Аттестат зрелости.

Глава 1

Приквел к эпилогу

За два месяца до грозы

— Комитет государственной безопасности, подполковник Стасов, — брюнет протянул директору школы удостоверение. — Нам нужен ваш ученик 10 класса Ковалев Антон Николаевич. Пригласите его, пожалуйста.

Директор школы Матвеев Иван Степанович очень внимательно изучил удостоверение, усмехнулся, спросил:

— А это кто?

Он показал на плечистого мужчину, ввалившегося в кабинет вместе со Стасовым.

— Наш сотрудник, — ответил Стасов. — Старший оперуполномоченный по особо важным делам майор Андрейкин.

Майор вытащил и продемонстрировал своё удостоверение, которое директор школы тоже изучил не менее тщательно, а потом, к удивлению комитетчиков, старательно записал данные в записную книжку.

— Позвольте поинтересоваться, зачем вам нужен Ковалев? — спросил директор. — Вы его уже третий или четвертый раз с уроков забираете.

— Дело государственной важности, — отмахнулся Стасов и повторил. — Пригласите Ковалева, пожалуйста.

Матвеев вскипел, с ним так никто никогда не разговаривал. Внешне это не проявлялось совсем, директор выглядел, наоборот, невозмутимым и спокойным.

— Какое может быть дело государственной важности с ребенком? — спросил он. — У него одна государственная важность — учиться. Вы же мешаете учебному процессу.

— А если он замешан в особо тяжком преступлении? — влез Андрейкин.

— У вас ордер, может быть, какой-нибудь есть? — тут же среагировал директор. — Если нет, покиньте учебное заведение. Или я буду немедленно звонить, — он снял трубку телефона, положил руку на диск телефона, — в прокуратуру области и обком партии.

Стасов молча кивнул, взял Андрейкина за плечо, направился на выход. У двери он обернулся, спросил:

— Подскажите, Иван Степанович, когда уроки у 10-го класса заканчиваются?

— В 14.15, — ответил директор.

Уже на улице Стасов вроде спокойно высказал Андрейкину:

— Какого черта вы полезли со своим «особо тяжким преступлением»? Тем более «замешан»? Можно было всё решить по-хорошему. А теперь, благодаря вам, будем ждать конца уроков.

Андрейкин виновато развел руками:

— Ну, кто знал, что директор в бутылку полезет?

— Надо было Устинова с собой брать, а не тебя! — с едва сдерживаемым раздражением высказался Стасов.

* * *

— Ковалев к директору! — в класс заглянула директорская секретарша Зоя Павловна. — Шевелись быстрей!

Я поднялся с места, виновато посмотрел на хмурую Наташку.

— С портфелем?

— Нет, — отмахнулась Зоя Павловна. — На пару слов. Сейчас вернешься.

Директор стоял в кабинете возле окна. Я зашел в кабинет. Он, не здороваясь, приглашающе махнул мне рукой, мол, иди сюда. Я подошел, протиснулся между его грузной фигурой и столом.

— Знаешь их? — он показал в окно на четверых мужиков, одетых в костюмы, галстуки. Знакомых среди них я не обнаружил.

— Нет!

— Опять за тобой комитетчики приехали, — сообщил директор. — Уже в третий раз.

Он повернулся ко мне, показал рукой на стул за приставным столом. Сам сел за свой стол.

— Не расскажешь, что у тебя за дела с ними, если они тебя прямо с уроков выдёргивают?

Он внимательно посмотрел мне в глаза. Я вздохнул, развел руками:

— Иван Степанович, я обещал не говорить. Но вот этих я точно не знаю. За мной всегда другой сотрудник приезжал.

«И договоренность была, что только он ко мне мог приезжать! — подумал я. — И никто другой».

Иван Степанович посмотрел на меня снова, оценил, как я посмотрел на непрошенных гостей, поджал губы:

— Ты мне ничего не хочешь еще сказать? У меня складывается впечатление, что ты не особо горишь желанием с ними встречаться. Можешь уйти из школы через кухню.

Я вздохнул:

— Это не решит вопроса. Они ж сразу домой ко мне поедут. Лучше уж сейчас объясниться и закрыть вопрос.

Директор кивнул, предложил:

— Если нужна моя помощь, имей ввиду. Только, надеюсь, у тебя проблем с законом нет.

— Нет, — согласился я. — Никаких проблем. Спасибо, Иван Степанович, сам постараюсь справиться.

Я специально выдержал время до конца уроков. Потом вместе с Андреем и Мишкой пошел домой. Комитетчики встретили меня на выходе со школьного двора, у калитки. Их оказалось четверо. Один пожилой дядечка в драповом осеннем пальто, другой брюнет лет так под 40, несмотря на холодную осеннюю погоду, без куртки в темном костюме, светлой рубашке, галстуке, здоровый верзила под два метра ростом, возвышавшийся каланчой над всеми, плечистый с пудовыми кулаками и тоже в костюме-галстуке. Возле открытой двери «волги» стоял четвертый, тоже здоровяк, только не в костюме, а в черной короткой болоньевой куртке и джинсах. Из-под куртки выглядывала открытая оперативная кобура, пристегнутая к ремню джинсов. Я видел такую у Устинова. Он обзывал её «босоножкой».

Брюнет, видимо, старший группы, перегородил нам дорогу.

— Антон Николаевич Ковалев? — он махнул рукой в сторону серой «волги». — Комитет государственной безопасности. Прошу в машину.

Меня охватила веселая злость. Я осклабился и ехидно спросил:

— А здороваться вас не учили? И почему это я должен с вами куда-то ехать? Я уже сказал вашему сотруднику Устинову, что все отношения между нами прекратились!

Мишка и Андрей замерли, открыв рты, пораженные моей наглой отповедью. Брюнет чуть ли не взвился, зачем-то сунул руку подмышку, но взял себя в руки и сказал:

— Извините, Антон Николаевич! Конечно, здравствуйте! Я — подполковник Стасов, руководитель вашего куратора Дениса Владимировича Устинова. У нас ЧП и нам очень нужна ваша помощь. Поэтому прошу прощения, что так вот сразу не представился. Нервы.

ЧП? Ха-ха три раза! Его аура прямо-таки полыхала желтым лживым цветом. И что у него было подмышкой? Пистолет? Получается, он в меня стрелять собрался?

Я, когда вышел из дверей школы, наложил на себя и на всякий случай на Мишку с Андреем «каменную кожу».

Верзила, тот, что был в костюме-галстуке, повернулся к моим друзьям и, махнув рукой, словно отгоняя мух, скомандовал:

— Пацаны, по домам! Спектакль окончен.

Мишка скорчил физиономию, отошел на пару шагов, но уходить не собирался. Андрюха сделал то же самое, разве что не стал кривить лицо.

Верзила повернулся ко мне, ухватил меня за левое плечо и попытался подвести и затолкнуть таким образом в машину. Класс! Просто праздник какой-то! Я наложил свою кисть правой руки поверх его, левую положил ему на локоть, чуть подпустив силы, повернулся вправо. Краем глаза отметил ужас на лице Стасова. Верзила рухнул на колени и взвыл от боли: я ему вывернул руку и завёл её за спину. А нечего меня хватать!

Стасов вновь сунул руку за пазуху и опять вытащил её пустой.

— Отпусти его, пожалуйста! — попросил он. Я отпустил.

— Иди к машине! — Стасов повернулся к верзиле и сквозь зубы выдал ему. — Потом побеседуем!

Он снова обратился ко мне:

— Антон! Нас Михаил Иванович ждёт. Он хочет с тобой встретиться и поговорить!

Его аура по-прежнему светилась обилием желтого цвета, а его лицо прямо-таки приняла умоляющее выражение.

Этот вопрос рано или поздно надо было закрывать. Я вздохнул, подошел к Мишке, протянул ему дипломат:

— Пусть до вечера у тебя побудет.

Мишка кивнул. То, что вернусь к вечеру, я совсем не сомневался, ни капельки. Но вопрос о сотрудничестве с комитетчиками надо было закрывать. И чем быстрее, тем лучше.

Я решительно подошел к «волге», сел на переднее пассажирское место. Водитель уселся рядом, повернулся ко мне и заметил:

— Это место руководителя. Пересядьте, пожалуйста, на заднее сиденье.

— Не пересяду, — улыбнулся я ему в ответ. — Мне здесь комфортнее.

И в самом деле, мне очень не хотелось бы, чтобы меня там зажали между верзилой и таинственным старичком. Хотя «каменная кожа» и держала всякого рода удары, уколы, но кто их знает? Переднее место тоже безопасности не гарантировало — накинут сзади ватно-марлевую повязку с хлороформом… Поэтому я, на всякий случай, держал наготове «хвост ящерицы», конструкт регенерации, который позволял выводить все токсины и яды из организма, включая даже алкоголь. Ну, да, именно этой штукой я на своем дне рождения удалял лишний алкоголь из своего молодого растущего организма.

Старичок, верзила и Стасов уселись сзади. Я повернулся к Стасову вполоборота, поинтересовался:

— Мы сейчас едем, насколько я понял, к Зотову?

— Так точно, — кратко ответил Стасов.

— Отлично!

Пока мы ехали, я внимательно отслеживал ситуацию с попутчиками. Сзади меня сидел старичок. Его аура светилась спокойствием. Кажется, он ничего не собирался предпринимать, прикинувшись, грубо говоря, ветошью.

В середине, зажатый с одной стороны Стасовым, с другой старичком, сидел верзила. Руку я ему потянул капитально, поэтому всю дорогу он морщился, потирая то плечо, то локоть. Фактически верзилу можно было исключить из потенциальных противников, если, конечно, не начнёт стрелять с левой руки.

Стасов всю дорогу неподвижно просидел слева у двери и не проронил ни слова, изредка бросая в мою сторону внимательный взгляд.

«Волга» доехала до здания Управления, завернула за угол к большим зеленым воротам с красными звездами посередине. Водитель пару раз нажал клаксон. Одна створка ворот чуть приоткрылась. В неё выглянул щуплый мужичок в повседневной военной форме в погонах прапорщика, кивнул и стал открывать, толкая тяжелую створку от себя. Он опустил стопор внизу, фиксируя ворота. Приступил к процессу открывания второй половинки ворот.

«Волга» заехала во двор. Стасов сразу выскочил из машины, скомандовав нам:

— Пересаживайтесь в «Рафик», Михаил Иванович сейчас подойдет. Я за ним! Половцев, за руль!

И убежал. Я вышел из машины, огляделся. Было чертовски интересно, что у них тут, у комитетчиков?

Меня тут же взяли в кольцо верзила, водитель и старичок. Такое ощущения, что они меня от кого-то решили спрятать. Водитель, которого Стасов назвал Половцевым, подошел поближе, улыбнулся и очень вежливо попросил:

— Товарищ, сядьте, пожалуйста, в машину! Здесь режимный объект всё-таки. Посторонним ну никак нельзя…

И указал рукой на бело-синий «Рафик» с «цветомузыкой» на крыше, как у милицейских машин. Только, в отличие от милицейского транспорта, у этого автомобиля по борту красовалась надпись «специальная».

Я послушно залез в салон, буркнув чисто из чувства противоречия:

— А если я в туалет хочу?

— Потерпите десять минут, пожалуйста, — снова просящим тоном, улыбаясь мне, ответил Половцев. От его такой улыбки у простых смертных, наверное, мгновенно сердце в трусы проваливалось. Губы, как резиновые, растягиваются, а глаза словно прицеливаются. Только я к простным смертным относился с натяжкой, да плюс еще «каменная кожа». Поэтому на все его улыбки да прицеливания мне было начхать с самой высокой колокольни.

И сразу же родилась мысль, что его надо валить — ну, как валить, убивать я никого не собирался — обезвреживать, нейтрализовать, парализовать первым. Вторым, безусловно, верзилу.

В салон я сел на переднее сиденье спиной к водителю. Зато лицом ко всем остальным возможным пассажирам. В конце концов, на улице было уже холодно, сыро, промозгло. Так что уж лучше действительно было посидеть в относительном тепле и комфорте.

Впрочем, сидеть пришлось недолго. Минут через пять уже знакомый мне полковник Михаил Иванович ввалился в салон в пальто с раздутым портфелем, плюхнулся напротив меня, протянул руку для рукопожатия и радостно поинтересовался:

— Добрый день, Антон. Заждался?

Я пожал руку, кивнул и спросил:

— А Денис Владимирович где?

— Приболел он, — сообщил Зотов, отсвечивая желтыми всполохами в ауре. Мне, собственно, и без анализа его ауры было видно, что полковник нагло врёт. После моего «лечения» Устинов не мог заболеть ничем вообще — ни простудой, ни гриппом, ни даже какой-нибудь экзотической тропической лихорадкой!

В салон ввалились старичок и верзила. Стасов сел на переднее пассажирское сиденье.

— Поехали? — водитель завел двигатель.

— Поехали! — согласился Зотов.

Машина вырулила со двора Управления и покатила по улице.

— Куда мы едем? — поинтересовался я. Зотов отвернулся, уложил портфель на свободное сиденье сзади и только потом, улыбаясь по-доброму (ну, чисто «дедушка Ленин»!), сообщил:

— В Москву!

— Зачем? — удивился я.

— Я тебе попозже всё объясню, — сказал Зотов. — Чуть-чуть потерпи, хорошо?

Он уселся поудобнее, прикрыл глаза:

— Устал очень, голова болит. Часок вздремну и всё расскажу.

И опять он соврал. Не болела у него голова, ну ни капельки. Машина выехала за город. С включенной «люстрой» на крыше это было не сложно. Водитель не остановился ни на одном светофоре, включая и сирену. Теперь мы мчались по трассе на Москву.

Я наконец решился. Кинул на всех, кроме водителя, конструкт несильного, в смысле недолгого по времени и частичного паралича. Человек всё видит, слышит, но ни пошевелиться, ни сказать ничего не может. Водитель получил в спину (для заклинания какая разница — в спину или в лицо?) конструкт подчинения.

— Сверни на обочину, выключи двигатель и жди! — приказал я. Половцев послушно снизил скорость, повернул вправо, остановил «Рафик». Место для стоянки вроде бы вполне приличное, обочина широкая. На противоположной стороне дороги стояла каменная будка остановки междугороднего автобуса.

Я кинул конструкт подчинения в Зотова. Паралич с него сразу же сошел.

— Зачем вы везёте меня в Москву? Отвечай!

— Чтобы вылечить председателя КГБ от тяжелой болезни, — глядя на меня пустыми глазами, ответил Зотов.

— Почему мне об этом не сказали сразу?

— Опасались твоего отказа.

— Почему опасались?

— Устинов сказал, что ты отказался от сотрудничества.

Я задумался. Тут явно была другая причина. Весь вопрос — какая?

— Что меня ждало после лечения? — наконец спросил я.

— Ты останешься в Москве, — выдал Зотов.

— Почему? — вопросы у меня посыпались один за другим. — Кто так решил? Отвечай!

— После того, как ты вылечишь председателя КГБ, тебя отправят в НИИ паранормальных явлений. Решение принято руководством 5-го Управления центрального аппарата.

Я опять задумался. Оставалось только одно — бежать. Бежать как можно быстрее и как можно дальше. Сибирь? Дальний Восток? Алтай? Страна большая, может, и не найдут.

— А если я не захочу?

— Усыпят уколом или газом.

— А как же я? — неожиданно с соседнего кресла проскрипел старичок. Я даже подскочил на месте. Конструкт паралича перестал действовать? Вроде не должен.

— Ты обещал! — снова, едва шевеля непослушными губами, проскрипел старичок.

— Что ты обещал? — я повернулся к Зотову. — Отвечай!

— Я обещал, что ты его подлечишь, — ответил полковник, глядя мне в лицо пустыми, словно слепыми глазами. Складывалось странное ощущение — будто он смотрит сквозь меня. Я повернулся к старичку, бросил в него конструкт «айболит». Ну, а что? Мне не жалко. Если конструкт готовый, он много сил не требует. Поэтому я так сравнительно безболезненно для себя выдал пять конструктов подчинения, обезоружив сразу пятерых.

— Что в Москве известно обо мне? — снова задал я вопрос. — Кто там знает про меня?

— Псевдоним «Колдун», возраст, способности к лечению нетрадиционными методами, — четко, как будто доложил полковник. — Я разговаривал с генерал-лейтенантом Пушкарским.

Я облегченно вздохнул. Побег откладывался. Не надолго, но откладывался.

— Имя, фамилию, адрес знают? — уточнил я.

— Нет, я решил подстраховаться.

— Приказываю про меня забыть, — наконец скомандовал я. — Вернуться обратно и немедленно уничтожить все документы, где есть упоминание обо мне.

Я повернулся к Стасову, наложил заклинание подчинения и приказал то же самое. Повторил процедуру со старичком и оставшимися двумя сотрудниками водителем и верзилой.

Снимать заклятие подчинения не стал. Через минут пятнадцать оно само развеется. Я застегнул куртку, вышел из машины и захлопнул дверь. «Рафик» тут же взревел движком, тронулся с места, развернулся и поехал обратно в город. А я остался один на дороге, на промозглом ветру.

Посмотрел по сторонам, пропустил несколько машин, перешел дорогу, встал у остановки. Надо ловить попутку или ждать междугородний автобус. Автобусы ходили здесь часто, раза четыре в час. Деньги на оплату проезда в кармане были.

Только я об этом подумал, как рядом тормознулась знакомая «шестерка». С водительской стороны вылез Устинов, махнул мне рукой:

— Садись!

Я сел на переднее сиденье рядом с ним.

— Я рапорт написал на увольнение, — сходу он сообщил мне. — Так что я ко всем этим игрищам не причастен.

Я засмеялся. Это я уже понял, когда не увидел его среди своих похитителей.

— А то будешь стоять мокнуть на дороге вожидании транспорта, — смущенно буркнул он.

— За нами поехал? — спросил я.

— Ага! — согласился он. — Как увидел, что вы со двора выехали, так и я следом рванул. Трасса до Москвы одна, не заблудишься. Ты их хоть не сильно?.. Они там живы?

Я отмахнулся:

— Всё с ними нормально. Старикашку даже подлечил вон.

— Начмед наш, — сообщил Денис. — Так-то он нормальный дед.

— Все вы нормальные, — криво усмехнулся я. — До поры до времени.

Значит, он за нами всё время ехал, следил. И ведь по ауре видно, что не врёт насчет причастности.

Денис прогнал машину по центральной улице, покосился на здание Управления, когда проезжали мимо.

— Думаешь, следят? — пошутил я. Он только отмахнулся рукой.

Выехали из города, пересекли окружную. Стал накрапывать дождь. Денис вполголоса матюкнулся — забыл залить воды в омывательный бачок. Щетки терли по стеклу, размазывая грязь, отнюдь не улучшая видимость. Впрочем, когда дождик чуть-чуть усилился, результат деятельности дворников стал получше.

Через пару минут салон наполнился характерной вонью, потом показался бетонный забор химзавода, здания, цеха… Еще через десять минут мы въехали в поселок Химик.

— Подожди, — попросил я. — Давай к тому дому.

Я показал на Мишкин дом. У него ж мой дипломат остался, надо забрать. На часах было без пяти пять. Шестнадцать часов пятьдесят пять минут. Прошло два с половиной часа, как я уехал с комитетчиками.

Денис остановился возле подъезда. Я посмотрел на него, он на меня. Кажется, он меня понял.

— Это больно? — спросил он.

— Нет, — я отрицательно качнул головой. — Просто забудешь меня и всё.

— Не надо, — буркнул Денис, пряча взгляд. — Я никому не скажу.

И добавил:

— Всё равно увольняюсь.

«Скажешь, еще как скажешь!» — подумал я, но решил не «запаролевать» его. Всё равно там еще и напарник у него есть. Всем рот не заткнешь. Бежать надо.

— Передай тогда Игорю, — кивнул я. — Чтоб тоже помалкивал.

— Само собой! — он улыбнулся. — Кстати, приглашение ко мне в гости в силе. Знаешь, какие вкусные пироги моя Татьяна печет?

— Пироги — это здорово!

Мы пожали друг другу руки.

Глава 2

Дела семейные, школьные, спортивные да чародейские.

— Отстрелялся? — первым делом поинтересовался Мишка, как открыл мне дверь. — В смысле — отделался?

— Один? — вопросом на вопрос ответил я.

— Один, — кивнул мой друг. — Заходи!

— Ставь чайник! — попросил я, разуваясь. Мишка поплелся на кухню, я — следом за ним. Мы сели за стол. Чайник вскипел почти сразу. Мишка подвинул ко мне бокал, сахарницу, вазочку с маленькими сушками.

— Есть хочешь?

— Не, — отмахнулся я. — Дома перекушу. Что там в школе говорят?

— А что говорят? — пожал он плечами. — Мы ж сразу с Андрэ домой пошли. Завтра узнаем! Что они к тебе прицепились?

— А то ты не понимаешь! — осклабился я.

— Это да, — согласился Мишка.

Я допил чай, сожрал у него с десяток сушек, засобирался домой.

— Может, тебе помощь какая нужна? — поинтересовался Мишка, протягивая мне «дипломат».

— Да вроде не надо, — ответил я. — Возможно, я от них даже насовсем отделался.

На следующий день меня прямо в вестибюле школы отловил директор.

— Антон! Зайди!

Надо же! Не «Ковалёв», а «Антон». Значит, ругаться не будет. Уже хорошо.

Иван Степанович показал на дверь канцелярии. Я подошел, поздоровался. Он протянул мне руку. Директор протянул мне руку! Я осторожно пожал её.

— Садись! — Иван Степанович показал на стул. Я сел. Он сел рядом.

— Как у тебя дела?

Я пожал плечами.

— Нормально. К соревнованиям готовлюсь.

— К соревнованиям это, конечно, хорошо. А с «этими» как?

Он посмотрел мне в лицо.

— У тебя проблемы? Тебе нужна помощь в решении вопросов с комитетчиками? Я могу подключить кое-кого…

Он не закончил, только покрутил кистью руки, показывая пальцем вверх. Меня его предложение тронуло.

— Я тебя знаю, — продолжил он. — Ты парень не шебутной, правильный, наш, советский. Что они от тебя хотят?

— Спасибо, — выдавил я. — Не надо. Мне кажется, я решил этот вопрос.

Директор наклонился ко мне, проговорил вполголоса прямо в ухо:

— Вербовали?

Я только вздохнул. Он понял это по-своему.

— Держись, парень!

Меня осенила идея.

— Да дело в том, что у меня дядя в генштабе в Москве служит, — сообщил я. — Вот они и пристали. Только вы, Иван Степанович, пожалуйста, никому не говорите. Ладно?

Директор хлопнул меня по плечу и повторил:

— Если что, имей ввиду. Я смогу помочь!

— Иди! А то сейчас звонок будет! — он выпроводил меня из кабинета.

Степаныч не врал. Аура у него светилась ровным бледно-зеленым цветом. Только, когда он упоминал кэгэбэшников, сразу вспыхивали красные всполохи гнева. Интересно, почему он их так не любит? На этот вопрос мог ответить только сам Иван Степанович. Да и не особо он волновал меня.

А тем временем Лавруха решила устроить диктант. Для меня он особой проблемой не был. Я и до аварии всегда писал почти без ошибок. А тут подарок от Гериса в виде абсолютной памяти!

Для других моих одноклассников в этом плане было сложнее.

Мишка писал грамотно, но насчет запятых он откровенно «плавал». Особенно когда это касалось выделения всякого рода уточнений, деепричастий и прочих. В этом плане наш общий друг и его сосед по парте Андрюха Комар ему был не помощник от слова «совсем». Гуманитарные науки ему были как китайская грамота с японскими иероглифами.

Отличник по алгеброметрии и физике Димка Зеленчук тоже русский с литературой недолюбливал, еле вытягивая предметы на «4». Его сосед Колька Артамохин тоже еле вытягивал русский на «4». Шансы списать друг у друга были, но что толку?

Грамотно писали у нас в классе девчонки: почти круглая отличница Ленка Крутикова, которая Жазиль, Верка Подгорина, Майка да Ленка Аверина.

Близняшки Селезневы в этом плане оставались блондинками не только внешне.

Когда мы с Мишкой сидели за одной партой, то в конце диктанта, который писали всегда на листочках, мы просто-напросто быстро обменивались работами. И я проверял его едва разборчивую писанину, поправляя все ошибки. Потом менялись листочками заново. Доходило до того, что Мишка за диктант получал «пять с минусом» (минус за почерк), ввергая в зависть окружающих.

Мой нынешний сосед Юрка Никитин в таких услугах не нуждался. Ошибок у него хватало на твердую «четверку».

Да и вообще в классе после восьмого остались одни, так сказать, «интеллектуалы» — отличники и хорошисты, у которых в плане после школы стояли институт или военное училище.

Когда у Нины Терентьевны было хорошее настроение, диктант был по произведениям Чехова, где предложения отличались краткостью и минимализмом с точки зрения пунктуации.

Если настроение было плохое, текст для диктанта мог быть взят из Достоевского или Толстого. А еще, по её словам, существовал какой-то там Набоков, чьи синтаксические структуры отличались повышенной вычурностью, но, тем не менее, строго следовали правилам великого и могучего русского языка.

Когда она объявила, что будет диктовать отрывок из «Каштанки», класс облегченно выдохнул. По крайней мере, «двоек» уже точно не ожидается.

Едва высидев остальные уроки, я поспешно направился домой — переодеться, собраться на секцию. Мишка с Андреем мне компанию не составили. По пути позвонил по номеру телефона, оставленному Николаем Васильевичем для меня. Номер оказался прямой. Трубку снял директор.

— Добрый день, Николай Васильевич! — поздоровался я. — Это Антон. Вы просили позвонить.

— Добрый, добрый! — сразу отозвался директор. По голосу стало ясно, что он обрадовался моему звонку.

— Антон! — объявил он. — Очень надо встретиться. Чем быстрее, тем лучше!

Я озадаченно замолчал, подбирая вариант.

— Антон!

— Я думаю, думаю, — сказал я. — Сегодня у меня секция. Разве что после нее, часов в шесть?

— Отлично! — обрадовался директор. — Может, на квартире у Альбины Федоровны?

У Альбины было бы неплохо. И ей я бы заодно сообщил насчет бабки Цветаны. Наверняка девчонка обрадуется. Да и мне её бы приятно было увидеть, в конце концов, признался я самому себе.

— Давайте у Альбины в шесть, — согласился я.

— Вы тогда её сами предупредите, хорошо? — попросил директор. — Мне как-то теперь и не с руки…

— Хорошо! — согласился я.

Альбина обрадовалась, услышав мой голос. И вдвойне обрадовалась, узнав, что я сегодня приду к ней в гости. Только визит её бывшего любовника немного смутил. Смутил, но не огорчил.

— Да приходите! — сказала она. — Чаем напою. Тортик с тебя.

— Договорились, Алька!

— Как ты меня назвал? — удивилась девушка. Но я уже положил трубку. Где ж взять тортик после тренировки-то? В округе ни одного подходящего магазина.

* * *

Тренировка началась с того, что Смирнов громогласно объявил перед строем о моей победе в городских соревнованиях в ⅛ финала. При этом расписал, как я в течение 6 лет, не считаясь с личным временем, регулярно занимался борьбой самбо, отдавая все силы этому прекрасному виду спорта. Он расписывал мои заслуги минут пять, после чего объявил, что воспитал будущего чемпиона и ждет таких же результатов от каждого.

Ребята в группе если и впечатлились, то не особенно. Когда тренер вручил мне красивую грамоту, сломали строй и стали меня поздравлять. Честно говоря, больше по инерции, не от души. Сашка Сорокин тоже пожал руку и буркнул «поздравляю» как-то равнодушно или даже сквозь зубы. Что, собственно, неудивительно. Процесс нарастания отчуждения ко мне в группе начался сразу же, после того как тренер выставил меня на соревнования и стал заниматься со мной по индивидуальной программе.

То же самое было два года назад. С нашей группы, как перспективного самбиста, направили на «город» Олежку Семенова. И тоже вокруг него сразу выросла стена отчуждения. Зависть человеческая, что говорить?

А вот на лице Смирнова я срисовал довольную улыбку.

— Следующий этап соревнований в субботу, — сообщил тренер. — Ожидаются две схватки. После них пройдешь в полуфинал. Понял?

Я кивнул.

— А теперь — направо! По залу бегом марш! — скомандовал Смирнов.

После тренировки я, забрав грамоту, направился на остановку. Ребята традиционно собирались в «Блинную». И, ожидаемо, меня не пригласили. Да я бы и не пошел, меня ждал Николай Васильевич. Но всё равно, было немного обидно.

За этими мыслями я чуть не забыл про тортик. Вспомнил вовремя, как раз проходя мимо булочной. Увы, из тортов на прилавке лежал только «Ленинградский» да и то, наверное, месячной давности. Придется обходиться без тортика…

Директора еще не было. Альбина, одетая в коротенький халатик, открыла мне дверь и неожиданно прямо с порога бросилась мне на шею и впилась в губы поцелуем — взасос, по-взрослому, да еще пытаясь просунуть свой язык в мой рот. Я оторопел и даже не попытался отстранить её. Через несколько секунд мои руки, словно сами, поднялись, обняли её за талию, прижимая ко мне. Белья под халатиком я не обнаружил.

Она чуть отстранилась, весело мне улыбнулась и сообщила:

— Я соскучилась!

Потом внимательно посмотрела на меня и засмеялась:

— Да ты покраснел!

Она ухватила меня за руку, потащила к зеркалу:

— Гляди!

И поддразнила меня:

— Сеньор помидор! Сеньор помидор!

Я смутился окончательно, пролепетав что-то вроде:

— Да ну тебя…

Правда, я не ожидал такого напора с её стороны. И, честно говоря, понравилось целоваться.

— Ты еще ни с кем не целовался что ли? — угадала она. — Вот мне женишок мне достался!

Я закашлялся. Альбина весело хлопнула меня по спине.

В зале она решительно толкнула меня на диван и бесцеремонно уселась ко мне на колени. Предупреждая мои вопросы, сразу заявила:

— Во-первых, ты мне очень нравишься. Во-вторых, я соскучилась. И в-третьих, я очень сильно соскучилась.

Жалобно посмотрела мне в глаза и повторила:

— Правда…

Я прижал её к себе, вдохнул аромат её волос. Сразу сладко закружилась голова и у меня совершенно не было никакого желания применить «каменную кожу».

— Сейчас твой директор придёт, — сообщил я почему-то хриплым голосом. Она нехотя встала, вздохнула.

— Поставь чайник, — попросил я. — Я тебе хотел сказать, что договорился насчет того, чтоб тебя подучили.

Она резко повернулась ко мне, нагнулась и смачно поцеловала в губы.

— Здо́рово! Ура!

И уже спокойно поинтересовалась:

— А сколько это будет стоить?

Тут уже улыбнулся я.

— Ни сколько. Только вот надо определиться, когда туда, в деревню поедем…

Альбина села рядом.

— Расскажи!

— Что? — не понял я.

— Ну, кто меня учить будет? — спросила она. — Чему учить? Вообще, всё расскажи!

— Чайник ставь! — шутливо оборвал я её. — Сейчас директор придёт! И переоденься, пожалуйста, поскромнее. Мало ли что.

Девушка демонстративно сжала губы в ниточку, нахмурилась, фыркнула и вышла из комнаты. Я, успокаивая её, уже в спину добавил:

— Расскажу, конечно. Куда ж я денусь?

Директор позвонил в дверь минут через десять. Чайник уже вскипел, заварку засыпали, залили кипятком.

Дверь открыл я сам.

— Проходите, Николай Васильевич!

Директор, значительно помолодевший после моего «хвоста ящерицы», разулся в прихожей, поздоровался за руку, огляделся и спросил:

— Куда?

Он кивком показал на кухню, потом в зал.

— Чай будете? — ответил я вопросом на вопрос.

— Сначала о деле, — ответил он и направился в зал. Я улыбнулся ему в спину и пошел следом за ним. Мы присели рядом друг с другом на диван. В дверном проёме замерла Альбина. Директор повернулся к ней, кивнул:

— Здравствуйте, Альбина Федоровна! Можно нам с Антоном побеседовать, так сказать, тет-а-тет?

— Николай Васильевич, извините, но у меня от Альбины секретов нет, — встрял я. — И еще, хочу вам сказать, надеясь на вашу скромность, что у неё такие же задатки, как у меня. Только пока задатки, — уточнил я и добавил. — Но я их намерен развивать.

— Вон оно что, — задумчиво протянул директор и решился. — Ладно.

Альбина прошла в зал, уселась в кресло. На этот раз она надела длинный толстый махровый халат, скрывавший все приятные глазу выпуклости-впуклости-изгибы её фигуры и исключавший все фривольные мысли.

— Я после твоих процедур стал выглядеть моложе, — сообщил он. — Даже зубы старые да вставные выпали. Новые выросли. Даже ломота в суставах прошла.

Я снова кивнул, как китайский болванчик. Зачем он мне всё это рассказывает, если я сам всё это сделал?

— Что вы хотите, Николай Васильевич? — оборвал я его. — В чём вопрос?

В чём вопрос, я уже примерно догадывался. Еще бы, не догадываться! У всех вопрос один и тот же, вполне закономерный — поправить здоровье. Только вот, за кого пришел просить Николай Васильевич? За жену? Детей? Мать?

— Я узнал про тебя, всё что мог, — продолжил директор. — Твоя мать работает у нас на заводе…

Я сжался. Если речь пойдёт об угрозах…

— Нет, нет! — видимо, директор уловил что-то в моем лице. — Просто твоя мать стоит в очереди на улучшение жилищных условий, и я мог бы вам помочь…

Я облегченно выдохнул. Директор посмотрел мне в лицо — я улыбнулся.

— Я бы мог вам выделить квартиру в этом доме, — продолжил он. — Двухкомнатную. Хотите, прямо на одной площадке с Альбиной Федоровной?

— Хочу! — сказал я. Альбина взвизгнула от восторга, вскочила с кресла, прыгнула ко мне и чмокнула в щеку. Николай Васильевич недовольно посмотрел на неё, но ничего не сказал.

— В чем вопрос-то? — продолжил я. — Кому надо помочь?

— Жене моей, — словно выдохнул директор. — У неё куча всяких разных болячек. Но, мне кажется, в большинстве своём надуманных. А теперь вот еще и я такой, помолодевший вдруг. Я ей, разумеется, ничего рассказывать не стал…

— Потому что не смогли, — усмехнулся я. Николай Васильевич помрачнел и согласился:

— Потому что не смог. Как барьер какой-то возникает. Слова не могу сказать. Вот и пришел к вам. Помогите, пожалуйста, Антон Николаевич.

Он уважительно назвал меня по имени-отчеству.

— Квартира будет ваша. Любая. На выбор, — продолжил он. — Не сразу, через месяц. Но обязательно.

— Соглашайся, — выдала Альбина. — Антон, ты ж сможешь помочь хорошему человеку.

Директор замер, вопросительно глядя на меня. Я задумался, потом медленно, взвешивая каждое слово, ответил:

— Понимаете, Николай Васильевич, это дело такое… Непростое… Каждая такая вот, как вы сказали, «процедура» требует от меня значительного количества сил и энергии. Цена слишком большая для меня.

Незачем постороннему человеку знать, что его проблема — всего лишь два готовых конструкта «айболит» и «хвост ящерицы». Меньше «болящих» таскать будет — это с одной стороны. А с другой, чем выше цена услуги, тем больше уважение.

— Я после ваших процедур восстанавливался три дня, — соврал я. — Думаю, вы понимаете, каково мне приходится…

— Хорошо, что вы хотите? — задал вопрос директор.

— Да нет, в принципе, цена меня устраивает, — продолжил я. — Просто соображаю, когда можно будет вам помочь.

— Лучше немедленно, — быстро предложил директор. — Хоть сейчас. Мы можем доехать до меня, потом вас отвезут, куда скажете. Машина под боком…

— Нет, — отрезал я. — У меня соревнования в субботу. Я не могу рисковать. Предлагаю после соревнований.

— В субботу? — переспросил директор и задумался.

— В субботу, — подтвердил я. — Во второй половине дня. Я вам в четверг позвоню с 17 до 18. Скажу, в какое время и где вы меня можете подхватить.

— Спасибо! — директор обрадованно протянул мне руку, которую я осторожно пожал. — Я буду ждать!

Глава 3

Страсти по ботанике

Я ушел минут через двадцать после Николая Васильевича. Попил чаю без тортика, на что мне Альбина укоризненно намекнула, поставив на стол пустые блюдечки с ножами и чайными ложками. Разумеется, после чего весело, словно колокольчик, рассмеялась. Следом за ней рассмеялся и я.

— Обещаю в следующий раз…

— Как же, как же…

Когда я начал собираться, она подошла ко мне, обняла и тихо спросила:

— Может, останешься, а?

— Алечка, ты мне очень нравишься, — ответил я, прижимая её к себе. — Очень-преочень! Но мне кажется, что нельзя нам с тобой сейчас. Предчувствие у меня такое, что рано нам с тобой. Надо немного подождать.

— Я не хочу ждать! — капризно отозвалась она, не вырываясь у меня из объятий. — Не хочу! Понимаешь?

Я опустил руку ей ниже талии, прижал ладонью упругую попку и, как Наташке, пустил широкой неторопливой волной теплую «живую» силу.

Альбина сразу вытянулась, охнула, закрыв глаза, и расслабленно повалилась на спину. Я подхватил её на руки, занес в зал и положил на диван.

Несколько минут она лежала неподвижно, потом открыла глаза и сообщила:

— Какой же ты гад, Антон! Я тебя никому не отдам! Понял?

Она рывком села на диване, порывисто обняла меня, уткнулась губами мне куда-то в шею под ухо.

— Ты мой, только мой! Слышишь?

Я расслабленно улыбнулся:

— Обязательства обоюдные, надеюсь?

— Ты сомневаешься? — Альбина оттолкнула меня, посмотрела мне в лицо своими зелеными глазами, в которых я тут же стал тонуть.

— Не знаю, не знаю, — попробовал я отшутиться.

— Вот тогда узнаешь! — с угрозой в голосе пообещала Альбина. — Всё. Уходи. На сегодня хватит лобызаний.

— Чего? — я сделал непонимающе-бестолковое выражение лица.

— Иди, Антошка! — повторила она. — А то ведь я тоже не железная, хоть и получила своё.

Напоследок я всё-таки в прихожей умудрился чмокнуть её быстрым поцелуем в губы. Она рассмеялась:

— Ты прелесть!

* * *

Maman, к моему удивлению, не стала меня терзать вопросами на предмет «где был» и «что делал». Окинув взглядом мою старую форму, в которой я тренировался, а не выступал — я выложил её из сумки — спросила:

— Может, постирать? А то пахнет она… как валенки у дворника Тихона из «12-ти стульев».

Мы засмеялись почти одновременно. Maman у меня мировая!

Она подошла ко мне, обняла. Потом отстранилась, принюхалась:

— У Альбины был?

И ехидно добавила:

— Ты б ей нормальные духи подарил бы что ли…

Я на миг потерял дар речи, но потом всё-таки выдал:

— Не заслужила. Пока…

— Ого! — разулыбалась maman и легонько щелкнула меня в лоб. — Иди, ужинай, герой-любовник!

На ужин у нас было тушеное мясо и картофельное пюре. Жиденькое на молоке с добавлением пары долек тертого чеснока. Вкуснотища!

После ужина maman мне бросила:

— Занимайся!

А сама подалась в санузел. Стирку затеяла. Хотя, на мой взгляд, закинуть тряпки в «Аурику-70», а затем переложить в соседний отсек — центрифугу большого ума не надо. Во всяком случае, мою спортивную форму.

Я сначала занялся «вяленьким цветочком». Это уже стало своеобразной традицией. Цветок — жёлтая роза в горшке, стебель с полметра ростом, огромный бутон с полтора моих кулака, листья с пол-ладони — дал еще пару маленьких бутончиков.

А из четырех горшков на кухне из грунта прорвались едва заметные зеленые росточки.

Я старательно залил растения отстоянной водой, от души «полил» «живой» силой, добавляя соответствующие конструкты.

Только розочке это было уже не особо нужно. «Вяленький цветочек» нормально функционировал, выполняя свои задачи по формированию благоприятного климата и оздоровления помещения, а также, разумеется, положительно влияя на настроение, поглощая напрочь все негативные эмоции.

Вот с дубками была засада. Они росли и развивались быстрее, чем я предполагал. Через пару-тройку месяцев их уже надо будет высаживать в грунт. А это будет январь, ну, в лучшем случае, февраль. Даже не март и не апрель. Если только не высадить их временно в горшки, из каких в кинотеатрах пальмы растут. Я представил себе четыре пальмовых горшка в нашей малосемейке… Безрадостная картина вырисовывалась. Совсем безрадостная.

От медитации пришлось отказаться. Мало ли что. Лучше, когда дома никого не будет. Никто не будет мешать.

Зато занялся уроками. В кои-то веки сам сделал «домашку» по алгебре, химии (Молекула задала пару задач по вычислению валентности) и физике (тоже пара задач из задачника Рымкевичей).

Maman заглянула в комнату, одобрительно хмыкнула и снова скрылась то ли в санузле, то ли на кухне.

Глава 4

Школьные будни

Утро началось с пробежки до стадиона и обратно. Сначала накрапывал мелкий дождик, похожий на изморозь. Но стоило мне добежать до стадиона, как он усилился, стал поливать, как из ведра. Пришлось сразу же вернуться.

Maman огорченно вздохнула, увидев меня в таком виде, сказала:

— Раздевайся, одежду повесишь в ванной на веревки. Вчерашние постирушки сдвинь. Они почти высохли. Будешь уходить, на стулья их вывеси что ли…

Как только она ушла, я «потерялся для человечества», уйдя в Астрал.

После тренировок каналов я по привычке отработал-повторил конструкты магии Жизни, Разума и снова погрузился в мир Магии крови, на этот раз в главу или параграф общих заклинаний.

Вообще общих конструктов в Магии крови оказалось не так уж и много:

— заклинание поиска, то есть розыск объекта по следу, образцу крови или других частей тела — кусочков кожи, волос, ногтей и т.д.;

— заклинание «мостика» или «пути», то есть через это заклинание можно направить на объект любой конструкт от лечения и регенерации до паралича или проклятия;

— заклинание «глаза» и «ушей», позволяющее видеть глазами и слышать ушами объекта, разумеется, без его ведома. Объект об этом даже не будет подозревать.

В главе или параграфе учебника авторы упомянули, что есть и частные конструкты, но их изучение будет дальше.

В главе шли подробные (даже мне показалось чересчур подробные, прямо-таки занудные) рассказы об использовании этих самых заклинаний магами Жизни и Смерти.

Например, маг Жизни Изалитера по пятну крови на платке, привезенному ей родной сестрой Маршалла Хону, вылечила этого достойного мужа от лихорадки. Сестра Хону (и пошло описание приезда этой сестренки к магине Жизни, обед в её честь и всё такое). Сам процесс лечения занимал один абзац в конце рассказа. Пропустить описательную часть у меня не получилось. Следующий текст появлялся в учебнике строго по прочтению предыдущих строк.

Описание общих заклинаний, разбор их структур было аннотировано в следующей главе, которую я открыть не смог, исчерпав свою норму знаний на сегодня. Да и неудивительно, что не открыл. Сознание стало как-то меркнуть, очертания окружающих предметов расплываться. Как будто меня выталкивало из Астрала.

Я не стал сопротивляться, вышел из режима медитации и поднялся. Сразу же ощутил, как у меня затекли ноги. Взглянул на часы, чертыхнулся и стал лихорадочно собираться в школу. На часах было 8.15. Я просидел в Астрале рекордный срок — 45 минут!

В результате я опоздал на первый урок. Слава богу, это была литература. У Лаврухи я был в авторитете, поэтому без опаски постучал в дверь и попросил разрешения войти. Тем не менее, Нина Терентьевна недовольно поджала губы и ехидно поинтересовалась:

— Проспал?

— Нет, — ответил я. — Увлекся утренней самоподготовкой…

Мой ответ её немного обескуражил, в результате чего она просто махнула рукой, мол, заходи, коль припёрся.

Я сел на своё место, обменялся рукопожатием с Юркой Никитиным.

— Проспал что ли? — повторил он.

— Сказал же, увлёкся… — буркнул я.

Сюрпризов этот день не принес, если не считать очередные приставания со стороны Жазиль насчет выполнения обещания.

Виляя бедрами, подражая манекенщицам, она подошла ко мне на перемене, склонилась, упираясь локтями в парту, и чуть добавив в голос капризности, жалобно спросила:

— Антошик, ну ты же обещал… Ну, когда?

Это подстегнуло меня к мысли, что надо навестить Гену-фарцовщика, или как там его, Гершона Самуэльевича. Заодно и Альбине духи закажу. И маленький гешефт с этим Геной можно закрутить…

— На следующей неделе постараюсь принести, — пообещал я Ленке. — Понимаешь, не всё так просто. Мы ж не в Москве живём, где всякая фарца табунами бродит и у каждого угла продают твои любимые духи.

— А что у этой фарцы еще есть? — Ленка сразу «поймала волну».

— Какой фарцы? — деланно удивился я. — Я знакомых прошу привезти, которые в Москву ездят. Так что никакой фарцы, Ленчик, увы… С фарцой было бы проще.

Краем глаза я отметил, как Олежка Тараскин, глядя на её оттопыренную филейную часть, сглотнул слюну, а Димка Зеленчук в очередной раз нахмурился. Я весело подмигнул ему. Он поспешно отвернулся.

В общем, дел было много. И красной нитью поперек них шли соревнования по борьбе самбо, к которой я вдруг стал терять интерес. Ну, а какой может быть интерес, если ты знаешь, что можешь практически без труда победить любого соперника, включая тренера? Постепенно у меня формировалась мысль, что пора «завязывать» с этим спортом.

Кстати, в этот же день после предъявления Лаврухе грамоты за победу в ⅛ финала, которую она тут же забрала, меня разыскала физручка Коняева и объявила, что выставила мне «автоматом» пятёрку за полугодие. Но при этом отругала, что не сообщил заранее ей о своём участии в соревнованиях. Я тут же сказал, что очередной этап в субботу, пусть приходит к 9.00 в ЦСК. Коняева тут же «сдулась». В выходной день ей явно куда-то ехать, даже из-за участия её ученика в борьбе за городской кубок, не хотелось.

— В понедельник чтобы всё мне рассказал! Понял? — решила она.

— Хорошо, — согласился я.

Получалось, что занятия в секции стали отнимать у меня слишком много времени, которое я бы потратил на что-то более полезное. Хотя бы на ту же медитацию.

Комитетчики больше не объявлялись, и я начал успокаиваться. Впрочем, думаю, Денис бы нашел способ предупредить, если что.

После школы мы втроем, я, Мишка и Андрей рискнули зайти в «тошниловку № 7». Мы молча взяли 6 пирожков с повидлом заплатили за них 30 копеек. Никто нам не сказал даже слова. Только кассирша как-то подозрительно нахмурилась.

На ходу сжевали их и дали волю чувствам. Громче всех смеялся Андрюха. Хохотал так, что прохожие стали оглядываться.

— Не, ты видел, как она на меня смотрела? — повторял он.

Мишка отреагировал сдержанней, но не намного.

— Может, вернемся, еще что-нибудь купим? — предложил я.

— Не стоит, — покачал он головой. — Это уже садизм.

— А Жазилька-то тебя опять клеит, — сообщил Мишка возле своего подъезда. — Она уже Димцу собралась отлуп давать. Ты в курсах?

— Откуда, Мишель? — ответил я. — У меня сейчас только школа да секция. Продохнуть некогда. Соревнования вон на носу опять. Слава богу, хоть «эти» вроде отстали. Мне только этих приключений с Жазилькой не хватает. А ты откуда знаешь?

— Алёнка сказала, — ответил Мишка. — А ей Лариска. Она с Жазилькой дружит. Жаловалась, что кавалер у неё никудышний. Ни в кино, ни на дискач сводить не может. А ты вот даже подарки делаешь.

— Раньше надо было думать! — ухмыльнулся я. — Год назад она даже со мной не здоровалась.

— Ха! — засмеялся Мишка. — Кто ты был год назад? Ладно…

Он протянул мне руку:

— До завтра.

— До завтра.

Глава 5

Очевидное-непонятное или интриги контраззведки

— Слушаю, полковник Зотов! — полковник Зотов поднял трубку телефона ВЧ. По телефонам спецсвязи положено было представляться. Никогда не угадаешь, кто тебе звонит, подчиненный или начальство из Центрального аппарата.

— Здравствуйте, уважаемый полковник Зотов, — донесся язвительно-ехидный голос. — Пушкарский моя фамилия. Если, конечно, вам еще интересно.

Сбитый с толку тоном бывшего однокурсника Зотов даже привстал в кресле.

— Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! — громко сказал он. — Как у Вас дела, Виктор Иванович?

— У меня? — в трубке раздалось издевательское хихиканье. Зотов проглотил внезапно возникший в горле комок. Такой тон со стороны хоть и однокурсника, но всё же генерал-лейтенанта не предвещал ничего хорошего.

— Я хочу узнать, как твои дела! — вдруг рявкнул его однокурсник. — Ничего не хочешь мне сказать, а?

— А что случилось? — испуганно выдавил Зотов, чувствуя, как по спине стекает ручеек пота.

— Что? — возмущенно повторил Пушкарский. — Ты, гад, враг народа, где должен быть вчера?

— Где? — не понял Зотов, ощутив, как намокли от пота волосы на висках.

— Млять! — выругался снова Пушкарский. — В Москве ты должен быть! На площади имени Дзержинского! Ты позавчера вечером должен был привезти своего грёбанного народного целителя, а на следующий день тащить его за шиворот сюда.

Зотов побледнел, вытер со лба рукавом выступивший пот.

— Простите, товарищ генерал-лейтенант, — выдавил он. — Я вас не понимаю… Какого народного целителя?

— Млять, не понимает он! — снова рявкнул Пушкарский. — Шеф! Большой шеф тебя целый час ждал самолично! Председатель КГБ ждал какого-то сраного полковника целый час! А товарищ сраный полковник ни ухом, ни рылом не ведет, сидит в своем Задрючинске и хреном об стол постукивает от безделья!

В трубке стихло. Видимо, Пушкарский переводил дух.

— Виктор Иванович, — пользуясь моментом, проблеял Зотов. — Я Вас не понимаю. Вы, может, спутали меня с кем-то…

— П*зда тебе, полковник! — уже спокойным тоном сообщил Пушкарский. — Возможно, мне тоже. Но тебе раньше.

Трубка запищала длинным противным гудком. Так в ВЧ-связи отражался конец сигнала, когда собеседник клал трубку.

Зотов откинулся на спинку кресла, дрожащей рукой достал носовой платок, промокнул лоб. С минуту он думал, что лучше — выпить рюмочку коньяку или положить под язык таблетку валидола. Остановился на валидоле. Сердце и так колотилось, как после километрового кросса на время в далёкой юности. На задворках сознания крутилась мысль насчет целителя, но, как он не пытался сосредоточиться, вспомнить не получалось.

* * *

Через три дня в областное Управление КГБ приехали два невзрачных инспектора из Центрального аппарата с предписанием о проведении внеплановой проверки оперативно-розыскной деятельности по линии работы 5-го отдела.

Первым делом инспекторы прошерстили всё: оперативные дела и разработки, личные дела оперативных источников, даже бухгалтерскую документацию, касающуюся выплаты вознаграждений сексотам.

После этого инспекторы опросили всех по данной линии работы, начиная от начальника Управления и заканчивая оперуполномоченным Ершовым. Вопрос был один — про народного целителя. Все разводили руками, дескать, знать не знаю, ничего не ведали. Даже Ершов. Только Устинов наотрез отказался от разговора с инспекторами.

— Я написал рапорт об увольнении, — пояснил он. — Генерал его подписал. Со дня на день жду подтверждения из Москвы. Так, что лесом, товарищи проверяющие, лесом!

— Уволиться можно по-всякому,- попытался надавить на него один из инспекторов. — Можно по-хорошему, а можно и с волчьим билетом. Так, что даже в дворники не возьмут.

— Не возьмут в дворники, возьмут в сторожа! — отрезал Устинов.

— Кому и за что было выплачено вознаграждение? — спросил другой инспектор, демонстрируя ведомость на 1000 рублей — единственный подозрительный документ, который они нашли.

— Оперативному источнику за информацию о воровском общаке общей суммой свыше 30 миллионов рублей, — ответил Устинов. — Спросите у руководства, они знают.

Увы, никто из руководства этот документ прокомментировать почему-то не смог.

Захватив эту ведомость, инспекторы убыли в Москву, напоследок не удосужившись даже побеседовать с начальником Управления.

Такого показного неуважения никто из сотрудников Управления припомнить не мог.

Впрочем, через месяц за обилием текущих дел и различных мероприятий об этом стали забывать. Тем более, что никакого акта о выявленных недостатках в работе оперативного состава Управления инспекторами не составлялось и претензий не предъявлялось.

Глава 6

Самбо, паспорт, фарцовщик

Никто из комитетчиков ни дома, ни в школе, ни в спорткомплексе «Динамо» не появился и в четверг. Неужели получилось? А почему бы и нет? Зотов же, согласно данному ему внушению, должен уничтожить все документы обо мне. Устинов и Ершов, надеюсь, будут молчать. Очень надеюсь. Иначе, действительно, останется только бежать.

Уроки я отсидел как всегда. Меня не спрашивали, я не рвался отвечать. С утра после первого урока Мишка поинтересовался:

— Ты нормально?

— Нормально, — отмахнулся я. Общаться ни с кем никакого желания не было.

— Точно?

— Точно!

После уроков я поспешно ушел домой, не дожидаясь друзей. Они собрались за пирожками, только уже в домовую кухню. А у меня времени было в обрез.

На секции отзанимался вместе со всеми. Тренер разве что только сообщил, что соревнования в субботу там же. Приходить в то же время. Захватить с собой в обязательном порядке документы и динамовскую фирменную форму, которую он мне выдал.

— До трех освободишься точно, — сказал он мне. — Две схватки. Может, даже раньше. Я тогда твою грамоту у судей заберу. В следующий вторник у меня сам возьмешь.

— Вы так говорите, Геннадий Николаевич, как будто я уже вышел в полуфинал! — съязвил я.

