рулевой рубки!

До ледяного поля, куда направлялся «Семен Дежнев», оставалось мили две с половиной – последние мили нашей экспедиции. В трех-четырех кабельтовых светились огни «Буйного», шедшего параллельным курсом. Днем, когда было светло, кинооператоры приморского телевидения с борта спасателя снимали нас на пленку, и я от души им сочувствовал: в штормовом море и без тяжелой камеры в руках трудно сохранить равновесие.

Через зачищенный уголок обмерзшего стекла я смотрел на бак и представлял себе, что запечатлелось на кинопленке.

После того как Чернышев приказал прекратить околку, «Семен Дежнев» стремительно обрастал льдом. Ванты и фок-мачта в верхней части срослись в сплошную ледяную стену, брашпиль, тамбучина и спасательная шлюпка на палубе почти сравнялись с надстройкой, а толщина льда на внутренней стороне бортов доходила до одного метра. И каждая волна, разбиваясь вдребезги о нос судна, осыпала его мириадами брызг и наращивала новые пуды льда.

Когда кинопленку проявят, зритель увидит на экране, как по морю движется айсберг, и поразится симметричности его очертаний. Наверное, кто-нибудь ухмыльнется: «Знаем мы такие кинотрюки!» Интересно, что сказал бы этот скептик, если бы нам удалось заснять «Байкал»? Моделировать ситуацию с «Байкалом» даже Чернышев не решился: не усмотрел и одного шанса из ста – верный оверкиль.

Я думал о том, что за последнюю неделю мы испытали всё. Было у нас и сорок тонн, и плавная качка была, и минутный ужас, когда судно «задумалось», и смертельная усталость от бесконечной, в очередь, околки льда в штормовом море, и ободранные, в кровавых мозолях руки. Я видел, как пришедшие на отдых люди валились, не раздеваясь, кто куда, а через час поднимались, брали кирки, мушкели, «карандаши» – так окрестили ломы – и, снова надев спасательные жилеты и страховочные пояса с карабинами, шли, брели на палубу. В каютах, в кубрике прекратились беседы, смолкли шутки – мы будто разучились говорить. За последние дни мы с Баландиным не сказали друг другу и десяти слов. На общение сил не оставалось, отупевший от адовой работы мозг воспринимал лишь приказы по судовой трансляции: «Первой смене выйти на околку льда… Второй смене пить чай и отдыхать…»

А на палубе, обжигаемые ветром и ледяной водой, прикованные карабинами к штормовым леерам, мы лупили по льду ломами и кирками, сбрасывали его лопатами за борт, а спустя несколько минут на расчищенном участке появлялось льда еще больше, чем было раньше. Как в волшебной сказке: отрубаешь чудищу одну голову, а вырастают две… Наверное, в нашем мире есть и более тяжелая работа, но ничего безотраднее околки льда в штормовом море я не видел.

Когда полтора часа назад Чернышев приказал прекратить околку, на борту было тридцать семь тонн льда. Всеми правдами и неправдами на эти самые полтора часа мы затянули уход в укрытие.

Сейчас, за две с небольшим мили до ледяного поля, где погасится качка и можно спокойно произвести околку, «Семен Дежнев» нес на себе сорок пять тонн льда.

Потом, когда Совет капитанов придирчиво изучит записи в вахтенном журнале и опросит очевидцев, будет установлено, что виртуозным маневрированием Чернышев добился геометрически правильного, симметричного обледенения. Ермишин и Сухотин даже предложат, чтобы эти действия капитана «Семена Дежнева», сохранившие остойчивость судна при явно критической ледовой нагрузке, были внесены в учебный курс мореходных училищ. И Совет капитанов единодушно решит широко рекомендовать опыт «Семена Дежнева» для борьбы с обледенением сейнеров и низкобортных судов типа СРТ. И вообще в адрес Чернышева будет сказано много похвальных слов.

А в заключение Совет капитанов рекомендует представить Чернышева к награде и на год лишить его диплома капитана дальнего плавания.

Итак, я прокрался на мостик, взялся за поручни и замер в углу. Идя на самом малом против волны, «Семен Дежнев» медленно приближался к полю блинчатого льда. Шторм не утихал, гнусный, изматывающий и наверняка мой последний шторм, решил я, хватит с меня этих ощущений. Чернышев смотрел в окно и, не оборачиваясь, время от времени подавал команды рулевому. Федя Перышкин, до неузнаваемости похудевший, заросший грязной щетиной, угрюмо повторял команды, исправляя курс. Лыков стоял рядом с Чернышевым и щелкал секундомером – замерял период качки.

– А поле-то не блинчатое, – негромко сказал Чернышев, – шуга.

– Все равно полегче будет, – так же негромко отозвался Лыков.

– Пожалуй, – согласился Чернышев и, неожиданно обернувшись, рявкнул: – Руль прямо!

Перышкин встрепенулся, с силой крутанул штурвал.

– Одерживай! – заорал Чернышев. И, увидев меня, прорычал: – Какого дьявола…

И в этот момент в левый борт «Семена Дежнева» ударила невесть откуда взявшаяся гигантская волна.

* * *

Все, что происходило в последующие минуты, мне вряд ли удалось бы восстановить по личным воспоминаниям. Я опрашивал многих: помогли мне своими рассказами Чернышев, Лыков, и Птаха, руководивший выходом людей из помещений, и Воротилин, вместе с которым я лежал в больнице, и другие. А тогда, в то мгновение, оторванный неведомой силой от поручней, я куда-то полетел, обо что-то сильно ударился и на минуту потерял сознание.

Этот минутный провал восполнил Лыков:

– Ты сбил с ног Федю, штурвал раскрутился, и «Дежнева» развернуло лагом. Пока Архипыч дополз до штурвала и ухватился за шпаги, волной смыло часть льда с левого борта и пароход положило на правый, да так, что кренометр зашкалило. Одним словом, бац! – и кончилась наша симметрия. Если б за той приблудной волной еще одна пришла, мы бы давно кормили рыб, но Архипыч, уж не знаю, как он исхитрился, вывернул носом на волну. А что касаемо крена за полсотни градусов, его в данном случае выправить сумел бы разве что Бог, да и то если б сильно захотел. Вот и все дела.

Тогда-то и дал Васютин ту самую радиограмму начальнику Приморрыбпрома.

Очнувшись от боли, задыхаясь под тяжестью навалившихся на меня тел – это были Перышкин и Лыков, – я понял, что случилось непоправимое. Ревела сирена, перекрывавшая грохот волн и свист ветра, снизу доносились чьи-то отчаянные крики. В грудь мне уперся сапог, с силой вдавливая меня в переборку, в лицо летели брызги – значит в рубку стала проникать вода. Оглушенный, извиваясь, как червяк, пытаясь освободиться и понять, что происходит, я услышал дважды повторенное по трансляции: «Надеть спасательные жилеты! Приготовиться покинуть борт через крыло мостика!»

Ухватившись за поручни, сначала поднялся Лыков, за ним Перышкин. Преодолевая дикую боль в груди, я встал на колени, оперся спиной о переборку и сообразил, что полностью на борт «Семен Дежнев» еще не лег, так как в этом случае правое крыло мостика находилось бы в воде. И еще я сообразил по необычному расположению рубки, будто попавшей в другое измерение, что крен очень велик и «задумалось» судно основательно: одна добрая волна в левый борт – и оверкиль. Распахнув ведущую на трап дверь, что-то кричал Птаха, отрывисто командовал Чернышев – я разобрал слова «женщин сначала, женщин!», где-то совсем рядом мелькнули огни «Буйного», а я, не в силах сдвинуться с места, стоял на коленях, завороженный этой мыслью: одна добрая волна в левый борт – и оверкиль.

Я с трудом увернулся: из двери в меня полетели тяжелые кули брезента. Понятно: на них можно будет встать, чтобы подняться на левое крыло мостика.

– Куда прешь? – бешено заорал Чернышев. – Пропустить женщин!

Через распахнутую дверь левого крыла в рубку вместе с морозным воздухом ворвалась добрая бочка ледяной воды, и тут же в пугающей близости возник темный, увешанный цилиндрическими кранцами борт «Буйного». Оттуда бросили сеть, в нее руками и ногами вцепились Рая и Зина.

– Любка, чего ждешь?! – Чернышев подтянул и швырнул на сеть Любовь Григорьевну. – Вира!

Борт «Буйного» то исчезал, то вновь появлялся перед глазами. Один за другим в рубку влезали люди и карабкались на крыло мостика, где их страховал Воротилин. Потом я узнал, что те, кто не успевал ухватиться за сеть, улучали момент и прыгали на борт «Буйного», когда тот оказывался внизу.

– Филя! – со стоном выкрикнул Чернышев. Он выскочил на крыло, сорвал и бросил в море спасательный круг.

Рев сирены ударил в барабанные перепонки.

– Человек за бортом!

Не знаю, сколько это продолжалось; кажется, кто-то сказал, минут двадцать. Ненадолго я остался в рубке один: Лыков полез куда-то вниз, а Чернышев, высунувшись на крыло, переговаривался в мегафон с «Буйным». Потом, волоча за собой синий чемодан («Протоколы!» – ударило мне в голову), появился Лыков, на крыло упала сеть, и Чернышев швырнул в нее чемодан.

– Вира!

– Все? – послышалось с «Буйного».

– Отходи, буду выбрасываться на берег!

– Кто на борту?

– Дед в машине, Лыков на штурвале и я! Не поминай лихом, друг, беру свои слова обратно!

– Чего мелешь?!

– Я-то думал, никогда ты не станешь человеком!

Чернышев сполз в рубку и увидел скорчившуюся за тюками брезента фигуру:

– Черт бы тебя побрал!.. Эй, на «Буйном»!

– Не пойду, – сказал я. – Это я виноват, будь что будет.

Чернышев усмехнулся, захлопнул дверь левого крыла.

– Как хочешь, – проскрипел он, – на том свете не взыщи… Ну, поехали, что ли.

И рванул ручку машинного телеграфа.

Мною овладело странное спокойствие. Мокрый насквозь от морской воды, залившей рубку, с дикой, при вдохе, болью в помятой груди, я полусидел-полулежал, глядя на Лыкова, который повис на заклиненном штурвале, и Чернышева – быть может, двух последних людей, которых вижу в своей жизни. Мне вдруг пришло в голову, что с жизнью нас мирит то, что мы не знаем, когда и при каких обстоятельствах умрем; это незнание едва ли не величайшая милость, дарованная нам природой, иначе жизнь потеряла бы всякую радость и смысл. Раньше я никогда не задумывался о неизбежной смерти, не из равнодушия к ней или напускной бравады, а потому, что жизнь в мои годы казалась долгой и нескончаемой; восхищаясь гениальностью Толстого, я не мог и не пытался проникнуться ужасом, овладевшим Иваном Ильичом.

Теперь я понял – почему. Просто никогда раньше, даже будучи в опасности, я не видел смерти в лицо.

Теперь я знал точно, что, если мы по воле первой же приблудной волны опрокинемся, смерть будет мгновенной – ну в крайнем случае чуточку побарахтаюсь; а доведется выжить – никогда, до последнего вздоха не забуду эти минуты.

– Леша, – послышался голос Лыкова, – винт оголился, пошел вразнос…

– Вразнос, – согласился Чернышев. – Ползем по инерции, авось дойдем.

Я вдруг вспомнил.

– Архипыч, – сказал я, – прости, что невпопад. Ты говорил, что больше всего веришь двум людям, а назвал только Машу. Только сейчас я догадался, кто второй.

– Баран ты, Паша, – с неожиданной лаской в голосе отозвался Чернышев, – беззубый и с куриными мозгами.

– Пусть баран, но зато я знаю, кто второй.

Лежа на борту, «Семен Дежнев» медленно вползал в шугу.

Вместо эпилога

В больнице я провалялся месяца полтора, пока хирург не привел в порядок мои ребра. Первое время я лежал в одной палате с Воротилиным, могучий организм которого за две недели преодолел жесточайшее воспаление легких: все-таки в ледяной воде Филя пробарахтался минут десять, не меньше.

Иногда нас навещал Перышкин.

– В цирк бы тебе, Филя, – посмеивался он, – большие деньги заработаешь.

Когда Филя поскользнулся и упал с крыла мостика в море, он так окоченел, что руки ему отказали и он не в силах был ухватиться за брошенный с борта «Буйного» конец. «Как подумал, что из-за этой глупости пацанов не увижу, – простодушно рассказывал он, – от злости взял да и вцепился в конец зубами». Так его и подняли.

Выздоровев, Филя выполнил свое обещание и увез Федю в деревню поохотиться. Теперь они вместе рыбачат на «Вязьме».

Иногда получаю письма от Баландина. Он взял Никиту к себе на кафедру, и оба они чрезвычайно довольны совместной работой – исследуют новые средства защиты против обледенения. Этой же проблемой занимаются в Полярном институте Ерофеев и Кудрейко.

Корсакова я потерял из виду. Говорят, он пишет большую монографию по материалам экспедиции и с успехом выступил на международном симпозиуме по проблемам обледенения. Судя по тому, что меня перевели в отдел писем, своих слов на ветер Виктор Сергеич зря не бросает.

С Чернышевым мы видимся часто, моя редакция находится недалеко от гавани, и после работы я захожу к нему на буксир, на котором он служит боцманом. Обычно мы идем домой пешком, вспоминаем, ругаемся, спорим. Чернышев ничуть не изменился, разве что стал еще язвительнее: «лещей» заставляет натирать паркет и выбивать ковры, не спускает глаз с «бесовки», подарившей ему долгожданного сына, посмеивается над коллегами-капитанами и начальством, которое то и дело отзывает боцмана с буксира для сочинения наставлений по борьбе с обледенением. А сам, не таясь, считает дни, когда срок пройдет и ему возвратят диплом. С Лыковым, Птахой, Воротилиным и другими своими ребятами он поддерживает постоянную связь, чтобы сразу забрать их, как только получит новое судно.

А «Семен Дежнев» погиб тогда, на наших глазах. Не сумел Чернышев выбросить судно на берег, каких-то нескольких минут хода ему не хватило. И «Буйный» не успел – пошла крупная зыбь…

Нас четверых снял вертолет, завис, покружился над беспомощным судном, и второй раз я увидел, как на глаза Чернышева навернулись слезы. Вверх килем «Семен Дежнев» плавал недолго, да и какое это имеет значение – сколько.

Почти каждую ночь мне снятся кошмары: чудовищные глыбы льда, лежащий на борту, похожий на мертвого кита «Байкал», захлестываемый гигантскими волнами киль «Семена Дежнева» и всякое другое. Тогда я встаю и иду на кухню пить кофе – все равно больше не засну. Инна привыкла к таким чудачествам и продолжает спать, а Монах всегда идет за мной: а вдруг что-нибудь обломится?

Наверное, когда-нибудь это пройдет, ведь не могут одни и те же воспоминания тревожить человека до конца жизни.

ТЕМ, КТО ШЕЛ НА ОБЛЕДЕНЕНИЕ, – НИКОЛАЮ БУЯНОВУ, ВЛАДИМИРУ ПАНОВУ, АЛЕКСАНДРУ ТЮРИНУ И АЛЕКСАНДРУ ШАРАПОВУ ПОСВЯЩАЕТСЯ ЭТА ПОВЕСТЬ.

1979

Большой Пожар

Предисловие

Я не раз писал о том, что верю в огромную роль случая; не припомню ни одного сколько-нибудь крутого поворота в моей жизни, на который не подтолкнула бы меня случайность.

По воле случая набрел я на морскую тему, из-за случайного письма оказался в высоких широтах, чудом попал в Антарктиду. Заканчивая книгу, я привык не очень задумываться о следующей, ибо верил, что случай подскажет мне тему.

Так получилось и с этой книгой.

На сей раз началось с телефонного звонка. Тамара Александровна Ворошилова, ответственный секретарь пресс-клуба «01» Главного управления пожарной охраны, сказала, что с интересом относится к моим полярным книгам, но думает, что на главную свою тему я еще не вышел. Таковой же, по ее глубокому убеждению, является тема пожарная, в которой я найду экстремальных ситуаций больше, чем на обоих полюсах Земли.

Честно говоря, писать о пожарных мне не очень хотелось, и на какое-то время об этом звонке я забыл. Но вот, перечитывая верстку переиздававшейся повести «За тех, кто в дрейфе!», те страницы, на которых был описан пожар на Льдине, я вдруг совершенно неожиданно для себя почувствовал, что от льда и снегов меня потянуло к огню. Неделю я убеждал себя, что это пройдет, что грех уходить из полярных широт, с которыми связаны лучшие годы жизни, а на восьмой день не выдержал и бросился разыскивать Ворошилову.

Демонов-искусителей оказалось двое: Тамара Александровна и ее муж Владимир Тимофеевич Потемкин, тоже беспредельно преданный пожарной теме журналист. Встреча состоялась, и после нескольких часов первой нашей беседы я уже твердо знал, что иду к пожарным надолго и всерьез. Потом были вторая, третья, пятая – и я был отправлен на выучку к пожарным.

Теперь о том, ради чего написано это предисловие.

Во время первых же бесед выяснилось, что мои представления о пожарных отличаются вопиющим, из ряда вон выходящим невежеством. Я был уличен в том, что абсолютно не понимаю элементарного – ни масштабов пожаров, ни причин, их вызывающих, ни людей, которые ценой жизни своей и здоровья эти пожары тушат. Явления, казавшиеся мне «простыми, как мычание», обернулись сложнейшими и сверхактуальными проблемами. Хотя читателей обижать не принято, бьюсь об заклад, что и ваши понятия от моих тогдашних далеко не ушли: уверен, 98 из 100 читателей о проблеме пожаров имеют смутное и, добавлю, легкомысленное представление – за исключением тех, кого пожары коснулись непосредственно, и, разумеется, профессионалов.

Народная мудрость афористична: «Моя хата с краю». Человеку свойственно испытывать беспокойство и тревогу тогда, когда события затрагивают его лично. Землетрясения и ураганы, лавины, сели и цунами – все эти стихийные бедствия, о которых мы каждый день читаем и которые показывает нам телевидение, у людей, не испытавших их на себе, вызывают лишь сочувствие и минутное волнение; это вполне закономерно и согласуется с человеческой природой. Ну ладно, от этих бедствий страдает лишь меньшая часть населения нашей планеты, здесь все объяснимо, но ведь совсем другое дело – пожары!

От них страдают все, без исключения все народы и государства. Нет таких городов, таких поселений на Земле, которые не пострадали и не продолжают страдать от опустошительных пожаров. Знаете ли вы, что в миллионном городе случаются за сутки десятки небольших, средних и крупных пожаров? А если знаете, представляете ли вы себе, что буквально рядом с вами гибнут люди – ваши соседи! – что превращается в пепел личное и государственное имущество? А знаете ли вы о муках жертв пожаров в ожоговых центрах, о сиротах, оставшихся без родителей, и родителей, оставшихся без детей?

Знаете так же, как знал я: понаслышке. В какой-то газете прочитали, когда-то увидели на экране, от кого-то услышали – ужаснулись, повздыхали и забыли. Это случилось где-то, это случилось не со мной…

Отвернуться от опасности – это не значит ее устранить. В том-то и дело, что пожары в современном мире – это не изолированные случаи, это – проблема. ПРОБЛЕМА. Общечеловеческая проблема.

Американские специалисты по пожарной безопасности опубликовали труд под названием «Горящая Америка». Цитирую: «По имеющимся статистическим данным, существует вероятность того, что в течение ближайшего часа где-то в нашей стране произойдет более трехсот разрушительных пожаров… Когда они будут ликвидированы, по меньшей мере один человек погибнет, а 34 получат ожоги и травмы, причем некоторые из этих людей станут инвалидами и будут обезображены на всю жизнь… Шрамы и память об ужасах сохранятся у трехсот тысяч американцев, которые ежегодно получают травмы и ожоги на пожарах…»

От таких цифр не отвернешься – проблема!

О ней уже существует целая литература – к сожалению, почти исключительно специальная, для узкого круга профессионалов. Мы же, как я говорил, 98 человек из 100 продолжаем относиться к ней с потрясающей легкомысленностью. То, что, по статистике, в мире ежегодно случаются пять с половиной миллионов пожаров – каждые пять секунд где-то что-то горит! – то, что гибнет имущества на неисчислимые миллиарды и, главное, гибнут десятки тысяч людей, – эти цифры кажутся какими-то абстрактными, далекими, не имеющими к нам прямого отношения.

А между тем они звучат грозно, как набат! Они предупреждают: люди, задумайтесь! Учтите, что стремительное развитие цивилизации, вводящей в нашу жизнь все новые машины и вещи, столь же стремительно повышает опасность пожаров. Учтите – потому что угроза пожаров растет быстрее, чем средства защиты от них, и посему нельзя допустить нарушения извечного равновесия – чтобы снаряд был сильнее брони.

Развитие цивилизации не притормозишь: в наш быт будут входить все новые материалы и новая технология, и города будут расти вширь и вверх, и все большей будет концентрация создаваемых рукой человека ценностей на квадратный метр площади. А это значит, что пожары могут стать еще более жестокими, они будут еще дороже обходиться обществу, если мы всем миром не осознаем этой грядущей опасности и не примем против нее самых решительных мер, не осознаем, что чужого горя не бывает: каждый пожар – несчастье для каждого из нас.

Пойдя на выучку к пожарным, я многое понял и многое переосмыслил.

Я увидел, как живут и работают эти люди, и поразился тому, как мало их знал, в каком кривом зеркале представлялись мне и они сами, и их работа.

И еще я поразился тому, как мало мы знаем этих людей, которые, бывает, очень дорогой ценой покрывают наши грехи, нашу беспечность.

В мирное время, спустя десятилетия после войны, они каждый день встречаются лицом к лицу со смертельной опасностью, сражаются и побеждают, получают травмы, ожоги и гибнут – в мирное время!

И день за днем, месяц за месяцем я проникался все большим уважением к этим прекрасным людям, скромным, нисколько не претендующим на внимание, не ожидающим почестей и признания, преданным своей профессии, бесстрашным перед грозным ликом огня.

О них эта книга.

И если вы, увидев мчащиеся по улицам пожарные машины, остановитесь, посмотрите им вослед и скажете хотя бы про себя: «Удачи вам, ребята», – я буду считать, что написал «Большой Пожар» не зря.

АВТОР

…Знаешь, почему нас не очень жалуют, почему о нас редко вспоминают поэты и не пишут книг прозаики? Я много думал об этом и пришел к выводу: потому что наша работа не приносит людям радости, она в лучшем случае уменьшает горе. Она не эстетична, наша работа, мы ничего не созидаем, не ставим рекордов, хотя рискуем жизнью, бывает, по нескольку раз на день. Даже самая блистательная наша победа – это трагедия; с нами в сознании людей ассоциируются ужасы и боль, гибель и потери, обезображенные лица и груды развалин.

Не принято писать об этом, пусть люди живут спокойно. Не принято, понимаешь? И поэтому, сынок, если ты честолюбив и жаждешь славы, если ты обижен тем, что журналисты обходят тебя стороной, и если тебе мало того, что в тебя верят товарищи, идут за тобой в огонь и в дым, – меняй профессию. Ты еще молод, это еще не поздно сделать.

Из письма полковника Кожухова сыну

* * *

Героическим пожарным, в смертельной схватке с огнем

потушившим пожар в гостинице «Россия»

Нестеров-младший

С того вечера прошло больше месяца, а мы, затянутые в водоворот воспоминаний, никак не можем из него выбраться. Воспоминания – зеркало прошлого, и, нужно сказать, зеркало весьма своеобразное: каждый видит в нем не только то, что было на самом деле, но и то, что ему хотелось бы увидеть. Поэтому иногда за неизменным и крепчайшим чаем мы схватываемся, спорим и кричим друг на друга, пока Дед не выгоняет «ораторов» на кухню, чтобы не мешали Бублику спать.

– В хореографию первым прорвался Чепурин! – настаивает Дима Рагозин. – Суходольский в это время еще лестничную клетку тушил.

– Память у тебя дырявая, – горячится Слава Нилин. – Вася, подтверди, ты же был наверху!

Вася, Василий Нестеров-младший, это я. И я не видел, кто первым прорвался в хореографию, Чепурин или Суходольский. Более того, рассказывали, что двери взломал Паша Говорухин. Я закрываю глаза и представляю себе широченную спину человека, который со стволом в руках подбегает к двери, вышибает ее плечом, и явственно слышу громовой голос: «Прошу без паники!» Это любимое словечко Говорухина… А может, это было на другом этаже?

– Паша? – Рагозин морщит лоб. – Ты точно помнишь?

Я признаюсь, что поклясться не могу, а кажется, – Ольгу это не устраивает. Она записывает в свою тетрадку: «Хореографическая студия. Чепурин, Суходольский или Говорухин?» И тут же подбрасывает нам очередную шараду:

– А кто придумал – поставить на козырек трехколенную лестницу? Ну, в первые минуты?

– Кто-кто… – ворчит Нилин. – Ангелы небесные…

– Гулин, – уверенно говорю я. – Когда мы прибыли, с трехколенки уже работали. Работали, Дима?

– Ведьма ты рыжая, – вздыхает Рагозин. – Втянула нас в историю.

Поразительно, до чего все в нашем мире завязано! Человеческие дела и судьбы переплетены как паутина: один случайный поворот головы – и паутина разорвана, случайный шаг в сторону – наоборот, узелок завязался покрепче. Случайный – в этом все дело. Судите сами: не закури полотер, не швырни он спичку в груду тряпок, не окажись я в тот день дежурным по городу, не отправь нас Кожухов в разведку на восьмой этаж – и вряд ли состоялся бы тот разговор, которым ошеломила нас Ольга. Впрочем, никаких «вряд ли» – не состоялся бы тот разговор наверняка. Но поскольку указанная цепочка имела место и Микулин остался жив-здоров, узелку суждено было завязаться.

Произошло это так. Придя с работы и застав всю нашу компанию в сборе, Ольга потрепала по вихрам Бублика, который с преувеличенным отвращением доедал манную кашу, и с какой-то особой интонацией в голосе сказала:

– Вот хорошо, вы-то мне и нужны! Вопрос из кроссворда: как звали музу истории? Раз… два…

– Клио? – неуверенно спросил Нилин.

– Молодец, – похвалила Ольга. – Согласны на несколько месяцев стать служителями Клио? Предупреждаю, должности неоплачиваемые, зато работать придется до седьмого пота.

– Заманчиво, – Рагозин изобразил на лице радость, – люблю трудиться на общественных началах. Народ требует разъяснений.

– Чая бы предложили, рыцари. – Ольга села за стол, взяла бутерброд. – Напомню, Клио, любимая дочь Зевса, была мудрой женщиной. Она учила, что чем дальше от нас событие, тем больше оно обрастает легендами и небылицами, и что крупные последствия вызываются зачастую ничтожными причинами. Ну, помните: «Не было гвоздя – лошадь захромала, лошадь захромала – командир убит…» Ребятки, слушайте меня внимательно, потому что я волнуюсь и могу сбиться… Даже не знаю, с чего начать…

– Ты покушай, – заботливо прогудел Дед, – мы подождем.

– Нет, сначала расскажу… Утром в музее подходит ко мне одна дама, из тех, которые не знают ни одной строчки Пушкина, но зато напичканы сведениями о его интимной жизни и поклонниках Натальи Николаевны. И спрашивает доверительным полушепотом: «Говорят, вы пострадали на Большом Пожаре?» – «Да». – «Значит, вы тогда здесь были?» – «Иначе мне трудно было бы пострадать». – «Руки, да?» – «Да». – «Ах-ах, а это правда, что в тот жуткий день погибло двести человек?» Кажется, она была разочарована, когда я по возможности тактично ответила, что она…

– …разносчица сплетен? – подсказал Нилин.

– Я ответила чуточку мягче – положение обязывало. Итак, считайте этот короткий и маловыразительный диалог завязкой. Далее меня посетила неожиданная мысль. Я вспомнила, как вчера Дед привел домой Бублика с разбитым носом…

– Поцарапанным, – проворчал Бублик.

– Поправка принимается, – согласилась Ольга. – Свидетелями драки Бублика с Костей из третьего подъезда оказались три старушки, вот их показания: одна утверждала, что зачинщиком был Бублик, вторая обвиняла Костю, а третья заявила, что никакой драки не было, Бублик спустился во двор уже с разбитым носом.

– Поцарапанным, – сердито уточнил Бублик.

– Конечно поцарапанным, – спохватилась Ольга. – Таким образом, если даже о заурядной драке, которая случилась вчера, три свидетеля дают столь противоречивые показания, то можно ли объективно разобраться в том, что происходило много лет назад?

– А документы? – возразил Нилин. – Мемуары?

Ольга покачала головой:

– Их пишут те же люди, с их пристрастиями и собственным взглядом на вещи, зачастую довольно узким: взять хотя бы до крайности темную версию о приглашении варягов на Русь. Даже воспетый Пушкиным Пимен и тот судил царя Бориса на основе не слишком проверенных слухов; еще лучший пример – Ричард Третий, которого Шекспир на века ославил как чудовищного негодяя и который, как полагает сегодняшняя наука, вовсе таковым не был.

– Это горбатый король, которого Ульянов по телевизору играл? – поинтересовался Дед.

– Шекспир наделил его физическим недостатком для большей выразительности, – пояснила Ольга, – Ричард Третий, судя по его прижизненному портрету и воспоминаниям современников, был довольно приятным молодым человеком и вовсе неплохим королем – неудачливым, правда. Но все это от нас довольно далеко. Досадно другое: то, что мы, очевидцы, своими ушами слышим досужие вымыслы и пальцем о палец не ударяем, чтобы раз и навсегда установить истину. В данном случае у нас перед Пименом одно огромное преимущество: он, главным образом, слышал, а мы – видели. Правда, и задача перед нами куда более узкая.

– В каком данном случае? – не понял Рагозин, да и мы тоже. – Какая задача?

– Минутку, дай собраться с мыслями… – Ольга допила чай, пощелкала пальцами. – Новость слышали? У нас будет издаваться литературный альманах, не такой толстый, как столичные журналы, но зато свой, доморощенный! Уже готовят первый номер, главным редактором назначен наш Микулин. – Ольга прищурилась. – Помнишь, Вася? Ты познакомился с ним при не совсем обычных обстоятельствах.

Я кивнул. Обстоятельства и в самом деле были не из обычных: Микулин порывался выпрыгнуть в окно, а мы с Лешей ему доказывали, что свободное падение с восьмого этажа может вредно отразиться на здоровье. Леша облапил Микулина и нежно прижимал его к груди, а я слегка хлестал его по щекам – для снятия стресса, это медициной рекомендовано. Тогда, сразу после пожара, Микулин сердечно меня благодарил и даже трижды облобызал, но потом при встречах старался не узнавать: не очень-то приятно раскланиваться с человеком, который пусть во спасение, но все-таки набил тебе морду.

– К вечеру, ну буквально час назад, Микулин зашел в музей, – заметно волнуясь, продолжила Ольга. – Я думала, проконсультироваться, он работает над исторической повестью, но оказалось совсем другое. Сначала он спросил, как дела, я, между прочим, рассказала ему о глупых вопросах дамы, потом мы стали беседовать на эту тему, вспоминали другие нелепые слухи и сплетни, которые до сих пор, шесть лет спустя, распускают обыватели, и вдруг Микулин сделал мне совершенно неожиданное предложение! Он сказал, что сегодня на редколлегии… Словом, он предложил мне написать про Большой Пожар.

Не знаю, кто так первым его назвал, да это и не имеет значения. Один человек сказал, другой повторил, третий подхватил – и по городу пошло гулять: Большой Пожар. А ведь горело только одно здание! Ну, не совсем обычное здание, но все-таки одно-единственное. А запомнилось, и как! Наверное, потому, что, хотя за свои четыре века повидал наш город всякого, на памяти последних поколений более впечатляющего зрелища не оказалось. В войну немецкие самолеты до нашего города не долетали, опустошительных наводнений, землетрясений у нас не бывает, катастрофические пожары, когда город выгорал дотла, случались в те далекие времена, когда был он еще деревянным, а обычные, локальные пожары на горожан особого впечатления не производили – и видели те пожары немногие, и тушили их быстро. Другое дело Большой Пожар, который, как фейерверк в честь праздника, виден был с любой точки города. Потому и запомнился. Если в жизни каждого человека есть какая-то веха, от которой он ведет дальнейший отсчет времени, то почему бы такой вехе не быть и в жизни города? И у нас на улице запросто можно услышать: «Это когда было, до Большого Пожара?» – «Нет, месяца через два…»

Конечно, в документах, на разборах и в описании мы указывали точный адрес и официальное наименование здания – Дворец искусств, но между собой, вспоминая, так и говорили – Большой Пожар. Вкипело в память, в сердце. Уже потом, когда в наш гарнизон прибывали для прохождения службы видавшие виды ребята, они поначалу даже обижались: «Торфяные пожары по месяцу тушили, а у вас один дом горел, за несколько часов справились – подумаешь, пожар века!» Но через месяц-другой ребята обживались, вникали в суть и честно признавались: «Мы-то думали, всяк кулик свое болото хвалит… Ничего не скажешь – Большой Пожар!»

В нашей семье главный его знаток – Бублик. Правда, в тот день ему еще двух лет не исполнилось, но, во-первых, как говорит Дед, «лучше всего человек запоминает своей шкурой», а к Бублику это относится в полной мере, и, во-вторых, у него вообще потрясающая память. Живем мы неподалеку от УПО[3], дня не проходит, чтобы на чаек не заскочили приятели; чаек, бывает, растягивается до позднего вечера, мы сидим, вспоминаем, спорим, и вдруг из спальни доносится: «Дядя Коля не с шестнадцатого, а с четырнадцатого этажа ту тетю спас!» И хотя Дед тут же бежит ругаться и плотно прикрывает двери, для Бублика нет большего удовольствия, чем уличить нас в ошибке. А когда ему внушают, что это нехорошо – вмешиваться в разговор взрослых, – он резонно возражает: «А зачем вы говорите неправду?» Тут и сам Макаренко развел бы руками…

Если Бублик в свои восемь лет слывет знатоком спасательных операций, то о том, что происходило в самом здании до и в разгар боевых действий, лучше многих других знает Ольга. Может, кое-кому из этих других довелось повидать побольше ее, но видеть и знать – разные вещи. Иной видел много, а знает мало, а другому одной детали достаточно, чтобы уловить суть, – так ученые по чудом сохранившейся кости восстанавливают облик доисторического животного (из Ольгиного лексикона – она заместитель директора краеведческого музея по научной части).

Что же касается нас, то о Большом Пожаре мы тоже знаем не понаслышке. Несколько слов о нас.

Дед (так отец приказал себя величать после «выхлопа на пенсию»), в миру Василий Кузьмич Нестеров, прославился в пожарной охране сногсшибательной карьерой: за тридцать семь лет беспорочной службы вырос от рядового ствольщика до старшего сержанта. Это нашло свое отражение в одном первоапрельском капустнике, где про Деда было сказано: «Главный недостаток – склонен к карьеризму». Лет пятнадцать Дед прослужил командиром отделения газодымозащитников, а уж газодымозащитники, поверьте на слово, на пожаре в гамаках не отдыхают.

Про меня, своего единственного сына, Дед любит говорить, что я «рожден на каланче и воспитан в казарме». Словом, потомственный пожарный, который, опять же по Деду, «семь лет набивал себе голову всякой требухой» – имеется в виду учеба в пожарно-техническом училище и в нашей Высшей школе. Последние семь лет работаю в УПО оперативным дежурным по городу, звание – майор. Видывали на улицах красную «Волгу»? На ней мы, оперативная группа пожаротушения, и выезжаем в город на проверки и пожары – я, мой начальник штаба капитан Рагозин, начальник тыла капитан Нилин и связной, сержант Леша Рудаков.

С Димой и Славой мы одногодки (нам по тридцать два), вместе учились, женихались, спасали друг друга от огня и начальства – словом, друзья. Объединяет нас и то, что «на заре туманной юности» все трое мы бурно ухаживали за Ольгой, а досталась она другому, и то, что моя первая жена Ася, которая родила Бублика и умерла при родах, Димина двоюродная сестра. Кстати, Бублик – это потому, что первые слова, с которыми мой Саша обратился к миру, были «бу-бу-бу». «Эх ты, Бублик», – умилился Дед. Так и осталось.

Еще об одной кличке: нашу неразлучную троицу в УПО прозвали «пьедестал почета». Не потому, что мы слишком часто на нем оказываемся, – наоборот, полковник Кожухов и его зам Чепурин куда чаще нас ругают, чтоб не зазнавались, – а из-за нашей комплекции. Если я среднего роста и такого же сложения, то Дима высокий, белый и гладкий, а Слава – коротышка с круглым лицом, нелепыми пшеничными усами и плечами боксера-тяжеловеса.

Как раз в наше дежурство – а дежурим мы сутки, потом сменяемся – и случился Большой Пожар. Не забыть нам его! И потому, сколько сил стоило его потушить, и еще потому, что у Бублика на спине рубцы от ожогов размером с чайное блюдце, а у Ольги, как хирурги ни старались, заметные шрамы на руках. Но если Бублик носит свое блюдце как боевое отличие (все мальчишки на пляже завидуют!), то Ольга не любит, когда ее шрамы привлекают внимание, хотя они, по мнению друзей, нисколько не мешают ей слыть красавицей. Дед, во всяком случае, может нахамить, а то и накостылять по шее тому, кто усомнится, что его любимая Лёля – не вторая красавица города (первое место, как признает даже Дед, правда без особой охоты, остается за Дашей Метельской, с которой вы еще познакомитесь). Что же касается меня, то в связи с возможным обвинением в субъективности (мы с Ольгой поженились около шести лет назад) я своего мнения высказывать не стану.

* * *

Дед искоса следил за Бубликом, который с безразличным видом поглаживал будильник, пытаясь улучить момент и перевести стрелку назад, – фокус, который он не раз с успехом проделывал. Встретившись глазами с Дедом, Бублик отдернул руку и тоскливо вздохнул: уж он-то знал, что у привыкшего за долгую жизнь к расписаниям, предписаниям и строгому режиму Деда каменное сердце. С минуту Бублик негодовал, взывал к лучшим чувствам, но в конце концов, согнувшись в три погибели и по-стариковски шаркая тапочками, в сопровождении Деда поплелся в спальню.

– Написать про Большой Пожар? – удивленно переспросил Дима. – Подумаешь, бином Ньютона, как говорил Коровьев. Возьми в нашем архиве описание и перепиши своими словами.

– Читала я ваши описания, – отмахнулась Ольга, – они дают такое же представление о пожаре, как газетная рецензия о классическом балете. На Колю Клевцова из Москвы приезжали посмотреть, руками потрогать, его цепочка штурмовых лестниц даже в учебник попала, а в описании о нем, точно помню, две строчки! Да и о Гулине и Лаврове не больше, а ваши фамилии просто перечислены, хорошо еще, что не в разделе «недостатки и просчеты». Обыкновеннейший и скучнейший протокол ваши описания.

– Мы их, Оленька, не для истории пишем, а для начальства, – возразил Рагозин. – Дабы оно знало, что мы работаем, а не в шахматы играем.

– По-моему, в дежурства по ночам вы только этим и занимаетесь, – неодобрительно заметила Ольга. – Лучше бы классику читали, не таким суконным языком писали бы свои бумаги. Чуть не каждый день экстремальные ситуации, а читаешь, как вы о них пишете в своих рапортах, и плечами пожимаешь. Не описания мне нужны, а живые свидетельства, воспоминания участников, очевидцев.

– Зачем? – удивился Нилин. – Ну, был пожар, ну, потушили, чего еще?

– В самом деле, – поддержал Рагозин, – зачем? Кому интересно читать про рукава и гидранты?

– Слепцы, – сердито сказала Ольга, – тушилы несчастные! Вы когда-нибудь задумывались над тем, что о вашей работе никто ничего не знает? О моряках романы пишут, космонавтов прославляют, летчиков и полярников на руках носят, а про вас – что? Эстрада над вами хихикает, даже Аркадий Райкин, в кино из вас делают посмешище – усатый дядя спит, а вокруг него все горит, анекдоты сочиняют, сплетни разносят… Замкнулись в своем кругу, ничего, кроме пожаров, пожаров, пожаров… – Ольга вскинула голову. – Знаете, что говорили про Деда? Что художник Зубов погиб из-за его трусости. Это наш Дед – трус! А о тебе, Вася, я сама слышала, что ты вместо того, чтобы спасать людей из скульптурной мастерской, полпожара просидел с Лешей в буфете и бесплатно дул пиво! Каково? Молва! А когда припрешь болтуна к стене, откуда взял, так божится, что слышал, «слухи такие ходят, а дыма без огня не бывает» – гнуснейшая поговорка в устах доносчика и клеветника! – Ольга отдышалась. – Но все это частности, ерунда. Куда хуже другое: до сих пор гуляет мнение – никем не опровергаемое, вот в чем вся горечь! – что на Большой Пожар приехали поздно, тушили из рук вон плохо, с оглядкой, берегли себя и в огонь не шли, на мольбы о спасении не отзывались…

– Плевать, – со злостью сказал Дима Рагозин. – Мы к этому привыкли.

– А мне не плевать! – горячо возразила Ольга. – К чему вы привыкли? Что «пожарные, как всегда, проспали»? Что «приехали, как всегда, к концу пожара»?

– Лёля, – выходя из спальни, с упреком произнес Дед. – Ребенку спать не даете, ораторы.

– За вас обидно, – остывая, тихо проговорила Ольга. – Какие-то вы… беспомощные… Дымом насквозь пропахли, кого ни возьми – обожженный, битый, а постоять за себя… Дима, чем ты отмечен за Большой Пожар?

– Пятьдесят рублей и замечание. – Рагозин повеселел. – За грубый ответ старшему по званию. А вот Вася и Слава – орлы, из такого дыма без выговора выйти – в сорочке надо родиться!

– А я сто целковых, – не без удовольствия припомнил Дед. – Отродясь таких наградных не получал.

– По двенадцать с полтиной за душу, – подсчитал в уме Слава. – Ты ведь восьмерых вынес, Дед?

– Вася, включай, – спохватился Дима. – Через пять минут футбол начинается, не прозевать бы.

Под полным немого укора взглядом Ольги все притихли.

– Не могу понять, неужели у вас нет хоть капельки честолюбия? – спросила она. – Неужели вы… ну пусть не вслух, а про себя не мечтаете о том, чтобы о вас, о ваших товарищах узнали? Я-то думала, вы обрадуетесь, поддержите… Позвонить Микулину и сказать, что я отказываюсь?

– Ты, Лёля, не обижайся, – примирительно сказал Дед. – У нас так: если за пожар не намылили шею, и на том спасибо. Мы только тогда, когда пламя, заметные, и то для начальства, а потушим – от чужих глаз домой поскорее, копоть отмывать. Некрасивые мы на виду. А звонить Микулину не надо, раз уж ты так настроилась, пиши, что вспомним – расскажем.

Мы переглянулись.

– Дед, как всегда, железно прав, – сказал Дима. – Благословляем Ольгу, ребята?

Ольга впервые за вечер улыбнулась, подошла к письменному столу и достала из ящика толстую тетрадь.

– С чего начнем? – спросила она. – Давайте с Кожухова и 01.

Так была затверждена эта идея – написать про Большой Пожар.

Полковник Кожухов – шесть лет назад

Морякам снятся шторма, полярникам – льды и снега, пожарным – дым и огонь.

Кожухову, хотя по годам своим войны он не видел, чаще всего снились разрывы снарядов.

Много всего пережил он за двадцать с лишним лет службы, но один пожар был самый страшный – горели склады боеприпасов на полигоне, километрах в шестидесяти от города. Когда Кожухов приехал туда, он мгновенно понял, что не знает, как тушить этот пожар: с раздирающим небо грохотом рвались снаряды, гранаты и мины, по всему полигону со свистом разлетались осколки. Автоцистерна и автонасос, закрепленные за полигоном, уже пытались добраться до очага пожара, но были опрокинуты, изувечены воздушной волной; повторять их маневр было бы безумием.

А огонь подбирался к главному складу, пожар следовало остановить во что бы то ни стало.

Кожухов стоял, смотрел на огонь и думал, разрешив себе тем самым непозволительную роскошь.

Выход был один – пойти на смертельный риск.

– Я с тобой, – сказал старый генерал, начальник полигона. – Забудь про мои погоны, рядовым.

Кожухов многое слышал о генерале, верил, что тот говорит искренне, но для задуманного нужны были профессионалы – лучшие из лучших. Из шагнувших вперед добровольцев он выбрал троих, все взяли ручные стволы и поползли по-пластунски: впереди Кожухов, за ним Нестеров-старший, лейтенант Гулин и сержант Лавров. Метр за метром, всем телом вжимаясь в колею, они ползли, думая только об одном: как можно ближе подобраться к очагу.

Первым выбыл из строя Гулин – осколок врезался ему в предплечье, и Кожухов отправил лейтенанта назад; другой осколок попал Кожухову по каске и, скользнув, чудом ее не пробил; третий, к счастью небольшой и на излете, распорол сапог Лаврову.

И тогда Кожухов, с горечью осознав, что дальше двигаться вперед бессмысленно, приказал отступить.

Они вернулись. Кожухов увидел полные отчаяния глаза генерала, и ему вдруг явилась чрезвычайно дерзкая мысль. Даже кровь вскипела от неожиданной этой мысли.

В стороне стоял тяжелый танк. А что, если снять с пожарной машины мощный лафетный ствол – тридцать литров воды в секунду, водяная пушка! – и приспособить, привязать его к танковому орудию?

– Шанс, – подумав, подтвердил Нестеров, который всю войну провел механиком-водителем тридцатьчетверки. – Шанс! – убежденно повторил он.

Так и сделали. Привязали капроновой веревкой лафетный ствол рядом с орудием, нарастили рукава, Нестеров сел за рычаги, Кожухов и Лавров скорчились за башней, чтобы держать рукав, – и тяжелый танк пошел в атаку на огонь!

По броне лупили осколки, но их Кожухов теперь не боялся – лишь бы ходовую часть не повредило, а когда крупным осколком гусеницу все-таки заклинило и танк развернуло, очаг пожара был уже в сфере действия лафетного ствола, и за несколько минут огонь был потушен…

– Сынки, – сказал тогда генерал, и на глазах у него появились слезы, – родные…

– Опять синяков наставил, – жаловалась наутро Люба. – Хоть бы во сне пожары не тушил!

– Постараюсь, – пообещал Кожухов, – мне и наяву их хватает. Юра звонил?

– Завтра с Ветой в театр идут. Ты бы, Миша, не так с ним строго, а то бросил сына в омут…

– Выкарабкается, – уверенно сказал Кожухов. – Ну, завтракать.

Он позвонил в УПО, узнал, что ночь прошла относительно спокойно, позавтракал и привычно поцеловал на прощанье жену.

– Мне сегодня как-то тревожно, – призналась она. – Береги себя.

– Любаша, – улыбнулся Кожухов, – самое опасное место – это постель. Чаще всего где люди умирают? В постели!

Город стремительно расползался, окрестные деревни исчезали, оставляя древние свои названия микрорайонам, и центр, жить в котором считалось когда-то удобным и престижным, терял понемногу былую привлекательность: суетливо, шумно, загазованно – окон не открыть. В прошлом двух-трехэтажный, центр вырос, как растут нынешние акселераты: дома в пятнадцать – семнадцать этажей, изумлявшие некогда горожан и считавшиеся достопримечательностями, возвышались теперь повсюду, и потоки людей, какие раньше видели разве что в праздники, заполняли улицы в любое время дня. И потому стало возможным то, что лишь одно поколение назад считалось невероятным и даже фантастичным: старые горожане охотно меняли центр на свежий воздух окраин, с их лесопарками, пляжами и отдельными квартирами со всеми удобствами.

Так бы и оделся весь древний центр в стекло и бетон, если бы городские власти не спохватились: несколько улиц объявили заповедными, и уцелевшие старинные особнячки, доходные дома, купеческие конторы, церквушки остались в первозданном виде. На некоторых домах теперь виднелись мемориальные доски, сообщавшие прохожему об известных людях, здесь проживавших, и о событиях, здесь происходивших, и, гуляя по этим счастливо уцелевшим улочкам, горожанин как бы окунался в прошлое, представляя, что эти дома видели его отец, дед и прадед.

К одному из таких особняков и направлялся Кожухов. Жил он в двадцати минутах ходьбы от УПО – предмет зависти многих товарищей, добиравшихся до работы на электричках, троллейбусах и автобусах; если обстоятельства того не требовали, машину не вызывал – потому что вообще любил прогуливаться, и главным образом потому, что это время принадлежало не работе, а ему лично. В «Волге» же с ее радиостанцией – даже в гости едешь, а вроде бы на работе, в любой момент могут вызвать. Впрочем, «Волга» на всякий пожарный случай ждала его на полпути до УПО – мало ли что…

Перейдя широкую магистраль, за которой начинались заповедные улочки, он неприязненно посматривал на высотные дома, то здесь, то там устремившие в небо железобетонные этажи, и привычно думал о том, что лучше бы люди ограничивали свою фантазию. Как только население города перевалило за миллион, началось повальное увлечение высотками. Конечно, они современны, экономичны и на чей-то вкус даже красивы, но… Вот, скажем, красавец НИИ на девятнадцать этажей – кошмарный сон пожарного! Лучше бы вместо этого красавца построили комплекс из малоэтажных корпусов, а если с местом, с землей плохо – постройте там, где хорошо. Так нет, все ведомства льнут поближе к центру, и каждое проектирует для себя пирамиду, чтобы перещеголять соседа. Или Дворец искусств, куда со всего города переселились студии, ансамбли, выставки, организации, – зачем был нужен этот бетонный монстр? Лет десять назад, когда бывший начальник УПО Савицкий отказывался подписывать проект, главный архитектор на него кричал: «Вы – враг технического прогресса, вы тащитесь в карете прошлого! Вы – главный тормоз на пути развития города!»

Не будь наших тормозов, далеко бы вы уехали со своим прогрессом…

Ветер подутих, морозный воздух бодрил, приятно пощипывал лицо, и Кожухов шел, улыбаясь. Начались любимые его переулки и улочки, не по-современному узкие, немноголюдные, прибранные. Вот старенькая школа, где почти четверть века назад на выпускном вечере они с Галей дали друг другу нерушимую клятву – на всю жизнь, а вот здесь жил Витька Гусаров, за которого осенью того же года Галка вышла замуж – после того, как узнала, что Кожухов поступил в пожарно-техническое училище. Тогда так еще не говорили, это теперь у всех на языке – непрестижно…

Кожухов нахмурился: это модное словечко он терпеть не мог, и не столько само словечко, сколько то, что оно реально и прочно вросло в быт. Престижные институты, знакомства, профессии, одежда… Какой-то массовый гипноз! Престижным, по глубокому убеждению Кожухова, было только одно: чего человек в самом деле стоит, а не его положение, связи и вещи. Рано или поздно поймет это и Юра, хотя пока уж слишком болезненно реагирует на ухмылки обывателей… Конечно, нелегко начинающему начальнику караула, на его долю выпадает больше шишек, чем пышек, но в конце концов разберется сынок, поможем… «Бросил сына в омут», – припомнил Кожухов слова жены. Будто мой Юра согласился бы после училища перебирать бумаги, носить их из кабинета в кабинет и протирать штаны за письменным столом! Омут – он и есть самая лучшая школа, только через него и происходит естественный отбор. Жестокая, но необходимая штука – омут, женщине это понять трудно, даже такой преданной и умной, как Люба.

Люба, с нежностью подумал Кожухов, мой защищенный тыл… мой нештатный советник, самый доверенный на свете, самый близкий друг. Это очень большая удача в жизни – иметь защищенный тыл…

Кожухов зашел в кондитерский магазин и купил плитку шоколада – у Нины Ивановны день рождения. Вот престижная эта должность – старший диспетчер ЦППС, Центрального пункта пожарной связи? По обывательским представлениям – не очень, на троечку, а для нас Нина Ивановна – живая летопись пожарной охраны, ее гордость. Сказать, что она знает город, это ничего не сказать: она, сидя за пультом, мысленно видит не только каждую улицу – каждый дом на этой улице, и ближайшую дорогу к нему подскажет, и с какой стороны лучше подъехать. Будто телевизор перед ней. Жаль, все чаще болеет Нина Ивановна, все труднее дается ей двенадцатичасовая смена – слишком велико нервное напряжение. Даже молодые офицеры, проходившие у Нины Ивановны стажировку, а ныне сами севшие за пульт, откровенно признаются, что на пожаре им было куда легче: за смену здесь так умаешься, что хоть рубашку выжимай, голова распухает, ноги ватные…

Узнав, что в приемной его дожидается корреспондент из газеты, Кожухов, минуя кабинет, прошел к оперативникам, в штаб пожаротушения. К корреспондентам он относился с прохладцей – не потому, что недостаточно ценил силу прессы, а потому, что давным-давно не встречал публикаций проблемных, ставящих действительно важные для пожарной охраны вопросы. На газету работали и отличные журналисты, но они предпочитали писать либо экономические обозрения, либо о сельском хозяйстве, либо об искусстве; в УПО же корреспонденты приходили обычно для того, чтобы взять предновогоднее интервью об опасностях, связанных с елками (интервью на тему «Спасайся кто может!» – шутили в УПО), о противопожарных мероприятиях в жаркое лето, о спичках, которые следует прятать от детей, и прочее. Все это, безусловно, полезно и даже необходимо, но куда нужнее познакомить общественность с действительно важными проблемами. В местной же газете, хотя в городе дислоцировался один из наиболее мощных в стране гарнизонов и Кожухов вправе был рассчитывать на доброжелательную поддержку прессы, за весь прошлый год, к примеру, пожарным посвятили три заметки: одну хвалебную и с фотографиями – к 8 Марта (девочки из 01 за работой) и две критические – о недостаточно быстром тушении мусора на свалках…

Из комнаты дежурных доносился смех. Здесь состыковались обе смены, отдежурившая и новая, и все подавали советы старшему лейтенанту Тарасенко, который, повернувшись к насмешникам спиной, ворковал в телефонную трубку: «А как Настенькина головка? А горлышко, а носик?» Тарасенко весь извелся, так как Настенька, на которой он месяц назад женился, несколько раз подряд чихнула в трубку.

– Я знаю одного профессора, – сочувственно говорил Рагозин, – он специалист по горлышку и носику. Он ухогорлоносик.

– Бери, Петро, больничный по уходу за Настенькой, – советовал дежурный по городу Суходольский. – Или полковнику доложи, что у Настеньки тридцать шесть и девять с половиной, нужно спасать человека, полковник поймет!

Тарасенко вздыхал. Он даже трехдневный свадебный отпуск не отгулял – отозвали в связи с обстановкой, да еще потом раз пять подменял заболевших, да еще сутками за себя дежурил, так что от медового месяца остались одни лохмотья.

– Товарищи офицеры! Товарищ полковник, за истекшие сутки происшествий в дежурных караулах не случилось. На вызовы выезжали…

– Спасибо, понял, дадите сводку.

– Есть, товарищ полковник!

– Накурили… – проворчал Кожухов. – Дымом от вас несет, как… от пожарных. Открыть форточку, проветрить! Суходольский, где справка о травматизме с начала года?

– Не успел, товарищ полковник.

– В шахматы играл?

– Никак нет, с нуля до часу тридцати выселенный дом тушили, а потом по вашему приказанию готовил рапорт о боевой готовности по третей и седьмой частям.

– Закончил?

– Никак нет, това…

– Не уйдешь домой, пока не положишь рапорт мне на стол. Нестеров, заберешь у Суходольского материалы и подготовишь справку о травматизме. Чего вздыхаешь?

– Фильм о милиции вчера смотрел, товарищ полковник. Там оперативную группу показывали, вроде нашей, только они не справки пишут, а кофе пьют, журналы читают и ждут вызова.

– Завидно?

– Еще как, товарищ полковник! Они на задание едут свеженькие, как огурчики с грядки, а мы – очумевшие от справок. Жена Рагозина жалуется, что он даже во сне кричит: «Гидранты, гидранты, гидранты!»

– Не по чину смел, Нестеров! Давно замечаний по службе не получал?

– Уже целую неделю, товарищ полковник!

Улыбаясь, Кожухов вышел. Оперативных дежурных он любил, это была его гвардия – отборные из отборных, как в милицейской группе захвата. Вместе со своим замом подполковником Чепуриным он годами следил за молодыми офицерами гарнизона, прокатывал их на всех режимах и лучших переводил в штаб пожаротушения.

А Нестеров-младший прав, писанины действительно слишком много, и не уменьшается она, как к тому призывают со всех трибун, а с каждым годом растет. Бесчисленные справки, докладные, отчеты… Отовсюду требуют, каждая бумага порождает две новых, на них отвлекаются лучшие мозги, и растет бумажное цунами, захлестывает, и никто не знает, как его остановить…

Корреспондент оказался бойким молодым человеком, недавно со студенческой скамьи; он честно признался, что пожарная охрана – пробел в его познаниях об окружающем мире и он пришел для того, чтобы этот пробел ликвидировать.

– Боюсь, что десяти минут, которые я могу вам уделить, будет недостаточно, – сказал Кожухов. – Я изучаю пожарную охрану уже двадцать три года, но очень многое для меня остается неясным. Например, сколько я себя помню, мы всегда обсуждали и продолжаем обсуждать два вопроса: какой должна быть боевая одежда и какой должна быть каска… Кстати, эти вопросы отнюдь не решены. Или другое: мы до сих пор не понимаем природу огня.

– Но ведь это элементарно, – удивился корреспондент и тут же спохватился: – Вы, конечно, шутите? Вы, как говорится, главный враг огня…

– Неточно говорится, – перебил Кожухов. – Я враг «неконтролируемого горения вне специального очага», то есть пожара. А за огонь как таковой я от всей души благодарю Прометея, хотя и сознаю, что он подарил человеку чрезвычайно опасную игрушку.

– Игрушку – не то слово, – возразил корреспондент.

– Зато опасную – то самое.

– Значит, пожарные не очень уважают Прометея?

Кожухов сдержал улыбку. Явно университетская выучка, утонченный подход, «разговор с интеллигентным собеседником».

– Так что же вас все-таки интересует, суть дела или отношение пожарных к греческой мифологии?

– В первую очередь, суть дела, – быстро согласился корреспондент. – А уж потом все остальное.

– Тогда займитесь пожарами, которые мы больше всего любим.

– Любите? Это, конечно, из области юмора?

– Нисколько. Мы любим пожары предотвращенные. Их никто не увидит, за то, что их не было, нас никто не похвалит, но именно пожарами предотвращенными мы больше всего гордимся. Хотите ими заняться?

– С удовольствием, – без всякого энтузиазма сказал корреспондент, явно ожидавший чего-то другого. – А с чего начать?

– Ну, хотя бы с того, что летом прошлого года мы на сутки остановили работу на двусторонней эстакаде, где производился слив горючего. Из-за всякого рода утечек площадка пропиталась мазутом, достаточно было нескольких искр или удара молнии, чтобы начался пожар. Вот вам и производственный фон для статьи. Можете начать с Прометея, а закончить более прозаическим сообщением о двух выговорах, начальнику эстакады и мне… Что, не вдохновляет? Жаль, профилактическая работа для нас не менее важна, чем боевые действия по тушению пожаров. Ну разве не интересная тема?

– Безусловно, – обескураженно согласился корреспондент. – Я только боюсь, что завотделом… что материал недостаточно читабельный… Хотелось бы…

– Иными словами, работа Госпожнадзора вас не волнует, – констатировал Кожухов. – Понимаю, хотите сенсаций. С ними у нас туговато, работа наша скучная, для здоровья вредная… Можете так и записать, что скучная и вредная из-за постоянных стрессов: либо мы не идем в ногу с городом, ставим палки в колеса техническому прогрессу, за что нас критикуют на всех уровнях; либо мы тушим, получаем травмы, ожоги – опять стресс; либо после какой-либо неудачи – а каждый пожар, даже хорошо потушенный, для города неудача – нас награждают взысканиями, снимают с работы – тоже не праздник для нервной системы. Не читабельно? – Кожухов взглянул на унылое лицо корреспондента, на его блокнот, в котором не было записано и десятка слов, и с неожиданным оптимизмом предложил: – Вот что наверняка будет читабельно: напишите о Прометее! Все-таки он был единственным обитателем Олимпа, который не поучал, не наказывал людей за их вольные и невольные грехи, а бескорыстно и искренне любил все человечество, всех вместе и каждого в отдельности. Остальные боги только и делали, что пугали людей и доказывали им свое превосходство. К тому же Прометей претерпел за людей муки, несравнимые даже с муками Христа, – ведь орел миллион лет терзал его печень. Нужно только проверить и уточнить эту цифру – миллион, я допускаю, что первый биограф Прометея ее завысил.

– Экстравагантная, но любопытная трактовка, – оживился корреспондент. – Эссе о Прометее!

– Обязательно расскажите, – добавил Кожухов, – о Герострате и о княгине Ольге, которая первой на Руси пустила «красного петуха». Помните, она сожгла город древлян, те непочтительно обошлись с ее мужем, князем Игорем, разорвав его на части. Подробности у Соловьева, в его фундаментальном труде. Ну, желаю удачи.

– Огромное вам спасибо, – с чувством сказал корреспондент.

Больше Кожухов никогда его не встречал.

Уходя на пенсию, полковник Савицкий, прослуживший начальником УПО больше четверти века, имел долгую и доверительную беседу со своим преемником.

– До сих пор твоя жизнь была относительно простой, – говорил он Кожухову, – ты отвечал только за боевую готовность гарнизона и за ликвидацию пожаров. Школу ты прошел хорошую, тушить научился по первому классу. Но отныне работа твоя становится неизмеримо сложнее. Если до сих пор жизнь требовала от тебя быстрых и прямолинейных решений, умения повести за собой людей, то теперь ты должен стать гибким, настороженным, умеющим пойти на компромисс дипломатом, ибо пост начальника УПО – дипломатический! В огонь тебе больше лезть не надо, разве что возникнут чрезвычайные обстоятельства: тебе и без огня будет жарко, увидишь, Миша. Отныне моей спины перед тобой больше нет: не мне, а тебе будет звонить из Москвы высокое начальство, не меня, а тебя будут выводить на ковер, где придется стоять по стойке смирно, и если ты из хорошего солдата не превратишься хотя бы в среднего дипломата, долго на этом посту не удержишься. Ни перед кем не склоняй головы, но помни, что имеется такая штука – субординация; требуй, но умей и просить, будь твердым и последовательным в решениях, но научись вовремя ослаблять железную хватку. Ты очень скоро поймешь, что куда труднее найти общий язык с теми, от кого ты зависишь, чем потушить пожар; что минута разговора с высоким начальством выматывает куда больше, чем час работы в задымленном подвале… Короче, садись в мое кресло, но помни, что с сегодняшнего дня ты не только и не столько главный тушила города, сколько начинающий изучать правила игры дипломат.

С того разговора прошло несколько лет, но Кожухов часто его вспоминал; первые месяцы он то и дело навещал своего учителя, советовался с ним и благодарил за науку, а когда Савицкого не стало, понемногу, учась на собственных ошибках, овладевал высоким искусством руководства таким сложным механизмом, как пожарная охрана огромного промышленного центра.

Во главе ключевого отдела службы и подготовки Кожухов поставил подполковника Головина, которому верил, как самому себе; штаб пожаротушения возглавил тоже старый товарищ, подполковник Чепурин. Часто Кожухов завидовал тому, что не он, а другие занимаются боевыми действиями, скучал по ним и при первой же возможности старался «понюхать дыма». Но таких возможностей было немного – львиную долю рабочего времени он звонил и отвечал на звонки, писал бумаги с просьбами, требованиями и объяснениями, заседал в различных комиссиях, защищал своих людей от нападок, поощрял и наказывал, выбивал фонды, квартиры, штаты – словом, делал все то, к чему готовил его Савицкий.

Теперь он выезжал лишь на те пожары, которым объявлялись номера три и выше; памятуя уроки учителя, сдерживал себя и не лез в огонь, когда видел, что справятся без него; научился не обижать подчиненных недоверием и принимал на себя обязанности РТП[4], только когда требовала чрезвычайная обстановка.

Телефоны, прямые и через дежурного, звонили непрерывно.

Вчера, окончательно потеряв терпение, Кожухов вынес постановление о приостановке работы главного конвейера на заводе строительных и дорожных машин. Детали прямо у конвейера промывали бензином, мало того, бензин приносили на сборку в открытых емкостях. Это было вопиющим нарушением всех правил, но «пока гром не грянет, мужик не перекрестится», администрация игнорировала отчаянные призывы инспекторов Госпожнадзора.

Столь ответственного решения Кожухов еще не принимал – завод с его десятитысячным коллективом работал на всю страну!

Звонки начались с утра и не прекращались целый день. Главному инженеру и директору Кожухов отказал наотрез, столь же решительно отказал и начальнику главка, которому подчинялся завод, потом заместителю министра, который пригрозил серьезными неприятностями… «Не отступай, пусть получат хороший урок,– поддержал из Москвы генерал, начальник ГУПО[5], и пошутил: – В случае чего прикрою своим телом!»

К вечеру Кожухову позвонил Ермаков, начальник областного управления внутренних дел, которому подчинялась пожарная охрана.

– Ты давно в парной не был? – как всегда, издали начал он.

– Давно, товарищ генерал, предпочитаю душ.

– Ну, тогда готовься к хорошей бане, на семнадцать тридцать нас вызывает первый секретарь обкома. Все понял? С огнем играешь, полковник!

– Что вы, товарищ генерал, к огню я отношусь с огромным уважением.

– Говорил же я тебе, чтоб не рубил сплеча, – упрекнул Ермаков. – Это тебе, брат, не прачечную или столовую закрыть – заводище!

– Вы же знаете причину, товарищ генерал.

– Ну-ну, давай, бей на логику, – проворчал Ермаков. – Учти, в том кабинете логика будет совсем другая!

– А какую вы будете поддерживать? – забросил удочку Кожухов.

– Ту, от которой тебе жарко будет!

Кожухов вздохнул: он и сам знал, в тот кабинет приглашают не для того, чтобы говорить комплименты.

– Привели возмутителя спокойствия? – без улыбки спросил первый секретарь, когда Ермаков, а за ним Кожухов вошли в кабинет. И, предложив сесть, сразу перешел к делу: – Докладывайте, товарищ Кожухов.

Хозяин кабинета взглянул на часы, и Кожухов, понимая, что в его распоряжении считаные минуты, коротко изложил причины своего решения.

– Ваша позиция ясна,– сказал первый секретарь.– Все понимаю, спасибо за службу, но давайте думать, как исправлять ситуацию. А она такая: завод срывает государственный план, рабочие простаивают, создается нездоровая обстановка. Излагайте ваши предложения по немедленному – я настаиваю на этом слове – возобновлению работы конвейера.

– От любой ничтожной искры там может возникнуть серьезный пожар, – твердо сказал Кожухов. – Пусть промывают детали в специально для этого приспособленном помещении.

– Кожухов прав, Сергей Петрович, – неожиданно включился Ермаков. – Пожарные народ упрямый, они по своему уставу живут.

– Вы что, единым фронтом? – укоризненно произнес первый секретарь. – Я-то надеялся, Григорий Нилыч, что вы будете меня поддерживать. Я только что с завода, директор заверил, что помещение будет готово через три дня. Не говорите мне, что можно и чего нельзя сделать по правилам, нам с вами надо мыслить шире. В войну мы работали и под бомбежкой, да и полигон вы, товарищ Кожухов, тушили не по правилам.

– Три дня – реальный срок? – спросил Кожухов.

– Вот она, школа Савицкого, – усмехнулся первый секретарь. – Сколько раз он припирал меня к стене, когда я директорствовал на химкомбинате!.. Уверен, что срок реальный, директор отлично знает, что его ждет, если введет нас в заблуждение.

– Хорошо, Сергей Петрович, – уловив выразительный взгляд Ермакова, сказал Кожухов, – пожарной охране будет дано распоряжение об усиленных дежурствах на главном конвейере. Но если через трое суток…

– Принимаю к сведению, беру на контроль, – кивнул первый секретарь, нажимая кнопку. – Соедините с директором машиностроительного. Спасибо, товарищи, вы свободны.

Хотя в морозные дни кривая пожаров, по статистике, возрастает главным образом из-за массового использования обогревательных приборов, вызовов сегодня было немного, по пустякам, и Кожухов начал проникаться мыслью, что день пройдет благополучно. Свое отступление в истории с конвейером он неудачей для себя не считал, наоборот, весь город уже знает, что Кожухов умеет не только предупреждать, и другие нарушители сто раз подумают, прежде чем отмахнуться от предписаний Госпожнадзора, не каждый может пробиться к первому секретарю и завоевать его поддержку. А таких нарушителей на заметке у Кожухова было несколько – и на железной дороге, и в промышленности, и в сфере обслуживания, и в науке. Особое беспокойство вызывали высотки: скажем, в здании Научно-исследовательского института нефтехимии пути эвакуации по проекту были рассчитаны на тысячу триста человек, а за пять-шесть лет там нагородили боксов, раздули штаты… Кому можно позавидовать, так это морякам: капитан ни при каких условиях не возьмет на борт человека, которого не может обеспечить спасательными средствами. Во Дворце искусств без согласования с пожарными начали реконструкцию лестничных клеток и маршей, не говоря уже о других многочисленных нарушениях; то же самое происходит и в пятнадцатиэтажной пирамиде НИИ водного транспорта…

Хватит либеральничать, решил Кожухов и вспомнил Савицкого: «Пожарный, который не наживает себе врагов, – халтурщик!» На Савицкого жаловались во все инстанции, его проклинали, в глаза и за глаза обзывали перестраховщиком, а умер – хоронил весь город: вспомнили, что за многие годы не было у «перестраховщика» ни одного крупного пожара…

По дороге из обкома Кожухов, как всегда без предупреждений, заехал в две части, проверил по секундомеру готовность к выезду и установку автолестниц, придирчиво смотрел КИПы[6], за одно похвалил, за другое разнес и сообщил в радиоцентр, что направляется в УПО. Проезжая мимо 6-й части, где сегодня дежурил Юрий, еле удержался от желания его проведать: Юрий очень обижался, когда отец распекал его при всех, словно подчеркивая, что никаких поблажек сыну давать не собирается. Кожухов усмехнулся: когда отец и сын работают на заводе, это называется «династия», а в пожарной охране – семейственность, такие разговоры до него уже доходили. Хороша семейственность, если Юрий приходит домой прокопченный и неделями лечится от травм…

Было всего шесть вечера, а на улицах зажигались фонари. Февраль стоял холодный, вьюжный, впрочем зиму Кожухов вообще не любил – и за ту самую кривую, и за то, что относительно хорошо снег убирался только на главных магистралях; на других улицах и в переулках он лежал сугробами, и пожарным трудно бывало не только развернуться в боевой порядок, но и просто проехать; на случай снежной зимы приходилось разрабатывать специальные маршруты с учетом пропускной способности улиц – самый короткий путь не всегда оптимальный… Дефицитнейшая стала профессия – дворник, нынче куда легче найти высококвалифицированных инженеров, чем добросовестных дворников. Было время, когда милиция нещадно их штрафовала вот за такие сугробы, а нынче попробуй оштрафуй – тут же лопата в сторону и на стол заявление «по собственному желанию». Вот платили бы вечно безденежным студентам по трешке в руки – и никаких проблем, убирали б весь снег за милую душу; так нет, не имеют исполкомы такого права, безлюдный фонд и прочее. А почему бы не дать им такое право? Увидят дворники, что без них можно обойтись, – ого, как замахают лопатами! Миллионы пускаем на ветер, а трешки экономим…

И в эту минуту послышался непривычно взволнованный голос радистки:

– Первый, Первый, я Крым, как меня слышите, я Крым, на приеме!

– Крым, я Первый, – откликнулся Кожухов. – Слышу вас хорошо, говорите.

– С объекта на Некрасова, двадцать один, много заявок, обстановка тревожная. На объект выехали первая, Невель, шестая и одиннадцатая.

– Крым, вас понял, докладывайте информацию с места вывоза. Следую к объекту.

И приказал шоферу:

– Сирену! На Некрасова, быстро!

– Ч-черт! – с досадой произнес шофер. – Самосвал буксует, так его перетак!

С включенной сиреной «Волга» осторожно вползла на тротуар. В сторону шарахнулись прохожие.

Кожухов инстинктивно взглянул на часы: было 18 часов 24 минуты.

Так начался для Кожухова Большой Пожар.

Нина Ивановна

В отличие от Кожухова, для которого день без повышенных номеров[7] считался относительно благополучным, Нина Ивановна на памяти своей спокойных дежурств не имела. Да и какое может быть спокойствие, когда девушки то и дело хватаются за телефонные трубки, и от каждого звонка чуточку сильнее бьется сердце, потому что не знаешь и знать не можешь, кто и зачем звонит. Из-за невнимательности абонентов и порядком изношенной телефонной сети значительная часть звонков проходила не по адресу: то вызывали милицию, то междугородную, то просили соединить с кафедрой политэкономии и прочее.

И все-таки день выдался не слишком беспокойный: если в тяжелые смены настоящих, безусловных заявок было по двадцать – двадцать пять, то сегодня на огромной, в полстены, светокарте города пока что вспыхивали шесть-семь лампочек, да и те фиксировали не пожары, а пустяковые загорания, какие и в сводку не попадут. Запомнились только несколько ложных вызовов и до глубины души трогательная просьба одной старушки снять с дерева любимую кошку.

Что Нина Ивановна ненавидела больше всего – так это ложные вызовы. Бывало, до десятка за смену принимала, а все равно привыкнуть к их неизбежности не могла. В голове не укладывалось, как это у человека, если он не законченный мерзавец, поднимается рука набрать 01 и взволнованным, полным тревоги голосом – подло обмануть. Неужели он не сознает, какое напряжение вызывает у пожарных каждый выезд, как молча, полностью уйдя в себя, сидят они в машинах, готовясь к бою, и какой бессильный гнев испытывают, убедившись, что их обманули? А ведь для того, чтобы в этом убедиться, они долго мечутся по дворам и переулкам, расспрашивают, а вдруг из-за сильного волнения заявитель ошибся и дал неточный адрес? А сколько раз машины мчались на край города по ложной заявке, а в районе выезда их ВПЧ[8] начинался настоящий пожар, и приходилось срочно возвращаться, теряя драгоценное… нет, бесценное время, ведь при спасении людей счет идет на секунды… Интересно, что бы почувствовал этот человек, узнай он, что из-за его розыгрыша погибли люди?

После каждого ложного вызова Нина Ивановна хотела одного: разыскать негодяя и показать всему городу по телевизору – люди, запомните этого человека, не доверяйте ему, для него нет ничего святого!

Сегодня Нине Ивановне было грустно – после пятидесяти дни рождения доставляют женщине мало радости. Утром всмотрелась в зеркало: полная и рыхловатая, лицо утомленное и озабоченное, движения не порывистые, как еще лет пять назад, а замедленные – сердце, соли и прочие прелести людей ее возраста… Как полярники, читала она, в сильнейший мороз остро чувствуют каждый добавочный градус, так и ее сердце в каждый день рождения ощущало, как оно за год поизносилось.

Лишь самой себе Нина Ивановна признавалась в том, что ничего на свете так не боится, как почетных проводов на заслуженный отдых. Никто ей на это не намекал, наоборот, во всех приказах отмечали, да и молодежь на стажировку только к ней посылали, но… На художественной выставке во Дворце искусств она видела картину: пожилой рабочий сидит один за столом, смотрит на свои хорошо поработавшие руки, а в глазах у него боль и мучительный вопрос. Картина называлась «На пенсию?», и около нее всегда стояло много людей.

В прошлый день рождения Нине Ивановне среди других книг подарили жизнеописание великого в прошлом шахматиста – ради шуточной надписи: «О гроссмейстере – гроссмейстеру пожарной охраны». И в этой книге ей запомнилась одна драматическая деталь: первую половину партии престарелый чемпион проводил с блеском, а во второй допускал недостойные гроссмейстера ошибки – на эндшпиль сил у него не хватало.

Последние часы смены теперь давались Нине Ивановне с трудом. Ныло сердце, тяжелела голова, ослабевала реакция – на решение, которое раньше приходило мгновенно, теперь уходило время, и эта недопустимая потеря его особенно угнетала. Отныне она уже не просто ждала отпуска, а с нетерпением считала дни, мечтала о нем, как мечтают об очень значительном, крайне важном для жизни событии: а вдруг – чудо?

Молодость и опыт…

Личный состав гарнизона она знала прекрасно – не только имена и фамилии, но и способности каждого, его отношение к работе и где на пожаре предпочитает быть, с газодымозащитниками или в тылу. Как и бывает в жизни, одни уходили, другие появлялись, и нынче из сверстников остались трое: подполковник Головин, майор Баулин и «карьерист» Нестеров-старший, да и тот грозится, что уйдет воспитывать внука.

Ветеранов Нина Ивановна время от времени собирала на пироги; замечательные были вечера, многие из молодых стремились на них попасть – не только разных занимательных историй наслушаться, но и узнать, как тушили пожары в то время, когда еще не было тридцати- и пятидесятиметровых лестниц, пенных генераторов и подъемников; но молодых Нина Ивановна приглашала редко, потому что относилась к ним ревниво и сдержанно. Она соглашалась, что молодежь грамотнее и в теории сильнее: большинство офицеров ходили с ромбиками Высшей школы, но, с другой стороны, не видела у молодых той преданности пожарному делу, такого фанатизма, как у ветеранов. А когда ей говорили, что это несправедливо, что и в ее время был отсев и ветеранами стали только те, кто прошел естественный отбор, она сердилась и сгоряча могла обидеть. Так что сию щепетильную тему старались не затрагивать. Впрочем, молодые привыкли к этому «пунктику» и не обижались на Нину Ивановну за ее ворчанье. Они ценили, что к молодым, доказавшим на боевой работе, что в пожарную охрану пришли не случайно, Нина Ивановна относилась с сердечной симпатией и всячески им помогала: не по чину своему, а авторитетом делала она многое.

Вот и сегодня рядом с ней у пульта сидел молодой старший лейтенант Круглов, недавно списанный с боевой работы. В начале декабря, когда загорелся склад баллонов с ацетиленом, Круглов возглавил опаснейшую операцию по тушению склада: известно, что, когда из раскаленного баллона вырывается вентиль, баллон летит в обратную сторону, как ракета, а иногда взрывается. Но тушить надо, никто за тебя этого не сделает, и Круглов не уберегся: шальной осколок пробил его КИП. И хотя через несколько минут пострадавшему помогли выбраться на свежий воздух, он наглотался ядовитого дыма и на два месяца слег в госпиталь. Спасти-то его спасли, но заключение комиссии: «По состоянию здоровья к работе с КИПом непригоден» – такой же приговор для пожарного, как отстранение от полетов для летчика. С таким приговором путь был один – в Госпожнадзор, но по характеру своему и темпераменту Круглов, боевой офицер, не мыслил себя за бумагами и тяжело переживал неудачу. И тогда Кожухов, который давно присматривался к этому парню, предложил Нине Ивановне взять его на выучку, а Круглову сказал: «Пройдешь хорошую школу, а там восстановишь здоровье – и прямая дорога в штаб пожаротушения».

– Пожарная охрана, – сняв трубку, отозвалась девушка. – Дымит телевизор? Немедленно выдерните шнур из розетки! Ваш адрес… Макаровская, семь, квартира шесть… Этаж? Второй этаж… Второй подъезд… Телефон? Пятьдесят три – сорок один – восемнадцать, Савушкина Тамара Петровна… Через несколько минут у вас будут, не беспокойтесь.

– Обрати внимание, Витя, – сказала Нина Ивановна, – Надя говорила громко и четко, а Маша с ее голоса записала заявку и ввела ее в ЭВМ.

– Караул из двенадцатой ВПЧ выехал, – доложила диспетчер с пульта высылки.

– Что, Витя, мысленно с ним? – с улыбкой спросила Нина Ивановна. – Перестраивай мозги, дружок, отныне пожары тушить ты тоже будешь мысленно, силой своего воображения. Девочки, занимайтесь своим делом, – прикрикнула она, – ишь навострили локаторы… – И тише: – С техникой, Витя, у нас все просто, не космодром. Начинай не с техники – с людей начинай, с этих самых девчонок. Из моих только Наташе двадцать пять, остальным – девятнадцать-двадцать, незамужние и ревнивые. Я-то с ними справляюсь, а на тебя, молодца да холостого, вишь, зыркают, все они уже про тебя знают, даже про Ирину твою, что за два месяца в госпиталь один раз пришла, и то на пять минут. Так что держи ухо востро. Одной улыбнешься – четверо надуются, другой комплимент скажешь – четверо в зеркало начнут смотреться, почему не им; будь со всеми ровен и одинаков, непременно одинаков, иначе быть бабьему бунту! И не улыбайся, я тебе точно говорю, это тебе не мужиками командовать, здесь другой язык нужен и подход другой. Майор Кулагин, наш нынешний начальник Центрального пункта пожарной связи, даже к психологам обращался: порекомендуйте, мол, если книг таких не написано, как мужчине руководить коллективом из двух десятков девчат, и не дурнушек каких-нибудь, а красоток. Ты на Машу, на эту беленькую, посмотри – ей бы в кино играть! Ох, Витя, хлебнешь горя, если не ровен будешь… – И громче: – Каждая заявка, Витя, автоматически записывается на магнитофонную ленту, а в магнитофон встроены «говорящие часы», так что с точностью до секунд можно рассчитать, когда заявка поступила и какие по ней высланы силы. Это для нас очень важно, Витя, сам знаешь, как к пожарным относятся: «Звонили им, звонили, а приехали через час!» А ты расшифровываешь ленту – и доказываешь: заявка пришла тогда-то, по тревоге поднята ВПЧ такая-то, машины выехали и прибыли на место тогда-то. Понял, как важно? Дальше. Мы имеем прямую связь с радиоцентром, куда с пути следования и с места пожара поступает вся информация, значит ты будешь знать все – где, что и когда. И ведет всю информацию, начиная с заявки и кончая возвращением машин в часть, вот этот пульт. Ну, буквально ведет, как локатор самолет… Лиза, не снимай трубку, пусть Виктор Сергеич с моего пульта примет заявку! Не беспокойся, Витя, я рядом.

– Пожарная охрана! – схватив трубку, выкрикнул Круглов. – Дым из квартиры напротив? Напротив чего – вашего дома? Какой адрес? Павлова, двадцать шесть… Это ваш адрес или того дома? Тот номер двадцать три? Кажется или точно? Ладно, будет машина… Да, ваша фамилия? Надежда Андреевна…

– Надежда Андреевна, – включилась в разговор Нина Ивановна, – на каком этаже дым? Третий этаж… Ваш телефон… Одиннадцать – семьдесят три – тридцать два… Пожарные выезжают. – И, переключив рычажок на пульте, четко проговорила: – Восьмая ВПЧ, улица Павлова, двадцать три, третий этаж, улица Павлова, двадцать три, третий этаж, густой дым из окна квартиры, высылайте цистерну, насос и газовку. Тринадцать часов двадцать три минуты, старший диспетчер Сазонова… Уловил, Витя, чем забыл поинтересоваться?

– Этаж и телефон. – Круглов развел руками.

– Точно. А этаж – это очень важный момент: если высокий, нужно высылать автолестницу. Как видишь, опрос заявителя дело не такое уж простое, а ведь с него все начинается… Вот эта самая Надежда Андреевна, видимо, человек нервный, не говорила, а кричала, а если заявитель сохраняет хладнокровие, не паникует, я всегда спрашиваю: а какого цвета дым? Тоже важный для пожарного момент, сам знаешь. Газ – он дает мгновенную вспышку, у него мало побочных продуктов, темного дыма не будет; если горит мебель, дым пойдет серый, а если мебель с синтетикой – оранжевый; от битума, если в квартире перекладывают паркет, – черный… Знает диспетчер эти нюансы – пошлет те силы, что нужны… Ты, Витя, не обижайся за поучения, потом сам поймешь, как важны эти мелочи… Вот, скажем, голос заявителя; как не бывает двух одинаковых пожаров, так не бывает и двух одинаковых заявителей. Один возбужден, у него стресс, он злится, зачем это у него спрашивают цвет дыма, этаж – о таких формалистах хоть в «Крокодил» пиши! А ты попробуй найти к нему ключик, ведь для тебя такая информация – хлеб насущный! От цвета дыма зависит, какие специальные службы должны немедленно выехать, от этажа – нужна ли автолестница, от номера подъезда – с какой стороны приблизиться, ведь иные дома нынче растягиваются метров на триста… А другой заявитель говорит спокойным и ровным голосом, но это вовсе не значит, что пожар пустяковый, – просто человек волевой, с самообладанием. Бывает, истерик с воплями и плачем вызывает на сущую ерунду, а хладнокровный, не потерявший головы, дает неоценимую информацию о крупном пожаре. Сразу тебе это не дастся, Витя, да и какое дело дается сразу? И дальше, – продолжала Нина Ивановна. – Иной раз по одному адресу идут десятки заявок: «Горит, спасайте!» А там ничего серьезного, просто в домах много телефонов, и каждый, кто видит загорание, считает долгом позвонить. В другой же раз бывает, что один-единственный звонок – из района новостроек, например, где пока что имеется только телефон-автомат, наводит на крупный пожар. Особенно в ночное время – ночью ложные вызовы бывают редко, ночью «шутники» спать любят.

– Одного мы как-то выявили, – вспомнил Круглов. – Бабка из соседней квартиры разоблачила: «То он „скорую“ вызывает, то „горгаз“, то пожарных!» Отключили у него телефон – в порядке воспитания.

– Повезло, – завистливо вздохнула Нина Ивановна. – С мальчишками проще, они крикнут в трубку: «Пожар!» – и отбой, а когда такие артисты звонят, с надрывом – лучше перестраховаться… А мы тоже иной раз бываем хороши, не безгрешные. Помнишь, ты в октябре на Железняковской трехкомнатную квартиру тушил на седьмом этаже? Не удивляйся, я-то все пожары помню, ночью разбуди – расскажу; так вот, поработал ты хорошо, только водичку не очень экономил, с размахом поливал, и я за тебя подумала, спецслужбу выслала нижние этажи от наводнения спасать. Пожар не только следует потушить – нужно еще сделать это культурно, а то от огня убытков бывает на рубль, а от воды – на тысячу. Не обиделся? И не надо, я тебя, может, тогда от выговора спасла – с нижних этажей заявок было больше, чем с твоего седьмого. Поехали дальше. Вот ты, видела, скривился и небось про себя чертыхнулся, когда я лестницу послала кошку снимать. Правильно скривился – не наше дело из пушек по воробьям стрелять. Но ты голоса бабушкиного не слышал! Не просила – умоляла. Уж очень та кошка, видать, ей дорога была, единственная, может, отрада в ее опустевшем доме. А вот с неделю назад по похожему делу другая заявительница звонила, не как человек к человеку обращалась, а как хозяйка к прислуге: «Немедленно вышлите, я такая-то…» Ключи она забыла и дверь захлопнула, через балкон на восьмом этаже требовала забраться и квартиру ей открыть… Слышал, да?

– Слышал и возмущался, – кивнул Круглов. – Только подробностей не знаю.

– Я ответила, чтобы слесаря из домоуправления вызвала, не стану и тридцатиметровку гнать, она, может, через минуту для настоящей работы будет нужна. «Да ты знаешь, кто с тобой говорит?» – «Знаю». И я просто повесила трубку.

– Я бы не сдержался, – процедил Круглов.

– И зря, – возразила Нина Ивановна. – С твоего голоса начинается пожарная охрана, по нему судят, кто мы такие… Еще о нюансах, – Нина Ивановна улыбнулась, – доверительно, Витя, секрет фирмы! Это я тебе привела легкий пример, самый трудный разговор бывает с начальством, поскольку никогда не знаешь, с какой ноги оно встало. Бывало, звоню я Савицкому: «Так, мол, и так, товарищ полковник, третий номер». – «А ты Кожухову и Головину сообщила?» – «Так точно, сообщила». – «Что, сразу не могла мне позвонить?» Это первый вариант, теперь второй: «А ты Кожухову и Головину сообщила?» – «Нет, товарищ полковник, вам первому». – «Их раньше надо информировать, службы не знаешь!» Так что начальство бывает капризное, особенно если ночью его поднимаешь. Поэтому соображай, пожар пожару рознь, на объекте, может, и второго номера нет, а иной РТП с перепугу третий объявляет! Все взвесь, разберись и решай, стоит ли вымотанного за день полковника с постели поднимать, ведь не его одного поднимаешь – всю семью, жена-то уж наверняка больше не уснет…

– Слишком много нюансов, – вздохнул Круглов. – У нас их было всего три – выехать, потушить и доложить, вот и весь секрет фирмы!

– Ну, теперь у тебя этих нюансов будет куда больше, – пообещала Нина Ивановна. – Загорание в квартире – случай элементарный, а ты себе представь ситуацию, когда несколько пожаров происходят одновременно, и каждый нужно качественно потушить. Представил? Так-то… Высылаешь силы на объект, на другой, а в мозгу вертится – как бы не обездолить четвертый, пятый… Такую передислокацию техники машина еще решать не научилась: только мгновенная реакция и интуиция старшего диспетчера и может помочь. И опыт, конечно.

А про себя подумала: вот и изнашивается сердце, нервная система – от этих самых мгновенных реакций, от давящей, как многопудовый груз, ответственности за жизнь и здоровье людей…

Начиналась смена в 9 утра, заканчивалась в 21 час, и сутки диспетчеры отдыхали. Раньше, даже два-три года назад, этого времени хватало, чтобы восстановить силы и полноценно отработать очередную смену; теперь же возраст брал свое, «аккумулятор садится», как признавался ей Савицкий перед уходом на пенсию.

– Пожарная охрана… Откуда дым? Не волнуйтесь, повторите, пожалуйста… Дворец искусств?!

Бывает так, что накатываются на человека мысли, одна безотраднее другой, и будущее кажется постылым, как нескончаемый осенний дождь, и бесконечно жаль себя, и не видишь в жизни ничего, кроме неизбежного печального заката… И вдруг, будто подхваченные порывом ветра, в один миг отбрасываются прочь эти мысли, и голова становится ясной, и сердце, как новенький, с иголочки, мотор, разгоняет кровь по жилам.

Дворец искусств – это же автоматически третий номер, что бы там ни произошло!

– Пожарная охрана… Горит пятый этаж? Студия народного творчества? Ваша фамилия…

– Пожарная охрана… Шестой этаж, коридор…

– Пожарная охрана…

Телефоны взорвались звонками.

Вспыхнуло светотабло, с экрана которого все двадцать две ВПЧ города докладывали, сколько и каких машин находится в боевом расчете.

Еще проходили первые заявки, а личный состав ряда частей был поднят по тревоге.

– Первая, высылайте цистерну, насос, лестницу и газовку, улица Некрасова, двадцать один, Дворец искусств. К вам силы следуют автоматически по номеру три, восемнадцать часов двадцать минут.

– Четвертая ВПЧ…

– Седьмая ВПЧ…

В радиостанцию на пульте ворвались переговоры из эфира:

– Невель, я Крым, на Некрасова, двадцать один, силы следуют автоматически по номеру три, много заявок!

– Крым, я Невель, вас понял, следую к объекту!

– Первый, я Крым…

– Крым, я Первый, вас понял, машина в заторе, непрерывно информируйте!

По всему УПО зазвонили телефоны прямой связи.

Огромный механизм пожарной охраны пришел в действие.

Фонограмма переговоров, состоявшихся от 18:26 до 18:33 (спустя 6 минут после первой заявки)

А[9] – ПО[10]

Д.[11] Пожарная охрана.

А. Алло, алло!

Д. Слушаю вас.

А. У нас коридор горит, а ни одного пожарника. 18:26.

Д. Какой этаж, кто вы?

А. Вахтер Петров, пятый этаж, народ по комнатам позапирался, окна бьют, хулиганят.

Д. Пожарные выезжают, не беспокойтесь.

А. Мне что, я вахтер, пусть начальство беспокоится.

А – ПО

Д. Пожарная охрана.

А. Девушка, у нас огромный пожар во Дворце искусств.

Д. Где вы находитесь, как фамилия?

А. На седьмом, но у нас все этажи, пожар.

Д. Машины уже прибывают, много машин, не беспокойтесь. 18:27.

А – ПО

А. Пожарная охрана?

Д. Слушаю вас.

А. Какого черта вы там сидите? У нас огонь в радиорубке.

Д. Не волнуйтесь, силы уже прибыли, уже работают.

А. Какие, к черту, силы. Вы лестницу присылайте, у нас горит, в коридор не выйти.

Д. Лестницы уже работают, не волнуйтесь.

А. Девушка, милая…

А – ПО

А. Междугородная? Из квартиры, в кредит.

Д. Вы ошиблись, звоните 09.

А – ПО

А. Алло, алло. Я вам из автомата, Дворец искусств горит.

Д. Спасибо, знаем, силы уже выехали.

А. Шевелитесь, пока не сгорел. 18:28.

А – ПО

Д. Пожарная охрана.

А. Я из Дворца, киномеханик. Дым идет в кинобудку, проверьте, что там, а то в зале две тыщи народу, поняла? Может, чего горит.

Д. Не беспокойтесь, товарищ, все проверяем, там уже работают.

А – ПО

А. Пожарная?

Д. Слушаю вас.

А. Это Горенко Лидия Никитична, из Дворца. У нас горит, а в студии народного творчества пятнадцать человек.

Д. Мы знаем, силы уже выехали, вас скоро выручат.

А. Девушка, здесь уникальная резьба по дереву… Девушка, у нас дверь начала гореть… Галя, не кричи, я ничего не слышу… Девушка, скорее к нам пришлите, дверь горит, понимаете.

Д. К вам уже идут, не беспокойтесь, ради бога.

А. Если что, позвоните, пожалуйста, мне домой, Горенко Лидия…

А – ПО

А. Девушка, родненькая, мы в коридор не можем выйти, дым.

Д. Кто вы, с какого этажа?

А. Я Валя, мы из художественной самодеятельности, нас восемь девочек и Валентин Сергеич. Что нам делать. Нас восемь девочек и…

Д. К вам уже выехали, Валечка, успокойте всех, выехали. 18:29.

А. Ой, спасибо. Девочки, к нам уже…

А – ПО

А. Пожарная, вы посмотрите, что у нас делается.

Д. Кто вы, откуда?

А. Дым в бухгалтерии, я кассир, Левушкин Петр Иванович.

Д. К вам уже выехало много машин, уже работают, не волнуйтесь.

А. У меня окно во двор, там ни одной машины.

Д. Они с фасада пока что работают, во двор уже подъезжают, там штаб, все знает.

А. У меня тут денег знаешь сколько? Зарплата. Ты им там скажи, что люди без зарплаты останутся. Левушкин, мол, звонил, кассир.

Д. Скажу обязательно.

А. Ну, так…

А – ПО

А. Скажите, пожалуйста, кому звонить. Задыхаемся мы, все литературное объединение в дыму.

Д. Не надо звонить, у вас уже работают, скоро вас потушат.

А. Как не надо звонить? Мы прямо задыхаемся.

Д. Там работают, вас выручат, не волнуйтесь.

А. Выручат… Нам дышать нечем… Куда можно выйти?

Д. Я нахожусь в диспетчерской, я же не вижу, откуда я знаю. Вас выручат, не беспокойтесь.

А. Люди задыхаются, а вы не знаете. На кой черт вас сюда посадили?

Д. Успокойтесь, товарищ, не паникуйте и других успокойте, вас уже выручают.

А. А, с вами говорить… 18:30.

А – ПО

А. Вы приедете, когда весь Дворец сгорит, да?

Д. У вас уже много сил, уже работают.

А. У меня буфет, у меня деньги и товару на пять тысяч.

Д. Успокойтесь, пожарные уже на месте, понимаете слово – на месте. Вам помогут.

А – ПО

А. Это пожарная?

Д. Слушаю вас.

А. Пожар у нас, знаете?

Д. Выехали к вам силы, спасибо.

А. Выехали?

Д. Выехали.

А. Ну, извините тогда, а то у нас хорошо горит.

Д. Выехали машины.

А – ПО

А. Эй, вы знаете, что у нас творится?

Д. Да, машины там уже работают.

А. Машины работают… А как они до нас доедут, если мы на пятнадцатом? У нас дым, мы не знаем, что делать.

Д. К вам пожарные пробиваются, товарищ, они пробьются, не волнуйтесь.

А. А что нам делать? Бежать по лестнице? Лифт не работает, свет погас, мы сидим и не знаем, что делать, с пятнадцатого этажа не прыгнешь.

Д. Двери законопатьте, двери. Вас выручат. 18:31.

А. Ну, спасибо.

А – ПО

А. Алло!

Д. Слушаю вас.

А. Тогда слушай внимательно. Попрядухин говорит, из шахматного клуба. У нас здесь человек около сорока, выйти невозможно, полно дыма. Сообщи кому положено, что хорошо бы автолестницу подать на восьмой этаж, к шахматному клубу.

Д. Обязательно сообщу, не беспокойтесь.

А. Ну, тогда хорошего тебе жениха.

А – ПО

А. У нас лифт не работает, а снизу дым прет.

Д. Не беспокойтесь, машины уже на месте, на месте.

А. Как, на весь город одна машина?

Д. Много машин, много. Вам помогут.

А. А успеют? Я к тому, что в коридоре огонь, как бы они не опоздали.

Д. Уже тушат, товарищ, не беспокойтесь.

А – ПО

А. Мы горим, что вы нас не спасаете?

Д. Кто говорит, откуда?

А. Из Дворца, из «Несмеяны»… Отойдите, я с пожарной охраной говорю… Мы будем жаловаться. Немедленно спасайте.

А. Не волнуйтесь, женщина, к вам уже подходят. 18:32.

А – ПО

А. У нас мусор горит, приезжайте.

Д. Адрес.

А. Вторая Строительная, 19, во дворе.

Д. Сами сможете потушить?

А. А вам что, лень, не выспались?

Д. У нас много работы, гражданин, попробуйте сами.

А. Как ваша фамилия? В газету напишу.

Д. Николаева Елизавета. Пишите.

А – ПО

А. Это Микулин, директор издательства. Я вам второй раз звоню, а вы не принимаете никаких мер… Что мне, из окна прыгать?

Д. Товарищ…

А. Передайте, что Микулин звонит, немедленно лестницу. Я вам такое устрою…

Д. Не волнуйтесь, все передадим, не волнуйтесь.

А. Черт знает что!!!

А – ПО

А. Пожарная охрана. Соедините меня с начальником управления.

Д. Полковник выехал на объект.

А. К Дворцу искусств?

Д. Да.

А. Найдите возможность сообщить ему, что нужно обязательно спасать картинную галерею на десятом, здесь ценные полотна.

Д. Кто говорит?

А. Художник Зубов, полковник знает.

Д. Обязательно сообщу.

А. Благодарю вас. Только подчеркните, ценные полотна, передвижной фонд из Третьяковской галереи. 18:33.

А – ПО

А. Мы погибаем, у нас женщина выпрыгнула.

Д. Кто говорит, откуда?

А. Ой, держите ее…

Справка о дворце искусств

Главное здание имеет подземный гараж, 10 наземных этажей и технический этаж. Размер здания в плане 130 метров на 14 метров, высота 37 метров.

Со стороны двора к главному зданию примыкает, образуя с ним единое целое, высотный корпус. Размер корпуса в плане 18 × 38 метров, высота 76 метров. Вертикальные коммуникации – 4 лифта и центральная внутренняя лестница – размещены на оси здания, в габаритах высотного корпуса. Высота собственно высотной части, считая от крыши главного здания, – 39 метров.

Со стороны двора к высотному корпусу торцом примыкает кинозал на две тысячи мест. Крыша кинозала находится на уровне седьмого этажа высотного корпуса.

Длина правого и левого крыльев здания – по 60 метров, между ними находятся лифтовые холлы длиной 10 метров.

Здание Дворца искусств каркасно-панельное. Перекрытия железобетонные, перегородки двухслойные из гипсолитовых плит, крыша плоская, кровля бетонная. Стеновые панели фасада здания облицованы мрамором. Стены лифтовых холлов отделаны фанерованной древесно-стружечной плитой с лаковым покрытием.

Система противопожарного водоснабжения состоит из двух зон и запитана водой от трех водопроводных вводов. Вводы между собой закольцованы внутренней сетью.

Во Дворце искусств размещаются:

1-й этаж: вестибюль, гардеробы, газетный, аптечный и справочный киоски.

2-й этаж: филиал городской библиотеки, читальные залы, буфет.

3-й и 4-й этажи: областной краеведческий музей.

5-й этаж: студия народного творчества, выставочный зал и мастерские студии, буфет, радиорубка.

6-й этаж: дирекция Дворца, бюро пропаганды, лекторий народного университета, бухгалтерия Дворца, буфет.

7-й этаж: ансамбли народного танца, ансамбль народных инструментов, скульптурная студия, репетиционные залы.

8-й этаж: областное издательство, литературное объединение, шахматный клуб, хореографическая студия, помещения народного театра, буфет.

9-й этаж: помещения городских организаций, пошивочное ателье, парикмахерский салон «Несмеяна», центральный диспетчерский пункт связи.

10-й этаж: студия самодеятельных художников, главный выставочный зал, любительская киностудия, помещения городских организаций.

Далее – технический этаж.

Высотный корпус:

11-й этаж – технические службы Дворца.

12-й и 13-й этажи – городское управление кинофикации, отдел городского управления культуры, подсобные помещения, фотоателье.

14–18-й этажи – гостиничные номера для приезжающих на гастроли коллективов.

19-й этаж – кухня и вспомогательные службы ресторана.

20–21-й этажи – ресторан на 300 мест.

Далее – технический этаж.

Крыша высотного корпуса.

Лейтенант Гулин и его команда

Лейтенант Гулин прослыл в гарнизоне неудачником. Званиями, должностями его обходили, наградами тоже, и единственное, чем его без всякой скупости одаряли, были взыскания: их у него постоянно имелось с полдюжины, НЗ, как посмеивался Гулин.

Между тем, несмотря на свое скромное для тридцатилетнего офицера звание – сверстники в капитанах, майорах ходили, – неудачником он себя вовсе не считал. Это был тот счастливый характер, от которого невзгоды отлетали рикошетом. «Не повезло сегодня, повезет завтра, – беспечно говорил он. – Светила бы звезда на небе, а погоны в бане не видны!»

За ним числилось множество приключений, которые вошли в гарнизонный фольклор. Начались они с того, что молодой, только что выстреленный из училища начальник караула выехал на свой первый пожар: задымилась мансарда на даче известнейшего в городе лица – главного режиссера драматического театра.

– Подъехали, – рассказывал Гулин, – у меня кровь кипит, так потушу, что Савицкий с Кожуховым на руках носить будут. Выхожу, кидаю орлиный взгляд на мансарду, а вокруг меня режиссер в пижаме бегает, на премьеру приглашает, на Гамлета смотреть. Приду, говорю, папаша, не беспокойтесь. И в бой, братва! Лафетный ствол поставил, поднял давление до двенадцати атмосфер – режиссеру класс хотел показать! Мы эту мансарду разнесли вдребезги! А потом выяснилось, что горела корзинка с бумагами, ведром воды можно было залить.

– А режиссер? – стонали слушатели.

– С виду интеллигент, в пижаме из Японии, а ругался как пожарный, даже спасибо не сказал.

В другой раз тушили дом, перекрытие рухнуло, и Гулин чудом остался стоять на голой стене, на уровне пятого этажа. Стоять неуютно, не циркач все-таки, стал кричать вниз: «Лестницу давайте!» Куда там, никто не слышит, идет атака на огонь. Видит – внизу штаб, все вокруг бегают, по телефону звонят, никому до него дела нет. Ну, раз так – ствол на штаб, освежил хорошенько, вскочили, увидели, подали лестницу. Кожухов, облитый с головы до ног, похвалил за смекалку, а «за хулиганство» все же навесил выговор.

И так пошло. Хорошо потушил, так квартиру внизу залил – выговор. В другой пожар никаких накладок, одно сплошное геройство, так на вопрос председателя исполкома, трудно ли было, ответил: «А мы все время боремся с трудностями, до обеда – с голодом, после обеда – со сном». За скоморошничество – строгач.

Задиристый, бесшабашный, острый на язык Гулин давно бы вылетел из пожарной охраны, если бы Кожухов в душе не испытывал к нему слабости – сам в молодости был не из тихих. И люди в карауле подобрались под стать начальнику, дерзкие, веселые и вроде бы беспечные, но только до выезда на пожар: на пожаре Гулин был зверем. И тот, кто боялся огня, норовил пропустить товарища вперед, у Гулина надолго не задерживался: уходи, друг, куда-нибудь, у нас тебе не ужиться.

Гулинских ребят приезжему начальству старались не показывать: КИПы, техника всегда в порядке, но либо полы не подметены, либо бойцы одеты с нарушением формы, либо, того хуже, сам лейтенант докладывает подмигивая (есть медицинская справка – непроизвольно подергивается правое веко), от чего начальство приходит в ярость.

Зато на пожарах Гулину и его ребятам поручались самые «горячие» точки – эти сорвиголовы везде пройдут.

* * *

Другому старшему диспетчеру Гулин бы, наверное, сгрубил, но Нина Ивановна не раз его выручала и отказать в ее просьбе, хотя такое дело считалось для пожарного оскорбительным, никак не мог: поехал снимать кошку. Спасаясь от злющей дворняги, забралась она на вековой дуб, и пришлось задействовать тридцатиметровку – под восторженное улюлюканье окрестных мальчишек. За кошкой полез Володя Никулькин по прозвищу Уленшпигель, бывший монтажник-верхолаз, маленький и ловкий, как обезьяна. Пока он под свист мальчишек стаскивал кошку с ветвей, старушка, ее владелица, крестила чудо-лестницу и угощала пожарных теплыми пирожками, а Володьку, как он ни увертывался, расцеловала в обе щеки – награда, которую он охотно уступил бы любому другому. Старушкины поцелуи были главным предметом шуток на обратном пути, и Володька, чтобы сохранить репутацию, поклялся сегодня же взять реванш – по-новому разыграть свою постоянную жертву, Ивана Ивановича Потапенко по прозвищу Нефертити.

Володьку Уленшпигеля ребята любили и побаивались: любили за веселый нрав и надежность в деле, а побаивались за острый, как бритва, язык и необыкновенную изобретательность в розыгрышах. С того времени, как три года назад он пришел в караул, не проходило дня, чтобы Уленшпигель из кого-нибудь не сделал всеобщее посмешище. Сначала особенно доставалось старослужащим, людям семейным и положительным: им Володька клеил на каски переводные картинки из «Ну, погоди!», на спины фотографии кинозвезд в бикини, преступно сочинял поддельные приказы о награждении их персональным ломом, а Нестерова-старшего однажды «наградил» именными часами с городского вокзала. После того как Володька на капустнике приклеил ему прозвище Карьерист, Нестеров-старший нашел поразительно простой способ борьбы с Уленшпигелем: в ответ на каждую проделку хватал его в медвежьи объятья и с головой окунал в бочку с водой; пришлось Карьериста оставить в покое и всю свою изобретательность перенести на Потапенко. Легендарно грузный, могучий, как слон, но добродушный водитель Потапенко был превосходной мишенью: его можно было от имени начальника УПО награждать подставкой для живота, списанными за ненадобностью именными штанами, годными для подростка, и поощрять за хорошую работу внеочередным двухнедельным отпуском, в который обрадованный Потапенко чуть было не ушел. А Нефертити его прозвали потому, что, как он бдительно ни следил, у него на сапогах, на одежде, в кабинете ежедневно появлялся нарисованный мелом профиль красавицы-египтянки, а однажды сей профиль, сделанный фломастером во время сна, Потапенко весь день проносил на пухлой щеке – пока не догадался заглянуть в зеркало.

А свою клятву Володька осуществил таким образом. Нестеров и Потапенко, как и все семейные старослужащие, после суточного дежурства с разрешения начальства подрабатывали на стороне – были отменными столярами, восстанавливали любую мебель. Для себя же Потапенко в комнате отдыха поставил самолично сработанное гигантское кресло, в которое и помещал в часы затишья свою семипудовую тушу. И когда после обеда, вычистив до блеска машину, он улучил минутку и вздремнул, Володька подкрался к нему, как мышь, аккуратно примотал шпагатом его ноги к ножкам кресла и диким голосом заорал: «Здравия желаю, товарищ полковник!» Потапенко вскочил, вернее, попытался вскочить, упал, опрокинув на себя кресло, взвыл спросонья – словом, хорошо разогрел публику; освободившись, он решил, что с Уленшпигелем пора кончать, разыскал его и по примеру друга Карьериста потащил обидчика к бочке, но тут Гулин объявил построение и долго отчитывал совершенно сбитого с толку Потапенко за пренебрежительное отношение к форме. Видя, что и начальник, и все остальные давятся от смеха, Потапенко рванулся к зеркалу: на одном погоне у него красовалась вырезанная из жести Нефертити, а на другом – мопс с разинутой пастью.

И тут прозвучала тревога.

Как опытный хирург легким ударом ставит на место вывихнутый сустав, так резкий сигнал тревоги в мгновенье концентрирует все мысли и чувства пожарного: как можно быстрее привести себя в порядок и занять свое место в машине. Все, что было до сигнала тревоги, – суета сует; тревога – точка отсчета, с которой пожарный начинает борьбу за секунды: не секунды спринтера, приносящие ему лавровый венок, а мгновенья, каждое из которых оценивается в человеческую жизнь. Чья она, эта жизнь, – неизвестно: может, безымянного человека, которого пожарный вынесет из огня, а может – самого пожарного.

Поэтому с момента сигнала тревоги – шутки в сторону. Отныне, до самого возвращения с пожара, улыбок больше не будет – если, конечно, тревога не учебная…

Учебную пожарный нюхом чувствует, это была боевая.

Командовать во время тревоги не надо, каждый обязан знать, что ему делать. Кто стоял ближе к люку, скользнул по шесту вниз, другие затопали со второго этажа по лестнице. Раз – каска на голове, два – боевка надета, три – пояс с карабином вокруг талии – и по машинам. Распахнулись створки ворот, машины выползли во двор и рванулись одна за другой на улицу.

С момента сигнала тревоги до выезда – сорок четыре секунды, привычно отметил Гулин. Его рекорд был тридцать пять, но и сорок четыре тоже совсем не плохо. Жаль, что люди, которые острят и анекдоты сочиняют, не видят, как пожарные выезжают по тревоге… Через три – три с половиной минуты будем на месте, и за эти минуты нужно привести себя в боевую готовность.

Четыре красные машины, весь боевой расчет караула, мчались по расчищенной от снега главной магистрали города, ревом сирен предупреждая водителей всех видов транспорта и пешеходов: «Будьте осторожны! Дайте дорогу!» Впереди автоцистерна (две с половиной тонны воды), в кабине – водитель, Гулин, связной Гриша Локтев и в задней кабине четверо; за цистерной автонасос, насосно-рукавный автомобиль, и в нем девять человек; автомобиль газодымозащитной службы – газовка, и в ней отделение газодымозащитников, тоже девять человек, и замыкала колонну автолестница, ведомая Потапенко, рядом с которым сидели двое – им лестницу устанавливать и выдвигать. Итого двадцать пять человек – полный боевой расчет, ибо в этот день никто не болел и не был в отпуске.

Только что ржали до слез, думал Гулин, а теперь небось молчат – не к теще на блины едут, а на пожар, и не куда-нибудь, а на высотку. Сам Гулин в дороге всегда молчал, чтобы в короткие минуты пути отключиться от всего ненужного, перестроить свою психику. По опыту знал, что эти минуты самые волнующие, потому что ничто другое так не воздействует на нервную систему пожарного, как неизвестность. Конечно, опасность тоже влияет, но неизвестность куда сильнее. Как в книгах про фронтовиков – пока не увидишь врага. Увидишь, вступишь в бой – в бою думать о собственной судьбе некогда, там тобою овладевают совсем иные чувства, и только, когда бой заканчивается, позволяешь себе подумать: ну, пронесло на этот раз, и спасибо. А в дороге нужно молчать, накапливать в себе силу и злость, готовность увидеть самое худшее, доложить о прибытии, получить от штаба приказ и пойти в атаку.

– Вот шмякну тебя… – выругался водитель, обгоняя заюливший «запорожец» и грозя ему кулаком.

– Тринадцатая, полный боевой расчет на Некрасова, 21, – слышалось по радиосвязи. – …Некрасова, 21…

На пожар высылались все новые подразделения, и Гулин вдруг весь напрягся, даже похолодел: ведь он – ближе всех, он – первый! Первый!

С того смехотворного случая, с мансардой, прошло лет восемь. Не раз с той поры ему приходилось быть первым РТП, но все это были не очень серьезные пожары; в пожарах более сложных он всегда оказывался подчиненным, выполнял приказы и, как считалось, исполнял их отменно. Но – исполнял!

Информация была скупая, он еще не знал подробностей, но кожей чувствовал, что на сей раз дело очень трудное – и ему быть первым РТП. Пусть несколько минут, пока не приедет начальство, но все равно – первым.

Он представил себе Дворец искусств, в котором часто проводил учения, и по спине снова пополз холодок: только бы горели не нижние этажи! Ветер, как назло, северный, в самый фасад Дворца, пламя с нижних этажей пойдет наверх, да еще подвалы там – не подвалы, а катакомбы, врагу их тушить не пожелаешь: гаражи, склады…

Сейчас, совсем немного, и он появится… вот за этим кварталом… Уже тянет дымом, высотка – как дымовая труба, тяга там огромная… Люди бегут, в мороз и ветер многие без пальто и шапок – оттуда? Машина круто свернула налево, на улицу Некрасова, – вот он!

– К центральному входу! – Гулин выпрыгнул из кабины на заснеженный асфальт, отбросил от себя какого-то гражданина (вцепился в него с криком: «Людей спасайте!») и начал оценивать обстановку.

Из окон Дворца искусств начиная с пятого этажа вырывалось пламя и валил дым. Сначала Гулину показалось, что все здание объято пламенем, но он тут же сообразил, что высотная часть, водруженная, как огромный куб, на десятиэтажное, стометровой длины, основание, не горит – не дошел туда огонь. Полыхают с пятого по восьмой этаж, выше – только дым… Но что его ошеломило – так это неумолчный гул, не такой, как на стадионе, когда атакует любимая команда, а какой-то непонятный, абсолютно неуместный в центре города, неумолчный, грозный и страшный гул.

Это кричали люди. Одни высовывались из окон, другие уже стояли на подоконниках, молили о помощи, кричали и те, кто уже выбрался вниз, на асфальт, словно криком своим облегчали душу тем, кто остался, – и это было страшнее всего: слившиеся в один сплошной гул вопли сотен людей.

Несколько мгновений Гулин стоял и впитывал в себя впечатление: эмоции – побоку, профессионалу эмоции вредны. И передал в радиоцентр: «Прибыл к месту вызова, Некрасова, 21, из окон пятого и вышележащих этажей до высотки пламя и дым, большое количество людей просит о помощи, приступаю к спасению, пожару номер пять! Пожару номер пять!»

И, убедившись, что понят правильно, приступил к руководству тушением пожара. Через несколько минут уже будет другой РТП, но сейчас РТП – он. Так и будет впоследствии проходить по всем документам: лейтенант Гулин, первый РТП на Большом Пожаре.

– Всем разойтись! – бешено закричал он в толпу окруживших его растерянных, с безумными глазами людей – и трем подбежавшим милиционерам: – Помогай, братва, всех зевак – к дьяволу! Командиры отделений ко мне!

Теперь важнее всего правильно поставить задачи. Двадцать пять человек – это не шутка, двадцать пять многое могут сделать. Как «скорая помощь» – первый укол, а потом уже все другое.

Взгляд на фасад: больше всего людей просит о помощи с правого крыла, туда – автолестницу. Над центральным входом, на уровне четвертого этажа, большой бетонный козырек, туда – трехколенную десятиметровую лестницу и штурмовки. Других средств спасать с этажей пока что нет, но вот-вот придут, по пятому номеру придет все, что есть в городе и области. Автонасос немедленно поставить на гидрант и проложить магистральную линию – уже прокладывают, без команды, молодцы! И линию от автоцистерны тянут – тоже без команды, вот что значит выучка! Пятерых газодымозащитников со стволами Никулькин поведет на автолестницу, остальных взять с собой на разведку через центральный вход…

– Задачи ясны? Вы-полнять!

Взглянул на часы, было 18:25. С этой минуты началась атака на Большой Пожар.

Из объяснения на имя начальника УПОполковника Кожухова

…Лейтенант Гулин приказал мне развернуть лестницу у правого крыла. Я говорю, там стоянка и личные машины, а л-т Гулин приказал: «Сбрось их к чертовой бабушке!» – что лично я считаю мудрым и правильным, потому что если эти собственные машины не сбросить, то где разворачивать лестницу? А когда я сказал л-ту Гулину, что эти сброшенные собственники за горло возьмут в смысле возмещения убытков, л-т Гулин справедливо послал меня и велел выполнять, что считаю мудрым и правильным.

Ст. сержант Потапенко И. И.

Из рапорта л-та Гулина А. П. на имя начальника УПОполковника Кожухова

…А если эти владельцы считают, что их машины дороже жизни людей, то я готов до конца службы платить им из своей зарплаты.

Л-т Гулин А. П.

Резолюция начальника УПО Кожухова М. В.

Решение л-та Гулина установить автолестницу на стоянке личных автомашин одобряю. Подготовьте письмо в исполком и проконсультируйтесь с юристами.

Кожухов

Рассказ старшего сержанта Николая Лаврова, записанный с его слов Ольгой

– Четырнадцать лет в пожарной охране, а такого пожара не видел и, надеюсь, не увижу. Ну, склады там горят, цех или даже дом жилой – там людей спасать нужно считаных, про склады или цех говорить нечего, а в доме что сгорит? Ну, квартира-другая, редко больше, вполне нам по силам тот пожар довольно быстро задавить. А тут что было? Людей – сотни, живых людей! Шесть лет прошло, а помню, будто вчера, как на шторах висели… Ладно, не о тебе речь, про себя ты сама лучше знаешь. Было так. Лейтенант поставил задачу – на козырек. Я и сержант Лиховец побежали через центральный вход на четвертый этаж, разбили оконный проем, вышли на козырек и на веревке подняли трехколенку. Тут же стали работать на пятый и шестой этажи, а Петька Морозов и Дима Карпов таким же макаром притащили на козырек три штурмовки, ну, ты знаешь, четырехметровые лестницы с крюком и зубьями на нем, чтоб не скользило.

Обстановка? Погоди про обстановку, я тебе про одну логическую задачу расскажу. Помнишь историю с полигоном? Я еще совсем молодой был, Кожухов нас с Дедом взял, только Дед находился в танке, а я наверху. Но речь не об этом. Когда потушили, Кожухов привез нас к себе домой – чайку попить. Разговор пошел, а тогда еще был жив батя Кожухова, тоже бывший пожарный, а в молодости моряк, матросом плавал. Вот он и задал нам такую задачу: тонут два человека, академик и вахтер, а ты на шлюпке и она только одного из них выдержит – ну, кого спасать? Спросил и хитро на нас поглядывает. Разгорелся спор, я говорю: академика спасать нужно, пользы от него больше, а Дед: вахтер, думаешь, меньше жить хочет? Ну, я уклончиво, с вами не разберешься, – а Кожухов улыбается, знает батин ответ. «Разберешься! – батя трахнул кулаком по столу. – Сам вылезай, прыгай в море, а людей спасай!» Вот примерно такая и здесь была обстановка, что не знаешь, кого спасать первым: чуть не в каждом окне люди, и каждый только на тебя надеется. Раздумывать некогда, я полез на седьмой, где одна женщина на шторе висела, а другая с подоконника ноги свесила и кричит. Снял я их, а потом… Как снял? Обыкновенно, сначала одну, потом другую… Подробности тебе… Сначала со шторы, она руками намертво в ту тряпку вцепилась, я одной рукой ее за талию, а другой штору осколком стекла перерезал. Трехколенка широкая, почти полметра, так что я ту женщину, а она, слава богу, худенькая была, легко на ступеньку поставил, а дальше она с помощью Саньки Лиховца спускалась. За ней потом снял вторую… нет, ни той ни другой фамилии не знаю… вторая средних лет, покрупнее, лицо от дыма черное, родной муж не узнает. Плохо ее снимал, боялась, а между тем дверь из комнаты в коридор совсем прогорела, шкафы, бумаги занялись – температурка, давай, говорю, милая, быстрее, нам с тобой здесь делать нечего. Дрожит вся, трясется, но жить хочется, поставила ногу на ступеньку, а снизу Санька: ставь, говорит, другую, не бойся, я держу! И так она спускалась, он ее ноги переставлял со ступеньки на ступеньку. А пока он спускал, я подтянул на веревке штурмовку, закинул ее на восьмой и оттуда еще снял одного…

Потом еще штурмовки принесли, стали спасать с верхних этажей. Технология здесь простая: залезаешь по трехколенке на шестой этаж, тебе подают штурмовку, цепляешь ее за подоконник седьмого этажа, залезаешь – ну, остальное вроде бы должно быть ясно, дело техники, как говорят в футболе… Нет, тушили мы потом, сначала только спасали. Сколько? Точно скажу: шестнадцать человек, это мы потом, когда вместе собрались, подсчитали. А больше ничего интересного, ей-богу, не пытай, что знал, то сказал.

Добавление капитана Рагозина к рассказу старшего сержанта Лаврова

– Он тебе самого интересного не рассказал! Я тогда уже штаб развернул, меня на части разрывали, начальство со всего города прибыло, но хоть уголком глаза, а смотрел, такое не часто увидишь. Дело было так. К окнам, которые над козырьком центрального входа, автолестнице не добраться – ступени от входа вниз идут, машине никак не развернуться. Так что на этой вертикали спасать можно было только с козырька. Про первых Лавров тебе рассказал, а про двоих человек с девятого этажа, которые готовились прыгать, промолчал. А медаль, между прочим, ему именно за этих двоих дали! Они стояли на подоконнике девятого, мужчина и женщина, их фамилии можно установить, из скульптурной мастерской, кажется. Как сейчас вижу: мужчина одной рукой держится за раму, другой женщину обнимает, оба кричат, вот-вот прыгнут… Знаешь, иные так и поступают – лучше об асфальт, чем гореть, не выдерживает человеческая психика. А на этой вертикали между седьмым и девятым этажом окон нет, есть только декоративный карнизик чуть повыше седьмого. И вот что эти ребята придумали: Лавров вскарабкался на карнизик, встал во весь рост и забросил штурмовку на девятый – удлинил ее, можно так сказать, своим телом! За ним поднялся и Лиховец, полез, как циркач, на штурмовку, поднялся к тем двоим и стал их осторожно спускать. Цирковой трюк, но без страховки! Представляешь? Стоит на узком карнизике Лавров, как живая кариатида, на вытянутых руках держит штурмовку, по ней спускаются люди, с нижней ступеньки переступают на плечи Лаврова и по нему сползают вниз… Не видел бы своими глазами, ни за что бы не поверил. А ведь было, было! Из того, что видел на Большом Пожаре, сильнее всего и врезалось в память: кариатида-Лавров, Вася, когда тебя на крышу поднимал, и Коля Клевцов с его цепочкой.

Рассказ сержанта Володи Никулькина, записанный с его слов Ольгой

– Вы, Ольга Николаевна, восторженный человек: Лавров герой, Лиховец герой… Какие они герои, мы просто свою зарплату отрабатываем. А вот лавровый венок, так и запишите, нужно надеть на лысину Ивана Иваныча Потапенко. Можете сами расколоть Нефертити, он сейчас на пенсии «козла» забивает, а не хотите его от «козла» отрывать – пожалуйста, расскажу. На стоянке у правого крыла Дворца было штук шесть-семь машин, один «жигуль», помню, еще без номера, новорожденный, да и остальные машины при нашей бережливости еще до внуков побегали бы. Но автолестница не коляска, ей простор нужен. В докладных было написано, будто лейтенант сказал: «Сбрасывай их к чертовой бабушке!» – но если по секрету, строго между нами, то сказано было истинно по-русски, лично я, как человек, воспитанный на книгах Тургенева, не берусь даже воспроизвести. У Нефертити глаза шарами: как это – сбрасывай, а кто собственникам машин платить денежки будет? Тогда лейтенант коротко и ясно, что не всякий интеллигент поймет, повторил задачу, Нефертити усвоил, с ходу рванул и расчистил стоянку от машин. Потом много шуму было, Нефертити даже похудел, пока не наступил полный хеппи-энд: полковник отбил и лейтенанта, и Нефертити – Госстрах оплатил.

Теперь про нашу тридцатиметровку. Вот публика думает, что раз от земли до девятого этажа как раз тридцать метров, то лестница до него и достанет. А где, спрашивается, геометрия, Евклид и Лобачевский? Училась публика в школе или она на уроках в морской бой играла? Лестницу-то не установишь вертикально, а максимум под углом семьдесят пять градусов, то есть от силы на высоту восьмого этажа. Вот в столице, говорят, есть шестидесятидвухметровка, такая, как в картине «Безумный, безумный и еще раз безумный мир», – помните, она вращалась и люди с нее слетали, очень смешная ситуация для зрителя, уплатившего полтинник. Так будь у нас та лестница или хотя бы пятидесятиметровка, а она через пятнадцать минут приехала, мы бы с ходу поснимали кучу народу.

Прошу прощения за уход в сторону, продолжаю про Потапенко. У Ивана, может, крупные нелады с юмором, но зато дело свое он знает лучше любого профессора: в одну минуту привел в устойчивое рабочее положение лестницу и за полминуты запустил колена к небу, откуда я вынес на свежий воздух одну красивую даму.

Слева, в трех метрах, кричал из окна мужчина, фамилию не спросил, документов не смотрел; ору в переговорное устройство Потапенко – двигай меня к этому товарищу, а Потапенко руками машет – запрещено по наставлению маневрировать лестницей с находящимися на ней людьми, ибо люди, в данном случае я, могут невзначай сорваться и откинуть сандалии; я ему несколько слов, он сманеврировал, и я принял этого мужчину, которого уже хорошо припекло… Дальше было однообразно и для вас, Ольга Николаевна, скучно: маневрировали, снимали людей, лезли в помещения и прочее. Не скучно?.. Помню, из одного окна дым столбом, штора свисает, а на шторе, как груша, девчонка лет шестнадцати, черная, что негритянка, из последних сил держится. Я ее подхватил, поставил на лестницу, а она: «Это я вам звонила, я Валя! Чего уставился? Люди там, в соседнем зале!» Я-то уставился на нее потому, что волосы у нее обгорели, но молчу, киваю, работаю стволом в окно, включаюсь в КИП и лезу в помещение. «По дыму» работать – последнее дело, нужно очаг горения найти, а как его найдешь, если ни черта не видно? Пробираюсь в коридор – мама родная, лучше бы я с тобой дома сидел и смотрел телевизор! С фонарем в шаге ничего не видно – дым да огонь, и с какой стороны тот зал – спросить забыл. Зачернил стену, пол – это у нас так говорят, значит стволом прошелся, водой смочил, шаг-другой, вижу дверь. Толкаю – закрыта, стучусь – молчат, значит мне в другую сторону, что ли? А вдруг не слышат? Ковырнул ломиком, выбил дверь, влетаю, закрываю за собой, чтоб дым не впустить, – а у двух окон расположился, ждет меня не дождется целый коллектив художественной самодеятельности: шесть или, не помню, семь девочек в сарафанчиках с лентами и молодой удалец в красных сапогах, волосы льняные – Лель из сказки! Я их хвалю, что дверь не открывали и дыму не напустили, ломиком осторожно вырываю оконную раму и ору во все легкие, чтобы мне лестницу побыстрей подали. Подают, приказываю Валиным подружкам и Лелю готовиться к спуску, девочек выстраиваю – и тут мой удалец прыг на подоконник! Я его за шиворот: женщин вперед! А он в крик, он – солист, он – фигура! Пришлось эту фигуру силой сдернуть с подоконника и кое-что ей объяснить – коротко, но вразумительно. Я потом его в эстрадном концерте видел, хорош, сукин сын, лихо отплясывал, девчонки обмирали… Ну, спустил я на лестницу девочек, потом удальца, а там, внизу, их в одеяла закутали, и больше я с лестницы не работал, пошел в КИПе по коридору лейтенанта искать, очень по нему соскучился…

Рассказ бывшего лейтенанта, а ныне капитана Гулина, записанный с его слов Ольгой

– Ты у нас своя, с тобой можно без экивоков: поначалу я малость струхнул. Ну, не в том смысле, что за себя боялся, а потому, что такого пожара никогда не видел и, как тушить его, пока что имел весьма слабое представление. Первое впечатление: не потушить нам его, «отстоим» Дворец до самого фундамента. Дымовая труба твой Дворец, по лифтовому хозяйству и лестничным клеткам дым с воем идет, а за ним огонь, в считаные минуты получается типичный ад. Вот почему мы их так не любим – высотки.

У меня хватило ума понять, что силами одного караула помешать распространению огня я не смогу, а раз так, до прибытия главных сил моя задача: объявить пожару номер пять, спасать людей и произвести глубокую разведку. Послал Колю Лаврова на козырек, Ивана Потапенко с Володей Никулькиным на правое крыло, часть людей – прокладывать рукавные линии и обеспечивать воду, а семерых газодымозащитников и связного Гришу повел через центральный вход в разведку. Так что пошли мы не с голыми руками, наше оружие – стволы были с нами, да еще ломики и топоры, без них в пожаре делать нечего. На первых четырех этажах людей уже не было – выбежали, а пятый – ловушка! Не знаю, сбежал ли кто с пятого вниз, потому что весь лифтовой холл, куда выходят оба коридора, – в сплошном огне: обшивка лифтов и холла, покрытие полов – синтетика, все горело синим пламенем; как потом узнали, на левой и правой лестничных клетках было практически то же самое. Помял ногой рукава – полные, есть вода, не подвели мои орлы! Дали мы из двух стволов, зачернили по-быстрому и разделились: я с тремя направо, Дед с тремя налево. Что Дед там делал – пусть сам тебе доложит, но ситуация у нас была похожая, вплоть до деталей: пейзаж из кошмарного сна. Даже не огонь в коридоре, а круговерть, будто он, коридор, круглый, как туннель в метро, и пламя охватило его круговое – с черным дымом внутри. Это вот почему получилось: стены в синтетических финских обоях, потолки подвесные декоративные – из пластика, полы лаком покрыты, дорожками – тоже хорошо горит вся эта дрянь, и дым от нее не такой, как от дерева, а ядовитый, без КИПа в таком дыму три вдоха сделаешь – и отключился… Вот палас у тебя под ногами… Знаешь, сколько ядовитых газов он дает при сгорании? Около сотни, и от каждого можно запросто убраться из этого мира. Ну, думаю, берегись четвертый этаж, на пятый я водички жалеть не буду…

Теперь тебе важно понять, почему я из всех своих сорвиголов больше всего лелею и холю именно газодымозащитников. Не один я – все мы, кто на боевой работе. Вот поинтересуйся у Деда, кого он брал в свое отделение: сказать смелых – мало, смекалистых – не только, сильных – недостаточно! Все эти качества, да еще вдвойне – это и будет газодымозащитник. Полковник своих дежурных по городу гвардией называет, да я теперь и сам дежурный, но лучше бы он гвардией называл не нас, а газодымозащитников. Они – разведка, они всегда первыми в огонь лезут и последними из него выходят… если их не выносят. Ты Деда про подвалы расспроси, про пожар на Демьяновских складах; таких, как Дед, нынче днем с фонарем не найдешь, хотя из молодых хорош этот прохвост Уленшпигель. Шкуру ему спущу! Вчера только сел за обед, звонок, жена трубку снимает, в лице меняется: «Никулькин звонит, горит!» – я за трубку: что горит? «Душа горит, товарищ капитан, по пятому номеру! Сын родился, обмыть надо, сами приедете или выслать за вами автолестницу?» Так я о газодымозащитниках. Дед в маске работать не любил, только с загубником, чтобы лицо было открыто, потому что у него была феноменальная способность определять очаг пожара щекой: какая щека больше нагревается, с той стороны и огонь. Мы многие так делаем, но, бывает, ошибаемся, а Дед на моей памяти – ни разу. А как в дыму ориентировался! Васька тоже хороший пожарный, но до Деда он еще недотянул, у Деда талант был. Ладно, о нем пока хватит. Стали мы проходить коридор… Температура – уши в трубочку сворачиваются, на боевках капрон закипает, работать можно исключительно ползком. Зачернили вокруг себя и внизу, легли на пол с Витькой Коротковым, водим стволами, а сзади двое нас поливают – без этого и полминуты не выдержали бы, да так поливают, что от нас пар столбом. Проходим несколько метров – и в помещения, есть ли кто живой: дверь открыта – значит вряд ли, задохнутся в дыму, а ежели закрыта – стучим, не открывают – вышибаем. Одних выносим, других выводим на лестничную клетку, а там уже врачи из «скорой»… По-настоящему, Ольга, в том коридоре запомнился такой случай. Вышибли одну дверь – она уже занялась, прогорала, вот-вот дым ворвется через прогар в помещение, а там зал большой, студия народного творчества с выставкой, и людей в этом зале человек пятнадцать, а то и больше. Дверь за собой прикрыли, но знаем, что ненадолго это прикрытие, следует спешить. Дыму там уже было порядочно, хотя окна они выбили и все у окон столпились – дышать. Скажу тебе, Ольга, как много от человека зависит: никакой паники, хотя большинство – женщины. И женщина же руководит: твоя, знаю, приятельница – Лидия Никитична Горенко. Докладывает, так, мол, и так, здесь сотрудники и посетители, подскажите, как быть дальше. Я – в окно: вижу, силы подходят, разворачиваются, а автолестницы пока нет, не прибыла. Потапенко с другой стороны работает, да и у него, наверное, своих дел по горло. Словом, решаю людей выводить через коридор на лестничную клетку, но одно дело одного-двоих вывести, и совсем другое – такую массу. Ладно, рискую, а что еще делать? И тут Лидия Никитична ко мне бросается: резьбу, говорит, спасите, резьба, говорит, семнадцатого века, цены ей нет, потомки не простят и прочее. Я ей – в окно сбрасывайте, она – нет, разобьется, а без резьбы, говорит, никуда не пойду. Посмотрел я ей в глаза и понял – не пойдет, сгорит вместе с этой резьбой. Ладно. Хватайте, кричу, кто что может, только в одну руку, второй будете прижимать ко рту и носу мокрый платок, или рукав оторвите – вот вода из ствола, смачивайте быстро! Выстроил я их гуськом, сам взял какого-то деревянного старика под мышку и дал ЦУ: как выйдем в коридор, вдохнуть предварительно поглубже и бежать со всех ног направо к холлу. Впереди Гриша, я – замыкающий. Вывели, только одна женщина споткнулась, расшиблась обо что-то, ее я на плечах…

А попутно был такой важный эпизод, он в описание пожара вошел, но как причина пожара, двумя строчками, а тебе нужно знать подробнее. Вышибаем мы одну дверь, а оттуда орут: «Закрывайте за собой, дьяволы!» Вбегаем и видим такую картину: за столом сидит мужик, наливает в стакан чай из термоса, а в углу, прикрытый тряпьем, кто-то лежит – нехорошо лежит, глаз у нас наметанный; окно, как почти везде, выбито, задувает ветерок со снегом, но мужик – это вахтер оказался, по фамилии Петров, – предусмотрительно укутался в драный дворницкий тулуп. Я велел доложить, кто есть кто. Докладывает: вот этот самый бедолага, кто в углу лежит, пол в коридоре циклевал, в порядке отдыха перекурил, а окурок выбросил, и попал, видать, тот окурок в нишу, куда уборщицы прячут всякое вредное барахло, вроде тряпок и бутылок с химикатами. Вот и заполыхало, а он вместо того, чтобы «караул» кричать, сам стал тушить, пока его не прихватило; на крик люди выбежали, похватали огнетушители, только огнетушители для такого пламени – слону дробинка, момент загорания-то упустили… А пока сообразили и догадались в 01 позвонить, прошло, по его, Петрова, словам, минут десять, а то и пятнадцать, вот и убежал огонь на верхние этажи… А ты знаешь, как огонь по этой чертовой химии бежит? Со скоростью пять-семь метров в секунду, догони его!

Ну а потом, – закончил Гулин, – много всего было, пусть твой Вася излагает, ему виднее, он после меня РТП стал. Да и про моих ребят он все знает, мы ведь рядышком три недели в госпитале валялись, о чем только не вспоминали…

Кто виноват?

(Рассказывает Ольга)

– Мои пожарные редко бывают единодушны – не упускают повода поспорить, но на сей раз сошлись в одном: честь и хвала Гулину, который без колебаний и сомнений объявил пожару номер пять! Вообще-то, начальники караулов редко берут на себя такую ответственность: объявишь, как говорят ребята, с перепугу повышенный номер, сорвешь со всего города силы и начальство, а пожар окажется пустяковый, трех-четырех стволов на него более чем достаточно; начальство особенно ругать не станет, разве что не слишком ласково посмотрит, а вот товарищи долго будут посмеиваться и, что еще хуже, выражать сомнения в уровне профессионального мастерства.

Пятый номер для пожарного звучит грозно, как SOS: все, кто видит и слышит, обязаны немедленно и безоговорочно идти на помощь. С той минуты, как Гулин объявил пятый номер, к Дворцу искусств по тревоге выехали практически все пожарные машины города и близлежащих районов области, все свободные в этот день от службы офицеры и рядовые, которых удалось оповестить. Город оказался оголенным, только часть сил осталась на особо важных объектах.

Итак, все сошлись в одном: тон задал Гулин. Если бы он сначала пошел в разведку и лишь потом объявил пожару номер пять, было бы потеряно минут десять, не меньше. Теперь, конечно, трудно определить, сколько жизней спас Гулин своим решением, но все полагают, что никак не меньше двадцати-тридцати. И это не считая того, что на те же десять минут раньше началась операция по спасению людей, находящихся в высотной части! Так что по самому большому счету товарищи считают Гулина одним из главных героев Большого Пожара; даже нашумевшая история с собственными машинами и та оказалась к его чести: за человеческие жизни не жаль заплатить любую цену.

– Кстати, о героях, – сказал Вася, когда я закончила читать рассказ Гулина. – За каждый пожар, на котором мы рискуем собой, кого-то надо было бы всенародно выпороть!

– Выпороть? – возмутился Дима. – Филантроп! Ремней нарезать из филейной части!

– С мертвых не спросишь, – заметил Дед. – Тот полотер за свой окурок расплатился сполна.

– Кто же тогда виноват? – спросила я. – Уборщицы с их тряпьем и химикатами?

– Что с них возьмешь, – отмахнулся Слава. – Суд правильно решил: директор Дворца и главный инженер! И за уборщицами недосмотрели, и ремонт внутренних лестниц затеяли, и оповещения не обеспечили… За такое я бы их не условно, а по-настоящему наказал.

Вася покачал головой:

– Скользишь по поверхности, капитан Нилин, а жизнь, капитан Нилин, это не каток. Не будь ты верхоглядом, как справедливо заметил однажды полковник Кожухов, ты бы понял, что и окурок, и уборщицы, и лестницы, и оповещение – следствия, а не причины. Суть явления в ином, ищи ее глубже.

– Если суть, то не надо было строить высотку, – твердо заявил Дед. – Ишь размахались, вавилонские башни им нужны!

– Будем смотреть в глаза реальности, – сказала я, – высотки строили и будут строить, в наше время отказаться от них так же невозможно, как от сверхзвуковых скоростей. Но не надо уходить в сторону, мне важно понять, где собака зарыта. Вы как-то говорили, что в современном жилом доме при пожаре выгорает обычно одна-две квартиры, дальше огонь упирается в капитальные стены и с ним удается справиться; почему же по Дворцу огонь бежал так, будто его подгоняли плеткой? И кого, как деликатно выразился Вася, за это нужно всенародно выпороть?

– Ольга сегодня красноречива и торжественна, – констатировал Дима. – Как тогда, когда нашла неизвестный автограф Горького. Докладывай, чего выкопала.

– А ведь угадал! – призналась я, раскрывая сумку. – Две прелюбопытнейшие бумаги! Первая – это письмо представителей творческой интеллигенции города на имя председателя горисполкома Агеева. Отправлено ему восемь лет и три месяца назад, то есть ровно за полтора года до Большого Пожара.

– Письмо? – Дима разочарованно пожал плечами. – Подумаешь, сапог Петра Великого, за него в музее и гривенника не дадут.

– А если к этому письму подколота резолюция Агеева на имя Савицкого?

– Тогда другое дело, – оживился Дима. – Читай, мы все, как говорил то ли Атос, то ли Арамис, обратились в слух.

Надо дружить с секретаршами! Неискушенный человек и не подозревает, что именно секретарша, а не ее шеф может решить любое дело. Секретарша может доложить, а может промолчать, может подсказать, а может состроить такую гримасу… Секретарша – великая и еще недостаточно исследованная сила современного общества; иной шеф бог знает что о себе думает, а на самом деле он не более чем авторучка в руках своей секретарши. О существовании этого письма я узнала из случайного разговора с Новиком, главным режиссером народного театра; услышав, чем я занимаюсь, он рассказал о том, как «выкручивали руки пожарной охране». Два дня я рылась в архиве, но концов найти не могла, и, если бы не дружески расположенная ко мне Татьяна Ивановна, секретарь председателя горисполкома, я бы так и не напала на след этого примечательного документа. Она быстро разыскала и письмо, и, что еще важнее, ответ Савицкого.

И я прочитала вслух:

– «Уважаемый Евгений Андреевич! Завершено строительство Дворца искусств – одного из крупнейших зданий подобного назначения. В десятиэтажный основной корпус и одиннадцатиэтажную высотную часть готовы въехать новоселы – библиотека и краеведческий музей, народный театр и любительская киностудия, литературное объединение и шахматный клуб, мастерские народного творчества, самодеятельных художников, хореографические и музыкальные коллективы… Наконец-то город получит превосходный выставочный зал, кинотеатр, он же концертный зал на две тысячи мест, комфортабельные, размещенные в высотной части гостиничные номера для приезжающих на гастроли творческих коллективов… Уже сегодня дирекция Дворца готова вручить ключи новоселам, но… как шлагбаум, будущим новоселам преградила дорогу пожарная охрана. Вот уже третий месяц всевозможными нелепыми придирками, граничащими с издевательством, она задерживает торжественное открытие Дворца, вызывая возмущение общественности города, многих тысяч людей, добровольно отработавших на строительстве Дворца по сорок – пятьдесят часов. Противопоставив себя интересам города, пожарная охрана…»

Ну, далее сплошная беллетристика, литературные красивости, – сказала я. – И подписи: Новик, Микулин, Зубов, Хорев, шахматный маэстро Капустин, актеры… И резолюция Агеева на листочке: «Тов. Савицкий! Прошу срочно – слово „срочно“ зачеркнуто, написано „немедленно“ – доложить. Учтите, дело не терпит отлагательств».

– Придирки… издевательства… – негодующе прогудел Дед. – Художники слова! Мы-то слышали, что на полковника со всех сторон жали.

– И вот его ответ, – продолжила я. – Возмущаться будете потом, слушайте внимательно и не перебивайте. Так… номер такой-то, от такого-то числа… Текст: «Хотя проектная организация и строители выполнили ряд требований УПО, при сооружении здания допущены многочисленные нарушения. Деревянные панели отделки стен лифтовых холлов, коридоров и дверей не обработаны огнезащитным составом; в ряде мест не заделаны строительным раствором неплотности в местах пропуска отдельных коммуникаций через межэтажные перекрытия, что может способствовать быстрому распространению огня по этажам; несмотря на наши решительные возражения, полы коридоров и ряда помещений покрыты лаком и синтетическими ворсовыми коврами, стены оклеены синтетическими моющимися обоями; отделка внутренних лестничных клеток, являющихся главными путями эвакуации, также выполнена из синтетических материалов – перила, ковровые дорожки; не смонтированы устройства вентиляционных шахт для удаления дыма с горизонтальной вытяжкой и клапанами на каждом этаже; в помещениях отсутствуют планы эвакуации; отсутствуют наружные пожарные лестницы; коридоры и холлы не оборудованы автоматической пожарной сигнализацией…» И так далее. Ну, что скажете?

– Как в воду полковник смотрел. – Дед развел руками. – Мудрый был змей – Савицкий… Вот они тебе и есть – причины!

– Между прочим, – добавила я, – Савицкий открыть Дворец отказался, «выкручивание рук» продолжалось еще больше месяца. Но и тогда настоял на своем: подписал с оговорками.

– Не сделай он этого, с пожарной охраны сняли бы три шкуры, – сказал Вася. – Искать бы никого не надо было: бей пожарных! Савицкий, Оля, ответил сразу на два твоих вопроса: и кто виноват, и почему пожар распространился так быстро. Да из его ответа только слепой как крот и глухой как пень не поймет, что Дворец был крайне пожароопасным – настоящая пороховая бочка! Теперь я еще больше удивляюсь, что мы его все-таки потушили. Ну а что касается полотера и уборщиц – не они, так другие: была бы для огня пища, искра всегда найдется.

– Ну, это уже фатализм, – возразила я. – Ты еще скажешь, что Дворец с первого дня был обречен на пожар.

– Нет, не скажу, – подумав, ответил Вася. – Точнее будет другая формула: в случае пожара Дворец был обречен на чрезвычайно быстрое распространение дыма и огня. Ибо из всех недостатков, о которых писал Савицкий, устранили только один: вывесили в помещениях планы эвакуации. Но раз остальные недостатки устранены не были, пожар развивался стремительно, и посему цена этим планам была ломаный грош.

– Подходим к самому главному, – сказала я. – Конкретно: почему, почему огонь распространился так быстро?

– Вопрос поставлен неточно. – Вася взял лист бумаги и начал набрасывать план Дворца. – Слишком быстро, Оля, распространялся не огонь, а дым. Так, в высотную часть огонь проник минут через семь-восемь после дыма; для высотки долгое время главным врагом был именно дым, настолько ядовитый из-за продуктов сгорания синтетики, что без противогазов находиться в нем было невозможно. Я бы предложил такую схему…

– В основном корпусе дым был не слаще, – проворчал Дед. – Ты Лёлю не критикуй, точно или неточно она спросила, а человеческим языком объясни, почему Дворец заполыхал. Они, Лёля, в Высшей школе все формулы наизусть вызубрили, теоретики! Таких схем тебе нарисуют, что любое ясное дело вусмерть запутают. Я бы тебе, дочка, так посоветовал: как увидишь, что Васька схему рисует или формулу пишет, выливай ему за шиворот стакан воды.

Я вдруг вспомнила Вету Юрочкину – диспетчера Центрального диспетчерского пункта Дворца. Милая, удивительно скромная девушка, многие еще вышучивали ее фамилию – потому что женихом ее был Юрий Кожухов, сын полковника. Вету тоже называли в числе виновных – у кого-то хватило совести… Я хотела спросить у ребят, не помнят ли они, кто именно, но не успела – увидела, как наяву, его лицо: директор Дворца. Он многих тогда обвинил, пытаясь увеличить число причастных…

– К делу, – предложила я. – Кто берется сформулировать: почему пожар распространился так быстро? Только о виновных – потом.

– Проект описания пожара поручили готовить нам троим, – сказал Слава. – Знай мы тогда об ответе Савицкого… А почему о нем не было ни слова на суде?

– Савицкий в то время тяжело болел, а Агееву вряд ли хотелось извлекать этот документ, – предположил Вася. – Ладно, попробуем сформулировать, не кипятись, Дед, без формул. Итак, пожар начался на пятом этаже – установлено Гулиным на основании показаний вахтера Петрова и подтверждено очевидцами. По лаку и коврам на полах, по синтетическим обоям на стенах и подвесным декоративным потолкам из синтетики же, скрывающим коммуникации, огонь помчался по коридору с линейной скоростью четыре-восемь метров в минуту. Через две – две с половиной минуты пламя достигло лифтового холла на пятом этаже и начало распространяться вверх и в правое крыло здания. Легко подсчитать, что пламени нужны были считаные минуты, чтобы через лифты и лестничные марши попасть на очередной этаж. Практически через пятнадцать минут после загорания на пятом этаже Дворец пылал.

– Ты забыл, что Савицкий указал еще на одну сверхважную штуку, – добавил Дима. – Во многих местах не были заделаны неплотности в стенах и перекрытиях, мы, Ольга, обычно говорим – пустоты. Пожалел штукатур раствора или план гнал, а маляр заклеил обоями – и никакая комиссия не увидит. Именно по этим пустотам огонь так быстро и проскакивал из комнаты в комнату, с этажа на этаж.

– И еще система дымоудаления, – напомнил Слава. – Ни Савицкому, ни потом Кожухову не удалось добиться того, чтобы ее наконец смонтировали. А главным-то врагом оказался дым…

– Вася, конечно, прав, – сказал Дима. – Дворец был обречен на чрезвычайно быстрое распространение пожара. Американцы считают, что у пожара три причины: мужчины, женщины и дети. Я бы добавил четвертую, обобщающую: человеческая глупость. К сожалению, за глупость у нас не судят.

Дед махнул рукой:

– Нам виновных искать – последнее дело. Вот ты, Слав, негодовал, что директору и главному инженеру срок дали условно, а что бы изменилось, если б их посадили? Остальным урок? Так такие уроки быстро забываются. Вот сказал бы Савицкий: «Не подпишу, пока все не сделаете!» – и пожара бы не было, а если б и возник, то за полчаса его свободно бы задавили. Но когда на тебя давят со страшной силой – не хочешь, а подпишешь. Откажешься – другого, более сговорчивого поставят.