— А разве нет? — осклабился Смирнов. — Нет у тебя там достойных соперников. Так считай, ты на финишной прямой!

Этот спич он выдал на построении при всей нашей группе товарищей, что отнюдь не поспособствовало укреплению взаимоотношений в коллективе между мной и остальными. Впрочем, меня это уже мало беспокоило. Я твердо решил «завязать» после «города», несмотря на то, что выиграю я его или нет.

Как и в прошлый раз, в «Блинную» меня не позвали. Даже не попрощались, когда начали расходиться. Меня это ничуть не задело. Я пошел звонить директору завода.

— В субботу к часу дня пришлите машину к главному входу Центрального спортивного комплекса. Сразу после соревнований я поеду к вам, — сказал я в трубку.

— Хорошо, — согласился Николай Васильевич. — Я тоже думаю, что удобней будет у меня дома, а не там…

Наверное, он подумал про квартиру Альбины. К ней я, кстати, сегодня не поехал. Завтра на работу ей планировал звякнуть. Чтоб не забывала.

А дома ждал сюрприз. Maman после приветствий даже за стол не посадила, объявила:

— Иди к тёте Маше. Там тебя кто-то из милиции ждёт уже целый час.

— Только не надолго! — крикнула она мне в спину. — А то ужин остынет.

Как выяснилось, ждал меня Вениамин Вениаминович Шишкин собственной персоной, который сидел с тётей Машей за столом на кухне. На столе красовалась полупустая бутылка «Каберне» и полшоколадки.

— Проходи на кухню, — скомандовала тётя Маша, открывая мне дверь. — Садись, сейчас чай пить будем.

— Не, тёть Маш, — отказался я. — Я ужинать пойду. Только с секции вернулся.

— Как у тебя дела, самбист? — Шишкин встал, шагнул навстречу, протянул руку.

— Нормально, — отвечая ему рукопожатием, сказал я. — Соревнования у меня.

— Знаю, поздравляю с выходом в четверть финала.

Шишкин сел, пригласил меня садиться. Тётя Маша убрала со стола бутылку, фужеры, оставив на тарелке кусочки шоколада.

— В школе как? Успеваешь? — продолжал допытываться милиционер. — Никто не обижает?

Я пожал плечами. С чего эти все вопросы, интересно?

— Вениамин Вениаминович, а что случилось-то? — поинтересовался я. — Есть вопрос ко мне какой? Так скажите, что ходить вокруг да около?

— Тебе 16 исполнилось? — строго спросил Шишкин. — Почему паспорт не получаешь? Знаешь, что можешь нарваться на штраф?

— Так это в течение месяца, — пожал плечами я. — Выдастся свободное время, схожу обязательно.

— Не выдастся, а иди немедленно! — приказал милиционер. — Прямо завтра после школы. Завтра тебя в паспортном столе ждут. Заполнишь заявление и принесешь фотокарточки. По срочному заказу они делаются в фотоателье за час. Понял? В 16.00 чтоб как штык был у начальника паспортного. Я договорился.

— Понял, — ответил я. Если уж пошла такая маза, надо пользоваться.

— И еще, — Шишкин усмехнулся. — У тебя какие планы после школы?

— Я еще не думал, честно говоря, — удивился я. — В институт, наверное, поступать буду. Комитетчики тоже вон интересовались…

— К себе на работу звали? — нахмурился Шишкин.

— Сначала на учебу, — соврал я. — Предлагали направление в Высшую школу КГБ.

— Ну, а ты что?

— Отказался, — скривился я. — Не по мне такая работа. Не нравится.

— А к нам не хочешь? — всё-таки задал вопрос Шишкин.

— Нет, — откровенно ответил я. — Тоже не хочу.

— Ладно, — кивнул головой Шишкин и добавил. — Тут Марию Гавриловну на праздничный концерт приглашают на день милиции, грамоту вручать будут за содействие в поимке особо опасного преступника.

Тётя Маша хмыкнула, сдерживая смех, потом вставила:

— Товарищ капитан мне вместе с приглашением даже револьвер мой с документами принёс обратно.

— Ну, наградной же, Мария Гавриловна! — сказал Шишкин. — А что вам самой-то ездить, ноги топтать?

— Кстати, Дубовицкого уволили по дискредитации, — сообщил Шишкин. — Участковый у вас здесь новый, молодой. Вроде парень нормальный. Придет, познакомитесь. Ты мой телефон-то не забыл? — обратился он ко мне.

— Где-то записан, — ответил я.

— Обращайся, если что.

Шишкин встал, направился на выход. Вслед за ним пошел и я. Ужин остывает.

За макаронами по-флотски я весь издумался — что же от меня хотел Вень Венич? Ведь всё, что он мне наговорил, в ауре горела желтыми искрами. Что же он всё-таки хотел?

На следующий день прямо перед первым уроком стоило мне заикнуться Нине Терентьевне о необходимости оформления паспорта, как она тут же освободила меня от занятий.

— Езжай! Езжай немедленно! — в приказном тоне отозвалась она. — Завтра доложишь. И смотри у меня…

— У меня завтра соревнования, Нина Терентьевна! — напомнил я. — В 9.00 начало. Я ж вам справку приносил.

— Тогда в понедельник!

Она даже погрозила мне пальцем.

Пришлось ехать. Я зашел домой за свидетельством о рождении, переоделся. Не фотографироваться же в школьной форме!

Фотокарточки для паспорта мне сделали по срочному тарифу за час.

С этим набором документов в половине двенадцатого я постучался в дверь кабинета начальника паспортного стола нашего РОВД.

Начальница паспортного стола милиционерша в мундире с погонами майора Ольга Ивановна Кручина (ударение на «и», а не на «у», о чём она меня сразу предупредила) посмотрела на меня, задумчиво сказала:

— Ковалёв? Ты ж к четырем должен подойти? Хорошо, что пораньше пришёл!

И загадочно пояснила:

— Пятница, понимаешь? Давай документы. И заполняй бланк в двух экземплярах.

После того, как я заполнил бланки, расписался, она протянула мне записку с цифрами:

— Идешь в сберкассу, платишь 2 рубля госпошлину. Квитанцию принесешь мне. Сберкасса через дорогу. Понял? Жду.

Минут через сорок (очередь пришлось выстоять, куда ж деваться?) я принес квитанцию с синим штампом.

— Молодец! — похвалила меня Ольга Ивановна. — Во вторник придешь ко мне за документом.

Свободного времени было вагон и маленькая тележка, и я набрал с таксофона номер Геннадия. Он оказался дома. Только как-то непонятно кряхтел и кашлял в телефон, всячески намекая, что сегодня и в ближайшие дни встречаться не сможет.

— В чём дело, Гершон Самуэльевич? — не выдержал я. — Что случилось?

— Скрутило меня, молодой человек! — недовольно прокряхтел фарцовщик. — Ревматизм. Что ж непонятного? Видите, на улице какая погода?

Погода на улице, действительно, не радовала: холодно, пасмурно, да мелкая противная изморозь до кучи.

— Я могу вас избавить от этой напасти, — предложил я.

— От какой? — буркнул в трубку еврей. — От этой паршивой осенней погоды? От неё избавить может только господь бог.

Я засмеялся.

— У меня есть волшебная таблетка от вашей болячки, — объявил я. — И она случайно у меня с собой. Через полчаса я буду у вас.

Конечно же, я опоздал. На целых десять минут. Геннадий, кряхтя и стеная, открыл мне дверь. Укоризненной фразы насчет «точности — вежливости королей» я не услышал.

У скрюченного, стоящего передо мной буквой «г» еврея поясница была обмотана толстой шалью, а лицо светилось немыслимой скорбью. Вылитый Коробейников из «12-и стульев».

— Я надеюсь, молодой человек, вы не шутили насчет волшебных таблеток, — проскрипел он, поворачиваясь ко мне задом. — Дверь сами прикройте, только поплотнее, и закройте на цепочку, пожалуйста.

Цепочка на двери выглядела посолиднее, чем какая-нибудь цепь на будке волкодава…

Я разулся, снял куртку и последовал за ним в зал. Гершон Самуэльевич сел в кресло, опираясь на трость двумя руками. Я расположился в кресле напротив.

— Скрутило меня, — пояснил он. — Денис Владимирович упомянул, что вы имеете некоторое отношение к народной медицине и иногда практикуете лечение нетрадиционными методами. Об этом я, собственно, вспомнил, когда вы позвонили мне. Иначе бы мы с вами не встретились бы.

Он замолчал, выжидающе глядя на меня. Я весело осклабился.

— Запросто, — заявил я. — У вас, кроме ревматизма, еще и сердечко пошаливает, и язва в желудке имеется. И, как мне кажется, диабет имеет место быть, как и пара камней в почках справа.

— Господин, простите, товарищ Устинов просветил? — язвительно поинтересовался старый фарцовщик и возмутился. — Надеюсь, ваш смех не имеет отношения к моему состоянию?

— Не угадали, Гершон Самуэльевич, — осклабился я. — Помните анекдот про того, кто рентген изобрел? Немцы заявили, что это был их физик Рентген, а наши в ответ, что еще в 16 веке царь Иоанн Грозный своим боярам говорил: «Я вас, млядей, насквозь вижу!» Это по первому вопросу.

Еврей усмехнулся, но очень уж криво. Я продолжил:

— Я вас могу вылечить, уважаемый Гершон Самуэльевич, от всего этого безобразия. У вас даже зубы новые вырастут.

— Юноша! — скривившись в очередной раз, через силу выдавил еврей. — Я считал вас более серьезным человеком. Вы же тут мне продолжаете нести какую-то ерунду. Извините, но покиньте мой дом… Мне не до споров с вами. Совсем.

Я видел, что ему не до споров со мной. Еврей сидел передо мной в старых тренировочных штанах, клетчатой видавшей виды рубахе, вокруг поясницы обмотанный шалью, еле сдерживался, чтобы не застонать от терзавшей его боли.

— Ладно, — решился я. — Сейчас.

Я встал, сходил на кухню, нашел граненый стакан, налил полстакана воды из чайника с плиты, принес в зал. На виду у Гершона Самуэльевича демонстративно подержал стакан в руках, поставил на ладонь, взглянул через него в окно на свет, протянул ему:

— Пейте!

Гершон Самуэльевич осторожно взял стакан в руки, нахмурился:

— Это что?

— Пейте, пожалуйста, Гершон Самуэльевич!

Он отпил глоток, другой. Во время второго глотка я запустил в него конструкт «айболита». Мне почему-то показалось, что процесс лечения надо с чем-то связать — с «заговоренной» водой, травами или еще чем-то. Чтобы показать еврею, что я не волшебник, не маг, а кто-то попроще, например, травник или знахарь. Хотя для него я всё равно буду чудотворцем.

Гершон Самуэльевич выпил воду до дна, поставил стакан на бортик книжного шкафа. Замер, закрыв глаза. Заклинание действовало мгновенно. Осторожно встал, сел. Снова встал. Подозрительно взглянул на меня:

— Вы хотите сказать, что вылечили меня?

— Нет, — отрицательно покачал я головой. — Чтобы вылечить вас от всех ваших болячек полстакана заговоренной воды недостаточно. Чуть-чуть поправить вам здоровье — да.

Еврей повернулся вправо, влево. Присел, как на физкультуре, вытянув руки вперед, встал, присел, встал.

— Ну, у меня уже не болит ничего! — довольно воскликнул он.

— А язва? А диабет? А камешки справа? — хмыкнул я. — Да и сердце тоже.

— Хорошо! — еврей развязал и снял с пояса шаль. — Что вы хотите?

Он вышел в другую комнату, оставив дверь открытой.

— Говорите, говорите! — крикнул он. — Я слушаю. Сейчас переоденусь и выйду.

— Я вылечил одного человека от врожденного диабета полностью, полностью поправил ему организм, — сказал я. — Он должен был мне заплатить пять тысяч рублей. Он решил меня обмануть. В результате заплатил больше. Вы ж понимаете, что знахарь может не только лечить…

Гершон Самуэльевич, уже в другом одеянии, в спортивном костюме, стоял в дверном проёме и внимательно меня слушал. Я развёл руками.

— Понимаете, это совсем не высокая цена за полностью обновленный организм. Когда ничего не болит вообще — ни зубы, ни сердце. Мне же потом после всех этих процедур приходится очень долго восстанавливаться самому. Да и всякие ингредиенты для этого прикупать тоже не так-то просто…

Гершон Самуэльевич сел в кресло напротив меня. Он выглядел уже совсем по-другому, заклинание подействовало.

— Но пять тысяч это всё равно очень много, Антон, — сказал он осторожно.

— Я уже говорил, что можно вернуть всё обратно, — засмеялся я. — Хотите верну?

— Нет, нет, — Гершон Самуэльевич выставил руки вперед ладонями ко мне. — Не надо. Но вы же, я вас правильно понял, не довели лечение до конца? Да и пяти тысяч у меня здесь нет…

— Не довел, — согласился я. — Я только чуть-чуть подлечил ваш ревматизм. Через неделю вас опять скрутит. Увы…

А насчет денег хитрющий еврей соврал. Были у него деньги! Правда, и я немного слукавил. Заклинание будет действовать гораздо дольше, хотя я и совсем мало в него вложил силы.

— Я подумаю, — кивнул головой Гершон Самуэльевич. — Что я вам должен?

— Сейчас мне нужно два флакона хороших духов, — сказал я. — Горячий крепкий чай и что-нибудь высококалорийное, типа шоколада, чтоб восстановиться.

На самом деле чай и шоколад мне были не нужны. Не так много сил потребляли готовые конструкты. Но еврею надо было обозначить, что процесс его лечения достаточно трудоёмкий и мне требуется восстановление.

— Сейчас!

Он ушел на кухню. Я услышал, как еврей зажег газовую плиту, громыхнул чайником.

— Может, лучше кофе? — услышал я. — У меня есть чудесный заварной немецкий «Якобс-Монарх».

— Нет, спасибо, — ответил я. — Крепкий черный сладкий чай.

Пока чайник закипал, фарцовщик принес из комнаты две коробочки, протянул мне. Обе французских «Климы».

— Других, увы, сейчас нет, — пожаловался он. — Ни польских, ни «Шанели», ничего. Надо заказывать. Я вообще не имею такой привычки хранить товар дома. Несмотря, — он хитро улыбнулся, — на определенное покровительство со стороны некоторых товарищей.

Я покрутил в руках симпатичные синие коробочки.

— Гершон Самуэльевич, — я посмотрел еврею в глаза. — А как вы смотрите насчет маленького совместного гешефта?

— Какого гешефта? — сразу заинтересовался еврей.

За столом под крепкий сладкий индийский чай да вприкуску с шоколадом я ему рассказал вкратце, что могу помочь избавиться не только от диабета, но и онкологии, сердечных заболеваний и прочих болячек.

— С ДЦП связываться не хочется, болезни мозга, типа, слабоумия, сами понимаете, тоже, — развел руками я. — Моя ставка пять тысяч. Всё, что сверху — ваше. Опять же, только после осмотра. Мало ли что. Сразу давать обещание как-то чревато. Разумеется, если заболевание простое, язва или те же камни в почках вывести, то ставка будет меньше

— В качестве примера, подтверждения я сейчас вам готов провести сеанс полного оздоровления, — продолжил я.

— Но… — Гершон Самуэльевич что-то хотел сказать, я перебил:

— Посмотрите, пройдете медосмотр в больнице, а потом решитесь. Да я, думаю, вы и в больницу не пойдете. Сами поймете, почему? И с оплатой тогда решите сами.

Еврей согласился.

Я провозился с ним до половины четвертого. Вместе с еще одним «айболитом» закачал «хвост ящерицы» (скорый стоматологический сюрприз!), покачал, используя принцип «кольца», «живую» силу через почки, сердце (одна рука на груди, другая на спине). Для диабета хватило «айболитов».

Гершон Самуэльевич всё это время лежал с закрытыми глазами на спине на диване, видимо, прислушиваясь к своим ощущениям. Когда я закончил и объявил ему об этом, он поднялся, сел, поводил плечами.

— Вроде полегче! — и улыбнулся.

— Сделайте мне чаю, пожалуйста, — попросил я. — А пока воспользуюсь вашим телефоном.

— Да, да, конечно! — еврей скрылся на кухне. Телефон стоял в прихожей. Я по памяти набрал номер Альбины. Время было еще рабочее — 15.45. Девушка заканчивала в 16.00.

Трубку снова взял её коллега.

— Добрый день, — сказал я. — Можно Альбину Федоровну услышать? Это её брат.

Мы условились, чтобы не нервировать «Димочку», я по телефону буду называться братом.

— Привет! — услышал я её жизнерадостный голос. — Как дела? Как школа? Много двоек нахватал?

— Глумишься? — улыбнулся я. — Ты сегодня чем занимаешься вечером?

— Я с Ириной в кино договорилась сходить, — немного растерянно объявила девушка. — Но, если надо, я отменю.

— Мне пять минут надо, — сообщил я. — Может, до кинофильма пересечемся, где тебе удобнее будет, а?

— Я не одна буду, — вполголоса напомнила она.

— Ничего страшного, мне только надо кое-что тебе передать.

— В половине пятого на остановке на площади Театральной. Нормально? Успеешь?

До остановки «Площадь Театральная» мне ехать было с полчаса.

— Постараюсь! — решил я. — Но ты, если что, обязательно меня дождись!

— Хорошо, — она положила трубку.

Я прошел на кухню, взял в руки кружку с чаем, сделал глоток. Ммм, замечательно! То, что нужно. Чай был крепким, ароматным и очень сладким.

— Ваша девушка? — улыбаясь, многозначительно поинтересовался Гершон Самуэльевич. — Извините, но вы очень громко разговаривали.

— Хуже, — отозвался я. — Ведьма.

И поймав его недоверчиво-недоуменный взгляд, добавил:

— Самая настоящая ведьма. И я совсем не шучу.

Гершон Самуэльевич без улыбки, совершенно серьезно посмотрел на меня, вышел, через несколько минут вернулся и положил на стол стопочку купюр.

— Здесь 500 рублей вам в качестве аванса. Остальные я, извините, отдам позже.

Он замялся.

— После похода по врачам, — я помог закончить его мысль.

— Да, да, — кивнул он. — И вот вам 10 рублей на такси. Негоже опаздывать на свидание к таким женщинам…

Разумеется, 2 коробки «Климы» я тоже забрал с собой. И, конечно же, подстраховался, под заклинанием подчинения запретив фарцовщику сообщать кому-либо любым способом мои конкретные данные — фамилию, имя, отчество, и другую информацию, которая может указать на меня.

Свидание с Альбиной получилось скомканным, даже сумбурным. Я прибыл первым. Постоял под крышей остановки минут пять, прежде чем подошла «пятёрка». Альбина с Ириной вышли после того, как схлынула основная масса выходящих пассажиров. На этот раз моя подруга (ого, я её уже начал считать своей подругой!) была одета в серую длинную болоньевую куртку, невзрачную, но превосходно защищающую от такой непогоды.

Целоваться и обниматься под дождём да еще и на глазах её подруги ни она, ни тем более я, не рискнули. Я протянул ей коробочку и заметил:

— Держи! Презент небольшой. Maman настаивает, чтобы ты духи сменила, я подумал, что эти будут самое то!

Альбина сначала нахмурилась, сжав губы, решив сказать в ответ что-то нелестное. Но потом обратила внимание на коробочку, взвизгнула и всё-таки чмокнула меня в щеку.

— Ладно, увидимся! — улыбнулся я. — А то мне тоже бежать надо.

Уходя, я, чуть обернувшись, заметил краем глаза, как Альбина что-то говорит и демонстрирует коробочку подруге.

Глава 7

Когда суббота совсем не выходной

Соревнования в субботу я, конечно, выиграл. День прошел по той же схеме. Смирнов меня встретил в вестибюле, сразу потащил в раздевалку, потом забрал документы и мы пробежались по врачам, взвесились.

Спортсменов в зале оказалось значительно меньше. Детишек не было совсем. Прибавилось число зрителей на трибунах на втором ярусе над залом, в том числе людей в милицейских серых мундирах и в погонахс большими звездами.

— Начальство приехало, — на ухо шепнул Смирнов. — Покажи класс. Понял? Чтоб красиво, как ты можешь.

Он даже встал и кому-то там на втором ярусе помахал рукой. А мне стало скучно. Первая схватка по жеребьевке выпала как раз мне. Я прогнал силу по каналам, усиливая мышцы. Нечестно? Может быть, но мне хотелось побыстрее отделаться.

Первый противник мне достался какой-то мелкий, но жилистый, прыгучий. Он даже не «танцевал», а скорее прыгал вокруг меня, пытаясь провести захват, уцепиться за рукав, за отвороты куртки. Его прыжки вокруг меня, уклоны туловищем из стороны в сторону напоминали скорее движения боксера, чем борца. Всё-таки у борцов более статичные движения, экономные.

Я сначала привычно сбивал его попытки, изображая активную оборону и не предпринимая атакующих действий, тем самым провоцируя его дальше на атаки.

Наконец он всё-таки ухватил меня за отворот одной рукой, за рукав другой, попытался сбить равновесие и провести бросок, но, увы… Я с силой потянул его на себя, подсекая ему ноги. Практически чистая классическая передняя подсечка. Плюс навалился на него, взял в локтевой захват голову, раскинул ноги пошире, а его руку взял на болевой. Соперник, сдаваясь, поспешно застучал ладонью по ковру. Победа!

Судья поднял мою руку, мы поручкались с соперником. Я опустился на скамью рядом с тренером.

— Тебя начинают бояться, — вполголоса объявил он. — Все схватки заканчиваешь на первых минутах да еще практически чистыми победами.

— Следующая когда? — спросил я. — А то меня люди ждут.

Смирнов с удивлением посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Следующего поединка пришлось ждать полтора часа. Оказалось, он был последним в сегодняшних соревнованиях. Моим соперником на этот раз оказался кавказец, то ли дагестанец, то ли чеченец. Парень с неплохой физической подготовкой, тоже вёрткий, как и первый, напористый. Разве что с техникой у него было плоховато.

Он попытался навалиться на меня, ухватить, расшатать, при этом лупя своими ногами чуть ли не впинковую по моим. Судья замечаний не делал, то ли не замечал, то ли не посчитал нужным расценить это как нарушение.

Ладно. После особо болезненного удара в голень я разозлился, уцепился за отвороты куртки, потянул соперника на себя, обозначая, что буду проводить переднюю подсечку. Дагестанец попытался отшатнуться. Он почувствовал, что я значительно сильнее его.

Я оказался не только сильнее, но и быстрее. Перехватился правой рукой от отворота за рукав и, подшагнув вправо ему за спину, подбил опорную ногу точно под пяточку. Приложился он сразу на лопатки. И достаточно жестко, не успев сгруппироваться. Я не стал проводить удержание, отойдя в сторону. Он секунд пять полежал на ковре, перекатившись со спины на бок, поднялся и отскочил в сторону, держась за локоть.

К нему сразу подскочил его тренер, потом подошел судья. Они обменялись фразами, после чего была объявлена моя победа. Соперник при падении повредил руку. Пожимать мне руку он отказался, только кивнул.

— Получите за меня грамоту, ладно? — спросил я у Смирнова. — А я во вторник тогда заберу. Хорошо?

— Ладно, заберу, — кивнул тренер и, ухватив меня за руку спросил, — да что с тобой творится, парень? У тебя впереди такие перспективы! А ты поник, как…

— Устал, — отмахнулся я. — Школа, уроки, беготня всякая…

Я не стал говорить, что потерял интерес к спорту, что у меня другие приоритеты появились в жизни. Зачем?

— С девушкой проблемы? — вдруг спросил Смирнов. — Да брось… Хочешь, я тебя с девчонками из секции художественной гимнастики познакомлю?

— Нет, не с девушкой, — улыбнулся я. — Я побегу, а то у меня дела еще есть.

Машина, серая «24-я волга», стояла у подъезда, хотя до расчетного времени было еще 15 минут. Директор топтался возле неё.

— Добрый день! — он поздоровался со мной за руку. — Вы всё закончили? Поедем?

Я пожал ему руку.

— Да, я готов.

Он пригласил мне садиться сзади, сам сел рядом с водителем. Дорога заняла неожиданно много времени, почти 40 минут, несмотря на сравнительно небольшую транспортную загруженность улиц. Директор, как оказалось, жил на самой окраине города, в противоположном от завода районе, к тому же в старом двухэтажном доме да еще и на первом этаже.

Всю дорогу он молчал, подав мне знак перед тем, как сесть в машину, приложил палец к губам, указав глазами на водителя.

— Жди! — коротко приказал директор водителю, как только мы въехали во двор. Двор тоже был… своеобразен. Посередине детская площадка со всякими лесенками, ракетами, турниками, качелями. Вокруг кусты, четыре клумбы с обвязанными тканью на зиму высокими цветами (наверное, розами). Чуть дальше десяток капитальных гаражей из белого кирпича.

И квартира в этом старом доме оказалась неожиданно большой — трехкомнатной, с высокими потолками, просторными комнатами, большими окнами.

— Проходите, Антон! Раздевайтесь!

Навстречу нам вышла давешняя хозяйка, с которой я познакомился при определенных обстоятельствах на квартире Альбины. Она несколько церемонно-холодно поздоровалась со мной, потом кивнула мужу. Тогда я это не ощутил, а вот теперь в полном объеме прочувствовал — от неё прямо-таки веяло подавляющей властностью. Нетрудно догадаться, кто в этом доме был настоящий хозяин.

— Это Антон, — поспешно представил меня Николай Васильевич. — Это моя жена, Валентина Викторовна.

— Очень приятно, — отозвался я. Валентина Викторовна опять медленно-церемонно, словно особа царских кровей, протянула мне руку, которую я осторожно пожал, точнее, слегка коснулся.

Я поставил свою сумку со спортивной формой, разулся, снял куртку.

— Пройдемте в залу, — предложила хозяйка. Прямо так и сказала — «В залу». Я мысленно усмехнулся, но послушно направился за ними. Босиком, в носках. Тапочки мне не предложили. Впрочем, паркетный пол блестел, как те самые «фаберже» у кота, не испачкаешься.

Мебель в зале была… мягкая. Очень мягкая. Красивая, как в фильмах про дореволюционные времена. И, наверное, дорогущая. Но не совсем удобная. На таких креслах-диванах-кушеточках хорошо сидеть, а вот лежать совершенно невозможно. В кресло сел, меня со всех сторон обжало мягкими подлокотниками, спинкой. Диван узкий, с высокой спинкой.

Я пошевелился в кресле, откинулся на спинку. Красота!

— Вырасту, разбогатею, обязательно такой себе заведу! — пошутил я. Моя фраза осталась без реакции, что у Николая Васильевича, что у Валентины Викторовны.

— Мне надо похудеть, — взяла в свои руки разговор хозяйка. — Освежить кожу. Ну, вы понимаете, чтобы вот…

Она указала на мужа:

— Как он стал. Он же моложе лет на 10 стал выглядеть! Я тоже так хочу.

Странно, я бы не сказал, что она была такой уж полной для того, чтобы худеть. Наоборот, фигура у неё была скорее худощавой, особенно для своих лет. Сейчас-то я её разглядел получше. При первой нашей встрече она была в мешковатом пальто да еще с пышным меховым воротником. В нём она мне показалась действительно корова коровой.

— Всё в наших руках, — улыбнулся я. — Вам стоит переодеться. Наденьте что-нибудь поудобнее, спортивный костюм, например.

Я указал на её халат.

— В этом будет неудобно лежать во время процедуры…

Она вскочила, направившись сразу в комнату.

— Николай Васильевич, не забудьте насчет чая, — напомнил я директору. — Крепкого, сладкого. И, если есть, Шоколад.

Он кивнул. Открылась дверь в комнату. В зал выглянула девчушка лет 10–11, рыжая, конопатая, словно солнышко. Кивнула мне, весело улыбаясь:

— Здрасьте, дяденька!

— Здрасьте, тётенька! — улыбнулся я.

— Маша, иди к себе, не мешай, — строго отозвался Николай Васильевич. На его лице появилась теплая улыбка. Девчушка поспешно захлопнула дверь, озорно высунув язычок.

— Вот оторва! — совершенно искренне улыбнулся Николай Васильевич. — Дочка наша…

Из комнаты вышла хозяйка в шерстяном спортивном костюме, села на диван.

— Вам надо бы прилечь на диван, — посоветовал я. — Так будет удобнее.

— Принеси подушку! — то ли приказала, то ли попросила она мужа. Николай Васильевич мгновенно сорвался с места в комнату, тут же вернулся с подушкой в руках, аккуратно положил на диван.

Валентина Викторовна прилегла, вытянула ноги, закрыла глаза и спросила:

— Что дальше?

Я сел рядом на стул.

— Дальше? Дальше не мешайте мне! Я работаю!

Я наложил на Валентину Викторовну конструкт сна, потом «айболит». Со здоровьем всё у неё было в порядке, разве что щитовидка да поджелудочная светились неярким красным цветом. «Айболит» с этим прекрасно справится. После этого я скастовал на женщину «хвост ящерицы», добавив силы больше обычного. Вот теперь она помолодеет. И зубы новые вырастут вместо двух золотых справа снизу.

Директор сидел рядом, глядя на меня. Я еще раз демонстративно поводил руками над телом его жены, «наводя туман», дескать, не всё так просто.

— Дяденька, а что ты делаешь? — неожиданно сзади меня раздался шепот. Я чуть ли не подскочил, повернулся. Рядом встала давешняя девчушка и с любопытством таращилась то на меня, то на маму. Интересно, в кого она такая рыженькая уродилась?

— Маша! — страшным шепотом отозвался Николай Васильевич. — Не мешай! Ступай к себе немедленно!

Девочка развернулась, обиженно направилась в комнату.

— Стой! — почти крикнул я. — Иди сюда!

Я не успел «выключить» магическое зрение. Маша остановилась, повернулась к нам.

— Давно у тебя болит коленка? — спросил я.

— Да она и не болит почти, — Маша задумалась. — С лета, наверное. Я в деревне упала во дворе. Вот и иногда болит. Но не сильно.

— Ладно, иди, — сказал я. — Мы сейчас чай попьем и вернемся.

— Идём на кухню! — скомандовал я. Николай Васильевич удивленно подчинился.

Мы сели за стол. Я налил себе одной заварки, совсем не добавляя кипятку, насыпал три ложки сахару, размешал. Сделал глоток, другой. Директор сидел и смотрел на меня.

— Что-то случилось? — наконец выдал он.

— Случилось? — переспросил я. — Случилось? Случилось!

Я чуть не взорвался. Еле сдерживаясь, тихим шепотом, чтобы не услышала его дочь, я сообщил Николаю Васильевичу в лицо:

— У твоей дочери выше колена кость почернела!

— Как почернела? — не понял он.

Я сообразил, что не могу ему объяснить природу своего магического зрения, а моих знаний в области медицины не хватает, чтобы поставить диагноз и доступно его описать.

— Выше клена у твоей дочери почернела кость, — повторил я. — Черный шарик величиной с орех. Я не знаю, что это — опухоль, раздражение, заболевание. Я не врач. Но от неё уже пошли паутинки вверх и вниз.

— Не может быть! — недоверчиво ответил директор.

Я закрыл глаза, успокаиваясь. Внутри меня бушевал пожар.

«Я тут лечу глистов у самовлюбленной бабы, а рядом скоро будет умирать её дочь!» — подумал я.

— Завтра нам к врачу надо, я так понимаю? — спросил Николай Васильевич. Я с жалостью посмотрел на него. Возможно, он меня понял и, пряча глаза, пробормотал:

— Если вы нам поможете, сколько я буду должен? Понимаете, у меня сейчас несколько стесненное положение…

Я едва сдержался, чтобы не высказать ему, взрослому человеку, всё, что я о нём в данный момент, подумал.

— Пошли!

— Куда?

— Машу лечить будем!

С девочкой пришлось немного повозиться. Хорошо, уже был опыт — с лечением соседа деда Пахома.

Я уложил девчонку на кровать в её комнате. Сантиметрах в пяти выше колена едва выделялся почти незаметный простому глазу бугорок размером с горошину. Я его и заметил-то благодаря магическому зрению.

Показал отцу.

— Видите?

— Что? — не понял Николай Васильевич.

Я нажал на вздутие пальцами. Девчонка взвизгнула от боли. Николай Васильевич ухватил меня за руку.

— Ей больно!

— Конечно, больно! — ответил я, вырывая свою руку. — Я уже сказал, что там кость чернеет! А вам похудеть важнее!

Я сразу же наложил на девочку заклятие сна.

— Вам что-нибудь еще нужно? — примирительным тоном спросил Николай Васильевич.

— Нужно! — отрезал я. — Не мешайте!

Сначала с помощью щупальца «мертвой» силы я убрал невидимые простому глазу черные волосинки, идущие от черного ядра вверх-вниз. Одна, самая длинная, выросла вверх по бедру сантиметров на десять. Остальные, слава богу, были значительно короче — по 3–4 сантиметра.

Как только выжег их, приступил к самому «орешку». Черное образование выросло на кости и выглядело, как гриб чага на стволе дерева. Я аккуратно «обжёг» этот своеобразный «грибок» со всех сторон, заставляя его съежиться, усохнуть, уменьшиться в размерах. Работа требовала ювелирной точности. Стоило чуть промахнуться, и жгут «некросилы» прошелся бы по костям, по нервам, по тканям организма. Страшно подумать, к каким последствиям это может привести. Некроз, отмирание тканей? Гангрена? Вполне может быть? Почему-то я был уверен, что справлюсь и не допущу этого.

«Орешек» постепенно превратился в «горошину», уменьшившись раза в два. Я не удержался, потрогал его через кожу пальцами, не опасаясь реакции — девочка крепко спала. «Горошина» свободно ходила под кожей. У меня возникла идея.

Раздался звонок в дверь. Директор вздохнул, поднялся, бросив мне:

— Я сейчас…

Как будто от него что-то зависело. В прихожей послышался недовольный мужской голос, потом спор, который прервал директор:

— Жди! Сколько надо, столько и будешь ждать!

— Мне нужно лезвие! — скомандовал я директору, когда тот вернулся в комнату. — И бинт.

— Ага, сейчас!

Я прижал кусок бинта к ноге девочки, чиркнул лезвием по коже.

— Ой! — не выдержал Николай Васильевич.

Сдавил «горошину» пальцами и вытащил её из раны, тут же накладывая конструкт «айболита». Рана мгновенно затянулась.

Я довольно улыбнулся, вытер кровь с бедра спящей девочки, потом со своих рук. Кое-как вытер «горошину» и протянул её директору:

— Держите! На память!

Николай Васильевич аккуратно, двумя пальцами взял у меня с ладони темно-коричневый комочек.

— Это?..

— То, что у неё выросло на кости, — пожал я плечами.

— Она опасна?

Я улыбнулся, развел руками:

— Нет, я её практически убил. Да, чуть не забыл…

Я разбудил девочку. Маша стремительно села в кровати, посмотрела по сторонам:

— Папа…

— Машенька, посиди пока в своей комнате, — попросил Николай Васильевич. — Посиди, девочка моя…

Голос его понятно дрогнул.

В зале я разбудил его жену. Прямо на глазах директора наложил на неё конструкт подчинения и скомандовал:

— Как только я уйду из квартиры, ты про меня забудешь!

Николай Васильевич смотрел на этот процесс ошеломлённым взглядом, открыв рот, но молчал.

Глава 8

Отдыхаем хорошо!

Директор сопроводил меня домой лично. Его водитель хотел что-то сказать насчет переработки, но Николай Васильевич его резко оборвал:

— Можешь прямо сейчас валить домой, только пешком. Завтра жду заявление по собственному…

Водитель сразу обиженно заткнулся.

На улице уже темнело. Я неожиданно для себя обнаружил, что провозился с домочадцами директора три часа. Когда выходили я влил в себя остатки холодного чая из своего бокала, кинул в рот плитку шоколада. Николай Васильевич, глядя на мои действия поморщился, и зачем-то хлопнул меня по плечу.

— Заверни к «Театральному»! — скомандовал директор, когда мы проезжали через площадь Театральную.

«Театральным», куда мы завернули, оказалось одноименное кафе, размещенное в пристройке областного драмтеатра.

— Пойдем, перекусим, — предложил Николай Васильевич и пояснил. — Дома как-то не с руки, понимаешь?

Я возражать не стал.

Кафе оказалось неожиданно уютным, по типу небольшого ресторана. Внутри, сразу за гардеробной, через арку размещался зал на десять столиков. Причем столики были не ширпотребовские алюминиевые, а самые что ни на есть дубовые. И стулья были им под стать.

Но директор меня повел чуть дальше, в коридор. Здесь оказались несколько (я увидел три двери) отдельных кабинок.

Внезапно возникший официант поздоровался и чуть ли не с поклоном предложил садиться.

— Два мясных салата, две котлеты «по-киевски», — начал директор.

— Нет, одну котлету, — перебил я. — Мне бифштекс с яйцом.

Я успел на столе разглядеть меню.

— Одну котлету «по-киевски», один бифштекс с яйцом, — согласился директор. — Бутылку армянского…

Официант понимающе кивнул.

— Лимончик там порежь, ну, как всегда, одним словом!

— И черный чай очень крепкий, сладкий прямо сейчас! — добавил я.

— Да, — опять согласился директор. — Чай побыстрей. И шоколад?

Он вопросительно посмотрел на меня.

— И шоколад! — кивнул я.

Официант ушел, закрыв за собой дверь. Директор молчал. Я тоже.

Исцеление жены и дочери Николая Васильевича мне далось неожиданно легче предыдущих. Я чувствовал, что не потратил даже четверти своих сил. Хотя каких сил? В основном, расход шел «некроэнергии». Может быть, поэтому я себя чувствовал вполне нормально.

Официант принес чайник, сахарницу, чашки. Я тут же налил в чашку одной заварки, всыпал две ложки сахару, размешал, сделал глоток. Тепло разлилось вниз по пищеводу. Нет, всё-таки определенная усталость имела место быть.

Официант снова заявился в кабинку, поставил на стол бутылку коньяку, две пузатых рюмки, блюдечко с нарезанным лимоном, положил на стол плитку шоколада «Гвардейский».

— Выпьешь? — вскрывая бутылку, поинтересовался Николай Васильевич.

— А давай! — махнул рукой я. Мы чокнулись. Если директор пил коньяк маленькими глотками, то я махнул сразу всю рюмку. Пищевод сразу обожгло. Я закашлялся, поспешно сунул в рот лимон. Николай Васильевич внимательно совершенно без улыбки посмотрел на меня.

— Что это было? — спросил он, хлопнув ладонью по нагрудному карману пиджака, где лежала завернутая в целлофановый пакетик «горошина».

— Я думаю, что рак, — честно ответил я и добавил. — Наверное.

— Я в понедельник её на анализ отдам, — сообщил директор.

В ответ я развел руками, мол, ваше право. Директор кивнул.

— Когда ты Машку лечил, — задумчиво сказал он. — У тебя глаза черные были. Ни белков, ни зрачков. Одна чернота. Я испугался.

— Ну, ведь всё хорошо, — улыбнулся я. — Хорошо, что всё хорошо кончается.

Он снова наполнил рюмки. Эту рюмку я выпил, как полагается, мелкими глотками, смакуя коньяк во рту и одновременно запуская у себя и «айболит», и «хвост ящерицы», чтобы нейтрализовать алкоголь.

— Мы с Валентиной так и не смогли завести еще ребенка, — мрачно сообщил Николай Васильевич. — Да и возраст уже.

Я не выдержал, хихикнул. Потом засмеялся. Не во весь голос, но достаточно громко. Директор нахмурился. Я улыбнулся и пояснил:

— Теперь сможете. Хоть сто порций!

За первой бутылкой почти сразу же последовала вторая.

Домой я попал в десятом часу вечера. Николай Васильевич, сам едва держась на ногах, проводил меня до квартиры, сдал на руки maman, церемонно поцеловал ей руку, попытался осмотреть квартиру, громко сообщив ей:

— Пора вам расширять свои жилищные горизонты!

И добавил:

— Заслужили… Заслужили! Ударным трудом на благо нашей Родины и химической промышленности в целом!

Он расплылся в пьяной улыбке, игриво подмигнул (maman от неожиданности потеряла дар речи), икнул, после чего засобирался домой. Разумеется, я вышел вместе с ним, провожая его до машины.

— Что это было? — шепотом спросила не отошедшая от шока maman.

— Начальство надо знать в лицо! — многозначительно ответил я и засмеялся.

— Это же Вострецов? — продолжала допытываться maman. — Николай Васильевич? Наш директор завода? Да?

Я улыбнулся, обнял её:

— Мэм! Как вы смотрите на то, чтобы улучшить наши жилищные условия?

Maman отстранилась, недоверчиво посмотрела на меня:

— Ну тебя нафиг, шалапут! Спать ложись немедленно!

И задумчиво добавила:

— От твоих выходок всего можно ожидать!

Глава 9

Дела руководящие

Директорский кабинет в заводоуправлении уступал размерами лишь кабинету секретаря парткома. И, в отличие от кабинета парткома, здесь не висели портреты членов политбюро — только Ленин, Брежнев да Косыгин. Кроме того, полки многочисленных книжных шкафов были заставлены папками с документами, а не собраниями сочинений классиков марксизма-ленинизма.

В понедельник, с самого утра, прежде, чем войти в свой кабинет, Вострецов дал команду секретарше в приёмной:

— Лидия Петровна! Найдите мне срочно Курченко и Качалина. Немедленно. Летучку проведем после обеда. Оповестите всех, пожалуйста.

— Хорошо, — отозвалась секретарша, поднимая трубку внутреннего телефона. На её памяти «летучка», еженедельное совещание, которое директор проводил строго по понедельникам, впервые переносилась на послеобеденное время, наверное, за год. Николай Васильевич Вострецов на этот счет был весьма скрупулезным и пунктуальным человеком.

Первым к директору пришел заместитель директора по административно-хозяйственной части Качалин Дмитрий Федорович, невысокий черноволосый живчик. Он поздоровался с директором за руку, опустился в кресло.

— Чего звал, Василич?

Вострецов с Качалиным были знакомы свыше 20 лет, вместе пришли на предприятие после окончания вузов. Правда, вузы у них были разными. Вострецов закончил «Бауманку», а Качалин местный политех.

Вместе дружили семьями. Даже назначение Вострецова на должность директора никак не помешало их отношениям.

— Федорыч, надо избавляться от ведомственного жилого фонда, — ответил Вострецов. — Экономика должна быть экономной, как сказал уважаемый Леонид Ильич Брежнев…

— Не приходя в сознание, — добавил, хохотнув Качалин.

— Ты поаккуратней со словами-то, — заметил Вострецов, пряча улыбку.

— Да ладно тебе, Василич, — отмахнулся Качалин. — Маразм же чистой воды…

— Маразм не маразм, — вздохнул Вострецов. — А мы на предприятии должны показать исполнение решений партии и правительства, в том числе насчет экономики, которая, — он саркастически скривился, — экономная.

— Поэтому, — продолжил он. — Мы передаем с баланса завода на баланс города все служебные квартиры. Их у нас осталось 9 штук.

Качалин ухмыльнулся, кивнул.

— Только сделаем это по-умному, — добавил директор. В этот момент в кабинет без стука вошла начальник Центральной заводской лаборатории Зоя Михайловна Курченко:

— Разрешите, Николай Васильевич?

— Проходите, Зоя Михайловна, — Вострецов указал рукой на кресло. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Он обратился к Качалину:

— Дмитрий Федорович, подожди одну минуточку, ладно?

Качалин развел руками, мол, можно подумать, у него был выбор.

Вострецов вытащил из нагрудного кармана пиджака целлофановый пакетик с темно-коричневым то ли катышком, то ли горошиной внутри.

— Зоя Михайловна, — директор протянул пакетик начальнику ЦЗЛ. — Сделайте, пожалуйста, максимально всесторонний анализ этого вещества.

— А что это? — спросила Зоя Михайловна. — В смысле, органика, нет? На что акцентировать исследование?

— Скорее всего это органика, — кивнул Вострецов. — Акцент исследования — выяснить степень опасности для живого организма. Афишировать не стоит.

Зоя Михайловна пожала плечами:

— Хорошо, завтра к концу рабочего дня предварительные результаты будут готовы.

— Можно не спешить, Зоя Михайловна, — махнул рукой директор. — Завтра, послезавтра… Главное, сделайте. Хорошо?

После того, как Зоя Михайловна закрыла за собой дверь, Вострецов продолжил:

— Надо перевести жилой фонд на баланс города. Но прежде всего мы эти квартиры распределим своим нуждающимся работникам. Кто там из наших заводчан живет сейчас, те пусть живут. А вот посторонних надо выселить.

— Как же, — засмеялся Качалин. — Выселишь ты их! Там сотрудник УВД живет с семьей по ходатайству УВД. Журналист областной молодежной газеты заселен по письму обкома ВЛКСМ. Преподаватель политеха с семьей. Тоже по ходатайству, только вуза. По письму горкома партии уже второй год живут два их инструктора. Твою подругу еле заселили… — продолжил он уже вполголоса с улыбкой.

— Никаких ходатайств, — отрезал Вострецов. — Сделаем по-хитрому. Объявишь о проведении ремонта. Потом, дескать, после ремонта заселим обратно. А сейчас, извините, в течение 2-х недель пусть освобождают помещения.

— А после ремонта, — подхватил Качалин. — Мы квартиры быстренько раздадим рабочим.

— Да не будет никакого ремонта, — отмахнулся Вострецов. — Оно тебе надо? Главк допзатраты не одобрит и всё.

— Это точно, — осклабясь, кивнул Качалин. — Главк у нас допзатраты не любит выделять.

— Только тихо, — вполголоса сказал Вострецов. — Чтоб раньше времени ни одна душа… Готовь документы. И еще, — он усмехнулся, — прежде, чем распределять, все квартиры переводи в директорский фонд. Я сам их распределять буду.

— Чтоб всяких прихлебателей из парткома-профкома отсечь, — согласился Качалин. — Всё равно скандал будет.

— Не будет, — отрезал Вострецов. — Квартиры выдадим исключительно рабочим завода. И пусть кто-нибудь попробует что-либо сказать.

— Кстати, — заметил Качалин. — Когда будем раздавать квартиры, надо будет журналистов пригласить. С одной стороны, как ты говоришь, экономика должна быть экономной. А с другой, рабочий класс получил поддержку администрации предприятия. Да и всегда можно сослаться на требования Главка, в конце концов. Против министерства никакой горком слова не скажет.

— Именно! — согласился директор.

— Кстати, как ты себя чувствуешь? — вдруг поинтересовался Качалин. — Ты ж в Москву на операцию собирался.

— Не будет операции, Дим, — отмахнулся Вострецов.

— Да ты что? — Качалин даже привстал. — Так всё серьезно?

— Не-а, — улыбнулся Вострецов. — Вылечили меня. Здесь вылечили!

Глава 10

Непонятная моему разуму лихорадка и её последствия

Всё воскресенье меня лихорадило. Maman с утра ехидно шутила, дескать, всё это результаты моего субботнего загула, сиречь похмелье.

Тем не менее, она сунула мне градусник, заварила крепкий чай с добавлением каких-то трав и в категоричной форме запретила вставать с постели.

— Завтра в школу не пойдёшь! — объявила она. — Если не поправишься.

Только ведь это была не какая-то болячка. Выбрав момент, когда maman застрянет на кухне, я, оглядев себя магическим зрением, обнаружил непонятную пульсацию своего магического ядра. Оно то раздувалось, то съёживалось, то снова раздувалось. Причём пульсация шла в такт ударам сердца.

У меня сразу родилась идея, но чтобы её проверить, необходимо было зайти в Астрал. А рисковать как-то не хотелось.

— Мэм! — позвал я. — Ты в магазин не собираешься сходить?

Мой вопрос вогнал maman в некоторый ступор. Она замерла возле меня, разглядывая мою хитрющую физиономию.

— Что надо? — спросила она.

— Да я вот подумал, может, тебе что-то надо? — промямлил я. — Ты ж вроде в универмаг хотела съездить?

Maman стояла надо мной, не собираясь уходить.

— Что ты хотел? — чётко повторила она.

— Я позаниматься хотел, — вздохнул я.

— А я тебе мешаю? — усмехнулась она.

— Мешаешь, — ответил я без тени улыбки. — Я сосредоточиться не могу.

— Какого шута ты вчера пил? — maman вдруг перескочила на другую тему. — Вот нельзя без этого было?

Я отрицательно мотнул головой, продолжая укрываться простыней до подбородка.

— Ну, что с тобой поделаешь? — maman всплеснула руками.

Я вспомнил про еще один аргумент — 500 рублей, полученные от фарцовщика. Встал, залез в шкаф, пошарил в кармане куртки.

— Ма, держи! — я протянул maman стопочку купюр, перевязанных черной резинкой-невидимкой. — Это тебе на оперативные расходы.

— Какие? — удивилась maman. — Опять заработал?

— Мэм, — напыщенно произнес я, залезая под простыню. — Мужчина я, в конце концов, или нет? Добытчик или как?

Maman вздохнула, сжимая купюры в кулаке, махнула рукой.

— Ма, — жалобно сказал я ей вдогонку. — Мне, правда, позаниматься надо.

— Сейчас уйду! — ответила maman. — Посуду помою и поеду. Действительно, в универмаг собиралась. Да забылось всё.

Странно, но в Астрале я не смог зайти в библиотеку. Даже пустое помещение с зеркалом, чтобы перед ним «погонять» силу по каналам, я создал с третьей или четвертой попытки.

Проблем с прокачкой каналов сначала вроде не возникло. «Живая» сила послушно пошла вверх, потом вниз, вверх-вниз. Также и заструилась она ручейком по «кольцу».

А вот с «некросилой» сразу возникли проблемы. Энергия упорно не хотела покидать моё ядро, которое под моими потугами запульсировало еще сильнее, чаще. Вместе с ним лихорадочно забилось сердце. Я замер, прекратив все попытки. Ядро постепенно успокоилось. Сердце тоже.

Я лег. Прямо на пол, в комнате, которую создал своим воображением. Расслабился, как будто входя в Астрал. Закрыл глаза, представил себя качающимся на волнах. Замер. Ядро теперь сжималось-разжималось редко, один-два раза в минуту, причем совсем незаметно с точки зрения амплитуды.

Я вгляделся в ядро. «Живая» сила в нём свернулась в неподвижный клубок, словно дремала. «Мертвая» тоже была скручена в клубок, только клубок не неподвижный, не статичный, а как бы дёргающийся. Да и «некросила» выглядела не серебристой, а искрящейся.

Я покинул Астрал, оценил состояние организма и остался вполне доволен результатами. Меня уже не лихорадило. Слабость исчезла. Зато появилось чувство голода. Две тарелки гречневой каши с подливой помогли прийти в себя. Ощущение были сродни тем, словно я прогнал магическую силу по каналам.

Maman вернулась под вечер. Одну сумку отнесла на кухню, попросив меня её разобрать. Вторую, поменьше, бросила на свою софу, предупредив меня:

— Не трогай. Это я себе купила.

Пока я разбирал сумку на кухне, раскладывая продукты (масло, сыр, сосиски — в холодильник, хлеб, крупы, бутылку растительного масла — в шкаф), maman переоделась, вышла ко мне:

— Ужинать будешь?

— Нет, мэм, — отказался я. — Я перекусил до твоего прихода. Но с тобой посижу.

— Ты поправился? — спросила она. — Смотрю, порозовел, повеселел.

Она пошутила:

— Значит, завтра школа не отменяется!

За ужином она продолжала терзать меня вопросами на предмет, что меня связывает с директором завода, да так, что мы вместе пьяные пришли?

— Соседи стали поговаривать, что неспроста тебя привозят на машине домой? — то ли сообщила, то ли спросила она. — Слухи нехорошие ходят.

— Наши люди в булочную на такси не ездят! — вспомнил я «Бриллиантовую руку».

— Именно! Так в чём дело, Антон?

— Мамуль, — вздохнул я. — Ну, я уже ведь говорил тебе, что у меня появились определенные способности…

Почему-то maman на этот ответ не обратила никакого внимания, только с досадой бросила:

— Иди спать. Поздно уже.

Вот и пообщались.

Глава 11

Партия сказала «надо!»…

Сразу же после первого урока прямо в классе я преподнес Жазильке синенькую коробочку.

— Держите, многоуважаемая Елена! Увы, других не было…

Я шутливо развел руками. Ленка ухватила духи, взвизгнула от восторга. Тут же подскочила ко мне и чмокнула меня в одну щеку, потом в другую.

— Спасибо, Антошка! Ты самый лучший! — воскликнула она.

Сидевший за соседним столом Димка Зеленчук скривился и с ненавистью многообещающе посмотрел на меня. Я ничего умнее не нашел, как озорно ему подмигнуть. Он поспешно опустил глаза, делая вид, что читает учебник.

Вообще-то Ленка-Жазилька уже через минуту забыла про меня, демонстрируя «Климу» своим подружкам Верке и Майке.

— С какого перепугу ты ей «вонючку» преподнес? — лениво поинтересовался Юрка Никитин. — Вы ж вроде как и не женихались совсем?

— Пообещал вот, — вздохнул я и слегка возмутился. — Фигасе вонючка⁈ Настоящая Франция! «Клима»!

— А, — флегматично отмахнулся Юрка. — «Клима», не «Клима»… Бабье счастье.

Девчонки уже успели надушиться. Запах действительно оказался приятным. Я мысленно порадовался, что подарил такие же Альбине.

Нетрудно было предугадать, что на следующей перемене Димка Зеленчук потянет меня на «разговор».

По теплой погоде такие «разговоры» велись на школьном дворе. Сейчас он меня потянул в туалет, предварительно выгнав оттуда каких-то малолеток. Каким-то образом с нами увязались Мишка и Андрей. Димка попытался их выставить тоже, но Мишка отрицательно покачал головой.

— Какого хрена, Дохлый, — Димка попытался меня уязвить, — ты к моей Ленке клеишься?

Он ухватил меня за лацканы, потянул на себя.

— Так, пацаны, хорош! — влез Мишка, пытаясь нас разнять. — Хорош, сказал!

Димка отпустил меня.

— Димон! — улыбаясь, ответил я. — Мне твоя Ленка нафиг не нужна. От слова совсем. Это твои дела. Пойдем к ней! Пошли!

Я ухватил его за рукав и потянул за собой. Мишка с Андрюхой направились следом.

Жазиль вместе с Майкой стояли у окна, о чём-то разговаривая. Заметив нашу компанию, целенаправленно двигающуюся к ним, девчонки сразу замолчали. Я и Димка остановились прямо перед Ленкой, Андрей и Мишка сзади, за нашими спинами.

— Лен! — сказал я умышленно громко. — У Дмитрия Ивановича, — я подтолкнул Димку к ней, — к тебе очень нежные и даже трепетные чувства. Думаю, что у тебя к нему тоже симпатия имеется.

Жазиль от моей речи даже открыла рот. То же самое выражение лица я краем глаза увидел у Майки. Зеленчук смутился, попытался что-то сказать.

— А между мной и тобой, — продолжил я. — Чисто приятельские отношения. Вот подтверди ему, пожалуйста.

— И вообще, у него невеста есть! — ляпнул сзади Мишка. Сдается мне, вполне умышленно.

Ленка нахмурилась, сжала губы, недовольно взглянула на меня, потом на Димку. Зеленчук опять попытался что-то сказать, но не успел. Жазиль вдруг взяла его под руку и потащила из класса, громко сказав:

— Пойдём, Димуль. А они тут все дураки дурацкие!

— А кто у него невеста? — вдруг поинтересовался на весь класс бесхитростный Колька Артамохин.

— Кому и кобыла невеста, — вставил Андрюха. Класс, включая меня, грохнул смехом.

— Не, ну, правда? — Колька поочередно посмотрел на меня, на Мишку, на Андрея. — Кто невеста-то?

— Кто, кто, — сквозь смех выдавил Мишка. — Это кто надо невеста!

До конца уроков Зеленчук и Жазиль избегали смотреть в мою сторону. Зато со стороны женской половины класса внимания было хоть отбавляй. А перед последним уроком ко мне, согнав со своего места Юрку, подсела Майка, придвинулась почти вплотную и, томно, как, видимо, ей казалось, улыбаясь, промурлыкала:

— Тоша, а мне можно вот такие же духи? Ну, пожалуйста, пожалуйста…

— Маечка, солнышко, — ответил я.

— Трусики, носочки… — вполголоса недовольно пробурчал с соседнего ряда Юрка. Майка резко обернулась, зло посмотрела на него. Её так с первого класса дразнили. Но сдержалась, тут же снова повернулась ко мне, улыбнулась.

— Увы, Май, — я развел руками. — Пока нет. Эти последние были. Как только дядька еще привезет, — сочинил я на ходу, — тогда будет тебе презент.

— А когда он привезет? — Майка состроила наивную морду лица. Я опять пожал плечами.

— Ну, откуда ж я знаю?

Майка недовольно встала.

— Ну, ты уж про меня не забудь! — бросила она.

Я промолчал.

— Лучше бы ты нам с Андрюхой такой подгон сделал, — недовольно буркнул Мишка в раздевалке. — Больше пользы было бы. Глядишь, у меня бы с Аленкой выгорело бы.

— Лариска бы тоже порадовалась, — подхватил Андрэ.

— Какого хрена ты этой Жазильке… продолжил было Мишка.

Он не договорил. Рядом с нами возникла вдруг Елена Витальевна Середина.

— Ковалёв! — позвала она, растягивая свои узкие губы в знакомую змеиную улыбочку. Я встал со скамейки, подошел к ней.

— Да, Елена Витальевна.

Она внимательно оглядела меня с ног до головы.

— Ковалев, — повторила Середина, продолжая улыбаться по-змеиному. — Если не ошибаюсь, ты у нас заместитель секретаря комитета комсомола…

Еще бы, не ошибалась она! Сама же год назад на комсомольском собрании и назначила меня, предложив какой-то новоиспеченной комсомолке-восьмикласснице выдвинуть мою кандидатуру. Собрание радостно (по принципу «слава богу, не меня!») тут же, невзирая на мои возражения, проголосовало единогласно.

— И что?

— Ничего! — отчеканила Елена Витальевна. — Завтра вы вместе с Викой Горячкиной проводите общешкольное комсомольское собрание с повесткой дня «обсуждение персонального дела комсомольца Блинковой Галины». Ясно?

Вика Горячкина, миловидная голубоглазая длинноволосая блондиночка, училась в 9-м классе, была секретарём комитета комсомола школы. На всех собраниях, митингах и прочих акциях Середина поручала ей выступление или доклад, благо язык у девушки был неплохо подвешен, а за трибуной она смотрелась весьма выигрышно — словно с плаката. А главное, она была исполнительной. Если Середина сказала провести собрание и осудить поведение Блинковой, можно было не сомневаться, Вика Горячкина всё сделает именно так, как сказал Елена Витальевна.

— У меня завтра секция, — попытался уклониться я. — Подготовка к городским соревнованиям.

— Ерунда! — отрезала Середина. — Комсомольские дела важнее!

— Не знаю, не знаю, — пожал плечами я. — Я за «Динамо» выступаю.

— То есть, вы отказываетесь? — язвительно поинтересовалась Елена Витальевна. — А вы не думаете, что вам еще выпускные экзамены сдавать? В том числе по физике?

Я сморщился, как будто съел лимон. С неё станется.

— Значит, тогда на комсомольском собрании вторым вопросом будет обсуждение вашего отношения к исполнению обязанностей по организации идейно-политической работы в школе, — продолжила Елена Витальевна.

Заместитель секретаря комитета комсомола по своему функционалу отвечал за идейно-политическую работу. У меня она заключалась в организации еженедельных политинформаций по школьному радио. Ответственным за радиоузел был, кстати, Мишка. Плюс раз в полгода мы всем комитетом обновляли стенды в пионерской комнате.

— Завтра в 14.30, — подытожила Середина. — Подготовьтесь с кратеньким выступлением о моральном разложении Блинковой и предложите поставить вопрос об исключении её из комсомола. Ясно? — с металлом в голосе угрожающе спросила она. — Объявление Горячкина уже повесила.

— А что случилось-то? — выглянул из-за моего плеча Мишка.

Середина смерила его высокомерным взглядом, нехотя буркнула:

— Загуляла она. Забеременела. Собирается уходить из школы.

— Мля, — выдал Мишка, как только Елена Витальевна скрылась за дверью. — Песец Гальке.

Галька Блинкова, заводная симпатичная брюнеточка, надо признать, с хорошенькой фигуркой, училась в параллельном 10-м «а» классе. Звёзд с неба не хватала, но и в отстающих не числилась. На дискотеки-танцы Галька не ходила, хотя и была компанейской девчонкой. Ходили слухи, что у неё есть ухажёр, парень постарше её, который работает где-то водителем и живёт где-то в городе.

— Неплохая задумка, — голос Мишки вывел меня из «анабиоза», а его палец больно ткнул меня в живот. — Насчет костюма. По-человечески стал выглядеть. Я тоже так же сделаю.

Я опустил глаза. Понятно! Вчера я спорол со школьного костюма форменные блестящие алюминиевые пуговицы и пришил обычные черные. Костюм перестал выглядеть школьным, а стал вполне нормальным цивильным пиджаком.

— Хорошая идея, — повторил Мишка и поинтересовался. — Так что делать-то будешь?

— Собрание проводить! — ответил я. — Выступать буду, осуждать.

— За что осуждать? — мрачно поинтересовался Мишка.

— За то, что морально разложилась, — отрезал я. — Без нас.

До «тошниловки» мы дошли в мрачном молчании. Я вытащил из кармана горсть мелочи, протянул Андрэ:

— Купи пирожков, а? А мы постоим здесь, покурим.

Андрей ушел. Мишка достал пачку «опала», традиционно предложил мне:

— Будешь?

— Нет, — так же традиционно отказался я.

Мишка закурил, затянулся, выпустил дым вверх, задрав голову. На улице было пасмурно, сыро, но хорошо хоть без дождя. Я ходил в школу в старой болоньевой куртке, которая была потеплее новой кожаной. Мишке родители купили импортную темно-серую короткую куртку на меху. Ему каждый раз приходилось подворачивать полы пиджака, чтобы они не выглядывали наружу.

— Может, заболеть завтра? — задумчиво произнес Мишка.

— Не прокатит, — отмахнулся я. — Всё равно Гальку выкинут из комсомола. Да еще и ты огребешь. Елена еще та сука. Да и Горячкина не лучше. Умеет ужаса в жопу нагнать.

— Это точно.

— Знаешь, как Елену Витальевну зовут сами учителя? — ухмыльнулся я.

— Как?

— Мюллер!

Мишка хохотнул.

— Интересно, а как узнали, что она беременная? — удивился я. — Ведь ходит вроде нормальная, без живота.

— Так недавно же медосмотр у девчонок был, — ответил Мишка. — Гинеколог приходила. Наверное, она и сообщила.

— Мля…. — протянул я. — Точно!

— Кстати, половина девчонок с «а» класса отказались идти к гинекологу на осмотр, — ухмыльнулся Мишка. — Прикинь?

— Может, поэтому и отказались, что гинеколог сразу Гальку сдала.

Андрюха принес пирожки, раздал. Каждому досталось по три, Андрюхе — четыре.

— Мне расти надо, — объявил он с полным ртом.

— У меня есть идея! — сообщил я. — Миш, завтра с Галькой надо поговорить перед собранием на предмет….

* * *

Неожиданно обнаружилось, что у меня вдруг появилась куча свободного времени.

Сегодня не надо было идти на секцию. Уроков на завтра готовить не так уж и много, только алгебру. Устные я не готовил. Какой смысл читать учебник, если я мог слово в слово рассказать всё, что сообщил учитель на предыдущем уроке?

Не дожидаясь вечера, я и полил «вяленький цветочек», скинул в него поддерживающий конструкт. Потом сделал то же самое с дубками на кухне. До прихода maman оставалось добрых три часа. Я вспомнил, что так и не просмотрел фотографии, переданные мне неизвестным.

Вытащил из-под дивана чемодан, залез в него. Сверху лежала шкатулка с барабашкой. Я погладил крышку. Открывать не стал. Незачем будить и беспокоить достаточно полезную нечисть. Пусть спит.

Коробка с фотографиями лежала сбоку. Я открыл её, выложил конверты на диван. Сразу отложил конверт с надписью «Светулёк». Их я уже видел. Следующий конверт, по толщине гораздо меньше первого, Хляпик подписал фломастером «Чюкча». Слово было написано то ли умышленно, то ли безграмотно — через «ю». Я склонялся ко второму варианту. Грамотностью Хляпик не страдал от слова «совсем». В конверте оказались три фотографии с Алиной Ким, что приходила ко мне на день рождения. Фотографии по сравнению со светкиными выглядели прямо-таки целомудренно — Хляпик снял Алинку где-то на пляже топлесс, да и то, видимо, неожиданно для неё, в основном со спины. Я убрал фото в конверт.

В следующем конверте, подписанным «Маруся», оказались штук пятнадцать фото шатенки Маши Коротковой, которая закончила школу в прошлом году. Вот уж эти фото целомудрием точно не отличались. Интересно, каким образом Хляпик мог соблазнить Марию — красавицу, отличницу, спортсменку, комсомолку, если она даже ростом была на голову его выше? Вздохнув, я убрал фото в конверт. Девчонка была чертовски красива…

Я взял в руки конверт с загадочным названием «Белогорячка», открыл и даже закашлялся от неожиданности. Передо мной на фотографиях красовалась секретарь комитета комсомола нашей школы Виктория Горячкина. Интерьер и пейзажик на заднем плане свидетельствовали, что фото сделаны: во-первых, летом, во-вторых, этим летом. И в-третьих, уж очень раскованные позы были у товарища Горячкиной.

Где-то я слышал или читал, что самыми яростными поборниками морали являются бывшие шлюхи.

Не выступать тебе завтра, Вика, с обличительной речью. Я выбрал одну из фотокарточек, самую что ни на есть «скромную». На ней Вика стояла, потупясь, в чем мать родила, копируя ботичеллиевскую Венеру, закрывая одной рукой пушистый лобок, другой грудь.

Сложил остальные фото в конверт, стал было убирать в коробку, как вдруг заметил конверт с корявой подписью «НатМих». Я осторожно, затаив дыхание, взял его в руки. Даже не вскрывая его, почувствовал, что краснею. А конверт был достаточно толстый. Фотографий в нем было штук двадцать, не меньше. Я вытащил их, посмотрел и засмеялся. Порнограф-любитель Хляпик с этой фотосессией явно обломился. С десяток фотографий были сняты на нашем поселковом пляже. Причем, очевидно без ведома и разрешения объекта съемки. Наталья Михайловна, где одна, где в компании подружек, загорала, купалась, наслаждаясь отдыхом. Хляпик пытался поймать её в объектив и так, и сяк, даже выделяя крупным планом некоторые части её тела. Но вышло «не очень» — Наталья Михайловна загорала в достаточно скромном купальнике или парео.

Остальные несколько фотоснимков были попытками сфотографировать молодую учительницу с помощью длиннофокусного объектива в её доме через окно. Что-либо разобрать на снимках было практически невозможно.

Я убрал фотографии, кроме одной с Горячкиной в роли Венеры, в коробку. Что с ними делать дальше, я еще не решил. Скорее всего, их надо будет сжечь вместе с пленками. Кстати, там еще оставалось несколько конвертов, на которых я даже надписи не прочёл. Позже разберусь.

Жалко, что завтра на секцию не попаду из-за этого собрания.

Глава 12

Комсомол ответил…

Елена Витальевна разыскала меня сразу после первого урока.

— Готов выступать? — не отвечая на моё приветствие, сразу же поинтересовалась она.

— Всегда готов, как юный пионер! — я шутливо вытянулся и поднял правую руку в пионерском салюте.

— Хватит клоуна из себя корчить! — злобно прошипела сквозь сжатые губы Середина. Она помолчала, посмотрела на меня. Я тут же изобразил раскаяние, потупился.

— Меняется сценарий собрания, — наконец сообщила она. — Ты будешь выступать первым. Потом выступит Наталья Михайловна Гревцова, классный руководитель Блинковой, которая зачитает её характеристику. Дальше будет пару выступлений с мест. Это я определюсь, кто будет говорить. Вика Горячкина выступит последней. Уяснил? И не забудь внести после своего выступления предложение о постановке вопроса пребывания морально разложившейся комсомолки Блинковой в рядах ВЛКСМ. Именно так и скажешь, — подчеркнула Середина. — Морально разложившейся комсомолки Блинковой.

— Понял я, — я мрачно кивнул головой. — Понял.

— Ничего ты не понял, — отмахнулась Середина. — Блинкова всё равно из школы уходит. Поэтому её исключение на нашей статистике не отразится. Зато мы покажем свою воспитательную работу. Ясно?

Она развернулась и направилась вдоль по коридору. Я с ненавистью посмотрел ей вслед. «Некроэнергия» во мне бурлила словно в чайнике. Еще немного, и я бы не сдержался. Паралич или что еще похуже был бы Елене обеспечен.

Мишка с Андрюхой стояли поодаль. Мишка едва сдерживал ухмылку.

— Мля… Такой сюрприз будет, — восхищенно сказал он.

— С Галькой поговорил? — спросил я.

— Поговорил, — кивнул он. — Прикинь, эта сука, — он мотнул головой в сторону уходящей Елены, — с утра за Галькой пацанов из её класса прислала, чтоб её привели, если она сама не пойдет. А дежурным дала указание не выпускать её из школы ни при каких обстоятельствах.

— Галька вся в соплях была, — продолжил он. — Пока мы с ней не поговорили.

— Зато теперь, — добавил Андрэ, — довольная ходит, как слон!

— Может, с ребятами поговорить аккуратно? — предложил Андрэ. — Чтоб подготовились, выступили в её защиту, а? Лишним не будет.

— Будет! — возразил Мишка. — Тоха сначала своё веское слово скажет, а потом всё, как по маслу пойдет. А так, не дай бог, какая-нибудь падла проговорится и Елене вложит.

— Пойду я с Викой поговорю, — сказал я. — По поводу её выступления.

Мишка криво усмехнулся.

— Хочешь с ней поговорить? Ха-ха три раза. Бесполезно! Её Елена уже так обработала…

— Посмотрим, — я не стал говорить ни Мишке, ни Андрею про аргумент во внутреннем кармане моего костюма.

— Я всё равно с ребятами поговорю, — упёрся Андрэ. — И Лариска моя с Галькой дружит. Если Гальку из комсомола выкинут, ей дорога только в ПТУ. Ни в какой институт с таким «волчьим билетом», ни в технарь не возьмут.

— Наши за исключение голосовать не будут, — заявил Мишка. — Разве что девятые классы.

— А в 9-А Елена класснуха, — вздохнул я. — В 9-Б все из военного городка. Им вообще пофиг. Елена скажет голосовать за исключение, они и проголосуют.

— Короче, — отмахнулся Андрэ. — Я с пацанами, с девчонками поговорю, а там видно будет.

— Только смотри, чтоб тебя не сдали, — предупредил я.

— Не боись! — оскалился Андрэ. — Гальку мы им не отдадим!

* * *

Комсомольские собрания в школе проводились традиционно в киноклассе рядом со спортзалом. На этот раз на собрание были приглашены только 9-е и 10-е классы. Видимо, из-за того, что вопрос относился к той категории, про которую на киноафишах пишут «Кроме детей до 16-и лет».

Вот и сейчас в зале собрались четыре класса: 2 девятых, 2 десятых. В результате зал наполнился едва ли наполовину. Из учителей на собрание пригласили Наталью Михайловну, классного руководителя Блинковой и непонятно с какого боку нашу Лавруху. Ну и, разумеется, не обошлось без Елены Витальевны, которая уселась сзади всех, чтоб держать под контролем всех собравшихся. «Серый кардинал», блин!

Как всегда, собрание началось с бюрократических процедур: избрание президиума, голосование, избрание членов президиума, голосование, избрание секретаря, голосование.

И с самого начало всё пошло не так, как всегда. Едва белокурая ведьма Вика Горячкина открыла собрание и предложила избрать президиум, как с места вскочил Андрэ и заявил:

— Предлагаю избрать президиум в количестве трех человек. Поименно предлагаю секретаря комитета комсомола Викторию Горячкину, заместителя секретаря комитета комсомола Антона Ковалёва и члена комитета комсомола Михаила Савина. Прошу поставить вопрос на голосование.

Мишка, кстати, тоже был членом комитета комсомола, только отвечал за техническую работу, был ответственным за работу школьного радиоузла. Моя кандидатура и кандидатура Горячкиной в первоначальном сценарии собрания имелись. А вот включение Мишки в президиум собрания для Елены стало неожиданностью.

Собрание тут же проголосовало единогласно. Елена пожала плечами. В качестве секретаря выбрали, как всегда, Верку Подгорную. Её выбирали на эту должность уже третий год подряд.

— На повестке дня собрания поставлен один вопрос о персональном деле комсомолки Блинковой Галины, — продолжала Вика. — Кто за эту повестку, прошу голосовать.

Проголосовали. Единогласно.

— Галина, — обратилась Вика. — Прошу пройти и занять место за столом.

Галька встала, вышла на сцену, где стояли три стола: два сдвинуты вместе, за которыми расположился президиум и секретарь собрания, и отдельный стол со стулом — для неё. Села, криво улыбнулась в зал.

— Слово для выступления предоставляется заместителю секретаря комитета комсомола школы Ковалёву Антону, — объявила Вика.

Я встал, подошел к трибуне, развернул блокнот, окинул взглядом зал, повернулся к Галине и на глазах у всех подмигнул ей. Галька в ответ мне улыбнулась и уткнулась лицом в ладони, пытаясь скрыть улыбку.

В зале пошли шепотки.

Вообще наши плановые комсомольские собрания в школе проходили всегда по одному и тому же сценарию. Выбирали президиум, слушали доклады, единогласно голосовали. Большинство дремали, украдкой читали книги, стараясь не попасться на глаза Елене, которая не гнушалась ударить по плечу выявленного провинившегося, или настрополить соседей, чтобы растолкали задремавшего, если он сидел в недосягаемости её конечностей.

Большинству было откровенно до лампочки, что там читают докладчики, какая тяжелая международная ситуация в странах НАТО, свободу Леонарду Пелтиеру или какой-то там Анджеле Дэвис.

Собрания проводились раз в полгода. На моей памяти внеплановое комсомольское собрание, да еще и с разбором персонального дела проводилось впервые.

— Товарищи! — начал я. — Наш основной закон, Конституция СССР, гарантирует гражданам нашей страны право на жизнь, на охрану здоровья. Каждый гражданин нашей страны, октябренок он, пионер, комсомолец или беспартийный, не важно, имеет право на бесплатную медицинскую помощь.

Елена Витальевна встрепенулась, привстала с кресла, вытянув шею, глядя на меня.

— В нашей школе проводился медицинский осмотр, в ходе которого вел прием врач-гинеколог. После врачебного обследования результаты сразу стали известны посторонним лицам. Таким образом, в действиях врача усматриваются признаки…

— Это к делу не относится! — визгливо взвилась Елена Витальевна.

— Я попросил бы вас помолчать, — отрезал я. — Кто вам дал право перебивать выступающего? Возьмете слово, тогда будете выступать. Или я поставлю вопрос перед комсомольским собранием, чтобы вас удалить.

В зале пошли шепотки, смешки. Все стали оглядываться на Елену. Та с красными пятнами на лице постояла, не нашлась, что ответить, а, может, и не рискнула, что-то буркнула и, в конце концов, села на место.

Я повернулся к Верке:

— Секретаря попрошу занести в протокол попытку со стороны приглашенного на собрание лица сорвать доклад выступающего.

— Во даёт! — подал кто-то реплику из зала.

— Давай, Тоха! Врежь им! — кажется, это подал голос Янкель. Он тоже, оказывается, комсомолец.

Наибольшее оживление наблюдалось, как ни странно, в девчоночьей среде, причем обоих десятых классов.

— Ковалёв, — подала голос с первого ряда Нина Терентьевна. — Заканчивай цирк. Давай по делу.

— По делу так по делу, — продолжил я. — Таким образом, в действиях врача усматриваются признаки нарушения врачебной этики и клятвы Гиппократа. А также, возможно, и уголовного преступления. Поэтому прошу внести в протокол собрания моё предложение: обратиться с заявлением в милицию для проверки законности действий врачей, проводивших в школе медицинский осмотр и предоставивших его результаты посторонним лицам. При этом прошу учесть, что проходившие медосмотр были совершеннолетними. И сразу ставлю этот вопрос на голосование. Кто «за»?

И первым поднял руку. Следом за мной в президиуме подняли руку Мишка и Горячкина. За «столом подсудимых» подняла руку Галька. Чуть позже, медленно подняла руку Верка.

В полном молчании в зале сначала поднял руку Андрэ, следом за ним Янкель. В зале пошла цепная реакция — почти одновременно после этого задрали руки вверх девчонки-«ашки», наши одноклассницы. Разумеется, наши ребята-одноклассники их тут же поддержали. Девятые классы тоже потянулись вслед за нами.

Елена снова вскочила с места, оглядела зал, хотела что-то сказать, но наткнулась на лес рук.

— Кто «против»?

«Против» никого не оказалось. Воздержавшихся тоже.

— Всё, садись, — подала голос Елена. — Выступил, хватит.

— Минуточку! — возразил я. — Я еще не коснулся основного вопроса повестки дня нашего собрания.

— Дай другим слово сказать! — Елена решительно направилась к сцене.

— Пусть говорит! — кто-то выкрикнул из зала.

— Дайте слово сказать человеку!

Зал снова оживился.

Елена поднялась на сцену, подошла к трибуне, ухватила меня за рукав. Я выдернул рукав из её рук.

— Вы что себе позволяете, Елена Витальевна?

— Сядь на место! — рявкнула Елена.

— Не мешайте докладчику! — шутливо проорал, сложив руки рупором, Димка Зеленчук.

Наталья Михайловна сидела на переднем ряду с каменным лицом. Рядом Нина Терентьевна едва сдерживала улыбку. Середина попыталась оттолкнуть меня от трибуны. В зале кто-то засвистел, потом захлопал в ладоши. «Подсудимая» Галька прыснула. Её тут же поддержали в зале.

Елена злобно взглянула на неё, прищурилась, словно целясь, многообещающе кивнула головой.

— Вам не стыдно, Елена Витальевна? — громко поинтересовался я, едва сдерживая улыбку. Середина остановилась, замерла, снова оглядела зал, бросила многозначительный взгляд на Горячкину и направилась на своё место.

— Мы с тобой позже поговорим, — прошипела она мне напоследок.

— Теперь, собственно, по основному вопросу, — начал я. — Комсомолец Галина Блинкова 17 лет от роду, ученица 10-го класса «а» в настоящее время находится в весьма деликатном состоянии.

Я повернулся к ней, улыбнулся.

— Чисто Плевако, — громогласно заявил Севка Щеглов. — Один в один!

В зале снова хохотнули. Я помолчал, пока смех не стих совсем.

— Находится в деликатном состоянии, — повторил я. — Ей противопоказаны любые волнения и нервотрепки. Иначе это может привести к негативным последствиям, вплоть до фатальных. А её сегодня в школу по распоряжению некоторых педагогов привели аж под конвоем.

— Ковалёв! — снова взвилась Елена Витальевна.

— Что Ковалёв? — развел руками я. — Скажите, что не так!

— Так! — крикнул из зала Лёшка Шрезер. — Елена Витальевна меня и Баранкина еще вчера озадачила Гальку с утра в школу притащить. Хоть волоком, сказала, но тащить! Дим, подтверди!

— Точно, — буркнул Баранкин с места. — Так и было.

— В общем, я считаю, — подытожил я. — Что мы, как её товарищи, как комсомольцы, должны позаботиться о её здоровье, а не трепать ей нервы. Тем более, что Галина со своим избранником уже подали заявление в ЗАГС. Будут создавать полноценную советскую семью. И после этого мы её должны осуждать?

Галька кивнула.

— Вот! — сказал я. — Поэтому считаю, что рассматривать персональное дело комсомолки Блинковой просто-напросто не целесообразно.

Я вышел из-за трибуны, сел на своё место в президиуме. К трибуне вышла Горячкина.

— Кто еще хочет сказать?

— Да правильно Ковалев сказал! — выкрикнул с места Виталик Лагуткин, одноклассник Гальки. — Она девочка взрослая…

— Уже не девочка, — гыгыкнул Лешка Рыков по кличке Кабан.

— Хлебало завали, — тут же ему посоветовал Виталик.

— Чё? — взвился Кабан. — Ты чё сказал?

— Потише, потише! — крикнула Горячкина. — Потом будете разбираться, после собрания.

— Махаться в коридор! — тут же выкрикнул Севка Щеглов.

Разборки в зале стихли. Горячкина оглянулась на Гальку, посмотрела на меня и продолжила:

— Я поддерживаю мнение Ковалёва и считаю, что вопрос о рассмотрении персонального дела комсомолки Блинковой вынесен на повестку дня неправильно.

Елена Витальевна снова вскочила, уставилась на Горячкину, развернулась и направилась на выход. Но едва она сделала пару шагов, как вдруг присела, звучно пукнула и бегом на полусогнутых ногах рванула к двери.

— Фу! — громко, на весь зал выдал Янкель. — Вот застранка-то!

В зале засмеялись.

— Спокойней! — перекрикивая смех, продолжила Горячкина. — Ставим вопрос на голосование. Кто «за»? «Против»? «Воздержался»?

Ожидаемо проголосовали все только «за».

На выходе из кинокласса Горячкина ухватила меня за рукав:

— Куда пошел? Давай за мной!

— Куда? — удивился я.

— Сюда! — она потащила меня в учительский туалет рядом со спортзалом. Закрыла шпингалет.

— Давай! — она протянула руку. Я послушно вытащил из внутреннего кармана её фотографию. Горячкина зачем-то осмотрела её с двух сторон и тут же порвала на мелкие кусочки, которые бросила в унитаз. Потянула за цепочку, включая смыв. Подождала, пока бачок наполнится снова, снова потянула. Когда ни одного не смытого кусочка в унитазе не осталось, она бросила мне в лицо:

— Какой же ты гад, Ковалёв!

— Отвратительный! — согласился я. — Просто ужасный и гадкий.

В раздевалке меня дожидались Мишка с Андреем.

— Молодец Вика! — сказал Мишка. — Не ожидал от неё. Не думал, что она тебя поддержит.

— Да, — согласился Андрюха. — Не побоялась Елены.

— А Елена теперь лютовать начнёт, — вздохнул Мишка. — Всем припомнит: тебе, Вике, Янкелю. Всем!

— Майкл, — отмахнулся я. — Она и так больше тройки мне никогда не ставила. А экзамен комиссия принимать будет. Да и не ставят там двойки. По любому вытягивать будут.

Я взглянул на часы: 15.40. Пожалуй, я успею еще и в спортзал доехать. Позаниматься не удастся, хоть грамоту заберу да насчет соревнований узнаю.

Глава 13

10 утюгов на подоконнике и проданный славянский шкаф

Степан Никифорович вошел в подъезд, подошел к лифту, нажал кнопку вызова. Двери лифта распахнулись тотчас же — лифт оказался на первом этаже. Степан Никифорович нажал 5-й этаж.

На пятом этаже он вышел, огляделся по сторонам, прислушался. Вокруг стояла непривычная тишина. Неудивительно, будний день, разгар рабочего дня. Инквизитор спустился на этаж ниже, подошел к двери квартиры, на которой красовался нарисованный краской под трафарет номер 31, постучал. У двери на стене был звонок. Он даже работал. Но почему-то Степан Никифорович предпочел постучать.

Дверь бесшумно распахнулась.

— Заходи!

Встретивший его худой брюнет лет 35–40 с густой гривой иссиня-черных волос отшагнул в сторону, пропуская гостя внутрь квартиры.

— Здравствуй, Степан!

— Здорово, Кирилл!

Гость и хозяин поздоровались, потом обнялись.

— Есть хочешь? — поинтересовался Кирилл.

— Не отказался бы, — усмехнулся Степан.

— Тогда мой руки, проходи на кухню, — предложил хозяин. — А я пока кашу тебе разогрею.

Степан приехал в Москву, на всякий случай, путая следы и высматривая возможную слежку, сменив три электрички. На двух промежуточных станциях он пропустил несколько поездов, наблюдая за пассажирами. С последней, с третьей, он сошел в пригороде столицы в Люберцах, нашел частника на старом «Москвиче» и предложил 25 рублей за то, чтобы тот довёз его до ближайшей станции метро. Частник доставил его до станции Ждановской. Всего на дорогу у него ушло чуть меньше полутора суток, хотя вполне мог бы добраться на скором поезде за пять часов.

Степан до площади Ногина, вышел, нашел таксофон и по памяти набрал номер. Услышав знакомый голос, он поздоровался и попросил пригласить Веру Владимировну.

— Вы ошиблись, — ответили ему. — Набирайте номер внимательней!

Сам факт звонка обозначал, что Степан Никифорович приехал и готов встретиться. «Вера Владимировна» — означало место предполагаемой встречи, адрес конспиративной квартиры, который он знал заранее.

Ответ «вы ошиблись» со стороны абонента означало подтверждение встречи. Если бы прозвучала фраза «здесь такая не работает», Степану Никифоровичу только бы и оставалось, что возвращаться обратно к себе.

Кирилл был его непосредственным куратором и числился помощником патриарха по хозяйственной части. Чем на самом деле занимался так называемый помощник по хозчасти, знали очень немногие, в том числе из числа руководителей Московской патриархии.

— Мне бы еще помыться, — попросил он, входя на кухню. — И поспать хотя бы пару часов.

— Можешь остаться здесь до завтрашнего утра, — ответил Кирилл. — Холодильник в твоем распоряжении.

— А хозяева?

Кирилл усмехнулся.

— Мы снимаем эту квартиру через подставное лицо. Фактически она в нашем полном распоряжении.

Он поставил перед гостем тарелку с гречневой кашей, обильно политой мясной подливой, налил бокал чая, придвинул сахарницу.

— Приятного аппетита. Не буду тебе мешать, как поешь, приходи.

— Спасибо! — Степан кивнул головой. Кирилл ушел в комнату.

Степан поел, выпил чай, помыл посуду, выложив её на сушку. Кирилл сидел в комнате с газетой.

— Ну, с чем пожаловал? — поинтересовался он. — Надеюсь, у тебя веские причины, чтобы срываться среди дня, мчаться на конспиративную квартиру. А?

Говорил он, вроде улыбаясь, однако Степан почувствовал в его голосе металлические нотки. Поэтому, что называется, «зашел с козырей».

Он достал из внутреннего кармана пиджака пластиковый футляр, раскрыл его и протянул Кириллу. Внутри футляра лежали два простых карандаша «Конструктор», один с одной круговой насечкой, другой с двумя.

— Что это? — не понял Кирилл.

— Артефакты, — ответил Степан. — С одной риской целительский, с двумя омолаживающий, — и уточнил, — условно омолаживающий. При активации артефакт на некоторое время активизирует регенерацию клеток организма.

Кирилл осторожно взял футляр в руки.

— Точно? Ошибки быть не может?

— Точно, — подтвердил Степан. — Только у них, так сказать, срок годности полтора-два месяца. Изготовлены нашим знакомцем две недели назад. Сам понимаешь, — он развел руками, — через месяц они могут силу потерять. Две недели я в запас учёл.

— Как ты их получил? — отрывисто произнес Кирилл.

— У нашего знакомца, — Степан избегал называть Антона по имени, — в деревне, где живут его дед с бабкой, есть интересные друзья — колдун, оборотень и ведьма. Ну, колдун не колдун, скорее травник, знахарь, в явном колдовстве не замечен. Работает лесником. Но лечит окружающих народными средствами, травами, припарками, даже лечебными грязями. Ближайший медпункт в 8 километрах в Коршево, у нас там приход есть. До него из деревни, особенно сейчас, добраться целая проблема. Да и сидит в медпункте одна медсестра, которая, по словам нашего тамошнего батюшки, уколы боится делать. Вот народ к колдуну и идёт за помощью. А он даже зубы лечит. Без бормашины! Батюшка Алексий направил к этому лекарю одного болящего прихожанина. Тот и принес вот эти карандаши. Говорит, выкрал, когда лесник отвлекся. Говорит, что надо карандаш сломать, чтобы он подействовал. Заклятье действует на того, кто карандаш ломает.

— М-да, — Кирилл закрыл футляр, положил его на журнальный столик. — Это точно? Не враньё?

— Нет, — Степан усмехнулся. — Карандашей было больше. Отец Алексий попробовал.

— На себе? — удивился Кирилл.

— На прихожанке одной, — засмеялся Степан. — Бабка у него в церкви свечами торгует. Так он ей карандаш с двумя насечками дал и велел сломать. На следующий день он ко мне приехал. Бабка, говорит, лет на десять помолодела. То едва ходила, костыль из рук не выпускала. Через два часа бегать начала, полы мыть в церкви начала!

Кирилл встал, постоял, подошел к окну, повернулся к Степану:

— Там, — он показал куда-то в сторону улицы, — как ты помнишь, было распоряжение, парня не трогать, забыть про него напрочь…

— Помню, — перебил его Степан, — вот только он сам мне с месяц назад позвонил и попросил помочь!

Кирилл было нахмурился, недовольный, что его перебили, но при последних словах Степана, улыбнулся и заявил:

— А это вот уже здорово! Это прекрасно! И что он хотел?

— Он попросил, чтобы я отвёз его вместе с матерью в Кутятино. Там до его деда с бабкой недалеко. Думаю, он к ним ездил.

— Хорошо! — повторил Кирилл. — Очень хорошо…

— И он меня назвал по имени-отчеству, — задумчиво добавил Степан. — А ведь я ему представлялся только по имени.

Кирилл сел, развел руками:

— Значит, он тебя знает.

Задумался и добавил:

— Хорошо это или плохо, трудно сказать. Надо быть готовым ко всему. Считай, что знает про тебя по максимуму.

— Комитетчики могли рассказать?

— Возможно, — согласился Кирилл. — Наш агент бездарно попал им в руки и наверняка всё им выложил.

— Его мать, кстати, интересовалась этим агентом, — хмыкнул Степан. — Похоже, он ей голову вскружил…

— Сверху поступило указание, — повторил Кирилл, — к пацану не лезть, забыть про него напрочь. Поэтому… — он выдержал паузу, — не лезь. Но присматривай за ним. Если опять выйдет с просьбой, обязательно помоги. И опять же, если вы случайно где-нибудь столкнетесь, пообщаетесь, никто тебя не осудит. Всё на свете предусмотреть нельзя.

Он положил руку на футляр.

— Если вдруг получится раздобыть еще такие… вещи, это будет очень здорово!

— Раздобыть, — усмехнулся Степан. — Отец Алексий за три карандаша выложил 300 рублей из своего кармана!

— Отдай ему обязательно! — перебил Кирилл.

— Отдал, — отмахнулся Степан. — Конечно, отдал. Просто он при этом изнылся весь. Как же, за дьявольские штучки да такие деньги отдавать…

— Кстати, — задумчиво произнес Кирилл, — может послать монахов туда разобраться с ведьмой да оборотнем? Как считаешь?

— Ни в коем случае! — отмахнулся Степан. — Сразу пацана против себя восстановим. Да еще и неизвестно, чем это кончится. Не дай бог, — он перекрестился, — парень мстить начнёт… Какой у него потенциал, кто знает? По лету у нас в городе непонятный случай был. Воровскую общину кто-то уморил, а потом пожёг.

— Думаешь, он? Этот мальчик? — недоверчиво спросил Кирилл. — Пацан и такое накрутил? Да ну… Не верится.

— Никто не знает, что там случилось, — развел руками Степан. — Милиционеры, которые туда разбираться приехали, рассказывают, что привидения видели, духов. А потом вдруг всё разом само собой вспыхнуло, еле ноги унести смогли.

— Тем не менее, уж слишком большая… — Кирилл замялся, подбирая нужные слова, — большая концентрация нечисти на квадратный метр: и колдун, и оборотень, и ведьма. И всё в одной деревне. Странно это.

— Да какой там колдун? — усмехнулся Степан. — Знахарь, травник. А ведьма вполне может оказаться просто старой бабкой.

— Вот и надо проверить, — попытался настоять на своем Кирилл.

— Спугнём пацана, — покачал головой Степан. — Он с этим знахарем сдружился.

— Ладно, держи ситуацию под контролем, — заключил Кирилл. — Только никого не привлекай. Только сам. И имей ввиду, там… — он ткнул пальцем в потолок, — дали команду «отставить». Так, что, всё это — исключительно твоя инициатива.

— Да я понимаю, — скривился Степан.

Глава 14

Я достаю из широких штанин…

На секцию я успел. Ну, как успел? Тренера застал, грамоту забрал, а вот позаниматься, увы… Оставалось полчаса до конца тренировки. Я махнул рукой.

На моё оправдание, что, дескать, комсомольское собрание проводил, Смирнов только скривился.

— Смотри, чтоб в субботу как штык к 9.00 в ЦСК! — сказал он. — Понял? В четверг можешь не приходить, меня всё равно не будет.

Среди моих одногруппников-самбистов на моё приветствие ответил только Кирюхин. Больше того, подошел, пожал руку, поздравил с победой в полуфинале.

Любитель пожрать бесплатных пельменей Леша-Чудной вообще состроил такую физиономию, как будто нажрался вместо этих самых пельменей продуктов метаболизма. Сашка Сорокин сделал вид, что меня не заметил. Мне расстраиваться из-за их бойкота было некогда, и я поспешно слинял домой.

На следующий день обнаружилось, что Елена Витальевна заболела, и теперь физику у нас вести будет сам директор школы — Матвеев Иван Степанович.

Он поздоровался, оглядел нас, дал команду садиться. Подошел ко мне, постучал пальцами по крышке стола и задумчиво сообщил:

— Что, баламут, заварил кашу?

Я встал, одернул пиджак, спросил:

— В смысле, Иван Степанович?

— Да сиди, сиди, — он положил мне руку на плечо, заставляя сесть. — Я про решение комсомольского собрания речь веду. Ладно, потом поговорим.

Весь урок я просидел как на иголках. Степаныч же упорно отказывался меня замечать. Я поймал пару сочувственных взглядов от Мишки и Андрэ.

Как только урок закончился, директор, как тот Мюллер из «17-и мгновений…», буркнул мне:

— Ковалёв, задержись!

И указал рукой на передний стол, приглашая садиться.

— Ты понимаешь, что своим решением ты фактически подставил всё руководство школы? — спросил он у меня.

— Гальку мы не отдадим! — ответил я.

— Да при чём здесь Галька? — отмахнулся директор. — Никто её и не хотел исключать. Попугать, выговор вкатить. Об исключении не было и речи.

— Не знаю, — я пожал плечами. — Мне Елена Витальевна практически всё выступление надиктовала с предложением исключить Блинкову из комсомола. То же самое предложение должна была озвучить Горячкина. Причём Елена Витальевна в присутствии других моих одноклассников рассказала о возможных последствиях её исключения из комсомола для школы.

Матвеев вздохнул.

— Конечно, мы были неправы, что гинеколога пригласили на медосмотр, — проговорил он. — Ну, а что прикажешь делать, если из 10-х классов половина девушек регулярно живут половой жизнью? А?

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Это как называется? Кто виноват? Сегодня Блинкова, завтра еще кто-нибудь… Что прикажете делать, уважаемый комсомолец Ковалёв?

Я развёл руками:

— Воспитательной работой, наверное, заниматься надо, Иван Степанович. Как, это другой вопрос. Но девчонок позорить на всю школу…

— Они сами себя опозорили, — усмехнулся директор.

— Как сказать, — возразил я. — Некоторые, возможно, по глупости, от большой, так сказать, любви.

— Это кто? — хитро поинтересовался Иван Степанович.

— Я к примеру сказал, — улыбнулся я. — Вам лучше знать. Вам врачи докладывают, не мне.

— Не мне, — покачал головой директор. — Елене Витальевне. Её инициатива была. И все коллеги, классные руководители с 8-го по 10-й класс её поддержали.

— Что, и Нина Терентьевна?

— И Нина Терентьевна тоже, — пожал плечами директор. — Мы ж вам добра желаем…

— Ты подумай, — директор тяжело поднялся со стула. — Время еще есть. Стоит ли поднимать шум? Ведь пострадает весь педколлектив.

— А если еще и родители узнают… — задумчиво добавил я.

Директор грузно опустился обратно.

— Надеюсь, до этого дело не дойдет, — с намеком сказал он, глядя мне в глаза.

— Кто знает, — я пожал плечами. — Я думаю, что уже дошло.

— Что он хотел? — Мишка подкараулил меня в раздевалке, куда я направился сразу после урока. Мне надо было ехать за паспортом. Тем более, что Лавруха вроде как дала санкцию на прогул.

— Я, честно говоря, не понял, — ответил я. — Вроде как не хочет, чтобы мы письмо направляли в милицию насчет медосмотров.

— Это как? — удивился Мишка. — Протокол собрания переписать что ли? Или собрание заново провести?

— Я откуда знаю? — развел я руками. — Мы свою задачу вообще-то выполнили. Если Горячкина хочет, пусть переписывает. Мне до лампочки.

Мишка пожал плечами.

— Кстати, Мишель, — весело усмехнулся я. — Ты в курсе, что половина «ашек» совсем не девушки?

— Нашел, чем удивить, — отмахнулся мой друг. — Тебе их поименно назвать?

— Не надо, — я демонстративно пошел на попятный. — Меньше знаешь, крепче спишь! Ладно, давай!

Я пожал ему руку.

— Мне за паспортом сегодня.

Процедура получения паспорта заняла меньше пяти минут. Меня пропустили в кабинет начальника паспортного стола без очереди. Я расписался в двух карточках, получил краснокожую книжечку в целлофановой обложке. Потом начальник паспортного стола Ольга Ивановна Кручина торжественно пожала мне руку, вручила книгу стихов Маяковского с закладкой и напомнила, устало усаживаясь на свое место:

— Не забудь отдать паспорт в ЖЭК на прописку. Понял? Завтра же! Без прописки никак нельзя.

— Есть! — ответил я по-военному.

На площадке перед подъездом РОВД я увидел Юльку с женщиной лет 40-а. Увидев меня, девушка нахмурилась, отвернулась. Женщина, заметив это, что-то спросила у неё. Юлька отмахнулась. Женщина повернулась в мою сторону. Я кивнул головой, здороваясь. Она кивнула в ответ.

Сто процентов, к следователю пришли. Я не стал подходить, незачем, направился в сторону телефона-автомата. Набрал номер еврея-фарцовщика, дождался, когда гудки сменятся на корявый голос:

— Алло! Вас слушают.

— Добрый день Гершон Самуэльевич! — поздоровался я. — Это Антон. Как вы поживаете?

— Не хочу Вас расстраивать, но у меня все хорошо, — послышалось в трубке.

— Это пока я не позвонил, — пошутил я в ответ. — Хотел вот к вам в гости напроситься.

— По делу или как? — вопрос мне совершенно не понравился.

— Я подумал, что вы хотите со мной рассчитаться, — ответил я и добавил. — Хотя, может, вам понравилось болеть.

— Кому ж нравится болеть? — тяжко вздохнул собеседник. — Приезжайте, конечно.

— Чай, кофе? — предложил Гершон Самуэльевич, как только я перешагнул порог.

— Кофе, — ответил я. — В прошлый раз, Гершон Самуэльевич, вы хвалились чудесным заварным «Якобсом». Угощайте, будем посмотреть…

Еврей прямо-таки помолодел по сравнению с прошлым моим визитом. Напрочь с волос исчезла седина, разгладились морщины.

— Выглядите замечательно, — заметил я.

— А какие муки мне пришлось принять в связи с заменой зубов, — пожаловался он.

— Зато теперь у вас свои, настоящие.

— Это да, — согласился он. — Так, что вы хотите, Антон?

— Рассчитаться, Гершон Самуэльевич, — пожал плечами я.

Еврей вздохнул. Я едва сдержал смех. Если раньше фарцовщик выглядел соответственно возрасту и вёл себя, как умудрённый, старый еврей, то теперь, когда ему больше 40-а вряд ли можно было дать, его гротескное поведение вызывало смех.

— Что вы смеетесь, Антон? — Гершон Самуэльевич уловил моё настроение.

— Извините, Гершон Самуэльевич, но вы себя в зеркале видели?

— Ну, и что?

— Ваше поведение, — я опять едва не расхохотался, — отнюдь не соответствует вашему внешнему виду.

Еврей нахмурился, помолчал, но потом сам рассмеялся.

— Я догадываюсь, Антон. Это очень здорово — быть молодым.

— И здоровым, — добавил я.

— И здоровым, — согласился фарцовщик, скрываясь за дверью.

Он принес из комнаты пачку разномастных купюр, положил передо мной. Странно, но на его лице я не наблюдал ни малейших признаков сожаления.

— Извольте пересчитать, молодой человек, — заявил он. — Четыре тысячи пятьсот рублей.

Я пожал плечами:

— Зачем? Не думаю, что вы ошиблись.

Я отсчитал двести рублей, протянул ему обратно:

— Это за духи.

Еврей хмыкнул, но забрал только сто рублей, положив в нагрудный карман рубашки, протянув сотню назад.

— Это лишнее. Чтобы вы еще хотели?

— Не знаю, — я вздохнул. — Может быть, что-то из женской одежды? Джинсы, куртку? А можно, — загорелся я. — Я к вам сюда маму приведу? На примерку, скажем?

— Антон, у меня не склад, — поморщился Гершон Самуэльевич. — Если вы закажете что-то из одежды, вы мне скажете примерный размер. А лучше сделаете дома замеры — талия, обхват груди, длина рукава и так далее. Я передам эти размеры поставщику. А там уже будет видно. А ко мне лучше никого не таскать.

— Кстати, — спросил он. — Вы давно видели Дениса? Куда-то он совсем запропал.

— Неделю назад, — удивился я. — Наверное, работы много.

— Наверное, — он пожевал губами.

— Как насчет нашего гешефта? — напомнил я.

— Пока, увы, никак, — развел руками Гершон Самуэльевич. — Кстати, вы не знаете, почему я про вас не могу даже слова сказать? Предлагаю, рассказываю, а когда речь заходит конкретно про вас, у меня как будто язык цепенеет.

— Гершон Самуэльевич, — улыбнулся я. — Я ж вас предупреждал, никаких имён.

— Пять тысяч большие деньги, Антон, — вздохнул фарцовщик. — Не каждый готов выложить такую сумму даже за свою молодость.

— Хорошо, — согласился я. — Пусть будет четыре.

Еврей кивнул и поинтересовался:

— А с вами никак связаться нельзя?

— Увы, Гершон Самуэльевич, телефоном я не располагаю, — вздохнул я. — Ладно. Я, пожалуй, пойду.

Гершон Самуэльевич проводил меня до двери, пожал мне руку и неожиданно поблагодарил.

Глава 15

Дела текущие, но полезные

Елена Витальевна не появилась ни в четверг, ни в пятницу. Её уроки у нас продолжал вести директор, который на следующем уроке сообщил:

— Теперь физику у вас вести буду я. Елена Витальевна останется предметником в 8−9-х классах.

По классу прошел тихий восхищенный вздох — Степаныч не Елена, с ним можно иметь дело. Он не подавлял учеников, как она. А главное, он был — правильным и не подлым.

На перемене меня отловила Горячкина, оттащила в сторону и, то краснея, то бледнея и, при этом, пряча взгляд, сообщила, что директор школы попросил её переписать протокол комсомольского собрания в части обращения с заявлением в милицию.

— Ну, и что? — удивился я.

— Как что? — возмутилась Горячкина, гневно посмотрела на меня и снова покраснела. — Ты же с этим предложением выступил.

— Вик, — я взял её за рукав. — В отношении Гальки решение не меняется?

— Нет, — она замотала головой.

— Ну, и всё, — отмахнулся я. — Переписывай! Хрен с ним!

— А ты не будешь?.. — она не договорила и наконец взглянула мне в глаза.

— Что? — удивился я.

— Ну, это… Возражать?

— Не буду, — я мотнул головой. Горячкина кивнула, развернулась и хотела уйти, но вдруг остановилась, вернулась ко мне и тихо спросила:

— У тебя есть… это… ну, еще мои фото?

— Нет! — соврал я.

— А эту где взял?

— Хляпик выронил, а я подобрал, — снова соврал я.

— Ты никому не показывал? — продолжала допытываться Вика.

— Нет, — ответил я. — Ты дура, что ли?

— Ладно, Антон, — облегченно вздохнула она. — Всё равно ты скотина!

— А ты, Вик?

— И я тоже, — криво улыбнувшись, согласилась она.

— Что она от тебя хотела? — спросил Мишка, издали наблюдавший нашу творческую беседу.

— Степаныч попросил её протокол собрания переписать.

— Как ты и говорил, — кивнул он. — И что?

— Да пусть переписывает, — отмахнулся я. — Главное, чтоб решение про Гальку не поменяли.

— Не поменяют, — заявил Мишка. — Тогда такой скандал будет…

Перед уроком русского языка я продемонстрировал Лаврухе сначала паспорт, потом Почетную грамоту.

— А медаль? — спросила она.

— Медаль будет, если я выиграю город, — ответил я.

— Попробуй только не выиграть! — с шутливой угрозой сказала она. — Кстати, почему у тебя проблемы в школе с физкультурой? Валентина Николаевна на тебя жалуется, а ты, вон, соревнования выигрываешь!

Я засмеялся.

— Она меня с 4-го класса недолюбливает, Нина Терентьевна. Куда ж деваться-то?

Почетную грамоту у меня, конечно, забрали.

После уроков я направился на переговорный пункт. Правда, сначала, не знаю почему, с автомата у булочной набрал рабочий Альбины и был огорошен её вопросом, что называется, сходу:

— Ты куда пропал, дрянной мальчишка?

— Кто? — не понял я.

— Соскучилась я! — заявила девушка. — Понимаешь, нет? Мы с тобой не виделись уже больше недели! Пятница не в счёт! У тебя совести нет! Жду тебя сегодня вечером!

Я даже не успел что-либо сказать, она повесила трубку. Не скажу, что мне её слова были неприятны. Наоборот, внутри стало как-то тепло. Да и градус настроения тоже подскочил. Наверное, я тоже соскучился. Надо ехать! С этими мыслями я дошел до нашего почтового отделения.

Протянул оператору за стойкой рубль. Она указала мне на телефон на столике. Я сел рядом на стул, набрал номер Кутятинского лесхоза.

— Пригласите, пожалуйста, Василия Макаровича!

— Нет его! — ответил мне грубый мужской голос.

— А когда будет?

— В понедельник с утра звоните. Часов в девять точно приедет!

— Спасибо! — я повесил трубку. Вообще-то я хотел узнать, что там с домом? Удалось Селифану связаться с хозяином? Или искать другой вариант?

Может быть, стоило бы доехать самому? По такой погоде, грязь, слякоть, дождь, холод — всё-таки поздняя осень, ноябрь на носу — ехать не очень хотелось. Разве что только кого-нибудь попросить. Степана Никифоровича! Я чуть не рассмеялся вслух. Вот уж кто точно поможет. Только потом как от него отделаться? Только заклинанием. Если он своим не успеет маякнуть.

Вечером я планировал заниматься. Позавчера я обнаружил, что у меня значительно выросло магическое ядро. Видимо, здесь сыграло свою роль лечение дочери директора завода, после которого я очень долго восстанавливался.

В Астрале в библиотеке пропал учебник магии крови. Я так и не смог его найти. Моему огорчению и разочарованию не было предела. Ведь всего-то успел разобрать и изучить всего два конструкта — «поиск» и «мостик». Следующим были «глаза» и «уши». Увы, до них я не дошел.

Зато на полке, где всегда лежала эта книга, обнаружил учебник по некромантии и сразу стал бесполезен для общества. Только учебник читался, как и прежний, по параграфу в день. Не больше. Открываешь следующую главу, а там пустые листы. Я успел изучить введение в предмет и главу о видах магических конструкций, которых насчитывалось аж больше 500 штук! Неудивительно, что сразу после школы я стал спешить домой.