– Посеешь ветер, пожнешь бурю, – сказал Вася. – На редкость скверно сложилась на пожаре судьба подписавших то самое письмо. Зубов погиб, Новик так дыма наглотался, что до сих пор кашляет, Микулин чуть не целый год во Дворец войти боялся, Капустин ферзя с ладьей стал путать… Кто еще там был, не помню? А вот ты, Дед, всепрощенец: я бы виновных наказывал на полную катушку! Здесь капитан Нилин прав, не зря Кожухов как-то назвал его вдумчивым и серьезным офицером. Мы с капитаном Нилиным наказали бы их в таком порядке: авторы проекта, строители, потом дирекция Дворца, потом… словом, всех тех, кто отделался легким испугом… – Вася заулыбался. – Знаете, что я вдруг вспомнил? Когда мы пробивались на крышу, Леша все время чего-то лопотал в маску. Выбрались наверх, спрашиваю: «Чего ты бубнил?» А он снимает маску и так мечтательно говорит: «Эх, останемся живыми – посидим в пивбаре, а?»

– Намек понял, товарищ майор! – подхватил Слава. – Бросаем жребий, кому сгонять за пивом!

И вопросительно взглянул на меня.

Я милостиво кивнула.

Когда заходит разговор о Большом Пожаре, мне очень трудно бывает отрешиться от всего, что случилось со мной; спасибо хирургам, шрамы от ожогов почти не видны, но шрам на сердце остался – болезненный и навсегда. Однако я все-таки жива и, в общем, здорова – об этом, как говорит Дима, «чуде» речь еще впереди.

Я сижу за столом в гостиной, раскладываю записи, а мужчины весело пьют пиво на кухне. Я потому и пошла на антракт с пивом, что опасаюсь их бунта. Когда в руках кипит дело, я люблю работать, и моя «потогонная система» сильно их измучила. Все свободное время они добывают для меня материалы и подвергаются моим допросам. Дима и Слава приходят домой только ночевать, их жены дуются, мне то и дело приходится прибегать к закулисной дипломатии, чтобы восстанавливать семейное спокойствие и мир. Мои старые и верные друзья… они всегда были со мной тактичны, никогда не кололи глаза Хоревым – вот и сейчас Вася, говоря о судьбах подписавших письмо, не упомянул моего бывшего мужа; я бы даже сказала, что всех их очень люблю, если бы в этом не стали искать двусмысленности.

У меня просто из головы не выходит: кто виноват? Может, мудрый Дед, как всегда, прав и не стоит тратить на это силы и время? Слишком велик круг виновных – настолько, что на каждом оказывается трудноуловимая доля вины. Даже Вета Юрочкина, Веточка, как ее называли, попала в этот круг – не всех обзвонила.

Судьба! Вета не должна была погибнуть – по своей охоте вызвалась дежурить за подругу, которая гуляла на чьих-то именинах. Я хорошо ее помню: худенькая, сероглазая, серьезная – диспетчер Вета Юрочкина. Она училась заочно в пединституте и очень строго обходилась с молодыми людьми, по поводу и без повода забегавшими в диспетчерскую: ведь она любила и была любима! Полковник Кожухов шутил, что скоро на семейном древе появится новая Веточка…

В тот вечер обстоятельства сложились так, что Вета оказалась одна. Когда в диспетчерской сработала автоматическая установка пожарной сигнализации со звуковыми и световыми сигналами «Тревога», Вета подумала, что это снова учебная тревога, пыталась сначала разыскать по телефону инженера и лишь потом сообщила в 01. Убедившись, что пожар начался, Вета позвонила Юре Кожухову; диспетчер караула рассказывала, что как раз в это время, когда она позвала лейтенанта к телефону, раздался сигнал тревоги – караул направляли к Дворцу. «Лейтенант стал совсем белый, крикнул: „Береги себя, я выезжаю!“ – и уже через полминуты машины выехали».

Вот дальнейшая картина, которую мы восстановили для себя – по крохам.

Не слыша оповещения по трансляции, Вета поняла, что радиорубка вышла из строя, и стала звонить во внутренние помещения Дворца всем подряд. Нам удалось установить, что она сделала около двадцати звонков! Диспетчерская находилась на девятом этаже, дым, а вслед за ним огонь проникли туда через пять-семь минут, а Вета все звонила и говорила: «У нас во Дворце пожар, покиньте, пожалуйста, помещение, уходите по путям эвакуации, только, пожалуйста, без паники, нас уже тушат».

Он была уверена, что ее спасут, ведь сам Юра сказал: «Я выезжаю». Какой ужас, наверное, она пережила, бедняжка, когда поняла, что Юра уже не успеет.

А то, что поняла, мы знаем из ее последних звонков – сестре и брату. Она говорила, что ей очень не повезло, дверь уже горит, много дыма и выйти некуда; она просит простить ее, если что-нибудь было не так, и как-нибудь успокоить маму, папу и бабушку.

А ведь если бы не эти два десятка звонков, Вета могла бы спастись – над диспетчерской находился выставочный зал, откуда имелся выход на крышу. Без сомнения, она об этом хорошо знала – и не воспользовалась единственным шансом: до конца выполняла свой долг.

И эту святую пытались внести в число виновных!

Предложив мне рассказать про Большой Пожар, Микулин напутствовал меня словами: «Только будь объективна!»

Признаюсь, я не очень люблю это слово, в моем сознании оно ассоциируется с такими понятиями, как бесстрастность, холодность и равнодушие. Мы любим призывать к объективности, но способны ли мы к этому? Разве может человек, наделенный живой и трепетной душой, хладнокровно взвешивать правду и неправду, героизм и трусость, самопожертвование и подлость? Если такие люди и есть, то мне пока они не встречались.

Художник Зубов, которому я многим обязана в своем понимании жизни и о котором еще расскажу, шутил, что беспристрастным человек бывает дважды: до появления на свет и после ухода из него: в остальной отрезок времени, именуемый жизнью, человек руководствуется исключительно своими личными симпатиями и антипатиями, иными словами – личной выгодой. Против «выгоды» я восстала – есть же в нашем мире праведники! – а с остальным была совершенно согласна. И считаю, что быть совершенно объективным так же невозможно, как вылезать из собственной кожи. Если даже Лев Толстой, великий сердцевед, уступил своей антипатии и сделал Наполеона посредственностью, то чего требовать от нас, рядовых человеческой армии?

Честно предупреждаю: я буду пристрастна.

Фонограмма переговоров, состоявшихся с 18:37 до 18:50, до прекращения связи

А – ПО

А. Это дежурная по этажу с четырнадцатого, Парфенова, у нас дышать нечем, задохнуться можно!

Д. К вам уже поднимаются, не беспокойтесь.

А. Дети у нас! Дети! И артисты из Москвы.

Д. Ради бога, выводите их на лоджию, хорошо? К вам уже поднимаются.

А. Миленькая, там дым везде, а ниже горит!

Д. Пожалуйста, выводите всех, потерпите, вас выручают.

А – ПО

А. Девушка, я с восьмого, из реставрационной… Коридор горит, дым в мастерскую…

Д. Заткните все щели, чем можете, вас выручат.

А. Но должен быть какой-то план эвакуации людей. Нервы нервами, ведем себя спокойно, но ведь что-то надо делать.

Д. Выручат, товарищ, выручат.

А. Ну а кому в последний раз звонить, когда уже сил не будет? Нечем дышать, снизу дым через окна идет, через дверь, отовсюду. Еще пять минут, и крышка.

Д. Держитесь, товарищ. 18:37.

А – ПО

А. Я снова из буфета, с седьмого, алло, алло!

Д. Слушаю вас.

А. У меня деньги, товару знаешь сколько? С меня шкуру спустят! Двери я законопатила, а вдруг прогорят?

Д. Вас скоро выручат, не волнуйтесь.

А. А может, плюнуть на все да на шторах спуститься, а, подружка? Ты тогда скажи, что Татьяна Прохорова тебе звонила, ладно?

А – ПО

А. Какого черта вы не отвечаете? Я в горком буду жаловаться!

Д. Что вам, товарищ?

А. Двадцать минут звоню – занято! Дайте по срочному Минск…

Д. Звоните в междугородную. 18:38.

А – ПО

А. Алло, пожарная! Помогите, все машины города присылайте сюда, горит весь Дворец, люди гибнут!

Д. Какой этаж, товарищ?

А. Восьмой, ансамбль народных инструментов! Горит весь Дворец, люди заживо сгорают, а вы в зеркало смотритесь, да?

Д. Силы выехали, товарищ, уже работают большие силы.

А. Пусть все, какие есть, выходят, потому что горит все… коридоры горят… люди не могут выйти, понимаете?

Д. Понимаю, силы работают.

А…чуть не выпрыгивают. Все, какие есть, с выдвижными лестницами, пусть выезжают, потому что из помещений не выйти.

Д. Уже все выехали.

А. Тогда еще звоните, пусть все едут! 18:39.

А – ПО

А. Пожарная… вы посмотрите, что делается, ведь люди погибают… выйти нам некуда… невозможно ни взад, ни вперед.

Д. Вас уже выручают, скоро выручат.

А. Тут что-то взрывается, а вы… Нужно машину с длинными лестницами… Дайте по радиостанции сигнал, что мы на десятом задыхаемся… или дайте лестницу во двор… где балконы внутри, знаете…

Д. Постарайтесь продержаться, вас уже выручают.

А. Я буду стараться, я старуха, а тут молодые… Со двора, внутри… Нужно, чтобы машины приехали.

А – ПО

А. Можно позвать Светлану?

Д. У нас много работы, она не может.

А. Это Надя, да? Это Виталий, я из Дворца, Надя, ты скажи…

Д. Она на другом пульте… Светка, Виталий тебя!

Д. Витя, где ты?

А. Светка, я в шахматном, у нас труба… Скажи, чтоб присылали…

Д. Алло, алло… Витя! (Отбой.) 18:40.

А – ПО

А. Пожарная, вы на Дворец выехали или нет?

Д. Уже вовсю работают, товарищ.

А. Да не тушат же здесь, я из окна смотрю, стоят без воды и не тушат совершенно, совершенно не работают! А на шестнадцатом полно дыма! Мы артисты…

Д. Вас спасут, там уже много сил работает.

А. Спасут… Тут дышать нечем! Куда можно выйти? Надо же что-то делать. Мы задыхаемся, никуда не пробиться…

Д. На лоджию выходите, на лоджию! Не надо паники, на лоджию выходите, вас спасут.

А – ПО

А. Девушка, скажите, пожалуйста, куда еще можно позвонить администрации, я нахожусь на пятнадцатом, в гостинице.

Д. Да, я знаю, у вас много сил работает.

А. Очень приятно, но если в номере полно дыма… А что, если выбить окно? Оно не открывается… Может, щели задраить хорошенько и пересидеть?

Д. Да, да, конечно, держитесь, товарищ.

А. Что ж, попробуем продержаться. Лучше бы, конечно, вдвоем, может, заглянете? Шучу…

А – ПО

А. Девушка, я вам звонил, я на восьмом, Микулин…

Д. Машины работают, сейчас вам окажут помощь.

А. Но здесь никого нет!

Д. Нет, машины там, к вам пожарные идут, со стволами. 18:43.

А.…женщины прыгают!.. Паника, окна бьют!

Д. Успокойтесь, выйдите и скажите…

А. Я никуда не могу выйти, я в кабинете, я…

А – ПО

А. Там снизу снимают, а на десятый не идут!

Д. К вам пробиваются, товарищ, уже скоро.

А. Никто здесь не пробивается! Поскорее!

Д. Прошу вас, без паники, товарищ.

А. Какая, к черту, паника, когда люди с ума сходят! Ребенок тут…

Д. Вы же мужчина, товарищ, постарайтесь, успокойте женщину с ребенком.

А. Он у меня, а не у женщины! Скажите им…

Д. Хорошо, хорошо.

А – ПО

А. Вы сказали, что банкет в ресторане? Дыму-у…

Д. Там много машин, повышенный номер, не беспокойтесь.

А. А про банкет сказали? Тут народу…

Д. Сказала, товарищ, не беспокойтесь.

А. Давайте, давайте.

А – ПО

А. Я вам звонил, сейчас с десятого бросаться будут!

Д. Нет, вы постарайтесь, чтоб не бросались, со всего города лестницы, сейчас спасут. Постарайтесь, если сможете.

А. Это сделаю.

Д. Пожалуйста, очень прошу, со всего города лестницы, из области.

А – ПО

А. Скажите, что нам делать? Мы с семнадцатого, мы задыхаемся. Что нам делать? Бежать по лестнице вниз и упасть, так сказать, на полпути… или прыгать головой вниз…

Д. Прыгать не надо и другим отсоветуйте, не надо паники, вас будут эвакуировать. Туда и газовки, дымососы поехали, лестницы, силы большие.

А. Вы знаете, свербит в душе. Сейчас падать начнем.

Д. Это понятно, машины уже прибыли, очень много.

А. И выйти некуда, темно… семнадцатый этаж, вы представляете, и все завалено дымом. Ничего не видно… Значит, помогут?

Д. Обязательно, уже сейчас.

А – ПО

А. Пожарная охрана?

Д. Да, слушаю вас.

А. Понимаете, какая штука. Я из дому ушел и забыл газ выключить. А я далеко и решил на всякий случай…

Д. Позвоните соседям, пусть проследят.

А. Я с ними не разговариваю, такая гадюка… 18:45.

Д. Позвоните и помиритесь.

А – ПО

А. Слушай, пожарная, спите там? Это из Дворца говорят!

Д. Слушаю вас.

А. Кого вы прислали к нам, совсем неграмотных! Давайте нам лестницу.

Д. К вам поехали все лестницы, уже выручают.

А. Они к другому окну!

Д. К вам тоже подадут, товарищ.

А. Когда я сгорю? А, с вами…

А – ПО

А. Алло, алло, алло! 18:48.

Д. Слушаю вас.

А. Подавайте машины со двора, во двор. Ваши машины въехали там с внешней стороны, надо во двор. Потому что люди стоят на высотке и просят, чтобы их спасли.

Д. У вас уже работают машины.

А. Вы не поняли, внутрь, внутрь!

Д. Хорошо, у вас будут сейчас машины внутри.

А – ПО

А. Девушка, я сейчас с десятого прыгать буду!

Д. Пожалуйста, не прыгайте, потерпите, прошу вас.

А. Девушка, как хоть вас зовут?

Д. Мария.

А. Увидимся ли, дева Мария?

А – ПО

А. Девушка, это Ольга Воронова из музея, Ольга Воронова.

Д. Слушаю вас. 18:50.

А. Нине Ивановне скажите, я Ольга Воронова… сейчас на десятом, в выставочном зале… Нестеров Саша в киностудии, Нестеров Саша, запомните… я сейчас туда бегу… Нестеров Саша, запомните, Нине Ивановне передайте, Нестеров Саша в киностудии, если можно, лестницу туда… Передайте Нине Ива…

На этом телефонная связь с Дворцом искусств была прервана.

Второй РТП – Нестеров-младший

Мне сказочно повезло: вот уже третий день я валяюсь на диване, на самом законном основании бездельничаю и скулю при каждом неосторожном движении. Я понимаю, что это очень смешно, и не злюсь на Деда и Бублика, которые радостно хохочут. Ничего не поделаешь, вволю отсыпаться, бездельничать и читать книги – это удовольствие, а бесплатных удовольствий не бывает.

– Они, нынешние, как балерины, – поясняет Дед Бублику, – им бы не пожары тушить, а ванны в Кисловодске принимать. Форточку открыл – у него насморк, ноги промочил – ангина, голос начальник повысил – давление.

Дед имеет полное право смотреть на «нынешних» свысока: за свои почти шестьдесят он ни разу не брал больничный, а когда лет пятнадцать назад его в порядке поощрения послали в Кисловодск, через неделю сбежал оттуда, поскольку «никогда не видел стольких бездельников в одном месте».

– Послушался бы Деда, мог сегодня с Бубликом в хоккей играть, – упрекает он. – Вот как Нефертити от поясницы лечится: парная и через газету резиновый клей на эту… на самую… Как рукой снимает.

– Кожу? – спрашиваю я.

– Остряк, – неодобрительно ворчит Дед. – В наше время… А, что с тобой говорить…

Радикулит – наша профессиональная хворь: пожар тушишь – жарко, тебя поливают, а выходишь на мороз – боевка льдом покрывается, рукой не двинешь, два-три человека тебя раздевают. Как раз зимой позапрошлого года я и прихватил радикулит, когда подвал тушил. Испробовал все способы и убедился, что радикулит, как и насморк, лечить бесполезно, он возникает и уходит сам собой. Поэтому я посылаю к чертям приятелей с их абсолютно надежными средствами, а особенно приставучих надоедал (это словечко в наш лексикон ввел Коровьев из «Мастера и Маргариты») прошу достать мне медвежьей слюны. Нужно только догнать медведя, трахнуть его ногой по заду, а когда оскорбленный зверь в бешенстве обернется, аккуратно собрать с его морды слюну.

– Дедушка, ты говорил, что в твое время… – хитроумно напоминает Бублик.

– Обязательно расскажу, – Дед сует внуку портфель, – по дороге в школу.

И подмигивает своему приятелю: старого воробья на мякине не проведешь!

Пора приступать к делу, мне вечером от Ольги достанется, если не выполню домашнего задания: сегодня я обязан добросовестно подготовить первую часть своих «мемуаров», как насмешничает Дед. Ольга поручила ему за этим проследить, а Дед, который в Ольге души не чает и расцветает от ее похвал, со страшной силой на нас жмет, чтобы мы не халтурили.

Сама Ольга взяла отпуск, копается в архивах, потрошит очевидцев, разъезжает по частям и выжимает участников тушения до капли; наконец-то, радуется она, ей пригодилась стенография, которой когда-то обучилась. Пока что главная удача – домашний архив Нины Ивановны.

Я силой заставляю себя возвратиться назад. Шесть лет – нешуточный срок, многие картины, которые, казалось, ничто не вытравит из памяти, уже стерлись, одна налезает на другую; имена, фамилии, этажи, случаи – как все происходило в дыму, так и осталось – в дымке; может, память сердца и верней «рассудка памяти печальной», но Ольге-то нужны факты, подробности, их одной только памятью сердца не восстановишь…

Прошлое затягивает как омут. Большой Пожар был самым впечатляющим, но не единственным серьезным событием в моей жизни; как нельзя решить алгебраическую задачу, забыв основы арифметики, так мне не разобраться в Большом Пожаре – не в тушении его, а чисто по-человечески, – не покопавшись в самом себе, в своей жизни.

Говорят, хирурги не могут делать операции своим близким – просят коллег.

Мы, пожарные, такой роскоши позволить себе не можем. Мы обязаны спасать всех – знакомых и незнакомых, друзей и недоброжелателей, всех, кого в состоянии спасти.

Впрочем, хирург, если нет рядом коллеги, сделает то же самое.

Наверное, дело не в этом, я просто нащупываю мысль, способ ее выражения. Может быть, ее следует выразить так: Большой Пожар ассоциируется у меня с ужасом, когда я узнал, что на десятом этаже погибают или, быть может, уже погибли два самых близких мне человека. Наверное, и это не совсем точно, Дед тоже не вылезал из огня и дыма… Тогда – три? Вы скажете: а ужас при виде других, не самых близких, совсем незнакомых людей, находящихся в смертельной опасности? Это будет справедливо, но справедливо и другое: все мы только люди, и у пожарного, даже с его профессионально высоким чувством долга, человеческие чувства не укладываются в параграфы, точно так же как у любого другого.

Полковник Савицкий, которого я еще застал, не раз внушал нам, молодым офицерам: «На пожаре вы должны отрешиться от всего земного. Ваше дело – спасать и тушить, об остальном будете думать потом, после пожара».

Савицкий был мудр и справедлив, я много слышал о нем от Деда еще ребенком и привык верить, что все, исходившее из уст полковника, – истина в последней инстанции. Верил – до Большого Пожара, когда вдруг осознал, что от всего земного, то есть глубоко личного, никак отрешиться не могу. Наверное, чтобы спасти тех, двоих, на служебное преступление я бы не пошел (скажи я слово – и пятидесятиметровку передислоцировали бы с левого крыла на правое), но в рамках своих обязанностей я имел право на риск! Мы все в тот вечер не знали, выберемся ли живыми, одни рисковали больше, другие меньше, и я наделил себя полным правом поставить на карту – все.

Из рассказа Николая Лаврова на меня большое впечатление произвел вопрос Кожухова-старшего: кого спасать – академика или вахтера. Далеко не простой вопрос, да и ответом на него я не был удовлетворен. Ну, освободишь место в шлюпке для обоих, сам погибнешь, а справятся ли они со шлюпкой? Нет, на этот заковыристый вопрос ответ куда сложнее, если он вообще существует – с точки зрения человеческой этики. Другое дело – Полярный Закон: «Спасай товарища, если даже сам можешь при этом погибнуть. Помни, что жизнь его всегда дороже твоей» – вот с этим не поспоришь, тут все ясно.

А произвел впечатление тот вопрос потому, что передо мной возникла точно такая же дилемма: кого в первую очередь спасать, эту пару или другую? И я без всяких размышлений и колебаний сделал выбор, хотя никогда не забуду двух других лиц, умирать буду – не забуду… Но о выборе своем тоже никогда не пожалею.

Вот и попробуй отрешись от всего земного…

В нашу жизнь Ольга не вошла, а ворвалась, когда мы еще учились в восьмом классе.

Вдруг появилась новенькая – коротко остриженная, вызывающе гордая и дерзкая девчонка, которая, не тратя ни одной перемены на изучение обстановки, с ходу начала всеми командовать и за какую-то неделю прибрала класс к рукам – и мальчишек, и девчонок. Точно определив лидеров – Диму, Славу и меня, новенькая, буквально загипнотизировав класс, чрезвычайно быстро, так, что мы не успели опомниться, сбросила нас с пьедестала. Ее насмешки были остроумнее наших, суждения свободнее и оригинальнее, познания неожиданно широкие – она уже прочитала такие книги, о которых мы и не слыхивали; к тому же она превосходно плавала и бегала стометровку, разгромила лучших школьных шахматистов и была не то что красива – красота пришла к ней потом, но, как говорилось, «смотрелась»: стройная и гибкая, движения порывистые, но в то же время пластичные, как у пантеры; и серые глаза, большие и смелые глаза человека, привыкшего быть первым.

Весь класс затаив дыхание следил за нашим соперничеством – мы ведь не собирались сдаваться, строили всякие планы, даже отлупить ее хотели, но, к всеобщему разочарованию, острого конфликта не состоялось: Ольга, как она это и в будущем часто делала, вдруг круто изменила фронт, взяла инициативу на себя и предложила нам дружбу – вчетвером.

Несколько лет мы были неразлучны: ради нас, поступивших в Ленинградское пожарно-техническое училище, она тоже поехала учиться в Ленинград. Кажется, она чуточку предпочитала меня, впрочем Дима и Слава были другого мнения. Ольга же своего мнения не обнародовала. Не стану вдаваться в подробности, все это было тысячу раз до нас и будет после нас: она влюбилась в молодого кинорежиссера, возглавлявшего молодежную любительскую студию в нашем городе, и вышла за него замуж.

В молодости подобного рода шок проходит быстро, тем более что пострадавших было трое; год спустя, окончив училище, мы переженились, причем, чтобы не было недомолвок, удачно; однако странное дело! – Ольга повела себя с нами так, будто ничего не случилось. Странное – потому что просто дружбы между молодым мужчиной и молодой женщиной я лично не наблюдал и не очень-то в нее верю, как бы мне по этому поводу ни возражали, остаюсь при своем мнении. Итак, мы постоянно, чуть ли не ежедневно встречались, забегали друг к другу на работу, неизменно бывали вместе на всякого рода междусобойках и рождениях; убедившись в чистоте наших отношений, жены не преследовали нас ревностью – во всяком случае, открыто. Хорев, Ольгин муж, тоже нам не мешал, слишком был уверен в превосходстве своей творческой личности, да и не только творческой – красив был, как голливудский актер-любовник; словом, все так продолжалось, пока уход из жизни моей Аси не нарушил равновесия, – наши отношения с Ольгой уже не могли оставаться прежними, в них появилась принужденность.

Чтобы разрубить этот узелок, нам нужно было пройти через Большой Пожар.

Вечером Ольга потребует от меня отчета, а мне не до него. Редкий случай – я один: проводив внука в школу, Дед отправился проведать Нину Ивановну (небось пирогов с луком захотелось!); ребята не звонят, Ольга роется в архиве УПО, «Мастера и Маргариту» я в очередной раз прочитал, а после такой книги мне никакой другой читать не хочется. Вот тут, в предисловии, Булгакова называют «известным» – а почему не великим? Впрочем, Достоевского тоже долго не именовали великим. Люди не склонны оценивать по достоинству современников, ибо признать современника великим – значит как-то принизить себя; потомки бывают великодушнее, не ревнуют покойников и охотно отдают им должное. Может, Бублик на выпускном экзамене скажет, что Булгаков был гениальным, а учитель не моргнет глазом?

Я лежу и думаю о том, что даже поджигателей, людей, которых я больше всего ненавижу, Булгаков сумел сделать симпатичными: Азазелло, Коровьев и Бегемот – единственные черти в мировой литературе, с которыми я хотел бы посидеть в дружеской компании и выпить на брудершафт. Пожарный в компании с поджигателями – вот так штука!

Ольга зря нас ругает: одно дело – любить свою профессию, и совсем другое – ломать мещанское представление о ней, рекламировать себя, доказывать, что мы тоже не лаптем щи хлебаем. Нас учили не защищаться, а всегда нападать, идти в атаку, и каждый из нас про себя гордится тем, что пожарные – единственные в мирное время люди, повседневно ведущие боевые действия. Война началась с пожаров, велась в сплошных пожарах и закончилась ими; для нас они остались как будничная работа. Когда Ольга говорит, что хочется в жизни сделать нечто большее, чем съесть положенное, по статистике, количество мяса и выдышать положенную порцию кислорода, мы про себя думаем, что так и делаем: по той же статистике, пожарные гибнут и получают травмы больше людей всех других профессий, выручая из беды тех, кто сочиняет про нас анекдоты или заливается смехом, слушая их с эстрады.

Я вовсе не хочу создать впечатления об исключительности нашей профессии: мы тоже не ангелы, среди нас есть и хорошие люди, и плохие, храбрецы и трусы, праведники и подлецы – с той только разницей, что трусам и подлецам у нас не ужиться, они не выдерживают испытания огнем. Еще древние знали, что огонь очищает – в самом широком смысле слова; очищает он и пожарную охрану от случайно попавших в нее людей. Мы, пожарные, давно усвоили, что никто не станет нами восхищаться, как космонавтами или ребятами, что поднялись на Эверест; знаем, что никто, буквально никто из нас, даже легендарные ленинградские пожарные в блокаду, не получил за тушение пожаров «Золотой Звезды»; привыкли к тому, что нас куда чаще ругают и проклинают, чем хвалят и награждают; усвоили, знаем, привыкли, но молчим об этом, и если все-таки вспоминаем, то в своем узком кругу: ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения своей работой пересиливает обиду. В войну Дед горел в танке четыре раза и привез три ордена; потом, после войны, он потушил несколько сот пожаров, среди них был и Большой, но только единственный раз, за полигон, заработал медаль. Ну, раз так принято, значит надо, мы люди не гордые. Когда нам сочувствуют, что есть День работников торговли, День труженика бытового обслуживания и так далее, но нет Дня пожарных – мы отмалчиваемся: для нас День пожарных – 365 раз в году.

Да, еще о наградах – не потому, что это наше больное место, а просто интересный случай. Не знаю, как в других городах, а у нас традиция: выносишь человека из огня или по-другому спасаешь – не спрашивать у него фамилию. Сам скажет – его дело, а ты не спрашивай, не надо. А возникла эта традиция после случая с Кожуховым, когда он еще был, как шесть лет назад его Юрий, молодым лейтенантом, начальником караула. Тушил он студенческое общежитие, горели первый и второй этажи, а с верхних людей приходилось снимать по лестницам или, проникая в здание через чердак, выводить на крышу. Пожар был трудный, но сработали хорошо, обошлось без жертв. И вот Кожухов вдруг вспомнил, что Савицкий рекомендовал спрашивать фамилии, чтобы указать в отчете – для-ради доказательности, чтобы не обвинили в преувеличениях. Вынес он одного студента на крышу, сделал ему искусственное дыхание и поинтересовался: «Как ваша фамилия?» А студент, отдышавшись, в знак благодарности спросил: «Что, орден хочешь за меня получить?»

Это Кожухов рассказывал после полигона, когда привез пожарных к себе. «Обожгло, как пощечина, – вспоминал он, – даже в глазах потемнело. Потом на разборе Савицкий интересовался фамилиями, и я ему прямо сказал, что никогда спрашивать не буду, даже если приказ – не буду! Объяснил почему, Савицкий подумал и кивнул: не надо».

Позвонила Ольга – что успел сделать? Я честно признался, что совершаю «двадцать тысяч лье вокруг самого себя» и нахожусь примерно на половине. Ольга заявила, что я никогда не познаю себя так, как это сделает за меня начальник отдела кадров, велела немедленно прекратить путешествие и заняться делом, потребовала к ее приходу изложить, причем без халтуры, первые пятнадцать минут пожара и пригрозила, что в противном случае снова начнет лечить мой радикулит жгучкой – адским снадобьем, от которого я вчера взвыл не своим голосом.

Жгучка меня убедила, принимаюсь за работу. Для затравки беру свой тогдашний, извлеченный из архива УПО рапорт на имя Кожухова.

…Верчу в руках несколько потрепанных страниц. Почерк не мой, рапорт я диктовал на следующий день, и подпись нелепая – дрожащая, будто пьяный в милиции подписывал протокол. Но слова мои, Леша мне дважды все перечитал.

«13 февраля оперативный дежурный по городу капитан Нестеров В. В., начальник штаба капитан Рагозин Д. И., начальник тыла ст. л-т Нилин С. Н. и связной, мл. сержант Рудаков А. П., находясь на месте пожара жилого дома по ул. Павлова, 13, в 18 ч. 21 мин. получили сообщение о пожаре во Дворце искусств и немедленно выехали на объект.

В пути следования получили сообщение об объявлении пожару № 5. Прибыли к месту вызова в 18 ч. 33 мин., то есть через 12 мин. К моменту прибытия обстановка была следующая.

Происходило интенсивное горение от 5-го по 8-й этаж главного корпуса и на 11, 13, 14, 15 и 18-м этаже высотной части здания. Огонь распространялся вертикально в вышерасположенные этажи и по коридорам перечисленных этажей главного корпуса, где в помещениях находилось большое количество людей, отрезанных от выхода огнем и дымом. Как со стороны фасада, так и со стороны двора, а также в высотной части в оконных проемах стояли люди, размахивая шторами и разного рода предметами, чтобы привлечь к себе внимание. Некоторые, связав по две-три шторы, пытались самоспасаться на нижние этажи.

Видя сложившуюся обстановку, я принял руководство тушением пожара на себя, подтвердил по радиостанции пожару № 5 и вызвал дополнительно все автолестницы, все автомобили газодымозащитной службы, 10 автонасосов и 20 автомашин „скорой помощи“.

Немедленно отдал следующие распоряжения:

– штаб развернуть против центрального входа;

– на каждом этаже, начиная с 5-го, организовать боевые участки, назначить начальников боевых участков и в помощь уже работающим подразделениям на каждый этаж направить по два отделения для проведения спасательных работ;

– по периметру установить по мере их прибытия автолестницы для проведения спасательных работ;

– организовать взаимодействие с Горгазом, Горводопроводом и Горэнерго, совместно с представителями „скорой помощи“ развернуть пункты оказания первой медицинской помощи в лифтовых холлах четвертого этажа;

– установить надежную связь между боевыми участками, прибывающим на пожар руководством и Центральным пунктом пожарной связи;

– через представителей ГАИ немедленно перекрыть движение городского транспорта и пешеходов по ул. Некрасова и прилегающим переулкам…»

Далее в рапорте перечислялись фамилии начальников боевых участков, конкретные действия по тушению и спасанию, которые в силу своей лаконичности и казенного языка никоим образом Ольгу не удовлетворят.

Буду вспоминать детали.

Сначала о том, чего я не написал в рапорте.

Пока мы ехали к Дворцу, изломали голову: почему пожару объявили пятый номер? Скорее всего, подвал… Или лифтовое хозяйство?

Незадолго до того я был в Москве, сдавал экзамены в Высшей школе, и ребята дали мне посмотреть изданную американцами книгу «Горящая Америка» – огонь везде одинаков, технические проблемы у нас одни и те же. И тогда я припомнил слова из этой книги: «Высотные здания, став символом прогресса, стали вместе с тем настоящим кошмаром для пожарных».

Сегодня могу признаться в том, чему тогда никто бы не поверил: за полторы недели до Большого Пожара мне чуть ли не каждую ночь снился горящий Дворец искусств. Я никому об этом не говорил, чтоб не сглазить, пожарные – народ суеверный, но, просыпаясь в испарине, знал, почему мне снится эта чертовщина. Тому было несколько причин: 1. Несмотря на решительные предписания Госпожнадзора, на всех внутренних лестницах Дворца начался ремонт. 2. Хорев задумал снимать короткометражку о забавных малолетках, и Бублика, с его вихрами и веснушками, чуть не каждый день таскали на эти самые кинопробы. 3. Как раз в те дни пришел ответ архитектурного управления – с категорическим отказом пристроить хотя бы со двора наружные пожарные лестницы, ибо пострадает красота уникального здания.

За Ольгу я был спокоен, ну не то что спокоен, а знал, что музей расположен на третьем и четвертом этаже, уже не так страшно. Но вот где сегодня Бублик, я понятия не имел: утром отвел в ясли, это точно, а вдруг его, как это было вчера и позавчера, снова забрал ассистент Хорева? Ведь тогда Бублик сейчас на 10-м!

Теперь, спустя шесть лет, я благословляю свое неведение: сообщи мне в ту минуту, что Бублик на 10-м, – и я мог бы натворить глупостей, потому что с ходу пробиться туда не было никакой возможности…

Когда мы подъехали к Дворцу, я увидел, что по сравнению с рассказом Гулина о первых минутах обстановка резко изменилась. Горели все этажи начиная с пятого, а свет во Дворце уже вырубили, и впечатление было такое, будто перед тобой гигантская шахматная доска: белое – черное, черное – белое… Белое – это пламя из оконных проемов, черное – дым. Отдельные окна, помню, были какие-то багрово-красные, будто в подсветке из прожекторов, – значит в помещении пламя бушует, вот-вот стекла лопнут. И порывистый со снегом ветер: он то задувал сверху, придавливая дым вниз, то вдруг разгонял его, обнажая фасад. И тогда были видны люди в окнах – много людей…

Кожухов, Головин и Чепурин не уставали нам повторять: не слишком доверяйте первому впечатлению, оно может обмануть. Но здесь сомнений не было: я подтвердил пожару номер 5, взял на себя обязанности РТП и отдал те распоряжения, которые изложил в рапорте.

Отныне каждый из нас стал деталью механизма по тушению пожара – по вызубренному наизусть боевому уставу.

Пока Нилин встречал и размещал прибывающие силы, а Рагозин давал им установки, я первым делом решил произвести разведку. Разведка – это основа основ нашей работы, без нее мы слепы, как новорожденные котята. Я побежал под арку во двор и увидел то, что ожидал: обстановка такая же, как с фасада, даже, пожалуй, хуже, огонь сильнее распространяется в высотную часть. Значит, большую часть прибывающих лестниц – сюда, во двор. До высотной части лестницы не достанут, даже пятидесятиметровки, значит в высотку необходимо пробиваться снизу, по лестничным маршам.

Возвратившись бегом к развернутому Рагозиным штабу, я приказал немедленно подать вновь прибывшую тридцатиметровку во двор: пусть люди увидят, что мы знаем обстановку, это несколько их успокоит и удержит от безрассудных поступков.

Такая подробность: одновременно с нами к Дворцу подкатила гарнизонная машина связи, я выскочил, побежал к ней, запутался в чем-то, упал и прокричал: «Пятый номер подтверждаю! Дополнительно к пятому все автолестницы и газовки, которые находятся в расчете, немедленно сюда!» Потом ребята шутили, что я из уважения к пятому номеру встал на колени.

Одно за другим со всего города прибывали к Дворцу подразделения.

Кожухов еще не прибыл – потом мы узнали, что его машина попала в пробку и километра два он пробежал, как стайер; Головин был на окраине, в 19-й ВПЧ, и уже мчался к Дворцу с одной из двух наших пятидесятиметровок, а Чепурин с дороги сообщил, что будет с минуты на минуту. Так что мне не на кого было оглядываться, я – единовластный РТП, и нужно, не теряя ни мгновения, самых опытных офицеров поставить на боевые участки.

Так я и сделал: распределил офицеров по этажам и крыльям, а сам с Лешей и звеном газодымозащитников побежал по центральной лестнице наверх – в глубокую разведку.

И заметил время: с момента нашего прибытия прошло три минуты.

Я был одержим одной идеей: во что бы то ни стало, как можно быстрее пробиться в высотку, где люди находились в особо опасном положении. Тогда мне и в голову не приходило то, что полчаса спустя придумают Кожухов и Клевцов, – да и не только мне, такого мир не видывал и не слыхивал; я мечтал только о том, чтобы вывести людей из высотной части на крышу основного здания – фактически на крышу двенадцатого, так как над десятым был большой технический этаж, со всяким оборудованием и коммуникациями. Если это удастся, главным врагом людей станет холод, но это уже по сравнению с огнем враг пустяковый. Я тогда еще не знал и того, от чего в отчаянии могла закружиться голова: что в ресторане на двадцать первом этаже был банкет! Полтораста человек в одном помещении, которым некуда выйти! И опять хорошо, что не знал, ибо отчаяние плохой советчик: в данной обстановке с наличными силами о двадцать первом этаже нечего было и думать.

По маршевым лестницам пожарные выводили, выносили пострадавших; многие спускались сами – черные от дыма, обессиленные от пережитого, иные, наоборот, до крайности возбужденные; в лифтовом холле четвертого этажа уже был развернут медпункт, там работали врачи из «скорой». Между четвертым и пятым я встретил Гулина, который выводил группу; я кивнул Леше, он сменил Гулина, а тот коротко осветил обстановку: Дед тушит на пятом правое крыло, дошел до задымленной радиорубки, а на левом крыле горит вовсю, нужна помощь. Я по радиостанции приказал Рагозину дать Гулину дополнительно отделение, а со своим звеном, да еще Леша прибежал, стал пробиваться на шестой.

Несколько слов о Леше Рудакове, поскольку в дальнейшем повествовании он играет важную роль.

В пожарной охране Леша появился после демобилизации и тут же получил прозвище Недомерок – видимо, потому, что вымахал под два метра и имел кулаки, напоминавшие средних размеров арбузы. Шесть лет назад ему было двадцать два года, но с тех пор он нисколько не изменился: такой же доверчивый и добродушный, свято верящий в высокое предназначение своего начальства и фанатично преданный идеалам пожарной охраны человек. Когда он женится – а Леша уверен, что этого никогда не случится, поскольку на его широченном скуластом лице совсем затерялся крохотный, да еще курносый девичий носик, – лучшего мужа и придумать невозможно. Добряк и первый силач города (двести раз подряд выжимает двухпудовую гирю!), Леша сметлив, расторопен и свою должность связного считает самой завидной из всех должностей на свете. В деле я за ним как за каменной стеной, я уже и считать бросил, сколько раз он меня выручал. Во всяком случае, дежурные по городу мне по-черному завидуют, а Кожухов, когда хочет меня наказать, грозится отобрать связного. Но Леша никогда ни к кому не уйдет: во-первых, он обожает Деда, к которому бегает советоваться по интимным вопросам, во-вторых, давно и тайно влюблен в Ольгу, а в-третьих, так же привязан ко мне, как я к нему. Леша – мой талисман, я уверен, что с его уходом потерял бы силу и захирел.

Во всем этом, конечно, много шутки, но за семь с лишним лет мы с Лешей прошли через многое, понимаем друг друга без лишних слов и беспредельно друг другу верим.

…Ремонт, будь он проклят! Потом начальство разберется, кто в чем виноват, каждый получит по заслугам, но сейчас горят ко`злы, груда подготовленной к замене облицовки из пластика, лестничные перила…

В коридорах пятого этажа наверняка уже работают – газодымозащитники должны были пройти туда через окна… Уже работают, подтверждает Рагозин, с которым я держу связь по переносной радиостанции. Прежде чем пройти наверх, нам нужно протушить всю эту дрянь, это в первую очередь, иначе проскочишь – обратно не выбраться.

Магистральная линия протянута, рукава полны, за пару минут сбили пламя из трех стволов и сквозь дым прорвались на шестой. Быстро зачернили потолок и стены, луч мощного группового фонаря – на лифт.

– Леша, мигом!

Погорельцы, запомните и не забывайте, лифт – худшая из всех ловушек! В пожар управление лифтами быстро выходит из строя, а бывает и так, что кнопки вызова лифта самопроизвольно срабатывают именно на горящих этажах и дверцы распахиваются – выходите, пожалуйста, в самый огонь. Были такие случаи, были! Да и сами кабины с их облицовкой из красивого пластика отлично горят, превращаясь в ядовитый дым. Поэтому при виде лифта на пожаре у нас срабатывает рефлекс – немедленно проверить!

Несколькими ударами легкого лома Леша разнес полированные дверцы – нет лифта. Я подобрал и бросил в них какую-то железяку – по стуку можно определить, есть внизу лифт или его там нет.

У нас с Лешей – переносные радиостанции «Днепр». «Днепр» включен, непрерывно работает на прием, и я в курсе всех боевых действий.

– Второй, я Седьмой, Второй, я Седьмой, потушил лифтовой холл на шестом этаже справа, начинаю проходить коридор, прошу срочно дополнительно два ствола Б, звено газодымозащитников…

– Седьмой, я Второй, вас понял, высылаю…

– Второй, я Четвертый, выхожу слева на шестой этаж, слева! Не хватает рукавов, нужны ствольщики с рукавами, нет ствольщика…

– Одиннадцатый, я Пятый, куда ты делся, где ты?

– Первый, я Пятый, мы с Восьмым пробиваемся в радиорубку, пришли звено газодымозащитников!

– Первый, я Второй, по центральной лестнице на шестой этаж идет Десятый с двумя отделениями, как слышишь меня, прием!

Я отвечаю Рагозину, что начинаю пробиваться на седьмой этаж, приказываю помочь Четвертому и Пятому… Я знаю, что Дима и без моего приказа все сделает, я в нем уверен, Дима головы не потеряет, но пока что я еще РТП и должен быть в курсе динамики развития и тушения пожара на всех участках. А на душе чуть спокойнее: наши лучшие тушилы, Чепурин и Головин, уже работают, силы прибывают непрерывно.

На лестничных маршах к седьмому этажу – снова ко`злы, обломки досок… Сунулись – температура адова…

– Поливайте нас, не жалейте!

Облитые с ног до головы, рванулись через пекло на седьмой. Пока ребята снизу тушили марши, мы с Лешей влетели наверх, в лифтовой холл. Удача, да какая – не горит! Ремонтники, на сей раз спасибо им, земной поклон – успели отодрать с пола плитку и со стен облицовку. Ко всем чертям полированные дверцы – вот он, лифт, а в нем трое плюс дым; все трое, двое мужчин и женщина, без сознания, вытащили, Леша подхватил под мышки двоих, я женщину на плечи – и бегом вниз, а пламя по маршам еще не полностью сбито, и только одна мысль сверлит мозг: не споткнуться! Нет, не споткнулись, пронесли на пятый, на четвертый, а там врачи…

Сообщение от Димы: я больше не РТП, руководство принял на себя полковник Кожухов. Нужна срочная информация о положении на восьмом этаже, майор Баулин туда не пошел, Кожухов послал его на левое крыло седьмого, где опасная обстановка. Моя задача – разведка восьмого, и немедленно! Идти придется вдвоем, мое звено газодымозащитников Кожухов отдал Чепурину.

Идти в разведку вдвоем запрещено уставом, в разведке очень нужен третий. Однако, как советовал, кажется, Петр I, не держись за устав, как слепой за плетень, – в исключительных случаях нужно действовать по обстановке. Хуже было то, что мы остались без воды, рукавные линии, которыми мы пользовались, остались в коридоре на седьмом. Надежда на внутренний водопровод, его во Дворце я сам не раз проверял, знал, что он добротный, с запасом рукавов, но вот в каком они состоянии сию минуту?

Порядок! В лифтовом холле на седьмом Леша достал из пожарного шкафа и размотал двадцатиметровый рукав – вот мы и с оружием. Леша протушил первые метры лестничного марша на восьмой этаж – и тут я допустил большую ошибку.

Азбучная истина: в горящем доме нельзя открывать двери на себя! Распахивая, встань в сторону – ведь неизвестно, что творится за этой дверью.

Элементарная истина – и я о ней забыл. Пусть в горячке, но намертво забыл, пренебрег.

Эта дверь, сделанная из стеклянных блоков, обнажилась как раз посредине марша – неизвестного назначения дверь, обычно таких на главных лестницах не бывает. А вдруг там помещение, а в нем люди? И я рванул дверь на себя – как полный профан, как ошалевший от первого своего пожара новичок.

Оттуда на меня выбросилось багрово-черное пламя, обожгло лицо. Леша рывком вытащил меня наверх, а пламя из двери клубами выскочило на уже протушенный марш и заплясало вниз, словно обрадовавшись, что его освободили из темницы.

Мы оказались в огненном кольце – снизу и сверху все горело.

Потом узнали, что в каморке за дверью костюмеры народного театра хранили старое, никому не нужное барахло, под которым какой-то осел спрятал две канистры с бензином. Всей этой гадости, чтоб взорваться и вспыхнуть, только и нужен был свежий воздух, кислород, который я впустил.

Пришлось, как тиграм в цирке, прыгать через огонь вниз, прикрывая смоченными крагами лицо. В конце концов пламя мы сбили, но на этой дурацкой истории потеряли несколько драгоценных минут.

Теперь о том, о чем не расскажут другие.

На восьмом этаже мы застряли надолго. Дело в том, что из лифтового холла ремонтники сделали склад: здесь повсюду стояли бидоны с краской, валялись рулоны обоев, стопки полистироловой плитки и прочее, и все это горело, и горело хорошо!

С одним стволом «первой помощи» (так мы обычно называем ствол Б, в отличие от мощного ствола А, который держат двое, ствольщик и подствольщик) мы провозились бы здесь с полчаса. Но не успел я запросить у Рагозина подкрепления, как он сам проинформировал меня о чрезвычайной обстановке: лифтовой холл отставить, пробиваться по левому коридору и заняться спасанием людей, их там много, автолестница не успевает снимать.

Коридор проходили тяжело, отвоевывали метр за метром и взламывали закрытые двери. Сначала шли помещения областного издательства – к счастью, пустые, редакторы успели разойтись по домам, а тушить шкафы с рукописями времени у нас не было; дальше по коридору где-то были двери литературного объединения и лектория, куда собирались по вечерам; именно там могли быть люди, о которых информировал Дима.

Но туда мы попали не сразу, ибо натолкнулись по дороге на роскошную двустворчатую дверь, которую я сразу узнал: во время одной проверки заходил сюда и ругался с директором издательства Микулиным, который забыл выключить кофеварку и устроил загорание, правда пустяковое. Дверь закрыта, постучал – молчание. Леша за ломиком, вбежали – Микулин высунулся в окно и кричит. Что было дальше, вы знаете, пришлось выводить Микулина из стрессового состояния не совсем корректным образом, но зато эффективно. А вот подробность из сегодняшнего дня. Недавно мы с Микулиным встретились на родительском собрании, вместе с Бубликом учится его внук. Разговорились, стали вспоминать, и он горестно поведал, что тогда, во время пожара, у него сгорела рукопись повести. «Мастера и Маргариту» я знаю наизусть и тут же процитировал: «Простите, не поверю, – сказал Воланд, – этого не может быть. Рукописи не горят», но Микулин со вздохом заверил, что с его рукописью чуда не произошло. Я его утешил тем, что история уже знает подобный прискорбный случай, когда в пожаре погибла Александрийская библиотека с древними рукописями, а ближе к нашему времени – рукопись «Слова о полку Игореве». По кислой улыбке Микулина я догадался, что эти сравнения мало его утешили.

Но тогда, оказавшись в безопасности и придя в себя, Микулин дал нам бесценную информацию: когда он побежал из лектория к себе в кабинет звонить по 01, там оставалось примерно человек двадцать. Значит, они и сейчас в лектории, это метрах в двадцати по коридору от его кабинета, на противоположной стороне – окна во двор.

Да, чтобы не забыть, такая деталь: сбивали огонь – наступала полная темнота, а из-за дыма и электроэнергия была вырублена. Даже групповой фонарь и тот на какой-нибудь метр давал подобие видимости. Практически полная темнота.

Как мы дошли до лектория, помню плохо, впрочем главная круговерть, которая ошеломляла в коридорах многих, уже закончилась, все, что могло гореть, догорало, полыхало лишь в отдельных комнатах, двери в которые были открыты. Массивную дубовую дверь в лекторий я тоже быстро узнал, вернее, нащупал по затейливой резьбе, сделанной ребятами из студии народного творчества. В нижней части двери багровел прогар, который Леша хорошенько зачернил: образуется дыра – весь дым из коридора пойдет. Дверь взламывать не пришлось – открыли на стук.

Все дальнейшее – а мы находились в лектории около семи минут – помню отчетливо. Прежде всего о самом помещении: заставленный рядами стульев зал площадью около сотни квадратных метров, четыре больших окна, выбитые, конечно; через оконные проемы свищет ветер со снегом, а в стенной перегородке справа – сплошные прогары, вот-вот ворвется пламя с дымом. Словом, на редкость опасная ситуация, а людей в самом деле человек двадцать, и эти люди с криками нас окружают.

Я к окну: пятидесятиметровка работает далеко, других автолестниц не вижу. Мгновенно решаю: будем спускать людей по спасательным веревкам. Их у нас две штуки: Леша – человек запасливый, чего он только не припрятал в багажнике «Волги». Длина веревки двадцать пять метров, часть ее уйдет на «кресло», значит оставшейся длины хватит до третьего этажа. Следовательно, там должны быть пожарные, которые примут людей с веревок и поведут вниз. Соединяюсь с Рагозиным по штабному каналу связи, получаю его заверения, что все будет немедленно сделано, и неузнаваемым даже для самого себя голосом ору: «Мол-чать! Слушать мою команду!»

И объясняю, коротко и четко, что собираюсь делать.

Поразительная вещь: как по-разному ведут себя люди перед лицом смертельной опасности! Казалось бы, всем одинаково жить хочется, особенно в пожар, уж очень это больно и страшно – умереть от огня, от одной этой чудовищной мысли люди на глазах седеют, а ведут себя по-разному!

Я много раз наблюдал эту картину – и никакой закономерности не нашел. Иногда лучше ведут себя женщины, иногда мужчины. Точно знаю одно: труднее всего во время спасательных работ с теми, с кем обычно трудно в обыденной жизни, – с закоренелыми эгоистами, с людьми, которые ради собственной выгоды и спокойствия не пошевельнут пальцем, чтобы облегчить чужую беду. Мы уже давно усвоили: плохого человека спасать очень трудно, он, если взять доступный пример кораблекрушения, вырвет спасательный круг из рук ребенка. Нам с Лешей пришлось тушить квартиру, в которой среди подвыпившей компании находился известный в городе хулиган, уже дважды побывавший в местах не столь отдаленных; так эта сволочь так ревела от ужаса и рвалась на еще не поданную лестницу, что Леше пришлось его слегка успокоить…

Не стану утверждать, что это закономерность, но лучше других ведут себя молодые девушки и парни, причем не разбитные, которым море по колено, а наоборот, тихие и скромные. Не знаю, чем объяснить такой парадокс: может, у людей скромных, не выставляющих напоказ свою личность, выше чувство гордости, самоуважения?

И еще одно наблюдение: свойственная женщине от природы стыдливость пересиливает страх! Когда Леша спускал на «кресле» одну среднего возраста даму, та, несмотря на полуобморочное состояние, нашла в себе силы снять кофту и прикрыть обнажившиеся ноги. Из этого правила бывают исключения: все-таки современная женщина не так чопорна, как в свое время ее мать или бабушка, современная раскованнее, она привыкла к коротким юбкам. Впрочем, в стрессовом состоянии, а пожар для нас всегда стресс, в мозгу не остается места для посторонних мыслей. Нам иногда и голых приходится выносить, и чувствуешь при этом не покорно обвисшее женское тело, а просто тяжесть.

На меня будто обрушилась лавина:

– Вы с ума сошли, мы не обезьяны!

– Пусть нам немедленно подадут лестницу!

– Товарищ пожарный, а через коридор нельзя? Я очень боюсь высоты!

– Вы обязаны обеспечить нашу безопасность!

Будь у меня время, я мог бы объяснить, что лестницу к их окнам подать уже не успеют, а в коридоре такой дым, что им и пяти шагов не пройти, что обеспечить их безопасность здесь, в этом зале, мы можем не больше, чем если бы они находились у кратера действующего вулкана. Но на объяснения у меня не было ни секунды. Задавая себе вопрос: «Быть или не быть?» – Гамлет мог раздумывать сколько угодно. У нас все было проще: мы с Лешей точно знали, что с каждым мгновением шансы «быть» стремительно идут к нулю. В подобной ситуации у пожарных действует одно железное правило: никакой полемики, любыми средствами обуздать паникеров. Любыми! Если человек идет ко дну, его позволительно схватить за волосы; если в пожар человек мешает себя спасти, его можно отхлестать по щекам или грубо обругать. В таких случаях нужна жестокая встряска, без нее никак не обойтись.

– Молчать! – во всю силу легких гаркнул я и встряхнул первого попавшегося под руку. – Хотите жить – будете слушаться только меня! Девушка, вы первая, Леша – приступай!

В этот момент часть стенной перегородки треснула и в зал с гулом повалил дым, именно с гулом – окна открыты настежь, тяга отличная! Тут-то и началась паника: истерические крики, разинутые рты, выпученные глаза, кашель, рвота…

– Всем лечь на пол, легче будет дышать! Женщин – вперед!

Работали мы из двух окон. Технология здесь простая: закрепляешь веревку за батарею отопления, вяжешь двойную петлю – «кресло» и «сажаешь» в него спасаемого, закрепляешь на карабине и травишь вниз, упираясь прямой ногой в подоконник. Простая – это на учениях, когда спускаешь хорошо обученного пожарного, а не дрожащую от страха и цепляющуюся за тебя, за раму, за подоконник женщину. Головой она понимает, что ее спасают, но мысль о том, что сейчас она повиснет над бездной, настолько ужасает, что парализует мозг, побуждает всеми силами сопротивляться. И вот уговариваешь бедняжку встать на подоконник, кричишь на нее, бьешь по рукам, а время-то бежит, мчится! И еще плохо то, что спускаешь, а не видишь, где она, на уровне какого этажа… Наконец чувствуешь, что ее подхватили, быстро выбираешь веревку наверх – и все начинается сначала, уговариваешь следующую, кричишь… Хорошо еще, что краги мокрые, от такой спасательной работы кожа на руках могла бы в лохмотья превратиться.

И тут, когда последнюю женщину спустили, треснувшая перегородка в одном месте прогорела и в дыру рванулось пламя. Оно ловко, как осьминог щупальцами, охватило книжные полки, перекинулось на стулья и стало быстро приближаться к нам. Спасибо Диме, он сработал еще лучше, чем обещал: людей пожарные принимали с подоконника не третьего, а пятого этажа.

Последними спустились мы сами – вернуться в коридор возможности не было, зал горел вовсю, огонь уже хватал за пятки.

А дальше началось самое плохое. Я выбежал на улицу, к штабному столу и доложил Кожухову обстановку. Кожухов подозвал медсестру и велел смазать мне обожженное лицо.

И тут я увидел Димины глаза. Он, раздираемый на части телефонными звонками, вопросами разного начальства, рапортами прибывающих офицеров, вдруг развел руками, словно отбрасывая всех от себя, и шагнул ко мне. Глаза у него были какие-то незнакомые, я не берусь описать их выражения.

– Вася, – сказал он, – мы делаем все, что можем… Бублик и Ольга на десятом, в киностудии.

Старый пожарный

Как только Ольга приступила к экзекуции, явилась вся компания – насладиться моими воплями. В первые минуты жгучка жжет огнем, и Дед, чтобы смягчить мои муки, направил на пылающее место струю от вентилятора – новый взрыв веселья.

От дальнейших издевательств меня спасло только то, что Диме не терпелось доложить важную новость: Леша потерпел крупную неудачу. Под Новый год он влюбился в смазливую девчонку-парикмахершу, с неделю каждый день бегал к ней стричься-бриться, потом, осмелев, пригласил в кино и наутро явился на службу пьяный от счастья; и кто знает, чем закончился бы этот бурный роман, если бы в порыве откровенности Леша не проболтался, что работает пожарным.

Повторив для непосвященной Ольги эту историю, Дима сложил губы трубочкой и проворковал: «Ах, пожарным? В мое кресло больше не садись – наголо остригу!»

– Не так все было, – запротестовал Леша, – насчет остричь Надя даже не заикалась, это Дмитрия Сергеича художественная самодеятельность!

– Не принимай близко к сердцу, Леша, – посочувствовала Ольга. – Может, оно и лучше, что сразу.

– А я и не принимаю! – пробурчал Леша. – И не так уж она мне нравилась, подумаешь, звезда экрана!

– Бывает, – философски заметил Дед. – Молодая девка – она дура, ей не сам человек нужен, а фикция, обложка. Не горюй, Леха, на твой век ихней сестры хватит, ты только со своим рылом за смазливой не гонись, смазливые – они сороки, на блестящее клюют.

– Словечко-то какое – рыло, – поморщилась Ольга.

– Ну морда, – пошел на компромисс Дед. – Вообще-то, можно сказать – лицо, да только нос у Лехи нашлепкой и пасть уж очень велика, телевизор влезет.

– У тебя лучше, – проворчал Леша.

– И у меня такая же, – охотно согласился Дед. – Ничего, Леха, морда бородой зарастет, зато всего остального бог тебе отвалил на двоих. На центнер тянешь?

– Сто четыре кило, – расплылся Леша. – Утром, до завтрака.

– И кто тебя за язык тянул? – упрекнул Слава. – Сказал бы, что яблоки доводишь до потребителя в «Овощах – фруктах» или, еще лучше, принимаешь макулатуру в обмен на абонементы, никакая девка бы не устояла. Лично я для своей Наташи был адъютантом командующего военным округом и саморазоблачился только тогда, когда она родила мне Мишку. Дима, а кем ты был до свадьбы?

– Я не опускался до вранья, – высокомерно ответил Дима. – Я просто и честно сказал Лизе, что работаю ассистентом режиссера.

– Вам хорошо смеяться… – уныло проговорил Леша.

– Не слушай их, брехунов, – неодобрительно сказал Дед. – Говори правду, так, мол, и так, тушу пожары, а ежели тебе артиста надо или завмага – топай к… Туда, одним словом, не при Лёле будь сказано… А с другой стороны, в самом разе, чего в нашем брате хорошего? Когда, помню, лет тридцать назад тушили склады утильсырья – вы все тогда еще под стол пешком ходили, а Лехи и в проекте не было, я так всякой гадостью пропитался, что Варя, светлая ей память, три дня домой не пускала, живи и отмывайся, говорит, в казарме, ребенок, то есть Васька, тебя пугается и кашлем заходится. А теперича от этого самого Васьки после пожара люди шарахаются, как от домового, который из печки вылез. Какие мы женихи? Трубочисты!

– Тебе бы, Дед, молодежь в пожарное училище вербовать, – сказал я. – Высоты открываешь, перспективы.

– И не надо ничего скрывать! – поддержала Деда Ольга. – Каждый человек должен знать, на что идет, я – за естественный отбор, в пожарной охране должны остаться достойные. А если человек стыдится своей профессии, пусть уходит, его можно только пожалеть, как… тяжелобольного.

– Вот это правильно! – пылко подхватил Леша. – Я ей так прямо и сказал – дура!

– Остроумно, – похвалил Дед. – Она еще к тебе прибежит, Леха, попомни мои слова, такие женихи, как ты, на улице не валяются – не окурки. А вообще-то, жениться надо так, как этот прохвост Уленшпигель. Слышали? Как-то вечером, часов, помню, в одиннадцать, возвращались мы с пожара в караул, а нас по дороге диспетчер удачно перехватила и послала тушить квартиру. Минуты через две прибыли, видим дым из квартиры на третьем этаже. Включились в КИПы, выломали дверь, быстро нашли очаг – телевизор включенный горел: сколько ни пишут в газетах, чтоб не оставляли эту технику без присмотра, как горохом об стенку. А что такое сегодняшняя квартира? Синтетика, тряпки да книги, почти все выгорело. Дыму было много, разогнали его, ищем людей – кто-то ведь включил телевизор, туда заглянули, сюда – нет никого. А тут гул стих, воду перекрыли, слышим – вроде кто-то напевает. Уленшпигель дерг за дверь санузла – видит, девчонка с зажмуренными глазами под душем нежится, «по статистике, девять ребят» мурлычет. А Уленшпигель, как всем известно, человек деликатный и воспитанный, иностранные языки знает. «Мерси, – говорит, – я вам, случайно, не помешал? С легким паром вас!» Девчонка, конечно, в визг – страшилище такое входит, в черной боевке, рыло в копоти – и бац-бац ему по этому самому рылу. Тут дым в ванную повалил, девчонка в новый визг, а Уленшпигель вежливо ее облапил, вынес на лестницу и за халатиком сбегал, чтобы прикрылась. И что вы думаете? Оценила деликатное обращение, за битое рыло извинилась – словом, познакомились. Девка в слезы, без квартиры и барахла осталась, а Уленшпигель, который как раз комнату получил, великодушно предлагает: иди, говорит, ко мне домываться, а то чувствую, говорит, неловкость, что помешал, только губку с собой возьми, потому что я привык отдраиваться наждачной бумагой, а у тебя, успел, извиняюсь, заметить, кожный покров исключительно белый и нежный, как у гурии из «Тысячи и одной ночи».

– Это в книжке про Синдбада-морехода, – пояснил Бублик из своей комнаты. – Гурии – это волшебные красавицы, в купальниках.

Дед заахал, замахал на нас руками и побежал ругаться с внуком.

Из десяти тысяч профессий, которые имеются в подлунном мире, свою Дед полагал особо почетной. Ну, с некоторыми оговорками еще и профессию врачей, но только тех, которые «в самом разе спасают, а не стукают по ногам молоточками и выписывают химическую отраву для организма».

– Как только человек рождается, – внушал он внуку, дремавшее сознание которого пробудилось после Большого Пожара, – его все время надобно от чего-то спасать, выручать из беды. Отсюда следует, что профессии спасателей являются по-первому необходимыми. Ты историю возьми: испокон веков, чтобы побыстрее и побольше убивать, люди готовы себе мозги вывихнуть и вагон денег истратить; убить, уничтожить не хитрость, а вот ты попробуй – спаси! Нас – пожарных, хирургов, морских и горных спасателей – раз-два и обчелся, к нам только те идут, у кого сердце к людям расположено, кто усвоил, что больше всяких денег и наград человеку хочется пожить на белом свете. Но не все люди это еще понимают. Возьми ту же самую историю: про тех, кто прославился спасанием, там и слова не найдешь, а вот про тех, кто губил народ, как чума, – на каждой странице: Александр Македонский, Цезарь, Батый, Аттила, Наполеон. И самое, как говорится, глупое, что чем больше человек погубил народу, тем он считается более великим. Но к тому времени, когда ты вырастешь и пойдешь в пожарное училище, люди разберутся, что к чему, и звание спасателя станет самым главным и почетным на земле.

Дед страстно любил философствовать на эту тему, свою концепцию он внушал еще мне, как только я «из-под стола вышел»; сколько себя помню, в нашем доме никогда не бывало пистолетов, автоматов и прочих подобного рода игрушек, зато уже в три года я знал, что такое огнетушитель, а в четыре спускал своего Буратино с третьего этажа на спасательной веревке. Соответственно были подобраны и книги. Библиотеку Дед, великий любитель почитать, собрал немалую – в основном после «выхлопа на пенсию». Главные сокровища хранились в отдельном шкафу, запиравшемся на ключ: специальная литература, стихи, газетные вырезки и книги, в которых так или иначе затрагивалась пожарная тема. В шкафу имелся «позорный ящик» с картотекой на известных поджигателей: на Герострата, на Александра Македонского, который ради каприза своей любовницы сжег город, на императора Нерона за поджог Рима, на уважаемую Дедом, но совершившую непростительный поджог княгиню Ольгу, на татаро-монголов, графа Растопчина и даже, несмотря на мой энергичный протест, на Коровьева и Бегемота. Этот ящик Дед выкрасил в черный цвет, что символизировало черные деяния имевшихся в картотеке лиц.

Некоторые книги Дед занес в список «хорошо написанных, но вредных», например, опять же вопреки моему протесту, «451° по Фаренгейту» Рэя Брэдбери. «Надо же такое придумать: пожарный – и он же поджигатель!» – возмущался Дед. Зато на почетном месте стояли поэтический сборник «Грани огня» да еще вырезанная из «Иностранной литературы» и любовно переплетенная повесть Денниса Смита «Пожарная команда номер 82» – единственная, по мнению Деда, правдиво рассказывающая о городских пожарных и одна из немногих, выдававшихся на руки под расписку с указанием даты возврата. «Пожарным шкафом» пользовался весь гарнизон, и нарушителей Дед наказывал, невзирая на лица: Кожухов, продержавший Смита на неделю дольше, на два месяца был лишен права пользоваться библиотекой.

Шкаф украшали изрядно помятая Дедова каска, сделанный Володей Никулькиным дружеский шарж: Дед в позе былинного героя тушит лафетным стволом окурок, и вырезанная из иностранной газеты фотография: повиснув на шее ухмыляющегося Деда, его целует прехорошенькая и легкомысленно одетая негритянка.

История о том, как Дед попал в буржуазную газету, стоит того, чтобы ее рассказать. Лет десять назад у нас гастролировал знаменитый негритянский вокально-инструментальный ансамбль, и Дед со своим отделением оказался в наряде по охране театра. Исполнив наимоднейший шлягер и заслужив бурную овацию, солистка, чтобы выразить обуревавшие ее чувства, неожиданно выдернула из-за кулис Деда и чмокнула его в щеку. Как им и положено, иностранные корреспонденты, сопровождавшие ансамбль, тут же преступно защелкали затворами и зафиксировали моральное разложение Деда на пленку. Надпись под фотографией (газету на имя Деда прислали в УПО): «Американская звезда объясняется в любви неотразимому русскому пожарному» – дала пищу острякам на целый год. Сверх ожидания мама очень смеялась и гордилась этим снимком: «Моего Васю теперь во всем мире знают!» И потребовала поместить фотографию на видном месте в заповедном шкафу.

«Вы, нынешние…» – с иронией говаривал Дед.

В общем, к «нынешним» он относился не так уж плохо, но явно давал понять, что сравнения с ветеранами мы не выдерживаем. Во-первых, мы балованные – и техника у нас куда лучше, и денег нам больше платят, и звания офицерские дают; во-вторых, все мы дохляки, чуть что – бежим в поликлинику, а в отпуск норовим урвать путевку на курорт; в-третьих, что вытекает из предыдущего, не любим и не умеем по-настоящему работать в условиях высокой температуры, а давим пожар силой, и посему настоящих тушил у нас можно пересчитать по пальцам.

– Надо, к примеру, потушить чердак пятиэтажки, – Дед заранее морщится, – а нынешний хватает ствол и бегом на пятый этаж. Его спрашиваешь: «А где рукава?» – «Забыл!» И бегом за рукавами. Прибегает. «А где лом?» – «Внизу оставил!» И бегом за ломом. Смех один! Не пожарный, а клоун. Настоящий пожарный в огонь без оглядки не попрет, он спокойно, без суетни, выйдет из машины, проверит снаряжение, наденет КИП, возьмет два рукава, лом, топор, ствол – и топ-топ, топ-топ, не торопясь, чтоб дыхание не сбить; а как войдет в горящее помещение, не будет, как псих, дым водой разгонять, а принюхается, прислушается, щекой или рукой, как индикатором, определит, где очаг, – и тогда начнет воевать. А вы, сколько вас ни учишь, прете, как носороги, не умом, а силой тушите, очаги находить не умеете. Ну, умеете, конечно, но плохо. А почему? А потому, что балованные, дохляки, с каждым прыщом ходите на физиотерапию, на курорты ездите…

И так далее. Из нынешних Дед признавал только Кожухова, Головина и Чепурина, которые, конечно, тоже были балованные, но все-таки прошли выучку у самого Савицкого, почитаемого Дедом безоговорочно.

– У пожарного, – учил Дед, – есть три главных врага: дым, огонь и начальство. – (Мы считали – четыре: еще и столовая в УПО, с ее неизменным гороховым супом и жирной свининой.) – Что касается дыма и огня, то кое-кто из вас кое-чего может, а вот с начальством обращаться умел только один Савицкий. Вы, когда власти на пожар приезжают, вертитесь вокруг них, как балерины, впечатление производите, доказываете, что очень умные и образованные, – и руководить тушением пожара некому; Савицкий же всегда находился не у штабного стола с его телефонами, а поодаль, чуть в дыму; приезжает начальство: «Где полковник?» – а им: «Пожалуйста, пройдите, только, будьте любезны, поосторожнее, тут ножку вывихнуть можно и пальтишко испачкать». Иное начальство так и остается возле штабного стола, полагая, что от одного его вида пожар потухнет, а другое принципиально идет за информацией к полковнику; а он берет под ручку, тянет поближе к дыму, информирует: «Это все чушь, пустяки, ничего особенного» – и переводит разговор на футбол. Послушает начальство про «Динамо», нанюхается дыму, накашляется всласть и радо-радешенько подальше отойти. А Савицкий вдогонку: «А какой красавец-гол был в самую девятку, видели?» – «Видел, видел, потом!» И начальство никому не мешало. А если уж очень упорный попадался, Савицкий, скажем, на пятый этаж водил – для удовлетворения любознательности… С юмором был человек! Помните, Гулин мансарду разнес? Вылетел бы с боевой работы как из пушки, не будь у Савицкого чувства юмора. Дело было так. Уленшпигель зимой нашел в подъезде щенка, принес его в караул и уговорил Гулина поставить на довольствие. Дворняга выросла, Уленшпигель назвал ее Полундрой и обучил всяким фокусам. И вот приезжает Савицкий на разбор тушения дачи, из глаз молнии, выстроил нас, и только рот раскрыл, Полундра – «гав-гав-гав!». Это Уленшпигель моргнул, без команды Полундра никогда на построении не лаяла. Савицкий: «Пошла вон!» – снова рот раскрыл, а Полундра – «гав-гав-гав!». И так до тех пор, пока полковник не сдался: махнул рукой, посмеялся вместе со всеми, погрозил Гулину пальцем и уехал.

В настоящий пожар, когда было не до шуток, терпеть не мог посторонних. Помню, тушили поздней осенью жилой дом, жильцов пришлось эвакуировать, все мокрые, злые, замерзшие, и тут через оцепление просочился к штабу видный собой мужик, в дубленке и лисьей шапке. Я баллон в КИПе менял, все видел. Мужик важный, с большим чувством собственного достоинства, привык к уважению. «Кто здесь главный?» – спрашивает. Ему кивают на Савицкого, который в это время внушает начальнику тыла за бездействующий гидрант, а сам не на полковника похож, а на ночного сторожа: в старом брезентовом плаще, битой каске, весь в копоти, грязный. Ну, мужик видит, с кем имеет дело, и этак покровительственно: «Вы, что ли, здесь командуете?» – «Ну я. Чего надо?» – «Здесь во дворе мой гараж, прошу принять меры…» А Савицкий: «Кто здесь из милиции?» Подскочил майор: «Слушаю, товарищ полковник!» – «Возьмите этого товарища, посадите в машину и отвезите за пять километров. Выполнять!»

Но из всего этого нельзя делать вывод, что Дед идеализировал свое время. Хотя и ворчал, что «у нас вооружение было, как при Петре, а у вас и пеногенераторы, автолестницы…», но именно новое вооружение он освоил лучше других и очень жалел, что оно появилось так поздно, когда он был «уже на излете». Да и к молодежи Дед относился с симпатией, хотя посмеивался над ромбиками Высшей школы, где нас, по его мнению, пять лет учили, как сдувать друг у друга конспекты и пускать пыль в глаза; и еще не мог нам простить того, что во внеслужебное время мы ходили в джинсах. «Виданное ли дело, – возмущался он, – за штаны платить столько, сколько за стиральную машину! За дерюгу, которой трешка – красная цена!»

Но что совершенно повергало Деда в прострацию, так это сегодняшняя модная мебель. Если джинсами он только возмущался, то к мебели из трухи относился с нескрываемым презрением и пришел в совершеннейший восторг, когда мода, совершив крутой виток, вновь неслыханно возвысила красное дерево: буфеты, кресла и столы, которые Дед когда-то покупал в комиссионных за бесценок и реставрировал, теперь стоили бешеных денег, и наша квартира была обставлена такой мебелью, какую только в музее и увидишь. А тумбочку XVIII века, которая обошлась Деду в десятку, Ольга и в самом деле утащила в музей.

Кстати говоря, в гарнизонный фольклор вошла и история о том, как Дед получил свою первую квартиру. Случился пожар в старом четырехэтажном доме; старые дома вообще горят хорошо – перегородки, перекрытия деревянные, на совесть просушенные, недаром разного рода умельцы, когда такой дом сносят ради нынешнего блочного, со всех сторон сбегаются за бросовым, никому не нужным деревом: скрипки из такого дерева делают! Но в тот пожар дерева никому не досталось: взорвался газ, а лето стояло знойное, да еще ветерок поддувал, и дом запылал как факел. К счастью, пожар случился днем, жильцов в доме оказалось немного, и их более или менее благополучно вывели-вынесли по сильно задымленной внутренней лестнице. И лишь к одной женщине, которая взывала о помощи из окна третьего этажа, а этажи в доме были высоки, никак нельзя было пробиться изнутри; то есть, будь у пожарных в запасе пяток минут, обязательно бы пробились, но, судя по обстановке, такого запаса не имелось. Проще всего было бы спасти женщину по трехколенке, но как раз под ней люто горел второй этаж, пламя так и рвалось в окна.

Тогда Дед придумал такую штуку. Со стороны, где второй этаж уже протушили, он поставил трехколенку, поднялся на третий этаж и оказался метрах в семи от женщины. Теперь все зависело от того, удастся ли ему пройти по нелепому узкому карнизику, который опоясывал дом. Именно эта архитектурная красивость и была в основе Дедова плана. Продвигаясь шажок за шажком, он добрался до женщины и уговорил ее спуститься на карнизик. Полдела сделано. Затем Дед поставил женщину лицом к стене, велел ни в коем случае не смотреть вниз, обнял ее и, цепляясь ногтями за стену, стал легонько двигаться к лестнице – теперь уже не шажок за шажком, а сантиметр за сантиметром. Подвел женщину к лестнице, спустил вниз, а потом посмотрели – ногти на пальцах Деда в крови, чуть не содраны.

Получил бы Дед, как обычно бывает в таких случаях, благодарность в личное дело и четвертную, если бы на пожаре не оказался прибывший в город на инспекцию генерал, начальник ГУПО. Пожаров генерал за свою жизнь видел тысячи, но этот случай произвел на него впечатление, и он во всеуслышание велел Савицкому готовить представление на старшего сержанта Нестерова к ордену. Услышав, Дед разочарованно вздохнул, генерал удивился и поинтересовался причиной. «Из-за одной буквы, товарищ генерал, – пояснил Дед. – Вот если бы вместо „н“ стояло „р“…». Генерал улыбнулся, ничего не пообещал, но уже на следующее утро Деда вызвали в исполком и вручили ордер на двухкомнатную квартиру. Тогда, в начале пятидесятых годов, такая награда расценивалась никак не ниже ордена…

В Большой Пожар Дед ничем особенным не отличился – если не считать того, что спас восемь человек. Однако на фоне того, что делали Лавров, Клевцов и остальные, дедовские восемь душ не очень запомнились. Правда, на его лицевом счету имеется три десятка спасенных картин, но когда речь заходит о выставочном зале, Дед мрачнеет и у него надолго портится настроение: во-первых, из-за истории с Зубовым и, во-вторых, потому, что в то самое время, когда Дед и его ребята спасали картины, в другом крыле, в каких-то пятидесяти метрах, металась от окна к окну Ольга с Бубликом на руках.

Как потом стало известно, спасенные полотна имели огромную ценность, однако на разборе Кожухов особо отметил действия Нестерова-старшего не в выставочном, а в кинозале.

К Дворцу искусств с обратной стороны примыкает, образуя с ним одно целое, гигантский кинозал, крыша которого находится на уровне седьмого этажа высотной части здания; входы в кинозал идут из вестибюля главного здания, а выходы – во двор. Во время Большого Пожара две тысячи зрителей хохотали над проделками Чарли Чаплина в фильме «Золотая лихорадка», не имея ни малейшего представления о том, что творится вокруг. Легко понять, что могло бы произойти, начнись там паника и рванись две тысячи человек к выходам! У нас, пожарных, известны хрестоматийные случаи такого рода, настолько трагичные, что пусть уж лучше они остаются в специальной литературе.

Кожухов счел главной заслугой Деда на Большом Пожаре именно то, что благодаря его действиям панику удалось предотвратить; Дед, однако, честно уточнил, что боевое задание он все-таки получил от Гулина и выступил в роли исполнителя. В тот момент Гулин, еще будучи РТП, узнал, что дым проникает в кинобудку, и, оценив последствия, приказал Деду во что бы то ни стало туда пробиться. Но для того, чтобы это сделать, необходимо пройти через радиорубку, в которой при сильном задымлении создалась чрезвычайно высокая температура. Заслуга Деда в том, что он быстро нашел очаг, потушил радиорубку и успел по винтовой лестнице прорваться в кинобудку как раз тогда, когда оба механика, сильно перетрусив, решили прекратить показ фильма и предложить зрителям немедленно покинуть зал.

Между прочим, чтобы к этому больше не возвращаться. На суде, состоявшемся после пожара, директору Дворца был задан вопрос: «Как вы полагаете, почему работники радиорубки не выполнили своей первейшей обязанности – не оповестили находящихся в здании о начавшемся пожаре?» Вопрос был чрезвычайно важным: по инструкции полагалось, чтобы лента с оповещением всегда находилась на магнитофоне и дублировалась на другом; если бы так оно и было, если бы в то мгновение, когда сработали датчики и прозвучал сигнал тревоги, оповещение пошло по принудительной трансляции по всему Дворцу, многие десятки людей имели бы возможность спокойно спуститься вниз по еще не охваченным пламенем внутренним лестницам.

Кто-то из пожарных догадался снять с двух магнитофонов катушки с обгоревшей пленкой и сунуть их в карман; по ничтожным сохранившимся кусочкам в лаборатории установили, что на этих пленках записано отнюдь не оповещение! Радистов было двое, один погиб, другого Дед успел вынести, так этот спасенный, когда обрел способность говорить, признал, что они переписывали Джо Дассена – подрабатывали… Когда прозвучала тревога, забегали по рубке в поисках пленки с оповещением, но никак не могли найти…

Итак, Дед успел прорваться в кинобудку за считаные секунды до непоправимого. Первым делом он распахнул окно и выпустил дым, а потом спокойно, с шутками и прибаутками доказал механикам, что кинобудке и залу огонь не угрожает, а дым, если задраить двери ветошью, тоже не пройдет; посему пусть зрители продолжают хохотать в свое удовольствие, а минут через пятьдесят, когда фильм закончится, во дворе уже будет оцепление и эвакуация пройдет без всякой паники.

Забегаю вперед – так оно и получилось. Киномеханики до сих пор вспоминают, как Дед, насквозь мокрый и пропахший дымом, с минуту смотрел из будки на экран, ржал и хлопал себя по ляжкам, и это «ржанье», по словам механиков, убедило их больше всего: они поверили и до конца крутили фильм, хотя из-за нервного возбуждения путали части – под дружный свист, топанье и гиканье зрителей.

Так что по большому счету Дед, быть может, спас не только восемь зачисленных на его счет душ…

Сообщив Гулину, что кинозал вне опасности, Дед со своей братвой продолжал тушить другие помещения на шестом этаже. Здесь его тоже ожидал сюрприз – в виде окованной стальным листом и потому раскаленной двери. Поскольку в этом крыле размещалась бухгалтерия Дворца, нетрудно было сообразить, что за дверью находится касса. Сбив из ствола вокруг себя огонь, Дед взломал дверь ломом, вошел и обнаружил старика-кассира, который прикрыл своим телом сейф и, задыхаясь от дыма, кричал: «Посторонним вход воспрещен! Немедленно вызовите инкассатора!»

Стена у сейфа уже прогорела, его лизал огонь, и доказывать, что именно он, Дед, в данном случае и является инкассатором, времени не было. Пришлось яростно отбивавшегося кассира силой сажать в «кресло» и спускать на веревке вниз, а вслед за ним пожарного с деньгами, которые Дед достал из сейфа и побросал в мешок.

Что было дальше, вплоть до десятого этажа, Деду не очень запомнилось – кроме, пожалуй, одного эпизода. На восьмом и девятом этаже, в помещениях хореографической студии и народного театра, отличились другие. Дед попал туда «под шапочный разбор», и ему досталось лишь тащить вниз потерявшую сознание женщину. Спросите пожарного, что ему дается труднее всего, и редко кто не ответит: выносить на себе пострадавшего; ну, если это ребенок, то не о чем говорить – и тяжесть невелика, и вообще к детям отношение у пожарных особое, не боюсь показаться сентиментальным – нежное; кого мы спасаем без любви, так это пьяных, по вине которых и происходит больше всего пожаров, а за каждого пострадавшего ребенка душа болит годами, ради того, чтобы спасти ребенка, пожарный полезет в любой огонь.

Но это так, между прочим. Дама же Деду попалась дородная, помню, игравшая в спектаклях дореволюционных купчих; в бессознательном состоянии человек, как известно, весит в два раза больше, и хотя Дед габаритами и силой с Лешей поспорит, и жира в нем нет – одни мышцы, досталось ему крепко: к четвертому этажу доплелся, плавая в собственном поту, несколько минут сидел на корточках и «глотал воздух, как пиво». Отдышавшись, сменил в КИПе кислородный баллон, пошел наверх разыскивать своих, получил от начальника боевого участка 10-го этажа Чепурина задание и пробился в выставочный зал.

Здесь и произошел случай, вызвавший много толков.

Все, что происходило в выставочном зале с его картинной галереей до прихода Деда, хорошо знает Ольга, она сама и расскажет. Помните, она говорила про художника Зубова и про слухи, что погиб он якобы по вине Деда? Так в этих слухах во многом виноват сам Дед, который и по сей день сокрушается, казнит себя за то, что судьба Зубова приняла столь трагический оборот. Между тем, если проанализировать воспоминания Ольги, Деда и его ребят, истина представляется в совершенно ином свете.

В отличие от любительской киностудии, размещавшейся в другом крыле, над выставочным залом не было двух технических этажей: он представлял собой вытянутое метров на сорок в длину помещение, увенчанное прозрачной крышей из стекла. На стенах были развешены около трехсот картин, в том числе ценные полотна мастеров XX века – дар местных коллекционеров, и десятка полтора этюдов знаменитых художников из передвижного фонда Третьяковской галереи. Основное же количество картин принадлежало кисти современных художников, главным образом местных уроженцев; эта часть выставки особым успехом не пользовалась, за одним исключением: картина Зубова «На пенсию?», ставшая «гвоздем сезона», привлекала массу зрителей, и, по слухам, ее собирались выдвигать на Государственную премию.

Теперь об одном очень важном моменте.

В нашем боевом уставе записано: «Основной боевой задачей личного состава пожарной охраны на пожаре является спасение людей в случае угрозы их жизни…» – и лишь потом все остальное: ликвидация пожара и, если потребуется, эвакуация материальных ценностей, имущества.

Черным по белому: в первую очередь – спасение людей. Даже не черным по белому – золотыми буквами!

Убежден, что найдутся люди, которые с возмущением спросят: «А если бы в выставочном зале находились „Сикстинская Мадонна“ и „Боярыня Морозова“?» Разрешите ответить вопросом на вопрос: «А если вы сами будете во время пожара находиться в этом зале? Ваша жена, дети?»

Нелегкий вопрос и нелегкий ответ!

Наверное, с точки зрения потомков, да и не только потомков, но и наших с вами современников, в первую очередь нужно спасать полотна Рафаэля и Сурикова, а потом уже, если останется время, людей, по воле судьбы оказавшихся в галерее. Конечно, мировое искусство от этого окажется в чистом выигрыше: что ему до гибели безвестных людей, если Рафаэль и Суриков – бессмертны! Над погибшими поплачут, похоронят их и через поколения забудут; зато «Сикстинская Мадонна» и «Боярыня Морозова» останутся жить.

Но возвращаюсь к своему вопросу. Какое чувство вы будете испытывать, точно зная, что вашими родителями, детьми, женой пожертвовали во имя интересов мирового искусства? Сочтете ли вы, стоя над свежей могилой, что свершилась высшая справедливость? Пожмете ли руки пожарным, которые поступились судьбами ваших близких ради спасения шедевров?

Как видите, вопрос заковыристый, куда, пожалуй, сложнее той задачки, кого сначала спасать – академика или простого работягу. Но для пожарного ответ однозначен: спасай человека! Пусть этот человек – самый простой смертный, который никогда не создаст «Сикстинской Мадонны» и не напишет «Войны и мира» (хотя и этого никак нельзя утверждать – мало ли безвестных будущих гениев погибло в огне пожаров?), но он тебе подобное одушевленное существо, и ты обязан сделать все, что в твоих силах, чтобы сохранить ему жизнь.

Таков Закон, вошедший в плоть и кровь каждого пожарного.

К тому моменту, когда Дед и трое его ребят прорвались в выставочный зал, огонь туда еще не проник – благодаря тому, что перед входом в зал находился небольшой вестибюль, уложенный декоративной плиткой. Но из-за прогаров в длинной, метров в тридцать, стене, за которой расположилась студия самодеятельных художников, задымление в зале было сильное; пройти же в дымящуюся студию можно было лишь через левую внутреннюю лестницу Дворца, по которой Головин пробился к этому времени лишь до восьмого этажа. Поначалу у Деда мелькнула мысль взломать стену и сбить пламя в студии из двух стволов, но он от этого соблазна отказался и, как выяснилось на разборе, правильно сделал: из-за горящих ящиков с красками, рулонов полотна и всего прочего в студии создалась столь высокая температура, что через пролом в стене огонь ворвался бы в зал, как голодный тигр из беспечно открытой клетки.

По той же причине Дед отказался и чернить прогары: ударь по ним из стволов – и в стене могли бы образоваться дыры.

Оценив обстановку, Дед и принял единственно верное решение: немедленно эвакуировать находившихся в зале людей.

Между тем благодаря счастливому обстоятельству – выставочный зал был закрыт для посетителей на санитарный день, – в помещении находились всего лишь пять человек: две уборщицы, два полотера и руководитель самодеятельной студии Зубов. Со слов Ольги, которая покинула зал минут за десять до прихода Деда, у людей имелась возможность выбраться по винтовой лестнице на крышу, но Зубов об этом и думать запретил. Посулами, а потом угрозами он заставил людей снимать картины и подтаскивать их к окнам: он, мол, говорил по телефону с начальником милиции, а тот переписал фамилии и предупредил, что за гибель картин привлечет всех к уголовной ответственности.

Почему Зубов солгал, осталось на его совести: ведь опоздай пожарные минут на десять-пятнадцать, и все пятеро неминуемо бы погибли. Зубова не извиняет даже то, что корыстных мотивов в его поведении не обнаружилось: спасать он пытался картины старых мастеров, а не собственную. Его легко можно было понять, рискуй он лишь своей жизнью, но никакого морального права ставить на карту четыре другие жизни он не имел.

Мотивы мотивами, а в конечном счете решающее значение имеет результат: и четверо помощников по сей день живут, и штук тридцать отнесенных к окнам картин удалось спасти. Так что в памяти горожан Зубов остался как герой, тем более что вину за ложь смерть списала.

Теперь о том, как он вел себя в последние минуты.

Сверх ожидания, он нисколько не возражал против эвакуации: когда двое пожарных надели свои КИПы на уборщиц, а другие двое их выводили и потом, когда таким же образом эвакуировали полотеров, Зубов на прощание сердечно благодарил своих помощников самыми теплыми словами. Здесь все было нормально. Дед счел нормальным и то, что Зубов наотрез отказался покинуть зал, пока пожарные спускали вниз, к шестому этажу, обвязанные веревками связки картин – как потом выяснилось, это были все имеющиеся в галерее картины старых мастеров и этюды из Третьяковки.

И тут стали происходить странные вещи.

То ли из-за долгого пребывания в задымлении и непрерывного кашля Зубов стал терять ясность мышления, то ли у него на уме было нечто никому не известное, но факт остается фактом: собственную картину он снять со стены не позволил! А Дед, который являлся большим поклонником именно этой картины и предпочитал ее в галерее всем другим, считал своим долгом обязательно ее спасти. И только он начал снимать картину, как подскочил Зубов, сорвал с лица мокрый шарф, через который дышал, ударил Деда по руке и закричал: «Прочь отсюда! Ту снимай, ту!»

Дед не помнит, на какую именно картину указал Зубов, – дым из прогаров уже вовсю шел в зал, но даже в этот чрезвычайно напряженный момент сильно удивился тому, что судьба собственной картины безразлична ее создателю. Дед решил, что Зубов его не понял, снова протянул руки к картине, но в эту секунду часть стены окончательно прогорела и в зал ворвался огонь.

Вот здесь-то и произошло самое странное – настолько странное, что на суде этому не поверили и заставили Деда трижды повторять. Сначала, когда полыхнуло огнем, Зубов отбежал к двери, куда, работая из стволов, отступали пожарные, потом вдруг выскочил из-за их спин, да так неожиданно, что его не успели удержать, с воплем рванулся к своей картине, сорвал ее с крюка – и швырнул в огонь!

– На пожаре сдвиг по фазе – обычное дело, – говорил Дед. – Живет себе человек, гнездышко свое украшает, детей растит и планы строит – и вдруг в какие-то мгновения все, что он нажил, превращается в труху. Такое не всякий мозг выдержит. Помню, в одной квартире пустяковое задымление было, а хозяин с четвертого этажа телевизор в окно выбросил. Я его: «Зачем телевизор погубил?» А он: «Так ведь он мог сгореть…» Типичный сдвиг. А в другой пожар одна женщина поснимала с вешалок свои платья, пошвыряла их, а вешалки пустые собрала в охапку – и бегом с ними на лестницу. Тоже помрачение мозгов. Но сколько я помню такие сдвиги, каждый думал, что свое добро он спасает; однако ни разу не видел и не слышал, чтобы самое дорогое и заветное погорелец по своей воле отдавал огню. Разве что в книгах? В «Идиоте» Настасья Филипповна деньги сожгла – так она их не заработала, чужие были деньги, нечистые; свои, нажитые, черта с два бы в огонь сунула! А Зубов – свое, заветное… Тут не просто помрачение, тут что-то другое, чего мне своим умом не понять; да и никто не понял, даже сам судья – померещилось, решил… Был бы я один – ладно, бог с тобой, пусть померещилось, но нас же четверо было, все видели!

Главное – крик его помню, так и стоит в ушах, – продолжал Дед. – Так люди кричат, когда живьем горят, а ведь огонь еще не трогал его. Может, осознал, какую вещь сгубил? Наверное, осознал, потому что пополз к огню, одной рукой лицо прикрывал, а другой пытался за раму ухватить. Я ребятам: «Поливайте нас!» – крагу на лицо – и к нему, а между нами вдруг из свежего прогара пламя с дымом, да такое, что уши затрещали; рассказываю долго, а ведь секунды все дело длилось, считаные секунды. Шарил, пока не нащупал, вытащил за ногу, да поздно…

На этом Большой Пожар для Деда кончился – увезла «скорая» с ожогами лица второй степени.

Теперь судите сами, по чьей вине погиб Зубов. Или – погодите судить, дайте сначала высказаться Ольге.

Ольга

Я вдруг подумала о том, что едва ли не впервые в жизни уединилась. Одиночества я не выношу, мне просто необходимо, чтобы рядом кто-то ходил, работал, дышал; на месте Робинзона Крузо я бы за несколько дней свихнулась.

Да, наверное, впервые в жизни: даже после Большого Пожара в больнице, где мне по знакомству сделали отдельную палату, я и суток в ней не выдержала – предпочла выть и корчиться от боли в обществе себе подобных. А тут целых пять последних дней отпуска по доброй воле отшельничаю на так называемой Диминой даче: курятнике площадью девять квадратных метров, который мы общими силами соорудили на садовом участке. В поселке ни души, дороги замело, ближайший телефон далеко, и я нисколько по нему не скучаю – работаю по восемнадцать часов в сутки, пью жуткое количество кофе, преступно обогреваюсь пожароопасным электрокамином и жарю картошку на портативной газовой плитке. Завтра, в воскресенье, за мной приедут, вернее, прикатят на лыжах, а послезавтра – на службу. Отпуск прошел – оглянуться не успела!

Зато, как старый архивный червь, продралась сквозь толщу бумаг и вдоволь надышалась самой благородной на свете архивной пылью. Мне дали все, о чем я просила: коряво, иногда карандашом, написанные рапорты с места событий – самые непосредственные и потому самые ценные свидетельства; созданные на основе этих рапортов, но уже порядком отшлифованные описания пожара; докладные записки, показания очевидцев, кое-какие судебные материалы – словом, спустя шесть лет я вновь окунулась в обстановку Большого Пожара, да так, что горю по ночам, прыгаю через пламя, кричу и дрожа просыпаюсь.

Два пуда интереснейших, битком набитых драматизмом бумаг, никак не меньше! Даже когда я писала свою диссертацию о некоторых аспектах развития культуры в неких областях в некое время, бумаги вокруг меня было куда меньше. Подумать только, три года жизни убито на никому не нужную диссертацию – для-ради прибавки к зарплате! Я что, я в науке человек рядовой, а сколько блестящих умов, сколько настоящих ученых отвлекается на сочинение этой дребедени, будто по их работам и так не ясно, что они готовые кандидаты и доктора; как выиграла бы наука, если бы ученых не вынуждали тратить самые плодотворные годы их молодости на оформление и защиту не нуждающихся в защите работ!

Я одна, и мне на удивление хорошо: все главное успела, на сегодня я, пожалуй, лучше всех представляю себе общую картину Большого Пожара. Теперь нужно только хотя бы полдня посидеть с Кожуховым, полдня с Головиным и Чепуриным, опросить некоторых очевидцев – и, пожалуй, все. С этими делами я справлюсь в субботы-воскресенья, так что последний день отдыха – мой, и я целиком потрачу его на то, чтобы разобраться в двух судьбах – Зубова и своей собственной. Всю жизнь так получалось, что не только рабочие дела, но и личные, интимные я решала с налету, отдаваясь первому впечатлению и желанию, веря, что поступаю правильно и интуиция меня не обманет; даже ошибаясь, я тешила себя тем, что жизнь слишком коротка и продумывать, как альпинист, каждый свой шаг – значит воровать у самой себя необратимое время; и сегодня, когда мне уже тридцать два и на пороге возраст Христа (банально и как-то не по-женски, но тридцать три в самом деле число апокалипсическое, пора подсчитывать потерянные и набранные очки), хочется присесть, как перед дальней дорогой, и хоть немножко подумать о том, что было. Не для повести, для себя: я никогда не верила писателям, которые исповедуются перед широкой аудиторией, из всех христианских обрядов мне больше всего по душе тайна исповеди, однако до меня и лучше меня об этом сказал Лермонтов.

А в смешном, еще с подросткового возраста, ощущении, признаюсь, мне казалось… нет, не казалось, я была в этом уверена! – что живи я тогда – и Лермонтова бы защитила. Не в том смысле, что прикрыла собой от пули – так бы и позволил он мне это сделать! – а в том, что подарила бы ему такую нежную, такую преданную любовь, что он… что у него времени бы на ссору с Мартыновым не осталось. По девичьей логике я предпочла именно Лермонтова, а не Пушкина: Лермонтов в любви был несчастлив, а муж первой красавицы России на такую замухрышку, как я, и походя не взглянул бы… Впрочем, все девицы одинаковы: кому из нас в юности не казалось, что мы обладаем неким волшебным талисманом, делающим нас всесильными? Талисман-то был, только волшебства в нем оказалось ни на грош: простой самообман юных самоуверенных дурочек. Не скоро мы сообразили, что пятиминутное счастье недорого стоит, а пока поумнели, настоящее, духовное упустили.

Вот я такая же дурочка была – с ветром в голове: сначала о Лермонтове размечталась, а когда на землю спустилась, Нарцисса за Аполлона приняла…

Маргарита, королева Наваррская, говорила, что после тридцати лет женщине пора менять эпитет «прекрасная» на эпитет «добрая». Я бы к этому добавила – мудрая, имея в виду, что выстраданное понимание жизни не променяла бы на девичью прелесть. Юный ум слишком подвластен страстям, а страсти плохой помощник в делах: когда ты пьяна от любви и видишь будущего мужа через брачную фату – берегись, подружка, уж не ждет ли тебя горькое похмелье! Недаром Вольтер писал, что первый месяц медовый, а второй полынный. Лучше дай себе срок, остынь, подожди, пока голова перестанет кружиться, и присмотрись: тот ли он, каким в самую черемуху казался? Заслуживает ли он такого бесценного дара, как твоя любовь?

Это теперь я такая умная – задним числом; десять-двенадцать лет назад я рассуждала по-иному. Мне и в голову не приходило, что Вася, готовый ради минутного свидания со мной неделю сидеть на гауптвахте, и есть мой суженый – «что нам дано, то не влечет». Десять-двенадцать лет назад Вася, родной на всю оставшуюся жизнь, не устраивал меня потому, что за него не надо было бороться.

Хотела я рассказать, как появился Сергей Хорев, как вспыхнула наша любовь, но не могу, рука не поднимается писать историю своей глупости. Скажу только, что никто – ни Вася, ни Дима, ни Слава, – никто меня не остановил, не нашлось человека, который бы мне сказал: «Не торопись, пока слепа! Через месяц ты вдруг обнаружишь, что твой любимый не очень умен, через два – что он сухой эгоист, а через три, потрясенная, поймешь, что он совсем не такой, каким ты себе его выдумала».

А если бы и нашелся такой человек, поверила бы ему? От любви словами не отговоришь, каждому человеку, как охотнику через джунгли, суждено прорубаться через собственные ошибки…

И все-таки для того, чтобы окончательно прозреть, нужно было случиться Большому Пожару…

Ладно, пора приступать к делу. Сначала о Зубове.

Музей схож с театром: если в нем нет изюминок, никакая реклама не поможет, зрителей придется затаскивать на веревке. Поэтому жизнь работника музея – это постоянная и изнурительная погоня за изюминками, или, как мы их называем, «сапогами Петра Великого». Нашему краеведческому музею не очень-то повезло: великие люди выбирали себе для рождения и проживания другие места, особых событий, потрясавших Россию, в нашем городе не происходило, мамонты в наших краях кладбищ не устраивали, Степана Разина он не заинтересовал, Емельяна Пугачева тоже, и лишь в Великую Отечественную город набрал силу – когда принял сотни эшелонов с Запада и развернул на своих окраинах заводы-арсеналы.

Так что нам приходилось лезть вон из кожи, чтобы отыскивать собственные, местные «сапоги» и завоевать расположение земляков. Каждый вновь обнаруженный экспонат вызывал ажиотаж и страстные споры: «сапог али не сапог»? Раскопанная археологами на территории области и реконструированная стоянка каменного века – определенно, «сапог»; средневековый пергамент с рисунком крепости, из которой родился город, – тоже, а вот главный «сапог», личный пистолет Пугачева, оказался блефом: специалисты установили, что пистолет был сделан никак не раньше девяностых годов XIX века, то есть лет через пятнадцать после казни Пугачева. Доказать подлинность исторических реликвий – вообще непростое дело, но у нас есть вещи и безусловные: редкая утварь русского Средневековья, копья, мечи и кольчуги, пушка с ядрами, произведения искусства и мебель XVII–XIX веков, автографы Чайковского и Римского-Корсакова, несколько писем Горького и Шаляпина, книги из библиотеки Чернышевского, шахматы Алехина и многое другое. Я уже не говорю о довольно богатом архиве, которым мне и приходилось заниматься.

Пожар возник на пятом этаже и распространялся выше, музей не пострадал, и свой рассказ с него я начала лишь потому, то в тот злополучный вечер мне в музей позвонил Зубов. «Кажись, нашел „сапог“, – с обычным своим сарказмом сказал он. – Прижизненный портрет Екатерины Второй, неизвестный, но определенно гениальный художник».

Понять, когда Зубов шутит, а когда говорит серьезно, было невозможно, но он уже не раз находил для музея интересные вещи, и я побежала наверх, в реставрационную мастерскую – небольшую комнату, которую Зубов выгородил для себя из выставочного зала. Он сидел за столом и рассматривал в лупу портрет: Екатерина Вторая в высоком парике, полное розовощекое лицо, надменный взгляд больших голубых глаз… Явная и весьма посредственная копия портрета императрицы из Петродворца!

– Но художник-то неизвестный, – иронически настаивал Зубов. – Согласен, копия плохая, зато владелец просит за нее сущие гроши – полторы тысячи.

Мы посмеялись и перешли на другие темы, ради чего Зубов меня и пригласил.

Зубов был одним из интереснейших людей, которых я знала; наверное, даже самым интересным. Циничный, злой, саркастичный, он наживал себе врагов с усердием, которого ему явно не хватало для создания личного благополучия. Неухоженный старый холостяк, со свалянной бородкой клинышком, в которой вечно торчали какие-то крошки, с блеклыми, иронически смотревшими на собеседника глазами и обмотанным вокруг шеи грязноватым шарфом, он был похож на опустившегося разночинца прошлого века, да и не только внешне, он и внутренне был не от мира сего – совершенный бессребреник, у которого кто хочешь мог одолжить без отдачи десятку, искренне, не показно равнодушный к чужому мнению о себе и своих работах. В наше время, когда после аскетизма и нехваток до- и послевоенного времени вещи вновь стали играть былую роль, он в свои пятьдесят пять лет не обзавелся даже квартирой – жил в какой-то жалкой комнатенке, где вместо кровати лежал на чурках матрас, а гардеробом служили вбитые в стену гвозди; немалые же деньги, которые Зубов зарабатывал и не успевал раздать, уходили на спиртное – пил он каждый день, причем не какую-нибудь бормотуху, а хороший коньяк. Совершенно трезвым я его никогда не видела, как, впрочем, и по-настоящему пьяным – он всегда, как говорится, был «на взводе».

Нынче, когда каждый старается углубиться в свою специальность, энциклопедически образованных людей становится все меньше; Зубов был одним из них. Знал он очень много – историю и философию, литературу и искусство, и не просто знал, а свободно и глубоко рассуждал, как умели это делать когда-то не скованные программами старые университетские профессора. Наши беседы, а он чуть ли не каждую неделю находил для них предлог, я ценила чрезвычайно и по первому его зову бежала наверх «набираться ума»; иногда мне казалось, что он не прочь за мной поухаживать, но до этого, к счастью, дело не дошло: как и многим людям зрелого возраста, ему льстило дружеское расположение молодой женщины, и он, видимо, опасался его потерять. Впрочем, какие-то женщины, по слухам, у него были, но не думаю, чтобы они сколько-нибудь серьезно на него влияли.

* * *

Я потому столь подробно рассказываю о Зубове, что ищу разгадку его смерти в его жизни.

Разгадка предполагает загадку: так вот, вся жизнь Зубова была насквозь загадочной, одни сплошные «почему?».

Незаурядный художник и выдающийся, со всесоюзным именем эксперт и реставратор, он не раз получал заманчивые предложения работать в столице – и категорически их отклонял. Загадка? Его ученики, молодые художники, рассказывали, что Зубов на их глазах за два-три часа писал отличные пейзажи – потом их никто не видел, ни до, ни после его смерти. Почему? Почему при несомненном уме и таланте его личная жизнь сложилась столь неудачно? Ну, бывает, и очень часто, когда талант попадает в неблагоприятные условия и окружающая посредственность его душит, но про Зубова этого сказать никак нельзя: молодежь открыто признавала его метром, начальство хотя и не любило за строптивость и непослушание, но ценило – в Москву, в Ленинград человека зовут, а он верен городу; недругов было много, особенно среди художников старшего поколения, но помешать Зубову работать и выставляться они не имели силы.

Может, «ищите женщину»? Несчастная любовь?

Попробую воспроизвести один наш разговор, в котором я попыталась кое-что выяснить.

Зубов. Люди всегда были рабами условностей, воззрений своего времени. Сенека писал: «Что было пороками, то теперь нравы». Если даже мораль меняется, то что говорить о моде? Древнему римлянину в его тоге и сандалиях сегодня и десяти шагов не дали бы пройти по улице, а в Средние века вас бы сожгли на костре, появись вы на людях в своих джинсах. Вы уже не в первый раз намекаете, что я должен приобрести новый костюм, поскольку мой якобы вышел из моды. Между тем я привык к нему и считаю, что он превосходно выполняет свое назначение – скрывает мою наготу. Таковы мои и не слишком изящные, но достаточно прочные ботинки, и старенькие часы, которые идут точно, и все прочее. Однажды, будучи на рынке, где продавались разные товары, Сократ воскликнул: «Сколько есть вещей, без которых можно жить!»

Я. Вы еще скажете, что готовы, как Диоген, жить в бочке?

Зубов. А вот этого я не скажу. Я не очень верю в искренность Диогена – мудрец просто играл на публику. Лиши его зрителей – и он перебрался бы в приличный дом. Тщеславие, игра на публику бывают сильнее здравого смысла: ведь жить в бочке очень неудобно. Но по большому счету древние, с их минимумом потребностей, были куда мудрее нас. Антисфен считал, что в дорогу нужно запасаться тем, чего не потеряешь даже при кораблекрушении.

Я. Слова, Алексей Ильич, слова! Ваши любимые древние, даже Сократ, были семейными людьми, и часто довольно состоятельными. Я что-то не припомню среди них уж очень бедных и целомудренных.

Зубов. Не спорю, хотя были и такие. Однако на вопрос человека, стоит ли ему жениться, Сократ ответил: «Делай, что хочешь, – все равно раскаешься», а Бион сказал: «Уродливая жена будет тебе наказанием, красивая – общим достоянием»; Пифагор же на вопрос, когда надобно влюбляться, отвечал: «Всякий раз, как хочешь обессилеть». Отсюда ясно, что они относились к вашей сестре как к неизбежному злу, а раз неизбежному – они, даже не семейные, вовсе не были целомудренными в нашем понимании этого слова. В юности я знал одного воистину большого художника, превеликого сластолюбца, который доказывал, что нет такой женщины, в которую нельзя было бы влюбиться. «Не верите? – говорил он. – Тогда представьте себя на необитаемом острове, с ней вдвоем, и вы поймете, что живая женская ножка, даже и не очень стройная, куда более великое произведение, чем „Спящая Венера“ Джорджоне». Однажды он мне признался, что по-настоящему гордится не славой, наградами и званиями, а десятком побед, одержанных над женщинами в молодости. Честно вам скажу, что совершенно его не осуждаю.

Нет, человек, переживший несчастную любовь, вряд ли стал бы так рассуждать. Тем более Зубов приехал в город совсем молодым человеком и жил в нем безвыездно, такие вещи не скроешь.

Что же тогда?

Я заметила, что Зубов избегает разговоров, связанных с войной и с успехом его картины «На пенсию?». Первое меня не удивляло – мало ли какие печальные воспоминания могут быть связаны у человека с войной; а вот его более чем прохладное отношение к успеху картины было мне совершенно непонятно.

Дело в том, что я была убеждена в одном: под маской равнодушия и цинизма Зубов скрывает сильнейшее и неудовлетворенное честолюбие. Именно честолюбие! Скажи я об этом вслух – меня бы никто не понял, даже его враги: Зубов – и честолюбец? Полная чепуха! Разве может честолюбец перечеркивать собственные этюды, замазывать почти завершенные портреты, под которыми охотно подписался бы любой художник города?

Но я знала Зубова лучше многих других.

Когда он закончил «На пенсию?», первой он показал картину мне. По тому, как он быстро и глубоко затягивался сигаретой, я чувствовала его волнение; но мне не хотелось обижать его слишком быстрой и недостаточно продуманной реакцией, я долго стояла и смотрела, пытаясь поточнее сформулировать свое впечатление. Он не дождался, ненужно зевнул и с безразличием в голосе спросил: «Ну как, стоит выставлять эту мазню?»

Я совершенно искренне и, не удержавшись, восторженно ответила, что картина превосходна, что особенно меня поражают глаза рабочего и руки – таких говорящих глаз и рук я, кажется, у современных художников не видела, что картина чрезвычайно злободневна, успех ей обеспечен и прочее.

Кажется, Зубов меня слушал с волнением; тем более меня поразил его ответ.

– Ольга, – сказал он, – вы хороший, благожелательный человек. К сожалению, вы ни черта не понимаете в живописи.

Потом я не раз пыталась возобновить этот разговор, но тщетно – Зубов либо не отвечал, либо говорил, что ему некогда, и прощался. А когда картину снимало телевидение, он сказался больным и не пришел.

Он явно не любил свой шедевр и нисколько его не ценил!

А почему, я узнала после Большого Пожара, когда ко мне явилась неожиданная гостья. Это была пожилая дама-искусствовед, она приехала из Москвы за спасенным передвижным фондом Третьяковки и пришла поблагодарить меня за содействие. Я ей рассказала, что видела, потом речь зашла о Зубове, и тут выяснилось, что они были коротко знакомы – учились вместе до войны в художественном училище.

И вот что я услышала.

К четвертому курсу Алексей Зубов был не просто многообещающим художником – и преподаватели, и товарищи по учебе единодушно сходились в том, что ему предстоит блестящее будущее. В частных коллекциях сохранились несколько написанных им в то время портретов, они, как считают специалисты, не уступают работам молодого Серова; самые крупные художники беседовали со студентом четвертого курса на равных и не считали зазорным брать от него в подарок наброски и этюды; это был тот редкий случай, когда люди искусства, вообще-то не очень склонные отдавать дань уважения молодости, признавали несомненный и очень крупный талант.

И тут произошло чрезвычайное происшествие. С началом войны студенты училища, юноши и многие девушки, решили добровольцами уйти на фронт. Зубов отказался. Это было его право – слово «добровольно» предполагает свободу воли, но чрезвычайным в его поступке были во всеуслышание сказанные им слова. Он заявил: из винтовки может стрелять кто угодно, а создавать шедевры – один из миллиона, и жизнь этого одного нельзя подвергать опасности. И уехал с училищем в эвакуацию, один-единственный юноша среди девушек. Сначала они относились к нему просто холодно, а потом, когда на добровольцев стали поступать первые похоронки, Зубову объявили бойкот: если раньше его слова воспринимались как высокомерные и обидные, то теперь они казались кощунственными. С Зубовым никто не разговаривал, от него отвернулась даже влюбленная в него девушка. Через год ему вручили диплом при полном молчании, никто его не поздравил и не пожал ему руку, а когда он уехал, никто не поинтересовался куда.

Кончилась война, бывшие фронтовики возвращались и заканчивали родное училище; одни особых высот не достигли, другие становились крупными художниками, и лишь о Зубове никто ничего не слышал. Потом узнали, что он обосновался в провинции, кого-то учит, что-то пишет, и, человеческое сердце отходчиво, жалели, что такой талант не состоялся. Даже то, что со временем он стал известен как незаурядный эксперт и реставратор, не изменило впечатления: все-таки дар истолкователя и реставратора, даже выдающийся, нельзя сравнить с талантом творца.

Вот и все, что я услышала тогда, в больнице. Еще была одна деталь, но о ней чуть позже.

Так оно и получилось: разгадку смерти Зубова я искала и нашла в его жизни.

Какая страшная расплата – за один поступок! «Гений и злодейство – две вещи несовместные?» Думаю, что были гении, не отличавшиеся чистотой нравов, но не могу припомнить ни одного воистину великого творца, который совершил бы подлость и остался после этого столь же великим в памяти человечества; сколько я помню, бесчестию и подлости гений всегда предпочитал смерть: иногда он мог пойти на компромисс, как Галилей, но никогда на злодейство.

Не знаю, стал ли бы Зубов гением, да и то, что он сделал, не назовешь злодейством; не мне его судить – его осудили товарищи, живые и мертвые. Какой ужасный надлом претерпело его творчество, какой неверной стала кисть в руках человека, в душе которого вечной занозой засели непростительные слова. Не много ли – за один-единственный поступок? Наверное, не много: те, кто ушел добровольно, тоже совершили один-единственный поступок, и многие заплатили за него жизнью. Теперь мне кажется, что Зубов все отдал бы за то, чтобы повернуть вспять время и тех слов не произносить.

Тогда, в больнице, я возразила собеседнице: а разве «На пенсию?» – не яркое свидетельство незаурядного таланта, не возрождение мастера, на котором вы поставили крест?

Да, согласилась она, картина очень хорошая: ее показывали по телевидению и действительно собирались выдвигать на премию. Но лишь несколько человек знали, что это плагиат: Зубов украл ее у самого себя! В юности он написал портрет неизлечимо больного скульптора: его глаза столь впечатляли, беспомощные руки творца были столь выразительны, что родные боялись показать картину обреченному.

Тогда я поняла все – Деду незачем казнить себя за смерть Зубова.

Как говорили древние, день смерти человека судит его прежние годы; кажется, это изречение имеет в виду смерть мучительную, а не мгновенную, которую Плиний-старший полагал высшим счастьем человеческой жизни; но Зубов обрек себя на мучительную.

Он приучил меня любить древних авторов за то, что они изначальны: к их философии жизни и смерти последующие умы, по его мнению, ничего не прибавили. И сегодня, когда прошло целых шесть лет и поле воспоминаний очистилось от всяких наслоений, я думаю, что день смерти Зубова был лучшим днем его жизни.

Вот как все было.

Когда пожар начался и стал стремительно распространяться, Зубов побежал в свою мастерскую к телефону и вскоре возвратился. Согласна с Васей – не имел Зубов права нас обманывать, но – вот парадокс! – обстоятельства сложились так, что именно этот обман и спас нескольким людям жизнь. Скажи тогда Зубов правду – и мы заметались бы в поисках спасительного выхода; и вовсе не обязательно, что мы полезли бы на крышу, что в самом деле было бы правильно, – скорее всего, мы попытались бы спуститься по центральной внутренней лестнице, где нас ждала почти неминуемая гибель. Другое дело, что о наших интересах Зубов и не задумывался, но объективно, обманув людей, он принудил их дожидаться прихода пожарных, которые спасали их не вслепую, а наверняка.

Так что Васин упрек Зубову я снимаю.

А в остальном он вел себя безупречно, проявив и мужество, и высшее самообладание. Зубов сразу же решил, что будет спасать полотна старых мастеров. «А эти, – он с усмешкой кивнул на картины современных художников, – еще понапишут шедевров». Я была его главной помощницей: приволокла стремянку, снимала и подавала вниз картины, передвигалась на новое место, снова снимала… Дыма уже и при мне было много – проникал из всех щелей, но выручили высокие потолки – дым шел наверх. Да и окна мы распахнули. Зубов покрикивал на нас: «Быстрее, черт вас побери!» – он был сильно возбужден, но, казалось, не испытывал и подобия страха, наоборот, даже шутил. «Внукам будешь рассказывать, как Айвазовского спасла!» – это уборщице, и мне: «Оля, вы так ловко взлетаете на стремянку, что я впервые верю Дарвину: человек действительно произошел от обезьяны!», «Оленька, побыстрее снимите эту всадницу, она того и гляди грохнется с лошади в обморок!».

Согласитесь, что так вести себя мог только мужественный, одержимый идеей человек.

Подтащенные к окнам картины, если пожарные прийти не успеют, он собирался в последний момент сбрасывать вниз – авось разлетятся только рамы, люди же, по его словам, всегда успеют забраться по винтовой лестнице на крышу, а о себе сказал, что капитан покидает судно последним. Настаиваю на том, что он хоть и был возбужден, но совершенно нормален; я чуточку усомнилась в этом лишь тогда, когда он не позволил мне, как минут через пятнадцать Деду, снять свою картину. «Не лезьте не в свое дело! – грубо одернул Зубов. – Я же говорил вам, что вы ни черта не понимаете в живописи!»

Теперь-то я знаю, почему он не хотел спасать свою картину.

Наверное, я была бы в выставочном зале до конца, если бы не вдруг явившаяся ужасная мысль.

Я побежала к телефону и набрала номер кабинета Сергея – никто не отвечал, тогда я позвонила в ясли заведующей и спросила, где Саша Нестеров. «Киношники опять забрали, мучают ребенка, – пожаловалась она. – Вивисекция какая-то, хоть бы вы, как друг семьи Нестеровых, вмешались, Ольга Николаевна». О пожаре она ничего не знала.

Я позвонила в 01 Нине Ивановне и все ей рассказала; с картинами было покончено, они меня больше не интересовали; уговоры Зубова я не слушала и, помню, с силой оттолкнула его, когда он пытался меня удержать; винтовая лестница была вся в густом дыму, я вытащила из ведра с водой половую тряпку, обмотала ею лицо, полезла по лестнице наверх, нащупала рукоятку люка, открыла его и выбралась на остекленную крышу. Больше всего я боялась, что стекло не выдержит, но оно оказалось прочным, и через минуту-другую я уже была на правом крыле здания, на крыше технического этажа, под которым находилась киностудия.

Здесь меня подкарауливала страшная неудача: решетчатая металлическая дверь, отделявшая технический этаж от десятого, оказалась запертой на замок. Я трясла ее как полоумная, била по ней руками и ногами, ужаснувшись тому, что зря теряю время, прокляла дверь и тем же путем побежала обратно.

Зубов обрадовался, что я одумалась, но у меня не было времени его разуверять.

Теперь единственный путь в киностудию лежал через горящий лифтовой холл. Поэтому я разрешила себе немного подумать, уж очень велика была ставка. Нейлоновую кофту и юбку джерси я сбросила и взяла у уборщицы тети Веры ее рабочий халат, потом вылила на себя два ведра воды, снова обмотала лицо мокрой тряпкой, только щелки для глаз оставила, – на этот раз меня удерживали все, я вырвалась и крикнула, чтобы хорошенько прикрыли за мной дверь. Вот когда я порадовалась тому, что тренированная и сильная! Через холл я пролетела лихо, как когда-то на стометровке, которую бегала по первому спортивному разряду. Коридор студии был весь в оранжевом дыму, горели стены и ковровая дорожка, я прыгала по ней, как кенгуру; когда, спустя какие-то секунды, я ворвалась в первую попавшуюся дверь, полы халата уже вспыхнули – я успела сорвать и отбросить его; ожогов я еще не чувствовала. От дыма бил кашель, страшно резало глаза, я подползла к окну, нащупала шпингалет и рванула на себя. Сказочно прекрасное ощущение – свежий морозный воздух, я пила его, с каждым мгновением трезвея и наливаясь силами; хорошо, я не забыла прикрыть за собой дверь, огонь рыщет за свежим воздухом, как кошка за мышью. Внизу, где-то на уровне седьмого этажа, пожарные работали с лестницы, я им что-то кричала, и они мне кричали в ответ – что, убей, не помню. С правой от меня стороны, через два окна, на связанных шторах кто-то спускался, я присмотрелась – Валера, ассистент Сергея. Он должен был знать, где Саша! Я кричала ему, но голос мой сел, он меня не понимал, а скорее всего, не слышал – ведь было очень шумно.

Больше в этой комнате делать было нечего. С левой стороны из открытых окон высовывались и кричали люди; Саша мог быть там. Теперь очень важно было предусмотреть все, и я еще раз позволила себе подумать. Прежде чем снова выбегать в коридор, нужно обязательно закрыть окно… Во-вторых, нужно обязательно облиться водой, а есть ли она здесь? Поползав по комнате и пошарив вслепую руками, я обнаружила на столе графин с водой, смочила свою тряпку, нашла полуобгоревший халат и оставшуюся воду вылила на него. Надела халат, обмотала лицо тряпкой, сделала глубокий вдох – и новая ужасная мысль: а вдруг дверь рядом закрыта на задвижку? Ладно, была не была, может, успею вернуться обратно и что-то придумать… Итак, сделала глубокий вдох, открыла дверь и, зажмурив глаза, рванулась налево: от нестерпимого жара хотелось орать благим матом, халат снова вспыхнул, но через несколько прыжков я нащупала дверь, она открылась, и я влетела в комнату, вместе со мной ворвались клубы дыма, но дверь захлопнули, на меня что-то накинули, облили водой…

Я со стоном открыла глаза и узнала мужа. В разорванной рубашке, весь закопченный, со здоровым кровоподтеком на лбу, Сергей с ужасом смотрел на меня. В комнате были еще человек пять-шесть, они набросились на меня с расспросами, но я от них отмахнулась.

– Где Саша?

– Я… – начал Сергей.

– Ты здесь, – оборвала я. – Где Саша?

– Мы с ним были…

– Где?! Где?!

– …мы репетировали, – продолжал Сергей. – Там, в моем кабинете, – он кивнул налево, – Бублик куда-то спрятался… я его искал… Я прибежал сюда, там нечем было дышать… Я только что… Как ты думаешь, нас спасут? Я звонил, мне обещали… Надень. – он сорвал с себя рубашку.

– Саша там? – Я показала рукой на стену.

– Оля, ты сошла с ума! – Сергей схватил меня за руки.

Я вырвалась и влепила ему пощечину – наверное, первую, которую он получил в своей жизни. Кажется, я действительно была немного сумасшедшая.

– Закройте за мной!

Я выскочила в коридор, в два прыжка достигла двери в кабинет, влетела туда и оказалась в сплошном дыму. Окно было закрыто, шпингалет я нащупать не могла, схватила что-то, кажется дипломат, выбила им стекло и несколько раз вдохнула свежий воздух. Не помню, сколько я ползала по полу и шарила, пока не услышала тихий плач и кашель. Бублик прятался под диваном – интуитивно нашел место, где было меньше всего дыма. Я вытащила его за рубашечку, взяла на руки и бросилась к окну: теперь, по крайней мере какое-то время, мы не задохнемся. Уже не торопясь, я нашла шпингалет, распахнула окно и высунулась в него – с прижатым к груди Бубликом.

И здесь нас увидел снизу Дима.

Так начались самые важные в моей жизни шестнадцать минут – время точно установил Дима, считая с минуты, когда мы попали в поле его зрения.

Иногда мне кажется, что я уже тогда все продумала, но это, конечно, ерунда: не та была ситуация, чтобы трезво думать, просто в пылающем от ярости и отчаяния мозгу мелькнуло несколько очень важных мыслей.

Первая и самая ясная из них: отныне Сергей Хорев для меня больше не существует. Ненависть? Нет, ненависть для него была бы слишком почетна: презрение. Это внезапно вспыхнувшее чувство оказалось столь сильным, что я даже зарыдала. Презирала – Сережу, которого когда-то любила без памяти, потом просто любила, потом по привычке и без уважения, но все-таки немножко любила: молодой бог из греческой мифологии – и мой, собственный! Посредственный режиссер, дамский угодник, готовый с кем угодно выпить и при случае мне изменить, – но мой!

Теперь, спустя столько лет, я понимаю, что чувство презрения родилось не внезапно, оно давно дремало во мне и ждало своего часа, но тогда оно поразило меня как молния.

…Я знала и верила, что Дима сделает все, что возможно, но, разбираясь немножко в пожарных делах – с кем поведешься, от того и наберешься, видела, что наши дела плохи. С седьмого этажа, где работают с тридцатиметровки, на штурмовках к нам не пробиться – из окон восьмого и девятого рвется огонь; по той же причине я не могу, обвязав Бублика шторой, спустить его вниз, к тридцатиметровке, а туда, откуда спускался Валерий, мне уже не пройти… Значит, надеяться можно на два чуда: либо протушат огонь на восьмом и девятом и успеют подняться к нам на штурмовках, либо прорвутся на десятый этаж по коридору.

Бедный Дед! Как раз в эти минуты он спасал картины…

Бублик кричал, бился в моих руках, его рвало и меня тоже, стоять у окна было очень холодно, а отойди от него – задохнешься; я догадалась сорвать штору, на сей раз осторожно, закуталась в нее с Бубликом и решила, что воспаление легких – наименьшая из возможных бед, успеют спасти – вылечат. Бублику стало теплее, он обнял меня ручонками, прижался, шепотом спросил: «Тетя Оля, а где папа?» – и тут меня поразила вторая мысль.

Бублик, которого я знала и любила с пеленок, мог быть моим сыном!

От этой мысли я снова заплакала. Я вообще в тот вечер много плакала, на пожаре и потом, так уж получилось, это только ребята считают, что я волевая и сильная, на самом же деле – обыкновенная баба, у которой глаза вечно на мокром месте.

И третья мысль, от которой перехватило дыхание: он будет моим сыном!

И я дала себе клятву: если нам суждено остаться жить, я скажу Васе, сама скажу, потому что он давно говорит мне это только глазами, что хочу стать Бублику мамой.

В коридоре, как в трубе, гудел огонь, за спиной начала прогорать дверь, лицо обжигал студеный ветер, ноги горели огнем, а я стояла, прижав к груди теплого Бублика, плакала, и сердце мое рвалось от нежности, от предвкушения будущего счастья…

…Я и сейчас, сию минуту, вспоминаю об этом и плачу. Больше о себе рассказывать не могу.

А впереди целая ночь, скорее бы за мной приехали!

Дмитрий Рагозин, начальник штаба

Писанину я люблю так же, как в жаркое лето пить теплое пиво. Вася – другое дело, он в школе у литераторши любимчиком был, он, если хотите, почти что писатель – в каждой стенгазете заметка, в рубрике «Из прошлого пожарной охраны». Я тоже лихо сочиняю – отчеты о проверках караулов, описания всякого рода загораний и тому подобную большую литературу. Но ту же самую заметку в стенгазету я могу сочинять часами, осыпая проклятьями каждую строчку. Поэтому Ольгин приказ написать про Большой Пожар поднял меня на дыбы.

– Не буду!

– Будешь как миленький, – сказала Ольга. – Я на всякий случай заручилась поддержкой Кожухова. Можешь сам у него спросить, а можешь и мне поверить: если откажешься писать, будешь с завтрашнего дня откомандирован на вещевой склад для инвентаризации портянок.

– Ведьма ты рыжая!

– Да, я ведьма, – охотно согласилась Ольга, – и могу отлупить тебя метлой. Садись и пиши: случаи, фрагменты, детали – все, что бог на душу положит. Но если предпочитаешь пересчитывать портянки…

– Разве что фрагменты… – трусливо отступил я.

– Конечно фрагменты, – обрадовалась Ольга.

Уже потом, когда я закончил, эта ведьма призналась, что ни о чем с Кожуховым не договаривалась, – взяла на пушку!

Мы, пожарные, любим вспоминать про чудеса. Пожар, в ходе тушения которого не произошло ничего необычного, мы быстро забываем, а если о нем спрашивают, не знаем, о чем и говорить, – обыкновенный пожар. А вот когда случается чудо – у всех глаза горят и языки развязываются: один только Дед может полдня подряд рассказывать самые невероятные, но – хотите верьте, хотите проверьте – имевшие место истории.

Я бы дал такое определение: чудо есть сказочно необыкновенное событие, которое произошло с тобой только потому, что ты родился под счастливой звездой. Или так: чудо есть такая штука, в которую никто не верит, но о которой каждый мечтает.

Когда человеку бывает хорошо, он и без чудес обойдется. Нам же хорошо бывает редко – разве что в отпуске, когда плещешься в море за тысячу километров от родной управы (так мы называем УПО), а вот плохо бывает часто, иной раз так, что только о чуде и мечтаешь. Подполковник Чепурин любит говорить: «Потерял надежду – верь в чудо». А раз начальник приказывает, мы и верим.

В нашей компании чудеса обычно случаются с Васей и Лешей. Приезжаем как-то на пожар, выскакиваем из машины, и Вася указует перстом: «Штаб будет здесь!» И тут же в сантиметре от Васиной каски проносится и врезается в землю ведерный самовар. «Штаба здесь не будет!» – мгновенно реагирует Вася.

А совсем недавно горел огромный склад. Вася и Леша со звеном забрались на крышу, а кровля под Лешей провалилась, и он полетел в самый очаг. Снимать каску, склонять голову и шептать «прощай, друг» у нас в таких случаях не принято: друга нужно спасать. Вася опустил вниз трехколенку, велел себя поливать, полез в пекло – нет Леши! Вот тут уже не выдержал, с ревом наверх поднялся, с кровавым стоном: «Леша, Леша…» А Леша тут как тут: «Звали? Случилось чего?» Пока Вася стоял с разинутой пастью, Леша доложил, что упал он не на бетонный пол, а на мешки с удобрениями, выпрыгнул из огня, как пингвин из воды, проскочил через пролом в стене и поднялся на крышу. Думаете, Вася бросился другу на шею и омочил ему грудь горячей братской слезой? Ничего подобного! Рявкнул, да так, что за два километра вороны с деревьев посыпались: «Какого черта, там-там, там, проваливаешься без разрешения?!» И смех и грех…

Таких чудес я могу вам поведать с добрый десяток, но все они случались на разных пожарах, даже два чуда на одном – не припомню. А вот Большой Пожар потому и вкипел в память, что чудес там было навалом. И одно из главных, самых необыкновенных – как это Ольге удалось, во-первых, пробежать из выставочного зала в киностудию и, во-вторых, сделать это буквально за минуту до загорания фильмотеки.

Потом, когда мы как следует изучили и воссоздали мысленно обстановку – пламя в лифтовом холле и коридоре, дым, температуру, – по всем канонам получилось, что выйти живой из этого ада Ольга не могла. Огонь, что ли, перед ней расступился, ядовитый дым в озонированный воздух превратился? Ну, такие чудеса бывают только в сказке. Облилась водой? Так та испарилась в две-три секунды. Быстро бежала? Так огонь еще быстрее. Одним словом, в живых Ольга осталась не по правилам, «жульнически», как булгаковский кот Бегемот. Если бы свидетели не подтвердили, что Ольга находилась вместе с ними в выставочном зале, никто бы в такое приключение не поверил: сказали бы, как судья Деду, что причудилось. Лично я твердо уверен, что лифтовой холл и коридор Ольга пролетела на метле, как это на ее месте сделала бы любая другая ведьма.

Ну и второе: буквально через минуту после того, как она проскочила в студию, полыхнула фильмотека (это сотни три фильмов!) и в коридор вырвалось такое пламя, какое увидишь разве что при нефтяном пожаре.

Кто скажет, что не чудо?

Наверное, нет такого неудачника, которому не позавидовал бы другой, еще больший неудачник. Я знаю людей, которые даже мне завидуют, мне – феноменальному неудачнику! Это только Лиза считает меня везунчиком – потому что я на ней женился. Лизу в самом деле я заполучил не без труда, что дает ей законное право напоминать о дарованном ею счастье и упрекать за недостаточное внимание к ее особе – участь всех без исключения мужей. Зато у Лизы есть одно отличнейшее качество: она так любит читать, что стоит ей подсунуть интересную книжку – и я свободен как воробей. Тому, что я больше месяца безвылазно торчу у Нестеровых, мы обязаны Ольге, которая раздобыла для Лизы всю серию «Проклятые короли». У Славы, к примеру, дела обстоят куда хуже: живет он вместе с тещей, которая немалую свою энергию тратит на то, чтобы по десять раз на дню уточнять местопребывание зятя во времени и пространстве. Вечера не проходит, чтобы теща не позвонила Нестеровым и металлическим голосом не напомнила Славе, что если ему некогда общаться со своей женой, то у других мужчин такое время найдется. И Слава, терзаясь, плетется домой. Зато, в отличие от меня, он ухожен, кормлен и выглядит довольным – как может быть довольной потерявшая свободу, но любимая хозяйкой собака.

Теперь о том, почему я феноменальный неудачник.

Я – НШ, начальник штаба оперативной группы пожаротушения. Как только мы прибываем на пожар и Вася начинает руководить, я развертываю штаб и принимаю на себя следующие обязанности: получаю от РТП задания на расстановку сил, организую непрерывную разведку, осуществляю связь между РТП и начальниками боевых участков, докладываю кому положено обстановку, самостоятельно, когда сочту необходимым, принимаю решения, обеспечиваю контроль, веду документацию и так далее – всего около тысячи обязанностей.

Штаб – это мой складной стол, к которому я прикован на все время пожара. Летом я изнываю от жары, зимой мерзну, как последняя бездомная дворняга. На пожарах с повышенным номером я постоянно окружен городским начальством, которое изводит меня вопросами и заваливает советами: известно, что в пожарах, как и в футболе, понимают все.

Кого начальство активнее всего критикует? Того, кто на виду, меня по этажам искать не надо – вот я стою. Если пожар потушен плохо, кто виноват? Начальник штаба. Если хорошо, кого хвалить? Молодцы, пожарные!

И еще: ребята выходят из пожара с волдырями и шишками, я – без единой царапины; они работают стволами, топорами и ломами, я – карандашом и горлом; они спасают людей, я – самоспасаюсь от начальства. А ведь и у меня есть руки, и они чешутся!

Да, я жалуюсь: НШ – плохая должность, и я торчу на ней уже целых семь лет. Даже не верится, что когда-то я лазал по штурмовке, как обезьяна, давил огонь и выносил людей, – может, приснилось? Единственное утешение, что через должность НШ, как через чистилище, прошли все, и, следовательно, у меня есть шансы когда-нибудь от нее избавиться. Рано или поздно, когда Васю уволят из пожарной охраны за строптивость (он, чудак, надеется, что повысят в должности!), я стану дежурным по городу, а мое место займет Слава. Он пока что НТ, начальника тыла, «над цистернами начальник и гидрантов командир».

«Суеверие в период научно-технической революции – недостойное и позорное явление» – так было справедливо указано в нашей стенгазете. Мы боремся с суевериями на собраниях, клеймим в заметках и искореняем в личной жизни. Даже странно видеть, как человек, знающий назубок устав и читающий «Литературную газету», меняется в лице, когда дорогу перебегает черный кот. Не далее как позавчера он прошмыгнул перед самым бампером нашей «Волги» – и что же? Иные на нашем месте поехали бы другой дорогой, а мы только посмеялись. Правда, Коля, наш водитель, тут же рванул на красный свет, но было бы смешно думать, что здесь имеется какая-то связь с пресловутым котом, с которого Коля, между прочим, обещал в следующий раз содрать шкуру.

Другое дело – приметы, в них мы верим. Ну не то что верим, что было бы крайне глупо в период научно-технической революции, а некоторым образом считаемся. Судите сами: утром, в день Большого Пожара, Слава явился на дежурство в новой форменной рубашке. Наивернейшая и тревожная примета! Но еще не успели мы как следует чертыхнуться, как вошел Чепурин – в исключительно аккуратно выглаженных брюках. Здесь уже и сомнений быть не могло: день предстоит плохой. Но если Слава чего-то мычал и вяло отбивался, то подполковник и не пытался оправдываться: да, недосмотрел, установил, что жена выгладила брюки, уже сидя в машине, когда бежать домой и переодеваться было поздно.

Предвижу, что кое-кто может заикнуться, будто я сам себе противоречу и что пожарные, мол, суеверны. Да ничего подобного! Просто научно доказано и тысячу раз проверено, что на дежурство следует выходить в старой и неутюженной форме, – закон! Хорошо помню, как все мы – Вася, Слава, Леша и я утром получили новые сапоги и тут же их обули. Обрадовались, ослы! Через пятнадцать минут мы выехали тушить бензоколонку и вернулись обратно без подметок. В другой раз Леша гордый, как павлин, явился в новых брюках, которые после пожара в подвале уважающий себя работяга не взял бы на ветошь. А киоск с пингвином? Куда бы мы ни направлялись, Коля старается прокладывать маршрут таким образом, чтобы остановиться у «Пингвина». Здесь Леша собирает по двадцать копеек с носа и покупает мороженое, которое мы потребляем во все времена года, даже в мороз. А что? Говорят, сам Черчилль, будучи в Москве, заявил: «Народ, который зимой ест мороженое, победить нельзя!» Может, и не заявлял он такого или как-то по-другому, но вопрос в принципе поставлен правильно. Так о «Пингвине»: если он открыт – ура, братва, день будет спокойный, а вот если закрыт – жди пакости, научно доказано и проверено. В тот день, 13 февраля, «Пингвин» был закрыт на учет. Не пойму, что там можно учитывать – фанерные палочки?

И последняя примета: когда мы утром выехали, Слава прикурил, подпалил левый ус и минут десять по этому поводу сквернословил. А ругать вслух огонь нельзя, можно только про себя, причем постукивая пальцем по дереву или по лбу, если дерева нет.

Так что от примет, ребята, так просто не отмахнешься: даже Кожухов, который нещадно нас за них ругает, сокрушался, что именно в то утро черт дернул его надеть новую папаху.

К первым впечатлениям Гулина и Васи я ничего особо нового не прибавлю. Скажу только, что, увидев висящих на шторах людей и услышав гул, как на стадионе, я подумал: слава богу, что силы уже работают! Это не потому, что кто-то перехватил ответственность – с нас ее до конца пожара все равно никто не снимет, а потому, что оперативные дежурные безоружны. Если мы прибываем к объекту первыми, до пожарных машин, то оказываемся в самом гнусном положении. Дом горит, вокруг все бегают, жильцы кричат, видят нас – всеобщая радость, пожарные приехали, а мы-то ничего не можем, стволов-то у нас в «Волге» нет, а без ствола и разведку как следует не произведешь. И тогда по нашему адресу раздаются такие проклятья, что не знаешь, куда и деться. В таких случаях мы, генералы без армии, предпочитаем переждать где-то в переулке, пока не прибудут силы.

Но Гулин уже работал, и работал отлично! Это для нас крайне важно – правильно развернуться и начать атаку. По военным меркам в атаку пока что пошел взвод, но в образованную им брешь в обороне противника скоро ворвутся главные силы нашего гарнизона.

И еще я подумал: с вами наши молитвы, Нина Ивановна! Да не обрушатся в эти часы на 01 новые вызовы на пожары с повышенными номерами. А если уж они суждены, то хотя бы завтра: для того чтобы прихлопнуть этот пожар, нам будут нужны, совершенно необходимы все наличные силы гарнизона.

Итак, поблагодарив в душе Гулина и Нину Ивановну, я больше ни о чем постороннем не думал. Вася и Леша побежали в разведку, Слава – встречать силы и ставить автонасосы на гидранты, а я положил на стол лист пластика и быстро расчертил на нем поэтажный план Дворца.

Я этот пластик сохранил на память, он и сейчас передо мной. Пластик здорово потерт, в грязных пятнах – не документ, а кошачья подстилка. Не посвященный в наши пожарные дела ничего в моих каракулях не поймет: цифры и стрелки, крючки и закорючки, штрихи и иероглифы… Это – номера подразделений, направления боевых действий, количество людей и стволов на этажах, трехколенки, штурмовки и автолестницы, участки, где пожар локализован, и так далее. Хорошая домохозяйка, увидев у мужа на столе такой лист, брезгливо взяла бы его пальчиками и потащила выбрасывать (так оно и было – еле спас), я же, заполучив его через шесть лет, даже разволновался. Для меня сей лист – говорящий, одного взгляда достаточно, чтобы припомнить, как проходил бой.

Если кто думает, что тушение пожара происходит по заранее намеченному, четкому и отработанному плану, то он глубоко заблуждается.

Конечно, такие планы у нас имеются, но их главный недостаток в том, что они предусматривают пожар теоретический, то есть такой, каким он мыслится автору плана; в этом тщательно продуманном документе (он всегда лежал у меня в планшете наряду с другими) имелась схема водоснабжения, указывались подходы к объекту, пути развертывания сил в боевые порядки. Но будь его составитель хоть семи пядей во лбу, он никак не мог бы предусмотреть осложнений, созданных чрезвычайно быстрым распространением огня. Крупный пожар – это уравнение со многими неизвестными, которое с ходу и со шпаргалкой не решишь. Ну как, например, можно предвидеть, что такой-то лопух в кладовке с вещами оставит канистры с бензином? Как можно заранее узнать, что в перекрытиях и перегородках халтурщики-строители оставили сквозные дыры? А какой гений может предусмотреть, сколько людей окажется на верхних этажах во время пожара?

Но столь же неверно расхожее представление обывателя, что на пожаре царит полная неразбериха: на взгляд обывателя, пожарные суетятся, как рыбки в аквариуме, одни бегут наверх, другие вниз, что-то друг другу кричат, а что, куда, зачем – не поймешь.

Если честно, неразбериха, конечно, имеет место: в бою полный порядок можно увидеть только в кино. Имеет место, но, черт возьми, не царит! Как только РТП и НШ полностью вникают в обстановку и как только необходимые силы вступают в бой – тушение идет по плану. Другое дело, что у нас не все получается так, как мечталось бы (а у кого, между прочим, получается? Даже Пушкин был доволен собой один раз в жизни, когда «Бориса Годунова» сочинил), без проколов ни один пожар не обходится, но тушим мы его осмысленно – по непрерывно корректируемому плану…

Ребята из автомобиля связи проложили кабель для городского телефона, установили на стол рацию и телефонный аппарат. Итак, штаб у меня развернут, стали прибывать силы, а я не владею обстановкой: вижу картину только с фасада. Это астрономы могли три тысячи лет ждать, пока им покажут обратную сторону Луны, я такой роскоши позволить себе не могу. Держать силы, не давать им задания – не устоят, сами полезут куда глаза глядят; а я не могу и на секунду отойти, каждые полминуты прибывает новое подразделение, ко мне бежит начальник и хватает за горло: давай задание! Уговорил командира первого отряда Говорухина постоять за меня три минуты, а сам бегом под арку, во двор. Посмотрел – голова кругом пошла: не лучше, чем с фасада, будто зеркальное отражение!

Рванул обратно, послал во двор две вновь прибывшие тридцатиметровки, связался с Васей по радио и согласовал самое неотложное: назначил начальников боевых участков.

Парадокс нашей службы: я, капитан, приказывал майорам и подполковникам, и они беспрекословно подчинялись.

– Майор Баулин, твой боевой участок с правой стороны шестого этажа.

– Майор Зубко, вам руководить спасанием со стороны двора.

– Подполковник Головин…

– Подполковник Чепурин…

А ведь последние двое – мои непосредственные начальники. Прибыв, они убедились, что в моих действиях нет суетливости и замешательства, уточнили, где в настоящее время наихудшая обстановка, и сами определили для себя боевые участки. Тем самым они фактически обязались подчиняться моим распоряжениям и пошли на это потому, что я уже владел обстановкой, а они – нет.

Парадокс, но рожденный железной целесообразностью!

И командирам каждого прибывающего подразделения: одно звено – сюда, другое – туда, два ствола Б в распоряжение Суходольского на седьмой, ствол А – Чепурину на восьмой, пятидесятиметровку – пришла, родная, желанная! – немедленно во двор.

И тут же все действия отмечал на своем листе.

Колоссальная удача: воды было достаточно. Слава отлично сработал – задействовал все гидранты по периметру Дворца, да и в самом Дворце – спасибо Савицкому, немало крови и себе, и авторам проекта испортил – был сооружен отменный внутренний водопровод. Если стволы – наше главное оружие, то вода – боеприпасы, без нее нам на пожаре делать нечего. Полных вам рукавов, ребята!

Мой взгляд – со стороны.

Фасад щетинился автолестницами, трехколенками, штурмовками. С них спасали и с них же работали стволами: пополоскал стволом снаружи – и через окно в помещение, дави огонь внутри!

Эх, было бы побольше автолестниц! Они наша радость и горе: радость – что все-таки есть, горе – что их мало. Правда, после Большого Пожара гарнизону подкинули сразу пять штук: пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Попробуйте оспорить Дедову логику: «О всяких там Юнкерсах, Гочкисах и Круппах весь мир слышал, а кто знает изобретателей огнетушителя и автолестницы? Ты, да я, да мы с тобой…» На старости лет Дед поднаторел в математике: подсчитал, что один танк стоит столько, сколько десять наилучших автолестниц.

Вот сюда бы, на девятый этаж, пятидесятиметровку, куда Юра Кожухов с седьмого по штурмовке лезет! И сюда, где девочки из хореографии с ума сходят, и сюда, сюда, сюда…

Привыкли мы своей медвежьей силой огонь давить, вот нам технику и подкидывают гомеопатическими дозами…

К сожалению, кроме достоинств, у больших автолестниц имеется и крупный недостаток: они недостаточно маневренны. Автолестнице нет цены, когда, скажем, по ней спускают людей из одного окна. А если люди в разных помещениях, у разных окон? Казалось бы, чего проще, переедет машина на несколько метров – и принимай. Казалось бы! В том-то и штука, что переезжать с выдвинутой лестницей запрещено, крайне это опасно – как в цирке, когда эквилибрист держит на лбу шест с партнершей. Лестницу сначала складывают, машина переезжает, и лишь потом выдвигают вновь: так написано в наставлении черным по белому. А наставления умные люди сочиняли, не с потолка свои параграфы брали…

Сочиняли, но знали, что сие правило пожарные будут обязательно нарушать!

Первыми это сделали Потапенко с Никулькиным: тридцатиметровка с находящимся на ней пожарным сманеврировала на несколько окон вправо, и благодаря тому нарушению несколько человек живут по сей день. На учениях Потапенко и Никулькин получили бы за свою самодеятельность хороший нагоняй, после Большого Пожара их наградили медалями.

Лиха беда начало! Не скажу, как было во дворе, а с фасада я несколько раз видел, как тридцатиметровки с людьми маневрировали от окна к окну; хотелось глаза закрыть, отвернуться, не видеть и не слышать… Колоссальный, но оправдавший себя риск! Все лестницы выдержали – кроме одной, которая все-таки вывихнула себе суставы; но до того, как это случилось, с нее спасли одиннадцать человек.

Ольга, знающая толк в наших делах, в числе других «фрагментов» наметила мне и такой: вспомнить, что начальнику штаба мешало больше всего.

Начну с самого несущественного: мороз и ветер. Руки у меня застыли так, что через час я еле двигал карандашом. А когда начинал подпрыгивать, бить руками по бедрам и ногой о ногу, кто-нибудь из начальства прикрикивал: «Ты не на танцплощадке, капитан!» Если бы генерал Ермаков на втором часу не распорядился набросить на меня милицейский тулуп, я бы к концу пожара превратился в «замороженного» из французской кинокомедии.

Второе: невероятное столпотворение в эфире. Все радиостанции работали на штабной волне, РТП меня информировал, с боевых участков докладывали и чего-то требовали, офицеры на этажах устанавливали друг с другом связь и переговаривались, переругивались – и все это трещало в моих ушах, и из всего этого чудовищного нагромождения шумов и звуков мне требовалось извлечь жемчужное зерно. До сих пор не понимаю, как это я не рехнулся – от испуга, наверное, что уволят за профессиональную непригодность.

Третье связано со вторым: каждый начальник знал ситуацию только на своем участке и, естественно, считал ее наиболее сложной, а раз так, то все до единого требовали в первую очередь помогать им.

– Боевые участки докладывают по порядку!

– Второй, я Седьмой, прошу немедленно автолестницу на правое крыло восьмого этажа, к шахматному клубу!

– Второй, я Девятый, вхожу в связь! Немедленно ствол А со ствольщиками в центральный лифтовый холл десятого!

– Второй, я Одиннадцатый, звено газодымозащитников в левый холл девятого, побыстрее!

А у меня все задействовано, им людей и стволы послать – у других отобрать! Так те, другие, и отдадут, держи карман шире… А Головин и Чепурин через несколько дней мою работу разбирать будут, вот когда они на мне отыграются! Резерв им отдать? Так весь мой резерв – одно отделение…

Хуже было другое: посылаю я, к примеру, звено к Суходольскому, а по дороге его перехватывает старший по званию Баулин и приказывает работать с ним. А разве майора ослушаются? Так людей Баулин перехватил, а мне сообщить забыл, но ведь я-то уже отметил, что послал Суходольскому звено! Он его ждет не дождется и, легко понять, шлет мне по радио самые добрые пожелания.

Пока Вася был РТП и на непрерывной связи, мне еще было полегче, а когда он по воле событий переключился на спасание и потерял контроль за обстановкой, то до прихода Кожухова фактически РТП оказался я. В этот отрезок времени я каждую минуту терял по килограмму живого веса, ибо на пожаре были задействованы почти все силы гарнизона, а командовать я даже своей Лизой не научился. Не припомню, испытывал ли я в жизни такую радость, как тогда, когда, взмыленный, прибежал Кожухов.

Могут спросить: как это так, капитан Рагозин, молоко, можно сказать, на губах не обсохло – и штабом командует? Поумнее никого не нашлось?

Поумнее были, даже рядом стояли – заместители Кожухова по профилактике и по технике. Они превосходно видели, что в силу обстоятельств я начал выполнять обязанности РТП, но в мою работу не вмешивались, разве что будто про себя советы давали. Почему? А потому, что в нашем боевом уставе записано: «Отдача на пожаре приказаний старшим начальником пожарной охраны, минуя руководителя тушения пожара, является моментом принятия на себя руководства тушением пожара». Усекли? Этот пункт – один из наиважнейших в нашем уставе, благодаря ему далеко не каждый вышестоящий начальник возьмет на себя смелость давать нам указания. А оба этих зама, отличные специалисты в своих областях, опыта тушения пожаров не имели – им по должности не полагалось этим заниматься. Но они молчаливо признавали, что капитан Рагозин с его «молоком» все-таки лучше владеет обстановкой. Сам, своими руками памятник бы отгрохал человеку, который этот гениальный пункт придумал!

И только с приходом Кожухова мы обрели настоящего, стопроцентного РТП. Даже не гора с плеч, а целый Эверест!

Четвертая помеха, она же самая главная: человек за двадцать самого высокого городского и областного начальства.