Альбина с работы приходила около половины шестого. Сейчас было половина четвертого. У меня в запасе было два часа, а надо бы еще что-нибудь прикупить — тортик что ли, коробку конфет, цветы или бутылку вина.

Поэтому я пришел домой, переоделся, оставил maman записку «ушел на свидание, буду поздно» и направился к остановке. В конце концов я тоже соскучился по Альбине.

Глава 16

Химия и анализы

— Николай Васильевич! — в дверь кабинета директора завода заглянула секретарь Лидия Петровна Абрамцева. — К вам Зоя Михайловна с ЦЗЛ пришла.

— Пусть зайдёт, — директор встал, вышел навстречу.

— И это, — Лидия Петровна замялась, — у вас, наверное, трубка телефона плохо лежит. Всё время занято…

Вострецов засмеялся:

— Наверное, Лидия Петровна. Старость не радость.

— Да какая старость! — возмутилась Лидия Петровна. — Вам больше сорока и не дашь!

В кабинет вошла Зоя Михайловна Курченко, начальник Центральной заводской лаборатории. Директор вышел к ней, по-мужски, но легонько, пожал ей руку, указал на кресло возле журнального столика.

— Присаживайтесь, Зоя Михайловна. Чем порадуете?

Он сел в кресло с другой стороны. Зоя Михайловна протянула ему невысокую пробирку, на дне которой была черная горошина.

— Это то, что вы мне давали на анализ, — сказала она.

Директор взял в руки пробирку, повертел в руках, посмотрел на свет.

— Она, что же, цвет поменяла? Потемнела?

— Совершенно верно, — согласилась Зоя Михайловна. — Но это не результат наших исследований. Мы только провели спектральный анализ, посмотрели под микроскопом. Воздействие химикатами не производилось.

— Ну, и что это?

— Николай Васильевич, я прошу учесть, что у нас лаборатория имеет несколько другой профиль, — предупредила Зоя Михайловна. — Мы работаем, в основном, с неорганической химией, а здесь органика.

— Так что это? — нетерпеливо спросил директор.

— Это органика, — ответила Зоя Михайловна. — С преобладанием карбоната кальция. Вообще, грубо говоря, кость, окаменевшая кость. В то же время радиоуглеродный спектральный анализ показал возраст объекта не более 10 лет.

— Окаменевшая кость? — удивился Вострецов.

— Именно. Произошла минерализация объекта. Органические вещества разрушены и замещены кремнием, железом и карбонатом кальция.

Директор озадаченно покачал головой. Он встал, взял со стола бутылку минеральной воды, открыл крышку, налил в стакан. Потом, словно опомнившись, предложил Зое Михайловне. Она отрицательно качнула головой. Вострецов жадно выпил стакан в три глотка.

— Дальше что? — поинтересовался он внезапно охрипшим голосом.

— Всё, — развела руками Зоя Михайловна. — Вообще-то у меня сложилось впечатление, что это изначально была не часть кости, а скорее нарост. Что-то типа гриба на стволе дерева. Я же, когда студенткой была, лаборантом в мединституте подрабатывала.

— То есть, злокачественное образование? — криво усмехнулся Вострецов.

— Может быть, — согласилась Зоя Михайловна. — В теперешнем состоянии определить невозможно. По крайней мере, исходя из наших возможностей.

— Спасибо, Зоя Михайловна! — директор встал, давая понять, что аудиенция закончена. Начальник ЦЗЛ это поняла, кивнула и направилась на выход.

Вострецов повертел в руках пробирку, потом поставил её в пластмассовый стакан, где у него стояли остро наточенные карандаши. Взял в руки трубку телефона, набрал номер.

— Дмитрий Федорович! — попросил он в трубку, — зайди, пожалуйста!

Качалин, заместитель директора по АХЧ, пришел через несколько минут, хотя его служебный кабинет находился этажом выше. Он, не здороваясь (утром уже виделись), без приглашения, на правах старого друга, уселся в кресло.

— Как жизнь, Василич? — поинтересовался он. — Что случилось-то?

— Как дела с квартирами, Федорыч? — спросил директор.

— А что случилось? — вопросом на вопрос ответил Качалин.

— Да ничего такого, — скривился Вострецов. — Надо побыстрее…

— В целом, нормально, — ответил Качалин. — Оповестили всех квартиросъемщиков под расписку. До конца следующей недели квартиры будут освобождены. Конечно, не обошлось без эксцессов. Журналюга взвыл, скандал учинил, дескать, за месяц должны предупредить, не меньше. Грозиться начал. Комендант вызвала участкового. Тот его за шиворот и в опорный пункт. Составил протокол, пообещал на работу сообщить. Журналюга враз заткнулся, съехал через два дня.

Директор улыбнулся.

— И никто за него не попросил?

Качалин развел руками, дескать, просили, как не попросить? Но мы тоже не лыком шиты!

— Ладно, Федорыч, тут такое дело, — директор сел поближе. — Надо выбрать «двушку» нормальную из того, что там есть. Желательно, на одной площадке, где Альбина живёт.

Он внимательно посмотрел на друга, подспудно ожидая ухмылки. Однако Качалин только кивнул.

— В этой «двушке» надо сделать очень хороший ремонт, — продолжил Вострецов. — ОЧЕНЬ хороший. Понимаешь? Сантехнику импортную, отопление, обои поклеить нормальные. Даже не нормальные, а самые лучшие выбрать. И прорабу хвост накрути, что, мол, лично ремонт проверю.

— Как скажешь, Василич, — согласился Качалин. — Сделаем, не вопрос. Тем более, что там хату как раз уже освободили.

Глава 17

Кроме детей до 16 лет

В цветочном магазине с немудрёным названием «Цветы», который находился в центре города, живые цветы продавались только в горшках. В другом магазине, уже с вычурной вывеской «Флора», меня ждало то же самое. «Молочный рынок» (он же Центральный) был уже закрыт.

Пришлось искать варианты. Их оказалось немного — конфеты и вино. Недалеко от Альбины в единственном в нашем городе «Универсаме» я приобрел коробку «Ассорти» и бутылку массандровского муската.

В 17.30 я стоял и звонил в дверь квартиры Альбины. Дверь тут же открылась.

— Заходи, заходи скорей! — Альбина встретила меня, чмокнула по-быстрому в щеку и скрылась в комнате. Я закрыл дверь, несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул, успокаиваясь. Девушка встретила меня в узких голубеньких трусиках и такого же цвета бюстгальтере. Видимо, переодевалась, только-только сама вернулась с работы.

Я снял куртку, ботинки. И тут же в прихожую выскочила Альбина, уже в халате. Обняла меня, прижалась и, сообщив «Я соскучилась!», поцеловала меня прямо в губы. Я замер то ли от неожиданности, то ли еще от чего-то, не зная, что и сказать. Приобнял её одной рукой (в другой была сумка с «гостинцами»).

Альбина отошла от меня, оглядела с ног до головы и вдруг спросила:

— Ты есть хочешь?

И тут же пояснила:

— Я вчера котлет нажарила, представляешь? Сама! Котлет! Цени! Идём на кухню!

Я вспомнил, что еще не обедал.

— Хочу! — и ехидно сообщил. — Я после уроков еще не обедал.

— Здорово! — Альбина не поддалась на мою провокацию. — Первым делом девочка должна накормить своего мальчика! А потом уже…

— Что потом? — усмехнулся я.

— Руки мой! — она указала на ванную, забрала у меня из рук сумку.

В ванной я снова изменил цвет лица с нормального на красный — на веревочках над ванной сушилось женское белье — беленькое, розовое, голубенькое, в каких-то воздушных кружавчиках. Я такое не то, что не видел, даже вообразить не мог.

Я поспешно вытер руки, выскочил из ванной и вздохнул с облегчением. Альбина была чем-то занята на кухне и не видела моего конфуза. Успокоившись, я пришел к ней. Она собирала на стол: резала хлеб, колбасу, сыр, расставляла тарелки, бокалы для вина.

— Открывай вино! Штопор вот.

Я открыл. Пробка оказалась настоящей, не пластмассовой. Налил вино в бокалы — фужеры на длинных тонких ножках.

— Садимся!

Альбина села напротив меня.

— Давай за нас, — предложила она. Я не возражал. Глядя на меня, она мелкими глоточками опустошила свой бокал до дна. Я отпил чуть-чуть и хотел было поставить на стол, но Альбина укоризненно покачала головой. Ладно, допьём! Я допил, тут же накладывая на себя небольшое «исцеление».

— Нельзя оставлять свою девушку надолго одну, — заявила она.

— А ты моя девушка? — провокационно улыбаясь, спросил я.

Она с минуту смотрела на меня, потом задумчиво, словно про себя сказала:

— Может, мне стоит обидеться?

Я в ответ снова улыбнулся, взял в руки бутылку, налил бокалы — по полной.

— Хотите споить девушку? — она хитро прищурилась. — И надругаться над ней, воспользовавшись её беспомощным состоянием?

— Почему бы и нет? — ответил я и рассмеялся.

— Что смеешься?

— Анекдот вспомнил, — я поднял бокал. — Давай за тебя! За твою красоту.

— Принимается! — весело согласилась она и, опустошив бокал до дна, потребовала. — Давай, закусывай! Я зря, что ли, старалась?

Котлеты оказались вкусными, хоть и покупными. Картофельное пюре тоже было приготовлено именно так, как я люблю — на молоке с добавлением пары долек тертого чеснока.

— Мне сегодня матпомощь дали! — сообщила она. — Помнишь, Николай Васильевич обещал? Сегодня выплатили.

— Сколько? — поинтересовался я.

— Сто рублей! — гордо ответила она и заметила. — При моей зарплате в сто сорок это очень хорошо.

Я склонился над тарелкой, чтоб скрыть улыбку. Я в последнее время привык оперировать совсем другими суммами. А тут — 140 рублей… И на них люди живут, ухитряются еще и модно одеваться. М-да…

Доев последний кусочек котлеты, я демонстративно погладил животик:

— Замечательно, просто праздник какой-то!

— Тоже мне, Карабас Барабас нашелся! — ответила Альбина. — Положить еще, нет? Или, давай, лучше анекдот рассказывай!

— В Париже мужчина в баре познакомился с девушкой, — начал я. — И спрашивает у неё: Мадам замужем? — Она в ответ: Мадам замужем! — Он ей: Мадам не против познакомиться с мужчиной? — Она: Мадам не против! — Он ей: Мадам может позвонить мужу и сказать, что её поймал маньяк и целый час её насиловал? — Она в ответ: Мадам позвонит мужу и скажет, что её поймал маньяк и насиловал три часа! — Он, удивленно: Три часа? — Она: Месье торопится?

Альбина заливисто рассмеялась:

— Ты пошляк!

— Сама просила, — пожал плечами я. Она развела руками, признавая мою правоту, повернулась к плите и вдруг скривилась:

— Ой! Как больно!

— Что случилось? — я привстал.

— Шею свело, — пожаловалась она. — Мышцу, наверное, потянула.

Я пожал плечами. Что делать в таком случае, я не знал. Разве что «айболитом» забабахать? Почему бы и нет?

— Разомни мне! — потребовала Альбина.

— Что? — не понял я.

— Шею разомни и плечи! — недовольно повторила она, поворачиваясь на табурете ко мне спиной. — Пожалуйста!

Размять, так размять. Только вот у неё в ауре отчетливо играли желтые искры! Я встал, подошел к ней, положил руки на шею и выпустил «айболита» с небольшим зарядом силы. Это должно было помочь. Правда, девушка сразу протрезвеет. Ну что ж делать?

Альбина приспустила с плеч халатик.

— Разминай! — снова потребовала она. — Только не сильно.

Я стал аккуратно то ли разминать, то ли растирать шею, перешел на плечи.

— Здесь неудобно! — капризно выдала девушка. — Идем в комнату.

«Вся в капризах извалялась!» — подумал я.

Альбина ухватила меня за руку и потащила за собой. Двигалась она как-то слишком резво для человека, у которого свело шею. Она села посредине комнаты на стул лицом к спинке.

— Мни! — приказным тоном заявила она. — Только не сильно.

Я стал разминать. Сначала поглаживая, потом всё сильнее и сильнее.

— Стой! — сказала она, положив свои ладони поверх моих. Потом вдруг потянула вниз, где, как оказалось, не оказалось бюстгальтера. Я замер. Она встала, повернулась ко мне и впилась мне в губы. Я ответил.

В этот вечер я стал мужчиной.

* * *

Альбина выставила меня в девять часов вечера.

— Не надо маму заставлять переживать! — заявила она. — В соседней квартире есть телефон. Давай вызовем такси?

— Да ладно! — отмахнулся я. — Время детское, на автобусе доеду.

Она обняла меня у порога, поцеловала в губы и жалобно попросила:

— Не бросай меня, пожалуйста…

Я прижал её к себе, взъерошил волосы на макушке, озорно шлепнул по попке:

— Тебя? Ни за что на свете!

— Обещаешь? Звони мне, пожалуйста. Каждый день звони… Я буду ждать.

— Конечно. Обязательно.

Теперь уже я поцеловал её.

Настроение было приподнятым. Физическое состояние организма тоже. Меня словно распирало от внутренней энергии.

К остановке общественного транспорта я буквально летел словно на крыльях, испытывая небывалый подъем. Я, в куртке нараспашку, не замечал ни холодного моросящего дождя, ни периодических порывов холодного пронизывающего ветра.

И автобус подошел сразу же. Не «гармошка», а обычный «Икарус». В пустом салоне я сел поближе к кабине водителя. Наконец почувствовав осенний холод, застегнул куртку.

Вечер вступил в свои права. На улице окончательно стемнело. Город словно вымер. Пассажиров в салоне автобуса было всего четверо я, парень с девушкой, оба не старше двадцати, стоявшие в обнимку на задней площадке и еще какая-то старушка, которая периодически бросала на меня подозрительные взгляды. У бабки в ауре преобладали красные всполохи. Видимо, что-то болело. Что конкретно, опознать я не мог — старушка сидела, скрючившись-съёжившись, да еще на ней была куча одежды от видавшего виды драпового пальто до толстой зимней шали и войлочных сапог. Утеплилась бабулька по-взрослому.

Настроение было таким прекрасным, что хотелось поделиться им с окружающими. Я не удержался и выпустил в неё по очереди «айболита» и «хвост ящерицы». Пусть порадуется!

До Химика мы доехали достаточно быстро. Без двадцати десять я уже звонил в дверь. Maman демонстративно хмурым взглядом оглядела меня с ног до головы, открыла дверь пошире:

— Ну, заходи, гулёна! Не ночевать же тебе на улице.

Принюхалась и сообщила:

— Духи приятные, знакомые… Ты такие мне приносил, кажется.

— Ага, — согласился я, разуваясь. — «Клима» называются.

Я снял куртку, повесил на вешалку.

— Ужинать будешь? — ехидно поинтересовалась maman.

— Да меня покормили, — демонстративно равнодушно ответил я. — Если только чаю попить…

— Хорошо, — согласилась maman и вдруг, прищурившись, поинтересовалась. — А что это у тебя такая физиономия довольная? Как у кота, который банку сметаны стрескал и по заднице не получил!

— Мэм! — укоризненно крикнул я из ванной. — Я тебе записку же оставил «Иду на свидание». Вот и сходил.

— Удачно? — maman, очевидно, желала подробностей.

— Очень! — ответил я.

На кухне меня ждала кружка с чаем и бутерброд с маслом. А еще maman, сидящая напротив.

— Рассказывай! — потребовала она.

— Мэм! — вздохнул я. — Ну, сходил на свидание, поужинали, послушали музыку…

Я откусил бутерброд, сделал глоток и поперхнулся. Чай был очень горячим.

— Кто она?

— Альбина, конечно!

Maman всплеснула руками:

— Она ж старше тебя!

— Ну, так уж вот и получилось… — я осторожно сделал еще глоток. — С любовью не поспоришь.

— Переубеждать тебя, я так понимаю, бесполезно, — заключила maman. Я кивнул. Maman вздохнула, встала из-за стола, потрепала меня по голове.

— Тебе с ней жить, — сказала она.

— Ну, прям-таки и жить, — отмахнулся я. — Мамуль, там видно будет…

Глава 18

«Повестка — жизнь дала трещину» (из дембельских альбомов)

Всю ночь мне снилась Альбина и весь прошлый вечер с ней. Сон был яркий, красочный, почти реальный. А под утро вдруг Альбина исчезла, а вместо неё появился веселый улыбающийся наставник Герис, продемонстрировавший мне кулак с выставленным вверх большим пальцем.

— Молодец! — одобрительно заявил он, и я проснулся.

Настроение было великолепным, состояние организма еще лучше, в отличие от погоды за окном. Зарядку пришлось опять отменить. На улице вновь зарядил дождь. Maman, выходя, чмокнула меня в щеку и напутствовала:

— Будь умницей!

После её ухода я по-быстрому умылся, позавтракал и сел заниматься.

Я обнаружил, что моё «ядро» снова усилилось: стало ощутимо плотнее, запас энергии вырос процентов на 30, причём не только «мертвой», но и «живой», стал снова сбалансированным. Во время тренировки я также ощутил, что возросла скорость прохождения магической силы по каналам. Стоило только задуматься о «хлысте», так сразу начинало покалывать кончики пальцев от «некросилы». То же самое и с «плетью». Едва задумался, а руки уже полны «живой» силой.

Из библиотеки неожиданно пропала книга по «мертвой магии». Зато на полке появилась небольшая то ли брошюра, то ли учебник по «живой магии».

Все эти пропажи-появления меня здорово «напрягали». Не успел изучить одну, появляется другая. Увлёкся другой, учебником по некромантии, не успел даже до третьей главы дойти, как она исчезает и появляется третья.

Как будто кто-то непонятный «кроил» учебный план непонятно по каким принципам.

Разочарованно вздохнув (если в Астрале можно было так вздыхать), взялся за брошюру. Она оказалась совсем не учебником, а что-то вроде монографии мага Жизни о влиянии полового созревания на развитие магических способностей. Сначала, читая введение, глупо хихикал, уподобляясь пацану, впервые в жизни раскрывшему украденную у родителей книгу «Молодым супругам».

Оказалось, что регулярная половая жизнь, в общем, благоприятно действует на развитие магического ядра и развитие магических каналов у мага Жизни. А потеря девственности так вообще вызывает скачок роста ядра.

Когда я дочитал брошюру, умышленно представил напротив себя зеркало и посмотрел в него. Моя физиономия напоминала спелый помидор. Щёки горели, как наяву. Хохотал над своим видом недолго, но от души. А отсмеявшись, обнаружил, что брошюрка исчезла.

В реальном времени прошло 15 минут.

Прекрасное настроение и не думало пропадать. Даже Мишка заметил моё состояние.

— Ты чего такой цветущий?

— Жизнь прекрасна и удивительна, Майкл! — я расплылся в улыбке. — Завтра соревнования, финал, так сказать. И всё.

— Что — всё?

— Всё, это значит, что моя карьера спортсмена-самбиста подошла к концу. И нельзя сказать, что это меня очень огорчает.

— Нифига себе! — удивился мой друг. — Вот это поворот! Мы думали, ты…

— Нет, — перебил я. — Хватит. Впереди экзамены, потом еще одни экзамены… Да и желание, честно говоря, пропало напрочь.

У подъезда своего дома нас уже ждал Андрэ. У него единственного из нас был свой личный зонт. Хорошо, что хоть дождь уже почти перестал. Мы поздоровались, пожали друг другу руки.

— Вчера в школу повестки из военкомата принесли, — сообщил Андрэ. — Сегодня НВП первым уроком поставили. Раздавать будут.

— Блин! — выругался Мишка. — Только этого не хватало.

— Да ладно, что там такого? — пожал плечами Андрэ. — Это ж не в армию. Погонят на медкомиссию всем скопом. Подумаешь…

— Ты на прошлой медкомиссии был? — поинтересовался Мишка. — Два часа по коридорам в очередях к врачам да еще при этом в одних труселях. Ты думаешь, там в военкомате «ташкент маленький»?

— А помнишь, как в прошлом году, — засмеялся я, — у хирурга на приеме Щегол возбудился?

Мишка тоже засмеялся, вспомнив эту ситуацию. Андрэ сразу потребовал продолжения. Он по военкоматам не ходил — диабет с детства. Освободили, даже приписное свидетельство не выдали.

— Хирург ему говорит, иди, мол, намочи головку, чтобы успокоиться, — продолжил Мишка. — И показывает на раковину с краном. Щегол воду открыл, в ладошку воды набрал и себе на темечко вылил.

— Смеялся даже врач! — дополнил я сквозь смех. — Он другую головку имел ввиду.

— Да понял я, понял, — сказал Андрэ.

Действительно, первым уроком у нас поставили НВП. Военрук Селиванов Анатолий Петрович усадил нас и принялся вызывать к себе по списку, выдавая повестку тут же под роспись в двух местах — на корешке повестке и в рабочей тетради военрука.

Повесток было всего шесть, получили все ребята, кроме Андрэ. Лишняя была выписана на Капаницу, который уже с месяц учился где-то в городе.

— Где он сейчас, кто знает? — поинтересовался военрук. — Может, с ним кто дружит, пересекается?

В дружбе с ним никто из класса не признался.

— Ладно, разберемся, — Анатолий Петрович хлопнул ладонью по столу. Остальная часть урока была посвящена пропаганде армейской службы по призыву. Кто-то даже ухитрился вздремнуть.

А вот по итогам урока военрук всем получившим повестки выставил в журнале «пятерки».

— Будущим защитникам Родины, — пояснил он. — И еще раз напоминаю: в следующую среду всем юношам быть в РВК к 9.00. Ясно? Я тоже там буду.

— Кроме меня, — успел вставить Андрэ.

— Кроме тебя, — согласился Анатолий Петрович. — Ты идёшь на уроки.

Андрэ демонстративно схватился за голову.

Сразу после первого урока меня разыскала Горячкина. Она поздоровалась, бросила:

— Стой тут, жди меня!

И убежала. Через пару минут вернулась с Подгориной Веркой. Мы встали у окна в рекреации. Вика выложила несколько двойных тетрадных листов на подоконник:

— Расписывайтесь!

— Что это? — удивилась Верка.

— Протокол комсомольского собрания, — нетерпеливо пояснила Горячкина. — Матвеев попросил переписать.

Верка отстраненно посмотрела на неё, потом на меня и заявила:

— Я не буду это подписывать!

— Вер, — скривился я. — Подписывай! Здесь убрали мое предложение об обращении в милицию. Остальное оставили. Гальку мы отстояли, остальное пофиг.

Я взял листочки и, показывая ей пример, расписался на каждом — в двух экземплярах протокола. Верка помедлила, но потом всё-таки поставила подписи.

— Иди, Мишку Савина ищи, — посоветовал я Горячкиной. — Он тоже ведь в президиуме сидел.

— Да знаю, — отмахнулась Вика, а потом вдруг с надеждой посмотрела на меня. — Может, ты дашь ему расписаться. А потом мне отдашь? А то мне некогда.

— Давай, — отмахнулся я. — На следующей перемене отдам в столовой.

— Отлично! — Горячкина тут же куда-то убежала.

— Вер, — обратился я к Подгориной. — Янкелю не говори. Ладно?

Она вздохнула, кивнула головой.

— Он, во-первых, не поймёт. Во-вторых, начнёт языком трепать. А оно нам надо?

— Да поняла я, — снова кивнула Верка. — Главное, действительно, Гальку отстояли. А то это Елена сожрала бы — сначала её, потом и нас…

Мишка расписался без вопросов. На предупреждение держать язык за зубами, только кивнул, и так, мол, понятно. Действительно перебор, дескать, нехорошо так учителей подставлять.

Второй урок, алгебра, пролетела незаметно. Наталия Михайловна, как всегда, сначала проверила домашнюю работу, пройдя по рядам, и чуть ли не демонстративно обошла мой стол стороной, даже не бросив взгляд в мою сторону. А я ведь старался, списывая на перемене «домашку», разбирая каракули Димки Зеленчука.

Горячкиной я отдал протоколы в столовой. В ответ она только молча кивнула.

Елена Витальевна в пятницу тоже не появилась. Карабалак, смоля сигарету в мужском туалете на третьем этаже, по секрету сообщил, что её не будет в школе дней десять, пока всё не утрясется, не забудется.

— Вы только языком не трепите, — сказал он нам с Мишкой. — Степаныч через две недели партком собирает, хочет вообще её переизбрать. А то слишком уж сильно она в политрука заигралась, а на комсомольском собрании опростоволосилась.

Максим Иванович прислушался. За дверью туалета, в маленьком коридорчике стояла тишина. В туалете были только мы трое: Максим Иванович, Мишка и я. Туалет в этом крыле завхоз постоянно закрывал на замок. Максим Иванович с наступлением сезона холодов и дождей ухитрился раздобыть второй ключ, чтоб не ходить курить на улицу. Мишка иногда составлял ему компанию, не желая мёрзнуть на улице.

— Наталью Михайловну с Ниной Терентьевной уговорила, — продолжил он. — Чтоб вас сагитировать принять на собрании «правильное» решение.

— Фигня какая-то, — ухмыльнулся Мишка. — Лавруха слова не сказала по Гальке. Вообще Нина человек правильный.

— Да и Наташка тоже, — вставил я. Мишка кивнул. Карабалак пожал плечами.

— Выходим, — сказал он, когда Мишка выбросил окурок. — По одному. Сначала вы, потом я.

— Конспирация, — ухмыльнулся Мишка.

— Будешь трепаться, в следующий раз пойдешь курить на улицу, — назидательно ответил Карабалак.

Этот день ничем не отличался от таких же заурядных дней. После уроков мы втроём направились домой, разумеется, через «тошниловку № 7», купили пирожков, слопали их. Последнее время покупку пирожков с котлетами финансировал я. Было бы стыдно, если б я этого не делал с моими-то доходами.

Проводив друзей, я направился не домой, а на остановку, где был телефон-автомат. Опустив «двушку», по памяти набрал номер рабочего телефона Альбины.

Не сказать, что я весь день думал о ней, но вспоминал довольно часто. А ещё этот непонятный сон с наставником и его одобрительно-восхищенный жест. И плюс еще одна загадка — почему в Астрале всё время возникают именно те материалы, которые мне действительно сейчас требуются?

— Алло, это ты, Антон?

— Да, любовь моя. Это я…

Глава 19

Утро этого же дня.

Химзавод. Заводоуправление.

Едва прошел час с начала рабочего дня, сразу после окончания сорокаминутной «пятиминутки», Альбина прихватила первую же попавшуюся папку и, бросив своему «сокамернику» Дмитрию «Я в планово-экономический!», поспешно сбежала к подружке.

Ирина сидела в кабинете, где размещался отдел снабжения, уныло перебирая бумаги. Вчера, а точнее, уже сегодня, она слишком поздно легла, в результате чего совершенно не выспалась. Болела голова. Не помог даже бокал крепкого кофе (две чайных ложки). Под пристальным взглядом соседок по кабинету (ну, чисто серпентарий!) она, наконец, не выдержала, вытащила из ящика стола пачку «Мальборо», купленного в заводском буфете за 1 ₽ 40 коп. (настоящий «мальборо» уже закончился, в пачке давно уже были другие сигареты, которые Ирина периодически подкладывала, чтобы немного позлить коллег), привстала, как тут в кабинет заглянула ее подруга Альбина, прямо-таки сияющая от счастья.

— Привет, девчонки! — с порога улыбнулась она. «Девчонки», самой младшей из которых (исключая Ирину) было давно за 40, ошеломленно посмотрели на гостью и выдавили из себя что-то вроде «здрасьте».

— Ирусик, — громко позвала Альбина. — Пойдем, посплетничаем.

И игриво подмигнула Олимпиаде Соломоновне, самой старшей «кобре» в этом серпентарии, как её когда-то охарактеризовала Ирина. Олимпиада Соломоновна поперхнулась и стала судорожно икать.

— Пошли! — согласилась Ирина. Они прошли в «курилку» — закуток между мужским и женским туалетами, где кто-то заботливый или предприимчивый поставил секцию в три кресла из актового зала.

Ирина прикурила, выбросила спичку в пепельницу, большую жестяную банку из-под импортного компота, села в кресло, закинула ногу на ногу и, криво улыбаясь, потребовала:

— Ну, рассказывай, что у тебя стряслось!

Однако Альбина не спешила отвечать. Она внимательно посмотрела на подругу, протянула руку к её лицу, провела рукой по волосам.

— Ты что? — встревожилась Ирина.

— У тебя голова болит? — спросила Альбина.

— А, ерунда! — выдохнула колечком дым Ирина. — Не выспалась.

Альбина наклонилась к подруге и внезапно дунула ей в лицо. Потом улыбнулась и поинтересовалась:

— А так?

Ирина замерла, словно прислушиваясь к своему состоянию, улыбнулась:

— Хорошо иметь подругу ведьму! Спасибо. А то совсем хреновенько было. Ну, давай, рассказывай! — снова потребовала она.

— Ир, — Альбина застенчиво опустила глаза. — Ир, я с ним переспала…

— С кем? — со спокойным выражением лица удивилась Ирина. — С кем ты опять переспала?

Альбина вспыхнула:

— Почему опять? Я с Антоном переспала… Он такой замечательный!

Ирина громко рассмеялась.

— Повелась! Ой, не могу. Повелась…

— Прекрати! — обиделась Альбина.

— Да ладно тебе, подруга, — Ирина утёрла выступившие от смеха слёзы. — С пацаном, значит, связалась. С малолеткой…

— Ничего он не малолетка! — заявила Альбина. — Вполне взрослый парень.

— Тихо, тихо! — сказала Ирина. — Не шуми. Тут ушей знаешь, сколько? Потише…

— Ир, он такой хороший… — уже вполголоса повторила Альбина. — Я с ним словно улетела…

— Значит, опытный уже пацан-то, да?

— В том-то и дело, что нет! — снова повысила голос Альбина. Она задумалась. Ирина попыталась ей придти на помощь:

— У него «прибор» хороший, да? Он настолько хорош?

Альбина покраснела:

— Да нет же!

— Ха, подруга! — восхитилась Ирина. — Да ты покраснела! Как девочка покраснела! Вот дела!

Альбина смутилась еще больше:

— Да ну тебя… Всё, больше ничего не скажу!

— В общем, тебе понравилось, — заключила Ирина. — А ему? Он-то как? Доволен?

— Мне кажется, что да, — задумчиво ответила Альбина. — И мне кажется, что я его люблю.

— Ого! — Ирина затушила сигарету в импровизированной пепельнице. — Ты еще скажи, что замуж собралась за него!

— Возможно, — согласилась Альбина. — Не исключено.

— Ой, прекрати дурака валять, Алька! — отмахнулась Ирина. — Реально смотри на вещи. Ты старше его лет на пять…

— Ты не понимаешь, — не слушая её, сказала Альбина. — После вечера с ним я как будто заново родилась. У меня такой прилив сил сейчас. Меня энергия буквально распирает…

— Ты хоть предохранялась? — скептически усмехаясь, спросила Ирина. — Прилив сил он как раз приводит к материнству.

— Не знаю, — замерла Альбина. — Не помню…

Ирина закурила уже третью сигарету. К «курилке» подошли двое парней. Один инженер из ОТК, другой «комсомолец», освобождённый сотрудник из комитета ВЛКСМ завода.

— Здравствуйте, девочки! — поприветствовал первый. — Ничего, если мы к вам присоединимся?

«Комсомолец», улыбаясь, бесцеремонно уселся на свободное кресло рядом с Альбиной, закурил и поинтересовался:

— О чём девочка грустит? Может, мы её развеселим, а?

Альбина встала, одернула узкую юбку и ответила:

— Девочка грустит, что мало ведущих здоровый образ мужчин осталось…

Ирина встала следом за ней.

— Идём, поработаем что ли…

Они не заметили, что в коридоре за углом, подпирая стену спиной, стоял «Димочка», сосед Альбины по кабинету, и кусал губы.

Глава 20

Я — чемпион!

Финал я, разумеется, выиграл. Соперник мне попался какой-то насквозь непонятный. То ли его запугали мной, то ли он просто устал.

С самого начала схватки он стал уклоняться от контакта со мной, сбивал мне руки, когда я пытался ухватить его за рукава, за отвороты куртки. Я делал шаг ему навстречу, он отшагивал назад или вбок. В результате мой соперник получил пару замечаний от судьи за пассивность.

После второго замечания он вдруг попытался изобразить — иначе не назовёшь — бросок через голову, попытавшись упереться мне ногой в живот. Чем я незамедлительно воспользовался — ухватил его за эту ногу, подшагнул к нему, подбил пятку опорной ноги. Когда он упал на спину, перевернул его, держа за ногу, сел на него и «перешел на болевой» — зажав его ногу подмышкой, потянул на себя. Соперник тут же застучал ладонью по ковру. Победа!

Впрочем, на второе место он заработал.

На этот раз тренер меня никуда не отпустил.

— Жди награждения! — приказал он. Я сел на скамейку рядом с ним и заскучал. Минут через пятнадцать к нам подошли два парня с фотоаппаратами, отрекомендовавшись журналистами местных газет — областной молодежной «Комсомолец Переславля» и просто областной «Переславская правда».

Меня поставили возле какого-то стенда, приказали сделать «умное лицо». Я тут же отказался фотографироваться один, потянул за собой тренера. После этого я настоял, чтобы в моём интервью львиную долю занял рассказ про тренера, «благодаря которому я героически выиграл городские соревнования». Довольная физиономия Геннадия Николаевича лучилась от удовольствия.

Как только журналисты отошли от нас, он обхватил меня за плечо, прижал к себе и возбужденно зашептал мне в ухо:

— Через полгода мы с тобой область возьмем! Ты понял? Область! А потом можно и на республиканские замахнуться. Эх! Мы с тобой…

Что мы там с ним дальше, я не услышал. К нам подошел милиционер в погонах подполковника с черной кожаной папкой в руках.

— Ковалев Антон Николаевич? — поинтересовался он. Как будто меня только что судья не объявлял по микрофону на весь зал. Я взглянул на него снизу вверх. Подполковник мне не понравился. Что-то в нём было такое, нехорошее, отталкивающее. Хотя аура абсолютно ничем не выделялась. Я кивнул.

— Ну, ты хоть встань, — хмыкнул он. Я удивленно пожал плечами:

— Почему это?

— Хотя бы потому, что я старше тебя, — заявил милицейский подполковник.

— Да тут все поголовно старше меня, — упрямо возразил я. Вставать почему-то категорически не хотелось.

— Что ж мне теперь, целый день столбом стоять?

— Я старше тебя по званию, — хмуро продолжал настаивать милиционер.

— Тут все старше меня по званию, — отмахнулся я. — А Геннадий Николаевич так вообще полковник! И что вы ко мне пристали? Я не ваш подчиненный и устал после соревнований!

— Действительно, — поддержал меня Смирнов. — Вы что хотели-то?

— Я старший инспектор отдела кадров областного УВД подполковник милиции Титов, — представился милиционер.

— То-то я смотрю, лицо знакомое, — кивнул Смирнов. — А вспомнить, где я тебя видел, не могу. В отделе кадров. Точно!

Кадровик присел рядом со мной на скамейку, развернул папку, достал из неё несколько бланков, протянул мне:

— Антон! Это надо тебе заполнить. Прямо сейчас.

И протянул мне все эти бланки, папку, чтоб удобнее писать, и ручку. Я осмотрел бумаги: бланк анкеты, бланк автобиографии, расписка какая-то. Прочитал вслух: «Я, прочерк, не возражаю против проведения проверки в отношение меня и моих близких родственников».

— Это что? Какой проверки? — удивился я. Смирнов отвернулся в сторону со скучающим видом.

— Заполняй! — приказал подполковник. — Обычные бумаги при приеме на работу.

— Какую работу? — продолжал я недоумевать. — Куда?

— В милицию, — назидательно сообщил тот. — В «Динамо» занимаешься? В соревнованиях участвуешь за общество? После школы куда собираешься? В армию? А так будешь дальше спортом заниматься, направим тебя учиться в школу милиции. Понял?

Я протянул бумаги обратно:

— Извините, но я не собираюсь работать в милиции.

Рядом вздохнул Смирнов. Кадровик словно поперхнулся.

— Как так? — удивился он. — Занимаешься в «Динамо». Государство на твоё обучение деньги тратит, а ты?.. Тебе честь оказали…

Он замолчал.

— Ну, значит, больше не буду заниматься! — ответил я. Более удобного случая безболезненно и, главное, безнаказанно, отказаться от спортивной карьеры не могло представиться.

Я снял «динамовскую» куртку, протянул ошарашенному тренеру:

— Держите, Геннадий Николаевич! Большое спасибо.

И добавил:

— Медальку с грамотой сами уж тогда получите, хорошо?

И направился в раздевалку. За спиной раздался рык тренера:

— Вот идиот, млиат!

Тренер появился в раздевалке, когда я уже принял душ, оделся и собрался выходить. Он был не один. Рядом с ним стоял высокий седоватый полковник. Полковник протянул мне руку:

— Здравствуйте, Антон! Поздравляю Вас с победой.

— Спасибо! — я осторожно пожал руку.

— Заместитель начальника УВД Воронцов Иван Георгиевич, — представился он. — Отец Николая, если ты помнишь.

— Помню, — согласился я.

— Ты не горячись! — влез в разговор Смирнов. — Вот куда ты собрался? Хочешь всё мероприятие сорвать? Идём в зал!

— Идём, — согласился Воронцов. — Антон, не будь мальчишкой!

Я не стал спорить, решив, что отказаться от награждения будет уже слишком, и направился в зал.

Мы снова сели на скамейку. Давешний кадровик куда-то исчез. Воронцов вполголоса сказал мне:

— Спасибо тебе.

— За что? — удивился я.

— За сына, — коротко пояснил он, не желая развивать тему дальше. Я пожал плечами. Я тоже совсем не хотел развивать эту тему. Тем более, что к исцелению его сына я точно был не причастен. Герис постарался. Эх, где тот Герис?

В середину зала внесли стол, два стула, постамент с тремя ступеньками. Первым для награждения вызвали меня. Мне вручили кубок и грамоту, предложив занять на постаменте самый верх. Следующим вызвали моего соперника. Ему досталось второе место. Он получил только грамоту. Третьего самбиста я видел впервые. Мне с ним бороться не приходилось.

Потом судья соревнований вместе со своим помощником подошел к нам, одел нам по очереди на шею медали и тут же отошел в сторону. Нас тут же сфотографировали. Кстати, другие победители тоже, как и я, успели переодеться.

Не успели мы покинуть пьедестал, как для награждения стали вызывать других победителей, из других возрастных групп и весовых категорий.

— Давай, я тебя подвезу домой? — предложил Воронцов. — Или у тебя дела в городе?

Дел у меня сегодня в городе не было. С Альбиной мы вчера договорились сходить к нам в клуб на дискотеку. Причем инициатором этого похода выступила она.

А к обеду maman обещала купить тортик — отпраздновать победу.

— Мне в Химик, — предупредил я.

— Ничего страшного, — улыбнулся полковник. — Я на служебной.

Смирнов как-то скомкано попрощался с нами, поспешно пожал Воронцову руку, меня хлопнул по плечу и исчез.

Я убрал награды в сумку. Для кубка мне выделили картонный футляр.

— Идём, Антон!

На улице нас ждала желтая с синей полосой и «цветомузыкой» на крыше «волга». Мы сели сзади.

— Почему ты не хочешь идти в милицию работать? — спросил Воронцов. — Для тебя ведь служба будет носить чисто номинальный характер. Будешь заниматься борьбой, участвовать в соревнованиях, тренировать, в конце концов, наших сотрудников и молодежь, как тот же Геннадий Николаевич.

Я поморщился. Врать мне не хотелось, правду говорить тем более.

— Не хочу, — ответил я. — Ни в милицию, ни в армию.

— Почему? — продолжал настаивать Воронцов.

— Иван Георгиевич, — терпеливо ответил я. — Не испытываю ни малейшего желания носить погоны. Вот совершенно никакого желания нет. Тем более, что достаточно наслышан про бардак и в органах, и в армии.

— Время еще есть, — сказал Воронцов. — Может, передумаешь еще.

Он еще пару раз попытался разговорить меня на предмет моей дальнейшей судьбы, куда я хотел бы пойти учиться, как дела в школе и прочее. Я отвечал односложно, совершенно не испытывая желания продолжать беседу.

Куда буду поступать? — Скорее всего, в политех.

Как учеба в школе? — Нормально.

Как отношения с одноклассниками, учителями? — Нормальные.

Много друзей? — Хватает.

Он подвёз меня к самому подъезду, сунул в руки квадратик плотной бумаги — визитную карточку:

— Ты прям какой-то мизантроп! Это мои координаты, звони. Буду рад!

— Ну? — maman встретила меня в прихожей, замерла на входе, не пропуская домой. — Ну, же? Как?

Я постоял на пороге, состроив печальное выражение лица, но потом улыбнулся и заявил:

— Мы опять победили!

И достал из сумки кубок в картонном футляре. Maman ухватила футляр, вытащил оттуда кубок, подняла обеими руками вверх и крикнула:

— Ура!

Потом обняла меня, чмокнула в щеку и заявила:

— Ты молодец! Чемпион!

Я вытащил из сумки медаль, повесил её на шею maman:

— А ты — мать чемпиона! Гордись!

Maman засмеялась, чмокнула меня опять в щеку:

— Давай мой руки и за стол. А я пока за тётей Машей и тётей Клавой схожу, на торт их позову.

Она вышла на лестничную площадку, постучала в соседнюю дверь. Я пошел переодеваться.

Тётя Маша оказалась дома, а тётя Клава нет. Зато был дома дед Пахом, который принес с собой бутылку массандровского портвейна. Портвейн сразу же «поделили на троих» под замечание maman, мол, хоть и чемпион, но рано ему.

Дед Пахом повертел в руках кубок, взвесил в руке медаль, хлопнул меня по плечу:

— Чемпион!

Подмигнул и заявил:

— Награды обмывать положено! Ну-ка, Нин, неси ему стакан!

Maman жалобно посмотрела на меня, глазами призывая отказаться от алкоголя самому. У меня же была друга причина для воздержания.

— Во-первых, дядя Паш, эта медаль в стакан не влезет определенно, — заметил я. — А во-вторых, я вечером погулять с ребятами хотел.

Сосед засмеялся.

— Ладно, согласен! — сказал он. — Пей свой чай!

— Правильный мужик у тебя растёт, — дед Пахом повернулся к maman.

Глава 21

Дискотека с продолжением

За полчаса до встречи с Альбиной (она обещала доехать до Химика сама, я должен встретить её на остановке) я забежал к Мишке.

— Всё без изменений? — спросил я. — Идёте на дискотеку?

Мишка флегматично кивнул.

— А что так печально? — удивился я.

— Алёнка с Лариской отказались, — ответил он. — Идём вдвоём.

— Ладно. Встречаемся там, на месте.

Я пошел на остановку. Альбина приехала на первом же автобусе, так что особо долго мёрзнуть под пронизывающим дождём мне не пришлось.

Мы чмокнулись коротким быстрым поцелуем.

— Я замёрзла! — пожаловалась она, прижимаясь ко мне. У меня сразу по телу пробежал табун мурашек.

— А давай ко мне заскочим, я тебя чаем напою, — вдруг неожиданно для себя предложил я и хвастливо добавил. — Медаль покажу.

— Мамочка не заругает? — язвительно пошутила Альбина.

— Ну если ты ей перечить не будешь, — выдал я в ответ.

— А пошли!

Maman опять была шокирована. А я еще подлил масла в огонь, с порога заявив:

— Maman, это снова Альбина! Альбина, это опять maman. Можешь называть её мамой.

От моего такого спича они обе остолбенели. Первой из этого состояния вышла maman, выдавив в мой адрес:

— Шпана…

— Не то слово, — поддержала Альбина. — Здравствуйте… мама.

Maman не выдержала, засмеялась. Следом захихикала Альбина.

— Ладно вам! — я протиснулся в прихожую, скинул ботинки. — Мэм, поставь чайник, плиз! А то мы с Алькой замерзли.

Maman, вздохнув, направилась на кухню. Альбина сняла свою курточку, продемонстрировав сиреневую полупрозрачную блузку. Maman опять вздохнула и покачала головой. Я отправил девушку в комнату, а сам подошел к матери.

— Мэм, — вполголоса заметил я. — А то вот ты молодой не была…

Maman только вздохнула и развела руками. Я направился вслед за Альбиной. Та уже уселась на мой диванчик, пару раз попрыгала на нём.

— Ты, значит, спишь здесь? Ничего так… пружинит.

И озорно ущипнула меня за бедро.

— Аль, — смутился я.

— Что? — она весело посмотрела на меня.

— Ничего, пойдем чай пить! — сердито ответил я. Альбина задорно рассмеялась, словно колокольчик прозвенел.

— Чайник вскипел! — с кухни громко подтвердила мои слова maman. Малосемейка, всё слышно.

— А я книги твои хотела глянуть… — снова заулыбалась Альбина.

— Ты читать умеешь? — пошутил я. Она двинула меня кулачком в бок.

— И умная, и красивая…

— Я чай заварила! — повторила maman.

Вместе с чаем maman предложила Альбине кусок торта. Моя девушка с удовольствием умяла немаленький такой кусочек, запила чаем, поблагодарила и на удивленно-вопросительный взгляд maman ответила:

— А мы сейчас на дискотеке всё сожжём, что накопили!

И добавила:

— Вообще-то у меня все в роду худые были: и отец, и мать, и братья с сестрами. Конституция такая. Не в коня корм!

И снова рассмеялась, словно колокольчик. Maman как-то уж слишком, как мне показалось, внимательно посмотрела на неё, на меня, захотела что-то сказать, но только покачала головой.

На дискотеку мы немного запоздали. Когда мы зашли в зал, народ уже разогрелся и отплясывал вовсю под «Бони М». Чтоб не толкаться, дождались окончания композиции, затем прошли в «наш» угол. Мишка с Андрэ уже были там. К моему удивлению, там же были девчонки с нашего класса — близняшки-скромняшки Олька и Галька Селезневы и Ленка Аверина. Вот уж близняшек я никак не ожидал увидеть. На моей памяти это было впервые, чтоб они пошли на дискотеку.

Девчонки тоже не ожидали меня увидеть в такой компании и вытаращились на Альбину, чуть ли не разинув рты.

Алька поздоровалась со всеми: Мишку и Андрюху по-приятельски приобняла, девчонкам кивнула. И тут же потащила меня на медленный танец.

Краем глаза я «снял реакцию», как девчонки сразу начали яростно между собой перешептываться, а потом принялись опрашивать моих друзей.

— Тоже наблюдаешь? — шепнула мне в ухо Альбина. — Тебе нравится, какой я фурор среди твоих куриц вызвала?

— Ага, — довольно ответил я и легонько куснул её за мочку уха. — Ты самая лучшая.

— Здесь или вообще?

— Не скажу, — ответил я. — Сама догадайся. С трёх раз.

Медленная композиция закончилась, мы вернулись к своей компании. Девчонки продолжали перешептываться между собой. Мишка сохранял каменное выражение лица, но было видно, что это ему давалось с большим трудом. Андрюха — тот улыбался.

Медленный танец снова сменила быстрая композиция. Потом опять медленная. Неожиданно перед медленным Мишка потянул Альбину за руку, приглашая потанцевать. Она пожала плечами и согласилась. Меня тут же потянула за руку Селезнева Галька

— Ковалёв, — грозно прошептала она. — Это кто?

— Невеста моя, — невозмутимо ответил я. — Я ж сказал, что у меня невеста есть. Вот она.

— Она кто? — продолжала допытываться Галька.

— Ведьма, — не соврал я. Гальке этот ответ не понравился. Она даже обиделась:

— Дурак ты, Ковалёв, и уши у тебя холодные!

Я засмеялся, отстранил девушку, не дожидаясь окончания мелодии, подошел к Андрэ. Галька вернулась к подружкам.

Музыка стихла, Альбина подошла ко мне.

— Поцелуй меня, — попросил я. — А то вон они не верят, что ты моя невеста.

Альбина озорно улыбнулась, закинула руки мне за голову, прижалась ко мне и поцеловала да еще взасос. Потом отстранилась и спросила:

— Так пойдет?

— Отлично! — я в ответ тоже её поцеловал, только быстро. — Просто здорово!

Кажется, эти действия моих одноклассниц добили окончательно, и они поспешно от нас ретировались.

— Распугал девок своей половой распущенностью? — довольно осклабился Мишка.

— Ну почему же распущенностью? — пожала плечами Альбина. — Мы достаточно стеснительные и довольно-таки целомудренные комсомольцы.

— Это точно! — подтвердил я.

— Пойдем, покурим, — предложил Мишка.

— Мальчики, там холодно и дождь, — капризно отозвалась Альбина. Она вела себя то, как капризная девочка, то как какая-нибудь озорная веселая оторва, то жеманная девица, а то как целомудренная прямо-таки тургеневская девушка… И все эти роли в её исполнении мне очень даже нравились.

— Идите, — милостиво махнула она нам рукой. — Курите! А мы с Андрюшей пока потанцуем. Правда?

Она демонстративно прикусила нижнюю губу верхними зубами, подражая Светлане Светличной из «Ивана Васильевича, который менял профессию».

— Пойдем! — Мишка ухватил меня за рукав и бесцеремонно потащил на выход из клуба.

Мы встали на ступенях возле колонн под козырьком. Мишка прикурил сигарету. На этот раз мне предлагать не стал.

— Хляпик заходил, — сообщил он. — Сегодня из больницы выписался. Правая рука еще в гипсе. А Родику еще с месяц лежать. У него обе ноги поломаны.

— И что? — пожал плечами я, ёжась от холода. — Кури, давай, быстрей! Холодно, блин.

— Не торопись! — сердито отрезал Мишка. — Знаешь, кто Хляпика с Родиком поломал?

Я пожал плечами:

— Откуда я знаю?

— Дружбан твой Фога! — сообщил Мишка. — С приятелями. Знаешь, из-за чего?

— Блин, Миш! — возмутился я. — Не тяни кота за всё хорошее! Я откуда знаю, из-за чего, из-за кого? Хочешь говорить, говори. Не хочешь, пошли обратно. Замёрз я!

Мишка внимательно посмотрел на меня, выкинул окурок вниз на площадку.

— Из-за Светки твоей! — ответил он. — Во всяком случае, так Хляпик мне сказал.

— Ну, во-первых, не моей, — усмехнулся я. — А во-вторых, мне пофиг совершенно — и на Светку, и на Хляпика, и на Родика. Если б Светка мне призналась да пожаловалась тогда, я бы им головы обоим открутил бы. А нет, так и фиг с ней и, до кучи, с ними! Может, ей понравилось? — зло осклабился я. — А теперь всё, поезд ушёл. Даже можешь своему Хляпику сказать, что, если он со Светкой дальше крутить будет, то я возражать не стану.

— Еще бы, — буркнул, словно про себя, Мишка, — при наличии такой-то подруги…

В зале играл медляк. Андрюха танцевал «по-пионерски» с Альбиной и что-то ей рассказывал. Увидев меня, она игриво прижалась к моему приятелю. Андрей такого не ожидал, отшатнулся, кого-то толкнув спиной. Повернулся, извинился. Альбина засмеялась, прикрывая рот.

Тут Андрей заметил нас и всё понял.

— Она у тебя… озорница, — сказал он мне.

— Зато любимая! — ответила Альбина.

— Классная подруга! — согласился Мишка.

На этот раз на дискотеке обошлось без приключений. Нет, пару раз в зале появлялись пьяные личности, не отягощенные интеллектом, но ни ко мне, ни к Альбине, ни к моим друзьям интереса не проявили.

Я проводил Альбину до остановки, потом она проводила меня до дома. Мы вместе зашли ко мне. Я сообщил maman, что поеду провожать девушку до дома.

Maman вздохнула, но ничего не сказала. Только, провожая нас, у порога больно ткнула меня кулачком в бок и прошептала:

— Ну, погоди у меня!

— Мэм, вернусь поздно, — предупредил я. — Или рано, но завтра.

Maman хотела что-то сказать, но я уже захлопнул дверь и побежал вниз на улицу, где меня ждала Альбина.

Автобус мы дожидаться не стали, сразу же поймали такси. Водитель заломил пятёрку. Спорить никакого желания не было, и я согласился.

Не надо говорить, что всю дорогу мы сидели на заднем сиденье в обнимку, а я по чуть-чуть ручейком вливал в Альку «живую» силу, отчего она тихо млела.

Машина остановилась во дворе недалеко от подъезда. Я вышел, помог Альбине выйти, протянул водителю купюру.

— Зайдёшь? — она лукаво качнула головой в сторону подъезда. — Чаю попьем…

Я взглянул на часы — половина одиннадцатого вечера. Автобусы ходят до полуночи.

— Ну, если только ненадолго, — согласился я. — Чаю попить… Святое дело!

Мы одновременно рассмеялись и в обнимку направились к дому.

— Альбина Федоровна!

Мы обернулись. К нам спешил какой-то круглый парень-толстячок с букетом цветов в руках.

— Альбина Федоровна! Можно вас на минуточку? — крикнул он снова.

— Димочка? — удивилась Альбина. Она посмотрела на меня, пожала плечами, будто извиняясь, и сказала:

— Я сейчас, скоренько, ладно?

И направилась к парню. Он что-то ей сказал, я не разобрал, хотя и стоял максимум в десяти шагах. Она ответила. Парень сунул ей букет в руки. Альбина отшвырнула его в сторону. Он повысил голос, воскликнул:

— Ты! Сука! Грязная шлюха! Тварь! А я тебя любил!

Я рванулся к ним, но не успел. Толстячок ударил её несколько раз в бок, причём в руке его что-то блеснуло. Девушка осела на землю. Парень побежал прочь.

Совершенно на автомате я кинул ему вслед «дротик», напитав его некросилой больше обычного. В последний миг я перенаправил его с середины спины в поясницу. Он словно споткнулся, приложился лицом об асфальт и замер, суча ножками.

Я встал на колени перед Альбиной, попытался ее поднять. Она простонала:

— Мамочка, как больно!

И обмякла. Из её груди вырвался серебристый сгусток и устремился вверх. Я взвыл от отчаяния.

Глава 22

Димочкина любовь

Дмитрий Амельченко, или Димочка, как его называла соседка по кабинету Альбина, был безнадёжно влюблен. И, как все влюбленные, он совершенно не понимал и не воспринимал, что объект его страсти совсем не отвечает ему взаимностью.

Альбина вроде ласково называла его Димочкой. От этого он воспарял в небо, ожидая, что дальше она вдруг станет к нему ближе, ответит ему взаимностью, но… Но дальше обращения «Димочка», дело никак не шло.

Мужики в курилке поговаривали, что его соседка по кабинету любовница аж самого директора завода, за что ей и досталась благоустроенная квартира. Шутя, расспрашивали Дмитрия, трахнул он её или еще нет. Дмитрий не верил.

На химзавод они пришли по распределению практически в одно время, закончив местный политех, более того — один и тот же факультет. И посадили их в один кабинет.

Во время учебы Дмитрий Альбину как-то не замечал. Может, из-за того, что она жила сначала в общаге, потом на квартире, а Дмитрий жил всегда с родителями. А «общажные» с «городскими» никогда не ладили. Тем более, что семья у Димочки была из «благородных». Отец работал директором магазина, мать фактически сидела дома, но числилась инструктором в облисполкоме.

Дмитрий что в школе, что в институте всегда был поглощен учебой и не замечал никого и ничего вокруг. Политех он закончил с красным дипломом. По совету отца выбрал сам себе предприятие, где должен был отработать положенные три года.

— А потом определимся с твоей дальнейшей судьбой! — заявил отец.

Здесь, сейчас, сидя с очаровательной длинноногой зеленоглазой блондинкой в одном кабинете, друг напротив друга, он вдруг влюбился безумно и без оглядки.

Он носил ей цветы и конфеты по поводу и без повода, пытался провожать её с работы, назначать ей свидания. Но цветы оставались в кабинете, конфеты она делила с подругами, а от свиданий упорно отказывалась под всякими предлогами. Даже, когда она в очередной раз ему сказала «мы с тобой совсем не пара» и «давай останемся друзьями», Дмитрий не отступил.

И тут появился этот так называемый «брат»! То, что он совсем не брат, Дмитрий понял почти сразу. Альбина прямо-таки менялась в лице, когда разговаривала с ним по телефону, особенно в последние дни. А у него сердце обливалось кровью.

Дмитрий опять попытался объясниться с ней. Альбина выслушала его, нахмурилась и заявила:

— Димочка! Мы с тобой поссоримся. Или мы с тобой просто друзья, или я попрошу, чтобы тебя перевели куда-нибудь в другой кабинет!

Тогда он решился. Под надуманным предлогом (якобы его соседка забыла на работе кошелек) он выяснил в отделе кадров её новый домашний адрес, приехал к ней вечером в субботу. Одинокая девушка, по его мнению, выходные вечером проводит дома!

Дома её не оказалось. Дмитрий прождал Альбину до 11 часов вечера, меняя место ожидания с подъезда до двора дома.

Девушка приехала не одна, а с ухажером. Весело переговариваясь, в обнимку они подошли к подъезду. Дмитрий решился и позвал её. Альбина удивленно остановилась, но, извинившись перед ухажером, подошла.

— Что тебе надо? — недовольно поинтересовалась девушка.

— Кто это? — спросил Дмитрий.

— Не твоё дело! Тебе чего надо от меня?

— Моё! — воскликнул Дмитрий. — Я тебя люблю, а ты… Ты шлюха!

— Как ты мне надоел, придурок! — в сердцах бросила Альбина, развернулась и хотела уйти.

Глаза закрыла красная пелена. Каким образом в его руках оказался нож, Дмитрий вряд ли потом мог сам понять и объяснить. Он таскал этот нож — перочинный с единственным лезвием длиной сантиметров в десять, которое вытаскивалось-то с немалым трудом — от случая к случаю. А тут он словно сам прыгнул в руку, разложился, выпуская смертоносный клинок. Дмитрий рванулся к девушке и два раза ударил её сзади в бок.

Потом, вдруг то ли поняв, что натворил, то ли испугавшись, он бросился бежать. Ноги вдруг подкосились, и парень упал ничком, больно приложившись носом об асфальт и на пару секунд потеряв сознание.

Очнувшись, Дмитрий попытался встать и обнаружил, что ноги его не слушаются. Вообще они стали словно ватные, потеряв всякую чувствительность. Он попытался, не вставая, подтянуть, согнуть в колене сначала одну, потом другую. Безуспешно.

Дмитрий приподнялся на руках, перевернулся на спину, сел. Тронул рукой бедра, колени. Ноги ничего не чувствовали. Он в отчаянии даже ударил по ноге кулаком. Рука удар почувствовала. Нога — нет. Дмитрий заплакал.

Кто-то тронул его за плечо.

— Парень, ты что? — услышал он. Рядом стояла какая-то женщина.

— Вызовите скорую, — жалобно попросил он. — У меня ноги отказали!

— Сейчас, сейчас! — засуетилась женщина. — Сиди, сиди, никуда не уходи!

Последние слова «никуда не уходи» вызвали очередной всплеск отчаяния и рыданий. Дмитрию больно не было. Ему было страшно. Даже жутко. Он вдруг осознал, что никогда не будет ходить и останется навсегда прикованным к инвалидному креслу.

Скорая приехала быстро. Двое дюжих то ли санитаров, то ли фельдшеров осмотрели его. Третий, видимо, врач наклонился и заставил дыхнуть, чтобы убедиться, трезвый он или пьяный. Погрузили его, ухватив за руки — за ноги, на носилки, затащили в «Рафик».

— В областную клиническую? — повернулся к ним водитель.

— Да, — откликнулся врач. — В неврологию!

«Рафик» пыхнул вонючей отработкой и вырулил со двора.

Родители приехали через час. Димочку даже не успели перевезти из приёмного покоя в неврологическое отделение на 3-й этаж. Они появились, когда он лежал на каталке в коридоре, ожидая санитаров.

Его мать Олимпиада Стефановна, дородная женщина под 50, со слезами и стенаниями склонилась над ним, а отец Владлен Георгиевич решительно направился к дежурному врачу.

— На минуту! — он ухватил врача за локоть, увлекая в сторону. Врач, невысокий худой пожилой мужчина далеко за 60, выдернул руку из цепкого захвата:

— Что вы хотели? Вы мешаете работать!

— Подождёт работа, — спокойно заявил Владлен Георгиевич, снова цепляя врача, на этот раз за плечо. — Не смертельный случай, в конце концов! — он указал на очередного больного. — Что с моим сыном?

Врач с сожалением взглянул на постанывающего на каталке подростка, от осмотра которого его оторвал беспокойный родитель:

— Подождите пять минут в коридоре!

— Вы не поняли! — повысил голос Владлен Георгиевич. — У меня сын парализованный!

— Вон отсюда! — не выдержав, рявкнул врач. — Ждите в коридоре.

Отец сразу притих, даже стал меньше ростом и шашками, спиной вышел в коридор. Там его вниманием захватила жена:

— Ну, что доктор сказал? — она всхлипнула. — Он жить будет?

— Да будет, будет! — раздраженно отмахнулся Владлен Георгиевич. — Сиди здесь и жди!

Он встал и пошел на улицу, где висел телефон-автомат, пошарил по карманам, вытащил две копеечных монетки, опустил в монетоприемник, снял трубку и набрал номер. После долгого ожидания (всё-таки ночь!), услышав сонное «алло», быстро заговорил:

— Ильяс Индиктович, прошу прощения за беспокойство! Амельченко беспокоит. Помощь ваша нужна срочно! У меня сейчас сын Дмитрий находится в приемном покое ОКБ. Состояние крайне тяжелое, а дежурный врач как-то подозрительно легкомысленно к нему отнёсся. Помощь ваша нужна. Буду крайне обязан.

Выслушав заверения, что содействие будет оказано, Владлен Георгиевич повесил трубку и довольно пробормотал вполголоса:

— Сейчас тебе будет и «вон отсюда» и «ждите в коридоре»…

Реакция не замедлила себя ждать. Минут через пять из стеклянной будки в приемном покое с испуганным лицом выскочила дежурная молоденькая медсестра, видимо, вчерашняя студентка, которая бросилась к кабинету дежурного врача. Не обнаружив его там, она заскочила в осмотровый кабинет и закричала:

— Леонид Семенович! Вас «сам» к телефону вызывает…

Давешний пожилой врач, на ходу стягивая тонкие хирургические перчатки, поспешил к «стакану», зашел, взял лежащую на столе трубку:

— Слушаю вас, Александр Григорьевич!

Минуты три он молчал, держа телефонную трубку возле уха, криво усмехаясь, потом не выдержал и спокойно заявил, видимо, перебивая собеседника:

— Да пошёл он нах! И этот тоже! Заявление об уходе я готов написать прямо сейчас!

И положил трубку на рычаг телефона на глазах испуганной медсестры.

— Я к себе! — бросил он. — Больных пусть принимает «сам»! С сегодняшнего дня я на пенсии. Ясно?

Врач четким военным шагом дошел до своего кабинета, закрыл за собой дверь. Через пару минут к нему в кабинет снова зашла дежурная медсестра. Вскоре она и врач вышли. Медсестра направилась к себе, а врач махнул рукой Владлену Георгиевичу:

— Зайдите!

Олимпиада Стефановна отошла от сына и рванулась было в кабинет вслед за мужем, но муж её остановил:

— Постой здесь!

Врач сел за стол, указал рукой на стул напротив и, брезгливо морщась, спросил:

— Ну, и что вы хотели от меня?

— Во-первых, здравствуйте, — с некоторым высокомерием сказал Владлен Георгиевич.

Врач слегка наклонился и перебил его:

— Если ты сейчас будешь дальше так слова цедить, я не посмотрю на просьбу главврача и пошлю тебя очень далеко. Понял? Мне глубоко до одного места, кто ты такой, какие у тебя взаимоотношения с нашими руководами… А теперь снова — я вас слушаю!

Он язвительно улыбнулся. Владлен Георгиевич смолчал, облизал пересохшие губы и хмуро спросил:

— Что с моим сыном?

Врач вздохнул, развел руками:

— Не знаю.

Поймал взгляд посетителя и повторил:

— Честно, не знаю. Я с таким случаем столкнулся впервые.

Он взял пленку рентгеновского снимка, поднял её на свет и продемонстрировал Владлену Георгиевичу:

— У вашего сына нет ни одного повреждения, ни внешнего, ни внутреннего. При осмотре тела не обнаружено ни одного кровоподтёка, ни одной царапины. И в то же время ниже пояса вся нервная система парализована, словно отключена. Нет реакции ни на изменение температуры, ни на иглоукалывание.

— А лицо? — спросил Владлен Георгиевич. — У него же лицо разбито!

— Разбитое лицо и ободранные руки — результат падения на асфальт, — отрезал врач. — Когда у него, извините, ноги отказали.

Владлен Георгиевич рукавом вытер глаза, жалобно улыбнулся. Вздохнул, выдохнул, успокаиваясь, и спросил опять:

— Так что это может быть?

— Я предполагаю, — задумчиво ответил врач и уточнил, — предполагаю. Это лично моё мнение, насквозь субъективное и, возможно, не совсем верное. Так вот, я предполагаю, что травма вашего сына связана с психологическим потрясением. Нервный срыв, понимаете?

— А прогноз? Прогноз какой? Чего ждать?

— Прогноз? — врач пожал плечами. — Если это результат нервного срыва, то следует ожидать выздоровления.

Он задумался, взглянул на Владлена Георгиевича поверх очков и уточнил:

— Через недельку, другую ваш сын оклемается.

— Спасибо, доктор! — Владлен Георгиевич протянул руку врачу. — Спасибо!

Доктор, усмехаясь, вяло пожал её в ответ:

— Не за что…

В коридоре Дмитрий махнул отцу рукой, подзывая к себе.

— Пап, тут такое дело…

Он выразительно посмотрел в сторону матери. Отец всё понял, сказал супруге:

— Иди, погуляй! Нам с сыном пошептаться надо.

— Пап, — сообщил Димочка, когда мать отошла подальше. — Я человека убил… Зарезал.

Он рассказал всё — от начала, своего распределения и размещения в один кабинет с предметом страсти, до самого конца, когда он несколько раз воткнул нож в бок Альбине.

— Она упала, пап, а я убежал! — чуть ли не плача, рассказал он. — И тут у меня ноги отказали…

— Ладно, разберемся, — хмуро ответил Владлен Георгиевич, потрепав сына по лысеющей голове. — Поправляйся и не бери в голову. Я всё устрою!

Через час Владлен Георгиевич подъехал к дому, где жила соседка по кабинету его сына Кубанова Альбина. Благоразумно запарковал автомобиль на улице, приказав жене сидеть и ждать, а сам с фонариком направился во двор, прошелся по тротуару, по газону, пожал плечами. Обнаружил темные пятна на тротуаре, чуть поодаль, ближе к выезду со двора нашел разложенный перочинный нож. Ручка и лезвие были в засохшей крови. Владлен Георгиевич довольно хмыкнул, сунул нож в карман, предварительно завернув в носовой платок.

— Зачем? — ревниво поинтересовалась жена.

— Надо! — ответил он, памятуя её длинный язык. — Так надо!

И пробурчал еле слышно:

— Разберемся… По всей видимости эта кобылица ментов не вызывала. Или сдохла, или цела. Если цела, надо проучить.

Глава 23

Мы опять победили!

Домой я попал на следующий день ближе к вечеру — замотанный, усталый, но счастливый и довольный. Да и было с чего: вытащил я Альбину с того света!

Её душа (наверное — я видел её как серебристый светящийся сгусток) рванулась вверх, но моя призрачная магическая «рука» оказалась быстрее. Подхватив алькино безжизненное тело на руки, держа душу в магической «руке», я рванулся к подъезду, влетел на лестничную площадку, опустил Альбину на подставленное колено, нашарил у неё в сумочке ключ. Ввалился в прихожую и опустил девушку тут же, на пол.

Пока бежал в дом, вогнал в нее «хвост ящерицы» и «айболит», вложив энергии раза в два больше обычного. Во всяком случае, когда я в прихожей на полу её освобождал от одежды, кровь уже не шла.

Прямо в прихожей на полу, даже не включая света, я за считанные минуты залечил рассеченную правую почку и поврежденную печень. Дольше сращивал два крупных кровеносных сосуда — кажется, общую печеночную артерию и еще что-то, поменьше.

Потом долго убирал набежавшую кровь из полости, приподняв девичье тело над каким-то пластмассовым тазиком. Под рукой больше ничего не оказалось. Для этого пришлось делать самый натуральный дренаж — «раздвигать» кожу, мышцы живота и дополнительно пускать еще один «хвост ящерицы», чтобы вывести из полости накопившуюся кровь, чтоб побыстрее всё зажило. И всё это время Алькина душа, как живая птичка-синичка, трепыхалась у меня в «руке». У меня даже это ощущение было: будто моя «рука» самая настоящая, живая, и я чувствую это трепыхание в «ладони».

Когда все «процедуры» закончил, пустил импульс «живой» силы в сердце, которое дернулось, затрепыхалось и, наконец, ожило, застучало, забилось. Одновременно с этим, магической «рукой» «воткнул», как Устинову в своё время, Альбине в рот её душу (как я стал именовать-называть эти «сгустки»). Да еще и зажал рот «ладонью» — на всякий случай, чисто машинально.

Альбина дёрнулась, выгнулась, захрипела и обмякла. Но она уже дышала. Дышала! И серебристый сгусток, именуемый мной «душой» остался в ней.

Я сбегал в ванную, намочил полотенце, обтер её тело от потеков крови, снова поднял её на руки, встал, занес в комнату, положил на диван. Сел на кресло, выдохнул.

Еще раз магическим зрением осмотрел девушку, убедился, что всё почти нормально. Почти — если не считать слишком большой кровопотери. Альбина лежала на диване бледная, чуть ли не мраморная… Помочь ей теперь могло только либо переливание крови, либо усиленное питание — когда проснётся. Альбина спала.

Я встал, направился в прихожую, чтобы немного разобрать тот бардак, что я невольно создал: отнести окровавленную одежду в ванную, вылить тазик и помыть его, замыть кровь на полу…

Меня повело, я чуть не сшиб лбом косяк. А ведь я хотел еще выйти на улицу, чтоб добить этого урода. Эта мысль меня прямо-таки жгла — выйти и добить. Ведь он её убил практически! Я постоял, опираясь на дверной косяк обеими руками, прислушался к своим ощущениям. Они были… не очень. На улицу выйти я бы не смог. Равно как и навести в прихожей порядок.

Тихонько, медленно, держась руками за стены, я поплелся на кухню. Чая, конечно, не было. Я открыл холодильник, увидел там треугольничек пакета с молоком. Вытащил его, оторвал зубами верхушку, задрал голову. Холодное молоко тоже оказалось неплохим средством для восстановления сил.

Я сел на кухне за стол, положил голову на руки и задремал.

Проснулся я от того, что кто-то осторожно погладил меня по голове, потом обнял со спины и прижал к себе. Это было так приятно, что я несколько секунд после пробуждения, несмотря на неудобную позу, щекочущую боль в предплечье и щеке, не хотел открывать глаза.

— Антошка! — меня чмокнули в макушку. Я выпрямился, открыл глаза и зевнул.

— Доброе утро! — Альбина уселась на стол напротив меня. — есть хочешь?

Она подвинула мне почти пустую банку со сгущенным молоком, чайную ложку и полбулки белого.

— Сейчас чай поставлю! — она хихикнула. — Больше ничего пожрать нет. Готовить надо.

Я взял банку. Сгущенки там было на пару ложек, не больше. Куснул хлеб, подцепил ложкой сгуху, отправил в рот. Прожевал, проглотил. И только тогда почувствовал дикий голод, сродни тому, который я ощутил в больнице, когда очнулся. Откусил еще хлеба, зацепил еще ложку. Голод чуть-чуть отступил.

— Сейчас яичницу поджарю, — сообщила Альбина. — Ты любишь глазунью или болтушку?

— Глазунью, — ответил я. — Время сколько?

Я вспомнил, что снял часы, когда занес девушку в квартиру. Где-то они там должны лежать на полу в районе вешалки.

— Восемь утра, — весело улыбнулась мне Альбина. Она была бледной, но держалась бодрячком. Видимо, отошла.

— Я так поняла, что этот уродец меня сильно ножом приложил? — спросила она. — Так?

Я утвердительно угукнул с набитым ртом. Она развернулась и снова села напротив.

— Одежда вся в крови, — задумчиво произнесла она. — Тазик с кровью стоит. А я ведь помню…

Она посмотрела мне в глаза.

— Ты меня нёс домой, а я рядом с тобой как будто висела.

Альбина замолчала, прищурилась, глядя мне в глаза. Я улыбнулся ей, потом продолжил увлекательнейшее занятие по выскребанию остатков сгущенку из банки. Поднял глаза на неё, счастливо засмеялся:

— Жрать охота, сил нет! Хорошо, что хорошо кончается!

И указал на пустую банку:

— К сгущенке это не относится.

— Он меня зарезал? — тихо спросила она. Я вздохнул:

— Всё нормально, Аль…

— Какое, к чёрту, нормально? –немедленно взорвалась Альбина. — Куртку выкидывать, блузку тоже. Джинсы, бельё, ладно. Отстираю.

И вдруг, задумавшись, выдала:

— Надо в милицию позвонить!

— Яичницу жарь! — я повысил голос.

— Хорошо, — кротко ответила девушка, вставая и поворачиваясь к плите.

Я же направился в ванную — умыться, привести себя в порядок. В ванне валялась когда-то беленькая с меховой опушкой куртка подкладкой наружу. Вся внутренняя часть была бурой и заскорузлой от запекшейся крови. Я осторожно поднял её. Сзади на спине «красовались» два разреза. Починить, зашить такие незаметно не получится. Кроме того, был разодран правый рукав в районе локтя — видимо, Альбина, когда падала, приложилась.

Я вздохнул. На полу в большом тазу в воде лежали замоченные джинсы. Я тронул воду. Холодная. А то с Альки станется, начнёт кровь застирывать в кипятке. Удивительно, но сам я в крови совсем не испачкался.

Умылся, причесался, вытерся. Посмотрел на себя в зеркало и усмехнулся. В конце концов, могу я свою девушку одеть-обуть нормально и со вкусом? Я принял решение.

— Алька! — зашёл я на кухню и провозгласил. — У меня есть идея и я её думаю!

— Это здорово, — хмуро отозвалась Альбина, раскладывая яичницу по тарелкам. — У меня тут кусок сыра был. Я его потерла. Ты же ничего не имеешь против тертого сыра в яичнице?

— Конечно, не имею! — ответил я.

— Садись!

Алька снова села напротив меня.

— Приятного аппетита.

— Спасибо, взаимно!

Минут пять мы поглощали завтрак, пили кофе.

— Чёрт, чёрт! — буркнула Альбина. — Вот ведь незадача…

— Аль, — продолжил я. — Я тут подумал, поехали сейчас со мной в одно место, а?

— Куда? — удивилась она.

— Прикид тебе фирмовый подберем! Только мне один звонок надо выдать.

— Да ну, — отмахнулась Альбина. — Мне бы сейчас полежать, отдохнуть. Да и денег нет.

— Аль, тачку возьмём! — настаивал я. — По дороге в магазин заедем, поесть купим. У тебя ж дома шаром покати!

У меня с собой было сто рублей. На продукты хватит. А вещи у Гершона, памятуя его слова, всё равно сначала заказывать придётся.

— Ладно, подожди, соберусь, — вздохнула Альбина. — А ты пока сходи к соседям. У них телефон есть.

Не скажу, что соседи Альбины обрадовались моему визиту и просьбе дать позвонить. Тем не менее, телефон дали и даже подсказали номер службы вызова такси. Диспетчер обещал, что машина будет через десять минут. Фарцовщик тоже оказался дома и был, кажется, рад моему звонку.

— Собирайся быстрее! — поторопил я девушку.

— Сейчас, — хмуро ответила она из комнаты. — У меня и одеть-то теперь нечего.

Она вышла в прихожую в старом сиреневом пальто, посмотрела на меня, ожидая моей реакции. Не дождалась.

— Я в нём в институте еще ходила, — сообщила она. — Есть еще одно, поновее, но уж совсем зимнее-презимнее. С меховым воротником.

И добавила:

— Сука Димочка! Завтра на работе прокляну. Прыщами изойдёт.

— Ерунда, — отмахнулся я. — Разберемся!

Мы вышли на улицу. Я вдохнул свежий осенний воздух, почувствовал, как закружилась голова. Рядом Альбина ухватила меня за рукав. Ей тоже нездоровилось.

— Может, ну их? — жалобно спросила она. — Потом съездим?

— Нет, — мотнул я головой. — Потом мы не съездим. У меня школа, у тебя работа…

Гершон Самуэльевич при виде меня с подругой в восторг отнюдь не пришел. Конечно, в квартиру он пустил, но прошипел:

— Антон! Я же просил никого ко мне не водить!

— Гершон Самуэльевич! — возразил я. — Чрезвычайные обстоятельства! Это моя девушка. Её вчера обокрали. Чуть ли не раздели. Ей теперь носить нечего. Видите, в каком она виде?

Еврей нахмурился, поворчал немного, буркнул:

— Идите на кухню. Я сейчас…

— И это, — бросил он нам в спину. — Чай, кофе, знаешь, где лежит. Чайник только вскипел.

Мы с Альбиной успели выпить по чашке кофе, съесть одну большую шоколадку, оказавшуюся на столе весьма кстати, когда фарцовщик вернулся.

Он протянул мне бумажку с цифрами:

— Это телефон Зинаиды Михайловны, директора ЦУМа. Позвонишь ей, представишься, скажешь, от меня, и обо всём договоритесь. Понял?

Я молчал.

— В ЦУМе есть закрытая секция, — пояснил Гершон Самуэльевич. — Для некоторых «товарищей».

Он произнес слово «товарищей» с такой язвительной интонацией, что сразу стало понятно, что слово обязательно должно быть в кавычках.

— Она постарается приобщить вас к числу этих «товарищей». Но на один раз. Теперь понял?

Я кивнул.

— Только цены там, — еврей хмыкнул и осклабился. — Имейте ввиду, молодые люди, со ста рублями там лучше не показываться.

— Ваш поставщик? — догадался я.

— Один из них, — согласился фарцовщик и посоветовал. — Сегодня не звоните, выходной всё-таки.

Он поманил меня рукой в сторону зала. Я встал, направился за ним.

— Антон, — вполголоса сказал он. — У меня есть один знакомый, который хотел бы обратиться к вам за помощью.

— Отлично! — обрадовался я. — Давайте, с удовольствием поможем, чем сможем.

— У него ревматоидный артрит, — удовлетворенно продолжил еврей. — Ему 68 лет. Он готов, скажем, расстаться с тремя тысячами рублей.

— За ревматоидный артрит? — переспросил я.

— Вы не знаете, что это за штука, — укоризненно покачал головой еврей. — Он осенью и весной спать не может без болеутоляющих.

— Хорошо, — согласился я. — Я даже готов ему помочь немного омолодиться. Когда?

— Да хоть завтра! — обрадовался Гершон Самуэльевич.

Я покачал головой:

— Завтра мы идём в ЦУМ. Послезавтра в районе пяти часов вечера?

— Хорошо. Великолепно!

— Не забудьте предупредить Зинаиду Михайловну, — попросил я.

— Обязательно, непременно. Завтра с утра позвоню!

Он взял со спинки дивана укороченную светлую джинсовую куртку:

— Я могу предложить вашей барышне, увы, только это… Если, конечно, подойдет.

— У меня с собой денег нет, Гершон Самуэльевич, — предупредил я. — Я рассчитывал сегодня только сделать заказ.

— Не беда, — улыбнулся он. — Рассчитаемся во вторник!

Джинсовка Альбине понравилась и оказалась точно по размеру. Она обняла меня, чмокнула сначала в одну в щеку, потом в другую. И вдруг поинтересовалась:

— Сколько я тебе должна?

Я вздохнул:

— Потом, Аль. Всё потом. Едем!

На этот раз такси мы искать не стали, дождались троллейбуса.

— Мы куда? — спросила она.

— В кооперативный магазин! — ответил я.

Кооперативный магазин находился недалеко от Центрального рынка и на наше счастье рядом с остановкой троллейбуса.

В нём можно было приобрести мясо рублей по 8–10 за кг, которое в магазине стоило 2 рубля за кг, вареную колбасу по 8 рублей (2,20 в магазине). Наценка было существенной, но обилие выбора продуктов позволяло иногда побаловать себя деликатесами.

— Ты куда? — удивленно возмутилась Альбина, когда я потянул её в магазин.

— Идём же! — я был очень настойчив.

Мы приобрели чуть больше 2-х кг говядины (17 ₽), сметаны 0,5 кг (2 ₽), сливочного масла, палку вареной колбасы, палку сухой колбасы, шоколад и баночку красной икры. Когда Альбина начала очень уж сильно возмущаться, я заявил, что полпалки вареной и полпалки сухой колбасы я заберу домой.

— Тебе надо кровь восстанавливать! — прошептал я на выходе из магазина. — У тебя вид, в гроб краше кладут!

Альбина замолчала.

Дома она заявила:

— Я тебя без обеда не отпущу!

— С ума сошла! — ответил я. — Тогда ты рискуешь потерять жениха совсем! Меня maman убьёт!

— Ладно, — смилостивилась она. — Езжай. Только хоть бутер съешь.

Бутерброд с колбасой я сжевал на ходу.

Мы договорились съездить в ЦУМ на следующий день после работы. Дозвон до Зинаиды Михайловны я взял, естественно, на себя.

— Деньги я тебе отдам! — заявила Альбина.

— Натурой возьму, — ответил я и получил символический подзатыльник.

Вечером мозг мне maman вынесла капитально. Давно я её не видел в таком гневном состоянии. Конечно, её тоже можно было понять — шестнадцатилетний сын не пришел ночевать, а заявился домой только ближе к вечеру на следующий день.

— Мэм, у нас ЧП случилось, — попытался объяснить я.

— Она беременная? — сходу выдала maman.

— Мэм! — укоризненно ответил я. — Как ты могла так о нас подумать!

Я замолк на минуту, соображая, как донести родительнице информацию в режиме «лайт».

— Мэм, Альке вчера какая-то шпана порезала куртку, — наконец выдал я. — Мы до ночи просидели в опорном пункте, а потом я у неё дома чуть вздремнул и проспал. Ничего страшного. Всё нормально.

— Нормально? Нормально⁈ — maman опять повысила голос.

— Мэм, — перебил я её. — У меня голова болит. Мне бы прилечь.

— А колбасу где взял? — переключилась maman.

— Алька купила, выдала из своих запасов, — ответил я. — А то ей много. Боялась, что пропадёт.

— Ладно, — согласилась maman. — Ужинай и ложись!

Я так и сделал. И проспал до самого утра.

Глава 24

Дела комсомольские, активные

Утром maman мне сообщила, что вечером ко мне заходил Мишка с Андрюхой, что-то хотели сообщить. Будить она меня не стала, а друзья особо и не настаивали.

Настроение с утра было приподнятым что у меня, что у maman. Причиной тому, конечно, мой «вяленький цветочек», а у меня еще до кучи осознание предстоящих осенних каникул, до которых осталось учиться всего неделю.

Да и силы у меня восстановились в полном объеме — после 10 часов здорового сна да медитации. На этот раз в библиотеке снова появился учебник по некромантии.

Мишка и Андрей мой настрой не разделяли. Причиной этому, скорее всего, была погода. Мишка в легкой, зато модной курточке, как он говорил «на гусином пуху», всю дорогу до школы стучал зубами. Андрэ щеголял в длинном белом вязаном «бендеровском» шарфе, но без шапки. И тоже продрог.

Первым делом, прямо после раздевалки, я нанес визит Нине Терентьевне. Передал ей медаль, грамоту и кубок.

— Молодец! — похвалила она меня. — Еще бы фотографа найти, чтобы с этими причиндалами тебя сфотографировать для школьной доски почета.

— По лицу, видать, не раз доской почета отмечался, — пошутил я. Нина Терентьевна расплылась в улыбке, но сказала:

— На урок иди! Не опаздывай.

Сразу же на первом уроке я ощутил проявление небывало высокого внимания со стороны одноклассниц. То одна, то другая, то третья косились в мою сторону, хихикали, иногда многозначительно подмигивали. Взгляды некоторых, вроде Крутиковой Ленки-Жазиль и Федоровой Майки-болтушки, обжигали хмурой ревностью.

Небывалый подъем внимания к моей персоне язвительно объяснил сосед по парте Юрка Никитин:

— Сдали тебя «Склизкие» (это прозвище близняшки Селезневы получили еще в начальной школе, со временем называть их так почти перестали, «гадкие утята» выросли в достаточно привлекательных «лебедей»). В красках расписали, какую ты девчонку на дискотеку приволок. И как с ней обжимался-целовался по-взрослому.

— Понятно, — хмыкнул я. — Завидуют сучки.

— А то! — согласился Юрка. — Не успел со Светкой разбежаться, как сразу другую нашел!

— А что, я должен был год в трауре ходить по своей растоптанной в хлам любви? — хихикнул я.

— Именно! — засмеялся Юрка.

— Ковалёв! Никитин! — строго подала голос Наталья Михайловна. — Прекращайте разговоры!

Сразу после урока меня удостоила своим вниманием Майка.

— Ты ничего не хочешь рассказать, Ковалёв? — нагло заявила она.

— Не-а, — я развел руками. — Не хочу!

— А что за девушка с тобой была на дискотеке? — продолжала допытываться она.

Я засмеялся от её беспардонности.

— Отстань, Май! Какое вам всем дело до моей личной жизни?

— А вот такое! — выдала Майка. — Ты ведешь аморальный образ жизни! Для комсомольца это недостойно!

— Я, может, жениться собираюсь… — наугад выдал я, не найдя больше, что ей ответить. Майка фыркнула, как рассерженная кошка, развернулась и ушла. Я засмеялся. Майка на миг остановилась, но оборачиваться не стала, выпрямилась и пошла дальше.

— Раззадорил ты наших девок! — заметил Мишка. — А им обидней всего, что твоя Альбина не из ихнего муравейника.

— Не ихнего, — по инерции поправил я. — А евойного! И не муравейника, а серпентария.

Мы вместе засмеялись.

После третьего урока я побежал звонить. Зинаида Михайловна ответила сразу. Голос у неё оказался глубокий, грудной, прямо-таки концертный.

— Это Антон, — представился я. — От Гершона Самуэльевича.

— Да, Антон, — ответила женщина. — Он меня предупредил.

— Можно сегодня к вам в половине шестого подъехать? — спросил я.

— Мы работаем до 19.00, — ответила она. — Так, что постарайтесь не опоздать.

Следующий мой звонок был Альбине. Не успел я ей что-либо сказать, как она заявила:

— Димочка в больнице! Представляешь? В неврологии. Говорят, его парализовало…

— Алька! — строго сказал я. — Мы сегодня едем в магазин. Ты не забыла?

— Помню, помню! — легкомысленно отозвалась она и поинтересовалась. — А если я подружку возьму? Можно? Как ты считаешь?

— Я считаю, что нельзя, — отрезал я. — Более того, ей об этом даже говорить не стоит. Надеюсь, ты с ней еще не поделилась этой новостью?

— Да шучу я, — обидчиво отозвалась Альбина. — Я понимаю, что, если блондинка, значит, глупенькая. Но бывают же исключения из правил?

Мы договорились встретиться в пять на Театральной.

На урок я чуть-чуть не опоздал. Встретил в коридоре Горячкину, которая без всяких там «здрасьте» сходу заявила:

— Ковалев, нам надо срочно поговорить!

— Некогда, — отрезал я. — После урока. Здесь же!

— Ковалёв! — она жалобно крикнула мне в спину. — К нам сегодня с райкома комсомола приезжают!

— Да и хрен с ними! — отмахнулся я.

Тем не менее, сразу после урока я пошел искать Вику. Она терпеливо ждала меня в коридоре возле библиотеки.

— В канцелярию утром звонили из райкома комсомола, — сообщила она. — По поводу комсомольского собрания. К нам в два часа приедет инструктор Юлькин.

Я хихикнул:

— Юлькин? А где сама Юлька?

— Ты можешь быть серьезным, Ковалёв? — рассердилась Горячкина. — Юлькин — это просто жопа!

Я оторопел. Чтобы Горячкина да так выразилась… Это надо было действительно её «подогреть».

— Следом после его визита обязательно жди проверку! — заявила она. — И хорошо, если выговором отделаешься! А то могут и снять.

— В смысле, снять? — не понял я.

— Снять с должности, — ответила кипящая Горячкина. — С соответствующими оргвыводами. Это ведь всё в характеристику пойдёт.

— И что, в армию не возьмут? — съехидничал я.

— Тебя-то в армию, — отмахнулась Горячкина. — А мне в институт поступать надо.

— Вик, — вдруг сказал я, глядя ей в глаза. — Тебе ж в следующем году вместе с классом медосмотр проходить, включая гинеколога. Прикинь последствия.

Горячкина замерла, широко раскрыв глаза, потом только жалобно выдохнула:

— Ой…

Инструктор Юлькин оказался веселым жизнерадостным толстячком с обширными, как у вождя мирового пролетариата залысинами, годиков так под 30, на исходе, так сказать комсомольского возраста. Если Горячкина не соврала о его излишнем служебном рвении, то становилось понятно — человечек стремился сделать карьеру по «партЕйной линии», перескочив из комсомольской номенклатуры сразу на партийную работу.

Приехал он пораньше и дожидался, пока у нас закончится шестой урок, сидя в канцелярии, перед кабинетом директора.

Он хлопнул по-приятельски меня по плечу, пожал руку (ладонь у него оказалась неприятно влажной, рукопожатие вялым), то ли улыбнулся, то ли оскалился Горячкиной.

— Меня зовут Олег Ильич, — представился он. — Ну, что, товарищи комсомольцы, идёмте? Где мы можем поговорить, посмотреть документы?

— В пионерской комнате, — предложила Горячкина. — У нас там всё хранится. И заседания комитета комсомола мы там проводим.

Она пошла первой, показывая дорогу. Юлькин за ней, я пристроился замыкающим. Когда мы поднимались по лестнице, мне почему-то показалось, что инструктор уж очень внимательно разглядывает задницу Горячкиной. Прямо-таки не отрывает от неё глаз. Хотя, может быть, мне просто показалось. Может, он просто задумался. С кем не бывает?

— А кто с нами сегодня работать будет? — на ходу спросил Юлькин.

— Работать? — немного издевательски хмыкнул я. Горячкина тут же повернулась и, сглаживая мою реплику, поспешно ответила:

— Я, как секретарь комитета комсомола, и он, — она ткнула в меня пальцем, — Антон Ковалёв, заместитель секретаря, ответственный за идейно-политический сектор.

— Надо было бы весь комитет собрать, — посетовал Юлькин. — Посмотреть, так сказать, вживую, кто из себя что представляет, кто чем занимается…

Мы прошли по второму этажу до пионерской комнаты.

— А она у вас не закрывается что ли? — удивился Юлькин.

— Нет, почему? — пожал плечами я. — Утром открываем, вечером закрываем. А днём здесь и музей работает, и пионервожатая сидит, и мы тоже частенько заходим.

Я с ним сели за стол друг напротив друга, Горячкина полезла в шкаф за папками, где подшивались протоколы комсомольских собраний, приказы и другие документы по нашей линии.

Когда она потянулась за папками на самую верхнюю полку, Юлькин окинул её фигуру таким взглядом, что я понял — на лестнице я совсем не ошибался!

Вика положила папки перед инструктором:

— Вот! Здесь протоколы собраний за два года!

— Здесь! — она придвинула ему красную папку, — отчеты о проведении комсомольских мероприятий по всем направлениям работы за 1979−1980-й учебный год.

Юлькин окинул её масляным взглядом, сладко улыбнулся (мне этот оскал сразу напомнил улыбочку Елены Витальевны Серединой), открыл красную папку, пролистал немного и спросил:

— А квартальные и полугодовые отчеты где?

— Указаний с райкома не поступало готовить квартальные и полугодовые отчеты, — заявил я.

— А сам вы инициативу проявить не решились, — с многозначительным выражением на лице заключил Юлькин. Он достал из своего пластмассового дипломата общую тетрадь, ручку.

— Так и запишем, отсутствует инициатива в работе, — протянул он.

— Как это, отсутствует инициатива? — возмутилась Горячкина. — Как это так?

— Так и отсутствует, — демонстративно тяжко вздохнул Юлькин. — Вместо того, чтобы проявить инициативу, выйти с предложениями в райком комсомола о подготовке отчетов раз в квартал, вы самоуспокоились.

Горячкина замолчала. Кажется, она стала понимать, что Юлькину бесполезно что-то доказывать. Я тоже молчал.

— Где у вас протокол последнего комсомольского собрания? — с некоторым высокомерием поинтересовался инструктор.

— Перед вами лежит! — Горячкина двинула ему синюю папку.

— Вам же показали, где что подшито, — нейтральным тоном заметил я. Юлькин поморщился и промолчал. Он сделал вид, что внимательно изучает протокол последнего собрания, на котором должны были разобрать поведение Гальки, а в результате признали все выпады в её адрес неконструктивными.

— Что это? — он брезгливо двумя пальцами перевернул листы протокола. — Это как понимать? Комсомолец ведет аморальный образ жизни, а вы принимаете решение о нецелесообразности рассмотрения её личного дела.

— Ну, вообще-то это решение приняли не мы, а комсомольское собрание, — отозвался я. — Комсомольцы всей школы. Причем единогласно. Или вы считаете решение всего коллектива ошибочным? А ваше, значит, верное?

Юлькин зло посмотрел на меня.

— Ничего я не считаю! — буркнул он. — Эти вопросы пусть разбирает комиссия. И принимает соответствующие меры, — повысил он голос.

— Понятно, — я сделал вид, что скис. Юлькин тут же воспрял.

— Вы должны были её примерно наказать! Исключить из комсомола! Ну, или вынести строгий выговор.

Горячкина, заметив моё уныние, тоже опечалилась.

Аура у инструктора окрасилась прямо-таки злобно-радостным пурпурным цветом.

«Он к тому же и дурак! — подумал я. — Реально тупой!»

— И что делать? — жалобно спросила Горячкина. У меня мелькнула мысль, что Вика реально боится этого типа.

— Что делать? — риторически чуть ли не воскликнул Юлькин. Он поднялся, обошел стол, встал за спиной у Горячкиной. Положил ей руки на плечи.

— Вы же, Виктория, секретарь комитета комсомола. Так?

Она кивнула.

— Почему тогда я вас ни разу не видел на занятиях в школе комсомольского актива? — спросил он, незаметно поглаживая ей плечи. Она пожала плечами.

— У вас просто не хватает опыта работы, — заключил Юлькин с премерзкой улыбкой. Вика это выражение на его морде не видела, иначе бы вела себя совсем по-другому.

— Занятия с комсомольскими активистами нами проводятся на нашей турбазе, — сообщил он. — Индивидуальные, групповые. Очень большой багаж знаний даём, знаете ли, как теоретической, так и практической работы в коллективах.

Аура сменила цвет на нежно-розовый с желтыми всполохами.

— Я тоже хочу пройти обучение! — заявил я, вставая. — Где у вас турбаза, в которой школа комсомольского актива?

Юлькин вздохнул:

— Вы, Антон, заместитель секретаря комитета комсомола. Понимаете? А у нас проходят повышение квалификации только секретари школьных комсомольских организаций.

— Что за ерунда? — удивился я. — Вы сами сказали, школа комсомольского актива! Я поспрашиваю у ребят, что это за школа!

— Каких ребят? — заинтересовался Юлькин, убирая руки с плеч Горячкиной.

— Хороших ребят, — нагло ответил я. — Которые в КГБ работают. Не верите, можете зайти к директору и спросить у него. Выясним, что за школа комсомольского актива, куда доступа ответственным за идейно-политическую работу в коллективе нет.

Юлькин сел на своё место. Горячкина злобно посмотрела на меня.

— И можно узнать, на каком основании вы нас навестили? — продолжил я. — Это плановая проверка или по сигналу?

— Вас это не касается! — отрезал Юлькин. Он попытался снова листать папку.

— Очень даже касается! — заявил я. — А хотите я приглашу сейчас сюда пару классов, которые были на собрании. У них здесь недалеко уроки идут. Поговорим все вместе.

— Ладно, хватит!

Юлькин вскочил.

— Я доложу на райкоме о вашем поведении!

Он направился к двери. Я догнал его и вполголоса ему на ухо сказал:

— А я доложу, как ты секретаря комсомольской организации своими потными ручонками лапал. А она, между прочим, несовершеннолетняя! И про родственников из КГБ я совсем не соврал! Кстати, где ваша турбаза-то находится?

Юлькин мне не ответил, зато почти бегом бросился по коридору на выход. Горячкина, которая не услышала моих слов в адрес инструктора, с ненавистью бросила мне:

— Вот кто тебя просил, Ковалев, а? Вечно ты всё портишь!

Я громко расхохотался.

— Что ты ржёшь? — обиделась она. — Ты понимаешь, что учёбу комсомольского актива мне сорвал!

Глава 25

Магазин для слуг народа

На остановку «Площадь Театральная» я прибыл первым. Альбина приехала минут через пятнадцать, как всегда, на 5-м автобусе и, тоже как всегда, со своей подругой Ириной.

Ирина удивленно-внимательно посмотрела на меня, как будто первый раз увидела, кивнула и бросила:

— Не обижай мою подругу! Смотри…

— Обидишь её! — ответил я. Альбина уцепилась за мою руку:

— Ну что, едем?

— Ты точно ей не говорила, куда мы собираемся? — с подозрением спросил я.

— Нет, конечно! — Альбина даже обиделась. — Ты что?

Только вот в её ауре вспыхнули желтые искры. Соврала?

— Врёшь ведь! — настойчиво повторил я.

— Ну, я сказала, — замялась она. — Что мы пойдем по магазинам… Про ЦУМ — ни слова!

Вот это было уже правдой. Всё равно я демонстративно вздохнул.

— Что, не пойдём, да? — расстроилась было Альбина.

— Идём, конечно, просто имей ввиду. Это не совсем законно, с одной стороны. С другой стороны, мы сами с тобой можем влететь.

Я засмеялся. Альбина обрадованно чмокнула меня в щеку.

В троллейбусе, пока мы ехали до ЦУМа, она рассказала мне, что её сосед на работу не вышел, а ближе к обеду к ним пришла кадровичка, которая сообщила, что Дмитрий Амельченко лежит в неврологическом отделении областной клинической больницы.

— Представляешь? — вполголоса сказала Алька мне в ухо. — У этого урода ноги отнялись. Совсем!

— Так что я теперь, — она весело улыбнулась, — работаю за двоих. Зато в кабинете сижу одна. Хотя, — добавила она, — не совсем одна. Ирка у меня торчит постоянно.

Центральный универсальный магазин был самым большим магазином города. Первый этаж занимал продовольственный универсам. Второй — промтоварный магазин.

Строился магазин долго. Даже анекдот на эту тему сочинили. Едут иностранные туристы по городу. Им гид рассказывает: Это площадь Ленина. Это памятник Ленину. Это площадь Победы. Это монумент Победы'. Едут мимо ЦУМа, гид говорит: «А это наш Центральный универмаг. Его строили 9 лет!». На следующий день вызывают гида в КГБ, говорят ему: «Еще раз скажешь. Сколько этот ЦУМ строили, столько и получишь!»

Едут опять иностранные гости по городу. Им гид рассказывает и про площадь Ленина, и про памятники всякие. Мимо красивого современного двухэтажного здания ЦУМа едут, гид молчит. У него спрашивают: «Это что такое?» Гид смотрит на ЦУМ, пожимает плечами: «Да фиг его знает! Вчера не было!»

Мы подошли к администратору, спросили, как найти Зинаиду Михайловну? Администратор показала в сторону лестницы:

— Поднимайтесь на третий технический этаж. Там увидите дверь с табличкой «Директор».

Зинаида Михайловна, высокая крупная женщина лет 50-и с иссиня-черной копной волос на голове, внимательно осмотрела нас, уточнила:

— От Гены? Гершона Самуэльевича?

Я кивнул.

— Хорошо! — она даже не встала из-за стола. — Что вы хотели, молодые люди?

Я повернулся к Альбине, подтолкнул её поближе и заявил, улыбаясь максимально широко:

— Я хотел бы одеть свою принцессу как королеву!

Альбина прикусила язык, а Зинаида Михайловна расхохоталась.

— Вот что значит настоящий мужчина! — заявила она. — Оденем. С удовольствием подберем наряд для вашей принцессы. Только деньги у юного принца имеются?

Альбина захотела что-то сказать, но я дёрнул её за рукав и многозначительно приложил палец к губам. Мой жест не остался не замечен директором. Альбина вздохнула.

— Мы постараемся уложиться! — я опять максимально широко улыбнулся. С собой у меня была тысяча рублей.

— Хорошо, — Зинаида Михайловна нахмурилась. — Что нужно?

— Женская кожаная осенняя куртка с теплой подкладкой, — продиктовал я. — Женский брючный костюм желательно спокойного какого-нибудь серо-стального цвета…

Альбина возмущенно дёрнула меня за руку, но я не обратил на это внимания и продолжил:

— Пару блузок под костюм, кроссовки.

Опять обернулся к ней и спросил:

— Дорогая, тебе джинсы нужны?

— Джинсов, увы, нет, — развела руками Зинаида Михайловна. — Привезут через месяц, но…

Она ехидно усмехнулась:

— У вас лимит, молодые люди, на визиты ко мне. Только сегодня и сейчас.

— Хорошо, — покладисто согласился я. Возможно, эта дамочка с её диабетом тоже станет моей пациенткой с помощью Гершона Самуэльевича. Тогда я припомню «лимит» на визиты…

— А можно мне еще зимние сапоги? — жалобно спросила Альбина.

— Можно! — согласился я.

— Ну, с курткой и брючным костюмом понятно, кроссовки и сапоги какого размера? — уточнила директор.

— Кроссовки 37, сапоги 38, — довольно улыбнулась Альбина.

— Ладно, пошли!

Директриса встала из-за стола. Насчет её роста я, как оказалось, сильно приуменьшил. Она оказалась выше меня на полголовы!

— За мной!

Я подумал, что нас отведут на склад, и снова ошибся. Она усадила нас в небольшую комнату, где кроме журнального столика, большого в человеческий рост зеркала и трех кресел, ничего не было.

— Сидите здесь, ждите!

И ушла, прикрыв дверь. Альбина скинула с себя старое пальто, оставшись в джинсовой курточке, которую вчера «отжали» у фарцовщика и белой футболке, вздохнула с облегчением. Курточка вкупе с джинсами (успели высохнуть за вчерашний день!) смотрелись органично.

— А у тебя с собой денег много? — спросила она. — Я тебе сразу их не верну. Буду с зарплаты понемногу отдавать.

Я укоризненно посмотрел на неё:

— Алечка! Ну что ты как ребенок.

Я потянулся к ней и чмокнул прямо в губы. Дверь открылась. Я поспешно сел на место.

Какая-то женщина в коричневом фОрменном платье с вышитой на левой стороне груди надписью-обозначением ЦУМ «Весна», видимо, работник магазина, занесла и выложила на стол кожаную куртку с пушистым песцовым воротником, брючный костюм на вешалке, бросила:

— Меряйте, я за обувью схожу!

Первым делом Альбина ухватила кожаную куртку, надела, подскочила к зеркалу, крутанулась вокруг себя, застегнулась. Опять покрутилась. Прижала воротник обеими руками к подбородку. Откинулась чуть назад.

— Вещь! Беру!

Следом был костюм. Ничуть не стесняясь меня, девушка стянула джинсы, натянула брюки, которые оказались чуточку длинноваты. Надела пиджак.

— Супер! Просто супер!

Она крутилась вокруг зеркала и так, и так… На костюм примерила куртку.

— Ну, как мне? — повернулась в мою сторону.

— Во! — я показал большой палец, про себя заметив, что приталенный пиджак был немного великоват в талии.

Дверь снова открылась. Давешняя дама занесла две обувные коробки — побольше и поменьше. Альбина, едва не визжа от радости, бросилась примерять обувь. Кроссовки «botas» оказались впору, сапоги маловаты.

— Сейчас принесу побольше, — кивнула работница магазина.

— Снимай! Переодевайся, — скомандовал я. — Раз подошло, будем брать.

— С ума сойти! — буркнула Альбина. — Я с тобой не расплачусь.

Следующие сапоги пришлись почти впору, разве что оказались чуточку великоваты.

— На шерстяной носок! — решила девушка. — Беру!

Работница магазина вопросительно посмотрела на меня.

— Берем, — подтвердил я.

— Идите к директору! — сказала продавщица.

Мы пошли к Зинаиде Михайловне. Она, улыбаясь, ждала нас.

— Ну, что? Подобрал наряд своей принцессе? — с долей ехидства спросила она.

— Вроде да, — я кивнул головой в ответ и не удержался от шпильки в ответ. — Посчитайте, заверните…

— О как! — усмехнулась директор. В этот момент в дверь занесли две коробки и два свертка из грубой оберточной бумаги, перевязанные бечевкой.

— Ладно, считаем! — Зинаида Михайловна достала счеты.

— Секунду, — попросил я. — Аля, сходи, пожалуйста, посиди в примерочной. Хорошо?

Альбина недоуменно пожала плечами, но послушно встала и вышла. Директор тоже вопросительно взглянула на меня.

— Продолжаем разговор! — цитируя Карлсона из мульфильма, сказал я.

Зинаида Михайловна улыбнулась, щелкнула костями:

— Куртка 300, костюм 280, кроссовки 120, сапоги 150, — щелкнула она на счетах. — Итого 850 рублей. Будете брать, молодой человек?

Возможно, она рассчитывала, ошеломить меня этой суммой. Действительно, глядя со стороны, мог ли я, 16-летний подросток, располагать такой суммой? Если обычный инженер на предприятии в среднем зарабатывал 150–200 рублей в месяц!

Я раскрыл дипломат, вытащил пачку червонцев в банковской упаковке — 1000 рублей — и пошутил:

— Может, еще что-нибудь подберете, для ровного счета?

— Тебе или девчонке? — голос Зинаиды Михайловны внезапно охрип.

— Конечно, девушке! — ответил я.

— Сейчас! — она ловко смахнула пачку купюр в ящик стола, закрыла его на ключ. — Посиди пару минут!

Она вернулась быстрее, держа в руках черный кожаный пиджачок. Следом за ней зашла Альбина.

— Меряй! — Зинаида Михайловна протянула пиджак ей. — Нравится?

Альбина скинула пальтишко мне на руки, сверху положила джинсовку и натянула на себя пиджачок. Я залюбовался. Как будто по ней и был сшит.

Директор тоже улыбнулась.

— Надо же…

— Берем? — жалостливым тоном спросила Альбина.

— Ну, куда ж деваться? — развел руками я.

— Ура! — Альбина бросилась мне на шею. — Тоха! Ты самый лучший! Я тебя обожаю!

— Девушка, посидите еще в примерочной, — прервала проявления восторга Зинаида Михайловна. — Нам поговорить надо.

Альбина чмокнула меня в щеку и выскочила за дверь. Директор вздохнула, села на своё место, внимательно посмотрела на меня:

— Кто ты, мальчик? Я вроде в городе много, кого знаю. Кто у тебя родители?

— Ну, какая разница, Зинаида Михайловна? — попытался отмахнуться я. — Вы лучше к врачу почаще ходите. С вашим диабетом шутки плохи. А лучше поговорите с Геной. Он может кое-что лучше посоветовать.

— Откуда ты знаешь про мой диабет? — хмуро поинтересовалась Зинаида Михайловна.

— Поговорите с Геной, — продолжал настаивать я. — Он сможет вам помочь. Если договоритесь, конечно.

— Ничего не понимаю, — она взяла трубку телефона. — Я сейчас ему позвоню…

— Не надо по телефону, — попросил я. — Это лучше лично. Мало ли что…

— Действительно, — директор положила трубку. — Ладно. Сейчас тебе пиджак еще завернут. Но, — она встала с кресла, подошла ко мне, села напротив, — мне действительно стало интересно — кто ж ты такой?

— Спасибо вам, Зинаида Михайловна, — отвечать я не стал. — Выручили меня.