Сей момент щепетильный, и прошу понять меня правильно. Мы люди служилые, на плечах погоны, и живем мы по уставу, то есть обязаны к начальству относиться со всевозможным уважением. Раз ему по должности положено выезжать на все крупные пожары, пожалуйста, милости просим: стойте рядышком, смотрите и переживайте, но превеликая просьба – молча, ибо для того, чтобы тушить пожар, нужны специальные знания и опыт, каковых у вас нет. А ведь бывает, что на повышенные номера министры иной раз приезжают. Представляете, каково капитану командовать, когда министр на него смотрит?

Однако продолжу. Начальство на пожаре – это и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что оно своими глазами видит обстановку и убеждается, что пожарные не зря свой хлеб едят. А плохо потому, что оно желает все знать и посему требует непрерывной информации. И если бы только это! Оно еще и советует, как тушить пожар, а то и приказывает – нам, профессионалам! А это уже совсем скверно.

Представьте себе на минутку горящий Дворец, сотни штурмующих его пожарных, десятки машин и лестниц – и всем этим хозяйством нужно эффективно руководить, ни на что другое не отвлекаясь. А теперь представьте вокруг меня человек двадцать пять начальников – возбужденных, беспокойных, желающих немедленно знать, что будет дальше, неудовлетворенных, конечно, тем, что тушим и спасаем мы медленно, не так, как это, по их мнению, следует делать. И почти каждый из них что-то спрашивает, предлагает, подсказывает и приказывает – кому? Человеку, у которого в руках все нити, – начальнику штаба.

Особенно доставалось мне от генерала Ермакова, начальника УВД, которому подчинена и милиция, и пожарная охрана. Интереснейшая личность, герой войны, двух написанных о нем книг и одного кинофильма, кавалер не юбилейных, а боевых орденов. Он и для нас много делал: выбивал фонды на технику, обеспечивал жильем, защищал при неудачах – низкий поклон ему за это. Но лучше бы на пожары он не приезжал!

– Капитан, ты что, не видишь, люди на шторах висят?!

– Так точно, товарищ генерал, лестницы уже выехали.

– Капитан, почему до сих не тушат высотную часть?

– Пока не могут пробиться, товарищ генерал.

– Немедленно послать дополнительные силы!

– Посланы, товарищ генерал.

– Еще послать! Сними отовсюду! Вот эти десять человек почему стоят без дела?

– Резерв, товарищ генерал.

– Немедленно послать резерв!

– Слушаюсь, товарищ генерал. (А я скорее руку отдам, чем свой последний резерв!)

– А почему?..

– А зачем?..

– А куда?..

У меня секунды нет, в ушах трещит от информации, связные с боевых участков в очередь докладывают, мне тришкин кафтан латать нужно – затыкать одни дыры за счет других… Ну, думаю, извините, товарищ генерал… И я отмочил такое, что в мороз и ветер вспотел от своей неслыханной смелости… Но зато больше мне никто не мешал[12].

Еще об одном обстоятельстве, которое сильно затрудняло боевые действия.

До тех пор пока огонь не врывался в помещения, главным врагом находившихся там людей был дым. Он проникал в комнаты даже при закрытых дверях – через щели, вентиляционные отверстия. Во многих случаях, когда люди проявляли находчивость и затыкали щели всем, что попадалось под руку, дым пробивался не так сильно, но часто люди распахивали или разбивали окна.

С верхних этажей вниз то и дело летели стекла – тяжелые, иной раз вместе с рамами, попадет в человека – разрубит, как мечом. Одним таким стеклом врезало по трехколенке, с которой перебирался на штурмовку Лавров, – к счастью, он успел зацепиться за подоконник. Другой осколок весом с добрый пуд рубанул по кабине автолестницы, третьим выбило из рук солдата и покорежило пеногенератор. Летели вниз и другие предметы: так, с восьмого этажа музыканты из ансамбля стали выбрасывать инструменты, и в одном шаге от Славы Нилина в асфальт врезался здоровенный контрабас, а с высотки, где на нескольких этажах были гостиничные номера, выбрасывали чемоданы, портфели, шубы…

И все пространство вокруг Дворца было усеяно битым стеклом, вещами… Словом, опасности подстерегали пожарных не только внутри Дворца, но и снаружи. Лично мне к тому же сильно мешало работать то обстоятельство, что каждую обнаруженную ценность бойцы приносили в штаб и клали на стол. Так у нас положено: любую ценность обязательно подбери и доставь в штаб.

На этом моменте я хочу остановиться. Из всех побасенок, что распространяют о нас обыватели, особенно болезненно мы воспринимаем одну: будто у погорельцев пропадают ценные вещи. Клеймо, и какое! Да будет вам известно, что никогда пожарный не польстится ни на какое барахло. Нет для пожарного худшего оскорбления, чем обывательские обвинения в мародерстве. У нас даже чувство юмора исчезает, когда слышим об этом, выть на луну хочется. Дед за свою долгую пожарную службу знал только одного, который положил в карман магнитофонную кассету и то ли забыл, то ли намеренно не отдал. Год разговоров было, выгнали парня из пожарной охраны с «волчьим билетом».

Так, разговор о ценностях я затеял потому, что во время Большого Пожара с полчаса был миллионером. Ну, может, и не миллионером, но такого количества денег ни я, ни кто другой из наших ребят в натуре не видывали.

Первую кучу денег приволок и шмякнул мне на стол боец из отделения Деда – из кассы, где человек пятьсот зарплату должны были получить, да не успели, деньги поздно доставили; Никулькин из буфета пачку принес, потом несли из кассы кинотеатра, откуда кассирша сбежала, из разбитых чемоданов и сумок, из шуб и пальто – не считал, но, думаю, тысяч пятьдесят, а то и больше на столе было. Грузиков не хватало на пачки класть – чтоб не сдуло, да и работать купюры мешали, мой пластик с планом закрывали. Поэтому я вынужден был попросить, чтобы милиция эти пачки со штабного стола убрала[13].

О том, что Ольга с Бубликом находятся в киностудии, мне по телефону сообщила Нина Ивановна.

Я поднял голову – и тут же их увидел, Ольгу с Бубликом на руках.

К этому времени на пятом и шестом этаже пожар был локализован. По всем трем внутренним лестницам на верхние этажи пробивались подразделения самых лучших наших тушил – Головина, Чепурина, Баулина, Говорухина и других, с фасада людей снимали по трем тридцатиметровкам, со двора работали две тридцатиметровки и одна пятидесятиметровка, это не считая трехколенок и штурмовок; наиболее серьезная обстановка сложилась на восьмом, девятом и десятом этаже (до высотки дело еще не дошло), особенно с правой стороны, где находились хореография, народный театр и киностудия: здесь из большинства окон полыхало, поэтому с автолестниц работать было практически невозможно.

Но если в коридоры восьмого и девятого ребята уже пробились и вовсю их тушили, если в левое крыло десятого, в выставочный зал пробился Дед, то с правым крылом дело обстояло куда хуже: сотни горящих коробок с кинолентами создали здесь такую высокую температуру, что больше трех-четырех секунд ствольщики не выдерживали.

Невозможно было в киностудию пробиться и со двора – по тем же причинам, что и с фасада.

Десятый этаж на те минуты стал для нас главным: и потому, что здесь находилось много людей, и потому, что именно через него лежал единственный путь к высотной части.

Еще об обстановке. К этому времени работать стало полегче: во-первых, генерал Ермаков создал вокруг Дворца мощное оцепление и никаких зевак не допускал; во-вторых, десятки машин «скорой помощи» немедленно эвакуировали всех спасенных; и, в-третьих, специально для начальства Кожухов создал «ложный штаб» с телефоном и прикрепил к начальству связного офицера.

Теперь нам ничего не мешало – кроме пожара.

В нескольких словах перечислю, что я видел одновременно. В окне десятого этажа то появлялась, то исчезала Ольга с Бубликом.

Слева от них, между восьмым и девятым, висел на шторе ассистент Ольгиного мужа Валерий. К нему уже почти долез по штурмовке Володя Никулькин.

На левом крыле Юра Кожухов уже забрался по штурмовке к окну диспетчерской и полез на подоконник. Через минуту-другую ему суждено будет знать, что его Вета задохнулась в дыму.

В нескольких шагах от меня ступил на землю с тридцатиметровки шахматный маэстро Капустин. Он бессмысленно улыбался, махал рукой – и вдруг рухнул в обморок.

Из доброго десятка неотложных проблем, которые надлежало немедленно решать, я сконцентрировался на Ольге с Бубликом. Сколько они продержатся, знать я не мог, но сознавал, что счет идет на минуты, а то и на секунды.

Чепурин, с которым Кожухов связался по радио, четко доложил: чтобы протушить фильмотеку, ему необходимы два ствола А. Пока мы с Кожуховым ломали голову, где их взять, появились Вася и Леша, подпаленные, прокопченные, но удовлетворенные, – с литобъединением они сработали на пятерку.

Я ввел Васю в обстановку. Он отрешенно слушал, смотрел наверх и думал. А у меня не было времени ему сочувствовать, мне нужно было добыть стволы и пеногенераторы.

Вася перекинулся несколькими словами с Лешей и подошел к Кожухову. Полковник начал было проявлять заботу – у Васи были обожжены веки и брови, но он отмахнулся. Весь разговор шел при мне.

– Товарищ полковник, разрешите со связным пробиться в киностудию.

– Каким образом?

– Через крышу технического этажа.

– Хорошо продумал?

Полковник разговаривал с Васей и смотрел на сына, который появился в окне, прокричал что-то ребятам и стал спускать на спасательной веревке тело Веты.

– Так точно, товарищ полковник…

– Хорошо. – Кожухов оторвал взгляд от окна. – Не забыли перезарядить КИПы?.. Если пробьешься, доложишь, как по крыше подобраться к высотной части.

Вася с Лешей побежали к центральному входу.

– По крыше… – как бы про себя пробормотал Кожухов. – По крыше… Дима, а если попробовать с крыши кинотеатра?

Я даже сначала не понял, что это ко мне, – полковник никогда не называл меня по имени. И уж совсем не догадывался, какая замечательно дерзкая, воистину гениальная идея пришла в его голову. Я думал о Васе и Леше.

Как потом рассказал Леша, в лифтовом холле десятого Чепурин хорошенько полил их водой, и они по винтовой лестнице прорвались на крышу. Но спуститься с технического этажа на десятый оказалось невозможным – помните решетчатую металлическую дверь, преградившую дорогу Ольге? Даже Леша с его богатырской силой не смог ту дверь сломать – лом пожарный легкий, для такой работы не годился, нужен был лом тяжелый.

Вася заметался по крыше и надумал такую штуку: обвязался спасательной веревкой, велел Леше держать покрепче, лег, заглянул вниз и стал звать Ольгу. Ольга говорила, что ушам своим не поверила – думала, галлюцинация, уж очень тогда ей было плохо. Но высунулась, откликнулась на авось: «Мы здесь, Вася, мы здесь!» Они оказались примерно в шести метрах книзу и чуть правее. С этого момента я все видел сам. Достигнув уровня окна, Вася вцепился в подоконник, прыгнул в комнату – а оттуда дым уже столбом валил, и через полминуты Леша поднимал Ольгу с Бубликом наверх. Потом снова спустил веревку и поднял Васю.

На эту сцену многие смотрели оцепенев. Вася еще дважды спускался, кого-то обвязывал, и Леша поднимал. А потом Чепурин протушил фильмотеку и спасал людей обычным путем.

Вот такая история. Дальше была крыша с ее морозом и ветром, затем минут через пятнадцать Ольгу, Бублика и двоих других удалось переправить по внутренней лестнице вниз и оттуда в больницу, а Вася с Лешей по той же крыше технического этажа побежали на разведку к высотной части.

Странная вещь! Когда Леша поднял Ольгу с Бубликом на крышу, я машинально взглянул на часы: было 19:34, значит все, что я пока вам рассказывал, происходило примерно в течение одного часа.

А ведь я рассказал лишь малую часть того, что видел.

Потом мы подсчитали, что за первый час Большого Пожара было выведено, вынесено и спасено по лестницам более трехсот человек, а предстояло спасти еще столько же. Это очень много, о таком я еще ни разу не слышал и не читал: когда горели небоскребы в Сан-Паулу, Лас-Вегасе, Сеуле и Токио, спасенных, помнится, было гораздо меньше.

Итак, я видел лишь то, что происходило снаружи; о том, что творилось внутри, мне становилось известным по радиопереговорам и донесениям связных. Находясь в безопасности, я превратился в наблюдающую, слышащую, принимающую и передающую приказы машину.

НШ – это глаза, уши и рупор руководителя тушения пожара.

Если бы у меня было время и спокойствие духа, я бы любовался действиями своего РТП и аплодировал ему, как любимому артисту.

Говорят, Савицкий был великим тушилой, но в деле я его увидеть не успел. Он руководил пожарными и техникой, как классный дирижер оркестром, он слышал каждую фальшивую ноту. Во время пожара Савицкий никогда не повышал голоса – от него на людей нисходило спокойствие и уверенность. В огонь он шел только тогда, когда это было сверхнужно, – так полководец подхватывает знамя и идет вперед, чтобы поднять боевой дух войск.

А Кожухова я много раз видел в деле.

Я читал, что самой высокой наградой для римского полководца был венок, который после победы ему вручали легионеры. Звание тушилы – это тоже наш венок, это награда, которую пожарные дают своему начальнику. Ни в каком личном деле она не фигурирует, она – признание подчиненных, и любой пожарный офицер самого высокого ранга мечтает ее получить, как любой шахматный мастер мечтает стать гроссмейстером.

По большому счету, таких тушил у нас было двое, Кожухов и Чепурин – любимые ученики Савицкого.

Сейчас речь о Кожухове. Вел он себя по-иному: и голос повышал, и мог накричать, но при всем этом цепко держал в своих руках боевые участки, от важнейших до второстепенных. Наметив направление главного удара, он бросал подразделения и технику туда, где они были особенно нужны, интуиция прирожденного тушилы подсказывала ему, куда следует перебросить силы, откуда с наибольшим эффектом могут работать автолестницы, лафетные стволы и пеногенераторы. Его приказы иной раз были мне непонятны настолько, что я осмеливался переспрашивать: ну как можно забирать силы с левого крыла, где пожар еще не локализован, и бросать их в центр? Почему он вдруг приказывает отозвать с восьмого этажа одного из лучших наших газодымозащитников лейтенанта Клевцова и дать ему передохнуть в резерве? Зачем он вдруг велит немедленно собрать в одном месте два десятка штурмовых лестниц?

Кожухов просто видел не на ход вперед, а на десять – как тот самый гроссмейстер. За каких-нибудь полчаса в тушении Большого Пожара возникла система: я теперь ясно видел, что доселе разрозненные действия боевых участков подчинены одной железной воле.

И хотя Кожухов вскоре ушел на крышу кинотеатра, чтобы осуществить свою вошедшую в учебники операцию, налаженная им система продолжала действовать. Впрочем, он вызвал с десятого этажа и поставил вместо себя свое «второе я» – «человека в тельняшке», как после Большого Пожара мы прозвали подполковника Чепурина.

Конечно, многие подробности я забыл, но мы с Ольгой решили, что буду вспоминать и добавлять по ходу дела. Хотя главные-то подробности, «фрагменты и детали», как говорит Ольга, снаружи не очень-то увидишь…

Фонограмма переговоров, состоявшихся от 19:25 до 19:28

А – ПО

А. Пожарная?

Д. Слушаю вас.

А. Вот мы, жильцы, на балконе, напротив нас Дворец горит целый час, а ваши пожарники ни черта не делают!

Д. Гражданин… 19:25.

А. Люди гибнут, а пожарники внизу стоят!

Д. Внизу штаб, пожарные работают внутри.

А. Руки в боки они работают! Мы в обком, мы в газету напишем! Мы…

А – ПО

А. Алло, алло, пожарная часть?

Д. Слушаю вас.

А. Я, милая, дверь захлопнул, в квартиру не войти, шестой этаж. Может, пожарную лестницу пришлете, а то дверь ломать жалко.

Д. Обратитесь, пожалуйста, к слесарю.

А – ПО

Д. Пожарная охрана.

А. С вами говорит Козловская Елена Петровна, я заведующая читальным залом во Дворце искусств. Я уже говорила вашему начальству, но меня и слушать не хотят! Я знаю, что тушат, но нельзя же так, у меня на втором этаже в зале стеллажи с подшивками газет и журналами, а их сверху водой заливает. Предупреждаю, пожарная охрана будет нести суровую ответственность! Я еще раз предупреждаю!

Д. Спасибо, я сообщу.

А – ПО

Д. Пожарная охрана.

А. Доченька…

Д. Успокойтесь, говорите, пожалуйста.

А. Доченька… родненькая… сынок мой во Дворце, музыкант в ресторане… Гриша Косичкин… Гриша…

Д. Прошу вас, не волнуйтесь, вашего сына обязательно спасут, там все для этого делается.

А. Доченька… Гриша… сынок…

Д. Прошу вас, все будет хорошо.

А – ПО

Д. Пожарная охрана. 19:26.

А. Девушка, я только что с крыши, я лично видел, верхние этажи во Дворце горят, несколько человек на простынях висят.

Д. Товарищ, мы в курсе, принимаются все меры.

А. Тушите скорей, а то народ все крыши облепил, очень волнуется. Тех, кто на простынях, спасите, скажите там.

Д. Пожарные в курсе, спасибо.

А – ПО

А. Пожарная?

Д. Да, слушаю вас.

А. Лоботрясы вы и бездельники! Нагнали уйму пожарных, а Дворец горит! 19:27.

Д. Гражданин, что вам надо?

А. Я из автомата, мы стоим, смотрим и возмущаемся! Оцепили милицией, машин нагнали… Спят они в своих машинах! Лестниц наставили, а по ним пожарники еле ползают! За что им, бездельникам, деньги платят?

Фрагмент из описания пожара

В 19:04 на объект прибыл начальник УПО полковник Кожухов, принявший руководство тушением пожара на себя.

Дополнительно к вызванным силам полковник Кожухов запросил все автомобили газодымозащитной службы (ГДЗС) и автолестницы из близлежащих районов области. В результате принятых мер к 19:30 на пожаре было сосредоточено 46 пожарных автомобилей: 8 автоцистерн, 18 автонасосов, 6 автолестниц, 6 автомобилей ГДЗС и 8 специальных автомобилей.

На тушение пожара было подано 48 стволов.

Три автолестницы работали со стороны фасада здания и три – со стороны двора.

Спасательные работы на пожаре проводились следующими способами:

1. С этажей здания людей выводили и выносили по центральной и торцевым внутренним лестницам.

Отыскание людей в помещениях затруднялось тем, что, спасаясь от дыма, многие закрывали двери на ключ и задвижки, просили о помощи из окон и не слышали стука в дверь пожарных. Некоторые, несмотря на просьбы и требования пожарных, категорически отказывались выходить из помещений даже в сопровождении пожарных, ссылаясь на боязнь дыма. Пожарные отдавали им свои противогазы, а отдельных даже выводили силой.

Всего на 19:30 из сильно задымленных и горящих помещений Дворца было спасено по имеющимся путям эвакуации 338 человек.

2. Для спасения людей с верхних этажей применялись автолестницы, которые неоднократно меняли свои боевые порядки в зависимости от складывающейся на пожаре обстановки.

Личный состав 1, 3, 7, 8-й и ряда других ВПЧ для подъема в верхние этажи, недосягаемые для автолестниц, применял штурмовые лестницы и спасательные веревки.

По автолестницам на 19:30 было спасено 83 человека. Следует отметить, что большинство спасенных спускались по лестницам без страховки спасательными веревками, только в сопровождении пожарных, и никто не сорвался.

При помощи спасательных веревок на 19:30 было спасено 27 человек, причем четверо спасаемых были не спущены на веревках вниз, а наоборот, подняты наверх, на крышу.

3. Для спасения людей пожарными эффективно использовались ручные лестницы-штурмовки. Всего при их помощи на 19:30 было спасено 43 человека. Спасение людей с 7, 8 и 9-го этажа производилось и комбинированным способом, с применением трехколенных и штурмовых лестниц, особенно эффективно – с козырька над главным входом в здание.

ТРАВМАТИЗМ – на 19:30.

1. Боец 6-й ВПЧ Соколов Г. А. при попытке забросить штурмовку с 7-го на 8-й этаж был сбит оконным переплетом, вылетевшим в результате взрыва, упал на козырек и был доставлен в госпиталь с тяжелыми травмами (смертельный исход).

2. Боец 10-й ВПЧ Трошкин В. В., лейтенант-начальник караула 5-й ВПЧ Кныш С. А., старший сержант 12-й ВПЧ Ковригин О. Н., заместитель командира 1-го отряда ст. лейтенант Луковников П. Г., отдававшие спасаемым свои КИПы, госпитализированы с ожогом легких.

3. Водитель автолестницы 4-й ВПЧ ст. сержант Иванчук Т. Н. ранен в лицо крупным осколком стекла. Остался в строю.

4. Сержант Николаев В. Л. из 2-й ВПЧ при тушении музыкальной студии получил ожоговую травму 2-й степени. Госпитализирован.

5. Начальник караула 2-й ВПЧ лейтенант Гулин госпитализирован с ожогом сетчатки глаз.

Даша Метельская

(Рассказывает Ольга)

Только что я прочитала, проглотила книгу Татьяны Цявловской «Рисунки Пушкина», и мне неожиданно захотелось отвлечься от своего и так не очень связного повествования.

Сказать, что я люблю Пушкина, – для меня такая же нелепость, как сказать, что я люблю дышать. В Ленинграде, когда училась, чуть не каждую неделю ездила на Черную речку, бродила вокруг места дуэли и про себя ревела белугой. Лучше всех написала Марина Цветаева: «Нас тем выстрелом всех в живот ранили».

Так отвлечься мне захотелось потому, что я вдруг задумалась над словами «невольник чести». Многие думают, что это слова Лермонтова, но Цявловская напоминает, что он только процитировал самого Пушкина из «Кавказского пленника»: «Невольник чести беспощадной…»

Пророчество! Оба они были невольниками чести, и оба погибли в расцвете лет.

И я вспомнила урок литературы в школе и яростные, со взаимными обвинениями и оскорблениями споры, разгоревшиеся после пылкого выступления одной девочки: «Для мировой культуры было бы замечательно, если бы Пушкин и Лермонтов не были такими рыцарями. Лучше б они закрыли глаза на оскорбление, остались живы и написали много новых книг!»

Больной вопрос русской литературы! А написал бы Достоевский «Братьев Карамазовых» и «Бесов», если бы не пережил ожидания смертной казни и последующей каторги? А написал бы Герцен «Былое и думы», не пройди он через арест и ссылку?

Мне почему-то кажется, что все было бы не лучше, а хуже.

И не только потому, что от судьбы не уйдешь, и не потому, что великие писатели редко бывают благополучными людьми (на памяти – один Гёте, и все). Я уверена, что, не будь Пушкин и Лермонтов «невольниками чести беспощадной» и рыцарями без страха и упрека, они, наверное, прожили бы много больше, но они не были бы Пушкиным и Лермонтовым! Осторожные и осмотрительные, готовые закрыть глаза на оскорбления, без бунтарского духа и вечно бушующего огня в их неистовых душах, они не написали бы того, что сделало их гениями, они отодвинули бы от себя не только смерть, но и бессмертие.

Нет уж, лучше пусть все будет как было, пусть отчаянно храбрые, пусть неистовые, пусть – невольники чести! Спасибо вам, что вы были именно такими, что вы не закрывали глаза и до конца оставались самими собой.

Потерпите «женскую логику» еще немножко, я ведь об этом не случайно, в голове у меня был и остается Большой Пожар.

От природы нам дан инстинкт самосохранения: бойся неизвестности, избегай опасности – и увеличишь свои шансы остаться в живых. Не стану никого осуждать: как в животном мире, так и в человеческом обществе одни особи трусливы, другие храбры, и раз это от природы, то ничего здесь поделать нельзя.

Но я предупреждала, что буду пристрастной.

Я – за невольников чести, за безумство храбрых!

Слово «честь» у нас стало каким-то затертым, оно применяется кстати и некстати, понятие «честь мундира», бывшее когда-то однозначным, ныне часто звучит иронически, оно становится достоянием фельетонистов, а если и не иронически, то куда проще и безопаснее высокопарно призывать бороться за честь коллектива или фабричной марки, чем вступить в бой с хулиганами, издевающимися над женщиной.

Переберите в памяти тех, кто побуждал вас гордиться принадлежностью к роду человеческому, и попытайтесь найти среди них хоть одного, кто жил по принципу «лучше быть пять минут трусом, чем всю жизнь покойником». Не найдете! Вы вспомните древнегреческого царя Леонида и Спартака, Джордано Бруно и Яна Гуса, Роберта Скотта и Георгия Седова, майора Гаврилова из Брестской крепости и обвязавшихся гранатами севастопольских краснофлотцев, бросавшихся под танки.

Для них всех, как для Пушкина и Лермонтова, личная честь была дороже жизни. Став на «пять минут трусом», каждый из них ее бы продлил, но сердец бы они не зажгли.

Настоящий человек от труса отличается обостренным чувством чести – в этом мое убеждение. Будь человек семи пядей во лбу, занимай он любой пост, не помянут его добрым словом, если честь для него – пустой звук.

Честь – это никому не позволить плевать тебе в душу.

Честь – это не бросить товарища в беде, если даже ты сам при этом можешь погибнуть.

Честь – это делать добро не только в благоприятных обстоятельствах, но тогда, когда это опасно.

Честь – это чистая совесть, это не покривить душой, когда судьба твоя висит на волоске.

Знаете, что ответили в блокаду ленинградские пожарные, полумертвые от голода, холода и усталости, когда их спросили, чего бы они хотели за свой беспримерный героизм? В один голос: «Рукава!» Не хлеба, не топлива, не хотя бы нескольких часов сна – рукава, которых так не хватало в блокаду, чтобы тушить пожары. Для меня этот ответ звучит с такой же эпической торжественностью, как «гвардия умирает, но не сдается!».

Это и есть настоящая честь мундира.

Я вообще всегда считаю, что полностью человек раскрывается только тогда, когда между жизнью и смертью нет отчетливо видимой границы. Вы можете знать его всю жизнь – и не познать его, можете видеть считаные минуты – и с огромной ясностью понять его сущность.

Большой Пожар сорвал маски.

* * *

Несмотря на свое громкое наименование, народный театр обычно так же отличается от профессионального, как самодеятельный танцевальный кружок от ансамбля Игоря Моисеева. Бывает, конечно, что над народным театром берет шефство крупный завод, и тогда вырастают такие самобытные коллективы, как Ташкентский, Воронежский или в Москве на «Трехгорке», но чаще народный театр – это кучка энтузиастов самых разных специальностей, объединенных преданной любовью к сцене и предоставленных в основном самим себе. Зарплату, и весьма скромную, в таком театре получает лишь главный режиссер, остальных сцена не кормит, а скорее разоряет, потому что и декорации, и костюмы, и всякий реквизит добываются и делаются самими актерами: один притащит и сколотит доски, другой раздобудет дедовские дореволюционные сапоги и бабушкин салоп, третья купит отрез и сядет за швейную машинку, четвертая… Подвижники! Весь день работают у станков и в учреждениях, а после работы через весь город едут в театр – на читки пьес, репетиции, спектакли. Люблю этих одержимых! Побольше бы таких бескорыстно преданных искусству, спорту!

Поначалу, когда Дворец построили, народному театру по недосмотру отвалили сразу два этажа – неслыханная щедрость! Но едва Новик и его подопечные, а их было человек двадцать пять, начали осваивать помещения, как начальство спохватилось, и народный театр с каждым месяцем стал терять свою площадь и сжиматься, как шагреневая кожа: десятки разного рода учреждений города рванулись в престижный Дворец. Сначала один из двух репетиционных залов захватил парикмахерский салон «Несмеяна», потом три комнаты штурмом взяло пошивочное ателье, потом еще часть этажа оторвала контора по кинофикации. В конце концов Новик сумел отстоять всего лишь репетиционный зал и комнату, где хранился реквизит, но по привычке эти этажи, восьмой и девятый, в обиходе так и назывались – народный театр. Его сценической площадкой стал небольшой и уютный зал на сто пятьдесят мест, и там по нескольку раз в месяц актеры демонстрировали свое искусство. Ярких звезд среди них не было, но каждый хорошо помнил и хранил в душе, что именно из народных театров на всесоюзную сцену вышли такие таланты, как Лановой, Саввина, Шмыга… «А вдруг?» – мечтал каждый.

Кроме Новика, которого я уважала за одержимость и бескорыстие, я часто общалась и с красавицей Дашей Метельской, мастером из «Несмеяны», которая бредила театром и тратила на его нужды все свои заработки.

Поразительно забавное существо! Тогда ей было двадцать два года, но она и сегодня такая же: острая на язык, неизменно веселая и необыкновенно румяная, ну просто кровь с молоком, откуда и прозвище – Клюква, многие даже не знали, что ее зовут Дашей. Такой счастливой внешности при счастливом характере я у женщин не встречала, тысячу раз видела Дашу – тысячу раз улыбалась.

При всей своей влюбленности в театр актрисой Даша была посредственной и серьезных драматических ролей не получала, но комедийные персонажи ей удавались.

И все же лучшую свою роль, далеко не комедийную, довелось Даше сыграть во время Большого Пожара.

Из мужчин, которые вечно вились вокруг нее, давая повод для тьмы сплетен, Даша заметно выделяла троих: Валерия Грушина, ассистента моего бывшего мужа, Костю Никишова, самого модного в городе закройщика ателье, и Борю Данилина, начинающего драматурга, которого нашел в литобъединении и привел в театр сам Новик. Однако выходить замуж Даша не торопилась.

Лучше других я знала Валерия, который часто бывал у нас дома. Он мне, в общем, нравился: мастер спорта по десятиборью, а победами не кичился; красив, пользуется успехом, но не дамский угодник; остроумен, но не насмешник. Честно говоря, пользуясь своей дружбой с Дашей, я сводничала, выставляя Валерия в выгодном свете. Да и смотрелась эта пара – все взгляды приковывала.

Костя Никишов – модельер, был настоящим мастером своего дела, с колоссальной дамской клиентурой, обеспечивающей ему блестящие заработки. Уважая Костю за высокое мастерство, я все же относилась к нему с прохладцей: слишком благополучен и избалован вниманием. Понимала, что и благополучие, и внимание он заслужил своим талантом, но мужчины, лоснящиеся от постоянных удач, были мне не по душе, я уже давно научилась критически смотреть и на своего Сергея, и на ему подобных баловней судьбы. Костя был совсем неглуп и – важное преимущество перед соперниками! – свободен в расходах и щедр: ни Валерию, ни тем более школьному учителю Боре Костины заработки и не снились.

Хотя щуплый очкарик Борис на фоне Валерия и Кости казался гадким утенком, такой знаток женских сердец, как Новик, полагал, что у его протеже есть шанс. Казалось бы, о каком шансе можно говорить, если Борис при виде Даши немеет и становится беззащитным? Можно, утверждал Новик, ибо, во-первых, беззащитность трогает женское сердце и побуждает покровительствовать и, во-вторых, Боря фанатично предан театру, для которого в муках сочиняет свою вторую пьесу.

С этой пьесой у Бори были связаны большие надежды. В прошлом году Новик поставил его первую пьесу, которая принесла автору сплошные огорчения: мало того, что успеха она не имела, так в ней еще не оказалось роли для Даши – непростительный для драматурга просчет. Возмущенная Даша демонстративно третировала влюбленного, а когда несчастный взмолился: «Клянусь, Клюква, что в следующей пьесе…» – во всеуслышание его оборвала: «Для кого Клюква, а для тебя – Клюква Николаевна!» И только когда Борис, обмирая от страха, прочитал на труппе первый акт новой комедии, Даша милостиво разрешила вновь называть себя просто Клюквой – условно, предупредила она.

Во Дворце, где все друг друга знали, с веселым оживлением следили за соперниками, каждый из которых по-своему завоевывал Дашу: Валерий отображал ее жизнь и деятельность на кинопленке, Костя придумывал для нее модели и обшивал, а Боря сочинял пьесу, где Даше предназначалась главная женская роль. Остряки из фотостудии состряпали смешной фотомонтаж: Даша с ведром клюквы стояла у финиша и наблюдала за скачкой трех лошадей, на морды которых были приклеены фото Валерия, Кости и Бори. Надпись вопрошала: «Кому достанется Клюква?»

Салон «Несмеяна», отвоевавший у Новика один из двух репетиционных залов, находился на девятом этаже, под киностудией. Если отвлечься от громкого и не очень удачного названия, то салон представлял собой большую комнату с пятью рабочими креслами вдоль стен, выгороженной кассой, столиком маникюрши да еще каморкой уборщицы, занавешенной шторкой; для ожидающих очереди у дверей стояли несколько стульев; вешалки в салоне не было – раздевались внизу, в гардеробе. Несмотря, однако, на весьма заурядное помещение, «Несмеяна» процветала благодаря своим мастерам, призерам всевозможных конкурсов, и от клиенток не было отбоя.

В тот вечер судьба привела в «Несмеяну» и одну чрезвычайно важную даму, жену директора крупнейшего в городе универмага, которая каждую неделю причесывалась у Даши. Когда-то рядовая продавщица, Клавдия Алексеевна, или просто Клавка, как ее между собой называли девушки, превратилась в величественную матрону с красивым холеным лицом и пустыми наглыми глазами выскочки. Чаевых она не давала ни копейки – расплачивалась телефонными звонками (сапожки, туфли и прочее женское счастье). Даша, со свойственным ей легкомыслием, с одной стороны, беззастенчиво пользовалась блатом и устраивала его подружкам, а с другой – чуть не в открытую презирала и высмеивала свою постоянную клиентку, напыщенную и глупую. Но – хозяйка дефицита! В каких только домах ее не принимали – причем вполне достойные с виду люди. Однажды, услышав от Даши, что я «все на свете знаю про Пушкина», Клавка и ко мне в музей заявилась – нахвататься верхушек и блеснуть в «светских гостиных»; с первых же слов я поняла, что о творчестве Пушкина она не имеет ни малейшего понятия, зато ее крайне интересуют любовники его жены. Я очень люблю Наталью Николаевну, до нежности, и могу сгрубить, когда ко мне обращаются за подобного рода альковными сплетнями. Но сгрубить курице – не много чести, и я ей поведала по секрету, что наукой достоверно выявлен лишь один любовник Натальи Николаевны, государь-император Петр III, которого за эту измену и свергла с престола ревнивая жена, будущая Екатерина II. Ссылаясь на источник, курица прокудахтала эту сенсацию по всему городу, стала всеобщим посмешищем и отныне при встречах со мной так отворачивала голову, что был слышен хруст шейных позвонков.

Много места этой особе я уделяю потому, что, во-первых, она доставила Даше массу неприятности и, во-вторых, именно ее в своем знаменитом очерке «Человек в тельняшке» журналист изобразил «миловидной, но беспомощной женщиной», которую спас Чепурин (об этой истории я еще расскажу). Отдадим Клавке должное: именно она первой пожаловалась, что в салоне запахло дымом, – единственное, что можно поставить ей в заслугу, потому что все всполошились, выключили на всякий случай электроприборы, и звонок Веты Юрочкиной не был для находившихся в «Несмеяне» столь неожиданно ошеломляющим, как для многих других.

Память у Даши хорошая, она уверена, что сообщение Веты запомнила почти слово в слово: «Клюква, ты? Это я, Вета, у нас пожар! На лифте не спускайтесь, это очень опасно, и вообще лифтовые холлы горят… Ты слушай меня, оповещение не сработало, мне еще много нужно звонить! Ты сбегай и посмотри, если правая лестница не горит, то бегите вниз, а если горит, но собери, кого сможешь найти, в „Несмеяну“, там у вас вода в кранах! Щели в дверях забейте, ждите, пожарные уже прибывают!»

Мудрый Дед, когда я ему читала эти строки и разбирала с ним ситуацию в «Несмеяне», вдруг задумался и сказал: «Про твою Клюкву я много слышал, на ней там в самом разе все замкнулось. Только охаешь и изумляешься ты зря, ничего такого уж исключительного там не случилось, не Клюква – так другая или другой бы нашелся. Почему? А потому, что есть, Лёля, закон: когда в пожар попадает группа людей, то есть не обязательно в пожар, а вообще – в опасность, то из этих людей вдруг сам собой появляется, как теперь говорят, лидер. Закон! Тут бывает такое, что умом никогда не предугадаешь. Помню как сейчас, на Садовой, дом 24, от взрыва газа на кухне квартира запылала; гостей – как селедок в бочке, а прихожая горит, не выйти. Знаешь, кто головы не потерял? Четырнадцатилетний мальчишка, и не хозяев сын, а из гостей. Посмотрел-посмотрел, как взрослые заметались, пригляделся, выломал забитую на зиму балконную дверь, скрутил вдвое и привязал к перилам бельевую веревку – словом, спас кучу народа. А в другой раз… Ладно, случаев тысяча, а закон один: как в стае вожак, так и у людей – лидер. Заранее, Лёля, можно назначить кого угодно – начальника, заместителя, ответственного, но, сколько я помню, лидером обычно становился не назначенный, а вытолкнутый наверх обстоятельствами – самый волевой, храбрый и гордый. Может, это и есть то самое чувство чести, о котором ты написала, по большому счету оно встречается у одного человека из целой сотни…»

Так Дед сформулировал то, о чем я только догадывалась: в экстремальной ситуации обязательно – закон! – появляется лидер, «вытолкнутый наверх обстоятельствами», самый волевой, храбрый и с наиболее обостренным чувством чести.

Таким лидером стала Даша Метельская.

Все дальнейшее я восстановила по рассказам очевидцев.

Пресекая начавшуюся панику, Даша схватила первую попавшуюся под руку склянку и с силой швырнула ее в стену. Все женщины, а их вместе с мастерами в салоне оказалось двенадцать, на миг притихли.

– Здесь вам не кухня, а парикмахерский салон! – выкрикнула Даша и потрясла ножницами. – Кто будет орать – волосы отрежу! Вера, Любка, никого не выпускать, я быстро, только лестницу посмотрю!

– Я выскочила в коридор, – рассказывала Даша, – сердце колотится как сумасшедшее, кровь будто кипит – шутка ли, пожар! Вижу, в центральном лифтовом холле полно дыма, побежала в правый, там поменьше, но тоже не очень-то подышишь… Нет, думаю, вниз людей не поведу, бабы ведь, а вдруг с кем истерика? Тут вспомнила Вету: собирай, мол, всех в «Несмеяну», где вода. А кого всех? Ателье – рядом, вбегаю, а там ничего не знают! Заведующая Анна Ивановна по телефону хохочет, Костя вокруг платиновой блондинки вьюном вьется, выгодная, значит, патронку на ее телеса прикидывает… Я Косте вполголоса, чтоб раньше времени панику не поднимать: подойди, слово скажу. А блондинка, надменная такая, лет под сорок, сквозь зубы: «Анна Ивановна, мне мерку на манто снимают, а тут какие-то посторонние мастера отвлекают… Прошу не мешать, любезная!» Ах ты, дрянь, думаю, я ее еще щадить должна… «А на саван мерку не хочешь? – закричала. – Анна Ивановна, пожар у нас! Костя, бросай, веди всех в „Несмеяну“, у нас вода!» Ну, тут визг, вопли, Костя истуканом застыл, губы дрожат: «Ты не шутишь, Клюква?» Я поняла, что от злости перегнула палку, и со смехом: «Ой, говорю, бабоньки, какие вы сейчас смешные, глаза выпученные, рты перекошенные, да на вас, на таких, ни один мужик и смотреть не захочет! Подумаешь, не видали мы пожаров, а ну-ка, с улыбкой – за мной!» Похватали они что под руки попалось, материй всяких, шкурок, и привела я их в салон. А тут одна в обмороке лежит, вторая обмирает, третья по телефону «спасите!» орет, и всех заводит до истерики твоя «закадычная подруга» Клавка, визжит, на людей бросается, Верке лицо расцарапала – она Клавку в коридор не выпускала. Ну, думаю, или я ее, или она всех нас! Схватила ее за волосы – и под кран, голову холодной водой остудила, не жалея. А она: «Хулиганка! Мерзавка!» Я ее – по щекам наотмашь и девчатам кричу: «Так каждую, кто скандалить будет! Костя, бери полотенца – истеричек связывать!» Веришь, Оленька, я как зверь злая была, добра ведь им хочу, а они… Но притихли, испугались хулиганки! А время-то идет, в голове одно: как там наши, на восьмом этаже? Ведь в семь часов Боря второй акт читать должен, уже небось начали собираться… Отогнала одну от телефона, звоню Новику, а у него голос срывается, дым, говорит, пять человек пришли, что посоветуешь? Хотела я ему сказать, чтоб вел людей к нам, но подумала – а вдруг растеряются, не найдут впотьмах – свет-то выключили! – и не дойдут? И говорю ему, Новику: ждите, бегу за вами! И девчонкам: вы пока что собирайте тряпье, щели в двери затыкать, тазики водой наполняйте, а я за артистами сбегаю и быстро вернусь…

И тут, Оленька, мне так страшно стало, что ноги не идут – одной-одинокой в темень и дым бежать. Стала Костю тормошить, а он как пыльным мешком из-за угла ударенный, никак в себя не придет. Я ему ласково так говорю, по шевелюре поглаживаю, с улыбкой: «Костя-Костенька, Алеша мой Попович, ты ведь не отпустишь свою Клюкву одну, проводишь, охранишь? Ну, вдох-выдох, ресничками похлопай, плечики свои хрупкие, в косую сажень, распрями, ну? Смотри, я ведь только раз прошу, второго, миленький, не будет, хоть в ногах валяйся!» Опомнился, пошли, говорит. И мы, за руки держась, побежали на восьмой через правый холл и прямо там, на восьмом, столкнулись нос к носу с Балуевым из скульптурной мастерской, ты его знаешь, старую керамику ловко подделывал. «Вы куда? – кричит. – Айда вниз, на этой лестнице еще не горит, мне только что снизу звонили, с пятого!» Я ему: ты помоги, там артисты, а он: «С ума сошла, да твой зал у самого центрального холла, не добежать!» И Костя: «Бежим вниз, Клюква!» Я – как это бежим, а Новик с нашими? «Плевать! – кричит. – Бежим!»

У меня даже перед глазами поплыло – вниз за Балуевым козлом поскакал, бросил, не оглянулся. Самое обидное, Оленька,– не оглянулся. Это Костя, который два вечера назад на коленях стоял, колечко протягивал, умолял, а я, дура, таяла и подумывала, уж не суженый ли, может, взять то колечко… Бросил, не оглянулся. Сколько лет прошло, а даже тебе этого не рассказывала, язык не поворачивался… Ну ладно, забыла я про Костю, нет его больше и никогда не было – вычеркнула[14]. Значит, они вниз, а я по коридору, шапочку с волос сорвала, к лицу прижала, но все равно дыму наглоталась, в репетиционный зал вбежала – «мальчики кровавые в глазах». А там шестеро, и, как на грех, самая наша «молодежь», от пятидесяти лет и выше: Новик, Рассадин, Вера Петровна, Инесса Дмитриевна… Бросаются ко мне: «Клюква, куда, что?» Всем, говорю, шарфами, носовыми платками рты-носы прикрыть, и за мной, быстро! А они-то быстро не могут, у тети Таси астма, Рассадин после операции… Пока до лифтового холла добрели, снизу, с седьмого этажа, уже дым наверх валил, остался один путь наверх – я-то поначалу думала их вниз, за Балуевым и Костей отправить. С грехом пополам и привела всех в «Несмеяну».

Так Костя проиграл свою Клюкву – вчистую.

Все, о чем Даша мне рассказала, она сделала за тринадцать-пятнадцать минут. Никак не больше пятнадцати – это установлено точно. Итого в «Несмеяне» оказалось двадцать шесть человек: двое мужчин и двадцать четыре женщины.

– Но не успели мы щели в дверях забить, – продолжала Даша, – как в дверь постучали; понимаешь, не толкнули, не открыли ее, а культурно постучали, да еще «разрешите?» спросили, и вошел Боря. Ну, вошел – не то слово: вполз! Я, Оленька, даже ахнула: пиджачишко его кургузый тлеет, одна штанина тоже, я тазик воды на него, так вода зашипела, поверишь? «Да откуда ты, чокнутый?» – спрашиваю, а он отдышался, языком волдырь такой здоровенный на губе лизнул и сверточек из кармана достает: «Ты ведь приказала, чтобы я на читку бутерброд принес». Ну, видывала такого остолопа? Это он из буфета, с пятого этажа сначала до репетиционного зала бежал, а потом сюда, в салон! И разворачивает, протягивает, а по бутерброду будто слон ногой топтал. Ну, посмотри, говорю, что ты даме сердца принес, а ну-ка беги за другим! «Я сейчас, – говорит, – я принесу, у меня, – говорит и в карманах роется, – еще рубль должен быть», – и к дверям. Хоть смейся, хоть плачь, по коридору-то уже огонь гуляет! Девочки, кричу, тряпье давайте, дверь поливайте!

Вот еще несколько воспоминаний, записанных мною.

Новик рассказывал:

– Вы правы, Ольга, среди массы глупостей, совершенных мною в жизни, было и пресловутое письмо предисполкома Агееву – не кто иной, как я, между прочим, был инициатором этого письма, бегал и собирал подписи. Но если человек осознает свою глупость, он еще не совсем безнадежен, не правда ли? Еще одну величайшую глупость я совершил, когда позвонила эта несчастная девушка, Вета Юрочкина, – я растерялся… Вы знаете, Ольга, я не очень хорошо могу устраивать свои и чужие дела, но в одном, по крайней мере, старался быть последовательным: никогда и ни при каких обстоятельствах не терять самообладания, не фальшивить. Мое режиссерское кредо не оригинально: «На сцене – как в жизни»; я всегда считал, что нет для режиссера задачи сложнее и благороднее, другое дело – как мне удавалось ее решать. Михаил Ромм, когда эпизод его не удовлетворял, любил говорить: «Давайте попробуем сделать наоборот!» Парадокс, но разве жизнь артиста не полна парадоксов? Разве не бывает, что трус перевоплощается на сцене в храбреца, а храбрец в труса, разве не бывает, что актриса со вздорным характером рыночной торговки получает роль королевы, а достойная этой роли вынуждена играть шлюху? И вдруг тот самый звонок, который предоставил нам уникальную возможность сыграть в жизни, как на сцене, – наоборот, по словам Ромма. Не лицедействовать, сыграть не навязанные драматургом и режиссером роли, а самих себя! Жизнь окунула нас в подлинно драматическую ситуацию, без предварительных читок, без репетиций и декораций… И я оказался банкротом: реальная жизнь оказалась сложнее всех моих представлений о ней, а ведь я уже немолод, кое-что повидал и верил, что в свой последний час постыдно суетиться не буду… Итак, я совершенно растерялся… шестеро пожилых людей… лет двадцать они смотрели на меня как на бога, свято верили, беспрекословно выполняли мои указания… А у меня столбняк… Рассадин после резекции желудка, Таисия Львовна начала задыхаться – приступ астмы; нас охватил ужас! Я подбежал к двери, открыл – и захлопнул: в коридоре дым… В голове полный сумбур, лезут какие-то вздорные мысли о невыплаченной ссуде в кооперативе, о собаке, которую больная жена не сможет вывести во двор… Рассадин бросился к телефону вызывать для Таисии Львовны «неотложку» – куда?! Мы не знали, что делать, бежать или оставаться, распахивать окно или, наоборот, закрывать форточку. Я позвонил в 01, мне велели не волноваться – великое спасибо за бесценный совет! «Больной, не волнуйтесь, вы безнадежны…» И тут позвонила, а потом прибежала Клюква. Не будем гадать, какие реплики еще напишет для нее Борис, но за эту я готов был ей аплодировать, неистово, как влюбленный студент: «А ну-ка улыбнитесь, судари-сударыни, Клюква везучая, с ней не пропадешь!» И хотя от дыма и гари она была не столько Клюква, сколько Черника, но глаза ее так блестели, а улыбка и звонкий голос так на нас подействовали, что мы сразу же, буквально сразу же готовы были идти за ней куда угодно. Сразу и безоговорочно! Вот это и есть подлинная сила убеждения, какой Клюква не могла достигнуть на сцене. А как вдохновенно она играла в салоне! Именно там и тогда я понял, что нашел великолепную Соньку для погодинских «Аристократов».

Я возразила Новику: играть – это в кого-то перевоплощаться, Даша же оставалась сама собой; как говорил Дед, обстоятельства вытолкнули наверх лидера. Не игра, а действие естественного отбора!

– «Весь мир театр, а люди в нем актеры», – с улыбкой напомнил Новик. – Простите, Ольга, но Клюкву я изучил получше вас. Все мы, осознанно или неосознанно, и на сцене, и в жизни играем на публику, все зависит лишь от степени таланта и других объективных качеств; абсолютно же естественным человек бывает лишь наедине с самим собой, когда производить впечатление он может разве что на зеркало. Да, чувство чести, о котором вы говорили, делает человека богом, но, настаиваю на этом, – только на публике. Без публики и побуждения, и действия его совсем иные – как у актера перед пустым залом. Поэтому я вновь настаиваю: Клюква вдохновенно играла, перевоплотилась в вожака, что свойственно ее характеру, темпераменту и, конечно, было обусловлено обстоятельствами. Не надо спорить, Ольга, мы говорим об одном и том же, лишь разными словами…

Вера Коноплева, мастер из «Несмеяны»:

– Когда Клюква своих артистов привела, а потом еще Боря приполз, – дыму в салон навалило, да такого едкого, жгучего… Кто от кашля надрывается, кого тошнит, догадливые на пол легли, дым-то больше наверху… Вот что было плохо: окна у нас в полстены, зеркальные, глухие, вверх только фрамуга открывается, воздуха оттуда – по капле, руки-ноги переломать тому, кто эти окна выдумал. Клюква говорит: надо стекла выбивать, а Новик возражает – вдруг внизу люди, покалечим? Клюква туфли сбросила, прыг на кресло, с кресла на Борькины плечи, просунула голову через фрамугу и доложила, что внизу пока что никого нет. Эй, кричит, мужики! А мужиков-то у нас Боря, Новик да Рассадин-старик, Костя, как известно, домой побежал, ему исподнее срочно сменить надо было. Значит, Новик, Боря и мы с Клюквой подняли кресло, раз-два-три – и с размаху по окну. Выбили, воздух с холодом ворвался, осколки подчистили, чтоб не пораниться, – словом, дышать стало легче… Клиентки сразу к телефону, а они у нас не все простые, у иных мужья в больших начальниках: «Петя… Вася… Коля… спасайте! Прикажите!» Особенно Клавка по телефону разорялась: «Ты, сволочь такая, в кабинете шуры-муры, подлец, а я задыхаюсь, замерзаю!» А Клюква смеется: «Ты напугай его как следует, пусть дубленок нам пришлет с ламой!» И еще плохо, что без света, пробовали свечи зажигать, но из окна задувало, а фонариков ни у кого не было. Ну, не совсем темно, городские огни видны повсюду, только от этих огней чувство такое, что и словами не выскажешь: живут ведь люди, телевизоры смотрят, милуются и знать не знают, что нам здесь жить осталось, может, всего ничего… Нет, не темнота – самое худшее бабий визг, от него в мозгах мутилось и страх накатывал. Мы, «несмеяновские», еще держались, у нас девки бедовые, мы делом занимались – щели конопатили, дверь мыльной водой поливали, а от клиенток, не всех, а некоторых, житья не было. Новику, Рассадину плохо, не помощники, а Боря уж слишком воспитанный: «Ну, пожалуйста, прошу вас, не беспокойтесь, скоро нас спасут, вот увидите». Клюква ему: «Держи меня за ноги! – легла на подоконник, голову вниз. – Лестницу нам ставят, бабоньки! Слышите, бабоньки, лестницу! Эй, мальчики, залезайте в гости, у нас тут штук пятнадцать невест, одна другой краше, кто первый доберется – выбирает! Только цветы не забудьте!» Выдумала она, лестница далеко от нас была, но иная выдумка правды дороже – дух подняла! Все время шутила, без нее бы пропали.

Рассадин Лев Григорьевич, самый старый артист народного театра, пенсионер-бухгалтер:

– Салон битком набит, все к окну рвутся – подышать и посмотреть, а Клюква поставила у окна Новика, Бориса, меня и двух девчат: «Никого не подпускать!» И правильно сделала, мы потом узнали, что некоторые выбрасывались, а как и почему, у них уже не спросишь, как не спросишь у китов, почему выбрасываются на берег. Состояние аффекта? Наверное, так, в здравом уме на верную смерть не пойдешь – не фронт… Про себя скажу одно только: сыграл роль статиста, на большее не хватило… Запомнилось мало – часто проваливался в обморок, слаб был после операции… Помню, очнулся, когда из коридора начал доноситься протяжный гул с треском – там вовсю горело, а у нас было холодно, как на улице, да еще темно, но для меня главное – холодно. И вот Даша придумала: размотала ткань, что в рулонах из ателье принесла, порезала ножницами на большие куски, и мы укутывались. А ниже нас, на седьмом и восьмом, помещения горели, пламя выбивалось из окон, и, когда языки до нас доставали, становилось очень страшно, настолько, что начинались истерики. Одну даму, пышную блондинку, которую привели из ателье, Даша в халат закатала, как в смирительную рубашку, и целый таз воды на нее вылила – успокоила. Жестоко, но что поделаешь?

Люба Якунина, мастер из «Несмеяны»:

– Анна Ивановна не давала Клюкве дорогую ткань резать, в тюрьму пойдешь, кричала, а Клюква ей: «Счет мне предъявите, я богатая, трешку в лотерею выиграла!» Но холод – его терпеть можно, главный ужас знаешь, в чем был? Это когда у самого потолка, на стыке с коридором, кусок штукатурки обвалился и в салон дым столбом пошел с искрами, и тут же дверь огнем занялась. Но это потом, под самый конец, почти через час, а как этот час прожили – и вспоминать страшно. В салоне крики, с улицы крики, в коридоре гудит, вот-вот огонь ворвется, а нужно не только самих себя – других в узде держать, одну клиентку связали, да потом и до Клавки очередь дошла. Боря стал ее успокаивать, комплименты говорить, а она ему бац по очкам! Тут мы с Клюквой и Верой скрутили ее полотенцами и в каморку отнесли, Клюква еще смеялась: «Эх, девки, плакали наши сапожки!»

– Обошлось, до сих пор ко мне ходит, – со смехом вспоминала Даша. – А Боречка, хотя и без очков, думал-думал и придумал: давай, говорит, из этого рулона шелка веревку совьем, шелк – он прочный, и много его здесь, до самой земли веревка достанет. Батюшки, думаю, а ведь дело предлагает! Анна Ивановна чуть не в драку – дорогой шелк, импортный, Валька, ее кладовщица, в рулон вцепилась: «Не дам!» – а тут еще впотьмах что-то грохнуло, потом говорили, что какие-то канистры взорвались, сумасшедший дом, и только. Мне бы этих баб в каморку загнать, чтоб не мешали, но мои девчонки двери поливают, Боря без очков, как теленок, тыкается, Новик и Рассадин на ногах не держатся – подмоги никакой… И тут, как привидение, фигура перед окном в воздухе, я – к окну: Валера на шторах спускается, вот кто мне нужен! Кричу: «Валера, сюда, давай руку!» Ты ж его сама видела, помнишь? Он четыре шторы связал, узлы проволокой обмотал, не шторы – спасательная веревка. Чего только человек не придумает, когда жареный петух клюет! Так я ему – давай руку, а он, Оленька, не слышит. То есть и слышит, и уголком глаза видит, но только не резон ему меня видеть и слышать, не резон, понимаешь? Он смелый, трус на шторах спускаться не будет, но он и не дурак, он на седьмой этаж спешит, где пожарные с лестницы работают, ему выжить надо, а потом уже Клюква и все остальное. Я ему вдогонку: «Косте привет передай, свататься приходите, мои хорошие!» – а саму, поверишь, Оленька, такая обида взяла, что слезы покатились, даже вспоминать стыдно. А Боречка, хоть и глазами не увидел, а сердцем понял, гладит меня по плечу, Клюква, лепечет, Дашенька, ну скажи, что мне для тебя сделать? Я ему со смехом: предложение сделай, дурачок, видишь, женихов потеряла, вековухой осталась. А он мне руки целует – нашел где и когда. Ничего у нас с этим шелком не получилось: скрутить-то его в жгут скрутили, к батарее конец примотали, а когда тот жгут в окно стали спускать, его ветром раздуло, да еще огонь откуда-то снизу его лизнул – пришлось от батареи отвязывать и выбрасывать… Что же дальше было?.. Ну, штукатурка обвалилась, дым в салон пошел, дверь прогорать стала… Руки опустились, все, думаю, конец, привела сюда людей на погибель… Ладно, гореть, так с музыкой: выстроила из своих самых надежных цепочку, одни воду в тазы набирают, другие дверь поливают, а дыму все больше, не успевает в окно выходить, кашель душит, глаза ест, тошнит, рвет… И тут самое смешное: Боря хватает меня за руку, вижу – полуголый, неужто сдвинулся по фазе? Дашенька, говорит, я рубашку с пиджаком связал, я тебя вниз спущу, там тебя пожарные подхватят. Мне бы и не отвечать на эту глупость, но хотелось на прощанье что-то ласковое сказать, а кашель душит, не могу, только поцеловала… Ну а потом ты все знаешь… Судьба, Оленька, ты на пожаре мужа потеряла, я нашла…

«Человек в тельняшке»

Рассказала я про Дашу и подумала: до чего же прилипчивая штука – прозвище. Помню, в школе я бы и не обернулась, если б меня окликнули по имени, зато мгновенно реагировала на Рыжую; на первом уроке в первом классе Вася обратился к учительнице: «Тетя, можно выйти?» – и до десятого класса проучился под именем Тетя; худой и длинный Дима был прочно поименован Оглоблей, а Слава носил обидную, но заслуженную кличку Пузо, так как всегда таскал в ранце баранки и грыз их во время уроков. Жаль, что филологи без особой охоты разрабатывают такую золотоносную жилу: ведь когда-то именно прозвища наших предков становились фамилиями, которые мы до сих пор носим.

Вот уже седьмой год ребята в УПО между собой называют Чепурина Тельняшкой – дружелюбно и с симпатией, потому что подполковник, несмотря на свою отнюдь не показную строгость, справедлив, умен и обладает превосходным чувством юмора. Иногда ребята попадаются: «Погоди, вот вызовет тебя Тельняшка на ковер!» – а Чепурин тут как тут. Если он не в настроении, то может без всякого обезболивания снять с охальника стружку, но чаще делает вид, что не слышит, тем более что после юношеской службы на флоте всеми правдами и неправдами достает и носит свои любимые тельняшки.

Чепурин – ближайший друг и помощник Кожухова; в одном они похожи как близнецы, в другом – антиподы. Оба до мозга костей пожарные, в высшей степени компетентны и лично храбры, но в отличие от Кожухова, который непримирим к малейшим, даже не очень существенным недостаткам, Чепурин относится к ним с иронией. У него вообще типично ироничный склад ума, допускающий терпимость и милосердие, – подобный ум, как мне кажется, лучше приспособлен к нашей неупорядоченной жизни вообще и к пожарной службе в частности: идеального порядка все равно никогда не добьешься, а раз так, то держи в руках вожжи, не позволяй вылезать из оглоблей и закрывай глаза на мелочи. Там, где Кожухов беспощаден, Чепурин строг, Кожухов строг, Чепурин снисходителен, Кожухов поругивает, Чепурин посмеивается; если ослушаться Кожухова и думать не смей, то с Чепуриным можно иной раз чуточку поспорить, – словом, хотя ребята искренне уважают обоих, под началом Чепурина служить легче. Что касается меня, то я люблю и того и другого, и если с Чепуриным общаюсь чаще, то лишь потому, что Кожухов едва ли не самый загруженный человек в городе.

Сказать, что мы с Чепуриным дружны, было бы преувеличением, но явно и откровенно друг другу симпатизируем, и единственное, что нас удерживает от общения семьями, – это Васина щепетильность: все-таки прямой начальник, как бы кто-нибудь что-нибудь о чем-нибудь не подумал. Но в Дедову библиотеку Чепурин наведывается частенько, а для Деда в отличие от Васи субординация – пройденный этап, тем более что Чепурина Дед знал еще мальчишкой и в люди выводил, когда тот после флота окончил пожарное училище и явился на службу желторотым начальником караула.

Чепурин значительно старше нас, ему уже сорок пять – годы, когда «по крышам лазать неохота, а если приходится, то безо всякого удовольствия», как посмеивается он. Я добавлю – и частенько приходится, так как начальник штаба пожаротушения («доверяй, но проверяй!») любит своими глазами видеть, как работают его ребята, «вверх растут или вниз».

В городе Чепурин фигура известная, не столько потому, что он в самом деле потушил немало пожаров и лично спас десятки людей, о чем мало кто знает, сколько потому, что «попал на перо» одному восторженному журналисту, который после Большого Пожара тиснул в газете на целую полосу очерк «Человек в тельняшке» с фотографией. Несмотря на то что автор руководствовался лучшими намерениями, в очерке, помимо чистой правды, оказалось столько патоки, что Чепурин краснел, бледнел, хватался за голову и поклялся отныне не давать интервью ни за какие посулы.

Я самонадеянно решила, что для меня он сделает исключение, но какое там! Узнав, что я собралась о нем написать, он ясно и недвусмысленно дал понять, что в ближайшие пять – десять лет будет сильно занят, а когда я обиделась, послал мне с Васей в подарок изящную игрушечную метлу (с легкой руки Димы я прослыла в УПО ведьмой). Но, как известно, у каждого мужчины, каким бы он ни казался совершенством, есть своя ахиллесова пята! Один тает от нежности, другой от похвал, третьему больше всего на свете хочется казаться сильным и т. д. Вот эту слабинку я и нащупала. Позвонила Чепурину: «Андрей Иванович, можете от меня не прятаться, больше приставать не буду». – «Вот умница, обрадовала, честное слово!» – «А почему вы не спрашиваете, что я придумала?» – «Так-так… (настороженно), выкладывай…» – «Я решила от начала до конца, без всяких купюр, процитировать „Человека в тельняшке“!»

Вот тут-то Чепурин и всполошился. Боже, как он меня поносил! И ведьма, и шантажистка, и архивная мышь (за мышь извинился), и музейный экспонат, и гангстер в юбке – и, выдохнувшись, сдался. Еще бы не сдаться, в очерке были такие перлы: «От проницательного орлиного взгляда красивых черных глаз подполковника не ускользало ничего» или «Вперед! – взывал он. – Пожарный презирает опасность! Рукава – к бою!» – и еще самое главное: «Вынося на руках миловидную, но беспомощную женщину, Чепурин бережно прижимал ее к себе: ведь на ее месте, растроганно думал он, могла бы оказаться моя жена». И другие подобные красивости, одно лишь воспоминание о которых приводило Чепурина в ярость.

Я положила руку на боевой устав и поклялась писать правду, и только правду. Чепурин вспоминал и рассказывал, я стенографировала, прибавила то, что слышала от других, и, как заверил мой первый слушатель Дед, вроде ничего не наврала. «Разве что самую малость, – ухмыльнувшись, добавил он. – Пожарные у тебя меж собой разговаривают… ну, это, без всяких словечек. А в бою, Лёля, словечки – это важный элемент, без них и команду не всякий поймет. Я к тому, что команда со словечками убедительней, до сердца и души доходит».

Этот аргумент я с возмущением отвергла.

– …Моя благоверная в тот день отличилась дважды, – рассказывал Чепурин. – О том, что она брюки выгладила, тебе известно, а о другом ее преступлении знаю только я: днем она позвонила и, черт дернул за язык, поинтересовалась, вовремя ли приду со службы. А ведь сто раз просил, умолял, предупреждал: никогда не задавай таких вопросов! Примета – хуже нет, обязательно проканителишься до ночи и вернешься домой чумазый как дьявол. Так что, когда будешь анализировать причины пожара, обязательно заклейми и этот звонок.

Снова отвлекусь. Расшифровала я эти строки – и представила себе Тамару Ильиничну, которая уложила девочек спать, а сама прилегла с книжкой в руках на тахту у телефона – ждать. Жена пожарного должна уметь ждать! Вот уже час… два… три часа назад муж должен был приехать домой, а его все нет, и раз он даже не звонит, значит нет такой возможности: имей он хотя бы свободную минуту, обязательно бы позвонил, пошутил бы по поводу «чепухи, полной чепухи», из-за которой застрял, и спросил бы, как прошел день у «диверсанток» – так он называет дочерей. Завтра утром на работу, надо отдохнуть, но Тамара Ильинична знает: пока муж не приедет или хотя бы не позвонит, ей все равно не уснуть – уж очень тревожной бывает эта самая «полная чепуха»…

Я вспоминаю Денниса Смита, его «Пожарную команду № 82», вот что он писал: «Я – нью-йоркский пожарный, один из „храбрейших города“, как именуют нас газеты. В Нью-Йорке живут около восьми миллионов человек, двенадцать тысяч из них – пожарные. Мы отличаемся от всех остальных людей, живущих и работающих в этом городе: от банкиров, служащих рекламных бюро, водителей грузовиков, секретарей, продавцов и покупателей; для каждого из них есть большая вероятность, что после работы он возвратится домой на собственных ногах. Пусть усталым, но целым и невредимым. Пожарный ни в чем не может быть уверен. Жена пожарного, целуя мужа перед уходом на работу, молит судьбу, чтобы он возвратился домой. Чтобы ей не пришлось в отчаянье искать, на кого оставить ребенка, и сломя голову мчаться к мужу в больницу. При каждом звонке в дверь у нее замирает сердце – не начальник ли это пожарной команды, который пришел вместе с пастором и представителем профсоюза, чтобы сказать ей, каким хорошим, самоотверженным и храбрым человеком был ее муж?»

И еще я вспоминаю, как мама рассказывала, какой страх в войну она испытывала перед почтовым ящиком, как тряслись у нее руки, когда она видела, что в ящике что-то лежит: что там, треугольник или конверт? Если треугольник и на нем папиной рукой написанный адрес – можно глубоко и свободно вздохнуть, успокоить бешено бьющееся сердце, а если конверт? Сколько подруг уже получили конверты с торжественно-страшным: «В боях за Советскую Родину смертью храбрых…»

И я ловлю себя на том, что мне непреодолимо хочется снять трубку и набрать номер дежурного УПО: где Вася, почему он уже три часа не звонит? Вася не очень любит, когда я это делаю, это мешает ему с Димой посмеиваться над Пашей, которого «жена и теща пеленгуют непрерывно, как диспетчеры самолет», но на сей раз я не могу удержаться. «Выехали на проверки, – отвечает на мой вопрос дежурный прапорщик, – ничего особенного, не беспокойтесь, Ольга Николаевна». Знаем мы эти «проверки», врет, наверное, вряд ли они помешали бы Васе пожелать спокойной ночи Бублику… Все, работать за столом больше не смогу, буду тупо смотреть в лист бумаги, терзаться и ждать звонка – сама себя завела. Бублик и Дед уже спят, переношу телефон поближе к ванной и принимаюсь за стирку. «Ждать мужа – это не профессия, – иронизировал Чепурин. – Жена пожарного должна прежде всего уметь стирать!»

Это вовсе не шутка, обстирывать Васю – работа не из простых: того, что я стираю, ни одна прачечная не возьмет! Да и некогда в прачечную сдавать, для выездов у Васи имеются три комплекта обмундирования, и два из них сейчас отмокают в ванне, в холодной воде. Помню, как все смеялись, когда шесть лет назад, став Васиной женой, я позорно провалила первый экзамен: так выстирала гимнастерку и брюки, что от них отказалось бы уважающее себя пугало. Вася тогда тушил цех по восстановлению автопокрышек, и сажа, продукты сгорания резины так въелись в одежду, что ее не только стирать – в руки брать было противно. А надо, на каждый пожар обмундирования не напасешься, и я, как всякая приготовишка на моем месте, самоуверенно замочила одежду в горячей воде. А надо было только в холодной, иначе сажа навеки вкипит в ткань, ничем потом не вытравишь. И не только замочить, но и в холодной же воде стирать, и не один раз – в этом весь секрет. Невелико удовольствие, но у Васи оно еще меньше: сажа, копоть пропитывают не только одежду, но проникают во все поры тела, и Васе приходится отмываться под холодным душем, дрожа, вопя и проклиная все пожары на земном шаре. Мало того: кажется, отмылся, чуть не до крови ободрал себя мочалкой, оделся, сел за стол – пахнет дымом! Помню, мы однажды из театра ушли: соседи весь первый акт шмыгали носом, принюхиваясь, откуда тянет дымом, и с крайней подозрительностью поглядывая в нашу сторону.

Позвонил! Еще та «проверка» – подвалы швейной фабрики тушили. Но голос бодрый, хотя и покашливает – надышался, наверное, тушить подвалы – самое гнусное дело, в них всегда задымление из-за плохой вентиляции. Все пожарные очень не любят работать в подвалах: для того чтобы отдать команду, загубник то и дело приходится вытаскивать, и в бронхи и легкие попадает столько всякой дряни, что за неделю не откашляешь… Ну, раз был подвал, утром Вася пойдет домой пешком, в троллейбусе не рискнет!

А на душе легче, все-таки позвонил, доложился… Дед говорит – привыкнешь, телефон вашу сестру разбаловал, жили ведь когда-то «пожарные жены» без всяких телефонов. Не знаю, может, привыкну, а может, и нет: за сутки у Васи иной раз бывает по восемь – десять выездов, и далеко не все ложные…

Рассказами Чепурина у меня заполнена целая общая тетрадь, и до, и после Большого Пожара в жизни его было много приключений – и трагических, и трагикомических, и просто забавных. Для меня их прелесть в том, что Андрей Иванович, как и многие, не боится над собой пошутить – очень ценное качество, свидетельствующее не только о чувстве юмора, но и о том, что человек отлично знает себе цену. Андрей Иванович и в молодости, по словам Деда, был таким же, да и сейчас, несмотря на папаху (неделю назад присвоили звание полковника), в нем сохранилось что-то озорное, мальчишеское (ох, не сбиться бы мне на «орлиный взгляд красивых черных глаз!»).

Не могу удержаться от искушения – вот несколько случаев.

– Мой первый пожар? Такой же постыдный, как у Гулина, только наоборот. Я тогда еще совсем зелененький был, ремни скрипели, пылинки с лейтенантских погон сдувал. Ночью послала меня Нина Ивановна тушить выселенный дом. Подъезжаем – открытый пожар, тушить можно по учебнику, слава богу, думаю, первый экзамен сдам на пятерку. Выскакиваю, хочу дать команду, а изо рта вместо ясных и чеканных слов вырывается какое-то мычанье. Все вижу, все понимаю, а язык как свинцовая чушка, стою и мычу. Парни опытные, видят, что командир вырубился, сами развернулись, поставили насос на гидрант, полезли в окна и начали работать стволами. Смотрю я на них, ворочаю мозгами и прихожу к ужасному выводу: я никому не нужен, я лишний, тушат без меня! Да ведь это анархия, вопиющее нарушение – тушить без указаний! А какие давать указания, если язык не ворочается? Но руки-ноги в порядке, залезаю на высокий подоконник и свечу фонарем в окно: пусть видят, что лейтенант еще жив и держит руку на пульсе. И меня действительно увидели, но только приняли свет фонаря за непротушенный огонь и как дали по мне из двух стволов, что я брык на землю, в самую грязь!.. Но это что, тут только свои ребята смеялись, куда хуже был второй пожар. Горела пятиэтажка, сил работало много, РТП был сам Савицкий – приехал с торжественного вечера в полной парадной форме. Я же болтался в резерве около штаба и ждал ЦУ. Тут Савицкий сам решил посмотреть, как наверху работают, взял чью-то боевку, сорвал с меня каску и водрузил мне на голову свою новенькую папаху: «Побереги, лейтенант!» Я этаким павлином в папахе прохаживаюсь, горжусь оказанной честью, и вдруг команда: «Чепурин с отделением – на чердак!» Поработали мы там на славу, только спустился я вниз грязный, будто меня в болото окунали, и в такой папахе, что не только брать в руки, смотреть было противно. Савицкий даже взвыл: «Так сберег, сукин сын? Разжалую! Расстрелять его из трех стволов!» Но это так, для смеху, а вот в нынешний Новый год… Один умелец с машиностроительного завода елку своим детишкам соорудил на вертящейся подставке с подшипниками; и вот сидит он с женой в своей комнате за телевизором, а дети у елки скачут. И вдруг от этой самой подставки полетели искры, елка начала гореть, дети – одна девочка повзрослее была, проявила инициативу – набросили на елку скатерть, та вспыхнула – и огонь пошел гулять по комнате. На крики выбежали родители, стали пытаться тушить, да поздновато: квартира наполнилась дымом и заполыхала. Родители вывели на лестницу детей, вынесли что попалось под руку – в таких случаях обычно под руку попадается самое ненужное барахло, и спохватились: нет Женьки, пятилетнего пострела! А ведь всех выводили, всех!.. Бросились обратно – огонь вовсю бушует, не пройти, но все равно рвались, соседи силой удерживали… Через несколько минут пожарные приехали, потушили быстро, выгорела квартира до бетонной коробки… Все обыскали, нет и следа Женькиного, температура была высокая… Как раз в это время я приехал, вижу – родители с ума сходят, да и пожарные головой поникли – ребенок! Стоим мы в квартире, слова сказать не можем, какие тут могут быть утешения, и вдруг открывается дверь и всовывается Женька! Оказывается, он просто убежал на девятый этаж, хвастаться, что «у нас пожар»! Ну, тут такое началось, что даже у меня, старого волка, комок застрял в горле. Родителям плевать, что все сгорело, с ревом обцеловывают своего мальчишку, а тот видит, что в центре внимания, и заважничал… Все, Ольга, на сегодня хватит, уходи, потому что я сейчас из твоего Васьки строганину делать буду. Хочешь знать, за что? За потерю бдительности: передразниваешь начальство – выставляй боевое охранение. А он не выставил, проявил беспечность и ротозейство. Проходит утром Кожухов по коридору и слышит собственные слова, которые вчера говорил на собрании: «Некоторые товарищи стали действовать по принципу: „Ой, что-то на работу потянуло, пойду-ка посплю, авось пройдет!“». Открывает Кожухов дверь – майор Нестеров лицедействует, а Рагозин, Нилин и Рудаков держатся за живот. Ну, голову ему с плеч, или возьмешь на поруки?

В то же самое время, когда Костя, «потеряв в дыму» Дашу, выбежал из Дворца и опрашивался Димой как важный свидетель, Чепурин только начал пробиваться на свой боевой участок – восьмой этаж. Ему было придано три отделения газодымозащитников, а в помощники он взял старших лейтенантов Говорухина и Суходольского.

Примерно десятью минутами раньше в лифтовом холле восьмого побывали Вася и Леша – потушили оставленные ремонтниками материалы, вывели Микулина и занялись спасанием людей из литобъединения.

Чепурин об этом знал – переговоры по радио велись непрерывно; знал он и о том, что на вверенном ему боевом участке люди находятся по меньшей мере в четырех больших помещениях: в шахматном клубе, хореографической студии, в зале музыкального ансамбля и в репетиционном зале народного театра; знал, что люди из ателье перешли в парикмахерский салон «Несмеяна» и там теперь больше двадцати человек. Единственное, чего он не знал, что из репетиционного зала Даша вывела артистов наверх.

И всех нужно было спасать немедленно, в первую очередь!

– Ты меня не подгоняй, пропущу важную деталь, а кто-нибудь прочитает и обрадуется: «Верхогляд твой Чепурин!» – говорил Андрей Иванович. – А наиболее важная деталь здесь такая: кровь из носу, но задействовать внутренний водопровод. Почему? А потому, что если тянуть рукавную линию с улицы, наращивать рукав на рукав, дать подходящий напор и следить, чтобы ту линию не повредило, – представляешь, сколько времени надо? А во Дворце через каждые пятнадцать метров в коридорах – пожарные краны и шкафчики с рукавами, за их состоянием наша профилактическая служба следила тщательно. И поэтому я своих ребят сразу на четвертый, не тронутый огнем этаж разослал – одних в левую, других в правую сторону – забрать и подсоединить рукава. Так что линию мы вели не с улицы, а с четвертого этажа: колоссальный выигрыш во времени, не менее шести-семи минут, любой нормативщик подсчитает. А цена минуты на пожаре, сама знаешь, очень велика. Вообще, изобилие воды – счастливая особенность Большого Пожара.

Вторая важная деталь: сильнейшая тяга и отсюда очень высокая температура в лифтовых клетках и в коридорах. Особенно, конечно, в лифтовых клетках: трудно было верить своим глазам – металл перекрутило, как бельевые веревки. А в коридорах с двух сторон тянуло к лифтовым холлам да еще в помещения через открытые двери и разбитые окна… Характерная картина: распахивает человек двери, а в коридоре огонь, дым; не закрыв двери, человек бежит к окну, разбивает – «спасите!», а дверь и окно открыты, страшная тяга, в несколько секунд помещение охватывает пламя, спасения нет…

Итак, – продолжал Чепурин, – чрезвычайно высокая температура в коридорах. Тебе уже, наверное, говорили, что коридор каждого крыла во всю свою шестидесятиметровую длину представлял собой сплошное огненное кольцо, «как в туннеле и с каким-то голубым свечением» – эту живописную подробность наши ребята отмечают не сговариваясь. Синтетика плюс тяга! Поэтому другой особенностью Большого Пожара, на сей раз куда менее счастливой, была такая тактика: отвоевывать у огня коридоры ползком, метр за метром, ползущих впереди ствольщиков непрерывно поливать водой и менять их каждые две-три минуты, больше никто не выдерживал. Да и эти две-три минуты, Ольга, дорого давались ребятам: маски резиновые в первое время как будто от температуры защищают, а потом могут так к лицу прикипеть, что с кожей снимешь… Но ведь все равно ползли, газодымозащитники, гвардия!

Здесь, Ольга, уместно поговорить о нашей боевой одежде. Знаешь, сколько рядовой в полном снаряжении тащит на себе? Около двух пудов, и это с первого на какой придется этаж, и быстро, желательно бегом! Ну, когда эти два пуда тащит Паша Говорухин или Леша Рудаков, это еще туда-сюда, но не всем бог дал такую силушку. Слов нет, с годами снаряжение улучшается, но все равно пока что пожарные оценивают его на тройку, а кое-что и с двумя минусами. Ломы, топоры, рукава тяжелые, ремни грубые, чуть не с петровских времен; боевка не эластичная и не вентилируется – на морозе коробится, а летом и в жару работаешь в ней мокрый как мышь. Может быть, в отличие от старой брезентовой сегодняшняя боевая одежда элегантна, в ней красиво выглядишь, но мы ведь в ней не на парады едем и не с девушками знакомиться… Вот, гляди, надел я свою куртку – куда там брезентовой, красота! А шея незащищенная, об этом конструкторы одежды не подумали. И каски тяжелые, неудобные, забрало опустишь – все перед глазами плывет, видимость не та… Словом, нашу одежду хорошенько покритикуй. Нам бы такую, как у космонавтов, – легкую, эластичную, теплозащитную… Ну а теперь о ходе операции. Значит, спасать нужно было немедленно, и всех в первую очередь…

Я перечитала стенограмму рассказов Чепурина и поймала себя на том, что они мало чем отличаются от рассказов Гулина и других пожарных. Все у них просто и однообразно – туши и спасай. Пуще всего на свете опасаясь обвинений в нескромности, они тщательно обходят стороной одну непременную особенность своей работы – ее смертельную опасность: недосказывают, отшучиваются, но ни за что не признаются, что не раз и не два за время Большого Пожара – и только ли его! – рисковали жизнью. В характере это у них, что ли, в свойственной людям этой профессии скромности, в традициях?

Подумав, я пришла к выводу, что дело не в этом, а в сложившемся веками ироническом отношении обывателя.

Возьмем других людей, которые так же, как пожарные, в мирное время ежедневно рискуют жизнью, – милиционеров. К ним тоже относились иронически, над ними обыватель тоже посмеивался – до тех пор, пока о скрытой от широкой публики героической стороне работы милиции не пошли потоком очерки, книги, многосерийные фильмы, пока в газетах не появились указы о наградах милиционерам за мужество и геройство. И отношение к ним изменилось.

К ним, но не к пожарным. Странное дело! Когда, работая над этими записками, я стала рыться в художественной литературе, то убедилась в том, что о работе городских пожарных в мирное время последним писал Гиляровский, который сам был пожарным и знал, как пахнет дым. Я подчеркиваю – в мирное время, потому что в войну о них писали много и хорошо – Тихонов, Симонов… А что нынче?

Нынче о городских пожарных появляются публикации в десять – двадцать строк, короткометражки о профилактической работе, безликие плакаты «При пожаре звоните 01», и, чтобы быть справедливой, вышел хороший поэтический сборник «Грани огня». Кажется, все. О том, что пожарные ежедневно выносят из огня десятки людей, получая при этом тяжелые травмы и погибая, – и одной публикации в год не найдете; куда чаще газеты рассказывают о случайном прохожем, который бросился в горящий дом и спас детей, старушку. Вот и получается, что в глазах не очень любящего размышлять и не очень осведомленного человека пожарные в городах либо спят, либо ликвидируют ерундовые загорания, а детей из огня, старушек спасают случайные прохожие… Отсюда и отношение.

Наверное, в этом частично виноваты и сами пожарные: почему не рассказывают? Кожухов, к которому я обратилась когда-то с этим упреком, отмахнулся: «Нет у нас времени саморекламой заниматься». Да какая же это самореклама, когда юноша, выбирающий, «делать жизнь с кого», не имеет представления о профессии пожарного? Помните, как Кожухов избавился от корреспондента? А ведь зря, мог рассказать парню такое, что у него бы глаза зажглись, ну не о себе, так о Гулине и Клевцове, например, о Чепурине и Володе Никулькине, и корреспондент, быть может, написал бы хороший очерк или рассказ, который читателей заставил бы задуматься…

А сколько интересного можно услышать от пожарных, беседующих в своем кругу, когда никто не обвинит в нескромности или саморекламе, когда то и дело звучит: «А помните?..» Я горячусь: «Про это по телевидению рассказать нужно, в газеты написать!» – а они смеются: «Все равно никто не поверит!»

А когда я упрекнула Чепурина, почему он говорит о себе только забавное, он тоже ответил: «А в остальное не поверят. Тебя жалко, скажут – наврала».

Не на такую наивную напал! Не только его – я всех расспросила, каждого о его товарище. А что касается вранья, не люблю и не умею, единственное, в чем грешна, – это кое-что недосказала: рука не поднимается писать о страданиях горящего заживо, задыхающегося в дыму человека…

Вот пример того, как Чепурин рассказывал о себе:

– Как твой Васька не расстается с Лешей, так и за мной по пятам ходит Ваня Уткин, связной, – как тень или ревнивая жена. И мне хорошо – тыл прикрыт, и Ваня доволен – впереди все-таки не он, а я: начальник, как известно, лучше всего смотрится со спины. На всякий случай в дыму я время от времени его окликаю: «Ваня, где ты?» – а он, будучи в маске, что-нибудь крякает в ответ. Значит, восьмой этаж… Отправляю Суходольского тушить левое крыло, а сам с Говорухиным берусь за правое. Действия незамысловатые: протушиваем часть коридора – вламываемся в комнаты, если есть кто – выводим, нет – идем дальше. План я выстроил такой: добираюсь до репетиционного зала, вывожу артистов, оставляю Говорухина на восьмом с одним отделением, а с другим пробиваюсь на девятый, в «Несмеяну», после чего – на десятый. Учти, я говорю только о центральной внутренней лестнице, по двум боковым идут Головин и Баулин, так что коридоры мы проходим навстречу друг другу, будем встречаться и брататься. Подробности нужны? Тогда пиши: пожарный надзор дважды штрафовал Новика за «подпольное» хранение декораций в отгороженной от репетиционного зала каморке, но штрафовал мало, с преступной мягкостью. Нужно было с твоего Новика снять последние штаны! Несколько минут украли эти декорации, черт бы побрал эту рухлядь, там и ценного, как выяснилось, ничего не было, деревяшки да мазня. Наконец добираемся до репетиционного зала, и – нехорошее предчувствие: дверь закрыта неплотно; врываюсь – помещение запрессовано дымом, ничего не видно, но ни о какую мебель не спотыкаюсь: все выгорело. Открываю окна, чуточку разгоняю дым, шарю по углам, пересекаю зал по диагоналям, туда-обратно – никого… И тут второе нехорошее предчувствие: не вижу Вани, не слышу его шагов. Кричу: «Ваня, где ты?» – молчание. Хуже нет – потерять в задымлении напарника, а вдруг у него что-нибудь с КИПом? Начинаю метаться, суечусь, свечу фонарем, и тут сквозь просвеченную дымку вижу, что кто-то стоит, светит мне, рукой помахивает. Обрадованный, спешу навстречу и с силой врубаюсь каской в зеркало, да так, что осколки полетели! Если я с лютого перепугу не заорал: «Мама!» – то исключительно потому, что в дыму вытаскивать загубник рекомендуется лишь по уважительной причине. А тут и Ваня объявился. Он, оказывается, хотел было пройти за мной, но увидел, что напротив дверь вспыхнула, стал ее тушить и моих окриков не слышал. Вот твоему Васе, он жаловался, высота снится, крыша, по которой он скользит вниз и никак не может удержаться, а мне – это проклятое зеркало и в нем черное лицо с разинутым в крике ртом. Наваждение!

Но это так,– продолжает Чепурин,– для смеху. А вот по-настоящему, без капли юмора, я перепугался метров через десять… или, точнее, минуты через три… Говорухина Пашу ты себе представляешь – не человек, а бульдозер! Закрытые двери плечом выдавливал, как картонные. Так через десять метров по коридору как раз и находилась хореографическая студия, голубая мечта девчонок, моя Надя там занимается. Говорухин сначала легонько постучал – мы всегда так делали, зачем зря дверь ломать, а оттуда крики, но никто не открывает. Тогда Паша прикоснулся к двери своим плечиком, слегка, чтобы только замок отлетел, прогрохотал: «Пра-шу без паники!» – и мы – Паша, я, Ваня и еще один боец – проскочили в хорошо запрессованное дымом помещение, да еще с собой хорошую дозу из коридора занесли. Хореография по площади примерно такая же, как репетиционный зал, вдоль стен станки, или как их там называют, для тренировок, пианино… И все это имущество в густом дыму, а у открытого окна сбились в кучу пять или шесть девчонок в тренировочных трико и преподавательница, и все, как по команде, бросаются к нам. У меня в мозгу заработало счетно-решающее устройство и в долю секунды выдало такую программу: а) будущих Улановых и Плисецких нужно немедленно выводить; б) в таком задымлении без противогазов до холла не дойти; в) поэтому двое, Говорухин и боец, отдадут двум девочкам свои КИПы и останутся здесь, а мы с Ваней будем выводить девочек в холл, забирать КИПы и возвращаться, вплоть до окончания операции. Сказано – сделано. Паша и боец… вспомнил, Михалевич из третьей ВПЧ, включили двух девочек в КИПы, а девочки хрупкие, лет по тринадцать, согнулись под тяжестью, но мы с Ваней их подхватили на руки и быстренько вынесли в холл, где было в основном протушено и почти что терпимо. Здесь мы передали девочек одному бойцу, чтоб вниз свел, в медпункт, взяли КИПы и стали возвращаться обратно, в хореографию… И вот тут-то я по-настоящему и без всякого юмора перепугался… нет, не то слово: струсил! Откуда-то в коридор дыму поднавалило, толкаемся в одни двери, другие, третьи – нет хореографии, как сквозь этажи провалилась! Хоть кричи, хоть вой – нет ее, и все тут. Вот когда меня охватил подлинный, без преувеличений, ужас: вокруг черным-черно, фонарь не помогает, а где-то что-то рушится, горит, и, если огонь проник в хореографию, я обрек на смерть не только оставшихся девчонок с преподавательницей, но и Пашу с Михалевичем; очки сорвал, уже плевать, что глаза до слез режет, ощупываю, всматриваюсь – нет! И тут слышу родной голос, такой родной… Это Пашин львиный рык: «Пра-шу без паники! Я еще на ваших свадьбах плясать буду!» Ну, дальше неинтересно, вошли, таким же макаром всех из студии вынесли…[15]

Хочу обратить ваше внимание на одно важное обстоятельство.

В пожарной охране, как и в армии, существует и субординация, и воинская дисциплина. Но, в отличие от других военнослужащих, во время ведения боевых действий рядовой пожарный и офицер высокого ранга внешне практически выглядят одинаково: под боевкой погоны не видны.

Для меня в этом высокий символ: перед огнем все равны. И полковник Кожухов, и подполковник Чепурин на крупном пожаре подвергаются такой же опасности, как и подчиненные им лейтенанты, сержанты и рядовые. Хотя по наставлению офицеры даже самого высокого ранга обязаны руководить тушением и спасательными операциями, логика событий неизбежно ведет к тому, что они идут в бой рука об руку, а чаще всего – впереди рядовых.

Я обращаю внимание на это обстоятельство потому, что часто слышу удивленное: «Как, разве полковники-пожарные тоже тушат и спасают?» Я всегда отвечаю: еще как! С тех пор как Кожухов надел папаху, он не раз получал и травмы и ожоги, как минимум раз в неделю Чепурин возвращается домой насквозь пропахший дымом, мокрый, грязный и до того уставший, что нет сил забраться под душ; в огонь, если требуют обстоятельства, идут и генералы-пожарные – такое бывало и бывает. Идут, чтобы лично оценить обстановку, использовать свой бесценный опыт для тушения особо сложного пожара.

А если вошел в опасную зону, чтобы руководить, и видишь, что можешь спасти человека, – разве остановит тебя служебное положение?

Чепурин вспоминал слова Савицкого: «Если ты плохо руководил боевыми действиями, я тебя выругаю и буду учить, но если ты мог спасти человека и не сделал всего возможного и невозможного, я тебе руки не подам».

Поэтому каждый офицер-пожарный считает делом чести не только руководить, но и лично тушить, спасать.

Перед огнем все равны – и генерал, и рядовой.

– Я доподлинно знал, – продолжал Чепурин, – что на восьмом этаже осталось несколько человек, но мне не давал покоя девятый, да и Рагозин по радио не переставал напоминать, что в «Несмеяне» много людей. Поэтому сразу после хореографии я оставил Говорухина на правом крыле, где уже тушили помещения музыкального ансамбля, Суходольского на левом – пусть занимается шахматным клубом, а сам затребовал подкреплений и стал пробиваться на девятый.

Металлические части лестничных перил были так раскалены, что поведешь по ним стволом – вода шипит и превращается в пар; о лифтовых клетках и говорить нечего – в этой дымовой трубе температура перевалила за пятьсот градусов, стальные конструкции в абстрактные скульптуры превратились; двое молодых бойцов у меня не выдержали, вижу – шатает, как пьяных, отправил их вниз отдышаться. Словом, жара была трудновыносимая, сам только тем и спасался, что совал ствол за шиворот и поливал себя, как капусту. Смешно, правда? И тут мне подвалила исключительная удача: Дед со звеном на подмогу явился! Сразу стало веселее: Дед – он сделан по спецзаказу, в огне не горит и в воде не тонет, видит сквозь самый черный дым и слышит, как летучая мышь. Если бы существовал знак отличия «Пожарный божьей милостью», я бы первый такой знак отдал Деду. Эталон! Будь у него высшее или хотя бы среднее специальное образование, носил бы твой свекор полковничьи погоны и учил нас с Кожуховым уму-разуму. Когда в свое время Савицкий пытался присвоить Деду хотя бы первое офицерское звание, кадры подняли шум: «Он бином Ньютона решать не умеет, он в „пифагоровых штанах“ не разбирается!» Савицкий доказывал, что у Деда на плечах крепко сидит профессорская голова, но ее кадры в расчет не принимают, с нее нельзя сделать копию и подшить в дело. Так Дед и демобилизовался старшиной… А ты знаешь, что он, не прочитавши ни единой книги по психологии, был лучшим психологом, которого я видывал? Не шучу и не преувеличиваю – лучшим, Савицкий не раз приходил к нему советоваться по кадровым делам один на один. Между тем Деду дана была власть лишь подбирать в свое отделение кадры газодымозащитников; казалось бы, ерунда, пустяк, а в жизни, Ольга, получается, что дело это по-своему не менее сложное, чем полководцу – подобрать себе штаб. По-своему, конечно, но принцип один и тот же: чтобы это был единый и нерушимый коллектив единомышленников, с полной взаимозаменяемостью. Ого, как Дед обкатывал на всех режимах того, кто просился к нему в отделение! Брал он, как говорят, «рисковых» ребят, то есть тех, кто не только не боялся риска, но в силу особенностей своей личности стремился к нему, находил в опасности, как пишут, источник острых и возвышенных чувств; с другой стороны, он терпеть не мог сорвиголов, которые стремились к риску исключительно для-ради острых ощущений: похвалы Деда удостаивался лишь тот, кто, с одной стороны, тушил и спасал достаточно смело, но, с другой стороны, тщательно оберегал при этом собственную шкуру. Нынче в литературу вошел модный термин «психологическая совместимость». Дед у себя достиг ее стихийно, путем беспощадного отсева тех, у кого в плоть и в кровь не вошло великое чувство товарищества: «Один за всех, все за одного». А если к этому добавить, что каждый «знал свой маневр» и в любой момент мог заменить другого, даже самого командира, то отделение у Деда было – пальчики оближешь, сладкий сон начальника караула. Дед никогда на своих ребят не кричал, даже когда они этого заслуживали: говорил негромко, спокойно, а чаще всего вообще объяснялся знаками, жестами. И лишь после пожара, когда возвращались в караул, выдавал каждому за его ошибки полной мерой.

Итак, на подмогу явился Дед, и у меня гора с плеч; наверное, к операции большого масштаба я был подготовлен лучше, но потушить холл, коридор и спасти людей – в этом Дед любому пожарному-генералу сто очков вперед даст. Фактически он принял руководство на себя: несколько слов, несколько жестов – и его сорвиголовы в считаные минуты задушили из трех стволов огонь в холле, залили пеной метров пятнадцать коридора, и мы ворвались в «Несмеяну» как раз вовремя. Лучше бы, конечно, минуты на две раньше, но за счет чего взять эти минуты? Не получилось раньше, и поэтому три женщины и Данилин, муж твоей подружки Клюквы, получили довольно сильные ожоги. «Несмеяна» уже горела, но, скажу тебе, Ольга, чистое золото твоя Клюква! Будь я молодой и холостой… эй, чего записываешь? Не поливай она с девчатами из тазиков двери и стену – огонь ворвался бы к ним минутой раньше, и тогда… Даже думать не хочется, что бы тогда с ними было. Они очень кричали, огонь уже хватал за пятки… Ну, поработали из стволов по огню, по людям, выводили и выносили – словом, пришли в самый раз, иначе было бы поздно, многие дыма наглотались, были без сознания. Ты между прочим отметь себе, что на пожаре в основном от дыма погибают, а не от огня… Двоих и я вынес, первую удачно, а со второй хлебнул горя, точнее сказать, не горя, а дыма. Запиши, что Чепурин совершил грубейшую ошибку, граничащую с головотяпством: несмотря на звуковой сигнал, предупреждающий о падении давления кислорода в баллоне до критического, я не успел своевременно спуститься вниз для замены баллона и минуту-полторы работал без КИПа, ну и наглотался, конечно, всякой дряни до одури. Помню, вынес ту, вторую, сбросил с себя боевку, уселся на пол и стал изображать инвалида первой группы. Где? В холле, в Ванином КИПе – с моим он побежал вниз, менять регенеративный патрон и кислородный баллон. Ты потом мне напомни, с КИПом у нас была связана одна пренеприятнейшая история… а ну ее к черту, тень на весь гарнизон… Теперь об интересующей тебя детали. Когда я сбросил с себя боевку, то остался в одной тельняшке, и женщина, та, вторая, которую я нежно, или как он там написал, прижимал к своей груди… вот трепач! – эту деталь запомнила, доложила супругу: так, мол, и так, спас меня какой-то пожарный-моряк. А супруг, как тебе известно, оказался не каким-нибудь хмырем, а директором универмага; навел справки, выяснил мою личность и после пожара явился в больницу. Притащил апельсинов на целый детский сад, шоколаду, банку икры, – видимо, он полагал, что я питаюсь главным образом этими продуктами; значит, торжественно явился, речь произнес, благодарил, жал руки и в качестве компенсации за понесенный мною ущерб при спасении его любимой жены предложил выкупить за наличный расчет дубленку, причем без всякой наценки – это он дважды и со значением повторил. А Кожухов – его кровать рядом с моей стояла – рявкнул во всю мощь своих обожженных легких: «Это у вас прейскурант такой – дубленку за жену? За свою жизнь вы бы небось еще джинсы без наценки прибавили? Кругом! Шагом марш!» Мы потом с полчаса хохотали, вспоминая, как директор попятился и растворился в воздухе…

А потом был десятый этаж, высотка… Но это уже в другой раз, на сегодня твое время истекло.

Чепурин все-таки рассказал мне о неприятнейшем случае, связанном с КИПом.

– Смотри, жалеть будешь, – предупредил он. – То, что у Клюквы два жениха труса отпраздновали, это для тебя в порядке вещей, даже особого гнева не вызвало, а если струсил пожарный? Да, милая, струсил, и никуда от этого факта не уйдешь. Ну, рассказывать или не будем твою концепцию ломать, что все пожарные – сплошные герои? Будем? Что ж, тогда записывай своими закорючками историю под условным названием «Аварийный клапан»…

К Чепурину то и дело входили, докладывали, подсовывали на подпись бумаги, звонили, и беседа наша шла урывками. Ее нить, однако, он не терял и продолжал с полуслова.

– В прошлый раз ты излагала мне свои рассуждения о храбрости и трусости; не спорю, логика в них есть. Верно, конечно, что инстинкт самосохранения сидит в каждом человеке и одергивает его, но верно и то, что подчинись мы, Ольга, этому самому инстинкту – пожары тушить будет некому: мы – в огонь, а инстинкт хвать за фалды – назад! Я уже не говорю о фронте, где никто у своего инстинкта разрешения не спрашивал, идти или не идти в атаку. На фронте, однако, по молодости лет я не был и посему ограничусь тем, что видел и знаю.

Тривиальная истина: в мирное время каждый человек – хозяин самому себе в смысле выбора жизненного пути. Если человек и думать о штормах боится, он в море не пойдет; если испытывает страх перед высотой – путь в летчики ему заказан; если по душе спокойная жизнь – в геологических экспедициях делать нечего. Эти азбучные истины я напоминаю только для того, чтобы подчеркнуть совершенно особое требование, предъявляемое к профессиональному пожарному: безусловную личную храбрость. Ты-то знаешь, что это не пустая декларация и не самореклама: рукопашная – а пожарные чаще всего воюют врукопашную – сама по себе предполагает, что победить в ней может только сильный и храбрый. Поэтому смелостью у нас никого не удивишь, как никого не удивит летчик тем, что входит в пике, – это качество заложено в самой профессии. И если ты его в себе не ощущаешь, если дым и огонь сковывают тебя страхом – ищи себе другое дело, благо возможностей у нас миллион. Но бывает, что парень по неопытности своей делает ошибку, не то выбирает и платит за свою оплошность дорогую цену…

Чепурин подошел к встроенному шкафу, вытащил из него КИП и поставил на стол.

– Громоздкий, – неодобрительно сказал он, – давно пора сконструировать противогаз покомпактнее и полегче… Видишь в правом нижнем углу наружной стенки кнопку? Это и есть клапан аварийной подачи кислорода, или предохранительный клапан. Кислород из баллона поступает через редуктор в дыхательный мешок, там повышается давление, и, оберегая пожарного от баротравмы, то есть разрыва легочной ткани, предохранительный клапан автоматически стравливает избыток кислорода в атмосферу. Замечательная штука этот клапан. Тяжелая работа, задыхаешься – нажимай на него и получай добавочную порцию кислорода. Усвоила? А теперь представь себе такую сцену… Это уже было после «Несмеяны», когда мы пытались прорваться к киностудии. Там, если помнишь, Сергей Хорев устроил в одной комнатушке фильмотеку, навалил туда сотни две коробок с фильмами; пороешься в архиве – найдешь рапорт инспектора пожарного надзора об этом безобразии, написанный буквально за день до пожара. На редкость гнусная штука – нитроцеллюлозная пленка, она не только горит как порох, но и выделяет при горении сильно токсичное вещество – синильную кислоту с содержанием циана. К счастью, от этой пленки уже отказались, нынче используют триацетатную, которая не выделяет ядовитых веществ. Так вот, с фильмотекой произошло то, что обязательно должно было произойти: когда до нее добрался огонь, металлические коробки раскалились и пленка загорелась. И не просто загорелась, а со взрывом – каждая коробка взрывалась, все больше отравляя и так уже отравленную атмосферу. Я эту пленку гнусной назвал еще и потому, что выгорала она до конца, ни вода, ни пена ее не брали. Хлопок за хлопком – коробки взрываются, не подойдешь! На Большом Пожаре, Ольга, более, мягко говоря, неприятного участка не было – из-за паров синильной кислоты, которая при повышенных концентрациях в воздухе может отравить тебя даже через кожу, никакой КИП не помогает: сильнейшая головная боль, тошнота, сердцебиение… А тут еще и температура создалась невыносимая… Словом, хлебнули мы с этой фильмотекой, пока не удалось открыть окна и сквозняком прогнать ядовитый дым. Кстати говоря, Деда уже со мной не было, после «Несмеяны» я сразу же отправил его в выставочный зал… Значит, такая была обстановка – не из легких, но работали ребята с полной самоотдачей, никаких претензий. И все-таки пресловутое шестое чувство нашептывало мне, что лейтенант Н., назовем его так, проявляет инициативу только для того, чтобы выйти из зоны задымления. Его Рагозин мне прислал с отделением на замену Деду… Что-то, думаю, странно как-то работают вновь прибывшие газодымозащитники, слишком уж самостоятельно, оглядываются, с моим Ваней советуются… Ну конечно, нет лейтенанта! Улучил момент, пошел его искать, а при нормальном задымлении, Ольга, видны лишь контуры человека, трудно отличить одного от другого, но вот я высветил Н. фонарем и заметил, что руку он держит за спиной.

Он нажимал на аварийный клапан – выпускал из КИПа кислород! В полной тишине этот фокус бы ему не удался, так как кислород выходит с характерным шипеньем, и Н. рассчитывал, что в дыму и грохоте никто ничего не заметит и не услышит. А выпустив кислород, он мог жестом показать мне на свой манометр, уйти на законном основании вниз, на перезарядку, а там, глядишь, можно и в медпункте на сердце пожаловаться, отлежаться до конца пожара…

А я только минутой назад отправил в медпункт двух настоящих ребят, одного обожженного, другого отравленного… Сдержался, приказал немедленно спуститься вниз и доложить полковнику Кожухову, что Чепурин отстраняет от работы – за трусость.

Теперь о том, почему я не назвал тебе его фамилии.

Честно и откровенно: в его падении во многом виноват я сам. Н. несколько раз приходил ко мне на прием, просил о переводе с боевой работы на профилактическую – по той причине, что в опасных ситуациях он теряется и чувствует себя очень скованно. А парень ростом чуть ли не с Лешу Рудакова, мощный как трактор, я и слушать его не хотел, в голову не приходило, что в этом геркулесовом теле прячется душа зайца… И свою вину я осознал. Конечно, Н. был наказан, но из пожарной охраны мы решили его не увольнять. Перевели, как он просил, в пожарный надзор и нисколько об этом не жалеем, там он оказался на месте – деловой, инициативный и растущий офицер… Ну, разрушил твою концепцию или только слегка расшатал? Ладно, давай займемся десятым этажом.

Еще о месте действия.

Любительской киностудии по замыслу тоже предназначались хоромы – целое крыло десятого этажа, а в конце концов, как и народному театру, достались три комнаты, считая лабораторию и небольшой просмотровый зал на два десятка кресел. Казалось бы, и за это спасибо, но киношники были оскорблены в лучших чувствах и вечно жаловались, что их недостаточно ценят и понимают. Вообще говоря, киношники – народ своеобразный, каждый мнит себя индивидуальностью, творческой личностью с только ей присущим взглядом на окружающую действительность: «Я эту сцену вижу так… Я, по большому человеческому счету, подсознательно чувствую… Я… я… я…» Я заметила, что никто столько не говорит о своем философском восприятии мира, сколько киношники, послушать их – сплошные Гегели; на мой взгляд, однако, философия их поверхностна и недорого стоит. Может, я и субъективна, но больше всего эгоцентристов встречала среди них; они мнят себя мыслителями глобального масштаба, хотя мысли у них довольно блеклые и банальные: Эйзенштейны, Пудовкины и Довженко рождаются так же редко, как Пушкины и Булгаковы. Во всяком случае, фильмов, которые потрясают зрителя и побуждают его всерьез задуматься, у нас до обидного мало.

Между тем любительская киностудия пользовалась в городе доброй славой, желающих заниматься в ней было столько, что Сергей мог позволить себе производить строгий конкурсный отбор. Художественных фильмов любители не снимали – павильонов у них не было, хорошей пленки и искусственного освещения тоже, и занимались они главным образом кинохроникой на улицах и в солнечные дни. Потом отснятый материал в студии просматривался, Сергей на месте решал, гениально отснято или просто талантливо, и все расходились, довольные друг другом. Настоящими профессионалами были сам Сергей и его ассистент Валерий, у них было несколько фильмов, которые прошли не только по местному, но и по Центральному телевидению. Как вы уже знаете, в тот день Сергей подбирал типажи для короткометражки о забавных проделках детей (кстати говоря, через полгода она была закончена и имела успех).

Да, чтобы не забыть: в помещениях правого крыла, которые у киностудии отобрали, разместилось городское управление культуры. Но служащие, как известно, народ дисциплинированный, к окончанию рабочего дня всех вымело, как метлой. Так что, кроме одиннадцати человек в киностудии, в правом крыле десятого этажа никого не было. Со мной их стало двенадцать, но это уже было потом.

О Бублике и о себе я вам рассказала, о том, как спасся Валерий, – тоже; еще, если вы помните, двух человек подняли наверх, на крышу.

Чтобы у вас не создалось впечатления, что я слишком пристрастна к Валерию и Сергею, – несколько слов в их защиту.

После рассказа Даши я думала, что Валерий просто бежал, бросив товарищей на произвол судьбы, но опрос свидетелей внес в эту версию существенные коррективы. Оказалось, что Валерий долго и настойчиво уговаривал товарищей спуститься на связанных им шторах и лишь после того, как они решительно отказались – страшно! – спустился сам. Так что на совести у него только история с Дашей. Тоже немало, но согласитесь, что нужно иметь незаурядное мужество, чтобы избрать для спасения такой рискованный путь. Как и Костя, Валерий потом прибегал к моему посредничеству, уверял, что в самом деле не видел Дашу и не слышал ее, но в это я не поверила.

Теперь о Сергее. Еще в больнице, придя в себя, я написала заявление о разводе; Сергей, к его чести, передо мною не оправдывался, вину свою признал безоговорочно, однако просил учесть одно обстоятельство: Бублика он потерял в дыму, долго искал его и убежал в просмотровый зал только тогда, когда понял, что вот-вот потеряет сознание. Скажу сразу, что это объяснение нисколько меня не убедило, но речь о другом: оказавшись в просмотровом зале, Сергей от начала до конца вел себя безупречно. На меня произвело впечатление, что он отказался от шанса спастись – в пользу двух женщин, которых Вася и Леша подняли на крышу. Сергей уговаривал их не бояться, помогал обвязывать веревкой. В обстановке, когда в зал уже врывался огонь, этот поступок снимает с Сергея половину грехов.

Ну а дальше – как в случае с «Несмеяной», когда счет шел на секунды: Чепурин прорвался через зону огня и чрезвычайно высокой температуры, созданной горением фильмотеки, и с двумя ствольщиками проник в просмотровый зал. Из семи оставшихся здесь мужчин шестерых удалось спасти: седьмой, лаборант, погиб из-за того, что не догадался вовремя сбросить халат, пропитанный химикалиями, а когда халат загорелся, было поздно… Остальные шестеро после длительного и удачного лечения в Ожоговом центре нынче живы-здоровы и – фанатики все-таки! – продолжают отдаваться любимому делу. А почему бы и нет? Ведь остались на боевой работе, несмотря на ожоги легких и сетчатки глаз, и Чепурин, и Кожухов, и Вася, и очень многие другие.

Вновь прочитала я все, что написала, и поразилась одному обстоятельству: ведь от начала пожара до спасения шестерых из киностудии прошел какой-то час! Сколько труда и мужества, сколько трагедий вместилось в эти три с половиной тысячи секунд, из которых иные стоили неизмеримо дорого, – быстротечные секунды нашего бытия.

Даже в голове не укладывается: в те минуты, когда я стояла у окна с Бубликом на руках, погибли Вета Юрочкина и Зубов, отчаянно боролись за жизнь в «Несмеяне», Суходольский спасал шахматистов, Говорухин – музыкальный ансамбль… А сколько всего было до этого и после!

В эти минуты была задумана и завершающая операция: штурм высотной части Дворца.

Но сначала о событиях в шахматном клубе.

Шахматный клуб

(Рассказывает Нестеров-младший)

Ольга на глазах становится крупнейшим знатоком пожарного дела! Сам Кожухов, прочитав расшифрованные и перепечатанные стенограммы, заявил, что отныне будет привлекать ее на разборы в качестве эксперта, правда полковник тут же уточнил: «эксперта по вопросам художественной литературы», но все равно это был комплимент, от которого Ольга еще больше задрала свой короткий нос. А Дед – тот вообще пылинки с нее сдувает, готовит завтраки, освободил от магазинов и дубиной загоняет на опросы необходимых его Лёле свидетелей. Сегодня с утра он занялся пельменями: в гости приходит не кто-нибудь, а старый друг-однополчанин Сергей Антоныч Попрядухин, или просто дядя Сергей (я до сих пор так его называю – он знает меня с колыбели).

Убегая на работу, Ольга дала мне ЦУ – вместо предисловия к рассказу дяди Сергея покритиковать Гулина, «сам Кожухов потребовал ему всыпать, считай, что приказ!».

Всыпать Гулину мне не очень-то хотелось, приятель все-таки, а приятельские отношения в нашей жизни бывают куда важнее деловых. В данном случае, однако, всыпать нужно – в интересах дела.

Когда Гулин, наш первый РТП, прибыл к Дворцу, он с помощью милиционеров тут же разогнал зевак. Наверное, многие на его месте поступили бы точно так же: своими выкриками и подсказками зеваки раздражают, сбивают с толку, да и времени нет с ними беседовать – нужно действовать, тушить, спасать! Все это верно, но только наполовину: будь Гулин поопытней и порасторопней, он непременно изыскал бы время людей опросить, отсеять пустых трепачей и получить ценную информацию от тех немногих, кто сохранил присутствие духа. И тогда в ходе спасательных операций нам, быть может, не пришлось бы импровизировать, мы бы имели лучшее представление, где, в каких помещениях находится больше всего людей. А в результате мы часто узнавали об этом случайно, особенно после того, как телефонная связь с Дворцом прервалась и Нина Ивановна перестала получать заявки. Так, лишь со слов Микулина мы узнали о заседании в литобъединении, ощупью набрели на студию народного творчества, от Кости получили сведения о «Несмеяне» и прочее.

И только тогда, когда мы эвакуировали литераторов, кто-то из них вспомнил, что за час до пожара в шахматном клубе начался полуфинальный турнир на первенство области!

– Лично я доволен, что узнал об этом не сразу, – честно признался Суходольский, – а то уж очень цифра гипнотизирующая, почти сорок человек… Ребята у меня отчаянные, рванули бы туда, не протушив как следует коридора, а хорошо получилось бы или плохо – большой вопрос.

К счастью, если можно употребить здесь это слово, получилось почти что хорошо, но не только потому, что Суходольский действовал по всем правилам, но и потому, что среди шахматистов тоже нашелся свой лидер. Ирония судьбы! Лидером стал человек, которого председатель шахматного клуба Капустин велел близко к клубу не подпускать и который оказался там по чистой случайности.

Дядя Сергей два года, начиная с Курской дуги и кончая Эльбой, провоевал с Дедом в одном батальоне, после войны они остались большими друзьями и, хотя пути их сильно разошлись, сохранили друг к другу братские чувства: все праздники 9 Мая проводят вместе, рыбачат, воспитывают Бублика и даже вместе реставрируют мебель (для Деда – заработок, для дяди Сергея – хобби).

Колоритнейшая фигура! Доктор технических наук, профессор и автор многих изобретений, другими словами, очень даже солидный человек, Попрядухин прославился в городе эксцентрическими выходками, которые вряд ли сошли бы с рук кому-либо другому. Жарким летом он ходит на работу в свой НИИ водного транспорта в шортах и безрукавке – это в его-то шестьдесят лет, а если ему делают замечание, может достать из портфеля и нацепить на шею до невозможности мятый и засаленный галстук; однажды, когда в НИИ приехал заместитель министра, директор потребовал, чтобы Попрядухин надел свой лучший костюм, – и профессор явился на службу в многократно стиранной и штопанной солдатской форме. Он играл во дворе в городки с мальчишками, гонял с ними голубей, лихо освистывал мазил на футболе – и в то же время почитался как непререкаемый научный авторитет, руководитель и консультант многих проектов.

Что же касается шахмат, то к ним Сергей Антоныч относился со свойственной ему оригинальностью. Играл он очень даже прилично, лучше, пожалуй, самого Капустина, однако никогда не принимал участия в турнирах, считая их пустой тратой времени и сил; шахматы он признавал как развлечение, играл только легкие партии и высмеивал тех, кто относился к сему развлечению слишком серьезно. Капустин и другие наши корифеи, ставшие объектом насмешек, терпеть его не могли и никогда не приглашали на турниры даже в качестве зрителя, а после одной выходки на чествовании приехавшего в город с лекцией знаменитого гроссмейстера вообще исключили из членов шахматного клуба. Этот скандал стоит того, чтобы о нем рассказать. Поздравив гостя с блестящими, феерическими успехами в турнирах, Сергей Антоныч своим известным всему городу громовым голосом вдруг выразил глубочайшее сожаление по поводу того, что ради шахмат гроссмейстер забросил куда более нужную людям специальность инженера, и ласково, по-отечески, как учитель несмышленышу, посоветовал кончать с этим пустым занятием, ибо, как сказал Монтень: «…недостойно порядочного человека иметь редкие, выдающиеся над средним уровнем способности в таком ничтожном деле». Избалованный прессой и болельщиками, гроссмейстер был совершенно шокирован и до того растерялся, что в последовавшем сеансе одновременной игры позорно проиграл половину партий и поклялся никогда не приезжать в город, где из него сделали мартышку.

Но Попрядухина проклинали не только шахматисты. Несколько месяцев назад на городском активе он выступил со сногсшибательным предложением: запретить какие бы то ни было собрания – не деловые совещания, а именно собрания – в рабочее время; обком инициативу поддержал, она была записана в решение, и количество собраний быстро и резко сократилось: одно дело – переливать из пустого в порожнее в рабочее время, и совсем иное – оставаться для этого после работы. И неистребимое племя бездельников, привыкшее по нескольку часов в день изображать кипучую деятельность на разного рода собраниях, вынуждено было осесть на рабочих местах.

– Первое время, – весело рассказывал дядя Сергей, – выступальщики из нашего НИИ просто не знали, куда себя деть: работать отвыкли, сотрясать воздух вроде бы запрещено, пришлось мучительно перестраиваться. Зато директор, который вечно клянчил у министерства дополнительные ставки, пришел к ошеломляющему выводу: при полной загрузке научного персонала штатное расписание можно смело сократить на одну четверть, что и требовалось доказать!

Действительно, ирония судьбы, – согласился Сергей Антоныч, – положенную мне порцию ожогов я должен был получить не в клубе, а в ресторане на двадцать первом этаже. Хорошо еще, что без Татьяны Платоновны пошел, она, к величайшему своему счастью, охрипла и не пожелала на банкете шипеть. Банкет на полтораста персон был назначен на шесть часов. Родионычу, нашему тогдашнему директору, стукнуло шестьдесят пять, а старика мы любили и сбросились по десятке. Моя агентура донесла, что несколько подхалимов готовят сахарно-медовые тосты насчет старого коня, который борозды не портит, и я даже придумал по дороге экспромт – экспромты, ребята, всегда придумывают заранее, – что шестьдесят пять только тогда превосходный возраст, когда до него остается еще лет двадцать. Эй, ферзя на место, юный жулик!

После пельменей, в изобилии приготовленных Дедом и Ольгой, Сергей Антоныч был настроен благодушно: возлежал, как римлянин в трапезу, на диване, переговаривался с нами и посмеивался над Бубликом, который следующим ходом неизбежно терял ферзя и весь извелся.

– Сдаюсь, – со вздохом сказал Бублик. – Но это не по правилам, вы, дядя Сергей, все время разговариваете и путаете, в ресторане было не сто пятьдесят персонов, а сто сорок три.

– Пусть я ошибся на семь персонов, но зато ты продул! – торжествовал Сергей Антоныч.

– Не по правилам, – напомнил Бублик. – А сказать, сколько было в шахматном клубе? А то вы снова напутаете.

– Ну, сколько персонов?

– Персоны бывают в ресторане, – важно поправил Бублик, – а в клубе было тридцать восемь человек.

– Можно не проверять? – озабоченно спросил Сергей Антоныч.

– Что я, брехун какой-нибудь? – обиделся Бублик. – Ладно, я молчу, а то папа на ремень показывает.

– Ну, раз ты отказываешься сыграть еще одну партию, – под бурные протесты Бублика сказал Сергей Антоныч, – уговаривать тебя не стану. Расставляй, расставляй… Уже во Дворце, у лифта, я спохватился, что до начала банкета еще минут двадцать, и решил нанести визит своему другу Капустину да заодно сгонять парочку партий в блиц. Бублик несокрушимо прав: вместе со мной и… еще с кем, Бублик? – там оказалось тридцать восемь человек… нет, мне все-таки больше нравится «персонов».

– Тоже мне вопрос! – Бублик пожал плечами. – Каждый знает, что там еще буфетчица была Ираида Ивановна. Когда мама Оля про некоторых не забывает, она у нее домой пепси-колу берет.

– А если некоторые хватают двойки? – упрекнула Ольга.

– Не двойки, а двойку, – уточнил Бублик. – И то не за ошибку, а за драку с Витькой.

– За дело или для разминки? – поинтересовался Сергей Антоныч.

– За дело, – проворчал Бублик. – Он дразнится, веснушки мои всегда считает.

– Ну и сколько у него получилось?

– Куда ему, он только до ста считать умеет, – пренебрежительно махнул рукой Бублик.

У Сергея Антоныча нет внуков, и Бублик – один из любимых его собеседников. Поэтому пришлось терпеливо дожидаться окончания партии, и только тогда посулами и угрозами удалось загнать Бублика в спальню.

– Лёля, крепкого чая, одну заварку, – потребовал Сергей Антоныч. – С чего начинать?

– С того, как вы вошли в клуб, – предложила Ольга. – Кажется, при этом вы произнесли не совсем обычное приветствие?

– Необычное? – удивился Сергей Антоныч. – Я, как всегда, проревел: «Привет, дровосеки!» – а если Капустин – это он, конечно, тебе наябедничал! – стал нервничать и зевнул слона, то это его сугубо личное дело. Ага, нашел с чего начать! У меня когда-то брали интервью для газеты, но завотделом спорта, сам шахматист, квалифицировал мои мысли как возмутительные и интервью забодал. Давай-ка врубим дровосекам в солнечное сплетение, а? Вот что я тогда говорил: мне кажутся смехотворными споры вокруг того, что есть шахматы – спорт, искусство или даже наука? Все это полная ерунда: шахматы есть игра вроде, скажем, преферанса, а шахматист – игрок, не более того. Спорт? Гимнастика для мозга! Искусство? Очевиднейшая чушь: не менее блестящие комбинации совершают финансисты и политики, которым и в голову не приходит называть свою деятельность искусством. Наука? Попробуйте сказать это в Академии наук! Увлекательная игра, умственная гимнастика в порядке отдыха от полезной деятельности – с этим я согласен, но нельзя же из людей, кто лучше эту гимнастику делает, творить себе кумиров! Шахматисты – народ хитроумный и практичный, они как щит выставляют впереди себя великих людей, игравших в шахматы: Петра Первого, Наполеона, Льва Толстого, Сергея Прокофьева и других, но ни словом не заикаются о том, что эти воистину великие люди смотрели на шахматы исключительно как на развлечение и игроками были посредственными, в лучшем случае где-то на уровне Капустина, да и уделяли они шахматам самый минимум своего времени. Представьте, как обеднело бы человечество, если б Толстой бросил сочинять романы, а Прокофьев музыку ради того, чтобы совершенствоваться в шахматах! Наполеон – другое дело, если б он не отходил от шахматной доски, человечество оказалось бы в чистом выигрыше. Скажу больше: повального увлечения шахматами, особенно профессионального ими занятия, я бы ни в коем случае не поощрял, ибо оно не только отвлекает от общественно полезной деятельности, но и вредно для здоровья, истощает нервную систему… Ну, каково, осмелишься написать? Смотри, Лёля, Капустин перестанет раскланиваться, шахматисты в порошок сотрут! Ладно, за дело.

Сергей Антоныч взял лист бумаги и быстро набросал план левого крыла восьмого этажа:

– Вася, рисую по памяти, поправишь, если надо… Коридор, кажется, метров около шестидесяти? Шахматный клуб расположен здесь, в десятке метров от левой внутренней лестницы… все пять окон на фасад. В коридоре напротив – литобъединение. Признайся, Вася, ты их выручил, чтобы книги по блату получать, да? Дверь клуба массивная, дубовая, за ней небольшая прихожая, нынче принято говорить – холл, зал вытянут в длину метров на двадцать, вдоль стен шкафы с книгами и подшивками журналов, здесь же различные призы и грамоты – свидетельства бессмертных побед маэстро Капустина и его дровосеков, на стенах – портреты корифеев, таблицы турниров. Прошу обратить пристальное внимание на правый торец зала, здесь две двери: та, что ближе к окну, ведет прямо в буфет – шахматисты частенько забегают туда, поддерживать гаснущий творческий потенциал, а вторая дверь ведет в умывальник, откуда прямая дорога, извините, в туалет и в две непонятного назначения душевые кабины. Уже потом я выяснил, что по первоначальному замыслу данное помещение предназначалось хореографической студии, что делает понятными душевые кабины, но близость буфета вдохновила шахматистов на блестящую комбинацию, в ходе которой они совершили с балеринами длинную рокировку. Кстати говоря, за эту комбинацию и я Капустину аплодирую, так как благодаря душевым кабинам имею честь молоть весь этот вздор. По центру зала, во всю его длину стоят шахматные столики, десять или одиннадцать штук… в правом углу, ближе к входу, штук двадцать стульев для болельщиков… Вот, кажется, и весь очаг шахматной мысли.

Начнем восстанавливать события. Когда я вошел, турнир уже начался, в зале было тихо, болельщики перешептывались и глазели на единственную демонстрационную доску с партией Никифоров – Капустин; я сердечно поздоровался с присутствующими, о чем было сказано выше; увидев меня, Капустин занервничал, зевнул слона и поднял крик, что его творческая личность не может раскрыться «в столь невыносимых условиях». Но не успел я насладиться тем, что олицетворяю собой «невыносимые условия», как выяснилось, что маэстро имеет в виду совсем иное: в зале так накурили, что хоть вешай топор. Кто-то из болельщиков приоткрыл окно, а потом дверь, в зал сразу же пошел дым, все повскакивали с мест – и на этом турнир закончился. Все дальнейшее, друзья мои, происходило примерно в течение пятидесяти минут, отдельные детали из памяти выветрились, но основные этапы борьбы за выживание я все-таки запомнил.

Должен сразу и категорически подчеркнуть: базисная теория Лёли, согласно которой Попрядухин оказался единоличным лидером, хотя и льстит моему самолюбию, но является недостаточно научной. Роль моей личности в этой истории не следует преувеличивать, поскольку власть взял в свои руки триумвират. Своей же заслугой я считаю немедленное введение военной дисциплины, необходимой для обуздания паникеров, изучения обстановки и создания прочной обороны. Каково сказано? Недаром в армии я дорос до старшины! Когда люди бросились к выходу, я встал в дверях, изобразив собой распятие, и проорал: «Назад! Слушать мою команду!» Моя внушительная фигура и особенно баритон – Дед не даст соврать, в полку меня называли «иерихонской трубой» – произвели на публику впечатление, и она на мгновение притихла. Как и всякий узурпатор, я сразу же окружил себя преторианской гвардией, в которую завербовал шофера Гришу Никифорова и своего аспиранта Андрюху Прошкина, двух самых сильных шахматистов города – имеются в виду бицепсы. Я громогласно объявил, что эти здоровенные парни будут смертным боем лупить каждого, кто осмелится бунтовать, отправил их в глубокую разведку, а сам стал изучать обстановку из открытого окна. Через минуту, обобщив добытые сведения, я пришел к неутешительному выводу: внутренние лестницы, центральная и левая, в дыму и горят, а из десятков окон, подобно мне, высовываются погорельцы и, стараясь перекричать друг друга, докладывают подъезжающим пожарным о своем желании пожить на этом свете. Хороши бы мы были, если бы всей толпой устремились в коридор! Дед, а ведь я тебя увидел! Я даже послал тебе мысленную телеграмму, что если ты не поспешишь, то здорово рискуешь остаться послезавтра без выпивки на моем дне рождения: у страха глаза велики, мне казалось, что мы и пяти минут не продержимся. Дед, ребята, был великолепен, рванул, как добрый конь, к центральному подъезду, а за ним его жеребцы с брандспойтами.

– Были когда-то и мы рысаками, – поцокав языком, подтвердил Дед. – А помнишь, как ты утюжил блиндаж, провалился и с задранной пушкой даже отстреливаться не мог? Тогда хуже было.

– Может, и хуже, – согласился Сергей Антоныч. – Но одно дело, когда ты мог сгореть, но все-таки остался жив, и совсем другое – когда ты пока еще жив, но вполне можешь сгореть. «Аграмадная разница!», как говорил механик-водитель Кузьма Бабичев. Помнишь, Дед, как он обалдел, когда к нам приехала с подарками делегация, а в ней его жена? Ты слишком рано родился, Шекспир! Зима, лютый холод, а Кузьма вышвырнул нас из танка, как котят, втянул через люк свою Настю и… Опустим занавес, лирика противопоказана такому сухому технарю, как профессор Попрядухин. А тогда, вникнув в обстановку, я приказал своим телохранителям забрать, пока не поздно, огнетушители из коридора. Приказано – выполнено, притащили шесть штук, уже, считай, есть чем отбиваться.

– Здоровые мужики, а внутренние краны в коридоре не могли задействовать, – упрекнул Дед. – Кто другой, а ты-то знал как и что, зря, что ли, я тебя обучал. Тоже мне профессор кислых щей!

– Эх, Дед, опередил события! – погрозил пальцем Сергей Антоныч. – Тут распахнулась дверь из буфета и с криком: «Горим! Батюшки, горим!» – влетела Ираида Ивановна, а за ней с бутербродами в зубах и бутылками пива в руках два развеселых молодых человека из болельщиков. За ними в зал повалил дым, и началась легкая паника, с ее неизменным звуковым оформлением – воплями, которые мне пришлось перекрыть львиным ревом: «Мол-чать!» Гриша и Андрюха сбегали в буфет, распахнули окно, и дым выветрился, его было еще немного. А просочился он в буфет потому, что дверь в коридор оказалась чуточку приоткрытой.

Итак, вместе с пополнением из буфета нас оказалось тридцать восемь душ. И тут, ребята, я понял, что взял на себя тяжелую ответственность, ибо вся эта публика ждала от меня активных действий, а я не имел ни малейшего представления о том, что делать дальше. Но меня не оставляла какая-то смутная мысль, что я забыл о чем-то необычайно важном. Вспомнил! Дед бежал к подъезду – с чем? С брандспойтом, или, как вы говорите, со стволом. Со стволом! Но ведь в коридоре тоже есть стволы и пожарные рукава! Взял с собой Гришу, выскочили мы с ним в коридор и, как кенгуру, прыгнули обратно, чуть не задохнулись от густого, едкого и вонючего дыма. Смотрите, у Деда борода пришла в движение, это он сейчас меня поучать будет, что нужно было…

– …мокрыми тряпками носоглотку обмотать, – закончил Дед. – Профессор, а понимает, кумекает!

– Так и сделали! – подхватил Сергей Антоныч. – На минутку одолжили у Ираиды халат, разорвали его на тряпки, смочили в умывальнике и только выползли обратно в коридор, а свет вырубили! Ноги в руки – и назад. А в зале темно, из окна холодом несет, с улицы такие крики, что кровь в жилах стынет, личный состав волнуется – словом, типично тупиковая ситуация, так и хочется уйти в отставку и уехать в отпуск. Спасибо Ираиде: «Батюшка, у меня же свечи в буфете!» Зажгли свечи, поставили у портретов чемпионов, и здесь, ребята, после короткого периода замешательства и упадка я вновь ощутил на своих плечах старшинские лычки, в том смысле, что осознал жизненную необходимость немедленных действий, ибо солдат только тогда солдат, когда верит в командира. И я обратился к личному составу примерно с такой речью: «Эй, все меня видят и слышат? Выше нос, чудо-богатыри, не дергаться и не пищать, не в таких переделках бывали! Эй, кому я сказал – не пищать! Мол-чать, когда командир говорит! Дело обстоит таким образом: выйти из клуба нам некуда, будем дожидаться пожарных, они уже идут, они близко, рядом! А пока что объявляю чрезвычайное положение и приказываю: а) двери в коридор не открывать! б) в окна не высовываться – во избежание свободного падения, в) в данную минуту главная опасность – холод, разрешаю делать зарядку, подпрыгивать, бороться. Вы-пол-нять! Молодцы, ребята! Орлы! г) своими заместителями назначаю Никифорова и Прошкина, слушаться их, как самого меня! Приказ подписал и огласил гвардии старшина запаса Попрядухин». И что вы думаете? Тут почин важен: сначала один запрыгал, потом другой, да и сам я заплясал вместе с ними, поддался собственному гипнозу. Я был, ребята, на большом подъеме, вот что значит из рядовых стать старшиной! К тому же шесть лет назад мне было жалких пятьдесят пять, это теперь я оплыл толстым слоем мещанского жира, а тогда – ого! Тогда еще женский персонал отнюдь не списывал в утиль профессора Попрядухина, отнюдь!.. Словом, так началось, это ведь я вам про самые первые минуты рассказываю. Если я что-то забыл…

– Да, забыли, дядя Сергей, – включилась Ольга. – Капустин жаловался, что вы позволяли себе не только шутить, что, по его мнению, было кощунственно, но и грубили. Конечно, – вкрадчиво добавила Ольга, – я этому не поверила.

– Ну и лисица! – возвестил Сергей Антоныч. – Отныне ты будешь не просто Лёля, а Лёля Патрикеевна. Она, видишь ли, не поверила, что профессор Попрядухин может нахамить! Будто она не знает, что указанный профессор даже на овощной базе прослыл грубияном, как Мендель Крик у биндюжников! Да когда я привожу на базу своих «доцентов с кандидатами», от меня грузчики шарахаются! Теперь по существу. К юмору в чрезвычайной обстановке я отношусь очень серьезно, ибо уверен, что он самым волшебным образом влияет не только на душевное, но и на физическое состояние человека: известен случай, когда один безнадежно больной, прикованный к инвалидному креслу, излечился смехом благодаря непрерывному просмотру картин Чарли Чаплина, Бестера Китона и других великих комиков. Какие солдаты, Дед, были у нас самыми любимыми? Швейк и Василий Теркин! Шутка, да еще вовремя сказанная, взбадривает человека. Кощунственным смех бывает на похоронах, а я собирался еще пожить и отпраздновать хотя бы раз двадцать Девятое мая, но уж если, ребята, помирать, так с музыкой, верно, Дед? А насчет грубости – согласен, кое-кому нахамил, тому же Капустину, например. Ну не то что нахамил, а обозвал его шахматным ослом. Почему шахматным? А потому, что в отличие от шахматного коня, который умеет и любит лавировать, шахматный осел, то есть упомянутый Капустин, в самый ответственный момент уперся и ревел от страха. Но об этом потом… Лёля, не забудь показать мне стенограмму, уж очень бойко ты строчишь, такого понапишешь, что меня из приличных домов вышибать будут, как алкаша из ресторана. Кстати, о ресторане! Пока еще телефонная связь действовала, я туда позвонил и попросил метрдотеля передать юбиляру мои извинения: так, мол, и так, Попрядухин предлагает начинать без него, но надеется, что кончать будем вместе. В ответ метрдотель, человек приземленный и, видать напуганный тем, что в темноте и суматохе у него сопрут ножи и вилки, пролаял ругательство, которым я предлагаю стенограмму не осквернять. Давайте, однако, двигаться вперед. На момент, когда я пустился в пляс, обстановка сложилась такая: Дворец искусств, эта обитель муз и талантов, со стороны фасада укутался дымом и сотрясался от тысячеголосого вопля. Тысячеголосого – это я, пожалуй, загнул, но человек шестьсот было, а, Вася? Из коридора уже доносился гул со свистом, огонь небось там разгулялся, как в топке у хорошего кочегара. И тут меня осенило, что я безвозвратно теряю драгоценное время, – это Андрюха шепнул, что от входной двери потянуло дымом. Я потребовал внимания и проревел второй приказ: всему личному составу без промедления изыскать тряпье, смочить его водой и забить все возможные пути проникновения дыма. Легко сказать – изыскать, а где? Ни штор, ни занавесок на окнах не было, сдали в стирку – нашли время! Пришлось мобилизовывать внутренние резервы: приказал всем снять с себя рубашки или кальсоны, на выбор. Для нашей единственной дамы было сделано исключение, что свидетельствует о подлинно рыцарском духе, царившем в зале. К чести шахматистов, да будет это отмечено в летописях шахматного искусства, приказ был выполнен без всякого нытья и отговорок, причем молодежь снимала рубашки, поскольку не носила кальсон, а старые пни вроде меня предпочли расстаться с кальсонами… Лёля, чаю, и покрепче, я не собираюсь сочинять для тебя книгу бесплатно! Идея! Франсуа Рабле написал о пользе гульфиков, а почему бы мне не написать эссе о кальсонах? Не говоря уже о том, что они надежно охраняют от переохлаждения нижнюю, весьма важную для мужчины половину тела, кальсоны, так как чаще всего они трикотажные, при пожарах неоценимы в качестве ветоши. Я буду настоятельно рекомендовать ношение кальсон всем мужчинам независимо от возраста и клеймить тех, кто их не носит, как нарушителей правил противопожарной безопасности. Твое фырканье, Лёля, означает, что про себя ты думаешь примерно следующее: если мужчина за столом начинает разглагольствовать о кальсонах, значит у него все позади. Мысль глубоко ошибочная и свидетельствующая о легкомыслии, свойственном твоему возмутительному юному возрасту. «Вперед, вперед, моя исторья, лицо нас новое зовет!» – как говорил Александр Сергеевич. До чего мы отходчивы, я сейчас даже не испытываю злости, а ведь из-за этого лица, или, как образно выражается Дед, морды, мы чуть не погибли. Пока мы затыкали все щели, далеко не лучшая часть личного состава обратила свои взоры к буфету, ибо, как известно, бесплатная выпивка – одно из возвышеннейших желаний такого сложного и загадочного животного, как мужчина. Инициатором был Николай Малявин, помощник ректора политехнического института, бездарный, но поразительно красивый малый, про которого студенты говорили: «Взят в ректорат за красоту». В шахматы он играл в силу Бублика и пришел болеть за приятеля. Хотя указанный Малявин интеллектом мог поспорить с амебой, в житейских делах он был необыкновенно ловок и прославился как покоритель не очень требовательных дам и выдающийся выпивоха, чем безмерно гордился. Лёля, цитирую по памяти Честерфильда, потом проверишь и уточнишь: «Хвастун уверяет, что выпил шесть или восемь бутылок за один присест: из одного только милосердия я буду считать его лжецом, не то мне придется думать, что он – скотина». Итак, Малявин и несколько его единомышленников проникли в буфет, заперлись, нахлестались дармового коньяку и с пьяной удалью стали бить посуду. Пир во время чумы! Конечно, мы запросто могли бы выломать дверь, но от этого я покамест решил воздержаться: и дверь в исправном состоянии может пригодиться, и с пьяными возиться не хотелось. Тем более что к этому времени обстановка стала осложняться, – видимо, забитое в щели наше исподнее прогорело и в зал проник дым, а вслед за ним, что особенно впечатляло, небольшие язычки огня. Мы ударили по щелям из огнетушителей, и довольно успешно, но тут Гриша обратил мое внимание на странное поведение экс-чемпиона мира Ласкера, который вдруг стал подмигивать, корчить рожи, багроветь и делать попытки выпрыгнуть из своей рамы. Как обнаружилось впоследствии, Ласкер прикрывал своим авторитетом вопиющее безобразие: стена под портретом была без штукатурки, раму, видимо, приколачивал такой же народный умелец, как дядя Поджер у Джерома. После низвержения с престола Капабланкой Ласкер наверняка не испытывал такого скверного с собой обращения. Впрочем, нам некогда было его жалеть, так как в стене под портретом образовалась дыра, через которую в зал хлестнул дым с огнем.

С этого самого момента, ребята, художественная самодеятельность закончилась: пожар стал бить по нам прямой наводкой. И паника впервые началась у нас настоящая, со всеми ее неприятными атрибутами, личный состав вышел из повиновения и стал разбивать окна – до сих только одно было открыто – стульями, шахматными досками, всем, что попадалось под руку, люди полезли на подоконники, и один, как вы знаете, не удержался, до сих пор в ушах стоит его крик… Нам некогда было призывать людей к порядку, мы – Гриша, Андрюха, я и еще трое надежных парней – били по дыре из шести огнетушителей, пока смесь не кончилась, но какое там, окна-то открыты, тяга дьявольская! Мы тоже побежали к окнам, не задыхаться же в дыму, по дороге я споткнулся, зацепил ногой шахматный столик, по какому-то наитию схватил его, побежал обратно к дыре и попытался ее прикрыть. Прикрыть-то прикрыл, а удержать не смог – вспыхнул столик как спичка, да и дыму я наглотался так, что глаза из орбит полезли. Снова скакнул к окну, а люди метались, ложились на пол, орали с подоконников: «Лестницу сюда, лестницу!» – а она была в каких-нибудь десяти метрах слева, это я точно помню, а справа какой-то пожарный лез по штурмовой лестнице на девятый этаж, я видел, как он вскочил в окно.

– Юра Кожухов, – не отрываясь от тетради, вполголоса сказала Ольга.

– Словом, – продолжал Сергей Антоныч, – дело серьезно запахло порохом, и единственно разумным было отступить на новый рубеж. Но куда, в буфет или в туалет? Я сообразил, что в буфете все-таки есть два окна и хоть заблокированный огнем, но все-таки выход в коридор, к лестничной клетке: что ни говори, а шанс – утопающий хватается за соломинку. Уговаривать пьянчуг – зря время терять, мы с Гришей в темноте нащупали дверь – свечи-то погасли, выдавили замок и стали загонять в буфет людей. Одни добирались своим ходом, других приходилось срывать с подоконников и тащить волоком, а маэстро Капустина, который обеими руками вцепился в окно и орал, как стадо диких ослов, я грубо и бестактно стащил за шиворот. Втроем, с Гришей и Андрюхой, мы побегали по залу, поискали, не остался ли кто, – не нашли. Потом, уже в буфете, когда закрыли дверь и дым ушел в окна, я пересчитал людей по головам: тридцать шесть… Еще раз, еще пересчитал – тридцать шесть. Сняли с себя что могли, намочили под краном, обвязали носоглотки – снова втроем пошли искать, а все горит, дышать нечем – не нашли… Нет, мало я сказал, добавь, Лёля: буфетчики – особая порода, свободно растущая вбок ветвь на древе человеческом! Нам-то и жить, быть может, осталось минуту-другую, а Ираида вцепилась в Малявина, трясла его как грушу и выла: «По милициям затаскаю, до копейки заплатишь, у меня здесь четырнадцать бутылок неначатых было, пива два ящика!» А тот, к слову сказать, трезвел на глазах, да и его дружки тоже… Под шумок кто-то открывал бутылки, Ираида визжала, и тут Андрюха тронул меня за плечо и показал пальцем на дверь, ведущую в коридор. Дверь весьма грозно потрескивала, приложил к ней ладонь – горячая! Ясно, в буфете нам долго не продержаться. Велел Грише и Андрюхе держать меня за ноги и высунулся в окно по пояс: автолестница находилась там же, по ней пожарные спускали людей. Я крикнул: «Братцы, скоро наша очередь?» – и один пожарный помахал рукой, что могло означать что угодно. Но снизу, с земли, меня явно заметили, что-то кричали, да разве в таком гаме услышишь? Мне показалось, что прямо под нами разворачивается другая машина с лестницей, но сзади, за моей спиной, поднялись вопли, потянуло дымом, и ребята стащили меня на пол. Дверь горела! Я поглубже вдохнул в себя свежий воздух и во все горло рявкнул: «Мол-чать! Слушать мою команду! Нам нужно продержаться всего несколько минут, пожарные на подходе! Мол-чать! Внимание! Никифоров впереди, все остальные, держась за руки, за ним – в туалет шагом марш!» Кое-кто впал в столбняк, кое-кого пришлось вразумлять силой – момент, на котором бы я не хотел останавливаться, но большинство вняло голосу разума, люди стали выстраиваться в цепочку, брать друг друга за руки, как в хороводе. А дыму было уже полно, кашель стоял жуткий! Я высунулся в зал, там вовсю пылало, но до двери туалета было метра два, туда еще огонь не дошел. Помню, я еще на мгновение поколебался, уж очень не хотелось добровольно лезть в мышеловку, в буфете все-таки окна, можно, на худой конец, выпрыгнуть, что куда приятнее, чем гореть заживо, но тут дверь окончательно прогорела, в буфет хлынул огонь – и все бросились в туалет. Мы с Андрюхой убедились, что в буфете никого нет, и побежали в наше последнее убежище. То, что оно последнее, я не сомневался, эвакуироваться оттуда можно было только в рай или в ад, кому что положено. Лёля, чаю, а еще лучше боржому!

Проектируя туалет с умывальной и душевые, авторы проекта никак не полагали, что сюда втиснутся тридцать шесть клиентов. Как мы расположились? Автобус в час пик – затасканное, но вполне подходящее сравнение, с той разницей, что в автобусе все-таки светло, а мы оказались в полной темноте. Гриша зажег и поднял над головой зажигалку – лучше бы он этого не делал, на почерневшие, искаженные от ужаса лица было до крайности страшно смотреть. Я велел открыть на полную мощь краны в душевых и умывальной, пусть хоть под дверь льется вода. И вдруг я почувствовал, что мне становится теплее… значительно теплее! Дед, ты еще не забыл, как горел в танке? Фу-ты, нашел у кого спрашивать – у пожарного… Лёля, зафиксируй дурацкую мысль, пришедшую в ту минуту в голову профессора Попрядухина: он подумал о том, насколько обыкновенная ворона совершеннее человека, мнящего себя высшим достижением эволюции: у вороны, этой неграмотной дуры, не имеющей понятия даже о таблице умножения, есть крылья! А подумал я об этом потому, что физически ощутил, как быстро нагревается дверь, к которой был прижат всем телом; обладая некоторыми познаниями в области теплофизики, я пришел к несомненному и малоутешительному выводу, что оную дверь начинает лизать огонь. Народ, как ни странно, притих, если не считать того, что половина личного состава надрывалась от безудержного кашля. И тут в зале что-то с треском рухнуло, от двери понесло уже не теплом, а жаром, кто-то забился в истерике, а штука эта заразительная, вызывает цепную реакцию. Я все время говорю «кто-то», не хочу называть фамилии, пусть детишки думают о папах только хорошее. Один из этих «кто-то» стал на меня давить с истошным воплем: «Загнал в душегубку, сволочь!» Я с силой уперся руками в стену, чтобы мною не выдавило двери… Знаешь, Лёля? Пиши: дальнейшего профессор Попрядухин не смог припомнить по причине старческого слабоумия. Ну, отработал я пельмени, Патрикеевна?

А дальше было так.

В шахматный клуб пожарные прорвались почти одновременно с двух сторон: в зал через коридор – Суходольский и через дотла сгоревший буфет – Головин. Зал горел, был крепко запрессован дымом, и о том, где находятся люди, пожарные сориентировались по крикам. Работали четырьмя стволами и к торцу зала пробились быстро. Когда находящийся впереди ствольщик Семен Молчанов направил струю на горящую дверь туалета, та рассыпалась, и из проема стали вываливаться люди; Семен рассказывал, что от неожиданности у него даже ствол повело в сторону. Одни падали и теряли сознание, другие с воплями бросались под струи воды, третьи просто стонали, но не это привычное для пожара зрелище изумило Семена, а то, что людей оказалось так много.

Между тем обстановка в задымленном зале оставалась опасной, и Головин по радио потребовал срочно передислоцировать лестницу к окнам шахматного клуба, что и было незамедлительно сделано.

Пострадавших было много, но особенно досталось Сергею Антонычу: он получил сильные ожоги ног, рук и лица, за полгода перенес десяток операций и вышел из больницы «заштопанный и залатанный, как дворницкие штаны», с обычным своим оптимизмом возвестил он. Над шахматистами Сергей Антоныч по-прежнему посмеивается, хотя они, отдавая должное своему спасителю, пришли к нему в больницу и торжественно вручили билет почетного члена шахматного клуба.

О том, как пробивались в шахматный клуб Суходольский и Головин, рассказывать особо, пожалуй, нет смысла: тактика прохождения коридоров и лестничных клеток во время Большого Пожара была у всех примерно одинаковой, вы уже с ней знакомы.

Пожары в высотных зданиях

(Из вступительного слова полковника Кожухова на разборе Большого Пожара)

Прежде чем приступить к разбору, некоторые соображения и примеры из зарубежной практики тушения пожаров в высотных зданиях.

Сразу отмечу: тактика тушения этих пожаров и у нас, и за рубежом изучена в недостаточной степени. Это понятно: по-настоящему крупных, трагически крупных пожаров в высотных зданиях было относительно немного, и всякий раз приходится учиться на собственных ошибках. Да и о каком опыте можно говорить, если пожары в высотных зданиях начались практически с шестидесятых – семидесятых годов?

Вот наиболее крупные из них.

6 августа 1970 года произошел пожар в 50-этажном административном здании в Нью-Йорке. Начался пожар на 33-м этаже, за подвесным потолком, скрывающим вентиляционные коммуникации и электропроводку. От падающих с потолка капель горящей пластмассы загорелась мягкая мебель с набивкой из пористой синтетики, затем огонь перекинулся на облицовку из листового пластика, и вскоре дым заполнил все здание. Энергичнейшие боевые действия по тушению пожара продолжались четыре часа, в них приняли участие сотни пожарных. Ближайший госпиталь был переполнен пострадавшими – главным образом от удушья.

В декабре 1970 года загорелся пятый этаж 49-этажного здания в центре Манхэттена. Густой дым быстро распространился до 45-го этажа, пострадали сотни людей – тоже главным образом от удушья. Многие погибли в лифтах, которые, как вы знаете, имеют обыкновение застревать и открываться на горящих этажах.

Примерно по такому же сценарию развивались события и при пожаре в 26-этажном здании «Гранд-отеля» в Лас-Вегасе, в котором находилось три с половиной тысячи человек. В операции приняли участие около двухсот пожарных. Пожар начался на втором этаже от короткого замыкания в электропроводке, огонь и дым быстро распространились на верхние этажи, и люди, гонимые ядовитым дымом, устремились на крышу отеля. Больше восьмидесяти человек погибло, около пятисот получили ранения, причем многие были травмированы разбившимися оконными стеклами. Несколько человек выбросились.

К боевым действиям по тушению этих пожаров мы еще вернемся.

В Сеуле 25 декабря 1971 года загорелось 22-этажное здание фешенебельной гостиницы. Причина – утечка газа из баллона с пропаном на кухне кафе, расположенной на втором этаже. Здание быстро заполнилось дымом, а огонь распространился по лестничным клеткам, системам вентиляции и кондиционирования воздуха. Попытки использовать для эвакуации лифты увенчались успехом лишь в начальной стадии развития пожара, затем лифты превратились в ловушки. Из-за чрезвычайного обилия синтетики ядовитый дым быстро запрессовал помещения, в поисках спасения люди пытались спускаться на связанных простынях и, как правило, разбивались. Около сорока человек выпрыгнули из окон. Всего погибло более ста шестидесяти человек, сотни людей получили ранения.

Теперь попрошу слушать особенно внимательно. Несмотря на обилие техники и пожарных, локализовать пожар не удавалось: во-первых, потому, что воды оказалось недостаточно, а во-вторых – обратите внимание! – пожарные работали стволами в основном с площадок коленчатых подъемников, то есть снаружи. Очень важный пункт! Далее. Из массы людей, пробравшихся на крышу, вертолетами удалось спасти немногих: мощные потоки раскаленного воздуха и огромные клубы дыма не давали вертолетам возможности производить спасательную операцию. Отсюда ясно, что, когда здание превращается в гигантский факел, на вертолеты надежда плохая. А в Сеуле на них, видимо, очень надеялись – одна из причин столь большого количества жертв.

Аналогично развивался пожар в высотном здании в Сан-Пауло в феврале 1974 года. Характерно, что и здесь план эвакуации людей из здания был рассчитан на работу лифтов. Характерно и то, что в Сан-Пауло, как и в Сеуле, пожарные работали стволами не внутри здания, а снаружи, с автолестниц. Вновь прошу обратить внимание на это важное обстоятельство!

Приведенные факты были нам известны, и это во многом помогло нам выработать свою тактику тушения пожара во Дворце искусств.