Директор выглянула за дверь, позвала кого-то.

— Можно такси от вас вызвать? — попросил я.

— Конечно! Не пешком же вам идти!

У Альбины я не остался, несмотря на все её увещевания и усилия. Попили чаю. Я выслушал восторги и благодарности в свой адрес. И, разумеется, расспросы, в какую сумму всё это мне обошлось. Даже с обещанием когда-нибудь вернуть этот долг. Конечно, я не сказал. Также и попросил никому не говорить, что это всё ей куплено мной. И тем более моей maman.

— А должок натурой отдашь, — пошутил я.

— Тебе? С удовольствием! — ответила девушка. — Начнем прямо сейчас?

— Не, Альк, — отмахнулся я. — Чесслово, не хотелось бы опять maman нервировать.

В общем, отпустила она меня домой с трудом.

Maman открыла мне дверь и сразу прошла на кухню. На столе у неё стояли бутылка вина, фужер, наполненный на ⅔, и тарелка с колбасной нарезкой.

— По какому поводу пьянка, мэм? — поинтересовался я, разуваясь и раздеваясь.

— Я в этой жизни определенно чего-то не понимаю, — задумчиво выдала она, крутя в руках фужер с вином. Я встал в дверях, пожал плечами, повторил:

— Что стряслось?

Она посмотрела на меня. Я обратил внимание, что maman была не в домашнем своем наряде, типа, халат и тапочки, а в том, в чём она уходила утром на работу — в платье, правда, босая.

— Мамуль! — не выдержал я.

— Сынок, — она пьяно улыбнулась. — Представляешь, я квартиру получила…

И одним глотком выдула всё вино из бокала. А там оставалось грамм сто, не меньше. Она выдохнула, вдохнула. Вино было креплёным. Я обратил внимание на бутылку. В ней оставалось едва ли четверть рубинового напитка.

— Отлично! — воскликнул я.

Стало быть, директор завода сдержал своё слово.

— Замечательно! — повторил я.

— Понимаешь, — maman попыталась встать. Я её подхватил, повел в комнату.

— Меня с очереди сняли еще в прошлом году, — продолжила она, повиснув у меня на руках. — В завкоме сказали, у вас жилье, мол, благоустроенное, отдельное, а сын еще маленький, несовершеннолетний.

Она икнула. Раздевать её я не стал, просто уложил на софу, подложив подушку, укрыл пледом.

— Тош, я ведь не рабочая, — пробормотала она с закрытыми глазами и зевнула. — Не гегемон, строитель коммунизма. Рабочим в первую очередь жильё дают. А ИТРовцам в последнюю очередь…

Она заснула. Я выключил в комнате свет и закрыл дверь.

В этот вечер я оставил «вяленький цветочек» без внимания, но зато позанимался с дубками, досыта их полил, накачал заклинаниями. Кроме того, пользуясь состоянием maman, позанимался медитацией, что я давно уже вечерами не делал. Привычно погонял силу по каналам, прочел еще одну главу (или параграф) учебника по некромантии. Меня ввергло в задумчивость задание в конце параграфа: сходить кладбище (в учебнике — место упокоения), найти неупокоенную душу (этот самый серо-серебристый сгусток — в учебнике было описание) и, используя некросилу, развеять её. Я тут же вспомнил, как развеял душу древнего упыря. Кстати, с течением времени душа в виде клубка набирает силу, в частности, поглощая жизненную энергию живых существ от какой-нибудь мышки-землеройки или жучка-паучка до человека и впоследствии может принимать облик хозяина, то есть может стать полноценным призраком. А если у человека было полноценное магическое ядро, то душа в состоянии сразу становиться призраком.

Поэтому на кладбище в нашей деревне я встретил не бесформенный клубок, а вполне сформировавшийся призрак. И хорошо, что я тогда догадался наложить на себя защиту, потому что набравший силу призрак древнего упыря легко мог не только поживиться моей жизненной силой, а сразу остановить мне сердце.

У нас в городе было несколько кладбищ: обширное Чернореченское, находящееся на Окружной дороге; Екатерининское, самое старое, расположенное в самом центре города, где лет 50 уже никого не хоронили, но знаменитое тем, что там были захоронены участники Отечественной войны 1812 года; Покровское, находящееся тоже недалеко от центра города, на котором хоронили и продолжают хоронить всякого рода знаменитых и известных личностей — от героев гражданской войны, военных от полковника и выше, а также почетных граждан города. Было еще одно кладбище — Еврейское, заброшенное, которое находилось в поселке, точнее, уже микрорайоне, Заречный, где жил (ха-ха 3 раза!) еврей фарцовщик Гершон Самуэльевич. На этом кладбище не хоронили, наверное, еще с 40-х годов. В своё время его отгородили забором из красного кирпича. Синагогу снесли, а вокруг настроили панельных хрущёвок.

Еще одно небольшое кладбище было расположено в селе Калюжино, практически рядом с нашим поселком. Только через лесок напрямик перейти. Кстати, с Химика предпочитали хоронить именно на Калюжинском кладбище. Туда я и решил со временем наведаться, раз уж учебник рекомендовал.

И всё-таки интересно, где наша квартира будет? Неужели там же, где Альбина живет?

Глава 26

Еще один сеанс нетрадиционной терапии

Maman с утра ходила смущенная, пряча от меня глаза. Я тихо про себя хихикал, сохраняя на лице хмуро-серьезную мину. Потом всё-таки не выдержал, подошел к ней со спины, когда она готовила яичницу и чмокнул в щеку.

— Мэм! Ты прелесть!

Maman обернулась, улыбнулась, щелкнула меня в нос.

— На следующей неделе придётся переезжать! — сообщила она. — Представляешь, там, в нашей квартире ремонт делают! Ремонт!

В квартирах старого жилого фонда жильцы делали ремонт сами.

— Я сегодня после работы туда поеду, — сказала maman. — Посмотреть надо. Не хочешь со мной?

У меня сегодня по программе был визит к Геннадию.

— Не, мам, — я покачал головой. — У меня сегодня дела.

— С Альбиной? — слегка нахмурилась maman.

— Без Альбины, — я добавил в ответ чуть язвительности. — А насчет переезда не переживай. Деньги есть, грузчиков и машину найдем.

Я рассчитывал, что сегодня внимание ко мне в классе поутихнет. Действительно, на первом уроке одноклассницы то ли успокоились, то ли нашли новую тему для обсуждений. Во всяком случае косые взгляды в мою сторону и шепотки за спиной пропали. Новость перестала быть новостью и себя исчерпала.

Однако на перемене после первого урока, переходя из кабинета в кабинет, мы столкнулись с «ашками».

— Эй, Дохлый! — кто-то сильно хлопнул меня по спине. — Что за тёлку ты на дискаче подцепил!

Я резко обернулся. Передо мной стоял с улыбающейся физиономией Игорь Гавриков по кличке Папа из параллельного класса. Тёлку? Тёлку?!! Рука сама пошла в замах. Пощечина получилась отменной. Папа от этого удара отлетел к стене, ударился затылком.

— Слышь, Гаврик (от этого прозвища Гавриков приходил в лютое бешенство), — сказал я. — Еще раз назовешь мою девушку тёлкой, я тебя закатаю прямо здесь, в линолеум!

— Убью, падла! — раздался вопль. На меня налетел приятель и одноклассник Папы Лешка Рыков по кличке Кабан. Он размахнулся и врезал мне размашистым боковым ударом в голову — ну, чисто по-деревенски. Я едва успел присесть, уклоняясь от его кулака. Кабан был здоровым парнем, 190 сантиметров росту и под 90 кг весом и при этом ни капли жира и, судя по его поведению, ни грамма мозгов.

Вокруг нас сразу стало как-то свободно. Народ с опаской отшатнулся, опасаясь попасть под горячую руку.

Присев, я пропустил его кулак над головой и, выпрямляясь, врезал кулаком в ответ, попав точно в солнечное сплетение. Разумеется, я немного добавил «живой» силы в руку, иначе бы пресс Кабана я бы не продавил.

Рыков, оправдывая своё прозвище, хрюкнул и согнулся. Я добавил ему ладонями по ушам. Удар получился достаточно болезненным. Рыков выпрямился, заорал, хватаясь за уши.

— Н-на!

Я обернулся. Сзади меня на полу скорчился, держась за пузо, Папа, а над ним стоял Янкель. Взглянув на меня, Гера виновато развел руками, мол, не хотел. Но вот так получилось. Похоже, что Гавриков хотел напасть на меня сзади, да Енкелевич помешал. А «каменную кожу» я так не наложил на себя! Из головы совершенно вылетело.

— Спасибо!

— Сочтёмся! — буркнул Янкель, хлопнув меня по плечу.

— Прекратить!

По коридору в нашу сторону упругой пружинистой походкой шел учитель истории Карабалак. Он остановился возле Кабана, посмотрел в его мутные глаза, хмыкнул:

— Жить будет!

И отвесил полновесную затрещину.

— За что? — завопил Кабан.

— Было б за что, вообще убил, — отмахнулся Максим Иванович. Он нагнулся к Гаврику-Папе:

— Ты живой, звиздёныш?

Ошеломлённый таким обращением со стороны учителя Гаврик-Папа стал подыматься. Сначала встал на колени, выпрямился. Скривился, держась за живот. Сильно его Янкель приложил.

— Максим Иванович, что вы так ко мне обращаетесь? — спросил он.

— Дуйте отсюда, — с милой улыбкой людоеда посоветовал Карабалак. — Или я вас сейчас к директору отведу. А уж у него вы давно в печенках сидите.

— Можно, я помогу? — тут же вызвался я. — К директору их доставить!

Сзади хихикнул Щеглов. Кабан что-то буркнул и направился к лестнице на выход. Гаврик-Папа поплелся следом.

— Ну, Антон, — укоризненно обратился ко мне Максим Иванович. — Ну, разве так можно? В школе… Вышли бы на улицу, где никто никого не видит. И настучал бы им по… лицу.

— Там дождь, — виновато отозвался я.

— Ладно, — Карабалак решил закончить этот спектакль, ткнул в меня и Мишку. — Пошли со мной!

Мы направились к лестнице.

— Сигареты есть? — вполголоса поинтересовался учитель.

— А то! — отозвался так же тихо Мишка.

После уроков, не дожидаясь Андрея и Мишки, я направился домой переодеваться. Кажется, Андрей стал на меня обижаться.

— Куда ты всё время летишь? — поинтересовался он. — Заниматься спортом вроде бросил. К подруге своей? Вроде рано. Она у тебя работает до четырех…

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

Андрей усмехнулся.

— Мы после каникул на подготовительные курсы в политех пойдем, — сообщил Мишка. — Ты как? С нами?

— Можно, — согласился я. — По крайней мере, посмотреть, попробовать можно.

К Гершону я подъехал как раз к пяти часам. Добирался почти полтора часа. Сначала на автобусе, который тащился, как беременный бегемот, со скоростью не больше 20 км/ч. Потом минут 20 ждал нужного троллейбуса. Хорошо, хоть выехал заранее.

— А вы сегодня точны, — демонстративно заметил еврей, пропуская меня в квартиру.

— Пораньше выехал, — буркнул я.

— Кофе, чай? — предложил он.

— Чай заварите покрепче и послаже, — попросил я. — И шоколад.

Фарцовщик кивнул, протянул руку, указывая мне путь на кухню. Там уже за кухонным столом сидел и пил чай мой пациент — худой лысый мужчина, внешне совсем не похожий на еврея: с широким лицом, голубыми глазами, крупным картофелеобразным носом и толстыми губами. Рядом с ним стояла прислоненная к стене палка-клюка.

Я молча сел напротив него. Он, держа двумя руками бокал (пальцы артритом аж перекрутило), кивнул мне и знаком показал на руки:

— Одной рукой уже держать не могу.

— Сейчас лечить будем, — спокойно, даже равнодушно отозвался я.

— А получится? — с некоторой надеждой поинтересовался он.

— А что ж нет-то?

Я взял в руки бокал чая, который налил мне хозяин, всыпал в него три ложки сахара.

— Вот так возьмете и вылечите меня? — продолжал меня допрашивать гость.

— Ага, — улыбнулся я. — Чай допью и пойдем.

— Вы сладкое любите? — заметил гость.

— Сил много тратится на эти процедуры, — пояснил я. — А глюкоза очень хорошо их восполняет.

Гость допил чай, терпеливо дождался, пока я не опустошил свой бокал. Хозяин всё это время был где-то в комнате.

— Ну, что, идём? — предложил я.

Гость кивнул, тяжело поднялся, опираясь на клюку.

— Все суставы болят, — пожаловался он. — От пальцев на руках до самых ног. Спать невозможно. Не повернуться, не перевернуться. Ночь как какой-то кошмар стала.

Гостя, так и не сообщив мне его имени, старый фарцовщик положил на диван. Тут же я усыпил его.

— Получится? — скептически поинтересовался еврей.

— Должно получиться, — ответил я. Честно говоря, его состояние меня немного напугало. Уж очень страшно выглядели кривые пальцы с распухшими суставами, да и двигался мужик как ДЦПшник со стажем.

— Ты уж постарайся, — буркнул Гершон Самуэльевич. — Он поверил, даже деньги с собой привёз.

Я уже старался, выпустив в больного «айболит» и «хвост ящерицы». В затылочной части головы у него краснел небольшой очаг. Еще один красный очаг был в районе печени. И все суставы, начиная от пальцев до плеч, от таза до суставов пальцев на ногах тоже в магическом зрении отсвечивали краснотой. Надо сказать, что краснота в суставах легко сходила, как только я направлял в неё «живой» импульс. Затылочный очаг и очаг в районе печени бледнели сами собой под воздействием ранее наложенных конструктов. Силы на них я не пожалел.

— Получается? — не выдержал Гершон Самуэльевич. — Ну, что?

В ответ я взял руку гостя за запястье, поднял, показывая результат. Реально, пальцы выпрямились, опухоль в суставах исчезла.

— Вот это да! — еврей схватился за голову.

— Ладно, — он встал, обрадованно улыбнулся. — Не буду мешать. Ухожу…

На всё лечение я потратил не больше часа, не особо утомившись. Всё-таки большим подспорьем послужили конструкты-заклинания, которые и выполнили основную работу. А точечными уколами магии «Жизни» я воздействовал на суставы, не дожидаясь, когда подействуют сами конструкты. Вполне может быть, они бы и подействовали сами. Кто знает? Я лишь ускорил процессы исцеления.

Разбудил гостя, тут же наложив на него заклятие подчинения, и приказал забыть про меня, едва выйдет за порог этого дома.

Гершон Самуэльевич уже наливал мне на кухне чай, развернув и поломав на куски большую шоколадку.

Я ушел на кухню, не ожидая, пока гость придет в себя, встанет, поднимется. Да и вообще, что-то мне домой сильно захотелось.

— Сколько я вам за джинсовку должен? — спросил я у фарцовщика, прихлебывая чай.

— Сто, — ответил он. — Как к Зинаиде сходили?

— Накладно, — улыбнулся я.

— Зато у неё всё самого лучшего качества, — ответил еврей. — Зинка — баба ушлая, как только её на директорство поставили, она сразу в обком пошла. Предложила организовать в магазине свою 200-ю секцию для обслуживания партийных чиновников и членов их семей, как в Москве.

— Какую 200-ю? — не понял я.

— В Москве в ГУМе есть секция № 200, где обслуживаются «избранные», — еврей скривился, выделяя это слово. — Вот и у нас в ЦУМе Зинка такую же секцию организовала. Зато её никто не трогает, ни ОБХСС, ни КГБ. И товары там высшего класса. А то, что вы переплатили там, так это ей на карман идёт. Понял?

— Понял.

На кухню осторожными шагами медленно вошел гость. Он оглядел нас, хмыкнул, восхищенно вытянул перед собой руки:

— Смотрите!

Потом задрал штанины широких брюк до колен, демонстрируя нормальные суставы, без малейших признаков опухоли.

— У меня слов нет…

— Слов нет, давайте деньги! — улыбаясь, заявил Гершон Самуэльевич.

— Да, да, конечно, — засуетился гость. Он снял со спинки стула пиджак, сунул руку во внутренний карман, достал пачку сторублёвок, протянул мне:

— Держите! Большое вам спасибо!

Неожиданно для меня на глазах у него выступили слёзы.

— На здоровье! — буркнул смущенно я. Вытащил одну купюру, протянул еврею:

— За куртку.

Фарцовщик понимающе кивнул.

Потом я попросил его вызвать мне такси. Ехать на троллейбусе, потом в автобусе, толкаться в час пик не хотелось совершенно. Гость предложил подвезти меня до дома, он оказался на машине. Я отказался. Неизвестно, как сработает приказ меня забыть, когда он выйдет на улицу.

Когда машина пришла, я попросил Гершона Самуэльевича проводить меня и в подъезде вручил ему 500 рублей:

— За «заботу».

Фарцовщик довольно ухмыльнулся:

— Я в вас не ошибся, молодой человек. Значит, будем работать дальше!

Глава 27

Практика для некроманта. Пробный шар.

— У Еврейского кладбища остановите! — попросил я. — Подождёте меня минут 15?

— Счётчик тикает, — пожал плечами водитель. — Залог оставляйте!

Я протянул пять рублей.

— Жду десять минут! — сказал таксист.

— Хорошо! Если задержусь, положу еще столько же…

На улице уже стемнело. Что поделаешь, поздняя осень. Стена кладбища освещалась разве что оконным светом находящихся рядом домов. Красный кирпич выглядел так, будто побывал под обстрелом.

Ржавые ворота кладбища оказались закрыты на цепь с амбарного вида замком. Зато рядом, в пустом проеме стены, где висела когда-то калитка, было пусто. Только остатки железных шкворней торчали из кирпича.

Я прошел на территорию кладбища. Действительно, даже в темноте было понятно, что кладбище заброшено. И заброшено очень давно. Кроме зарослей гнилого бурьяна, за которыми и могил-то не было видно, островками рос чуть ли не натуральный смешанный лес. Кроме вездесущих берез и тополей возвышались то ли вётлы, то ли ивы, которые в одиночку не обхватишь. Вообще-то даже кладбищем эту территорию было назвать сложно.

И, разумеется, что-либо различить в этой темноте было практически невозможно. Если бы, конечно, не моё магическое зрение.

Я прошел метров десять вглубь по едва заметной узенькой тропинке. Под ногами была не утоптанная земля, не жидкая грязь, а словно твердая брусчатка. Я пригляделся. Кто-то когда-то выложил тропинку кирпичами. И, видимо, иногда посетители всё-таки заходили сюда.

Я остановился, огляделся кругом. Давно здесь не хоронили никого, очень давно. Могилы почти сровнялись с землей. Порой различить, что здесь кто-то похоронен, можно было лишь по каменной плите, торчащей из земли, украшенной то ли затейливыми письменами, то ли узорами. Да и то всё поросло бурьяном. И никаких признаков неупокоенных душ или призраков.

Я вздохнул и направился назад. Всё-таки надо куда-нибудь поближе съездить или сходить. Например, на Калюжинское. Вообще рядом с домом. Ну, почти рядом.

Мне в ноги попалась то ли ветка, то ли палка. Я споткнулся, рухнул на колени прямо в грязь. Хорошо, успел выставить вперед руки. Больно не ударился, но испачкал в грязи джинсы в коленях и ободрал ладони. При этом было такое ощущение, что мне подставили подножку и толкнули в спину.

Я выругался и тут же подскочил от неожиданности. Сзади меня прямо за спиной раздался веселый детский смех. Я обернулся, огляделся, затаив дыхание, и, конечно, использовав при этом магическое зрение. Вокруг было пусто. Я снова огляделся. Осторожно сделал один шаг, другой, прощупывая дорогу. Проём калитки светлел уже шагах в пяти. Сзади снова отчетливо хихикнули. Я обернулся. Смех раздался совсем рядом. Детский, и, как мне показалось, девчоночий, смех.

— Ты кто? — осторожно спросил я. Мне не ответили. Я вздохнул. Пожал плечами, буркнул вполголоса:

— Ну, раз не хотите отвечать, то я пошел!

Не особо рассчитывая при этом, что мне ответят. И направился к калитке. Уже почти перешагнув границу кладбища, мне показалось, что кто-то сказал мне в спину:

— Приходи еще! Поиграем.

Голос был тот же самый — детский девчоночий, а тон — жалобно-просящий.

— Хорошо, — сказал я и вышел на улицу.

Машина стояла на том же месте. В кабине светился огонёк — водитель курил в ожидании меня.

— Тряпка есть? — спросил я, открыв дверь, но не садясь на место. Водитель оглядел меня, вышел на улицу, открыл багажник, молча достал какую-то то ли майку, то ли футболку, протянул мне. Я вытер руки, кое-как стер ошметки грязи с колен. Вернул тряпку.

— Ты не секстант часом? — усмехнулся водитель.

— Кто, кто? — не понял я.

— Ну, из этих, которые кошек на могилах режут, — засмеялся таксист. Только выражение лица у него было насквозь серьезное.

— Дурак, что ли? — буркнул я. — Нашел сектанта!

В отличие от него, я произнес это слово правильно.

— Поехали домой!

Поездка обошлась мне в червонец сверху. Я еще по дороге задумался насчет постоянного водителя с машиной. Или хотя бы свою машину. Надо куда-то выехать днём или ночью — сел и поехал. И чтоб никаких вопросов. Увы, никаких идей на этот счет у меня не было. Разве что попросить Дениса Устинова? Кстати, надо бы ему позвонить. Он вроде в гости приглашал…

Maman ужинала несмотря на позднее время. Встретив меня, она усмехнулась, бросила:

— Раздевайся, штаны в стирку, мой руки и шагом марш на кухню!

Её непонятно-спокойная реакция на мои изгвазданные в глине джинсы меня несколько удивила. Руки зажили еще по дороге, обработанные «айболитом».

Желудок давно требовал пищи, поэтому я не замедлил последовать этому указанию. Maman навалила мне макарон, полила сверху подливой, сама села напротив с кружкой чая и уставилась на меня.

— Приятного аппетита!

— Спасибо, добрая женщина! — пошутил я.

Пока я ел, она молча потягивала чай. Стоило мне закончить, она тут же, глядя мне в глаза, спросила:

— Ты знал? Ответь мне честно — это твоих рук дело?

— Про что, мэм? — не понял я. — Что моих рук дело? В чём я опять провинился?

— Про квартиру, сынок, — подчеркнуто ласковым голосом, не предвещающим ничего хорошего, пояснила maman. — Про квартиру, которая находится на одной лестничной площадке с квартирой твоей подружки!

Я пожал плечами. Конечно, можно было бы и соврать. Но в данном случае я решил этого не делать.

— Ну, знал, — я покаянно потупил взгляд. — Так, Николай Васильевич сам тебе тогда сказал… Забыла?

— Знал! — maman обличительно ткнула в меня пальцем. — Ты знал! И ничего мне не сказал! Знаешь, кто ты после этого?

— Сюрприз хотел сделать, — попытался объяснить я. — А ты как поняла?

— Как? — maman засмеялась. — Твою подружку встретила. Когда я квартиру зашла посмотреть, слышу звонок в дверь. Открываю, а на пороге Альбина стоит и улыбается. Спрашивает, когда переезжать собираемся!

— Вот сучка! — не сдержался я. — В хорошем смысле этого слова…

— В каком хорошем? — не поняла maman.

— В таком! — отмахнулся я и ехидно поинтересовался. — Ну, и о чём вы договорились?

— О чём, о чём? — maman пожала плечами. — Попила я у неё чаю с пирожными. Мне даже кажется, что она меня специально ждала. Да бог с ней!

Она махнула рукой.

— Я что хотела сказать? Переезжать можно хоть завтра. Кухня есть, сантехника залюбуешься. Остальная мебель у нас пока своя. Ты как считаешь, Тош?

— У нас со следующей недели каникулы начинаются, — сообщил я. — Вот и займусь переездом.

— Ты? — удивилась maman. — Ты займёшься? Впрочем, я уже устала удивляться…

Глава 28

Кто в армии служил, тот в цирке не смеется

В военкомате нас оказалось сравнительно немного — человек тридцать. Наши оба класса да 10-й класс из Орловки, микрорайона, недавно включенного в городской округ.

Сначала пузатый прапорщик в мятом мундире отвел нас в актовый зал, где мы разделись до трусов, сложили свою одежду на кресла.

— Документы берите с собой! — объявил он. — Паспорт, приписное, повестку. Сначала все идут в 12-й кабинет. Там вы сдаете повестки, регистрируетесь, после чего отправляетесь в героический поход по врачам, начиная с 13-го кабинета. Ясно? Проходите комиссию, возвращаетесь опять в 12-й кабинет, получаете на руки повестку с отметкой и уматываете домой с чистой совестью. Вопросы есть?

— А я приписное дома забыл, — кто-то подал голос из зала.

— Идиот! — взревел раненым бегемотом прапорщик. — Ты, дебила кусок, читать умеешь? Что в повестке написано? Там черным по русскому сказано: при себе иметь паспорт, приписное свидетельство!

Он еще минут пять характеризовал забывчивого товарища, в котором цензурные выражения занимали едва ли процентов 30 от объема выражений. Потом всё-таки выдохся, достал мятый носовой платок, вытер покрасневшее лицо и мрачно поинтересовался:

— Кто еще приписное забыл, дебилы?

— Да я вообще-то пошутил, — отозвался тот же голос.

Прапорщик побагровел еще больше.

— Фамилия? — грозно пророкотал он.

— Ступаков!

— Значит, так, Ступаков, — хмыкнул он. — Повестку ты получишь лично из моих рук, в индивидуальном, так сказать, порядке. Понял? Пока ты будешь ходить по врачам, я обдумаю, как тебя научить человеческим шуткам. А сейчас, — он перевел дух. — Бегом в коридор!

Толпа призывников ломанулась в коридор — в одних трусах, босиком. Отопление в военкомате считалось непозволительной роскошью. Пятки сразу стали примерзать к линолеумному полу, который мыли, наверное, еще летом.

Мне повезло. Я сидел ближе всех к выходу, поэтому оказался в числе первых в очереди в кабинет № 12. Разумеется, Мишка пошел сразу же за мной.

В кабинете я сдал повестку. На меня заполнили анкету, в которую молоденькая медсестра, иронически улыбаясь, вложила пару пустых бланков.

— Следующий!

Первым врачом оказался окулист. Я зачитал ему вторую строку снизу правым глазом слева направо, левым глазом справа налево. Он расписался у меня в моём деле, поставил штамп…

— Следующий!

Потом был стоматолог, ухо-горло-нос, то есть отоларинголог, далее хирург и… А дальше, дальше был невропатолог. Ею оказалась врач из нашей поселковой поликлиники, у которой я был вроде как под наблюдением. Для работы в призывных медицинских комиссиях в райвоенкоматах всегда привлекали врачей из поликлиник. Хирург, кстати, тоже был из поликлиники с нашего поселка.

Увидев меня, она поздоровалась, пригласила садиться, взяла в руки резиновый молоточек, но пригляделась и замерла:

— Ковалев? Ты?

— Я, Кира Маратовна!

Вот такое у неё было редкое имя-отчество при обычной в общем-то фамилии Кухарева. Врач осмотрела меня, заглянула в моё дело, прочла анкету, словно хотела что-то увидеть в ней новое, необычное.

— Как себя чувствуешь? Головокружения есть? Ходишь нормально? Спишь как?

Каждый вопрос-ответ она записывала в бланк. Взяла в руки резиновый молоточек, постучала по коленям, поводила перед глазами, снова что-то записала в бумагах. Потом взяла моё дело, встала:

— Идём со мной!

Она повела меня через весь коридор к председателю комиссии.

— Алексей Алексеевич! — она зашла в кабинет, потащила меня за собой за руку, словно дошкольника. — Вот!

— Что, вот? — председатель медкомиссии сидел в кресле у окна и пил кофе, держа в руках толстенную красную книжку, в которой я опознал один из двенадцати томов Александра Дюма. — Что случилось, Кира Маратовна?

— Призывник Ковалёв, — сообщила невропатолог, толкая меня в спину, придвигая к председателю комиссии. — У него полгода назад были открытая ЧМТ, перелом позвоночника. Месяц находился в коме. А в личном деле пусто! Ни одной записи.

— М-да? — вздохнул председатель. — Ну что ж, хорошо… Запросите медкарту из поликлиники с места жительства. Пусть внесут изменения. И все проблемы…

— Я уже сто раз говорила об этом! — терпеливо сказала Кира Маратовна. — Что сначала надо карты из поликлиник запрашивать! А потом уже проводить медосмотр. Тут вот с ним, — она опять меня пнула в спину, — вопиющий случай! Хорошо, что я про него знаю! А как быть с другими, которые лечатся у других врачей, у которых другие патологии? Их сходу не определить. Вы готовы взять на себя ответственность отправить в армию больных?

— Хорошо, хорошо! — председатель комиссии вздохнул, встал с кресла, подошел к своему столу. — Я дам распоряжение подготовить запросы на каждого призывника в медучреждения по месту жительства.

— Идём! — невропатолог снова ухватила меня за руку и потащила к себе.

— Садись! — а сама принялась что-то писать в моём деле. Писала она долго и много — две страницы убористым почерком. Потом сунула дело мне:

— Свободен.

— В смысле? — удивился я.

— Иди дальше по врачам, — пояснила врач. — Только я по своей линии написала заключение о твоей негодности к службе в армии. Всё!

Я вышел в коридор, не зная радоваться мне или нет.

— Ты что так долго? — хмуро спросил Мишка, перед тем как зайти следующим.

— Потом, — отмахнулся я.

После прохождения медкомиссии, на которой меня признали негодным, мы потянулись к 12-му кабинету за отмеченными повестками. Заходили так же, почти голыми, в одних трусах по одному. Передо мной в очереди оказался вдруг каким-то образом тот самый шутник Ступаков. Он зашел в кабинет. Прошло минут пять. Ступаков не выходил. Еще через пять минут он выскочил в коридор, крикнув:

— Забей себе эту повестку плашмя, сам знаешь, куда!

И направился в актовый зал переодеваться.

Пожав плечами, я зашел в кабинет. Там возле стола стоял давешний пузатый прапорщик с багровым лицом и крутил в руках бланк повестки.

— Ковалев, — представился я.

Девушка за столом протянула мне повестку.

— Свободен!

В актовом зале, одеваясь, я услышал, что прапорщик попытался заставить Ступакова мыть полы во всём военкомате. А то, дескать, если откажется, то повестку не отдаст.

— Она мне нах не нужна! — ухмыльнулся призывник. — Нашел, блин, поломойку!

— Я тебя служить загоню туда, где у тебя зубы сами выпадут! — прапорщик встал в дверях актового зала. — В Афган пойдешь служить! Посмотришь тогда, пацан, кого ты нафиг послал!

— Да пошел ты! — Ступаков прошел мимо него на выход.

Домой после комиссии добирались кто как. Я предложил Мишке зайти в Блинную съесть по порции пельменей, благо она находилась совсем недалеко — всего три остановки на троллейбусе. Неожиданно нам компанию решили составить Юрка Никитин и Олег Тараскин.

По дороге я сообщил о заключении, которое написала мне наша врачиха.

— Ну, а что ты хотел? — совершенно не удивляясь, буркнул Юрка Никитин. — Удивительно, если бы было по-другому.

— Раньше тех, кто в армии не служил, девки не уважали, — гыгыкнул Тараскин. — И не только девки.

— Раньше было раньше, — сказал Мишка. — Сейчас армия не та. Дедовщина, воровство, сплошной бардак. Ребята, кто служили, в один голос говорят: есть возможность — откоси! Так что повезло тебе, Тоха!

— Армия это большая семья. Но лучше быть сиротой! — с серьезным выражением лица глубокомысленно заключил Юрка.

Тараскин демонстративно фыркнул и отвернулся.

Мы взяли по порции пельменей. У Олежки на пельмени не хватило денег, он взял порцию блинов. Видимо, попросить взаймы у одноклассников посчитал для себя зазорным. Я же заплатил за себя и за Мишку.

Мы сели за стол.

— Maman квартиру на заводе получила, — сообщил я, уплетая пельмени. — На каникулах переезжать собираемся.

— Хорошо, — флегматично отозвался Мишка.

— Поздравляю! — сказал Юрка. — Доучиваться с нами будешь или надумал переводиться?

— Конечно, с нами! — ответил я.

— Везёт вам! — выдал Олег Тараскин. — В каком районе?

— Не знаю, — соврал я. — Maman еще не говорила.

Новость, что я признан негодным к службе в армии, которая, с одной стороны меня обрадовала, а с другой, честно говоря, раздосадовала, на моё счастье, в школе распространения не получила.

Maman дома только иронически хмыкнула и довольно кивнула:

— Ну, вот и хорошо. Нечего тебе там делать!

До каникул оставались два дня. Оценки нам за четверть не выставлялись (в 9−10-х классах итоговые оценки выставлялись за полугодие).

Елена Витальевна с больничного не выходила. Физику у нас по-прежнему вёл директор.

Визит инструктора из райкома ВЛКСМ тоже обошелся без последствий.

Учителя в последние дни учебы почти не зверствовали. Наталья Михайловна ходила непонятно от чего задумчивая, даже домашку не проверяла.

Молекула в начале урока поставила задачу читать очередной параграф учебника, потом села на своё место, напоминая нахохлившегося воробья на жердочке, и весь урок молчала.

Нина Терентьевна тоже не спрашивала, заставила всех читать стихи Маяковского по учебнику.

А в пятницу, в последний день учебы перед каникулами в «курилке», в туалете на третьем этаже, Максим Иванович по секрету мне и Мишке сообщил, что Елену Витальевну Середину уже решено переизбрать сразу, как она выйдет с больничного. Секретарём парткома школы согласилась быть учитель истории и завуч Малевская Людмила Николаевна.

Сразу после занятий я переоделся и рванул в город, на свидание к Альбине, потому как оба соскучились — и я, и она.

Maman, предупрежденная накануне, поворчала с часок, потом вздохнула и махнула рукой.

— Ты там только раньше времени мне внуков не настрогай, — сказала она то ли в шутку, то ли всерьез. Во всяком случае, улыбки на её лице в тот момент я не заметил.

— Возьми ключ, — добавила она. — От квартиры, которую нам дали.

— Дали! Уже дали! — добавила она, глядя на меня. — Я уже ордер получила. Завтра отнесу в ЖЭК. А на следующей неделе можно переезжать.

— Отлично, мэм! — улыбнулся я.

Глава 29

Любовь, любовь… Зачем ты мучаешь меня?

В кинотеатре «Дружба» нас поставили перед выбором: в Красном зале шел «Экипаж», в Синем — «Сталкер».

— Давай на фантастику сходим! — загорелась Альбина.

— Давай, — согласился я.

Решение оказалось ошибкой. Ни мне, ни ей фильм не понравился. Слишком уж заумный. Книга «Пикник на обочине» мне показалась куда лучше. Впрочем, весь фильм мы посвятили друг другу — сидели в обнимку, иногда украдкой целовались.

А после фильма направились в кафешку. Альбина согласилась на «Театральное», в котором я ужинал с директором завода. Вино мы заказывать не стали, зато поужинали очень даже основательно: салаты, бифштексы с пюре. Нам даже дефицитный апельсиновый сок принесли.

— Ты сегодня у меня останешься? — смущенно выдавила Альбина.

— А у тебя есть, что поесть? — пошутил я. Девушка прыснула.

— Тогда надо с собой что-то заказать! — решил я и оказался прав.

На этот раз визит к Альбине обошелся без приключений.

— Давай зайдем к нам? — предложил я, показывая на нашу будущую квартиру.

— Давай, — согласилась она. — Хотя я уже в ней была.

— Maman рассказала, — сказал я. — Ну, хоть не подрались?

— Да ты что? — Альбина почти обиделась. — У тебя мировая мать!

Я открыл дверь, нашарил сбоку выключатель, щелкнул, включая свет. Конечно, люстр не было. Ладно, хоть лампочки оставили.

Квартира мне сразу понравилась. Как и ремонт, которому она подверглась. В большой квадратной прихожей приятные светлые обои, покрашенные ослепительно-белые потолки. Кругом блестящие паркетные полы.

В прихожей на старенькой тумбочке стоял телефонный аппарат. Кстати, новый. Я поднял трубку, поднёс к уху. Длинный гудок оповестил, что аппарат подключен и работает! Великолепно! Я даже не ожидал. Интересно, на кого зарегистрирован номер?

Я прошел на кухню площадью 18 квадратных метров. 18 «квадратов»! С нашей, нынешней, 4,5-метровой в Химике не сравнить. Здесь даже диванчик можно было бы поставить. Плюс еще кое-какая мебель в наличии — почти новые кухонные столы, полки, раковина, газовая плита. И всё новое! Пол, правда, не паркетный, а выложенный темной плиткой.

— Нравится? — поинтересовалась Альбина.

— И не говори! — тихо, но восторженно ответил я. — Умереть, не встать!

— В туалет и ванную тогда не ходи, — пошутила она. — Точно умрешь от счастья.

Я тут же захотел умереть от счастья и пошел смотреть ванную с туалетом.

В общем, недостатков я не обнаружил. Разве что люстр нет. В ванной и туалете светильники-плафоны были на месте, а в комнатах висели лампочки на проводах. Мебель, конечно же, в комнатах отсутствовала.

Мы вышли на лестничную площадку. Я запер дверь. Дверь тоже была новой, крепкой с двумя врезными замками. Альбина открыла дверь своей квартиры — напротив.

— Будем ходить друг к другу в гости! — весело заявила она.

— Посмотрим, — усмехнулся я. В моих планах был переезд в деревню.

— Чайник ставь!

За чаем Альбина вдруг вспомнила про своего соседа по кабинету.

— Он уже сидит, — сообщила она. — В кровати. А то только лежал. Наши кадровики к нему в больницу съездили, навестили. Так он испугался, представляешь?

Она поставила передо мной бокал, налила в него заварки.

— Стой! — я ухватил её за запястье. — Это что?

Она от неожиданности попыталась выдернуть руку. Я удержал.

— Покажи перстень! — попросил я, разжимая захват.

— Это мне мама подарила! — ответила Альбина. — А что такое?

— Сними, покажи, Аль! — повторил я. Девушка стянула перстень, протянула мне. Я взял его с ладони, поднес к глазам. Перстенек был невзрачный, вроде как золотой, только тоненький. Выделялся камень — крупный, ярко-синего цвета.

— Голубой топаз, — похвасталась Альбина и повторила. — Настоящий. Уральский. Это мне мама подарила на выпускной в школе.

— Интересный камень, — задумчиво сказал я. У меня вдруг появилась идея.

— Давай я тебе из него амулет сделаю! — предложил я.

— Не надо из него ничего делать! — испугалась Альбина и пояснила. — У меня ничего больше не осталось из дома. Даже фотографий.

— Да не случится с ним ничего! — сказал я. — Я на этот камень наложу заклинание защиты. От тебя даже пули будут отскакивать!

Я вспомнил, увидев перстень, что конструкт «каменная кожа» из драгоценных камней лучше всего взаимодействует с голубыми топазами. А Альбина, до кучи, напомнила про Дмитрия.

Девушка осторожно протянула мне перстень.

— Ты его не испортишь? — на всякий случай спросила она.

— Нет! — мною уже завладела жажда деятельности и экспериментирования. Другие вещи мне сразу стали неинтересны, отойдя на «второй план».

— Может, потом… — вздохнула она.

— Это недолго! — отрезал я, переходя на магическое зрение.

Процесс мало отличался от изготовления лечебных артефактов из карандашей на основе использования графита. Тем более, что карандаши с «каменной кожей» я уже делал. В данном случае требовалось наложить конструкт «каменная кожа +», который находился бы в «спящем режиме», но мгновенно реагировал на любое физическое воздействие. Правда, Герис говорил, что-то насчет высоких скоростей, типа, 700 метров в секунду и выше, когда заклинание может не успеть. Но, думаю, Альбине этой защиты хватит.

Я осторожно вложил конструкт в камень, не спеша, по капельке напитал его силой под завязку. Осмотрел и остался доволен. Вроде получилось.

— Ну-ка, надень! — попросил я. Альбина надела колечко.

— И что?

— Положи руку на стол, — попросил я. Она положила. Я ударил по ней кулаком.

— Дурак! — завопила девушка и затрясла рукой. — Придурок! С ума сошел!

— Ну? — спросил я, потирая ушибленную руку. — Как? Тебе что больно?

Альбина несмело улыбнулась, оглядела ладошку и почему-то со всех сторон.

— Нет! — буркнула она. — Испугалась.

Я взял её за руку, осмотрел камень. Уменьшения энергии в наложенной заклинании практически было не заметно. Отлично! Значит, подзарядку придется делать не так часто. Экономика должна быть экономной! Получилось. В очередной раз.

— Ты поняла? — радостно спросил я у Альбины. — Теперь тебя никто не сможет ни ударить, ни ножом зарезать, ни даже застрелить. Вернее, ударить-то могут, только совершенно бесполезно. У тебя теперь защита. Поняла?

— Ага! — озадаченно кивнула она и сообщила. — У тебя глаза чёрные-пречёрные были, когда ты колдовал.

И добавила:

— Когда ты лечишь, глаза нормальные. А сейчас черные, страшные…

Я пожал плечами и предложил:

— Давай еще чаю?

Ночевать у Альбины я не остался.

Глава 30

Я стал владельцем гасиенды.

Утверждение, что утро добрым не бывает, подтвердилось и на этот раз. Часов в 7 нас с maman разбудили сначала трели дверного звонка, а потом настойчивая долбёжка в дверь.

— Суббота, называется, — простонал я.

Maman сидела на своем диване в ночной рубашке, пытаясь осознать и соориентировать себя во времени и пространстве. Она вчера меня всё-таки дождалась, в результате чего мы легли спать уже далеко заполночь.

Я встал, прошел в прихожую, прикрывая дверь в комнату. Открыл дверь.

— Здрасьте, пожалуйста!

На пороге стоял Василий Макарович, за его спиной — хмурился Селифан. Василий Макарович оглядел меня — я стоял сонный, в трусах, босиком — усмехнулся, пророкотал:

— Спишь что ли? А мы к тебе в гости.

Переступил через порог, пожал руку. Следом за ним зашел и оборотень, тоже поручкался со мной.

— Проходите на кухню! Я сейчас.

Пока гости разувались-раздевались, я налил чайник. Поставил его на газ. Сам же направился в комнату одеваться.

Maman так же сидела на своём диване. Правда, её глаза уже приняли более-менее осмысленное выражение.

— Кто там? — недовольно поинтересовалась она.

— Это ко мне, — ответил я, напяливая старые спортивные штаны, которые мне давно были малы. — Лесник с деревни приехал.

— Какого чёрта⁈ — то ли воскликнула, то ли возопила maman, падая на диван. — Я не буду вставать. Твои гости, ты и разбирайся!

Я согласился. Чайник на кухне уже закипел. Я заварил свежий чай. Ни лесник, ни оборотень кофе совсем не уважали. Поставил на стол белый хлеб, масленку, сахарницу, бокалы, чайные ложки.

— Прошу!

Себе же заварил кофе с молоком. Глядя на меня, добавил себе в чай молока Селифан. Василий Макарович, не торопясь, намазал масло на хлеб, размешал сахар в бокале и заметил:

— В прикуску-то вкуснее.

— Варенье есть, — вспомнил я. — И мёд.

Селифан улыбнулся. Мёд был с его пасеки. Василий Макарович решительно пресек мои дальнейшие попытки их угостить:

— Мы, собственно, по делу. Дом не передумал покупать?

— Конечно, нет! — обрадовался я.

Лесник удовлетворенно кивнул и продолжил:

— В понедельник в деревню из Москвы приедет хозяин. Это, во-первых. Во-вторых, для оформления дома тебе надо выписываться из квартиры. Если будешь оформлять на мать, то выписываться надо ей. И, соответственно, прописываться там.

— Так председатель сельсовета объяснил, — добавил Селифан. Я задумался. Ни maman, ни мне выписывать отсюда, чтобы прописаться в деревне нельзя было ни в коем случае. Тогда мы пролетаем с квартирой. Лесник выжидающе посмотрел на меня, понимающе кивнул головой, взглянул на Селифана и сказал:

— Предлагаю оформить куплю-продажу дома на него. У него домовладение рядом, прописка не требуется. Всегда можно объясниться, что, типа, расширение усадьбы и всё такое. Ты как?

Я пожал плечами. Почему бы и нет, в конце концов? Так даже лучше, если моё имя нигде не будет фигурировать.

— Вопрос о недоверии не стоит? — уточнил лесник.

— Не стоит, — подтвердил я, улыбаясь. — Что от меня требуется?

— А что это ты улыбаешься? — нахмурился Василий Макарович.

— Да смешно как-то вдруг стало, — пожал плечами я. — Почему это вдруг я вам не должен доверять? Тем более, если собираюсь там жить. Так что от меня требуется?

— Деньги, — ответил Василий Макарович. — Тысяч пять на покупку дома и тысячи три на его ремонт и обустройство.

Он взглянул мне в глаза:

— Деньги есть? Могу одолжить немного, если надо. Ну, на ремонт сейчас хотя бы тысячу — чтоб пиломатериал закупить.

— Спасибо, Макарыч, — тепло поблагодарил я его. — Денюшка пока есть. Сейчас.

Я встал, вышел в комнату. Maman сидела на диване, закрывая грудь одеялом. Она тревожно спросила:

— Я всё слышала. Ты им наши деньги отдаёшь? Сразу все?

— Мэм, всё после, — успокоил я её. — Потом всё объясню. Наши деньги я не трогал.

Я залез под свой диванчик, вытащил чемодан. Maman внимательно следила за моими действиями. Я вытащил две пачки 25-рублёвых купюр в банковской упаковке и 2 пачки 10-рублевок тоже в банковской упаковке. Maman ахнула.

— Антон! Откуда???

— Мэм, всё позже! — бросил я, плотнее закрывая за собой дверь.

Я протянул деньги леснику. Он покачал головой:

— Брось на стол!

— Примета такая, — пояснил Селифан. — Отдаешь деньги в руки, счастье своё отдаёшь!

— Да ладно? — не поверил я, но деньги бросил на стол. Василий Макарович взял их, сунул за пазуху во внутренние карманы пиджака слева и справа.

Я улыбнулся. Он вернул мне улыбку. У меня не было ни капли сомнения в их честности. Да и деньги, как таковые, как-то не воспринимались иначе, как средство платежа, не более.

Продолжая улыбаться, я перевел взгляд на Селифана и удивленно замер. Оборотень, не отрываясь, смотрел на горшки на окне, из которых проросли крохотные росточки — будущие дубы-защитники. Он даже открыл рот. Я коснулся рукой лесника, показал на Селифана. Лесник пожал плечами, позвал его:

— Эй, Селифан! Ты что?

Оборотень перевел затуманенный взгляд на него, сглотнул комок и выдохнул:

— Ты это видел? Ты видел, нет?

— Что? — удивился лесник.

— Заповедные дубы, — благоговейно произнес Селифан. — Перуново дерево. Их, почитай, и не осталось совсем. Я за всю жизнь видел только один такой дуб. Ему больше тысячи лет было. В заповедных дубравах берегини жили… Ведь их не зря заповедными считали. Они ж дома берегли.

Он развернулся ко мне:

— Ты выращиваешь, да?

Я молча кивнул.

— Отдашь мне?

— Не, не дам, — отказал я. — Эти я для себя выращиваю, для своего дома. По углам участка посажу.

— Правильно, — согласился Селифан. — Посадишь по углам, ни одна вражина к дому не подойдет. Мне вырастишь? Я в долгу буду.

— Ты и так ему должен, — усмехнулся Василий Макарович.

— Вырасти, а? — оборотень не обратил на сарказм лесника никакого внимания. — Хотя бы два… Ну, или один!

Он умоляюще сложил руки перед собой.

— Да без проблем, — я пожал плечами. — Давай горшки, землю и семена. То есть жёлуди.

— мы завтра утром привезем! — загорелся идеей Селифан. Он вскочил, хлопнул лесника по плечу, повернулся ко мне:

— Нет! Сегодня вечером! Сегодня вечером приедем и привезем 4 горшка, землю и желуди.

— Остынь, Селифашка! — не выдержал Василий Макарович. — 2–3 дня роли не сыграют. Получишь ты свои заповедные дубы! Купим дом, заключим договор у нотариуса, зарегистрируем его в сельсовете, тогда и приедем.

— Кстати, — лесник обратился ко мне. — Может, и мне тогда парочку дубков посадишь?

— Надо хотя бы четыре! — снова вылез Селифан. — По углам посадить.

— Да сделаю я, сделаю! — я поспешил их успокоить. — Я ж говорю: везите землю, горшки, семена! Только это…

Я посмотрел в сторону закрытой двери в комнату, понизил голос:

— Мы квартиру получили, на следующей неделе переезжаем!

— Адрес пиши! — потребовал лесник. Я написал.

— Приедем сначала сюда, если не найдем тебя здесь, поедем туда! — сказал Василий Макарович. — Ориентируйся на послеобеденное время. У тебя ж каникулы?

Я кивнул.

— Вот и отлично. А то, может, с нами махнёшь, в деревню? — подмигнул он. Я отрицательно мотнул головой.

— Нет. У меня здесь дел много. Может, через месяц. Альбину с собой захвачу.

Василий Макарович согласился:

— Да, через месяц дороги подмёрзнут, грязи не будет. К тому времени и я что-нибудь с шабашниками придумаю насчет ремонта. Вот и посмотришь.

— Там и участок надо расчищать, — задумчиво сказал я. — Оставить только деревья, остальное выкорчевать.

— Выкорчуем! — уверенно заявил лесник.

— Ну, ладно! — они поднялись. — Поедем. Среди недели жди в гости.

— Подождите! — я вскочил, бросился в комнату, взял с подоконника горшок с «вяленьким цветочком», осторожно принес на кухню. Maman молча проводила меня взглядом. Она так и не встала с дивана, лежала, накрывшись до подбородка одеялом.

Я поставил горшок с желтой розой на стол перед оборотнем.

— Что на это скажешь?

Селифан осмотрел цветок, приблизился к нему, даже обнюхал, при этом закрыл глаза. Лесник тоже приблизился к розе, осторожно тронул её рукой.

Оборотень повернулся ко мне:

— Если бы не видел воочию, подумал, что это Петров крест или Царь-трава.

Он аккуратно коснулся цветка заскорузлыми пальцами, вдохнул запах:

— Если бы не знал, что это твоя работа, то б точно решил, что ведьма ворожила. Только они так могут!

Василий Макарович кивнул, соглашаясь, и добавил:

— Если в доме Царь-трава, то никакая беда, никакое лихо, никакая вредная нечисть в дом не войдет!

Он засмеялся:

— Я б такой тоже себе заказал…

— Я тоже! — поспешил сообщить оборотень.

— Хватит парня озадачивать, поехали! — подытожил лесник. — Значит, в понедельник договор оформим, во вторник в сельсовет отнесем. В среду он, — Василий Макарович показал на Селифана, — тебе дарственную или доверенность на дом у нотариуса подпишет. В четверг жди в гости.

Я накинул куртку, вышел их проводить. На улице стояла холодная сырая погода. Дождя не было. Я пожал гостям руки и поспешно юркнул в подъезд — домой, в тепло!

Пока я провожал гостей, maman успела встать и ожесточенно гремела посудой на кухне. Я подошел к ней, чмокнул её в щёку:

— Доброе утро, мэм! Хочешь, я тебе кофе сварю?

— Хочу! — она развернулась ко мне. — А ещё хочу, чтобы ты мне поведал, откуда у тебя такие деньги!

Я достал из подвесного шкафа турку, насыпал две ложки кофе, налил из чайника еще не остывшей воды, поставил на газ.

— Хорошо, мэм! — сказал я. — Сейчас выпьем кофе, и я тебе всё расскажу!

Глава 31

Визит оборотней в погонах

Я рассказал maman про своё целительство за последнее время. Почти про всё. Умолчал про недавний случай с Димочкой и, как результат, лечением Альбины. Разумеется, смолчал про своё «гусарство» по отношению к девушке, как мы с ней ходили в магазин.

— Люди заплатили за своё здоровье, мэм, — объяснил я источник доходов.

— Тебе не стыдно? — возмутилась maman. — Брать деньги за лечение? Тем более, такие деньги⁈

— Мэм! — укоризненно ответил я. — Вот ни капельки не стыдно! Потому что я деда Пахома вылечил, ни копейки не взял! Другим таким же здоровье поправил. Тоже бесплатно! А эти, которые мне заплатили, все жулики! По ним тюрьма плачет.

Я перевел дух.

— Тем более, что мне после таких лечений самому восстанавливаться надо!

Мы еще немного поспорили. Ну, как поспорили, поговорили. Maman говорила одно, я выдвигал свои аргументы.

По мнению maman, я должен всех лечить бесплатно, открыто и на широкую ногу.

В ответ я посмеялся и сказал, что тогда я буду заниматься лечением исключительно избранных где-нибудь в подвале в Москве без права выйти погулять. Но, возможно, как мэм и желает, совершенно бесплатно.

— Помимо того, мэм, — сообщил я. — Лечение всего лишь одна из возможностей, какими я располагаю. Вот, посмотри!

Я указал на «вяленький цветочек»:

— Мэм, с тех пор, как я его вырастил, ты каждое утро просыпаешься с хорошим настроением, перестала простужаться. А ведь раньше, чуть какая сырость на улице, у тебя сразу сопли текли!

— И поэтому я совсем не собираюсь после школы куда-то поступать! — добавил я. — Не интересно мне заниматься ни химией, ни физикой и уж тем более филологией с педагогикой! Я собираюсь заняться изучением своих возможностей, которые даёт магия! И самой магией! Или ты считаешь, что я не смогу себе заработать на жизнь?

Maman замолчала, встала из-за стола и ушла в комнату, вытирая глаза. Впервые она в разговоре со мной так расстроилась, что даже заплакала. Я не стал её успокаивать. Сама успокоится. Занялся завтраком.

Maman пришла на кухню через двадцать минут да и то, после того, как я её позвал завтракать.

— Много у тебя еще денег осталось? — тихо спросила она. Я задумался, прикинул:

— Тысячи три с небольшим, наверное.