Подчеркиваю: пожар в высотном здании является особым видом пожара, борьба с которым требует совершенно иного подхода.

Теперь мы знаем, какую опасность представляет эвакуация людей при помощи лифтов, если они находятся в габаритах высотного здания, а не снаружи, знаем, как опасны синтетические материалы, широко используемые для внутренней отделки в высотных зданиях, – такое здание за считаные минуты может быть запрессовано дымом, что и является главной причиной гибели находящихся там людей.

Мы теперь знаем очень многое о противопожарной защите высотных зданий и о том, как высока цена нашей подписи на проектах.

И самое главное, мы знаем – многое, но далеко не все! – какой тактики придерживаться при тушении пожара в высотном здании и спасании людей. И эти знания нам нужно сделать общим достоянием всех пожарных.

Приступаем к разбору…

Идея полковника Кожухова

В отличие от нижних десяти этажей высотного корпуса, вросших в главное здание Дворца и составлявших с ним единое целое, остальные одиннадцать существовали как бы сами по себе, пронзая небо этаким гигантским кубом.

Эти одиннадцать этажей и назывались в обиходе высоткой.

Доступа к ним не было никакого.

Скоростные лифты либо бездействовали «на приколе» на первом этаже, либо застряли и сгорели в лифтовых шахтах, центральная лестница доходила только до десятого этажа, и без лифта покинуть высотку можно было лишь по двум узким боковым внутренним лестницам – не будь они заполнены густым дымом, автолестницы же до высотки не доставали.

Высотная часть Дворца превратилась в западню.

Люди, имевшие несчастье там оказаться, могли рассчитывать только на себя и на чудо – если пожарные пройдут через десятый этаж на крышу, откуда через двери и окна можно прорваться в высотку. Но просто прорваться мало, необходимо еще и проложить рукавную линию – без воды пожарные безоружны.

Такова была единственная теоретическая и, казалось, практическая возможность штурма высотки: через крышу главного корпуса. Единственная – потому что при нынешнем уровне пожарной техники никакой другой возможности не имелось: во второй половине XX века, ознаменовавшейся неслыханным архитектурным и техническим бумом, главным оружием пожарного оставались ствол, топор и спасательная веревка. Чтобы разжечь огонь, человек придумал атомную бомбу, ракеты и напалм; придумать, какими способами потушить современный пожар, у человечества не оказалось ни времени, ни средств. Завтра и время найдется, и средства появятся, это неизбежно, но пожары до завтра ждать не будут – их нужно тушить сегодня.

Поэтому тушить высотку и спасать находившихся там людей можно было только через крышу главного корпуса.

С этим согласились все – кроме людей, взывавших о помощи. В охваченной огнем и запресованной дымом высотке для многих из них эта помощь могла бы прийти слишком поздно.

Люди, окружавшие Кожухова, знали и высоко ценили одно его качество: когда обстоятельства припирали к стене, когда ситуация становилась отчаянной, мозг Кожухова работал на порядок мощнее и быстрее, чем обычно. И тогда он находил удивительно простые, но никому до него не приходившие в голову выходы из положения.

Так, он придумал пойти в атаку на танке, когда горел полигон. В другой раз, когда на окраине города загорелся окруженный старинной каменной стеной монастырь и пожарные машины не могли проехать через низкую арку, Кожухов приказал выпустить воздух из баллонов, и машины прорвались на территорию монастыря на спущенных скатах. Для колес это даром не прошло, но зато пожарные успели спасти уникальный памятник средневековой архитектуры. А пожар на крупном деревообрабатывающем комбинате, когда из-за аварии водопровода пожарные оказались на голодном водяном пайке? Именно Кожухов вспомнил, что в полукилометре находится пруд, и не успел иссякнуть водопровод, как от пруда к месту пожара протянулись две рукавные линии.

Таких простых решений, вся ценность которых заключалась в том, что они были нужны немедленно, сию минуту, за Кожуховым числилось много: чтобы дерзкая мысль возникла, его нужно было только «припереть к стене».

Потому и прослыл он лучшим тушилой, достойным преемником Савицкого.

Идея прорваться на высотку с крыши кинотеатра даже самому Кожухову показалась столь ошеломляюще дерзкой, что он позволил себе взять на размышление несколько минут.

Плоская крыша кинотеатра, своим торцом примыкавшего к высотному корпусу, находилась на уровне его седьмого этажа. Далее, начиная с восьмого, на каждом этаже было по две лоджии – вплоть до самого верха.

Плоская забетонированная крыша… Чем не опорный пункт для броска вверх?

Длина ручной штурмовой лестницы – четыре метра. Одной лестницы. А пятнадцати? Шестьдесят метров! Значит, цепочка из штурмовых лестниц достанет до двадцать первого этажа. Цепочка… Но как ее сделать, эту самую цепочку?

С поверхности крыши до первой лоджии подняться по штурмовке может любой пожарный. Уже не любой, а более подготовленный и ловкий, оказавшись на восьмом этаже, может подтянуть к себе штурмовку, забросить ее на перила девятого и подняться туда. Уже не просто подготовленный и ловкий, а отважный рискнет продолжить эту операцию дальше и выше – на десятый… А если найти таких, которые сумеют на одиннадцатый… пятнадцатый… двадцатый?! Смертельный трюк – повиснуть без страховки над пропастью на узенькой штурмовой лестнице! Такого в боевой обстановке еще никто не пробовал, и потому никто не знает, можно ли это сделать. Но то, что никто не знает, это не аргумент, первые всегда не знают, они верят. А вот то, что это нужно, необходимо и притом срочно, – это аргумент. Единственный, который поймут двести человек, находящиеся между жизнью и смертью.

С этим ясно: раз нужно, значит можно.

Теперь другой важнейший пункт размышлений: дерзкой идее – дерзкие исполнители!

Еще десять лет назад Кожухов не задумался бы и на секунду: исполнителями бы стали двое – он сам и Андрей Чепурин, никого другого к такой рискованной операции он бы не допустил. Но сегодня это было бы донкихотством, заведомо обреченным на неудачу: и здоровье обоих не то, и «начальственный жирок», как посмеивался Чепурин, появился на мышцах, и силы, которые когда-то некуда было девать, совсем не те…

Нужны молодые, первоклассные мастера-прикладники, и не просто молодые и первоклассные, но и самые бесстрашные. Нестеров с Рудаковым? Отличная пара, но вернуть их назад, когда они пытаются спасти малыша и Ольгу, – значит обидеть на всю жизнь… Эх, Гулина увезли в госпиталь, вот кто мог бы начать… Юра, сын!.. Но он только что вынес Вету… В таком состоянии может совершить элементарные ошибки… Лейтенант Клевцов! Конечно! И старший сержант Лавров! Еще бы третьего… Остальным, которые пойдут за ними, будет легче…

– Рагозин, где Клевцов?

– На левом крыле девятого, товарищ полковник.

– Замени его Пушкаревым из резерва и немедленно ко мне. Нилин!

– Слушаю, товарищ полковник!

– Штук двадцать пять штурмовок во двор, к кинотеатру. Собери со всех машин, достань из-под земли! Рагозин! Автолестницу пятой ВПЧ немедленно передислоцируй во двор, к крыше кинотеатра… Отозвался Клевцов?

– Так точно, товарищ полковник, бежит вниз.

– Где старший сержант Лавров?

– На перевязке, палец раздробило, товарищ…

– Ах ты черт… Кто у нас еще из мастеров прикладного спорта?

– Я, товарищ полковник! Я уже понял, товарищ полковник, возьмите меня!

– Ты здесь мне нужен… Лейтенанта Кожухова и сержанта Никулькина ко мне, быстро!.. Седьмой, я Первый, Седьмой, я Первый, как слышишь меня? Прием.

– Первый, я Седьмой, слышу хорошо.

– Андрей, кого можешь оставить вместо себя?

– Первый, прохожу девятый этаж, обстановка сложная, желательно оставаться здесь минут на пятнадцать.

– Понял, через пятнадцать минут спустишься, заменишь меня, я принимаю боевой участок на крыше кинотеатра… Нилин, как со штурмовками?

– Шестнадцать штук отправил во двор, товарищ полковник, остальные минут через десять.

– Учти, головой отвечаешь!

– Учел, товарищ полковник! Товарищ полковник, я ведь тоже мастер спорта… Никулькина, во всяком случае, опередил.

– Выполняй свои обязанности, Нилин! Рагозин, будем поддерживать непрерывную связь по рации и через связных. Обстановкой ты владеешь, что можешь – решай сам, без меня, а через пятнадцать минут введешь в курс Чепурина.

– Товарищ полковник, лейтенант Клевцов по вашему…

– Самочувствие? Травм нет?

– Отличное, товарищ полковник, никаких травм!

– Товарищ полковник, сержант Никулькин по вашему приказанию…

– Настроение, сержант?

– Хоть в бой, хоть на танцы, товарищ полковник!

– С танцами придется подождать.

– А я не спешу, товарищ полковник!

– Товарищ полковник, лейтенант Кожухов по вашему…

– Хорошо. Клевцов, Кожухов, Никулькин – за мной!

Так на исходе первого часа Большого Пожара зародилась и стала воплощаться в жизнь идея полковника Кожухова.

Штурм высотки – люди и судьбы

(Рассказывает Ольга)

1. Вживаюсь в обстановку

После пожара высотку отремонтировали, по возможности убрали всякое синтетическое барахло и, что больше всего ободрило ее обитателей, устроили над техническим этажом превосходную смотровую площадку, она же и вертолетная – на всякий, как говорится, пожарный случай. Чепурин рассказывал, что на Западе и у нас начинают испытывать новые типы вертолетов, приспособленных, в частности, для спасательных работ в высотных зданиях.

В высотке я бываю чуть ли не каждый день: прихожу ругаться с работниками технических служб, навещаю знакомых в гостинице и при случае забегаю в ресторан на чашечку кофе – там его готовят лучше, чем в наших буфетах.

Но прежде чем начать рассказ о штурме высотки, я решила осмотреть ее снаружи – побывать на поле боя. На крышу кинотеатра мы – Вася, Дима, Коля Клевцов и я – прошли по внутренней лестнице через застекленный люк. Здесь было холодно, поддувал ветер со снегом, слепило глаза. Я поплотнее запахнула шубку и подняла воротник.

– Вживайся в обстановку, – бодро сказал Дима, – погодка примерно такая же, как в тот вечер. Только одета, пожалуй, ты была полегче.

– Вася закутал нас с Бубликом в свою куртку, – сказала я. – А сверху Леша свою накинул.

– Рыцари, – с уважением произнес Клевцов, задирая голову и глядя на верхние этажи. – Погодка похожая, только тогда у нас было одно преимущество: темнота.

– Преимущество? – удивилась я.

Клевцов засмеялся:

– Еще какое! Вот гляжу на девятнадцатый, где кухня, и даже мурашки по коже: неужели это я туда залез? Помню, вишу где-то на шестнадцатом или семнадцатом и думаю: хорошо, что темно и высоты не видно, поджилки не так трясутся.

– Кокетничаешь, Коля, – упрекнула я. – Ты – и боишься высоты?

– Насчет поджилок Коля, конечно, загнул, – сказал Вася, – страх к нашему брату приходит после, а не во время пожара. Это потом содрогаешься, что работал на такой верхотуре, в таком дыму. К высоте, особенно если лезешь по штурмовой лестнице без страховки, относишься с уважением.

– Я забыла, что без страховки.

– Страховаться там было некогда, – сказал Клевцов. – Каждая секунда была на счету, только и делали, что нарушали. Но штурмовка – она совестливая, безотказная, не автолестница, которая может закапризничать.

– Ты-то знаешь, что штурмовка надежная, а знает ли об этом штурмовка? – сострил Дима. – Она ведь неграмотная, даже свой технический паспорт читать не умеет. Коля, твоя штурмовка не рассказывала, какие чувства она испытывала, когда в нее врезалось оконное стекло?

– Коля, это на каком этаже? – спросила я.

– На шестнадцатом.

– А ваши чувства, товарищ капитан? – продолжал шутить Дима. – Писателю очень важно знать, какие страницы жизни промелькнули в этот момент в вашем сознании. Детство, отрочество, первая любовь?

– Совершенно отчетливо помню, – в тон ответил Клевцов, – была единственная мысль: до чего же хорошо, что в тот момент никого на ступеньках не оказалось. Могло бы разрезать, как бритвой, а уж сбить – наверняка.

– Пока Леша не принес штурмовку, давайте вводить Олю в курс дела, – предложил Вася. – Значит, площадь крыши примерно пятьдесят на сорок, покрытие, – Вася ковырнул снег сапогом, – бетонное… Коля, интересно, когда вы топали по крыше, как стадо слонов, зрители в кинозале не свистели?

– Что ты, они же «Золотую лихорадку» смотрели, – ответил Клевцов. – Лично мне, когда я Чаплина смотрю, хоть из пушки стреляй. Мы-то им вряд ли мешали, а вот они нам… Когда снизу взрывы хохота доносились, мы воспринимали это как кощунство. Что наш топот! Стекла, рамы, матрасы, чемоданы сверху летели, врезались в крышу, как бомбы, разве что без взрыва. Помню, апельсины по всей крыше рассыпались… Но если с самого начала, то тридцатиметровку полковник велел подать сюда, на этот край. По ней мы и поднялись.

– Сколько вас было? – спросила я.

– Кроме Юры Кожухова, Володьки Уленшпигеля и меня, полковник взял два отделения газодымозащитников. И штурмовок Слава подбросил штук двадцать пять… Да, еще такое наблюдение, может, тебе пригодится, я ведь до сих пор работал с фасада, а теперь, когда оказался во дворе, то увидел, что ситуация здесь нисколько не лучше. Вон там, – Клевцов махнул рукой на правое крыло главного здания, – спасали с двух автолестниц, а на этом крыле – с одной. Еще такая деталь: оттуда, с девятого этажа, свисала спасательная веревка, какой-то растяпа бросил казенное имущество на произвол…

– Не какой-то, а майор Нестеров, – строго поправил Дима, – это когда драпал с Лешей из литобъединения… А вот он и сам, легок на помине. Где пропадал?

– Мороженое с вареньем в буфете, – честно признался Леша. – Ольга Николаевна, хотите, я вам сюда принесу?

– Брр, только мороженого мне здесь и не хватает!

– Ладно, потом, – обнадежил Леша, – буфетчица знакомая, я вам без очереди возьму.

Клевцов сосредоточенно смотрел наверх.

– Полковник больше всего опасался, что огонь распространится до верхних этажей, – припомнил он. – Ну, как в Сеуле – факелом… Словом, боялся опоздать. Когда мы сюда поднялись, огонь выбивался из многих окон, хотя и не на всех этажах, и в отблесках было видно, что на лоджиях скопилось порядком людей. А вот сюда, прямо где мы стоим, один с пятой лоджии на связанных простынях спустился, а за ним другой на этих же простынях, только не повезло ему – оборвался. Полковник ему кричал: «Стой, где стоишь!» – а он не послушался. А может, и не слышал…

Это я уже знала: удачно спустился Соломатин, электромонтер, а разбился Филимонов, слесарь.

– Скорее всего, не слышал, – продолжал Клевцов. – В первую минуту я даже артиллеристам позавидовал, у которых наушники. Был сплошной гул, но это еще ничего, а вот когда из гула вдруг вырывался чей-то пронзительный крик, очень на нервы действовало. Из окон кричали, из лоджий. Одно хорошо – раздумывать некогда, полковник сразу поставил задачу… – Клевцов взял у Леши штурмовку, ласково ее погладил. – Две стальные тетивы, тринадцать деревянных ступенек да стальной зубастый крюк – вот и вся автоматика. Палочка-выручалочка! Длина четыре метра, все десять килограммов – пушинка, а двоих на себе запросто держит, двести килограммов. Ребята, вы тряхнете стариной или мне урок проводить?

В нескольких шагах от нас высилась бетонная громада высотки. С самого верха, из ресторана, доносилась музыка, откуда-то слышался женский смех, веселые голоса; даже не верилось, что шесть лет назад здесь был ад. Я вспоминала свое, вживалась в обстановку, и меня охватывало волнение. Да и все вдруг посерьезнели, даже Дима.

Клевцов взял штурмовку и подошел к высотке:

– Начинал я, за мной поднимались Юра Кожухов и Володька. На первых четырех лоджиях никого не оказалось, забрасываю штурмовку на пятую – это считая от крыши кинотеатра, а от земли двенадцатый этаж высотки… Значит, забрасываю – и слышу детские голоса. Дети!

2. Сережа Кудрявцев и тетя Шура

Удивительно переплетаются человеческие судьбы! Жили-были на свете два человека, самые обычные и простые, попроси их рассказать о своей жизни – пяти минут хватит. И вдруг волею случая дороги этих людей пересеклись, и возникло такое, чего простым и обычным никак не назовешь. Как два неприметных, заурядных с виду камня: лежат себе годами и внимания на них никто не обращает, а возьмешь, ударишь один о другой – искры!

Ну, понятно, тысячу раз в романах было, в пьесах и поэмах, когда встречаются юные или даже не очень юные Ромео и Джульетта: ток из рук, любовь с первого или второго взгляда и все последующее. Тут уже не просто искры, а пламя бывает, всепоглощающий огонь! Но наша история развивалась совсем по-иному, да и не могла иначе, потому что Сереже Кудрявцеву было тогда чуть за двадцать, полгода как из армии пришел, а тете Шуре шестьдесят с хвостиком; и то, что эти одинокие души потянулись друг к другу, в романтические схемы никак не укладывается.

Началось с того, что весенним вечером вез таксист пассажиров, мужа и жену, которые куда-то сильно опаздывали, всю дорогу переругивались и подгоняли водителя, намекая на чаевые. И тут, проезжая пустынным переулком, водитель увидел, что с тротуара пытается встать пожилая женщина. «Гони! – протестовали пассажиры. – Пьяная, наверное!» Но водитель уже остановил машину, вышел, помог женщине встать и довел ее до крыльца. «Что с тобой, мамаша?» – «Оступилась, сыночек, езжай, спасибо тебе, дождусь кого-нибудь». – «А далеко тебе?» – «Далеко, из гостей я, ты езжай, видишь, волнуются…»

Может, водитель так бы и поступил, если бы не увидел, что лицо женщины исказилось от боли. Ничего не говоря, подхватил ее на руки, понес в машину и стал осторожно устраивать на переднее сиденье. Пассажирам бы выразить свое сочувствие или, на худой конец, смолчать, а они подняли крик: «Не имеешь права! Опаздываем! На подсадку берешь без разрешения! За длинным рублем гоняешься!»

– Ну и сволочи, думаю, – рассказывал мне Сережа, – и носит ведь земля таких. А ну, ору, вылезайте из машины, пока не вышвырнул! – И, улыбаясь, закончил: – Пошумели, но вылезли, портрет-то у меня разбойничий…

А для незнакомого с ним человека Сережа и в самом деле выглядит страшновато: нос у него перебит, еще с детства.

Привез Сережа тетю Шуру в домик на окраине, помог войти и собрался было уходить, но она уговорила его поставить чай и угоститься на дорогу пирожками. За чаем разговорились, и каждый рассказал за пять минут о своей жизни: тетя Шура о погибшем на войне муже и тогда еще, в войну, умершей от скарлатины дочке, Сережа – о безрадостном сиротском детстве, о шоферской службе в армии и общежитии, где сейчас живет. Уехал, ночью работы было мало, а под утро спохватился, что не подумал врача к тете Шуре вызвать, оставил одну в доме, беспомощную. Адреса он не записал, но цепкая шоферская память привела его к этому дому: позвонил в поликлинику, вызвал врача, поставил чай, накормил…

– И она меня не отпускает, и сам я чувствую, что уходить не хочу, – рассказывал Сережа. – Матери-то я не помню…

Ушел, потом снова проведать пришел, снова и снова, а потом перевез из общежития свой чемоданчик и живет в том домике по сей день, скоро уже семь лет. Так обрела тетя Шура любящего сына, а он – мать. Когда я у них бываю, то отдыхаю душой: нужно видеть, как они заботятся друг о друге, смотрят друг на друга – будто снова боятся затеряться в этом огромном мире. Видела я любящих сыновей, но такого, как Сережа, – никогда.

А пассажиры, которых он высадил из машины, оказались людьми злопамятными. Через сутки Сережу вызвал директор таксопарка:

– Брал на подсадку женщину без разрешения пассажиров?

– Брал. Она…

– Пассажиров высадил?

– Да. Они…

– Крыл их, грозился силу применить?

– Да, потому что…

– Зайдешь после смены, распишешься за строгач. На первый раз лишаю премии, а в следующий…

– А я ему говорю, что не распишусь, если не выслушаете, – рассказывал Сережа. – Ладно, махнул, давай, только по-быстрому. Ну, выслушал, подумал, вызвал секретаршу: «Приказ насчет Кудрявцева напечатала? Порви и брось в корзину». И мне: «Работай, Серега, я этим склочникам сообщу, что меры приняты. Но имей в виду: в следующий раз…» Справедливый человек, правда?

Ни директор, ни Сережа и думать не думали, что «следующий раз» наступит очень скоро!

Когда они стали жить под одной крышей, Сережа начал уговаривать тетю Шуру уходить со службы, а она никак не решалась. Вот женится Сережа, появится внучек – другое дело, тогда и дня на работе не останется. А на то, что внучек рано или поздно появится, она очень надеялась: Настя, горничная с 15-го этажа, с которой она познакомила Сережу, все чаще поглядывала на нее с тревожным любопытством будущей невестки.

В ту пору я и познакомилась с ними; по договору с таксопарком Сережа был на неделю прикреплен к музею, разъезжал со мной и перевозил экспонаты; слово за слово мы разговорились, и он рассказал мне всю эту историю. Я не раз забегала к тете Шуре на 12-й этаж, где она работала в бельевой, радовалась ее спокойному счастью, с появлением Насти напрашивалась на свадьбу – и от всей души желала удачи этим славным людям.

Несмотря на свой «разбойничий портрет», Сережа был тихим и уступчивым парнем – тот случай, когда форма и содержание абсолютно не совпадали: не пил и не загуливал, ни с кем не ссорился, был неизменно приветлив и безотказно работал за сменщика, если тот брал больничный. Меня всегда смешило, что, улыбаясь, он прикрывал лицо ладонью – стеснялся. Такими безотказными трудягами начальство всегда очень дорожит, и поэтому директор парка был ошеломлен, когда на Кудрявцева снова пришла жалоба, даже не жалоба, а вопль души выброшенных из машины пассажиров!

– Да ты же настоящий хулиган! – возмущался директор, обнимая и поздравляя Сережу. – Я же должен тебя гнать в шею с волчьим билетом!

И снова – из-за тети Шуры!

Вез он на вокзал к поезду двух пассажиров и вдруг увидел, что из окон Дворца искусств повалил дым. Первая мысль: половина седьмого, тетя Шура кончает в шесть и ушла домой. И тут же вторая: а вдруг не ушла? А вдруг ее снова попросили посидеть с детьми, как это было вчера и позавчера? И Настина смена сегодня!

Я оговорилась: пассажиров он из машины не высадил, они наотрез отказались. Он просто вытащил ключи, крикнул на прощанье: «Черт с вами, сидите!» – и бросился к центральному входу Дворца, куда уже подъезжали пожарные. Подбежал к лифтам, из которых валом валили возбужденные люди, вскочил в освободившийся, нажал кнопку – не идет! Вбежал в другой – не идет!

– Куда прешь? – набросился на него лифтер. – Пожар, не ходют больше лифты, заблокированы!

И тогда Сережа, не раздумывая, по центральной лестнице побежал наверх, навстречу самому необыкновенному приключению в своей жизни.

Опоздай он хотя бы на полминуты – и эта история не имела бы продолжения, потому что на пятом этаже огонь врывался в лифтовой холл и на лестницу. Но Сережа не опоздал, успел проскочить и, подгоняемый тревогой и дымом, поднялся на седьмой этаж, где увидел открытый лифт. Надеясь на чудо, нажал кнопку – пошел!

– А дверь в бельевую была закрыта, – рассказывал Сережа, – даже от сердца отлегло: ушла, наверное, домой… А если не ушла и на четырнадцатом с Настей? С четырнадцатого гостиница там начинается, только бельевая на двенадцатом. Прибежал – здесь они! И ко мне – тетя Шура, две девочки-близнятки и мальчик, лет шести-семи дети, не больше. С меня пот ручьем, сердце выпрыгивает, но ведь повезло-то как – успел! Ну хорошо, успел, а что делать? Попробовал вызвать лифт – не получилось. А дыма все больше, нет, думаю, здесь оставаться нельзя. А куда идти? Дежурная по этажу в 01 звонит, Настя и Таня, ее подружка, бегают и жильцам в двери стучат, окна раскрывают от дыма. Я – мальчика на руки, тете Шуре и Насте говорю: берите девочек – и айда на выход! А Настя – мне нельзя, говорит, тут, может быть, еще жильцы остались, я потом. Да куда ж ты, говорю, потом, если пожар сюда идет? Нет, говорит, я потом, вы же знаете Настю, она гордая, пуще огня боится, что за дело упрекнут. Ну, мы с детьми пошли вниз, а дыма все больше, дети кашляют и плачут, а тетя Шура за сердце хватается. «Не дойдем, – говорит, – воздуха не хватит». Дело, думаю, плохо, не привести бы их в самый пожар. Взял у тети Шуры ключ, открыл бельевую и завел их туда…

Жизнь артиста! Детей привезли с собой на гастроли родители, певица и ее муж-аккомпаниатор, – не на кого оставить. Дима рассказывал, что певица, молодая и очень красивая женщина, прорвалась через все кордоны и упала перед генералом Ермаковым на колени: «Спасите моих детей!» Но случилось это получасом позже, когда слух о пожаре облетел весь город.

Вот что сделал Сережа.

Разведав и оценив обстановку, он пришел к выводу, что в бельевой оставаться нельзя: дым туда пробивался через какие-то невидимые щели, иной раз даже с искрами; поэтому, прихватив с собой охапку одеял, он вывел тетю Шуру и детей на лоджию, укрыл их, велел никуда не уходить и бросился за Настей. В это время во Дворце вырубили свет, дыма становилось все больше, и Сереже пришла счастливая мысль заскочить сначала в бельевую, намочить под краном полотенце и обмотать им голову. Сделав это, он стал подниматься по внутренней лестнице и между 13-м и 14-м этажом натолкнулся на Настю. «Шаталась, как пьяная, – вспоминал Сережа, – уже падала, когда я ее подхватил, очень дыма наглоталась. Взвалил на себя, принес на лоджию, а Настя уже без памяти, тетя Шура искусственное дыхание ей сделала – она ведь всю войну медсестрой прошла. Настю очень тошнило, но ничего, ожила».

Сережа еще покидал лоджию два раза.

– В первый раз – это потому, что увидел, как из главного здания люди на шторах спускаются, – продолжал он. – А под нами – крыша кинотеатра, может, и нам попробовать? В бельевой-то – простыни, пододеяльники стопками на стеллажах лежат, чего их жалеть. Тетя Шура сначала не пускала, через стеклянную дверь было видно, что в коридоре уже ковровая дорожка занялась, но я ей доказал, что если огонь до нас дойдет, будет еще хуже. До бельевой недалеко, метров пятнадцать, проскакал их козлом, а в бельевой угол уже горит, вот, думаю, здорово, что мы здесь не остались. Схватил под мышки по охапке простыней – и бегом обратно, а по дороге услышал в одной из комнат какой-то стук. Принес простыни на лоджию, говорю тете Шуре, что там кто-то есть, а она: «Батюшки, да это ведь в дежурке монтер и слесарь, Соломатин и Филимонов!» Тогда-то я во второй раз побежал – за ними. Стучусь, подпрыгиваю, потому что огонь за штаны хватает, кричу им: «Выходите на лоджию!» – а они меня подальше посылают – дверь, оказывается, конопатят, отсюда и стук. Я их тоже хотел послать, но все-таки уговорил, послушались, открыли дверь и побежали за мной на лоджию. И хорошо сделали, потому что коридор через несколько минут весь охватило, и бельевая сгорела, и их дежурка. А Настя от свежего воздуха уже совсем очухалась и стала причитать, что уходила она вместе с Таней, где теперь она, может, задохнулась в дыму? Я бы с удовольствием побежал за Таней, но было поздно, в коридоре огонь и дым, не пройти. Настя плакала, винила себя, но тут мы услышали, что наверху кто-то кричит, я перегнулся через перила и увидел, что это дежурная с четырнадцатого на лоджии. Я ее спросил, как у них там дела и где Таня, и она сказала, что собрала кого смогла на лоджии, Таня тоже здесь, только сильно отравленная и волосы подпалила… Ну что еще рассказывать? Детей было очень жалко, ужас у них был в глазах, еще жить, можно сказать, только начали, а тут такое. Тетя Шура их отвлекала как могла, сказки рассказывала, но ей самой тоже было плохо, за сердце держалась. Вот Настя – молодец! Как очухалась, сразу начала командовать: «Эй, мужики, за работу, связывайте простыни, да так, чтоб узлы были как у моряков!» Да, тут мы увидели, что лестницу к крыше кинотеатра ставят, и очень обрадовались, но все равно Настя нас подгоняла, потому что рядом, из окна, что выходит на вторую половину лоджии, валил дым, а тут еще снизу дымом хлестануло, да еще крики отовсюду подгоняют. Связали мы простыни крепко-накрепко, и я, как самый молодой, взялся спуститься первым, чтобы проверить, а уж потом детей по очереди спускать. Но Соломатин сказал, что он намного легче меня и лучше начинать ему. Мы с этим согласились, и он очень удачно спустился. Но не успели мы поднять связку, чтобы начать спускать детей, как вдруг Филимонов вылез за перила и стал спускаться без очереди, а он еще потяжелее меня, пудов под шесть, и оборвался – хлоп об крышу с уровня примерно четвертой лоджии. За счет других спастись хотел, а все равно жалко, двое детей у него осталось. Ладно. Простыней у нас было еще несколько, подняли оборванный конец и стали с Настей новые узлы вязать, а тут на крышу поднялись пожарные, что-то нам кричат, а дети обрадовались: «Сюда, к нам, мы здесь!» – тоненькими голосами… И решили мы больше не рисковать: собой – куда ни шло, а вот дети…

Выслушав этот бесхитростный рассказ, я спросила:

– Сережа, полковник Кожухов наградил вас именными часами, а как вас отметили в парке?

Сережа улыбнулся и прикрыл рот ладонью:

– Выговор без занесения… Но директор предупредил, что в следующий раз…

3. Лейтенанты Клевцов и Кожухов

Недавно у Клевцовых мы отмечали Колины двадцать девять лет, и там я разговорилась с его соседом по дому. Видели бы вы его лицо, когда он услышал, что его сосед и есть один из тех полулегендарных в городе пожарных, которые по штурмовым лестницам забрались на высотку! Убедившись, что я не шучу, он даже растерялся: «Да мы с ним сто раз на рыбалку ездили, футбол-хоккей вместе смотрим, хоть бы словом обмолвился!» Юра Кожухов, который слышал наш разговор, засмеялся, – оказывается, он недавно выступал в рабочем клубе и в числе других случаев рассказал о цепочке штурмовок; когда он закончил, ему передали записку: «А не загибаешь, капитан? Мы этот анекдот слышали, если б такие герои на самом деле были, о них бы в газетах написали. С приветом!»

В читальне я просмотрела все подшивки газет шестилетней давности и лишь в одной нашла слова: «Начальник УПО тов. Кожухов отметил и мужество пожарных, поднявшихся по штурмовым лестницам на высотную часть Дворца». Все! Забавно, что Кожухов-старший, к которому я обратилась с претензией, рассмеялся точно так же, как его сын.

– Думаешь, я не говорил в этом интервью подробности? В больнице его давал, «на ложе скорби». Но когда через день интервью напечатали и Юра мне его прочитал, этих подробностей я не обнаружил и поинтересовался, в чем дело. Так, как Юре, мне сказать не посмели: «Не загибаешь ли, полковник?» – но прозрачно намекнули, что история с цепочкой выглядит не очень правдоподобно. Я не спорил, – может, и на самом деле ее не было, приснилась? Больше всего негодовал Юра, я ему потом даже сердитое письмо из санатория послал, посмотри у него, если сохранилось.

Вот что значит замкнуться в своем кругу! Цепочка, о которой в Высшей пожарной школе обязательно упоминают в лекциях по тактике и которой восхищались не только наши, но и зарубежные пожарные, в городе известна лишь по слухам. А кто в этом виноват, если не сами пожарные? Кому нужна такая скромность? – Кожухов посмеивался. – Хочешь, я тебе интересную цифру подкину? Нет, не подкину, а то ты совсем разбушуешься… Ладно, так и быть, пиши: звания Героя Социалистического Труда удостоены восемь почтальонов – и ни одного пожарного.

– Но ведь это… – я просто развела руками.

– Значит, плохо работаем, – строго констатировал Кожухов. – А почтальоны хорошо. Будем подтягиваться до их уровня. До чего же ты смешная, от молний из глаз прикуривать можно!

Настроение у Клевцова было не то что хорошее – чего уж тут хорошего, если люди на глазах гибнут, – но приподнятое: впервые за два года после училища он оказался в центре внимания, и его, а не кого-нибудь другого полковник выбрал, поставил впереди! И Клевцов знал, что выбор на него пал не только благодаря значку мастера спорта – обладателей таких значков в гарнизоне было еще пять человек, а потому, что он удачно сработал на пожаре общежития химкомбината. Оно горело на прошлой неделе. С фасада были задействованы трехколенки, а Клевцов со штурмовкой забежал с другой стороны, и очень своевременно: из окна третьего этажа взывала о помощи женщина с грудным ребенком на руках. Смешно – это потом, конечно, было смешно, когда вспоминал, как внизу стоял подвыпивший муж и подавал советы: «Ты, Верка, не ори, горло пожалей, видишь, пожарник пришел, он тебя мигом вытащит». За несколько секунд, как на соревнованиях, Клевцов взлетел по штурмовке сначала на второй, потом на третий этаж, стал уговаривать женщину спускаться, а она без ребенка не хотела, с трудом убедил, что спуститься с ребенком на руках ей не хватит сноровки.

– Не так я убедил, как то, что сзади подпекало, – пояснил мне Клевцов. – С ее помощью я привязал ребенка к своей груди длинным полотенцем, она спустилась на второй этаж, а я за ней. Снять штурмовку с третьего и поставить на второй у меня рук не хватило, но к этому времени мои бойцы с брезентовой перемычкой прибежали, и женщина, зависнув на руках, прыгнула. Ну а я сам правильно сгруппировался и удачно прыгнул в сугроб…

На разборе Кожухов похвалил его за удачные действия со штурмовкой и, видать, запомнил, потому что хвалил полковник редко и скупо, куда чаще ругал… Конечно, нелепо сравнивать то общежитие с высоткой, но если подумать, то какая разница, со второго ли этажа лезть на третий или с пятнадцатого на шестнадцатый? Если не смотреть вниз, то никакой разницы нет. Вот что здесь было плохо – перила не деревянные и не круглые, а металлические и плоские: крюк держит надежнее, если цепляешь за дерево… И перед каждой лоджией бетонный выступ сантиметров на двадцать, из-за него штурмовка зависает не вплотную к стене, а под углом – опять не та устойчивость… И еще плохо, что ветер со снегом, и лоджии, и подошвы сапог в снегу. Очень неприятно, когда сапог соскальзывает с деревянной ступеньки…

Установленные во дворе прожекторы хорошо освещали этажи главного здания, высотке доставались лишь отблески. Правда, ее освещали и языки пламени, вырывавшиеся из отдельных окон, но все это освещение не только не помогало, а даже мешало: резкая смена тьмы и света создавала какую-то неестественную картину, действовала и на глаза, и на нервы.

Пока высота была небольшая, Клевцов не запрещал себе поглядывать вниз, и тогда он видел крышу кинотеатра с беспорядочно, как могло показаться, суетившимися там людьми (Клевцов-то знал, что беспорядочно там никто бегать не станет – это подносят штурмовки) и еще видел Юру Кожухова и Володю Никулькина, которые поднимались за ним.

Это вырастали звенья будущей цепочки.

Полковник поставил задачу: только вверх и спасать с лоджий, по помещениям рассыплются другие, которым проложит путь первая тройка. Главное – добраться до ресторана и предотвратить возможную панику либо ликвидировать ее, если она возникла. Если полтораста людей не выдержат и устремятся вниз, быть большой беде: внутренние лестницы пока что непроходимы. Но до ресторана еще далеко, а людей на лоджиях скопилось много, и на их спасение ни времени, ни сил приказано не жалеть, хотя шансов выжить на свежем воздухе (через лоджии тоже шел дым, но все-таки дышать там было можно) у них куда больше, чем у тех, кто в ресторане. Если, конечно, туда уже прорвался дым. Пока что, на сию секунду, пламени с верхушки не видно, но где гарантия, что через «тик-так» оно там не появится?

Крюк заскрежетал о перила, штурмовка качнулась, Клевцов на мгновенье замер и облегченно выругался. Черт бы побрал и эти перила, и этот выступ! Но тут послышались детские голоса – и Клевцов рывком поднялся на лоджию.

Он привык к тому, что в подобных ситуациях люди ведут себя по-разному. Одни вцеплялись в пожарного, будто боялись, что он так же неожиданно исчезнет, как появился, у других, скованных ужасом, и сил не было цепляться, третьи скандалили и требовали, чтобы их спасали в первую очередь и с удобствами, и так далее. Хуже всего с теми, кто смертельно напуган и потерял самообладание, к таким приходится применять силу. «Бывают обстоятельства, – говорил как-то на разборе Кожухов, – когда пожарному позволительно нагрубить, резким окриком привести спасаемого в чувство, иной раз даже встряхнуть. Кодекс джентльмена в экстремальной ситуации для пожарного содержит лишь один пункт: во что бы то ни стало спасти человека. Если есть ложь во спасение, то столь же простительна и грубость. Спасаемые – как дети: на одного можно накричать, другого взять лаской, третьего похвалить за храбрость. Пожарный должен быть психологом!»

«Эти, – с удовлетворением подумал Клевцов, – ребята что надо, с ними можно запросто».

– С кого начнем? – поглаживая закутанных в одеяла детишек, спросил он. – Кто самый храбрый? Ты, конечно! Держись обеими руками за шею, да покрепче! У нас лестница-чудесница, волшебная!

Обняв одной рукой мальчика, он быстро с ним спустился, передал его Кожухову, полез обратно и одну за другой спустил девочек.

– Твоя очередь, мамаша, – весело сказал он пожилой женщине. – Эй, парень, помоги! Вот так… Не бойся, мамаша, спустим как на лифте! Правую ногу – вниз… Левую – вниз… Юра, страхуешь? Молодец, мамаша, все были бы такие боевые!.. Теперь ты, красавица… Вот это да, спортивная закваска! Приходи завтра в наш клуб на танцы!

– Если только вместе со мной, – с ухмылкой произнес парень, перелезая через перила и становясь на штурмовку. – Как тебя зовут, друг? Запомни, Коля, у меня такси 45–21, бесплатно катать буду!

– Эй, наверху, берегись, чтоб не задело! – прокричал Клевцов, забрасывая крюк штурмовки на перила шестой лоджии. И вниз: – Юра, Володька, догоняйте!

Взглянул вниз, убедился в том, что дети уже на крыше, удовлетворенно хмыкнул и полез наверх.

По опыту своему Кожухов-старший знал, что в минуты сильного душевного волнения, или, как нынче принято говорить, стресса, пожарный может на время растерять часть своих качеств. Поэтому поначалу он опасался, что Юрий, только что переживший гибель Веты, допустит элементарные ошибки, каждая из которых может оказаться трагической. Но когда Юрий, улучив момент, шепнул: «Спасибо, папа», Кожухов порадовался своему решению и испытал гордость за сына. Один из лучших мастеров-прикладников гарнизона, ничем не уступавший Клевцову, Юрий не простил бы, если б отец не привлек его к этой операции, да и другие бы тоже этого не поняли, начались бы перешептывания, слушки…

А так не только Кожухов за сына – сын тоже испытал гордость за отца. Сколько Юрий себя помнил, он всегда им гордился и стремился ему подражать, доходило до смешного: Юрий, унаследовавший от матери мягкость и застенчивость, иной раз осознанно заставлял себя повышать голос и проявлять совсем несвойственную ему вспыльчивость. Хвалил его отец куда реже, чем ругал, не меньше, а больше других начальников караулов, а недавно из-за пустякового проступка задержал представление на старшего лейтенанта, но Юрий, хотя и обижался на отца, понимал, чем это вызвано, и старался изо всех сил. Зато какую радость он испытал, когда случайно услышал, как Чепурин сказал отцу: «Знаешь, Миша, твой Юра уже не только сын Кожухова – он уже сам по себе Кожухов, пора переводить его в оперативную группу». Отец тогда возразил, пусть, говорит, еще наберется опыта в карауле, но это уже было не важно, куда важнее – как это было сказано. Отец в него верит!

И сложилось так, что в гарнизоне Юрию даже сочувствовали: не только никаких поблажек от отца, а сплошные придирки – очередное звание задержано, благодарностей меньше, а взысканий больше, чем у других. А когда я однажды пыталась доказать Кожухову, что он относится к сыну уж слишком предвзято, он без тени улыбки ответил:

– Мне рассказывали про одного крупного генерала, у которого двадцативосьмилетний сын уже полковник. Не знаю, насколько этот молодой полковник талантлив и заслужил ли он свое звание, но скажу одно: плохую услугу оказал генерал своему сыну, очень плохую. А я Юру люблю и хочу, чтобы его уважали. Вопрос исчерпан?

Я согласилась – исчерпан.

Щемящая боль, терзавшая Юрия Кожухова еще полчаса назад, исчезла, чтобы вновь вспыхнуть потом, когда он вернется домой и проведет бессонную ночь. Всю ночь он будет винить себя за то, что опоздал на каких-то пять или десять минут, и не сможет сдержать слез, вспоминая обезображенное удушьем лицо любимой, и обмотанное бинтами лицо отца будет вспоминать, и снова Вету, и жизнь покажется безотрадной, лишенной отныне всякой перспективы и смысла. Наступят тяжелые дни духовного упадка, который слабого может раздавить и из которого сильный выходит суровым и повзрослевшим.

Все это будет впереди, а сейчас Юрий Кожухов, двадцатитрехлетний лейтенант, олицетворял собой одно из звеньев вырастающей цепочки штурмовых лестниц. И все его мысли, все эмоции сосредоточились исключительно на одном: вверх и спасать. Эта задача была настолько всепоглощающей, требовала такого напряжения всех сил, физических и духовных, что ни о чем другом он думать не мог.

Замечательная штука – штурмовка! Допотопная, простая, как лопата, из дерева и стали сколоченная, наивная и немножко смешная в век научно-технической революции, а незаменима. Легкая как пушинка, а длиною в целый этаж, не лестница, а гарантия, страховой полис, если правильно на ней работать. Ошибки пожарных вообще дорого стоят: не там начали тушить, не оттуда начали спасать, однако большинство таких ошибок в ходе боевых действий можно исправить, но при спасании со штурмовки, в темноте и под пронизывающим ветром действия должны быть безупречными: любая ошибка непоправима.

– Юра, поднимайся ко мне! – услышал он голос Николая.

Людей на шестой лоджии оказалось трое, женщина и двое мужчин. Видимо, им не просто было добраться до лоджии, они были явно перевозбуждены, особенно женщина с черным от дыма лицом и расширенными глазами.

– По этой ужасной лестнице? – ахнула она. – Ни за что!

– А вас никто и спрашивать не будет! – Николай силой поднял женщину над перилами, а Юрий, стоявший на штурмовке, подхватил ее ноги и поставил на ступеньки. – Не ори и не цепляйся за меня, я тебе не муж! Ну, кому говорят?! Юра, давай!

Оба они отлично понимали, какой ужас испытывает женщина, ухватившаяся за обе тетивы оцепеневшими руками, как трудно ей заставить себя оторвать ногу от ступеньки, но ни уговаривать, ни сочувствовать времени решительно не было.

– Левую ногу – вниз! – прикрикнул Юрий. – Да не бойтесь, я держу вашу ногу… Ну? Молодчина! Вот так… умница… Оставьте в покое платье, черт возьми!

Это была Аня Дмитриева, диспетчер технического отдела Дворца. Спустя много времени она мне призналась, что больше всего проклинала себя не за то, что задержалась, проболтала со сменщиком и попала в пожар, а за то, что в тот день не надела джинсы. Она была в одном платье, дрожала от холода и страха, но женщина остается женщиной: когда ветер раздувал подол, она, испытывая мучительное неудобство, инстинктивно хлопала по нему рукой – и тогда штурмовка покачивалась.

Впрочем, с мужчинами тоже пришлось повозиться: если первого удалось спустить без особых хлопот, то второй будто примерз к штурмовке, на него ушло много сил и, главное, минут пять драгоценного времени.

Зато с детьми получилось на редкость удачно, а это радует пожарных, как ничто другое.

К детям у пожарных совершенно особое отношение: никакие награды и повышения не доставляют им такого морального удовлетворения, как спасение ребенка. Совсем недавно, уже в этом году, Вася вернулся с дежурства усталый, но ужасно довольный собой, я бы даже сказала – гордый до неприступности. Обычно из него сразу и слова не выдавишь, сначала душ и завтрак, а тут не выдержал и чуть не с порога стал рассказывать. Часа в три ночи выехали на пожар в детском саду, загорелось белье в прачечной, которая находилась в подвале. А наверху ночная группа – около сорока детей! Вася решил немедленно эвакуировать их в дом напротив, там разбудили жильцов, все приготовились, одни пожарные в подвале тушили огонь, а другие вместе с двумя дежурными няньками стали малюток одевать, да еще с шутками и прибаутками, пугать-то детей нельзя. И тут одна из малюток спросила няню: «Тетя Маша, а почему нас ведут на прогулку, а мы еще не кушали?» И даже в этой обстановке, закончил Вася, нельзя было удержаться от улыбки… Не беспокойся, всех вынесли!

Часто видя вокруг себя смерть и страдания, пожарные знают, что в подавляющем большинстве случаев виной тому взрослые: или пьяные, которым море по колено, или курильщики, беззаботно швыряющие окурки, или хозяйки, болтающие по телефону, забыв выключить телевизор или конфорку на кухне, и, когда за преступления взрослых расплачиваются дети, пожарные надолго теряют душевное спокойствие. Несколько дней назад, спустя неделю после истории с детским садом, погибли двое детей, брат и сестра пяти и четырех лет: пьяный отец оставил на диване непогашенную сигарету и ушел добавлять в пивную. Юрий со своим караулом и за ним оперативная группа выехали на пожар, приехали почти одновременно, и, когда Юрий, Вася и Дима взломали дверь и ворвались в горящую квартиру, дети, обнявшись, лежали на полу в задымленной кухне, спасти их не удалось. В тот день я впервые в жизни видела, как Дима плакал – Дима, про которого Дед говорил, что «из этого хохмача слезу выжать труднее, чем воду из булыжника».

Так что главная радость пока что – благополучно спустили детишек на крышу, а оттуда по автолестнице вниз, на землю, где их приняла в объятия зареванная мама. Но этого Юрий и Николай не видели: спустили детей – и эмоции побоку, нужно успеть к другим, которые тоже хотят жить.

4. Головин и Баулин

На отвоеванные у высотки лоджии с крыши кинотеатра поднимались по штурмовкам газодымозащитники. Они рассыпались по этажам, доставали из пожарных ящиков в коридорах рукава и стволы, подсоединяли к внутреннему водопроводу и, обретя оружие, тушили огонь и спасали оставшихся в помещениях людей.

Таким образом, с цепочки штурмовок отвоевывались плацдармы, те самые «пяди земли», без обладания которыми так трудно вести наступление. Это и была вторая составная часть идеи полковника Кожухова: расчистить дорогу идущим снизу, с десятого этажа главного здания, подразделениям под командованием Головина и Баулина.

В бой вступали основные силы.

Пришло время познакомить вас еще с двумя представителями «старой гвардии» гарнизона.

Высокий, худощавый и подтянутый подполковник Головин в свои пятьдесят лет – совершенно седой. Любопытно, что молодая поросль его другим и не видела: он поседел в тридцать лет, когда погибал в одном тяжелом пожаре, о котором не любил вспоминать, а если спрашивали – отшучивался: «Другие, Колобок, например, седеют по частям, а я сразу отделался».

Колобок, он же командир второго отряда майор Баулин, – старый друг Головина и его постоянный оппонент. Среднего роста, круглый, румяный, с постоянной улыбкой до ушей, Баулин одним своим видом вызывает веселое оживление. Если Головин внешне хладнокровен и флегматичен, то Баулин – полная ему противоположность. В гарнизоне над Баулиным подшучивают, но опасаются попасть ему на язык: такое про тебя сочинит, что год смеяться будут, не слушая никаких оправданий. «Им бы с Уленшпигелем на пару в цирке работать», – негодует Дед, которого Баулин аккуратно разыгрывает каждое 1 апреля. В последний раз он позвонил, старушечьим голосом прошамкал, что является подругой его отрочества по имени Фекла, и, пока озадаченный Дед что-то лепетал, припоминал и никак не мог припомнить эту самую Феклу, голос из старушечьего превратился в бас и рявкнул: «От алиментов скрываешься, старый черт?»

Все знают, что неразлучных друзей в гости можно приглашать только вместе, иначе найдут какой-нибудь предлог, извинятся и откажутся. Но, заполучив их обоих, не пожалеете – любую компанию расшевелят своими пререканиями.

Головина, фанатичного собачника, всегда сопровождает жизнерадостный спаниель по кличке Фрукт. Вот картинки с натуры.

– Ваня, – вкрадчиво спрашивает Баулин, – запамятовал, Фрукт – он какой породы?

Головин делает вид, что не слышит.

– Кажись, дворниэль? – делано морща лоб, припоминает Баулин. – А какую пищу он предпочитает?

На этот, казалось бы, элементарный вопрос Головину настолько не хочется отвечать, что все смеются, ибо знают, что за Фруктом числятся два выдающихся подвига. Еще щенком он сожрал служебное удостоверение своего хозяина, обеспечив ему колоссальные неприятности, хотя в доказательство, что удостоверение не потеряно, тот предъявил жеваные обрывки. А не так давно, будучи уже взрослым, Фрукт отличился снова. Головин уезжал в командировку, жена и пес его провожали.

– Без слез невозможно было смотреть, – рассказывает Баулин. – Уже в купе Фрукт сообразил, что хозяин уезжает, с жалобным воем бросился его облизывать и в один миг проглотил билет, который Ваня протягивал проводнику!

Головин любит собак самозабвенно, вне зависимости от их родословной, и те отвечают ему полной взаимностью: любая дворняга, завидев Головина, бежит за ним, высунув язык и дружелюбно помахивая хвостом. Стала знаменитой история, происшедшая во время пожара на крупнейших в городе Демьяновских складах. Там по периметру были привязаны огромные сторожевые псы, во время пожара всех вывели, а одного не успели, он бегал туда-сюда, деваться некуда, цепь и проволока, а когда по-настоящему прихватило, так что шерсть горела, забился в будку и жутко выл. Головин не выдержал, надел плащ и велел облить себя водой, начальник охраны его уговаривал: «Да Пират тебя на части разорвет, самый злющий пес, совсем дикий!» Головин отмахнулся, дополз до будки, отвязал пса и вывел из огня. И вот потушили пожар, собрались уезжать – и вдруг Пират злобно залаял на своего спасителя!

– Я даже расстроился, – рассказывает Головин, – все вокруг смеются: «Вот как тебя отблагодарил!» – подхожу к нему, ах ты, сволочь, говорю, я ведь тебя из огня вытащил… Мне кричат: «Отойди, рванет!» – а я к нему все ближе – и он узнал! Лег на брюхо, пополз ко мне, скулил, руки лизал – извинялся… Вот тебе и разорвет! Нет, ребята, что ни говорите, а у каждой собаки большая и возвышенная душа. Единственное и неповторимое существо! Почему? А потому, что другого такого нет. Назовите-ка мне еще одно животное, которое зарабатывает себе на хлеб любовью к человеку! Ну, кто назовет? То-то!

– Где Ваня, там собаки, – смеется Баулин. – Я бы на их месте скинулся и медаль ему отлил: «Гав-гав-ура!» Рассказать, как Ваня из высотки бульдога вынес?

– Ольге нужна точность, – возражает Головин, – а ты такого порасскажешь, что бульдог опровержение напишет. Дело было так. Тот бульдог оказался в гостинице, помню, в пятом номере на четырнадцатом этаже, в порядке исключения, поскольку в гостиницы собак не пускают – недомыслие, давшее повод для превосходного анекдота. Рассказать? Владелец модного отеля получил письмо от одной леди, в котором та интересовалась, можно ли ей поселиться в отеле с собакой. В ответ она получила такое письмо: «Уважаемая мисс такая-то! Мы будем рады принять в своем отеле вашу собаку. За последние пятнадцать лет мне еще ни разу не приходилось вызывать в четыре утра полицию, чтобы утихомирить пьяную дебоширящую собаку. Ни разу собака не засыпала с горящей сигаретой в зубах и не устраивала в номере пожара. Не помню случая, чтобы собаки похищали пепельницы и полотенца на сувениры. Так что, дорогая мисс, мы будем счастливы видеть вашу собаку…» А дальше подпись владельца отеля и приписка: «Если собака за вас поручится, вы тоже можете с ней приехать». Вот так. А этого бульдога привез на гастроли его дрессировщик, ну, помните, он выступал в цирке, фамилию забыл; и вспоминать не буду, потому что бросил, сукин сын, своего четвероногого друга на произвол судьбы. Я обнаружил его, когда мы протушили номер и услышали тихое поскуливание. Будучи интеллигентным и воспитанным псом, бульдог в отличие от своего хозяина не вопил с лоджии благим матом, а тихо прятался в шкафу, уж не знаю, как он закрыл за собой створки. Ну, взял его на руки, а он то меня лизнет, то себя, а в глазах такая благодарность…

– Лучше бы он эту благодарность в книге отзывов записал, – ухмыльнулся Баулин, – зря, что ли, его грамоте обучали!

К тому времени, как цепочка штурмовок выросла до пятой лоджии, бойцы Головина и Баулина протушили технический этаж и вышли на крышу главного здания.

Из одних окон высотки хлестал дым, из других, разрывая темноту, вырывались языки пламени. И хотя по габаритам своим высотка была намного меньше главного здания, пожарные отдавали себе отчет в том, что бой предстоит очень тяжелый. И потому, что нужно пройти все эти адовы этажи до ресторана, и не просто пройти, а сделать это как можно быстрее, и потому, что силы уже были на исходе. Пожарные, поднявшиеся на крышу, донельзя устали, многие из них были травмированы, а заменить их уже было некем, в бой пошли последние резервы гарнизона. Город был фактически оголен, лишь несколько машин остались на особо важных объектах.

О том, насколько ты устал, бойцов никто не спрашивал: без всяких лишних слов все понимали, что нужно обрести второе дыхание, за тебя сейчас никто ничего не сделает.

Теперь успех операции зависел от того, как быстро удастся проложить рукавные линии.

Пока бойцы подтаскивали снизу и наращивали рукава, Головин и Баулин подбежали к высотке и не мешкая согласовали план действий: Головин пойдет по правой, Баулин по левой внутренней лестнице, место встречи – лифтовые холлы каждого этажа.

– Глаза боятся, руки делают, – рассказывал Головин. – Похлопал сапогом по рукавам – полные, можно идти в атаку. Разбил окно на первом этаже высотки, оттуда дым с огнем. «Ребята, не жалейте воды!» Работали из ствола А, сбили температуру – и внутрь. К лифтовой шахте не подойти, уши трещат, но тут еще две линии проложили и стали работать тремя стволами. Хорошо пролили водой, разогнали дым, обшарили помещения – никого. «За мной наверх!» – побежали на следующий этаж… И так далее. Могли бы застрять на двенадцатом этаже, но помогли бойцы, которые по штурмовкам раньше нас туда поднялись, бельевая там сильно горела. Однако настоящая работа началась на гостиничных этажах, они горели вовсю. Хотя в такое время приезжие обычно в номерах не сидят, но человек пятнадцать там было, не считая тех, кто успел на лоджии выбежать. Тактику применяли такую: часть бойцов оставалась сбивать огонь, остальные – наверх, по задымленным внутренним лестницам. Рискованно, но когда знаешь, что люди могут погибнуть, когда слышишь их крики… Хотя не только крики. – Головин оживился. – Ты же, Ольга, любишь нестандартные случаи, один раз мы ушам своим не поверили – музыка! Петя, расскажи, как помешал одной парочке культурно развлечься!

– Каюсь, помешал, – подхватил Баулин. – Пожарный – он запрограммирован, как автомат, по дороге во все двери стучит, а если нет ответа, взламывает; такие, например, как Паша Говорухин или Леша Рудаков, – плечиком, а простые смертные – «фомичом», легким ломом. Вдруг ко мне подбегает боец: «Товарищ майор, музыка!» Гул, треск, но подставляю ухо к двери – в самом деле, музыка! Значит, кому-то очень хорошо, если пожара не замечают. Стучусь – не открывают, бью ногой по двери – чуточку раскрывается, в щелочку выглядывает блондин лет сорока в трусах и в майке, смотрит на меня, как на марсианина, а из магнитофона несется: «Арлекино, арлекино!» Я ему: «Быстро на выход, пожар!» – а он: «Пошел ты…» – и хлоп дверью перед моим носом. А соседний номер горит! Ничего не поделаешь, думаю, товарищ блондин, придется тебя слегка побеспокоить. Приказываю бойцу ковырнуть дверь «фомичом», а блондин понял, что обложили его всерьез, снова раскрывает дверь, пиджак с лауреатским значком на майку надел – артист! – но к себе не пускает. «Безобразие! – кричит. – Генералу буду жаловаться!» И еще что-то насчет творческой индивидуальности, к которой я, мол, не испытываю уважения. Я сообразил, что товарищ блондин сильно навеселе и не пускает нас по той причине, что находится в номере не один и, по всей видимости, этот второй явно не его жена. В таких случаях рекомендуется не обращать внимания на творческую индивидуальность и спасать силой. Я протиснулся в дверь, взял товарища за грудки и слегка об стенку. «Горишь, такой-сякой! Быстренько одевайтесь оба и на выход, солдат проводит!» Тут дымом хорошо потянуло, он глаза вытаращил, мигом протрезвел: «Родные! Пожарники!» Не будь я человек интеллигентный, я бы рассказал, в каком виде выпрыгнула из постели дама, но это не имеет значения. Когда эту парочку выводили, Ваня как раз своего бульдога тащил.

Хуже всего было на пятнадцатом, – продолжал Головин, – там люксы и полулюксы, сплошные ковры, мягкая мебель с поролоном и прочее. Температура адова, дымище – ничего не видно, двери дубовые, хорошо пригнанные, – это людей в номерах и спасало на первых порах. Работа была обычная, ничем не отличалась от того, что приходилось делать на этажах главного здания, даже, честно скажу, полегче, чем там, особенно если вспомнить шахматный клуб. Но о нем тебе много рассказывали, не буду повторяться, тем более что и на пятнадцатом очень даже было нелегко. Знаю, что у тебя намечена встреча с полковником, он тебе добавит, а про себя скажу, что начиная с этого этажа мне сильно не везло с КИПом. Врываюсь в один номер, на полу женщина хрипит, задыхается. Отдаю ей свой загубник, она хватает его, дышит, а я на выдохе: «Отдай, по очереди будем!» А она дышит и слышать меня не хочет. Мне уже самому дышать нечем, в голове звенит, схватил ее на руки, топаю к лоджии, задыхаюсь, слезы текут… Хорошо, что лоджия близко была, в десяти шагах, там ее ребята с цепочки приняли… И еще с КИПом история… Взломали дверь в другой номер, а там две женщины, обе без сознания; одну боец подхватил, другую я, понесли на лоджию – и вдруг чувствую, что нет доступа кислорода, снова слезы и шарики в глазах, ну, думаю, КИП из строя вышел, не дойду. Тут один боец увидел, что я вырубаюсь, принял из моих рук женщину – и в загубник сразу же пошел кислород! Оказывается, она своим телом дыхательный шланг придавила, но я-то этого не видел… Там еще много всякого было, лучше я тебе расскажу о той, первой, которая мой загубник присвоила. Через несколько дней явилась в УПО, в мой кабинет и спрашивает: «Меня из номера один пожарник вынес, свой противогаз отдал, уж не знаю, как он сам дышал, не можете меня с ним познакомить? Я солистка Московской филармонии, хочу лично поблагодарить». Посмотрел я на нее, чрезвычайно миловидная особа лет тридцати, был бы помоложе и холостой – не отказался бы от заслуженной награды. Повздыхал я про себя, посокрушался и говорю: «Вас, насколько я помню, спас майор Баулин, вот его домашний телефон, звоните, майор сейчас дома». Я-то знаю, что Петя три минуты назад от меня вышел и дома его никак не может быть, но зато дома Ксенечка, самая сердечная и отзывчивая из всех жен. Звонит, трубку, конечно, снимает Ксенечка, а голосок у нее звонкий, слышу каждое слово: «Его нет, а что вы хотели?.. Ах, артистка, увидеть и поблагодарить? А совесть у тебя есть – за чужими мужьями гоняться? Я тебе так его поблагодарю, что ты…» Петя, у тебя есть что добавить?

– Хорошо, что напомнил, Ваня, – Баулин расплылся в улыбке, – в долгу не останусь!

– Возвратишь как-нибудь, – благодушно сказал Головин. – На этом, однако, мои неприятности с КИПом не закончились. Уже потом, когда пятнадцатый начали тушить, оставил я на нем Баулина и со звеном пошел наверх. На один марш поднялся, чувствую, что задыхаюсь, посмотрел на манометр – почти на нуле, я без кислорода! Бежать вниз перезаряжать КИП – времени жалко, вышиб на лестничной клетке окно, отдышался и бегом к следующему окну, бац по нему – снова отдышался. И так, от окна к окну, добирался до верхних этажей…

5. Путь наверх первой тройки

Начиная с 13-го этажа цепочек уже стало две: по одну сторону лоджий поднимались Николай Клевцов и Юрий Кожухов, а по другую, отделенную от первой перегородками из стеклоблоков, начали вязать свою цепочку Володя Никулькин и старший сержант Рожков.

Когда порывы ветра усиливались, люди на штурмовках замирали; Кожухов-старший рассказывал, что, когда в такие моменты кто-нибудь из окон выбрасывал чемодан или саквояж, все на крыше цепенели: что падает, вещь или человек?

С 14-го этажа и выше лоджии были переполнены.

– Главным образом артисты, – вспоминал Николай. – Вскоре у них гастроли начинались, у одних в филармонии, у других в цирке и в театре, и кое-кто оказался в номерах, репетировали. Большинство успели выйти на лоджии.

– С циркачами было легко, – продолжал Юрий, – не хуже нас по штурмовкам лазали. С одним только толстяком-конферансье горя хлебнули, на штурмовку даже смотреть боялся, два бойца специально поднялись его на «кресле» спускать. Деньги еще совал, сукин сын! А вот клоун – помнишь, Коля? – оказался забавный: полез на штурмовку с сумкой через плечо, а там что-то звякает. Я ему: «Брось, равновесие потеряешь!» – а он: «Как у тебя язык поворачивается, это же шампанское для вас, для пожарных!» Так и спустился – с сумкой, отец говорил, что на крыше норовил угощать: «Пей, братва, из горла!» Хотя нет, ты его, Коля, не видел, ты в это время у артиста брал интервью.

И мне была рассказана история, о которой я до сих пор знала понаслышке и не очень в нее верила.

Кто-то из спасенных на 14-м вспомнил, что из третьего от лоджии номера слышались какие-то стуки, будто конопатили дверь. Хотя полковник приказал заниматься спасением только с лоджий, Николай решил, что это случай особый, включился в КИП, вошел в задымленный коридор и ощупью нашел третью дверь. В коридоре уже горели обои и ковровая дорожка, огонь вот-вот мог подойти, поэтому Николай не стал стучать, а взломал дверь. Несмотря на то что дверь действительно была законопачена всяким тряпьем, в номере оказалось полно дыма, и, натыкаясь в темноте на мебель, Николай стал искать человека ощупью – неблагодарная и не очень эффективная работа. И вдруг услышал голос… кто-то зовет… нет, напевает! Сосредоточившись, Николай услышал плеск воды и, уже не сомневаясь, пошел на звуки. В ванной кто-то был, из дверных щелей торчала простыня, – видно, этот «кто-то» твердо решил переждать пожар в номере.

Николай рванул дверь на себя, вошел, быстро ее захлопнул, чтобы не напустить дыма, услышал: «Привет входящему!» – и свет фонаря вырвал из тьмы сидящего в ванне атлетически сложенного мужчину. Николай сразу узнал известного артиста, портреты которого были на афишах.

– За автографом пришли? – дружелюбно спросил артист, фыркая и кашляя, – дым в ванную все-таки проник. – Тогда давайте свою ручку, – он встал и оказался в брюках, с которых ручьями потекла вода, – мой «паркер» остался на столе.

Николай даже поначалу растерялся – впервые увидел на пожаре погорельца, совершенно владеющего собой. Но поддерживать легкомысленный треп не было ни времени, ни желания.

– Где ваш костюм?

– Полагаю, вы на нем стоите, – беззаботно ответил артист. – Вас не будет шокировать, если он помят? Хорошо бы раздобыть утюг.

– Немедленно одевайтесь, – отрезал Николай. – Никого в номере больше нет?

– Увы, – натягивая пиджак на голое тело, вздохнул артист. – Она, прекрасная, моим мольбам не вняла, она, жестокая, ушла, не оглянувшись… Вам не понять меня, юноша, если вы никогда не терпели фиаско в любви. Учтите, с возрастом его вероятность катастрофически растет, не теряйте времени, юноша!

– Прикройте носоглотку, – Николай смочил в ванне полотенце и обмотал артисту голову, – на лоджии снимите. Лестницы-штурмовки не боитесь?

– Юноша, – высокомерно ответил артист, – каждый квалифицированный кинозритель знает, что я работаю без дублеров!

А когда артист стал ловко спускаться, Николай не выдержал и совсем по-мальчишески выкрикнул:

– А вы молодчина, удачи вам!

И снизу послышалось – серьезное и сердечное:

– Тебе тоже, юноша. Спасибо, дружище!

Когда на следующий день Клевцов рассказал ребятам об этом эпизоде, ему никто не поверил: «Загибаешь!» Но дело обстояло именно так, теперь я это точно знаю: Новик, которому его приятель-артист поведал о своем приключении, все подтвердил.

Николай и Юрий поднялись на 15-й, где их ожидали шесть человек. Этаж горел, и людей пришлось спускать быстро и с большим риском, потому что огонь подбирался к лоджии и вот-вот мог на нее вырваться.

Так оно и случилось. Но в тот момент, когда вспыхнула дверь и пламя хлестнуло по лоджии, на ней уже никого не было: Николай и Юрий поднимались на 16-й.

Но спускать оказавшихся там людей вниз уже не было никакой возможности: 15-й этаж отсекло огнем, цепочка штурмовых лестниц разорвалась – одно ее звено вышло из строя.

Сегодня мне снова удалось свести друзей вместе. Из всего, что происходило на высотке до сих пор, меня наиболее заинтересовало «разорванное звено», и мне хотелось, чтобы Николай и Юрий в живом разговоре дополняли друг друга.

– На шестнадцатом было семь человек, – припомнил Николай, – трое мужчин, две женщины и два мальчика.

– Мальчик и девочка, – поправил Юрий. – Как звали мальчика, забыл, а девочку, помню, звали Майя.

– Да, мальчик и девочка, – согласился Николай. – Оба в брючках, лица от дыма чумазые, да и темно, не различишь… Здесь было полегче, чем на пятнадцатом, но ненамного, уж очень из коридора дым валил. А что самое худшее, руку Юре сильно помяло: на нее мужик всей тяжестью наступил, когда Юра его с пятнадцатого спускал.

– Ничего страшного, – Юрий невольно пошевелил кистью, – через недели две повязку снял.

– То через две недели, – сказал Николай. – А тогда физиономия у тебя была малость перекошена.

– Зато ты со своим разбитым носом был хорош, – усмехнулся Юрий. И пояснил: – Женщина каблучком-шпилькой задела, когда Коля ее спускал. Но ты, Ольга, разорилась на кофе с пирожными не для того, чтобы узнать эти малоинтересные факты. Значит, ситуация: вниз – нельзя, а что делать? Оставаться ведь тоже нельзя, вдруг прорвет, как на пятнадцатом? Коля долго думал, может, секунду, может, две, и надумал: «Будем спасать наверх!» Я даже сначала не понял, переспросил, а потом честно проорал: «Коля, ты – гений!» Коля недовольно пробурчал, что это он и без меня знает…

– Ничего я такого не бурчал!

После небольшой перебранки друзья пришли к соглашению, что рассказывать будет Николай.

Я поежилась – припомнила, что нас с Бубликом тоже спасали наверх; Бублику только кажется, что он это помнит, мне же, наверное, об этом не забыть никогда. Но нас поднимали на веревке, мы были пассивны, а вот каково было подниматься им, по узенькой штурмовке, когда под ногами – бездна…

– Мы с Юрой решили, – начал Николай, – что раз у него уж так получилось с рукой, пусть лезет наверх, снизу работать тяжелее. Женщины первыми подниматься отказались, спасайте, говорят, наших детей, а один мужик, суетливый такой мордоворот, раскричался, чего, мол, уговариваете и время тратите, меня, говорит, за это время можно было поднять. Юра на него цыкнул, а потом придумал такую штуку: посадил себе на плечи мальчишку, тот обнял его руками, и Юра с ним поднялся наверх, а потом спустился и взял девочку. Только она очень боялась и плакала, так мать сняла с себя платок, шаль точнее, и привязала дочку к Юре.

– Ты забыл сказать, что на семнадцатом двенадцать человек было, – напомнил Юрий.

– Считай, что сказал. А вот что я в самом деле забыл: к этому времени Уленшпигель свою цепочку до нашей дотянул, так что не пришлось больше разбивать перегородки из стеклоблоков на лоджиях, Уленшпигель с напарником Рожковым тоже своих клиентов наверх поднимали. Сколько у Володьки там было, не помнишь?

– Человек пять-шесть, – сказал Юрий. – Ему там тоже несладко пришлось, сама его порасспроси. Валяй дальше, Коля.

– Одну женщину я уговорил, помог ей встать на штурмовку и ноги переставлять со ступеньки на ступеньку, пока Юра ее сверху не подхватил; а вторая, понимаешь, тоже была согласна, но все время, хотя я ей запрещал, смотрела вниз и обмирала, а это очень опасно: вдруг на штурмовке – и в обморок? А она маленькая такая, как птичка, и я подумал, что сил у меня хватит: посадил, как ребенка, на шею и вместе с ней поднялся… Ну а мужики сами полезли, пришлось только подстраховывать… Вот и все о шестнадцатом, а если тебя интересует психология, то такая деталь: тот самый мордоворот, который хотел первым спасаться, стал требовать, чтобы я его чемодан наверх поднял, какой-то документ показывал, начальству грозился жаловаться. Попадаются же такие субъекты! Сказал бы ему, не будь при исполнении… Ладно. Итого нас на семнадцатом оказалось, считая Юру и меня, двадцать один человек, повернуться было трудно, и у Уленшпигеля через перегородку немногим меньше. Оставаться там было нельзя, дым так валил, что даже на свежем воздухе воздуха не хватало, мордоворот и о чемодане забыл, на штурмовку рвался.

– Погоди, – перебил Юрий, – не двадцать один, а двадцать два, ты про горничную забыл. Она к нам пулей на лоджию выскочила, очень кричала, не столько от ожогов, сколько от страха. Обожгло ее не очень, колготки подпалила.

– Галя Макаренко, – улыбаясь, припомнила я. – Она и сейчас работает на семнадцатом, только не горничной, а дежурной по этажу. Она хвасталась, что прокатилась, как панночка у Гоголя, на шее у «красавчика-пожарного». На твоей шее, Коля?

– На моей, – проворчал Николай, – я ведь ту птичку-невеличку снова на себе поднимал, и твоя панночка тоже умолила. Так в меня вцепилась, что через боевку синяков наставила… Словом, подняли мы всех на восемнадцатый, потом на девятнадцатый, а там… прямо в кухню ресторана. Быстро подняли, нам два повара сверху помогали. А они там хорошо забаррикадировались, двери у них плотные, обитые жестью, на кухне и дыма почти не было. Уленшпигель тоже своих погорельцев поднял, оборванных и замызганных, такой антисанитарии на кухне небось отродясь не видывали. Нас стали угощать, но мы только по чашке кофе выпили, и то на ходу – поспешили по внутренней винтовой лестнице, по какой официанты с подносами ходят, прямо в ресторан, на двадцать первый этаж…

Рассказ Володи Никулькина я застенографировала, вот он без всякой редакции:

– Не знаю, как чувствовали себя на верхотуре товарищи капитаны, а тогда лейтенанты Клевцов и Кожухов, а я лично чуть не помирал от страху. Граждане, думаю, братья молочные, как пишет Зощенко, и чего я попер в пожарные? Я ведь, Ольга, Николаевна… ладно, просто Ольга, я ведь ужасно не люблю гореть синим пламенем, мама сто раз говорила, что лучше бы ты, Вовочка, – это для мамы я Вовочка, для мамы небось и сам полковник товарищ Кожухов просто Мишенька… – так лучше бы ты, говорит, как твой папа, стал бухгалтером в пищеторге и тебя бы во всех магазинах цветами встречали. Правильно, говорит, тебя народ прозвал Уленшпигелем, авантюрист ты и шалопай, женился даже не как все люди, а в ванной – это потому, что я со своей Ритой в ванной познакомился, когда ее квартира горела. Недоразумение, говорит, ты, а не пожарный, пожарные должны быть матерые, серьезные и с усами, а ты коротышка, общий насмешник, и ветер у тебя в голове, семейным людям на спину Нефертить клеишь и рекламу «Пейте томатный сок»! – Выпалив одним духом эту тираду, Володя продолжал: – Но поскольку вы, Ольга Никола… или просто Ольга, в наших делах собаку, извините, съели и вас не обманешь, признаюсь, что от страху я чуть не отбросил сандалии, не сразу, а тогда, когда зыркнул вниз с девятнадцатого этажа. Мама моя родная, теща любимая! В жизни еще так не пугался, разве что когда – вспомнить жутко! – шмякнул о дверь авоську с бутылками пива. Не волнуйтесь, Ольга, и не меняйтесь в лице, не разбил, только одна чуть треснула, не принял обратно грубиян из «Стеклотары»… С цепочки, что ли, начинать? Впереди лейтенанты полезли, я за ними налегке: «фомич», две спасательные веревки в мешочках, «Дымок» – это сигареты такие, высшего класса, и фотокарточка жены в боковом кармане. Был я третьим, чувствовал себя человеком, а потом черт дернул начинать свою цепочку – это когда лейтенанты на пятой лоджии застряли. За мной Рожков Боря полез, за ним другие на подхвате – словом, «связали» цепочку и стали спускать артистов, как мы их условно называли, потому что в гостиничные номера только артистов поселяли, которые приезжали на гастроли. Мы, конечно, документов на лоджии не проверяли, но из стенгазеты потом узнали, что одного народного артиста спустили, двух заслуженных и сколько-то, не помню, обыкновенных, у которых всемирная слава впереди. И знаете, что в высшей степени странно и даже необъяснимо? Что обыкновенный, то есть менее ценный для зрителя субъект, хочет жить ничуть не меньше, чем заслуженный и даже народный! Один заслуженный одним обыкновенным возмущался: «Без звания, без таланта, на ролях „кушать подано“, а вперед лезет!» Это потому, что мы того самого «кушать подано» первым спустили, у него сзади так штаны обгорели, что ни в один ресторан не пустят. А народный оказался отличным малым, даже шутил, хотя и зубами лязгал. Фамилию забыл, помню только, что не Смоктуновский и не Гурченко. Вношу поправку! Я вам говорил, что там были одни артисты, но правил нет без исключений, так как администраторы в гостиницах люди исключительно отзывчивые и сердечные, за простое спасибо плюс десятку хоть слона из зоопарка в люксе поселят. Вот капитану, а тогда лейтенанту Клевцову один тип с чемоданом попался, а мне – с тремя ящиками, и в каждом по пуду помидоров, на рынок привез. Очень сокрушался, четвертной билет, говорит, этой рыжей за полулюкс подарил, а для чего? Чтобы чуть не сгореть в этом полулюксе, будь он трижды проклят! Слезу даже из меня выжал – от сочувствия. Ведь в самом деле чуть не сгорел, я его из полулюкса волоком до лоджии тащил, очумелого, а он отдышался и стал оплакивать ящики, я ведь не для себя, говорит, я для народа, который скучает зимой без помидоров. По-настоящему веселых случаев больше не было, дальше пошла суровая проза жизни. Одна дама, помню, как встала на штурмовку, так и отключилась – Боря Рожков на лету за рукав норковой шубки поймал, а рукав лопнул, чуть оба не полетели. Боря потом еще извинялся за шубу, дорогая вещь, а дама после пожара его разыскала и до сих пор письма к праздникам пишет. И еще случай, когда я стоял на шестнадцатом и одного погорельца за волосы наверх тащил, тоже вырубался, но не от нервов, а от ожогов, страшновато на него смотреть было. А жонглерка, что ли, одна была прехорошенькая, такую я бы тоже, как лейтенант, себе на шею посадил, так нет, для нее лестница как для рыбы вода, любому из нас даст сто очков вперед… Сколько людей всего спустил-поднял? Для благодарности в личное дело много, для ордена мало, в самый раз на медаль хватило, а мне больше ничего не надо, я человек маленький, сто шестьдесят пять сантиметров. Да, самое главное, чуть не забыл! На кухне поваром отцов брат был, дядя Андрей. Увидел меня, прослезился, «виват Никулькиным!» орал и шницель мне в зубы сунул, когда мы в ресторан побежали.

6. Агония Большого Пожара

К тому времени, когда Клевцов и его товарищи бежали к ресторану, газодымозащитники Головина и Баулина уже поднимались на 15-й этаж.

До конца Большого Пожара оставалось минут тридцать.

Потом, когда все останется позади и можно будет трезво оценить боевые действия, Кожухов скажет, что главной своей удачей считает «попадание на исполнителей» – на первопроходца Клевцова и на сержанта Никулькина, самостоятельно, без подсказок, рискнувшего связать вторую цепочку. О своей же идее он заметит, что «она лежала на поверхности и пришла бы в голову всякому».

А пока, в эти последние тридцать минут, Кожухов испытывал огромное удовлетворение от сознания того, что пожар в главном здании локализован и в пылающий факел высотка не превратилась. И не превратится – теперь, после того, как начали тушить 15-й этаж, Кожухов был в этом уверен. И потому, что по внутренним лестницам наверх шли отборные силы, и потому, что ветер стих, и потому, что интуиция пожарного, никогда не подводившая Кожухова, заверяла его, что до ресторана огонь теперь не дойдет – его задавят на подступах.

Боевой участок на крыше кинотеатра прекращал свое существование. Десятки людей, спасенных по штурмовкам, были эвакуированы с крыши по автолестнице, других, отсеченных огнем на 15-м, подняли наверх, а большинство бойцов, осуществлявших эти операции, влились в подразделения, штурмующие высотку изнутри.

Но не успел Кожухов сообщить по рации Чепурину, что спускается вниз, как из эфира послышался голос Баулина: «Первый, я Восьмой, прием!.. Внутренний водопровод на пятнадцатом отказал, работаем одним стволом, срочно нужны рукава на вторую линию!»

Убедившись в том, что Чепурин все слышал и распорядился, Кожухов сообщил ему, что принимает боевой участок на 15-м этаже, включился в КИП, вошел в высотку и вместе со связным сержантом Бровиным стал подниматься по внутренней лестнице.

Она была неузнаваема, красавица-высотка, с ее изящной отделкой, многочисленными панно и витражами, паркетными полами и мебелью, сработанной по эскизам местных художников. Многие помещения превратились в выгоревшие бетонные коробки, полы по щиколотку были залиты водой, с потолков свисали обрывки проводов, а трубы коммуникаций от страшного жара либо полопались, либо скрутились в узлы. Вот такая она неэстетичная, наша работа, в который раз подумал Кожухов, никого и не позовешь полюбоваться результатами своего труда – отшатнутся; пострадавший будет во всем обвинять пожарных, которые пришли на помощь слишком поздно, спасенный в лучшем случае поблагодарит и забудет, а городское начальство, подсчитав убытки, обязательно проворчит, что уж очень пожарные разошлись – и воды слишком много пролили, и паркетные полы, стены изуродовали (а их вскрывали, чтоб потушить огонь в пустотах), и вообще нужно было работать поаккуратней, народное добро все-таки. А о том, что без пожарных от всего этого добра осталось бы одно воспоминание, мало кто подумает, а если и подумает, то непременно напомнит: «Вы же за это деньги получаете». Будто то, что сделали Лавров, Гулин, Клевцов, Никулькин и их товарищи, можно оценить в деньгах…

Сверху спускались бойцы, вынося пострадавших, а лестница была узкая, и Кожухов останавливался, пропуская их; пострадавших, однако, отметил он, для такого пожара было относительно немного – и большинство людей с лоджий эвакуировали, и счастье помогло: поезд с артистами драматического театра из Москвы только в эти минуты прибывал на городской вокзал, об этом рассказал на крыше один артист, приехавший на сутки раньше товарищей. Не хотелось думать, что произошло бы, окажись в номерах те самые полсотни человек, которые сейчас выходили на перрон.

Поднимаясь и вынужденно отдыхая, пока спускали пострадавших, Кожухов подмечал то, что потом скажет на разборе: вот здесь догорает паркет – не вскрыли и не полили; на 13-м полно дыма – проморгали какой-то очажок; тут валяется крышка от противогаза – значит кто-то работает с опасностью для жизни, зацепится за что-нибудь, разорвет дыхательный мешок КИПа и может наглотаться дыма.

На марше перед 15-м Кожухов пропустил двух бойцов, выносивших на руках крупного мужчину.

– Жарко там, товарищ полковник, – доложил на ходу один из них. – Воды мало, только одна рукавная линия.

– Вторую линию Нестеров снизу прокладывает, товарищ полковник, – уже на 15-м доложил Баулин.

Кожухов хотел было резко отчитать его за то, что слишком понадеялся на внутренний водопровод, но сейчас это было бы пустой тратой времени.

– Где Головин?

– Ушел со звеном на шестнадцатый, товарищ полковник!

– Звено на помощь Нестерову, быстро!

– Слушаюсь, товарищ полковник!

Коридор 15-го этажа от лифтового холла до лоджии был весь охвачен огнем с тем самым голубоватым свечением, о котором в один голос говорили пожарные на этажах главного здания. Вода! От нее сейчас зависело, останутся ли в живых люди, которые не успели или не догадались, когда еще была такая возможность, выбежать на лоджию и крики которых доносились из номеров. Нет ничего хуже для пожарного – испытывать острую нехватку воды. Спасаясь от нестерпимого жара, бойцы столпились в начале коридора, а вперед с единственным стволом полз Говорухин, сантиметр за сантиметром сбивая огонь и то и дело поливая самого себя – лицо, боевку, ствол за шиворот… Идущего впереди куда лучше поливать сзади, и обязательно непрерывно, иначе вода, быстро испаряясь, может сильно ошпарить.

Есть вторая линия!

Кожухов придавил ногой рукав – полный.

– Сменить Говорухина!

Недавно мы были у Говорухиных, вспоминали о Большом Пожаре; я спросила Пашу, где ему досталось больше всего.

– На пятнадцатом, – ответил он, не задумываясь. – Там я испытал два взаимоисключающих чувства. Первое не очень приятное – когда поджаривался и превращался в мумию, а второе чувство, исключительное и замечательное, – это когда Вася оттащил меня за ноги и стал поджариваться сам.

Говорухину крепко досталось и на других этажах, особенно в хореографии, но на 15-м этот гигант впервые в своей пожарной жизни дошел до обморочного состояния – слишком перегрелся и ошпарился. «Черной завистью змее позавидовал, – шутил он, – что кожу может сменить». А Васе, который сменил Пашу, досталось меньше, так как стволов было уже два и оба ствольщика поливали то огонь, то друг друга. Вторым ствольщиком, к своей нескрываемой радости, стал Слава Нилин.

– Дорвался, лично Чепурин отпустил наверх! – ликовал Слава. – Под самое шапкозакидательство – вот повезло! А то, представь себе, спросят, что делал на Большом Пожаре, а что ответить? Гидрантами, водой внизу командовал?

Из номеров на горящем этаже спасли восемь человек, а вот сам Кожухов не уберегся. Когда в отвоеванной части коридора стали взламывать двери, из одного номера от сквозняка произошел сильный выброс пламени, и Кожухов, который в этот момент протирал запотевшие очки, получил серьезный ожог сетчатки глаз. Его сразу же вывели на лоджию, но, когда убедились, что он ничего не видит, свели вниз.

Уже по дороге в госпиталь, в машине «скорой помощи» полковник узнал, что очаги огня на верхних этажах ликвидированы и Большому Пожару пришел конец.

В ресторане

(Рассказывает Нестеров-младший)

Три события потрясли общественность; во-первых, исполнилось ровно пять месяцев с того дня, как Ольга начала свою бурную литературную деятельность, во-вторых, ровно шесть лет тому назад мы с Ольгой расписались и, в-третьих, что и есть самое главное, Микулин отвалил Ольге четыреста рублей аванса. Ну а такое сцепление обстоятельств порождает в слабой душе человека склонность к мотовству и гульбе. И семейный совет, на который с правом совещательного голоса были допущены Слава, Дима и Леша, решил эту свалившуюся с неба сумму возвратить в казну наипростейшим путем, то есть прокутить. И не в какой-нибудь забегаловке, а в нашем лучшем ресторане на 21-м этаже Дворца искусств. Решение приняли единогласно, при одном воздержавшемся.

– Транжиры, – корил нас Дед, – тоже выдумали юбилей. Ну, была бы еще серебряная свадьба или, на худой конец, бронзовая. А то – шесть лет, курам на смех. Это как ее считать – деревянная, что ли? Или целлофановая? Лучше бы на эти деньги Лёля с Бубликом на юг поехали, в море поплескаться, а дома могли бы просто пивка попить, тем более что Нефертити воблу из Астрахани привез. Так нет, ресторан им нужен, пыль в глаза пускать, одних чаевых небось десять рублей вынь да положь. Гуляки!

Уничтожив нас морально, Дед вытащил из шкафа сшитый лет тридцать назад бостоновый костюм с брюками-парусами и понес на балкон проветривать от нафталина.

Дед был железно прав: у меня лично в глазах потемнело, когда я увидел список приглашенных. Ольге что, она может Кожухову и Чепурину выдать такое, о чем нам даже про себя подумать страшно. В обществе начальства хорошо сидеть на собраниях, а не за столом, где не то что не разгуляешься, а первой рюмкой поперхнешься, ибо, когда напротив тебя сидят полковники, так и подмывает вскочить и проорать: «Смир-рно! Товарищи офицеры…»

Дима тоже был за скромный междусобойчик, но на совете Ольге не перечил, даже поддакивал. Свою беспринципную позицию он объяснил так.

– В отличие от вас, людей простых, как веники, – высокопарно заявил он, – я усвоил, что в основе великих решений лежат малые причины. Красиво сказано? Хотя нет, вы все равно не оцените, ваш уровень – это рукава и гидранты. Но мы с Львом Толстым и Достоевским знаем, что душа женщины неисповедима. Бьюсь об заклад, рыжая ведьма весь этот шабаш затеяла исключительно для того, чтобы показаться в новом платье и насладиться комплиментами… Идея! Как она войдет, расфуфыренная, давайте не реагировать, будем говорить исключительно о футболе. Увидите, как она завертится!

Этому коварному плану не суждено было осуществиться: Ольга в своем новом бархатном платье, да еще на диво причесанная Клюквой, была так неожиданно хороша, что все дружно рявкнули и закатили глаза, а Дед завертелся юлой: «Эх, где мои шестьдесят лет!» (Деду через месяц шестьдесят один.)

– Нет, в самом деле ничего? – озабоченно спрашивала Ольга, вертясь перед зеркалом.

– Сойдет, – басом сказал Бублик. – А почему у тебя сережки разные, специально или для смеху? – И, проводив глазами заахавшую Ольгу, осуждающе пробурчал: – Целый час наряжается, пока придем, всю пепси-колу выпьют.

– Держись меня, – подмигнул ему Леша. – Мороженого наеди-и-имся…

– А Дима не так глуп, каким кажется на первый взгляд, – сказал Слава. – Рыжая в этом платье с самой Клюквой поспорит.

– Смотрю на вас и поражаюсь, – сказал я. – Платье, комплименты… А ведь достаточно вам было напрячь свои бедные мозги…

Закончить я не успел, вошла Ольга.

– Вася, – сказала она, – в мою сумочку не помещается, сунь в свой пиджак.

И протянула мне тетрадку и ручку.

– Вопросы есть? – спросил я.

Ресторан размещался в огромном зале, сплошь застекленном с трех сторон от пола до потолка. Это была одна из главных приманок ресторана: через пятиметровой высоты стекла открывалась панорама всего города. В центре зала возвышалась драпированная тканями колонна толщиной с баобаб, а от нее вниз шла винтовая лестница, по которой можно было спуститься на 20-й этаж, с его подсобными помещениями, кассой и туалетом, и на 19-й, занятый кухней.

Для банкета Ольга выбрала большой овальный стол, для лучшей слышимости и обзора, как пояснила она. К ее огорчению и нашему превеликому удовольствию, в город нанес неожиданный визит генерал из ГУПО и все начальство блистательно отсутствовало.

– Хоть разговеемся малость, – потирал руки Дима. – Я-то уже готовился к тому, что весь вечер будем оглушать себя боржомом. Спасибо товарищу генералу!

Дима еще не знал, какой сюрприз его ожидает!

Помните, я советовал моим приятелям напрячь свои бедные мозги? Уж кто-кто, а я знал, для чего Ольга затеяла этот шабаш. Но все тайное становится явным, и через несколько минут после начала банкета Сергей Антоныч Попрядухин Ольгу разоблачил.

– Друзья! – провозгласил он. – Много лет зная Лёлю и всю жизнь Васю, с уверенностью говорю, что вряд ли они придают значение своему юбилею, смехотворному в глазах таких Мафусаилов, как мы с Дедом. Общественность высказывала различные догадки. Одни полагали, что Лёля и ее закадычная подруга Даша поспорили, кто из них за этот вечер разобьет больше сердец, другие уверяли, что на банкете настоял Бублик, который уже раздулся от пепси-колы и потихоньку таскает бутылки от соседей, третьи… четвертые… пятые… Я вспомнил «Трех мушкетеров», когда Атос спросил у друзей, что они едят, выслушал ответы и хладнокровно заметил: «Вы все ошибаетесь, господа: вы едите конину». Великая книга, я ее часто перечитываю на заседаниях, с которых нельзя улизнуть. Так вот, вы все ошибаетесь: истинная причина заключается в том, что в Лёлином сочинении на месте главы о ресторане – зияющий пробел. Отсюда следует, что вас, ребята, пригласили для того, чтобы весь вечер потрошить. Учтите, даром вас кормить никто не будет! Ибо сказано: в поте лица своего зарабатывай шашлык свой. Я догадался о замысле этой плутовки, когда увидел список приглашенных. Вот он передо мной, сей изобличающий документ. Обратите друг на друга внимание! Кроме трех человек, которые горели в других помещениях, все остальные имеют то или иное отношение к месту действия! Что, попалась, Патрикеевна? Ну, Деда, его семью, Васиных сорвиголов все знают, представляю остальных:

Николай Клевцов, Юрий Кожухов и Владимир Никулькин, он же Уленшпигель, – воздвигнитесь! Рыцарям штурмовых лестниц – гип-гип-ура!

Анатолий Аничкин! Он едва перевалил за тридцать пять лет, но уже без пяти минут доктор технических наук. Неоднократно бит за острый язык и чинонепочитание. Саша Ковальчук! Тоже мой ученик, прославленный победитель конкурса молодых ученых НИИ по сортировке картошки на овощных базах. Обоих я затащил сюда на аркане по требованию Лёли, поскольку они – участники того самого юбилейного банкета в честь нашего Арбуза. Для непосвященных: Арбуз – Аркадий Родионович Бузукин, отличнейший парень и наш директор.

«Несмеяна» и народный театр представлены несравненной Дашей Метельской. Сегодня я за ней с удовольствием приударю, несмотря на присутствие ее мужа Бориса Данилина, выдающегося драматурга нашего времени, автора одной провалившейся пьесы и двух комедий, имеющих сногсшибательный успех – среди нас, его друзей и знакомых.

Григорий Косичкин, краса и гордость ресторанного ансамбля, это он сейчас орет в микрофон с эстрады о своей любви к какому-то существу. Но меня ему не перекричать! Будем надеяться, однако, что он скоро охрипнет и присоединится к нам.

Вадим Петрович, бывший официант, а ныне – внимание! – метрдотель ресторана, устроивший Лёле по блату этот превосходный стол. Вадим Петрович не позволит официантам ободрать Лёлю до нитки, лично проверит счет.

Наконец, Нина Ивановна, от которой исходил первый импульс по тушению Большого Пожара и при взгляде на которую мне так и хочется напроситься в гости, ибо вкуснее ее пирогов я ничего не едал.

Таково наше разношерстное, но изысканное общество. Остальные приглашенные не явились по уважительным причинам, что сэкономит Васе и Лёле кучу денег. За их здоровье! Призываю отныне не увлекаться умильными тостами, а выкладывать все, что вам известно, для Лёлиной тетрадки. Приготовиться Аничкину.

* * *

Несмотря на призыв Сергея Антоныча, поначалу гости пошли по пути неприкрытого саботажа: никому не хотелось вспоминать далекие и не слишком приятные эпизоды. Посыпались тосты за дам, остроты, да еще оркестр призывал к танцам, – словом, Ольга демонстративно закрыла тетрадку. Это вызвало общее ликование, даже Дима шепнул мне: «Кажись, потрошение не состоится». Они плохо знали, с кем имели дело!

Не прошло и часа, как гости обнаружили, что на столах не осталось ни капли спиртного и что хозяйка не предпринимает никаких усилий, чтобы возобновить его запас, а в ответ на запросы и намеки отдельных гостей официанты, симулируя непонимание и глухоту, притаскивали целые батареи бутылок с минеральной водой.

Сергей Антоныч хохотал до слез.

– Кожей чувствовал, что она возьмет свое, – с торжеством восклицал он, – не мытьем, так катаньем. Сдавайтесь, ребята! Патрикеевна, пью этот боржом за твою удачу!

Ольга скромно поблагодарила и раскрыла тетрадку.

Анатолий Аничкин и Саша Ковальчук, молодые коллеги и любимые ученики Сергея Антоныча, уже бывали в нашей компании и посему чувствовали себя вполне раскованно.

– Вообще говоря, меня смущает эта тетрадка, – начал Аничкин. – Мало ли чего я спьяну наговорю? Или лучше сказать – с боржому? С одной стороны, приятно, конечно, стать персонажем крупного художественного полотна, но с другой – диссертацию скоро защищать, как бы кого не обидеть, а, Сергей Антоныч?

– Только умолчи, я тебе первый на защите черный шар брошу, – пригрозил Сергей Антоныч. – Крой, невзирая на лица!

– Шеф имеет в виду, – пояснил Аничкин, – что далеко не все из ста сорока трех гостей вели себя в достаточной степени благородно. Шефу хорошо, Арбуз ему все прощает, летом шорты, а зимой свитер, которому место в Ольгином музее, – кустарное изделие времен Бориса Годунова, а каково нам с Сашей? Раскроет начальство будущую книгу и с возмущением прочитает, как старший научный сотрудник Аничкин, который через несколько месяцев нагло рассчитывает защитить докторскую, распространяет о членах ученого совета самые чудовищные небылицы… Извините, я пас.

– О начальстве или хорошо, или ничего, – вставил Ковальчук.

– Есть один выход, – предупредив грозный окрик шефа, заметил Аничкин. – О тех, кто вел себя пристойно, – так и скажем, а тех, кто праздновал труса и ревел, как корабельная сирена в густом тумане, скроем под псевдонимами.

– Валяй, – великодушно разрешил Сергей Антоныч. – Шила в мешке не утаишь, каждый себя узнает.

И дальше последовал рассказ.

Аркадий Родионович Бузукин в свои шестьдесят пять лет выглядел на пятьдесят: бывший капитан первого ранга сохранил морскую выправку, уверенную походку (о том, что вместо правой ноги до колена у него протез, знали далеко не все) и мозг без признаков склероза. Несмотря на внешнюю суровость и попытки наладить в НИИ флотскую дисциплину, директор был типичным добряком и ходатаем по делам подчиненных, которые, надо отдать им справедливость, умело пользовались этой слабостью. Арбуз в институте был любим, и к его юбилею готовились с энтузиазмом: сбросились по десятке на банкет, сочинили куплеты и шуточные адреса, соорудили стенды, на которых отражались его жизнь и деятельность. Жена Арбуза, его боевая подруга по морской пехоте Анна Алексеевна, предоставила юбилейному комитету альбом с семейными фотографиями. Особенно сильное впечатление производила любительская карточка, на которой полуторагодовалый карапуз торжественно нес в руках ночной горшок. Надпись гласила: «Профессор Бузукин в начале жизненного пути». Были и другие экспонаты, вызывавшие тоже положительные, но совсем иного рода эмоции. На одной карточке капитан второго ранга, совсем еще молодой, целовал перед застывшим строем гвардейское знамя, а на другой того же кавторанга, опирающегося на костыли, держала под руку молоденькая медсестра в гимнастерке, из-под которой виднелась тельняшка. И надпись: «Поддержка на всю жизнь».

Руководили банкетом три человека.

Как и всякий директор, Аркадий Родионович опирался на особо приближенных людей, которым передоверил все хозяйственные функции: на заместителя по общим вопросам Глебушкина, референта Баринова и председателя месткома Курова. В жизни часто бывает, что самые приближенные не всегда оказываются самыми преданными, но, когда хозяин об этом узнаёт, они обычно в его покровительстве уже не нуждаются. Будучи человеком мудрым, но столь же доверчивым, Аркадий Родионович полагал, что в данном случае имеют место исключения, и сердился на жену, которая в этом вопросе проявляла бо`льшую проницательность, и на Попрядухина, который в глаза и за глаза обзывал тройку фаворитов «арбузными корками, прилипалами, бездельниками и мошенниками». Почти все остальные сотрудники были солидарны с Попрядухиным, но старались на сию опасную тему не высказываться, ибо почему-то так получалось, что каждый, кто высказывался, выпихивался в отпуск в апреле или ноябре и таинственным образом исчезал из списка на распределение квартир.

– Я потому начал с этих людей, – разъяснил Аничкин, – что двое из них сыграли существенную роль в первом же акте нашей драмы, я бы даже сказал – в первые минуты первого акта. Опоздавших, в том числе Сергея Антоныча, мы решили не ждать. «Пусть опоздавший плачет, судьбу свою кляня!» – заявил Арбуз. И едва оркестр по знаку тамады Глебушкина грянул попурри на морские темы, и едва сам Глебушкин проникновенно пропел длинный и приторно-сладкий экспромт в честь юбиляра, и едва сам юбиляр успел приказать: «Матросам пить водку и веселиться!» – и едва все сто сорок три человека приступили к этому приятному занятию, как до нас донеслись крики и потянуло дымом.

Поначалу эти факты не очень нас встревожили. «Наверное, повар влюбился и жаркое сгорело», – сострил Глебушкин. Но когда крики усилились и дым всерьез защекотал носоглотки, Арбуз велел Баринову и Курову разведать обстановку и доложить. Те почтительно выслушали приказ, рысцой побежали из зала в лифтовой холл и через несколько мгновений влетели обратно, размахивая руками и вопя: «Пожар! Горим!» Мы и опомниться не успели, как они снова исчезли – с тем, чтобы больше на сцене не появляться.

– Так вот они кто… – протянула Нина Ивановна. – А я-то думаю, откуда мне знакомы эти фамилии? Только насчет сцены вы ошибаетесь, объявились они, голубчики, объявились. Раза четыре в 01 звонили, мы еще удивлялись, почему они так просят их фамилии запомнить, сигнализировать, что проявили бдительность, что ли? Один из них, помню, очень сокрушался, пожарным просил передать, что жена его в ресторане, а она на пятом месяце, ей вредно волноваться… Так он, прохвост, жену бросил?

Ненадолго прерву повествование, чтобы поделиться одним размышлением.

Эти двое оказали своим товарищам чрезвычайно плохую услугу.

Когда в изолированном помещении оказываются совершенно неготовые к экстремальной ситуации люди, нет ничего легче, чем посеять среди них панику – с непредсказуемыми последствиями. Цепная реакция страха! Вот два христоматийных подлинных эпизода, о которых нам рассказывали еще в училище. Однажды в кинотеатре от одного такого панического выкрика «Пожар!» погибли десятки людей, когда зрители, давя друг друга, кинулись к закрытым дверям, а в другом, совершенно аналогичном случае администратор вышел на сцену и спокойно, даже с юмором, объявил, что из-за неисправности аппаратуры сеанс отменяется и зрители, за исключением тех, кто проник в зал зайцем, могут возвратить билеты в кассу и получить свои деньги обратно. И зрители, поругивая «сапожников», обычным порядком вышли на улицу и лишь там увидели, что фойе и крыша кинотеатра горят, а со всех сторон подъезжают пожарные машины.

Страшная штука – паника. На пожарах она бывает особенно страшна тогда, когда пути эвакуации отрезаны и толпа рвется к выходу, которого нет.

– Это Баринов, – сообщил Нине Ивановне Сергей Антоныч. – Горлодер, подхалим и редкая скотина!

– Сергей Антоныч, – с упреком сказал Ковальчук, – почему одного Баринова отмечаете? Я бы на месте Вити Курова на вас обиделся, он ведь тоже забыл свою Татьяну. Да, вы же этого не видели! Когда нас вывели на улицу и Витя с радостным воем бросился Татьяну обнимать, она влепила ему такую пощечину, что даже у нас в ушах зазвенело. А пожарный, который нас выводил, совсем еще пацан, очень Татьяну похвалил: «Браво, красотка, народ требует „бис“!»

– Не говорил я «красотка», – возразил Уленшпигель, – я ее малюткой назвал. Мы с ней по дороге познакомились, она вся извелась – так мечтала поскорее любимого мужа увидеть, вознаградить за любовь и преданность.

– А вот Баринову повезло, – припомнил Ковальчук – у его Светланы на оплеуху сил не осталось, только всего и сказала: «Боже, какой ты негодяй!» Ладно, наплевать и забыть, продолжай, Толя.

– Наплевать – это верно, а вот забыть… – проговорила Ольга, занося в тетрадку свои крючки. – Анатолий, вы остановились…

– …на исчезновении этой парочки[16], – закончил Аничкин. – Кроме нас, институтских, за несколькими столиками сидели «аутсайдеры», не имевшие к нам отношения посетители; всего в ресторане было человек сто восемьдесят или чуть больше.

– Сто пятьдесят семь клиентов, – уточнил Вадим Петрович, – плюс двенадцать официантов, восемь музыкантов и кассирша на двадцатом этаже.

– Итого сто семьдесят восемь душ, – быстро подсчитал Аничкин. – И в каждую из них вопль «Пожар!» вонзился как кинжал. «Где пожар? Какой пожар? Горим!..» В зависимости от темперамента, быстроты соображения, порядочности, чувства долга и других параметров, – продолжил он, – я бы разделил сто семьдесят восемь душ на три группы: одни мгновенно превратились в толпу и бросились к дверям, вторые охотно последовали бы примеру первых, но, скованные ужасом, примерзли к своим стульям, а третьи – их было меньшинство – стали пытаться вносить в этот хаос разумный элемент. Саша, ты ближе к дверям сидел, добавляй.

– Классификация условная, но, в общем, справедливая, – согласился Ковальчук. – Не знаю, как бы все сложилось, если бы Баринов и Куров не подняли паники, но думаю, что мы успели бы поставить у двери кордон. А так туда рванулось человек тридцать-сорок, возникла куча-мала, давка, Алевтине Павловне из вычислительного отдела вывихнули руку, кое-кому сильно помяли ребра… И вдруг те, кто успел проскочить к лифтам, рванули обратно, а за ними – клубы дыма, да такого омерзительного…

– Мы уже думали, что за дымом пойдет огонь, – продолжал Аничкин, – но, к счастью, ошиблись. Потом, когда в институте выступал Чепурин, мы узнали, что в аэродинамической трубе, каковую представляет собой высотка, дым распространяется вертикально со скоростью восемь метров в секунду, огню не так просто его догнать. Но тогда нас не столько интересовал механизм распространения дыма, сколько его количество и поразительно гнусный запах. Именно тогда, когда вместе с толпой, рванувшейся обратно, в зал хлынул дым, и началось светопреставление. По какому-то свойству памяти запечатлелись совершенно ненужные и несущественные детали, которые, однако, производили впечатление, да еще какое! Так, напротив меня вдруг завизжала дама, фамилии которой я вам не назову, поскольку она является членом ученого совета…

– …и единственной в нем дамой, – уточнил Сергей Антоныч. – Плохи твои дела, Аничкин, проболтался, черный шар от Беркутовой обеспечен.

– Предусмотрено, – отпарировал Аничкин. – Если Ольга и напечатает свой опус, то после моей защиты!.. Этот визг мощностью в один миллион децибелов, заразительный, как кухонная склока, был подхвачен другими слабонервными особами, а грохот стульев и падающей посуды, крики и ругань, стоны пострадавших да еще напавший на всех кашель, будто бы одновременно подхватили коклюш, да еще слезы из глаз от едкого дыма – все это создавало такое впечатление, будто мир взбесился и идет ко всем чертям и нет такой силы, которая вернула бы его в прежнее состояние… Такая сила нашлась, но об этом чуть позже, сначала еще об одной незначительной детали. Во время этого бедлама я, неспособный еще к активным действиям, с растущим интересом и сочувствием наблюдал за попытками одного официанта удержать на вытянутых руках загруженный снедью поднос. Мне почему-то казалось, что этот парень чувствует себя не совсем уютно. Стоя на одной ноге (другую ему, видимо, отдавили), он то взывал к совести клиентов, которые носились вокруг него, как ракеты, то осыпал их проклятьями; его лицо, как должна написать Ольга, было искажено страданием и мукой невыразимой, он знал, что обречен, что рано или поздно его снесут, но профессиональная гордость заставляла держаться до конца. Когда я встал, чтобы ему помочь, меня пребольно толкнули в спину, я полетел, боднул его головой в живот, и бедняга, подломившись, тут же рухнул вместе со своим подносом.

– Так это был ты? – под общий смех угрожающе воскликнул Вадим Петрович. – Попался, голубчик! Тоня, – обратился он к официантке, – припиши этому клиенту за изничтоженные порционные блюда тридцатку. Вот тебе и «незначительная деталь»!

– А вы изменились в лучшую сторону, – польстил Аничкин. – Я имею в виду ваш лексикон. Когда я вас боднул, вы поименовали меня не голубчиком, а… – Аничкин пощелкал пальцами, – нет, в присутствии дам… Однако весьма рад с вами познакомиться и спасибо за предупреждение: теперь я ни за какие коврижки не назову человека, который нанес ресторану куда большие убытки! Но это потом, не буду отвлекаться. Обращая внимание на незначительные детали… гм, прошу прощения, Вадим Петрович! – я в дыму и суматохе не заметил самого главного: третья, наиболее уважаемая группа, о которой я имел честь говорить, уже начала действовать, и возглавил ее не кто-нибудь, а лично Арбуз. У нашего Арбуза, к слову сказано, такой бас, что на его фоне даже баритон профессора Попрядухина кажется детской пищалкой… Я не обидел вас, Сергей Антоныч?

– Сказано нагловато, но, в общем, справедливо, – признал Сергей Антоныч. – Валяй дальше.

– И этот бас гремел: «Прочь от дверей! Саша, Толя, Илья – заслон! Эй, официанты, живы? Тащите сюда тряпье, полотенца! Аня, собери салфетки со столов!»

– Я забыл сказать, что к этому времени вполне обрел способность соображать. Под руководством Анны Алексеевны я собрал со столов дюжину салфеток и побежал к дверям – затыкать щели. По дороге меня толкали и сбивали с ног, кто-то заехал локтем в лицо, но я преодолел полосу препятствий и вручил салфетки Арбузу. А он был хорош! На нем был парадный, увешанный орденами китель, облитый соусом и заляпанный шпротами, а худое, высеченное из гранита лицо Арбуза украсила багровая шишка размером с куриное яйцо. Но в Арбузе проснулся командир бригады морской пехоты, глаза сверкали, бас гремел – отличнейший парень наш Арбуз! «Саша, Толя, – приказал он, – быстренько к лифтам, проверьте, не остался ли кто!»

Около Арбуза уже стояли несколько наших ребят, из тех, кто двигает вперед науку на овощных базах, да еще Гриша Косичкин из ансамбля со своими парнями. Легок на помине! Гриша, ты какое задание получил?

– Спуститься по винтовой лестнице, разведать и доложить, – ответил Гриша.

– Анна Алексеевна взяла у официантов полотенца, – продолжил Аничкин, – смочила их нарзаном, обмотала нам головы, и мы пошли к лифтам. Двери за нами, конечно, закрыли, а лифтовой холл задымлен, и мы с Сашей поползли на четвереньках, внизу дыма все-таки меньше. Все равно наглотались, но обнаружили и втащили в зал Семена Петровича Козодоева из нашего отдела кадров, потом Арбуз снова послал нас искать, но больше никого не нашли. Хороший человек Семен Петрович, отзывчивый: когда его откачали, он нас с Сашей со слезами обнимал, век обещался не забыть, но уже через пару месяцев с его глазами что-то случилось, и он перестал нас замечать.

– Клевещешь на хорошего человека, – возразил Ковальчук. – А кто тебя представил к выговору за два опоздания на работу? А кто пять лет подряд устраивает нам по блату отпуск в марте?

– Руку, ребята! – засмеялся Гриша. – На двадцатом мы вытащили из кассы и внесли наверх очумевшую от дыма кассиршу Раису Федоровну. Так она, когда отдышалась, хватилась за сумку, пересчитала деньги и завопила, что ее наказали на полсотни, потом снова пересчитала и снова вопила, на этот раз четвертной не хватало. Ваш директор даже затрясся, вынул бумажник и сунул ей четвертную, только чтоб заткнулась… А на девятнадцатый мы не прошли, повара на кухню не пустили, двери наглухо закрыли – дыма боялись…

– Когда мы второй раз вернулись из лифтового холла, – припомнил Аничкин, – Арбуз приказал задраить двери, но только мы это сделали, как вот из-за этой самой деревянной решетки, вот этой, что у дверей, повалит такой густой дым…

– Вентиляция там, – подсказал Вадим Петрович, – не отключили. И кондиционер тоже.

– И в эту довольно скверную минуту, – сказал Аничкин, – когда крики, кашель, грохот мебели и падающей посуды слились в невыносимый для нервной системы гул, одному человеку пришла в голову простая, но в то же время гениальная мысль. Учитывая, Вадим Петрович, тридцатку, которую вы на меня навесили, я назову этого человека Иксом. Видите эти пятиметровые стекла? По мудрому замыслу архитектора… морду бы ему набить за эту мудрость! – они наглухо закреплены в алюминиевые рамы. То есть тогда были закреплены, теперь здесь сделаны фрамуги, можно приоткрыть… Свою гениальную мысль Икс сформулировал в виде короткого афоризма: «Если окно не открывается, его можно и нужно выбить!» Икс отнюдь не был Геркулесом, к тому же он был бит и едва ли не растоптан толпой, но беззаветная любовь к кислороду утроила его силы: он схватил тяжелый стул, метнул его вот в это, – Аничкин указал пальцем, – стекло, оно с треском разлетелось, и в зал хлынул свежий морозный воздух… Спустя две-три недели директор ресторана предпринимал колоссальные усилия, чтобы разыскать Икса, сердечно его поблагодарить и вручить счет, рублей, кажется, на восемьсот – чрезмерный и несправедливый счет, ибо Икс вышиб всего лишь одно стекло, остальные сокрушила в одну минуту восхищенная его подвигом публика. Но Икс, будучи от природы человеком смышленым, скромным и чуждым рекламы, на отчаянные призывы директора так и не отозвался.

– Тоже мне уравнение с одним неизвестным! – пренебрежительно заявил Гриша. – Этот Икс ножкой стула чуть мне ухо не оторвал! Вадим Петрович, поставишь ансамблю дюжину пива – твой будет Икс, тепленький!

– А дюжину водопроводной воды не хочешь? – Вадим Петрович подмигнул Аничкину. – Сказать, почему я тебя директору не выдал? Второе-то стекло вышиб я.

– Вадим Петрович, дорогой, – проникновенно сказал Гриша, – поставишь ансамблю дюжину пива, если я немедленно не выдам тебя директору?

– Несмышленыш, – ласково произнес Вадим Петрович, – тебе-то еще дороже обойдется.

– Это почему?

– А потому, что третье стекло вышиб ты, причем не стулом, цена которому десятка, а саксофоном, его потом даже в утиль не приняли.

Гриша поднял вверх руки:

– Сдаюсь, этот человек слишком много знает!

– От самой грозной опасности, от ядовитого дыма, – продолжал Аничкин, – мы избавились, но, когда дым рассеялся, перед нашими глазами предстала картина ужасающего разгрома. По залу забегали официанты, с охами и ахами подбирая разбитую посуду, на них покрикивал метрдотель, ваш, Вадим Петрович, предшественник; растерянные, ошеломленные столь крутым поворотом событий, мы столпились у разбитых окон… Как сейчас вижу: Дворец горит, из окон кричат, спускаются на шторах, подъезжают пожарные машины, из них вытягиваются лестницы… Огонь охватывал этаж за этажом… из отдельных окон вдруг вырывалось пламя и, как щупальце осьминога, хваталось за окно вверху, а там ведь люди… Страшноватое зрелище, не хотелось бы больше такое увидеть. Конечно, у страха глаза велики, однако на сей раз оснований для него было предостаточно: кто помешает этим щупальцам подняться к нам? И что нам тогда делать? И тут снова стоголосое «ах!», крики, истерики – погас свет… Ну, совсем темно у нас не было, скорее сумерки, это потом почти совсем ничего не было видно; сам факт произвел сильное впечатление – будто пожар предупредил, что вот-вот придет. И еще одна беда: свежий воздух, которому мы так порадовались, обернулся лютым холодом, по залу свободно загуляли сквозняки, от которых некуда было деться…

– Нам бы с Боречкой ваши заботы, – улыбнулась Даша. – Нам бы сквознячки да без огня, правда, Боря?

– Чистая правда, – подхватил Аничкин, с удовольствием глядя на Дашу. – У вас, конечно, похлеще было, но и у нас не курорт. Мужчины – те хоть в пиджаках, а дамы – в бальных платьях, и многие хорошо декольтированные, как сейчас наша великолепная Клюква. Но дамы в отличие от упомянутой и, подчеркиваю, великолепной Клюквы…

– Что ты заладил, Клюква да Клюква, – недовольно прогудел Дед, – свет, что ли, на этой ягоде сошелся? Будто и никого другого нет за столом, не хуже, чем твоя Клюква!

– …и прелестной, божественной рыжей Ольги, – под общий смех продолжал Аничкин, – горько тогда сожалели о своем легкомыслии, об извечном стремлении показать себя в наиболее выигрышном свете. Не будь я джентльменом, воспитанным на глубоком уважении к женщине, то сказал бы, что они замерзли, как бездомные собаки. Некоторые, самые догадливые, успели задрапироваться в снятые со столов скатерти и стали похожи на куклуксклановцев. Помню, когда период первого возбуждения прошел и главным врагом стал холод, мы начали сбиваться в толпу, как пингвины, и каждый норовил пробиться в середку. Невероятная, совершенно на первый взгляд аморальная картина! В большинстве своем замужние дамы, на репутации которых не было ни пятнышка, нисколько не возражали, когда – слышите, Клюква? – их крепко обнимали. Один мой коллега, фамилии которого не назову по известной вам причине, до того наобнимался с другим моим коллегой женского пола, что они продолжают этим заниматься и по сей день – правда, уже на законных основаниях.

– Совсем как мы с Боречкой, – с явно деланым простодушием пропела Даша. – Он, как стал законным, до того полюбил обниматься, что ему пьесы некогда писать.

(Мое добавление к стенограмме: все со смехом и трудно скрываемой завистью посмотрели на Бориса, который побагровел, засуетился и в ответ на многочисленные советы стал молча протирать очки.)

– Толя, ты забыл о приказе Арбуза, – напомнил Ковальчук.

– Вот спасибо, – спохватился Аничкин, – чуть было Ольгу без такой детали не оставил! Только, Саша, не один приказ, а два. Первый: «Всем мужчинам, которые еще не догадались этого сделать, предлагаю стать рыцарями и отдать дамам свои пиджаки!» Скажу прямо, не все восприняли это указание с энтузиазмом…

– Голову на отсечение, что главная «арбузная корка» не отдала, – оживился Сергей Антоныч. – Не разочаруешь старика, Толя?

– Если шеф имеет в виду Глебушкина, то одну из целей он поразил точно. Сначала Глебушкин просто спрятался и дрожал где-то в углу, а когда его со свистом и гиканьем выволокли на божий свет – кто бы час назад подумал, что Глебушкина, грозу института, можно выволочь со свистом и гиканьем? – то он стал молоть чепуху о своем здоровье, и Арбуз огласил второй приказ: отныне считать Глебушкина бабой и пиджак с него не снимать. Сейчас это кажется смешным, а тогда… То вдруг клубы дыма пробьются, то искры с нижних этажей летят, то вдруг кто-то заорет, что двадцатый этаж уже горит, – и толпа разрушается, от одного разбитого окна валит к другому, крики, обмороки… Помните, я вам говорил, что дым шел из-за деревянной решетки, где вентиляция, мы ее еще несколькими шторами задраили, так вдруг оттуда как полыхнет! И не какой-нибудь язык пламени, а будто волна огня – и на нас, кто ближе к решетке был… На этом разрешите закончить и передать слово Саше, поскольку все дальнейшее рисуется мне в совершеннейшем тумане.

– Тогда многих обожгло, – кивнул Ковальчук. – На нескольких женщинах платья загорелись, по полу стали кататься, с такими криками… Я никогда не видел, не знал, как это страшно, когда на человеке горит одежда… Мы их оттаскивали, огонь с них сбивали, ну, чем придется – ладонями, кто воду из бутылок лил, даже огнетушителем… Толя не сказал, что Арбуз чуть ли не с самого начала велел нам отовсюду, где только можно, собрать огнетушители. Вадим Петрович очень помог, он в добровольной пожарной дружине состоял, знал где и что. Всего у нас огнетушителей было штук восемь или девять, без них, наверное, нам пришлось бы худо. Не стану категорично утверждать, что ресторан бы сгорел, но именно с их помощью мы ту волну все-таки потушили, так что с огнетушителями нам очень повезло. Только пятерым, кого сразу обожгло, не повезло и еще двоим, которые в туалет на нижний этаж спустились, – пламя как раз через них прошло, а помочь было некому… Анна Алексеевна в дальнем углу что-то вроде лазарета устроила, метрдотель аптечку принес, но разве поможешь в таких условиях обожженным? А ведь, кроме них, еще и другие пострадавшие были, помните, в первой давке у дверей. Мы на себе рубашки рвали, в чайной заварке смачивали, и Анна Алексеевна на обожженных накладывала. В темноте их крики сильно на нервы действовали, не мне вам рассказывать, как им было больно, и в этой обстановке многие за столы уселись, стали глушить себя спиртным, кое-кого даже силой приходилось унимать… Словом, как констатировал Арбуз, не таким он мыслил себе свой юбилей. Боюсь, что у пожарных, когда они к нам вошли, создалось о нас весьма превратное представление, не так ли?

– Ну что вы, – улыбнулся Клевцов. – Вполне интеллигентное общество, очень приятно было познакомиться.

– Лучше бы при других обстоятельствах, но очень приятно, – вторил ему Юрий Кожухов. – Правда, Володя?

– Как будто на праздник пришли, – подтвердил Уленшпигель. – На маскарад. Женщины в тогах, как римские мадонны, мужики в рубахах и майках щеголяли. Только цветов, помню, не было.

Ковальчук засмеялся, выдернул Уленшпигеля из-за стола и легко поднял его на руки:

– Вот этот… входит в противогазе…

– Положь, где взял, – проворчал Уленшпигель. – Клюкву лучше подними.

– Представьте себе, – опуская Уленшпигеля, продолжил Ковальчук, – будто из колонны вдруг выходят три призрака, три черных инопланетянина, освещают нас фонарями, а мы смотрим на них, остолбенелые, догадываемся, кто это, и как грянем: «Ура! Да здравствуют пожарные!» И каждый норовит их обнять, хоть рукой дотронуться, убедиться, что не сон, – шутка ли, пожарные до нас добрались! Никогда еще не видел, чтобы люди так захлебывались радостью. Ведь если к нам есть вход, то должен быть и выход!

– До чего глубоко и здорово сказано, – восхитился Уленшпигель, – сразу видно, что ученый, кандидат наук. Только малость обидно: я-то думал, вы просто обрадовались с такими людьми, как мы, познакомиться, а у вас, оказывается, задняя мысль была – побыстрее на выход. А кто был тот крупный мужчина, который у товарища капитана Клевцова, а тогда лейтенанта, чуть руку не оторвал, требовал, чтоб его немедленно и с удобствами вывели?

– Не иначе как этот выступальщик Глебушкин, – догадался Сергей Антоныч.

– Он самый, – засмеялся Ковальчук. – Арбуз прикрикнул на него, чтобы не позорил, а Глебушкин как рявкнет в ответ: «Можете командовать у себя в кабинете!» А Арбуз: «Ай-ай-ай, вы же всего полтора часа назад мною восхищались!» И Анна Алексеевна: «Аркадий, пора бы тебе стать более осмотрительным в выборе друзей, не забудь, что ты уже стал совершеннолетним». Тут кто-то подбежал и стал уговаривать пожарных выпить, а Володя Никулькин – это теперь мы знаем, кто ты такой! – очень вежливо сказал: «Что вы, товарищ, я сегодня в газете читал, что алкоголь вреден для здоровья». Потом он нам стал рассказывать всякие веселые байки, но нам уже было не до них, хотелось скорее спуститься…

– Володя вам зубы заговаривал, – пояснил Кожухов. – По штурмовкам мы вас спускать не могли, для этого бы несколько часов потребовалось, а вести вниз без противогазов – опасно, внутренние лестницы были еще задымлены. Вот и пришлось тянуть время, пока наши снизу не подошли.

– И заключительная сцена, – торжественно сказал Ковальчук. – Стали мы спускаться вниз, первыми пострадавших вынесли – там на каком-то этаже что-то вроде медпункта было, а окна на маршах разбиты, перила перекручены, гарь, копоть… Спустились на крышу главного здания, там снег, ветер, мы бегом по крыше на правое крыло, где люк, полуголые, – кадры для документального кино! А уже внизу стали договариваться с пожарными, чтобы встретиться на будущей неделе, отметить, только наша встреча не состоялась, как-то не до этого было: хоронили товарищей…

– Мы тоже, – сказал Клевцов.

Заключительное слово автора

На этих скорбных словах Клевцова я хотел было поставить точку, но потом подумал, что не стоит кончать роман на трагической ноте. Лучше, подумал я, пусть Ольга расскажет, как она счастлива с Васей, Бубликом и Дедом, как удачно сложились судьбы друзей, тех, кто пережил Большой Пожар.

Но после долгих размышлений я пришел к выводу, что этот рассказ будет лишним. Ну, счастливы – и слава богу, пусть живут в свое удовольствие, читатель и сам уже догадался, что Ольга и Вася не случайно нашли друг друга.

К тому же, решил я, никто, кроме автора, не сумеет ответить на многие вопросы читателей. Например, на такие:

– А был ли на самом деле Большой Пожар?

– А имеют ли реальных прототипов люди, которые его тушили?

Прямо и недвусмысленно отвечу: да, был; да, имеют. Почти все случившееся в романе автором не выдумано, и если он не назвал настоящих фамилий и места действия, то причины тому – чисто литературные: строгая документальность повествования сковала бы автора, не позволила бы ему пофантазировать, объединить в одном персонаже нескольких, сместить в пространстве и времени иные события и судьбы.

Но в одном автор не позволил себе ни на йоту отклониться от действительно происшедших событий: все боевые действия по тушению Большого Пожара приведены с документальной точностью. Да и не только Большого – других пожаров тоже. Здесь и выдумывать ничего не пришлось: никакая авторская фантазия не могла поспорить с тем, что происходило в реальной жизни.

Было все: и танк на полигоне, идущий в атаку на огонь под разрывами снарядов, и Гулин, объявивший пожару номер пять, и «живая кариатида» Лавров, и Дед со всеми своими историями, и Нестеров-младший, поднимающий Ольгу с Бубликом на крышу, и общий любимец Уленшпигель, и Вета Юрочкина была, и «человек в тельняшке», и полководец Кожухов с его замечательной идеей, и вошедшая в учебники цепочка штурмовых лестниц, и массовый героизм пожарных при спасании людей из горящей гостиницы «Россия» – были спасены многие сотни человек.

Помню, меня сильнее всего поразило: подвиги одиночек – на фоне массового героизма пожарных, от высших офицеров до рядовых бойцов.

Перед огнем все равны.

Тот, кто в романе назван подполковником Чепуриным, говорил мне: «Молодых, даже еще не обстрелянных бойцов за боевки приходилось удерживать – рвались в огонь. Такого порыва не припомню, никто себя не жалел…»

А когда я спросил того, кого назвал полковником Кожуховым, какой свой час он считает «звездным», он без колебаний ответил: «Большой Пожар.– И пояснил почему: – На этом пожаре могло погибнуть значительно больше людей, но у нас – относительно мало, и причина в том, что мы резко сократили время локализации пожара. При аналогичных пожарах в высотных зданиях за рубежом пожарные, как правило, давили температуру, очаги пожара мощными струями снаружи, и лишь затем шли внутрь. С искренним уважением относясь к их работе, скажу все же, что мы избрали другую тактику: тушили и снаружи, и большими силами рвались внутрь, благодаря чему выиграли время и спасли многих оказавшихся в безнадежной ситуации людей. Но и рисковали, конечно, куда больше, вы же в курсе, что творилось в коридорах и на лестничных клетках. И снаружи тоже очень рисковали: маневрировали автолестницами с находящимися на них ствольщиками. И получилось, что риск оправдался».

Повторяю: все боевые действия – подлинные, и я жалею лишь о том, что о многих волнующих эпизодах не рассказал: одни не вмещались в рамки романа, другие же, при всем героизме пожарных, были слишком трагичны. А перегружать читателя кошмарами я считаю ничем не оправданным посягательством на его нервную систему: здесь, как ни в чем другом, нужно соблюдать чувство меры. Ведь травмы, наносимые огнем, ужасны: у меня до сих пор перед глазами двухлетний Саша – Бублик, который торопливо лепечет дяде врачу сказочку, чтобы тот сжалился, не сдирал бинты с обожженной спины.

И еще несколько слов на прощание.

Если помните, Ольга сказала, что будет пристрастна: людей, о которых пишешь, надо или уважать и любить, или не уважать и даже презирать. Конечно, всегда бывает какая-то середина, однако Ольгу она не интересовала: в экстремальной ситуации, когда Большой Пожар сорвал маски, моего летописца волновали только крайности.

Я тоже пристрастен – и потому, что разделяю воззрения Ольги, и потому, что с огромным уважением и любовью отношусь к людям самой опасной в мирное время профессии. Я хочу, чтобы читатель «Большого Пожара» знал: каждый день эти люди не щадят ни здоровья своего, ни жизни своей ради нас с вами! Мы все перед ними в долгу.

Питтак, один из семи древнегреческих мудрецов, говорил: «Дело умных – предвидеть беду, пока она не пришла, дело храбрых – управляться с бедой, когда она пришла».

Это – о пожарных: умных, храбрых и очень скромных людях.

1986

Старые друзья

Дорогим братьям – Роберту и Эдуарду

Разрешите представиться

Сегодня, 9 Мая, надел старую гимнастерку, нацепил медали, выпятил дугой грудь, отправился на Крымскую набережную и никого из полка не нашел. Вася и Птичка – в заграничных командировках (вообще-то, она Рая, но сызмальства для нас – Птичка), Костя-капитан – на праздничной вахте охраняет порядок и наш с вами покой, Володька-Бармалей приехать не смог – дела не отпустили, Серега Грачев куда-то исчез, а у шашлычной, где в Победу обычно собираются братья-славяне, не было ни транспаранта с полком и дивизией, ни славян. Вспомнилось «перебиты-поломаны крылья», убираемся понемножку из этого мира «в шар земной», как замечательно сочинил поэт-танкист Сергей Орлов. Скоро наши внуки будут здесь встречаться, если другого и более интересного дела не найдут, чем предков вспоминать. Но пока что довольно значительная масса ветеранов еще топает по Крымской набережной, сплошной звон от наград и особенно значков (в детство впадаем – значки до пупа!), все вокруг обнимаются, целуются, из одних песок сыплется, другие орлов-гвардейцев изображают, старушки – боевые подружки с глазами на мокром месте… Хуже нет, чем в такой праздник остаться без своих, шастал одинокий и никому особенно не нужный, кроме как двум мальцам, торжественно вручившим мне цветы… Накаркал! Лыкова Захара увидел, черт бы его побрал! Нужно ведь такое, в Победу – и одного-единственного Лыкова встретить… Словом, пошастал, пообнимался с кем-то, пожал чьи-то руки, вернулся домой и Минуту Молчания просидел перед телевизором один. Соседи стучались, но видеть никого не хотелось, выпил малость, когда зазвучали колокола рахманинского Второго концерта (вот уж действительно нечеловеческая музыка!), и, как всегда, стал вспоминать Андрюшку, не внука, а его деда, родного моего братишку. Моим же внук Андрейка стал по праву наследования, поскольку…

Чтобы вас не путать, позвольте представиться. Я, Григорий Антоныч Аникин, появился на свет в 1927-м. После фронта и госпиталя проучился три года на литфаке, откуда был справедливо изгнан за допущенные на семинаре политическую незрелость и недомыслие, так как на вопрос: «Ваш любимый писатель» – ответил, что таковым является Михаил Зощенко, а когда преподаватель тихо спросил, читал ли я товарища Жданова и известнейшее постановление, тупо заявил, что читал, но больше люблю читать Зощенко. Разоблаченный и разбитый наголову, пошел делать карьеру в народное хозяйство, где последовательно, а также по совместительству занимал ряд должностей: служил ночным сторожем, вахтером, почтальоном, прогульщиком (нанимался прогуливать детей – работа непыльная и денежная) – и завершил трудовую деятельность не где-нибудь, а лифтером в министерстве. Словом, как говорят, ответственный работник, перебрасывался из одной обоймы в другую. Теперь на пенсии, но когда страна просит: «Помоги, Антоныч, без тебя никакая перестройка не получается», разношу телеграммы.

Материальное положение: как инвалид войны, получаю колоссальную пенсию, плюс льготы, плюс телеграммы, живу в сказочной однокомнатной квартире с видом на канал Москвы, одет, обут, сыт и нос в табаке, по праздникам выпиваю, с песнями, но без инцидентов.

Семейное положение: хотя после войны невест был широкий выбор, только одна Машенька, лапушка моя черноглазая, отдала мне свою ручонку, да через год попала под самосвал. Так что живу почти что один. Почти – потому, что брат Андрюшка в сорок восьмом женился, породил дочку Тоню, в пятьдесят втором отправился в места отдаленные и не вернулся, Катя от тоски сошла на нет и умерла от язвы и Тоня досталась мне. Выучил я ее, выдал замуж (так она меня и спрашивала!) и заполучил в награду внука Андрейку, которого по пятницам забираю из детсада. Живем мы в одном микрорайоне, но врозь, поэтому зятя Степана, слава богу, вижу редко.

Внешность: мужчина я видный, рост – метр девяносто, костляв, здоров как бык, лицо в шрамах и вытянутое, как лошадиная морда, вместо правой скулы вмятина, левой руки до локтя не имею, ступня на правой ноге отсутствует (протез). Зато со спины смотрюсь на диво: хотя слегка хромаю, но походка резвая, спина прямая, лысина в солнечный день сверкает, как генеральский сапог. Особые приметы: при волнении заикаюсь, но теперь уже не очень сильно; если смешно – ржу, опять же как лошадь, громко, долго и безудержно, что вызывает у одних веселье, у других – возмущение.

Внутренний мир: музыку переношу без ущерба для здоровья (Минута Молчания не в счет), к живописи, особенно к не сегодняшней, отношусь с уважением, но предпочитаю книги, которых за жизнь проглотил тысяч пять штук. Я вообще на редкость везуч (наступил на противопехотную мину, которая должна была оставить от меня одно воспоминание, а отделался, можно сказать, сущими пустяками), но особой зависти достоин благодаря тому, что четырех-пяти часов сна мне хватает по горло. Так что половину ночи, пока весь мир храпит, я в тишине и спокойствии читаю книги и пополняю кладовку, о чем ниже. Только юмор по ночам не читаю, потому что ржу на всю пятиэтажку и нервный сосед Волков стучит в стенку и грозится вызвать милицию. Книги же мы с братом читали запоем с детства, как-нибудь расскажу, как за начитанность получили благодарность от самого комполка.

Характер: человек я в общем покладистый, в склоках участия не принимаю, за редким исключением, не дерусь, люблю общение с друзьями и серьезный разговор, отсутствующими конечностями не козыряю, но, когда требует дело, бываю настырным и даже нахальным. Недостатки: люблю совать нос в чужие дела, к удовлетворению одних, к ущербу для других; прохвоста могу при случае оскорбить словом; от долгого разговора с дураком зверею. Словом, как писал Зощенко, из тех стариканов, каких по десять штук в каждом трамвае ездит.

Времяпрепровождение. Считается, что пенсионер свободен как воробей, но это относится к бездельникам, которые с утра до вечера гоняют в шахматы и забивают козла, да к бабулям, что круглый день торчат на скамейках и перемывают косточки жильцам. «Эх, бабули, – говорю им я, – сестрички мои языкастые, лучше бы вы детей пасли или территорию от мусора расчищали, а вечером бы приоделись и на дискотеку, рок и брейк крутить. А то кто же к вам свататься будет, толстухи мои ненаглядные?» Так им добра желаешь, а они тебя же облают за это. Лично я занят сверх головы, неделя вперед по часам расписана, как у старого кореша, сержанта Васи Трофимова, нынешнего заместителя министра. К слову, раза два в году он ко мне приезжает – он ко мне, а не я к нему, так как его Галина терпеть меня не может. Почему? А вы поставьте себя на ее место: муж – государственный человек, черная «Волга», гости – чуть не о каждом в газетах пишут, и вдруг среди них появляется хромое однорукое пугало в задрипанном костюмчике, с бандитскими отметинами на портрете да еще могущее в самый неподходящий момент заржать, безо всякого удержу и до икоты. Столбняк! Шокинг, как говорили наши бывшие союзники-англичане.

Вы, конечно, вправе усомниться, чем же этот старый хрен так занят, что время у него по часам расписано? Как уже было сказано, в пятницу вечером я забираю Андрейку к себе, в субботу шкет целиком мой. А бывает, и в воскресенье, когда Степан и Тонечка шастают по гостям или у себя шабаш устраивают. За два дня отчитался? Ну и в остальные дни дел хватает, вот что, к вашему сведению, записано на завтра-послезавтра: «1. Елизавета Львовна. 2. Генерал. 3. Телефон Мишки-пушкиниста», – и еще много всего, не считая телеграмм. Ну а книги и графоманство не в счет, это по ночам.

Вот мы и подошли к кладовке. Первым из нас стал баловаться пером Андрюшка, один его рассказ даже в газете напечатали, а потом, особенно с уходом на пенсию, и я чуть не каждый день час-другой мараю бумагу. Понимаю, что нелепо, но за жизнь столько всего вместилось… Финскую бумагу поставляет мне Вася, шариковая ручка – тридцать пять копеек, время – оно вообще бесплатно, мозгов не жалко, вот и пишу. Иной раз перечитываю – ну, чистая графомания, а в другой раз – вроде ничего, почти как у людей. Умом, конечно, сознаю, что никто этого печатать не будет, но в душе этакий червячок: а вдруг? К тому же ни слава, ни деньги мне не нужны, выбросят в корзину – плакать не стану.

Прошла Минута Молчания, разнюнился и полез в кладовку, где в канцелярских папках полпуда рукописей, большей частью про нас с Андрюшкой, кое-что о других. Тридцать пять лет прошло, как его нет… Братишка мой младшенький, на полчаса позже родился. Внук – вылитый дед, за что я этого шкета и люблю. Эх, красиво мы пожили! Только уж очень мало, шрам на сердце из-за Андрюшки, боль куда сильнее, чем в госпитале болели челюсть, левая рука и правая ступня. Нет, что ни говори, красиво пожили! Чего мы только не вытворяли! Особенно в войну – когда, во-первых, выживали и, во-вторых, обманным путем прорвались на фронт. Вот сижу, листаю странички… Скажете, в сентиментальность впадает старый хрен, бьет на жалость? Ну, впадаю, ну, бью, я ведь пока что не в урне, а живой, с нервами и сердцем. Пока живой – значит с недостатками, их только у покойников не бывает. Рассказать, как мы с Андрюшкой в войну выживали? Не интересно – можете пропустить, ваше дело, только я все равно не раз и не два об Андрюшке вспоминать буду.

На толкучке

(Взято из кладовки)

– «Беломор» три – пара, «Казбек» – два рубля штука!

Толкучка бурлит, кричит и клокочет, разливается людским морем, вздувается пузырями – это когда народ сбегается на скандал.

– Оголец, давай десяток! – Ремесленник в замызганной гимнастерке и ботинках на босу ногу достает деньги.

– Пятнадцать целковых, – напоминаю.

– Держи.

Андрюшка и я – приметные на толкучке люди. Мы здесь с утра до ночи: торгуем папиросами, едим, ругаемся с милиционерами, деремся с конкурентами. Летом мы живем на толкучке, а домой ходим, как в ночлежку. Мы шныряем по толкучке, продираемся сквозь толпу – голодную, взволнованную ожиданием удачи, орущую толпу. Здесь все может быть: вдруг уходящий в армию работяга задешево продаст фуфайку или загулявший фронтовик, приехавший на побывку, отдаст за бутылку разливной водки трофейные сапоги, да еще банку свиной тушенки в придачу. Смотри в оба, не прозевай!

– Гришка, сюда! – кричит Андрюшка.

Бегу к нему. У Андрюшки собачий нюх, снова угадал оптового продавца: пять больших пачек «Беломора», по сто штук в каждой. Торопимся рассчитаться, пока не набежали конкуренты, и прикидываем выручку. Это рублей двести пятьдесят чистого дохода: буханка пеклеванного хлеба, или полкило сахара, или две пары крепких чулок для мамы – мы давно ей обещали. Удача!

– «Беломор» три – пара, «Казбек» – два рубля штука!

Торговля идет, деньги дешевые, весна сорок третьего!

Нечесаный детина с опухшей рожей продает хлебную карточку.

– Как же три недели без хлеба жить будешь? – жалеет его белая старушка, божий одуванчик. Мы слушаем – на толкучке редко жалеют.

– Не твоя печаль, мамаша, – хрипит детина, – похмелиться надыть.

– А кушать-то что будешь, глупая твоя голова? – скорбит старушка. – Постой, сынок, карточка-то иждивенческая… Неужто сынов хлеб продаешь?

Детина грязно ругается и уходит подальше.

– Зверь, дикий зверь, – шепчет ему вслед божий одуванчик. – А я-то, дура, пожалела…

– Всех не пережалеешь, мамаша! – весело говорит молодой вихрастый инвалид на костылях. У него ослепительно-белые зубы и бешеные глаза. – Война, мамаша, понимать надо. Пусть пьет, гадюка.

– Людям ногу свою простить не можешь? – сердится старушка.

– Фрицам, мамаша, а не людям, – беззлобно поправляет вихрастый. – Кому зажигалки?! Налетай, братва, наборные, с трофейными камнями!

– А-а-а!

Бьют вора. Бежим на зрелище, но поздно. Раньше подоспел милиционер, выхватил из толпы скрюченного огольца с разбитой мордой и поволок в дежурку. Это Витька Чекан, базарный вор и сволочь, у ребенка из рук лепешку может выхватить. Рядом бегут свидетели – не ускользнуть Чекану. Мы довольны: с ним у нас чуть не каждый день драки, он нас невзлюбил, но вдвоем с Андрюшкой мы – сила.

– Квас на сахаре – рупь стакан! Студеный квас, рупь стакан!

Солнце жарит разгоряченную толкучку. Доходная штука – квас.

– Врешь, недорого берешь, тетка, сахаром и не пахнет!

– Какой там сахар, на сахарине, сынок! – признается тетка.

– «Беломор» три – пара!

– Давай пяток, – говорит старикан с пиджачишкой в руках, утирая пот. Пиджачишка дрянной, заплата на заплате, долго торговать будет.

– Семь пятьдесят, папаша.

– Скинешь целковый?

– Прокурор скинет.

– На, считай.

– Еще двугривенный, – уточняю.

– Дошлый, – ворчит старик, добавляя монету. С наслаждением закуривает. Косится на покупателя.

– Почем фрак, папаша?

– Три сотни.

– С царского плеча?

– А как угадал?

– Я, папаша, сызмальства смекалистый. Берешь любую половину?

– Давай две и таскай, сносу не будет.

– Держи, папаша, свою вещь поосторожней, заплаты потеряешь.

– Лады, гони полторы, – безнадежно кивает папаша.

– Гришка, Андрюшка!

Нас подзывает Петрович, безногий инвалид, одна из достопримечательностей толкучки. Он занял уютный уголок у забора, где никто не отдавит его культи. На мешковине перед ним лежат примусные иголки, ключи без замков и замки без ключей, шпингалеты и всякая прочая мура, на которую, однако, всегда находятся покупатели и которая кормит Петровича.

– Во-он баба с леденцами, купите одну штуку.

Я приношу Петровичу заказанного петуха на палочке.

– Сю-юрприз! – подмигивает он, сдвигая в улыбке сизый и страшный шрам на щеке.

Петровича любят, он – базарный философ. Возле него вечно кто-то торчит, чешет язык.

– Значит, хороша жисть? – допытывается очередной собеседник.

– Хор-роша! – улыбается Петрович.

– Неужто и тебе хорошо? Ног нет, жену разбомбили…

– Дубина ты стоеросовая, – ласково разъясняет Петрович, – думает-то мозг, а не ноги. И расходов на ботинки нет – чистая экономия. Жену, конечно, жаль, но Костик-то у меня остался. Костик-то – мой!

Рядом с Петровичем свернулся во сне полуголый человек лет трех-четырех, Костик, баловень толкучки, единственное на свете существо, которое привязывает Петровича к жизни.

– Ноги-то где потерял, Петрович? – в сотый раз спрашивают из желания угодить.

– Под Ельней фрицам оставил на закуску, – в сотый раз отвечает Петрович.

– А заплатили?

– Фрицы – народ аккуратный, за каждую ногу по полтанка отдали.

– Закури, Петрович. – Андрюшка протягивает папиросу.

– Спасибо, я потом. – Петрович прячет папиросу за пазуху. – На сон грядущий, чего ее тут переводить? Ну, кто там из вас Андрюшка, кто Гришка, когда, герои, за орденами поедете?

– Военком уже обещал, – врет Андрюшка. – Может, летом.

Ничего нам военком не обещал, гоняет как собак. Но Петрович считает, что шансы у нас есть. У него на рубашке – «Отечественная война» I степени, за такой орден мы бы отдали по десять лет жизни.

– Кому баян? Э-эх!

По толкучке разливается залихватская мелодия.

– За сколько отдашь?

– Тебе – бесплатно, полтора куска. Бери, морская душа, сам играет.

Чубатый парень в тельняшке раздвигает мехи, зажмурясь, проходит по клавишам умелыми пальцами. Трех пальцев не хватает, да и рука у чубатого в локте чуть сгибается, но действует он ловко.

– Хорош струмент, да денег нет, – честно признается он. – Может, часы возьмешь?

– Анкер, цилиндр?

– Цилиндр.

– Таскай сам. Кому баян, даром отдаю! Э-эх!

Чубатый, не сводя с баяна глаз, решается:

– А сапоги баш на баш?

– Подметки целые? Какой размер?

– Сорок третий. Две недели как из госпиталя, новые получил.

– А сам босиком уйдешь?

– Чувяки куплю. Не идет?

– Бери, твой баян. Погоди, дай напоследок… Эх! Не для меня-я весна-а-а придет, не для меня Дон разольется, и сердце радостно забье-ется восто-оргом чувств не для ме-еня!

– На фронт, братишка?

– Завтра на пересыльный. А сапоги бате будут. Сыграй, морская душа, чтоб знал, в какие руки отдаю.

– Прощай, прощай, моя Оде-есса, тебя я грудью защищал, и за тебя, мо-оя Оде-есса, жисть молодую я отдал! Спасибо, браток, воюй, я свое отвоевал… По полю танки грохота-али, танкисты шли в последний бой, а молодо-ого лейтенанта несут с разбитой головой, а молодого…

– Пивка по кружке?

– На чувяки осталось, братишка.

– Я ставлю.

Мы с завистью смотрим вослед этим, с баяном. Нам до зарезу нужно на фронт, а мы тут торгуем.

– «Беломор» три – пара, «Казбек» – два рубля штука!

Молча стоит женщина, ее губы сжаты, на каменном лице – неподвижные сухие глаза. В руках она, как похоронную, держит новый мужской костюм. Совсем новый, со свадьбы, наверное, ненадеванный.

– Дай две штуки.

– Пожалуйста, тетя, курите на здоровье. У нас тоже отец был на фронте.

– Был?

– Да, тетя, под Сталинградом…

– Самовар даром продаю, налетай, граждане! Тульский!

– Семечки каленые, на масле жарены, два рубля стакан!

Мы с Андрюшкой закусываем: два больших помидора по десятке за штуку и по куску хлеба с тыквяным повидлом, двадцать пять пара.

– Жареной бы картошки с печенкой, – мечтаю я, глотая последний кусок.

– А помнишь в «Салават Юлаеве» целиком барашка жарили на углях, – облизывается Андрюшка. – Вот бы чего слопать!

Аббата Сийеса[17] как-то спросили, что он делал при якобинцах, в период кровавого террора. Он ответил: «Я оставался жив». Мы, пацаны, тоже хотим выжить. Мы худющие и длинные, нам по пятнадцать с половиной и брюхо у нас вечно пустое.

Война!

Отец погиб на фронте, и, месяца с похоронки не прошло, мать вкалывает по четырнадцать часов на заводе, ей не до нас. Не тянет нас домой.

Осталось продать штук десять папирос.

– Сами выкурим, – предлагает Андрюшка. – Давай просто так пошляемся.

Подсчитываем дневную выручку: как раз на полбуханки хлеба и на пару чулок. Оборотный капитал – в карман подальше, на завтра.

Темнеет, толпа распадается на куски, расползается. Вечером на толкучке опасно. Уходим и мы, в военкомат – мыть полы. Мы уже давно подлизываемся к Ивану Михалычу, военкому.

У меня еще много всего в кладовке…

Вот и прошел День Победы… «Никто не забыт, ничто не забыто», как сказала ленинградская блокадница Ольга Берггольц, святая мученица. Пройдет салют, угомонятся вокруг, буду ее читать.

Кое-что из прошлого, Монтень и совет ветеранов

Прежде чем перейти к дальнейшему повествованию – об одном важном обстоятельстве.

На том самом месте, где нынче раскинулся наш микрорайон, еще лет тридцать назад утопали в садах деревни. Точно знаю, что на месте моей пятиэтажки вилась кривая, с выбоинами и ухабами улочка. Старожилы по сей день спорят, что где было: одни доказывают, что там, где Васильевых коровка мычала, нынче «Волга» стоит, а на месте курятника – агитпункт, а другие – наоборот: агитпункт там, где коровка мычала, а писательская «Волга» (у нас и настоящий писатель живет в кооперативной девятиэтажке!) на месте курятника. Спорят и вздыхают – ностальгия! Но сие к делу отношения не имеет, важно другое: когда в конце двадцатых индустриализации потребовались крепкие мужики, для них на этой далекой московской окраине соорудили не то чтобы роскошное, но по тогдашним временам почти что сказочное жилье – длиннющие бараки. Удобства – как в песне Высоцкого: «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная», и та во дворе. Жили трудно, но весело, особенно наш брат мальчишки: дружили и дрались с деревенскими, воровали яблоки и груши, до синевы купались и ловили шпионов: тогда мода была такая – угадывать в незнакомом прохожем шпиона. А лет тридцать назад Никита Сергеич Хрущев (спасибо ему, волюнтаристу!) приказал кончать с бараками и подвалами, и, как грибы после дождя, начали расти пятиэтажки со всеми удобствами. Это сегодня ругаются, надо было, мол, кирпичные строить, забывая, что жили бы в бараках и подвалах еще лет десять. А тут всех нас – из шалаша да в рай! Готова пятиэтажка – прощай, бараки-клоповники, на их месте еще пятиэтажка – прощай, деревня! Жалко, конечно, коровок и садов, а куда еще Москве деться?

Поясню, почему это обстоятельство важное. А потому, что мы, старожилы, в своем микрорайоне знаем друг друга с детсадовских горшков, со школьных парт. Подружки, которых мы за косички дергали, нынче бабушки, да и мы сами тоже давно козлами не скачем. Лишь чудом уцелевший от градостроительства дуб стоит, как стоял, могучий и навсегда. «Здесь мой причал, здесь все мои друзья», – как поется в знаменитой песне «Течет Волга». Потом, конечно, появились и фронтовые друзья, но причал мой здесь.