— Давай их положим на сберкнижку, — предложила она. — Те, которые ты мне отдал да эти…

— Я бы подождал, ма, — ответил я. — Мебель в новую квартиру надо бы купить. Ремонт в доме сделать.

— В каком доме? — удивилась maman.

— Который я сегодня купил!

— Всё-таки купил, — вздохнула она. — В этом захолустье…

— Да, мэм, и я там собираюсь жить!

— В город поедешь со мной? — maman сменила тему. — На рынок бы сходили вместе, в ЦУМ. Может, там что-нибудь прикупили бы тебе к зиме. У тебя же надеть нечего!

Удивительно, но я совершенно забыл про то, что у меня к зиме не было ни пальто, ни шапки, ни обуви. Сапожник без сапог называется.

— Поехали! — согласился я.

— И на квартиру зайдём! — добавила maman.

— И к Альбине, — пошутил я. Maman нахмурилась, но потом рассмеялась и съязвила:

— Если она только не на гулянки ушла.

— Подождём, чайку попьём! — с той же долей сарказма отозвался я.

Рынок, с моей точки зрения, никакого интереса не представлял. Кроме всякой мелочевки, от пуговиц у старушек до подозрительной губной помады у цыганок, там торговали только продуктами. В здании рынка на прилавках мясом, коммерческой колбасой, рыбой, молоком и молочной продукцией. На улице вокруг — овощами и фруктами.

Мы походили вокруг. Maman приценивалась то к мясу (я тут же напоминал, что морозилка у нас забита селифановской говядиной), то интересовалась сырами. На улице вдруг изъявила желание купить килограммов пять красных яблок.

— А как мы в ЦУМ с сумками попрёмся? — невинным голосом поинтересовался я. Первым отреагировал продавец, ярко выраженный уроженец Кавказа:

— Малчык! Нэ мэшай мамке! Она взрослая, сама рэшыт!

Но maman уже передумала.

— Едем в универмаг! — решительно сказала она и направилась быстрым шагом к остановке. Продавец-кавказец буркнул нам вслед что-то нелицеприятное.

Первым делом мы поднялись на второй этаж, где торговали одеждой. Сначала maman повела меня в мужской зал в отдел верхней одежды.

Мы прошли мимо длинных рядов напольных вешалок, на которых ровным строем висели всякого рода зимние пальто на любой вкус: черные, серые, в клеточку, даже темно-зеленые, с меховыми воротниками из «плюшевых енотов», с капюшонами, в которые свободно помещалось ведро картошки и воротниками-стойками.

— Померяешь? — робко спросила maman.

Причину этой робости угадать было совсем не сложно. Я саркастически улыбнулся, выбрал ряд с моим 50-м размером, снял с вешалки первое попавшееся пальто — черное, с воротником из искусственного меха — надел на себя, застегнулся и поинтересовался:

— Ну, как?

Продавец, девушка чуть постарше меня, кивнула и буркнула:

— Нормально! Подходит…

И отвернулась, скрывая улыбку. Maman поморщилась, сказала:

— Снимай!

Я послушно стянул пальто, повесил опять на распялку и пояснил девушке:

— Увы, девушка, купил бы с удовольствием, да не мой фасончик!

И тоже, едва сдерживая смех, пошли дальше.

— Фасон называется «прощай молодость!», — заметил я. Maman согласно кивнула. Чуть дальше был ряд «мальчиковых» шуб. Разумеется, искусственных, но на любой непритязательный вкус советского школьника подросткового возраста. У меня была такая год назад. Кажется, она и сейчас где-то дома лежит в свёрнутом виде на антресолях. Слава богу, на меня даже размера не нашлось!

Я остановился у ряда, где висели куртки. Выбор зимних курток оказался небольшой, но, по крайней мере, тут можно было что-то хотя бы померить и не испугаться, глядя в зеркало.

Мне приглянулась темно-зеленая с капюшоном на коричневом искусственном меху.

— Нравится? — спросила maman. Я снял ее с вешалки, надел:

— Да вроде нормально.

Куртёнке, конечно, было далеко до «аляски», но, как говорится, при всём богатстве выбора другой альтернативы нет.

— Берём!

Мы направились в сторону кассы. Покупку нам завернули в толстую оберточную бумагу, завязали крест-на-крест бечевкой.

— 34 рубля 70 копеек!

Maman достала кошелек. Я едва сдержал смешок. Перед поездкой мэм потребовала, чтобы я «свои» деньги оставил дома. Я согласился, потихоньку сунув в карман пару «четвертных» — 25-рублевых купюры.

Следующим место нашего визита стал обувной отдел, точнее, отдел мужской обуви. Мужских моделей зимней обуви на витринных стойках оказалось выставлено аж четыре штуки: войлочные сапоги, войлочные ботинки, зимние ботинки ленинградской фабрики «Скороход» с «экспериментальным покрытием» и зимние сапожки той же самой фабрики «Скороход», только обычные, кожаные, без всяких «экспериментальных покрытий», но внешне напоминающие кирзовые сапоги с отрезанными голенищами. Размеры на все четыре модели были от 39-го до 46-го.

— Будем мерить? — опять так же робко поинтересовалась maman. Еще бы, не робко! Я ей югославские сапоги с дубленкой подогнал, а она меня привела в ЦУМ, где одни «прощай, молодость» да «здравствуй, пенсия» на полках.

— Ходить в чём-то надо! — ответил я, снимая со стойки подобие обрезанного кирзового сапога. Обувку с «экспериментальным покрытием» я обошел стороной. «Покрытие» начинало шелушиться и облетать через неделю. С год назад я с этим столкнулся. Хорошо, в магазине не стали возмущаться и вернули деньги. В результате я всю прошлую зиму проходил в старых войлочных сапогах.

На квартиру мы попали ближе к шести вечера. У двери я продемонстрировал maman дополнительный комплект ключей, который сделал накануне. Она одобрительно кивнула.

В прихожей maman буркнула:

— Эх, не догадались захватить кружки, сахар и чай. Сейчас бы посидели, чайку попили…

Она мечтательно улыбнулась.

— Не терпится переехать? — я тоже улыбнулся. — Займусь послезавтра.

— Смотри, не переусердствуй! — заметила maman.

— Может, у Альбины чаю попьём? — предложил я. Maman нахмурилась.

— Да ладно тебе, — отмахнулся я. — Не сердись, мэм! Она хорошая девочка.

— Ну, пойдём, пойдём! — она махнула рукой. — Покупки здесь пока оставь. Домой поедем, заберем.

Мы даже не стали одеваться, вышли на лестничную площадку, подошли к двери Алькиной квартиры. Точнее, я подошел первым, пока maman запирала нашу квартиру. Я нажал кнопку звонка. За дверью в квартире было какое-то шевеление. Мне показалось, что там даже кто-то разговаривал. И голос при этом был мужской. Но стоило нажать кнопку звонка, как голос (или голоса) сразу стих.

Вечер перестал быть томным. Где-то я эту фразу уже слышал. Точно! Недавний фильм «Москва слезам не верит», который я в начале осени смотрел вместе со Светкой. Неужели история повторяется?

Я опять упрямо нажал кнопку звонка. За дверью послышался шорох. Сверкнул свет в глазке. На этот раз я ударил в дверь кулаком, чуть-чуть подпитав кулак силой.

Не знаю, как это выглядело внутри, но мне показалось, что еще немного и я пробью в двери дыру.

Щелкнул замок. Дверь приоткрылась. В щель выглянул невысокий мужичок в годах в мятой милицейской форме с погонами капитана.

— Тебе чего, пацан? — грубовато спросил он и добавил. — Вали отсюда, пока цел!

В этот момент изнутри квартиры послышался Алькин голос:

— Антон! Я здесь!

Я пнул капитана ладонью в грудь, приложив немного силы. Милиционер отлетел назад, шмякнулся спиной об стену, хорошо так приложившись затылком, и сполз вниз, на пол.

Я ворвался в квартиру. В прихожей на моем пути возник еще один мужик, в манерной кожаной куртке, джинсах. Почему-то он баюкал правую руку. Стукнулся что ли?

— Стоять! — заорал он. — Милиция! Кто такой? Документы, быстро!

И тут же, вытаращив глаза, сполз на пол, получив от меня в грудину конструкт паралича.

— Усы, лапы и хвост — вот мои документы! — процитировал я кота Матроскина из книги Эдуарда Успенского «Дядя Фёдор, пёс и кот». Наряду с «Тремя повестями о Малыше и Карлсоне» Астрид Линдгрен эта книга Успенского были моими самыми любимыми книжками в детстве. Я их зачитал до такой степени, что мог даже цитировать наизусть. Особенно потому, что там практически каждая фраза была цитатой или анекдотом.

Я прошёл в комнату. Альбина сидела на стуле возле окна, прикованная наручниками к батарее парового отопления. От неожиданности я замер, даже, кажется, открыл рот:

— Это что?

Потом опомнился и добавил:

— Ну, ладно. Один любовник да всякие игры еще можно как-то объяснить. Но два! Причем один в милицейской форме… Ну, вы, сударыня, на этот счет явно переборщили…

— Дурак! — обиделась Альбина и тут же добавила. — А твой заговор на топаз работает, представляешь? Этот меня по лицу кулаком ударил. Мне ничего, а он чуть ли не руку сломал! Да освободи ты меня, в конце концов!

— А-ах! — в дверях подала голос maman, которая наблюдала всю эту картину, стоя с кулаком, прижатым ко рту. — Антошенька, что это?

— Ща разберемся! — пообещал я. Я нагнулся к «гражданскому», пошарил у него по карманам, вытащил связку ключей, удостоверение, ключи от автомобиля, кошелек. Прочел вслух:

— Капитан Осипов Семен Владимирович, старший оперуполномоченный отдела БХСС Советского РОВД УВД Переславского облисполкома.

Значит, оба капитаны. Один в форме, другой в штатском. «Два капитана», блин, в новой интерпретации!

Пошевелился капитан, который в форме. Открыл глаза, встряхнул головой:

— Ты себе, щенок, сейчас статью поднял с пола! Понял?

Он встал на корточки, попытался подняться. Конечно же, ему не удалось — заклинание паралича, и он снова растянулся на полу.

Я подобрал из связки ключ, который должен был быть от наручников, отстегнул Альбину от батареи.

— Ставь чайник, — попросил я. — Угости maman чаем, а я пока с ними разберусь.

Альбина в розоватом спортивном костюме (интересно, откуда у неё такой? я его раньше не видел!) прошла мимо меня, вильнув бедрами (я невольно сглотнул слюну — хороша, чертовка!), словно невзначай пнула капитана Осипова, стараясь попасть ему промеж ног (вот зараза!), направилась на кухню, ухватив за руку maman.

— Дверь прикройте, — крикнул вслед я. Maman послушно закрыла дверь.

Ну-с, приступим, благословясь! Я пошарил в карманах у «форменного» капитана: удостоверение, две связки ключей, записная книжка, ручка, пустая кобура под кителем, перочинный нож. Ничего особенного. В удостоверении значилось «капитан милиции Агускин Петр Петрович, участковый инспектор Советского РОВД». Ну-да, наш дом-то в Советском районе находится.

Я наложил конструкт отмены паралича. Участковый дёрнулся, сел на пол, опираясь на стену спиной, хотел что-то было даже сказать, но не успел. В него влетел конструкт подчинения.

— Кто тебя сюда послал?

— Замначальника РОВД майор Калугин Василий Владимирович! — глядя на меня тусклыми пустыми глазами, доложил участковый и замолчал.

— Какую задачу перед вами поставил Калугин?

— Мне поставлена задача установить, кто такая Альбина, где живет, кто вместе с ней проживает. Помочь капитану Осипову в решение его задачи.

— Какая задача была поставлена Осипову? — спросил я.

— Напугать Альбину, заставить её завтра написать заявление об увольнении с завода по собственному желанию. В случае её отказа капитан Осипов должен был её немного избить и что-то ей подложить в квартиру.

— Охренеть! — если сказать, что я оказался удивлен, это было бы преуменьшением. — Что подложить?

— Не знаю, — безучастно равнодушным голосом ответил участковый.

— Кто приказал или попросил Калугина напугать Альбину? — немного подумав, задал я следующий вопрос.

— Не знаю.

Я погрузил участкового в сон. Подошел к Осипову, который, в отличие от участкового, мог что-то знать — всё-таки целый оперативник, тем более с ОБХСС. Я снял заклинание с оперативника.

— Я тебе ничего, гад, не скажу! — успел он выкрикнуть прежде, чем я всадил в него конструкт подчинения. Я мысленно выругался: накладывая «паралич», я совершенно упустил из виду, что объект всё видит и слышит, только ничего сделать не может. В результате, оперативник прекрасно видел и слышал, как я допрашивал участкового. Впрочем, это ничего не меняет.

— Кто приказал Калугину запугать Альбину?

— Директор магазина, — безучастно ответил Осипов.

— Фамилия?

— Не знаю.

— Что знаешь про него? Есть догадки? Говори!

— У него сын недавно пострадал из-за этой девушки. Мне кажется, что это директор магазина «Океан».

Я погрузил его в сон. Вопрос, что делать дальше, у меня не стоял. Я собирался сдать этих сотрудников Воронцову, благо телефон в уже нашей квартире работал. Был вечер выходного дня, заместитель начальника УВД наверняка находился дома, в кругу семьи. Можно было бы просто стереть им память. Но оставался заказчик в виде директора, посредник — аж целый заместитель начальника РОВД. Не проще ли было привлечь Воронцова для решения этого вопроса?

— Ма! — я зашел на кухню. Maman и Альбина, как давние подружки, сидели, пили чай и щебетали о чем-то о своём. Я улыбнулся им.

— Я сейчас схожу кое-куда звякну. Гости наши спят. Пусть спят, не будите их! Хорошо?

Шутка зашла. По крайней мере у Альбины рот открылся так же широко, как и глаза.

— Почему-то я совсем не удивлён, — ответил Воронцов, когда я дозвонился ему и рассказал о происшедшем. — Ты просто притягиваешь неприятности.

— Я могу решить вопрос сам, Иван Георгиевич, — предложил я. — Даже без ущерба для их физического здоровья. За психику не ручаюсь.

— Ладно, ладно. Сейчас приеду. Говори адрес.

Я продиктовал.

— Да ты практически рядом! — удивился Воронцов. — Жди. Через 10–15 минут буду.

Он приехал быстрее. Позвонил в дверь. Я сразу открыл. Увидев распростертые тела — одно в прихожей, другое в комнате — нахмурился и вопросительно посмотрел на меня.

— Они спят, — поспешил успокоить я его. Альбину и maman, которые вышли из кухни встретить гостя, я загнал обратно на кухню.

— Идёмте в комнату, — предложил я полковнику. Он даже не стал раздеваться, прошел в комнату в своём форменном плаще.

Мы сели на диван, и я всё ему рассказал — от того, как Димочка пырнул ножом Альбину, до звонка ему самому.

— Директор магазина «Океан», — задумчиво повторил Воронцов. — Товарищ Амельченко, стало быть. М-да, незадача… Ладно! Давай, буди их по очереди! И ко мне.

— С кого начинать? — осклабился я.

— Давай с участкового!

Участковый открыл глаза, сел на задницу, огляделся, подобрался, хотел вскочить, но я указал на комнату:

— Там твой руководитель тебя ждёт…

Он усмехнулся, иронично кивнул, но в комнату заглянул и сразу изменился — вытянулся, встав по стойке «смирно», одёрнул форму.

— Товарищ полковник! — начал он, но был безжалостно перебит Воронцовым:

— Какого хрена, капитан, ты здесь делаешь?

— Совместно со старшим оперуполномоченным отдела БХСС Осиповым проводим поквартирный обход на закрепленной за мной территории!

Воронцов махнул рукой, мол, заткнись.

— Кто вам поручил это сделать? — влез я. — Расскажите, пожалуйста, что вы мне поведали.

Воронцов сердито посмотрел на меня, но затыкать рот мне не стал. Участковый посмотрел на полковника, дескать, отвечать или нет? Воронцов кивнул.

Нынешний рассказ участкового, конечно, разительно отличался от прежнего. Полковник его слушал, кивал. Но тут я опять не выдержал:

— Врёшь!

— Хватит! — оборвал полковник. — Пошел вон отсюда! Завтра решим, что с тобой делать! С утра бегом в кадры, понял?

— Есть! — участковый поник, вздохнул и пошел на выход.

— Буди этого! — приказал Воронцов. Мне его поведение не понравилось. Сразу захотелось прояснить. Однако полковник ничего объяснять не стал.

— Потом! Всё потом!

— Эй, капитан! — я тронул Осипова за плечо, одновременно впуская в него конструкт отмены сна. — Эй, «опер упал намоченный»!

Осипов вскочил, ухватил меня за грудки, но тут увидел Воронцова. И тоже, как участковый, сразу же преобразился: вытянулся во весь рост, отряхнулся, попытался доложить:

— Товарищ полковник…

— Заткнись, капитан! — оборвал его полковник. — Я в курсе всего, что вы тут попытались учудить. Ты не представляешь, насколько глубоко я в курсе…

Капитан замолчал, опустил голову, изображая (именно изображая! Я считал его эмоции с ауры) раскаяние, печаль и даже уныние.

— Полагаешь, Калугин тебя не отдаст? — язвительно усмехнулся Воронцов и рявкнул. — Ты знаешь, что ты на моих родственников наехал, урод⁈

Тут Осипов реально испугался, даже заикаться начал:

— Я это… Товарищ полковник… я ж не знал… Простите, пожалуйста!

Аура у него полыхнула багровым, потом фиолетовым цветом — цветом ужаса.

— Ты, скотина, радоваться должен, что моя племянница мне позвонила, а не куда-нибудь в КГБ!

Воронцов, не спеша, поднялся, подошел к капитану. Тот даже стал меньше ростом.

— Пошёл вон отсюда! Завтра подумаю, что с тобой сделать!

Капитан молнией выскочил из квартиры, тем не менее дверь прикрыв за собой очень даже аккуратно, почти бесшумно.

Я протянул Воронцову вещи участкового и обэхээсесника: удостоверения, ключи, кошелек, наручники. Он рассовал все это по карманам плаща. Наручники сразу оттянули полу плаща. Полковник поморщился.

— А что с Амельченко?

Воронцов вздохнул, покосился в сторону кухни, где отсиживались, типа, пили чай maman с Альбиной.

— У нас в городе четыре торговых монстра, авторитета, так сказать: магазин «Океан», «Изумруд», «Салон для новобрачных» и ЦУМ. Их руководители — ставленники первого секретаря обкома партии, люди авторитетные и фактически неприкасаемые. Разумеется, если не поступит команда. Если я кого-нибудь из них без команды сверху трону, на следующий день моё место займёт другой товарищ, а я буду неизвестно где. Хорошо, если где-нибудь в «Козолуповском» районе начальником РОВД. А ведь могут даже без пенсии на улицу выставить. Понял?

Он криво улыбнулся.

— Это касается и их детишек. Чтобы они не натворили, они неприкасаемые. Разумеется, если сверху не поступит команда «фас».

Я молчал, обдумывая услышанное. Как-то не складывалось, что у такого «монстра» Амельченко сын работает заурядным инженером да еще на вредном производстве. Я тут же не замедлил высказать свои соображения собеседнику. Воронцов пожал плечами:

— Кто знает? Может, папаша его в руководители предприятия «тащит», а для этого он должен сначала отработать необходимый стаж молодым специалистом, а потом уже «прыгать» на руководящие должности. Тут не угадаешь…

— Тебя и Альбину никто теперь не тронет, — заключил полковник. — Побоятся. Я ж обозначил её как свою родственницу. Можешь не беспокоится.

— А кто ей за куртку заплатит? — ехидно спросил я. — С её зарплатой это критично…

— У тебя что, денег не хватает? — сердито повысил голос Воронцов. — Или затарится негде? Ты ж к фарцовщикам тропинку уже протоптал! Или как? Так подойди к директору ЦУМа, скажи, что от меня. Скажешь, мол, Иван Георгиевич попросил обмундировать. Она поможет.

Я задумался. Опять на горизонте нарисовалась эта сама Зинаида Михайловна.

— Ладно, Иван Георгиевич, — поблагодарил я полковника. — Спасибо и на этом.

— «На этом»? — криво усмехнулся Воронцов. — Да я практически вас вывел из-под удара, обезопасил!

— Во-первых, мы не преступники с Альбиной, чтобы быть под ударом! — отрезал я. — Во-вторых, вы своих сотрудников обезопасили. Они ушли из квартиры живые и здоровые.

— Ты говори, да не заговаривайся! — сквозь зубы произнес Воронцов. Он встал, направился к двери:

— Всё. Разговор окончен!

— Вот поэтому я и не хочу идти работать в милицию, — я сказал ему в спину. Он на миг замер, но не обернулся, открыл дверь и, не прощаясь, ушел.

Я усмехнулся. Через полчаса он напрочь забудет наш разговор и нашу встречу. Интересно, какую реакцию у него вызовет содержимое карманов — два удостоверения, ключи, наручники? Посмотреть бы! А вот из списка моих приятелей он исключен напрочь. Доверять ему нельзя. Мент есть мент.

А в конверте у меня еще лежал лист бумаги со следами крови участкового и бэхээсесника. Пока полковник сюда ехал, я успел уколоть пальцы тому и другому и капнуть по капельке их крови на лист бумаги. На всякий случай.

Глава 32

Утро директора рыбного магазина

Владлен Георгиевич Амельченко предпочитал ездить за рулем автомашины лично, сам. Даже на служебной «Волге» он почти всегда ездил без водителя. Разумеется, на различные мероприятия — дни рождений, юбилеи, награждения, банкеты и так далее — приходилось оставлять руль, выступая в роли пассажира.

На работе, в универмаге «Океан», который он возглавлял без малого почти десять лет, Амельченко появлялся ровно за полчаса до открытия, неизменно проходя через служебный вход. Этот понедельник не был исключением.

Директор магазина заехал во двор магазина, оставив служебную белоснежную «Волгу» возле самого крыльца, медленным барственным жестом протянул ключи водителю. По сложившейся традиции водитель изо дня в день всегда ожидал руководителя на крыльце служебного входа, получал у него ключи и занимался обслуживанием автомобиля — от обязательной ежедневной мойки до диагностики, по необходимости. Ежедневная мойка и уборка салона была обязательным процессом.

— Добрый день, Владлен Георгиевич! — поздоровался водитель. — Как машина?

— Здравствуй, Миша, — кивнул директор и скупо похвалил. — Машина шепчет.

Он взялся за ручку двери, как вдруг почувствовал, что ноги стали вдруг непослушными, какими-то ватными, подогнулись, не в силах удержать тело. Директор повалился на крыльцо. От падения дальше, с крыльца на землю, он уберегся, цепко ухватив дверную ручку.

— Мишка! — крикнул он. — Сюда! Помоги!

Водитель подскочил, подхватил директора за подмышки, попытался поставить на ноги. Безуспешно, ноги подкашивались.

— Тащи вовнутрь! — приказал директор.

Водитель подхватил начальника под грудь, приподнял и, двигаясь спиной вперед, затащил его в магазин. Усадил на старый ободранный стул, стоявший возле входа. На этом стуле сидели и отдыхали курильщики, устраивая перекур.

— Что с вами, Владлен Георгиевич? — водитель отпустил директора, склонился над ним. — Вам плохо?

— Нет, мля, замечательно! — сварливо отозвался Амельченко. — Позови кого-нибудь. Помогите мне до кабинета добраться! Ноги отказали…

* * *

Я выслеживал директора магазина с девяти утра. Магазин открывался в 10.00. Накануне, в воскресенье, я специально доехал до магазина, выяснил режим работы. В глубине души я понадеялся, что, может, такой крупный универмаг будет работать и в выходной. Увы, в субботу «Океан» работал до 15.00 без обеда, в воскресенье — выходной.

Всё для человека, всё во имя человека. И этот человек явно не мы.

В половину десятого к магазину подъехала белая «Волга», завернула во двор, проехала в открытые ворота. Я едва успел добежать следом, прячась за открытой наружу воротиной. Из машины вышел человек в длинном кожаном плаще и черной фетровой шляпе, поднялся на крыльцо. Ни кем, кроме как директором, он не мог быть. Как только он поднялся на крыльцо и передал что-то встречающему его мужику, я кинул ему в поясницу «дротик». Попал. Расстояния хватило. Мужик сразу осел.

Я поспешно удалился. У меня сегодня и всю неделю по плану стояла организация переезда.

* * *

Накануне указанного события, в воскресенье, я зашел к Мишке, поделился с ним своей проблемой насчет переезда. Он задумался, потом заявил:

— Есть идея!

Оказалось, что какой-то его родственник, точнее родной дядя, работал в АТП — автотранспортном предприятии — водителем-дальнобойщиком. Жил он в городе, но сравнительно недалеко от Химика. Мишка тут же собрался, и мы поехали навестить родственника.

Юрий Юрьевич, хваткий мужичок-колобок под сорок лет, удачно для нас оказался дома, отдыхая после очередного рейса. Выслушав сначала моего друга, потом меня, он пожал плечами, отозвался:

— Фигня вопрос! Приезжаешь ко мне завтра на работу, выписываешь машину. Лучше всего, конечно, фургон. Я тебе с этим помогу. Оплачиваешь наряд-заказ в кассе. Грузчиков я тебе обеспечу. Четверых хватит? Да плюс водитель. Положишь им по червонцу, они тебе твою хату вынесут и соседскую до кучи!

Он заливисто засмеялся своей незамысловатой шутке.

— Коробки есть? — спросил он, внезапно перестав смеяться. — Как нет? А в чём ты шмотки таскать будешь? Посуду, тряпки, мелочёвку всякую? В руках что ли?

Вздохнув, он закатил глаза, молча пошевелил губами, словно что-то подсчитывая, потом сказал:

— Есть с собой пять рублей? Или нет, трешки хватит. Короче, давай мне трёшку, я у нашей кладовщицы тебе с десяток картонных ящиков вот таких, — он руками показал размеры, получалось где-то метр на полтора, — достану. Должно хватить!

— Отлично! — я протянул ему три рубля. Мы ударили по рукам.

— Дядя Юра отличный мужик! — сказал Мишка на обратном пути. — Поможет и ни копейки себе не возьмёт, потому что ты мой друг. Точно тебе говорю!

* * *

Сразу после «операции Ы» с директором магазина «Океан» я направился в АТП. Нашел дядю Юру, который сидел в бытовке административно-хозяйственного корпуса и резался с товарищами в домино.

— Пришёл? — он скинул костяшки, поднялся мне навстречу, бросив. — Шабаш, мужики! Ничья!

— Пошли!

И повёл меня по кабинетам.

В результате я в полной мере испытал все прелести советской бюрократии. Сначала был планово-экономический отдел, где я написал заявку на автотранспорт. Потом мы направились в бухгалтерию, где мне подсчитали сумму, которую я должен заплатить и отправили обратно, к экономистам для проверки и согласования. Затем снова бухгалтерия, главный бухгалтер, касса. С отрывным талоном квитанции я был отфутболен в ПТО — производственно-технический отдел, где специалист, эдакий старичок-моховичок в сереньком халате и нарукавниках, заявил было, что машина на ремонте, а что делать, он не знает. Хорошо, что всё это время со мной таскался Юр Юрич. Обложив старичка трехэтажным, я даже затрудняюсь воспроизвести дословно его тираду, он склонился над ним и потребовал:

— Ставь в наряд, Федотыч, не доводи до греха!

Федотыч хотел было возмутиться, но Юр Юрич положил ему руку на плечо и добавил:

— Ставь, там у мужиков трубы горят, а ты их радости лишаешь…

Федотыч открыл толстый гроссбух, демонстративно медленно стал перелистывать страницы. Взял кружку с чаем, сделал глоток, снова взялся за журнал.

— А ну его в жопу! — заявил Юр Юрич. — Пошли, парень, к начальству, оформлять возврат. Скажем, что этот старый пердун денег у тебя просил!

И потянул меня за руку в сторону двери. Мы не успели выйти в коридор, как этот старый пердун, как молодой олень, вскочил со стула и кинулся за нами.

— Записал я вас, записал! — закричал он неожиданно тоненьким голосом. — Ишь, какие нетерпеливые!

И сунул моему сопровождающему в руку бумажку с номером машины и временем:

— Зил-130, госномер 12–80 Пре, время 9.00, — прочёл Юр Юрич. Он проводил меня до выхода из здания.

— Федотыч раньше до пенсии здесь главбухом работал, — смеясь, сообщил он. — К нему на кривой козе не подъедешь. Без «магарыча» ни один вопрос не решался. Вот и сейчас пытается «козу показывать». Только ему уже сказали, что работает он до первой жалобы.

Я посмотрел на часы. Был почти час пополудни. Почти три часа я вкушал прелести бюрократических процедур на отдельно взятом предприятии.

— Ну, что, пацан, а теперь пошли за картонными ящиками! — предложил Юр Юрич.

10 картонных ящиков полутораметровой длины и метровой ширины, даже в сложенном состоянии, унести одному оказалось невозможным. По моей просьбе их сложили по пять штук, обвязали бечевкой. Юр Юрич вздохнул и сказал:

— Ладно, пойдем, помогу дотащить тебе их до остановки.

Мне повезло: остановка «пятёрки» была недалеко, час пик нескоро. Юр Юрич помог затащить упаковки на заднюю площадку в автобус и помахал мне рукой.

Maman ахнула, когда вернулась вечером домой и узнала о предстоящем послезавтрашнем переезде.

До поздней ночи мы с ней укладывали вещи в коробки, оставив только необходимый минимум.

— Да! — вдруг вспомнила maman. — Тебя Альбина просила завтра позвонить ей на работу. Что-то там у неё срочное. А я совсем закрутилась и забыла…

Глава 33

Переезд и «наезд».

— С тобой Николай Васильевич хочет встретиться и поговорить! — объявила Альбина, когда я на следующий день с утра позвонил ей на работу. — Можешь сам его набрать. Запишешь прямой телефон?

— Нам срочно надо встретиться, Антон! — сходу выдал директор. — Это не телефонный разговор!

Узнав, что я занимаюсь подготовкой к переезду, Николай Васильевич предложил подъехать ко мне домой, причём прямо сейчас.

Он действительно приехал «почти немедленно», через полчаса. Я запустил его в квартиру, провел на кухню. Николай Васильевич оглядел разбросанные по квартире вещи, коробки, хмыкнул, улыбнулся:

— Считается, что два переезда равносильны одному пожару.

Я не нашелся, что ему ответить. Мы сели за столом друг напротив друга.

— Не буду ходить вокруг да около, — сказал директор. — Мне поступило предложение, от которого я не могу отказаться. Предложение заключается в том, чтобы вынудить Альбину уволиться по собственному желанию. Немедленно.

Я вздохнул, развел руками, встряхнул, обозначая некоторую беспомощность, спросил:

— Подождать дня два-три никак нельзя? Два-три дня…

— Два дня можно потянуть, — ответил Николай Васильевич. — Но не больше. Понимаешь, этому человеку, точнее, этим людям, я не могу отказать. Вот никак не могу.

— Да, в конце концов, что я ей, работу не найду? — в сердцах бросил я.

— Не в этом дело, — нахмурился директор. — Дело в том, что она молодой специалист и получила от завода жилье. Если она увольняется до обязательного срока, то обязана сдать квартиру. Понимаешь?

— Понятно, — кивнул я. — Дайте мне два дня.

— Хорошо!

— Кстати, вы не знаете случайно, куда старшего Амельченко положили?

Николай Васильевич нахмурился:

— Я подозревал, что…

Он не договорил.

— В ОКБ, в неврологию, где его сын лежит. Куда ж еще? Надеюсь, ты не собираешься их…

Он посмотрел мне в лицо. Я улыбнулся.

— Только побеседую, Николай Васильевич. Только побеседую. За жизнь.

* * *

Областная клиническая больница находилась на другом конце города. К ней пришлось добираться с пересадкой. Я особо не спешил, выехал из дома в девятом часу вечера. Около половины десятого был уже в приемном покое.

Больница ограничивала прием посетителей 19.00. Потом двери закрывали. Но можно было пройти через приемный покой, который был открыт круглосуточно. Чем я и воспользовался.

Неврология находилась на третьем этаже. Я поднялся по лестнице. Никаких вахтеров и в помине не было. На посту дремала молоденькая медсестра.

— Амельченко в какой палате? — тихо спросил я, склонившись к уху.

— В седьмой! — на автомате ответила она и опомнилась. — А вы кто? Кто вас пропустил?

И тут же заснула, получив заклинание сна. Я, осторожно ступая, прошел по коридору, высматривая номера на дверях. У двери с цифрой «7» остановился, прислушался. В палате стояла тишина. Да и во всем отделении тоже. Я потянул дверь на себя.

Палата, несмотря на значительную площадь, оказалась двухместной. В всём отделении остальные палаты были, как минимум шести- и восьмиместные. Да еще, когда я проходил, две койки в коридоре стояли, на которых спали пациенты. Койко-мест для простых смертных не хватало.

А тут, к моему удивлению, стоял даже небольшой «Смоленск», на котором возвышалась коробочка «Сапфира». В отделении в общем коридоре-то телевизор вряд ли работал. А здесь, гляди-ка, персональный телевизор! Кроме того, прямо у входа внутри палаты была еще одна дверь. Я тихо приоткрыл её. Туалет и душ. В палате была своя душевая и туалет! Не больница, а санаторий какой-то! Я прикрыл дверь.

Кругом царила темнота. С улицы через плотные шторы едва пробивался свет фонарей. Магическим зрением я разглядел на одной кровати спящего молодого парня, на другой пожилого мужчину. Отец и сын лежали в одной палате.

Я наложил заклятье сна на сына. Нечего ему мешать, когда два взрослых человека про жизнь разговоры беседовать будут! Взял стул, поставил его к кровати пожилого и тронул его за плечо.

Поначалу я думал с ним поговорить, так сказать, воззвать к благоразумию, попытаться его убедить в неправильности его действий. Но чем больше я размышлял на эту тему, тем сильнее убеждался, что с Амельченко вести переговоры иначе, как с позиции силы, бесполезно. Этот начальничек чувствовал себя эдаким царьком, небожителем, которому всё дозволено. Ну, или почти всё…

Я тронул его за плечо. Он открыл глаза, потянулся рукой к выключателю.

— Не стоит! — сказал я, направляя в него конструкт ночного кошмара.

Хорошо, я выпустил ему в горло импульс некроэнергии, заранее предупреждая возможные крики и вопли.

Амельченко вжался в подушку, раскрыл рот в немом крике, выпучил глаза. Интересно, что ж за кошмар он узрел? Заклинание вызывало в воображении самые страшные бредовые образы из сновидений, которые мог родить во сне человеческий разум, представляя их наяву, в реальности.

Я выпустил в него «отмену». Вообще этот конструкт без добавления дополнительной энергии, кстати, «живой», а не мёртвой, поскольку относился к заклинаниям Разума, действовал по времени не больше пяти минут. Гораздо дольше длился после него откат у объекта воздействия — сердечко, там, успокаивалось, в ритм входило, дыхалка восстанавливалась. В данный момент действие заклинания я прервал чтобы не терять времени.

— Поговорим? — предложил я, зажимая ему ладонью рот. — Кричать не надо. Кивни…

Конструкт «отмены» нейтрализовал как «ночной кошмар», так и импульс, выпущенный в голосовые связки. Директор кивнул. Я убрал руку.

— Твой сын чуть не убил хорошую девушку, — сказал я. — Ты же решил её добить. Нехорошо это. Понимаешь?

— Ты кто? — прошептал он, с ужасом глядя на меня.

— Злой колдун, — ответил я.

— Колдунов не бывает, — попытался возразить Амельченко, осторожно протягивая руку в сторону кнопки вызова медперсонала.

— Бу! — сказал я, выпуская в руку «дротик». Парализованная рука беспомощно обвисла.

— Бывает, — ответил я. — Видишь, как оно? А?

— Вот думаю, что с вами дальше сделать? — я снова выпустил в него «ночной кошмар» одновременно с импульсом в горло. Кстати, надо бы заняться конструированием заклинания молчания. Директор снова выпучил глаза и сжался в комок. Я сделал «отмену» и поинтересовался:

— Как ощущения?

— Я всё сделаю! — пообещал он.

— Точно? — усмехнулся я.

— Немедленно! — яростно подтвердил Амельченко. — Прямо с утра займусь.

— Хорошо, — согласился я, взял его руку, вытащил из кармана коробочку. Открыл, вытащил иглу, уколол его в палец, выдавил капельку крови на кусок ткани — бывший носовой платок.

— Это что? — с ужасом поинтересовался директор.

— Если ты меня обманешь, — пояснил я. — Я тебя по крови на краю света найду!

Я встал, подошел к его спящему сыну, проделал ту же процедуру.

— Я всё сделаю! — прошептал Амельченко. — Обещаю вам, товарищ колдун!

Я снова подошел к нему, присел рядом:

— Твой сын ударил девушку ножом в бок. Испортил ей куртку, блузку. Джинсы все в крови были. Я считаю, что он должен, как минимум, извиниться и компенсировать ущерб. Куртка-то очень дорогая. Или нет?

— Всё сделаем! — подтвердил директор. — Как поправится. Так и сразу извинится!

— Во! — я выставил указательный палец вверх. — А это чтоб побыстрее исправились и извинились.

Я бросил сначала в сына, потом в отца конструкты «исцеления».

— Ну-ка, пошевели ножками! — приказал я.

От испуга директор дернулся, согнул колени, пошевелил рукой, которая была парализована минуту назад, зачем-то провел ею по волосам, покрутил перед лицом и вдруг заплакал. Аура у него горела страхом, злобой, даже болью, но не желтыми всполохами обмана. А еще в ней был непонятный ярко оранжевый цвет. Интересно, что бы это значило?

Я нагнулся над ним, бросил в него конструкт подчинения и скомандовал:

— Ты никогда никому не расскажешь, не напишешь про меня и наш разговор. Если ты хотя бы попытаешься это сделать, то у тебя голова расколется от боли.

Наша беседа проходила почти в полной темноте. Сомневаюсь, что Амельченко смог разглядеть моё лицо. Да если бы и разглядел, я особо не переживал на эту тему. Его кровь у меня была, неприятности ему можно обеспечить очень легко.

* * *

Домой я направился по тому же пути — через приёмный покой на остановку. Даже на троллейбус успел, а затем и на свой автобус.

Maman не ложилась, дожидаясь меня. Приветливо улыбаясь, налила мне чай, подвинула вазу с пряниками.

— Как у тебя всё прошло? — поинтересовалась она. Я улыбнулся. Maman понимала меня практически без слов.

— Завтра узнаем, — прожевав, ответил я. — Надеюсь, всё нормально.

Она махнула рукой в сторону комнаты:

— Я шкафы все освободила. Коробки можно вывозить. Мебель всю заберем?

— Кухню оставим, — сказал я. — Кухонная мебель на той квартире получше нашей будет.

Maman согласилась. Она вздохнула:

— Я на завтра отпросилась. Что ж ты один целый день таскать будешь?

— Мамуль, — я устало обнял её, чмокнул в лоб. — Ты у меня самая лучшая прогрессивно-мыслящая дама! Неужели ты думаешь, что я заставлю тебя всё это таскать, грузить? Я грузчиков нанял. Аж четырех человек. И плюс водитель!

* * *

Владлен Георгиевич с Дмитрием уехали из больницы домой прямо с утра, не дожидаясь выписки. Перед этим, сразу после пробуждения, директор магазина «Океан» Амельченко В. Г. развил кипучую деятельность: бесцеремонно выгнал из ординаторской всех врачей, сел за телефон, сделал несколько звонков. Первым, разумеется, был звонок водителю:

— Приезжай за нами в больницу прямо сейчас. Только сначала заскочи ко мне домой, возьми одежду для нас. Мы выписываемся. Живей!

Начальнику отделения Владлен Георгиевич то ли сказал, то ли отдал распоряжение:

— Приготовишь больничные на меня и сына, выписку. Мой водитель завтра заберет.

И, пресекая все возражения насчет обследований-анализов, отрезал:

— Дай команду, пусть Васильев отпишется, что всё сделал.

Васильев был лечащим врачом у Амельченко-отца и Амельченко-сына.

Водитель приехал быстрее, чем через час, и тем не менее Владлен Георгиевич остался недоволен:

— Что так долго?

Отец с сыном переоделись в палате, спустились в больничный двор, где стояла служебная «волга». Следом водитель принес их вещи. Сын сел сзади, отец впереди, рядом с водителем.

— Едем к Леониду! — скомандовал Владлен Георгиевич.

— На работу? — уточнил водитель.

— Домой! — поморщился Владлен Георгиевич. — Какая работа? Время половина девятого!

Леонид Дмитриевич Боков был директором магазина «Салон для новобрачных». Амельченко и Боков, помимо того, что относились к «когорте избранных», считались ставленниками первого секретаря обкома КПСС Приходько, поддерживали друг с другом приятельские отношения, даже дружили семьями. Поэтому утренний визит да еще прямо домой к директору престижного «Салона для новобрачных» со стороны Владлена Георгиевича не считался чем-то из ряда вон выходящим.

— Сидите, ждите, — бросил Амельченко водителю и сыну, выходя из машины. Он зашел в подъезд, поднялся по лестнице, поймав себя на мысли, что просто здорово быть здоровым — такая вот тафтология…

Вышел через полчаса, когда сын уже устал ждать и, несмотря на осеннюю непогоду, нарезал круги вокруг «волги».

— Поехали!

— Сегодня же съездишь на завод, напишешь заявление об увольнении по собственному желанию, — уже дома, на кухне за завтраком, приказал он Дмитрию. — Потом сходишь к этой белобрысой сучке, попросишь прощения. В ногах валяйся, но чтоб она тебя простила. Понял?

Дмитрий лихорадочно кивнул.

— Смотри у меня! — грозно нахмурившись, повторил Владлен Георгиевич. — Не дай бог там что…

Он не договорил, поперхнулся, закашлялся. Его жена, Аглая Стефановна осторожно похлопала мужа по спине. Владлен Георгиевич прокашлялся, буркнул «спасибо» и приказал:

— Дай ей 500, нет, 300 рублей. Хватит, а то рожа треснет! И открытку в «Салон» отдай. Пусть там купит себе, что захочет. Бери машину и езжай. Немедленно. Прямо сейчас. Михаил внизу ждёт.

Когда сын оделся и вышел, Владлен Георгиевич сел в кресло и облегченно откинулся на спинку, раскинув руки в сторону.

— Адочка, ты себе не представляешь, как прекрасно чувствовать себя здоровым! — сообщил он. Его супруге нравилось, когда он её так называл — Адочка, хотя к имени Аглая уменьшительно-ласкательное Адочка не подходило совсем.

— А что хоть врачи говорят? — поинтересовалась Аглая Стефановна, присаживаясь рядом на мягкий подлокотник. — Из-за чего все эти болячки у тебя и Димульки выскочили? Ведь раньше не болели: ни ты, ни он никогда!

Владлен Георгиевич хотел рассказать, но вдруг вовремя вспомнил предупреждение ночного гостя и прикусил язык. Несмотря на этот визит он всё равно скептически отнесся к теме колдовства, посчитав действия так называемого «колдуна» гипнозом. И последствия у гипноза могли быть вполне такими, как описал этот самый якобы «колдун»: и ноги откажут, и голова болеть будет. «Наука имеет много гитик» (в зависимости от контекста фраза может иметь различные значения: — науке известно очень многое, о чём никто никогда не слышал; — не нужно искать смысл там, где его нет; — просьба не произносить слова, смысл которых говорящему неизвестен — прим. авт.).

— Да тут много чего непонятно, — задумчиво протянул он. — Но всё началось с того, что наш с тобой отпрыск сильно накуролесил… Как, Адочка, тебе лучше не знать, честное слово…

Аглая Стефановна не стала терзать мужа расспросами. Она уже давно уяснила, что есть вещи, про которые, действительно, лучше не знать, что у мужа есть работа, есть дела, которые не подлежат обсуждению даже в узком семейном кругу. Зато у них есть великолепная квартира, дача, машина, деньги, положение в обществе, наконец! В общем, меньше знаешь, крепче спишь и лучше живёшь!

— Я на работу! — бросил Владлен Георгиевич, вставая с кресла. — Съезжу, гляну, что там мои работнички без меня натворили.

Аглая Стефановна вздохнула, подошла к мужу, обняла:

— Ты уж себя не перегружай особо. Всё-таки только что из больницы вернулся.

— Да здоров я, — отмахнулся Владлен Георгиевич. — Совсем здоров!

Глава 34

Переезд

Альбине я позвонил прямо с утра.

— Вопрос наш с тобой порешал, отслеживай там телодвижения! — сообщил я ей.

— Чего отслеживать? — не поняла она.

— Смотри за развитием ситуации! — объяснил я. — Димочка твой должен тебе в ноги броситься, прощения просить. Куртку новую купит с джинсами. Будет размеры снимать, смотри, не давай ему свою задницу гладить! У меня это лучше выходит.

— Тьфу на тебя! — отозвалась Альбина на мою шутку. — А вообще я уже соскучилась. Понял?

— Я сегодня погрузо-разгрузочными работами занимаюсь, — добавил я. — Возможно, вечером увидимся!

— Мамочка твоя вчера уже рассказала, — ехидно ответила мне девушка. — Заходила ко мне, осмотрелась. А тут Ирка влетает ко мне и сходу… Ладно, потом расскажу. Всё, пока!

Она повесила трубку.

Машина приехала к 11 часам. Грузчиков привёз Юр Юрич лично на своём «Москвиче». Вот уж чего не ожидал. Они оценили объем работ. Юр Юрич понимающе хмыкнул и достал из багажника ящик с инструментом.

— Мебель разбирать придется, — пояснил он. — Диваны, столы — однозначно. Шкафы посмотрим.

Он направился в квартиру. Я остался на улице, увидев подходившего Михаила. Поздоровались.

— Переезжаешь?

— А куда деваться?

— Дядя Юра, смотрю, приехал?

— Ну да, — я вполголоса сказал. — Слушай, он вообще взялся помогать во всём. Я даже не знаю, может, ему денег потом дать, а?

— Балбес ты! — буркнул Мишка. — Я ему сказал, что ты мой лучший друг!

Погрузочные работы продолжались без малого три часа. Поначалу maman попыталась взять в свои руки общее руководство над процессом. Но Юр Юрич деликатно ей намекнул, что это дело совсем не женское и пусть она лучше следит за чайником, чтобы периодически отпаивать чаем усталых мужчин.

Выбрав момент, он подошел ко мне и вполголоса поинтересовался, мол, сколько лет моей maman? Я задумался:

— Считать надо, вроде 38.

— Да? — удивился Юр Юрич. — А по виду и не скажешь… А отец у тебя что?

Я мысленно усмехнулся. Юр Юрич тоже вроде холостой, то есть разведенный. Из вредных привычек разве что курит, но не дымит, как паровоз.

— Отец живет отдельно. В разводе мы.

Юр Юрич хихикнул и поинтересовался:

— Сильно развели?

— Трусы оставили, — поддержал я известный анекдот. — Мне.

— Понял! — многозначительно кивнул он.

Мишка, глядя на это, ухмыльнулся:

— Пойдём, покурим?

Мы вышли во двор, сели на скамейку. Погода «шептала». На небе даже солнышко появилось, асфальт стал подсыхать. Наверное, стоит ждать заморозков.

Мишка привычно достал пачку сигарет, на этот раз «Космос», протянул мне. Надо же было maman в этот момент выйти на крыльцо! Я, конечно, как всегда отказался. Но maman приняла моё действие за то, что я срисовал её присутствие. Она ничего не сказала, только фыркнула рассерженной кошкой и скрылась в подъезде.

Мишка пожал плечами, бывает, мол. Он затянулся, я поморщился. Я поймал себя на мысли, что с некоторых пор табачный дым мне стал не нравится.

— Учиться здесь будешь, — сказал Мишка. Это прозвучало скорее как утверждение, чем вопрос.

— Здесь, — подтвердил я. — Всего полчаса езды на «пятёрке». На полчаса раньше вставать.

И то условно — полчаса. Я тут вставал в 6.00–6.30, чтоб успеть сбегать на стадион размяться. Правда, последнее время в связи с погодными условиями физзарядка систематически откладывалась. Интересно, там есть где-нибудь стадион в окрестностях или, на худой конец, парк, спортплощадка? Форму всё-таки поддерживать надо. Герис упомянул как-то про возможность обратного процесса, что уж совсем нежелательно.

— Гляди! — Мишка протянул руку с сигаретой, зажатой между пальцев, указывая на традиционно грязный «Уазик», пытавший подъехать к подъезду мимо «москвича» и фургона. Но подъезд был заблокирован надежно. «Зил-130» с будкой, на которой красовалась полустершаяся надпись «Мебель» встал прямо на дорожке, чуть даже заехав на газон. «Москвич» встал боком на тротуаре. «Уазику» дороги не было.

— Это ко мне, — сообщил я, вставая.

— Ладно, увидимся, — бросил Мишка, туша окурок.

— Может, завтра-послезавтра отметим, так сказать, новоселье? — предложил я вдогонку. — Андре, ты, я…

— Посмотрим. Я не против.

Мишка махнул рукой на прощанье.

Из «Уазика» вылезли лесник и оборотень, направились ко мне. Мы поздоровались, обнялись.

— Переезжаешь? — поинтересовался Василий Макарович.

— Ага, — ответил я.

— Вовремя мы, — оскалился оборотень. Я впервые заметил, что у него во рту зубы не такие, как у обычного человека. Клыки раза в полтора были побольше и поострее, резцы выступали вперед с наклоном. Правда, когда рот был закрыт, это оставалось незаметным. А сейчас Селифан ощерился, и я заметил эту разницу.

— Там это, — продолжил Селифан, — мы горшки привезли, землю…

Он протянул мне завязанный холщовый мешочек:

— Желуди.

— А куда их выгружать? — задумчиво сказал я. — Надо на ту квартиру везти.

— Так поехали! — улыбнулся Василий Макарович. — По дороге поговорим. Мы тебе и документы на дом привезли. Заодно и посмотрим твою новую квартиру.

— Вы одни? — спросил я. — Я имею ввиду, шишок не с вами? Народ не поймет.

— Шишок дома остался, — кивнул лесник. — На хозяйстве.

Я направился домой. Поднимаясь по лестнице, отодвинулся в сторону, пропуская мужиков, осторожно тащивших мой диванчик. Большая софа maman уже была загружена.

Maman, непонятно по какой причине мрачная и сердитая, сидела одна на кухне с кружкой чая.

— Мэм, ко мне приехали товарищи с деревни, — сообщил я. — Я с ними на квартиру кое-какие вещи свои отвезу. Ты здесь справишься без меня?

Maman посмотрела без меня.

— Справишься? Да тут уже без меня справляются! Езжай!

— Помогайте! — скомандовал я леснику и оборотню, указывая на цветочные горшки на подоконнике. Они бережно взяли по одному горшку, понесли вниз. Я потащил из комнаты «вяленький цветочек».

— Взял бы побольше! — заметил один из грузчиков. — Не ухватишь что ли?

Я не ответил.

В машину — в багажник «Уазика» — я загрузил свой чемоданчик с «сокровищами», ящик с семейными документами и ценностями, включая деньги и украшения (доверять его грузчикам как-то ни я, ни maman не решились). Поместился даже еще один ящик с моей одеждой. Горшки с ростками дубов поставили вперед в ноги, где меньше трясет — всё-таки «Уазик», не «Волга».

— Жди меня на квартире! — решила maman. — Сюда не возвращайся. А я с Юрочкой (ого, уже «Юрочка»!) приеду.

— Мы тебе документы на дом привезли! — сообщил по дороге Василий Макарович, не отрываясь от руля. — Договор купли-продажи, оформленный на Селифана, генеральную доверенность от Селифана, оформленную на тебя на пять лет. Больше нельзя. Ну, и, разумеется, семена и горшки.

— Восемь штук нам сделаешь? — вклинился в разговор оборотень. Я сидел на заднем кресле рядом с ним. Впереди ехали мои дубки с цветком.

— Сделаю, — кивнул я. — Только это всё не так просто. Три месяца они будут в горшках. Потом высадить их перед домом и, как минимум, раз в неделю надо обрабатывать, заклинания накладывать. Иначе бесполезно.

— Ну, к тому времени, надеюсь, ты к нам переберешься окончательно? — прогудел Василий Макарович со своего водительского места. — Ведь не просто так ты дом покупаешь, отделываешь его…

— Да, кстати, — продолжил он. — Стройматериалы я уже купил, завез. Плотников грамотных нашел, печник тоже согласился тебе с печью помочь. А по весне и сад с огородом очистим, благо трактор с корчевателем у меня в лесхозе имеется.

Я хмыкнул. Лесник прямо-таки угадывал мои мысли и был прав на все сто.

После окончания школы я действительно планировал, как говорится, скрыться с глаз людских, осесть где-нибудь в глуши и заняться вплотную магией. Каким-то образом в Астрале появляется необходимая учебная литература, а времени катастрофически нет: школа, домашние дела. Слава богу, спорт вроде закончился. А после школы, если остаться здесь, будут занятия в институте, армия. Хотя от армии вроде удалось отмазаться.

Сразу же подумал про Альбину. Поедет она со мной в деревню учиться ведьминской науке или предпочтёт город? Кто знает?

Лесник и оборотень молчали, словно чувствуя моё состояние. На въезде в город я стал командовать, куда ехать.

— По центральной улице до цирка. После цирка первый поворот налево.

Проехали.

— Еще раз налево, первый поворот во двор.

Мы заехали во двор, подъехали прямо к подъезду, стали выгружаться. Первым делом, конечно, занесли растения, затем всё остальное, включая мешок земли (чистый перегной, по словам Селифана) и восемь пустых горшков.

Квартира моим приятелям понравилась.

— Разувайтесь! — скомандовал я. — Паркет всё-таки, а не какой-то там линолеум.

— А то, — согласился Василий Макарович, стягивая сапоги и вывешивая на них портянки с ног. Селифан тоже, как оказалось, носил сапоги на портянки. По квартире сразу пошел специфический запах. Лесник виновато развел руками.

— Давай побыстрее затащим всё, да мы поедем! — сказал он.

Ящики с вещами и растения оттащили в зал, который я предназначил для своего обитания. Горшки с землей тоже.