У меня есть верная примета: если день начинается со встречи с хорошим человеком, то кончается бранью, с угрозами и выражениями. Я уже собрался было к Елизавете Львовне, как позвонил Ваня Медведев (полвека назад был Ваня!), председатель нашего совета ветеранов: «Антоныч, есть дело, жду тебя в девять тридцать». – «Какое дело, Иван Кузьмич?» – «Службу забыл, солдат! Ладно, по секрету: несмотря на твои незрелые высказывания, совет тебя отметил».

Человек слаб, ему куда приятнее, когда его хвалят, а не топчут ногами. Отправился в соседний дом, где на первом этаже обосновался совет ветеранов. Вообще, я там нечастый гость: бесконечные воспоминания, кто где воевал и какие подвиги за ним числятся, порядком надоели, тем более что, кроме самого Медведева, никто из нас на фронте особенно не отличился. К тому же несколько лет назад я, как напомнил Медведев, незрело высказался, чем вызвал гневное возмущение и общественное ветеранское порицание. Виной тому оказалась моя начитанность. От Мишки-пушкиниста, нашего с Андрюшкой старого кореша, я узнал, что Александр Сергеевич любил философа Монтеня и частенько его почитывал. А нужно сказать, что к Александру Сергеевичу я отношусь с исключительным уважением и вкусу его всецело доверяю. Охоту на Монтеня я начал с букинистических магазинов, где подвергся унизительному и обидному осмеянию со стороны продавцов, с постукиванием пальцем по лбу и ядовитым: «А Плутарха не желаете? Овидия Назона и Апулея завернуть не прикажете?» Один сердобольный букинист, книжный червь старой школы, проникся ко мне сочувствием, посоветовал не тратить время зря и отдаться на съедение толкучкам, что я и сделал: шастал по ним с плакатом на груди, вроде тех, что носят бездомные американские негры, с надписью: «Нужен Монтень». Плохо зная чернокнижную конъюнктуру, я и здесь прослыл человеком несерьезным, наивняком и даже мошенником, ибо предлагал за Монтеня не воистину ценный товар, вроде «Пером и шпагой» и «Брильянты для диктатуры пролетариата», а бог знает что – всякого рода классику. Шастал по толкучкам я недели две, заслужил от книжных жучков малопочетное прозвище «старый лопух», но зато познал подлинную стоимость художественной и почти художественной литературы, что и привело меня в конце концов к заслуженному небывалому триумфу. Испросив на коленях прощения у скончавшегося четыре века назад великого философа, я нагло начертал на плакате: «Меняю дореволюционный „Половой вопрос“ с иллюстрациями на двухтомник Монтеня», с высоко поднятой головой отправился на толкучку, где сразу же из наивняка, старого лопуха и мошенника превратился в исключительно уважаемого жучками коллегу. Через каких-нибудь полчаса один из них, почти что интеллигентный и авторитетнейший на толкучке пройдоха, организовал мне обмен баш на баш плюс десятка, которую я уплатил в качестве отступного за членовредительство, ибо с таким искренним чувством благодарности обнял пройдоху, что вывихнул ему плечо. Самое интересное, что «Половой вопрос» я обнаружил у бабки Глаши, которой приносил пенсию, подготовленным к сдаче в макулатуру, так что бесценный Монтень достался мне практически бесплатно. Эту неслыханную великолепную чернокнижную операцию я полагаю одной из удач своей жизни. Читаю я двухтомник, как верующий Библию, истово и с преклонением – и многое себе выписываю, дабы чужой мудростью обогатить свои мозги. Из-за Монтеня я и пострадал. Когда к сорокалетию Победы ветеранов поголовно наградили орденами Отечественной войны, состоялось общее собрание с бурным торжеством и ликованием – шутка ли, все вдруг стали орденоносцами. И тут я взял слово.

– Боевые товарищи и друзья, – сказал я, – кто из вас читал Мишеля Монтеня, великого французского философа периода Средневековья, поднимите руки… Но хоть слышали? – (Неодобрительные реплики из зала.) – Так вот, дорогие мои, относительно орденов Мишель Монтень говорил, цитирую дословно: «Так как вся ценность и весь почет этих знаков отличия покоятся на том, что они присваиваются лишь небольшому числу людей, то широкая раздача их равносильна сведению их на нет». Том первый, страница 335. – (Снова неодобрительные реплики в адрес Монтеня и мой.) – Итак, чего обрадовались? Давайте нашей коллективной памятью припомним, за что солдат такой орден на фронте получал. Вот ты, Калугин, за подбитый танк, а ты, Величко, за пять или шесть «языков», и так далее. Это я понимаю, кровью своей «Отечественную» заработали! А тут на тебе – всем без разбора, даже мне, который с натяжкой «За отвагу» получил. Знаете, за какие заслуги нам ордена дают? За то, что мы до сих пор живы. Поэтому вношу предложение: обратиться к правительству с призывом сэкономить драгоценные металлы и вместо орденов отчеканить в честь сорокалетия бронзовые медали.

На этом я закончил и сошел с трибуны, сопровождаемый на сей раз словесными оскорблениями моей личности: «Червь книжный!.. Против кого хвост подымаешь, такой-сякой-пересякой?.. Сколько нас осталось, в музеях скоро будут показывать, так тебя перетак!»

На это я с места проревел, что осталось, конечно, не так уж много, но всех бы я в музеях не показывал, особенно тех, кто зеленой книжечкой потрясает и повсюду без очереди прется. Ладно, ликуйте и носите на здоровье, пусть вам всегда светит солнце.

С той поры в совете на меня косились, а Захар Лыков, заместитель Медведева, вообще окрестил «идеологически чуждым и вредным элементом» (он из своего фронтового военного суда передовую и в бинокль не видел, а тут на тебе – боевой орден!). И вот элементу такой звонок. Явился, Медведев взял меня под руку, и мы оба прохромали к стенду, на котором среди десятка фотокарточек красовалась и моя. Под каждой – краткое описание наших подвигов и общая подпись: «Воины Великой Отечественной, простые советские солдаты, из тех, на которых земля держится».

– Не скрою, на стенд ты прошел с трудом, – сообщил Медведев. – Заслуги заслугами, а многих разозлил. Ну, доволен?

– Никак нет, товарищ полковник, – говорю, – недоволен.

– Неужели подвиги слабо отражены?

– Наоборот, преувеличены, не я дзот обезвредил, а в основном Андрюшка.

– Так чем же ты недоволен?

Медведев ко мне относится дружелюбно, я тоже испытываю к нему давнюю симпатию – парень был из нашего барака, только лет на пять постарше.

– А порассуждать можно?

– Можно, только оставь Монтеня в покое. Кстати, когда дашь почитать?

– Вот тебе ключ, иди ко мне и читай, а из дому не дам. Бери любую, а эту не дам. Значит, чем я недоволен? Я решительно возражаю против того, что я человек простой. Вот ты, Иван Кузьмич, простой человек или нет? Если бы про тебя написали: «Простой советский полковник, простой Герой Советского Союза», – как бы ты реагировал? Раз ухмыляешься – значит реагировал бы с некоторым недоумением.

– Это ты зря, Гриша, все мы простые люди.

– Даже Сталин был простой?

– Ну, этого я бы не сказал.

– Ты это не говорил, ты это пел! «И смотрит с улыбкою Сталин, советский простой человек». Пел?

– Ну и демагог же ты, Аникин!

– Погоди, разрешил рассуждать – поехали дальше. Тот, кто ввел в обиход это словечко, был очень себе на уме, выгодным оно ему показалось. Раз ты простой – крути баранку, бей кувалдой, аплодируй, когда прикажут, а думать за тебя будут другие. Простыми, Кузьмич, бывают только бараны, а человек, если он не полный кретин и губошлеп, существо исключительно сложное. Представляешь, с какой улыбкой слушал товарищ Сталин ту песню? Простой великий кормчий, простой отец всех народов – звучит!

– Так что же ты предлагаешь? – ухмыльнулся Медведев.

– Официально или между нами?

– Лучше между нами, а то, чует моя душа, полетишь со стенда…

– А можно ссылаться не на Монтеня, а на Петра Великого?

– Черт с тобой, ссылайся.

– Тогда так. Насчет простых людей я предлагаю ввести табель о рангах, как было сделано Петром. Лучше всего в зависимости от оклада: получаешь до сотни рублей в месяц – простой как веник, от сотни до двух – простак, от двух до трех – полупростак, свыше трех, но без персональной машины – скажем, сложноподчиненный, а если…

– Ладно, кончай треп, – предложил Медведев. – Как праздник провел? Я тебе три раза звонил, уходил, что ли?

– Отключился, Кузьмич, чокался с Андрюшкой рюмкой.

– Поня-ятно… Помощь совета нужна, Антоныч? Имею в виду твою бурную деятельность.

– Спасибо, будет нужда – обязательно обращусь.

– Мне звони, Лыков может послать тебя подальше.

Захар Лыков у нас самый активный общественник, проныра, какого свет не видывал. Юрист, все законы знает, а ведь лет пятьдесят назад мы с Андрюшкой лупили его за ябедничество. Но сам Кузьмич на своем протезе до бедра не очень-то побегает по инстанциям, вот и держит Лыкова выбивать для ветеранов автомашины и холодильники, улучшать жилищные условия и прочее. Здесь Лыков и в самом деле бесценный человек, ветераны за версту шапки снимают.

– Нужен мне твой любимый Лыков, как расческа.

– Ну, насчет любимого ты заблуждаешься… А мне с тобой, Гриша, тоже нужно кое о чем посоветоваться, через пару дней позвоню.

Хорошо знаю, что беспокоит полковника, но не подаю вида, киваю.

На сем мы расстались, и я отправился к Елизавете Львовне Волоховой.

Как я стал Квазимордой

Весна сорок первого. Входит в наш класс директор, а за ним – мы так и приросли к своим партам – красавица-девчонка, стройная, синеглазая, с пышными русыми волосами. Приросли, а дисциплина дисциплиной. Василия Матвеича побаивались не только мы, но и наши родители.

– Ишь, уставились, – усмехнулся директор, – что, хороша? – (Новенькая зарделась.) – Обалдели? Неужто влюбились? – (Новенькая вспыхнула.) – И правильно сделали, в ваши годы я бы обязательно влюбился. Через два года, когда вы, шпаргальщики, куряки и стеклобои, будете вылетать из гнезда, на выпускном вечере расскажу, как с первого взгляда влюбился в киноартистку Веру Холодную. Разрешаю напомнить. А теперь жестоко вас разочарую: перед вами Елизавета Львовна, которая будет вас, сорвиголов, учить русскому языку и литературе. Что, снова обалдели? Да я и сам, признаюсь, думал, что это ваша ровесница пришла поступать, а посмотрел документы – глаза на лоб: двадцать два года Елизавете Львовне, и она – слышите, усатики? – замужем и мать двух пацанят!

– Василий Матвеич… – с упреком сказала учительница.

– Теперь так, – весело продолжал директор. – Аникины, воздвигнитесь! Как видите, Елизавета Львовна, эти братья-разбойники похожи друг на друга, как телеграфные столбы, и не раз были пойманы с поличным, когда выползали к доске один вместо другого. Но как минимум на неделю они обезоружены: у Андрея со вчерашнего дня фонарь на лбу, заработанный в драке… Подожди, подожди, а ты не Гришка? Черт, у кого из вас фонарь? – (Общий смех.) – Ладно, разберемся… Видели у меня дома саблю?

– Видели, – несколько голосов.

– С ней я воевал у Пархоменко, – удовлетворенно припомнил директор. – А что висит рядом с саблей?

– Нагайка, – несколько голосов.

– Точно. Так запишите: если кто-нибудь обидит Елизавету Львовну, всыплю этой самой нагайкой по… догадались?

Общий смех.

– Значит, догадались. Всыплю и папу попрошу, чтобы ремнем добавил. – Директор подмигнул.

Общий смех.

– Приступайте, Елизавета Львовна. – Директор пожал ей руку и торжественно вышел – высокий, крупноголовый, седой, с орденом Красного Знамени на стареньком френче.

Елизавета Львовна села за стол, взяла журнал, устроила перекличку и сказала:

– Я хочу вам рассказать, почему полюбила книги…

Всегда, когда иду к Елизавете Львовне, вижу перед собой эту сцену. Нам было тогда по четырнадцать-пятнадцать, влюбляться мы уже научились, но раскрытая директором тайна (двадцать два, почти что старуха!) остудила горячие головы. К тому же за учительницей после уроков частенько захаживал ее муж, богатырского роста военный со свирепым лицом; через несколько месяцев он погиб под Вязьмой…

Ладно, все это в прошлом, а нынче Елизавета Львовна – стройная сухонькая женщина под семьдесят, все еще красивая – для нас, на чьих глазах она старилась. И сегодня я шел не для воспоминаний и закатыванья глаз («Ах, как давно это было, не правда ли?»), а с весьма конкретным делом, я бы даже сказал – кляузным, с перспективой мордобоя. Помните двух пацанчиков, о которых говорил Василий Матвеич? В войну мы их всем классом помогали выращивать, особенно Птичка, которая дневала и ночевала у овдовевшей учительницы. Забавные были мальчишки, шустрые и прожорливые, как воробышки. Старшему, Юрику, уже скоро пятьдесят, младшенькому, Игоречку, сорок восемь – выросли ребятки, мало я их ремнем воспитывал, балбесов!

Мало, преступно мало и плохо воспитывал, не получился из меня Макаренко – милейшая Елизавета Львовна и сердобольная Птичка мешали на каждом шагу. Созрев, балбесы окончили институты, обзавелись семьями, квартирами и машинами, сделали примитивную карьеру – и оставили мамулю в покое? Черта с два! Время от времени я вдруг обнаруживал зияющие дыры на книжных полках, исчезновение старинного комода и прочее. А с неделю назад, зайдя, ахнул: на кухне – больничная тумбочка без дверки и два табурета, в комнате – опять же больничная коечка, покосившийся шкафчик, полка с книгами (это из тысячи томов всю жизнь собираемой библиотеки!), столик и два стула – все из того ассортимента, по которому свалка плачет.

– Привет, мама Горио! – от души сказал я. – Наконец-то вы избавились от мещанского уюта и, догадываюсь, от сберкнижки.

– Детям нужнее, – строго указала Елизавета Львовна, – я уже с ярмарки.

– Прошу прощения, свои фотографии они со стен не содрали… У-у, цыпочки! Юрик на велосипедике, Игоречек на горшочке… Монтеня-то хоть себе оставили? – Я порылся в полке, вытащил второй том. – Так-так-так… о родительской любви… нужно ли родителям: раздеваться в пользу любимых детишек… страница 431… читать?

– Я помню, – покорно сказала Елизавета Львовна. – Не надо, Гриша.

– Ну, мебель – бог с ней, американский посол все равно к вам в гости не придет. Но почему отдали библиотеку? – заорал я. – Полвека собирали по крохам! Ведь они ее толкнут букинистам!

– Внукам нужна дача.

– Ага, понятно. А ну-ка, покажите сберкнижку!

Молчание.

– Тоже понятно. Выцыганили до копейки?

– Гриша, забудьте этот жуткий жаргон, вы же интеллигентный и начитанный человек.

– Я хам и осел, Елизавета Львовна! У меня рука чешется кое-кому врезать!

– Не клевещите на себя, Гриша, и не драматизируйте: у меня небольшие потребности и хорошая пенсия.

– И пустая квартира… – пробормотал я и вдруг, озаренный внезапной догадкой, с доверчивостью деревенского простака спросил: – Как на сегодня с обменом?

– Пока еще не знаю, – столь же доверчиво ответила Елизавета Львовна. – Дети все заботы взяли на себя, ищут варианты.

– Добряки они у вас, – с умилением сказал я.

– Да, они хорошие дети.

– А где вы будете жить? – тихо зверея, поинтересовался я.

– Думаю, что с Юриком. Хотя Игорь настаивает, чтобы его семье я тоже уделяла внимание.

Я хотел проорать, что жить она будет в приюте для престарелых, но вовремя сдержался, поскольку у меня созрел план будущих действий.

И вот я топал к Елизавете Львовне, так как получил разведданные, что дети нашли вариант и будут вместе с маклером у мамули в десять утра. Я топал на хорошем взводе, прикидывая, с чего начать: выбросить в окно маклера, а потом отлупить балбесов или начать с балбесов, а уже потом кончать маклера? Решил действовать по обстановке. Притопал как раз вовремя, обе машины стояли у подъезда.

– Привет честной компании! – рявкнул я с порога, усаживаясь на табурет, с которого при моем появлении обеспокоенно вскочил Юрик. – Излагайте с самого начала.

И подмигнул маклеру, трухлявому мужичонке с такими честными глазами, что я под любое обеспечение не одолжил бы ему и гривенника.

– Кто это? – шепотом спросил трухлявый.

– Аникин! – Я вскочил с табурета, прохромал к маклеру и с чувством пожал ему руку, да так, что он взвыл, – это я умею. – Елизавета Львовна, подтвердите, как говорил товарищ Бендер, мои полномочия.

– Григорий Антонович – старый друг семьи, – сообщила Елизавета Львовна. – Он нам поможет, у него связи в исполкоме и большой житейский опыт.

Сыночки озадаченно посмотрели друг на друга и на маклера, глаза которого стали еще честнее. Такие я видел как-то в поезде у карточного шулера, за пять минут до того, как его начали бить. Проведя безмолвный обмен мнениями, эта троица пришла к выводу, что я здесь пятый и нужен им не больше, чем такая же по счету нога собаке.

– Но у нас строго конфиденциальный разговор, – возразил старшенький. – Дядя Гриша, при всем своем уважении…

– Вы же знаете, дядя Гриша, как мы вас любим, – сюсюкнул младшенький. – Но у нас дело семейное, и мы…

– А в институты вас пробивать и стипендии вам вышибать – было не семейное дело? – рыкнул я. – А ваших щенков в детсады устраивать? А права на машины в милиции выручать? Не теряйте времени, мои золотые, у меня его мало, всего три часа. Пусть излагает этот гражданин, к которому я с первого взгляда начал испытывать полное доверие.

Трухлявый приосанился и взглядом подтвердил, что интуиция меня не подводит и он именно тот человек, к которому следует испытывать полное доверие. После чего изложил суть дела. Она заключалась в том, что ему удалось создать обменную цепочку из четырех звеньев и если эту цепочку реализовать, то каждый из сыновей вместо двухкомнатной получит трехкомнатную квартиру – к всеобщей радости и ликованию. А раз все стороны на цепочку согласны, то остается лишь хором проскандировать «гип-гип-ура!».

– А квартиры-то хорошие? – поинтересовался я.

– Более чем! – заверил трухлявый. – Более чем! Дома кирпичные, кухни по восемь метров, комнаты изолированные, лифт, телефон – я лично такой удачи не припомню. – Он изобразил работу памяти и уверенно повторил: – Нет, не припомню.

– Ну тогда, – весело предложил я, – гип-гип…

– Ура! – подхватила троица.

– А вы, Елизавета Львовна, почему «ура» не кричите? – жизнерадостно спросил я.

– Мамуля согласна, – заторопился старшенький. – Ты ведь согласна, мамуля?

– Конечно, родной, раз так нужно… Тем более такой хороший вариант, – с живостью добавила она, – наконец-то у внуков будут отдельные комнаты. Да, это очень хорошо, очень…

Елизавета Львовна волновалась, на ее глазах выступили слезы, и черт бы меня разорвал, если это были слезы радости!

– Ну, раз хозяйка согласна, то дело в шляпе! – возвестил я. – Сварганили! Извините, гражданин, вы мне не представились, можно я буду по-дружески называть вас прохвостом?

Маклер негодующе подскочил на стуле.

– Дядя Гриша! – хором воскликнули сыночки.

– Гриша… – с упреком произнесла Елизавета Львовна. – Простите, Александр Александрович, Григорий Антонович бывает несколько эксцентричен.

– Это после контузии, Сан Саныч. – Я примирительно хихикнул. – Скверная штука – контузия, кровь вдруг начинает бунтовать, и происходит смешение понятий, вот иногда и обидишь очень хорошего и бескорыстного прохво… – извините великодушно! – человека вроде вас. Ведь вы бескорыстны, правда? Юрик! Игорь! Вам чертовски повезло, что вы встретили такого человека! Вы это понимаете? Однако вернемся к нашим баранам. Итак, Елизавета Львовна остается без квартиры. Так?

– Никоим образом! – воскликнул Юрик, протестующе поведя пальцем, будто призывая на помощь взирающие со стен свои и братика многочисленные фотографии.

– Как вы могли подумать, дядя Гриша, – укоризненно вымолвил Игорек.

– Мама будет жить у меня, – сказал Юрик.

– У меня, – возразил Игорек.

– Словом, у нас, – подытожил старшенький.

– Славные вы мои! – Я вытащил платок и приложил его к глазам. – Елизавета Львовна, у вас верные и преданные дети!

Дети склонили головы в знак согласия с этим выводом.

– Славные мои, – проникновенно повторил я, – в вас я всегда был уверен, вы – олицетворение сыновнего долга. Но вот что меня беспокоит: а если ваши супруги поднимут визг?

Славные и преданные дружно запротестовали.

– Гриша, – Елизавета Львовна гордо вскинула голову, – вы забыли, что у меня в Свердловске живет сестра.

– Забыл! – Я хлопнул себя рукой по лбу. – А ведь это решает дело! Когда они вас выгонят на улицу… прошу прощения, это не я, это контузия! Словом, все в порядке! Сан Саныч, где заявление Елизаветы Львовны, я должен посмотреть, правильно ли оно написано.

– Вот оно, но я сам посмотрел и не понимаю…

– И не поймешь, прохвост! – рявкнул я, вырывая у него из рук бумагу. – Ой-ой-ой, что я делаю! – (На пол полетели обрывки.) – Батюшки, что я натворил! А теперь – брысь!

– Квазиморда… – пробормотал прохвост. – Ах ты, Квазиморда! Милиция!

Последний вопль он изверг, будучи в воздухе. Я ухватил его за шиворот, подтащил к двери и, с удовлетворением прислушиваясь к треску лопающейся ткани, вышвырнул на лестницу:

– Прощай, друг, не поминай лихом!.. Елизавета Львовна, проследите, пожалуйста, не ушибся ли он.

– Гриша! – Елизавета Львовна топнула ногой. – Это уже слишком!

– А вдруг он сломал ножки? – Я с некоторым усилием выдворил ее на лестницу, захлопнул дверь и зубами засучил рукав на правой руке.

После того как балбесы убедились в моем физическом превосходстве – а за сорок лет дружбы они убеждались в этом не раз, – мы пришли к нижеследующему соглашению: а) на мамину квартиру они отныне не посягают; б) привозят маме мебель и книги по утвержденному мною списку; в) возвращают минимум тысячу рублей из двух, которые у нее выцыганили. Точка. В свою очередь, я обязуюсь: а) отныне без серьезного повода их не бить; б) не позорить на работе; в) не попадаться им на глаза, с тем, однако, чтобы и они мне не попадались. Точка. Вместо печати – легкие подзатыльники обоим.

Елизавета Львовна устала звонить и стучать в дверь.

– Что вы так долго там делали? – открывая, удивился я.

– Гриша, что вы натворили? – вбегая, воскликнула она. – Александр Александрович побежал жаловаться, вы оторвали ворот его пиджака!

– А нужно было голову, – с сожалением сказал я. – Ладно, пусть таскает, главное – что Юрик и Игорь вовремя его раскусили. Молодцы! Я рад, что у вас такие преданные дети.

– Я это всегда знала. – Елизавета Львовна пожала плечами. – Вы куда, Гриша?

– Извините, но очень спешу.

Я действительно спешил.

Алексей Фомич

А спешил я потому, что увидел из окна малопривлекательную картину: в сопровождении нашего участкового Лещенко к подъезду направлялся прохвост. На ходу он что-то декламировал, размахивая, как вымпелом, оторванным воротом, а Лещенко сурово и радостно кивал: сурово – это понятно, а радостно – потому, что давно мечтал меня за что-нибудь привлечь. Почему? А потому, что я не раз уличал его в плохом зрении: при виде воинственно настроенных пьянчуг он, слабо щуря глаза, проходил стороной, зато с превеликим рвением отчитывал старушек, торгующих укропом и грибами на ниточках. Вообще-то, мне было на Лещенко плевать, поскольку блат, как говорили в довоенное время, сильнее Совнаркома, а начальником нашего отделения милиции был майор Варюшкин («Костя-капитан», старый школьный кореш), но как минимум час-полтора участковый тянул бы из меня жилы, провоцируя оскорбление личности при исполнении. Я поступил как опытный конспиратор из кино: нащупал в кармане Птичкины ключи, спустился на этаж ниже и проскользнул в ее квартиру в тот момент, когда дверь в подъезде хлопнула и послышался скулеж прохвоста, прерываемый лязгающим голосом Лещенко: «Расскажете при свидетелях, будем составлять протокол».

Весьма довольный собой, я покормил рыбок и канарейку, напился чаю, уселся в кресло, достал из кармана свежую газету и спокойно ее прочитал. Перестройка, гласность, критика, ракеты – все как обычно, никаких сенсаций. Ха, как обычно! А попалась бы в руки такая газета года три-четыре назад! Глазам бы своим не поверил. Что ни говори, а молодцы ребята наверху, встряхнули страну, прочищают забитые склерозом сосуды. Как кому, а лично мне это очень по душе, приятно читать, как с десятилетиями неприкасаемых набобов летит пух.

На металлический стук снизу я отогнул угол занавески: прохвост, сквернословя, усаживался в машину Юрика, а Лещенко журавлиными шагами направлялся к булочной, откуда уже разбегались старушки. Все в порядке, жизнь на свободе продолжается. Я позвонил Алексею Фомичу, уточнил, что надо купить, и через полчаса поднимался на четырнадцатый этаж башни в квартиру своего подопечного. Подопечного! Сорок лет назад я бы ржал, как табун жеребцов, скажи мне такое.

Сразу должен заметить: никакого трепета перед чинами и званиями я не испытываю. Даже наоборот: чем выше чин, тем пристальней я присматриваюсь к его обладателю: если надут и спесив – чхать мне на его погоны, от таких держусь подальше, никогда братья Аникины не были подхалимами и прилипалами. Совсем другое отношение к Алексею Фомичу Якушину, нашему бывшему комполка и комдиву, а ныне отставному генерал-майору, я ему помог и квартиру в этой башне выменять, чтобы быть поближе и полезнее. Отличнейший старикан, это о таких, как он, было сказано: «слуга царю, отец солдатам». А главное – любил и отличал Андрюшку. Нет, главное, конечно, другое, о чем чуточку ниже. Не стану его слишком идеализировать: командовал полком, а потом дивизией он без особого блеска, в приказах и наградами отмечался реже многих других, и не потому, что был в опале, а потому, что воевал он осторожно. В каком смысле? А в том, что с душевной болью переживал гибель своих солдат. Очень важная деталь! Я что, я для вас не авторитет, а вы почитайте, к примеру, книги Симонова, Быкова, Бакланова, которые либо прямо, либо между строк пишут, что чаще всего солдат у нас не считали. Да и вообще в России редко какой полководец считал, потому что нас всегда было много. Даже великий Георгий Константинович, к которому у народа особое отношение, – и тот не очень-то нашего брата солдата считал. То есть, конечно, считал и уважал, но не единицы, а массу – тысячи. А я вообще, в принципе, полагаю, что кто любит массы, все человечество, тот обычно хладнокровно относится к отдельно взятому человеку – не попадает живая единица в поле его зрения. Извиняюсь, если кого из великих обидел.

Кстати, упаси вас бог при Алексее Фомиче отозваться о Жукове недостаточно почтительно! Встанет и сурово укажет пальцем на дверь. Впрочем, не отзоветесь, увидите, что вся квартира в портретах и фотографиях Жукова, вырезанных из газет и журналов. Культ Георгия Константиновича! Тому есть две причины. Первая – что Жуков есть воистину «спаситель России», с каждым годом мы все более отчетливо это понимаем. Ну а вторая причина – чисто личная. Знаете, чем Алексей Фомич гордится больше, чем своими генеральскими погонами? А погонами, учтите, он очень гордится, поскольку заслужил их не в штабе, а на поле боя – за войну шесть раз ранен. Так больше – тем, что Георгий Константинович в сорок первом под Москвой лично избил его палкой. Избил за дело: капитан Якушин потерял связь со своим батальоном, за что по законам того времени запросто мог загреметь под трибунал, тративший на рассмотрение такого пустякового дела одну минуту. Конечно, получить палкой по хребту от самого Жукова – невелика заслуга, и если уточнить, то Алексей Фомич гордится не столько этим фактом, сколько тем, что произошло потом. А так получилось, что через несколько часов капитан Якушин на глазах у Жукова отличился, и Георгий Константинович честно признал: «Хорошо, что я тебя отдубасил, а не расстрелял!» Эта историческая фраза стала знаменитой, в нашей дивизии ее знал каждый.

Вернусь, однако, к своему размышлению. Нынче, когда в газетах и журналах появляются замечательные по своей правдивости публикации о войне, я с горечью читаю, как иные командиры гнали живых солдат на дзоты и на минные поля без всякой подготовки – чтобы выполнить приказ любой ценой. Вы только вдумайтесь, какое это страшное слово – любой ценой. Ведь ценой-то были мы, наши жизни. Мы с Андрюшкой начали с сорок третьего, с Курской дуги, когда Красная армия была уже посильнее немецкой. А за оставшиеся до конца войны почти два года солдат мы потеряли намного больше! Почему? А потому, что любой ценой… Помните, у тонкого и благородного поэта Булата Окуджавы: «Мы за ценой не постоим»…

А Алексей Фомич – стоял! Он не только полк и не только дивизию, а каждого из нас любил. Ему приказывали немедленно атаковать населенный пункт или взять высоту, и он атаковал и брал, но не немедленно, а лишь после разведки боем либо подтянув и введя в бой артиллерию, чтобы нас после атаки в живых осталось больше. Потому и прослыл осторожным, даже перестраховщиком. А другие – не все, конечно, а многие – бросали солдат в атаку с ходу, чтобы побыстрее доложить начальству о своем успехе. И не раз бывало, что получали похвалу, а потом срочно требовали пополнения, так как дальше воевать было не с кем.

Если я вас не убедил, что были и такие командиры, и другие, то спорить не буду и предлагаю подождать нового Льва Толстого, который расскажет всю правду о минувшей войне. Тем более что архивы, куда даже Симонова не очень-то охотно пускали, нынче открываются и всякое тайное становится явным. Будущий же Лев Толстой, который сегодня, может, ходит в соседний с вашим домом детский садик, перевернет архивы и с высоты своего гения охватит все. Живущие ныне писатели на это не способны: не только потому, что среди них, очевидцев, никого похожего на Толстого не имеется, но и потому, что они, хотят того или нет, люди до крайности субъективные, да и видели они не всю картину войны, а лишь крохотный ее лоскуток. Заладили у нас: «окопная правда», «лейтенантская правда», «генеральская правда»… Ерунда все это: только ложь многолика, а правда бывает одна. Поладим на этом?

И еще напоследок, в порядке размышления: а когда у нас в России стояли за ценой? Когда Петр Петербург строил? Когда Беломорканал прокладывали и Магнитку сооружали? Или когда в гидростанции, в БАМ, как в топку, бесчисленные миллиарды швыряли?

Ладно, точка.

– Опаздываешь, Аникин!

– Уважительная причина, Алексей Фомич.

Я рассказываю о сыночках и прохвосте. В целом генерал мои действия одобряет, но за рукоприкладство приказывает мысленно отсидеть на губе трое суток. «Можешь с книгой», – великодушно разрешает он.

Алексею Фомичу хорошо за восемьдесят, телом он слаб, высох и как-то съежился, но глаза пока что живые, и голова думает. Живет он с семьей сына, присмотрен и ухожен, а иногда, заручившись моим или Птичкиным согласием, отпускает на несколько дней семью на дачу. Потребности у него скромные, по квартире с грехом пополам, но передвигается, так что обязанности мои сводятся к доставке газет и простейших продуктов питания, разогреву обеда и дежурным звонкам по телефону.

Днем я провожу у него часа полтора. Во время и после обеда обсуждаем свежие новости и, как положено у старых одров, ударяемся в воспоминания. Память на детали у Алексея Фомича поразительная. Например, он точно помнит, как мы пришли в его полк.

– Худые и высоченные дылды, – вспоминает он, – а морды щенячьи. Не забыл, как я приказал кашевару давать вам двойную порцию?

– Забыл, – вру я, хотя отлично все помню. Мы с Андрюшкой после месяца запасного полка и маршевой роты так исхудали, что… А после того, что мы узнали о ленинградцах в блокаду, о нашей полуголодной юности и вспоминать как-то неудобно. Но изголодались, все-таки молодые и бурно растущие организмы. И вот прибываем на передовую, подполковник Якушин произносит речь, а мы его и не слушаем – в сотне метров дымит кухня, пьянит аромат давно забытого тушеного мяса! И я отчетливо помню лучшую команду, которую когда-либо слышал в своей жизни: «Вольно! К кухне – бегом марш!» А пополнение пришло мелкое, мы с Андрюшкой возвышались как столбы над плетнем, вот комполка нас и приметил…

– А как Аникины первую благодарность получили? – напоминает генерал.

– Забыл, – вру я, чтобы в десятый раз выслушать историю, которая давно мною записана и лежит в кладовке.

– Врешь, – сердится генерал, – я тебе об этом рассказывал.

– Вру, – признаюсь я. – Просто люблю вас слушать.

– Аникины всегда были недисциплинированные, – неодобрительно, с ворчанием. – Анархисты. Из-за этого и без орденов остались. Не помню, говорил, что в первый раз я сам вас из списка вычеркнул? Своей рукой.

– А разве нас представляли? – искренно удивляюсь я.

– Два раза. Дело прошлое, назад не вернешь… Деревушка под Борисовом, одни печи торчали… – Генерал пощелкал пальцами, – название забыл… Вася Трофимов, Андрей и ты вызвались с ничейной полосы раненых вынести. Вынесли. За это вас представили к «Славам», я уже готов был подписать, и надо же! Аникиных утром под конвоем в штаб приводят! Лейтенанта в кровь избили!

– Пьяного, – уточняю я. – К девушкам из медсанбата ломился, с пистолетом.

– Не оправдываться! На офицера руку подняли! – повысил голос генерал. – Без вас бы не усмирили? Дело я, конечно, замял, но из списка вычеркнул. А в другой раз…

Так мы и беседуем, постепенно проходя боевой путь нашей «лесисто-болотистой» дивизии от Брянщины до Берлина. Вспоминаем погибших, ушедших после войны, а потом переходим к сегодняшнему дню.

– Трофимов давно не звонит, – с обидой говорит генерал.

– В командировке, – оправдываю я Васю. – Валюту из капстран выколачивает для перестройки.

– Не могу понять, – сердится генерал, – что мы, сырьевой придаток – газ продавать? Войну выиграли без валюты.

– А ленд-лиз? – напоминаю я. – А «виллис», на котором вы ездили? А «студебекеры» и свиная тушенка?

– Капля в море!

– Как теперь пишут, не такая уж и капля, – возражаю я. – Это до гласности считалось, что капля.

– Гласность… Совсем на критике помешались, на министров замахиваются, даже на армию! Товарища Сталина в покое не оставляют. Верховного! К хорошему это не приведет, Аникин, попомни мои слова: на Верховного!

Алексей Фомич садится на любимого конька, а я молчу. О гласности и, значит, о Сталине спорить с ним бесполезно, зациклился на всю жизнь. А что? Живет генерал воспоминаниями о войне, а кто привел страну к Победе? Кто сплотил железной рукой, кто гениальным озарением нашел и возвысил Жукова? Кто?.. Кто?.. Кто?.. Люблю Алексея Фомича, чистого, скромного, человечного, а смотрю на него с жалостью. Ох, как трудно вытравить из себя раба! Благодарности от Верховного, палка и знаменитая фраза Жукова, штандарты к ногам вдохновителя и организатора… Очень хочу сказать: «Дорогой мой Алексей Фомич, не он, а мы с вами войну выиграли, да еще миллионы тех, кто на полях остался, да еще женщины и дети, что у станков стояли и вместо тракторов бороны на себе таскали», – но молчу.

– Недавно был у меня генерал-полковник… – Алексей Фомич называет уважаемую фамилию. – Так, представляешь, ему замечание сделали, что у него дома – портрет Верховного!

Я молчу. Отставные генералы скучают по Сталину. При нем все было просто: думать не надо, выполняй, аплодируй и восхищайся несравненной мудростью гения всемирного масштаба. А не восхищаешься – голубоглазый лейтенант сорвет погоны (с маршальских плеч срывали!), вырвет с мясом ордена, – и теперь знаем, что дальше было.

– Алексей Фомич, дорогой, – не выдерживаю я, – бог с ним, он свое при жизни получил сполна. А вот Тухачевский, Блюхер…

– Оклеветали Ежов и его подручные! – твердо возражает генерал.

– А миллионы военнопленных, которых он превратил в предателей? Даже майора Гаврилова, героя Бреста! Что с ними было после войны?

– Не принимай все на веру, Аникин…

– А Андрюшка, за что его? Эх, Алексей Фомич, дорогой, зачем он вам, боевому генералу, израненному, солдатами любимому?

Генерал тяжело вздыхает, что-то в его концепции не сходится, бреши в ней незаполнимые.

– Андрея жаль… Хотел было узнать… Может, снова попробовать, а, Гриша? – По имени он назвал меня чуть ли не впервые.

Генерал устал, белая голова клонится вниз, глаза полузакрыты.

– Отдыхайте, Алексей Фомич. Вечером зайду.

– Кефир и булочку, в девятнадцать часов.

Я помогаю ему улечься на диван, укрываю пледом и тихонько ухожу.

Разбередил… Что снова попробовать? Что он имел в виду?.. И я снова спешу – в кладовку.

Из кладовки

Помните, как я с некоторым высокомерием заявил, что никогда Аникины не были подхалимами? Только что, войдя в кладовку, я поймал себя на мошенничестве: были! И не просто рядовыми подхалимами, каких пруд пруди, а изощренными, отпетыми.

Я уже упоминал, что всю весну сорок третьего мы подлизывались к военкому. Это было не оригинально, в войну многие мальчишки подлизывались, так как нам требовалось попасть на фронт, причем срочно, желательно немедленно. Мы были не такие ослы, чтобы думать, что войну без нас не выиграют, но мысль о том, что ее выиграют без нашего непосредственного участия, повергала нас в глубочайшее уныние. Кроме того, мы, как положено, влюбились, а наши девчонки с восторгом рассказывали о фронтовиках, за которыми ухаживали в госпитале. Почти о наших ровесниках! Это было выше сил, и мы подлизывались. Каждый вечер мы разносили повестки, драили в военкомате полы и умирали от зависти, глядя на ребят, приходивших туда с вещами. Однажды нам неслыханно повезло: мы первыми узнали, что военкому Ивану Михалычу привезли домой дрова, и добились разрешения их распилить и наколоть. Иван Михалыч угостил нас чаем, рассказал об уличных боях в Сталинграде, где в октябре прошлого года потерял руку, приказал нам хорошо учиться и пореже показываться ему на глаза. Он гнал нас в дверь – мы влезали в окно. Скоро нам должно было стукнуть по шестнадцать, но все равно не хватало одного года. Наконец военком не выдержал и дал нам бесценный совет. Не так давно я в одной книге прочитал, что в подобной ситуации такие же ровесники «потеряли» документы и врачебная комиссия, которая в войну разоблачала симулянтов, по наружному виду дала им на год больше. Прочитал – и поразился: ведь это же наша история!

Значит, таких, как мы, было много. То есть мы были не единицы, а явление. Только из нашей компании шестнадцатилетними на фронт ушли четверо: Вася Трофимов, Костя-капитан и мы с Андрюшкой. Вспоминаю об этом, потому что обнаружил в кладовке давным-давно написанные несколько страниц. Сегодня кое-кому они могут показаться чуточку сентиментальными, но землю могу есть, что это не так: сентиментальность не по моей части, хотя и цинизм тоже. Эти странички, которые я вам сейчас преподнесу, хорошо продуманны, взвешенны и полностью отражают мои убеждения.

Мальчишки тридцатых годов

Даже сегодня, когда я перечитал уйму отличных книг и облагородил мозги Монтенем, мне бывает трудно разобраться в самом себе. Так могу ли я правильно судить мальчишку, из которого вырос?

Нас, облысевших ископаемых, нынешние третируют, как дохлых собак.

– В наше время… – вспоминаем мы.

– В ваше время, – перебивают нынешние, – вы в норы забились и рта не раскрывали!

Молодости свойственна жестокая категоричность, но не станем петушиться и попробуем взглянуть на себя из прошлого.

А ведь все, ребята, было далеко не так просто.

Да, на наших глазах были шоры, и мы многого не знали. И в школе, и по радио, и в газетах нам каждый день, каждый час доказывали, что «Сталин – это Ленин сегодня» и что «нет другой такой страны на свете, где так вольно дышит человек». Нам внушали, что следует возмущаться «врагами народа» и, наоборот, восхищаться Павликом Морозовым.

Но поймите, было время, когда не знали, что Земля круглая, а тех, кто это утверждал, бросали в застенки. Ньютона с его познаниями сегодня не приняли бы на первый курс физмата, а Кулибин не смог бы без специальной подготовки работать простым конструктором.

Мы очень многого не знали, мы – верили.

С детского сада мы верили, что энергия Днепрогэса и уголь Кузбасса приближают победу мирового коммунизма.

Мы верили в то, что «Красная армия всех сильней» и что врагам не пить из Волги воды. И продолжали в это верить даже в трагическом сорок первом.

Со всех сторон нас окружали враги, и мы гордились своей исключительностью. Тем, что мы – первые.

Для нас, подростков, воздух над страной был густо насыщен верой, энтузиазмом, подвигом. Человек, совершивший подвиг, на следующий день становился всенародным героем. Его имя повторяла вся страна. Уважение, которым пользовались орденоносцы, граничило с благоговением – тогда еще не было всеобщей раздачи орденов и «Звезд» по поводам и без повода. Академик Шмидт и Папанин, Чкалов и Громов, Гризодубова и Осипенко, Стаханов и пограничник Карацупа – это были люди исключительной судьбы, которым так хотелось подражать.

Да, кое-что нас смущало, даже потрясало и пробуждало пока еще малоосознанные чувства. То один, то другой школьный товарищ приходил на уроки заплаканный, робко стирал с парты написанное мелом «сын врага народа!», а потом иной раз и сам куда-то исчезал. Когда посадили отца Мишки-пушкиниста, разоблаченного славными органами НКВД инженера-вредителя, мы впервые не поверили, потому что добрее человека в жизни не видели. Но об этой истории я расскажу потом; тогда же, в конце тридцатых, она казалась нам нелепой ошибкой, которую обязательно исправят.

И на школьных переменах мы продолжали играть в Чапаева, а после уроков толпами шли за красноармейцами, которые маршировали по улицам с песней «Если завтра война»…

Мы знали, что будем воевать с фашистами и что это будет война не на жизнь, а на смерть. Но не было ни одного мальчишки, который хотя бы на секунду усомнился, что мы победим.

С лета сорок первого мы жили войной днем и ночью. Днем мы о ней думали, а ночью она нам снилась. Мы метались на постелях, скрываясь от танков, бросали гранаты и с криком просыпались от кошмаров рукопашной.

Война заполнила все наше существование. Она лишила нас детства с его беззаботными радостями. Каждый стал старше самого себя в годы войны. А это неизбежно породило такие скрытые силы, о которых мы даже не подозревали. Мы перешли в новое качество в своем понимании жизни и ответственности за нее.

Ранее за нас отвечали родители, теперь мы возложили это бремя на свои плечи. Нас словно схватили за загривок и швырнули в водоворот: одни утонули, а другие выбрались, сознавая, что отныне могут все. В упоении своей самостоятельностью мы часто ошибались и преувеличивали свои возможности, наш опыт, проглоченный слишком большим куском, развил не столько ум, сколько энергию. И самоуверенность наша шла от незнания.

Вывод был закономерен: мы можем и должны уйти на фронт.

Мы опирались на железные факты.

Аркадий Гайдар в шестнадцать лет командовал полком.

Саша Чекалин, наш сверстник, стал Героем.

Юные партизаны – в каждой газете.

Значит, в пятнадцать-шестнадцать лет каждый патриот, способный носить оружие, имеет право убивать и быть убитым. Тем более что —

Когда страна быть прикажет героем,

У нас героем становится любой.

– Взрослый! – уточняли взрослые.

– Где, где это сказано? – горячились мы.

Мы горячились и возмущались, потому что чувствовали всем своим существом: мальчишке нужен подвиг, чтобы самоутвердиться в этом мире. В то время, когда Родина истекает кровью, нельзя жить только для того, чтобы жить.

Таков был вывод, к которому мы пришли тогда.

Всего этого забыть нельзя. Вот почему мы так часто говорим: «В наше время…»

Статистика доказала, что наши сыновья выше ростом, крепче и более развиты, чем были их отцы. Наши сыновья лучше одеты, у них вдоволь хлеба, который нам доставался по крохам, у них часто отдельные комнаты и даже квартиры. И все это как раз то, за что мы боролись.

Но статистика бессильна доказать другое: что в воздухе, которым мы дышали, было больше романтики. И разве мог быть скептиком самый неисправимый на свете романтик – мальчишка тридцатых годов?

И не осуждайте его: он очень многого не знал, но многое сделал.

* * *

Перечитал я эти страницы и подумал, что и сегодня написал бы их так же. Честно, уважаемые сограждане, так оно все и было на самом деле. А если бы было не так, а иначе – запросто могли бы войну проиграть. Но это уже из области гаданий, ибо ни опровергнуть, ни доказать сие невозможно.

Ладно, к делу. Ведь полез я в кладовку потому, что Алексей Фомич разбередил старое – напомнил, как мы с Андрюшкой месяца полтора купались в лучах славы. Так что придется вам прочитать или пролистать еще несколько страниц из кладовки, тем более что название я придумал интригующее:

Королевские мушкетеры на Брянском фронте

Каждый фронтовик знает, как это здорово – попасть на передовую так, чтобы не с ходу в бой, а в период затишья. Пусть перед бурей, как это и произошло на самом деле, но все-таки в период затишья. Длилось оно недель шесть-семь: перестрелка, вылазки разведчиков, снайперская охота и прочее, так что новички успели и свист пули услышать, и разрывы снарядов увидеть, и в то же время пообвыкнуть и подкормиться. Словом, стали почти что бывалыми солдатами, хотя за эти недели не настоящую войну увидели, а довольно слабое ее отражение.

А настоящая же война шла буквально рядом с нами, на Курской дуге, но нам было суждено стоять напротив брянского города Севска и ждать, пока до нас дойдет очередь. Слушали сводки о кровопролитнейших боях, радовались, что сотнями горят «тигры» и «фердинанды», и, солдатское дело, ждали.

Все бы хорошо, если бы не приказ: днем – спать, ночью – бодрствовать. Дело в том, что в ближайшую ночь, как нам намекали, немцы на участке нашей дивизии могут перейти в наступление, и посему мы обязаны быть при полной боевой готовности, чтобы через минуту-другую занять траншеи. Ну а почему эта «ближайшая ночь» не состоялась и в наступление перешли мы сами – не знаю, и у Алексея Фомича спросить забыл.

Но это не самое главное, потому что боевые действия и подвиги я все равно описывать не умею и не буду, а если вам охота про них послушать, приходите к нам на совет ветеранов, каждый четверг от 18 до 20 часов. Но это уже ваше дело, а я приглашаю вас в огромный блиндаж, куда нашу роту каждый вечер загоняли, как стадо коров, с приказом носа не высовывать и ни минуты не спать. Вот это и было самое трудное – не спать. Ну, час-два пили чай, курили, трепались, а потом то в одном, то в другом углу раздавался храп, и под общий одобрительный смех на голову храпящего выливалась кружка холодной воды. Смеяться-то смеялись, но с каждым разом все менее жизнерадостно, потому что к полуночи спать хотелось невыносимо, и командиры отделений и взводов охрипли от криков.

Так продолжалось несколько ночей, пока Андрюшке не пришла в голову не просто умная, а потрясающе гениальная мысль.

Скажу без излишнего хвастовства: ребята мы были начитанные. Уточняю: для своего времени, потому что о Достоевском, к примеру, в учебнике было несколько слов, о Бунине и Булгакове – ни звука, а Есенина переписывали от руки. Елизавета Львовна, у которой после войны я перечитал всю ее библиотеку, открыть глаза на классику нам не успела. Но зато мы отличались феноменальными познаниями в области приключенческой литературы, здесь мы могли дать ладью вперед любому учителю: Жюль Верн и Джек Лондон, Майн Рид, Конан Дойль из старых выпусков и, конечно, вершина из вершин, Эверест мировой литературы – Александр Дюма. «Трех мушкетеров» мы знали наизусть и могли шпарить от любой фразы дальше и сколько угодно, особенно Андрюшка, который так лихо вызубрил великую книгу, что был единодушно утвержден д’Артаньяном. Рассудительный Вася Трофимов стал Атосом, Костя-капитан – Арамисом, а я за сильный удар правой получил честь именоваться Портосом. Птичка после долгих уговоров согласилась стать госпожой Бонасье, но избегала поцелуев влюбленного д’Артаньяна с такой же изобретательностью, как прелестная камеристка Анны Австрийской.

Ладно, все это было детской игрой, возвращаюсь в блиндаж. Не помню, на третью или на четвертую ночь Андрюшку озарило: а почему бы не заполнить унылые часы похождениями мушкетеров? Мы сочинили афишу: «Сегодня ночью и только в нашем блиндаже! Неслыханные приключения в эпоху Людовика XIII! Мушкетеры против кардинала Ришелье! Коварная миледи! Спешите приобрести билеты, всю ночь работает буфет – ведро воды в одни руки!» Ну, что-то в этом роде, афиша не сохранилась.

И вот часов в десять вечера Андрюшка начал: «В первый понедельник апреля 1625 года… Молодой человек… Постараемся набросать его портрет…»

Как сейчас вижу: сначала подшучивали, перебивали, подначивали, а потом блиндаж притих. Это сегодня в армии все сплошь грамотные, с восьмилеткой, а то и десятилеткой, а в сорок третьем таких по пальцам можно было перечесть. Наше хлипкое пополнение влилось хотя и в потрепанную, но сибирскую дивизию, и на три четверти рота состояла из кряжистых бородачей – охотников, которые в своей таежной глуши и слыхом не слыхивали о королях, придворных интригах, мушкетерских дуэлях и рыцарской любви к прекрасным дамам. И бородачи были совершенно ошеломлены. Как они нас слушали! Разинув рты слушали, очередной ночи дождаться не могли! За «Тремя мушкетерами» последовали «Двадцать лет спустя» («Десять лет спустя» до войны мы так и не прочитали, не удалось достать), потом «Граф Монте-Кристо», «Сердца трех» Лондона и так далее. Я бы еще точнее сказал: слушали нас самозабвенно, ошалело и даже остервенело, стоило кому-нибудь закашляться, как его немедленно выбрасывали из блиндажа. Если рассказчик останавливался, чтобы покурить, к его услугам были десятки кисетов; если хотелось пить – как по волшебству появлялась кружка с кипятком и со всех сторон протягивались кусочки сахара. На нас, шестнадцатилетних желторотых птенцов, смотрели с таким благоговением, с таким чудовищным уважением, как, по сегодняшней лексике, смотрели бы на инопланетян. А что? Мы открывали людям другой, незнакомый им мир – мир великих литературных героев!

А какие драматические сцены разыгрывались, когда каждые два часа проходила смена на посты и к пулеметам! Шум, гам, уговоры, африканская торговля: пайка сахару на десять дней вперед, пачки табаку – лишь бы остаться и послушать. А тут еще стали приходить из других подразделений, начались претензии, даже скандалы, и комбат навел порядок: каждую ночь нас передавали в другие роты, а потом и в другие батальоны, и везде повторялось одно и то же.

Никогда в жизни, ни до, ни после, мы с Андрюшкой не были такими дефицитными. Мы охрипли, отощали, нас освободили от всех нарядов и стали откармливать американской колбасой и вкуснейшими консервированными сосисками, которые в обороне получало только начальство. Днем, когда мы спали, от нас разве что мух не отгоняли, оберегали наш сон, будто мы были знатные персоны, а если кто невзначай повышал на нас голос, то вынужден был ретироваться под свист и улюлюканье.

Тогда-то мы и получили благодарности комполка «за поддержание высокого морального состояния личного состава».

А потом нас бросили в наступление, мы пошли на запад, и с каждым боем бывших слушателей становилось все меньше. Бои были жестокие, оставшимся в живых было не до мушкетеров, и слава наша понемногу померкла, тем более что ничем другим мы с Андрюшкой особенно не выделялись – растворились в солдатской массе…

Зато мы впервые и навсегда поняли, как много весит живое и не казенное слово и как важно бывает отвлечь человека от тяжелых мыслей то ли бесхитростным пересказом чужих приключений, то ли чем-нибудь другим, веселым и не слишком глупым. Отвлечь, потому что неотвязная мысль о возможной, через час или неделю, гибели лишает солдата половины его боеспособности. Ну, половины – это на глазок, может, меньше, а может, и больше. А разве в наше мирное время по-иному? Отвлечь, приободрить, дать перспективу – в этом вся штука, нынешние товарищи понимают, как это важно – выпустить пар. Но об этом куда лучше написано у Монтеня, читайте его – не пожалеете, и мне спасибо скажете.

Птичка и мы

(Сбивчивые воспоминания и размышления)

«Был я ранен, лежал в лазарете, поправлялся, готовился в бой, вдруг приносят мне в белом пакете замечательный шарф голубой…» Это я по памяти, точно слов не помню. – «Ты меня никогда не любила, если видела – только во сне, голубой ты мне шарф подарила, хоть не знала, что именно мне…»

Когда у меня хорошее настроение, я хожу по квартире и проникновенно реву старые песни. Со вчерашнего дня снова разношу телеграммы, и эту сам себе доставил – от Птички! Хорошо бы, конечно, машину, но Вася торгуется с империалистами, а у Кости-капитана разве что «воронок» выпросишь…

На ловца и зверь бежит! В полночь звонок, на проводе – Вася Трофимов.

– Возвратился со щитом, – бодро доложил он. – Жив? Раз хрюкнул, значит жив. При встрече получишь блок сигарет с угольным фильтром и шариковый «паркер» с тремя запасками. Вопросы?

– Устал, небось?

– Как собака. Ох и отосплюсь сегодня!.. Чего ржешь?

– Отоспимся мы, Вася, в своих могилах. Завтра.

– Что завтра?

– Отоспишься. В шесть утра Птичка в Шереметьево приземляется.

– Перестань ржать, старое пугало! Не понял – когда?

– В шесть утра, в шесть, га-га-га!

– Инквизитор! Садист!

– Со вчерашнего дня я еще и Квазиморда.

– Чтоб тебя разорвало!.. Когда за тобой заехать?

– Не боишься, что «Московская правда» высечет за злоупотребление служебным…

– Рядовой Аникин! В половине шестого – как штык у подземного перехода! Ясно?

– Ясно, товарищ гвардии сержант.

Птичка-невеличка, радость моя прилетает! Раз и навсегда, чтобы не было гнусных подмигиваний и ухмылок: Птичка – мой друг, понятно? Любимый, сердечный друг – и только. Один, который подмигивал и ухмылялся, три месяца к зубному за мой счет ходил. Договорились?

Не заснуть, голова от впечатлений распухла, расскажу-ка вам про Птичку и всех нас.

Из щебечущей стаи девчонок-старшеклассниц настоящих красавиц у нас имелось две: Птичка и Катя. И тогда не брался, и сейчас тем более не берусь судить, кто из них был красивее, редко в чем другом наш брат бывает субъективнее, чем в таком деликатном предмете, как девичья краса. К тому же наши примы были уж слишком разные: Птичка – маленькая, хрупкая и черноволосая, с точеным и очень серьезным лицом первой ученицы, а Катя – высокая, не по годам созревшая, круглолицая и русая; Птичка – гордая и неприступная, Катя – смешливая, донельзя счастливая (студенты под окнами мерзли!).

И обе влюбились, или, по-тогдашнему, «втрескались», в Андрюшку. Почему в него, а не в меня? А черт их знает! Это только учителя нас не различали, а Птичка и Катя запросто. Тогда я этим возмущался и теперь понимаю, что от Андрюшки исходило нечто такое, что ихнюю сестру волновало; у меня же, как заявила Катя, когда я подкатился шутки ради в качестве Андрюшки, «ток из рук не идет», не обладаю я этим важным источником энергии. Впрочем, я ни в кого особенно и не влюблялся, так, слегка волочился то за одной, то за другой, не огорчался, когда меня выбраковывали, и довольно весело наблюдал за происходящим.

Сначала действие развивалось по Дюма, Андрюшка – д’Артаньян – приударял за госпожой Бонасье, то есть за Птичкой, а Вася – Атос – за миледи, то есть за Катей. Казалось бы, у Андрюшки никаких проблем, взаимность, но Птичка, человек строгих правил, руки распускать не позволяла, и Андрюшка, организм которого требовал, по меньшей мере, поцелуев, следуя указаниям уже не Дюма, а природы, переключился на более покладистую Катю: сначала для того, чтобы утереть нос Птичке, а потом вполне всерьез. Птичка гордо приняла вызов и разрешила Атосу, который только о том и мечтал, таскать свой портфель. Словом, Дюма оставалось только развести руками.

Так и завязался этот узелок: Андрюшка – Катя, Птичка – Вася… Вы скажете, детская игра – мушкетеры, любовь, – посмеетесь и во многом будете правы. Но не во всем! Имела та игра продолжение, и не один год. Наша дружба, к примеру, и началась с мушкетеров, и бывает, когда распиваем бутылочку, кто-то вдруг да напомнит д’артаньяновское изречение: «Один за всех, все за одного». И это не пустой звук, могу заверить. Да и с любовью все оказалось далеко не так просто.

Смешно! Сколько десятков лет, вся жизнь почти что прошла, а я, как курица, выклевываю зернышки из вороха никому не нужных воспоминаний. Люблю, грешник, вспоминать, это единственное право, которое никто и никаким декретом отнять у человека не может. Даже величайший и гениальнейший – и тот не смог, хотя очень того хотел. Ну кто я такой без прошлого? Старое пугало, как правильно указывает замминистра тов. Трофимов. А с прошлым я – ого, меня голыми руками не возьмешь! Вся кладовка полным-полна моим прошлым, и если бы вдруг взять эту кладовку и распечатать… Нет, в самом деле смешно, если кто и нуждается в ней, то наш местный очаг культуры – макулатурная палатка, у которой всегда беснуется очередь ополоумевших от «Проклятых королей» собирателей культурных ценностей.

А было нам тогда по четырнадцать, потом пятнадцать. Война, трагедии сорок первого, молодые вдовы и сироты, надежда и ужас при виде и стуке в дверь почтальона, фронт подполз к Москве и после жуковского чуда откатился на запад, мы возвратились в свои бараки, с грехом пополам учились и становились асами толкучки. Мрачнейший сорок второй, фашисты – у Сталинграда и на Кавказе, мама по четырнадцать часов надрывается на заводе, а естество, война ему не война, пробивается в наши отощавшие тела, как травинки сквозь камни; Андрюшка и Катя ходят с распухшими губами, Вася упрямо носит за непреклонной Птичкой портфель… Неужели это все было? «Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли…» Все несли, кроме меня и Птички. Она гордо молчала – до тех пор, пока не назначила меня поверенным. Так я вам и расскажу, о чем мы говорили, держите карман шире!

У меня штук двадцать ее фотокарточек: вот она в пятнадцать, тростиночка худенькая, глаза огромные. А вот в семнадцать, в гимнастерке, юбке и сапожках тридцать третьего размера, уж не знаю, где интендант такие откопал. А вот недавняя, я ее со спины сфотографировал: ну, подросток-школьница, в коротенькой дубленочке, вязаной шапочке и полусапожках. Со спины к ней и сейчас подкатываются, очень смешно смотреть, как с удальца улыбка сползает, когда вдруг видит, за кем увязался. Лично я ржу до упаду, и Птичка тоже.

Расскажу-ка про этапы, как мы с чувством пели, большого пути.

В сорок втором Птичка осиротела (отец погиб под Харьковом, мать – медсестра – в поезде под бомбежкой) и переселилась к Елизавете Львовне. Помогала вести вдовье хозяйство и растить балбесов, презирала нас за торговлю, но милостиво принимала скромные дары толкучки. Когда мы с Андрюшкой и Васей, который в последний момент к нам присоединился, ушли на фронт, Птичка поступила на курсы медсестер и уже через полгода оказалась в медсанбате. Помните, как мы отлупили подвыпившего лейтенанта, который ломился к девчатам в блиндаж? Так озверели мы потому, что рвался тот фрукт к Птичке. Вот как тесен мир! Случайное совпадение? Как бы не так! Это только с виду Птичка трогательно-беспомощная, а в реальной суровой действительности ее энергии и силы духа хватит на дюжину железных мужиков: всеми правдами и неправдами прорывалась – и прорвалась в наш дивизионный медсанбат. Ну, согласно песне, которую мы опять же с чувством пели: «Если ранили друга, перевяжет подруга…» – и так далее. Мы в соляные столбы превратились, когда в нашу хату в глухой белорусской деревушке вошла Птичка и, потирая замерзшие ручки, сказала: «Здравствуйте, ребята, чаю бы горячего, сахар у меня есть». Детский визг на лужайке, рев, обезьяньи прыжки, Вася колесом прошелся!.. Рассказал бы вам, как снова началось у нее с Андрюшкой, как я цепным псом торчал у двери, за которой были они, и как срывал на своем отделении ярость сержант Трофимов, – но рука не поднимается, пусть та история так и остается в кладовке.

Полтора года мы провоевали вместе, удачно, мелкими царапинами отделывались; и нам было хорошо, и к Птичке никто не приставал, поскольку мы с Андрюшкой прослыли отпетыми и связываться с нами никто не хотел. А Вася – я ему сто раз в глаза говорил – уже тогда был осторожным, в сомнительные драки не лез, будто предчувствуя, что предстоит ему путь наверх. Ирония судьбы! Не видать бы ему карьеры как своих ушей, не вступись за него Птичка.

Потом были Берлин и мина, и я, пока меня не оглушили наркозом, смотрел с операционного стола на ее залитое слезами лицо. А еще через месяца полтора она в поезде-госпитале сопровождала меня в Москву, и Андрюшка тоже. Находился я, прямо говоря, не в самом лучшем расположении духа, поскольку Андрюшка и Вася меня обманули и не пристрелили («Так договор был, если две ноги, или две руки, или оба глаза!») – нагло оправдывались. Сегодня я за тот обман сердечно благодарен, но тогда, прошу учесть смягчающее обстоятельство, стукнуло мне восемнадцать, был я укорочен и глуп, до Монтеня оставалось еще четверть века, и вся моя примитивная философия сводилась к тому, что дальнейшее существование бесперспективно. Так я довольно тупо думал, скорчившись на нижней полке, пока поезд не подошел к Москве, причем к Казанскому вокзалу, откуда должен был доставить нас в подмосковный госпиталь для тяжелых. Точно помню, что произошло это 25 июня – благословенный день, когда из моей луженой глотки вырвалось первое за два месяца и безудержное ржанье. Впрочем, ржал не я один, а весь поезд, да так, что у раненых осколки повылазили.

Дело было так. Нам вот-вот должны были дать отправление, а Андрюшка спохватился, что забыл отовариться – получить по аттестату хлеб и консервы. Продпункт находился в экзотической башне, до сего дня украшающей площадь у Казанского вокзала. Андрюшка помчался туда – какое там, двухчасовая очередь, столпотворение! Тогда мой побратим Володька Бармалей (нас одной миной ранило) придумал хитроумный план, который Андрюшка, несмотря на протесты Птички, принял восторженно, без всяких колебаний и сомнений. Он подхватил мои костыли и, перекосив морду от страдания, заковылял в продпункт. Володька был ходячий, пошел следом и видел, как братья-славяне пропустили Андрюшку вне очереди и, сердобольный народ, сочувствовали: «Щенок щенком, а на костылях домой приползает…» Пустив слезу от жалости к самому себе, Андрюшка набил сидор продуктами, поклонился обществу и пошел… забыв у окошка костыли. «Сначала братья-славяне рты разинули, – захлебывался Володька, – опомнились, общий лай, мать-перемать, Андрюшка за костылями рванулся, а ему по шее, по шее!» Дальнейшее мы сами видели: гигантскими цирковыми прыжками на костылях несется к поезду Андрюшка, а за ним, улюлюкая, целая толпа. Праздник святого Йоргена!

С того дня я и начал оживать – от смеху. «Оставьте ненужные споры, я себе уже все доказал»: я навсегда поверил в великую исцеляющую силу смеха. Что там в организме произошло – не знаю, но будто пустой мяч воздухом надули! Поверил, и много лет читал главным образом юмор, в кино ходил на комедии, любил веселых людей и, как от вирусного гриппа, бежал от нытиков. Словом, воскрес. Да и сейчас, когда на душе дерьмо, беру томик Зощенко, через минуту-другую хрюкаю, потом ржу – и жизнь становится прекрасной и удивительной. Я и в сорок шестом товарищу Жданову не поверил, собирал, где мог, Зощенко и даже вслух читал в институте, за что был подвергнут разгрому на комсомольском собрании. И шкета своего, Андрейку, воспитываю на юморе. А ведь послезавтра шкет – мой, собственный. Жизнь продолжается, уважаемые граждане и гражданки, плюньте на мелкие случаи из частной жизни и хохочите во все горло!

Знай я точно, что сочинение мое никто не напечатает, все изложил бы, как на исповеди: но какой графоман не тешит себя надеждой, что его глупости отольют в металлический шрифт? А вместе с такой надеждой где-то в недрах мозга пробуждаются позорные клеточки внутреннего редактора, который приказывает: это не пиши, а об этом намеком, о том можешь орать во все горло, а о сем молчи в тряпочку. Внутренний редактор вообще бич русской литературы (не я, Чехов сказал), он и сегодня даже в настоящих писателях сидит и перстом указует, чего можно, а чего нельзя. Оправдание, конечно, слабое, но, с другой стороны, перед кем мне оправдываться? Разве моя вина, что знаю слишком много рассказанного мне доверительно и чего я не разболтаю, хоть режь меня на куски? Посему я и предлагаю вам довольствоваться куцыми фактами, скудными мыслями и поверхностными наблюдениями.

В одно прекрасное утро, когда уже были присобачены оба протеза и маячила выписка, Птичка пришла на дежурство в том виде, о каком говорят, что на человеке лица нет. Сопоставив факты, я еще до разговора с ней выстроил такую цепочку: а) неделю назад возвратилась из эвакуации Катя; б) за эту неделю Андрюшка ни разу у меня не был; в) зато, наоборот, трижды приходил Вася, который вдруг повеселел и снова стал смотреть на Птичку, как кот на сметану.

К сожалению, вычислил все я правильно. Андрюшка встретил Катю, обалдел – и карусель завертелась сызнова. Никуда не делась та полудетская любовь, а лишь запряталась, как угли под ветками, и чуть «святители дунули да плюнули», как пламя снова вспыхнуло. Пришел Андрюшка, светясь, повинился, а счастливого за его счастье ругать – бесполезнейшее занятие. Повинился он перед Птичкой, легко получил индульгенцию – и, веселый, длинный, красивый, пошел расписываться с Катюшей. Закон природы: хорошего на всех не хватает, одному выгода – другому убыток, одному хорошо – другому плохо. Иначе не бывает, можешь роптать сколько угодно, но мир не изменишь.

А была тогда Птичка, поверьте, очень хороша собой, попробую описать ее по тогдашней фотокарточке… Нет, не получится, не передаст фотокарточка ни грациозности ее, ни походки, ни той особой женственности, от которой шалели раненые; темные глаза, умные и чистые, и маленький, чуть вздернутый носик, придававший ей какое-то лукавство, когда она смеялась, и рассыпанные по плечам блестящие черные волосы… Нет, не умею изображать портреты: ну как описать волнами исходившее от нее обаяние, гордую чистоту, без малейших признаков кокетства улыбку?

Был ли я в нее влюблен? Да, был, но не всегда, а лишь в госпитале, и не сразу, а лишь тогда, когда от нее ушел Андрюшка. А может, и раньше был, да не признавался себе в этом? Не знаю, да имеет ли это значение для поверенного? Больше того, для Квазиморды, которого она столько лет знала копией Андрюшки? А это, ребята, фактор суровый: далеко не всякая на мою физиономию могла смотреть без содрогания. Поверенный – другое дело, через несколько лет – полвека, как я у нее поверенный, а она у меня. Она за меня в огонь и в воду, и я за нее вторую ногу дам оторвать. Хотя вряд ли, с ногой я нужнее. И хватит об этом.

Ничего не получилось с Птичкой и у Васи. А любил он ее по-настоящему, до тоски и воя, но достойно любил, без унижения. Вот кто, собака, всегда хорош собой был, девчонки сами на шею вешались. Как мужик он был поинтереснее моего братишки, и не такая долговязая дылда, и скроен получше, и глаза синие-синие – а не получилось, потому что Птичке нужен был Андрюшка, и никто другой, а почему – нам понять не дано, тайна сия велика есть. И об этом тоже хватит, все мы, кроме Андрюшки, пока что живы.

Расскажу лучше для смеху обещанное: как Птичка Васю выручила. Дело было осенью сорок пятого, по Москве гуляли «Черная кошка» и другие джентльмены удачи, и Вася носил под пиджаком на немецкой шомпольной цепочке трофейный эсэсовский кинжал в коричневых ножнах, дорогую для нашего друга реликвию, поскольку именно его этим самым кинжалом намеревался проткнуть первый его владелец. Цепочку Вася отрегулировал таким образом, чтобы кинжал из-под пиджака не высовывался, но по закону падающего бутерброда это все-таки случилось, и в самый неподходящий момент. Как-то Вася напросился к Птичке на студенческий вечер, лихо отплясывал «линду», и во время одного лихого пируэта цепочка сдала и кинжал сполз вниз. А в зале для порядка сидел милиционер, который зафиксировал это явление и пальчиком пригласил Васю приблизиться. После короткого объяснения, в ходе которого Птичка с подругами доказывали милиционеру, что Вася не «черная кошка», а совсем наоборот, Вася был препровожден в отделение, где сонный дежурный, зевая, настрочил протокол о незаконном ношении холодного оружия. Тщетно Вася звенел фронтовыми наградами и взывал к милосердию – дежурный, к несчастью, по болезни на фронт не попал, испытывал в связи с этим комплексы и к преступникам типа Васи относился без всякой жалости. А такой протокол в то суровое время означал три года лишения свободы – это еще без отягчающих обстоятельств! И вот пока студент Института международных отношений Василий Трофимов расписывался на протоколе и осмысливал чудовищную перспективу, в дежурку влетела Птичка, ведя за руку капитана, начальника отделения. «Вася! – радостно и подхалимски сообщила Птичка. – Капитан тоже был под Берлином, только в Третьей армии, но все равно почти что рядом!» Капитан искоса взглянул на Васины награды, погладил свои, дав понять, что своих у него больше, просмотрел и сунул в корзину протокол и милостиво разрешил преступнику убираться ко всем чертям.

– А кинжал?.. – ободренный таким поворотом событий, пискнул Вася.

В нескольких энергичных выражениях капитан дал необходимые разъяснения, и, увлекаемый Птичкой, Вася вышел на свободу. Так благодаря Птичке страна вместо зэка с его жалкой последующей участью получила энергичного и весьма толкового заместителя министра.

А время было удивительное – первые послевоенные годы! Гимнастерки, ордена и костыли победителей, мир распахнут – поступай в любой институт, фронтовиков еще любили и уважали – снизу это шло, а не насаждалось сверху, как сейчас, льгота за льготой. То было время надежд и полуголодного энтузиазма, веры в обещанный коммунизм (такую войну выиграли, неужто не построим?), продовольственные карточки через два года отменили, москвичи отъедались и веселели, а о том, что в глубинке творится, – в газетах не писали, а кто распускал враждебные провокационные слухи, тот вдруг исчезал, будто его никогда не было.

Жили мы эти первые годы весело и бездумно. То есть не то чтобы совсем бездумно, между собой разговоры были, но – молодость, кровь бурлит, в живых остались! После такой мясорубки – и живые, теплые! Что ни день, то новые радости: ночью рукопашная, руками, ногами отбиваешься, с криком очнулся – радость! Поцелуй сорвал – счастлив, с друзьями пообщался – опять хорошо, отменили карточки – ликование. Революция, почти что коммунизм! Заходи в магазин и покупай что хочешь (в Москве, конечно). Помню, едем мы с Андрюшкой в метро, с хрустом грызем сахар и хохочем, пассажиры возмущаются: «Дорвались, кретины жизнерадостные!» – а мы с хрустом грызем и хохочем. А я только пенсию получил, новых обменных денег полный карман, вышли из метро – и в магазин, шесть пачек сибирских пельменей в портфель, не таких, как сейчас, когда не поймешь, из чего начинка, а настоящих, мясных, да еще любительской колбасы кило, тоже настоящей, – пир, вакханалия! А каждый год цены снижаются – восторг и энтузиазм (у москвичей, ну, может, еще у ленинградцев и киевлян).

К месту – размышление. Двух поэтов-бардов я люблю больше других – Окуджаву и Высоцкого. Первого уже покритиковал, берусь за второго. В потрясающей автобиографической песне о коридорах имеется, на мой взгляд, серьезная накладка – в том месте, где Высоцкий с ностальгией и упреком поет: «Было время, и цены снижались…» Зря упрекнул! Забыл Владимир Высоцкий или просто не знал по молодости лет, что в середине декабря сорок седьмого, когда отменили карточки, цены на продовольствие с ходу взлетели раза в три! Расчет у Хозяина, великого режиссера народных эпопей и ликований, был простой: народ так возрадуется, что буханку хлеба можно купить не за сотню на рынке, а за рубль в магазине, что и внимания особого на новые цены не обратит. Так оно и случилось, не обратил, все-таки деньги стали деньгами, а не пустыми бумажками. А потом каждый год эти вздутые цены чуточку снижались: ликуй, труженик, получай подарок от великого вождя! Вот и получилось: то, что сразу в три раза, – легко забыли, а то, что каждый год снижались, – запомнили. Куцая у нас память, обрубленная…

Итак, жили весело и бездумно, народу было дано либо ликовать, либо безмолвствовать, даже шепот считался предосудительным. Мы лишь догадывались, нам еще предстояло узнать, что время было не только удивительное, но и страшное: Берия и Абакумов, Воркута и Колыма с миллионами будущих реабилитированных, Зощенко и Ахматову – долой с нашего светлого пути, а Шостакович и Прокофьев – формалисты – ату их! Генетика – лженаука, а Лысенко – гений, из ленинского Политбюро только один Сталин шагает в ногу, а остальные шпионы, Россия – родина всех изобретений, а кто не верит, тот безыдейный низкопоклонник и безродный космополит. Много было всего и очень хорошего, и очень плохого, в чем мы до сих пор не разобрались или не хотим разобраться; а вернее, одни хотят, а другие мешают, те, которые никогда из себя раба не вытравят и до смерти будут мечтать о порядке, который был при Хозяине. А разве иначе у нас бывало? Разве тайные канцелярии на Руси открывали когда-нибудь свои двери? Да мы и сегодня о сталинском архиве знаем не больше, чем о деле царевича Алексея, которое до сих пор закрыто. Мозги набекрень, не жизнь, а сплошной раздрай, чувство вины и горькая обида на упрек, что каждый народ заслуживает своего правителя… Задним умом мы крепки…

И все-таки особенно первые три года – весело и почти что бездумно! Утром разъезжались по институтам, вечера проводили вместе за бутылкой доступного тогда и любимого нами «Цинандали». Я, Андрюшка и Катя учились на литфаке, Птичка – в медицинском, Вася – на дипломата. Потом, как вы знаете, меня за безыдейную любовь к антипатриоту Зощенко выставили из института (к великому счастью, Андрюшка в те дни валялся с температурой под сорок, о бурных собраниях, где меня клеймили и исключали, в известность поставлен не был, ринуться в бой за брата не мог и посему уцелел), и я стал зашибать на двух-трех работах, чтобы подкармливать Андрюшку, Катю и Птичку. Зашибал много, на еду хватало, Кате в Птичке даже на чулки и туфли, а мы с Андрюшкой с превеликим спокойствием донашивали гимнастерки, галифе, сапоги и шинели, заплата на заплате. Получив четвертый или пятый отказ, Вася женился на Гале, и я остался у Птички один. Времени с ней проводил много. Поздним вечером запросто могли раздеть догола да еще вместо компенсации кастетом по голове трахнуть, и к концу занятий я заходил за Птичкой. Из-за шрамов на лице, еще довольно свежих, казался я тогда страшен, отрастил бороду и стал еще страшнее, от меня шарахались, и был я Птичке надежным телохранителем. Мы ехали, шли домой и разговаривали, двое неприкаянных, изливали друг другу все, что было на душе. Маленькая, беззащитная, гордая, она ни о чем не жалела, и я ее очень любил. К черту недомолвки – любил! И по-мальчишески мечтал: пусть нападут, а я жизнь за нее отдам, не даром, конечно, а двоих-троих прихвачу с собой в преисподнюю.

Эх, юность моя, веселая и смутная! Года два назад мы чаевничали, вернее, Птичка пила чай, я – вино, и вот под легким градусом я расчувствовался и – нашел время, старый хрыч! – впервые признался, что любил. И вдруг Птичка серьезно кивнула и сказала: «Знаю, Гриша, не слепая была. Сделай ты тогда мне предложение, приняла бы, после Андрюшки ты был единственным, за кого бы пошла».

Каково услышать такое через сорок лет?!

У Андрюшки с Катей Тонечка родилась, у Васи с Галей – Ниночка. У Кости-капитана мужики-двойняшки, даже Мишка-пушкинист, самый тихий из нашего класса, и тот потомство произвел, и постепенно в моей душе созревала мысль о женщине в доме и нашем детеныше. Тогда и появилась Машенька, светлая ей намять, радость моя недолгая, на шесть месяцев и восемь дней…

И осталась в жизни одна забота – помогать Андрюшкиной семье, которая перебивалась с хлеба на квас, подкармливать и одевать Птичку. Научился лезть во всякие щели, где только можно было забить деньгу, благо и сил, и времени было с избытком, а потом Андрюшка закончил литфак и стал делать карьеру, Птичка поступила в ординатуру, и жить стало проще, до осени пятьдесят второго, когда Катя осталась без Андрюшки, а еще полгода спустя Тонечка без Кати. И заполучил я годовалого детеныша, которого и выращивал с помощью Птички. Ну а дальше про Антонину, Степана и шкета Андрейку вы знаете. И про мою карьеру тоже, и про Васину, который пришелся по душе высокому начальству и запрыгал козлом по служебной внешнеторговой лестнице.

Ну а Птичка? Доктор медицинских наук моя Птичка! Усвоили? Всем кругом нужна, даже Африке, по которой несколько месяцев разъезжала и из которой прилетает в Шереметьево. Приготовил я ей завтрак и обед, ворох новостей и человек пятьдесят бесплатной клиентуры – чтобы не скучала. Пусть лечит, ее домашним хозяйством я занимаюсь.

Вот и ночь прошла, пора пить чай и идти к подземному переходу.

Птичка на свободе, Мишка-пушкинист и операция «Блудный муж»

Птичку спасло чудо. Вообще-то, ее должны были выдворить в Африку или арестовать, потому что в паспорте отсутствовал какой-то штамп, что делало Птичку нарушителем границы, то есть государственным преступником. Птичка не возражала слетать обратно в Африку за штампом; и пока бдительный лейтенант ломал голову, как с преступником поступить, Вася провел беседу с вышестоящим майором, который, проявив мудрость и великодушие, амнистировал Птичку и разрешил ей следовать домой.

Но не тут-то было! При таможенном досмотре обнаружилось, что Птичка не указала в декларации крупную сумму валюты, о которой – абсолютно нетипичный случай для советского человека – и думать забыла. Бдительный лейтенант склонялся к тому, что эту крайне подозрительную личность все-таки следует изолировать от нашего здорового общества, но майор, на которого Васино удостоверение произвело впечатление, снова пошел по свойственному периоду перестройки и гласности либеральному пути – разрешил контрабандистке обменять слабые доллары на полноценные советские рубли, – и под звуки торжественного марша, который я мысленно проревел, мы подхватили Птичкин багаж и погрузились в персональную «Волгу».

Так нежданно-негаданно Вася возвратил свой старый долг, а Птичка осталась на свободе.

Всю дорогу и потом за завтраком Птичка рассказывала про Уганду, Кению, Судан и прочую Африку, где прослыла великим детским врачом, фактически колдуном, ибо исцелила от какой-то заразы старшего сына главы государства, который в знак вечной признательности подарил ей льва. Проявив исключительное хитроумие, Птичка с ведома главы переподарила льва нашему послу, за что тот по сей день ее проклинает, ибо царь зверей оказался неимоверно прожорливой скотиной, а в посольской смете статья о кормлении дареных львов отсутствует и мясо посол покупает за свой счет. Конечно, легче всего было бы вывезти косматого обжору в саванну и дать ему хорошего пинка, но глава государства, как на грех, то и дело интересуется, как поживает его подарок, и посол находится на грани полного разорения и развода с разъяренной супругой. Рассказав еще массу интересного, Птичка наделила нас африканскими сувенирами и улеглась спать.

Вася уехал руководить внешней торговлей, а я потопал на телеграф. Старшая, человек суровый и склонный к ругани, мягко упрекнула за опоздание, – мягко потому, что кадр я безотказный и отчасти бесценный, так как разносить телеграммы охотников мало: работа не престижная и скудно оплачиваемая. Лично я на престижность поплевываю, а добавка к пенсии мне необходима, чтобы через два месяца широко, почти что всенародно отметить день рождения Андрюшки, да и свой собственный. Пожалуй, телеграфных денег не хватит, за водкой полдня стоять, а коньяк дорогой, возьмусь со следующей недели разносить пенсии и переводы.

Телеграммы я обычно просматриваю, чтобы случайно не сделать веселую рожу, вручая адресату приглашение на похороны. Ого! Нашей местной знаменитости, писателю из высококлассной девятиэтажки, в которой не каждому желающему давали квартиру, сегодня шестьдесят, штук восемь телеграмм ему, в том числе одна длиннющая, за подписями литературного начальства: «Талантливый… широко известный… многоуважаемый» и так далее. Вот дают, собаки, не юбилей, а праздник советской литературы! Небось отплевывались и чертыхались, когда подписывали. Но книг у него действительно целый шкаф, все толстые, с добротными переплетами и до невозможности скучные, влезаешь в них, как в болото, лично я однажды пробовал осилить и на пятой странице дал такого храпака, что сам себя перепугал. Как говорил незабвенный Зощенко – «маловысокохудожественные произведения». Но – литературный генерал, черная «Волга», как за Васей, приезжает, книгу выпускает – критики от радости с ума сходят и поздравляют читателя с новым шедевром. Хотя нет, так было до гласности, теперь не сходят, а так, слегка поскуливают, недаром писатель выходит прогуливать таксу какой-то озабоченный – как бы не огрели по затылку критической дубиной, ведь некоторых литературных генералов уже разжаловали чуть ли не до ефрейторов. Придумал! Мысленно подарю ему на юбилей лопату, чтобы зарыл свой талант в землю! Ладно, черт с ним, мое дело – вручить телеграммы. Вручил, он расписался, изучил подписи начальства и остался доволен, погладил козлиную бородку, благосклонно поинтересовался моим здоровьем, выслушал мой ответ невнимательно, долго рылся в кошельке и торжественно, как средневековый царь со своего плеча шубу, преподнес мне двугривенный. Иной раз я принимаю, но в данном случае вежливо отказался: «Спасибо, я, знаете ли, человек состоятельный, лучше вы эти деньги перечислите в Фонд культуры».

А вообще, может, вы со мной и не согласны, но я не уважаю тех, кто поднимает шум и даже визг вокруг чаевых. Таксисты, к примеру, без чаевых просто не смогут работать: ими весь парк кормится, начиная от слесаря, который без рубля гайку не подтянет, и кончая вахтером, который без двугривенного машину на линию не выпустит; умалчиваю о промежуточных звеньях, тоже не на одну зарплату живущих. А старушки-гардеробщицы, которые ваши тяжелые шубы развешивают, надрываются? А пенсионерки, вам телеграммы доставляющие? Рублик-другой в день подколотят – курочку внуку отнесут и себя булочкой-рыбкой побалуют. Другое дело – официанты, народ наглый, крупными чаевыми избалованный, особая каста, к ним я отношусь без сердечного сочувствия; впрочем, в рестораны не хожу.

Покидая Птичку, я отключил ее телефон, чтобы без помех отдохнула. Позвонил – не отвечает, значит спит. Пусть спит, успею еще одно святое дело сделать. «К друзьям спеши проворнее в несчастье, чем в счастье!» – рекомендует древний грек Солон. А моего сигнала, может, со слезами надежды на глазах ждет Мишка-пушкинист, друг детства, который мечтал стать и фронтовым другом, но даже в суровом сорок третьем, когда всех мобилизовывали под метелку, был намертво забракован по близорукости. Кстати, анекдот военного времени. «На улице встречаются знакомые: один – уже остриженный и с торбой, другой – в штатском. „Ты на фронт?“ – „Да, а ты?“ – „Медкомиссия не пропустила“. – „Почему?“ – „Сейчас поясню: ты видишь этот маленький гвоздик?“ – „Да“. – „А я его не вижу!“» У Мишки, однако, было минус восемь, разобьет, потеряет очки – его воробышек склюет. Но о Мишке потом, сначала о его беде. Ну, беда – сильно сказано, скорее – счастье, но от этого счастья Мишка взвыл нечеловеческим голосом. Короче: семь лет стоял на очереди и дождался, месяц назад поставили телефон. Счастье? Безусловно. А диалектика, которую мы, правда, изучали не по Гегелю, а по «Краткому курсу»? Но и в «Кратком» величайший на свете философ товарищ Сталин нам доказал, что всякое явление имеет две стороны. Так и Мишкин телефон. С одной стороны – звонит, а с другой – звонки сплошь идут не Мишке, а в справочную универмага, номер которого отличается от Мишкиного на одну паршивую единицу. А народ у нас стал разбалованный, импортный дефицит ему нужен, и раз тридцать-сорок на день Мишка нервно отвечал, что ни сапогами, ни колготками не торгует. Через неделю, похудевший, донельзя жалкий, на коленях приполз на телефонный узел с наглой просьбой сменить номер, но натолкнулся на непонимание и даже хамство. Очкарик, Пушкина наизусть знает, никому не нужный интеллигент – посмеялись и прогнали взашей.

Пришлось за дело взяться мне. План, скромно говоря, я придумал гениальный, не имеющий аналога в мировой практике шантажистов. Сначала действовал по интуиции. Позвонил вчера начальнику телефонного узла, то есть не самому начальнику, прямой номер которого лишь бы какой хмырь никогда не получит, а секретарше, властным басом пролаял: «Мне Петра Степановича!» – и секретарша, поняв, что звонит значительная персона, любезно сообщила, что начальник страдает язвой у себя на дому. Тут-то мне и явилась вышеуказанная гениальная идея. И вот, придя домой после телеграмм, набил здоровенный тюк всяким ненужным хламом, позвонил Мишке, велел подготовить мне такси и поехал на узел. Поднялся в приемную, исключительно сердечно протявкал секретарше, что привез Петру Степановичу посылку от родных, узнал о язве, и с таким потрясающим искусством сыграл провинциального простака, что секретарша допустила вопиющий служебный промах – дала домашний телефон начальника: договаривайтесь, мол, и доставляйте. На это и был весь расчет. Я вышел, ликуя, вышвырнул тюк в помойку и вручил Мишке драгоценнейшую бумажку с номером.

Чтобы в дальнейшем не отвлекать ваше внимание, забегаю вперед на несколько дней. События развивались так. Не теряя времени, я дал десяток объявлений в «Мосгорсправку» следующего содержания: «Срочно и дешево продается „Волга“ в исправном состоянии. Звонить по такому-то телефону Петру Степановичу». Полдела было сделано, остальное завершил Мишка. Когда ему звонили насчет австрийских сапог и японских бюстгальтеров, он сообщал, что телефон справочной изменился и с наслаждением диктовал номер Петра Степановича. У того, конечно, домашний телефон мигом вскипел, от тысячи предложений купить «Волгу» и бюстгальтеры язвенник взбесился, приказал телефонистам раскрутить интригу, те мигом раскрутили, обозвали Мишку предпоследними и последними словами и сменили оба номера, ему и начальнику, что и требовалось доказать.

О Мишке, которому предназначена немаловажная роль в завершении моего повествования, речь еще впереди, а пока что возвращаюсь к Птичке. Позвонил – занято, значит проснулась. Бегом к ней – двумя словами обмолвиться не могу: сплошной трезвон. Звонят из мединститута, где Птичка получает зарплату, из детской больницы, где профессор Казанцева консультирует, рвутся знакомые, завербованные мною бесплатные пациенты… Птичка – необходимый людям человек, потому что у каждого имеются либо дети собственные, либо внуки, которые чихают, кашляют, покрываются сыпью, страдают ушками, животиками и прочими недугами, по излечению которых Птичка первейший специалист. Я отбивался, врал, как булгаковский Варенуха в телефонную трубку, потом выдернул к черту штепсель из розетки, накормил Птичку обедом, и мы наконец почти что всласть наговорились. Про все самое важное друг другу поведали, в общих чертах обсудили перспективные планы и, главное, обсудили неотложную сегодняшнюю операцию под кодовым названием «Блудный муж». Конечно, лучше было бы дать Птичке еще малость отдохнуть, но без нее операция могла бы закончиться провалом, и посему я позвонил Наташе, что мы выезжаем.

Сначала, как это делается в больших докладах, некоторые вопросы теории. Речь поведу о женском контингенте, причем речь правдивую и почти на сто процентов откровенную. Честно: моему глазу приятны эти существа, которые возбуждают воображение, вызывают сочувствие, восхищение, улыбку, ухмылку, смех – словом, самые различные чувства, в зависимости от объекта наблюдения. Будучи по природе своей человеком недостаточно целомудренным, я, следуя строкам Евангелия, взятым Львом Толстым в качестве эпиграфа к «Крейцеровой сонате», взираю на упомянутый контингент с грешными мыслями, не делающими мне чести. С кем я только не заводил сногсшибательного романа в своем воображении! (Да загляните в душу любого мужика – ужаснетесь!) Однако, ежедневно брея свою физиономию и глядя на нее в зеркало (плюс протезы, тоже не сахар!), я трезво оцениваю свои жалкие шансы и в повседневной жизни уделяю флирту времени не больше, чем нужно для того, чтобы чихнуть. Другими словами, в жизни я типичный святоша, вроде католического священника, и, зная это, женское население округи испытывает ко мне полное и даже безграничное доверие. Правда, как мы любим говорить, и не только мы, но даже крупнейший знаток русского языка и литературы бывший президент Рейган: «Доверяй, но проверяй!» – однако повода для инспекций на месте я не даю, и мне пока что верят. Лыков даже съязвил, что «Аникина можно пускать в женскую баню». Ох и натворил бы я там делов!

На полном серьезе: в общем и целом к женщинам я отношусь положительнее, чем к мужикам, не только в силу сказанного выше, но и потому, что в нашем далеко не лучшем из миров они являют собой наиболее страдающую сторону. Если в своей мотыльковой юности они богини и королевы, то в зрелом и пожилом возрасте бывают беззащитны; если для мужиков продолжение рода – минутное и бездумное наслаждение, то для женщины долгие муки и тяжкий труд; войны, перевороты, Варфоломеевские ночи, пытки, культ личности, пьяный разгул – дело рук мужиков; среди женщин больше добрых и праведных, в их сердцах больше места для жалости и участия, – словом, они в массе своей чище и лучше нас. А извечная правота страдающей стороны? Сразу же отмечу для объективности, что не имею в виду любовь и вызываемые ею взрывы чувств: в этой щепетильной области грешники и грешницы достойны друг друга.

Итак, подведя теоретическую базу, продолжаю свое повествование. Ехали мы к Наташе Грачевой, боевой Птичкиной подруге по медсанбату, а ныне пенсионерке и брошенной жене. А какая любовь была! Ну, Шекспира мне не затмить, у него каждая любовь необыкновенная, но такой даже он, маг и волшебник, не смог придумать. А жизнь придумала! Здесь имелось несколько интересных моментов: во-первых, вспыхнула эта любовь благодаря шальному снаряду, сорвавшему крышу с деревенской бани; во-вторых, вусмерть влюбился в Наташку не какой-нибудь кривоногий шибздик с глазами воблы, а капитан Сергей Грачев, первый в дивизии красавец и великий дока по женской части; и, в-третьих, особенно удивительно здесь, что Наташа даже при остром фронтовом дефиците на черемуху успехом у нашего брата не пользовалась. На фоне подружек, умело подгонявших форму и лихо ее носивших, Наташка выглядела замухрышкой: и гимнастерка на ней – как на корове седло, и длинная, чуть не до щиколоток юбка сидела криво, и волосы не так причесаны – ну типичная рохля и неумейка, не знающая, как – да и нисколько не желающая – показать свою женскую стать. А если добавить, что она испытывала редкостное равнодушие к одиноким изголодавшимся ухажерам, то станет ясным, почему покушения на ее добродетель были раз и навсегда сочтены делом абсолютно бесперспективным.

И вдруг тот самый снаряд, крышу как рукой сдернуло, стены покосились – и из баньки с воплями и визгом стали выскакивать девчата, все – в чем мать родила. Картина для богов! Сбежались даже из штабной охраны. Как положено в подобных случаях, было много благопристойных и пошлых шуток, нервного от прилива крови и просто веселого смеха, но, как единодушно отметили обалдевшие от сказочного зрелища свидетели, лучше всех, ну, просто необыкновенно хороша в естественном виде оказалась младший сержант медицинской службы Наталья Михайлова. Вот тебе и дурнушка, неумейка, замухрышка, Золушка! Ввиду того, что в нашей соцреалистической литературе женскую наготу описывать не принято, а кто описывал, бывал бит, как у Зощенко студент водолазом, по разным важным местам, предлагаю читателю осуществить полет собственной фантазии и продолжаю разворачивать сюжет. Капитан Грачев, который в свободное от боевых действий время с большим успехом пасся вокруг медсанбата, орлиным оком узрел Наталью, бросился набрасывать на нее шинель, получил за излишние движения по морде, и не один раз, поскольку движений допустил несколько, обозлился и послал недотрогу подальше, ночь не спал, наутро пришел объясняться и снова получил по морде за движения, окончательно спятил и начал долговременную осаду по всем правилам саперного искусства, в каковом почитался асом. И что же? Через несколько месяцев Наталья поверила, с Птичкиной помощью подогнала форму, расцвела и вышла за Грачева замуж, ворожбой и молитвами уберегла его от пуль и осколков, в Берлине отпраздновала с Серегой Победу и наградила его за храбрость и мужество тремя сыновьями-погодками.

И вот спустя сорок с лишним лет подполковник запаса Сергей Сергеич Грачев взбрыкнул копытом, а я получил даже не сигнал, а вопль о помощи. «Гришенька, родной, – причитала Наталья, – увела гадюка Сережу! Зачастил в парикмахерскую, „Шипром“ брызгался, уж лучше бы его пил! Из этой проклятой парикмахерской третьего мужика уводят, бандитки, что ни день стригла его, брила, привора-аживала! Второй месяц на улицу не выйти, соседки, змеи, сочувствуют, пальцами показывают, детям-внукам вру, сказать стыдно, а ему звоню, а он, стервец, под градусом: „Который день тебе толкую, любил тебя, теперь другую!“ Издева-ается! И все из-за „Спортлото“, будь оно проклято, десять тысяч угадал, сгори они огнем, а Надьке тридцати нет, на одни колготки ползарплаты…»

Вот тебе и Шекспир! Увели Серегу средь бела дня, как когда-то цыгане уводили лошадь. Приехали, Наталья неприбранная и зареванная, жизнь кончилась, позор на старости лет и прочее. Змеи-соседки советами одолевают, но от традиционно принятых у нас способов борьбы за прочную советскую семью – заявлений в партком, писем в газету или, на худой конец, мордобоя – Наташа решительно отказалась: «Или придет по-хорошему, или пусть лопает клубничку до инфаркта! А у него радикулит, мучается, за ним ухаживать надо… ыы… ыы…»

Мы с Птичкой переглянулись. Нам вообще довольно часто одновременно приходят в голову похожие мысли, привыкли работать на одной радиоволне. «Радикулит – это хорошо», – глазами сообщила мне Птичка, и я, опять же глазами, подтвердил, что Серегин радикулит придает нашему плану изящество и преотличную зацепку.

– Перестань скулить и дай-ка нам его телефон, – сказала Птичка, вытирая платком мокрое Натальино лицо. – Выше нос, подружка, мы его вылечим! Гриша, записывай.

Прокрутив в голове разговор, я набрал номер.

– Але! Ты, Сергей Сергеич? Григорий Аникин беспокоит, товарищ подполковник! Чего в Победу не пришел? Да ну? И здорово скрутило? – Я подмигнул Птичке. – А резиновым клеем не пробовал? А утюгом? Га-га, раз матюкаешься, значит пока что жив. Ну, считай, повезло тебе, как в сказке, Птичка прилетела. Да привезу, привезу, не ори, оглохну! Что неудобно? Надя, что ли, дома?.. Не заикайся, все знаю, мне каждое утро на стол разведданные кладут. И хорошо, что дома, я и телефон ее раздобыл, чтоб поглазеть и отбить, га-га, я для ихней сестры человек неотразимый! Ладно, диктуй адрес… Лифт работает? Ну, до скорой. – Я повесил трубку. – Теперь, Наталья, слушай и вникай. На сто процентов не гарантируем, но, вполне вероятно, часочка через два мы твоего Серегу притащим домой и поставим перед тобой на колени. И кого же он тогда увидит? Курицу, которую макали в бочку с водой! Беги-ка, сестричка, принимай душ, наводи марафет, то самое бархатное платье надень, в котором на Новый год у Птички была, ну и вообще, понятно? Чтоб у Сереги косточки хрустнули и в башке зазвенело, вникла?

Наташа бросилась к зеркалу, заохала, а мы с Птичкой отправились по записанному адресу, уточняя по дороге план действий. Вошли в подъезд, поднялись, позвонили. Дверь открыла… чуть было не написал – гадюка из парикмахерской, но рука не поднялась: смазливейшая бесовочка в соблазнительно обтянутом свитере и с голубыми глазами невинной школьницы.

– Вы Надя, – догадался я, доброжелательнейшим образом осклабясь. – Хороша-а, собака! За собаку извиняюсь, это у меня самое ласковое слово. Будем знакомы, Раиса Павловна, Григорий Антоныч, а для вас просто Гриша или Гришутка. Разрешите ручку поцеловать?

Бесовочка хихикнула, что-то мяукнула и протянула пухлую белую ручку, каковую я с искренним удовольствием чмокнул. Эх, где мои хотя бы пятьдесят лет! Пусть гадюка и бандитка, но я уже влюбился, не будь рядом Птички – предложил бы руку, сердце и недвижимое имущество. Испросив разрешение, еще разок чмокнул, и бесовочка, весьма довольная произведенным впечатлением, повела нас в комнату, где на ложе скорби возлежал украденный фронтовой кореш. Морда у него была, с одной стороны, приветливая, а с другой – как у нашкодившего пса.

– Птичка! Гриша! Ой! Ух! – Это он попытался приподняться. – Глазам не верю, Птичка, моя нержавеющая любовь!

– Врешь, – строго сказала Птичка. – И шинель на другую накинул, и ни разу не объяснился.

– Боялся этого охламона и Андрюшку, – оправдался Грачев. – А может, еще не поздно?

Бесовочка снова хихикнула, давая понять, что уже поздно.

– Вылечите их, Раиса Павловна, – попросила она, – а то они с виду веселые, а толку… а на самом деле очень страдают. Они на войне саперами командовали, в ледяной воде мосты наводили, застудили радикулит.

– Топай на кухню, Надюша, – проворчал побагровевший Грачев, – чай-кофе дорогим гостям… Загорела! Как там в Африке, Птичка? Как будет по-африканскому: «Здравствуйте, товарищи негры»? Ой!

– Не гневи Господа пустой болтовней, – доставая фонендоскоп, сказала Птичка. – Гриша, помоги Наде, вы будете острить, а мне нужна тишина.

Я послушно потопал на кухню, где Надя гремела чашками.

– Молю о величайшем снисхождении, – проворковал я, – еще раз приложиться к несравненной ручке!

– Прикладывайтесь, коли охота, – разрешила бесовочка. – А Сережа мне про вас рассказывал, вы такой сильный, заслуженный и были очень даже привлекательным мужчиной.

– Это для вас Сережа, а для меня товарищ подполковник, – с уважением сказал я. – Хотя вы, – я оторвался от ручки и пошло подмигнул, – будете чином повыше, а?

Бесовочка снова хихикнула, подтверждая мою догадку. Кажется, хихиканье было у этого существа основным способом выражения мыслей. Я с удовольствием любовался ее свитером и тем, что он обтягивал, ощущая нарастающий прилив грешных мыслей, но тут вспомнил зареванное лицо Наташи и подумал, что неплохо было бы снять ремень и хорошенько отстегать бесовочку пониже спины.

– Как минимум, полковник! – Я галантно заржал. – А вы, Надюшенька-душенька, извините за рифму, везучая, очень хорошего человека покорили, добряка. Вообще, считается, что пенсионеры – жмоты, а Сергей Сергеич в свои шестьдесят с гаком добряк: шутка ли, сыну машину дарит! «Москвича»!

– «Москвича»?! – Бесовочка так сильно изменилась в лице, что я решил повременить с предложением недвижимого имущества.

– А может, «жигули», точно не знаю. Как только в «Спортлото» выиграл, тут же записался на машину для старшего, для Ванечки. Добряк из добряков! Детей любит – последнее отдаст!

Тут бесовочка порывисто задышала, глаза засверкали. Я испуганно разинул пасть и ударил себя кулаком в грудь:

– Пра-ашу великодушно извинить! Болтун – находка для шпиона, как говорили в период культа личности. Мне просто Ванька вчера звонил и просил помочь записаться на курсы: батя, мол, машину дарит. А я как увидел вас… Надя! Надежда! У меня тоже три карточки «Спортлото», сегодня тираж. Клянусь: выиграю десять тысяч – вам норковую шубу! Только дайте еще разок руч…

– Пошли вы… – Бесовочка далее беззвучно шевельнула губами и отвернулась.

Подбросив динамитную шашку огромной разрушительной силы, я, чтобы не переборщить, виновато притих, с наслаждением глядя, как бесовочка в ярости хрустит пальцами, пытаясь своим куриным мозгом осмыслить неслыханное вероломство мерзавца-добряка. Погоди, еще не то будет, опять вспоминая зареванную Наташу, злорадно подумал я, зря, что ли, мы с Птичкой на такси разорялись.

Легка на помине! Вошла, озабоченная, очень серьезная – актриса! Моя Птичка, если захочет, так сыграет… Врач – он и должен уметь играть, лицедействовать, как говорили в старину. Ну давай, Птичка, приводи бесовочку в чувство.

Разговор я подслушивал из коридора.

– Хочу быть с вами откровенной. Радикулит – пустяк, хуже, что у него сосудистый криз, сердечная недостаточность. Между нами, женщинами… близость с вами ему противопоказана, месяца на два-три. Его следовало бы госпитализировать, но если вы имеете возможность взять отпуск…

Послышалось что-то вроде сдавленного рычания – не понял.

– …это ваше дело, – продолжала злодействовать Птичка, – а мое…

– Гриша! – заорал сердечно-сосудистый. – Где ты?

– …пусть жена сидит! – Фрагмент из вопля бесовочки.

– Гри-ша!

– …за ним горшки таскает! – Еще фрагмент. Музыка!

– Аникин!

Черт бы тебя побрал! Пришлось покинуть пункт прослушивания. Ладно, Птичка потом расскажет.

– Ну как моя? – Грачев подмигнул.

– Нет слов. – я развел руками. – Справляешься?

Грачев потряс большим пальцем, но как-то не слишком уверенно. Лично мне показалось, что он смело мог бы большим пальцем не трясти, ибо энтузиазма на его лице я не прочитал. Лучше бы он отвернул морду и просто кивнул.

– А угрызения? Сердце не жмет?

– Каждое утро по десять километров бегаю, – похвастал Грачев, – до радикулита… Угрызения, честно, имеют место… но ты ж мужик, сам ее видел… А, лучше об этом… Хор-роша!

– Любит? – с завистью спросил я.

– Пылинки сдувает! Слышишь? Какая-то посуда зазвенела, примета есть такая – к счастью!

– А мне советы не нужны, у меня своя голова на плечах!

С этими словами, обращенными к Птичке, в комнату влетела уже фурия. Мне почему-то сразу показалось, что она влетела не для того, чтобы сдувать пылинки, а с иной целью, имеющей со сдуванием пылинок чрезвычайно мало общего. За собой она волочила чемодан, каковой даже не поставила, а швырнула к тахте, на которой возлежал мой старший по званию друг.

– Собирайся, – коротко приказала она. – Давай-давай, не задерживай людей. Ты что, оглох?

– Куда собираться? – Грачев остолбенел.

– В больницу, на кудыкину гору, твоя забота. Ну, быстро!

– Надюша… – сорванным голосом пролепетал Грачев.

– Была Надюша, да вся вышла! Па-адъем!

– Ой! У меня же радикулит…

– А мне плевать на твой радикулит, на «жигули» для Ваньки и на самого тебя! Освобождай жилплощадь!

– Какие «жигули»? – ошалело прохрипел Грачев. – Ты что?

– Знаешь какие! И друзьям спасибо скажи, что забирают, я бы тебя в больницу метлой вымела!

Так печально закончилась эта, можно сказать, хрустально-чистая любовь, достойная пера писателя-классика. Выбросили Серегу из дому, как отслужившую свое швабру. Обидно, горько, но что поделаешь, старый друг, если тебя разлюбили, – принимай, как говорят, реальности такими, каковы они есть. И Серега принял реальность с достоинством, вызвавшим лично у меня величайшее уважение. По дороге скрипел зубами, матерился сквозь эти самые зубы, но домой был внесен присмиревший, спокойный, исполненный какого-то внутреннего благородства. Чуточку всплакнул, поцеловал Наталью в сжатые губы и с оханьем, аханьем и стонами был уложен в супружескую постель. Наталья, как было условлено, выглядела на пятерку: не бесовочка, конечно, годы не те, но вполне ухоженная и по-своему красивая стареющая ведьма. Ворча, она прогладила мужа повыше копчика утюгом, напоила чаем с малиной, всплакнула, но – без эксцессов. Посидели, съели гору пирогов с капустой, мясом и грибами, напились чаю, поговорили о том о сем. Наташа включила телевизор – и на тебе! Барабан крутят, билетики вытаскивают – «Спортлото»!

Грачев крякнул:

– Наташа… Слышишь, Наталья! Все десять тысяч на книжке, как одна копеечка.

– А, чтоб они сгорели!

– Думай, что говоришь! – прикрикнул Грачев. – Ишь, много позволять себе стала ваша сестра… Идея имеется.

– Какая такая идея?

– А что, если мы… Птичка, Гриша, как думаете?.. А что, если мы Ваньке «жигули» купим, а?

Ладно, дело сделано, пора домой, у Птички глаза закрываются, а завтра уже на работу. Сколько лет ее воспитываю, учу, а слегка схалтурить, отмахнуться от службы на денек не выучил. Сутки ведь почти что не спала, со сменным рыбацким экипажем из Дакара летела, с веселыми ребятами, весь полет плясали – чуть самолет не опрокинули.

И мы поехали домой.

Вечер с Медведевым

Проводил Птичку, велел ей отключить телефон и отдыхать, потопал в детсад и – чур меня, изыди, Сатана! – встретил Лыкова. Обычно стараюсь его не замечать, а тут врезались друг в друга, как «Адмирал Нахимов» с сухогрузом. Такая же абсолютно не нужная встреча ни мне, ни ему – острая и взаимная неприязнь. Вася рассказывал, что Радек, прославившийся своим остроумием и тогда еще не враг народа, позволил себе пошутить о Сталине: «У нас с ним разногласия по аграрному вопросу: он хочет, чтобы в земле лежал я, а я хочу, чтобы в земле лежал он». Вот и у нас с Лыковым такие же разногласия. Не люблю я его; за что – сказал бы так: главные его качества – наглость, подозрительность и ностальгия по старому порядку. И внешность соответствующая: приземистый, глаза настороженные, смотрит на тебя исподлобья – будто твои документы проверяет.

Я тоже хорош гусь, нет чтобы кивнуть и пройти мимо.

– Мрачен ты, Захар Борисыч. Не знаю, то ли с тобой случилось плохое, то ли с другим хорошее.

– Сам придумал или у Монтеня вычитал? – съязвил Лыков.

– Бион.

– Чего?

– Философ Бион придумал. Но у вас в юридическом древних греков не проходили.

– Ты у меня еще попляшешь! – уходя, пригрозил Лыков.

– Плагиат! – прокричал я вослед. – Это подпоручик Дуб Швейку обещал!

Тьфу! Начался вечер плохо, а продолжился еще хуже: Антонина перехватила Андрейку. Опоздал на пять минут, старый дурень, нашел на кого время тратить! Ладно, заберу шкета завтра в восемь утра, когда Тоня со Степаном уедут на работу.

Злой на Лыкова, Антонину и самого себя, поплелся домой. Читаю я, как вы знаете, ночью, телевизор не люблю за отсутствие выбора (бери, что дают, – как в нашем универсаме), чем заняться? Медведев! Вот бы кого заполучить на вечерок. Что-то нехорошо ковыляет, через шаг отдыхает…

– Кузьмич, мне Птичка банку настоящего цейлонского чаю привезла. Соблазнил?

– Лифта у тебя нет, что-то я сегодня не в форме.

– А я не лифт? Холодильники соседям втаскиваю.

– Ну, раз поможешь, пошли, соблазнил.

Поднялись. Пока я хлопотал над чаем, Кузьмич молча сидел, понурясь, с протезом до бедра так и не примирился. Люблю я его и сердечно уважаю, это не для красного словца: таких, которых люблю и сердечно уважаю, у меня раз-два и обчелся. Герой он был из героев, сегодня я его на второй этаж тащил, а он на себе – двадцать восемь «языков» из вражеского тыла. Но дело не только в этом. Вот Лыков, например, прикрепил юбилейную «Отечественную войну» II степени к пиджаку и всем под нос сует, а Кузьмич свою «Звезду» надевает дважды в году, на двадцать третье февраля и Девятое мая. Я, между нами, не слишком почтительно отношусь к тем, кто даже в прачечную шастает с колодками на пиджаке; у меня своя примета: такие, скорее всего, были на фронте вояками заурядными, и боевых заслуг у них – кот наплакал. В праздник, конечно, дело другое, можно позволить и себе, и другим напомнить.

За чаем рассказал про встречу с Лыковым. Медведев покачал головой:

– Не одобряю. Зря лезешь на рожон, человек он опасный.

– Был, зубы у него теперь вырваны, не те времена.

– Опасными люди бывают во все времена, – возразил Медведев. – Помочь человеку трудно, а свинью подложить – запросто. Одному шепнул, другому, слушок пустил, анонимку…

– Неужели, Кузьмич, и ты его боишься? Ты, Герой…

– Не боюсь – опасаюсь. Ты знаешь, что после войны он лет десять служил в органах? Гласность, конечно, хорошо, но органы были, есть и будут.

– А он говорил – юристом.

– В органах, точно. Перед ним сам Алексей Фомич навытяжку стоял.

– За какие грехи?

– Был бы человек, а грех найдется, – уклончиво ответил Медведев. – Хорош чаек! Вернемся к Лыкову – опасный. Могу сослаться на себя: помнишь историю с Девятаевым?

Эту историю я помнил хорошо. Как-то мы беседовали о войне, и Медведев сказал, что в перечень героев из героев он наряду с майором Гавриловым из Брестской крепости, разведчиком Кузнецовым из отряда своего однофамильца – Медведева и двумя-тремя другими обязательно включил бы пленного летчика Девятаева, который под огнем угнал с фашистского аэродрома самолет. За этот исключительный подвиг Девятаев был удостоен десяти, кажется, лет лесоповала как предатель и изменник Родины. Случайно узнав об этом, Медведев из госпиталя написал письмо Сталину; ответа, конечно, не получил, что неудивительно, а удивительно другое: какая-то шестеренка в бериевском механизме не сработала и вступившийся за изменника полковник в отставке остался безнаказанным.

– Помню.

– Тогда слушай дальше. Когда выписался из госпиталя и еще на костылях ходил, встретил Лыкова: привет, как здоровье и прочее. А потом глаза сощурил, пенсне снял и протер – он тогда, если помнишь, пенсне носил, подражал шефу – и по-дружески так, с улыбочкой: «Политически вредные, незрелые письма пишете, Иван Кузьмич, оч-чень не советую, оч-чень!» Я хотел его послать подальше, но сдержался и, наверное, правильно сделал, кое-что до нас и тогда доходило… Ладно, пес с ним, сейчас он мне в совете полезен, и очень существенно. Но то, что сказал тебе, – запомни, на рожон не лезь, не подкидывай Лыкову материала.

– О чем?

– Ты, я слышал от участкового, врезал кому-то – вот Лыкову и материальчик; не на одном, так на другом подловит, кто из нас без греха… Уверен, уже на ближайшем собрании облает, готовься.

– А его только первая группа поддержит.

– Какая первая? – не понял Медведев.

– А я наших ветеранов делю на три основные группы. Первая – твердолобые мастодонты, благополучные, они о генералиссимусе или хорошо, или ничего. Вторая – люди мыслящие плюс те, кого он послал лес валить да каналы рыть; а третьи – в идейном, как говорят, вакууме, толкуют в основном о пенсиях, льготах и безобразиях в торговле водкой.

– Похоже, – подумав, согласился Медведев. – Хотя и там, и здесь имеются люди вполне порядочные.

– Иван Кузьмич, дорогой,– сказал я,– а кто в наше время порядочный? Никому подлости не сделал, никого на службе не подсидел, упавшего не добивал, жену друга не соблазнял – порядочный! Смешно! А ведь и таких не много найдется, слишком долго жили-были во лжи и фальши, научились врать, воровать и, не стыдясь, друг другу в глаза смотреть… Знаем, что вор, жулик, дачу и машину неизвестно за какие деньги купил,– а руку подаем… В Древнем Риме жил и мыслил философ Сенека, тот самый, который на свою голову воспитал кровавого Нерона. А вокруг каждого диктатора – это закон, Кузьмич!– как грибы вырастают подонки, доносчики, предатели и просто сволочи, без совести и чести. И Сенека написал о своем времени: «Что были пороки, то стали нравы». Точно и умно! Можешь себе представить, чтобы Пушкин или Чехов за царя-батюшку стихи-рассказы писали и требовали дать ему литературную премию, как это было при почти что великом Брежневе? Или чтобы Толстой и Достоевский, не прочитав книгу собрата-писателя, требовали за эту книгу изгнать его из своих рядов? Главное – не прочитав, а только из стремления угодить властям, показать свою преданность. А наши – дружно изгнали, а сегодня не моргнув глазом столь же дружно восторгаются и самим Пастернаком, и «Доктором Живаго». Да мы смысл слова «порядочность» забыли! Величайший и гениальный не только миллионы людей погубил, он и живым души растлил-испохабил, для него честь и совесть были крамолой, с корнем их, с корнем!

– Ну ты даешь, – Медведев покачал головой, – меня, надеюсь, ты в мастодонты не записал, но и при Сталине было немало хорошего. Не все доносили, не все добивали и предавали. Вспомни фронтовых товарищей и не оскорбляй их своим обобщением, не посягай на святое, Антоныч.

– Извини, Кузьмич, может, и переборщил, – согласился я. – На святое не посягаю, фронтовых товарищей чту и Пелагей Федора Абрамова, что вместо трактора в плуг впрягались, и всех тех, кто страну спасал. Было и при Сталине хорошее, не всех он растлил, не всех рабами сделал, не все сапоги ему лизали.

– В том-то и дело, если б все – то хоть пулю в лоб… Ладно, хватит о том, и так сердце щемит. И, рядовой Аникин, считай, что приказ: с Алексеем Фомичом на сию щепетильную тему помалкивай, его не переубедишь. А уж кто порядочней! Нет, Гриша, все-таки порядочные люди были и остались. Хотя согласен, в те времена гражданское мужество было явлением куда более редким, чем военное…

– Тоже закон, товарищ полковник! Делать доброе дело, когда это безопасно, может всякий, а вот когда это опасно… Читал, как Петр Леонидович Капица пытался посаженных физиков спасать? Или, к примеру, твое письмо…

Медведев поморщился.

– Ладно, вот тебе более свежий пример, Мишка-пушкинист рассказывал, только не ручался, быль или легенда… Я собирался тебе пересказать, когда мы деньги на памятник Василию Теркину переводили, но обстановка была не та. История такая. У Твардовского созревал юбилей, друзья шутили, что пора сверлить дырочку для «Золотой Звезды», а как раз в это время Александр Трифоныч воевал с властями за одного несправедливо осужденного, фамилию забыл: письма писал, пробивался к большому начальству и прочее. А ведь членом ЦК был. Конечно, за такое поведение вообще можно было юбилей зажать, но все-таки великий народный поэт, не очень удобно зажимать – дали орден. И вот, вручая Твардовскому этот орден, вручавший, не помню кто, сказал: «Сам виноват, что только орден, не ввязался бы в историю с этим, получил бы Героя». И Твардовский с ходу ответил: «Первый раз в жизни слышу, чтобы Героя давали за трусость». Быль, небыль, а как сказано, а?

– Хорошо сказано, – кивнул Медведев, – так бы и Василий Теркин ответил… Гриша, а твой приятель, Василий Трофимов, давно не объявлялся?

– А мы с ним сегодня Птичку встречали.

– Хорошо бы его послушать, во многом не могу разобраться.

– Думаешь, он сам разобрался? Информации, фактов у него много, но знать больше – вовсе не значит знать глубже. Все хором подхватили: «Перестройка! Ускорение!» – а никто толком не понимает, как перестраиваться и что ускорять. Вася, к примеру, но это между нами, считает, что не ускорять, а замедлять следует, не надрываться для мифического будущего, а на сегодняшний народ качественно работать, спокойно и без надрыва. Но честно признался, что наверху свое мнение не высказывает, не то в два счета вылетит на заслуженную персональную пенсию.

– Так не собирается Трофимов объявиться?

– Со временем у него паршиво, не обещает. Да у тебя самого нынешние генералы армии на фронте приятелями были.

– И даже один маршал. Не встречаемся, открытками на праздники обмениваемся.

– Иван Кузьмич, за Победу ведь мы с тобой не выпили, а у меня в заначке четвертинка.

– Что же, доставай, если не жалко.

Мы выпили за Победу, потом, не чокаясь, за Андрюшкину светлую память. Вообще-то, мне пить вредно, разнюнюсь и становлюсь слезливым, так что спасибо партии и правительству, что с водкой трудности и четвертинка была одна-единственная. Поделился я этой мыслью с Медведевым, обнаружил, что мы единомышленники, и вспомнил, что в кладовке лежит история о том, как Андрюшка поставил неслыханный рекорд. Медведев согласился послушать, и я достал папку.

Из кладовки

(Как мой братишка оконфузился)

Лично я свидетелем этой истории не был, поскольку лежал в госпитале, но сведения имею достоверные: Птичка рассказала, а Вася и Андрюшка подтвердили слово в слово.

После трех или четырех, не помню, операций я вырубился полностью, несколько дней в сознание не приходил, и Андрюшка с Птичкой не ели, не пили и от койки, на которой я валялся, не отходили. Говорю об этом обстоятельстве лишь потому, что оно в дальнейшем сыграло свою важную роль. Настал, однако, день, когда я очухался и что-то такое промяукал, давая понять, что помирать нам рановато, как пел Бернес в знаменитой песне про фронтового шофера. Весть о том, что Аникин-старший не просто ожил, а потребовал притащить ему еду, быстро распространилась среди широких масс, и Вася где-то раздобыл спирта, чтобы отметить это заурядное для человечества, но приятное для друзей событие. Победу уже отпраздновали, дисциплинка в армии только налаживалась, и начальство на подобные мероприятия пока что смотрело сквозь пальцы – что ни говори, а братья-славяне заслужили право на разрядку. Банкет в честь воскресшего друга состоялся в пустовавшем домике на окраине города Форста, и стол был сервирован отменно: тот самый спирт и на закуску несколько килограммовых банок американской свиной тушенки, на солдатском жаргоне называвшихся «второй фронт». И пока Птичка мыла стаканы, а Вася разливал по ним зелье, изголодавшийся за дни моего небытия Андрюшка набросился на тушенку и в считаные минуты схрямкал целую банку. Прошу запомнить и это обстоятельство, а также то, что пить мы с Андрюшкой на фронте не приучились, сивушного запаха не выносили и меняли водку на табак.

И вот пошли тосты, началось пиршество, и Андрюшка залпом один за другим выкушал два стакана разбавленного спирта. Это вызвало законный интерес собравшихся друзей (были еще Грачев с Натальей), поскольку, как известно, у нас на Руси умение пить стаканами почитается добродетелью, недаром сам Шолохов в «Судьбе человека» с уважением констатировал подобный факт. «Понимаешь, Гриша, смотрю в его глаза – совершенно трезв! Ну, будто два стакана газированной воды выпил», – рассказывала обеспокоенная Птичка. И когда Андрюшка не моргнув глазом выпил третий, а за ним четвертый стакан, начался ажиотаж. На этом спиртное кончилось, Андрюшка – как стеклышко, чудо природы! Молва об этом потрясающем подвиге облетела дивизию, и Андрюшка, как опять же принято на Руси, подвигом этим очень гордился и скромно кивал, когда восхищенные солдаты спрашивали, верно ли, что он за какой-то час принял литр. Подвиг обсуждали всенародно, и общественное мнение сочло, что совершен он был в состоянии сильнейшего душевного подъема, нейтрализовавшего воздействие алкоголя на организм.

Потом я снова помирал, и Андрюшка от меня не отходил, потом они с Птичкой повезли меня в Москву; и когда я наконец выписался, Андрюшка кликнул друзей, чтобы отпраздновать этот факт и заодно показать, как умеют пить орлы-гвардейцы.

Это уже я видел собственными глазами: Андрюшка продекламировал тост, лихо проглотил стакан водки, закусил дымом – стал тихо оседать, норовя сползти под стол, что ему и удалось без особых усилий. Дальше ему было очень плохо, настолько, что с того дня братишка не принимал ни капли.

А теперь припомните обстоятельства, на которые вам было рекомендовано обратить внимание. Первое: несколько дней Андрюшка не ел, не пил – не буквально, конечно, но очень мало. Второе: будучи изголодавшимся, он набросился на тушенку – сало пополам с мясом – и слопал ее до выпивки. В этом, констатировала Птичка, и вся разгадка: братишкино нутро было настолько густо смазано, что водка проскакивала через него, не успевая впитаться в кровь.

Так что к полному Андрюшкиному конфузу легенда о рекорде всеми, кроме свидетелей, была сочтена бессовестным враньем и предана забвению. Как, впрочем, она того и заслуживала…

Мы еще долго сидели, потому что я припомнил, как несколько дней назад Медведев намекнул про какое-то ко мне дело. Дело оказалось не слишком простое, и о том, как я им занялся, расскажу чуть потом.

День кончался. Улегся я на свою длиннющую, по спецзаказу сработанную тахту, взял том Булгакова и стал тихо ржать над «Театральным романом». Гений! Ну, до завтра, пора отдыхать.

День с Андрейкой

Когда лет пять назад Антошке стали уступать место в транспорте (Антошкой называла Тонечку Катя, и я тоже иногда – когда Степана нет рядом), я обратился к наивысшей небесной инстанции с горячим молением: 1) Господь, если ты есть, сделай так, чтобы Антошка подарила мне внука; 2) раз уж ты всемогущий, запиши в своей книге, чтобы от Степана внуку достался только пол; 3) сотворишь – поверю, разорюсь на дюжину свечей и крещу внука по христианскому обычаю.

Знающие старушки говорили, что Всевышний в переговоры не вступает, предпочитая слепую веру и послушание, однако мое моление он услышал. Когда достаю свои детские с Андрюшкой фотокарточки, то першит в горле и глаза на мокром месте: внук – вылитый дед! Такой же тощий, белобрысый, рот щербатый, уши лопухами – ну, один к одному! Степан и его родня бесятся, тоже суют старые фотокарточки, я, как искушенный дипломат, киваю и соглашаюсь, а про себя ржу во все горло: от Степана у Андрейки – только мужской признак и, к великому моему унынию, фамилия Кудряев, тем более нелепая, что в свои тридцать девять Степан растерял на чужих подушках все волосы, за что был не единожды и болезненно бит рогоносцами.

Эх, не уберег я Антошку, растил, холил ее, ягодку мою, русые, как у Катюши, косы расчесывал, на танцы провожал и собственноручно мордовал хамов; дедом, отцом и дуэньей был в одном лице, а не уберег: познакомилась в метро и в один преотвратный вечер привела на смотрины смазливого хмыря, которого я, вместо того чтобы, не мешкая, утопить в ванне, угощал чаем с бубликами и сердечно благодарил за подарок: по хитроумному наущению Антошки Степан преподнес два тома переписки Сталина с Черчиллем и Рузвельтом. Доченьку мою бесценную за книги променял! А ведь годами суженого ей готовил, Юрку, сына Мишки-пушкиниста, чуть до венца не довел, и вдруг – на тебе, любовь с первого взгляда, и Юра, вдвое похудевший от горя, приглашается в загс свидетелем…

Не стану гадать, как бы все сложилось, выйди Антошка замуж за Юру, тем более что в глубине души согласен с язвительным афоризмом Эразма Роттердамского: «Удачные браки бывают между слепой женой и глухим мужем». Но семейная жизнь Тонечки со скотиной восторга у меня не вызывает: сытно, относительно спокойно (потеряв последний клок волос, Степан перестал шалеть перед каждой встречной юбкой), но до противности скучно. Скотина – это мое самое сдержанное, я бы сказал, изысканно-вежливое мысленное наименование Степана, надменного, атлетически сложенного, поразительно уверенного в своей мужской неотразимости и высочайшем культурном уровне верблюда. Когда я наслаждаюсь великим артистом Эрастом Гариным в «Музыкальной истории» и «Свадьбе» по Чехову, то всегда вспоминаю Степана: такое же чрезвычайное чувство собственного достоинства и ослиная вера в собственную же непогрешимость. Между тем вся его образованность сводится к энциклопедическим познаниям в области футбола, а также, объективности ради, к практической электронике: телевизионный и магнитофонный мастер – золотые руки, от левой клиентуры нет отбоя. Бабник, обдирала, тупица, наглец, но – не жмот. Антошку по-своему любит и денег на нее не жалеет, а в Андрейке души не чает – причины, по которым я эту скотину терплю. И не только терплю, а всячески подлаживаюсь, подлизываюсь и угождаю, потому что ему ничего не стоит посадить Андрейку в машину и отвезти на выходные к мамуле (к великому моему счастью, она в свои шестьдесят пять разневестилась, поселила у себя какую-то развалину со здоровенной сберкнижкой и не слишком на внука посягает). Однако бывает, что скотина меня наказывает – если, забывшись, я ляпну что-то неуважительное. Так что стараюсь угождать. А что делать? Кто из вас не конформист – пусть кинет в меня камень.

Но главная удача – по субботам оба работают, а почти каждое воскресенье то у них гости, то сами уходят, так что день-полтора в неделю Андрейка – мой, собственный! В эти дни мне хоть кол на голове теши – никаких мероприятий, даже если это будут собственные похороны. А помирать я не собираюсь, твердо решил топать по земле еще лет пятнадцать, чтобы по мере сил своих воспитать из Андрейки личность. И проживу, черт бы меня побрал, потому что в шестьдесят с гаком я, Аникин-старший, вполне справный конь. Почему конь? А потому, что у Бабеля имеется такой рассказ «Начальник конзапаса», сюжет пересказывать не стану, если не читали – бросайте все дела, бегите искать Конармию и ликвидируйте свою литературную безграмотность. Всего лишь две странички, но какие – шедевр! Там краснорожий, седоусый Дьяков, начальник конзапаса, внушает мужику: «Ежели конь упал и подымается, то это – конь; ежели он, обратно сказать, не подымается, тогда это не конь». А я не только с песней по утрам подымаюсь, но и двухпудовой гирей в зарядку балуюсь.

К семи часам я уже был как штык: зарядился, принял душ, растерся докрасна, присобачил запасные части, позавтракал – и тут звонок: на проводе Костя-капитан, начальник милиции, я ему нужен, и он выезжает ко мне с важным документом. Я предупредил, что к восьми должен быть у Андрейки, и Костя заверил, что подвезет. И я сорок минут ждал, лопух! Про меня и от меня вы можете услышать всякое, но одно скажу, не рисуясь: я – человек обязательный и со временем, и со словом своим всегда в ладах. Сказал, что сделаю, обещал позвонить, прийти к назначенному часу – из кожи вон вылезу, на карачках приползу, но не подведу. Короче, считаю себя человеком надежным, очень высоко ценю это качество в других и терпеть не могу людей необязательных, которые забывают про свое обещание в тот миг, когда оно слетает с языка. Обычно я стараюсь с подобными прохвостами дела не иметь, а если обстоятельствами бываю к этому вынужден – скрежещу зубами и облегчаю душу неприемлемыми для слуха словечками.

Начиная от семи до без двадцати восемь я нервно вышагивал по квартире, с каждой минутой раскаляясь до немыслимой температуры, а потом запустил в атмосферу длиннющее и не делающее чести интеллигентному пенсионеру выражение и потопал к Андрейке, это километр с четвертью. Пусть теперь Костя объявляет на меня розыск, у него милиционеров – как яблок на дереве в урожайный год. Упаси бог опоздать! Степан в половине девятого отвозит Антошку в аптеку, а сам отправляется по заявкам и калымить. Жуткое воспоминание: однажды почти всю ночь читал, утром не расслышал будильника – и проспал до половины девятого! Позвонил, что жив и выхожу, на ходу оделся, к девяти прискакал – а Андрейка высунулся из окна (с шестого этажа!) и кричит: «Лю-ди! Поговорите со мной хоть кто-нибудь!» У меня чуть сердце не лопнуло.

Притопал к восьми, Андрейка еще спит, Степан, развалясь в кресле, вдумчиво изучает «Советский спорт», а Антошка, полуодетая и непричесанная, мечется по кухне, готовя мужу завтрак. Помочь не может, скотина! Потому и прихожу к восьми, чтобы освободить дочку от кухни. Погнал ее одеваться, поджарил яичницу с колбасой, заварил кофе – ешь, пей, не подавись! А прислуживаю с улыбкой, ржу, когда он острит, внимательно слушаю идиотские футбольные рассуждения, кто с левой ноги лучше бьет, а кто с правой, поддакиваю, когда он матерится по адресу судьи, назначившего чудовищно несправедливое пенальти в ворота его «Торпедо», горестно по этому поводу вздыхаю и тихо ликую, что «Торпедо» проиграло. Потом с удовольствием и душой поджариваю Антошке ее любимые тостики с сыром, чищу ее туфельки и целую мою голубку на прощанье. В аптеке у нее работа вредная, всякой гадостью за день надышится, а вечером готовь Степану ужин, гладь его штаны, слушай про футбол… А Юра, хотя уже и доктор наук, сам картошку жарит, квартиру пылесосит, бережет женские ручки и красоту…

Не помню, где вычитал, поэтому цитирую по памяти: «Я делал в жизни много глупостей, но одну не сделаю никогда: не женюсь по любви». Примерно так выразился Дизраэли, английский премьер-министр прошлого века и, безусловно, умный человек. Обливайте меня дегтем и лупите дубинами, но с Дизраэли я совершенно согласен. Девчонки, не выходите замуж по любви с первого взгляда! Вы ведь самые красивые сапожки, платья не купите, не примерив, хотя здесь в наихудшем случае теряете только деньги. Зарубите себе на носу: влюбившись, вы способны разобраться в любимом примерно так же, как слепые котята в живописи, и посему чрезвычайно велика вероятность, что примете рядового петуха за горного орла. В фильме «Вестсайдская история», который я смотрел у Птички по видеомагнитофону, имеется сногсшибательной силы кадр: ОН и ОНА, впервые увидев друг друга на танцах, мгновенно остаются на экране одни – нет, не на экране, а во всем мире. Никто для них больше не существует: ни танцующие пары, ни музыканты – никто. На мой взгляд, никогда еще не было в искусстве столь убедительно показано, какие шоры на глазах влюбленных.

За парней я меньше беспокоюсь, как-нибудь выкрутятся, а вот вы, девчонки, встряхните свои мозги и вдумайтесь в совет старого пугала: не спешите в загс! Сначала затейте такую игру: представьте себе, что вы получили задание проникнуть во вражеский тыл и собрать разведданные об одном человеке: о его семье и друзьях, пристрастиях, отношении к деньгам, учебе или работе, не глупый ли он и порядочный, где ночует – дома или в вытрезвителе, и тому подобное. И, только собрав такое досье, решайте, стоит ли доверить такому человеку будущих детей и собственную жизнь. Если я для вас не авторитет – сошлюсь на Монтеня, который доказал, что ничего важнее брака в жизни человека нет, и посему относиться к этому делу следует исключительно продуманно.

Ладно, к этой теме мы еще будем возвращаться, хотя толку от этого мало, все равно от меня отмахнетесь, как это сделала когда-то Антошка. Бог с вами, влюбляйтесь и галопом скачите в загс, только потом не говорите, что я вас не предупреждал.

Супругов выпроводил, посуду вымыл, сварил манную кашу с изюмом и укутал кастрюльку полотенцем, а шкет еще спит. Время есть, достал из своей хозяйственной сумки конторскую книгу, куда вношу Андрейкины словечки – с первого сознательного лепета по минувшую субботу включительно. Тут много всего такого, за что Корней Чуковский с чувством бы меня поблагодарил и включил в «От двух до пяти». Хорошая книжка, не зря ее педагогические держиморды терпеть не могут.

Скоро шкету пять лет, теперь он бьет на логику, выискивает противоречия и ставит ловушки. Например, в прошлую субботу:

– Антоныч, всех старших нужно уважать или не всех?

Явная, но далеко не примитивная ловушка. Отвечаю осторожно:

– Нужно уважать хороших людей.

– А какой взрослый хороший?

– Тот, кто честно себя ведет, никого не подводит, говорит правду.

– Понятно. Значит, тебя я больше не уважаю.

– Это почему?!

– Ты сказал, что в следующий раз принесешь мне эскимо. Ты пришел, а эскимо не принес. Значит, ты меня обманул, а уважать человека, который обманывает ребенка…

– Черт побери, киоск был закрыт!

– Ага! – торжествует шкет. – Ты говорил, что перебивать нельзя, а сам меня перебил. Значит, ты…

Демагог, софист, но умен, юный гунт! (Взято у Ильфа и Петрова из фельетона «Их бин с головы до ног».) Кстати, «гунт» – по-немецки «собака», это словечко любил Чехов, которого я безмерно уважаю. Вот так целыми днями Андрейка и ловит меня, как муху, а я, в свою очередь, ловлю его, так что квиты. Вот одна из последних записей. Едем в метро, средних лет очкарик сидит, уткнувшись в газету, а рядом стоит женщина. Я же, хотя и с переменным успехом, внушаю шкету уважение к женскому полу, сам уступаю место и его поднимаю, пусть привыкает. Шкет вопросительно смотрит на очкарика, потом на меня и звонко, на весь вагон, спрашивает: «Антоныч, а почему этот дядя не уступает тете место? Он хам, да?» Очкарик вскакивает как ошпаренный, за ним на всякий случай приподнимаются другие мужики. В вагоне хохот, очкарик сматывается на первой же станции, Андрейку наперебой хвалят. «Так нас, в хвост и гриву! – смеются мужики. – Рыцарь!»

Из спальни доносится слабое кряхтенье, это Андрейка дает знать, что проснулся и пора начинать игру. Я вхожу, он лежит неподвижно, ноги вытянуты, руки сложены на груди, глаза закрыты.

– Доброе утро, братец Лис! – приветствую я.

Шкет не шевелится.

– Странно, – говорю я, – сам пригласил братца Кролика в гости, а не здоровается. Так порядочные люди не поступают… Постой, а вдруг помер?

Шкет недвижим.

– Очень, очень странно… Что-то здесь не так. Всем известно, что когда с покойником здороваются, он всегда вскидывает вверх четыре лапы и орет: «О-го-го!»

Шкет чуть слышно сопит.

– А может, братец Лис все-таки помер? – вопросительно говорю я. – Но тогда как же быть с лапами и «о-го-го»? Нет, такого человека, как братец Кролик, на мякине не проведешь, что-то мне кажется, что братец Лис не такой уж и покойник, – скорее всего, он живой и задумал какое-то мошенничество… Ладно, пойду к братцу Черепахе, куплю ему пепси-колу, может, он чего посоветует.

– О-го-го! – вопит Андрейка, складываясь по-лягушачьи и прыгая мне на грудь. – Вот ты и попался, братец Кролик! Уж теперь-то я тебя не брошу в терновый куст, а поджарю и съем!

Мне этот ритуал особенно дорог еще и потому, что «Сказки дядюшки Римуса» у нас и с Андрюшкой были любимыми. «Не такой человек братец Кролик…» – с осмысления этой фразы созревало чувство юмора и у нас, и у моего шкета. Этому чувству я придаю колоссальное значение, ибо считаю, что без него жизнь теряет одну из самых ярких своих красок. А Птичка даже выступила с докладом на конференции медиков, доказывая, что смехотерапия исключительно перспективна для излечения разных недугов, против которых патентованные лекарства бессильны. Лично я, когда начинаю подозревать, что сегодня не совсем справный конь, либо иду к Птичке и прокручиваю на видео кассету Чарли Чаплина, либо читаю Зощенко – и через час-другой от души радуюсь жизни и своему несокрушимому здоровью.

Моя мечта – чтобы Андрейка вырос веселым человеком, каким был его настоящий дед. Андрюшка и чувство юмора имел замечательное, и, по нашему общему мнению, литературное дарование имел; не погибни он в расцвете лет, вполне могло бы статься, что получился бы из него неплохой писатель. Со студенческих времен сохранилось у меня несколько его рассказов, будет случай – вытащу из кладовки… Антошку я тоже воспитывал на юморе, и до Степана она тоже сочиняла, только не рассказы, а стишки и частушки, и смешные!

Ладно, возвращаюсь к Андрейке. Главный, и он же единственный, недостаток «Сказок дядюшки Римуса» тот, что писатель Гаррис сочинил их слишком мало, чуть больше десятка. Шкет давно вызубрил их наизусть, он ведь у меня уже по складам читает – и непрестанно требует новых. А где я их возьму? Приходится изо всех сил ворочать извилинами и сочинять самому. Вот и сейчас он сидит за столом, крепко сжав губы и не глядя на манную кашу. Это означает, что откроет он рот и позволит сунуть туда чайную ложку каши только тогда, когда я елейным голосом произнесу: «Однажды братец Кролик…»– Каша немедленно заглатывается, но губы снова сжимаются – а вдруг Антоныч схитрит? Продолжаю: —…Сидел дома, читал «Айболита» и с наслаждением лопал манную кашу… – (Вторая ложка заглатывается с некоторым недоверием, так как пока что нет приключений.) – И вдруг неожиданно без стука в дверь – вот невоспитанность! – входит братец Лис… «Кажется, влип, – думает братец Кролик, – нужно же быть таким растяпой – не закрыть на крючок дверь! – (Третья, четвертая ложки, Андрейка начинает верить.) – „Ха-ха, – говорит братец Лис, – очень мне любопытно знать, как ты выкрутишься на этот раз, мой дорогой, упитанный и дьявольски вкусный братец Кролик! Ну до чего я умный и предусмотрительный – не позавтракал!“ – (Пятая ложка.) – Но не такой был человек братец Кролик, чтобы падать духом. Помнишь, что говорил ему братец Черепаха? „Лучше, приятель, падай носом, чем духом!“ – (Шестая ложка.) – „Эх, дорогой братец Лис, – говорит братец Кролик, – с виду ты человек умный, а не знаешь, что по-настоящему вкусным я стану только тогда, когда доем манную кашу. А ты пока садись на стул, облизывайся и нагуливай аппетит“. – (Еще ложка.) – Братец Лис усмехнулся, облизнулся и сел на стул, на который братец Кролик незаметно подложил горчичник. – (Радостный смех.) – А братец Кролик ест не спеша и краешком глаза видит, что братец Лис начинает ерзать на стуле, не понимая, почему жжет его задницу…» – Последняя ложка, восторженный смех и радостный вопль: «И братец Лис как подпрыгнет, как выскочит на улицу!..»

И на обед, и на ужин будет то же самое; только на братца Кролика мозгов у меня уже не хватает, и я придумываю приключения братца Верблюда, который больше всего на свете любит щи из цветной капусты и блинчики с мясом, если они у нас на обед, или картошку с котлетой, если таков у нас ужин. Ну а когда братец Верблюд иссякает, у меня в запасе всегда новые приключения доктора Айболита, Бармалея, ослика Мафина и Винни-Пуха. И конечно, ответы на вопросы, чаще всего заковыристые.

Андрейка – человек неглупый и хитрый. Он давно усвоил, что если капризно или тем более с визгом и слезами что-либо от меня требовать, то дед становится сухим, колючим и начинает говорить противным голосом. Поэтому лучше всего брать деда юмором, для чего под рукой всегда имеется много добротно проверенных вариантов.

После завтрака мы едем в зоопарк, к «братьям нашим меньшим». Особенно потрясла Андрейкино воображение площадка молодняка, на которой все звери, как он точно выразился, «гуляют в обнимку». Всю обратную дорогу он требовал от меня купить пони, тигренка, щенка и лисенка (сошлись на сливочном пломбире).

Потом Андрейка лег спать, а я размечтался. Конечно, будь я человеком не просто состоятельным, а богатым, купил бы ему пони. Мне, как инвалиду, положен гараж для бесплатного «запорожца», и пони вполне законно можно поселить там… Ладно, спустимся на землю. Может, собаку? Вообще, я убежден, что каждому ребенку собака необходима, рано или поздно нужно ее заводить, но не сейчас, а когда Андрейка пойдет в школу.

Эти мечтания прервал телефонный звонок, до меня добрался Костя. Пока я набирал в легкие воздух, чтобы его обругать, он одним махом выпалил, что в семь ноль пять по экстренному вызову выехал с группой захвата на место происшествия, арестовал четверых квартирных грабителей, трех парней лет за двадцать и пятнадцатилетнюю девчонку, передал их ребятам из МУРа и лишь только что вернулся к себе после визита к зубному врачу, так как один из рецидивистов, а именно девчонка лет пятнадцати оскорбила его действием, ловким каратистским ударом ладони выбив вставной зуб, тот самый, который – ирония судьбы! – я полвека назад выбил ему в школьной драке. Оправдавшись и не дав мне раскрыть рта, Костя доложил, что хотел ко мне заехать для того, чтобы посадить на десять-пятнадцать суток за мелкое хулиганство, выразившееся (тут он стал торжественно зачитывать бумагу) «в насильственном выбросе из квартиры и нанесении материального ущерба в виде оторвания ворота от импортного кожаного пиджака гр. Глушкина А. А., каковые факты подтверждают гр. Волохова Е. Л., Волохов И. А. и Волохов Ю. А.». Ознакомив меня с протоколом, составленным моим другом участковым Лещенко, Костя поинтересовался, что я предпочитаю: отсидку в общей камере или одиночной; возмещение материального ущерба в виде оплаты пришивания воротника к импортному кожаному пиджаку и морального в виде извинения перед гр. Глушкиным? Весь этот монолог сопровождался короткими взвизгиваниями, сызмальства заменявшими у Кости нормальный человеческий смех. Мы обсудили ситуацию, и Костя под мою диктовку записал: «Будучи контуженным и временами лишенным наличия памяти и тормозных функций (медицинская справка прилагается), я, гр. Аникин Г. А., факта выброса гр. Глушкина А. А. из квартиры и оторвания ворота от импортного кожаного пиджака припомнить не могу, а посему возмещать материальный и моральный ущерб отказываюсь». На этом наша веселая беседа закончилась, и если я ее привел, то лишь потому, что она имела быстрое, неожиданное и весьма позорное для меня продолжение, о чем вам вскоре будет доложено.

Андрейка спал уже часа полтора, и за это время я продумал план мероприятий на вторую половину дня: чтение, шахматы, физические игры на свежем воздухе и стихийно возникающие в ходе общения разговоры на морально-этические темы. Одновременно я переделал кучу работы: провернул мясо, почистил картошку, пришил пуговицы к Антошкиному плащу, вымыл плиту и прочее.

Тихонько заглянул в спальню: сопит в две дырочки, губами причмокивает, что-то вкусное снится шкету. Наиболее проницательные из вас уже догадались, что люблю я его, как сорок тысяч дедушек любить не могут. В этой связи вспомнил один поучительный эпизод. В моем коротком студенчестве был у меня приятель, ныне известный серьезными статьями профессор-социолог Володя Шубаев; когда его полуторагодовалая дочь пролепетала первую связную фразу, Володя, в жизни человек ироничный и отнюдь не склонный к телячьим восторгам, воскликнул, сияя: «Гриша, ты же знаешь, я человек объективный, но умнее Анечки ребенка не видел!» Чтобы не обидеть родителя, я утвердительно кивнул, хотя мог бы и заржать, поскольку достоверно знал, что смышленее моей Антошки ребенка нет и в природе быть не может. Из этого эпизода яснее ясного, что кого-то любить и быть к нему объективным невозможно, ибо чувства и разум вещи несовместимые, и то, что человеку диктуют страсти, редко подтверждается холодным рассудком. Именно поэтому, на мой взгляд, разного рода социальные теории, густо замешенные на страстях, так часто опровергаются жизнью, в отличие от законов математических и физических, сформулированных бесстрастной и железной логикой человеческого ума. Почему я об этом? А потому, что к шкету, конечно, я тоже необъективен и наверняка вижу его не таким, каков он есть на самом деле, а таким, каким хочу его видеть. С внешностью все в порядке – маленькая копия деда, которого он в глаза не видел; а во всем остальном – пока что не знаю, хотя и надеюсь, что мечта моя осуществится и шкет повторит Андрюшку духовно, в таких качествах, как честность, мужество, бескорыстие, преданность друзьям. В достижении этого мне сильно мешает детский сад, где на измученную и крикливую воспитательницу навешено штук двадцать пять детей, а также Степан с Антошкой, которые проявляют любовь к Андрейке неумеренными восторгами вслух, при нем, что меньше всего на свете способствует воспитанию такого важного качества, как самокритичность. Поэтому я с нетерпением жду, когда шкет пойдет в школу, расположенную рядом с моим домом; после уроков и до вечера внук будет у меня, все свои дела буду вершить с утра.

Высосав после сна полбутылки пепси-колы, Андрейка выбирает для чтения «Приключения Буратино». Я поставил своей целью, чтобы к пяти годам (остается три месяца) он читал бегло, и утвердил такое правило: одну страницу читаю я, следующую он. Шкет этим правилом не слишком доволен, однако спорить с Антонычем – занятие бесперспективное, напрягает извилины и читает. Но вскоре со двора доносится призыв: «Андрейка! Андрейка!» – и мы отправляемся гулять.

Во дворе своего предводителя ждут три крохотульки-девчоночки, его же возраста. Андрейка выстраивает их, вытаскивает из-за пояса деревянный кинжал и начинает обсуждение, кого сегодня грабить. Решено ограбить меня. Андрейка ставит деда к стене, приказывает задрать кверху руки и дрожать от испуга и, корча самые свирепые рожи, начинает исполнять песню разбойников, сочиненную Антошкой специально для этой игры:

Мы разбой-ни-ки лесные!

У нас но-жи-ки большие!

Мы зарежем вас сейчас,

Если вы нам в тот же час

Не дадите кы-шы-лек!

Мы проткнем вам пу-зо!

И, как из арбуза,

Из вас брызнет сок!

Отдавайте кышылек!

Отдавайте кышылек!

Кышылек! Кышылек! Кышылек!

Девчонки подпевают, прыгают и смотрят на Андрейку с обожанием, примерно так, как более взрослые особи на популярного артиста Боярского. В детском саду шкет тоже атаманствует и принимает поклонение как должное. Подходят мамы, явно расположенные к Андрейке, и начинается сюсюканье.

– Ишь, вытянулся, – щебечет одна, гладя Андрейку по вихрастой голове, – жених у вас растет, Григорий Антоныч! Вот тебе, атаман, три невесты – выбирай!

Опасность я чувствую нюхом – фронтовая привычка. Память у шкета отменная, наслышался он всякого, и это всякое в разговорах со взрослыми может выплеснуться самым неожиданным образом. Сейчас бы увести его подальше, но и мамы, и девочки вытянули шеи, как богини у Гомера в сцене искушения Париса.

– Глаза разбегаются, – шепотом подсказываю я, – все хороши…

Андрейка пренебрежительно сплевывает:

– Вот еще, они некрасивые.

Весь женский контингент обиженно поджимает губы. Я делаю страшные глаза, но Андрейка не обращает внимания.

– Знаток! – говорит одна. – От горшка два вершка, а разбирается, кто красивый, а кто некрасивый.

– Королева ему нужна, – иронизирует другая, – смотри, вообще без невесты останешься!

– Не останусь. – Андрейка кивает на меня. – Антоныч говорил, что этого добра у нас навалом.

Смутно вспоминая, что я действительно когда-то такое брякнул, хватаю шкета за руку и трусливо ретируюсь, теряя на ходу амуницию. Вослед летят неодобрительные реплики, сразу кучу врагов нажил. Начинаю душеспасительную беседу.

– Ну и подвел ты деда, приятель! – сердито упрекаю. – Сколько раз было сказано: настоящий мужчина никогда не должен обижать женщин и девочек. Даже если тебе показалось, что они некрасивые, – либо просто смолчи, либо похвали.

– Значит, мне нужно врать? – торжествует Андрейка. – А сам меня учил, что я должен говорить правду! Значит, ты меня обманул!

К этой примитивной демагогии я привык, он меня ловит на ней три-четыре раза ежесубботно. И я терпеливо рассказываю ему о рыцарском отношении к женщине, ссылаясь на самые высокие авторитеты: братца Кролика, братца Верблюда, Буратино и комарика, защитившего Муху-цокотуху. Женщины, внушаю я, так устроены, что им обязательно нужно говорить приятное, тогда они будут в хорошем настроении, а это исключительно важно, потому что тогда в хорошем настроении будут и мужчины, то есть всем будет хорошо, как в раю.

– Теперь я понял, – искренне говорит Андрейка. – Мне нужно пойти и извиниться, да?

– Именно так, – радуюсь я своему педагогическому успеху.

– Но когда папа извиняется перед мамой, – хитрит Андрейка, – он покупает ей конфеты или цветы. Значит, ты должен купить мне эскимо, а я дам им полизать.

– Скупердяй! – возмущаюсь я. – Ты каждой девочке в знак извинения должен преподнести эскимо.

На том ударили по рукам. Восстановление дипломатических отношений обходится в целковый, но рыцарская честь Андрейки восстановлена. Он рассказывает девочкам про братца Кролика, играет с ними в Буратино и Мальвину, подхалимски говорит мамам, что он плохо рассмотрел, а на самом деле их дочки очень красивые. Словом, мамы снова в восторге, наперебой его хвалят, и Андрейка пыжится от гордости. Тут бы мне вновь проявить бдительность, да у самого от гордости в горле сперло, поздно спохватился.

– Я всегда буду говорить вам приятное, – обещает мамам Андрейка, – даже если это неправда, как сейчас. Тогда у вас будет хорошее настроение, и все взрослые дяди будут вами довольны!

Не дожидаясь реакции онемевших от оскорбления мам, я снова увожу шкета, упрекаю его за глупость, он, в свою очередь, уличает меня в обмане, мы ругаемся, миримся и идем играть в шахматы.

Конечно, что говорить, я был бы доволен, если б Андрейка в свои почти что пять лет проявил фантастические способности и разносил бы меня вдребезги, но шахматного вундеркинда из него не получилось: ходы знает, но сколько-нибудь осмысленно двигать вперед свою армию не умеет и зевает немилосердно. По зрелом размышлении, я этим обстоятельством даже доволен и радуюсь, когда во время партии он вдруг начинает следить за полетом мухи, восхищается ее стремительными зигзагами и допытывается, почему человек не может летать. Я уже установил, что интерес к живым существам, начиная от жучков и паучков и кончая слонами и китами, у него выше, чем к абстрактным играм, и это, на мой взгляд, хорошо: на жизнь, по моему глубочайшему убеждению, следует зарабатывать работой, а не игрой в деревяшки. Помню, года два с лишним назад, когда я зимой выгнал муху через форточку на улицу, он жутко расстроился: а вдруг она там замерзнет? Еле его успокоил: у мухи на улице есть теплый домик, там она живет и кормит детишек всякими лакомствами. Может, будет зоологом-биологом?

Мы полдничаем и долго беседуем, главным образом о животных, о жизни вообще. Я рассказываю разные истории, не просто развлекательные, но и со смыслом: что хорошо, а что плохо, какой поступок следует считать благородным, а какой отвратительным. Например, жадность – это отвратительно; если папа в понедельник дает тебе в детсад горсть конфет, не жри сам, а раздай; слабого не бей, сильному обиды не спускай, взрослым не дерзи – и тому подобное. Все это я излагаю на живых примерах, чтобы внук лучше понял и запомнил, потому что дети природным умом отлично чувствуют, где пустое назидание и фальшь, а где искренность и правда. Самое важное – мы беседуем на равных, и за то, что я не сюсюкаю, серьезно отвечаю на вопросы, не угождаю прихотям и не целуюсь (разве что когда он спит), Андрейка – это без хвастовства – предпочитает общение со мной любому другому.

По-настоящему сильное потрясение он испытал в жизни одно: когда узнал, что дед я ему не родной, что мама его тоже мне дочь не родная, но произошло это с год назад и понемногу сгладилось. Большую роль в том, что сгладилось, сыграли старые фотокарточки, на которых не различить, где я, а где Андрюшка, а также то, что Антошка любит меня, как отца, и называет «папуля». Но период, скажу честно, был тяжелый, хорошо, что он позади.

О войне я стараюсь ему не рассказывать, особенно о боях, в которых мы с Андрюшкой принимали участие. Война травмировала и наши тела, и наши души, и если моим фронтовым товарищам и мне до конца дней суждено дергаться и стонать во сне, схватываясь в рукопашной и увертываясь от наползающих на тебя гусениц, то тем, кто нам наследует, необязательно настойчиво и энергично напоминать про эти ужасы, как это до сих пор делает телевидение. Вопрос, конечно, спорный, на своей правоте не настаиваю, но детская душа легко ранима, зрелища с кровопролитиями и убийствами действуют на нее крайне возбуждающе. Героическим прошлым, конечно, гордиться можно и даже необходимо, но делать это надо тактично. Пусть Андрейкино поколение растет веселым и раскованным, пусть каждый увлекается не тем, что ему навязывают озлобленные мастодонты, а тем, что нравится – одному хор Пятницкого, другому рок-ансамбли, пусть наслаждаются долгожданной сегодняшней свободой выражать мысли вслух, а не под одеялом и, что чрезвычайно важно, думают не о будущих войнах, в каковые я не верю, а о будущей прекрасной и удивительной жизни, полной радости и смысла. Я горячо мечтаю, что к тому времени, когда шкету стукнет восемнадцать, всеобщей воинской обязанности у нас, как и во всем мире, больше не будет и Андрейка осуществит то, к чему весело и успешно шел его погибший дед: станет высокоинтеллигентным и порядочным человеком. И лишь тогда, когда я в этом буду убежден, только тогда – ни на один день раньше! – разрешу себе откинуть копыта и честно признаться, что уже больше не конь.

Один за другим три звонка. Сначала звонит Степан и портит настроение: завтра с утра я свободен – он, Тоня и Андрейка едут к маме на пироги, у нее именины. Шкет тоже расстраивается: на завтра у нас планировалось кино, кафе «Мороженое» и кормление уток в близлежащем пруду, а бабушка не знает ни одной сказки и умеет только целоваться. Второй звонок – возвращается домой дочка, очень голодная и мечтающая о жареной картошке. Третий – панический, от Птички: ее коллеги Невзоровы попали в беду, я срочно требуюсь для совета. Птичка и сама могла бы позвонить Косте, но лучше, если это сделаю я.

Я жарю картошку и котлеты, встречаю и кормлю Антошку, даю наставления по Андрейке, прощаюсь и топаю к Птичке.

Как меня незаслуженно облаяли

Уже по дороге я вычислил, что между Костиным и Птичкиным звонками имеется какая-то связь: он изловил грабителей, у Невзоровых большая беда, срочно требуется выходить на Костю. Напрашивался вывод: Невзоровых ограбили, а у них было что грабить, и прежде всего – великолепнейшая библиотека, в которой мне иногда дозволялось рыться, а также Елочкина импортная техника с доброй сотней кассет, среди которых штук десять с Окуджавой и Высоцким… А почему на Костю должен выходить я, если Птичка знает его как облупленного? Ладно, чего тратить серое вещество, сейчас все выясню.

Невзоровых я узнал не сразу: Василиса Ивановна была до невозможности заревана, а Юрий Сергеевич возлежал на диване с мокрым полотенцем на лбу, кривя рот и исторгая тяжкие вздохи. Не иначе как библиотека! Все свои немалые доходы Невзоровы тратили в основном на книги, причем не на какие-нибудь сверхмодные, вроде «Зарубежных детективов» и Пикуля, а на старинные издания по истории, искусству и философии, не каждую такую книгу на всю мою пенсию купишь. А супруги были именитые: Юрий Сергеич – членкор, известнейший хирург по потрохам, а Василиса Ивановна пусть не известнейшая, но все-таки популярная специалистка по нервам и радикулитам. Пользуясь таким ценным знакомством, я, как и Птичку, обильно снабжал Невзоровых пациентами, от которых супруги имели гонорар в виде сердечного спасиба и рукопожатий, каковыми и удовлетворялись, в отличие от нашего водопроводчика Григорьева – тот в ответ на подобную благодарность скромничал: «Спасибо много, мне достаточно трояка». Словом, Невзоровых я уважал, бывал у них с Птичкой в гостях, всякий раз обмирал при виде книжных шкафов и любовался главным сокровищем семьи – девятиклассницей Елочкой.

– Библиотека? – шепотом спросил я Птичку.

И тут же получил сильнейший удар обухом по голове; какая там, к черту, библиотека – Елочку арестовали! Увидев мою разинутую пасть, Василиса Ивановна заревела с новой силой, Юрий Сергеевич стал дергаться, Птичка с валерьянкой заметалась между обоими… Елочку арестовали! Красу и гордость школы и всего микрорайона! Юное чудо природы, походка, красота, улыбка – ну вылитая Оля Мещерская из бунинского «Легкого дыхания», подростки поголовно балдели, да и не только они: даже такой долгожитель, как я, при виде Елочки с хрустом распрямлял плечи и мысленно сбрасывал с них лет сорок. Пела, танцевала, играла в теннис, училась на пятерки, всеми любимая и обожаемая… Обухом по голове!

Прикрикнув на коллег и обязав их не раскрывать ртов, Птичка усадила меня в кресло и изложила суть дела.

В последнее время к Невзоровым зачастили в гости трое студентов, Елочкиных партнеров по теннису, скромных и воспитанных, из хороших семей. Невзоровым нравилось, что студенты вовлекают Елочку в интеллектуальные беседы о литературе и искусстве, с неподдельным уважением относятся к ее не по возрасту зрелым суждениям, водят ее на самые дефицитные спектакли. Словом, все было пристойно, чистая юношеская дружба, ну а если имела место и влюбленность, что в этом плохого? Оказалось: фальшь, обман, лицемерие, подлость! Эти трое мерзавцев, забив Елочкину голову комплиментами и лестью, вовлекли впечатлительного, романтичного полуребенка в преступную деятельность и сегодняшним ранним утром, воспользовавшись тем, что Невзоровы на ночном дежурстве, проникли в квартиру уехавших на дачу соседей по лестничной клетке. Сработала хорошо скрытая сигнализация, мерзавцев, распивавших чужое шампанское, арестовали, но весь ужас в том, что вместе с ними увезли и Елочку, и сейчас дитя сходит с ума где-то в милиции, и вся надежда на Костю, у которого большие связи.

Уже до начала Птичкиного монолога я сообразил, что Елочка и есть та пятнадцатилетняя девочка, которая выбила Косте злосчастный зуб – вывод, для которого большого ума не надо, равно как для другого неприятнейшего вывода: зуб сильно осложняет дело. Милицейские нравы известны: хватай и вяжи; наверняка ребенка оскорбили, вынудили к самозащите, но милиционеры – народ мстительный, такого в протокол понапишут…

Птичка пояснила, что звонить Косте не решилась, разговор не телефонный, а покинуть Невзоровых не могла, дважды из обморочного состояния выводила. Я обругал всех троих гнилыми интеллигентами – нашли время для страданий! – позвонил Косте, велел ему не выходить из кабинета, услышал в ответ какое-то невнятное бульканье, с трудом отлепил от себя воскресших от надежды супругов и попер в отделение. При мысли о том, что Елочка может сидеть в одной камере с воровками и проститутками, я перешел с рыси на галоп и ворвался в Костин кабинет взмыленный.

Костя побулькал во рту, выплюнул какую-то жидкость и радостно провозгласил:

– Привет, Квазиморда!

– Откуда знаешь?

– Елизавета Львовна рассказала, можешь предъявить встречный иск за оскорбление своей светлой личности.

С этими словами Костя хлебнул из банки, побулькал, но тут зазвонил телефон, и жидкость пришлось выплюнуть.

– Завтра утром! – рявкнул он, швыряя трубку и снова поднося банку ко рту.

– Бормотуха? – поинтересовался я.

Костя прыснул, облил жидкостью стол и погрозил кулаком:

– Шалфей, чтоб ты лопнул! Мне полоскать велено, а здесь то звонки, то дурацкие вопросы. Можешь на пять минут захлопнуть пасть?

Я обещал, но, едва он хлебнул, заржал, вызвав знаменитое Костино взвизгиванье, завершившееся дружеской бранью по моему адресу, которая перешла в брань грубую, когда беспризорная банка сползла со стола и разбилась. Зато теперь можно было приступить к делу. Слушая меня с откровенной скукой, Костя вдумчиво облизывал языком то место, где еще утром находился дважды выбитый зуб.

– Золотой, – пожаловался он, – обыскались и не нашли. Может, проглотил?

– Сходишь, отмоешь и вставишь.

– А если не проглотил?

– Невелика беда, у тебя зубов еще на десять драк хватит. Ладно, ты мне самому зубы не заговаривай, выручай Елочку!

– Птичка не обидится, если я сейчас ей позвоню и скажу, что она дура? – проворчал Костя, доставая из ящика папку, а из папки лист бумаги. – Сразу нужно сигнализировать! Протокол!

– Разорви и брось в корзину, – посоветовал я.

– Допустим, – согласился Костя. – А зуб? Ребята с Петровки вместе со мной его искали как вещественное доказательство избиения майора милиции.

– Унтер-офицерскую вдову помнишь? Ты сам себе его выбил от злости на собственную глупость. И не тяни кота за хвост, снимай трубку и звони Потапову.

– Может, лучше министру? – язвительно спросил Костя. – Черт бы побрал эту девчонку! Знал бы, сразу бы отпустил, а тут, как на грех, ребята с Петровки, завертелось колесо… Да не писай кипятком, они сами отпустят, несовершеннолетняя, наверняка просто на шухере стояла.

– Снимай трубку и звони Потапову! – грозно напомнил я.

– Субординацию забыл, Квазиморда! Майор – генералу?

– Этот генерал в твоих помощниках ходил.

– Именно это и плохо, – возразил Костя. – То, что я в свое время придал ему ускорение, – прочно забыто, а вот то, что вызывал, и не раз, на ковер – всю жизнь помнить будет… Может, – с внезапным энтузиазмом, – Вася ему позвонит?

– Без тебя бы не догадались! Птичка телефон ему оборвала, заседает где-то.

– Помолчи и дай подумать. – Костя довольно мрачно пощелкал пальцами. – A-а, где наша не пропадала, поехали! Он раньше десяти с работы не уходит, пробьюсь как-нибудь. В худшем случае уволит на пенсию, буду с тобой телеграммы разносить.

Мы уселись в Костин «газик» и поехали на Петровку. Прав великий Вольтер: один друг лучше ста священников!

Теперь, согласно литературным канонам, воспользуюсь паузой и поведаю вам о Косте Варюшкине и его не совсем обычной судьбе.

Помните, я рассказывал про любовь королевских мушкетеров? Тогда я упустил одну важную деталь: Костя-капитан, он же Арамис, тоже втрескался в Катю, объяснился, был поднят на смех и в отместку нахамил, за что я в тайне от Андрюшки вызвал Арамиса на кулачный поединок и победоносно отколотил. Вася и Мишка-пушкинист, наши секунданты, подтвердили, что поединок прошел по правилам, и мы с Костей, как благородные мушкетеры его величества Людовика XIII, тут же на месте помирились и остались друзьями. Война разбросала нас по разным фронтам, мы потеряли друг друга из виду и встретились после Победы; затем пути снова разошлись: мы поступили в институты, а Костю с его редкими тремя орденами Славы внесли на руках в Высшую школу милиции, и за тридцать лет он прошел путь от лейтенанта до полковника, начальника милиции крупнейшего областного центра. О Варюшкине Константине Петровиче не раз писали в газетах, отмечая его бесстрашие в операциях по захвату всяких рецидивистов, и быть бы Косте сегодня генералом, обладай он, кроме личной храбрости, другими, куда более важными в тот период качествами. А этих важных качеств полковник Варюшкин был лишен начисто. Вызывает, к примеру, областное руководство, так, мол, и так, обкладываешь, как волка, драгоценного для области человека, директора овощной базы; полковник туповато моргает, напрягает скудный умишко и виновато соглашается, но в тот же день наведывается к директору с обыском и возвращает казне двести сорок тысяч рублей (случай был при мне, я тогда на недельку приехал к Косте рыбачить). Руководство снова вызывает, благодарит за бдительность и усердие, но в то же время дает понять, что эти, безусловно похвальные, бдительность и усердие, с другой стороны, позорят область и искажают правдивые показатели ее хозяйственного и морального расцвета. Полковник опять соглашается, что позорит и искажает, и в ближайшую же ночь надевает наручники на высокопоставленного прохвоста, из тайников которого извлекается набитый сторублевками чемодан и фунт камешков. А когда неуправляемый полковник посягнул на честь и достоинство еще более крупных личностей, имевших своим хобби продажу горожанам государственных квартир по цене кооперативных, в город прибыла инспекция, и не какая-нибудь дежурная, а возглавляемая лично бывшим товарищем Чурбановым, первым заместителем бывшего товарища министра Щелокова, зятем тоже бывшего, но самого Леонида Ильича Брежнева! В городе начался большой переполох, начальство спешно готовило банкеты и запасное белье, поскольку Чурбанов, с одной стороны, был не дурак выпить, а с другой – любил щелкать по лбу содрогавшихся от священного восторга подхалимов.

И тут Костя вновь допустил, одну за другой, две уже совершенно вопиющие, даже чудовищные политические ошибки. Во-первых, не устроил банкета в честь высокого гостя, что само по себе было актом вызывающим и оскорбительным; и, во-вторых, будучи приглашенным на ковер в августейшую резиденцию, обнаружил отсутствие не только священного восторга, но и чувства юмора, ибо на остроумную шутку Чурбанова: «Варю-Юшкин… Не самая подходящая для работника милиций фамилия!» – с ходу и бестактно ответил: «Конечно, не такая подходящая, как ваша, товарищ генерал!» И через полчаса получил на ознакомление приказ о разжаловании до младшего лейтенанта и увольнении из органов за аморальное поведение и развал работы.

Под нескрываемо радостные и бурные овации всякой швали Костя покинул город, поселился с семьей у престарелой мамы, дал о себе знать, и мы устроили военный совет. Вася, хорошо знакомый с положением в верхах, не без горести поведал, что оспаривать приказ всемогущего фаворита осмелится не всякий член тогдашнего высшего руководства, а посему следует избрать мудрую тактику выжидания, тихо уйти на дно и устроиться на не связанную с органами работу, каковую он готов немедленно Косте предоставить. Несколько лет Костя прослужил у Васи хозяйственником, а когда наступило новое время, с Васиной помощью стал добиваться правды в своем родном министерстве. Это оказалось далеко не простым делом, так как в досье бывшего полковника было понапихано такого, что члены специально созданной комиссии за несколько месяцев исхудали на нет и чуть не рехнулись, опровергая один нелепейший факт за другим. Но досье оставалось толстым, комиссия работала со скрипом, Вася не унимался, звонил, ходил в инстанции, подключил влиятельных людей и в конце концов добился компромисса: Варюшкина для начала повысили до майора, восстановили в органах и дали на кормление рядовое отделение милиции, где он сегодня и командует.

Непостижимая удача! По радиотелефону из Костиной машины я застукал Василия Александровича Трофимова в служебном кабинете, куда он минуту назад приполз после государственной важности совещания. Вася клялся, божился и прямо-таки рыдал в трубку, что ноги не держат, на совещании измордован и размазан по стенке, в голове колокольный звон, нервы в лохмотьях и прочее; наверное, если он и врал, то не чрезмерно, пришлось извиниться за беспокойство и честно сказать, что я арестован за якобы хулиганство, звоню по разрешению сердобольного конвоира, и если Вася не хочет, чтобы я подох в камере, пусть немедленно выезжает на Петровку, где его, весь в слезах, ждет Костя. Минут через пятнадцать Вася приехал, был введен в курс дела, с неподдельной искренностью и с помощью слов, которых, голову на отсечение, вы не найдете в Полном собрании сочинений Тургенева, высказал все, что о нас думает, вызубрил наизусть мои сведения о Елочке и вместе с Костей пошел к Потапову. Меня они с собой не взяли, так как мой внешний вид, по Васиному мнению, лишал любой рассказ достоверности, навевая мысли о бежавшем из-под стражи опасном бандите. Я же был так доволен собой, что не только не огрызнулся, но даже весело осклабился, делая вид, что высоко оцениваю сей низкопробный юмор. Затем, убивая время, я стал шастать вдоль ажурной металлической ограды известного всей Москве дома номер 38, мечтая об удачном завершении затеянного мероприятия, и очень скоро убедился, что Васина шутка оказалась не такой уж и дурацкой, ибо ко мне подошел какой-то сверхбдительный лейтенант, поинтересовался документом, тщательно его изучил, с превеликим подозрением сверил фотокарточку с моей физиономией и не без сожаления отпустил с миром. Легко представить, как возликовал бы Вася, увидев эту сцену! Но этот миролюбивый жест нисколько лейтенанта не удовлетворил, а, наоборот, обострил его бдительность, и на сей раз он направил ко мне угрюмого прапорщика, который, слюнявя палец, добросовестно полистал документ, дружески похлопал меня по штанам и куртке в поисках базуки и отправился докладывать лейтенанту добытые сведения, очевидно утешительные, поскольку отныне меня оставили в покое.

Порядком взбешенный, я похвалил себя за проявленные кротость и самообладание и стал, как обычно делаю в томительные минуты ожидания чего-то или кого-то, предаваться успокоительным философским размышлениям. Абсолютно довольными собою бывают только кретины, но я, познавая по совету древних самого себя, давно пришел к выводу, что являюсь человеком исключительно везучим (если не считать Степана, редких поломок запасных частей, абсолютно ненужных встреч с Лыковым и прочей ерунды), физически здоровым и морально почти что устойчивым. Столь же давно я установил, что наибольшую приподнятость духа и удовлетворение испытываю, совершая богоугодное дело, особенно тогда, когда выкладываюсь до отказа. В этом смысле я полностью солидарен с Монтенем, который полагал, что дающий получает больше того, кому он дает (нужно проверить, это Монтень, кажется, кого-то цитировал), а если вы стопроцентный прагматик и вам это кажется смешным, то думайте что хотите, например, что я помогаю ближним из тщеславия, корысти или примитивной веры в книгу, на страницах которой Господь ставит роду людскому плюсы и минусы. Кстати говоря, прагматиков и вообще эгоистов, с легкостью необыкновенной переносящих чужую боль, у нас стало слишком много; теперь часто спорят, что тому виной – насильственный ли атеизм или неизбежная при культе личности и дальнейшем заболачивании общества порча нравов; на мой взгляд, и религиозные фанатики, и безбожники-диктаторы с одинаковым усердием заливали и заливают мир кровью, а что касается порчи нравов, то о ней, как вы помните, еще почти две тысячи лет назад писал Сенека. А если взять на веру гипотезу древних, что количество добра и зла в мире одинаково, то во все периоды кошмарной истории человечества были люди хорошие и плохие, жертвы и палачи, святые и равнодушные. Лично я в эту гипотезу верю и посему исключительно бурную газетно-журнальную полемику о вчерашних и сегодняшних нравах воспринимаю не то чтобы спокойно, но с полным осознанием субъективности обеих сторон. Единственное, что приводит меня в состояние ярости и даже бешенства, так это плач мастодонтов по Сталину, при котором был вполне устраивавший их порядок. И если такому святому человеку, как Алексей Фомич, я отчасти Сталина прощаю, то к Лыкову и ему подобным прохвостам испытываю презрение и гнев, никогда не забывая, что именно подобные загубили и Андрюшку, и миллионы других хороших и честных людей…

Так, убивая время размышлениями, я шастал взад-вперед, выкручивая шею, чтобы не прозевать выхода из главного подъезда Васи, Кости и Елочки, которую мечтал лично вручить родителям. Из частых бесед с Костей я усвоил, что милицейский аппарат, в целом решительный и энергичный в борьбе с бандитизмом, тяжел, неповоротлив, недоверчив и бумаголюбив, когда дело касается пустяковых проступков, и больше всего опасался того, что из-за не стоящей ломаного гроша формальности Елочку могут оставить ночевать в тюремной камере. Известно, что труднее всего выкинуть из головы именно неприятные мысли, и вскоре, несмотря на неимоверные усилия выкинуть, я только об этом и думал. Почти час прошел, что они там делают, черт бы их побрал?

Сердце глухо стукнуло и опустилось в желудок: из подъезда вышли Вася, Костя… и генерал Потапов! Он лично довел посетителей до проходной, пожал Васе руку, кивнул Косте, и весь этот ритуал мне до крайности не понравился. Если точнее, мне до крайности не понравилось выражение лиц его участников, не угадывалось в них приподнятости и энтузиазма. Вы, может, помните, с каким лицом Мимино, герой кинофильма «Мимино», вышел из телефонной будки после крайне оскорбительного для него разговора с мнимой Ларисой Ивановной? Примерно такое же выражение появилось на лицах Васи и Кости, когда они ко мне направились.

В этот вечер кто только меня не облаивал, но такого еще не было. Соревнуясь друг с другом в изощренности, они осыпали меня отборнейшей бранью, каковой позавидовали бы шоферюги, обозленные вечной километровой очередью за солью у нашего, рядом с Речным вокзалом, грузового порта; не позволяя себе секундной передышки и не давая мне вставить слово, они втащили меня в машину, где с новой силой облаяли и, облегчив душу, сообщили нижеследующее… А, плевать на подробности, достаточно одной Васиной фразы:

– Твоя Елочка, старое пугало, была у них атаманшей!

Не стану рисовать душераздирающую сцену на Птичкиной квартире, поскольку женских и мужских слез, а также истерик терпеть не могу, а описывать их тем более. Забегаю вперед на две недели: хозяева взломанной квартиры проявили исключительное благородство, ибо отделались они бутылкой шампанского, и, что важнее, хозяин, к превеликому счастью, страдал застарелой грыжей, а хозяйка мигренью, и расплевываться с именитыми врачами не входило в их планы. Так что претензии взломанные не предъявили, общественность тоже воззвала к милосердию, кое на какие пружины нажали Вася и Костя, – короче, всех четырех отдали на поруки воспитавшим их коллективам.

Так что в конечном счете все закончилось благополучно, особенно для Кости. Во-первых, золотой зуб, как я и предполагал, обнаружился в Костином организме, и, во-вторых, уже тогда, когда мои друзья незаслуженно меня облаивали, я обратил внимание, что Костя делает это не с таким рвением, как Вася, и очень скоро выяснил, что в самом начале встречи генерал Потапов поздравил майора Варюшкина с присвоением очередного воинского звания. Так что в отличие от Васи, который еще долго на меня рычал, Костя остыл довольно быстро, тем более что вторую звездочку на погоне мы в нашей компании основательно обмыли.

Баба Глаша и Петька Бычков

Приятно сознавать себя человеком, без которого обществу жить затруднительно. Конечно, жить оно будет и в какую-то сторону развиваться, но со скрипом. Утром звонит мне Елена Сергеевна, начальница отделения связи, и не просто говорит, а стонет: «Антоныч, голубчик, выручай, мои чертовки будто договорились, одна за другой в декрет уходят, пенсии, переводы горой лежат!»

Не звонок, а чудо – попадание в самое яблочко! Вообще-то, я планировал начать сию деятельность недели через две, но как раз вчера Костя доложил, что расследование закончено и я могу нанести Петьке Бычкову визит, для чего доставка пенсии – на редкость удобный предлог. Так что не позвони мне Елена Сергеевна, позвонил бы я сам, но тогда уже не тот эффект, вроде бы не я необходим обществу, а наоборот. Итак, потопал оформляться, продумывая по дороге предстоящую дружескую беседу с Петькой и не без удовольствия прикидывая, что пенсии, переводы плюс телеграммы пополнят мой бюджет колоссальной суммой в полторы сотни в месяц, что позволит отметить день рождения Андрюшки с небывалым шиком. Птичка, конечно, снова будет ворчать, денег у нее много, и она обижается, что я ими не пользуюсь, в отличие от дальних родственников и просто знакомых, нахально залезающих в ее кошелек, как в собственный. Скорее всего, она права, роднее меня у нее никого нет и не будет, но я привык с огромным уважением относиться к полной своей независимости, ибо, как вам известно, я пока что конь и себе на овес плюс подарки Андрейке зарабатываю предостаточно.

От избытка благодарных чувств Елена Сергеевна удостоила меня поцелуем (лучше бы она это сделала лет двадцать назад), мигом оформила и выпроводила на доставку. Так начался этот, казалось бы, ничем не примечательный майский день, который завершился двумя неслыханными триумфами. Но прежде, чем о них рассказать, я сообщу вам немало других сведений, наблюдений и мыслей, которые в конечном счете и привели к вышеуказанным триумфам.

Имея некоторую склонность совать свой нос в чужие дела, я почтовую деятельность люблю не только за весомую добавку в бюджет, но и за то, что почта дает возможность наблюдать за жизнью широких масс клиентов. Большей частью это контингент обыкновенный, без героического прошлого или выдающегося ума, но имеются и вполне любопытные экземпляры: писатель, о котором уже говорилось, несколько заслуженных ветеранов войны и труда, один изобретатель вечного двигателя, бурно перестраивающийся ученый-историк, три-четыре мозговитых старикана, одна мать-героиня, штуки три самогонщиков и баба Глаша, признанная предводительница старушечьего поголовья, создающего на скамейках общественное мнение. Если о ком забыл, то вспомню. С одним поговоришь, с другим перекинешься словами, с третьим посудачишь, с пятым, десятым – глядишь, и поумнел, расширил кругозор, приобрел кучу всяких полезных сведений.

Ближе всех к почте находится подъезд, в котором на первом этаже проживает баба Глаша, что позволяет ей через раздвинутую занавеску наблюдать за передвижением жильцов и событиями во дворе. Если помните, баба Глаша сыграла значительную роль в моем духовном развитии, поскольку именно она не моргнув глазом подарила мне «Половой вопрос» с иллюстрациями, на который я выменял Монтеня. Вношу поправку насчет «не моргнув глазом»: подарила, именно подмаргивая и сыпя прибаутками.

Не бабка – чистое золото: сухонькая, в чем душа держится, ветром бы не сдуло, а взвали на нее пуд макулатуры, подтолкни – засеменит шаг за шагом да еще по дороге чесать языком будет безостановочно. Что же касается возраста, то баба Глаша не то чтобы слишком старая, но и не молодушка: девяносто два года девчоночке. А в магазин сама ходит, и не просто ходит, а любую очередь до визга и скандала всколыхнет, сама себе готовит, стирает, слух – как у летучей мыши, память – как у студентки, язык без привязи и хорошо отточенный, глаза как миноискатели, – словом, уникальное творение нашей живой природы. В области морали и нравов познания у бабы Глаши феноменальные: точно знает, кто с кем живет, кто от кого ушел и кто, наоборот, явился с повинной, по ком тюрьма плачет, а кого хоть в святые записывай. Боятся ее как огня: стоит бабке со своим летучим отрядом оседлать скамейки, жильцы норовят исхитриться и протиснуться бочком, чтобы не попасть в простреливаемую зону, а кому не удается, проходит сквозь строй, отряхиваясь от прозвищ, сплетен и насмешек. Упаси вас бог заполучить бабу Глашу во враги – никаким душем не отмоетесь. Но я хожу у нее в фаворитах, поскольку «Трифон, твой дед, Гришуня, вечерами у меня под окном торчал и так наяривал на баяне, что все деревенские собаки от лая охрипли». А вообще, баба Глаша, если отвлечься от ее неустанной борьбы за чистоту нравов, человек довольно добрый и справедливый, если может – делом поможет, а на дело сил не хватает – даст хороший совет. Для меня баба Глаша важный источник информации, поставщик иной раз неоценимых разведданных. Между прочим, именно она исхитрилась выведать и сообщить мне про день и час, когда к Елизавете Львовне приедут балбесы с маклером. Штирлиц!

Вот я и подошел к началу этой истории. Во время наших последних встреч Медведев сначала намекнул, что имеет ко мне дело, а потом его изложил. Я тут же согласился и взялся за выполнение со всей душой. Как известно из печати, анонимки у нас признаны явлением для общества вредным и больше не рассматриваются, но это теоретически, а практически тщательнейшим образом рассматриваются, ибо каждому очень любопытно узнать про чужие грехи и нажить себе капитал, изобличив их носителя. Лично я думаю, что с анонимками, как и с водкой, одними постановлениями не покончишь, во всяком случае при жизни двух-трех ближайших поколений, поскольку народ у нас поголовно грамотный и каждому хочется чего-то такое написать: один пишет книгу, другой слово на заборе, третий письменно требует улучшения телепередач, четвертый жалуется на невыплату денег, а пятый, у которого при виде недостатков болит душа, вдохновенно сочиняет доносы. А может, просто так сочиняет, от избытка времени или внутренней потребности сигнализировать. Правда, если в период культа доносчик пользовался заслуженным уважением и даже награждался, как Лидия Тимашук, разоблачившая врачей-убийц, то в наше время он слабо надеется на официальное признание своих заслуг и обычно пользуется псевдонимом. Так вот, Медведева донимал анонимщик по имени Доброжелатель, живущий явно среди нас и хорошо осведомленный о наших ветеранских делах. Конечно, никаких таких дел против закона и совести Медведев совершить не мог и лично за себя никогда ничего не просил, но за ветеранов хлопотал, бумаги с просьбами охотно подписывал, использовал для их пробивания настырного Лыкова и порою меня; Доброжелатель же сигнализировал, что за каждую оказанную услугу Медведев взимает с ветеранов дань, и немалую. Возник шепоток, к кому-то приезжали, по слухам, какие-то люди, чего-то допытывались, и на нервы Медведеву это сильно действовало, настолько, что он дважды порывался уйти с поста председателя совета, чего Доброжелатель, видимо, и добивался. Словом, от меня требовалось его найти и всенародно высечь на вечевой площади. Легко сказать – найти!

И вот тут-то на авансцену вышла баба Глаша.

– Тоже мне секрет, – прошамкала она, когда я рассказал про поставленную мне боевую задачу, – Петька Бычков! Настю до того довел, что она в другой район меняться хочет, объявление повесила.

И мне было поведано, что Петька, он же Петр Афанасьевич Бычков, будучи соседом матери-одиночки Насти Лужкиной по лестничной клетке, вломился к Насте с гнусным предложением, был облит горячим супом из кастрюли и в отместку завалил всякие учреждения подметными письмами за подписью Наблюдатель. И не какими-нибудь, от которых запросто отмахнешься, а исключительно изобретательными. Например, в письме указано, что Настя ежедневно и нагло варит самогон, реализуя его во вред здоровью советских людей и государственной казне. Два милиционера и одна собака приходят в гости – нет ни аппарата, ни самогона. Еще через месяц: у Насти скрывается опасный для народа рецидивист, портрет которого висит на доске около милиции. Попробуй не отреагируй! Ночной налет, проверка, просим прощения, ошибочка вышла. Еще через неделю-другую директорша фабрики, на которой Настя трудится в роли ткачихи, получает письмо: «Анастасия Лужкина, которую вы в газете хвалили за выработку лишних процентов, на всех углах обзывает вас воровкой, дурой и сожительницей вашего же шофера». И так далее. Почему баба Глаша уверена, что Петька Бычков? А потому, что и дураку ясно, что Петька Бычков, никому другому Настя суп на голову не выливала.

Убежденный несокрушимой бабы-Глашиной логикой, я начал расследование, которое предваряю воспоминаниями и размышлениями.

До революции, когда не всем в обязательном порядке вменялось забивать мозги алгеброй, быть бы Петьке дровосеком. Но в эпоху неограниченных возможностей, созданных народной властью, родители сунули Петьку в школу, в которой он и переваливался из класса в класс, как куль с мукой, изнемогая под бременем знаний и временами задерживаясь для лучшего их усвоения на второй год. Его биографию Андрюшка запечатлел в юношеской поэме, отрывок из которой сохранился в кладовке:

Петька шустрым рос мальчонкой,

Со смекалкой и умом.

Слов не меньше как с полсотни

Знал он на году восьмом.

Кретин, дубина, осел, а приспособился, уловил свой шанс за хвост! «В те времена укромные, теперь почти былинные, когда срока огромные плелись в этапы длинные…» – словом, в тот, с одной стороны, возвышенный, а с другой – смутный период наверх стала бурно всплывать накипь, всякого рода гнусь, усмотревшая в сотрясаемом беззакониями обществе удивительные для себя возможности. Это я сегодня пишу, обогащенный чужим и собственным опытом, но и тогда наших полудетских мозгов хватало, чтобы понять, что свою ослиную тупость Петька с успехом компенсирует непримиримостью к врагам народа вообще и к их детям в частности, особенно к тем, кто хорошо учился. Их-то он и третировал с высоты своего пролетарского происхождения и безмерной преданности, проходу не давал, мелом на партах писал, на спины бумажки приклеивал, на собраниях горлопанил и требовал исключения. Не скажу, что все мы вели себя по отношению к детям посаженных врагов слишком благородно: сказывались и репродукторы-громкоговорители, из которых гневный диктор по десять раз на день призывал покончить с бухаринскими (и прочими) бандами, и «Пионерская правда», учившая нас больше жизни любить лучшего друга всех детей, однако при всем том мы к своим несчастным школьным товарищам испытывали сочувствие, и тех, кто не исчезал вслед за родителями, а по какому-то недосмотру оставался в школе, стремились в обиду не давать. Когда Верочка Щукина, светлая головка, не вынесла Петькиных издевательств и уехала к бабушке в деревню, а Коля Ковалев, наш лучший математик, плача, ушел из школы учеником в хлебопекарню, мы устроили Петьке темную, и жестокую, – недели три провалялся и на время притих; и Захарке Лыкову морду били, хотя он, как парень относительно неглупый, предпочитал не прямое издевательство, а патриотические заметки в стенгазете. Но обо всем этом, а также о том, как повел себя наш директор Василий Матвеич, я расскажу чуть после, а сейчас продолжу о дальнейшем жизненном пути Петьки Бычкова.

Когда возникли советы ветеранов и мы стали заполнять анкеты о фронтовом прошлом, обнаружилось, что Петька всю войну выполнял особо важные задания, но не на западе страны, где шли бои, а на востоке, где он в неимоверно трудных погодных условиях нес боевую службу по охране и перевоспитанию врагов народа, а в дальнейшем и предателей вроде Девятаева и воскрешенных впоследствии благородным пером Сергея Сергеевича Смирнова защитников Брестской крепости, которых величайший на свете гуманист объявил изменниками Родины. После Двадцатого съезда уцелевшие враги и изменники возвратились домой, а Петька остался без любимой работы, ну, не совсем остался, конечно, потому что такие ценные кадры на улице не валяются, но именно без любимой, и до выхода на заслуженную воинскую пенсию перебивался охраной каких-то складов от проникновения жуликов и несунов. Не то! Однажды, разнося пенсии и переводы, я застал Петьку в состоянии сильного подпития, и он, частично потеряв присущую его профессии бдительность, ознакомил меня с фрагментами из своего прекрасного прошлого. Полная и бесконтрольная власть над раздавленными людьми – вот почему та работа была любимая. Хотя вся кровь кипела и пальцы в сжатом кулаке хрустели, я сидел, слушал, поддакивал – уж очень хотелось понять, что там происходило, какие чувства испытывал этот примитивный недочеловек, который профессора-астронома и доходягу-писателя приспособил чистить нужники («а от них больше никакой пользы, мозгляки паршивые»), а бывших фронтовых офицеров, даже одного полковника из Бухенвальда, отрядил бить кирками мерзлую землю, и прочее. И все же я не выдержал, встал, обложил его лютой бранью, ушел – и больше пенсии ему не носил.

Меня он с той поры ненавидит, но боится: во-первых, знает, что я дружу с властью – с Васей Трофимовым и Костей Варюшкиным, а перед властью Петька привык подобострастно пресмыкаться; во-вторых, опять же знает, что в случае чего я могу очень даже серьезно врезать, так что лучше со мной не связываться. Ветераны его сторонятся – брезгуют, но, как выразился по поводу Лыкова Медведев, опасаются – а не остались ли у старой кобры ядовитые зубы? Народ у нас ученый, сегодня гласность и перестройка, а завтра? Более или менее терпимо относится к Петьке разве что Лыков, да и тот не такой дурак, чтобы демонстрировать свою терпимость, – пачкаться никому не охота. Живет Петька со старой женой, забитой и навсегда, видать, запуганной, детей у них нет, – словом, доживает свою никчемную вредную жизнь.

Может, теперь вам понятно, почему я с ходу поверил бабе Глаше: да, Петька Бычков вполне мог оказаться искомым анонимщиком, всей своей поганой биографией он к этой деятельности был подготовлен преотлично.

Хотя Костя всячески отбрыкивался и взывал к моей совести, я без всякой жалости взвалил на него это малоприятное дело. Анонимщиков Костя не выносил, причем главным образом потому, что разоблачать их бывало до крайности хлопотно и противно. Не опомнившись еще от истории с Елочкой, поминутно меня ею попрекая, он вопил, что лучше бы я попросил его пойти с голыми руками на вооруженного до зубов бандита. Я обещал при случае обратиться к нему с подобной просьбой, но сейчас потребовал незамедлительно заняться нашим старым школьным приятелем Петькой.

В детективах принято приводить различные словечки из жаргона воровского мира, знание которых необходимо сыщикам для углубленного понимания сложной души преступника. В разговорах Костя тоже сыпал словечками, но я не стану засорять ими данное повествование, поскольку в них путаюсь, да и вообще не люблю. Но одно приведу, его он употреблял, когда в розыске случалась крупная неудача, ложное попадание. Это словечко, а именно «клиент протух», Костя без особого уныния, даже с неким злорадством произнес, когда экспертиза показала, что хотя анонимки писаны мужской рукой, но принадлежат они не Петьке Бычкову, а гражданину по фамилии Икс, разыскивать которого милиция, озабоченная квартирными кражами, доставкой нетрезвых людей в вытрезвители, самогоноварением и прочим, в данное время возможностей не имеет, и если Икс мне так уж необходим, то я могу дать объявление в «Вечернюю Москву» с просьбой откликнуться.

Донельзя разочарованный, я поплелся к бабе Глаше… Бабуля моя бесценная, живи до ста лет и даже в два раза больше! Ну, вылитый Штирлиц! У Петьки, конечно, не семь пядей во лбу, но и не такой он набитый дурак, чтобы самому писать, ходит к нему этакий прыщ с Левобережной, морда кирпича просит, шея по веревке плачет, глаза крысиные, а в сумке завсегда бутылки звякают. Не иначе как этот прыщ и пишет под Петькину диктовку, хочешь верь, хочешь проверь.

Чтоб не утомлять ваше внимание избыточными деталями, сообщу, что за прыщом я проследил, адрес аккуратно записал и добытые сведения вручил исключительно тяжело вздохнувшему Косте, честно предупредив, что, если и этот клиент протухнет, баба Глаша добудет десяток других. Не протух! На сей раз Костя сработал на славу: все доносы на Медведева и Настю написаны рукой Ивана Козодоева, пенсионера, боевого соратника Петра Бычкова по караульной службе, ранее не судимого, если не считать привода за квартирную драку и штрафа за самогоноварение. На радостях я приволок бабуле огромную, с письменный стол, коробку конфет, расцеловал в обе щеки, пообещал все газеты отдавать ей на макулатуру (бабуля подторговывает абонементами – прибавка к пенсии) – словом, так растрогал мою бесценную, что она заставила меня выдуть самовар чаю с клюквенным вареньем и в который раз пожалела, что не открыла окно моему деду, когда он наяривал на баяне.

В тот же вечер мы с Медведевым, Костей и Птичкой устроили военный совет, решая, всенародно ли выпороть Петьку Бычкова или просто захлопнуть ему пасть. Медведев проголосовал за пасть, так как доносы касались его лично, Птичка из чувства жалости к забитой Петькиной жене тоже высказалась за, Костя активно их поддержал (на хрена ему лишняя работа, вызовы, допросы, мало у него других хлопот), и я, настаивавший на порке, с глубочайшим сожалением подчинился воле большинства.

А теперь возвращаюсь к началу этой главы. Оформившись и набив сумку деньгами, я лихо поднялся на третий этаж к Петьке, вручил ему пенсию и завел с ним задушевнейший разговор. Услышав, что он доносчик, клеветник, сукин сын и подлец, Петька почему-то занервничал и пытался выпереть меня из квартиры, так что пришлось применить физическую силу. Я ухватил его за грудки и так швырнул в кресло, что то ли в нем, то ли в Петьке что-то хрустнуло, потом выслушал, как музыку, вопль о привлечении за избиение и душевно извинился за неумышленную, не свойственную мне грубость. Затем я заставил его позвонить Насте и заверить ее, что никакого беспокойства от него ей отныне не будет и свое объявление об обмене она может снимать. Схваченный железной рукой за горло, Петька позвонил и заверил, поклялся мне, что отныне будет в первых рядах борцов за моральную перестройку, в порыве раскаяния выдал мне еще кое-какие ошеломляющие сведения, и на сем мы расстались.

Человек, которому надоело врать

Я уже упоминал, что в числе моих клиентов имеется ученый-историк, он же философ и публицист, находящийся в процессе перестройки. Вот уже более сорока лет, будучи на своем боевом посту, я перетаскал ему сотни две переводов – гонорары за научные и псевдонаучные публикации, и поэтому каждое мое появление Юрий Николаевич встречает с неподдельным энтузиазмом, ибо, как выразился немецкий философ Лихтенберг, даже самый мудрый человек больше любит тех, кто приносит деньги, чем тех, кто их уносит. А у Юрия Николаича три дочки (старшей под сорок) и четверо внучат!

Хотя он знает, что лиц его профессии я не слишком уважаю за восторженный визг, которым они сопровождали каждое высказывание сменявших друг друга вождей, между нами установились не скажу чтобы дружеские, но доверительные отношения, и, когда у обоих есть время, мы охотно беседуем. Много лет Юрий Николаич служил в каком-то сверхзакрытом архиве и, веря, что я его не продам, частенько рассказывает не предназначенные для печати истории о Сталине, Хрущеве, Брежневе и их соратниках. Человек он эрудированный, веселый и остроумный, хотя и циник, что в данном случае понятно, так как профессия обязывает его думать одно, а говорить другое.

Сегодня я притащил ему перевод на три сотни за журнальную публикацию о перебитых ленинских кадрах, получил трешку на чай (у него беру, клиент он широкий и щедрый) и был приглашен на беседу.

– Статью прочитали? – нетерпеливо спросил он.

– Даже два раза. Наконец-то вас прорвало! Много отзывов?

– Сплошной трезвон! Но чуть ли не половина звонивших обещала набить мне морду.

– Рад за вас.

– За то, что мне набьют морду?

– Получить по морде за правду почетнее, чем орден за ложь.

– Ваше или Монтеня?

– Мое. Жаль, раньше не написали эту статью, материал-то у вас был, года два назад рассказывали. Запоминают Колумбов, а не тех, кто повторял их плаванье.

– Какой из меня Колумб! Мне нужна не слава, а кооперативная квартира для младшей дочери, сколько можно жить в коммуналке. А что касается того, что раньше не написал… Эх, Григорий Антоныч, у меня отличнейшее настроение! По рюмашечке, а?

– Нахожусь при исполнении…

– Плевать на исполнение! Я чувствую себя как крепостной, которому дали вольную! Стоит за это выпить?

Я согласился, что стоит, и мы выпили.

– Антоныч! – торжественно изрек профессор. – Признайтесь, что сегодня впервые за сто лет нашего знакомства вы слегка меня зауважали. Угадал?

– В общем, да. Хотя, если честно, заслуга ваша не так уж велика: во-первых, кое-что проскочило в печать до вас, во-вторых, как сказал один очень умный человек, с особым наслаждением топчут то, что некогда внушало ужас.

– Верно, – согласился Юрий Николаич. – Хрущев не мог простить Сталину того, что плясал у него на даче гопака, труднее всего забывается унижение… Нет, ваше вернее: то, что внушало ужас… Ужас и страх, с утра до ночи, и особенно ночью, я ведь тоже прошел через это… Не помните, за что принесли мне мой первый гонорар?

– Великолепнейшим образом помню. Вы с отчаянной смелостью взяли под защиту человека, очень в ней нуждавшегося, – товарища Сталина. Доказали, что теперь, когда он открыл новые горизонты в смысле языкознания, страна может прямиком дуть к коммунизму.

– Ну и память, черт возьми! А следующий гонорар?

– Был большой перерыв – года три, кажется.

– А почему перерыв, не знаете? А потому, что Сталин прочитал статью и обронил: «Написано бойко, но подхалим. Подхалим!» Почему именно я попал в подхалимы, когда от желающих лизать его сапоги не было отбою, – до сих пор не пойму, но пришлось лечь на грунт, притихнуть и вздрагивать по ночам, когда мерещились шаги на лестнице. Вот так! С этим ясно, а следующий гонорар?

– Минутку… Когда вождь скончался и слезы на ваших глазах высохли, вы едва ли не первым провозгласили, что настоящим, почти что гениальным теоретиком и практиком является не покойник, а его преемник Никита Хрущев. Кажется, в «Известиях»?

– Живая хронология! – воскликнул Юрий Николаич. – Я ожил, воскрес, как погибающий в пустыне путник, нашедший колодец! После Двадцатого съезда я работал как одержимый, газеты и журналы засыпали меня заказами, я был августейше одобрен, награжден…

– Можно продолжить? – спросил я. – И тут Никита Сергеич почти что добровольно стал пенсионером. Но не успел он, кажется, еще получить свою первую пенсию, как вы опять чуть ли не первым догадались, что он был волюнтаристом.

– Далеко не первым, – Юрий Николаич чуточку покраснел, – в Колумбы я никогда не лез. Кстати, прошу в качестве смягчающего обстоятельства учесть, что от приглашения в консультанты фильма «Дорогой Никита Сергеич» я отказался.

– Предчувствие? – спросил я.

– Пожалуй. Никита зарвался, и аппарат его сожрал. Потом лично Михаил Андреич Суслов, так своевременно отправивший своего благодетеля на пенсию, – впрочем, у него был перед глазами отличный пример: точно так же Хрущев расправился со своим спасителем Жуковым – лично посоветовал мне заняться научными изысканиями в области освоения целины. Было немного стыдно, зато на целине я защитил докторскую и доставил вам массу работы.

– Вы еще забыли про землянку на Малой земле, – мстительно напомнил я.

– А кто про нее не писал? – огрызнулся Юрий Николаич. – Историческая реликвия! Если бы даже этой землянки не было (а ее, кажется, в самом деле не было), ее нужно было бы выдумать! Нешуточное дело – кузница, где ковалась Победа. Авторитет вождя!

– Но не все же брехали, – сказал я.

– Тот, кто не брехал, превратился сначала в лагерную, а потом в звездную пыль!

– То было при Сталине, потом за правду не сажали, просто не печатали.

– Иными словами, лишали куска хлеба, – согласился Юрий Николаевич. – А дочки? А первые внучата?

– Разрешите сослаться на Монтеня. Имея в виду ваш случай, он писал, что никакая личная выгода не оправдывает насилия, совершаемого над нашей совестью.

– У вашего Монтеня было богатое поместье и куча золота.

– А у Булгакова и Платонова что было? Куча долгов. На хлеб они с грехом пополам зарабатывали. Платонов, великий Платонов – дворником! – а без икры научились обходиться. Вам же очень хотелось кормить дочек икрой, а самому ходить с набитым халвой ртом.

– Какой, к дьяволу, халвой?!

– Неужели не читали Леонида Соловьева, автора несравненного Ходжи Насреддина? О, мудрый эмир, о, мудрейший из мудрых, великий владыка, подобный солнцу своим блеском! Не пойму, как Соловьев уцелел, ведь лучшей пародии на культ личности никто так и не написал. А Сталин был человеком очень даже неглупым и начитанным, уж Соловьева читал наверняка – и почему-то не посадил. Загадка, судьба-индейка! Так насчет халвы. Пресветлый эмир либо набивал своим мудрецам рты халвой, либо повелевал лупить их палками по пяткам. То же самое делал и Сталин со своими скоморохами, воспевавшими его военные, научные и гражданские подвиги, а за ним и его преемники. Мало, что ли, халвы вам досталось?

– И по пяткам тоже.

– Значит, заслужили. Из истории известно, что диктатор кормит своих мудрецов исключительно за громкий и преданный лай, а кто лает недостаточно усердно, тот изгоняется из стаи и кормится объедками.

– Если с него в воспитательных целях предварительно не сдирают шкуру, – усмехнулся Юрий Николаич. – Немало философов и историков Сталин перевоспитал именно таким образом… Сейчас нас принято упрекать, напоминать, что ложь – удел раба. Думаю, что подавляющее большинство моих коллег дорого бы дали, чтобы их писания были прочно забыты. Не выйдет! Молодые кадры, знающие о культе личности понаслышке, тщательно изучают старые подшивки и с ликованием вытаскивают нас за волосы. Будто мы, оставшиеся в живых, могли вести себя иначе… Неправда, как говорил Платон, достигает предела, когда несправедливое почитается справедливым. Мы все приложили к этому руки, я, скажем, писал, а вы читали и молчали. Мы все напрочь забыли, что философствовать – значит сомневаться; от сомнений нас отучали и палкой, и халвой. А ведь кто из нас не понимал, что общество начинает загнивать с того момента, когда исчезает правда! Это теперь мы торжественно провозглашаем, что склонять колени можно только перед истиной, а не перед человеком, заполучившим на нее монопольное право… За истину!

Мы чокнулись.

– А ведь было время, Юрий Николаич, – сказал я, – когда история и философия считались науками, а историки и философы – учеными.

– Было… А может, это нам приснилось?

– Вы в состоянии представить, чтобы Ключевский или Соловьев ждали указаний государя императора, как следует оценивать версию о приглашении варягов на Русь или правление Ивана Грозного? Или чтобы Пушкин консультировался с Бенкендорфом, когда писал Годунова и «Историю пугачевского бунта»? А вы даже сегодня ждете, когда высокопоставленная комиссия решит, кто был врагом народа, а кто не был.

– Между прочим, комиссия это решает с моей помощью, – не без гордости сказал Юрий Николаич. – Чуточку меняет дело, не так ли?

– Не очень, – возразил я. – Ходите вы вокруг да около, сплошные оговорки. Лучше бы, не дожидаясь указаний, взяли бы и написали всю правду. Не по кусочкам, как в вашей последней статье, а всю правду.

– Эх, Григорий Антоныч…– вздохнул Юрий Николаич,– не так все просто, как вы думаете. Помните библейскую притчу, как Моисей сорок лет водил евреев, бежавших из египетского плена, по Синайской пустыне? Моисей просто ждал, чтобы вымерло поколение, побывавшее в рабстве! Чтобы в обетованную землю пришли люди, родившиеся свободными! Неужели не видите, как историки, философы, социологи хватают друг друга за глотки? Да и писатели тоже – идейная борьба! И будут хватать, потому что тех, кто разрушает пьедесталы, не так уж намного больше, чем тех, кто скучает по старым порядкам. Ну, допустим, напишу я всю правду, какой ее вижу, а вы же первый поднимете крик, что я перевертыш и приспособленец, поскольку всю жизнь писал обратное. Единожды солгав, кто тебе поверит, а мы лгали десятилетиями! Подождем, пока наше поколение вымрет, будущие Ключевские и Соловьевы сегодня ходят в коротких штанишках, правду суждено сказать им… А я им помогу!

Юрий Николаич подошел к письменному столу и вытащил из ящика толстую папку.

– Обратите внимание на дату, – он протянул мне папку, – начато пятого апреля тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, через месяц после похорон Сталина… Кстати, мы редко вспоминаем, что в один день с ним умер великий Сергей Прокофьев! Даст бог, пройдет время, и в этот день будут поминать именно Прокофьева… Я как-то вам рассказывал, что имел доступ к сверхважным и сверхзакрытым документам. Над этой рукописью я работал пятнадцать лет.

– «Сталин. Жизнь и смерть тирана», – прочитал я. – Дайте на денек, хотя бы на ночь.

– Не дам.

– Почему?

– Архив Сталина еще закрыт.

– Так напечатайте ее, черт возьми!

– Я же вам сказал, что архив еще закрыт.

– Хотя бы попробуйте!

– И не подумаю. И знаете почему? – Юрий Николаич невесело усмехнулся. – А вдруг ее напечатают? Не делайте круглые глаза: именно того, что ее напечатают, я и боюсь. Да, боюсь: сталинистов хоть пруд пруди, а у меня дочки, внучата…

– Мне жаль вас, Юрий Николаич.

– А мне, думаете, самого себя не жаль? Пятнадцать лет работы, уникальные документы, с которыми знакомы единицы… А разве Пимен свою летопись напечатал? Но ею, вспомните, воспользовался Пушкин! А, к дьяволу! Хотите забавный эпизод?

А чего мне его, с другой стороны, жалеть? Всю свою жизнь пускал мыльные пузыри, но прожил ее вполне благополучно, был не раз обласкан и награжден; ну а то, что не использовал единственного шанса что-то после себя оставить, я и вовсе не могу оправдать: даже трусость должна иметь разумные пределы.

Эпизод тем не менее я слушаю с вниманием.

– Итак, жили-были три академика, – начал Юрий Николаич, – из самых в свое время известных и авторитетных. Не философы – львы, Сократы! Пожалуй, Сократа беру назад, слишком для него много чести, он все-таки академиком не был и персональной машины не имел; лучше львы и мудрецы, какие бухарскому эмиру и не снились. Чуть вождь приоткрывал рот – не просто восторги вроде «о великий и несравненный!», а теоретические обоснования. Крупнейшие в мире специалисты по четвертой главе «Краткого курса истории партии»! Как известно, в этой главе вся философия подана как таблица умножения: никакие тебе Спинозы и Гегели не нужны, все разжевано, ясно и до изумления вульгарно. Ну что-то вроде американского издания «Войны и мира» на двадцати страничках – было такое, для занятых людей, которым некогда было засорять мозги размышлениями. Знаменитая четвертая глава, азбука диалектического материализма, его вершина! Единственный недостаток – мала по размеру, автор при всей его гениальности разогнаться не сумел, философом он был довольно примитивным. И вот три академика разбавляют четвертую главу целым Байкалом пресной воды и создают на этой основе учебник марксистско-ленинско-сталинской философии, который заслуживает благожелательного кивка самого Хозяина и первую премию его имени. Каково?

– Пока ничего забавного, – проворчал я. – Обыкновенные прохвосты.

– Ошибаетесь, – возразил Юрий Николаич, – стать академиками по общественным наукам в то время могли лишь прохвосты незаурядные. Я же подчеркивал – львы! Однако согласен, начало этой истории достаточно банальное, зато концовка достойна пера Вольтера! Итак, получили они Сталинскую премию первой степени, тысяч, кажется, двести по старому счету, и что же с этой огромной суммой делать? Разделить на три части, приобрести всякое барахло или положить на сберкнижки? Так бы поступили прохвосты, как вы говорите, обыкновенные, а наши же решили денежный капитал обратить в политический. Жили они на окраине академического поселка, на их дачах дорога кончалась, образуя, как кто-то удачно сострил, «философский тупик»; и вот новоиспеченные лауреаты задумали и осуществили политически грамотную и идеологически выдержанную идею: на полученную денежную премию заказали известному скульптору бронзовую фигуру вождя и водрузили ее на пьедестал у своих дач. Патриотизм, верность идеалам, любовь и преданность! Сталин, говорят, растрогался до слез; впрочем, думаю, что, скорее, усмехнулся и процедил про себя: «Подхалимы… Подхалимы, но полезные». Между тем академики насадили вокруг пьедестала цветы, сдували с бронзового идола пылинки… Казалось бы, благородный пример грядущим поколениям на века, но люди смертны, даже бессмертные; наступает март 1953-го, потом Двадцатый съезд, постановление о культе личности, последующие события – и портреты, изваяния вождя настоятельно рекомендовано убрать к чертовой матери. Вот тут-то и потребовалось бы перо Вольтера! Владельцы идола, страшно обеспокоенные, бегут в сельсовет, возмущаются: обратите внимание, торчит у наших дач бронзовое пугало, пейзаж портит, требуем убрать. А сельсовет: извините, но политически вредное пугало – ваша личная собственность, убирайте за свой счет. Пришлось снова сбрасываться, нанимать тракториста, и при огромном стечении чрезвычайно довольного редкостным зрелищем народа предводитель львов дрожащей старческой рукой святотатственно набросил петлю на шею идолу, тракторист весело рванул за рычаги и поволок нужный стране цветной металл на пункт вторсырья. Погодите, еще один эпизод! Вы сто раз проходили мимо Дома Правительства, ну, трифоновского Дома на набережной у кинотеатра «Ударник», откуда во второй половине тридцатых годов известных всей стране жильцов переселили в лагеря. В свое время дом, как невеста цветами, был напичкан изваяниями вождя, которые, как мы уже установили, Никита Сергеич велел убрать. Чтобы не слишком надрываться, дворники просто перетащили бюсты на балюстраду у крыши, откуда они с улицы не были видны, и на этом успокоились. И вот однажды киношники забрались на эту самую балюстраду, с которой открывался эффектный вид на Кремль, стали готовить съемку – и замерли, ошеломленные сказочно-неправдоподобным зрелищем. Бюсты вождя, вселявшего в души людей восторг, ликование, ужас и трепет, обнаглевшие от безнаказанности жильцы приспособили для совершенно уж низменных целей: навесили веревки и сушили трусы, рубашки, кальсоны… Попробуйте сказать, что не впечатляет! Воистину: от великого до смешного один шаг!

– Впечатляет, – согласился я, – но дайте почитать рукопись.

– Не раньше чем через год-два.

– А если я за эти годы скончаюсь? Будете мучиться угрызениями совести.

– Ничего, вы мне сами доказали, что она у меня дубленая.

– Вам не так аккуратно будут приносить переводы.

– Это уже существенней… Ладно, я подумаю.

– Кто-нибудь знает про рукопись?

– Два-три человека.

– Лыков, ваш сосед, случайно, не знает?

– Этого еще не хватало! С этим парнем я беседую только о погоде.

– Эх, растравили душу! А если не вынося – у вас дома?

– Я же сказал, что подумаю.

– Спешите, пока я жив!

На сем мы расстались, и я поспешил с доставкой к другим клиентам.

Накаркал, да еще как! Выйдя из лифта, я увидел двух парней, настроенных весьма решительно. В руках у одного сверкнул нож.

– Дыши спокойнее, дед, – сказал тот, кто с ножом. – Дай на память сумку.

Лезвие слегка коснулось живота – очень неприятное ощущение.

– Берите, ребята, на здоровье. – Я дружелюбно осклабился. – Только денег здесь чепуха, сотни две осталось, раньше, что ли, не могли со мной познакомиться?

– Не расстраивайся. – Тот, кто без ножа, снял сумку с моего плеча. – Часики имеешь? Да нет, таскай сам, только пять минут не выходи, сопи в обе дырочки и напевай про себя песни. Чава-какава, дед!

Лопухи! Выследили однорукого, легкую добычу… Знали бы они, что моя правая бьет, как молот! Все равно куда, лишь бы попасть. Одного я рубанул в челюсть, другому врезал под ребра – и оба прилегли: один – совсем тихо, а другой – издавая булькающие звуки. Нож я подобрал, попросил выскочившего на шум Витьку Калугина, из совета ветеранов, чем-нибудь связать ребятишек и позвонить в милицию.

К приезду Кости они очухались.

– Считай, что твой портрет я нарисовал, – многообещающе сказал тот, кто получил по челюсти.

– Ну и зря, друг, и ты не Леонардо, и я не Джоконда.

– Сочтемся, дед! – пообещал другой.

– Вряд ли, – усомнился я. – Ну сколько я еще проживу? Лет пять-шесть. А ты выйдешь годков через десять. Костя, не те, кого искал?

– Может, и те. – Костя почесал в затылке. – Почерк похож. Если те, получишь ценный подарок – мою личную благодарность.

В общем, день прошел полезно: побеседовал с интересным человеком, помог родной милиции и добавил к зарплате трешку. О ней я вспомнил, когда пришел домой. Трешка! Подумаешь, деньги, а ведь было время, когда такого же достоинства купюра до крайности меня взволновала. Воспоминание детства!

Прерываю повествование и лезу в кладовку.

Трешка

(Из кладовки)

Мне было лет десять, когда я познал великую силу денег. До того памятного дня нам с Андрюшкой тоже доводилось ворочать немалыми суммами, но то были деньги абстрактные, без плоти и крови. А нам до зарезу нужны были наличные, так называемые не педагогические деньги. Дело в том, что двадцать копеек, выдаваемые на воскресное мороженое или кино, были нашим пределом. Но наши потребности были значительно шире. Мы чувствовали себя в силах есть мороженое каждый день, причем готовы были биться об заклад, что три, а то и пять порций не принесут нам вреда. Но с нами никто не собирался спорить, ибо взрослые с присущей им самоуверенностью считали, что лучше нас знают наши потребности. Видимо, они полагали, что, выдав мальчишке полтинник, они свернут его с пути добродетели, как будто он, получив такую гигантскую сумму, немедленно отправится прожигать жизнь в Монте-Карло.

Поэтому мы вынуждены были удовлетворять постоянный голод в наличных за счет сделок с совестью. Теперь я могу признаться в том, что ежедневно вместо двух килограммов хлеба мы покупали на двести граммов меньше, а на заработанные деньги приобретали пятьдесят граммов монпансье. Мы с хрустом грызли леденцы молодыми зубами, нимало не заботясь о чудовищности своего поступка. И лишь много лет спустя я раскаялся. Сидя на приеме у зубного врача, я понял, что нужно было покупать конфеты помягче.

Однако вернусь к началу. В один прекрасный зимний день в нескольких шагах от магазина я нашел скомканную и промерзшую до костей трешку. Это были большие деньги, и у меня остановилось дыхание: три рубля, между нами говоря, на улице не валяются. Пока трешка таяла у меня за пазухой, я приводил в порядок свои мысли: Андрюшка лежал дома с вывихнутой ногой и ничем не мог мне помочь. Собственно говоря, я рассчитывал найти более крупную сумму денег. Ее размеры я точно не определил, но знал, что она значительно, во много раз превышает найденную трешку. Так что поначалу я был разочарован. Раз уж эта никому не нужная трешка все равно валялась в снегу, почему бы ей не быть хотя бы десяткой? Или… страшно сказать! Если бы я нашел «страшно сказать», то знал бы, как поступить. В витрине магазина «Динамо» стоял двухколесный никелированный велосипед, возбуждавший у нашего брата мальчишки туманные мысли о пределах человеческого счастья. Разумеется, мы с Андрюшкой купили бы велосипед и немедленно прокатились бы по улице, хладнокровно считая, сколько встречных мальчишек упадет с разрывом сердца.

Я поймал себя на том, что начинаю ненавидеть найденную трешку. Я тогда еще не знал, что неудовлетворенность и стремление к большему – движущая сила и что, когда человек всем доволен, он останавливается в своем развитии. Но стихийно я это сознавал и изо всех сил проклинал ни в чем не повинную трешку за то, что она не оказалась более крупной купюрой.

Я призвал себя к порядку и начал думать, как получше израсходовать свой капитал. Как я ни крутил, получалась нехитрая комбинация из монпансье, пряников и маковок. На долю секунды мелькнула мысль о том, чтобы прийти домой и жестом, исполненным неслыханного великодушия, протянуть трешку маме, но материальные издержки настолько превышали моральный выигрыш, что я с ходу от этой мысли отказался.

Васе и Косте, которые проходили мимо, показалось странным выражение моего лица. В то время я думал, что наша встреча – случайность, и лишь теперь понимаю, что она была закономерна. Ибо друзья совершенно непостижимым, еще не изученным наукой собачьим нюхом всегда чувствуют, когда у приятеля имеются наличные деньги. Узнав о моих сомнениях, Вася и Костя великодушно и без всяких колебаний предложили свои услуги. Они были согласны разделить со мной бремя моего богатства на условиях, которые приводили их в восторг. Вася сказал, что хотел бы получить свою законную долю наличными, так как он копит деньги на авторучку, а Косте срочно нужны были два рубля на бамбуковую палку.

– А что нам с Андрюшкой останется? – с негодованием спросил я.

– Ты еще найдешь, – с уверенностью сказал Вася.

– Ты везучий, – льстиво добавил Костя.

Я показал им фигу – жест, который на всех языках означает несогласие с мнением предыдущего оратора. Вася обиделся и заявил, что ему плевать на мою трешку, а Костя, используя тактический промах соперника, тут же подсчитал, что теперь мне, Андрюшке и ему достанется по рублю и, если я свой рубль ему одолжу, он купит свою дурацкую палку.

После шумного спора было решено истратить всю трешку на конфеты и пачку папирос. Я вытащил оттаявшую купюру из-за пазухи, и… раздалось горестное «ах!» – свидетельство полного крушения надежд. Как писал Лермонтов:

…дважды из груди одной

Не вылетает крик такой.

То, что я принял за трешку, оказалось одной из ее половин. Соответственно, упали и мои акции: из благодетеля человечества я сразу же опустился до уровня гнусного обманщика и проходимца. От моей популярности не осталось и следа. Вася и Костя, которые минуту назад обращались со мной бережно и почтительно, как с фарфоровым сервизом, осыпали меня грудой насмешек. Что ж, популярность вообще штука довольно нестойкая: достигать ее можно всю жизнь, а потерять в одно мгновение.

Надеясь на чудо, мы перепахали весь снег, но нашли только почерневшую кость, которой Вася посоветовал мне подавиться. Поругиваясь на ходу, мы отправились в сберкассу, где, по словам Кости, меняют порванные деньги на новые. В сберкассе нас встретили не так, как встречают дорогих гостей. То, что кассир, грубый мужчина в железных очках, посоветовал нам сделать с огрызком трешки, сильно противоречило использованию денег по их прямому назначению. Из магазина, куда мы сунулись с аналогичным предложением, нас вытолкали в шею. Дело кончилось тем, что Костя выменял кусок трешки на четыре папиросы «Беломор», причем киоскер имел нахальство заявить, что эта операция ставит его на грань банкротства. Физиономия у него, однако, была весьма довольная.

Андрюшкину беломорину я спрятал в карман, и мы с горя закурили, спрятавшись в подворотне. Я читал, что грех всегда сладок, но от первой в жизни папиросы нас с Васей едва не вывернуло наизнанку. Костя, который лихо пускал кольца, обозвал нас маменькиными сыночками и посоветовал положить снегу под дых. Я сунул комок снега за пазуху, и нащупал на животе какую-то бумажку. Еще не веря страшной догадке, вытащил бумажку на божий свет, и…

Лермонтов ошибался. Дважды из груди одной все-таки вылетает крик такой. Я убежден, что ни одной половине трешки на земле не доставалось столько справедливых проклятий. Мы бросились к киоскеру, но не тут-то было. Тертый калач, он сразу сообразил, в чем дело, и не соглашался выпустить добычу из своих цепких лап ни за какие сокровища. Зато из чувства искренней к нам симпатии, как заявил этот прохвост, он готов приобрести вторую половину трешки – на тех же кабальных условиях.

Схваченные за горло железной рукой эксплуататора, мы взяли еще четыре папиросы и пошли, солнцем палимы.

На этом можно было бы закончить историю о трешке, если бы на ней не висело проклятие.

Из нескольких тысяч курильщиков нашей окраины Костя, чтобы прикурить, выбрал самого достойного. Эта честь выпала Василию Матвеичу, директору нашей школы. Пока Костя прикладывался к огоньку, Василий Матвеич добрым отеческим взглядом смотрел на нас, впавших в столбняк преступников с лихо торчащими изо рта папиросами, потом погладил по голове впавшего в столбняк Костю и ласково попросил пригласить к нему для беседы наших родителей. Он так опасался, что в сутолоке будней мы можем запамятовать его просьбу, что на всякий случай переписал наши фамилии. Должен сказать, что беседа состоялась, и ее выводы мы ощущали на своих грешных шкурах недели две.

Кроме того, я сделал выводы и для себя лично. Разумеется, не сразу после истории с трешкой, а в процессе накопления жизненного опыта. Я понял, что деньги приносят больше разочарований, чем радости. В этом меня убедили Стивенсон и Лондон, Бальзак и Золя, которые показали, что гоняться за деньгами столь же бесперспективно, как за собственной тенью: все равно поймаешь одну иллюзию. Будь я верующим, то подумал бы, наверное, что Бог дал людям деньги, чтобы смертные легче осознавали иллюзорность своего бытия, и что в деньгах нет ничего сверхъестественного, кроме быстроты, с которой они уплывают из наших рук, едва успев появиться.

Кроме того, проучившись два года в институте, я узнал, что когда-нибудь деньги исчезнут, а из золота будет построена показательная общественная уборная. Я был настолько поражен этой перспективой, что решил относиться к деньгам со снисходительной иронией. Так я и поступаю отныне – если позволяет состояние моих финансов. Какое-то количество денег все-таки человеку нужно, и если кто-то считает, что не в деньгах счастье, пусть по совету одного умного человека отдаст их своему соседу.

Несколько слов в заключение. Хотя с тех пор утекло много воды, я по-прежнему испытываю к трешке некоторое недоверие. Стоит ей попасть в мои руки, как я стараюсь быстрее от нее избавиться – чувство, хорошо знакомое молочницам, которые стремятся сбыть молоко, пока оно не прокисло.

Мишка-пушкинист и феномен Павлика Морозова

Вредный у меня язык, еще два раза накаркал! Цепочка связалась такая: а) прочитал, что в тот злосчастный день, когда я нашел трешку, Андрюшка лежал с вывихнутой ступней (остроумная школьная шутка: безобидный бумажный сверток, бац по нему валенком, а в свертке – кирпич); б) видимо, я не слишком аккуратно приложился к одному из двух приятелей у лифта, и к утру мой указательный палец стал похож на банан; в) к восьми утра пошел в магазин за творогом и сметаной, принес Птичке, а она, моя сестричка, не может подняться – поскользнулась в ванне, вывихнула лодыжку и кое-как допрыгала до постели.

В таких случаях я действую быстро. Позвонил Мишке-пушкинисту, чтоб подогнал такси, вынес Птичку и отвез ее в травмопункт, грозно рявкнул на длиннющую очередь, выражавшую возмущение, и втащил Птичку в кабинет главного костоправа. Тот сначала хотел меня выпереть, но, узнав, какую пациентку заполучил, заохал, заахал, открыл дверь и тоже грозно рявкнул на возмущенную очередь, созвал консилиум, сделал рентген: оказалось, не вывих, а трещина; лично и с сознанием величайшей ответственности наложил на Птичкину ножку гипс и тут же, не сходя с места, навязал многоуважаемой Раисе Павловне полдюжины пациентов. Она пообещала их принять, обратила внимание на мой распухший палец, и костоправ, небрежно скользнув взглядом, трахнул по пальцу ребром ладони; взревев от чудовищной боли, я хотел было ответить такой же любезностью, но, во-первых, на моих руках была Птичка, и, во-вторых, я почувствовал неожиданное и приятное облегчение, поэтому сдержал свой порыв, поблагодарил и понес Птичку в машину. Час с небольшим – и полный порядок, замечательная у нас медицина; не пойму, за что ее так ругают.

Ищи хорошее в плохом: наконец-то Птичка на законном основании может отдохнуть, отоспаться и поднять свой культурный уровень. Я поселился у нее, завалил газетами и журналами, готовлю, кормлю, телефон перетащил на кухню, важные звонки записываю в тетрадь, не очень важные саботирую и впускаю в квартиру только Елизавету Львовну с пирожками и витаминным питьем, Наташу Грачеву для приборки и стирки и Мишку, который меня подменяет, когда я ухожу на доставку. Для всех остальных я – цербер, несговорчивый сторожевой пес, злобно рычащий и неподкупный. Эта роль дается мне не без труда, потому что рвутся к Птичке не праздные посетители, а мамы с зареванными детишками; одних после выяснения обстоятельств я впускаю, другим назначаю прийти через педелю, третьих либо выпроваживаю, либо лечу сам. Вот буквально только что выручил одну мамулю, которая на вожжах втащила в прихожую чумазое, растрепанное, визжащее и брыкающее всеми конечностями четырехлетнее существо, кажется мужского пола; у мамули полусумасшедшие глаза, сил никаких нет, существо ведет себя разнузданно, бьет посуду, царапается и никого не слушается, а утром пропустило через электромясорубку шесть тюбиков с дефицитным кремом. Я на минуту пошел якобы консультироваться с профессором, возвратился и продиктовал рецепт: три раза в день, до или после еды, пять добротных ударов ремнем по заднице, а если эффект достигнется не сразу, то удвоить дозу.

А Птичка вторые сутки спит по десять часов, досыта читает и на час в день получает телефон, чтобы осведомиться насчет находящихся на излечении детишек и дать указания врачам. По вечерам мы собираемся в ее комнате, вчера с Васей, сегодня будем с Мишкой, и не даем ей скучать.

У меня из головы не выходит разговор с Медведевым: почему Алексей Фомич стоял навытяжку перед Лыковым? И еще слова генерала об Андрюшке… Проанализировав ситуацию, мы решили, что лучше всего взяться за дело Птичке, которую Алексей Фомич очень уважает, со мной он был как-то скован. Я позвонил ему, сообщил, что Птичка лежит с гипсом, и генерал обещал нанести визит дружбы. Маловероятно, а вдруг между «навытяжку» и «словами» имеется какая-то связь?

Сегодняшним вечером был Мишкин бенефис – разговорился, да еще как!

Пожалуй, пришло время рассказать вам об одном из самых старых наших друзей.

Если бы я составлял список известных мне и наименее приспособленных к защите своих интересов людей, Мишка непременно бы его возглавил. И не просто бы возглавил, а блистательно, без всякой конкуренции, ибо там, где нужно сражаться за себя, Мишка становится тупым, бестолковым, робким и беспомощным, как слепой щенок. Утверждаю это с тем большим основанием, что сам я из породы дворняг, битых, закалившихся под дождями и снежными бурями, но умеющих в поте лица добыть кость свою. Помните историю с телефоном? Не вмешайся я, Мишка до конца дней своих поминутно снимал бы трубку, со слезами на глазах умоляя повнимательнее набирать номер. А как Мишка женился? Анекдот! Два года водил Лизу в кино, покупал ей мороженое, бледнел, краснел и худел, как капитан из песни, стонал у меня на груди, пока я не взбесился: велел им взяться за руки и проревел: «Лиза, этот тип тебя любит и хочет немедленно, сию минуту жениться!»

А между тем Мишка, по авторитетнейшему свидетельству Елизаветы Львовны, был замечательным учителем русской литературы, абсолютно непримиримым и храбрым, как лев, когда приходилось отстаивать свои принципы. О них и пойдет речь. Каково общество, такова школа – в ней отражаются все его недостатки, как в зеркале. Общество бурлит – бурлит и школа, общество заболачивается – болото и в школе, общество возрождается – и вместе с ним школа, провозглашал Мишка на педсоветах. Крамола, но еще полбеды, куда больше неприятностей приносило Мишке его кредо: «Главное – научить детей сомневаться». «В чем сомневаться, товарищ Гурин, в общественном строе? – возмущались оппоненты. – В постановлениях партии и правительства?»

В прошлом у нас сложилось так: если на какую-либо книгу критика дружно набрасывалась, рвя автора на куски, читатели столь же дружно за ней охотились; официальное неодобрение было лучшей рекламой, достаточно вспомнить новомирские публикации шестидесятых годов.

Учитель, которого яростно ругали, приобрел широкую популярность и у учеников, и у родителей, которые всеми правдами и неправдами добивались перевода своих детей в Мишкины классы. Как известно, подобные вещи меньше всего на свете радуют коллег, а директриса тоже преподавала литературу.

– Вы растоптали программу! – гневно обличала она. – Расскажите во всеуслышание, чем вы заняли часы, предназначенные для «Евгения Онегина»!

– Читали и обсуждали «Мой Пушкин» Марины Цветаевой, – признавался Мишка.

– Почему вы это сделали?

– Никто увлекательнее и поэтичнее не доказал, что «Евгений Онегин» гениален, как и его создатель.

– Все слышали? А «Отцы и дети»? Не стесняйтесь, поведайте!

– Страсти, разгоревшиеся вокруг романа, невозможно понять без Писарева, – охотно признавался Мишка. – На уроках мы вели споры вокруг его статей, а роман ученики читали дома.

– Половина ваших учеников не знает наизусть стихотворений великих поэтов!

– Для того чтобы проникнуться красотой поэзии, не обязательно зубрить ее наизусть, лучшее запомнится само собой.

– Вы превратили класс в дискуссионный клуб!

С этим обвинением Мишка соглашался: да, в дискуссионный клуб. Ну и чем плохо, что ученики яростно спорят, не слыша звонка и надолго задерживаясь, если урок по расписанию последний? Да, он за споры, он даже подбрасывает хворосту в костер, обостряя их и под конец оставляя большой знак вопроса: думайте, сомневайтесь, отстаивайте свое, личное! Лишь собственное мнение придает прелесть мысли, как соль придает вкус пище, а какая другая литература в мире дает больше поводов для споров и мучительных раздумий, чем русская XIX века и начала XX? Роль учителя здесь сводится к роли русла горной реки, которое сдерживает и направляет бурный поток, свое мнение учитель высказывает, но никому не навязывает. И не надо навязывать, потому что даже самые великие умы человечества редко соглашались в чем-либо между собой, и требовать, чтобы каждый думал, как ты, не то же ли самое, что требовать, чтобы каждый одевался, ел и пил, как ты? Нас десятилетиями учили верить только в абсолютные истины, давайте же учиться сомневаться! Если все за, значит это не истина, недаром в одном древнем государстве был обычай, по которому закон, принятый единогласно, автоматически считался недействительным. А кто без раздумий принимает чужое мнение, кто не ведает сомнений, тот может быть лишь слепым исполнителем чьей-то воли, далеко не всегда доброй…

Таково было Мишкино кредо: боролся за дело и свои убеждения – орел, лично за себя – мокрая курица; противоречие, которое не так уж часто наблюдается в нашем меркантильном мире. И Мишкина карьера, если таким словом можно назвать тридцать восемь лет учительствования, закончилась закономерным финалом: директриса едва дождалась его юбилея, который пышно отметила, вручила ценный подарок – сборник трудов Академии педагогических наук – и поздравила с выходом на пенсию, о которой Мишка и думать не думал. И вот уже два года он получает свои сто шесть рублей в месяц и по нескольку часов в день консультирует на дому учеников, получая за это, по анонимным доносам, гигантские деньги.

А начался наш вечер с воспоминаний.

Размышляя о всякой всячине, я как-то вцепился в одну мысль, обкатал ее со всех сторон и пришел к выводу, что решающую роль в судьбе человека, помимо случая, которому я тоже придаю колоссальное значение, имеет по крайней мере один свободный волевой поступок. Это как дорога: пойдешь налево – одна судьба, направо – другая; если обострить: пойдешь налево – опасно, но благородно, направо – безопасно, но бесчестно.

Давайте разберем один Мишкин поступок, и вы поймете, почему мы полсотни лет неразлейвода и будем горевать друг у друга на похоронах. В тридцать седьмом Мишкиного отца сажают и губят, чтобы через восемнадцать лет прислать справку с печатью и извинением. Но сыну врага народа пришлось плохо, кое-что я уже об этом рассказывал; и, если бы не Василий Матвеич, Мишкина жизнь могла бы пойти вразнос. Дело в том, что школьные горлопаны, не только Бычковы и Лыковы, а куда более авторитетные и власть имущие, из педсовета, потребовали, чтобы Мишка отрекся от отца. Тогда это было в высшей степени патриотично – о таких достойных восхищения детях все газеты писали и цитировали: «Я, такой-то, заявляю, что врага народа, имярека, отцом своим больше не считаю, отрекаюсь от него и горячо благодарю славные органы НКВД за раскрытие его злодейской деятельности, направленной на подрыв строительства социализма в нашей стране и лично против великого вождя народов товарища Сталина». Полистайте старые подшивки, найдете.

И вот десятилетнего Мишку, щуплого и тогда еще единственного очкарика в нашей компании, вызвали на педсовет. Василий Матвеич хмуро молчал, а вела заседание завуч Виктория Петровна, решительная, волевая и очень партийная женщина, из тех, кто всей душой проникся теорией вождя об усилении классовой борьбы по мере нашего движения к светлому завтра. Начала она многообещающе:

– Почему ты четыре дня не сообщал, что твой отец арестован как враг народа?

– Мой отец хороший и честный человек, – сказал Мишка.

– Значит, органы НКВД и товарищ Ежов ошибаются, а ученик четвертого класса Гурин их за это осуждает? – проникновенно спросила Виктория Павловна.

Мишка подавленно молчал.

– Припомни-ка, чье имя носит твоя пионерская дружина?

– Пионера Павлика Морозова.

– За что Павлика Морозова оплакивала вся страна?

– За то, что он донес на отца и был за это убит кулаками.

– Не донес, а честно сообщил! Может быть, ты считаешь, что Павлик Морозов поступил неправильно?

Мишка молчал.

– Повторить?

– Я могу сообщить про отца только то, что он хороший и честный человек.

– А если бы ты узнал, что он вредитель? – набросила удавку Виктория Павловна. – Ты поступил бы, как Павлик Морозов?

– Нет, – твердо ответил Мишка. – Мой отец не был вредителем, я всегда буду его любить и верить ему.

– Все ясно, товарищи? – подытожила Виктория Павловна. – Яблочко от яблони недалеко падает. Можешь, Гурин, больше в школу не являться.

В первый же вечер мы с Андрюшкой и Птичкой пришли к Мишке, молчаливому, удрученному и повзрослевшему. Он сказал, что мама устроилась уборщицей в контору и голодать они не будут, а он немного подрастет и пойдет на завод учеником. Мы предложили свой план: мы будем приносить ему домашние задания и контрольные, чтобы он пока учился самостоятельно. Тем более что речь шла об арифметике, остальные предметы, особенно историю, Мишка знал замечательно. Его отец, влюбленный в книги человек, научил сына читать в четыре года, и к своим десяти Мишка прочитал больше многих старшеклассников, а Пушкина, не только стихи, но и прозу, почти всю проглотил (отсюда и прозвище – пушкинист).

А на третий день к Мишке пришел Василий Матвеич.

– Ты, Мишка, вот что, – сказал он, – не вешай нос, посиди еще дома с недельку, заболел вроде, а потом начинай ходить в школу. На уроках русского не высовывайся, не будет замечать тебя Виктория Павловна – бог с ней, пусть не замечает, а если кто начнет приставать с Павликом Морозовым, молчи и пяль глаза, будто язык ко рту присох.

– А она меня с уроков не выгонит? – спросил Мишка.

– Теперь, наверное, не выгонит, – ответил Василий Матвеич. – У нее самой неприятности, позавчера брата посадили. Только об этом…

– Понимаю, Василий Матвеевич.

– И о том, что я у тебя был…

– Понимаю.

– Вот и хорошо, что понимаешь. Время, сынок, сложное…

И ушел, святой человек, трижды раненный в Гражданскую войну в борьбе за власть, которая перерождалась на его глазах. У Мишки висит его портрет, сделанный по фотокарточке, которую комбат Василий Матвеич прислал жене с фронта. Погиб он в сорок четвертом в Польше, и Мишка чтит его память. Так что всякие люди были в тридцатые годы, и очень плохие, и очень хорошие. Молчали или «ура» кричали? Да, в основном так. Но и молчать можно по-разному. Вот Василий Матвеич молчал или нет, если он спас от изгнания из школы, кроме Мишки, еще нескольких детей? А ведь рисковал, и сильно рисковал: покровитель детей врагов народа! Я бы такое молчанием не назвал.

Теперь сами судите, каков был Мишкин поступок: от отца не отрекся, путь Павлика Морозова, прямо сказал, считает для себя неприемлемым – словом, сознательно пошел налево, по крайне опасной дороге. И выиграл! Сохранил совесть чистой, любовь и уважение друзей, ненависть врагов. Ну а что уцелел – это случалось, в органах тоже не автоматы работали, да и не могли они объять необъятное: всю страну не пересажаешь, ни конвоиров, ни транспорта, ни колючей проволоки не хватит. И с Мишкой произошло нечто вроде чуда: о его «позорном происхождении» стали забывать: одни, как Петька Бычков, после жестокой темной, другие, как Виктория Павловна, тоже по понятной причине, а третьи просто потому, что безобидного умного Мишку любили и желали ему удачи. Только в комсомол не приняли; впрочем, Мишка и сам попыток не предпринимал, мотивируя тем, что «еще не готов к тому, чтобы быть в первых рядах».

И в дальнейшей своей жизни Мишка как был, так и остался «аполитичным» – ярлык, который с чьей-то легкой руки клеился тем, кто не рвался к общественной работе, на собраниях помалкивал, не терзал себя самокритикой и не бичевал других за недостатки. Если человек просто честно работал, не то чтобы вовсе не принималось во внимание, но считалось совершенно недостаточным: все горло дерут – и ты дери, не делом – это всякий может, – а идущим от сердца словом доказывай, что ты – «наш человек». Ого, как много тогда это значило: «наш человек», «не совсем наш человек» и, как приговор, «не наш человек». Вася, знающий кучу историй из жизни знаменитых людей, рассказывал, что Юрий Олеша, который много лет почти ничего не писал, потому что не умел писать неправду, под закат сделал приятелям такое признание: «Наконец-то я понял, что я – не наш человек».

В тот период возникла, да и сейчас благополучно здравствует обширная категория людей, сделавших болтовню своей профессией. Мишка же молчал на собраниях в школе, потом в институте, потом опять в школе, куда вернулся учителем, а в ответ на обвинение в пассивности сделал довольно дерзкое заявление, которое, на мой взгляд, заслуживает наименования «закона Гурина»: «Производительность и качество труда в обществе обратно пропорциональны количеству собраний».

До сих пор я наши воспоминания пересказывал, но вот концовку, особенно Мишкин монолог, приведу практически дословно. Несколько лет назад Птичка привезла из Японии портативный диктофон с очень сильным микрофоном, и мы иногда пользуемся им, когда хотим разыграть друзей, – незаметно включаем, а потом под общий хохот слушаем то Костино взвизгиванье, то Птичкины медицинские анекдоты, то Васины остроты по нашему адресу. Диктофон я включил тогда, когда разговор перешел на крайне заинтересовавшую меня тему. Послушали бы Мишкины коллеги, как он, будто с утеса в море, бросился в столь долго игнорируемую им политику! «Великий немой» заговорил!

Началось с Птичкиных слов: «Гриша прав, Василий Матвеич был святой человек, воистину святой».

– В те годы канонизировали других, – сказал Мишка. – Я иногда задумываюсь над этим явлением: людям, как кораблям в море, всегда нужен был маяк. Или, как теперь говорится, великая сила примера. Отсюда и святые.

Я включил диктофон.

Птичка. Всегда?

Мишка. Во всяком случае, с тех пор, как люди стали записывать свою историю. Кажется, самый ранний пример, если брать не мифических, а реально существовавших людей, это у древних греков царь Леонид в Фермопильском ущелье, благородный герой, отдавший жизнь за родину. Впрочем, греки поклонялись языческим богам, и святым в нашем понимании этого слова царь Леонид не стал.

Птичка. Древние римляне тоже были язычниками. Как звали того, что попал в плен и сжег свою руку, чтобы доказать, что не боится пыток?

Мишка. Муций Сцевола. В историю вошло много великих римлян: братья Гракхи, Катон-старший и Катон-младший, Сципион Африканский, Брут… Но ореола святости вокруг них не было: одни современники ими восторгались, другие проклинали, а потом древнеримские герои надолго ушли в забвение, чтобы воскреснуть в период Возрождения. Подлинная канонизация возникла лишь в христианскую эпоху, с первыми мучениками. Святой – это либо праведно проживший свою жизнь, либо принявший мученическую кончину за идею, за людей; начало всех начал – Иисус Христос. Праведников глубоко уважали, но по-настоящему фанатично почитали мучеников, вокруг которых и возникал культ. Если не брать в расчет полулегендарных героев раннего христианства, то я бы начал перечень всемирно почитаемых святых, скажем, с Жанны д’Арк. Культ, который держится полтысячи лет, – в этом имеется нечто основательное, глубоко запавшее в души многих десятков поколений.

Я. У нас – Александр Невский, Дмитрий Донской, Иван Сусанин… А если еще не официальный, а народный культ, то Степан Разин. Тоже достаточно основательное, запавшее.

Мишка. Вот тут-то и начинается самое интересное! Народный культ, в отличие от официального, утвержденного, так сказать, инстанциями, имеет куда более глубокие корни. Навязанный сверху чаще всего недолговечен, для одного-двух поколений, а то и просто нескольких лет, потом он окончательно засыхает. Шолохов в «Тихом Доне» привел исключительный по своей глубине, просто хрестоматийный пример возникновения в начале первой мировой войны культа казака Крючкова. Культ из ничего – пустышка! Мыльный пузырь! Случайная встреча двух кавалерийских разъездов, общий испуг, невольная стычка, в которой Крючкову повезло, – и гром патриотических воплей, из обыкновеннейшего казака идола сотворили! А прошло несколько лет – и осталась одна пыль… Народ можно обманывать год, десять, тридцать, сорок лет, но не бесконечно.

Птичка. Сталин?

Мишка. Хотя бы… Я убежден, что лет через пятьдесят о нем будут вспоминать лишь историки и романисты, из народной памяти он уйдет… Нет, я, наверное, ошибаюсь – останется, как остался, скажем, Иван Грозный, олицетворение жестокости, вероломства и недоброго ума. Почему Иван Грозный, а не Петр Великий, который тоже пролил море крови, но «Россию поднял на дыбы»? А потому, что Петр при всем том был человеком: жестокость – и благородство, вспыльчивость – и справедливость, огромная жажда жизни – и высокое личное мужество; в отличие от Сталина, сотворившего из себя бога, Петр не терпел лести и мог честно признать свою ошибку; в отличие от Сталина, который никого не любил и у которого никогда не было друзей, Петр познал и дружбу, и любовь… Так что не Петр Великий – а Иван Грозный, в другом, еще более страшном обличье. Нет, культ, созданный пропагандой, не может быть долговечным.

Птичка. К примеру, о Павлике Морозове уже сегодня стараются не вспоминать. Тоже типичный пример: культ для одного поколения. Этот несчастный мальчик был канонизирован не церковью, не благодарной памятью народной, а идеологами тридцатых годов.

Мишка. Повод! До сих пор не стихают споры о причине смерти царевича Дмитрия, зарезан ли он был по велению царя Бориса – версия, принятая Пушкиным, – или, как полагают некоторые историки, случайно напоролся на нож. Повод важен, повод!

Я. Тот самый случай, когда, если бы Павлика Морозова не было, его следовало бы выдумать. Он стал необходимостью, его потребовало время.

Мишка. Именно так! Как царевича Дмитрия, казака Крючкова! Повод! Найти его – и срочно, потому что Сталину необходимо было растоптать старые, вечные нравственные ценности, навязать молодежи новые идеалы. В этом смысле Павлик Морозов оказался сказочной находкой, настолько своевременной и ценной, что Сталин мог бы позволить себе не казнить, а втихомолку наградить убийц, как это сделал у Булгакова Понтий Пилат с убийцами Иуды из Кариафа. Я нисколько не удивлюсь, если откроется, что убийство Павлика Морозова было хорошо рассчитанной провокацией: если уж Киров… Лучшего повода к взрыву массового террора и не придумаешь…

Птичка. Не забуду, как прибежала домой и сообщила родителям, что нашей дружине присвоено имя пионера Павлика Морозова. Папа погладил меня по голове, как-то странно улыбнулся и очень тихо сказал: «Девочка моя, когда-нибудь ты поймешь…» И остановился. Я очень удивилась и спросила: «Что, папа?» Но он уже заговорил с мамой о работе.

Мишка. У меня отношения с отцом были очень доверительные. Он знал, что я лишнего не говорю, и ничего от меня не скрывал, даже того, что после поломки на заводе крупного пресса ожидает ареста… Знаешь, Птичка, что хотел тебе сказать папа? Попытаюсь закончить его фразу: «…Когда-нибудь ты поймешь, что вас, наших детей, призывают поголовно стать доносчиками!»

Птичка. Да, скорее всего, так… Феномен Павлика Морозова… Но совсем еще ребенок! Мне по-человечески жаль его, как жаль всех несчастных детей.

Мишка. А мне больше жаль детей, погибавших в спецприемниках и лагерях! Павлику Морозову было четырнадцать, не такой уж и ребенок, в те времена дети не были избалованы, как их сегодняшние сверстники, они успели увидеть ужасы коллективизации, познать голод и тяжкий труд, борьбу за выживание… А дети врагов народа… Ничего не понимающие, силой вырванные из разрушенной семьи, без вины виноватые крохи… о чем они думали, эти воистину несчастные существа, лишенные родителей и детства? За что? За то, что не доносили на отца и мать? Так ведь они ни в чем не виноваты! Феномен Павлика Морозова в том, что нам было приказано: доносите на родителей, на друзей, на соседей! В том, что из нас хотели сделать поколение доносчиков и в значительной мере в этом преуспели. А Любовь Яровая? Любимая жена, предавшая любимого мужа? Женщины, перед вами великий пример, доносите на своих мужей! В нас ежедневно вбивали ложь, как сваи во все более податливый грунт, мы – не потерянное, мы – обманутое поколение. Нас заставляли верить, что путь к прекрасному будущему, к небу в алмазах, лежит через доносы и предательство. В наших душах, в наших домах поселился страх, мы научились говорить шепотом, мы боялись друг друга и собственной тени. Но если Любовь Яровая собрала не такой богатый урожай, на который рассчитывали, то Павлик Морозов – обещанную Лысенко ветвистую пшеницу! Феномен Павлика Морозова – это доносы, анонимные и подписанные, да, часто подписанные, потому что страна должна была знать своих героев. Неслыханно могучая сила примера злодейски убитого четырнадцатилетнего мальчика! Кстати говоря, столько же было тем, кто посадил…

Мишка поперхнулся, закашлялся.

Птичка. Ну?

Мишка. Потерял нить… Ладно, если уж с самим Сталиным разбираются, разберутся и с другими… Знаете, я теперь даже рад, что на пенсии, полдня – журналы и газеты, книги…

Я выключил диктофон – зазвонил телефон. Мишкина жена Лиза взволнованно сообщила, что их сосед наконец получил ордер, собирается выезжать, долгожданная комната освобождается.

Странно Мишка оборвал свой монолог…

В исполкоме

Будучи с детства неприхотливым и равнодушным к материальным благам, из тех, кто без игры на публику искренне полагает, что человеку нужна лишь прикрывающая срам одежда и наипростейшая пища, Мишка под влиянием семьи довольно-таки нагло размечтался о двух предметах далеко не первой необходимости. Эпопею с телефоном вы уже знаете, а что касается второго предмета, то с ним дело обстояло сложнее, поскольку Мишка, можно сказать, с жиру взбесился: не имея никаких персональных заслуг перед партией и государством, спал и видел дополнительные квадратные метры, хотя и своих у него было предостаточно, а именно две комнаты в трехкомнатной квартире. И проживало в этих двух комнатах не так уж много народу: сам Мишка с женой Лизой, Юра, свежеиспеченный доктор наук, с женой Машей и сыном Димкой, и Машин престарелый родитель, которому почему-то надоело жить в одиночку то ли в Хабаровске, то ли в Чите, не помню. Словом, жили не то чтобы совершенно просторно, как в прериях, но и не слишком скученно; получалось, грубо говоря, пять с кусочком метров на рыло, в дохрущевские времена такая площадь считалась вполне роскошной. Конечно, молодые могли бы вступить в жилищный кооператив и отпочковаться, но кормилась семья Юркиной зарплатой, Машиной полставкой и тремя пенсиями, и пять-шесть тысяч вступительного взноса были таким же разгулом фантазии, как пять-шесть миллионов.

И вдруг – освобождается третья комната! Сказка! Но хотя мы и рождены, чтоб «сказку сделать былью», как хором пел народ в жизнерадостные тридцатые годы, каждый знает, какую титаническую борьбу приходится вести даже за полагающуюся по закону жилплощадь, не говоря уже об излишней. А в данном случае она и в самом деле была излишняя, поскольку на шесть прописанных жильцов у Мишки имелось тридцать два метра, то есть на два метра больше, чем положено по нашим щедрым нормам. Вся надежда была на не имеющие границ гуманность и отзывчивость исполкомовских работников.

– В прошлом месяце, когда сосед сказал, что будет выезжать, я собрал бумаги и пошел в исполком, – поведал Мишка. – Меня принял инспектор Худяков, доброжелательный и интеллигентный человек. Он буквально перерыл все инструкции, чтобы обосновать наше право на ту комнату, но…

– Доброжелательный? – переспросила Птичка.

– Безусловно. Однако…

– Он очень страдал, отказывая тебе? – проникновенно поинтересовалась Птичка.

– Напрасно иронизируешь. Он твердо обещал, что в будущем…

– …к двухтысячному году, – тихо продолжила Птичка.

– Он сказал, что много раньше – может быть, через три-четыре года.

– Проводил до двери, пожал руку? – не унималась Птичка.

– Да, – удивился Мишка.

– Картина ясна, – подытожила Птичка. – Гриша, этого человека к исполкому нельзя подпускать на пушечный выстрел. Звони Васе и Косте.

Вася принимал американских миллионеров, Костя выехал провести работу среди хулиганов, и военный совет мы проводили втроем, вернее, вдвоем – Мишку я предупредил, чтобы он сидел тихо как мышь и не раскрывал рта.

– Ключевая фигура – Вешняков, зампред по жилью, – припомнила Птичка. – С его женой я знакома, лечила их сына от аллергии.

– Лучше бы сына Курганова, нынешнего зама, – проворчал я, – Вешняков с полгода назад вылетел со строгачом.

– Курганов? – нарушив мой запрет, обрадовался Мишка. – Я четыре года учил его дочь, Нину Курганову! Но… Но… – Мишка замялся. – Шесть орфографических ошибок и восемь синтаксических… Я вывел ей в аттестате тройку.

– Да-a, твои шансы резко повышаются, – похвалила Птичка. – Можно сказать, благодетель, лучший друг Курганова.

– Заткнись, дружок, – ласково посоветовал я. – Свой бесценный вклад в это дело ты уже внес. А ну-ка, еще попробую.

Костю удалось отловить минут через двадцать. Мой доклад о Мишкином деле он перебивал постоянными своими взвизгиваниями, что весьма мне не понравилось, поскольку на сей раз он имел на них полное право. Конечно, он может снять трубку и позвонить Валерию Ивановичу хоть сейчас, но для Мишки последствия этого звонка могут быть плачевными, так как от фамилии Варюшкин товарищ Курганов звереет, а почему – разговор не телефонный. Он, Костя, может лишь намекнуть, что без всяких просьб со стороны упомянутого товарища дважды устраивал ему вызов в тот дом, куда мы ездили за Елочкой, и если я такой кретин, что буду настаивать на его, Костином, вмешательстве, то пусть Птичка раздобудет мне импортные лекарства от слабоумия. Еще парочку раз взвизгнув, Костя передал всей компании плам-привет и до вечера распрощался.

Обсудив все возможные варианты, мы пришли к выводу, что времени терять нельзя и делом придется заняться мне. Пока я готовил к походу термос с чаем и бутерброды, снова позвонила Лиза: дом бурлит, на комнату уже десятка два претендентов, и лучше поберечь нервы, все равно ничего не выйдет.

– Выпей валерьянки и прогуляй внука на свежем воздухе, – посоветовала Птичка. – Гриша, освобождайся от почты и за меня не беспокойся, скоро придет Наташа. Благословляю!

Наш райисполком находится на окраине парка Дружбы, знаменитого тем, что Никита Сергеич Хрущев посадил там дерево. Ну не то чтобы сам взял и посадил, но символически полил водичкой и, говорят, сыпанул две-три лопаты земли. Лично я этого факта не наблюдал, так как вокруг стояли здоровые ребята в почти одинаковых костюмах и никого из населения близко не подпускали, но зато своими ушами слышал, как наши химкинские девчата критикнули Никиту за придуманный им налог на холостяков мужского и женского пола. Частушка была такая:

Ой, подружка дорогая,

До чего мы дожили!

Которо место берегли —

На то налог наложили!

Не знаю, услышал товарищ первый секретарь глас народа или за шумом оркестра и овациями по случаю посадки дерева не услышал, но тот изумительный по своей хитроумности налог с девчат отменили.

А вообще, честно признаюсь, Никита Сергеич – моя слабость. Ну, про пятиэтажки я уже говорил, про сельское хозяйство не говорил и не стану – не один он его разваливал, а вот нанести сокрушительный удар по культу личности мог только очень сильный и даже отважный человек: против всего старого Политбюро пошел, головой рисковал, как и в случае с арестом Берии. Не карьерой, а головой! После того как выпустил из лагерей миллионы мучеников, опубликовал бы свой секретный доклад да ушел бы со сцены вовремя – цены бы ему не было. Так нет, не ушел, наломал дров и обогатил русский язык каким-то горбатым словом – «волюнтарист».

А по натуре мужик был широкий, хотя и не шибко грамотный, но с цепким мужицким умом. Эх, не читал Никита Монтеня, не знал, как губительна лесть для правителя! Ладно, о Монтене он, должно быть, и не слыхивал, но хоть «Ворону и Лисицу» должен был знать… Лично я считаю, что в Никите Хрущеве, человеке не ленинской, а сталинской гвардии, было и много хорошего, и много плохого; и если в первые годы хорошее начало в нем возобладало, то потом, омываемый волнами лести, он сильно забурел и возомнил о себе бог знает что: какое бы решение единолично ни принял, умное или глупое, придворная камарилья, а за ней вся пресса выли от восторга и счастья. И когда глупых решений стало намного больше, чем умных, Никиту заменили, как облысевшее колесо у машины.

Про Никиту забавные истории рассказывал нам Костя, полгода прослуживший в его охране (выгнали за взвизгиванья, сочли неприличными). В отличие от Сталина, который, будучи богом, народу не показывался (разве что на демонстрациях), Никита Хрущев охотно общался с рядовым лицом и немало увидел своими глазами. Когда становилось известно, куда он направляется, местное начальство назначало передового труженика, у которого высокий гость сможет выпить чарку и похлебать щей. К дому труженика прокладывалась дорога, сам дом срочно ремонтировали, вместо разнокалиберной мебели и топором сколоченных табуреток втаскивался дорогой гарнитур, хрусталь и фарфор, а в хлев, куда Никита, как бывший пастух, обязательно заходил, загоняли пышущих здоровьем свиней, – словом, как обычно у нас на Руси принято. А когда Хрущев, удовлетворенный высоким уровнем жизни рядовых сельских тружеников, отбывал восвояси, все это богатство изымалось. И вот один прехитрый мужичонка, на которого пал выбор, от пуза накормил Никиту Сергеича пельменями и напоил, а когда приехали машины за мебелью и свиньями, показал фигу. Уперся – и ни в какую, не отдам! А будете, говорит, изымать насильно, отпишу товарищу Хрущеву всю правду о местных руководящих подхалимах и очковтирателях. Пытались его припугнуть, орали и стыдили, а потом прикинули прибыли и убытки, плюнули и оставили ловкого мужика в покое. По Костиным сведениям, Никита об этом случае все-таки узнал и хохотал до упаду.

– Валерий Иваныч вас не примет, – до чрезвычайности сухо сказала молоденькая, хорошенькая и очень строгая секретарша. – Можете записаться на прием… сию минутку… через две недели, в четверг, на три тридцать.

– А сейчас ему некогда? – простодушно спросил я.

– Я же вам сказала! Через час у него венгерская делегация.

– О-о! Тогда другое дело. Готовится, да?

– Да.

– Ну, не беда. – Я сел за столик с газетами, вытащил термос и бутерброды. – Я, знаете ли, пенсионер, времени вагон, подожду. Перекусим, красавица?

– Гражданин!

– Тысяча извинений, забыл представиться! Аникин Григорий Антоныч, или, для вас, запросто – Гриша. Вам с бужениной или с полукопченой? Ко Дню Победы икра в заказе была, так внук схрямкал, Андрейка. А вы какую икру больше любите, черную или красную?

– Григорий Антонович, вы мешаете мне работать. И время у себя зря отнимаете.

– Пустяки, – благодушно сказал я, – время не кошелек, его не жалко. Рассказать вам, как я однажды потерял кошелек? Шесть сорок коту под хвост! А может, украли, выпивши был. Так какой бутерброд хотите?

– Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое!

– Я-то – пожалуйста, оставлю, но молодые люди – не ручаюсь, уж очень вы хороши собой. Раньше говорили: писаная красавица. Жаль, что сидите, хотелось бы увидеть вашу походку. В женщине, скажу вам, походка – первое дело, недаром Тит – ну, помните, конечно, старший сыночек Веспасиана Флавия – влюбился в походку принцессы Береники. А есенинская возлюбленная, которая «величавой походкой всколыхнула мне душу до дна»? Сделайте величайшее одолжение – пройдитесь.

Девица высокомерно хмыкнула, но с некоторым доброжелательством:

– Не слишком ли многого вы просите?

– Об остальном буду просить вас потом, когда увижу походку.

Девица насмешливо расхохоталась:

– Ваш возраст и внешность…

– При чем здесь возраст и внешность? – перебил я. – Когда мы узнаем друг друга поближе, а я надеюсь, что это не за горами… вы не заняты сегодня вечером?

– А вы, оказывается, нахал!

– Возражаю! Нельзя мужчину обзывать нахалом за то, что его с непреодолимой силой влечет к молодой прекрасной женщине. Это жестоко, несправедливо и эгоистично. Вы ошибаетесь, если думаете, что ваша красота принадлежит вам лично, она – общенародное достояние! Пусть вашу руку получит – или уже получил – лишь один счастливчик, но любоваться вами имеет право каждый, как имеет право каждый любоваться Казбеком, морем и березовой рощей, ибо человек нуждается в красоте ничуть не меньше, чем в пище. – Я налил в крышку термоса чай, куснул бутерброд. – Извините великодушно, проголодался. Когда я смотрю на вас, у меня почему-то пробуждается…

– Чувство голода? – ухмыльнулась секретарша. – Вы старый демагог, рассказывайте свои байки кому-нибудь другому.

– Обижаете, – горестно сказал я. – Меня, знаете ли, обижать нельзя, я контуженый; если что, вызовите, пожалуйста, врача для укола. Продолжу о чувствах…

– Боже мой, – простонала девица, – ну что вам надо?

– Во-первых, – с придыханием поведал я, – разрешения досыта вами любоваться. Во-вторых, на десять минут к Валерию Ивановичу.

– Это невозможно!

– Ну, на пять.

– Я вам русским языком…

– Хорошо, юная богиня, так и быть, на четыре минуты; как войду – засеките время, и если ровно через четыре минуты…

– От вас можно сойти с ума!

– От вас я уже сошел, и если вечером вы свободны…

Секретарша порывисто встала и столь быстро прошмыгнула в кабинет, что я не успел оценить ее походку.

– Можете войти, но не больше чем на три минуты!

– Богиня, разрешите ручку!

– Перебьетесь!

Скорбно разведя руками и внутренне ликуя, я вошел в кабинет. Валерий Иваныч, как сейчас принято, с приветливой улыбкой поднялся, двинулся навстречу и вполне демократично пожал мне руку. Глаза его, однако, не улыбались, а пытливо всматривались, силясь разгадать, зачем явилось к нему это, как наверняка было доложено, назойливое пугало.

– Хорошая картина, – похвалил я, указывая на стену, – «Ходоки у Ленина». Помню, бывал у Вешнякова, у него на этом месте висели сначала Брежнев, а потом Андропов и Черненко. Владимир Ильич надежнее, он вечен! Приятно, что наш исполком идет в авангарде перестройки, правда, Валерий Иваныч?

– Садитесь, – предложил зампред. – С удовольствием бы с вами побеседовал, но – гости! Коллеги из Будапешта.

– Секретарша у вас симпатичная. Нимфа!

Зампред не моргнул глазом, но по едва уловимому движению мускулов лица я понял, что мое мнение он разделяет.

– Итак, что вас привело?

– Честно говоря, дело у меня пустяковое, просто хотелось поближе познакомиться, поговорить по душам.

– Что-нибудь с квартирой?

– Да нет, квартира у меня отличная.

– Пенсия?

– Такой и вам желаю, сплошные льготы!

– Тогда на что жалуетесь?

Я задумчиво поскреб пальцем лоб:

– Да разве что на погоду, Валерий Иваныч, слишком резкий перепад температур, сосуды, раны… Космос, как по-вашему? Лично меня до крайности заботит озонная дыра в Антарктиде. Я по натуре человек любознательный, много читаю, и хотя мнения ученых по поводу озонной дыры расходятся…

– К делу, Григорий Антоныч, к делу!

– Эх, Валерий Иваныч, разве у нас дела? Суета сует, Валерий Иваныч. По сравнению с такими глобальными проблемами, как космос, разоружение, экология, перестройка…

Зампред подчеркнуто внимательно всмотрелся в часы, – как сказано у одного хорошего писателя, «намекнул дубиной по голове».

– Но все-таки по какому поводу…

– Да просто познакомиться!

– Что же, – натянуто улыбнулся, – считайте, что познакомились.

– Вот и хорошо. – Я встал, протянул руку, и мы вновь обменялись рукопожатием. – Вопрос у меня пустяковый, минутное дело, нам и венгерские друзья не помешают. Даже наоборот! Пусть увидят, как заместитель председателя исполкома за считаные секунды решает вопросы! Обмен опытом, так сказать, все журналисты подхватят, даже программа «Время». А пока товарищи венгры еще не пришли, я коротко и сжато, за каких-нибудь полчаса…

Впервые зампред по-настоящему встревожился:

– Вы говорили о минутном деле!

– Вообще-то, оно минутное, – подтвердил я, – но мне кажется, что и товарищам венграм интересно будет услы…

– Излагайте, и сжато, – нервно предложил зампред.

– Излагать умею, а вот сжато не научился, – признался я. – Это наша всеобщая беда: болтливость, слишком много повторов, лишних слов. Иной раз слушаешь по телевизору доклад или читаешь газету и невольно думаешь: разучились мы коротко и сжато излагать мысли, не умеем экономить свое и чужое время! Ладно, раз уж вы торопитесь… Следующий раз поговорим досыта, я живу здесь недалеко, времени вагон, буду вас навещать хоть каждый день. Как собеседник вы мне понравились, широко мыслите. Вы Монтеня читали?

– Григорий Антоныч, – взмолился зампред, – излагайте, и как можно короче!

– Про Монтеня? У него…

– К делу, к делу!

Кажется, разогрет он хорошо, можно приступать. И я действительно коротко и сжато изложил суть Мишкиного дела. Зампред по ходу моего рассказа что-то записывал, кивнул:

– А почему ко мне пришли вы, а не ваш друг?

– А вы бы его обворожили улыбками, обещаниями и выставили, как это сделал Худяков. Со мной же, как вы небось догадались, такие штуки не пройдут. Честно ответил?

– Честно. – Зампред нажал кнопку переговорного устройства. – Соедините с Худяковым… Две недели назад у вас был Гурин с Беломорской – по поводу освобождающейся третьей комнаты… Ну? Почему не приняли документы?.. A-а, тот самый учитель… Хотите быть роялистом больше, чем сам король?.. Нет, отвечайте прямо: почему не приняли? Право на дополнительную площадь у его семьи имеется?.. А сын, доктор наук?.. Старые замашки, товарищ Худяков, не в ту сторону перестраиваетесь!.. Да, вызывайте Гурина и готовьте документы на ближайшую депутатскую комиссию. И учтите, без волокиты!

Зампред положил трубку.

– Разговор слышали, Григорий Антоныч?

– Слышал и одобряю.

– Тогда и у меня просьба: вашу руку – и до свиданья, с коллегами я все-таки хочу поговорить без вас.

– Тогда до завтра, что ли?

– Как до завтра? – опешил зампред.

– Проверить надо, как выполняются указания.

– Позвоните, вот номер.

– А красавица соединит?

– Соединит, я скажу.

Из автомата я позвонил Мишке, велел ему, задрав штаны, бежать с документами к Худякову и держать себя нагло. После чего, по-молодому взбрыкивая и трубя про себя: «Помирать нам рановато», поспешил к Птичке.

В квартире было прибрано, Наташа мыла на кухне посуду, и я, присев у Птичкиной постели, начал рассказывать, как валял ваньку в исполкоме. Начал – и остановился: Птичка молча смотрела на меня, кивала, но явно не слушала; как говорят в таких случаях, мысли ее были далеко.

– Гриша, – с усилием сказала она, – об исполкоме потом. У меня был Алексей Фомич… То, что говорил Медведев… Словом, это правда: и навытяжку Алексей Фомич стоял, и погоны с него Лыков грозился сорвать за заступничество… и Андрюшку допрашивал Лыков.

Захар Лыков

Когда Господь Бог сверкнет напоследок зелеными глазами и предъявит роду людскому свой счет, на Птичку Он сделает здоровую скидку.

Теоретически Монтень подковал меня неплохо, и я усвоил, что во гневе никаких серьезных дел затевать нельзя. Но то теоретически, а вчера вечером, переполненный недобрыми чувствами, я рванулся было к Лыкову, и если бы не Птичка, которая допрыгала до двери и застыла на пороге, как распятая мадонна, вполне могло случиться, что нахулиганил бы я с непредсказуемыми последствиями. Задержала меня Птичка, утихомирила, а наутро, трезво обсудив со мной предстоящий разговор, благословила, и я потопал к Лыкову. Почему сразу к Лыкову, а не к Алексею Фомичу? А потому, что его Птичка велела не беспокоить: никаких новых подробностей он не добавит, поскольку вся тогдашняя беседа с Лыковым продолжалась не больше минуты, и от одного воспоминания об этой унизительной минуте старика трясло, нельзя больше подвергать его подобным испытаниям, может и не выдержать.

Прежде чем открыть дверь, Лыков долго разглядывал меня в глазок, прикидывая, наверное, с какими намерениями явился к нему этот не слишком доброжелательно настроенный человек. Удовлетворившись безмятежным выражением моего лица, Лыков загремел цепочками и затворами и, не приглашая пройти, спросил глазами: «Ну, какого дьявола?» Я же, наоборот, сердечнейше ухватил и пожал ему руку и, плевать на приглашение, прошествовал из коридора в гостиную, где уселся в удобнейшее кожаное кресло. До крайности недовольный моим вторжением, Лыков пошел следом и в упор спросил:

– Чего надо? Ишь, расселся!

– Хорошее кресло, – похвалил я, – будто утопаешь в роскоши. У Алексея Фомича такого нет, хотя мог бы, как некоторые, вывезти из Германии. Так ни хрена он и не вывез, кроме осколков… Не квартира у тебя, а музей, по полтиннику за вход брать можешь!

У Лыкова я как почтальон раза два-три бывал в прихожей и на кухне, дальше он меня не пускал, и меня поразило несоответствие между хозяином квартиры и ее обстановкой. Несмотря на высшее образование, Лыков в общем и целом был обыкновенный лапоть, ни ума, ни культуры институт ему не прибавил. И выглядел он на фоне своей квартиры не хозяином, а задрипанным полотером, который сейчас надраит паркет, получит червонец и, матерясь, пойдет пить водку. Лыков и настоящий антиквариат, это при его-то бывшей майорской зарплате! Знаете, бывают в жизни такие несоответствия, которые бросаются в глаза: мне, к примеру, всегда было смешно смотреть на Никиту Сергеича в шляпе – ему куда больше шло простое кепи; или обратный пример: элегантно одетая, в мехах пожилая дама, а на пальце дешевенькое обручальное колечко – вызывает уважение, так и представляешь себе, что лет тридцать пять, сорок назад молодой муж ночами вагоны разгружал, собирая рубли вот на это колечко, и нелегкая поначалу семейная жизнь перешла в долголетнюю и счастливую. Будь то, скажем, квартира Васи Трофимова или Алексея Фомича, никакого несоответствия бы не было, поскольку и тот и другой имели возможность приобрести и резную старинную мебель, и тончайший фарфор, и картины старых мастеров, и золоченую люстру – будто из княжеского особняка, и целый шкаф не нынешних книг в кожаных переплетах. Хотя нет, вряд ли замминистра и генерал имели бы такую возможность, никакой зарплаты на такую роскошь не хватит. А Лыкову, видать, хватило.

– Небось восемнадцатый или девятнадцатый век, – с уважением сказал я, осматривая дам и кавалеров на стенах. – А это, случаем, не Айвазовский?

Низенький и мордатый Лыков впился в меня белесыми свиными глазками:

– Говори, чего надо, и мотай!

– Айвазовский, – заверил я самого себя. – Не по наследству получил от автора? Тьфу, что я говорю, твои родичи, кажись, по лаптям работали.

– Какого черта…

– В таком случае возникает вопрос, – продолжал я, – а каким образом у тебя оказались картины и все прочее?

Лыков распахнул двери:

– Топай отсюда, пока участкового не вызвал!

– Только не Лещенко, – испугался я, – лучше Костю Варюшкина!

– С чем пришел? – сдавленно спросил Лыков.

– Ладно, ответь на вопрос, и тогда, может, уйду: откуда у тебя, отставного майора юстиции, такие маршальские богатства? И зачем? В картинах ты ни хрена не понимаешь, книг не читаешь, разве что ночью под одеялом «Краткий курс».

– Уходи добром, – свинячьи глазки сузились до щелочек, – не о чем нам с тобой говорить.

– Ошибаешься, – сказал я, – мы с тобой полсотни с гаком лет не разговаривали, не о чем было. Это раньше не о чем было разговаривать, только сейчас и начнем. И такой интересный разговор будет, что захочу уйти – за мои протезы цепляться будешь, подвывая: «Не уходи, побудь со мной еще минутку!»

– Хватит ваньку валять, чего надо, мотай, у меня свои дела.

– Понял! – ахнул я, хлопая себя по лбу. – Как сразу не догадался? Хоть Германию тебе грабануть не довелось, но ты ж в органах работал, а ваш брат имел законное право приобретать в спецмагазинах конфискованное имущество. Чье это все, не помнишь, не врачей-убийц? Или Николая Ивановича Вавилова, которого вы голодом уморили? Чувствуется, что принадлежало интеллигентному…

Лыков снял трубку и набрал номер:

– Ты, Полина? Лыков. Где твой муж? Скажи, потом домоется, быстренько ко мне, одна нога здесь, другая там.

– Петька Бычков? – обрадовался я. – Тоже школьный кореш, заслуженный охранник республики. Вот удача, такой свидетель нам и нужен! – Я вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. – Донос он любопытный накатал – на тебя, между прочим.

– Какой донос? – Лыков изменился в лице, и очень сильно.

Теперь-то я понимаю, что с этой минуты он так и не пришел в себя.

– Обыкновенный, мало, что ли, ты их читал, когда их мешками к тебе таскали? Но об этом успеем, подождем Петьку. Как это у вас в органах называется? Очная ставка?

Лыков присел, закурил, исподлобья меня побуравил и снова набрал номер:

– Полина, пусть Петька сидит дома и ждет сигнала, все… Выкладывай, без шарад.

– «Раскалываться будем, гражданин Аникин, или в молчанку играть?» – Я коротко заржал. – Из вашего лексикона, где-то читал. Ты бы валокордина или чего-то в этом роде выпил: морда у тебя кровью налилась. Как поет мой Андрейка: «…И, как из арбуза, из вас брызнет сок!» Ради свидания с тобой к внуку не пошел, внука на Лыкова променял! Хоть оценишь? От тебя дождешься… Жмот ты, Захар, сигаретой не угостил, придется курить свои, «Филип Моррис». – Я закурил. – Других не употребляем, пенсия не позволяет.

Лыков с натугой усмехнулся, уселся поудобнее и стал меня изучать. Морда у него в самом деле сильно побагровела, и дышал он нехорошо, с хрипом, но взгляд был тяжелый, скверный – профессиональный, отработанный на допросах взгляд садиста. Так он, наверное, смотрел на Андрюшку, молодого, могучего, красивого, беспомощного в жерновах этой жуткой мельницы. Не дай бог зависеть от человека с таким взглядом. Раньше я этого не замечал, да и личина у Лыкова была другая – борец за чистый моральный облик, интересы ветеранов.

– Сказать, о чем ты думаешь, Захар? Эх, думаешь ты, было время, когда я из этого обрубка Гришки Аникина мог сделать лагерную пыль… И почему это я одну ветвь отрубил, а вторую оставил?

Лыков молчал. Ну и хрен с тобой, молчи, впитывай информацию, ничего для себя полезного и приятного ты из нее не извлечешь.

– Хорошие были времена, да прошли,– продолжал я.– «Те времена укромные, теперь почти былинные, когда срока огромные брели в этапы длинные…» Брели или плелись? Точно не помню… И люди какие! Берия, Абакумов, Меркулов, Кабулов – рыцари без страха и упрека, у каждого в кабинете портрет Дзержинского и умывальник, чтоб руки всегда были чистые. Сказочные времена! А сегодня что? Какому богу молиться? Перед кем глаза закатывать, священный восторг испытывать? Тоска, Захар. Ценным имуществом полным-полна коробочка, а власти нет… Хотя кое-какая осталась, недаром один умный человек сказал, что тебя не то чтобы боятся, но опасаются. Не молодежь, конечно, молодежи на вашего брата начхать – опасаются те, кто помнит. Уж очень хорошую память вы о себе оставили – тот, кто помнит, до смерти не забудет. Поэтому и опасаются. А вдруг гласность и перестройку прихлопнут? Тогда ведь ты снова понадобишься, бесценный опыт, все фамилии записаны, досье на дому!

Лыков молчал.

– Не понадобишься, – с уверенностью сказал я, – назад ходу нет. Михал Сергеича народ в обиду не даст. Знаю, не любишь ты его, Захар, даже ненавидишь, а что толку? Клыков-то у тебя нету, вырваны, вздыхай себе по генералиссимусу хоть двадцать четыре часа в сутки. Ха, как ты в своих выступлениях соловьем разливался: «Мы шли в бой за Родину, за Сталина!» Может, ты в трибунале и приговаривал за Сталина к вышке или штрафбату, а я в атаке такого ни разу не слышал. На танках видел – и за Родину, и за Сталина, а в атаке, Захар, «а-а-а!» ревели, а не стихи декламировали. Хотя какой-нибудь офицер мог и продекламировать, если знал, что особист за спиной стоит. Возвращаюсь к началу: не понадобишься, это твердо. И жить тебе, Захар, одними воспоминаниями о «праведных» делах своих… Вот интересно, какие сны тебе снятся? Мне, честно признаюсь, чаще всего рукопашные и танки, что на нас с Андрюшкой ползут. А тебе? Доносы, допросы, расстрелы? Неожиданная мысль: а почему, черт возьми, это бывших палачей должны опасаться, а не наоборот? Ведь вашего брата нынче стали за ушки на божий свет вытаскивать, то одного, то другого. Гестаповцы, эсэсовцы тоже приказы выполняли, почему же их вытаскивать, а вас, невинных овечек, к праздникам икрой баловать? Несправедливо, недалеко вы от них ушли. Я к тому, что не тебя, а ты должен опасаться и с лютой тревогой думать, не пришла ли твоя очередь отвечать. Вот, например, явился к тебе я, Григорий Аникин, и спрашиваю, почти что как бог у Каина: что ты сделал с моим братом Андрюшкой? И тебе придется отвечать. Придется, потому что положение твое аховое. Ты же не дурак, понимаешь, что все козыри у меня. Будешь играть в открытую – только я буду твоим судьей, а не захочешь – встанешь навытяжку в зале суда, как стоял перед тобой когда-то честный советский генерал, с которого ты грозился погоны сорвать. Учти, спрос с тебя не только за Андрюшку, я тебе Алексея Фомича тоже не прощу… Теперь к делу. Калач ты тертый, на испуг не возьмешь, все законы вызубрил. Поэтому предлагаю не слишком чистую, но сделку, обмен – баш на баш, как нас собачья жизнь приучила: ты мне, я тебе. Ты мне рассказываешь, за что посадил Андрюшку и все дальнейшее, до неизвестной могилы на Колыме, а я тебе дарю Петькин донос.

– Ничего я про Андрея не знаю, – угрюмо выдавил Лыков. – Не я его сажал.

– Вспомни, Захар, предупреждал: встану и уйду – будешь за мои протезы цепляться. Очень неприятный донос написал Петька.

– Дай почитать.

– А вдруг сунешь в рот и проглотишь? Шучу… Но лучше я сам прочитаю: «Настоящим свидетельствую, что анонимные письма с клеветой на Героя Советского Союза тов. Медведева И. К. писал в моей квартире Козодоев И. И. под диктовку Лыкова З. Н.». Далее, – я сложил бумагу и сунул ее в карман, – подробности, чистосердечное раскаяние и подпись: Петр Бычков. Как видишь, продал тебя Петька с потрохами, своя шкура дороже. Представляешь, что будет, если дам ход этой бумаге?

– Клевета!

– Ну ты даешь, Захар, а ведь опытный волк. – Я вытащил из кармана другую бумагу. – Заявление Козодоева: «Да, виноват, писал собственноручно под диктовку Лыкова»… И этот дружок тебя продал не за понюх табаку. А дальше – сам соображай: товарищеский суд, и не только товарищеский, лишат тебя чести, а может, и пенсии военной, жене, детям придется в глаза смотреть… Думай, Захар, тебе жить.

Лыков курил одну сигарету за другой. Наконец решился:

– Бумаги у тебя – ксерокопии или оригиналы?

– Оригиналы.

– Копии снял?

– Не догадался.

– Давай обе.

Я почему-то поверил и отдал. Лыков надел очки и стал внимательно читать… Отвратительная штука – доносы. Тысячи лет спорят мудрецы, что есть человек и чем он отличался от других живых существ; мне пришло на ум такое: «Единственное на свете животное, способное доносить, клеветать и предавать». Украшение живой природы! Костя уже лет сорок вылавливает мелких и крупных жуликов, рецидивистов и бандитов, он после фронта несколько раз был ранен, один раз тяжело, ножом в спину. А по мне, удар ножом в спину честнее, чем анонимка: бандит рискует свободой, а то и жизнью, а доносчик почти ничем, даже сегодня, не говоря уже о тех временах, когда доносы считались делом чести, славы, доблести и геройства. Плевать стукачам на укоризненные статьи в газетах и даже указы, они стучали и стучать будут, а попадутся – суд отнесется к ним куда снисходительнее, чем к мелкому карманному воришке, хотя для общества много опаснее не воришка, а растлевающий души доносчик и клеветник. Я не за то, чтобы лишать его свободы, он и в тюрьме будет стучать и отравлять все вокруг себя, я бы поступил по-иному: обложил огромным налогом доносы и клевету, такой чудовищно-огромной суммой, чтобы стукач всю оставшуюся жизнь проклинал день и час, когда излил на бумагу яд.

О чем думал Лыков, читая, должно быть, впервые в жизни доносы на себя? Может, взвешивал, как поступить: послать меня подальше и начать непредсказуемую борьбу за свое честное имя или все-таки не рисковать и бросить мне крохи информации? Или я ни хрена не разбираюсь в людях, или, наверное, это он и взвешивал, перечитывая доносы и время от времени исподлобья на меня поглядывая. Придя наконец к какому-то решению, он щелкнул зажигалкой, сжег бумаги над тарелкой и пепел спустил в унитаз. Затем, вернувшись, вновь уселся напротив и закурил, я тоже, и с минуту мы молча сидели, затягиваясь дымом и посматривая друг на друга. Я не жалел, что рискнул. Лыков должен понимать, что спустил в унитаз он лишь бумаги, а не свое прошлое, которое сегодня стало до чрезвычайности уязвимым. Я сидел и ждал, и сердце мое глухо ныло от воспоминаний о моей невозвратной потере, от сознания того, что человек, сидящий напротив, лишил меня любимого брата и сейчас должен будет рассказать, как и почему он это сделал. Должен, никуда не денется, не такой он дурак, чтобы не видеть, что я готов идти до конца. Сверх ожидания чтение доносов не перевозбудило его, как я поначалу предполагал, а, наоборот, будто раздавило; именно так, не расстроило, не обескуражило, а раздавило: он сник, как шар, из которого выпустили воздух. Многое сегодня для него было впервые: и доносы на себя, и положение подследственного, и удручающие мысли о том, что самая тайная сторона его жизни, когда-то заставлявшая людей трепетать от догадок и делавшая его фигурой грозной и неприкасаемой, вдруг станет предметом открытого и до крайности неприятного обсуждения. Все в прошлом, как у полного банкрота! До чего раньше все было просто! Пачка бланков-ордеров на арест, вписал нужную фамилию – и никаких гвоздей: был человек – нет человека. Вот это власть! Знать, что ты можешь одним лишь слабым шевелением пера изломать, истоптать, морально и физически уничтожить человека, – да за такую власть черту душу продашь! И тут на старости лет такая неудача: остался и без власти, и без души. Обезоружен, унижен, предан, прижат к стене…

– Баш на баш, – напомнил я и незаметно включил диктофон.

Лыков раздавил окурок в пепельнице.

– И чего я тебя тогда пожалел…

– От доброты душевной, – предположил я. – Давай с самого начала.

– Самое начало ты лучше меня знаешь. – Он усмехнулся. – Вы меня на день рождения не приглашали.

– Какой день рождения?

– На ваш общий, вы ж близнецы.

– В пятьдесят втором?

– Да.

– При чем здесь день рождения?

– А при том. Антисоветчину Андрей читал? Читал.

– Он свой рассказ читал!

– Не ори. Вот я и говорю: антисоветчину.

– Он «Тощего Жака» читал! – Я вскочил, стянул рукой полы халата на его груди, встряхнул. – Ты его за «Тощего Жака» посадил?!

– Отпусти, – захрипел Лыков, – и так дышать нечем… Ударишь – тебе и Костя не поможет! И отойди, иначе больше слова не скажу… Ну?.. Не помню, что он там читал, но помню, что антисоветчину.

– Под окном подслушивал?!

– Не ори, соседи сбегутся… Не по чину мне было подслушивать, да и необходимости такой не было.

– Кто донес?!

Лыков оскалился:

– Грубый ты человек, Аникин, словечко-то какое… Не донес, а сигнализировал.

– Кто? Кто?!

– Кто был, тот и сигнализировал.

– Врешь! – Я вновь вскочил. – Были одни старые друзья!

Вот здесь-то оно и произошло.

– Старые друзья! – Лыков вдруг неестественно громко, истерически расхохотался. – Старые друзья! Ой…

Он всхлипнул, лицо стало уже не красным, а каким-то багровым. Отдышавшись, тяжело поднялся, достал из ящика серванта какие-то таблетки и стал глотать. Я с ненавистью смотрел на его согбенную спину, на клочья седины, окаймлявшие лысину, на дрожавшие пальцы рук. Я сам дрожал, боялся потерять над собой контроль…

– Воды…

Лыков хрипло втянул в себя воздух, согнулся и стал оседать. Я еле успел его подхватить.

– Кто сигнализировал? Кто?!

Лыков хрипел, в его глазах уже не было ничего осмысленного.

– Захар, не помирай! Скажи – кто?

Я вызвал «скорую». Лыкова увезли в больницу с тяжелым инсультом.

Кто? Почему? За что?

Я сказался родственником, и меня взяли в машину. Хотя и в квартире, и по дороге врач сделал несколько сильнодействующих уколов, в сознание Лыков так и не пришел. А перед самой больницей он стал дергаться, вытянулся, и на лице его замерзла гримаса – будто на вечное прощанье показал мне шиш.

Я позвонил Петьке Бычкову, сообщил о кончине его кореша и посоветовал съездить на дачу за вдовой. Не могу сказать, чтобы это сообщение Петьку потрясло: он поохал, поахал, но горя в его голосе не чувствовалось, скорее наоборот, – видно, усопший крепко держал Петьку в руках и за измену мог наказать. Не любят палачи друг друга.

Совершенно удрученный, я поплелся к Птичке, ждавшей меня с понятным нетерпением. Впервые в жизни я сказал ей неправду, вернее, неполную правду, что одно и то же. В своем изложении я оборвал разговор с Лыковым на самом начале его признаний, умолчав о главном: предал Андрюшку один из тех, кто был на дне рождения. Умолчал, язык не повернулся бросить хоть тень подозрения на одного из старых друзей.

Видимо, Птичка уловила в моем рассказе принуждение и фальшь; да, наверняка уловила, слишком хорошо она меня знала, и я, не в силах выдержать ее пристального взгляда, сослался на сильную усталость, вызвал Наташу дежурить и ушел домой. Возможно, мне нужно было идти не домой, а к Андрейке, чтобы развеяться, но решил не показываться ему на глаза мрачным как туча, зная, что шутить и смеяться не смогу. К тому же меня временами трясло, я опасался приступа, когда становился неразумен и опасен (сказывалась контузия), нужно было как-то снять перевозбуждение. Поэтому зашел по дороге к бабе Глаше и купил почти что по государственной цене бутылку водки, которой бабуля исподтишка снабжала лучших людей микрорайона. «Рублик за риск и муки, – извинилась она, – пока в очереди стояла, бока намяли, с мужиками переругалась, чуть живая авоську дотащила. Слыхал, Лыков вроде дал дуба?»

Дома отключил телефон, поставил на стол Андрюшкин портрет, налил обоим по чарке и стал пить по-черному. Хмель забирал слабо, тоска не проходила, разнюнился и долго смотрел на Андрюшку. Было ему на этом портрете, переснятом с любительского снимка, двадцать четыре года, любил он и был любим, и ни он сам, никто на свете не знал, что жить ему осталось меньше года. Его дела мне в руки не дали, полистали при мне и сказали, что обвинение снято, умер он и похоронен в колымском лагере в конце пятьдесят второго, сочувствуем, до свиданья. Какую силу, ум, красоту погубили! Все ему природа подарила за нас двоих, радость и гордость моя, вечное горе мое, распилили дерево пополам, не щадя, по живому…

Никогда ни единому слову Лыкова не верил; скажи он, что дважды два четыре, усомнился бы, раз исходит от него. А тут поверил, что все так и было на самом деле. Здорово он мне отомстил за свой последний хрип! Как Понтию Пилату у Булгакова, не будет мне больше покоя: ни опровергнуть, ни подтвердить того, что сказал Лыков, никакой возможности у меня нет.

Жалкий и разбитый наголову, совсем уже больше не конь, положил на стол лист чистой бумаги и стал вспоминать. Дни рождения мы всегда проводили в складчину – кто что мог приносил. Тогда у нас были:

Птичка,

Вася Трофимов,

Костя Варюшкин,

Володя Бармалей,

Мишка-пушкинист,

Наташа Грачева,

Елизавета Львовна.

Ну и мы с Андрюшкой и Катей, конечно. И еще забрел, тогда на костылях, Иван Кузьмич Медведев, но ненадолго, точно помню – даже не выпил, поздравил с порога, извинился и заковылял домой. Кажется, никого не забыл. Васина Галя и Костина Вера сидели дома с младенцами, Серега Грачев дослуживал в Германии, Мишка только женихался и Лизу из стеснения с собой не привел.

«Старые друзья!» – звенел в ушах истерический хохот.

Вот в эту истерику я и поверил, она была настоящая, без актерства.

Кто-то из семи – сигнализировал.

Никто из них не мог сигнализировать! Голову в петлю и табуретку из-под ног – никто!

Здорово отомстил мне Лыков, небось хохочет в аду…

Никого не хотелось видеть, впервые после воскрешения в госпитале я ощутил себя лишним на этом свете. Наверное, отныне я буду страшно одинок, потому что между мной и старыми друзьями, в которых была вся жизнь, ляжет пропасть недомолвок и неразгаданной тайны.

Никто из семи предать Андрюшку не мог.

Но кто-то же это сделал! Птичка… Вася… Костя… Володька… Мишка… Наташа… Елизавета Львовна… Птичка… Вася… Костя…

Я поймал себя на том, что тупо повторяюсь, так и спятить недолго. Я встряхнулся, принял холодный душ, выпил крепкого чаю – и вспомнил: когда лет тридцать назад мне вернули папку с Андрюшкиными бумагами, я обратил внимание на то, что кое-где по «Тощему Жаку» прошлись карандашом. Тогда я значения этому не придал, но теперь те пометки приобрели особый, зловещий смысл.

И я стал перечитывать рассказ.

«Тощий Жак»

(Из кладовки)

Разбирая в архиве средневековые рукописи, я натолкнулся на пергамент, показавшийся мне подозрительным. Пергамент – материал дорогой, а использован он был нерационально: большие буквы, редкие строки и какой-то странный текст:

«Когда тебе, человек, захочется смеяться, трижды подумай, ибо смех может принести в твой дом беду бо`льшую, чем злая чума. Помни, что в смехе твоем нет Бога, ибо Господь никогда не смеялся, и диавол насмехался непотребно над словом божьим. И как вспомнишь проклятого шута Жака, трижды сплюнь и осени себя крестным знамением, не то палач поступит с тобой, как наемник с курицей. Смейся, запершись, как монах в келье, пишущий сие наставление, и не забывай: прежде чем вкусить лук – очисти его…»

Не правда ли, странный текст? Я подумал, что его автор – далеко не простой монах-грамотей и сказать он хотел совсем не то, что сказал. Проанализировав текст, особенно его концовку, я пришел к выводу, который меня взволновал: видимо, передо мной – палимпсест. На всякий случай сфотографировав оригинал, я начал осторожно снимать верхний слой пергамента, и представьте себе мою радость, когда догадка подтвердилась! После недельной кропотливой работы в моих руках оказалось прелюбопытное повествование, с которым я и хочу вас ознакомить.

Заранее извиняюсь, что не могу привести текст в первозданном виде: безвестный автор, видимо, был литературным предшественником великого Рабле и не очень стеснялся в выборе выражений. Кроме того, язык Цицерона, складкозвучную латынь, на которой написан текст, я знаю, увы, не в совершенстве и посему даю не буквальный перевод, а несколько вольное его изложение. Ручаюсь, однако, что подлинные мысли автора при этом не пострадали.

«Жизнь свою герцог Альберт прожил, как подобает человеку его высокого сана. Он был щедр и весел. Проезжая по улицам города, он разбрасывал кошельки и шутки, чем вызывал восторг подданных, а потом запускал руки в их карманы и под одежды молодых простолюдинок, чем вызывал некоторую озабоченность пострадавших купцов и мужей. Когда война кончалась победой, герцог выставлял на дворцовой площади бочки с вином и повелевал три дня веселиться; когда же войско его бывало бито, он запирался во дворце и три дня дул вино в одиночку. На четвертый день он рассылал гонцов, и те пригоняли в столицу балаганных скоморохов и плясунов, дабы они своим искусством поднимали упавший дух подданных. Ибо герцог Альберт понимал, что, когда простолюдин смеется, он забывает про свое пустое брюхо, находя в смехе забвение, а мрачный простолюдин, отвыкший улыбаться, помышляет об измене. Поэтому герцог не любил вассалов, лица которых отражали несварение желудка, и, наоборот, жаловал землей и деньгами неунывающих весельчаков, понимающих толк в битве, вине, женщинах и шутке.

Любимцем герцога был Тощий Жак, молодой шут, сопровождавший его во всех походах. Язык шута был острым, как клинок дамасской стали, с которым герцог никогда не расставался, ибо этим клинком разрубил на две равные части его прадеда нечестивый мусульманин, проткнутый за сей поступок пикой и пожаренный на оном вертеле, как куропатка. Когда герцог пировал, Тощий Жак стоял за его спиной, и его шутки были лучшей приправой к блюдам, в обилии поглощаемым за столом.

Герцог говорил шуту:

– Хочешь, сделаю тебя бароном?

Тощий Жак притворно пугался:

– Сохрани тебя Бог! Потеряешь и меня, и баронов!

– Почему? – спрашивал герцог.

– А потому, что они лопнут от злости, а я – от смеха!

– Может, назначить тебя главным хранителем сокровищ? – смеялся герцог.

Тощий Жак приходил в ужас:

– Не губи, государь! После твоих казначеев в сокровищнице нечего делать и мышам!

– Но чем же тебя наградить, мой верный шут? – спрашивал герцог.

– Разреши смеяться всегда, везде и над всеми!

– Да будет так! – решил герцог.

И Тощий Жак смеялся.

Особенно доставалось от него чванливому барону Альфонсу, потомку вторгшихся во время оно из какого-то горного края[18], в одной славной битве раненному стрелой пониже спины и потерявшему половину мякоти, без которой сидеть было до крайности неудобно и даже мучительно. С той битвы на лице барона словно застыла простокваша, и Тощий Жак изводил его насмешками, кои принимались герцогом с большим одобрением, ибо барона Альфонса он не любил и не верил ему[19].

Если у барона не было аппетита, Тощий Жак уговаривал:

– Обглодай задний окорок, барон, авось и у тебя отрастет задняя!

Если барон ел и пил за двоих, Тощий Жак подкрадывался к нему с портновским метром в руках и делал вид, что измеряет злополучное место, корча при этом самые забавные рожи. Или, кивая на жену барона, предлагал:

– Давай меняться: я тебе свою половину, а ты мне – свою!

Барон вытаскивал меч и клялся изрубить шута на куски, а Тощий Жак прятался за широкую спину герцога и кричал:

– Спасите! Он покушается на мой кусок, которого ему не хватает!

И тут же спрашивал:

– Отгадайте загадку: один барон и девять баранов – сколько всего будет баранов?

Герцог хохотал до слез и повелел вышить на костюме шута предмет его насмешек над взбешенным бароном Альфонсом.

С тех пор Тощего Жака возненавидели все бароны.

Государева шута в народе любили. Сопровождаемый веселой толпой, он расхаживал по городу, вмешивался в споры, поднимал на смех купцов и не оставлял без поцелуя ни одну пригожую девицу. В суде он донимал старого рогоносца, который застал молодую жену в объятиях юного кузнеца, и теперь требовал от любовника возмещения убытков.

– Когда у тебя не хватает сил тащить сундук, берешь ли ты слугу? – спрашивал рогоносца Тощий Жак.

– Беру, – отвечал тот.

– И платишь ему за работу?

– Конечно. Какой же дурак будет даром работать?

– Вы слышали, сеньоры? – торжествовал Тощий Жак. – У него не хватило сил побаловать жену, и благодетель-кузнец пришел ему на помощь. Кто же кому должен платить за вспаханную ниву?

И развеселившийся судья взыскал с рогоносца два дуката в пользу кузнеца.

С тех пор Тощего Жака возненавидели все рогоносцы.

Однажды богатый ростовщик приволок к герцогу Альберту понурого должника.

– Государь, – сказал ростовщик, – этот человек отдал мне долг, но не выплатил проценты. По закону я хочу забрать его виноградник.

– Молю о милосердии, государь! – возопил должник, падая на колени. – Как только виноград созреет, я продам его и расплачусь!

– Что скажешь, Тощий Жак? – спросил герцог.

– Ответь на такой вопрос, – обратился шут к ростовщику. – Ты остриг овцу, но шерсти на камзол тебе не хватило. Убьешь ли ты ее за это?

– Зачем? – удивился ростовщик. – Подожду, пока не вырастет новая шерсть, и остригу еще раз.

– Он сам дал тебе ответ, государь! – воскликнул Тощий Жак.

– Правильно, – засмеялся герцог. – Жди, пока у твоего должника не отрастет новая шерсть!

С тех пор Тощего Жака возненавидели все ростовщики.

В другой раз богатые купцы пожаловались, что простолюдины поют про них неприличные песни, которые сочиняет государев шут.

– Мы не хотим больше слышать этих оскорбительных песен, – потребовали купцы. – Из-за них народ теряет к нам почтение.

– Отвечай, – нахмурясь, сказал герцог шуту.

– Можно запретить морю шуметь? – спросил купцов Тощий Жак.

– Конечно нельзя, – согласились купцы.

– Но шум моря можно не слушать, – воскликнул Тощий Жак. – Для этого следует заткнуть уши воском!

Герцог засмеялся и захлопал в ладоши, а жалобщики удалились ни с чем.

С тех пор Тощего Жака возненавидели все купцы.

А народ смеялся, и притчи о проделках Тощего Жака передавались из уст в уста.

Но вот перед большим сражением бароны предали своего герцога и увели войска. Герцог храбро дрался и трижды менял коня, но погиб в неравной сече. А изменники-бароны заключили мир с врагом и начали свару: кому садиться на престол.

Как часто бывает в таких случаях, выбор пал не на самого достойного, а на самого хитроумного. Барон Альфонс одним соперникам льстил, других подкупал, про третьих распускал дурные слухи, четвертых пугал, натравливал одних на других и в результате благополучно оседлал опустевший престол.

Но едва успели выбравшие нового герцога провозгласить в его честь здравицу, как полетели их головы.

– Есть заповедь – прощать врагам нашим, но нет заповеди – прощать друзьям,– провозгласил Альфонс.– Все равно рано или поздно станут предателями[20]. А теперь найти шута, живого или мертвого!

Но Тощего Жака не могли найти ни среди живых, ни среди мертвых.

Тогда новый герцог созвал на совет всех баронов, купцов, рогоносцев и ростовщиков. И вот что они решили:

„Казнить всех, кто смеется и шутит. Среди них в конце концов обязательно попадется проклятый шут. А в благодарность государю за его мудрость именовать его отныне горным орлом, соорудить его изваяния на всех городских площадях и обязать народ трижды в день возносить молитвы за его здравие“[21].

И по приказу герцога Альфонса стражники стали хватать всех, кто смеялся и шутил. Им отрубали на площади головы, а герцог смотрел из дворца: не рубят ли голову шуту?

Но Тощий Жак исчез.

Лазутчики шныряли по городу, ставя крестики на дверях домов, из которых доносился смех. Потом по улицам шли стражники и волокли на площадь отмеченных. И палач рубил им головы.

В страхе люди забивались в подвалы и зажимали ладонями рты младенцам, чтобы те случайно не засмеялись.

Прекратились свадьбы, потому что без шуток они были бы подобны поминкам.

Влюбленные объяснялись только глазами, потому что боялись улыбнуться.

По улицам люди ходили с перевязанными ртами, чтобы невзначай не сказать слово, которое можно счесть смешным.

Балаганные скоморохи и плясуны, бросив свое имущество, бежали в глухие леса.

И вдруг в одно прекрасное утро на крепостной стене горожане увидели большую надпись, сделанную белой краской:

Казни хоть собственного сына —

Тим-тим, там-там!

Не отрастет вторая половина!

Тим-тим, там-там!

„Он жив!“ – возликовал народ. И люди, запершись в своих домах, радостно улыбались друг другу.

Надпись замазали, но через день появилась другая:

Альфонс, покажем спозаранку:

Я – себя, а ты – изнанку!

Перевязав шарфами рты, сотни людей столпились на площади, глядя, как стражники замазывают очередное послание Тощего Жака.

– Закрыть все городские ворота и обыскать каждый дом! – приказал взбешенный герцог Альфонс.

Но шут словно сквозь землю провалился.

Обыскали все деревни и леса – но и там его не было.

Тогда герцог Альфонс, уверившись, что врага нет в живых, выехал с отрядом всадников из дворца в город. Впереди скакали глашатаи, которые выкрикивали:

– Слава герцогу, шут мертв! Славьте герцога! Слава самому великому и могущественному, горному орлу и отцу народа![22]

А народ плакал от горя.

– Теперь больше никто и никогда не посмеет смеяться! – кричали глашатаи. – Шут мертв! Слава герцогу Альфонсу!

И вдруг с крыши высокого дома послышалась песня:

Никто такой награды

Не приносил с войны!

Врагов сражал он задом.

Альфонс, сними штаны!

– Он жив! – снова возликовал народ. – Беги, прячься, Тощий Жак!

– Взять его! – заревел герцог, размахивая мечом. – Вырвать его преступный язык!

Но Тощий Жак легко запрыгал по крышам, и тяжелые стражники никак не могли его догнать.

– Арбалетчики, пронзить его стрелами! – орал герцог, глаза которого лезли из орбит от черного гнева.

– Только не попадите в зад! – смеялся Тощий Жак, увертываясь от стрел за трубами. – Не то перепутаете меня с герцогом Альфонсом!

И тут в народе начали смеяться, сначала поодиночке, а потом все вместе.

– Уничтожить этих негодяев! – приказал герцог арбалетчикам.

Но и те не выдержали и тоже засмеялись.

– Отрубить изменникам головы! – приказал герцог палачам.

Но палачи тоже смеялись.

А Тощий Жак прямо с крыши полил герцога непотребной влагой, и это вызвало такую бурю смеха, что Альфонс тут же скончался от злобы.

– Герцог Альфонс мертв! – закричали все. – Слава Тощему Жаку!

В тот же день вернулись из лесов балаганные скоморохи и плясуны и были сразу сыграны все свадьбы и спеты все песни. Никто больше не зажимал рты младенцам и не боялся сказать веселое острое слово.

А на могиле герцога Альфонса положили плиту и на ней написали: „Он хотел убить Тощего Жака за то, что он смеялся, и погиб сам, потому что шутку и смех убить нельзя“.

А Тощий Жак прожил до глубокой старости, всеми любимый и почитаемый, и лишь один раз на его глазах появились слезы. Это произошло за мгновение до смерти, когда бедняга понял, что у него уже нет сил произнести свою последнюю шутку».

Такова история, изложенная на пергаменте. Я датирую ее примерно двадцатыми годами XIV века и буду благодарен специалистам, которые укажут дополнительные источники, проливающие свет на жизнь и деяния Тощего Жака. Пергамент же, найденный мною, сейчас хранится в Библиотеке старинных рукописей под инвентарным номером ББ-12467. Впрочем, вам все равно не выдадут пергамент до реставрации, и поэтому прошу временно удовлетвориться переводом, не очень, может быть, совершенным, но добросовестным – в меру моих сил и познаний.

Я несколько раз перечитал отчеркнутые абзацы и фразы, в которых доносчик, а за ним Лыков усмотрели скрытый смысл, или, как еще недавно говорили, подтекст. Вообще-то, в «те времена укромные» с легкостью необыкновенной сажали безо всякого повода, тут же повод имелся, а гулаговские лагеря нуждались в непрерывном пополнении, поскольку особый режим выкашивал несчастных зэков похлестче войны, и когда-нибудь еще подсчитают, где больше полегло народу – на полях сражений или на таежных лесоповалах и в рудниках. Сегодняшний молодой читатель прочитает и пожмет плечами: какой тут, к черту, подтекст, когда в газетах и журналах всю страшную правду запросто печатают; молодому читателю не понять, что во времена «теперь почти былинные» и не за такие невинные намеки на любимого вождя человека отправляли в лагеря по знаменитой 58-й статье за якобы антисоветчину.

Ненавижу это слово, которое, как топор, десятилетиями висело над народом, мужественно вынесшим невероятные лишения и кровью своей доказавшим преданность свою родной стране. Жуткий парадокс заключался в том, что подлинным антисоветчиком был человек, сделавший фикцией Советы и народную власть: именно его с ближайшими соратниками и палачами всех рангов и следовало судить по придуманной ими зловещей 58-й. Жуткий парадокс! Да то, что сочинили Замятин и Оруэлл в антиутопиях «Мы» и «1984», – лакировка действительности по сравнению с тем, что сделали с народом чудовищные перевертыши, уничтожившие идеалы революции. Не могу смотреть по телевизору кинохронику тридцатых годов: стыдно и тошно становится при виде грубо обманутой, одурманенной ликующей толпы с лозунгами «Смерть врагам народа!» и «Да здравствует великий…». В этой толпе растворялся, как сахар в кипятке, разум отдельных людей, и она, превращенная волею вождя в однородную безликую массу, была послушна, как стадо баранов, и столь же безмолвно и обреченно шла на смерть в лагеря. Как, наверное, величайший и мудрейший смеялся над нами, какими жалкими неодухотворенными винтиками казались мы ему с высоты трибуны Мавзолея, стоя на которой он попирал ногами не только тело Ильича, но и все его заветы.

Антисоветчиной считалось все, что пробуждало в читателе либо слушателе даже малейшее сомнение в лучезарном настоящем, гениальности вождя и создаваемом по его повелению сказочно прекрасном будущем. Колхозники едят оладьи из картофельной шелухи? Злостная антисоветчина! Завещание Ленина от партии скрывают? К стенке контру! На демонстрацию не пошел, ноги болели? В лагере вылечим! На заем не подписался, дети без штанов ходят? Протокол подпишешь, саботажник! Анекдотиками развлекаешься? Вот тебе кайло в руки, диверсант идеологический!

В эту ночь, худшую в своей жизни, я как никогда раньше отчетливо осознал, что тридцать лет над нами властвовал злостный антисоветчик, растоптавший всех, кто это видел или об этом догадывался. И по законам созданной им мафии братья Аникины были отмечены: сначала я, который заклейменного антисоветчика Зощенко уважал больше, чем товарища Жданова, а потом Андрюшка. Я уцелел случайно, «жульнически», как кот Бегемот, а с Андрюшкой чуда не произошло.

Будоражимый этими мыслями, я сидел в ночной тиши с очугуневшей головой, думал, вспоминал, как Андрюшка пел под баян на привалах, неутомимый, веселый, неунывающий, как поминали пропавшего без вести Васю, а он никуда не пропал, лежал, оглушенный и полузасыпанный землей в воронке, и как Андрюшка, раздувая мехи, рыдал: «Не для меня весна придет, не для меня Дон разольется, и сердце радостно забьется восторгом чувств не для меня… Не для меня ручьи текут, текут алмазными струями, и дева с черными бровями, она растет не для меня…» И Птичка плакала, верная Птичка… И Володька Бармалей, Бармалей потому, что по бокам два трофейных кинжала и два пистолета, вальтер и парабеллум…

Птичка… Вася… Костя… Володька… Мишка…

Мысли возвращались к одному: кто? За что? Почему? Ведь для того, чтобы донести, предать, нужна какая-то причина, пусть смехотворно ничтожная, но причина! Нельзя же просто так, без всякого на то повода, обречь на смерть человека, который в мирной жизни никому не сделал ничего плохого, всеобщего любимца, щедрого, чистого…

А если причина была?!

Ошеломленный этой неожиданной мыслью, я разложил на столе семь листов бумаги и на каждом написал имя.

Рассветало, когда я понял, что ничего на этих листах написать не сумею, – рука не поднималась, словно я собирался писать доносы на лучших своих друзей.

Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным, жалким, ничтожным.

И постепенно созревала новая идея: ждать. Жить, будто ничего не случилось, и ждать своего часа.

День рождения

В последующие недели ничего существенного не произошло – так, бои местного значения. Птичке сняли гипс, и она не слишком уверенно, но затопала обеими ножками; Вася подписал фантастически выгодный протокол о намерениях с японцами, за что удостоился высочайшего рукопожатия; Костя тоже получил благодарность, но от меня – сблатовал продуктовый заказ с икрой и балыком; ошалевшему от счастья Мишке вручили ордер на квартиру; балбесы возвратили Елизавете Львовне часть выцыганенных денег и книг; Иван Кузьмич Медведев короткой и не слишком взволнованной речью напутствовал в крематорий Лыкова; Володька Бармалей пожертвовал двумя днями санатория и выехал из Сочи, – словом, завтра состоится «большой загул».

Одно плохо: целый месяц буду без Андрейки – Степан и Антошка увозят его в Евпаторию. На прощанье шкет отколол такую штуку: тайком от родителей подарил мне на день рождения золотые часы. Почему тайком? А потому, что на крышке было выгравировано: «Дорогому Степушке от любящих папы и мамы». Степан полдня бесился, разыскивая свое добро; пришлось вернуть.

Но главное – придут все. Конечно, тесновато и душно будет в Птичкиной квартирке, жара в Москве стоит несусветная, тридцать с гаком градусов в тени, лучше бы на Васиной даче, но Галя о таком сборище и слышать не хочет, все силы бросила на подготовку торжества по случаю не обнародованного еще, но уже подписанного награждения Васи высоким орденом. Но – исключительно и даже неслыханно повезло! Вчера Галя по горящей турпутевке улетела в Испанию расширять свой кругозор, а на даче для проведения торжества заготовлена уйма всякой дефицитной снеди, не пропадать же добру. И Птичка тонко, деликатно, дипломатично намекнула Васе, что он будет последней скотиной, если в свете указанных обстоятельств не пригласит друзей к себе. За превосходный аппетит приглашенных она ручается, Костя профессионально проследит, чтобы гости не сперли серебряные ложки и вилки, так что никаких оснований для отказа у Васи быть не может.

К чести нашего друга, он без колебаний согласился, но со вздохом сообщил, что на торжество был приглашен министр, сейчас он в загранкомандировке и приедет на дачу прямо из аэропорта, и он, Вася, вынужден предупредить, что в пору, когда советский народ объявил войну алкоголизму и мужественно борется с потреблением водки, коньяка, самогона и тройного одеколона, на столе должны быть только, и исключительно, прохладительные напитки, ибо министр с негодованием относится к разнузданным пьяным воплям и битью посуды, не говоря уже о сопутствующих пьянству сквернословии и прочих проявлениях хамства. Само собой разумеется, что гости обязаны быть при галстуках, за столом сидеть чинно и не чавкать, хвалить гласность, но не упоминать ни «Огонек», ни «Московские новости», на страницах которых министр был бит; с одобрительными улыбками, но без аникинского ржанья и Костиного взвизгиванья воспринимать его шутки и не задавать идиотских вопросов вроде: «Почему тормозите перестройку?» или «Когда собираетесь на пенсию?».

Не успела негодующая Птичка послать Васю ко всем чертям, как тот весело признался, что министр в курсе и не приедет, равно как и другие высокопоставленные коллеги. Так что завтра на Костином «воронке», приспособленном для групповой доставки алкоголиков в вытрезвитель, можно приезжать на дачу, с ночевкой. Программу Вася предлагает такую: чай с Наташкиными пирогами, хоровое пение, спортивные игры – жмурки, шашки, «подкидной дурак» и прыжки в мешках, ржать и взвизгивать можно до упаду.

На том ударили по рукам.

«Вперед, вперед, моя исторья, лицо нас новое зовет!» Ранним утром Костя отвез основной контингент на дачу, а я на Васиной машине поехал на вокзал встречать Володьку Бармалея. До сих пор мое повествование вынужденно обходилось без него, так как Володька проживает в Куйбышеве и в Москве бывает наездами, когда нужно выколотить в Госплане или министерстве всякие фонды. Сразу скажу, что Володька не какой-нибудь задрипанный снабженец, а уже лет десять директор крупнейшего завода – пост, на котором лапоть-пустозвон и месяца не удержится, поскольку для того, чтобы такой гигант остался на плаву, директору надлежит быть изворотливым ловчилой и нарушителем тысячи инструкций, постановлений и даже законов, ибо наш общенародно-хозяйственный механизм, как его ни перестраивай, все равно до сих пор подобен Гулливеру, который сам себя опутал по рукам и по ногам. Хотя нынче, признает Володька, опутаны только ноги, а руками разрешено размахивать свободно, да и горло надрывать разрешается, и министров нелицеприятно критиковать (а те: «Болтайте, выпускайте пар, бейте нас, бюрократов, в хвост и в гриву – сила-то у нас!»). Кстати, о руках: у Володьки имеется одна-единственная, и этой счастливо оставшейся от штурма Берлина рукой он на перроне Курского вокзала радостно хлопал меня по плечам и затылку, для чего ему, в отличие, скажем, от Мишки, не приходилось вставать на цыпочки, так как роста Володька примерно моего. Черт бы побрал этот штурм! Спустя сорок лет выяснилось, что зря мы его затеяли и столько парней в землю уложили, отличнейшим образом можно было бы Берлин не штурмовать, а просто окружить и без таких потерь дождаться неминуемой капитуляции. Ну, отпраздновали бы Победу неделей позже, какая разница? Так политика вмешалась, да и вождю очень уж хотелось себя и народ побаловать салютом; вот и порадовал – всех, кроме тысяч вдов и сирот.

Ладно, ребят не воскресишь, вдов не утешишь, после драки кулаками не машут, расскажу вам лучше про Володьку. За свою отсутствующую почти что до плеча руку он должен по гроб жизни благодарить братьев Аникиных. Дело было под Берлином, у небольшого города Форста; когда подсчитали, что в ротах осталось по пятнадцать-двадцать человек и дивизия наша, в сущности, превратилась в батальон, нас вывели из боя и разрешили сутки спать до упора, к чему мы добросовестно и приступили. Но уже через несколько часов старшина безжалостно поднял Аникиных и велел сгонять за водой для кухни, за что был от всего сердца обруган Андрюшкой, сон которого оборвался на удивительно приятном месте; надеясь восстановить сновидение и продвинуться дальше, Андрюшка разбудил Володьку и проникновенно соврал, что тому приказано идти со мной за водой, а сам улегся на охапку сена и мгновенно захрапел. А дальнейшее известно: я наступил на мину и по-братски разделил ее осколки не с Андрюшкой, как было предопределено свыше, а с Володькой. Очнувшись в госпитале после ампутации и услышав честное Андрюшкино признание, Володька сначала люто матюкался, но потом примирился и с Андрюшкой, и с судьбой. Тем более что дивизия наша, получив пополнение, еще с неделю вела уличные бои и салютовала Победе в половинном составе. Так что, утешали мы Володьку, еще неизвестно, что хуже: потерять руку или, что вполне могло случиться, голову. Нос, доказывали мы, можно утирать и одной рукой, а башка все-таки более ценная часть тела, особенно Володькина, в которой были упакованы высокого качества мозги.

Хотя по рангу Володьке положен номер в гостинице «Россия», останавливается он обычно у меня: не только потому, что когда-то во время крупнейшего пожара в «России» он чуть не сгорел, но главным образом затем, чтобы ночным трепом скрасить свою многотрудную жизнь. Почему многотрудную? Работа, ответственность – это понятно, но еще не все: Володька ухитрился со своей Любой настрогать семерых детей, которые в знак благодарности подарили ему то ли десять, то ли, не помню, двенадцать внуков и внучек; и, хотя Володька получает зарплату с премиями побольше, чем министр, вся эта орава перебивается от одной его получки до другой. Это обстоятельство привело к происшествию, о котором, пока есть время, могу рассказать.

Та самая сволочная мина спустя лет двадцать еще раз взорвалась, причинив Володьке крупнейшую неприятность. Работал он тогда заместителем главного инженера, который собирался на пенсию, впереди маячила перспектива повышения, но Володьке сильно мешала беспартийность. Секретарь обкома вызвал его, прямо и недвусмысленно сказал, что для повышения в должности нужно подавать заявление о желании быть в первых рядах, крайне холодно отнесся к Володькиному лепету о том, что он вроде бы и так в первых рядах, и дал сутки на размышление. Дело осложнялось тем, что Люба привыкла считать каждую копейку и слышать не желала о трех процентах членских взносов. Пришлось с калькулятором доказывать, что грядущая прибавка к зарплате с лихвой перекрывает три процента рублей как минимум на двадцать, и Люба не без вздохов и сомнений дала мужу санкцию оформляться в авангард. Собрание, конечно, единодушно проголосовало, партком тоже, и остаться бы этому факту заурядным и не выдающимся, не окажись на заседании парткома активный общественник, полковник в отставке, который, будучи человеком дотошным и любознательным, поинтересовался, почему такой заслуженный фронтовик и известный производственник до сих пор находился вне рядов. И вместо того, чтобы покаянно развести руками и что-нибудь индифферентное промычать, Володька брякнул, что перед штурмом Берлина подал заявление, партбюро полка наметило рассмотреть, но – ранение, госпиталь и прочее. Брякнул – и забыл, но отнюдь не забыл этих слов полковник! Через какое-то время приглашают Володьку для вручения билета, полковник бросается ему на шею, лобзает, а затем торжественно, как Левитан приказ Верховного, зачитывает добытую в архиве бумагу, из которой явствует, что двадцатого апреля 1945 года партбюро полка приняло рядового Кузьмичева Владимира Анатольевича в ряды ВКП(б)! И Володькин стаж – тут голос полковника зазвенел от волнения – исчисляется именно с того вышеуказанного дня! Аплодисменты, Володька сердечно поблагодарил полковника, с тем чтобы через несколько дней от души пожелать ему провалиться сквозь землю, ибо инструктор подсчитал, что тов. Кузьмичев В. А. задолжал партийной кассе одну тысячу триста три рубля, каковые обязан в кратчайший срок внести в оную. Когда супруга узнала… Ну, это я загибаю, ничего она не узнала, язык у Володьки не повернулся – Птичка всю сумму выложила…

Итак, с нашим приездом в сборе оказались все: Вася, Птичка, Костя, Володька, Мишка, Елизавета Львовна, Наташа, Серега и я.

Только они, кроме Сереги, были на нашем дне рождения в 1952-м. Сегодня отсутствовал лишь Андрюшка. И я зациклился на одном: не будет мне спокойной жизни, если не узнаю – почему.

К этому времени, после взорванной покойным Лыковым бомбы, я, считайте, пришел в себя, буду стараться излагать события, руководствуясь, как советовал Монтень, не столько эмоциями, сколько логикой, ну а если где-нибудь занесет – извините великодушно.

Любит страна заместителей министров! Дача казенная, за стеклом и гвоздями бегать не надобно, белье меняют, как в гостинице, а чтоб в жару Вася не потел в помещении, под кронами здоровенных сосен резными тумбами был врыт в землю монументальный стол из дубовых досок, за каким в былинную старину пировали князья с дружинами. На столе пыхтел настоящий медный самовар с брюхом, набитым шишками, и горой возвышались покрытые вышитым полотенцем пироги.

– Никита был прав, – возвестил Костя, всовывая в пасть очередной пирог. – Ба, с луком и яйцами!

– В чем прав? – спросила Птичка.

– А в том, что наше поколение будет жить при коммунизме, – догадался Мишка. – В лице отдельных его представителей.

– Плевать мне на дачу, лучше бы плохонькая, да своя, – отозвался Вася. – Выпрут на пенсию, одна надежда, что Костя будет пускать в свой курятник.

– Это мы читали, – ухмыльнулся Мишка. – Главная привилегия высокого начальства – работать по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки.

– Хихикаешь, а так и есть на самом деле, – сказал Вася. – Кажется, впервые на дачу в субботу вырвался, а так – в лучшем случае на полдня в воскресенье. Из прежних привилегий машина пока что осталась, а икра только в ветеранских заказах и по блату.

– Алексей Фомич считает, что чем меньше ты будешь работать, тем лучше для потомков, – поведал я. – А то всю нефть и газ разбазаришь на сторону.

– А из какой муки Наташка пироги печь будет? – огрызнулся Вася. – А колготки для Птички? Компьютеры для Бармалея?

– А Черниченко, Стреляного, Шмелева читал? – поинтересовался Мишка. – Всю Европу хлебом-маслом кормили, а теперь себя не можем.

– Американцы о бизнесе, французы о любви, англичане о теннисе, а русские о политике, – вздохнула Птичка. – Может, сменим пластинку?

– Таких, как Мишка, мы в коммунизм не возьмем, – промычал Костя, жуя пирог. – Ему бы только нажираться по потребностям.

– А меня возьмешь? – спросил Серега.

– С твоей аморалкой? – возмутилась Наташа. – До сих пор «Шипром» пахнешь.

– Осмелела ихняя сестра, – скорбно сказал Серега. – Вот возьму за воздухопровод, подержу минуту-другую…

– Это за горло? – ужаснулась Елизавета Львовна.

– Еще кто кого возьмет, – успокоила ее Наташа.

– А моя судорога в Испании, – радостно припомнил Вася. – Тот случай, когда по одной путевке отдыхает целый коллектив.

– Вася… – с упреком сказала Елизавета Львовна. – У вас чудесная жена, умная, красивая…

Я не выдержал, заржал, взвизгнул и Костя.

– Елизавета Львовна, вы уж на нас, грешных, не обижайтесь, – виновато сказал я, – но в рай Васе не попасть ни по какому блату. А я к месту могу припомнить эпизод из Плутарха, привожу по памяти. Одного римлянина, который развелся с женой, друзья упрекали: «Разве она не хороша собой и у нее не красивый стан?» – и тому подобное. Римлянин их выслушал, показал на свой башмак и изрек: «Разве этот башмак не красив? Разве он плохо сшит? Но никто из вас не имеет ни малейшего представления о том, как ужасно он жмет мне ногу».

– От души надеюсь, что Вася относится к Гале по-иному, – сухо сказала Елизавета Львовна. – Хотя это жуткое словечко «моя судорога»…

– Разумеется, разумеется, – поспешил Вася, – все в полном порядке, Елизавета Львовна, обязуюсь поработать над лексиконом.

– Народ интересуется насчет поддачи, – пошептавшись с Серегой, вкрадчиво сказал Володька. – Раз уже суждено нарушать постановление, то лучше всего под пироги.

– Душой с народом, но до вечера воздержусь. – Вася развел руками. – Могут вызвать на ковер.

– Присоединяюсь к предыдущему оратору, – с сожалением сказал Костя и взвизгнул. – Вчера в парке Дружбы, в полночь… Дамы могут заткнуть уши! Влюбленная парочка за неимением жилплощади пристроилась в кустах, и в самый, можно сказать, деликатный момент девчонка дико заорала. Как выяснилось при составлении протокола, какой-то мерзавец подкрался по-пластунски и содрал с ее ног импортные босоножки. – Костя снова взвизгнул. – Не поймали, только статистику протоколом испортили.

– Кошмарные нравы. – Елизавета Львовна поежилась. – А вы, Костя, еще веселитесь.

– Это он сейчас, – вступился я за друга. – А тогда, поверьте, Елизавета Львовна, у Кости слезы градом, он, как и все работники органов, человек сентиментальный и жалостливый.

– Именно градом! – подхватил Костя, взвизгивая. – До сих пор не могу успокоиться.

– Гриша, помнишь, как ты подарил мне туфли-лодочки? – ударилась в лирику Птичка. – На двадцатилетие, первые в жизни…

– А чей, между прочим, день рождения? – не унимался Володька. – Может, Васин или Костин? Пусть основной вопрос философии, пить или не пить, решает именинник.

– Волюнтаризм, – определил я, – решает, как сказано в документах, народ. А что такое испокон веков у нас в России народ? Это наивысшие по номенклатуре товарищи, в данном случае замминистра товарищ Трофимов. А раз он демократическим путем решил, что вечером, значит быть по сему.

– Демагог ты, Квазиморда, и подхалим, – упрекнул Серега.

– Типичный подхалим, – подхватил Володька. – Причем отпетый.

– От подхалима слышу! – огрызнулся я. – Кто товарищу лично Брежневу в любви объяснялся? Ты, Бармалеюшка, ты.

– Военная хитрость, – разъяснил Володька. – Я, в отличие от вас всех, перестроился еще в период брежневщины, сусловщины и кирилленковщины. В то время как вы показывали фиги в кармане, я тщательно изучил слабые стороны монумента, возвестил на всю страну, что преданно и бескорыстно его обожаю, – и в результате наголову разбил Госплан, Госснаб и родное министерство.

По требованию публики Володька рассказал эту поучительную историю. Став директором, он решил осуществить свою давнюю мечту – реконструировать завод. Но для этого необходимо было новое оборудование, которое три упомянутые организации смутно пообещали поставить к двухтысячному году. Прикинув, что к этой юбилейной дате и он сам, и завод морально и физически превратятся в труху, Володька с помощью своей мозговой шпаны придумал довольно-таки наглый и неслыханный по своей хитроумности план. В то время было модно и идеологически выдержано рапортовать о достигнутых под мудрым руководством неслыханных успехах, и Володька от имени трудового коллектива послал дорогому и глубочайшим образом уважаемому письмо, каковым дал заверение удвоить выпуск продукции на имеющихся производственных площадях путем установки нового оборудования. По обычаю того времени, письмо было опубликовано в центральной печати вместе с ответом лично товарища Брежнева, который благодарил коллектив за ценную инициативу и выражал уверенность, что установка нового оборудования приведет к намеченной цели.

Остальное было делом техники. Этот бесценный ответ Володька распечатал, как листовку, в сотне экземпляров, каковые злодейски разбросал по кабинетам Госплана, Госснаба и родного министерства. Тамошние бюрократы взвыли, грозились оторвать Кузьмичеву голову и оставшуюся руку, но Володька, будто оглохнув, вместо объяснений спокойно, по-партийному зачитывал бюрократам мудрый ответ, и тем ничего не оставалось делать, как приказать директору Ново-Краматорского завода вне всякой очереди изготовить для бандита Кузьмичева новое оборудование, что и требовалось доказать.

– А вы говорите – застой! – весело закончил Володька свой рассказ. – Кстати, мой коллега в Ново-Краматорске выдал такую сентенцию: «В Америке, в штате Пенсильвания, имеется примерно такой же завод, как мой. И я подумал: что нужно сделать, чтобы разорить оба завода? Да поменять нас, директоров, местами! Я, как у нас принято, буду отбрыкиваться от заказов, а американец, как у них принято, загребать их своими лапами. И оба завода быстро пойдут ко дну!»

– Похоже. – Вася кивнул. – Однако бандюга ты первостатейный, ты ведь прекрасно понимал, что тебе досталось оборудование, которое должен был получить кто-то другой.

– Вот именно! – Володька приложил руку к сердцу. – Прямо-таки душа за него болела.

– А совесть? – негодующе спросила Птичка.

– Мучила, да еще как! – признался Володька. – Целых полчаса, именно такой отрезок времени меня крыл по междугородному телефону директор ограбленного предприятия. Что поделаешь, человек человеку волк, товарищ и брат.

– Действительно, разбойничья философия, – удивилась Елизавета Львовна. – Неужели все руководители нашей промышленности ее разделяют?

– Я первый не разделяю! – округлив глаза, поклялся Володька. – Меня попроси – последний станок отдам… если он никуда не годен. А если честно, Елизавета Львовна, то каждый завод ведет борьбу за выживание: боремся с планом, с поставщиками, потребителями, законностью. Мы как корова, попавшая в болото: одну ногу вытащим, другая увязает, другую вытащим… А когда тонешь, хватаешься за соломинку. Вот и пришлось воспользоваться добротой и полной некомпетентностью товарища Брежнева.

– Это точно, ему чихать было на то, что и какой завод получит, – благодушно сказал Вася, – лишь бы лишний раз свою фамилию в газете увидеть, а еще лучше – покрасоваться в телевизоре. Очень он это обожал. А вот Сталина, при всех его недостатках, перехитрить было трудно. Гитлер – этот перехитрил, а другого случая даже не припомню.

– Он сам себя перехитрил, – сказал Мишка. – Стал рабом своего принципа: «Никогда никому и ни в чем не доверяй». Вот и прожил жизнь взаперти – без любви, без семьи, без друзей. Он, в сущности, был невероятно одинок, ведь это страшно: ни с кем не поговорить по-человечески. Разве можно расслабиться, излить душу людям, в глазах которых либо животный страх, либо собачья преданность? Одиночество – удел палача. Одного сына предал, другому позволил развратиться, дочери сломал жизнь…

– Будем объективны, – сказал Вася, – при всем том он проявил себя, особенно в войну, великолепным организатором и очень даже неглупым человеком.

– Чингисхан, Тамерлан, Аттила и Гитлер тоже были великолепными организаторами и очень неглупыми людьми, – возразил Мишка. – Только эти их незаурядные способности дорого обошлись человечеству. Самое большее, на что я могу согласиться, так это закончить Сталиным сей мрачный перечень. Впрочем, когда наше поколение вымрет, потомки это сделают сами. Они будут объективнее, среди нас слишком много, с одной стороны, пострадавших от деспота, а с другой – им взлелеянных, возвышенных, впитавших с пеленок слепую веру в его сатанинскую власть. Потомки раскроют всю правду, докажут, что от его деспотизма внутри страны погибло куда больше народу, чем в войну.

– Куда больше,– эхом повторила Птичка, глядя на Андрюшкин портрет. Я принес его с собой и повесил на сосну. Сделан был портрет с любительской карточки, снятой в тот самый последний день рождения. Андрюшка держал в руках листки с «Тощим Жаком», которого уже начал читать. Я специально захватил именно этот портрет, а почему – потому, что Андрюшка на нем зачитывал свой приговор. Именно приговор – сегодня, друзья мои, вы все об этом узнаете. Извините, но другого выхода я не нашел.

– Если разрешите, – робко сказала Елизавета Львовна, – я бы хотела внести предложение: может, хватит о Сталине? Газеты, журналы, телевидение, люди с трибун – все его разоблачают или защищают, у вас, когда мы видимся, тоже Сталин на языке. Наболело, понимаю и разделяю, но в жизни столько интересного. Уж лучше об этом, господи… о футболе.

Все рассмеялись.

– Тоже массовый психоз, – ободренная, продолжила Елизавета Львовна. – Олимпиады, спартакиады, чемпионаты, неистовые страсти вокруг шахмат… Когда я беседую с нынешними школьниками, то поражаюсь, как мало они читают: некогда! Все хотят развлекаться.

– Превращаемся в общество потребителей, – поддержал Серега. – Сталина ругаем, а при нем этого не было.

Тут, к неудовольствию Елизаветы Львовны, вновь заспорили, что при Сталине было, а чего не было. Я в споре не участвовал, потому что предмет этот давно и детально для себя продумал. Моя точка зрения такова: нынче довольно часто с горечью и слезой пишут, что мы слишком стали потребителями, забыли идеалы и прочее. Лично я не понимаю, что в тяге к потреблению плохого; может, здесь имеется какая-то политэкономическая тонкость, в которой я не разбираюсь, а скорее – обыкновенный ученый треп, отрыжка старых времен, когда нам со всех трибун внушали, что главное – работать не за страх, а за совесть, чтобы потомки относились к нам с восторгом и восхищением: «Молотки они были, наши деды-отцы, прадеды, таскали одну-единственную пару штанов, жили в собачьих конурах, а вкалывали будь здоров, чтобы я потреблял по потребностям». Приятно, конечно, сознавать, что наши отдаленные потомки будут питаться исключительно ананасами и рябчиками, но почему бы и нам по-человечески не пожить? Так нет, как завели старую пластинку, так до сих пор не очень-то ее меняют: производи, а потребляй столько, чтобы хватило сил производить. Бывает, листаешь газеты, и очень автор статьи сокрушается: эх, какие золотые годы были, какой энтузиазм, когда личных коров и их хозяев в одно стадо сгоняли, бетон на носилках таскали, кирками каналы рыли, обогнали всю Европу по чугуну и благодаря этому войну выиграли. Черта с два – благодаря! Вопреки! Про коллективизацию и говорить неохота, и читать страшно, что с крестьянством сделали, да еще и подсчитать нужно, кто лучше страну кормил, единоличники в двадцатых или колхозники в тридцатых-сороковых, а что касается индустриализации, то стыдно вспоминать, что половина заводов немцам в руки попала да пропала, а отсюда следует, что второй половины да того, что на Урале и в Сибири в войну построили, вполне для Победы хватило. Так какой же вывод сделает не шибко ученый, но обладающий здравым смыслом старый хрыч вроде меня? А такой, что не надо было «Россию, кровью умытую», сталинским хлыстом погонять, надрываться, грыжи, язвы и сроки зарабатывая, а надо было спокойно, хотя и бдительно, жить, производить меньше, да лучше и народ досыта кормить, как, уходя, завещал Ленин. Словом, жить по-европейски, к чему Россия с Петра Великого стремилась, а не по-азиатски, к чему привел нас Лучший Друг детей и физкультурников… История вроде бы это прояснила, а вот мы продолжаем спорить, когда было лучше: тогда, когда одна пара штанов и бурные овации, или сейчас, когда штанов навалом и никаких оваций, в гласность они считаются неприличными. Что касается меня, то я по тому времени не скучаю и никак не склонен по-стариковски поругивать молодежь за видео, брейки и рок-ансамбли – пусть она живет лучше, интереснее и веселее, чем жили мы. Самое забавное, что среди тех, кто громче всех ругает молодежь за потребительство, заметной фигурой высится наш писатель из девятиэтажки, у которого имеется двухэтажная дача, красным деревом отделанная, и, судя по тому, что писали в «Известиях» об астрономических тиражах его книг, ему должны сниться кошмарные сны о денежной реформе…

Между тем спорщики подхватили другую тему.

– До Госкомспорта перестройка не дошла, – донесся до меня голос Птички. – Преступно тратить сотни миллионов на спортивную элиту, когда в детских домах нищета! Гриша, дай на минутку Лаэрция, я там подчеркнула одно место.

Зная мои пристрастия, Птичка подарила мне на день рождения книгу древнегреческого писателя Диогена Лаэрция «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Найдя нужную страницу, Птичка прочитала:

– «Далее, Солон сократил награды за гимнастические состязания, положив 500 драхм за победу в Олимпии, 700 драхм – на Истме и соответственно в других местах; нехорошо, говорил он, излишествовать в таких наградах, когда столько есть граждан, павших в бою, чьих детей надо кормить и воспитывать на народный счет». Впечатляет? – Птичка потрясла книгой. – Мой коллега, известный спортивный врач, говорит, что взрастить и содержать одну лишь спортивную звезду стоит столько же, сколько построить ясли… И до каких пор мы будем швырять деньги в этот бездонный колодец?.. А так называемая художественная самодеятельность? Одевать, обувать и кормить, возить из города в город, из республики в республику целую армию молодых бездельников! Володя, признайся, сколько ты тратишь на своих футболистов и танцоров? А сколько выставок, административных дворцов, разного рода форумов и прочей показухи! Нет уж, сначала – детские, родильные дома и больницы!

Потом долго спорили о перестройке, правильным или неправильным путем мы пошли, потом Вася подверг критике разгул демократии и гласность, из-за которых министры и их замы стали нервными, Володька обозвал Васю тормозом, а Вася Володьку левым экстремистом, потом Серега, который от этих споров стал страшно зевать, припомнил о фронте, и все ударились в воспоминания, потом купались в реке, валялись на травке и дремали, а к вечеру стали жарить шашлыки. Накрыли стол, притащили из холодильника бутылки, наставили всякой снеди, дымящиеся шампуры…

Хорошо прошел день, жалко было его омрачать…

Птичка предложила выпить за Андрюшкину светлую память. Молча, не чокаясь, подняли рюмки.

– Погодите. – Я поставил рюмку на стол. – Успеем. Давайте сначала разберемся, почему мы пьем сегодня за Андрюшкину светлую память, а не за его здоровье.

Из-за сильного волнения я стал заикаться и голос мой сел – сам его не узнавал, будто чужой. И выражение лица, наверное, стало чужим; во всяком случае, все замолчали и с недоумением на меня смотрели, а Птичка – та даже со страхом: видать, ждала чего-то, не слепая, уж она-то чувствовала, что со мною что-то происходило.

– Ты что, Гриша? – посерьезнел Вася.

– Ладно, давайте сначала за светлую память. – Я залпом выпил водку. Налил еще, выпил один. Потянулся к бутылке, но Костя молча ее убрал.

– Что с вами, Гриша? – тревожно спросила Елизавета Львовна.

А я не мог сказать ни слова – спазм в горле. Птичка взяла мою руку, нащупала пульс.

– Наташа, возьми из моей сумки валокордин, – попросила она.

– Не надо, уже прошло,– сказал я. И тут же перехватил Мишкин взгляд: в нем было понимание!

– Мишка, ты у нас оракул, – пошутил я. – Может, за меня скажешь?

Мишка ничего не ответил.

– Гриша, – тихо проговорила Птичка, – ты нас пугаешь. Говори.

– Хорошо, – согласился я. – Хотя, ребята, ничего хорошего в этом нет. Андрюшку предал один из нас.

День рождения

(Окончание)

Сказал – и обомлел. Не стану лукавить, месяц готовился к этой минуте, сто раз воссоздавал в уме возможную реакцию, но никак не ожидал, что она будет такой. Теперь, когда все позади, честно признаюсь, что поначалу здорово пожалел и даже струхнул. Я себя переоценил, никакой я, к черту, не психолог. И вообще нельзя играть в такие игры, когда имеешь дело не с прохвостом-маклером или Петькой Бычковым, а со старыми друзьями.

Я ожидал упреков, негодования, даже взрыва ругательств, а ничего подобного не произошло. Наступило молчание, нестерпимо долгое и угнетающее. Только что я говорил чужим голосом, а сейчас на меня смотрели чужие люди. Теперь-то я понимаю, что иначе на тебя не могли смотреть те, которым ты обдуманно и расчетливо плюнул в душу, но тогда это было невыносимо. Минуту назад веселые, жизнерадостные, свои в доску, они молча смотрели на меня, сникшие и постаревшие, будто отгороженные каким-то барьером. И с каждой секундой этого молчания я все больше проникался мыслью, что совершил непростительную глупость, вдребезги разбил все, что было дорого в жизни. Как Андрюшка «Тощим Жаком», я тоже вынес себе приговор: такого они мне не простят. И еще, помню, подумал, что если так и будут молчать или, хуже того, встанут и начнут расходиться – пойду к реке и утоплюсь.

Но меня все-таки пожалели.

– Ты сказал и слишком много, и слишком мало, – начал Вася. – Придется тебе, Гриша, доложить, почему ты решил, что кто-то из нас.

– Чушь собачья! – Это я смягчаю. Володька выругался грубее. – Не для того я сюда приехал, чтоб получить по морде!

– Не тебе одному, нам всем врезали, – сказал Костя. – Давай, Гриша.

Это другое дело, бойкота нет, мне дали слово и должны меня понять. Я подробно, в деталях рассказал обо всем, что предшествовало встрече с Лыковым и о самой встрече. Видя, какое впечатление это произвело, я вставил в диктофон пленку с записью разговора с Лыковым, и мы дважды ее прослушали. Тут очень важны были нюансы: мои вопросы, его ответы, истерический смех.

И снова наступило молчание, но оно уже было совсем иным. Пленка потрясла, в ней была какая-то жуткая достоверность, она обвиняла всех вместе и каждого в отдельности. Теперь мне уже никак не хотелось топиться, тайна больше не давила, ее тяжесть была разделена на всех.

– Но это немыслимо! – вырвалось у Елизаветы Львовны. – Извините, Гриша, но я не верю ни единому слову этого очень скверного человека.

– Костя, – сказал Вася, – ты поднаторел в такого рода делах, тебе и карты в руки.

– Эмоциями, Елизавета Львовна, ничего не докажешь, – сказал Костя. – Бывает, что даже последний подонок, когда его припрут к стене, говорит правду. А Гриша Лыкова припер, грубым шантажом – но припер. Я тебе, Гриша, аплодирую, с таким джентльменом, как Захар, и я бы допрос поставил примерно так же. Ладно, – Костя с силой ударил ладонью по столу, – к делу. У меня есть два соображения. Первое: профессиональный подлец и провокатор, Захар снабдил Гришу этой версией, чтобы просто ему и всем нам отомстить. Классический пример – взял и подбросил яблоко раздора. Поди проверь! Он ведь не так давно из органов уволился, вполне мог кое-какие материалы из Андрюшкиного досье повыдергивать. Такие случаи бывали, можете поверить на слово – бывали, и не раз. Второе соображение: печенкой чувствую, а я этому органу придаю большое значение, что в лыковской версии имеется какой-то элемент достоверности, в этом меня, Гриша, убедил не столько твой рассказ, сколько пленка. Поэтому предлагаю пока что отбросить первое соображение и сосредоточиться на втором, к первому мы всегда успеем вернуться.

– Пусть будет так, – кивнул Вася. – Но разговор, как я понимаю, предстоит долгий и нешуточный, Гриша выпил, а теперь и я хочу. За Андрюшкину светлую намять!

Не чокаясь, выпили, долго закусывали. Такой угрюмой наша компания была разве что тогда, когда взяли Андрюшку: все как один пришли, и мы здорово надрались. И разговор у нас был такой, что «Тощий Жак» мог показаться невинной шуткой, каковой он, в общем, и был на самом деле. Но – внимание! – о том разговоре никто не донес! А это значит, что единственной мишенью доносчика был Андрюшка.

Так я и сказал.

– Гриша, – Птичка потемнела лицом, – мне страшно. Ты будто заживо сдираешь с нас кожу.

– Боже мой, – прошептала Елизавета Львовна, – Андрюшка… У кого могла подняться рука…

Костя усмехнулся:

– У меня, у вас, у Птички… у всех нас. Пока что мы все подозреваемые, Елизавета Львовна. Кстати, и ты, Гриша, ты ведь тоже присутствовал.

– Да, – кивнул я. – На равных.

– Не все, Сережа еще в Германии служил, – напомнила Наташа. – Господи, позор какой, я еще утром свечку поставила…

– Не обижайся, Серега, бери удочку и топай на речку, – сказал я. – Ты здесь белая ворона.

– Не уйду!– Серега решительно отмахнулся.– Может, я и виноват перед Натальей, но в такой ситуации я ее не оставлю.

– Твое право, – решил Костя. – Что ж, начнем. Гриша, ты уверен, что Андрюшка читал «Тощего Жака» только нам?

– Уверен.

– И я тоже, – сказала Птичка. – Вечером, когда я пришла помогать Кате, Андрюшка рассказ еще не закончил, а Гриша перепечатывал готовые страницы на «ундервуде», медленно, одним пальцем. Утром, когда я снова пришла помогать – мы лепили пельмени, – Андрюшка сам допечатывал последние страницы. Вечером он нам читал, а на следующий день его взяли.

– С этим ясно, – сказал Костя. – Второй вопрос: не мог ли кто из соседей подслушать?

Вопрос был ожидаемый, я к нему готовился заранее. Вытащил из кармана схему барака, положил на стол:

– Вот здесь была наша комната, угловая. Соседи, дядя Коля с тетей Надей, уехали в деревню, в отпуск. Мы еще радовались, что можно пошуметь и патефон послушать, никто в стену стучать не будет.

– Да, помню, – кивнул Костя. – Вопрос третий: а окно? В июле было дело.

– Тоже отпадает, – сказал я. – Во-первых, перед самым нашим окном вырыли траншею для газа, и, во-вторых, в тот вечер и всю ночь лил дождь, даже ливень. Если помните, Володька прибежал мокрый до нитки, мы ржали, когда он штаны и рубашку на кухне сушил.

– Да, всю ночь, – подтвердила Птичка. – Когда я провожала под утро Елизавету Львовну, Андрюшка набросил на нас плащ-палатку, трофейную.

– Значит, только мы, – расстроился Володька. – Черт бы нас побрал, тошно, ребята, давайте выпьем… И на хрена ты мне позвонил? Еще бы два дня отдыхал от перестройки, отсыпался, загорал. Твое здоровье, Гришка, живи сто лет и радуй друзей.

– Только, чур, не так, как сегодня, – вымученно улыбнулась Наташа.

– Иван Кузьмич заходил, – припомнил Костя. – А, мог бы и не вспоминать, на минуту-другую.

– А если б на час-другой? – проворчал я. – Иван Кузьмич – как жена Цезаря, вне подозрений.

– Опять эмоции, – возразил Костя. – Все мы, выходит, второй свежести? Если б на час-другой, Гриша, я бы извинился перед Героем Советского Союза, но лично съездил бы и привез сюда.

– А где Лыков тогда жил? – спросил Серега.

– Через барак, – ответил Вася. – Сначала в одной комнатушке, а потом получил вторую, рядом со своей, соседу другую жилплощадь выхлопотал, бесплатную.

– Чтобы предупредить вопросы, – волнуясь, сказала Елизавета Львовна, – в этом же бараке жила я с детьми и Вася.

– Нам с вами удобнее всего было: возвратился домой – и в гости к Лыкову, – усмехнулся Вася. – Извините, Елизавета Львовна.

– Замминистра шутят, – без улыбки сказал Костя. – Пока что мы сошлись на одном: кроме нас, рассказа никто не слышал. Установку подслушивающего устройства я считаю слишком маловероятной, хотя бы потому, что и в тот день, и на следующий болтали мы многое, а взяли одного Андрюшку. Да и не такая собралась компания, чтобы техникой ее разоблачать… Словом, придется разрабатывать версию покойного Захара, да будет земля ему утыкана гвоздями… Процедура, ребята, предстоит неприятная. Много я видывал в жизни всякой мрази, работа такая, но как-то не приходилось сталкиваться, чтоб доносили без всяких на то причин. Чаще всего – что? Ненависть, зависть, ревность, желание выслужиться, доказать свой патриотический настрой… Какая-нибудь причина, иногда совсем малозначительная, но была. Поэтому прямо, в лоб, вопрос: кто из нас питал столь недобрые чувства к Андрюшке, что погубил его доносом? Кто завидовал, кто ревновал, кто хотел выслужиться? Повторяю: процедура до крайности неприятная, но необходимая. Настаиваю на одном: друг друга не щадить, кто чего не вспомнит – припомним за него. И – никаких эмоций, только факты: без лермонтовского «холодного рассудка» мы ничего не выясним.

– Господи, – жалобно произнесла Елизавета Львовна, – как это жестоко…

– Все готовы? – спросил Костя. – Предлагаю начать с меня. В восьмом классе был с Андрюшкой на ножах, ревновал к Кате. Из-за этого дрался с Гришей, потом примирился с обоими, но червячок остался. Поэтому не пошел вместе с Гришей, Андрюшкой и Васей на фронт, пробился самостоятельно. Сразу после войны удачно женился, дружба возобновилась, без всяких червячков. Судите сами, был ли у меня повод писать донос.

– Ты стал служить в органах, – напомнил Володька. – По вашим писаным или неписаным правилам ты был обязан доложить об идеологически вредной болтовне.

– Отчасти верно, – согласился Костя. – Отчасти – потому, что милиция и госбезопасность все-таки не одно и то же. Мы их не очень любим – и за то, что их куда лучше обеспечивают, и за чванливую самоуверенность, и за то, что мы занимаемся черной работой, а они обычно в перчатках… Я, конечно, имею в виду внутренние дела, а не Зорге, Абеля и подобных им уважаемых людей. Лично я по своей охоте на контакт с госбезопасностью никогда не выходил. Но вы имеете полное право не верить мне на слово.

– Ты уверен, что тогда, после войны, перестал любить Катю? – спросил Вася.

– Нет, – прямо ответил Костя, – я в этом уверен не был. Наверное, я и тогда ее любил, я и сейчас ее вспоминаю…

– Как видите, повод у Кости имелся, – сказал я. – Но донос написал не он.

– Эмоции или факты? – спросил Володька.

– Факты. Он здорово перепил, мы боялись его выпустить – он был в форме и при оружии. Под утро мы уложили его спать, а потом я проводил его в Химки, на электричку, – его мать тогда жила в Фирсановке.

– Алиби, – согласился Вася. – Костя, у меня тоже был повод. Ребята, кто знает, не последний ли это наш разговор, давайте в открытую. Вы все знаете, я любил Птичку, Андрюшка дважды ее отбил – в школе и на фронте. Не скрою, я сильно переживал. А потом, после войны, он ее оставил, когда вернулась Катя. Прости, Птичка, дело интимное, ты продолжала его любить и мне отказала. Вскоре я женился на Гале, и лишь тогда обида стала утихать… В отличие от Кости, алиби у меня нет – я ушел домой часа в три ночи, разболелась голова.

– Ты можешь доказать, что ушел сразу домой, а не к Лыкову? – спросил Костя.

– Нет, не могу, – подумав, ответил Вася. – Разве что… Катя спросила, нет ли у меня уксуса для пельменей, и пошла со мной. Я разбудил мать, она нашла уксус, и я проводил Катю обратно. Потом вернулся и улегся спать, но доказать этого не могу, мать давно умерла, других свидетелей нет.

– Вася, – волнуясь, сказала Птичка, – ты тоже меня извини… Ты сказал, что потом, после Гали, обида стала утихать… Ты не испытывал неприязни к Андрюшке?

– Нет, не испытывал, – сказал Вася. – Гришу я всегда любил больше, но и Андрюшку тоже, хотя порой завидовал его счастливому характеру, тому, что к нему все тянулись, да и его литературному дару – ведь мы все верили, что он станет писателем.

– Есть еще один факт, который против тебя, – сказал Костя. – Ты стал быстро делать карьеру, хотя мы знали, что никакой мохнатой руки у тебя не было. Госбезопасность частенько помогала полезным людям. Так что ты, Вася, остаешься подозреваемым… Твоя очередь, Птичка. Вы с Андрюшкой несколько лет любили друг друга. Он тебе изменил. Я знаю много случаев, когда женщины мстили за измену, и очень жестоко; женщины, как правило, измен не прощают. Ты простила?

– Очень трудный вопрос, – ответила Птичка. – Не знаю…

– Ты продолжала любить его до конца?

– Да.

– Ты надеялась, что он вернется к тебе?

– Я бы его не приняла… Особенно после рождения Тонечки.

– Тогда скажи: что ты делала после того, как проводила домой Елизавету Львовну?

– Я ушла к себе.

– Со мной, – добавил я. – Птичка ушла с Елизаветой Львовной в плохом настроении, а когда у нее плохое настроение, то и у меня тоже. Я стоял у барака и ждал. Когда у Елизаветы Львовны погас свет, вышла Птичка. Она долго плакала, я утешал ее и проводил домой. Она легла, я дождался, пока она уснула, и ушел.

– Птичка, когда ты покинула Елизавету Львовну, ты на минуту, на полминуты не заходила к Лыкову? – спросил Костя.

Птичку передернуло.

– Я всегда испытывала к нему стойкое отвращение.

– Это не ответ, – сказал Костя. – Но я думаю, хотя это и эмоции, что ты не заходила, однако, возможно, к этому придется вернуться. Гриша, а ведь тебя долго не было. Мы еще не успели как следует надраться, ждали тебя. После того как ты проводил Птичку, ты не заходил к Лыкову, Гриша? Или до того, как проводил?

– Нет, – ответил я. – Но доказательств у меня нет.

– У меня они есть, – сказала Елизавета Львовна. – Я видела, что Гриша ходит под дождем, хотела его позвать, но Игорь и Юрик спали, Птичка плакала, я не позвала… не позвала… И потом в барак никто не заходил, никаких шагов… никаких…

Я неотрывно смотрел на Елизавету Львовну. Лицо ее исказилось, она провела рукой по лбу, будто что-то вспоминая… В ясновидцах я никогда не числился, но у меня вдруг возникло и стало бурно нарастать предчувствие того, что весь предыдущий разговор был абсолютно лишним и круг сузился до предела. Даже не предчувствие, а пока что ничем не обоснованная уверенность, что в этом кругу остаются два человека – Елизавета Львовна и Мишка. Наверно, в минуты высшего нервного напряжения в мозгу происходят какие-то явления, которые в обиходе и называются ясновидением; я уже был уверен, что между Елизаветой Львовной и Мишкой протянута какая-то ниточка. Какие-то слова Елизаветы Львовны… какие-то недавние разговоры с Мишкой… Почему он сидит, как воды в рот набравши, с мрачнейшим лицом и опущенными вниз глазами? Почему он вздрогнул, когда Елизавета Львовна стала про меня рассказывать?

И вдруг меня озарило – будто луч прожектора выхватил из темноты наш тогдашний праздничный стол, и я увидел всех, кто за ним сидел.

С этого мгновения я понял все. И весь дальнейший разговор воспринимал уже механически.

Костя. Володя, мы знаем, при каких обстоятельствах ты потерял руку. Скажи, ты действительно примирился с Андрюшкой?

Володька. Не до конца… Все-таки, ребята, где-то заноза сидела. Головой понимал и простил, а пустой рукав то и дело напоминал.

Костя. Когда ты ушел домой?

Володька. Можно ответить по-другому? Я и не знал тогда, кто такой Лыков, ребята мне о нем никогда не рассказывали.

Костя. Допустим, что не знал. Так когда же ты ушел домой?

Володька. Тьфу ты, дьявол, даже не помню, принял я хорошо… Может, кто меня провожал?

Наташа (ворчливо). Не тебя, а ты меня провожал! Хорош гусь, в автобусе тебя развезло, со стыда готова была сгореть. И не бросать же на улице, домой привезла, змеи-соседки потом Сереже накапали, что я с чужим мужиком связалась.

Серега. Точно, накапали, брал за воздухопровод.

Наташа (покорно). Брал… Господи!

Елизавете Львовне стало плохо. Над ней захлопотали Птичка и Наташа, с помощью Васи и Кости отнесли на веранду, уложили на тахту… Дальше – по памяти, пленка кончилась.

– Зря ты, Гришка, затеял эту бузу, – буркнул Володька, – попал пальцем в небо…

Он еще что-то говорил, потом вернулись Вася, Костя и Птичка, тоже что-то говорили – кажется, что ничего страшного, простой обморок, – но я их не слушал.

– Костя, – сказал я, – дай слово.

– Валяй, – устало разрешил Костя.

– Память, ребята, у нас дырявая, стариковская… Вот Елизавета Львовна постарше нас, но вспомнила, а мы бродим вокруг до около… Мишка, ты ведь тоже вспомнил, а, друг?

Мишка стал очень бледен.

– Мишка, – продолжал я, – или я последний кретин, или ты сейчас же, сию минуту что-то нам расскажешь. Ты ведь не предавал Андрюшку?

– Нет.

– Знаю, что не ты. Но донос был?

– Был, – коротко ответил Мишка.

Все вскочили.

– Был, – повторил бледный Мишка.

– Ты в этом уверен? – не скрывая волнения, спросил Костя.

– Да, – ответил Мишка. – Я его видел.

Я-то уже знал, чей донос, но остальные еще не догадывались.

– Почему ты молчал? – заорал Володька. – Имя!

– Тише, – попросил Мишка.

– К черту! – Володька грубо выругался. – Хоть во всю глотку ори – кто? Ну, ткни пальцем – кто?!

– Ради бога, тише, – умоляюще проговорил Мишка. – Елизавете Львовне и так плохо.

– Не верю… – еле слышно пролепетала Птичка.

– И правильно делаешь, что не веришь, – сказал я. – Мишка не зря просит, тише, ребята. Рассказывай.

И вот что рассказал Мишка.

Через три дня после ареста Андрюшки Мишка шел домой с педсовета, его остановили двое, предложили сесть в машину и привезли на Лубянку, к Лыкову. В кабинете был еще один человек с внешностью громилы, который сидел сбоку. Лыков многое припомнил Мишке: и врага народа отца, от которого Мишка не пожелал отказаться, и дружбу с идеологическими диверсантами братьями Аникиными, один из которых публично клеветал на товарища Жданова, а другой сочинял антисоветские пасквили, и прочее. Поэтому, предупредил Лыков, перед Мишкой имеются два пути: первый – отправиться на лесоповал лет на десять, а второй – чистосердечно доложить, как проходил антисоветский шабаш на дне рождения у Аникиных, кто и что говорил. Мишка ответил, что быстро, с первой чарки захмелел и ничего не помнит, после чего Лыков мигнул сидевшему сбоку громиле и тот дважды ударил Мишку, под ребра и в живот. Мишка упал, его вырвало, громила взял его за шиворот и усадил на стул, а Лыков снова спросил, не выбрал ли Мишка себе свой путь. Мишка повторил, что ничего не помнит, Лыков стал угрожать, вытащил из ящика стола и показал пистолет, но тут зазвонил телефон, Лыков снял трубку. Наверное, услышал что-то для себя приятное, потому что неожиданно пришел в хорошее настроение, сделал знак громиле, и тот ушел, и завел с Мишкой задушевный разговор о том, что каждый честный советский человек должен помогать органам в их борьбе с врагами народа, и он, Лыков, верит, что Мишка все припомнит и позвонит по этому – он дал бумажку с номером – телефону. Ну а если не припомнит и не позвонит – пусть пеняет на себя. Затем дал подписать бумагу о неразглашении, добродушно поведал о том, что происходит с теми, кто разглашает, и отпустил.

– Я думаю, что его повысили, перевели в другое место и он просто обо мне забыл, – продолжил Мишка. – Но это не все. Пока он говорил по телефону, я успел взглянуть на лежавший на столе листок бумаги. И я узнал почерк…

– Чей? – сдавленно спросил Вася.

– Павлика Морозова, – сказал я. – Верно, Мишка?

– Да, – кивнул Мишка. – Я узнал почерк моего ученика, Игоря Волохова. Но думаю, что подписали двое, Игорь и Юрий, они крепко держались друг друга.

– Почему ты столько лет молчал? – сурово спросил Вася.

Мишка понуро опустил голову:

– Я… боялся…

– Я сама позвала их на пельмени! – хватаясь за голову, воскликнула Птичка. – Они сидели целый час, ели и слушали! Будь я проклята! Будь я проклята!

– Простите меня, – скорбно сказал Мишка, – я боялся…

– Будь я проклята! – в голос рыдала Птичка. – Любимого… погубила… своими руками!..

Я сел рядом и стал гладить ее по голове.

– Плачь, родная, – говорил я, и у самого глаза были на мокром месте, – выплачь наше горе… Давайте, ребята, напьемся, авось станет легче. Не вернуть нам Андрюшку, мир его праху…

Так и закончилась эта история. Не стал я мстить – и Елизавету Львовну пожалел, и ее ни в чем не повинных внуков. И вообще не по душе мне мстительность, что-то в ней есть низменное, никого и никогда она не сделала чище и благороднее. К тому же не так уж долго осталось топтать землю, и за то время, что осталось, мне очень нужно «посеять доброе, вечное» в Андрейкиной душе и любить старых друзей. Теперь уже ничто нас не разлучит – «проверено, мин нет».

1989

Рассказы из сборника «Остров Веселых Робинзонов»

Безвыходных положений не бывает

Бенгальские огни

К двери книжного магазина одновременно подошли два молодых человека. Один из них вежливо посторонился, пропуская другого вперед, тот в свою очередь сделал широкий жест: проходите, мол, вы первым. Пока они обменивались любезностями, дверь захлопнулась, и молодые люди ошеломленно уставились на табличку «Закрыто на обед».

Жертвы хорошего тона взглянули друг на друга и рассмеялись.

– Чрезмерная вежливость вредна, как и всякое излишество, – нравоучительно изрек один из пострадавших. – Что же, однако, целый час делать? Я ведь специально сюда пришел!

– И я тоже, – ответил другой. – Но этот час нужно как-то прожить. Посидим в скверике? Будем знакомы: Борис.

– Георгий. Посидим, пожалуй.

– Говорят, «Утраченные иллюзии» в магазин привезли, – сказал Борис, усаживаясь на скамье.

– Этот слух и привел меня сюда. Вы любите Бальзака, Борис?

Борис неожиданно смутился, потом на мгновенье задумался и хитро взглянул на собеседника:

– Конечно. Отец, как говорят, современного реализма! Жаль только, что он искал спасения в клерикализме и абсолютизме. Но какая блестящая идея – представить общество в виде живого организма! Перенесение им в литературу методов Сент-Илера и Кювье делает его произведения необыкновенно последовательными, не правда ли?

– Вы, простите, не литературовед? – воскликнул Георгий, пораженный этим фейерверком ученых фраз.

Борис, видимо, ждал этого вопроса и улыбнулся:

– Нет, инженер-конструктор.

– Очень рад, Борис, что вы любите и так хорошо знаете Бальзака, он и мой любимый писатель. Интересно, какой из его романов производит на вас наибольшее впечатление?

– Трудно сказать. Дело в том, что я не читал ни одного…

– ??!!

На лице Георгия было написано такое искреннее недоумение, что Борис не выдержал и расхохотался:

– Вижу, без объяснений не обойтись. Что ж, время, к счастью – вернее, к сожалению, – у нас есть. Согласны запастись терпением?

Георгий кивнул.

– Я вам сказал правду, – начал Борис, – Бальзака я действительно ничего не читал, за исключением двух-трех новелл. И вообще очень мало читал… вплоть до последнего времени. В институте все свободное время проводил в лабораториях, а по окончании втянулся в работу завода, с другом станок задумали конструировать – не до беллетристики.

Началось это осенью прошлого года. Зашел я в заводскую библиотеку посмотреть технические новинки, и за книжной стойкой вместо старой ворчуньи Марии Антоновны увидел существо абсолютно неожиданное. Вы помните картину Риберы «Святая Инесса»? Так представьте себе эту святую красавицу в библиотечном халате, с огромным узлом каштановых волос, с грустным взором наивных черных глаз – и вы поймете, почему язык у меня стал тяжелым, как жернов. Молча уставиться с открытым ртом на незнакомую девушку – довольно верный способ стать в ее глазах неисправимым ослом, и я заговорил. Узнал, что Мария Антоновна ушла на пенсию, а она приехала к нам на работу по окончании библиотечного института. В библиотеке никого не было, и я, нимало не беспокоясь о бешенстве тщетно ожидающего меня Николая, моего соратника, прилип к книжной стойке на полтора часа.

Зинаида – так звали святую Инессу – работает всего два дня, очень скучает по маме и больше всего боится того, что на заводе не найдется настоящих ценителей художественной литературы. А она любит книги самозабвенно, рассчитывает проводить диспуты, устраивать встречи с писателями.

Начать знакомство с признания своей невежественности было немыслимо. И я, не думая о последствиях, спустил с привязи свое воображение. Я успокоил Зинаиду тем, что я большой любитель книги, без которой мое существование стало бы постылым. Я сказал, что глотаю книги, как пилюли, что чтение книг заменяет мне театры, кино, земную пищу и – это было сказано небрежно, но многозначительно – знакомства. Я вдохновенно лгал до тех пор, пока Зинаида не раскрыла мой формуляр и не обнаружила, что он был девственно-чист. Ей было дано объяснение: у друга (и это было единственной правдой, сказанной мною в тот вечер) большая библиотека.

Затем она с жаром заговорила о писателях, и я, обливаясь холодным потом, усиленно поддакивал. Когда она спросила, каково мое мнение о книге Дидро, которую она особенно любит, «Племянник Рамо», я решил, что язык дан человеку для того, чтобы скрывать отсутствие мыслей. Об этой книге я слышал первый раз в жизни, но о Дидро кое-что знал из курса диамата. Я дал удивительно невежественный анализ философских взглядов Дидро, и Зинаида сказала, что у меня очень оригинальная, своеобразная трактовка идеи «Племянника Рамо» и что она рада познакомиться с интересным и начитанным собеседником.

В этот вечер чертежи нашего станка спокойно дремали в шкафу, а мы с Николаем ходили по комнате и искали выхода из, казалось бы, безвыходного положения.

– Пришел, увидел, налгал, – отчитывал меня Николай, – кто тянул тебя за язык? Как будешь ей смотреть в глаза, когда она выяснит, что ты начитан не больше, чем эта чертежная доска? Учти, я не Сирано де Бержерак и сочинять за тебя ответы не буду. Делай, что хочешь. Начинай повышать свой уровень с «Мойдодыра».

Я проклинал себя за безвозвратно потерянное время, бичевал и клеймил себя с самокритичностью, которой позавидовала бы Мария Магдалина. Я вспоминал свою Инессу и рычал от ненависти к собственной глупости.

Выход нашел Николай, мой верный друг.

– Эврика! За три-четыре дня ты можешь изучить мировую литературу, как таблицу умножения, – бодро сказал он, прекратив рыться в книжном шкафу.

Я посмотрел на него так, как будто он, а не я начинает сходить с ума.

– Говорю вполне серьезно. Ты можешь на несколько дней отказаться от свиданий с Инессой? Это в твоих же интересах. Возьми эту книжку, вызубри ее наизусть – и ты будешь высокообразованным дилетантом. Знать литературу ты, конечно, не будешь, но болтать о ней сможешь как сорока. Благо память у тебя, в отличие от здравого смысла, имеется.

И он протянул мне «Очерки по истории западноевропейской литературы».

В трех сутках семьдесят два часа. Из них около шестидесяти часов я читал. Читал – не то слово. Я впитывал в себя биографии, образы, характеристики – вроде той, которой вас ошеломил, – как огурец воду. Николай меня проэкзаменовал и заключил, что своими познаниями я могу ввергнуть в отчаяние профессора филологии.

С Зинаидой я встречался много раз и в библиотеке, и вне ее. В разговорах со мной она усвоила немного покровительственный тон жрицы храма литературы. А я до поры до времени старался больше слушать, чем говорить, пока не почувствовал, что «Очерки» въелись в мою память, как накипь в котел.

– В наш век, век узкой специализации, – говорила Зинаида, ободренная моими поддакиваниями, – у человека едва хватает времени, чтобы изучить одну свою профессию. И вы, Борис, будучи влюблены в свои станки, разве можете знать литературу так, как знают ее квалифицированные библиотекари? Пусть вас только это не обижает. Ну, я допускаю, что вы читали Диккенса, Стендаля, Золя, но что вы можете сказать, например, о… Метерлинке? Да и знаете ли вы о нем что-нибудь?

Она торжествующе взглянула на меня, скромно потупившего очи. Память моя сработала, как автомат, в который опустили монету.

– Метерлинк? Немного знаю. Не могу, правда, сказать, чтобы он был моим любимым драматургом. Символист до мозга костей. Его вера в возможность проникновения в тайны вечной, абсолютной жизни, сосуществующей рядом с обыкновенной жизнью, кажется мне мистикой. Возьмите хотя бы его «Вторжение смерти» или «Синюю птицу». Сплошная символика! Уж не он ли вдохновил последующих декадентов на создание туманных образов? Я вполне согласен с Луначарским, который отметил эту сторону творчества Метерлинка.

Зинаида была потрясена.

– Когда вы успели так изучить его творчество? – воскликнула она.

Я с величественной простотой пожал плечами и заговорил о ней самой, намекнув на глубокую симпатию, которую она мне внушает.

На мое не очень тщательно завуалированное признание Зинаида ответила легкой, нетерпеливой улыбкой. Ей очень хотелось выяснить, в действительности ли я являюсь читателем-феноменом.

– А как вы относитесь к Лессингу? – коварно спросила она. – Любите ли вы его произведения?

Автомат щелкнул мгновенно: о Лессинге я читал восемь раз и в биографии его разбирался не хуже, чем художник в палитре.

– Кажется, Лессинг, – заговорил я с невозмутимым апломбом, – это единственный, не считая Буало, великий критик, который был и крупным поэтом. Вы, конечно, помните (!), что сказал о нем Гёте: «По сравнению с ним мы все еще варвары». Его «Лаокоон» – ведь это шедевр! А «Эмилия Галотти»? «Натан Мудрый»? Сколько наслаждения получаешь от чтения этих произведений! Меня просто поражает стремление Лессинга в этих драмах к художественной правде, к мотивировке действий, к правдивому изображению характеров. Вы помните его аллегорическую притчу о трех кольцах в «Натане Мудром»?

Я с удовлетворением уловил исполненный безмерного уважения взор Зинаиды и продолжал сыпать трескучими фразами.

Я чувствовал себя первостатейным подлецом. Интересно, как относятся к своей совести начинающие фальшивомонетчики? Но мне и в эту, и в последующие встречи доставляло непростительное удовольствие видеть, как чуть-чуть колеблется уверенность Зинаиды в том, что квалифицированный библиотекарь – а она не без основания себя таковым считала – знает литературу лучше остальных смертных.

Но чем ближе мы становились, тем больше меня угнетало сознание того, что мои книжные познания – бенгальские огни. Простит ли мне Зинаида это надувательство? Беспокоило меня и то, что в последнее время она стала какой-то замкнутой. Может быть, легкая зависть?

А вскоре наступила развязка. Однажды я пришел в библиотеку, преисполненный мужественной решимости объясниться и разоблачить себя до конца. Выписывая восьмерки от волнения, я переступил порог и за книжной стойкой увидел незнакомую девицу. На мой недоуменный вопрос девица ответила, что Зинаида уехала, а куда – она не знает.

Дома меня ждало письмо: «Мне представилась возможность перейти на другую работу. Прощаюсь заочно, иначе поступить не могла. Я долго надеялась, что ты прекратишь эту мистификацию, но, увы, не дождалась. Оставляю тебе свой экземпляр твоей любимой книги, я теперь на нее не могу равнодушно смотреть. Зинаида».

Я вскрыл пакет. В нем лежали «Очерки по истории западноевропейской литературы».

Когда я обрел способность двигаться, то отнес Николаю оба экземпляра «Очерков». Я выразил надежду, что Николай найдет им такое место, где они никогда не попадутся мне на глаза. Николай обещал.

Теперь вас не должно удивлять, – заключил Борис свой рассказ, – почему я, не прочитав ни одного романа Бальзака, имею о нем весьма квалифицированное суждение. Но с тех пор я стараюсь восполнять пробел в своих знаниях более основательным путем. Однако, – спохватился он, взглянув на часы, – мы должны спешить, магазин скоро откроется.

Безвыходных положений не бывает

Николай – мой большой и хороший друг. Он очень много для меня сделал. Начну с того, что он отговорил меня писать лирические стихи. Николай выудил меня из реки в тот момент, когда я уже подводил последние итоги своего жизненного пути. Николай научил меня стирать носки, жить на стипендию и «болеть» только за команду «Динамо». Трудно перечислить все то, что сделал для меня Николай за десять лет нашей ничем не омраченной дружбы.

Но у моего друга есть один непоправимый недостаток: он женат. Не подумайте, что я против брака, детей и прочих прелестей. Упаси бог! Я был только против того, что Николай женился на Тане, на той самой Тане, которая за пять лет совместной учебы в институте так часто приводила меня в неистовство. Она установила для Николая военную дисциплину, без ее увольнительной мой друг не мог выйти за пределы общежития. На футбол мы могли пойти только вместе с ней. Если вы спросите, крепкие ли у меня нервы, то я отвечу, что сидел рядом с Таней на футболе девяносто минут и не сошел с ума. Николай до сих пор убежден, что моя нервная система может вызвать зависть у робота в заводской лаборатории.

На четвертом курсе Таня сказала Николаю, что принимает его предложение (клянусь, что Николай никакого предложения не делал!), и вышла за него замуж.

С этого началось. Первым делом муж был поставлен в известность, что один мой вид вызывает у нее пляску святого Витта, а каждое свидание Николая со мной отнимает у нее пять лет жизни. Я с энтузиазмом занялся арифметическими выкладками и решил, что десяток прогулок – и Николай вновь будет холост. Увы! С тех пор мы с Николаем встречались добрых тысячу раз, но у Тани за эти годы я не припомню даже легкого насморка.

Для характеристики Тани следует добавить, что она красива, не глупа и выданный в торжественной обстановке диплом инженера-технолога считала недоразумением. О работе она и слышать не хотела. Цель своей жизни она видела в том, чтобы правильно воспитать своего сына Коку, четырехлетнего дьяволенка, которого никогда не покидала неутолимая жажда разрушения. Кока целый день бродил по квартире, разыскивая хрупкие, заранее им приговоренные к уничтожению предметы. У него был непостижимый нюх на чернила. День, когда он мог опорожнить чернильницу на что-нибудь из одежды (желательно новой и светлой), был для него праздником. Кока не был лишен чувства юмора. Однажды он выпросил на минутку у одного доверчивого гостя часы и побежал на кухню пропускать их через мясорубку. Гость долго вопил что-то насчет того, что часы ему дороги как память и он никогда не простит себе, что зашел в этот дом.

В отношении своего семейного очага Николай проводил позорную политику уступок и безоговорочных капитуляций. Лишь одного Таня так и не смогла добиться – охлаждения ко мне. Наши прогулки, правда, были запрещены раз и навсегда, и нам приходилось беседовать дома под ее леденящим взглядом.

Но вскоре все изменилось. Дело в том, что мы с Николаем решили конструировать станок. Пока мы работали у него дома, все шло более или менее гладко. Но когда Кока добрался до наших чертежей и сделал из них несколько сот не имеющих самостоятельного значения обрывков, пришлось перебазироваться на мою квартиру.

Это вывело Таню из себя, и весь неизрасходованный на работе запас своей изобретательности она направила на то, чтобы меня женить. Этим она хотела убить двух зайцев: во-первых, пробить кровавую брешь в рядах холостяков, позорящих род людской своим существованием; во-вторых, отдать меня в руки такому палачу в юбке, который быстро вышибет из моей памяти дорогу к Николаю.

Когда Николай соболезнующе рассказал мне об этом плане, я содрогнулся. Мысль о том, что Таня выберет мне супругу по своему вкусу, была ужасна. Я уже не говорю о том, что твердо решил до тридцати лет беззаветно сражаться за свою свободу.

И вот однажды вечером, когда мы с Николаем спокойно работали, дверь неожиданно распахнулась, в комнату с диким визгом влетел соседский пудель и за ним Кока с палкой в руках. Далее чинно шествовала Таня и… высокая незнакомая девица с ястребиным носом, похожая на рыбью кость. Признаюсь, у меня внутри все похолодело, словно я целиком проглотил эскимо. Таня представила мне девушку, взяла за руку Николая, сунула Коку под мышку и удалилась.

Рыбья кость деловито осмотрела комнату, сделала перед зеркалом несколько гримас, фыркнула при виде незнакомого со шваброй пола и заметила, что я нуждаюсь в уходе. Я решил это понять в буквальном смысле и, сообщив, что дверь захлопывается без помощи ключа, в панике бежал, не разбирая дороги.

Таня сказала, что я неблагодарное чудовище, но спасти меня (то есть женить) она считает своим гражданским долгом и доведет свою миссию до конца.

После этого страшного события у меня созрел контрплан. Я исходил из того, что женщина, предоставленная в течение целого дня самой себе, – это стихийная сила, бороться с которой невозможно. Особенно такая женщина, как Таня. Рано или поздно она доведет меня до загса, – в этом не могло быть никаких сомнений. Так почему же вся эта колоссальная энергия должна быть направлена на установку капканов для несчастного холостяка, а не на пользу общества?

Мой план, с восторгом встреченный Николаем, заключался в том, чтобы Таня пошла работать. Тогда у нее не останется времени заботиться о моем спасении, вечера она будет посвящать воспитанию в Коке добродетелей, и мы с Николаем сможем спокойно работать над станком.

Мы подвергли горячей обработке главного механика нашего завода, и он посетил Таню. Потом он нас разыскал и долго осыпал отборными проклятиями. С большим трудом мы узнали от него, что произошло. Оказывается, ничего особенного. Он разъяснил Тане, как необходима заводу ее инженерная мысль. В ответ Таня заявила, что не может лишить свое дорогое, беззащитное дитя материнской заботы. А Кока, лишенный на десять минут материнской заботы, использовал эту передышку исключительно продуктивно. Он разыскал шляпу гостя и при помощи ножниц разделил ее на две совершенно равные части. Главный механик с пеной у рта доказывал нам, что шляпа была новая, велюровая и стоила десять рублей. Мы согласились, что потерять такую шляпу, по-видимому, неприятно.

Что же делать? Николай подписался на журнал «Работница», мы устраивали диспуты и произносили речи – все это производило на Таню не большее впечатление, чем на глухого – трели жаворонка.

Тогда мы решили ввести в бой последний резерв – Коку. Здесь следует заметить, что Таня панически боялась чужих детей. Она называла их не иначе как «носители бацилл». Не успеет Кока запустить свои пальцы в волосы «носителя бацилл», как Таня тащит его домой и подвергает такой дезинфекции, словно ее дитя побывало в холерном бараке. Неудивительно, что слово «детсад» в ее устах звучало как «голгофа».

Итак, вся надежда была на Коку. Я пришел к Тане и сказал, что хочу пройтись с Кокой по бульвару. Таня разрешила, сто раз напомнив, какое сокровище она мне доверяет. Главное – это держать Коку подальше от испорченных, невоспитанных мальчишек, которые могут дурно повлиять на его характер. Эти мальчики учат Коку словам, от которых темнеет в глазах. Так, недавно он сказал почтенному, уважаемому гостю: «Ты, дядя, нализался, как пьяная скотина!»

Я вытащил сокровище из-под кровати, заткнул ему рот горстью конфет и повел прямо к детсаду. Я сознавал, что несу большую ответственность за здоровье «испорченных мальчишек», которых Кока встретит на своем пути, но мне уж очень хотелось, чтобы он проникся духом коллективизма.

Через решетчатую ограду Кока наблюдал, как детишки прыгали, визжали, извивались в ящиках с песком и всеми силами сводили воспитательниц с ума. Это ему так понравилось, что он едва не сломал ограду, стремясь возглавить эту компанию. Я заверил его, что если он попадет в детсад, то наверняка будет самым главным в этом клубке маленьких, веселых и здоровых чертенят. Кроме того, если мама пустит его в детсад, я дам ему сломать свой будильник. Когда я привел Коку домой, он уже представлял собой снаряд, до отказа начиненный динамитом.

Благоразумие мне подсказывало, что Тане на глаза попадаться нельзя. Каждое утро Николай с упоением рассказывал о все новых последствиях моей диверсии. Кока поставил ультиматум: или его пустят в детсад, где он уже «выбран атаманом», или квартиру постигнет неслыханное разрушение. В качестве аванса он швырнул в мусоропровод Танину пудру и воскликнул при этом буквально следующее: «Ты, мамка, иди работать, нечего тебе лодыря гонять!»

А когда я через Николая передал Коке, что в случае успеха дам ему сломать еще и бинокль, Кока начал истребительную войну. Таня капитулировала, и через неделю Кока был уже признанным вожаком целой армии проказников.

И все сразу стало на свое место. Главный механик, которому мы купили новую шляпу, снова посетил Таню, и теперь она работает на заводе. Девице с ястребиным носом она сказала, что я ее недостоин.

Коку в детском саду обуздали, и страшная жажда разрушения сменилась у него обычной любознательностью.

А мы с Николаем работаем, курим, спорим, станок скоро будет готов. Будильник и бинокль Кока сломал давно. Но, честное слово, мне их не жаль. Совсем не жаль!

Живой свидетель

У руководителей районного центра Козодоевки были серьезные претензии к классикам пера и кисти. И не только потому, что в их произведениях не была отображена бурная жизнь Козодоевки и ее роль в развитии мировой цивилизации.

Претензии к классикам были другого порядка. Дело в том, что никто из великих людей не догадался родиться в Козодоевке. Более того, не было доказательств, что кто-либо из них или даже из их родственников проезжал близко от этого населенного пункта. И это было обидно. Очень хотелось славы, хотелось достопримечательностей.

– И подумать только, – взволнованно восклицал заведующий отделом культуры Малосольцев, – что в соседнем райцентре Антоновке, лишь в двадцати километрах от нас, родился тесть Надсона!

– Это еще что, – подлил масла в огонь заместитель председателя исполкома, слывший в местных кругах большим меломаном, – а вы слышали, как повезло нашим соседям-удальцовцам? Недавно в архиве докопались, что с полвека назад у них два дня проездом был не то брат Верстовского, не то сват Чайковского!

– Везет же людям! – вздохнул районный архитектор. – А у нас кому дом-музей соорудишь? Заведующему конторой «Заготскот»?

– Постойте, постойте! – закричал Малосольцев, вскочив со стула. – Вспомнил! Уклейкин.

– Что Уклейкин? – ошеломленно переспросили собеседники.

Малосольцев удивился.

– Вы не знаете Уклейкина? – переспросил он таким тоном, как будто речь шла, по меньшей мере, о безвестном авторе «Слова о полку Игореве». – Да ведь это же матерый поэт! Я бы сказал – гигант стихосложения!

Малосольцева попросили от эмоций перейти к фактам. Выяснилось, что такой поэт действительно был и действительно обогащал мировую литературу. Но его имя можно встретить не столько на скрижалях истории (поэт дважды печатался в областной газете), сколько в протоколах местного отделения милиции. По выяснении этого обстоятельства кандидатура Уклейкина отпала.

И тут кто-то вспомнил, что неподалеку живет древний старик, по прозванию Турок, обязанный своим прозвищем тому, что потерял глаз в турецкую кампанию 1878 года. Было решено немедленно послать за дедом, живым свидетелем истории, исполкомовского курьера. На деда была вся надежда: быть Козодоевке с памятным местом или нет.

Живой свидетель оказался подвижным еще стариком, с толстовской бородой и мохнатыми бровями. Он внимательно выслушал Малосольцева, который громовым голосом добрых десять минут орал у него над ухом, и утвердительно кивал.

– Ну, так помнишь кого-нибудь из знаменитых людей-земляков? Нам они вот так, – Малосольцев чиркнул себя по горлу ладонью, – вот так нужны!

– Верно, сынок, – прошамкал дед. – Турком меня зовут, потому как в турецкую кампанию воевал. Генерал у нас был – агромадного росту мужчина!

– Ты нам про генерала зубы не заговаривай! – обиделся Малосольцев.

С полчаса все прыгали вокруг деда, надрываясь, кричали ему в ухо. Сначала на все вопросы он упрямо отвечал: «Турком меня звать, родимые», а потом, когда Малосольцев сорвал голос и перешел на свистящий шепот, старик все понял.

– Значит, хотите отремонтировать дом, где жил знаменитый человек? – спросил он.

Все обрадованно закивали.

Дед облокотился на древнюю, узловатую клюку, уставился в окно и надолго замолчал. В комнате установилась тишина, прерываемая бульканьем воды. Это осипший Малосольцев смачивал горло.

Наконец в единственном глазу деда сверкнула хитрая искорка.

– Кажется, родимые, я вам помогу. Вот как сейчас помню: я еще молодой был, на японскую не ходил, приехал в наш город один агромадной знаменитости человек. Из писателей. А может, по торговой части. Но, помню, уж больно знаменитый. Сам губернатор встречал, ручки жал, белым вином поил. Фамилию запамятовал, стар стал. Так этот знаменитый человек мылся вона в той бане!

И дед указал пальцем на обшарпанное зданьице районной бани, у дверей которой толпилась очередь с вениками под мышкой.

– Не баня, а слезы, – пожаловался дед. – На полку сидишь, а сверху дует! Ремонтировать надо! Знаменитый человек там останавливался!

К живому свидетелю прислушались. Баню отремонтировали и обнесли забором.

Через некоторое время Малосольцев встретил Турка, поздоровался за руку и вежливо рявкнул ему в ухо:

– Дед, а дед, так как же знаменитость-то? Мылась она в бане или нет? Только фамилию вспомни, мне ведь доску вешать надо!

Дед хитро прищурил глаз и ухмыльнулся в бороду.

– А бог его знает, родимый, – ответил он. – Может, и мылся. В бане все люди одинаковые, не поймешь, кто знаменитый, а кто обыкновенный. А фамилию, не вели казнить, не помню.

Говорят, что в исполком в последнее время зачастили старики. По их воспоминаниям были отремонтированы клуб, библиотека и несколько жилых домов. Правда, старики никак не могли вспомнить фамилии знаменитых людей, которые останавливались в этих зданиях. Но в их возрасте это простительная забывчивость.

Знаменитый земляк

Самая непринужденная, откровенная и содержательная беседа начинается тогда, когда собираются бывшие однокашники. Здесь ни у кого нет отчества, есть только имена: Мишка, Гришка, Витька, Галка. Здесь нет званий, должностей, заслуг и регалий – все равны, как в бане. Упаси бог кому-нибудь в такой компании зазнаться! Засмеют, ударят по носу морально и прижмут его физически.

Итак, собрались однокашники. С того времени, как они в последний раз тряслись на экзаменах, прошло всего несколько лет, и сегодня самой солидной должностью может похвастаться Гришка Федоров – он председатель сельсовета; самым большим чином – Женька Буркин, лейтенант милиции, и самой почетной наградой – хирург Петька Захаркин, награжденный медалью «За спасение утопающих» (он спас во время ледохода корову).

– Ребята, – сказал председатель Гришка, – наша честь поставлена на карту. Жителям нашего населенного пункта вообще и нам в частности нанесена увесистая пощечина. Как работник выборного органа, готов заверить свое заявление государственной печатью.

– Кто же это сделал? – подскочив на стуле, воскликнул милиционер Женька.

– Да-да, кто? – возмущенно загалдели остальные.

– Спокойствие, – поднимая руку, сказал председатель Гришка, – сейчас все будет ясно, как говорит наш коновал Петька, вскрывая больного, словно консервную банку. Я не буду томить высокое собрание. Сегодня утром останавливает меня соседка, бывшая учительница Прасковья Ивановна, и просит прочитать ей письмо от племянника, так как она разбила очки. Помните Костю Ежевикина? Так он приезжает.

– Ну и что? – недоуменно спросил милиционер Женька. – Прикажешь по этому поводу организовать почетный караул?

Завклубом Симка-Серафимка пожала плечами, давая понять, что она разделяет недоумение предыдущего оратора. И лишь хирург Петька более или менее живо реагировал на эту новость.

– Будет любопытно взглянуть на его левую руку, – сказал он, морща лоб. – Помнится, лет пять назад у него был прелестный вывих локтевого сустава с ограничением подвижности… Кстати, Костя окончил свое театральное училище, кто знает?

– Да-да, – обрадовалась Симка-Серафимка, – ведь он артист! Он даже снимался, мне кто-то рассказывал. Вот здорово, нужно будет пригласить его в наш клуб!

– Артист? – с уважением переспросил Женька. – О, смотри ты!

– Погодите. – Председатель Гришка поморщился. – Что за восторги? Можно подумать, что в село Кашурино приезжает на гастроли миланский театр «Ла Скала». Могу вас огорчить: миланцев у нас кто-то по дороге перехватил. Кажется, Париж. А приезжает к нам киноартист Костя Ежевикин, известный по картине… По какой картине? Никто не знает? Плохо. Впрочем, я тоже не знаю. Вроде бы в каком-то фильме Костя играл толпу. Однако вот что пишет наш приятель, эту цитату я запомнил дословно: «…поэтому возникла возможность на недельку приехать. Приеду уже не как студент, тетушка Прасковья, а как артист, известный в широких кинокругах, со своим творческим почерком. Впрочем, я не удивлюсь, если в вашей глухомани о моем творчестве никто и не слыхивал: свиноферма, несмотря на свою полезность, очень далека от искусства. Однако устал от столичной суеты и хочу отдохнуть. Боюсь только, что бывшие однокашники уж очень будут досаждать своей компанией: ведь каждому хочется погреться в лучах чужой славы…»

– Ну и дворняга же! – возмутился милиционер Женька. – Всех облаял! Он всегда был хвастун, но чтобы так…

– Прошу занести в протокол, – обратился председатель Гришка к Симке-Серафимке, – что кинозвезда Константин Сидорович Ежевикин, обладающий творческим почерком, квалифицирован как дворняга. Товарищи, прошу понять, нам оказывают честь. Устав от суеты, к нам приезжает гость, известный в кинокругах. Не как Чаплин или Бриджит Бардо, но все-таки известный. Он справедливо обеспокоен тем обстоятельством, что хрюканье поросят в нашей деревенской глуши помешало нам как следует изучить его творчество. Дорогого гостя нужно успокоить. Он должен увидеть, что кашуринцы любят киноискусство и ценят лучших его представителей. Костя приезжает послезавтра, и нам необходимо…

* * *

Не успел Костя Ежевикин, выйдя из вагона, удивиться небывалой толпе на полустанке, как у него вырвали чемоданы и в освободившиеся руки сунули огромный букет цветов. Затем на Костю обрушилась десятибалльная волна земляков. Его обнимали, тискали, мяли, жали, давили, что-то кричали в уши и дружески били под ребра, причем все Костины попытки освободиться были тщетны. Наконец, задыхающегося и полуживого, его выдернули из клубка встречающих и довольно бесцеремонно втащили на деревянный помост. Здесь ему помогли стащить с головы намертво продавленную шляпу, переправили со спины на грудь галстук, взяли из рук охапку прутьев, пять минут назад бывших цветами, и потрясенный Костя увидел над толпой огромный транспарант:

ГОРЯЧИЙ ПРИВЕТ ГОРДОСТИ НАШЕГО СЕЛА – ЗАМЕЧАТЕЛЬНОМУ АРТИСТУ КОНСТАНТИНУ СИДОРОВИЧУ ЕЖЕВИКИНУ!

Оглушенный и ошеломленный оказанной ему честью, Костя все же быстро сориентировался – сказались профессиональные навыки. Он принял позу народного трибуна и только раскрыл рот, чтобы произнести простое и величественное «спасибо, земляки», как подлетел какой-то шустрый пацан и сунул ему в зубы огромный кусок сотового меда, знаменитого кашуринского меда, который по традиции подносили почетным гостям. Костя поперхнулся, задохнулся, вытаращил глаза, и тут его потрясло громоподобное:

– Знаменитому земляку – урра!

Оторвав от зубов мед, Костя оглянулся. Рядом с ним, не сводя с него влюбленных глаз, стояли старые друзья: Гришка, Петька, Женька и Симка-Серафимка. Полным достоинства кивком Костя поздоровался с ними, подумал немного и сказал:

– Подходите сюда, ребята, поближе. Ну, не стесняйтесь!

– Урра! – дурным голосом вдруг завопил Петька. – Урра Константину Ежевикину!

Костя широко улыбнулся и только успел вновь принять позу трибуна, как его неожиданно дернули за ногу и он, взвизгнув, полетел вниз с помоста. Но упасть ему не дали. Десятки рук мгновенно превратились в живую пружину, и под приветственные клики толпы Костя полетел в воздух. Здесь он быстро сообразил, что это древнее выражение человеческой признательности – весьма сомнительное удовольствие. Так, вероятно, может, чувствовала себя одинокая картофелина, попавшая в центрифугу, где ее болтает во все стороны и избивает обо все стенки. Сначала Костя вежливо просил, потом начал умолять, а когда ему показалось, что с него сползают брюки, – завопил. Его спас Женька, который подхватил Костю за ворот пиджака и, как мешок с отрубями, втащил на помост.

– Ребята, – задыхаясь, начал Костя, – я очень благодарен, я счастлив, но…

– Товарищи! – закричал в микрофон Гришка. – Только что наш знаменитый гость сказал, что он счастлив ступить на родную землю! Урра Ежевикину!

– Не надо! – пискнул Костя, но было поздно. Его снова дернули за ногу, и со сдавленным криком он полетел вниз…

Когда дорогого гостя повели домой, он был совершенно выпотрошен и внешне походил не столько на знаменитую кинозвезду, сколько на захудалое воронье пугало. Обеими руками он цепко держался за свои брюки и как-то странно переступал левой ногой.

– Спасибо, товарищи, спасибо, ребята, – бормотал он, – но у меня не осталось ни одной пуговицы!

– Молодежь! – преданно рявкнул Женька. – Оторвали на сувениры!

– А пола пиджака? – огрызнулся артист. – А манжеты брюк? Их тоже оторвали на сувениры? И подошву от туфли оттяпали – тоже на сувенир? Что это такое?

К дому Костиной тетки Прасковьи Ивановны тянулась стометровая очередь мальчишек и девчонок. Несколько дружинников наводили порядок.

– Это за автографами, – разъяснил Гришка. – Сегодня по графику получает только наше село. А с шести утра придут из соседних деревень, все расписано на неделю вперед.

– Но ведь я, – возмутился Костя, – должен буду давать автографы с утра до ночи!

– Ни в коем случае! – возразила Симка-Серафимка. – Мы будем делать перерывы на твои выступления в клубе.

– Они… тоже запланированы?

– А как же! Два выступления в день, воспоминания и впечатления. Весь сбор – в фонд сооружения твоей статуи на школьном дворе, в твою натуральную величину.

– Статуи? – ошеломленно пробормотал Костя. – Это…

– Ну ладно, пора заняться делом, – озабоченно сказал Женька. – Боюсь, давка начнется. Начинай, Константин Сидорыч, давать автографы, чтобы к ночи кончить.

– А какая разница? – возразил Гришка. – Все равно ему сегодня ночью не спать!

– Почему это? – испугался Костя.

– Народное гулянье, – объяснил Гришка. – В твою честь. В знак признания заслуг. Так что будь готов.

– Но ведь я хочу спать! – обозлился Костя.

– Ничего не поделаешь – популярность! – Гришка кротко улыбнулся и почтительно откланялся.

* * *

Несколько дней спустя друзья-однокашники собрались вечерком на квартире у председателя Гришки, который в коротком вступительном слове высоко оценил проделанную работу.

– Пока все идет как по маслу, – резюмировал он. – Ты был, Петька, ответственным за встречу в школе. Как прошло?

– Спектакль был по системе Станиславского! – похвастался Петька. – Эх, не пошел я в режиссеры… Ну ладно. Значит, собрание открыл завуч Павел Никитич. Он начал с того, что выразил радость по поводу встречи с бывшим учеником, а кончил несколько неожиданным, но тепло встреченным собравшимися сравнением Кости с Людмилой Гурченко. Ему, Павлу Никитичу, показалось, что это родственные дарования. Затем слово предоставили Косте. Он сказал: «Товарищи!» – и тут же из зала раздался радостный вопль: «Он нас, простых школьников, назвал своими товарищами! Урра!» Отгремело. Костя продолжил: «Я рад, что снова в этом зале», – и снова вопли из зала: «А мы-то как рады! Это праздник для нас!» Дальше Костя уже не смог сказать ни слова. Как только он раскрывал рот – начиналась овация.

– Неплохо, – скупо похвалил Гришка, – хотя до Станиславского далеко, мало выдумки. Ну а как проходит операция «Любовь с первого взгляда»?

– Точно по плану! – доложила Симка-Серафимка. – Увидев Галку, Костя уже через пять минут засыпал ее изящными комплиментами и выпросил свидание в полночь под дубом. Она пришла, он ей рассказывал про свои встречи с Феллини и Элизабет Тейлор, она восхищалась, а он положил руку ей на плечо. Но в это время из-под земли выскочил пацанчик и потребовал автограф. Костя с досадой расписался на каком-то клочке и увел Галку в сквер. Здесь он уже собирался было поцеловать ей ручку, но поднял глаза и увидел очередь из двух десятков мальчишек с блокнотами в руках. Он взбесился и послал коллекционеров ко всем чертям. Галка сделала вид, что шокирована такой грубостью, и убежала домой.

– Отлично, – констатировал Гришка. – Чувствуется взлет фантазии. Главное, чтобы у Кости не осталось сомнений в своей заслуженной популярности. А с автографами пора кончать, школьники воют, у каждого по десять штук. Серафимка, посоветуй Галке, чтобы она сегодня познакомила Костю со своим мужем и предложила гулять в полночь втроем. Нельзя допустить, чтобы дорогой гость скучал. Женька, может быть, в субботу устроить еще одно гулянье вокруг его дома, а?

– А не лучше ли шествие с факелами? – подумав, предложил Женька. – С факелами и с Костиными портретами! Витька-фотограф обещал штук десять сделать в нерабочее время.

– Я сегодня его встретила, – вздохнув, сказала Симка-Серафимка, – и мне даже стало как-то жалко. Я, конечно, сразу изобразила на лице восторг и почитание, а он грустно мне шепнул: «Знаешь, Серафимка, скажу тебе по правде: совсем не такой я знаменитый, как все думают».

Это сообщение было встречено с большим интересом.

– Мы на верном пути! – торжественно провозгласил Гришка. – Еще немного усилий и… Да, войдите!

На пороге стоял Костя. Он весело улыбался, но по его напряженной позе и полным ожидания глазам было видно, что чувствует он себя не очень-то уверенно.

– Привет, ребята! – принужденно сказал он. – Как делишки?

– Товарищи, – разволновался Гришка, – нам оказана такая честь! Вы бы предупредили, Константин Сидорович, как-никак вы наша гордость!

– Да-да, гордость! – восторженно подхватили Женька и Петька.

– Ну, ребята, – взмолился Костя. – Ради бога…

– Урра знаменитому земляку! – провозгласил Гришка.

– Урра!

– Ребята! – в отчаянье закричал Костя. – Хватил я, идиот, признаю! Будьте же людьми!

Однокашники переглянулись.

– Может, простим? – умоляюще предложила Симка-Серафимка.

– Конечно! – заскулил Костя. – А то жизни нет. Сейчас в кино чуть до бешенства не довели, посреди сеанса штук тридцать автографов дал! Я еще вчера понял, что это вы…

– А ты уверен, что уже перевоспитался? – спросил у Кости Гришка.

– Голову на отсечение – уверен! – радостно воскликнул Костя.

– Значит, больше нос к звездам задирать не будешь?

– Да я, скорее, буду им землю пахать! – пообещал Костя.

– Не стоит, носом лучше пользоваться по назначению, – посоветовал хирург Петька.

Костя свободно и глубоко вздохнул, стер со лба пот и вместе с ним кошмары последних дней. Друзья уселись за стол, и началась самая непринужденная, откровенная и содержательная беседа, какая бывает тогда, когда собираются бывшие однокашники.

Несговорчивый автор

В кабинете директора киностудии собрался художественный совет. Шел серьезный и принципиальный разговор о комедии.

– Комедии, товарищи, нужны, – возвестил директор. – Очень, очень нужны.

– Безусловно, – откликнулся режиссер Аскетов. – Зритель любит, когда смешно.

Директор покачал головой.

– Мы не можем, однако, нацеливать зрителя на голый смех, – сказал он. – На такую комедию зритель не пойдет.

– Конечно не пойдет! – хором поддержали режиссеры Гвалт и Шухер. – Наша комедия «Парень-гвоздь» не смешная – и то не ходят.

– А почему? – глубокомысленно спросил директор. – А потому, что зритель требует комедию с нагрузкой. Нужно ударить по родимым пятнам.

Все немедленно согласились, что нужно срочно до конца текущего квартала ударить по родимым пятнам. Стало как-то веселее. Секретарь совещания бойко строчил протокол.

– Тише, товарищи, – вдруг произнес директор. – А где его взять?

– Кого? – спросили режиссеры.

– Сценарий, – ответил директор. – Сценарий сатирической комедии.

Все притихли. Аскетов тоскливо смотрел в потолок, словно ожидая, что оттуда свалится сценарий сатирической комедии. Гвалт и Шухер грустно листали свои записные книжки.

– Есть такой сценарий, – неожиданно раздался голос.

Все с надеждой посмотрели на край стола, где сидел писатель Иванов-Щедрин, приглашенный на худсовет для связи с литературой.

– Где он? – закричал директор. – У кого?

– У меня, – кротко ответил Иванов-Щедрин, вытаскивая либретто. – По-моему, смешно.

Директор насторожился:

– Но вы, надеюсь, учли, что зрителю не нужен голый смех?

– Я опущу все смешные места, – сухо пообещал Иванов-Щедрин.

– И правильно сделаете, – похвалил директор. – Нельзя все-таки смеяться просто так, без нагрузки.

– В своих картинах я прибегаю к смеху только в случае крайней необходимости, – сообщил Аскетов.

Гвалт и Шухер тут же поделились опытом, как им удалось в своей комедии «Парень-гвоздь» избежать голого смехачества. Аскетов тоже не удержался и поведал, как он собирается экранизировать рассказ Марка Твена «Укрощение велосипеда». В его картине начинающий велосипедист ни разу не упадет и с помощью инструктора-общественника станет мастером спорта. После этого слово было предоставлено автору, который прочитал свое либретто.

Действие происходит в небольшом городе Энске. Сюда приезжает на неделю командированный товарищ Барашков. Он много наслышался о плохом бытовом обслуживании в этом городе и был очень приятно удивлен тем, что увидел.

В гостинице, как и следовало ожидать, не было свободных мест, но директор немедленно уступил командированному товарищу свой кабинет, в который горничные тут же внесли вазы с цветами, пушистый ковер, двуспальную кровать и даже чучело медведя. Растроганному Барашкову пришло на ум, что его принимают за кого-нибудь другого, и он честно признался, что к госконтролю и газетам он никакого отношения не имеет. После этого его не только не выселили с позором, но приготовили ему ванну, выстирали белье и заштопали носки. В обыкновенной столовой потрясенному Барашкову через пять минут подали вкуснейший обед, принесли зубочистку и без намека с его стороны выутюжили пальто, причем гардеробщик решительно отказался от чаевых. Он сказал, что хорошее настроение клиента – лучшая для него награда.

Приятнейшие неожиданности следовали одна за другой. Особенно поразил Барашкова необыкновенно чуткий председатель горсовета, к которому командированный обратился по телефону с просьбой о приеме.

– Что вы, голубчик? – умилился в трубку председатель. – Зачем вам тратить время на дорогу ко мне? У меня ведь есть машина, и через пять минут я сам приеду! Какая у вас просьба? Хотите ознакомиться с опытом работы кирпичного завода? Да я вас сам туда сведу и сочту за удовольствие быть вашим проводником!

Целую неделю провел Барашков в этом сказочном городе, не уставая восхищаться необыкновенным обслуживанием. Он чихнул – и администратор принес ему талончик к врачу. Он сказал, что скучает по дому, – и к нему в комнату внесли телевизор. Собака распустила ему штанину – в мастерской починили вне очереди за полчаса.

И когда окончился срок командировки, Барашков лично пошел к председателю горсовета, чтобы крепко пожать ему руку.

– Короче, что у вас? – прервал председатель горячие излияния.

– Вашу руку! Дайте вашу руку! – продекламировал Барашков.

– Что вам угодно? – разозлился председатель. – Вы что, погадать мне хотите? Являетесь в неприемные часы, отрываете от дела, болтаете всякую чушь!

Барашков рванулся из кабинета. Когда он пришел в гостиницу, то увидел, как горничные выносят из его комнаты кровать, вазы с цветами, телевизор и чучело медведя.

– Выселяйтесь, мне нужен кабинет, – кратко информировал его директор. – Хорошего понемножку, натерпелся из-за вас. Счет за цветы, ковер, телевизор и чучело оплатите администратору.

Ничего не понимая и совершенно потерявшись от неожиданности, Барашков побрел в вестибюль и здесь увидел большое объявление: «Сегодня в клубе состоится собрание, посвященное итогам общегородского декадника чуткости и внимания».

– Вот и все, – закончил Иванов-Щедрин. – Все смешные места я выкинул.

– Здесь что-то есть, – задумчиво сказал директор, – можно принять за основу.

– Меня смущает концовка, – нелицеприятно заявил Аскетов, – что-то она не такая, а какая-то другая.

– И чучело медведя, – вставил Гвалт. – В нем есть что-то от голого смеха.

– Не говоря уже о собаке, которая укусила гражданина за штаны, – холодно добавил Шухер. – Здесь нужно плакать, а не смеяться.

– Собаку и медведя я выкину, – пообещал Иванов-Щедрин. – Но концовка с объявлением о декаднике чуткости…

– Вот именно она меня и настораживает, – пощелкав пальцами, возвестил директор. – Она просто не нужна. В картине следует отразить город, где живут милые, чуткие люди во главе с отзывчивым председателем горсовета. В город приезжает командированный товарищ Барашков, и его встречают с душой, обеспечивают отличным обслуживанием. Вот и все. Смешная комедия, с хорошей нагрузкой… Вы куда, вы куда?

Сунув в папку свои листочки, Иванов-Щедрин вышел из кабинета.

– Удивительно несговорчивый народ эти авторы! – пожимая плечами, сказал директор. – Совершенно не выносят самокритики! Однако, товарищи, где же нам найти сценарий сатирической комедии? Ну где?

Барон

Я не собираюсь навязывать вам историю из жизни великосветского общества. Сиятельная особа, титул которой дал название рассказу, – самая обыкновенная лошадь, и по сей день живущая в отведенной для лошадей резиденции. Впрочем, «обыкновенная» – это совсем не то слово. Я выразился бы куда более точно, если бы сказал так: никогда еще благородный облик лошади не принимал столь вероломный, эгоистичный и нахальный субъект, как сивый мерин по кличке Барон.

Первопричиной нашей встречи явился телефонный звонок, раздавшийся в кабинете главного редактора моей газеты. Редактор удовлетворенно хрюкал и чесал лысину колпачком от авторучки – верный признак сенсационной новости. Затем положил трубку, обвел глазами собравшееся в кабинете изысканное общество – полдюжины одуревших от папиросного дыма, кефира и бутербродов сотрудников – и ткнул пальцем в мою сторону:

– Колхозница Вера Шишкина из села Комарово принята в консерваторию без экзаменов. Вся профессура посходила с ума: «Растет новая Нежданова!» К утру сдашь сто пятьдесят строк. И учти – если тебя опередят из других газет…

Полюбовавшись легкой свалкой, вызванной дележом моего билета на футбол, я выскочил из редакции. Два часа спустя шофер Вася лихо остановил редакционный «москвич» у правления колхоза, и я бросился к крыльцу, на котором сидели два старика.

– Шишкина? – переспросил один из них. – Ишь, знаменитая наша Верка становится! Еще один только что звонил, из вашего брата… Вон на той окраине работает Верка!

– Иди своим ходом, – посоветовал второй. – Мост через ручей там ремонтируют.

– Или бери лошадь, – предложил первый.

– Мерин свободный, – заглянув в книжечку, уточнил второй.

– Хорошо, запрягайте! – нетерпеливо воскликнул я и гоголем прошелся вокруг Васи. – Не забудь главному сказать, что я разыскивал Шишкину на всех видах транспорта!

Вася хмыкнул и произнес голосом конферансье, объявляющего очередной номер:

– Разрешите представить: персональный мерин!

Я обернулся – и мне стало нехорошо. Вместо ожидаемой коляски или, на худой конец, телеги ко мне подводили старую, тощую и вдобавок одноглазую лошадь, на спине которой вместо седла лежало ветхое одеяло.

– Лихой конь! – сообщил старик, всовывая в мою руку уздечку. – Барон звать. Садись на их светлость и езжай к Верке на участок. Через часок вернешь.

Мне сильнейшим образом захотелось вернуть Барона немедленно, но вокруг, предвкушая редкое зрелище, собралась целая толпа любопытных. Было бы несправедливо разочаровывать этих людей. К тому же мерин казался самой смирной и покорной лошадью на свете. Он был настолько жалок, что я подумал: отказаться от его услуг – значит обидеть славное животное, лишить его последнего шанса послужить человеку.

– Где вы разыскали это полезное ископаемое? – пошутил я, похлопывая Барона по тощей шее. – Судя по внешнему виду, этот рысак – современник Тита Флавия Веспасиана. Вы не откроете тайну, как он передвигается без инвалидной коляски?

Барон, который до сих пор уныло стоял, перебирая ногами, вдруг скосил на меня единственный глаз, и столько было в нем неожиданной хитрости и ехидства, что я внутренне ахнул. «Эге, – подумал я про себя, – здесь нужно держать ухо востро. Кажется, штучка с секретом».

– Ну, пока, – сказал я Васе и лихо подпрыгнул, как это делали герои ковбойских кинофильмов, но Барон отодвинулся ровно настолько, чтобы сделать мой прыжок самой бесполезной на свете затратой сил. Так повторилось несколько раз, к большому удовольствию местных зевах. Особенно развеселилась эта компания, когда кто-то принес для меня лестницу-стремянку. Тогда за честь редакционного мундира вступился Вася, который схватил меня в охапку и рывком забросил на лошадиную спину. Едва успел я принять гордое вертикальное положение, как Барон встряхнул меня – думаю, для того, чтобы насладиться лязгом моих челюстей, – и отправился в путь со скоростью, которая вызвала бы презрительную усмешку у разморенной на солнце черепахи.

– Дядя, не превышай шестидесяти километров в час! – радостно завопил какой-то рыжий мальчишка.

Другие тоже что-то кричали, но я обращал на них такое же внимание, как утопающий на горный пейзаж. Мои глаза полезли на лоб. Дело в том, что хребет у Барона оказался столь острым, что о него можно было точить карандаши, и на каждом шагу я испытывал такое ощущение, будто сейчас распадусь на две равные половины. А чтобы не возникало никаких иллюзий, Барон два-три раза в минуту меня встряхивал, чутко прислушиваясь к исторгаемым мною воплям. Поражаясь собственной ловкости, я на ходу снял куртку и подсунул ее под себя. Стало легче. Настолько, что я нашел в себе силы оглянуться и убедиться в том, что мы едем в противоположную сторону. Я пробовал указать их светлости на ошибку и подергал уздечку, но добился лишь того, что Барон чуть не куснул меня за ногу. Потом покосился на меня, и в его хитрющем глазу было недвусмысленно написано: «Сиди-ка ты лучше спокойно, дружок. И не вздумай с меня соскочить. Предупреждаю честно: сбегу. Неделю будешь искать!»

Высказав эту мысль, Барон стал на краю дороги и начал делать вид, что любуется закатом. Я горько рассмеялся, настолько неслыханно глупой была ситуация. Я, корреспондент областной газеты, добрую сотню километров трясся по проселочным дорогам только для того, чтобы угождать прихотям старого одноглазого самодура!

– Эй, приятель! – обратился я к проходившему мимо парню. – Не хочешь ли прокатиться до правления? Я не эгоист!

Юноша прыснул и посмотрел на меня с оскорбительным сомнением.

– Не хочешь – не надо, – уныло произнес я. – Тогда скажи хотя бы, как развернуть их светлость на сто восемьдесят градусов?

– Вот это другое дело, – понимающе проговорил парень. – Эй, Барон! – крикнул он. – В сельпо привезли свежее пиво!

Нужно было только посмотреть, как ожила эта старая кляча! Барон развернулся, по-молодому взбрыкнул копытом и галопом помчался вперед, – так помчался, что лишь пыль да куры разлетались в разные стороны! Я вцепился руками в нечесаную гриву и трясся, как горох в погремушке. Не сбавляя пары, Барон пролетел мимо правления колхоза, обдал брызгами из лужи редакционный «москвич», проскакал еще метров двести и как вкопанный остановился у палатки сельпо.

Очевидцы потом долго спорили, как оценить мой акробатический этюд. Одни утверждали, что это было двойное сальто средней сложности, а другие – что минимум тройное, с поворотом и кульбитами. Все были очень довольны эффектным зрелищем и особенно тем, что во время последнего кульбита я свернул шею злющему козлу (за которого до сих пор плачу из каждой получки).

Разумеется, никакая сила в мире не заставила бы меня вновь сесть на гнусного пропойцу, который променял своего седока на смоченную в пиве корку хлеба. Проклиная телефонный звонок, главного редактора и всех сивых меринов на свете, я, прихрамывая, побрел к машине.

И здесь произошли две встречи, которые с лихвой вознаградили меня за все мучения.

Во-первых, из хохочущей публики выбежала тоненькая девушка и сказала, что она и есть Вера Шишкина. Она очень извиняется, что так получилось, но ее дядя-конюх боится, что корреспонденты с их статьями вскружат ей, Вере, голову. А она хорошо понимает, что настоящей певицей станет только через много лет, если будет очень и очень много работать.

Короче, интервью получилось отличное.

Вторая встреча произошла тогда, когда я уже открывал дверцу «москвича». Подлетела «победа», и из нее выпрыгнул Петя Никулькин, репортер молодежной газеты.

– Приветик, – небрежно бросил он. – Где здесь эта местная знаменитость? Старик заказал подвал – триста строк! Недурно?

Я сделал Вере знак молчать, подмигнул конюху, и тот отправился за Бароном.

– Туда можно добраться только на лошади, мост ремонтируется, – сказал я проникновенным голосом. – Прогулка – сплошное удовольствие! Надолго запомнишь. Хочешь, чтобы лошадка бежала резвее, скажи ей слова: «Свежее пиво». Ладно, чего там, благодарить будешь потом.

Благодарности от Пети я не получил и по сей день. Более того, он почему-то перестал со мной раскланиваться. Вот и оказывай людям услуги после этого!

Неблагодарный медведь

Заседание ученого совета заповедника проходило бурно. Дело в том, что единственная в заповеднике фауна – медведь Полифем последнее время вел себя как-то странно. То ли ему не нравилось меню, то ли берлога была недостаточно благоустроена, но медведь капризничал и скандалил по всякому поводу. Он ворчал на членов комиссии по изучению его поведения в быту, выломал установленный в берлоге радиатор парового отопления и в заключение дошел до прямого хулиганства. Он вырвал из рук председателя комиссии товарища Сохатого портфель и варварски надругался над важными протоколами по своему поведению.

– С тех пор как наша работа сконцентрирована на одном Полифеме, – констатировал секретарь ученого совета, – изучение медведя двинулось вперед семимильными шагами. Доказано, что голодный медведь воспринимает легкую музыку со сдержанной злостью, постепенно переходящей в ярость. Установлено также, что Полифем легко раздражается, когда в берлоге закуривают, и, наоборот, урчит от удовольствия, когда ему чешут спину. Проведены и другие наблюдения, имеющие несомненный научный интерес. Но последние события меня настораживают.

– Может быть, Полифему нужна подруга? – робко предположил молодой, но подающий надежды медведевед Корнеплод.

– Вы, Корнеплод, рассуждаете, как оторванный от жизни ученый, – саркастически заметил Сохатый. – Вы еще предложите устроить Полифему гарем!

– А может быть, дело в диете? – глубокомысленно заметил секретарь. – Я вчера был в берлоге и обратил внимание на то, что упитанность Полифема ниже средней. Шкура висит, как халат. Кто следующую неделю дежурит по берлоге? Вы, Корнеплод? Зачитайте режим.

– Подъем – в семь утра, – с готовностью начал Корнеплод. – После короткой пробежки под баян – водная процедура: окунание морды в бочку с водой. На завтрак – стакан кефира и две таблетки витамина С с глюкозой. От обеда мы с Полифемом отказа…

Дверь распахнулась, и вместе со струей свежего воздуха в комнату ворвался сторож Антипушкин.

– Они сбежали! – коротко выдохнул он.

– Кто? – всполошились все.

– Медведь, – пояснил сторож.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Было только слышно, как звякнуло об пол пенсне Сохатого.

– Они с собой и портфель захватили, – словоохотливо добавил Антипушкин. – Так с портфелем и сбежали.

– Какой портфель? – испугался Сохатый.

– Да ваш, – ответил сторож, – ваш новый портфель, что с протоколами по их, медведя, изучению. Вы его в сенях берлоги оставили.

– А куда он ушел? – глупо спросил Корнеплод.

– А вы сходите в берлогу, он вам там записку оставил, – ядовито заметил секретарь. – Эх, вы! Воспитали из медведя неотесанную и неблагодарную скотину!

Заседание ученого совета было прервано.

В тот же день по округе были развешены щиты с объявлениями:

«Сбежал медведь Полифем, бурой масти, в нижней челюсти запломбированный коренной зуб, глух на левое ухо. Особые приметы: при себе имеет портфель желтой кожи. Умоляем доставить в заповедник за приличное вознаграждение».

Поиски медведя ничего не дали, Полифем исчез бесследно. В заповеднике поселилась тревога. Главный бухгалтер, у которого Полифем висел на балансе, настойчиво требовал проведения инвентаризации берлоги. Медведеведы, оказавшись без объекта научных исследований, бродили как лунатики. Наконец Сохатый, у которого гибла на корню диссертация «Воспитание в медведе чувства локтя», внес дельное предложение: просить главк списать Полифема по графе «Износ основных средств» и выделить заповеднику нового медведя.

Так и сделали. В ожидании ответа отремонтировали берлогу и успокоились.

Впрочем, ненадолго. Неожиданно нагрянуло начальство, походило по заповеднику, изумилось и затребовало научную продукцию. Прослушав магнитофонную запись медвежьего рева и просмотрев диаграммы температуры Полифема в период зимней спячки, начальство, не раздумывая, со страшной силой разогнало ученый совет на все четыре стороны.

Но Полифем все-таки объявился. Охотники и грибники, которые встречают блудного медведя в лесу, рассказывают, что Полифем выглядит совсем другим человеком. «Весь лоснится, аж с морды жир каплет», – утверждают очевидцы. Ведет себя Полифем добродушно, любит при встречах укладываться на спинку и дрыгать в воздухе всеми четырьмя лапами, явно намекая, чтобы ему почесали шкуру.

Но в то же время о Полифеме распускаются какие-то странные слухи. Говорят, что он совершенно не выносит людей с портфелями. Он подкарауливает их на дороге, вырывает из рук портфель и яростно рвет на мелкие части. Но люди, знающие Полифема, оправдывают его: по их мнению, медведь имеет полное моральное право на такую странность.

Тяжкое бремя славы

Когда поезд разменял первую сотню километров своего трехдневного пути, мы, обитатели купе жесткого плацкартного вагона, стали уже добрыми старыми знакомыми.

– Кого же все-таки вы мне напоминаете? – сокрушался пенсионер Сергей Сергеевич, напряженно всматриваясь в лицо своего соседа, человека лет пятидесяти.

– Ничем не могу помочь, – улыбаясь, отвечал Юрий Павлович.

– Вот вы смеетесь, – сказал Сергей Сергеевич, – а меня однажды приняли за начальника главка, путешествующего инкогнито! Приезжаю на завод в командировку – ну, точно как в «Ревизоре»! Полдня директор по всем цехам водил, у себя дома обедом кормил, а потом целую неделю отплевывался. Однако я целый день ощущал на себе сладкое бремя славы!

– Слава, слава! – мечтательно пробасил толстяк с верхней полки. – Какая уж это «яркая заплата»! Скромничал Пушкин, наверняка скромничал Александр Сергеевич. Честолюбие – это, брат, тоже движущая сила, слава и успех – они всегда рядом пасутся…

– Только хвост у нее, у твоей славы, точно смазанный гусиным жиром, – воскликнул Сергей Сергеевич, – не ухватишь!

– Это, пожалуй, не совсем точно, – проговорил Юрий Павлович. – Гоняться за славой, как за собственной тенью, бессмысленно, ее можно добыть только тяжелой черной работой. А когда добудешь – узнаешь самое неожиданное: оказывается, она мешает работе. И как мешает! Это не сладкое, это тяжкое бремя – слава…

– Вы совершенно правы! – прогремело с верхней полки. – Я лично испытал это на себе.

– Вот как? – встрепенулся Сергей Сергеевич, с интересом глядя на огромного, с добродушным лицом попутчика, который чудом разместился на верхней полке. – Кто же вы, если не секрет?

– Для вас – не секрет, – придав своему басу интимность, ответил толстяк. – Сейчас я плановик ткацкой фабрики, а лет пятнадцать назад – о-го-го! – я был не кем-нибудь! Я был чемпионом школы по городкам!

Все заулыбались.

Я лежал на верхней полке и пристально смотрел вниз, на Юрия Павловича. Его лицо, до странности знакомое, неожиданно стало проясняться, как фотокарточка в проявителе. С каждой секундой, буквально с каждым мгновением оно становилось мне все более знакомым. Конечно, это он!

– Вас я все-таки где-то видел, – упорствовал Сергей Сергеевич. – Ну, давайте вспоминать. Вы в Смоленске были?

Юрий Павлович кивнул.

– Считайте, что я тамошний старожил, – сказал он. – Мой поезд как-то стоял там двадцать минут, и я даже выходил на перрон.

– Сергей Сергеевич, – вмешался я, – не мучайтесь: Юрий Павлович действительно ваш знакомый. И мой, между прочим. И всех тех, кто читал романы и повести писателя Н.!

На мое открытие попутчики реагировали по-разному. Сергей Сергеевич растерянно хлопнул себя по лысине и впился глазами в своего разоблаченного соседа. А добродушный плановик тихонько присвистнул и с уважением, но без всякого подобострастия посмотрел на знаменитого писателя, который вдруг как-то сник, помрачнел и посмотрел на меня с немым укором. Но не успел я начать хлестать себя бичом самокритики, как Юрий Павлович махнул рукой и рассмеялся.

– Перед вами пострадавший! – весело сказал он. – Хотите, скажу вам, друзья, что такое слава? Я не буду вещать, как оракул, не пугайтесь: я просто расскажу вам, во что превратилась моя жизнь с тех пор, как… – Юрий Павлович на этих словах споткнулся, спокойно обвел всех глазами и закончил: – Не буду ханжой и этаким лжескромником. Короче, с тех пор, как мое имя стало известно читателю… Ну, так вот.

Я был молодым, горячим и честолюбивым ослом. Сознательно употребляю это слово, поскольку не могу подобрать более удачного. Я приходил в телячий восторг, когда встречал свое имя в газетах, когда слышал на улице ласкающий шепот: «Вот он, молодой и талантливый…» Для меня вся эта мишура была как дождь для высохшей земли. Меня буквально распирало от этой внезапной славы, и я просто обижался до слез, когда в литературных обзорах меня не упоминали. Я еще не знал тогда, что у известности есть обратная сторона, я ее просто не замечал. Представляю, как удивительно глупо я выглядел, когда, задрав нос, бесцельно бродил по улицам своего родного города, бродил напоказ… Шли годы, и многое я начал воспринимать иначе. Я умнел. Мне становилось неприятно, когда меня узнавали. Я готов был лопнуть от досады, когда женщина в трамвае, которой я отдавил ногу и которая справедливо обозвала меня бегемотом, неожиданно краснела и извинялась: «Простите, пожалуйста, я вас не узнала». И вокруг меня немедленно образовывался вакуум: передо мной расступались, мне уступали место и своим искренним уважением доводили до того, что я как ошпаренный вылетал из трамвая на первой же остановке.

Я думал, что это эпизоды в моей жизни. Я ошибался. Я основательно влип. Известность прицепилась ко мне, как злая осенняя муха. Прошу вас, не поймите меня превратно, но я уже не могу, как все люди на свете, орать на футболе: «Гол! Тама!» – не могу, потому что на меня смотрят. Когда ко мне приезжает старый приятель и я мчусь в магазин за бутылкой коньяка, продавцы перемигиваются и шепчутся. Мне рассказывали – о чем. «Понимаете, почему его последнюю книгу ругали? Пьет, голубчик!» В бассейне на меня смотрят так, словно я татуирован с головы до ног. Я совершенно потряс работников телефонного узла своим заявлением, вернее, требованием снять у меня на квартире телефонный аппарат. А что я мог сделать? Ты изнемогаешь, никак не можешь схватить подходящую фразу за скользкий загривок, наконец хватаешь – и звонок! «Привет, Юрий Палыч, Жбанов говорит, помните, у вашего двоюродного брата Пети на дне рождения познакомились? Да я так, узнать как и что. Как здоровье? У меня, знаете, вчерась ишиас разгулялся…» И ты, бледный от негодования и злости, намертво забыв уже пойманную фразу, слушаешь бессвязный бред про ноющую поясницу и мечтаешь про себя: «Эх, если бы его сейчас же, у телефона, так скрутило, чтобы он завизжал! Эх! Все простил бы!» Иной раз за неделю я не мог написать ни единой строчки.

Но ведь я тоже имею право на труд! Я тоже хочу работать! Я не успеваю отвечать на письма, целую неделю, как жулик от милиции, я скрывался от начинающего молодого литератора, который, судя по его письму, приехал специально для того, чтобы посоветоваться со мной.

Юрий Павлович встал и быстро прошелся по купе. Потом взглянул на нас и снова улыбнулся своей совсем юной улыбкой:

– Знаете, поэтому я люблю поезда. Здесь – все проще! Здесь из всеми загнанного, задавленного известностью литератора я поднимаюсь до уровня обычного нормального человека, здесь я – не хуже других!

Толстяк на верхней полке громко рассмеялся:

– Неожиданная, черт возьми, ситуация! Ну и жизнь у вас, не позавидуешь! Я как тигр рычу, если мне в воскресенье мешают кроссворд разгадывать, а тут… Вам помочь, папаша? – спросил он у Сергея Сергеевича, который, почему-то волнуясь, распаковывал увесистый тюк.

– Я сам! – срывающимся голосом ответил Сергей Сергеевич. – Дорогой Юрий Павлович! Я и есть тот самый молодой начинающий литератор, который к вам специально приезжал. Я написал роман в шести томах, плод моей пятилетней умственной работы. Нам ехать три дня, дорогой Юрий Павлович, вы как раз успеете прочесть!

Юрий Павлович остекленевшими глазами смотрел на трехпудовую гору рукописей. Он был разбит наголову, повержен в прах.

– Н-да, – вымолвил толстяк и, нагнувшись, шепнул мне: – Вот бедняга! А ведь мог как все люди быть! Верное слово: тяжкое оно бремя – слава!

Беспокойная должность

Степан Васильевич Кукин неожиданно почувствовал, что его плечи пригнуло к земле тяжкое бремя популярности. Случилось это в тот день, когда его назначили директором института.

Зазвонил телефон, и… началось!

– Степану Васильевичу наше с кисточкой!

– Здравствуйте, – сдержанно произнес директор.

– Как живем, хлеб жуем, Степан?

Директор поежился:

– Простите, с кем имею честь?

– Ишь ты, друзей уже перестал узнавать! Мышкин приветствует, Илья.

Степан Васильевич доподлинно знал, что среди его знакомых нет Мышкиных. Смущаясь, он сообщил об этом абоненту.

– Экой ты! Как бутылки с трещинкой сдавать, так: «Здорово, Илья», а как друг позвонил – в кусты?

Теперь Степан Васильевич смутно припомнил, что год назад жена послала его сдавать посуду и принимал ее бородатый детина по имени Илья.

– Хм… Почему же, почему же, припоминаю… – пробормотал Кукин. – Ну и как, принимаете, значит, посуду? – спросил он, поражаясь глупости вопроса.

– Принимаем, браток! – гремело в трубке. – Сын школу кончил, понял? Потолковать надо. Так приходи посуду сдавать, неси с трещинками, щербатые, все у приятеля возьму! Ну, жму!

Не успел Степан Васильевич опомниться, как в кабинет вкатилась дебелая дама с куриным хвостом на шляпе и уставилась на директора глазами цвета селедки.

– Полина Вздор, – трескучим голосом сказала дама и протянула Кукину руку, которую тот нерешительно пожал. – Я таким вас себе и представляла: мужественным и прекрасным!

Степан Васильевич сконфуженно хрюкнул, подбоченился и с недоверием покосился в зеркало. На него смотрело помятое лицо человека пятидесяти лет, с большими красными ушами и коротким широким носом, украшенным большой бородавкой.

– Чем обязан? – предупредительно спросил он.

– Вот именно! – восторженно подхватила дама. – Вот именно обязаны, дорогой земляк! Не проходит дня, чтобы мы в нашем далеком Гусевске не вспоминали о вас. Ах, золотое детство!

Дама вытащила из сумки полотенце, вытерла уголки глаз и лукаво спросила:

– Небось, забыли про нас, Вздоров? И не отнекивайтесь, проказник вы этакий! Вы за мною бегали и за косы дергали! Вот.

– Ни за кем я не бегал, гражданка, – нервно сказал директор, – и никогда я в Гусевске не жил. Вы обознались.

– А вот и бегали, и дергали! – настаивала дама. – Дергали, дергали, дергали!

– Что вам угодно? – тонким фальцетом закричал директор.

– Мне угодно сказать вам, что у нас есть дочь!

У директора екнуло сердце.

– У кого это «у нас»? – испуганно спросил он.

Дама игриво улыбнулась:

– Девушка – загляденье, вылитая мать. Если бы вы видели, как она танцует! Так примете ее в свой институт? – неожиданно закончила посетительница.

– Если пройдет по конкурсу, – металлическим голосом сказал директор. – Всего хорошего.

После очередного посетителя Степан Васильевич почувствовал тихую грусть. Только теперь он понял, почему коллеги-преподаватели смотрели на него с таким глубоким сочувствием, когда узнали о его назначении.

– Боже, – сказал он себе, – огради меня от визитеров и сохрани нервы!

Не тут-то было. Раздался звонок.

– Товарищ Кукин! Вас категорически приветствует Фисташкин, Михаил Трофимович Фисташкин!

– Здр!

– Вам нужны новые штаны?

– Что?!

– Зеленые, самые модные, мне на базу поступили. Сколько штук вам оставить?

– Дочь, сын, племянник?

– Племянничек, хе-хе…

Дзинь! – полетела трубка.

А когда жена позвонила и сообщила, что на квартиру заехал какой-то усатый джигит и привез живого барана с нижайшим поклоном «директору Степану», Кукин не выдержал.

Держась за сердце, он вышел из кабинета и сказал секретарю, что идет в поликлинику. Затем низко надвинул на лоб шляпу и, поражаясь своей ловкости, беспрепятственно проскользнул мимо огромной толпы разъяренных пап и мам.

– В поликлинику? – спросил шофер такси. – Это мы в два счета. Ну как, братишку моего примете?

– А он… сдавал? – простонал директор.

– А как же, иначе не просил бы. Четыре экзамена толкнул, девять баллов набрал. Ну, по рукам?

– Стой! – взревел директор. Сунув шоферу деньги, он понуро побрел по улице. Вдруг в глаза бросилась вывеска: «Отдел народного образования».

«Зайду-ка к заведующему, – решил Кукин. – Кто, как не он, должен вести воспитательную работу среди родителей».

– Это безобразие! – воскликнул заведующий, выслушав взволнованную и гневную речь директора. – Мы оградим вас от этих беззастенчивых визитеров, мы напишем в газету, пригвоздим их к позорному столбу! Мы созовем родительские собрания, мы… Короче, вы очень правильно сделали, дорогой Степан Васильевич, что зашли именно ко мне. Кстати, – по лицу заведующего разлилось умиление, – мой сынишка провалился по…

Очнулся от обморока Степан Васильевич уже в поликлинике. Придя домой, он написал заявление с просьбой освободить его от обязанностей директора, приложил справку от врача о нервном переутомлении и впервые за последние недели заснул спокойно.

Я знакомлю Мишу с Москвой

– Привет, дружище, – сказал я приятелю, сдергивая его с подножки вагона. – Нечего оглядываться, отсюда все равно не увидишь кремлевские куранты.

С Мишей я познакомился на отдыхе. Этот долговязый челябинский электрик оказался отличным парнем. Мы вместе нарушали санаторный режим, сбегая в пять утра на рыбалку, часами бродили по лесу, болтая на всякие темы, – одним словом, были неразлучны. Единственное, что меня возмущало в этом человеке, – это чудовищная любознательность. Миша был до предела напичкан самыми неожиданными сведениями и не терял ни малейшей возможности пополнить свои запасы каким-нибудь фактом или цифрой. В две недели он выудил из отдыхающих все их знания, а меня выпотрошил столь основательно, что я, казалось, должен был потерять для него всякий интерес. Но перед отъездом Миша признался, что я могу оказать ему огромную услугу: он страстно мечтает побывать в Москве и надеется, что я буду его проводником. И вот Мишина мечта осуществилась: он стоял на перроне вокзала и жадно впитывал в себя первые московские впечатления.

– Не отставай, – посоветовал я, – упаси тебя бог потеряться. Однажды один приезжий заблудился на московских улицах, и его нашли только через десять дней.

Миша кивнул и пошел за мной, как теленок.

– Это, между прочим, Казанский вокзал, – небрежно сообщил я.

– Значит, мы находимся на Комсомольской площади, на которой расположены также Ярославский и Ленинградский вокзалы, – обрадованно забубнил Миша. – Слева должна быть гостиница «Ленинградская», а справа, как всем известно…

– Недурно, – похвалил я, мучительно вспоминая, что же находится справа.

– …Центральный дом культуры железнодорожника, – закончил Миша. – Так сказано в путеводителе. Может, не теряя времени, поедем в Третьяковскую галерею? Вещи сдадим в камеру хранения.

– Не возражаю. Пошли на троллейбус.

– Зачем? – удивился Миша. – Нужно спуститься в метро, доехать до станции «Библиотека имени Ленина», а там – на шестом автобусе…

– Это займет больше времени, – сказал я с легким недовольством.

– Почему больше? – заупрямился Миша. – В путеводителе сказано, что это кратчайший путь. Тем более что я еще не видел метро. Поехали.

В Третьяковке я был сравнительно недавно, лет пятнадцать назад, и поэтому уверенно повел Мишу по залам. Но вместо того, чтобы благоговейно выслушивать мои пояснения, он начал бойко рассказывать мне про разные картины. Вскоре его окружила целая дюжина посетителей, уважительно называвших его «товарищ экскурсовод». Из нашпигованного сведениями приятеля рвались всякие поучительные подробности про княжну Тараканову, боярыню Морозову и Ивана Грозного, о котором Миша знал наверняка больше, чем Пимен, летописец его величества. Я с трудом выдернул Мишу из Третьяковки и спросил, что он еще хочет посмотреть.

– Сейчас мы выйдем на набережную, – решил Миша, – перейдем через мост и осмотрим Красную площадь. Так рекомендует путеводитель.

На Красной площади Миша рассказал мне и целой толпе экскурсантов историю рубиновых кремлевских звезд, показал, где находилось Лобное место во время казни Пугачева и объяснил доброму десятку приезжих, как им быстрее всего добраться до гостиниц и стадионов.

Затем мы сели на троллейбус и отправились в Лужники.

– Что это за дом? – спросил он, не отрываясь от окна.

– О, с постройки этого здания началась история одной из крупнейших в мире библиотек, – важно ответил я.

– Чушь, – спокойно заметил Миша. – Сначала в этом доме жил некто Пашков, внук денщика Петра Первого, и лишь потом здесь была создана библиотека. Кстати, знаешь ли ты, что если все полки этого книгохранилища вытянуть в одну линию, то они…

Я обиженно отвернулся, а Миша, с минутку посидев спокойно, затеял отчаянный спор со стариком-старожилом, который рассказывал пассажирам, как раньше назывались различные московские улицы. Миша доказал как дважды два, что старик Москвы совершенно не знает, ибо Никольской называлась не нынешняя Кировская, а улица 25 Октября; что же касается Малой Дмитровки, то всякому ребенку известно, что нынче она улица Чехова, а не Пушкинская, как утверждает уважаемый старик. Миша строчил добытыми из книг Гиляровского сведениями и довел старожила до того, что он позорно бежал из троллейбуса под обидный смех пассажиров. О моем существовании Миша забыл. Только однажды он заглянул в путеводитель, толкнул меня в бок и дружелюбно сказал:

– Полюбуйся, Витя, это Парк культуры и отдыха имени Горького.

Это меня взбесило, но я промолчал и решил молча ждать своего часа. Мы посмотрели на стадионе футбольный матч, в течение которого Миша пичкал меня историей московского футбола, и потом я осуществил свой план: по дороге к метро затерялся в толпе. Я видел растерянную Мишину физиономию и ликовал при мысли о том, как он будет искать мой дом в новом квартале Черемушек. Это было жестоко, но адрес у Миши был.

В самом веселом настроении я приехал домой. Когда жена открыла дверь, я увидел Мишу. Он сидел рядом с моим тестем и яростно ему доказывал, что Садовое кольцо имеет форму неправильного эллипса. Увидев меня, Миша радостно вскочил.

– Прости, дружище, я тебя потерял! – воскликнул он. – Как ты ехал домой? Я уже начал беспокоиться, забыл тебе сказать, что кратчайший путь – это сто восьмым автобусом до Ленинского проспекта, а потом…

Я не дослушал и сбежал на кухню.

Два ведра на коромысле

– Уже тогда, когда библейский Давид сразил из пращи великана Голиафа, стало ясно, что мысль более могущественна, чем сила, – высокопарно изрек Гриша, длинный, сутулый и невероятно самоуверенный парень.

Меня всегда сильно раздражала манера этого типа хвастать своей начитанностью, но что поделаешь, если Вика слушала его развесив уши. Она сидела на скамье, грызла лимонные дольки и время от времени подбрасывала сучья в огонь, разгоревшийся от ее излюбленного вопроса:

– Мальчики, так что же все-таки в жизни важнее – сила или ум?

Между мной и Гришей была разница в десять килограммов мускулов и в пятьсот прочитанных книг. Причем мускулы принадлежали мне, а книги были прочитаны Гришей. Стоило ему раскрыть рот, как на вас низвергался водопад имен, цифр, дат и названий, – водопад, который подминал вас, швырял, как щепку, и выбрасывал на берег жалким и ничтожным. И этой энциклопедии на двух тощих ногах я мог противопоставить лишь постоянную подписку на спортивную газету и второй разряд по боксу. Я самокритично сознавал, что это не бог весть что, но был весьма далек от непротивленчества и смирения гордыни.

– Послушайте, вы, мыслитель, – прорычал я, – любопытно было бы узнать, как вам помогут все эти Вольтеры и Свифты, скажем, перенести через лужу девушку? Учтите, девушка так устроена, что ей интереснее, если на руках носят ее, а не справку об освобождении от физкультуры.

Посверлив близорукими буравами Вику, Гриша ядовито ответил:

– Если бы Альберт Эйнштейн занимался только тем, что носил на руках девушек, то у нас было бы два Геракла и ни одной теории относительности.

Я заметил, что Альберт Эйнштейн при всей его гениальности не продержался бы против Геракла и трех раундов по три минуты, на что Гриша немедленно ответил, что Геракл и за тысячу лет не вывел бы знаменитую формулу о том, что энергия равняется массе, помноженной на скорость в квадрате.

Вика улыбалась. Наш спор, переходящий из вечера в вечер, доставлял ей большое удовольствие. Иногда она отдавала предпочтение мне, и тогда Гриша погружался в своих философов, как мулла в коран. Иногда в немилость попадал я, и тогда моего противника на ринге ждали сплошные неприятности, ибо мне мерещилось, что передо мной стоит Гриша. А на ринге, как известно, побеждает совсем не тот, у кого язык лучше мелет воздух.

Это на ринге. А кто побеждает в любви – этого я понять не мог. И Гриша тоже, хотя голова его клонилась от тяжести чужих мыслей. Это знала только Вика, а может, только делала вид, что знала. Но одно она понимала наверняка: что мы с Гришей уравновешивали друг друга, как два ведра на коромысле.

Развязка наступила в тот же вечер. Мимо нас по аллее проходила компания веселых парней, которые позволили себе быть нетактичными. И пока Гриша рылся в памяти в поисках подходящих цитат из Цицерона, я сложил из парней пирамиду у Викиных ног. Вика ласково мне улыбнулась, и я подумал, что Гришина песенка спета. Но Гриша и бровью не повел. Он вытащил журнал и за несколько минут ухитрился заполнить кроссворд, в котором я не мог угадать ни единого слова. Вика улыбнулась Грише. И я, отброшенный на исходные позиции, решительно произнес:

– Вика, я вас люблю. И этот парень, которого я давно мечтаю взять, как щенка, за загривок и бросить в фонтан, тоже, наверное, к вам неравнодушен. Выбирайте, кто из нас достойный вашего бесценного общества и дальнейшей перспективы. А то мне надоело слушать от этого мыслителя всякие глупости, вместо того чтобы внимать вашему чудному голосу.

И Гриша, не сводя с Вики своих выпученных от любви близоруких глаз, сказал то же самое, только совсем наоборот. Он оскорбил меня словами, из которых самым интеллигентным было слово «тупица». И тогда я осуществил свою вековую мечту: взял его за загривок и окунул в фонтан.

И Вика сказала:

– Уходите оба. И не смейте приходить до тех пор, пока вы, Семен, не научитесь за три минуты решать кроссворды, а вы, Гриша, складывать в пирамиду хулиганов. До нескорого свидания – через год на этом месте!

Целый год, приходя с работы, я читал книги. Голубой экран моего телевизора покрылся паутиной, я забыл, что такое ринг, и на меня безнадежно махнули рукой друзья. Я читал до глубокой ночи, читал запоем, и мой мозг впитывал имена, цифры, даты и названия, как песок в пустыне – горячие капли случайного дождя. Я добывал огонь вместе с уламрами, оплакивал Гектора со стен Трои и присутствовал при последней дуэли Гамлета. Апулей научил меня смеяться, Шекспир открыл глаза на бури страстей, бушующие в душах людей, а Толстой приучил спокойно и мудро размышлять о делах минувших, настоящих и будущих. Я многое узнал и понял, моя голова распухла от знаний. Но все это время я не переставал думать о Вике, в моих ушах звучал ее голос, и даже с закрытыми глазами я видел ее прекрасное узкое лицо. И когда прошел ровно один год, я побрел в парк, бормоча про себя упоительные сонеты Петрарки.

Вика сидела на той же скамье. Она была так же прекрасна и грызла те же лимонные дольки. Около нее стоял какой-то верзила с бетонными плечами и чугунной челюстью. Это был Гриша. Он сильно изменился за этот год. Он прибавил не меньше десяти килограммов, и это были килограммы не жира, а мускулов. И Вика спросила:

– Ну как, мальчики, выяснили за год, что важнее: сила или мысль?

В это время мимо проходила компания веселых и бестактных парней. Не успел я процитировать чрезвычайно подходящее к данному случаю изречение Овидия, как Гриша сложил из парней пирамиду у Викиных ног. Кроссворд, который я тут же разгадал за три минуты, полностью восстановил равновесие. И тогда Гриша, трижды стукнув кулаком в свою бетонную грудь, прорычал:

– Вика, послушайте меня. Выбирайте, Вика. Ради вас я стал чемпионом города по боксу, ради вас подставлял свою личность под сокрушительные удары левой и правой. Так неужели я должен терпеть рядом с собой этого тощего заморыша с торчащими ушами?

Меня обидели эти эпитеты, и я назвал Гришу словами, из которых самым беззлобным было слово «тупица». Тогда Гриша взял меня за шиворот и бросил в фонтан. И Вика сказала:

– Уходите оба. И не смейте приходить до тех пор…

Короче, я снова посещаю секцию бокса. Реже, чем когда-то: много времени отнимают книги. Я понял, что бокс и книги – вот два слагаемых моей грядущей победы. С Гришей встречаюсь каждый день, на тренировках и в библиотеке. Мы еще посмотрим, чья очередь купаться в фонтане, приятель!

Феноменальный неудачник

По дороге к метро мне каждый день приходилось идти мимо одной строительной площадки. Москвича новой стройкой можно удивить так же, как просоленного океаном и прожаренного экваториальным солнцем моряка зыбью на прудах в парке культуры и отдыха. Я проходил, не обращая на стройку внимания, пока однажды меня не окликнули:

– Гражданин! Вы, который в мохнатой шапке!

Я поднял голову. Из наполовину забитого фанерой окна второго этажа торчало несколько физиономий, расплывшихся в ухмылках.

– Знаете ли вы, уважаемый товарищ, что ваше тело на три четверти состоит из воды?

Все ясно, на стройке студенты. Конечно! Вот две девушки, постукивая по деревянному настилу каблучками-гвоздиками, гордо несут одну лопату.

– Стыдитесь, юноши, – сказал я. – Вместо того чтобы освободить девушек от изнурительного физического труда, вы забиваете головы прохожих ненужной информацией. Берите пример с вашего коллеги!

В нескольких шагах от меня могучего сложения студент с такой яростью отбойным молотком избивал грунт, будто поставил себе целью добраться до центра Земли. Я невольно залюбовался клюквенным румянцем парня, могучими руками, которые держали пудовый молоток с такой же легкостью, как швея иголку.

– Бьюсь об заклад, – дружелюбно сказал я, – что из нескольких тысяч болезней, которыми располагает человечество, вы не знакомы ни с одной.

На втором этаже громко прыснули. Парень выключил молоток, положил его на землю и посмотрел на меня с холодной угрозой. Я с некоторой тревогой обратил внимание на то, что он снимает перчатки и делает шаг мне навстречу.

– Если мое высказывание показалось вам обидным, – галантно сказал я, – то, пожалуйста, выбирайте любую болезнь себе по вкусу. Но мне кажется, что лучше подставлять морозу свою мохнатую грудь, чем посылать приятелей в аптеку за микстурой и горчичниками.

Парень погрозил второму этажу огромным кулаком, пристально, как бы сомневаясь в моей искренности, посмотрел на меня и с подозрением спросил:

– С чего это вам вздумалось философствовать по поводу моего организма? Тем больше нет на свете? Если вы доктор, то проверьте умственный уровень вон тех ишаков, которые беспричинно ржут наверху.

На втором этаже обрадованно засмеялись. Парень в сердцах махнул рукой и через стройплощадку отправился к соседнему дому, над подъездом которого красовалась вывеска «Горячие пирожки и бублики». Гонимый любопытством, я пошел за ним. Парень нагрузил на поднос солидный холм поджаристых пирожков, налил два стакана кофе и отправился к стойке, где начал трудиться с энергией, оправдывающей фольклорную мудрость: «Кто силен за столом, тот вообще силен». Увидев меня, он неожиданно подмигнул и ухмыльнулся. Ободренный, я поставил на стойку свой стакан, задал несколько наводящих вопросов, и – лед тронулся.

– Между прочим, меня зовут Миша, – сказал парень, протягивая свою ладонь величиной с суповую тарелку, – будем знакомы. Так вы очень хотите знать, почему эти черти на втором этаже ржали?

Миша в два приема расправился с очередным пирожком и лукаво на меня посмотрел:

– Вы видите перед собой феноменально невезучего человека. Представляете, с каким презрительным безразличием смотрит геолог, скажем, на песчаный пляж, который кажется ему с точки зрения полезных ископаемых самым безнадежным местом на свете? Примерно так же смотрят на меня врачи. Наш институтский старичок-терапевт, Семен Афанасьевич, как-то сказал, что если бы у всех людей было мое здоровье, то это привело бы к ликвидации медицины, что лично он считает катастрофой. Стройка, где мы с вами познакомились, – это наше будущее институтское общежитие, мы его воздвигаем своими силами. Семен Афанасьевич приходит сюда три раза в день, и стоит кому-нибудь чихнуть, как доктор поднимает крик, немедленно снимает бедолагу со стройки, пичкает пилюлями, просвечивает, выкачивает желудочный сок, нагружает бутылочками и коробочками для анализов, выжимает температуру тридцать семь градусов и с торжеством кладет в стационар на десять дней. Там «больной» целыми днями режется в шахматы и скандалит с приятелями, требуя чуткости и передач. И мне обидно. Чем я хуже его? Я тоже хочу болеть, валяться на койке и требовать чуткости!

Миша вздохнул, сокрушенно покачал головой и набросился на пирожки, из чего я понял, что душевные переживания не отразились на его аппетите.

– Здесь так тепло, что и выходить не хочется, – сообщил он, доев последний пирожок. – А две недели тому назад я решил заболеть. Рита… ну, студентка из мединститута… как тут сказать… Одним словом, я познакомился с Ритой, когда она пришла на практику в стационар при нашей студенческой поликлинике. Мы несколько раз встречались, ходили в кино… ну, в общем, все такое. А потом, когда наш курс пошел на стройку, возник шекспировский конфликт: я свободен вечером, она – днем, поскольку дежурство у нее вечернее. Пробовал проникнуть к ней в стационар, но в приемной сидит превредная старушенция, которая на всякого входящего смотрит как на диверсанта, битком набитого вирусами и прочей инфекцией. Войти в этот храм ангин и гастритов можно было только в больничном халате и с хворью в организме. Мне до зарезу нужен был хоть какой-нибудь завалящий насморк, чтобы встречаться с Ритой. Это было тем более необходимо потому, что Захар Бабочкин, которого я опрометчиво познакомил с Ритой, срочно объелся мороженого, кашлянул при Семене Афанасьевиче и теперь каждый вечер угощает Риту апельсинами. С этим нужно было кончать. Я пошел к Семену Афанасьевичу и сказал, что сегодня утром дважды чихнул, причем есть свидетели. Боже, как старик на меня набросился! Он кричал, что это чушь, нонсенс, что я не мог чихнуть, как не могла бы чихнуть гранитная скала. Он велел мне раздеться, скептически обстучал меня, как стенку, с язвительной улыбкой измерил давление, бросил на меня рысий взгляд и величественным жестом выставил из кабинета.

Увидев, что я стараюсь сдержать улыбку, Миша печально заключил:

– Вот и они так… те самые, на втором этаже. Старикан рассказал об этом случае на собрании, изобразив меня мелким симулянтом. Ну ладно, дело прошлое. Главное, что сегодня работа кончается и Рита последний раз дежурит, начинаются каникулы и мы десять дней будем вместе! К черту болезни!

Мы вышли на морозную улицу. Миша схватил меня за руку:

– Легок на помине наш эскулап! – Миша торжествующе улыбнулся. – Видите, стоит среди толпы? Бьюсь об заклад, что сейчас будет проезжаться по моему адресу.

Мы подошли поближе. Старик как старик, сухонький, прямой, с колючими глазами. Он и здесь щупал пульсы, всматривался в своих подопечных, будто просвечивал их рентгеновыми лучами.

– А, Турков! – ехидно произнес он, увидев Мишу. – Прошел ли уже твой жестокий, изнуряющий насморк?

– Спасибо, Семен Афанасьевич, прошел, – прокашлявшись, ответил Миша елейным голосом. – Думаю, что теперь удастся еще немного прожить на этом свете.

– Ты чего это закашлял? – с подозрением спросил доктор и, посверлив Мишу глазами, приказал: – А ну-ка, подойди!

На следующий день, проходя мимо стройки, я не увидел моего нового знакомого. Ребята разъяснили, что у Миши катар верхних дыхательных путей и доктор на десять дней уложил его в стационар.

Очень везучие Белкины

Из комнаты бухгалтера Белкина, переезжавшего на новую квартиру, неслось:

– Тяни сильнее! Сильнее! Завязывай! Уфф… кажется, все.

– Папа, а вот еще твои тапочки. Они еще не очень старые, их можно носить.

– Молодчина! Клади их в авоську!

Флегматичный тринадцатилетний отпрыск Белкина втиснул тапочки в кастрюлю и придавил их крышкой. Затем отпрыск пошарил глазами по комнате и меланхолически заметил:

– Ты еще не вывинтил лампочку, папа.

– Правильно, Семен, – похвалил сына Белкин, – лампочка на нашем балансе. Слышишь, Ксения? У твоего сына моя бухгалтерская хватка! Твой сын, Ксения, будет бухгалтером.

Супруга на миг прекратила выдергивать из стен гвозди, которые также были на балансе семьи Белкиных, и раздраженно ответила:

– Ты мне сына не порти, пассив несчастный! Бухгалтером! Мой Семен, с его фантазией и слухом, – и бухгалтером! Он будет му-зы-кантом!

– Музыкантом?! – Белкин саркастически усмехнулся. – С его слухом и на барабане не сыграешь. Ну, скажи, Семен, кем ты хочешь быть?

– Я хочу быть бухгалтером на самостоятельном балансе, папа, – без всякого воодушевления сказал отпрыск. – Дай мне полтинник на самостоятельные расходы.

Белкин торжествующе сунул сыну монету.

– Сыночек, – мама швырнула на пол клещи и нежно погладила сына по наголо остриженной голове, – скажи, что ты пошутил. Ну, кем ты хочешь быть, сыночек?

– Я хочу быть музыкантом, мама, – вяло произнес отпрыск, вопросительно глядя на мамин ридикюль.

Получив второй полтинник, отпрыск сел и, прищурясь, смотрел на яростно спорящих родителей.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула соседка:

– Извиняюсь, мадам Белкина, с вас тридцать шесть копеек за газ согласно подсчету.

Спор оборвался. Папа Белкин порылся в бумажнике.

– Внеси, Семен, я потом тебе отдам, у меня только крупные купюры.

Отпрыск тяжело вздохнул, вытащил кошелечек и неохотно отсчитал деньги. Потом достал записную книжку и аккуратным почерком написал: «Папа. Дебиторская задолженность: сорок одна копейка».

– Какие там еще пять копеек? – проворчал Белкин. – Пеня, что ли?

– Нет, папа. Я записал те пять копеек, которые истратил из своих денег на пирожок. Я съел его в школе, так как мама опоздала приготовить мне с собой завтрак.

Не успел папа восхититься, как вошел шофер:

– Машина подана, товарищ главбух. Давайте быстрее грузиться, мне через два часа нужно быть на месте. С чего начнем?

Супруги с готовностью указали шоферу на монументальный гардероб. Шофер недоверчиво взглянул на хрупкие фигуры членов семейства Белкиных и почесал в затылке:

– А ну, давайте, становись все трое к тому боку! Ну!

Гардероб не сдвинулся с места.

– А ну-ка, сильнее нажмем! Р-разом!

Гардероб прирос к месту, не желая отрываться ни на один сантиметр.

– Гм, как же так, я не могу сильнее, у меня ишиас, – пробормотал Белкин-старший, теребя бородку и тыкая пальцем в гардероб.

– Ну, как хотите, – решительно сказал шофер, – мне некогда.

– К вам можно?

В дверь протиснулся крепкий коренастый паренек с чемоданчиком в руке и взглянул на Белкиных голубыми глазами. Паренек смущенно улыбнулся.

– Здравствуйте, дядя, – робко сказал он, – я Коля из Гусевска. Я на недельку к вам в гости приехал, привет от мамы, вашей сестры.

Белкин переглянулся с женой. Потом ощупал глазами крепкую фигуру племянника и приветливо улыбнулся.

– Очень рад, очень рад, молодой человек, – проговорил он, похлопывая юношу по плечу, – как поживает моя… сестра? Видишь ли, Коля, мы переезжаем, не в силах справиться, старость, хи-хи, не радость…

– Может, разрешите помочь? – весело спросил Коля, очень довольный тем, что сразу же оказался полезным своему дяде.

– Ты – славный племянник. Разрешаю.

Пока неожиданно с неба свалившийся племянник тащил в машину гардероб, Белкин успел напомнить супруге, что, если не считать сестрой единственного брата, родственников у него нет.

– Я надеюсь, у тебя хватит ума сказать ему об этом через час? – спросила супруга, с оскорбительным сомнением посмотрев на мужа.

Коля перетаскивал вещи, весело болтая с приставленным к нему «на всякий случай» Белкиным-младшим. Отпрыск солидно отвечал на вопросы, думая про себя, как бы выжать из нежданного братца полтинник.

– Мне папа на футбол не дает наличных денег, – заявил он, когда Коля, отдуваясь, погрузил в машину тяжелый тюк с книгами, – а билет стоит рубль.

– Завтра вместе пойдем, братишка! – ответил Коля. – Ну, все погружено, можно ехать, дядя!

Избегая объяснений с племянником, Белкин залез в кабину. Его супруга, получив определенные инструкции, всю дорогу подогревала надежды этого физически сильного молодого человека, которому надлежало еще немало поработать на своего дядю.

Шофер помог Коле втащить на второй этаж гардероб и диван, а затем уехал. Остальные вещи племянник перенес сам. Потом его заставили расставить мебель, после чего начался долгожданный разговор.

– Итак, молодой человек, – прокашлявшись, начал Белкин, – вы, насколько я понял, ищете родственника? Чем могу быть вам полезен?

Коля ошеломленно смотрел на дядю.

– Как так… ведь вы мой дядя, Тупикин Павел Степаныч… – пробормотал он.

– Да… случай. – Пряча глаза, Белкин сокрушенно затряс бородкой. – Рад бы, молодой человек, но – увы! – у меня не было сестер, молодой человек. Однако за помощь благодарен. От всей, так сказать, души!

– А как же Тупикин Павел… – растерянно бормотал парень.

– Это Павел Степаныч? – предупредительно произнес Белкин. – Так он живет этажом выше, на той же лестнице, где моя комната была. До свиданья, милый юноша! Прощайте!

Выйдя, Коля остановился у фонтанчика, умылся, вытер лицо платком и радостно засмеялся. Он смеялся так долго и заразительно, что на него начали с недоумением смотреть прохожие, а мальчишка, который сидел на скамейке, с упоением уткнувшись в книгу, недовольно приподнял голову. Заметив его взгляд, Коля присел рядом.

– Извини, парень, – сказал он, вытирая слезы. – Что читаешь?

– «Туманность Андромеды», – важно ответил мальчишка. – Читал? Люди – во! Настоящие человеки!

– Да, хорошая книжка, – согласился Коля. – И люди настоящие. Не то что…

На Колином лице снова появилась улыбка.

– А ты кино смотрел? – заинтересовался мальчишка. – Расскажи.

– Знаешь, братишка, – сказал Коля, – смотрел я сейчас настоящую комедию. Только не в кино. Приехал я, понимаешь, в гости к дяде…

Мальчишка оказался человеком тактичным и дослушал «комедию» до конца, хотя чувствовалось, что реплики так и рвутся из его рта.

– Эх, ты! – с сожалением воскликнул он. – По шее бы им накостылять… эксплуататорам! А чего ты им поверил? Разве не видел, что они типы?

– А что я, документы должен был у них проверить? – оправдывался Коля. И, подумав, весело добавил: – А ведь мне повезло! Вдруг бы они и на самом деле оказались родственниками?

Мальчишка кивнул.

– А ты везучий, – рассудил он. – Это здорово, что ты их больше не увидишь.

– Да, я везучий, – согласился Коля. – Ну, пошли есть мороженое. Хочешь?

Кекс

Как-то жена мне сказала, что неплохо бы завести дома собаку. «Это милое существо внесет в нашу жизнь некоторое разнообразие», – пояснила она. Меня немного обидело то, что одного моего общества жене недостаточно, но я смолчал. В конце концов, подумал я, собака друг человека. К тому же я читал много рассказов, в которых излагалась мысль, что жить вместе с собакой не только интересно, но и полезно, поскольку общение с преданным животным облагораживает человека, делает его лучше. А жена как раз в последнее время стала замечать в моем характере некоторые недостатки. Подумав, я санкционировал приобретение собаки.

И вот однажды я пришел домой и заметил на своей постели клубок черной шерсти. Из клубка торчал короткий хвост. Увидев меня, клубок вытянулся с трехнедельного поросенка и глухо заворчал. Мы взглянули друг на друга и сразу же почувствовали непреодолимую взаимную антипатию.

– Это наш песик, – нежно сказала жена. – Он тебе нравится? Его зовут Кекс.

Кекс преданно взглянул на жену сквозь клочья шерсти, закрывавшие его глаза. Казалось, он спрашивал: «Что это за обормот к нам явился? Что ему здесь надо? Может быть, мне следует его куснуть?»

– Да, собака хорошая, – солгал я. – Отличная, можно сказать, собака. Живи у нас, песик, целую неделю.

– То есть как это – неделю? – спросила жена.

– Да, не больше, – убежденно сказал я. – Собаки очень любят менять обстановку. Мы подарим Кекса Николаю.

– Можешь об этом и не мечтать, – отчеканила жена. – Кекс будет жить у нас всегда!

Я уже тогда подумал, что Кекс отлично понимает человеческую речь. Он благодарно лизнул руку жене и посмотрел на меня с таким презрением, что, будь на моем месте другой, менее уверенный в своих достоинствах человек, он сгорел бы от стыда за свое ничтожество.

Сказать по правде, меня это немного покоробило. Как-то неприятно сознавать, что в глазах собаки ты неполноценное, недостойное уважения существо. Я решил собаку бойкотировать. «Отныне, – сказал я себе, – эта тварь для меня не существует. Единственный знак внимания, которым я время от времени буду ее удостаивать, – это хороший пинок ногой по ее жирному поросячьему заду. Этим я убью собаку морально и подавлю ее физически».

Возможно, Кекс прочитал эти мысли в моих глазах. Во всяком случае, он зарычал, раскрыл пасть и показал мне два ряда острых игрушечных зубов. Мы взглядами объявили друг другу войну и разошлись.

То, что Кекс собака не из тех, кто болтает попусту, я понял на следующее утро, когда не обнаружил у постели тапочек. Я бродил в поисках тапочек по квартире, а вслед за мной повсюду шнырял пес, на морде которого было написано огромное удовольствие. Я знал наверняка, что это его рук дело, но улик не было никаких. Тапочки вечером нашла жена, когда выносила мусорное ведро. Я взял трость, показал ее Кексу и предупредил, что в случае повторения подобных шалостей эта палка будет переломлена о его собачью спину. Кекс внимательно выслушал и, как мне показалось, даже кивнул. Это был последний вечер, когда я видел свою трость, подарок друзей. Учитывая, что дело происходило зимой и Кекс никуда не выходил, я думаю, что он ее съел.

Наши отношения обострялись. Времени свободного у Кекса было много, и он расходовал его в основном на то, чтобы придумать мне очередную пакость. У этого пса было какое-то сверхъестественное чутье на моих друзей. Когда приходили знакомые жены, Кекс вел себя как истый джентльмен. Он был предельно сдержан, корректен и охотно позволял чесать ему спину. Но стоило появиться кому-нибудь из моих друзей, как от этого аристократизма не оставалось и следа. Кекс стремительно выскакивал из комнаты, облаивал гостя и старался по возможности испортить фасон его брюк.

Однажды меня навестил старый приятель, и я на минутку отлучился в магазин, чтобы отметить нашу встречу. Кекс решил не упускать такого счастливого случая. Когда я вошел в комнату, приятель приплясывал на столе, поддерживая руками безобразные лохмотья, которые пять минут назад были превосходно отутюженными брюками. Увидев меня, Кекс бросил на жертву саркастический взгляд, торжествующе тявкнул и величаво вышел с сознанием отлично исполненного долга.

Зная, что жена находится с Кексом в приятельских отношениях, я долгое время терпел этот кошмар. Я выстоял даже тогда, когда Кекс съел мой билет на футбол, – билет, который я раздобыл с колоссальным трудом. Но вскоре мое терпение лопнуло. Дело в том, что Кекс добрался до наших подушек, которые проветривались на балконе, и выпотрошил их столь добросовестно, что наш двор стал похож на птичий базар. Выполняя решение домового комитета, я весь выходной день гонялся за пухом, чем доставил огромное удовольствие дворовым мальчишкам. Думаю, что ни один эстрадный конферансье за всю свою долгую творческую жизнь не удостаивался такого дружного, искреннего свиста.

После этого случая я робко намекнул жене, что пса, может быть, следует выкинуть в окно. Я сказал, что эта на первый взгляд крутая воспитательная мера благотворно скажется на характере нашей собаки. В ответ жена назвала меня словом, которое убедило меня, что достичь соглашения невозможно. Тогда я решил поступить с Кексом более гуманно. Я заманил пса в такси и, скармливая ему кусочки ветчины, беспрепятственно отвез километров за десять. Здесь я открыл дверцу и хорошим пинком придал Кексу такое ускорение, что, по моим расчетам, он должен был превратиться в искусственный спутник Земли. Затем я попросил шофера показать все, на что способна его машина.

Это были великолепные мгновенья. На радостях я зашел в ресторан и хорошенько отобедал в знак освобождения от этой кошмарной собаки. Моя душа ликовала и пела. Мне казалось, что даже булыжники на мостовой подпрыгивают от радости. Смущала только жена. Как смотреть ей в глаза? Что выдумать?

Кекса я увидел, когда подходил к нашему подъезду. Он подбегал такой грязный, словно его целый день окунали в болото. Добредя до каменного изваяния, в которое я превратился, Кекс посмотрел на меня с непередаваемым чувством превосходства, отряхнулся, залепив меня грязью, и, фыркнув, побрел домой.

С тех пор мы живем вместе. Теперь-то я знаю, что от этого пса мне, наверное, никогда не избавиться. Единственное, что меня утешает, так это сознание того, что собака – лучший друг человека. Если вы мне завидуете, могу устроить вам щенка, сына Кекса.

«Прибегайте к смеху только в случае крайней необходимости!»

В рассказах все знакомства обычно начинаются в поезде. Это знакомство не исключение: оно тоже завязалось в поезде. И здесь нет ничего удивительного, ибо это очень удобно для рассказчика.

Итак, место действия – купе. На прокрустовых верхних полках, изогнув в коленях длинные ноги, лежат два веселых молодых человека. Отсюда по купе распространяются волны жизнеутверждающего смеха, к которому с завистью прислушивается нижний попутчик, средних лет мужчина с интеллигентной лысиной. Наконец, воспользовавшись паузой, он непринужденно вступает в разговор.

– С удовольствием оказался невольным слушателем вашей остроумной беседы, мои молодые товарищи по путешествию, – говорит он, – вы отлично находите смешное в самых, казалось бы, обычных ситуациях. Чудесная штука – смех! Увы, на страницах объемистого и вполне упитанного журнала, который я редактирую, редко слышен смех. Кстати, не пробовали, случайно, писать?

Молодые люди переглянулись.

– Случайно – пробовали, – сказал один из них, – и от этого смех на страницах толстых журналов не стал громче.

Нижний попутчик оживился:

– Э, да я, кажется, встретился с матерыми сатирическими волками! Очень даже любопытно, молодые люди, поделитесь своей издательской одиссеей.

Молодые люди охотно удовлетворили любознательность своего попутчика, которому была рассказана нижеследующая поучительная история.

Рассказ о том, как был рожден, вскормлен и похоронен роман «Мне и рубля не накопили строчки».

– Это случилось три года назад. Мы, скромные дипломники филологического факультета, авторы двух десятков неопубликованных рассказов, неожиданно почувствовали тяготение к крупным формам. Мы решили писать. Нашли заглавие для книги, определили количество печатных листов и придумали псевдонимы. Потратив год на изучение действительности, мы решили прижечь каленым сатирическим пером одно нелепое, никому не нужное, но процветающее канцелярское образование. Я хорошо помню тот несчастный вечер, когда в наших головах окончательно созрел этот сюжет. Был конец августа. На небе бесцельно растрачивали свою световую энергию звезды. Мы вошли в парк, сели на скамью и начали читать вслух специально захваченный учебник логики. Соседи быстро нас покинули, и мы приступили к делу. К ночи вариант сюжета был готов, и мы беззаветно сложили свои юные дарования на алтарь юмора и сатиры.

Через три дня роман «Треск и трест» – так он тогда назывался – был готов. В журнале «Пламя» мы отдали свои судьбы и рукопись в руки заведующей отделом прозы – дамы с этаким панбархатным голоском.

Узнав, что рукопись сатирическая, дама сказала, что Гоголи и Щедрины журналу «Пламя» не противопоказаны. Пощекотав наше самолюбие этим изысканным сравнением, дама нежно помахала нам ручкой.

Через каких-то три месяца мы тупо, как коровы во время доения, взирали на рецензию за подписью известного техника по холодной обработке человеческих душ – критика Платушина. Он считал, что роман является совершенно неудовлетворительным, поскольку нами не показан технологический процесс распиловки бревен на лесорамах треста.

Мы забрали рукопись и поблагодарили даму с панбархатным голосом за плодотворное посредничество. Видимо, мы не были в этот момент образцом учтивости, так как дама на прощанье веско заметила, что, по мнению уважаемого критика Платушина, Гоголь и Щедрин писали лучше.

В журнале «Нептун» мы заранее предупредили заведующего отделом прозы, что технологический процесс распиловки бревен нами показан недостаточно подробно.

Заведующий казался безобидным, как пресс-папье, и благожелательным, как добрая фея из сказок Перро. Его улыбка была похожа на банан. Он сказал, что его журнал очень нуждается в Ильфах и Петровых, и, приласкав нас, отпустил.

Через два с половиной месяца мы читали рецензию критика Рубакина, который, став критиком, погубил в себе потенциальный талант отличного закройщика. Он требовал кроить, обрезать, пришивать куски. Он настаивал на замене трех отрицательных персонажей шестью положительными. Конец рецензии был оптимистичным: Рубакин считал, что осуществить перекройку мы не сможем, а ему за нас это делать некогда. Кроме того, он заключил, что Ильф и Петров писали лучше.

Провожая нас до дверей, безобидный пресс-папье внушал: «Со второй своей работой, молодые люди, приходите к нам, и только к нам!» Мы обещали, что сделаем его, и только его издателем нашего собрания сочинений, и ушли, солнцем палимы. Перспектива вновь встретиться с пресс-папье нас вдохновляла не больше, чем несоленая продельная каша диетического больного.

Через три месяца нас оценили. Рукопись прочитал член редколлегии журнала «Весна» поэт-лирик Сапожков. Он встретил нас, как Некрасов Достоевского, написавшего «Бедных людей». Он гладил нас по плечам, жал руки и даже вытер платочком три прозрачные слезинки, покатившиеся по упитанным щечкам. Мы были растроганы.

– Молодые мои друзья, – сказал поэт, когда обрел наконец душевное равновесие, – я не в силах описать вам то наслаждение, которое я и моя супруга Анна Алексеевна получили от вашей книги. У вас талант, друзья мои. Талант! Я не хочу сказать, что он равен таланту Майкова или Фета, но талант налицо. Не зарывайте его в землю, друзья мои! Ни в коем случае не бросайте писать. Ни в коем случае! До свиданья, мои молодые друзья.

Мы пообещали не бросать писать и спросили, в каком номере журнала будет напечатан наш роман. Холеное лицо нашего первого поклонника стало грустным и озабоченным, а глаза обратились к невидимой луне.

– Увы, мои молодые коллеги, ваш роман не будет напечатан в нашем журнале. У нас – другой профиль. Однако я благодарю случай, который доставил мне удовольствие познакомиться с вами. До свиданья, друзья мои. Если у вас будут трудности в жизни – читайте мои стихи.

Свою издательскую одиссею мы завершили попыткой проникнуть на страницы журнала «Современность». Критик Дугин в связи с болезнью желчного пузыря изучал рукопись почти полгода, после чего обратился к нам со следующим отеческим напутствием:

– Вы описали бюрократов, бездельников и казнокрадов. А кого вы им противопоставили? Десяток комсомольцев и пяток опытных товарищей. Этого мало. Нужно было мобилизовать против бюрократов широкие слои положительных масс. К тому же незачем поднимать вопрос об излишних звеньях. Они уже ликвидированы соответствующими постановлениями правительства. И самое главное, – голос Дугина дрогнул от ужаса, – вы пытаетесь смеяться! Это вы можете делать на вечеринке, но не на страницах нашего печатного органа. Не смейтесь зря. Прибегайте к смеху только в случае крайней необходимости! Извините, я спешу.

Позавчера, после свидания с Дугиным, мы дали роману уже известное вам заглавие, поставили на титульном листе большой крест, и… кстати, вы, как руководитель журнала, не хотели бы почитать наш роман?

Нижний попутчик смешался.

– Видите ли, – сказал он, прокашлявшись, – профиль нашего журнала…

Воскресшая традиция

Если кожа на лице покрывается беспорядочной сеткой морщин; если шевелюра, редея, отступает под натиском аванпостов надвигающейся лысины; если утром вместо бодрой зарядки производится массаж ноющей поясницы; если живот в своем неудержимом росте раздвигает узкие рамки брюк, заставляя менять ремень на подтяжки, – это значит, что мужчине исполнилось, или скоро исполнится, пятьдесят лет.

Эти приметы как нельзя лучше подходили Василию Ивановичу Гамову, управляющему строительным трестом. Недавно ему пошел шестой десяток, и никогда Василий Иванович не ставил на исходящей бумаге печать столь же ясную, какую годы оставили на его лице и фигуре.

Прежде чем начать рассказ, необходимо сообщить, что у Василия Ивановича, как это и положено всякому уважающему человечество мужчине, была семья. Лет тридцать назад молодой десятник-строитель Вася Гамов сумел доказать счетоводу Наташе Вихровой, что его любовь к ней ни с чем не сравнима. Правда, Петя Соловьев доказывал то же самое, но делал это без должного пафоса, и через некоторое время на вопрос, как ее фамилия, Наташа, почти никогда не ошибаясь, отвечала: «Гамова».

Несмотря на то что через год-два Василий Иванович уже без труда подбирал сравнения для своей любви к молодой жене, семейный союз оказался счастливым. По мере роста супружеского стажа росла семья, и к описываемому времени она включала в себя двух сыновей, поразительно напоминавших десятника Васю Гамова, и младшую двадцатилетнюю дочь, как две капли воды похожую на счетовода Наташу Вихрову.

Когда дочь родилась, Наталье Петровне было тридцать лет. Следовательно, теперь ей… Пощадим, однако, женское самолюбие и не будем подводить итог. Скажем только, что она моложе мужа на несколько месяцев, и эти месяцы, столь значительные при сравнении младенцев, не помогут определить разницу в возрасте пожилых людей.

Тридцать лет, среди которых было немало бурных, прошлись по Наталье Петровне своими равнодушными граблями. Она осталась милой, веселой и симпатичной, но морщины, седые волосы и другие попутчики бегущего куда-то времени лучше всякого метрического свидетельства говорили о том, что Наталье Петровне… скажем прямо, пятьдесят лет.

* * *

Дело началось с того, что Галина Войкова, техник производственного отдела, была вызвана к управляющему.

– Что это такое, товарищ Войкова? – Василий Иванович ткнул пальцем в лежащую перед ним сводку.

– Это цифра, Василий Иванович, цифра два, – разъяснила Галина, пожимая плечами.

– Благодарю вас. Эта цифра довольно точно определяет, какую оценку вам нужно поставить за вашу работу. О чем вы думаете в рабочее время?

Здесь Василий Иванович взглянул на Галину и встретился с глазами такой поразительной голубизны, что у него перехватило дух. Он раньше никогда не замечал, что у Войковой такие красивые глаза. Да и вся она, смущенная, растерянная, была очень хороша.

– Гм… ладно, идите. И смотрите, не делайте более ошибок… Галина.

С этого началось.

Утром следующего дня Наталья Петровна была поражена: Василий Иванович делал зарядку. Он, громко сопя, размахивал руками, нагибался, с трудом доставая пальцами до колен, и приседал, вставая с таким трудом, словно на плечах у него было пианино.

– С твоим сердцем! – ахнула Наталья Петровна. – Немедленно перестань!

Василий Иванович отдышался и вместо ответа запел прокуренным баритоном:

– «Чтобы тело и душа были молоды, были молоды…»

Наталья Петровна смеялась и разводила руками.

Отныне Василий Иванович приходил на службу за десять минут до начала работы. Зайдя в кабинет, он быстро снимал пальто и опасливо, как растревоженный школьник, стыдившийся первого чувства, чуть-чуть раздвигал шторы. И когда проходила Галина, сердце у него билось, как когда-то при виде Наташи. Правда, тогда оно стучало мощно и ритмично, а теперь – лихорадочно, иногда с мучительными спазмами, как мотор в старом, заслуженном «газике».

* * *

В тресте заметили, что Василий Иванович подобрел. Раньше, бывало, когда управляющий выступал на собрании, провинившиеся знали, что сейчас они будут подвергнуты бичеванию, клеймению и сожжению на медленном огне.

Теперь все изменилось. Будто на бушующие волны вылили бочку тюленьего жира. Перестала при звуке голоса Василия Ивановича качаться люстра, из глаз исчез зловещий отблеск начищенной стали, а виновники «пропесочивались» теперь столь мягко, будто крупнозернистый песок превратился в бархатный крем.

Но причины никто не знал. Василий Иванович тщательно замуровал в своей душе это внезапно вспыхнувшее чувство, и единственный человек, посвященный в его любовные томления, был… Василий Иванович. Но не пятидесятилетний Василий Иванович, образцовый семьянин, обладатель округлого живота, ишиаса и ревматизма, а какой-то совсем другой. И хотя он сидел внутри настоящего Василия Ивановича, он был значительно моложе, смелее и эгоистичнее, этот двойник. По малейшему поводу он вступал в спор с Василием Ивановичем и доказывал, что именно он-то и является настоящим.

Первый спор у них произошел из-за притчи, которую Василий Иванович где-то читал. В притче говорилось:

«Старик-паломник узнает дорогу в обетованный край, где бьет волшебный источник. Входят в источник седовласые старцы, а выходят румянощекие и белозубые юноши. Узрел старик это чудо, и вспыхнула в нем жажда молодости. Он уже было сбросил с себя исподнее и, дрожа от нетерпения, приблизился к источнику, но вдруг был поражен мыслью: ведь старая жена его не узнает! Кряхтя, оделся старик и пошел за своей старухой, чтобы вместе с ней окунуться в волшебную влагу. Не пришлось супругам омолодиться: старик забыл дорогу к источнику».

Двойник. А ты, Василий Иванович, пошел бы за своей Наташей?

Василий Иванович. Конечно! Эх, как хороша была она, Наталья Петровна…

Двойник (иронически). Была… В том-то и дело, что была. Не криви душой, испугался бы, что забудешь дорогу. Сам бы сначала выкупался!

Василий Иванович. Ну а потом все равно пошел бы за Наташей!

Двойник (вкрадчиво). А если бы по дороге встретил Галину?

Василий Иванович (смущенно). Гм… ты чего от меня хочешь? Чтобы я пошел на поклон к этой девчонке? Да ведь она надо мной смеяться будет!

Двойник (многозначительно). Кто знает! Брюхо у тебя, Василий Иванович, опадает, еще месяц зарядки – и появится что-то вроде талии, бриться ты начал каждый день. Попробуй!

Василий Иванович. Что попробовать?

Двойник (на ухо). Понемногу завлекай девчонку. Провожай домой, подарок сделай. Намекни на свое чувство, понял?

Василий Иванович (возмущенно). Так вот чего ты от меня хочешь, негодяй! Пошел прочь!

Двойник (обиженно). Ну что ж, уйду. Только все равно меня позовешь, старый осел.

И Василий Иванович звал. Однажды двойник нашептал ему интересную мысль, и Василий Иванович, сдавшись, начал нехитрую интригу.

Несколько работников треста занимались на вечернем отделении строительного института. Учиться, конечно, было нелегко, и по отдельным предметам студенты отставали. Василий Иванович доподлинно знал, что Галина плачет над «сопротивлением материалов», как раз над тем предметом, в котором он был признанным в тресте авторитетом.

Призыв управляющего помочь отстающим поддержали все. Галину, конечно, прикрепили к Василию Ивановичу, который, поломавшись для виду, согласился.

Интрига удалась, и два часа в неделю после работы Василий Иванович совершенно легально был наедине с Галиной. После занятий он провожал ее домой, что было легко объяснить, ибо жили они почти рядом. И всю дорогу блистал остроумием, рассказывал интересные истории, в которых как бы невольно раскрывались его весьма симпатичные качества.

Галина была в восторге. Ей впервые пришлось встретить такого занимательного собеседника… Она сравнивала Василия Ивановича со знакомыми молодыми людьми, и эти ребята, с их псевдовеселостью и спортивными увлечениями, меркли перед ним, как свечи перед прожектором. Она даже призналась себе, что немножко влюблена в этого блестящего пожилого человека, который, когда начинал говорить, казался привлекательнее и моложе ее сверстников.

* * *

Раньше недели мирно текли одна за другой, в порядке живой очереди. Каждый день был похож на предыдущий, и лишь воскресенья были оазисами среди этого бесконечного разнообразия времени, аккуратно нарезанного на календарные дни. И праздники, конечно, несколько раз в году.

Теперь праздник был раз в неделю, в пятницу. Все остальные длинные и серые дни были прелюдией к пятнице, когда Василий Иванович давал очередной урок сопромата, остроумия и житейской мудрости.

Отношения с двойником понемногу налаживались. Правда, после пятницы двойник несколько дней подвергался нападкам, упрекам и даже иногда изгонялся. Но по мере приближения заветного вечера он вел себя все нахальнее, а в пятницу обращался с Василием Ивановичем как с мальчишкой. В этот день он был хозяином положения.

– Ты серьезно продвинулся, – чревовещал он, – будь же решительнее, смелее!

И Василий Иванович сдался снова.

* * *

В году есть день, когда женщины особенно остро ощущают свою принадлежность к нежному полу, когда они приветливо смотрят на изнывающих в очередях мужчин и пожинают во всевозможных видах вполне заслуженные ими лавры.

Когда-то, много лет назад, Василий Иванович в этот день, 8 Марта, делал жене подарок, покупал билеты в театр и после спектакля ехал с ней в ресторан. Но это было давно, так давно, что даже сама Наталья Петровна забыла об этой традиции.

Теперь он решил эту традицию воскресить. Все должно было остаться по-прежнему. Кроме одной детали.

Под каким-то предлогом Василий Иванович вызвал Галину в кабинет, поздравил с праздником и протянул ей изящный футляр.

– Моей способной и очень милой ученице, – сказал он, широко улыбаясь.

В футляре лежала дорогая брошь.

– Я не могу принять этот подарок, – сказала Галина, покраснев, – он слишком дорогой. Зачем это, Василий Иванович?

– Это бирюза, – сказал Василий Иванович, – она такая же голубая, как ваши глаза. Видите, даже рифмуется. Кстати, Галя, помните, вы мечтали полюбоваться Улановой в «Ромео и Джульетте»?

– Помню, – прошептала Галина, видя, что Василий Иванович достает из кармана два билета.

– Вот ваш билет на сегодня. Я рад, что могу доставить вам это удовольствие! То есть удовольствие доставит Уланова, я, как вы понимаете, в партии Джульетты был бы значительно менее эффектен.

Галина смущенно улыбнулась:

– Благодарю вас, вы очень добры.

* * *

Придя в театр, Василий Иванович первым делом зашел в буфет и выпил для храбрости бокал шампанского. Он ждал и боялся предстоящей встречи. Сегодня на его жизненном пути может появиться новый зигзаг. Ведь согласилась же она принять от него дорогой подарок! Итак, сегодня он выяснит ее отношение к себе. Сегодня… Василий Иванович выпил еще один бокал и направился в зал.

Найдя шестой ряд, он начал продвигаться вперед, боясь поднять глаза.

Грудь сжимало, ноги отяжелели, и он почувствовал себя очень старым и дряхлым. Еще один шаг – и взор его застыл на дорогой бирюзовой броши. Он смотрел на нее остановившимся взглядом, как смотрят на шарик, зажатый в руке гипнотизера. Он сразу узнал эту брошь и узнал платье, к которому брошь была приколота.

Он наконец поднял глаза и встретился со смеющимся взглядом жены. Это, конечно, была она, сомневаться было чудовищно глупо. И все же это было невероятно.

– Ты уже промочил горло, Вася? – услышал он ее ласковый шепот. – Дождаться ресторана не мог? А я, признаться, не ожидала, что ты на старости лет вспомнишь про нашу прежнюю традицию! Глазам своим не поверила, когда эта милая девушка из треста принесла мне билет и брошь. Сказала, что ты занят и придешь прямо в театр. А за брошку спасибо, как раз к этому платью.

Василий Иванович сел на место и кивнул головой. С минуту он молчал, затем нагнулся к жене и сказал:

– А ты, Наташа, права, зарядку я брошу делать. С моим сердцем – и такую зарядку!

В цветочной оранжерее

Слабая детская память

Как-то в воскресенье у меня собрались приятели. Жена поставила на стол чай и присела на тахту, приготовившись к долгой, приятной беседе. Общество было мужское, и жена справедливо полагала, что именно она будет в центре внимания. Приятели быстро выпили чай, затем я предложил сыграть в шахматы, и жена величественно удалилась к соседке. На прощанье она нежно взглянула на меня, и я понял, что понедельник для меня начнется в воскресенье вечером.

Я заметил, что женщины питают какую-то подсознательную любовь к шахматам. Это очень льстит их самолюбию, когда к мужу приходят приятели, курят, спорят и не обращают на хозяйку никакого внимания. Будучи человеком воспитанным, жена не входила в комнату каждые три минуты и не высказывала свое мнение о мужчинах вслух. Но чтобы гости ежеминутно ощущали ее заботу, она оставила в комнате Мишу. Это наш шестилетний мальчишка, который обладает удивительной способностью совать свой короткий нос во все дела, которые его не касаются.

Миша был убежден, что гости собрались исключительно ради его интересной личности. В самые трагические минуты, когда решалась судьба игры, он залезал к какому-нибудь дяде на колени и с увлечением рассказывал о черепахе Тортилле и коте Базилио. Гости сатанели, льстиво улыбались чертенку и стонали от сознания своей беспомощности. Ведь неудобно как-то взять сына хозяйки за загривок и вытащить его в коридор. А когда Миша потребовал внимания и начал громко читать вслух «Приключения Чиполлино», мы поняли, что наступило время приступать к переговорам.

– Какой смышленый малыш! – просюсюкал один приятель. – Беги, Миша, к детям во двор, будешь самым главным!

На такую грубую наживу Миша не клюнул. Он чувствовал, что из этой ситуации можно выжать значительно больше. За свой уход он потребовал компенсацию.

Я немедленно согласился пойти в зоопарк. Разумеется, не сегодня, а в следующее воскресенье. Хорошенько подумав, Миша согласился. Он оделся и побежал во двор, где у него было немало важных дел.

Я проводил его с легким сердцем. Неделя, думал я, срок вполне достаточный, чтобы сын намертво забыл об этом обещании, ибо слабая память ребенка не способна надолго консервировать такие пустяки. Хорошо иметь дело с детьми! Пообещаешь взрослому человеку – глядь: он уже строчит себе в записную книжку. И так просто не отстанет, напомнит, пристыдит. Другое дело – ребенок. Это наивное, неиспорченное существо забудет о твоем обещании быстрее, чем ты моргнешь глазом.

В следующее воскресное утро, когда я досматривал последний сон, с меня медленно сползло одеяло. Я открыл глаза. У кровати стоял Миша и смотрел на меня своими чистыми глазами.

– Вставай, папа, – коротко сказал он, – нам пора.

– Куда? – спросил я.

– В зоопарк, – напомнил Миша.

Опомнившись от легкого столбняка, я сказал, сокрушенно качая головой:

– Тебе очень не повезло, мой мальчик. Сегодня зоопарк закрыт.

– На учет? – спросил Миша. – Как магазин, да?

– Да, на учет, – с облегчением ответил я. – Они учитывают тигров, страусов, слонов, чтобы их случайно не украли. Так что, дружище, пойдем когда-нибудь потом.

Миша поцокал языком и вышел, а я, посмеиваясь, начал просматривать газеты.

Миша вбежал в комнату через несколько минут. Он взял со стула мои брюки, подошел к постели и сказал:

– Одевайся, папа, все в порядке.

– Что в порядке? – испугался я.

– Открыт зоопарк. Мы с мамой нашли в книге телефон, позвонили, и мне сказали: «Приходи, мальчик, сегодня у слона хорошее настроение!» А ну-ка, поторопись!

Вот тебе и на! В полдень должны прийти приятели, и этот свалившийся с неба зоопарк грозил разбить все планы. Нужно срочно спасать положение.

– Это, конечно, большая удача, что зоопарк открыт, – глубокомысленно заметил я. – Но видишь ли, Миша, я что-то неважно себя чувствую. Боюсь, что это досадное недомогание не позволит мне… Ты куда?

Не успел я проанализировать обстановку, как Миша пришел. Не один: с ним была соседка – врач из другого подъезда.

– Вы нездоровы? – озабоченно спросила она. – Давайте прослушаем грудную клетку. Так… Так… А ну-ка, покажите язык. Гм… Отличнейший язык! Видимо, у вас, Павел Петрович, просто нервы пошаливают. Дышать нужно больше свежим воздухом, дорогой мой. Гулять побольше! Миша, – остановила она сына, который, приплясывая, совал мне рубашку и брюки, – я сейчас уйду, и папа оденется.

Соседка ушла. Ситуация была безнадежная.

– Да, Миша, – проникновенно сказал я, – неудачно как-то сегодня у нас получается. Я-то думал, что зоопарк сегодня закрыт, и пригласил к нам дядю Петю, Семена Семеныча и Сергея Кузьмича. Понимаешь, какая досада?

Миша понимающе кивнул.

– Вообще-то говоря, они не лопнут, – подумав, сказал он. – Пока нас не будет, они на лестнице в карты поиграют.

– Да, но они обидятся на нас, – втолковывал я. – Понимаешь, обидятся!

– Пожалуй, обидятся, – согласился Миша. – Они с тобой за это не будут водиться, да?

Я скорчил гримасу, которую можно было понимать как угодно. Миша вышел, и я свободно, глубоко вздохнул. Мне было легко и хорошо. Из коридора доносился Мишин голос. Видимо, обсуждал с друзьями план воскресных мероприятий. Я спокойно читал газету.

Дверь с треском распахнулась. Миша, подпрыгивая, подошел к стулу, снял мои брюки и протянул их мне.

– Одевайся, папа, – приказал он, – идем в зоопарк.

– А дядя Петя, Семен Семе… – заикнулся я.

– Э, все улажено! – Миша хитро мне подмигнул. – Я им всем позвонил по очереди и сказал, что ты болен и врач выписал тебе свежий воздух. Ну, быстрее!

В зоопарке я проторчал целый день. Теперь, когда Миша требует компенсацию за отказ от телевизора или другое самопожертвование, я двадцать раз провожу языком во рту, прежде чем даю обещание. Стреляного воробья на мякине не проведешь!

«Аэлита»

– Сережа! Пора обедать!

Мать заглянула в комнату. Сережа лежал на диване и был настолько поглощен книгой, что ничего больше не видел и не слышал. С улыбкой посмотрев на сына, мать осторожно прикрыла дверь…

Космонавта Сергея Волошина провожали в далекий путь. Это были незабываемые минуты. Вот они стоят все, его друзья: и Дима Петров из шестого класса «А», неутомимый весельчак и футболист, Костя Ванин, астроном и радиолюбитель, Вика Зайцева, которой Сергей так и не успел сказать всего, что давно было сформулировано в его сердце… Здесь же старый школьный учитель Вениамин Павлович. Он смотрит на Сергея, и космонавт видит в его глазах немое извинение за ту двойку, которую учитель когда-то поставил ему за подсказку. А рядом – отец и мать, которые не сводят полных тревоги и гордости глаз со своего сына.

– И подумать только, – тихо шепчет отец матери, – что, казалось бы, совсем недавно я не дал нашему герою-сыну деньги на покупку мяча!

– Ты всегда не понимал ребенка, – укоризненно говорит мать, вытирая слезинку. – Да и я тоже хороша! Помнишь, как я ему всыпала, когда он скормил кошке полбанки сметаны?

К Сергею подошел старый учитель Вениамин Павлович.

– Теперь, когда до твоего отлета на Марс, дорогой ученик, остались считаные минуты, – волнуясь, говорит он, – я должен признаться: нет, я не был уверен, что это именно ты подсказал Зайцевой решение уравнения. Прости меня, если можешь!

– Хорошо, – великодушно говорит Сергей, – кто старое помянет, тому, простите, глаз вон.

И Сергей, крепко пожав руку старому учителю, подходит к Вике Зайцевой. Все тактично отворачиваются.

– Вика, – краснея, говорит, – я давно хотел тебе сказать…

– Что, Сережа? – тихо спрашивает Вика, и ее глаза говорят так красноречиво, что у Сергея прерывается дыхание.

– Вика, – шепчет он, – не садись, пожалуйста, за одну парту с Генкой, хорошо?

– Ни за что не сяду! – горячо говорит Вика. – Я буду сидеть с Томкой. Только обязательно сфотографируй Аэлиту и возьми у нее для меня автограф, ладно?

Сергей радостно кивает. Он хочет еще что-то сказать, но к нему подходит учительница географии Людмила Александровна.

– Сережа, – мягко говорит она, – когда будешь пролетать над Андами, обрати внимание на их оригинальные очертания. И не забудь, что Нил – это вторая по величине река мира.

– Не забуду, – обещает Сергей, – честное космонавтское.

А Димка и Костя смотрят на него глазами, полными немой зависти. Но держатся они хорошо. Никак не подумаешь, что только вчера они заменили Сергея в воротах за то, что он пропустил два гола. Попробовали бы сами взять верховые, в самую девятку!

– Космонавт Сергей Волошин к старту готов? – раздается голос.

– Всегда готов! – рапортует Сергей.

– Всем отойти от ракеты! – командует начальник космодрома. – Счастливого пути, товарищ Волошин! Передавайте привет трудящимся марсианам!

…Короткий толчок – и Сергей летит по намеченному маршруту в Галактику. Сначала для интереса он облетает вокруг Земли, которая удивительно похожа на глобус, а потом поворачивает штурвал на Марс. Как необычно состояние невесомости, когда тело становится незнакомым и непослушным! Как ярко горят звезды!..

…Когда в комнату снова вошла мать, она увидела лежащего на коврике у дивана сына, в руках которого была зажата книга. Улыбнувшись, мать нагнулась и прочитала: «Аэлита».

Семкины мускулы

У Витьки и Семки был враг. Он жил на соседней даче. Лешка был взрослый мальчишка, ему было двенадцать лет. Он подкарауливал братьев и хлестал их крапивой.

– Давай вместе на него нападем и всыплем, – предложил Семка. – Я буду его держать за ноги, а ты жечь крапивой.

– Не выйдет, – ответил Витька. – Потому что ты слабый, неразвитый физически. У тебя нет мускулов. От игры в лото мускулов не бывает. А ты целые дни только и делаешь, что играешь в лото.

– Зато от лото развивается мозг, – сказал Семка. – Я буду умный.

– Мозг без мускулов плохо работает, – возразил Витька. – Женька из седьмого класса сказал, что от мускулов в мозг идет питательная кровь. Вот если бы у тебя были мускулы, мы бы вдвоем от Лешки мокрого места не оставили.

– Ну а как сделать мускулы? – заинтересовался Семка.

Витька задумался.

– Знаешь, Семка, – предложил он, – давай я буду твоим тренером. Только, чур, слушаться! Тогда у тебя уже вечером будут почти такие же мускулы, как у меня, понял?

– Ага, – кивнул Семка. – А что ты за это хочешь?

– Ничего, – великодушно сказал Витька. – Я буду тренером-общественником. Это когда бесплатно. К нам в третий «Б» ходит такой, старшеклассник. Нужно только достать эспандер.

– А что это такое?

– Это на двух ручках такие пружины, которые нужно растягивать для силы. Или резина.

– А где ее достать?

Витька наморщил лоб.

– Знаешь где? – воскликнул он. – Иди сними с папиных штанов подтяжки, они резиновые. Их тоже можно растягивать. Это упражнение поможет тебе крепче держать Лешкины ноги, потому что он будет дергаться.

– А если папа узнает?

– А он не узнает. Папа надевает подтяжки только тогда, когда едет в город за продуктами. А ручки для подтяжек мы отцепим от маминой сумки.

Вскоре эспандер был готов. Витька зацепил одну ручку за крючок для полотенца, а другую дал Семке, который изо всех сил потянул ручку на себя.

– А почему подтяжки обратно не растягиваются? – спросил он.

– Наверное, резина лопнула, – сообразил Витька. – Иди вешай подтяжки на место, и пойдем учиться плавать. От плавания мускулы тоже растут.

– А я могу только ногами за дно цепляться.

– Ничего, – обнадежил Витька. – Мы возьмем лодку, выедем на середину реки, и там я тебя выброшу в воду. Ты побоишься утонуть и тут же научишься плавать.

– А вдруг я не побоюсь и утону? – возразил Семка. – Не хочу!

– Значит, ты трус, – решил Витька. – Правильно тебя Лешка жжет крапивой.

– Ну, пойдем, – вздохнул Семка. – Только выбрасывай меня не на середине реки, а у берега, ладно?

На речке было много народу. Витька выпросил у Павла Ивановича, соседа по даче, на пять минут лодку и усадил в нее Семку.

– Ты только не бойся, – приободрил он бледного брата. – Авось не утонешь.

– Да я не боюсь, – сказал Семка, вздыхая. – А может, лучше я тебя выброшу, а?

– Чего меня выбрасывать? – Витька ударил веслами по воде. – Я и так плаваю как рыба. Ну, становись ко мне спиной, я тебя неожиданно толкну.

Семка отрицательно замотал головой:

– Не хочу, вода холодная.

– Эх ты, трусишка! – сказал Витька. – Ну ладно, садись на весла, буду учить тебя грести.

Семка осторожно поднялся, чтобы поменяться местами, и Витька сильно толкнул его в грудь. Семка завопил, ухватился рукой за Витькину рубашку, и братья, стукнувшись лбами, шлепнулись в воду.

– Тону! – дико закричал Семка, окунаясь с головой. Но тут же он ударился руками о дно и поднялся. Воды в речке было чуть повыше колена. Семка стоял и бессмысленно таращил глаза на Витьку, который хлопотал около перевернувшейся лодки.

– Негодные мальчишки! – топая ногами, кричал с берега Павел Иванович. – Вы утопили мои туфли!

– Подумаешь, туфли! – возмутился Семка. – Тут человек утонуть мог, а он – туфли!

Витька все-таки нырнул и нашел один туфель.

– А где второй? – кричал Павел Иванович.

– Может быть, у вас был всего один туфель? – предположил Семка.

В воду вошел лодочник. Он выругал братьев, перевернул лодку и разыскал под скамейкой на корме второй туфель. Братья выбрались на берег, старательно обошли стороной Павла Ивановича и отправились домой.

– Все, больше я тебя не тренирую, – заявил Витька. – Теперь тебя даже девчонки будут лупить крапивой.

– Ну, последний разок! – взмолился Семка. – Вот увидишь, все буду слушать. Хочешь, я на обеде компот тебе отдам?

– Ладно уж, – сжалился Витька, – последний раз куда ни шло. Видишь кирпичи? Возьми две штуки и тащи до дому. От тяжестей тоже мускулы растут.

Семка послушно взял два кирпича, прижал их к груди и понес. Шагов через тридцать он сказал:

– Тяжелые! Возьми один кирпич ты.

Витька пожал плечами:

– Мне не надо, у меня и так мускулы есть.

– А ты просто так, помоги, – уговаривал Семка. – Я ведь помогал тебе бидончик с квасом нести.

– Вижу, от тебя никакого толку не будет, – рассердился Витька.

– Ну ладно, ладно, донесу сам, – испугался Семка.

Пыхтя и обливаясь потом, он донес кирпичи до дачи. Витька пощупал у него мускулы и удовлетворенно сказал:

– Вот видишь, уже крепче.

– Правда? – обрадовался Семка.

– Ага, – кивнул Витька. – Не то чтобы очень крепче, но все-таки крепче. Если с месяц будешь тренироваться, тогда мы запросто всыплем Лешке. Только ешь побольше каши, от нее мускулы растут.

Мама удивилась и обрадовалась, когда за обедом Семка попросил добавку. Пока она ходила за кашей, Семка шепнул Витьке:

– Ты знаешь, в меня уже не лезет, я наелся, как волк.

– Все равно ешь, – посоветовал Витька. – Как-нибудь ложкой проталкивай.

Семка наелся каши до того, что начал хрипеть.

– Может быть, хватит? – спросила мама. – Возьми, сынок, яблоко, вместо компота сегодня.

– Пусть ест все, – сказал Витька. – Авось не лопнет.

– Что он, верблюд? – рассердился папа. – Ему ведь не нужно в горб про запас откладывать! Что это вы придумали?

Пока Витька рассказывал папе о своем плане, Семка съел свое яблоко и половину Витькиного.

– Ты что чужое яблоко ешь? – набросился на него Витька.

– А ты сам сказал: «Пусть ест все», – разъяснил Семка. – Я и подумал, что можно есть твое яблоко. От яблоков тоже мускулы растут, да?

– Нет, от яблоков не очень, – неуверенно ответил Витька, быстро догрызая спасенную половинку. – Ну, пошли тренироваться.

Братья вышли из дому и побрели в кустарник.

– Представь себе, что я Лешка, – сказал Витька. – Мы его, то есть меня, повалили, и тебе нужно держать его, значит меня, за ноги. Понял? Ну, хватай покрепче!

Витька лег на траву. Семка навалился сверху и вцепился руками в Витькины ноги.

– Еще крепче! – потребовал Витька.

– А чего ты ногами дерешься? – завопил Семка. – Ты мне коленом в лоб ударил!

– Так я же Лешка, – разъяснил снизу Витька и тут же взвыл: – Ты чего щипешься?

– Так ведь это я Лешку, – удивился Семка. – Я Лешку бью, а не тебя.

– Так ты не очень! – повысил голос Витька. – Я все-таки Витька, а не Лешка. Ой! Отпусти, слышишь! Чего ты крапивой жжешься?

Братья вскочили. Перед ними, корча рожи, стоял Лешка с пучком крапивы в руках. Он неожиданно прыгнул к Витьке и еще раз стеганул его по ногам крапивой.

– Ну, погоди, – пригрозил Семка, – через месяц посмотрим!

Лешка засмеялся:

– Через месяц, через месяц! Эх вы, трусишки! Брысь отсюда, мелюзга!

Витька и Семка переглянулись.

– Витька, – с надеждой оказал Семка, – ну, посмотри, может у меня уже мускулы выросли! Ну, пощупай!

Витька пощупал и сказал:

– Знаешь, уже выросли! Почти такие же, как у меня!

Семка счастливо улыбнулся, зажмурил глаза и бросился Лешке под ноги. От неожиданности Лешка свалился. Сверху его оседлал Витька.

– Я держу крепко! – задыхаясь, кричал Семка. – Рви у него крапиву! Лупи его!

Витька, обжигаясь, вырвал из рук поверженного Лешки крапиву и начал его хлестать. Лешка выл, лягался, бил Витьку руками, но никак не мог освободить ноги, в которые мертвой хваткой вцепился Семка.

– Ну, хватит, – переводя дыхание, сказал Витька. – Отпускай его, Семка.

Лешка вскочил, погрозил братьям кулаком и, подвывая, бросился бежать. Братья осмотрели друг друга.

– Смотри, какой он мне синяк поставил, – с гордостью сказал Семка, ощупывая лицо.

– Когда это под глазом, то называется не синяк, а фонарь, – солидно поправил Витька. – Теперь будет знать, правда?

– Ага! – радостно согласился Семка. – Теперь будет знать! Витька, а ты будешь все каникулы меня тренировать, да?

– Конечно, – ответил Витька.

Один прожитый день

Саше – четыре года. У него румяные щеки, короткий нос и розовые уши, а в темно-карих глазах прячутся два бесенка. Саша в принципе человек веселый, но это не мешает ему видеть в жизни «мрачные» стороны.

Например, еда. Весьма неприятная обязанность. Вот папа – тому хорошо: ест и читает что-то смешное, потому что все время фыркает. А Саша знает, что когда читаешь – легче переносить такую неприятную штуку, как еда. Что ж, можно попытать счастья.

– Папочка, миленький, почитай мне, па-а-жа-луйста!

Папа с трудом отрывается от книги:

– Саша, если тебе сказали нет, значит нет. Ешь так, как все люди едят.

– А почему ты ешь и читаешь, а ребенку нельзя?

Папа закашлялся. На самом деле он выигрывал время.

– Видишь ли, – осторожно сказал он, косясь на вошедшую с чайником маму, – когда ты будешь взрослым, ты тоже сможешь читать, когда захочешь.

Саша тряхнул русыми вихрами:

– А мама говорит, что когда кушают – читать нельзя. Значит, ты меня обманул, вот!

– Как ты смеешь! – загремел папа. – Чтобы я больше не слышал от тебя таких слов!

– Миша, немедленно отложи книгу, – тихо сказала мама.

Папа, ворча, закрыл книгу и бросил ее на тахту.

– А ты, Саша, – продолжала мама, – запомни: папе, маме и вообще всем взрослым грубить нельзя. Это нехорошо.

– А почему ты сама сказала про дядю Васю, что он лысый черт? – проворчал Саша. – И папа снова утром говорил: «Тьфу ты, дьявол!»

Папа злорадно посмотрел на маму:

– Эх ты, воспитательница!

Саша вздохнул и зачерпнул ложкой кашу. А может, все-таки сказать, что болит живот? Не поверят…

У Саши отличная память. Вечером мама сказала, что, если он быстро заснет, она возьмет его с собой в город. Заснул Саша быстро и награду заслужил. Но у взрослых память сплошь дырявая, как авоська.

– Саша, я уезжаю, – сказала мама, припудривая нос. – Ты останешься с Галиной Сергеевной.

– Я поеду с тобой! – Саша приготовился заплакать. – Я заснул сразу!

Мама морщится. Она вспомнила свое обещание и проклинает себя за этот опрометчивый шаг.

– Но ты грубил папе, и поэтому я тебя не возьму, – находится она.

– Значит, ты тоже меня обманула, – прохныкал Саша, – так порядочные люди не поступают…

– Саша, иди гулять на двор, – решительно сказала мама, надевая шляпку, – я спешу.

Саша быстро перестраивается.

– А если меня украдут? А если твоего ребенка задавит машина? Или я найду спички, случайно зажгу дом и сгорю? – пытается он спасти положение.

– Господи, – простонала мама, – ну, одевайся быстрее, поедем, чертенок назойливый!

Саша так торопится, что даже не делает маме замечания по поводу «чертенка». Его больше волнует другой вопрос: удастся ли уговорить маму поехать до метро на такси?

– Мамочка, мы поедем сегодня на «Волге» или на «победе»? – забрасывает он удочку.

Мама отрицательно качает головой.

– Значит, мы поедем на «москвиче»? – не сдается Саша.

– На трамвае, – коротко говорит мама. – На самом обыкновенном трамвае.

– А почему тот мальчик поехал на машине? – показывает Саша.

– У него, наверное, больные ножки.

Саша недоверчиво вертит носом:

– А почему тогда столько дядей едут на «Волгах»? У них разве тоже больные ножки?

На трамвайной остановке смеются. Мама подхватывает Сашу и поднимается в вагон. Здесь Саша быстро наводит порядок. Он неодобрительно смотрит на молодого дядю, который уткнулся в газету, и громко говорит:

– Мамочка, а почему этот мужчина не уступает женщинам место? Это значит, что он хам?

Юноша вскакивает как ошпаренный. Вслед за ним поднимаются на всякий случай и другие мужчины. В вагоне стоит хохот.

Возвратившись домой, Саша, захлебываясь и боясь, что его перебьют, рассказывает приятелям во дворе про свои дорожные приключения.

– Когда мы ехали на трамвае, к нам вскочил Буратино, а за ним лиса Алиса, кот Базилио и Карабас-Барабас. Но тут прибежал…

У Саши горят глаза. Он размахивает руками и подпрыгивает от нетерпения.

– Сашок, нехорошо так выдумывать, – назидательно говорит соседка тетя Поля, снимая с веревки белье.

– А я и нисколько не выдумываю! – вызывающе кричит Саша, задрав нос. – Это только вы выдумываете, что у вас болит ишак!

Тетя Поля, очень здоровая женщина, как-то пожаловалась Сашиному папе на самочувствие. Когда она вышла, папа сказал маме:

– Выдумывает, бестия! У нее такой же ишиас, как у меня холера.

Тетя Поля к своим болезням относится очень ревниво. Она оскорблена.

– Са-ша! – раздался сверху голос мамы. – Иди обедать!

Мир, столь яркий и солнечный, сразу поблек.

– Ма-а-мочка! – умоляюще восклицает Саша, задрав кверху огорченное лицо. – Еще только полчасика! Или хотя бы часик!

Голос мамы твердеет:

– Без разговоров – немедленно домой!

– А потом пустишь меня на улицу? – начинает торговаться Саша.

– Посмотрим, – дипломатично говорит мама.

– Значит, не пустишь, – хнычет Саша, хорошо знакомый со всеми нюансами маминого голоса. – Вот скажи: «Чтоб я лопнула на этом месте, если не пущу!» – тогда пойду обедать.

Мама ахнула и быстро сбежала вниз.

– Где ты научился таким мерзким словам? – воскликнула она, хватая Сашу за руку. – Вы слышали, Галина Сергеевна? – обратилась она к соседке.

– Ах, ах! – с деланым негодованием произнесла соседка. – За такие слова, Сашок, нужно ставить в угол.

– Значит, вас нужно поставить в угол, – подытожил Саша, – потому что вы сами говорили дяде Пете: «Чтоб я лопнула на этом месте, если разрешу этим картежникам сюда ходить!» Тетя Галя, а почему они тогда пришли, а вы не лопнули?

– А ты не болтай глупости, которые слышишь от взрослых, – строго сказала мама, сердито глядя на торопливо покидающую место действия Галину Сергеевну.

– Вот видишь! – торжествующе воскликнул Саша. – Значит, детям не надо учиться у взрослых! Потому что взрослые болтают глупости!

– Боже мой! – в отчаянии восклицает мама и, подхватив Сашу на руки, уносит его домой.

Обедать Саше легче, чем завтракать. Говоря по совести, и кушать хочется, да и мама более сговорчивый человек, чем папа. Можно добиться кое-каких уступок и привилегий. Для этого применяется испытанный прием.

– Снова щи? – недовольно говорит Саша. – Не буду! Они уже скислые.

– Не говори глупости! – возмущается мама. – Я их сегодня сварила.

– Значит, кастрюля была скислая. Не буду!

– Будешь, – жестоко отвечает мама, – иначе получишь хорошую трепку!

К определению меры наказания Саша всегда подходит с большой тщательностью.

– За такие вещи человека не бьют, – уверенно говорит он, – за это можно только ставить в угол или не давать компот.

Мама сдается, и через полчаса Саша снова на улице. Но во дворе ребятишек нет. Скучно…

Саша бродит по двору, не зная, чем заняться. Он человек очень общительный, и одному ему не по себе. Вот идет дворничиха. С ней, что ли, поболтать?

– Тетя Маруся, а почему вы подметаете землю? Ведь она все равно грязная.

– Не земля грязная, а мусор на ней набросали, – басом отвечает тетя Маруся, – такие поросята, как ты.

Саша качает головой.

– Мы не поросята, – убежденно говорит он, – потому что тогда наши папы и мамы были бы свиньи, вот. Поросята родятся только у свиней.

– Ишь ты, – усмехается тетя Маруся, – уже знает, кто у кого родится.

На эту тему Саша всегда разговаривает охотно. Его уже не обманут, что детей покупают на базаре. Он знает, что дети выходят из животов.

– Меня родила мама, – говорит он, – потому что я мальчик. А девочки родятся у мужчин. Значит, вашу Гальку родил дядя Карп. И скоро он снова что-нибудь родит, потому что у него очень толстый живот. Тетя Маруся, а почему дядя Карп называется как рыба?

У Саши перехватывает дух: он видит на земле зеленое стеклышко. Какое счастье! Это, наверное, потерял Витька, так ему и надо. Саша вчера целый день просил только один разик посмотреть, а Витька не давал, требовал взамен величайшую Сашину драгоценность – блестящую железную палочку с дыркой внутри. Саша воровато оглянулся – не заметила ли стеклышко тетя Маруся, – схватил его и посмотрел на солнце. Каким оно стало красивым! И не зеленое, не желтое, а какое-то разноцветное. Показать тете Марусе? А вдруг отберет?

Саша сильнее сжал стеклышко и… испуганно вскрикнул: на пальчике показалась кровь.

Бросив стеклышко и громко плача, Саша побежал домой.

– Мамочка, кровь! Из меня течет кровь! Скорее перевяжи, пока она совсем не вытекла! – кричал он, дрожа всем телом.

– Успокойся, сыночек, ничего страшного нет, – говорила мама, ловко завязывая узелок, – ты же мужчина, а все мужчины должны быть храбрые.

Все это Саша понимает, но он ужасно боится крови. В ней, в этой мокрой красной воде, есть что-то пугающее. Она вызывает неосознанный страх перед чем-то неизвестным. Саша всем своим существом чувствует, что между его жизнью и кровью есть неразрывная связь.

Пальчик завязан, но Саша не может успокоиться. Он сознает, что избежал какой-то страшной опасности, и это настраивает его очень серьезно. В такие минуты он взрослеет, из глаз исчезают бесенки, Саша становится тихим и молчаливым. Он думает.

Входит папа, шумный и веселый. Саша укоризненно смотрит на него: как это можно шутить, когда с ним случилось такое несчастье?

Папа узнает о пальчике, подсаживается к Саше и щелкает его по носу:

– Ну, не вешай нос, до свадьбы заживет. От этого никто не умирает, дружище.

Папа всегда так называет Сашу, когда в хорошем настроении. Но Саше не до шуток.

– Папочка, а почему люди умирают? – жалобно спрашивает он. – Ведь их за это закапывают в землю, им там холодно и страшно.

Саша тихо скулит. Папа мрачнеет. Он гладит Сашу по головке и говорит:

– Со смертью будет покончено, дружище. Теперь доктора придумали такое лекарство, что люди умирают совсем редко. А когда ты подрастешь, то уже никто не будет умирать.

– Всю жизнь? – Саша даже раскрыл рот.

– Да, всю жизнь. Будут жить целую вечность.

– Честное слово?

– Да.

Саша повеселел. Он никогда не умрет, он вечно будет жить, всю жизнь! Какие хорошие люди – эти доктора! Только не зубные, конечно.

Воодушевленный этой мыслью, он быстро – совсем за так, ничего не требуя, – поужинал, поиграл в кубики и сел на диван. Им вдруг овладела какая-то усталость, равнодушие к играм, ко всему. Такое странное состояние он испытывал каждый вечер. Даже если бы папа предложил сейчас почитать про Буратино, Саша не обрадовался бы. Это была последняя мысль. Саша прислонился к диванной подушке и незаметно для себя уснул. Крепко, безмятежно. Папа перенес его на кровать и сказал ему, спящему мальчугану:

– Спокойной ночи, дружище!

Саша становится взрослым

Саша стоит во дворе в окружении группы друзей. Руки у него заложены за спину, нос гордо задран. Вся его поза свидетельствует о высоком уважении к собственной личности.

– Нет, дети, – важно говорит Саша, – таких, как вы, в школу не принимают. В школу принимают только взрослых детей. Мужчин.

– А ты теперь уже считаешься мужчиной? – с уважением спрашивает Васик.

– Ага, – кивает Саша. – Я уже подросток.

В глазах друзей – немая, острая зависть.

– А у меня есть шоколад, – говорит Миша. – Неначатый.

– Подумаешь, шоколад! – Саша фыркает. – Нам, подросткам, – шоколад ни к чему. Мне теперь мама будет в школу каждый день по десять копеек давать, понятно?

Дети смотрят на Мишу с презрением. Нашел чем хвастаться! Вот Саша – это да! Нужно же, выпало счастье человеку – идет в школу.

– А я тоже пойду в школу, когда стану мужчиной, – не унимается Миша, снедаемый завистью. Но его никто не слушает.

– Саша, давай поиграем в домики, – без особой надежды на успех предлагает Петька.

– Нет уж, дети, – басит Саша, – в домики сами играйте. Мы, подростки, в свободное время играем в шахматы или влюбляемся.

– А ты уже влюбился? – спрашивает Васик.

– Да есть тут одна, – небрежно отвечает Саша, – в третьем классе учится. Ну, это не вашего дошкольного ума дело. Я пошел, у нас гости, нужно побеседовать.

И Саша, подражая папиной походке, сгорбился, широко расставил ноги и пошел, солидно ступая. Дети молча смотрели вслед, подавленные Сашиным величием.

В комнате сидело полдюжины гостей, которые пришли отметить поступление Саши в школу.

Саша поздоровался, но на него никто не обратил внимания. Гости, инженеры с папиного завода, говорили такие непонятные слова, что нормальный ребенок и не выговорит. И хотя сидеть и слушать было неинтересно, но что поделаешь? Нужно ведь привыкать к взрослой компании.

Минут через пять скука стала невыносимой. Устав ерзать на стуле, Саша решил направить разговор в нужное русло.

– Когда меня принимали в школу, – Саша начал басом, но закашлялся и вынужден был продолжать обычным голосом, – директор сказал, что у нас будет урок труда. Мы будем трудиться.

– А, это наш школьник, – равнодушно произнес один гость.

– Поздравляем, поздравляем, – без всякого энтузиазма поддержал его другой. – Так я утверждаю, что если эту деталь штамповать, то ее параметры…

И гости, отчаянно жестикулируя, начали перебивать друг друга, швыряясь цифрами, терминами и формулами.

– А я теперь буду вставать вместе с папой, в половине восьмого, – громче сказал Саша, обращаясь к дяде Юре, с которым он всегда любил беседовать.

Дядя Юра поморщился, замахал головой, точно сгоняя муху, и повернулся к Саше спиной.

– Мне уже купили форму! – в отчаянье закричал Саша.

– Что такое? – нахмурясь, сказал папа. – Ты еще здесь? Марш гулять!

Саша обиженно вышел из-за стола и отправился на кухню, к маме. Мама гремела кастрюлями, чистила картошку и плакала над луком.

– Закуску готовим? – подмигивая, спросил Саша. – Смотри, чтобы рыба не подгорела. Вина хватит? – озабоченно закончил он.

– Хватит, хватит, – ответила мама. – Иди, сынок, ты мне мешаешь.

Саша пожал плечами, сделал равнодушное лицо и вышел из кухни. Ему было до того обидно, что он чуть не всхлипнул. Но подумал и решил, что нужно сдержаться. Не дело подростков распускать нюни. Вытерев случайную слезинку, он постучался к соседке. Здесь сын тети Тани, шестиклассник Витя, приканчивал с друзьями радиоприемник.

– Что, чините радио? – солидно спросил Саша. – Смотрите не поломайте, а то потом не будет играть.

Никакого внимания.

– Там, на улице, дошкольники в домики играют, – ухмыляясь, сообщил Саша. – Тоже, нашли интересное занятие!

– Куда вставлять вот эту штуку? – озабоченно пробормотал Витя. – Она чего-то сюда не лезет. Диаметр не тот, да, Колька?

– А ты ее сильнее толкай, – посоветовал Саша. – Авось тогда влезет. Меня, между прочим, приняли в школу.

– Ну и пошел, козявка, отсюда! – буркнул Витя.

Сохраняя максимум достоинства, Саша медленно вышел из комнаты. «Зареветь, что ли?» – подумал он. У него в голове не укладывалось, как это люди не понимают, что у него на душе праздник, что он уже стал подросток!

Саша спустился по лестнице и заглянул во двор. Дошкольники, строившие на песке из дощечек домики, встретили его восторженным перешептыванием.

– Саша, а у тебя уже есть портфель? – робко спросил Васик.

– И букварь, да?

Саша высокомерно пожал плечами:

– Уже давно, еще вчера купили. И глобус есть. Сейчас со взрослыми беседовал о международном положении. Интересно. Нашему Витьке приемник помогал чинить, он одну железку не знал, куда ставить, потому что диаметр потерял. Ну а вы чем занимаетесь, дети?

– Да вот, понимаешь, домики строим, – сокрушенно сообщил Васик, краснея от сознания незначительности этого занятия. – Тебе, конечно, это теперь не интересно…

– Еще бы, – великодушно согласился Саша, – совсем не интересно. Разве что помочь вам, – снисходительно добавил он. – Школьники всегда должны помогать детям.

И Саша, забыв о новом портфеле и глобусе, об ожидающей его сказочной школьной жизни, с наслаждением опустился на песок.

Мишкино счастье

У Миши философский склад ума. Так говорят взрослые, отдуваясь после очередной беседы с надоедливым мальчишкой. И Миша иногда чувствует себя несчастным: в мире столько интересного, весь мир, кажется, состоит из одних вопросов, а ответить на них некому. Почему звезды держатся в воздухе, а камень падает? Ведь камень легче. Почему мотор не работает, если его не заведешь, а сердце бьется?! И что это такое – жизнь? Что такое судьба и что значит счастье?

Уроки Миша приготовил и теперь бесцельно бродит по квартире. Только что он поговорил с черепахой, которую дядюшка Римус считал самым мудрым существом на свете. Но черепаха молчит. То ли она поглупела со времен дядюшки Римуса, то ли считает ниже своего достоинства отвечать на вопросы жалкого третьеклассника.

На диване лежит папа. Сегодня у него отгул, и папа наслаждается книжкой. Вот кто мог бы на все ответить! Он – человек неглупый, это Миша знает точно. Но человек с недостатками. На все вопросы у него один ответ: «Подрастешь – узнаешь, Спиноза!» Кроме того, лицо у папы становится очень несчастным, когда его отрывают от книжки. Зато когда он в настроении – лучшего собеседника не придумаешь. Обидно, что он вцепился в свою книгу. А может, попробовать? Глупо упускать такой шанс.

– Папочка, расскажи, пожалуйста, что такое счастье?

Папа, который давно с легким беспокойством наблюдал за передвижением сына по квартире, с ненужным удивлением оторвал глаза от книги. На его лице – целая гамма чувств. Анализируя их, Миша приходит к выводу, что события разворачиваются благоприятно. Обычно в таких случаях папа сердито гремит: «Брысь на улицу!» Но сейчас он вздыхает и откладывает книгу в сторону.

– Счастье? – переспрашивает папа, с хрустом потягиваясь на диване. – Это не так просто ответить. Да, совсем не просто.

Миша сочувственно кивает, как бы извиняясь, что возложил на папу бремя ответа на такой тяжелый вопрос. Но что поделаешь, если так получилось? Ведь нужно когда-нибудь разобраться в этом деле.

– Однако, – продолжает папа, – можно ответить примерно так: счастье – это жить и трудиться.

Что-то в этом определении Мишу не устраивает. Да, решительно не устраивает. Но продумывать возражение некогда: папа уже начинает коситься на книгу. Приходится приводить первый же пришедший в голову аргумент:

– Значит, рабы в каменоломнях были счастливы?

– Рабы? – озадаченно переспрашивает папа. – С какой стати? Рабский труд – самое большое несчастье на свете. Счастье – это жить и трудиться свободно! Понял? Иди погуляй.

Папа поворачивается на бок, давая понять, что аудиенция окончена. Но по его напряженному затылку и нарочито безразличному покашливанию Миша определяет, что папа мучается угрызениями совести. Кроме того, счастье в его определении снова оказалось каким-то расплывчатым, непонятным.

– А Робинзон? – вызывающе спрашивает Миша. – Разве он был счастлив на своем необитаемом острове?

Папа с досадой откладывает книгу в сторону. Возражение убедительное. В душе проклиная себя за то, что влип в эту историю, папа подтягивает на помощь резервы.

– Однако отдельные элементы счастья в жизни Робинзона были, – мудро замечает он. – Скажем…

– …когда он ел изюм, – помогает Миша.

– И когда он ел изюм, – соглашается папа, – и когда пришел Пятница. Ведь беседовать с живым человеком – это счастье.

– Еще бы! – охотно соглашается Миша. – Я сам чувствую себя как Робинзон, когда ты читаешь и не хочешь со мной разговаривать. Но зато теперь я понял, что такое счастье: это когда ты дома и беседуешь, не обращая внимания на книгу.

Папа смущен. После такого чистосердечного признания читать было бы кощунством. Погладив сына по взъерошенной шевелюре, папа спрашивает:

– И это все?

– Почему же! – подумав, отвечает Миша, сообразив, что из этой лирической ситуации можно выжать и кое-что существенное. – Счастье – это когда ты беседуешь со мной и еще покупаешь мне грецкие орехи. Или мороженое.

– У тебя, Миша, какое-то потребительское представление о счастье. – Папа снова ложится на диван, давая понять, что прозрачный намек на орехи и мороженое к сведению не принят. – Счастье шире. Его нельзя ограничить несколькими желаниями, оно как птица, которой тесно в любой клетке, как бы обширна она ни была. Счастье – в свободном и любимом труде, в победах и в борьбе. Да, особенно в борьбе!

– И в боксе тоже, – деловито добавляет Миша. – Когда боксер по телевизору побеждает, он счастлив.

– Я имею в виду не только спорт, – мягко уточняет папа. – Борьбу вообще! Борьбу за свободу, за успех в любом деле, борьбу человека с природой. Понятно?

Миша кивает головой.

– Значит, счастливы могут быть только взрослые, – уныло говорит он. – Детям никто не позволяет бороться с природой, и нет у них любимого труда… Наверное, существует счастье только для тех, кому больше шестнадцати лет…

– Разумеется, детям никто не позволит дрейфовать на Северном полюсе или строить города в тайге, – соглашается папа. – Когда-нибудь нынешние дети станут взрослыми; среди сегодняшних школьников наверняка есть Эдисоны, Курчатовы и Гагарины. Но всякому овощу свое время. Если покорять космос тебе рановато, то потрудиться на кухне и вымыть посуду ты сможешь вполне успешно. Так что брысь на кухню и дай мне спокойно дочитать книгу.

– А для тебя, папочка, мыть посуду – это счастье? – с ухмылкой спрашивает Миша, разрушая до фундамента величественное здание морали, сооружаемое папой. – Нет, ты мне лучше расскажи, что такое детское счастье.

Папа вновь с досадой откладывает книжку.

– Ты, Миша, должен понять, – нетерпеливо говорит он, – что спокойная жизнь, веселые игры, а иногда грецкие орехи и мороженое – это и есть детское счастье. И главное, – папа с нескрываемой радостью смотрит на часы, – это школа. Она дает ребенку знания, а знания всегда приносят радость. Они и есть счастье. Поэтому надевай пальто и беги в школу, до занятий осталось двадцать минут!

Папа встает и весело подталкивает обескураженного сына к дверям:

– До свиданья, Спиноза!

Закрыв за Мишей дверь, папа возвращается на место.

– А ведь полежать на диване и почитать хорошую книжку – в этом тоже есть что-то от счастья, – вслух размышляет он. И, кивком подтвердив свою же мысль, раскрывает книгу на заложенной странице.

Полезные советы на все случаи жизни

Как нужно ходить по грибы

Всем известно, как это полезно для здоровья – ходить по грибы. Один мой знакомый, большой любитель этого дела, говорит, что он буквально на пять лет молодеет, когда ходит по грибы. Учитывая, что это он проделывает каждое воскресенье, ему сейчас бы впору бегать в коротких штанишках и шалить на переменах, что никак не согласуется с его брюхом и лысиной. Поэтому не стоит преувеличивать. Я готов согласиться, что человек от сбора грибов молодеет, но на пять лет от каждой вылазки – простите, слишком. Ну, на год, на два – куда ни шло, но не будем выходить за эти пределы.

Однако, если вы идете собирать грибы только для того, чтобы помолодеть, вас ждет неудача. Гриб не любит, когда его ищут не ради него самого. Он самолюбив и обидчив, как богатая купеческая вдова, которая требует от соискателей своей руки, чтобы они влюблялись в нее самое, а не в ее банковский счет. Так что сосредоточьте свои мысли на грибах – и успех вам обеспечен.

После того как я предупредил вас о главном, могу дать несколько практических советов, тем более ценных, что они основываются на личном опыте. Прежде всего – одежда. Гриб терпеть не может франтов, которые выходят его искать в шляпах, галстуках и с тросточками. Гриб не без основания считает, что его поиски – это нелегкое дело и одеваться здесь следует как на работу. Я заметил, что наилучшие результаты дает такая комбинация: стоптанные башмаки, заплатанные шаровары и полинявшая ковбойка. Однажды я надел новую тенниску и принес домой три-четыре поганки.

Когда выходить в поход? Некоторые так называемые знатоки, кичась своим долголетним опытом, твердят, что по грибы нужно выходить чуть ли не с самого рассвета, чтобы опередить всех соперников. Может быть, и в самом деле есть такие энтузиасты, которые ради грибов могут встать в такую рань, но я что-то таких не встречал. Как-то один приятель пригласил меня в субботу на дачу, чтобы ранним утром пойти по грибы. Приятеля распирало от гордости, когда он ставил стрелку будильника на четыре часа. Он вопил, что нет ничего интереснее, чем встать в четыре и пойти по грибы. Я проснулся часов в девять, выглянул в окно и обнаружил приятеля, который шарил в кустах и что-то бормотал. Увидев меня, он пояснил, что никак не может разыскать будильник, который он вышвырнул в окно в четыре часа утра. В полдень мы выбрались в лес, и, хотя на опушке, где мы валялись в гамаках, грибы не попадались, наше самочувствие было отличным. С тех пор я знаю, что главное в ранних грибных походах – это хорошо выспаться и захватить с собой гамак. Тогда вы останетесь довольны, если даже почему-либо и не найдете грибов.

Теперь еще об одном распространенном заблуждении. Почему-то принято собирать только так называемые съедобные грибы: боровики, маслята, подберезовики, лисички и тому подобное. Это вздор. Во-первых, эти грибы в лесу не встречаются, я лично видел их только на рынке. Во-вторых, если даже вы родились в сорочке и найдете один-два съедобных гриба, то ведь они не закроют и дна! Представляете, каково будет возвращаться с таким уловом? Да вас будут по дороге облаивать все собаки! Поэтому, на мой взгляд, нужно собирать все грибы подряд, поверх переполненной корзинки положить парочку съедобных и гордо идти через весь дачный поселок к электричке. Как только подойдете к перрону, все грибы можно высыпать в урну. Можно, конечно, заполнить половину корзинки травой или шишками, но в этом случае будьте особенно бдительны и не переверните случайно корзинку. Могут засмеять. Впрочем, не только в этом случае. Однажды один неопытный толстяк нарочно уронил корзинку, чтобы все видели, что она заполнена превосходными боровиками. Электричка шла до Москвы пятьдесят минут, и все это время взбешенный толстяк яростно доказывал, что грибы он не купил. Ему, конечно, никто не верил.

И еще одно важное обстоятельство. В воскресенье в лесу обычно бывает довольно много грибников. Думаю, что не меньше дюжины на каждый гриб. А иной раз грибников набивается столько, что могут запросто отдавить ноги. В таких случаях нужно заранее смириться с тем, что ваши шансы найти самый завалящий мухомор достаточно мизерны. Поэтому, чтобы не подняли на смех, увидев своего коллегу-грибника, сразу же делайте вид, что пришли в лес просто побродить и подышать озоном, а вовсе не для того, чтобы набить корзинку боровиками. То же самое, если он опытный грибник, будет проделывать и ваш встречный коллега.

Лучше же всего ходить в лес вообще без корзинки, а невесть как попавшийся гриб можно засунуть в брючный кармашек для часов или в спичечный коробок. И не огорчайтесь, если не повезет: в вашем активе останется отличный аппетит и один-два сброшенных с плеч года.

О воспитании силы воли

Как-то я был в одной компании. Сидели, курили, лениво болтали о всякой всячине. Кому-то пришла в голову вздорная мысль покопаться в моем характере, и все сразу оживились. Компания пришла к выводу, что у меня острый подбородок и, следовательно, слабая, просто никчемная воля. Насколько я помню из приговора, воля у меня вообще отсутствовала. Видимо, как предположил один приятель, ее удалили вместе с аппендиксом во время операции.

Может, кому-нибудь и доставляет удовольствие, когда его разбирают на составные части, как сломанный велосипед, но я к этому отношусь с прохладцей. Более того, я заметил, что после такого разбора начинаю иронически относиться к своим достоинствам и буквально влюбляюсь в недостатки. Однако тогда – это было довольно давно – я задумался. Я сам чувствовал, что с волей у меня дела обстоят неважно. Какая-то она у меня не такая.

С детства я всегда завидовал людям с квадратными подбородками. Я читал, что у таких людей прямо невероятная, просто неслыханная сила воли. У нашего соседа был квадратный подбородок, и я смотрел на него глазами, полными священного восторга. Я мысленно одевал его в латы, вооружал мечом и называл про себя Ричардом Львиное Сердце. Помнится, я был сильно разочарован, когда сосед, вешая на кухне полку, вбил в стену вместо гвоздя собственный палец и поднял такой вой, словно его сажали на кол. Я был уверен, что Ричард Львиное Сердце в таких ситуациях поступал иначе, хотя ему, возможно, за недостатком времени и не приходилось вешать на своей кухне полку. Этот случай поколебал во мне веру в квадратные подбородки, но отнюдь не отучил уважать людей с сильной волей. Просто теперь я знаю, что сила воли не зависит от формы подбородка. Человек даже с круглым или треугольным подбородком имеет серьезные шансы закалить свою волю, если только он правильно подойдет к этому процессу. После той злополучной встречи в компании приятелей я поднакопил кое-какой опыт и вовсе не хочу держать его под спудом.

Я много слышал о том, что только люди с сильной волей могут бросить курить. Я решил немедленно кончать с этим пороком, что было само по себе довольно-таки нелегким делом, поскольку я никогда не курил. Пришлось специально научиться. Я выкурил пяток папирос и на этом поставил точку. Могу поклясться: с тех пор я не курю.

Обнаружив таким образом, что кое-какая сила воли у меня имеется, я решил ее закалить. Здесь я должен вас предупредить: не давайте этому термину сбить вас с толку. Закалка воли и, скажем, топора – это во многом разные вещи. Убежден, что если человека довести до белого каления и затем сунуть в бочку с холодной водой, это может и не дать желаемого эффекта. Я понял это, когда последовал советам так называемых «знатоков» и после свирепой зарядки начал принимать ледяной душ. Может быть, теоретически эта штука и закаляет волю, но я закалил только свой хронический насморк.

Я посоветовался с профессором – большим специалистом по закалке воли, автором полупудовой монографии на эту тему. Он мне сказал, что лучший способ – поставить перед собой трудную задачу и разбиться на атомы, но достичь цели. Это пришлось мне по душе. Я решил поближе познакомиться с одной кинозвездой. До сих пор наше знакомство было шапочным, хотя мы часто бывали близко друг от друга (в кино я сижу в передних рядах). Я увлекся трудностью этого предприятия, потратил уйму времени, но встретиться нам довелось лишь месяц спустя. Правда, поговорить как следует не удалось: едва успел я воскликнуть «Привет, Танюша!» – как ее «Волга» проскочила мимо троллейбуса, в котором ехал я. Боюсь, что она так и не узнала, что это был я.

Мне бы хотелось, чтобы каждый человек, желающий укрепить свою волю, сознавал, что без жертв здесь не обойтись. Профессор, на авторитет которого я позволил себе сослаться, говаривал, что умение идти на жертвы едва ли не главный пункт разработанного им комплекса по закалке воли. Я проверил это на себе. Мне до смерти хотелось попасть на матч «Динамо» – «Спартак». Полночи я простоял за билетом. Простоял только для того, чтобы жертвой укрепить свою волю: я великодушно предложил добытый билет приятелю. Он был потрясен, буквально ошарашен. Он задыхался от восторга и кричал, что этого никогда не забудет. Он выл, отплясывал чечетку, чуть не сломал мне руки и в заключение вывихнул мне шею. Он так неуместно, если не сказать – неприлично, выражал свою радость по поводу того, что вместо меня на футбол пойдет он, что я вынужден был его наказать. На футбол пошел я сам и до сих пор об этом не жалею.

Как видите, воспитание силы воли – дело хотя и не простое, но вполне доступное человеку даже с острым или круглым подбородком. Будьте целеустремленными – и вы достигнете цели.

Мое отношение к домашней библиотеке

Человек почувствовал любовь к книге тысячи лет назад. Правда, первые книги нашему взыскательному читателю могли бы показаться неудобными, поскольку они не поместились бы в кармане пальто, в портфеле и даже на железнодорожной платформе, но древний книголюб, этот неприхотливый малый, с большим удовольствием читал высеченную на скале надпись: «Уун, сын Бизона, плюс Унга, дочь Черепахи, равняется любовь».

С тех пор любовь человека к книге все росла и крепла, пока не стала всеобщей и всепоглощающей. Везде – в поезде, на лекции, на работе, – везде человек читает книгу.

Но все-таки лучше всего читать дома, где вам не мешает ни стук колес, ни нудный голос лектора.

Кто из людей не мечтает иметь хорошую домашнюю библиотеку! В мечтах это выглядит так. После трудового дня вы приходите домой, быстро съедаете заботливо приготовленный любящей женой обед и роетесь в книжном шкафу. Затем, выбрав книгу, ложитесь на тахту, закуриваете и погружаетесь в волшебный сон… Какое это ни с чем не сравнимое, сказочное удовольствие: вы, скромный человек второй половины двадцатого века, с волнением следите за битвой мамонтов и зубров, вместе с Колумбом открываете Америку и тихонько влезаете четвертым в лодку (не считая собаки), плывущую вверх по Темзе! А из коридора доносится приглушенный голос жены: «Сынуля, тише, папочка читает книгу».

Хорошо, правда? И вот вы приходите домой, дав себе слово провести этот план в жизнь. На столе вместо ужина, заботливо приготовленного любящей женой, лежит записка: «Свари кашу, покорми ребенка и выстирай свою рубашку. Я на собрании. Твоя Мышка».

Зато на следующий вечер жена дома. Вначале все идет по плану: ужин, книжный шкаф и тахта. Но в дальнейшем жизнь вносит свои коррективы. Жена холодно заявляет, что завтрак и ужин вам отныне будут готовить Атос, Портос и Арамис. Вы легким кивком головы выражаете свое согласие и, сжав зубы, вместе с д’Артаньяном срочно отправляетесь в Англию к герцогу Букингему, чтобы спасти королеву. Но едва вы успеваете привезти в Париж брильянтовые подвески, как слышите доносящийся из коридора громкий голос жены: «Сынуля, иди к папе, он хочет поиграть с тобой в лошадки!» Сынуля с радостным воплем врывается в комнату, и мушкетеры продолжают свои легендарные подвиги уже без вашего участия.

И все-таки домашняя библиотека необходима! Если вы хоть сколько-нибудь энергичный и изобретательный человек, то всегда найдете возможность прочитать страничку-другую. Есть десятки способов. Придя домой, можете звенящим шепотом объяснить, что вы охрипли, и вас оставят в покое. Этот способ с успехом применял один мой приятель, пока не попался. Он потерял бдительность, забыл, что охрип, и диким голосом заорал: «Куда девали второй том?»

Или другой способ. Вы сообщаете, что завтра на работе производственное совещание и вам поручен главный доклад. В квартире все ходят на цыпочках, отменен даже телевизор, а вы сидите за письменным столом и деловито перелистываете «Остров пингвинов».

Итак, смело покупайте книги: рано или поздно вам удастся в них заглянуть. Если, конечно, вы примете необходимые меры предосторожности. Ибо над вашей библиотекой висит страшная опасность – знакомые. Это вполне достойные люди, которым вы без всяких колебаний доверяете свою личную тайну или ключи от квартиры. Но хорошие книги спрячьте подальше. Иначе знакомый, который в детстве совестился даже стащить яблоко из соседского сада, превратится в соловья-разбойника.

Я знал одного легкомысленного человека, который пригласил к себе целую ораву знакомых, чтобы похвастаться своей библиотекой. Его огромный книжный шкаф был разграблен в одну минуту.

Спасти библиотеку от знакомых – дело далеко не простое. Некоторые предпочитают запирать свои книги под замки, ключ от которого прячут в надежном месте. Этот метод по-своему неплох, но не так безопасен, как это кажется. При виде замка любопытство знакомых разжигается до крайней степени, им мерещатся редкие издания, и они посулами и лестью добиваются от хозяина разрешения порыться в шкафу. Теперь уже вам ничего не поможет: лучшие книги будут выпрошены «на недельку» или попросту украдены. Поэтому, прощаясь, не будет лишним по-дружески хлопнуть знакомого по животу, чтобы у него вывалилась нечаянно засунутая под пиджак книга.

Конечно, у каждого есть свои приемы спасения книг от знакомых, но наибольшее впечатление произвел на меня один метод. Он потрясает своей психологичностью, своим, я бы сказал, глубоко научным подходом. Мне об этом методе поведал человек, фамилию которого я обязался скрывать всю жизнь от наших общих знакомых.

Метод предельно прост. Книжные полки держатся открытыми: хочешь – ройся, пожалуйста. Но самые ценные книги закрыты непробиваемой броней из словарей, справочников и подписных изданий Писемского, Гомера и других, которых все почитают, но никто не читает. Знакомый с негодованием смотрит на полки, не подозревая о таящихся в их недрах богатствах, убеждается, что поживиться здесь нечем, и разочарованно уходит с пустыми руками. А хозяин, тщательно закрыв дверь, достает из-за брони свои сокровища, нежно гладит их и тихо смеется над околпаченным знакомым. Ему остается теперь сберечь свои книги от пыли, разных жучков, пожара и наводнения, но это уже легче.

Итак, приняв необходимые меры предосторожности, вы окажетесь владельцем домашней библиотеки. Теперь ваша задача – прочесть свои книги. Но здесь я умолкаю и отсылаю желающих к началу этого рассказа. Впрочем, повторяю, все зависит от вашей инициативы.

Как я похудел

Недавно я заметил, что начинаю полнеть, и поделился этим наблюдением с женой. «Вот как? Ты начинаешь полнеть? – с грустной улыбкой сказала жена. – А по-моему, ты уже кончаешь полнеть! Когда ты ходишь, живот опережает твое тело на полметра! Ах, если бы ты был спортсменом, как твой брат Вася!»

К тому, что мне всю мою жизнь ставят в пример брата Васю, я уж привык. В детстве, когда я получал в школе двойку, все демонстративно восхищались Васей, который получил тройку. Если меня кусала собака, все говорили: «Вот Васю это животное никогда бы не укусило!» Лет пять назад на футболе какой-то игрок выбил мяч в аут, попал прямо в Васю и разбил ему очки. С тех пор Вася считается первоклассным спортсменом. Самое интересное, что он сам в это поверил, набил в пиджак пару килограммов ваты и при случае говорит: «Да, гм… если бы этот мяч попал мне, был бы вернейший гол!» И это говорит человек, который за все свои годы играл только в одну игру – преферанс.

Что же касается меня, то я никогда не гонялся за лаврами и прочими пряностями. Разве что изредка зимой ломал пару-другую лыж. Но теперь, когда жена мне заявила, что я стал похож на упакованную перину, я решил учиться плавать.

К этому решению я пришел после долгих колебаний и сомнений. Шутка ли сказать! Если человеку сорок лет, а весит он столько, сколько средний слон после сытного обеда, плавать научиться не так-то легко. Вся надежда была на инструктора. Мне сказали, что есть такой человек на пляже, который не даст мне утонуть.

Когда я пришел на пляж к инструктору, он посмотрел на меня, как смотрят в музее на чучело медведя, и заметил, что с моей стороны будет неэтично заходить в реку. Он добавил, что я должен пожалеть местных жителей и не устраивать наводнения. Потом милостиво велел мне раздеваться и сделать небольшую зарядку.

К слову сказать, зарядку я терпеть не мог. Я часто вспоминал одного моего приятеля, который каждое утро делал зарядку с гантелями и до того уставал, что начинал хрипеть. После зарядки он часа два спал как убитый и потом весь день ходил разбитый. Зарядка медленно, но верно сводила его в могилу. Я поведал об этом приятеле инструктору, но тот и ухом не повел. Он только сказал, что мой приятель – барбос (он употребил это слово), и велел мне дотянуться пальцами до земли. Я разулся и наивно зашевелил пальцами ног, что инструктор воспринял как издевательство. Он сухо сказал, что имеет в виду руки. Однако, как я ни старался, между пальцами рук и песком оставалось что-то около полуметра. Инструктор тяжело вздохнул и спросил, каким стилем плавания я хочу овладеть.

Я подумал и ответил, что для начала неплохо было бы научиться плавать зайцем. «Зайцем вы можете ездить в трамвае, – грозно сказал инструктор, – а плавать можно кролем!»

Что ж, пусть кролем. Я сказал, что хочу научиться плавать кролем. Инструктор мрачно усмехнулся и предложил мне идти в загон к новичкам, «побрызгаться и пошалить» – как выразился он.

Воду я люблю. Особенно газированную с сиропом. Но одно дело, когда бутылочку-другую воды проглатываешь ты, и совсем другое, когда темная масса воды готова поглотить тебя. Я думал об этом, стоя на берегу. А в нескольких шагах от меня, в небольшом загоне, в какой хозяйки выпускают гулять поросят, сверкало лысинами десятка два новичков. Они плескались, старательно фыркали и время от времени изо всех сил били ногами по воде. Я быстро завязал дружбу с одним бородатым новичком и как бы невзначай спросил, много ли людей здесь утонуло за последнее время. Борода понимающе ответила, что, судя по глубине, наверное, много. «Говорят, здесь есть яма, – звенящим шепотом добавил он, – где вода доходит чуть ли не до плеча!»

Я поблагодарил бороду за предупреждение и с безрассудной храбростью двинулся вперед, так же фыркая и взбивая ногами воду. Я старался делать все, как приказывал инструктор. Убедившись, что я фыркаю уже не хуже других, я осмелел, замахал руками, словно отбиваясь от мухи, и поплыл вперед. Проплыл много, не меньше метра. Потом в полном соответствии с известным законом Архимеда погрузился в воду, вытеснив ее не менее кубического метра. Инструктор вытащил меня на берег и велел не лезть «наперед батьки в пекло». Хотя «батьке» было лет двадцать, я не возражал.

Между прочим, могу дать совет. Если вы хотите научиться плавать, не обращайте внимания на пострелят, которые все время подплывают к загону и спрашивают: «Дяди, а это правда, что вы в декретном отпуске?» Я лично на них внимания не обращал.

Я был самым исполнительным учеником на свете. Я слушался инструктора, как когда-то отца, бравшего в руки ремень с медной бляхой. Я верил в инструктора, как в идола. Скажи он мне: «Тони!» – и я выпил бы целую реку с легкой улыбкой на верующем лице. Мои успехи были феноменальны. С каждым занятием живот отступал, пока не обратился в беспорядочное бегство. Он таял на глазах. Я надевал брюки, которые еще месяц назад не лезли выше коленей. А недавно инструктор сказал, что я «славный малый». Через недельку он решил выпустить меня из загона. Я уже знаю, что сделаю в первую очередь: подплыву к рыжему чертенку с облупленным носом, который над нами измывался, и окуну его в воду. Я весь горю от желания скорее это сделать.

А вчера я взвешивался. Похудел на десять килограммов! Теперь жена уже не называет меня тамбовским окороком с высшим образованием. Она отнесла к портному перешивать мой костюм и впервые в жизни не поставила мне в пример брата Васю. Могу поделиться еще одной радостью: сегодня я делал зарядку и достал пальцами чуть ли не до щиколоток.

Вот какая это чудесная штука – плавание!

Каким должен быть папа

Я знал одного писателя, автора толстых и многоплановых романов, битком набитых действующими лицами. Нужно было только посмотреть, как ловко он управлялся со своими героями. Он их хвалил, разоблачал, убеждал, осуждал, награждал, женил, влюблял и так здорово мотивировал их поступки, что читатель восторженно говорил самому себе: «Ах, какой он сердцевед, этот писатель Н.! Какой он проницательный! Все насквозь просвечивает!»

Я видел писателя Н., когда он разбирался в сложнейшей драматической коллизии. Его восьмилетний сын раздобыл ключи от буфета и очистил от варенья банку так здорово, что ее можно было тут же сдавать в посудную лавку. Писатель анализировал этот поступок, ссылаясь на выдающиеся авторитеты мировой педагогической мысли. Я в жизни не слышал более аргументированной речи по поводу кражи варенья из буфета. Будь я на месте презренного воришки, то провалился бы сквозь паркет от стыда. Но сын писателя был устроен по-иному. Не скрывая своего равнодушия, он некоторое время слушал папочкин доклад, потом поморщился и сказал:

– Включи лучше телевизор, батя, пока я не заснул.

Писатель напряг последние силы и запустил в сына длиннющей цитатой из Песталоцци, но добился лишь того, что аудитория откровенно зевнула. Тогда оратор сменил красноречие на обыкновенный ремень ценою в полтинник и сразу же добился заметных успехов.

Отсюда вовсе не следует, что я разделяю подобные методы убеждения, упаси бог! Я просто хотел показать, что быть папой – дело совсем не такое простое, каким оно кажется на ступеньках загса.

Каким же должен быть папа? Я некоторое время изучал этот вопрос и не делаю тайны из своего исследования.

Можно быть великим поэтом, автором целого километра стихов, можно быть гениальным актером и повергать в трепет потрясенную публику – для существа в коротких штанишках это значения не имеет. Ибо он видит папу в основном в пижаме, а домашняя пижама, как ничто другое, лишает человека ореола. Я даже про себя думаю, что если бы сам Ганнибал при Каннах вел свои войска в атаку, сидя на слоне в домашней пижаме, то римским легионам угрожала бы только одна опасность – надорваться от смеха.

Поэтому я считаю, что в деле воспитания ребенка не может быть пустяков. Даже ваша одежда и та имеет грандиозное воспитательное значение. Из этого, конечно, не следует, что генерал, например, должен надевать парадный китель с орденами, если его сын вылил на собаку флакон маминых духов. Но всякий папа, воспитывая в сыне добрые начала, обязан выглядеть внушительно: когда судья не вызывает уважения, наказание на пользу не пойдет.

В глазах ребенка папа должен выглядеть человеком, сотканным из одних достоинств. Если ваш чертенок увидит, что у папы есть хоть один недостаток, все погибло. Мои соседи однажды нарушили этот принцип: из их короткого, но выразительного диалога пятилетний сын с невероятным изумлением узнал, что его папа – осел. К этой моральной травме прибавилась и физическая, поскольку папа довольно нервно реагировал на попытку сына уточнить свое происхождение. Безусловно, авторитет папы, которого мальчишка мысленно наделяет ослиными ушами, недостаточно высок. Поэтому следует заключить с женой джентльменское соглашение: говорить правду друг другу в глаза только при закрытых дверях.

Нужно добиться того, чтобы каждое ваше слово было исполнено высокого смысла. «Ибо так сказал папа!» – вот что должно быть законом для ребенка. Говорите медленно, с достоинством, соблюдая осторожность, чтобы не ляпнуть какую-нибудь чушь, за которую ваш мальчишка не замедлит уцепиться мертвой хваткой. В конце вашей речи, нашпигованной страшными примерами и сравнениями, должна быть мораль, как в басне. Воспитательная речь без морали не стоит выеденного яйца. Однажды, когда мой сын скатал на крыше снежный ком и сбросил его на голову прохожему, я состряпал довольно сильное обвинительное заключение. Я начал с испанских инквизиторов, пригвоздил к позорному столбу колонизаторов, заклеймил жестокость во всех ее формах и уже собирался было закончить эффектной моралью, как вдруг раздался звонок: пришел мой брат, с которым у меня были старые шахматные счеты. Мы сели за столик и оторвались от него только тогда, когда в сопровождении дворника пришел какой-то разгневанный человечек, ведя за ухо моего сына. Человечек вопил, что над его достоинством надругались «самым варварским, циничным образом». Как мне удалось установить, мальчишка снова залез на крышу и соорудил такой чудовищный ком, что человечек был вбит в землю, как гвоздь.

– Ты ведь не сказал мне, что этого делать нельзя, – нагло заявил на допросе преступник. – Я и подумал, что для тебя шахматы важнее, чем воспитание ребенка.

Вот что может случиться, если не доводить дела до конца.

Нечего и говорить, что каждый папа должен быть по возможности сильным. Я не хочу сказать, что он обязан уметь вязать в узлы кочергу или останавливать на скаку разъяренную корову. Но папа, мускулов которого достаточно разве что для того, чтобы одной рукой выжать подушку, вряд ли в глазах сына будет выглядеть романтическим героем. А между тем для мальчишки папины мускулы в тысячу раз важнее, чем докторская диссертация. Ибо увлечению Спинозой или Писаревым предшествует влюбленность в Юрия Власова и Роба Роя. Желающие могут воспринять эти строки как призыв немедленно заняться утренней гимнастикой.

Обещания ребенку нужно давать с крайней осторожностью: ничто так не подрывает авторитет папы, как попытка увильнуть от данного слова. Один мой знакомый папа как-то долго уговаривал сына хлебнуть касторки в обмен на твердое обещание завтра же пойти в кино. Мальчишка доверчиво проглотил адское снадобье, а хитрый папа, сбежав на кухню, весело смеялся над обманутым сыном. Никакого кино, конечно, не состоялось, но зато вскоре произошла драматическая сцена. Когда к папе пришли гости, впечатлительный мальчишка, потрясенный моральным падением своего кумира, акварельной краской написал на обоях: «Мой папа обманщик».

Так что если уж дали обещание, то разбивайтесь на молекулы, но выполняйте. Не сочтите за нескромность, но сошлюсь на свой опыт. Мой мальчишка долго настаивал, чтобы я бросил курить. Я обещал это сделать, когда клещами тащил из него согласие добровольно пойти к зубному врачу. Папино слово – закон: с тех пор мальчишка не видел меня курящим. Ба, вот он идет домой! Простите, я должен кончать. Мне еще нужно спрятать окурки и проветрить комнату.

О подарках

Каждый знает по себе, как это мучительно сложно – сделать подарок. Это кажется парадоксом, но чем шире выбор, тем труднее на чем-либо остановиться. Раньше, на заре человечества, дело обстояло проще. Когда вождь племени справлял, скажем, десять лун со дня своей легендарной победы над пещерным львом, членам юбилейной комиссии не надо было потеть в универмагах. Они просто сдирали у коллег из соседнего племени дюжину скальпов либо одалживали шкуру у какого-нибудь покладистого мамонта. В те примитивные времена лицензий на отстрел мамонта не требовалось, и добыть его было делом пустяковым: собиралось тысячи две крепких ребят и били зверя дубинами, стараясь не испортить шкуру.

Но затем, с развитием цивилизации, возможности стали шире. Я где-то читал, что один молодой, полный нерастраченного темперамента князь послал своей невесте в подарок две сотни коров. Ну а такой масштабный человек, как император Наполеон, дарил своим братьям уже целые государства.

– День рождения, говоришь, у тебя? – позевывая, переспрашивал Наполеон братца Люсьена. – На подарок, сорванец, намекаешь… Хочешь электробритву? Да, ее еще не изобрели… А куда-нибудь королем? Дай бог припомнить, что я завоевал за последнее время… Поди скажи Талейрану, чтобы подобрал приличное государство, у него список. Если свободного ничего нет, придется вышвырнуть из Мадрида испанских Бурбонов.

Разумеется, нынче масштабы другие. Иные времена – иные нравы. Я не раз бывал, например, на студенческих свадьбах, но никогда не видел, чтобы жених дарил невесте стадо коров, если даже он получал повышенную стипендию. Вышло из моды дарить и государства, – это считается дурным тоном. Преподнести на память сильному соседу суверенитет своей страны – это еще куда ни шло…

Однако обычай делать подарки сохранился, и несколько раз в году каждый из нас бодрым галопом носится по магазинам и подлизывается ко всемогущим продавцам. На это дело требуется уйма сил, времени и нервов. Хотя я лично и не был знаком с капитаном Джоном Сильвером, но уверен, что ему куда легче было разыскать пресловутый клад на Острове Сокровищ, чем мне – подарок жене к десятилетию нашей свадьбы. Я, правда, не топил по пути корабли и не вешал своих соперников по очередям в магазинах, но представляю, как взвыл бы капитан Сильвер, если бы ему пришлось тащить на пятый этаж без лифта стиральную машину.

Да, найти и купить подарок – большое и сложное дело. Тем удивительнее, что оно как-то брошено на самотек. Конечно, я не претендую на создание стройной системы в этой области, но некоторыми размышлениями на эту тему готов поделиться.

Труднее всего делать подарки мужчине. Запонки у него наверняка есть, графин с рюмками тоже, а на большее человеческой фантазии все равно не хватит. Поэтому от приглашений, связанных с подарками мужчине, лучше всего под каким-нибудь предлогом отказываться. Если же это невозможно, имеется неплохой выход из положения: всегда отлично принимается самая обыкновенная соска, упакованная в коробку от пылесоса. Хозяева изо всех сил будут делать вид, что им страшно смешно, а вы прослывете в кругу знакомых веселым и остроумным человеком. Вот, пожалуй, и все о подарках мужчине. Если, разумеется, речь не идет о вашем начальнике. В этом случае покупается в складчину шариковая авторучка на пудовой мраморной подставке. Так заведено исстари, и нет оснований этому обычаю изменять. Начальник, которому дарят что-то другое, воспринимает это как дурное предзнаменование. Наверное, так чувствовал себя паша, получив от султана шелковый шнурок.

Куда легче делать подарки женщине. Здесь годятся цветы, безделушки, маникюрные наборы, пудреницы, вазочки и духи. Но особенно хорошее впечатление производят толстые умные книги с философским содержанием. Этим подарком вы даете женщине понять, что считаете ее глубокой и мыслящей, а не какой-нибудь там вертихвосткой. А если вы к тому же скажете хозяйке на ушко, что она сегодня выглядит значительно моложе Полины Рамзесовны, ее закадычной подруги, то успех будет полным. Вялыми возражениями хозяйка постарается убедить вас в вашей правоте и позаботится о том, чтобы за столом вам досталась гусиная ножка.

Самые непрактичные подарки делаются обычно людям, которые нуждаются в самых практичных, – молодоженам. Еще хорошо, когда к ним приходят члены одного коллектива: эти покупают в складчину огромную хрустальную вазу, которую на следующий день после свадьбы можно продать. Но если приглашены люди, друг с другом незнакомые, то они, как правило, приносят букеты и даже корзины цветов. Молодожены принимают их с бледными улыбками и чертыхаются про себя, думая о лопнувших надеждах на кастрюли, мясорубку и щетки для мытья посуды. Бернард Шоу, этот мудрый старец, советовал дарить молодоженам деньги, которыми они смогут великолепно распорядиться, но эта разумная мысль почему-то встречается в штыки – судьба, весьма частая для разумных мыслей.

Детям принято дарить книги, шоколад и лобзики. Против книг и шоколада я ничего не имею, но что же касается лобзиков, то куда безопаснее динамитная шашка. Однажды, пока мы, взрослые, провозглашали в столовой тосты в честь дня рождения мальчишки, этот юный вандал закрылся в прихожей и подаренным лобзиком перепилил наши галоши.

Несколько слов о золотых рыбках. О них я говорю с особым знанием дела. Мне их подарил человек, которому я не сделал ничего плохого, но о котором вы не услышите от меня ни одного доброго слова. Так вот, если вы хотите кому-нибудь здорово насолить, преподнесите ему в обыкновенной литровой банке парочку золотых рыбок. Поначалу никто не подумает, что под мирную семейную жизнь вы подложили бомбу замедленного действия. Но пройдет несколько дней, и муж, высунув язык, начнет драматические поиски аквариума. Затем обнаружится, что эти нежные золотые рыбки прожорливее тигровых акул, и начнется изнурительная охота за мотылем. В конце концов новый владелец, этот несчастный, поймет, что вы втянули его в скверную историю, и единственным его утешением будут проклятия, которые он обрушит на вашу голову. Но ведь вы только этого и добивались!

Таковы вкратце некоторые размышления о подарках друзьям и знакомым. В заключение должен заметить: если вы со своим подарком не хотите попасть впросак, то приходите в гости с пустыми руками, но зато с волчьим аппетитом. Может быть, ваш аппетит и не вполне компенсирует отсутствие подарка, зато опустошения, которые вы произведете на столе, польстят хозяйке, а это главное. Кроме того, ваша совесть будет спокойна: вы не принесли в подарок вазу, которую уже некуда ставить, запонки, от одного вида которых хозяин впадет в ярость, и лобзик, которым будет уничтожена хозяйская мебель.

В часы пик

Под вечер, когда кончается рабочий день и начинается охота граждан за билетами в кино и театр, у городского транспорта повышается температура. Несколько часов подряд его трясет лихорадка. Это часы пик, те самые часы, когда регулировщики не перестают жонглировать своими палочками, кондукторы наживают катар горла, а пассажиры обмениваются угрожающими призывами к вежливости; часы, которые привычно проклинают все, кроме чистильщиков обуви, работников ателье мелкого ремонта одежды и фельетонистов местных газет, ибо часы пик – неистощимая, злободневная и, главное, совершенно безопасная тема.

В это время можно наблюдать самые необыкновенные вещи. Однажды я своими глазами видел гражданина, который ворвался в троллейбус в элегантном костюме с галстуком-бабочкой и был выброшен на остановке в самом неприличном виде. До сих пор не понимаю, как это случилось, но у него оторвали одну штанину. Кровь стыла в жилах от воплей и проклятий, которыми этот человек осыпал свой ни в чем не повинный билет в театр.

Я видел в часы пик, как из трамваев и автобусов выскакивают пассажиры с ручками от портфелей, в одном ботинке, в продавленных шляпах и в пальто, залитых сметаной и рыбьим жиром. Мне рассказывали про одного штангиста, который вздумал сгонять лишний вес, разъезжая в автобусах в часы пик. Он проехал туда и обратно от метро «Аэропорт» до Химок и вернулся обратно бледным заморышем, которого еле узнал родной тренер.

Отсюда ясно, что пользование городским транспортом в часы пик требует известных навыков и опыта.

Думается, что особенно важно решить проблему спецодежды. Только оторванный от жизни романтик, этакий Ромео с глазами цвета незабудки, осмелится надеть в часы пик парадный костюм. Идеально решает проблему водолазный скафандр, но и у него есть свои теневые стороны: он слишком тяжелый и для посадки в автобус вам нужен будет автокран, которого может не оказаться под рукой. Поэтому следует надевать, так говорят военные, форму третьего срока службы, и тогда можно смело лезть в самое пекло. Только обратите особое внимание на пуговицы. Пришивайте их намертво, суровыми нитками. Я убежден, что едва ли не острейшая проблема, стоящая перед управлениями городского транспорта, – это реализация сотен тысяч пассажирских пуговиц, вырванных с мясом в часы пик.

Теперь советы по существу. Как войти или хотя бы зацепиться за ручку переполненного трамвая, троллейбуса или автобуса? Здесь есть разные способы. Один из них, основанный на культе грубой физической силы, заключается в том, что вы просто сдергиваете соперников с подножки и занимаете освободившееся место. Способ небезопасный, и я вам его не рекомендую. Иной раз вы можете не найти полного взаимопонимания с каким-нибудь сдернутым пассажиром, недостаточно чутким и отзывчивым, и вас оскорбят действием. Куда лучше другой способ. Как только подходит трамвай, облепленный пассажирами, словно арбузная корка мухами, радостно кричите во все горло: «Ребята, подождите, сзади идет совсем пустой!» Легковерные пассажиры бросают свои подножки, а вы, не теряя ни секунды, заполняете вакуум.

Наконец вы залезаете в вагон и попадаете в железные пассажирские тиски. Теперь уже вам предстоит бороться за свою жизнь. Некоторые предпочитают отрывать ноги от пола и стихийно висеть, мечтая о летнем отпуске. Не советую. В вагоне, как и в жизни вообще, нужно иметь точку опоры. Инициативный пассажир всегда сможет размокать несколько квадратных сантиметров незанятого пола. Если вы потренируетесь, то без особого труда сможете простоять десяток минут на носке ботинка. Может быть, это получится у вас не так грациозно, как у балерины, но вы ведь и не претендуете на овацию со стороны вагоновожатого.

Теперь немного фантастики. Допустим невероятное: в часы пик вам удалось сесть, причем поблизости не стоят ни женщины с детьми, ни престарелые. Не торопитесь ликовать! Будьте бдительны! С одним моим знакомым случилась воистину кошмарная история. Сидя в переполненном автобусе, он хихикал над «Золотым теленком», как вдруг какое-то шестое чувство подсказало ему: «Оторвись от книги! Взгляни направо!» Он оторвался, взглянул – и обомлел. В двух шагах, сжатый мощными телами двух геркулесов, висел управляющий трестом и смотрел на своего подчиненного ласковым отеческим взглядом. Отчаянные попытки знакомого уступить начальнику место ни к чему не привели: в автобусе была давка, как в театральном буфете во время антракта.

Наутро любитель сидеть в автобусе и хихикать над книгой, пока из управляющего трестом давят масло, познакомился с некоторыми изменениями в графике отпусков. Против его фамилии вместо бархатного, виноградного сентября значился сырой, как выкрученное белье, март. Мораль из этой истории видна даже невооруженным глазом: прежде чем сесть в переполненном автобусе – оглянитесь, нет ли поблизости вашего непосредственного начальника.

Некоторые чудаки в часы пик иной раз пытаются поймать такси. На мой взгляд, легче зачерпнуть из реки воду авоськой или уговорить дворника не скрести тротуар под окном в шесть утра. Впрочем, изучив психологию водителя свободного такси, иногда можно добиться успеха. Если отчаянно махать руками и всем существом своим показывать, что вы ужасно спешите, такси никогда не остановится. Это научно обоснованный факт. Может помочь такая маленькая хитрость: снимите шапку и низко поклонитесь водителю. Не исключено, что он растрогается и пустит вас в кабину. Очень сильно действует на водителя, если смотреть на проезжающее мимо стоянки такси с полным безразличием. Обычно, столкнувшись с таким редким экземпляром, водитель из любопытства останавливает машину. В этом случае идите к ней с прежним безразличием, но зорко смотрите по сторонам, чтобы такси не перехватили из-под вашего носа.

Но если вы хотите знать мое мнение, то лучше всего в часы пик ходить пешком. Выберите не очень шумные улочки и бредите по ним, не торопясь, разминаясь по пути и думая про разные интересные вещи. Мимо вас пробегают автобусы, из которых доносится такой шум, словно они битком набиты пиратами, все бегут, спешат, а вы идете не торопясь и наслаждаетесь пейзажем родного города. Рабочий день окончен, впереди вечер отдыха – куда спешить? «Добро бы на свадьбу», – как говорил Савельич, старый мудрый Савельич из «Капитанской дочки», к которому не грех прислушаться, друзья.

Как стать артистом

Говорят, чтобы стать артистом, нужны особые природные данные. Думаю, что эту выгодную для себя версию распространяют сами артисты. Шекспир, который, слава богу, понимал толк в этих вещах, прямо указывал, что весь мир – театр, а люди в нем – актеры. Из этого можно сделать вывод, что великий драматург имел в виду всех людей, а не каких-то там феноменов с мифическими природными данными.

Разумеется, я вовсе не хочу сказать, что каждый человек при желании может стать Качаловым, Смоктуновским или Надеждой Румянцевой. Но достичь известных высот при упорстве и настойчивости сумеют многие.

Следует начинать с малого. Конечно, я имею в виду не Малый театр, а малое в смысле первых ступенек. Если вы сразу заявитесь, скажем, в Малый театр и сообщите, что намерены в ближайшей постановке сыграть Хлестакова, я не гарантирую вам немедленного успеха. Я даже допускаю возможность отказа. Тем более что переговоры обычно ведет швейцар, довольно-таки глухой старик, который в ответ на ваши предложения почему-то упорно стремится перенести беседу из теплой передней на холодную улицу.

Но одной только скромности мало. Она необходима, но недостаточна. Нужно еще и неукротимое желание потрясать зрителей. Если такое желание у вас возникло, никто не в состоянии преградить вам путь на сцену. Я знал одного юношу, который утром проснулся и вдруг понял, что рожден для цирка. И что бы вы подумали? Уже через неделю этот парень выступал. И сотни зрителей горячо аплодировали, когда он, сопровождаемый всемирно известными воздушными гимнастами, вышел на арену в своей красивой, украшенной галунами форме с лестницей-стремянкой в руках.

Скромность и неукротимое желание – это хорошо. Просто великолепно, если вы обладаете этими качествами. Но их не всегда достаточно. Нужна еще и уверенность в себе. Если вы хотите стать настоящим актером – не обращайте внимания на разного рода насмешки и провалы, не впадайте в уныние от отдельных неудач. История Васи Мормышкина – лучшее тому подтверждение. В нашем студенческом театральном коллективе Васю не понимали. Нам казалось, что этот флегматичный, вечно сонный парень плохо вживается в роль и на сцене думает о чем угодно, кроме спектакля. Однажды мы ставили «Короля Лира», и у Васи было всего три слова: «Лошади готовы, государь!» И вот этот рыжий тюфяк подошел к трону, на котором восседал король, почесал пальцем за ухом и рявкнул на весь зал: «Костя, у тебя не будет трех рублей до стипендии?» Мы опрометчиво отказались от его дальнейших услуг, а теперь? Не прошло и года, как Вася, Василий Матвеевич, стал любимцем публики. И каким любимцем! Даже на самом скучном концерте он вызывает овации, когда выходит на сцену и своим неподражаемо спокойным, ленивым голосом произносит: «Антракт».

Надеюсь, что своими правдивыми примерами я развеял распространенное заблуждение о так называемых природных данных. Если же скептики еще остались, разрешите сослаться на собственный опыт. Сам, слава богу, был артистом, и не из последних. И голос вроде с хрипотцой, и глаза без поволоки, и походка спотыкающаяся, а меня отличил сам Пудовкин, знаменитый режиссер, который поднял меня на щит и в таком виде носил по «Мосфильму». Вы, наверное, слышали об этой истории, но могу и повторить для пользы дела. В фильме «Адмирал Нахимов» мне довелось сниматься в роли отрицательного героя – турецкого солдата. Роль незавидная, но любовь к искусству помогла мне найти верные штрихи, и я создал запоминающийся образ убитого агрессора. Когда режиссер Пудовкин обходил поле боя, он указал на меня пальцем и произнес:

– Скажите этому молодому человеку, что он все-таки мертвый. Пусть перестанет щелкать семечки.

Помню, похвала знаменитого режиссера меня окрылила, но интриги завистников сделали свое дело. На следующий день обнаружил, что мне не выписан пропуск. Я обиделся и отказался от дальнейших съемок. Не знаю, как они там вышли из положения.

Таковы некоторые практические советы тем, кто стремится стать актером. Думаю, что они вам помогут. Правда, дотошные режиссеры, руководители театров и студий с чрезмерным любопытством относятся к таким вещам, как призвание и талант, но здесь я уже ничем помочь не могу. Будьте смелее, настойчивее – и я надеюсь увидеть вас в Большом театре, в центральном цирке или в зале имени Чайковского. Если не на сцене, то, по крайней мере, в партере или на галерке. Но и в этом случае мы с вами не будем в проигрыше. Ведь и артисты, и зрители – все мы нежно и трогательно любим искусство.

Как сдавать экзамены

Имя человека, придумавшего экзаменационную сессию, осталось неизвестным. Видимо, он сознавал, что это имя вряд ли будут с благоговением твердить многие поколения студентов. Он просто сделал свое дело, придумал экзамены – и канул в Лету. С тех пор прошли века, но студенты по-прежнему два раза в год расхлебывают заваренную этим человеком кашу.

Я не собираюсь, однако, критиковать систему экзаменов как таковую, тем более что лично мне их больше сдавать не придется. В свое время я прошел через добрый десяток экзаменационных сессий и теперь просто хочу поделиться кое-какими наблюдениями. Может быть, они пригодятся тем студентам, которым, как и мне когда-то, не хватает для подготовки к очередному экзамену всего лишь одного дня.

Некоторые считают, что экзамен – это поединок между вооруженным до зубов преподавателем и беззащитным студентом. Думаю, что это не совсем точно. С одной стороны, конечно, студент защищен не больше, чем Тиль Уленшпигель, который против грозного рыцаря выехал с метлой в руке и с капустным листом на голове. Но с другой стороны, у студента, как и у легендарного Тиля, есть в запасе отличное оружие: смекалка и храбрость – качества, которые зачастую уравновешивают шансы участников поединка. Рассмотрим некоторые возможностные ситуации.

Едва ли не самое важное – тщательно изучить вкусы преподавателя. Допустим, известно, что он обожает развернутые ответы, а вы имеете довольно смутное представление о вопросе в билете «Нашествие варваров на Римскую империю». В этом случае нужно начинать издалека: ощипать перья с гусей, которые Рим спасли, упрекнуть за непоследовательность Брута и Кассия, обругать Нерона и похвалить Тацита. Неплохо ввернуть какую-либо знаменитую фразу вроде «Пришел, увидел, победил» и коротко рассказать содержание романа «Спартак». Если же преподавателю этого покажется мало, можно потрясти его парочкой исторических анекдотов из римской жизни, которые часто встречаются в уголках «Занимательная смесь» разных журналов. Расчет здесь прост: ошеломленный вашей эрудицией преподаватель забудет о нашествии варваров и отпустит вас с миром.

Другой распространенный прием заключается в том, что вы входите в аудиторию с перевязанным горлом: объелись мороженого и жестоко охрипли. Каждое слово для вас – смертная мука, и преподаватель, если он не изверг, великодушно отпускает вас без дополнительных вопросов. Этот метод по-своему неплох, но упаси бог переборщить! Припомню, как на один экзамен добрая половина группы пришла охрипшая, и в аудитории стояло шипение, как в террариуме. Экзаменатор совершенно вышел из себя и разоблачил симулянтов. А в другой раз студент, просипев ответы голосом новорожденного младенца и получив неожиданную четверку, так обрадовался, что гаркнул во все горло: «До свиданья, Павел Васильевич!» Разумеется, он был немедленно возвращен на место со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Но наиболее опасны преподаватели, любящие краткие и ясные ответы по существу. Они требуют точных знаний и абсолютно не выносят болтовни. Особенно мы страдали от одного доцента, самого свирепого экзаменатора, которого я встречал в своей студенческой жизни. Он задавал вопрос: «Когда фараон Рамзес заключил договор с хеттами?» – и с гранитным упрямством стоял на своем. Как только мы ни наворачивались! Мы соловьями пели про пирамиды, разоблачали обманщиков-жрецов, декламировали про Озириса и Изиду, а когда выдыхались, доцент хладнокровно спрашивал: «Так когда, значит, фараон Рамзес заключил договор с хеттами?» Но зато к следующей сессии мы пришли во всеоружии: мы узнали, что один профессор Н. считает нашего доцента поверхностным ученым. Грех было бы не использовать эту маленькую слабость. И отныне на любой прямо поставленный вопрос студент обрадованно бубнил:

– Нельзя согласиться с профессором Н., который, не считаясь с фактами, не считает, что царь Супилулилумма считается основателем династии, которую профессор Н. не считает и сбрасывает со счетов.

Можно было нести любую чушь: доцент расцветал и ставил в зачетку заветную отметку.

Если преподаватель веселый и жизнерадостный человек, то отвечать нужно бодро, с юмором. Иной раз удачная шутка может помочь вам выкарабкаться из самого непроходимого болота. Мне рассказывали об одном студенте, который на вопрос профессора: «Что вы знаете о строении земной коры?» – без колебаний ответил: «Вряд ли я смогу что-либо добавить к вашей монографии на эту тему, Андрей Иванович!» И за находчивость был вознагражден заслуженной тройкой.

Немаловажное значение имеет и фактор времени: когда и за кем сдавать экзамен. Утром, если экзаменатор не выспался, первым идти опасно: преподаватель, чтобы расшевелиться, проявляет излишнее любопытство к познаниям студента. В этом случае лучше дождаться перерыва, после которого отдохнувший и отобедавший экзаменатор способен к благодушию и либерализму. Но и здесь нужно следить за тем, кто сдает перед вами. Если это круглый отличник, гордость курса – лучше пропустите свою очередь. У нас на курсе был студент, который отличался из ряда вон выходящей медлительностью речи. Он говорил так, словно его язык был отлит из чугуна. Обыкновенную фразу «Восстание Уота Тайлера произошло в 1381 году» он растягивал на два километра, приводя экзаменатора в бешенство. Отвечать после этого парня было одно удовольствие.

Как видите, есть немало приемов, упрощающих сдачу экзамена, если вы не успели как следует к нему подготовиться. Есть, правда, еще один прием, но он слишком смел и парадоксален, чтобы я мог его рекомендовать для широкого использования. Он заключается в том, что вы в течение всего года вгрызаетесь в науку и насквозь прошпиговываетесь знаниями. В этом методе, безусловно, что-то есть, хотя лично мне никогда не удавалось им воспользоваться. Попробуйте разобраться сами. Желаю успеха!

Воскресная лыжная прогулка

Когда я слышу, что кто-нибудь в начале недели планирует воскресную лыжную прогулку, мне становится немного грустно. Я сразу вспоминаю одного близкого приятеля, человека большой культуры и безупречных личных качеств. Встречи с ним доставляют огромное удовольствие. Его железная логика, тонкие, умные мысли, подгоняемые страстным темпераментом спорщика, делают приятеля необыкновенно интересным собеседником. Он блестящий знаток древнегреческих философов, и нужно послушать, как он набрасывается на Платона, мощными хуками сворачивает ему челюсти, свирепым апперкотом сокрушает солнечное сплетение и, наконец, прямым ударом швыряет беднягу в нокаут. Он не оставляет от Платона камня на камне.

Мы искренне радуемся за несчастного философа, который некоторое время назад догадался скончаться и теперь не видит полного краха своей системы. Покончив с Платоном, приятель легким движением мизинца сворачивает шею Диогену и переходит к своему самому опасному противнику из греков – Аристотелю. И вдруг посреди беседы…

Если вы, совершая лирическую прогулку по вечернему парку, слышали, как в соловьиную мелодию врывается карканье вороны, вы меня поймете. Сколько раз это бывало! Вдруг посреди беседы приятель подходил к окну, цокал языком и восклицал: «Снегу-то навалило, а? Придется в воскресенье отправляться на лыжную вылазку!»

Мы холодели. Все было кончено. На этом можно было ставить на беседе крест и отправляться домой. Древние греки могли чувствовать себя в безопасности, приятелю было не до них. Он мог говорить только о лыжах. Говорить часами, захлебываясь и не давая нам раскрыть рта. Он заваливал нас с головы до ног цитатами о пользе лыжных вылазок, затем вытаскивал, оглушенных и помятых, из груды цитат и избивал пригоршнями примеров и цифр. Он навязывал совершенно не нужные нам пари, что нет ничего на свете здоровее лыжных вылазок. Распаляясь все больше, он заставлял нас по очереди примерять его лыжные ботинки, щупать его лыжи и восхищаться его палками. И, выбравшись из его квартиры, мы понемногу приходили в себя и злобно ругали зиму, снег и воскресные лыжные вылазки.

Чтобы покончить с этим, мне остается добавить, что за те двадцать лет, что мы знакомы, приятель ни разу не совершил воскресную лыжную вылазку. В этом я могу поклясться. Более того, я убежден, что он никогда не вставал на лыжи. Правда, приятель кипятится, доказывает и предлагает голову на отсечение, но это случается обычно летом. Зимой же, когда высказываются подобные предположения, приятель глохнет.

Теперь вас не должно удивлять, что стоит мне услышать уж очень горячие, уж очень восторженные оды воскресным лыжным прогулкам, как мне становится совершенно ясно, что этот человек – пустой хвастун, который не сделает на лыжах и двух шагов. С таким человеком мне о лыжах и разговаривать не хочется.

Если же вы действительно хотите покататься на лыжах, могу быть для вас небесполезным. Ибо я прошел через все стадии. Было время, когда я очень много говорил о лыжах, но не становился на них, затем перестал говорить и, наоборот, начал кататься; потом… Ну, это вас, пожалуй, не заинтересует.

Хотите совет? Если уж вы твердо решили отправиться в воскресенье на лыжную прогулку, никому об этом не говорите: засмеют и отобьют охоту. Ранним утром, выглянув на улицу и убедившись, что снег еще не растаял, можете небрежно сообщить родным, что собираетесь малость поразмяться на лыжах. Здесь вам следует быть особенно стойким.

Вначале к вашему намерению отнесутся так же серьезно, как если бы вы сказали, что хотите пойти в зоопарк и сделать тигру на задней лапе татуировку. Затем, когда все убедятся, что вы решили всерьез, в квартире начнется паника. Вас начнут умолять, отговаривать и глушить жуткими примерами. Вам напомнят о капитане Скотте, которого увлечение лыжами до добра не довело, ошарашат историей соседа Семен Семеныча, который вчера тоже ходил на лыжах, а сегодня, полный раскаяния, обнимается с грелкой, заливаясь горючими слезами и осыпая проклятиями седалищный нерв. Никого не слушайте. Все подвижники и мученики в свое время проходили через домашний барьер. Спокойно готовьтесь к прогулке.

Когда будете одеваться, помните о том, что нужно сохранить подвижность. Лыжник, как правило, двигается сам, а не переставляется с места на место автопогрузчиком.

Кстати, ни в коем случае не вздумайте звонить приятелям, иначе все пропало. Приятель тут же согласится пойти с вами на лыжах и попросит забежать к нему на минутку, подождать, пока он пьет кофе. Вы доверчиво придете и еще в прихожей услышите зевки этого обманщика, который до сих пор валяется в постели и лениво листает прошлогодний «Огонек». К вашим упрекам он отнесется доброжелательно и самокритично. Он скажет, что вы идиот, который способен променять партию в шахматы на бессмысленную беготню с реальной перспективой вывихнуть свою или чужую ногу. Ручаюсь, что остаток дня вы будете играть в шахматы.

Поэтому – никаких звонков. Одевайтесь и сразу уходите на лыжную базу. Получайте напрокат лыжи, надевайте их и катайтесь в свое удовольствие. И еще один совет: поначалу не развивайте скорости свыше ста километров в час: лыжи от трения могут загореться. Счастливой лыжни!

Как удить рыбу зимой

Я сознаю, что о том, как ловить рыбу, написано довольно много. Думаю, что на каждого пойманного окуня приходится минимум по одной брошюре. Но это не меняет дела. Есть еще немало людей, которые до сих пор в неведении – по той или иной причине, – как ловить рыбу зимой. Не знаю, чем это объяснить, но такие люди есть. Конечно, рано или поздно они спохватятся и помчатся с удочками на лед, но могут сделать это кустарно и неумело. Поэтому я считаю своим долгом поделиться с ними своими скромными познаниями.

Прежде всего, не стоит широко афишировать свою будущую рыбалку. Я, конечно, не подозреваю, что вы будете давать об этом объявление в вечернюю газету, но есть еще такие чудаки, которые, выходя первый раз в жизни на пруд, поднимают такой шум, будто отправляются бить китов в Атлантику с флотилией «Слава». Будьте скромнее. Учтите, что к рыболову-любителю никто не относится серьезно. Почему-то принято считать, что он раскрывает рот только для того, чтобы соврать про вот такую рыбу, которая не влезала в лодку. Поэтому вставайте пораньше, пока соседи и знакомые досматривают свои сны, и тихими закоулками бегите на рыбалку. Здесь уже вас будут окружать братья-рыбаки, здесь никто над вами не будет посмеиваться, что бы вы ни рассказали, потому что у каждого есть в запасе история похлеще вашей.

Итак, вы благополучно сбежали, не забыв захватить с собой снасти и термос с горячим чаем. Теперь следует разведать обстановку. Вы обходите место действия и внимательно приглядываетесь к сгорбленным над лунками фигурам: нужно узнать, где клюет. Это далеко не простое дело. Опытный рыбак, если у него клюет, не станет об этом надрываться в рупор и созывать вокруг себя толпу. Наоборот, он будет клясться и божиться, что на этом месте рыбы отродясь не было и он сидит здесь просто так, любуется красивым видом на сосновую рощу. Делайте вид, что верите, и не спускайте с него глаз. Рано или поздно вы его или кого-нибудь другого разоблачите, и тогда не теряйте времени: берите коловорот и сверлите лунку.

И здесь вас подстерегает большая неприятность: поначалу не будет клевать. Я уверен, что придет время и на пути к познанию абсолютной истины люди раскроют эту тайну природы: почему рыба обходит стороной начинающих. Я видел однажды, как удили трое новичков, солидные и важные люди, с большими учеными степенями. Они сидели на изящных складных стульчиках и держали в руках чудесные, украшенные перламутром удочки с тончайшими капроновыми лесками. За половину дня ученые словили на троих одного ерша величиной чуть побольше спички, жалкого и ничтожного ершишку, от которого с презрением отвернулся бы даже бездомный кот. А рядом сидел на полене мокроносый мальчишка с удочкой, выстроганной из палки перочинным ножом, мальчишка, не имеющий никаких заслуг перед мировой наукой. И этот пацан, потеряв стыд и совесть, таскал одного окуня за другим, таскал даже не на мотыля, а на пустую мормышку. И рыба охотно шла к пацану, потому что у нее есть свой неписаный закон: помучить новичка и произвести среди него естественный отбор. Если новичок в душе рыбак, он поймет, что рыба испытывает его терпение из самых хороших побуждений, проверяет на выносливость и преданность идеалам его, окуня, ловли. Такого новичка окунь в конце концов вознаградит и в знак своего уважения скушает мотыля, хотя последний посажен на крючок возмутительно дилетантски. Но если новичок бесится, выходит из себя и обвиняет рыбу во всех смертных грехах, он может смело сматывать удочки: ни одна уважающая себя рыба у него не клюнет. Более того, она не упустит случая оборвать у такого нахала леску.

Поэтому – терпение, друзья! Ни одним жестом, ни одним словом не выражайте свою досаду и зависть к многоопытному рыбаку, тихо сидите на месте и ждите своего часа. Медленно опускайте на дно и поднимайте мормышку с мотылем и не сводите глаз с кивка.

Вас ждет сказочное ощущение: кивок неожиданно встрепенется, ваше сердце екнет и – спешите! Немедленно подсекайте, без сильного рывка, и тащите рыбу к себе, перебирая леску руками.

Отныне вы – полноправный член великой семьи рыбаков. Но не зазнавайтесь! Впереди вас еще ждут суровые испытания. Ловить рыбу зимой, когда трещит мороз и насквозь пронизывает северный ветер (кстати, будьте готовы к тому, что в день рыбалки всегда дует именно северный ветер), – занятие не для нытиков. Я не хочу сказать, что рыбачить морозной зимой могут только мужественные бородатые великаны, воспетые Джеком Лондоном, но все же это не совсем то, что валяться в истоме на южном берегу Крыма. Будьте готовы к тому, что у вас отчаянно замерзнут руки, – если вы станете удить в перчатках, окрестные ерши и окуни надорвутся от смеха. Это главное неудобство, но не ленитесь и аплодируйте почаще. Скажем, представьте себе, что вы слушаете яркий отчетный доклад на профсоюзном собрании.

Будьте готовы к сильнейшей усталости. За день вам нужно провертеть с десяток лунок, а когда лед толщиной с полметра – это куда труднее, чем, лежа в гамаке, отгонять веером мух. Причем из большинства этих политых потом лунок вы в лучшем случае выудите собственного мотыля, если его не слопает какой-нибудь мелкий жулик.

И главное. Будьте готовы к тому, что, когда вы, задыхаясь от гордости, понесете домой свою первую добычу, вам никто не поверит. Каждый знакомый, которого вы встретите, будет острить изо всех сил.

– Вы слышали? – с восторгом будут говорить знакомые, буквально умирая от смеха. – Этот человек, этот чудовищный хвастун утверждает, будто он словил пять окуней! Он, который способен поймать разве что насморк!

Не поддавайтесь этим провокациям, не горячитесь и не оправдывайтесь. Будьте снисходительны к этим хохочущим ослам и постарайтесь следующий раз сбить их с ног таким, например, доказательством: пригласите с собой на рыбалку друга с фотоаппаратом, чтобы он зафиксировал на пленку вашу удачу. Но это должен быть настоящий друг, а не какой-нибудь остряк-самоучка. Один мой знакомый как-то взял с собой приятеля-фотографа и в результате превратился во всеобщее посмешище. Этот приятель, этот гнусный плут состряпал фотомонтаж и напечатал с полсотни карточек, на которых мой знакомый с восторгом тащил из реки выпотрошенную копченую селедку.

Итак, будьте готовы к трудностям, насмешкам и всякого рода неожиданностям. Но это все пустяки. Чего они стоят по сравнению с волшебными ощущениями, которые вас ожидают!

Вставайте пораньше, садитесь в поезд и поезжайте километров за сто – вас с нетерпением ждут ерши и окуни. Ни пуха ни пера!

Почему я не хожу в гости

Письмо приятелю

Дорогой друг! Ты требуешь, чтобы я сегодня же пришел к тебе в гости. Ты клянешься и божишься, что это для тебя крайне важно. Спешу заверить: я прочитал твои тайные мысли. Ты надеешься, что я буду развлекать твоих приятелей, кривляться перед ними и скоморошничать. Ты желаешь, чтобы я обрушил на их головы водопад афоризмов и острот. Так вот, милый, не выйдет. Я к тебе не приду. И не корчи постные рожи. Более того, если ты человек умный, то должен со слезами благодарности на глазах произносить мое имя, скандируя: «Какой он чуткий и отзывчивый! Как я счастлив, что он отказался ко мне прийти, этот унылый тип, из которого шутку вытащить труднее, чем окуня из реки в разгар купального сезона!»

И это будет чистая правда, друг мой. Ибо нет на свете существа более мрачного, скучного и неразговорчивого, чем профессиональный юморист. Я говорю это не в погоне за сомнительным парадоксом, а просто констатирую суровую, но чудовищно правдивую истину.

Будь хоть на минуту объективен и снисходителен. Почему юморист, этот отверженный, этот несчастный, должен обязательно острить, покидая свое рабочее место?

Целый день он судорожно, как петух на вертеле, извивается на стуле, вспоминая чужие остроты и перелицовывая обветшалые сюжеты, которые буквально светятся от дыр из-за многократного употребления. Целый день, засучив рукава, он, жалкий троглодит, тщится высечь хотя бы слабую улыбку из двух обыкновенных булыжников. И ты, потеряв стыд и совесть, требуешь, чтобы этот человек, в котором к вечеру юмор не обнаружить и мечеными атомами, паясничал перед твоими приятелями!

Когда в гости приходит юморист, все сидят и смотрят на него, с разинутыми ртами, готовые по первому его знаку свалиться на пол и содрогаться там в конвульсиях. Почему? Ведь никто не требует от приглашенного зубного врача, чтобы он тут же, за накрытым столом, осмотрел гостям зубы, чтобы приглашенный портной укоротил всем брюки, а банщик – натер спины?

Когда шутит самодеятельный остряк, все смеются, даже если шутка была пустая и плоская, как коробка из-под сардин. Он может позволить себе рассказать анекдот, из-за которого, быть может, Каин убил Авеля. И это считается в порядке вещей. Но стоит сострить юмористу, как поднимается ропот.

«Я ждал от него большего», – кисло шепчет хозяину гость, шестидюймовую шкуру которого острота лишь слегка пощекотала. Чего же ты ждал, старина? Чтобы я выложил перед тобой свои сокровища? Дудки! Не скрою, у меня заготовлена парочка острот, которые могли бы загнать тебя под стол и держать там до нового пришествия. Но их-то я и не выдам. Я берегу их, как флягу с водой в пустыне, как бережет шахматный мастер ошеломляющую дебютную ловушку в староиндийской защите. Понял?

Так что в гости я не ходок. Куда приятнее острить за своим письменным столом, у которого нет дурной привычки оценивать услышанные шутки и нашептывать за твоей спиной: «Видимо, исписался старик…»

Кстати: не порть мне сына. Он пыжится от гордости, что ты во всеуслышание назвал его «остроумным мальчишкой». Не толкай Мишу в пропасть! Недавно я прочитал его школьное сочинение, которым он честно отвечал на вопрос: «Кем ты хочешь быть?» Мише десять лет – возраст, когда к решению о будущей профессии подходят с невероятной ответственностью. И Миша ответил: «Я буду писателем-юмористом!»

Признаюсь, поначалу я легкомысленно посмеялся и даже отпустил по этому поводу какую-то шутку. Но Миша и не подумал обижаться. Он просто вытащил из кармана блокнотик и хладнокровно записал мою остроту. «Пригодится для рассказа», – деловито заметил он.

Я здорово струсил, увидев этот опаснейший симптом – запись в блокнот чужих острот. Уж очень это верный признак нашего брата юмориста. Отец прежде всего отец. Я ничем не хуже остальных пап и хочу, чтобы мой сын был веселым и общительным человеком, жизнерадостным и приятным в компании. И поэтому, разумеется, я ни за что на свете не допущу, чтобы Миша стал юмористом.

И последнее: перепечатывать письмо мне некогда, а в нем есть парочка фраз, которые могут пригодиться для одной эстрадной миниатюры. Перепиши письмо и пришли мне копию.

Вечно твой

ВЛАДИМИР САНИН

1965

Примечания

1

СРТ – средний рыболовный траулер. (Примеч. авт.)

2

ПРС – посыльно-разъездное судно.

3

УПО – управление пожарной охраны.

4

РТП – руководитель тушения пожара.

5

ГУПО – Главное управление пожарной охраны МВД СССР.

6

КИП – кислородный изолирующий противогаз.

7

Пожарам в зависимости от степени их сложности даются условные номера, от первого по пятый. По своим масштабам и объему пятый номер – самый крупный.

8

ВПЧ – военизированная пожарная часть.

9

А – абонент.

10

ПО – пожарная охрана.

11

Д – диспетчер.

12

Добавление Нилина: «Таким осатаневшим я Диму еще не видел! Когда генерал ему что-то в десятый раз приказал – кажется, передислоцировать пятидесятиметровку к фасаду, – Дима вдруг налился кровью и как рявкнул: „Товарищ генерал, разрешите обратиться! Вы мне мешаете работать, товарищ генерал!“ Ермаков даже растерялся: „Ты что сказал?“ А Дима: „Так точно, товарищ генерал, мешаете мне работать!“ Ну, думаю, прощай, друг детства, Дима Рагозин! На него сразу два полковника налетели, заместители Ермакова, – чтобы разорвать в клочья и рассеять по ветру. А Ермаков вдруг: „Отставить! Работай, капитан. Всем отойти от штаба!“ Тут Кожухов прибежал, и Дима со своим хамством отошел на задний план. Вот ведь везучий, собака!»

13

Добавление Нилина: «Дима все отпихивал пачки, чтобы на свои каракули смотреть, чертыхался, а потом не выдержал и проорал заместителю генерала Ермакова: „Товарищ полковник, прикажите забрать со стола этот мусор!“»

14

После пожара Костя навестил меня в больнице, умолял, чтобы я примирила его с Дашей, ибо случилось недоразумение – потерял ее в дыму. В это я как-то не очень поверила, но из Костиных оправданий одно и в самом деле показалось мне весомым: именно он, благополучно спустившись вниз, информировал Диму Рагозина о ситуации в «Несмеяне», и Чепурин пробивался туда, точно зная, что в салоне находится много людей. Но когда я позвонила Даше и просила за Костю, она очень удивилась: «Костя? А кто это такой? Оленька, ты чего-то путаешь… Нет, нет, путаешь, путаешь… Не помню такого».

15

В последней фразе Чепурина имеется одна довольно-таки существенная неточность: вынести-то вынесли, но совсем «не таким макаром»! Оставлять людей в помещении, куда через треснувшую стену вовсю валил дым, больше было нельзя, поэтому все четверо пожарных отдали им свои загубники и маски, подхватили на руки – и бегом по коридору в спасительный холл, а оттуда вниз, на четвертый этаж. Все девочки и Анна Ильинична, балетмейстер, живы-здоровы, несколько дней назад я собрала их у себя, сидели, пили чай, вспоминали… Самое забавное, что две девочки недавно вышли замуж, а Говорухин, как обещал, плясал на их свадьбах – почетный гость!

16

Дальнейшая судьба двух «отважных разведчиков» сложилась так. Бросив на произвол судьбы столь любимого ими юбиляра, товарищей и обеих жен, они спустились вниз на последнем лифте, поздравили друг друга с чудесным спасением и, смутно чувствуя, что в моральном плане выглядят не лучшим образом, стали изображать бурную деятельность: давали советы пожарным (пока те не выставили их за оцепление), звонили в 01, в различные и нисколько в этом не нуждавшиеся городские инстанции и т. д. Увы, это не спасло их от пренеприятнейших разговоров и дома, и в кабинете директора. Что касается жен, то они в конце концов их простили – и детей жалко, и женское сердце отходчиво. Но Арбуз был неумолим. «В боевой обстановке я бы отдал вас обоих под трибунал, – заявил он. – Нынче и обстановка и времена другие, простимся по-хорошему, но с одним условием: не оправдываться и не бить на жалость! Иначе будем прощаться по-плохому».

Баринов подал заявление «по собственному желанию», а Курову срочно созванное профсоюзное собрание отказало в доверии. (Прим. Нестерова-младшего.)

17

Аббат Сийес – активный деятель французской буржуазной революции.

18

Отчеркнуто синим карандашом.

19

Отчеркнуто синим карандашом.

20

Оба этих абзаца отчеркнуты синим карандашом.

21

Против абзаца на полях поставлен восклицательный знак.

22

Отчеркнуто красным карандашом и стоит восклицательный знак.

Content

Владимир Санин
Большой Пожар

Остров Веселых Робинзонов

О вреде зевков

Голубоглазый ангел

Антон и шницель

Портретная галерея

Нежное эфирное существо

О, дайте, дайте мне лопату!

Итак, мы начинаем

Доска объявлений

Завтрак на свежем воздухе

Глюкоза

Скандал в благородном семействе

Утренние улыбки

Антон не хочет попадать в сеть

Шифрованная корова

Ошибка одинокого бизона

Концерт для коровы с оркестром

День сюрпризов

Чрезвычайное происшествие

Чрезвычайное происшествие

В честной спортивной борьбе

Я размышляю в ночной тиши

Королева Острова Веселых Робинзонов

Одержимый

Первое знакомство с капитаном Чернышевым

Из заметок Чернышева

Чернышев взрывает бомбу

Начинаю составлять досье

Утром на «Семене Дежневе»

«Что такое оверкиль и как с ним бороться!»

Первый лед

Капитан разбушевался

Проверка боем

Проверка боем

Чернышев дает рекомендацию

Любовь Григорьевна

Илья Михайлович

Теоретическая конференция

Теоретическая конференция

Теоретическая конференция

Разорванная схема

Разорванная схема

Катамаран

Чернышев в своем репертуаре

Выписки из протоколов

Виктор Сергеевич Корсаков

«Шкурный вопрос»

Фрагменты из служебной переписки

Последний маневр капитана Чернышева

Вместо эпилога

Большой Пожар

Предисловие

Нестеров-младший

Полковник Кожухов – шесть лет назад

Нина Ивановна

Фонограмма переговоров, состоявшихся от 18:26 до 18:33 (спустя 6 минут после первой заявки)

Справка о дворце искусств

Лейтенант Гулин и его команда

Кто виноват?

Фонограмма переговоров, состоявшихся с 18:37 до 18:50, до прекращения связи

Второй РТП – Нестеров-младший

Старый пожарный

Ольга

Дмитрий Рагозин, начальник штаба

Фонограмма переговоров, состоявшихся от 19:25 до 19:28

Фрагмент из описания пожара

Даша Метельская

«Человек в тельняшке»

Шахматный клуб

Пожары в высотных зданиях

Идея полковника Кожухова

Штурм высотки – люди и судьбы

В ресторане

Заключительное слово автора

Старые друзья

Разрешите представиться

На толкучке

Кое-что из прошлого, Монтень и совет ветеранов

Как я стал Квазимордой

Алексей Фомич

Из кладовки

Мальчишки тридцатых годов

Королевские мушкетеры на Брянском фронте

Птичка и мы

Птичка на свободе, Мишка-пушкинист и операция «Блудный муж»

Вечер с Медведевым

Из кладовки

День с Андрейкой

Как меня незаслуженно облаяли

Баба Глаша и Петька Бычков

Человек, которому надоело врать

Трешка

Мишка-пушкинист и феномен Павлика Морозова

В исполкоме

Захар Лыков

Кто? Почему? За что?

«Тощий Жак»

День рождения

День рождения

Рассказы из сборника «Остров Веселых Робинзонов»

Безвыходных положений не бывает

Бенгальские огни

Безвыходных положений не бывает

Живой свидетель

Знаменитый земляк

Несговорчивый автор

Барон

Неблагодарный медведь

Тяжкое бремя славы

Беспокойная должность

Я знакомлю Мишу с Москвой

Два ведра на коромысле

Феноменальный неудачник

Очень везучие Белкины

Кекс

«Прибегайте к смеху только в случае крайней необходимости!»

Воскресшая традиция

В цветочной оранжерее

Слабая детская память

«Аэлита»

Семкины мускулы

Один прожитый день

Саша становится взрослым

Мишкино счастье

Полезные советы на все случаи жизни

Как нужно ходить по грибы

О воспитании силы воли

Мое отношение к домашней библиотеке

Как я похудел

Каким должен быть папа

О подарках

В часы пик

Как стать артистом

Как сдавать экзамены

Воскресная лыжная прогулка

Как удить рыбу зимой

Почему я не хожу в гости

Примечания