Лесника порадовало наличие телефона.

— Ну, теперь хоть связь будет!

Он протянул мне пакет и отчитался:

— Здесь документы и расчет по деньгам. Расклад получился такой: за дом 4200 рублей, сторговали 800. Пиломатериал, жестянка всякая, гвозди-шурупы почти на 1000. Аванс я выдал плотникам 300 рублей. Работает их шестеро. Завтра уже приступят. Остальные деньги у меня. Если что, отдам.

— Пусть у тебя лежат! — решил я. — Вдруг еще что потребуется. Колодец опять же копать надо.

— Это по весне, — вставил Селифан. — Какой сейчас в зиму колодец?

— Баню делай из избушки, — вспомнил я.

Лесник кивнул.

— Париться будем, — мечтательно сказал я.

— Будем! — подтвердил лесник. — Банника бы путёвого переманить.

— Есть банник! — сообщил оборотень. — У соседей баня до сих пор стоит. Крыша у избы провалилась, а баня в огороде цела. Переманим! Ты нам дубы взрасти только. А лучше бы дубраву целую…

— Эк, ты размахнулся, Селифан! — усмехнулся Василий Макарович. — Не всё сразу! Пацану на ноги встать надо.

Гости вскоре уехали, оставив меня дожидаться машины с грузчиками да матушкой. Не спеша, с толком, с чувством, с расстановкой я распаковал ящики, расставил растения на подоконнике. Ого! Да тут в зале, где я намеревался жить, даже гардины были! Я сходил в комнату, заглянул на кухню и порадовался. Там тоже висели гардины — хоть прям сейчас шторы вешай. Мелочь, а приятно!

Первой часа через два приехал «Москвич» Юр Юрича с грузчиками.

— Ниночка следом на фургоне едет, — сообщил он. — Дорогу водителю показывает.

Ого! Уже даже «Ниночка»! А ведь четыре часа назад была «Нин Пална». Быстро как он «сработал», быстрей того Спиридонова.

Разгрузка фургона заняла времени значительно меньше, чем погрузка. Грузчики по-быстрому перетаскали ящики с вещами, тюки, в которые maman запаковала одежду, которая в ящиках не поместилась, разгрузили и расставили мебель, которой оказалось неожиданно мало для такой квартиры.

Я выдал им по «червонцу», потом еще у подъезда, чтоб maman не видела по «пятерке» — премия. Юр Юрич остался собирать раскрученные диваны.

Может, в магазин сбегаешь? — подмигнула мне maman. — Отметим новоселье.

— Мне нельзя, — вздохнул Юр Юрич. — За рулём.

— А про тебя и разговора нет, — засмеялась мэм и, успокаивая его, сказала. — В субботу заходи, посидим.

Я закашлялся. Юр Юрич довольно кивнул, а я направился в магазин. У меня хватило ума дойти (оказалось, совсем недалеко!) до коммерческого магазина, где я прикупил, хоть и раза в 2–3 дороже, и колбасы, и сыра, пару красного полусладкого крымского вина, бутылку апельсинового сока и небольшой торт.

Когда вернулся, «Москвич» у подъезда уже не наблюдался. Зато maman вся светилась счастьем.

— Всё вывезла? — спросил я.

— Ага, — сказала она. — Только на кухне столы оставила. Здесь же есть!

— Надо было бы и шкафы эти, — я показал на книжный и посудный шкафы, которые раньше стояли у нас в комнате, — тоже оставить. Деньги вроде есть, купили бы новую мебель.

— Ага, от мастера Гамбса, — съязвила maman. — Где ты её возьмешь? Стенки нынче в дефиците.

— Нашли бы, — отмахнулся я.

Как только «прокуковало» пять часов, в дверь сразу позвонили.

— Иди, открывай, — засмеялась maman. — Твоя заявилась!

Твоя в её устах прозвучало как существительное. Я открыл. Точно. На пороге стояла Альбина.

— Уже заехали? — она бесцеремонно шагнула мимо меня, сунув в руки матерчатую сумку, в которой что-то звякнуло. Скинула у порога сапоги, шагнула к maman. Они обнялись, как давние подруги, ввергнув меня ступор. Вот уж чего не ожидал!

— Новоселье отмечаем? — продолжила опрос девушка. — Я тут кое-что прикупила!

Она повернулась ко мне, словно вспомнив, чмокнула в щеку:

— Антон! Не хочешь завтра в салон для новобрачных сходить?

Я опять закашлялся. Maman криво усмехнулась.

— Да мне случайно приглашение в магазин обломилось! — засмеялась Альбина, глядя на наши физиономии. — Шмотки прикупить есть желание?

Maman с облегчением вздохнула и буркнула:

— От вас всего можно ждать!

И удалилась на кухню.

— Значит так, — Альбина подошла ко мне. — Я иду, переодеваюсь и вернусь через полчаса. Нет, — она подумала и поправилась. — Через сорок пять минут. Чтоб стол был накрыт!

Я поплелся вслед за maman на кухню. Впрочем, она меня сразу выгнала.

— Настрой мне телевизор! — потребовала она. — Иначе у меня появится свободное время, которое я неминуемо посвящу твоему воспитанию.

Ощутив в полной мере высказанную угрозу, я поспешил в комнату. Maman согласилась обитать в ней, а мне отдала зал. По-моему, она даже обрадовалась.

Если в Химике антенна у нас была уличная, стояла на крыше, то здесь наш «Каскад» вполне нормально показывал две программы на стандартную комнатную антенну.

Новоселье вышло не особо грустным, умеренно веселым. В общем, в пропорцию. Где-то с час мы посидели за столом. Maman с Альбиной на двоих не спеша опустошили одну из купленных мной бутылок. Вино, которое прихватила с собой Альбина, осталось нетронутым.

Странно, но каким-то образом Альбина нашла общий язык с maman и вроде даже как подружились. После чаепития с тортом Альбина хотела было помочь с мытьем посуды, но была беспощадно изгнана с кухни вместе со мной.

— Пойдём, — тогда шепнула мне Альбина, утягивая меня в зал. — Не будем злить мамочку.

В зале она плюхнулась со мной рядом на диван, поджала под себя ноги, совершенно не беспокоясь, что юбочка задралась почти до трусиков, улыбнулась во весь рот:

— Димочка сегодня приходил, представляешь?

— Его выписали? — удивился я.

— Нет, сказал, что отпросился! — отмахнулась Альбина, мол, не перебивай, и продолжила. — Извинился. Дал 300 рублей и открытку-приглашение в магазин «Салон для новобрачных», чтоб я купила себе там, что захочу в знак компенсации.

— Триста рублей мало, — заметил я.

— Прекрати! — ответила она. — Потом сходил в отдел кадров и написал заявление на увольнение. И его сразу подписали! Представляешь?

Она откинулась на спинку дивана, демонстрируя свою грудь под тонкой блузкой. Я кашлянул:

— Ты б это, поскромнее… А то всё-таки мама дома. Не сейчас, по крайней мере…

— Ой, какие мы стеснительные! — засмеялась она, но позу сменила. — Вчера твоя maman ко мне в отдел зашла. Я там одна ведь сижу сейчас. Просто так зашла, познакомиться поближе, поговорить. Тут Ирка влетает. С сигаретой в зубах и с порога мне, не обращая внимания на твою мамочку, заявляет, в нашем магазине, в смысле, заводском, белье импортное привезли, чулки ажурные. Брать, спрашивает, будешь? Твой пацан, говорит, умрет от спермотоксикоза! Нина Пална вся побагровела. А я Ирке говорю — «Познакомься, моя будущая свекровь Нина Павловна!» Тут уж Ирка покраснела… Прикинь?

— Ага, — я представил себе эту картину, засмеялся.

— Знаешь, Тошка, — Альбина придвинулась ко мне поближе, прошептала в самое ухо. — У него вид был такой… Когда он в кабинет вошел, я вскочила, нахмурилась, а его чуть инфаркт не хватил. Он весь сначала побелел, потом покраснел и на колени упал. Представляешь? Я как рявкну — встать! Он вскочил, стал прощенья просить, сам, как побитая собачонка, в глаза смотрит и вот-вот описается… Хорошо, в этот момент рядом никого не оказалось.

Она посидела со мной еще минут 10–15, чисто символически. Потом засобиралась, зашла на кухню, где отсиживалась maman, сказала:

— На работу выходим в семь часов! Я зайду! В 7.05 автобус с остановки отходит.

Перед сном maman зашла ко мне в зал. Я уже расстелил постель, готовясь ко сну. Осталось только душ принять.

— Антон! — maman подошла ко мне, посмотрела мне в глаза. — Ты, правда, её любишь? Честно?

Я вздохнул.

— Знаешь, у неё есть что-то такое… — maman задумалась, подбирая нужные слова. — Подозрительное… Она вроде девочка молоденькая, а иногда так посмотрит, аж душа в пятки уходит.

— Я знаю, ма, — ответил я. — Я знаю.

Глава 35

Ностальжи

На следующий день я около девяти утра направился в Химик. Надо было сдать ключи в ЖЭК и отдать паспорта на выписку. Вообще-то паспорта надо приносить паспортистке индивидуально, там еще заявление приходилось писать. Но паспортисткой работала тётя Тоня Чечёткина. Её сын жил в соседнем подъезде, учился в нашей школе на год младше меня. Поэтому я даже в ЖЭК не пошел, зашел сразу к ней домой.

Тётя Тоня дала мне два бланка, я их сразу же заполнил и расписался — за себя и maman.

— Завтра придешь, — сказала паспортистка. — Я сегодня как раз в паспортный стол собираюсь.

Потом я зашел в нашу бывшую квартиру. От пустоты в ней как-то сразу стало тоскливо. Я здесь всё-таки все свои 16 лет прожил. Даже слезу чуть не пустил.

Еще раз осмотрел комнату, кухню, санузел. Далеко под ванной обнаружил забытого резинового утёнка-пищалку. Хотел достать, но махнул рукой. Вроде ничего больше не забыли…

Когда выходил, столкнулся на лестничной площадке с тётей Машей. Она, не ответив на моё «здрасьте», буркнула:

— Переехал? Хоть попрощаться бы зашел…

— Тёть Маш! — возмутился я. — Я ж не на Луну улетел! Я здесь учиться буду дальше, друзья у меня здесь остались. Новоселье вон еще не справил даже. Кстати, приглашаю. В субботу к трем часам. Записывайте адрес!

Тётя Маша сразу отмякла, но от приглашения отказалась.

— Телефон мой запишите, тёть Маш, — предложил я. — У нас телефон есть!

Вышел на улицу в грустном настроении. Соседи — тётя Маша, тётя Клава, дед Пахом… Все они остались здесь.

Ключи от квартиры полагалось сдать руководителю ЖЭКа и получить от него расписку. ЖЭК, кстати, был структурным подразделением завода. Поэтому нашу квартиру, уже бывшую, сто процентов получит кто-то из работников предприятия, а не человек со стороны.

Начальника на месте не оказалось.

— Будет через час, — сказала дежурная. — Будете ждать?

— Через час зайду. Мне ключи от квартиры сдать надо.

Чтобы убить время, я направился к Мишке. Тем более, что и так собирался к нему зайти после посещения начальника ЖЭКа.

Мишка дома оказался не один. У него сидели Андрюха и Хляпик. Я поздоровался со всеми, включая Виталика. Хляпик, правда, увидев меня дёрнулся, хотел было уйти, только Мишка, хлопнул его по плечу:

— Сиди! Чего дёргаешься?

Ребята занимались перезаписью. Андрей притащил свой кассетник «Электроника», подсоединил к Мишкиному катушечному «Маяку-205». Бобины притащил, видимо, Хляпик. У него кто-то из друзей работал в студии звукозаписи в Доме офицеров.

— Переехал? — спросил Мишка. Андрей не отрывал глаз от индикатора, отслеживая уровень записи. На его «Электронике» автоматическая регулировка уровня записи отсутствовала конструктивно, поэтому приходилось наблюдать за индикатором.

Я сел на диван. У меня, увы, не было ни кассетного, ни катушечного магнитофона. Только один проигрыватель, правда, первого класса. Но вот достать пластинки для него со стоящими записями даже через фарцовщиков действительно было проблемой.

— Это надолго, — Мишка махнул головой в сторону магнитофона. — Еще минут сорок. Только начали.

— Понятно, — кивнул я. — Пойдём покурим?

— Пошли.

Мишка накинул куртку, надел галоши. Я оделся, обулся, зашнуровал кроссовки — возвращаться я не собирался. Встали под грибок — стал моросить мелкий промозглый дождик.

Мишка закурил.

— Как переехал-то?

— Нормально! — осклабился я. — Альбинка напротив на лестничной площадке живёт. Прикинь?

— Да ладно? — не поверил приятель.

— Точно! Уже с моей maman скорефанились, чаи гоняют. Матримональные планы строят напропалую.

— Это они могут, — кивнул Мишка. — Что хотел-то?

Я протянул ему пакет:

— Держи. Только Хляпику не показывай. Дело такое. До ментов дойдёт, сам понимаешь… А у меня с ним совсем не «вась-вась». А если он узнает, что это я тебе презентовал, стопудово вложит.

— Что это?

Я засмеялся:

— Потом посмотришь. Когда один будешь. Договор?

— Базара нет!

В свертке лежал «Плейбой», который я забрал у Гены-фарцовщика в первый день нашего знакомства. Впоследствии Мишка поведал, что журнал увидел Андрюха и… всё. Журнал уже больше никто не видел.

Ключи я занес. Начальник ЖЭКа выдал мне расписку. На этом наше проживание в поселке Химик завершилось.

По пути на остановку я хотел было зайти к отцу, но передумал. Наверняка он был на работе, а с его женой у меня ничего общего и не было.

Глава 36

Привыкаем к новому месту жительства

и новому образу жизни

Каникулы пролетели как-то незаметно. Может быть, из-за того, что всего 5 дней, может, потому, что все эти дни были загружены делами с утра до вечера. Maman в четверг пошла на работу, оставив мне заботы по всяким домашним делам, начиная от разбора вещей и заканчивая пропиской.

Получив паспорта от паспортистки тети Нины, я позвонил Шишкину, прося содействия, заодно продиктовал ему свой новый телефон и адрес.

— Переехал что ли? — дежурно удивился Вень Венич.

— Мать квартиру получила.

— Понятно.

Через 15 минут он мне перезвонил и сообщил, куда ехать и к кому зайти.

— Купи там бутылку коньяка что ли, — посоветовал мне капитан. — Спасибо скажешь. Потом пригодится.

Ошибка выяснилась сразу, как я появился в кабинете начальника паспортного стола Советского РОВД. Хмурый, тощий как вобла, майор посмотрел на мой паспорт, на паспорт maman и процедил:

— Тебе надо было идти к своей паспортистке, а не сюда!

Он вздохнул, поморщился, протянул мне два бланка:

— Ладно, заполняй! Да здесь заполняй! — пресек он мою попытку выйти в коридор. — Нефиг светиться!

Пока я переписывал в бланки данные себя и maman, он поднял трубку, набрал номер:

— Валентина Ивановна! Майор Глухов звонит. У меня тут Ковалевы с вашего седьмого дома прописываются. Потом к ним сходи как-нибудь, в домовую книгу впиши их. Квартира у них 17.

Он положил трубку.

— Слышал? — спросил у меня. — Паспортистка ваша Валентина Ивановна Сухарева вечером к вам зайдет с домовой книгой, покажешь ей паспорта с пропиской.

— Ага, — я вытащил из «дипломата» бутылку «Белого аиста», протянул майору. — Шишкин передал!

— Как же! — осклабился майор. — Шишкин передаст! Дождёшься от него.

Он вытащил из ящика стола квадратную печать, шлепнул сначала в мой паспорт, потом в паспорт maman, расписался. Протянул мне, вложив по листочку бумаги в паспорта.

— Чтоб не испачкалось, пока чернила сохнут, — пояснил он и махнул рукой, вали, мол, отсюда.

— Спасибо!

Я свалил. Как всё просто делается, когда есть хорошие знакомые и всякие полезные связи!

* * *

Постепенно жизнь стабилизировалась. Я приучился выходить из дома в 7.20, минут 30–40 трястись в холодном салоне «Икаруса» от своей остановки до Химика. И так же добираться до дома.

Ленке Крутиковой, которая Жазиль, приходилось хуже. Её родители получили квартиру в «Храповке» (микрорайон Храпово, по названию бывшей здесь раньше деревни), а это плюс еще одна пересадка. Иногда утром я с ней пересекался в «пятёрке». По дороге она мне даже как-то призналась, что если бы предполагала бы про эти транспортные «приключения», перевелась бы сразу в местную школу, а не осталась доучиваться в Химике. А сейчас, за полгода до выпускных экзаменов, уже поздно переводиться. На почве совместных поездок мы даже немного стали ближе. Не любовники, не близкие друзья, но уже приятели.

В школе тоже жизнь «устаканилась». Вторая учебная четверть на события оказалась не очень богатой.

После каникул появилась Елена Витальевна, но уже через неделю снова исчезла. На этот раз навсегда. Карабалак сказал, что физичка перевелась куда-то в городскую школу и даже вроде не только на предметника, но и на должность завуча.

Неделя пребывания в школе для Серединой явно была не сахар. Стоило ей пройти по коридору, как за спиной кто-то изображал характерный звук избавления организма от газов. Сначала Елена Витальевна реагировала на эти дразнилки в своём духе: разворачивалась, возвращалась с грозным видом, подходила к предполагаемым виновникам, пытаясь угадать, кто это посмел. Но тут же с другой стороны уже другие школьники «выпускали газы».

После пятой или десятой такой выходки Елена Витальевна сдалась и перестала обращать на это внимание.

Малевская Людмила Николаевна, как и говорил Карабалак, стала парторгом школы и «куратором» деятельности комитета комсомола. Мои ожидания, что с ее приходом на «кураторство» станет полегче, совсем не оправдались.

Теперь каждое утро я с Мишкой, как ответственные за радиоузел, начинали день в кабинете директора, где находился школьный радиоузел.

— Внимание! Говорит школьный радиоузел, — произносил я в микрофон каждое утро. После чего начиналась десятиминутная радиопередача.

По понедельникам я читал политинформацию, вторники и четверга были посвящены новостям науки и техники, по средам — в мире животных, по пятницам — «пионерские вести», а в субботу — про спорт.

Хорошо, что я готовил только передачу по понедельникам. В остальные дни передачи готовили другие учащиеся, назначенные Малевской. Иначе бы я точно спёкся!

Теперь на каждый первый урок мы с Мишкой на вполне законных основаниях опаздывали минут на 10, а то и больше. А если из учителей кто-то начинал возмущаться, ссылались на директора. Дескать, все вопросы к нему.

Существенно возросла и учебная нагрузка. По десяти предметам — русский, литература, алгебра, геометрия, химия, физика, биология, иностранный язык, история, обществоведение — стали больше задавать домашних заданий. А после новогодних каникул, со слов учителей-предметников, нас ожидает разбор экзаменационных билетов (на примере прошлогодних), примеров и задач.

Одно радовало — нас, как выпускной класс, почти полностью освободили от общественных нагрузок, включая подготовку к школьному новогоднему концерту и всяким сборам макулатуры, металлолома, а также от шефской помощи пионерским классам, вроде посиделок на собраниях и торжественного присутствия на тех же сборах металлолома.

Я постепенно отдалился от своих друзей Андрея и Мишки. Спустя три недели я вдруг поймал себя на мысли, что ни разу больше не сходил ни в кино с ними, ни на дискотеку. Даже на подготовительные курсы в политехнический институт, куда три раза в неделю по вечерам ходили Мишка и Андрей, я так и не записался.

Заметив мою загруженность, Альбина тоже старалась меня не особо «дёргать», ограничиваясь вечерними посиделками раза 2–3 в неделю по будням. Но стабильно один выходной мы с ней куда-нибудь да вырывались — в кино, а попутно и в кафе или на дискотеку, но уже здесь, в городе. В Химик как-то стало ездить уж очень не удобно да и далеко вроде.

Как ни странно, но старик-фарцовщик Гершель Самуэльевич за полтора месяца не нашел мне ни одного пациента, желающего поправить здоровье. Зато достал мне отличную зимнюю куртку «аляска» и всего за 120 рублей.

Пару раз я звонил в лесхоз Василию Макаровичу, чтобы узнать, как идет ремонт в моей «усадьбе». В начале декабря лесник в телефонном разговоре пообещал выбрать время и приехать за мной, чтобы я лично убедился, что всё идёт нормально. То ли он так пошутил, то ли подумал, что я ему не доверяю.

Когда я поведал Альбине про визит лесника перед новым годом и предстоящую поездку в Кочары в своё поместье, она тут же напросилась ехать со мной. Я, конечно же, согласился. Ей давно пора было познакомиться со своей будущей наставницей.

Дубки колдуну и оборотню я посадил как надо. И каждый вечер перед медитацией обрабатывал их заклинаниями. Кроме того, в цветочном и хозяйственном магазинах прикупил для них удобрений. К новому году дубки быстро проросли. А Альбина, заходя ко мне в гости, стала ни с того, ни с сего взяла за привычку по нескольку минут выстаивать перед ними.

— Мне кажется, что я от них энергией заряжаюсь, — объяснила она. — Как будто батарейку у себя меняю.

В рамках магического самообразования я закончил изучение учебника по некромантии. Для закрепления теории требовалась практика. Полигон в Астрале, конечно, хорош, но всё равно остается астральным. Как попрактиковаться да еще и в городе, да еще и учитывая мой возраст? Можно было сходить на кладбище, но днём там делать нечего. А ночью брать такси, чтобы туда доехать, а потом вернуться обратно? Или посетить больничные морги, но как?

Я опять задумался насчет помощника с обязательным автомобилем. И, как ни крути, кроме Устинова Дениса другой кандидатуры не находил.

Глава 37

Последствия незримого урагана

в отдельно взятом Управлении

Прошло четыре недели, почти месяц, как генеральский кабинет в Управлении КГБ занял полковник Киструсс. Уже закончилась кадровая чехарда, должности руководителей заняли новые сотрудники. Некоторые из местных, некоторые, такие как замначальника Управления, которое освободил Зотов, и начальник медсанчасти, пришли «варяги» — сотрудники из других регионов.

Лихорадка в Управлении, связанная с такой резкой заменой половины руководящего состава, пошла на спад.

Денису Устинову это, собственно, было интересно только с созерцательной точки зрения. Рапорт об увольнении задержался где-то «наверху». Зарплату платили исправно в полном объеме, включая все надбавки, что было очень странно. Обычно увольняемому, даже на пенсию по выслуге лет, пока документы на согласовании в Москве, выплачивали голый «оклад плюс звание» и ничего более.

На службу он приходил стабильно к 9.00, покидал стены Управления под завистливые взгляды пока еще коллег в 18.00. Компанию в служебном кабинете с ним вместе разделял тот же Ершов, уже четыре месяца находившийся в том же «подвешенном» состоянии — «в распоряжении отдела кадров».

Зуммер внутреннего телефона неприятно зажужжал около полудня, когда Денис уже поглядывал на часы, ожидая открытия столовой. Ершов отложил журнал «Огонёк» с кроссвордом.

— Устинов! — представился Денис, сняв трубку. Так было заведено: поднимая трубку внутреннего телефона, называть свою фамилию.

— Есть!

Он положил трубку на телефон, развёл руками, глядя на соседа по кабинету.

— В кадры? — спросил Ершов.

— К шефу, — ухмыльнулся Устинов.

— Интересно, зачем? — удивился Ершов. — Твой рапорт Лифанов подписал, в Москву отправили. Уговаривать поздно.

— Сейчас узнаю.

Устинов поправил перед зеркалом галстук, дернул щеткой больше для порядка, чем для чистоты ботинки.

— Красавец-мужчина! — осклабился Ершов. — Иди уж, а то заждался, поди, полковник-то…

В приёмной сидела неизменная и строгая Елизавета Ивановна, пожилая секретарша, «пережившая» уже третьего начальника Управления. Оперсостав, да и не только оперсостав, практически все сотрудники Управления её недолюбливали. Елизавета Ивановна «стучала», но только начальнику. Устинову уже было «до лампочки». Он равнодушно поздоровался с ней. Елизавета Ивановна кивнула в ответ и сообщила:

— Ждёт. Заходи!

Секретарша называла всех без исключения на «ты». Кроме начальника Управления, естественно.

Денис без стука приоткрыл тяжелую высокую дверь генеральского кабинета:

— Разрешите?

— Входите, входите, Денис Владимирович!

Начальник Управления полковник (до генеральских лампасов еще не хватало выслуги) Никита Павлович Киструсс отличался истинно богатырским телосложением при росте под два метра, всегда стригся наголо, чуть ли не под бритву. Глубоко посаженные темно-карие, почти черные глаза вкупе с нахмуренными бровями придавали ему пронзительный взгляд, который мало, кто из собеседников мог выдержать.

Киструсс неожиданно для Устинова встал из-за стола, прошел навстречу, с теплотой улыбнулся и пожал оперработнику руку.

— Здравствуйте, Денис Владимирович! — Киструсс указал на кресло возле журнального столика. — Присаживайтесь. Чай? Кофе?

Он сел напротив. Денис отрицательно покачал головой.

— Ну, как хотите. А я, пожалуй, чашечку кофе выпью.

Полковник встал, прошел к своему столу, нажал кнопку селектора и, прежде, чем сказать в него еще раз вопросительно взглянул на Устинова. Денис кивнул головой, мол, ладно, давайте, уговорили…

— Елизавета Ивановна, будьте любезны, два кофе, пожалуйста, — попросил Киструсс. — С сахаром.

Он взял со стола немного помятый лист бумаги, в котором Денис сразу опознал свой рапорт на увольнение, снова сел рядом в кресло. Рапорт лёг на журнальный столик. Денис с мысленной усмешкой увидел резолюцию бывшего начальника Управления «В ОК», потом чью-то затейливую роспись под записью « В приказ!».

Киструсс поймал его взгляд и пояснил:

— Ваш рапорт, уважаемый Денис Владимирович, согласован и подписан. Всё, в принципе, вы свободный гражданский человек. Осталось его передать в отдел кадров и вы можете получать расчет.

Полковник замолчал — в кабинет зашла секретарь с подносом, на котором стояли две маленьких чашки кофе и вазочка с сахаром. Елизавета Ивановна поставила поднос на столик, развернулась, вышла. Полковник поморщился, взял чашку с подноса, положил в неё кусочек сахара. Денис последовал его примеру.

«А ведь у бабки-то с новым начальником не сложилось! — подумал он. — Иначе бы баба Лиза чашки с подноса на столик поставила, ложечки разложила… А тут практически швырнула, как одолжение сделала!»

Киструсс сделал глоток и поинтересовался, словно между делом:

— Не передумали, Денис Владимирович?

— Никак нет, товарищ полковник! — Денис ухитрился ответить по Уставу, не вставая и не выпуская чашку с кофе из рук. Киструсс засмеялся:

— Ну, не надо так официально, Денис Владимирович! Мы всё-таки не на плацу!

— Нет, не передумал, Никита Павлович! — повторил Устинов, одним глотком опустошая чашку. Несмотря ни на что, «баба Лиза» кофе варила прекрасно.

Киструсс поставил чашку на поднос, посмотрел Устинову в глаза и сказал:

— Я вам предлагаю передумать, Денис Владимирович. Очень сильно и очень настоятельно.

Денис сжал губы в ниточку. Нечто такое он предполагал сразу же, как баба Лиза позвала его по телефону к шефу на прием.

— Я понимаю, — продолжал Киструсс, — вы разочаровались в службе, столкнулись с нечистоплотными на руку коллегами, в том числе, руководителями. Но это совсем не повод, чтобы бросать службу. Вы, в конце концов, давали присягу.

Устинов пожал плечами. Ввязываться в спор совсем не хотелось. Полковник в любом случае богаче опытом в подобных дискуссиях.

— Я предлагаю вам, — продолжал Киструсс, не обращая внимание на молчание собеседника, — должность помощника начальника Управления.

Денис замер, от неожиданности даже рот открыл. Полковник усмехнулся:

— Подполковничья должность. Майора вы получите сразу. Подчинение лично мне. Даже в моё отсутствие никто вами командовать не сможет. Должность подразумевает оперативную работу и допуск по высшей категории.

Киструсс замолчал, изучая реакцию Устинова. Денис опустил глаза. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. А этот кусок сыра, похоже, еще и салом смазали. Наконец оперативник не выдержал:

— Какой функционал меня ждёт? Уж больно заманчиво… Но ведь не просто так, верно?

— Не просто, — согласился Киструсс. — В твоих функциональных обязанностях будет, — он перешёл на «ты», — дружба с Антоном Ковалевым.

Устинов замер, растерянно улыбнулся. Полковник знал юного колдуна-целителя по имени и фамилии! Киструсс усмехнулся, угадав его мысли.

— Дружба! — повысил он голос, не давая Устинову возразить. — Ты должен с ним заново подружиться. Восстановить взаимоотношения. А то эти наши… бестолочи, — он замялся, подбирая подходящее слово, отвечающее критериям цензуры, — решили, что они тут цари и боги, что им всё можно! Распетушились долболобы! Пацана прогнуть под себя решили. Да еще к самому председателю полезли!

Киструсс встал, заходил по кабинету.

— Ковалёва надо оберегать, лелеять, обхаживать, как жених невесту-девственницу! — он встал перед Устиновым, глядя на оперативника сверху вниз. — Поэтому тебе предстоит прежде всего исправить ошибки, допущенные прежним руководятлами. Извиниться, в конце концов! Надо будет, я к нему съезжу извиниться. Понял? И, разумеется, помогать ему. Я не говорю, что потакать во всех его капризах, но у него наверняка возникают какие-то проблемы. Ты их будешь решать! Ясно?

Устинов криво усмехнулся. Он еще не дал согласия, а полковник его уже запряг! Киструсс снова словно угадал его мысли.

— Получены оперативные данные, что нашим пацаном уже заинтересовались иностранные разведслужбы, — сообщил он. — В частности, МИ-6. Резидентура в Москве получила задание проверить информацию в отношении паранормальных способностей некоего Антона, проживающего в Переславле. Выписку из информационного бюллетеня контрразведки я тебе дам. Она хранится только у меня.

— Извините, товарищ полковник, — с долей ехидства поинтересовался Устинов. — Разрешите вопрос? А откуда ж они узнали про Ковалёва? Каким образом?

Киструсс скривился, как будто съел что-то кислое и много:

— Большая вероятность, что произошла утечка из нашей службы. Этой проблемой уже занимаются соответствующие специалисты из соответствующего подразделения.

— Откуда тогда у наших такие полные данные на Ковалева?

Киструсс иронично хмыкнул:

— А вы не догадываетесь? Спиридонов.

— Понятно, — кивнул Устинов. — Раскололся по полной.

— Раскололся, — улыбнулся полковник. — Отнюдь! Спиридонов — сотрудник Первого главка, работает по оргпреступности, уголовным авторитетам, цеховикам с нелегальных позиций. Так получилось, что нынешние инквизиторы клюнули на него и привлекли для решения данной задачи. А вы его раскрыли.

Устинов виновато развел руками, так, мол, получилось.

— Ничего, ничего! — успокоил его полковник. — Умнее будет. Вывели его, заново легализовали.

Он посмотрел на оперативника:

— Ну, что? Вам этого достаточно для принятия решения?

Полковник вновь перешел на «вы». Устинов встал, выпрямился, но не вытянулся и ответил:

— Так точно, товарищ полковник! Достаточно.

Киструсс вернулся к своему столу, взял еще одну бумагу протянул Устинову:

— А это небольшой стимул для вас. Приказ о присвоении вам воинского звания «майор».

— Служу Советскому Союзу! — ответил Денис. — Разрешите еще вопрос?

— Слушаю, — Киструсс сел за свой стол, указав Денису место за приставным столом. Неофициальная часть закончилась. Начиналась работа.

— Я хотел бы знать, каковы дальнейшие планы Комитета в отношение Ковалева?

Киструсс пожал плечами, задумался:

— Честно говоря, не знаю. Во всяком случае, запирать его в бункере и препарировать в научных целях никто не собирается. Слава богу, нашлись умные и понимающие люди, — он криво улыбнулся, — и у нас. А то, знаете, один деятель даже предложил решить вопрос кардинально, мол, нет человека — нет проблемы. А это — уникальная личность с уникальными способностями.

— В общем, — подытожил он, — вопрос об использовании колдуна сейчас не стоит. Стоит вопрос об обеспечении его безопасности. И нам с вами предстоит его решать. Негоже, если его убьют или того хуже переманят или похитят представители нашего вероятного противника. А насчет его использования, могу сказать, что пока парень не повзрослеет, никто его трогать или в чём-то задействовать не будет!

— Хорошо, — согласился Устинов.

— Жду от вас развернутый план мероприятий по обеспечению безопасности объекта послезавтра к 17.00, — подытожил Киструсс. — Включая установление постов наблюдения в районе мест проживания и учебы объекта. И еще, заберите свой рапорт об увольнении. Хотите — порвите, хотите — сохраните себе на память!

— Есть!

— Ну, что, — поинтересовался Ершов, едва Денис вошел в кабинет. — Пакуешь вещи, сдаёшь удостоверение?

— Не дождёшься, — засмеялся Устинов. — Назначен помощником начальника Управления с присвоением воинского звания «майор»…

— Не свисти… — поначалу сказал Ершов, но потом протянул. — Ни фига себе…

Глава 38

Визит к директору лесхоза.

Телефонный звонок застал меня у двери, когда я уже обувал сапожки, зимние «кавнодавы» ленинградской фабрики «Скороход», купленные вместе с maman в ЦУМе. Приобрести что-нибудь получше, поудобнее, с одной стороны, «жаба душила» (за два месяца ни одной «подработки»!), с другой стороны, реально не было времени.

Время было 7.15. Пятница. Пора выходить, иначе на автобус можно опоздать. По трели звонка — сначала короткий, будто пробный, потом длинный, требовательный — я определил, что это межгород.

— Алло! — я поднял трубку. — Слушаю вас.

— Антон! — я узнал голос лесника. — Это Василий. Ты дома?

— В школу собираюсь, — хмыкнул я.

— Через два часа приеду. Помощь твоя нужна! Понял? Тут девочка богу душу отдать собралась. Обратно привезу.

— Понял, жду, — ответил я. Визит в школу откладывался. И maman с Альбиной уже уехали. Впрочем, лесник будет через только два часа.

Я дождался восьми часов, выждал еще десять минут — для «очистки совести» — набрал номер рабочего телефона Альбины.

— Алька! Ты хочешь с бабкой-ведьмой познакомиться?

Услышав восторженно-энергичное «да!», сказал:

— Отпрашивайся с работы немедленно и дуй домой. Только на сегодняшний день. Через час приедут гости из деревни. Но ждать они не будут, там дела очень срочные. Успеешь, возьму с собой.

— Уже бегу!

Следующим номером я набрал maman, объяснил, что мне срочно нужно в деревню.

— Мэм, потом всё объясню. Это очень срочно. Вечером вернусь!

Кстати, насчет состояния девочки я даже не обеспокоился. Если дотянет до моего приезда, значит, жить будет!

Альбинка ворвалась в квартиру практически вместе с Василием Макаровичем.

— Ну, что едем? — выдохнула она с порога. Из-за её спины выглянул лесник.

— Здравствуй, Антон! Собрался?

— Поехали! — согласился я и кивнул на девушку. — Она с нами поедет, ладно? Мы потом заскочим в Кочары, покажем её ведьме?

Лесник на секунду задумался, потом махнул рукой:

— Ладно, давай быстрее! Люди ждут.

Во дворе стояла серая «двадцать четвертая» «волга». Василий Макарович сел рядом с водителем. Нам с Альбиной достались места сзади.

— Лесхозовская служебная, — объяснил лесник. — На ней быстрее.

По дороге лесник, развернувшись в кресле почти на 180 градусов, рассказал, что десятилетняя дочь директора лесхоза позавчера гуляла с подружками по берегу реки, вышла на лёд и попала в полынью.

Вчера вечером у неё поднялась резко температура, стало тяжело дышать.

— Врач с поликлиники приходил, осмотрел, сказал, воспаление лёгких, — сказал лесник. — Понимаешь, Антон, у неё еще с сердцем проблемы. Врожденный порок сердца. Вызывали утром скорую, врачи руками развели. Говорят, надо в область везти, но испугались, что не довезут. Дескать, умирает девочка… Я тут про тебя вспомнил. Вот так.

Он отвернулся и вытер пот. Я заметил, что лесник сегодня явно был не в ладах со здоровьем. Аура прямо-таки высвечивала красным цветом. Багровела шея…

— У тебя горло не болит? — поинтересовался я.

Лесник отмахнулся. И карандашей-амулетов я ему давно не выдавал. Я сформировал и выпустил в него конструкт «айболита». Через минуту Василий Макарович обернулся и буркнул:

— Ты лучше силы побереги. Я-то домой приеду, травки попью и отойду. А девчушку спасать надо.

— Надо? Спасём! — усмехнулся я. — Ты про «карандаши» совсем забыл? Я б тебе с десяток приготовил.

— Да неудобно как-то, — смутился Василий Макарович. — Вроде как обходимся…

Альбина всю дорогу хмуро молчала, отвернувшись от меня и глядя в окно. Она так и не успела переодеться, как пришла с работы, и теперь ехала нарядной — в кожаной курточке с меховым воротником, норковой шапочке-«кубанке» и импортных сапогах. В таком наряде ехать в деревню было бы холодновато. Хорошо, что лесник на «волге» приехал, а не на «уазике». Да и по времени получилось доехать намного быстрее, практически за час с небольшим.

Уже на подъезде к Кутятино девушка заявила:

— Есть хочу!

— Сейчас, — кивнул лесник. — Уже приехали.

— Пока я поработаю, ты как раз успеешь перекусить, — согласился я.

Мы завернули в какой-то переулок, проехали еще метров пятьдесят. «Волга» остановилась у красивого большого деревянного дома, окруженного невысоким заборчиком.

— Нам сюда!

Сюда так сюда. Лесник пошел первым, я за ним, следом за нами, завершая процессию пошла Альбина.

— Вот! — объявил Василий Макарович. — Привёз!

Нас встретили в прихожей заплаканная женщина в старом халате и мужчина прямо-таки при параде — в костюме, белой рубашке, галстуке.

— Директор лесхоза Мамаев, — он протянул мне руку. — Димитрий Иванович.

Он так и представился — Димитрий.

— Антон, — ответил я, пожимая ему руку. Скинул с ног тяжелые «кавнодавы», повесил куртку на крючок. Прихожая была едва ли не больше, чем в нашей квартире. Приятно пахло деревом, смолой.

— Где больная? — бодреньким тоном и улыбаясь, поинтересовался я. — И где можно помыть руки?

Обстановка в доме была прямо-таки крайне нервозная. Внешне спокойный глава семьи, усталый мужик лет сорока, весь серый с кругами под глазами, держится на ногах из последних сил. А уж его жену откровенно лихорадило и трясло. И муж, и жена сразу получили у меня по конструкту регенерации, в данном случае, необходимых для восстановления сил. Меня проводили на кухню, одновременно служившую и столовой, к умывальнику. Я тщательно вымыл руки с мылом, вытер белым вафельным полотенцем и прошел в комнату, попросив Василия Макаровича:

— Проследи, чтоб мне не мешали! Никого не впускай, Макарыч! Совсем.

И закрыл за собой дверь, услышав в спину рыдание — мать всё-таки не выдержала.

Худенькая бледная девочка с закрытыми глазами лежала в постели под разноцветным лоскутным одеялом и тяжело дышала.

Рядом с кроватью на табурете стоял тазик с водой и куском белого вафельного полотна. Наверное, сбивали температуру мокрым полотенцем.

Не мешкая, я прямо от двери запустил в неё конструкт исцеления, вложив в него побольше «живой» силы.

Уже после этого снял тазик и сел на табурет рядом. Уже сразу после конструкта ребенку стало полегче…

Процесс исцеления занял немногим более пятнадцати минут. Вылечить воспаление легких оказалось несложно. Тот же самый конструкт исцеления, выпущенный мной с порога, на треть справился с болезнью.

Хуже дела обстояли с пороком сердца. Детское сердечко в магическом зрении выглядело ярко-красным шариком, который то набухал, наполняясь кровью, грозя вот-вот лопнуть, то сдувался и становился похожим на тряпочку. Багрово-черным был какой-то то ли узелок, то ли перемычка внутри этого надувающегося «шарика». Я протянул руку, задержал её над сердцем девочки, осторожно выпустил импульс «живой» силы в этот «узелок», который, как мне показалось, после этого стал немного светлее. При этом «шарик» сердца тоже немного изменил цвет и стал раздуваться меньше.

Минут через десять моих осторожных вливаний «живой» силы «узелок» посветлел настолько, что стал неотличим по цвету от сердца, которое приняло нормальный зеленоватый оттенок.

Пока я работал, совершенно не ощущал усталости. Но едва я закончил и попытался встать, как меня тут же «повело». Я чуть не рухнул — кружилась голова, накатила слабость, немного лихорадило. Я снова присел на табурет и крикнул:

— Макарыч! Зайди, пожалуйста!

Тут же, распахнув дверь нараспашку, в комнату ворвался лесник, за ним Мамаев. Девчонка спала. Я приложил палец к губам, изобразил максимально зверское выражение на лице и зашипел:

— Тссс! Ребёнок спит!

Отец остановился, замер, оглянулся, растерянно посмотрел на жену, стоявшую в дверном проёме, прижавшую кулаки ко рту, словно удерживая крик. Макарыч подошел ко мне.

— Помоги встать, — тихо попросил я. Он подхватил меня подмышки, помог подняться. Опираясь на него, я вышел из комнаты, подошел к столу, опустился на стул. За столом сидела Альбина с довольной улыбкой на лице и уплетала бутерброд с колбасой под чай.

— Чаю сладкого крепкого налейте! — сказал я. Лесник тут же воткнул мне в руки кружку с чаем. Я отхлебнул и зажмурился от наслаждения. Чай был именно такой — крепкий, вяжущий язык, и сладкий. Альбина протянула мне бутерброд — простой белый хлеб с толстым слоем масла и куском любительской колбасы сверху. Я не замедлил впиться в него зубами. Кайф! Сделал еще глоток и только тогда заметил, что отец с матерью на кухне отсутствуют, а со мной рядом Василий Макарович и Альбина.

— Ты им скажи, Василь Макарыч, — выдал я. — Что девчонка спит, нефиг её тревожить! Всё, здоровая она. Вылечил я её.

— Ага!

Лесник поднялся, направился в комнату.

— А ничего столик, — заметила девушка. — Классный такой. И стулья. Заметил?

— Ага, — я чуть не подавился, поспешно запив кусок хлеба с маслом чаем. Стол действительно был красив, даже монументален: из плотно подогнанных отполированных до зеркального блеска дубовых досок, у которых и рисунок совпадал. И стулья под стать ему — тоже тяжелые, из полированного дуба.

— Хозяин — директор местной лесопилки, — буркнул я. Чай быстро закончился. Вместе с ним и бутерброд. Настроение у меня поднялось. Сил тоже прибавилось. Я уже не однократно замечал, что стал восстанавливаться всё быстрее и быстрее. Сейчас вот прошло не больше пяти минут, а я уже практически «готов к труду и обороне».

На кухню (или столовую — два в одном) вернулись лесник вместе с хозяином. Нарисовался еще один тип — дедушка далеко за 60, в черном драповом пальто, без шапки, с куцым венчиком редких седых волос вокруг обширной лысины, востроносый. Под расстегнутым пальто виднелся белый халат. Местный врач что ли?

— Что вы с ней сделали? — сходу прицепился ко мне дед. Я отмахнулся, вопросительно взглянув на лесника, мол, это что за чудо? Василий Макарович сам недоумённо пожал плечами.

— Это наш доктор Семен Игнатьевич, — поспешил пояснить хозяин. — Заместитель главного врача районной больницы.

— Я — практикующий педиатр! — глядя на меня пронзительными глазками, заявил старичок. — Что вы с ней сделали, молодой человек? Я требую объяснений!

Я растерялся, не зная, что ответить этому назойливому, похожему на задиристого воробья, дедушке.

— Какая разница, что я сделал, — буркнул наконец я. — Девочка здорова? Здорова. Отстаньте от меня!

— Нет, — продолжал наседать дед. — Вы мне немедленно расскажете, что вы делали? Как можно разом вылечить воспаление лёгких? И куда делся порок сердца? Вы мне должны объяснить…

— Ничего я вам не должен! — отрезал я. — Отвяжитесь от меня! Нам пора.

Я кивнул Мамаеву, отойдём, мол. Но дед, как клещ, вцепился в меня, ухватив за рукав, и не отпускал.

— Стой! Стой, я сказал!

Мне это надоело, даже обозлило. Я выпустил в деда заклинание сна. Старичок тут же повалился на пол.

— Ой! — вскрикнула хозяйка. — Убили…

— Да спит он! — со злостью ответил я и повернулся к леснику. — Какого черта, Василий Макарович? Кто его позвал? Зачем тогда меня привезли?

Лесник ошарашенно пожал плечами:

— Не знаю, Антон! Меня Иван Палыч, — он указал на директора лесхоза, — просил тебя привезти. Зоя, вон, умирает… Я откуда…

— Извини, парень, — вмешался Мамаев. — Семена Игнатьевича вчера вызывали на дом. Он пришел, осмотрел, руками развёл… В больницу, говорит, в область везти надо. Но большая вероятность, что не довезем. Ну, сам понимаешь…

— Не понимаю! — отрезал я. — Какого хрена тогда меня везли сюда, от уроков отрывали?

Меня накрыла волна раздражения. Энергия «живая» и «мертвая», чередуясь, пошла по каналам. Сразу возникло жуткое желание уничтожить хозяев дома, лесника и вообще всех окружающих и разрушить всё на свете. Мгновенно лица людей вокруг словно потеряли резкость, превращаясь в размытые светлые пятна. Я сжал кулаки, едва сдерживая себя от этого порыва.

Внезапно кто-то сзади обнял меня, прижался ко мне. Я почувствовал, как чьи-то губы коснулись моей шеи, нежный укус под ухо. Чей-то знакомый нежный голос зашептал мне в ухо:

— Антошка! Тошка! Прекращай! Успокойся. Всё хорошо…

Наваждение схлынуло. Снова на меня навалилась слабость. Я сел на стул. Под ногами на полу валялся похрапывающий старичок. Мамаев с женой прижались спиной к стене. Лесник стоял поодаль со своим охотничьим ножом в руке. Меня что ли собрался резать? Альбина встала рядом и, успокаивая, гладила меня по голове.

— Мы не хотели, Антон! — выдавил Мамаев. — Мы его не звали…

Он показал на врача.

— Он сказал, что, если она до утра дотянет, можно попытаться в Переславль в детскую больницу отвезти, — подтвердила его жена.

— Девчонка жива, здорова, — буркнул я и объяснил. — Совсем здорова. Сердце я ей тоже поправил. Кормите её больше. Ей силы надо восстанавливать.

Подумал и добавил:

— А сейчас пусть спит, сколько влезет. Не будить ни в коем случае!

Альбина прижала мою голову к себе, куда-то в район между грудью и пупком. Я закрыл глаза, окончательно успокаиваясь.

— Антон! — позвал меня лесник.

Я отстранился. Альбина отошла от меня. Жена хозяина удалилась в комнату, закрыла дверь. Мамаев перешагнул старичка, сел напротив, где сидела раньше моя девушка.

— Сколько я вам должен? — спросил он. — Зойка — дочка наша единственная…

— Ничего вы мне не должны! — отмахнулся я.

— Он дом здесь строит, — влез в разговор Василий Макарович. Свой нож он уже спрятал куда-то в ножны под куртку.

— Мастера нужны? — поинтересовался Мамаев.

— Мастера есть, — ответил лесник. — Работают уже. Пиломатериал нужен по себестоимости.

— Без проблем, — пожал плечами директор лесхоза. — Скажешь мне, когда потребуется.

Лесник кивнул.

— Врачи сказали, что жена того… — поморщился Мамаев. — Рожать больше не сможет. Сам понимаешь, после этого единственное дитя… А тут…

Он смахнул набежавшую слезу, отмахнулся.

— Наверно, можно и жену твою вылечить, — сказал я. — Только не сейчас. Через пару-тройку недель. После Нового года будет самое то. У меня как раз каникулы будут.

Мамаев ошеломленно встал, недоверчиво вытаращился на меня, перевел взгляд на Альбину, потом на лесника. Тот кивнул в знак подтверждения, типа, мол, он такой, он может! Встал, подошел ко мне, ухватил мою руку обеими руками, затряс, приговаривая:

— Да я для тебя… Да ты такой молодец…

— Мы сейчас поедем ко мне в деревню с Василием Макаровичем, — ответил я. — Вернемся через пару часов, тогда «волгу» дашь обратно в город вернуться?

— Конечно! — яростно закивал головой Мамаев. — В чём вопрос? Машина сегодня в вашем распоряжении! И это…

Он протянул сумку.

— Это пироги, жена пекла. Чай в термосе. Сладкий, крепкий, как Макарыч сказал.

— Ладно, поехали! — лесник потянул меня за руку. — Время идёт, часики тикают. Нам еще обратно возвращаться.

Глава 39

Поездка в Кочары

До Коршево мы доехали вполне нормально. Мы с Альбиной даже замерзнуть не успели несмотря на то, что печка в машине, увы, не работала.

— У тебя глаза были черные и без зрачков! — тихо сообщила она мне на ухо. — Я так напугалась… А он, — она показала на лесника, — ножом тебя хотел вбок.

— Спасибо! — шепнул я девушке. — Что вовремя меня остановила.

— Сочтемся, — так же шепотом отозвалась она.

Было видно, что дорогу до села регулярно чистили от снега, песок на посыпку не жалели. Не то, что трассу, имеющую республиканское значение, от Переславля до Кутятино.

— Так я ж и посыпаю, — пояснил со смехом лесник. — В районное ДРСУ устроился на зиму полставки. Вот и катаюсь через день на «стотридцатом» («Зил-130») по району. Ну, основное место, конечно, здесь — до дома и обратно.

— Это, получается, дорога до деревни расчищена, так? — обрадовался я.

— Так ты ж в Кочарах дом купил, — усмехнулся лесник. — Туда я реже езжу.

Мы проехали Коршево. Я нахмурился и вполголоса выругался, заметив у церкви знакомую фигуру. На крыльце стоял отец Алексий, тот самый поп, что ходил к моей бабке, внушая ей, что я — исчадие ада. И ведь внушил гад! Так внушил, что я на следующий день убрался из деревни, дав себе слово, что больше здесь не покажусь.

Стоило только селу скрыться сзади, как «уазик» встал. Лесник ехидно улыбнулся и сказал:

— Давай, иди, дорогу открывай! Как Еремеич тебя научил.

— Какую дорогу? — подала голос Альбина.

Я вышел из машины, оглянулся. В кабине машины через лобовое стекло мне хитро ухмылялся Василий Макарович. Сидевшая на заднем сиденье Альбина прилипла лбом к боковому стеклу, пытаясь разглядеть, что я буду делать такого интересного. Я усмехнулся и мысленно махнул на них рукой. Еремеич, в конце концов, не оговаривал прятаться от кого-нибудь при произнесении заклинания короткой дороги.

— Откройся мне дорожка-дороженька до деревни Кочары короткая да гладкая! — скомандовал я.

Тут же резкий порыв ветра поднял тучу снежной крупы, швырнул мне в лицо. Я едва успел закрыть глаза. Всё равно, оказалось не очень приятно. По лицу словно холодным песком сыпануло. Вокруг завьюжило так, что видимость пропала совсем — я не различал машину, которая от меня была в двух шагах. И вдруг всё стихло, успокоилось, как будто ничего и не было.

А перед нами появилась расчищенная от снега чуть ли не до самой земли дорога. Я поспешно влез в машину.

— Поехали!

«Уазик» взревел и рванулся вперёд.

— Охренеть! — зачарованно воскликнула Альбина, разглядывая в окно лес, по которому мы ехали. — Так не бывает!

— Во как! — буркнул лесник, — Еремеич спит, а заклинание пути работает! Поделился бы, Антон, а?

Я отрицательно покачал головой:

— Сам попроси лесного хозяина, когда весна наступит!

Деревушка утопала в сугробах. Крыши брошенных домов едва возвышались из-под снега. Только три двора были более-менее очищены — оборотня, ведьмы и, разумеется, мой. К ним даже подъезды был чистые.

— Селифан постарался, — сказал лесник. Он остановил машину у его ворот.

Но сначала я с Альбиной направились к ведьме. Калитка неожиданно оказалась открытой. Старушка Цветана стояла на крыльце.

— Здрасьте, — поздоровался я. — Бабуль, вот привел к тебе свою хорошую знакомую. Поговори с ней, пока я похожу, просмотрю что и как.

И подтолкнул Альбину к ведьме, шепнув:

— Не бойся!

А сам направился к Селифану. Оборотень уже ждал меня у машины, о чём-то разговаривая с лесником.

— Пошли, посмотрим твои хоромы! — сказал он, обняв меня. — Давно не виделись!

— Мои или твои? — пошутил я, намекая на чьё имя приобретен дом.

— Это с какой стороны посмотреть… — ухмыльнулся в ответ Селифан.

Домовладение — сам дом и участок вокруг — уже окружал полутораметровый забор из плотно подогнанных друг к другу гладеньких досок. Смотрелось отлично.

— Штакетник поставили, — прокомментировал лесник. — Только покрасить не успели. Дожди начались.

Во дворе рядом со срубом был сооружен навес, под которым лежали толстые сантиметров по 5 длинные 6-метровые доски. Стены навеса с трех сторон закрывал брезент, прибитый к крыше. Мне понравилась такая хозяйственная бережливость.

Я, не останавливаясь, прошел к срубу, поднялся по крыльцу, открыл дверь, прошел подальше. Следом за мной зашли лесник с Селифаном. Внутри мне тоже всё понравилось.

Уже возвели внутренние стены, положили потолочные балки, вставили новые окна.

— Здесь будет кухня, печь поставим, — сообщил Василий Макарович. — Голландку. Здесь две комнаты. Хочешь зал, хочешь спальня. Сам потом определишься.

— Крыша высокая, — продолжал он. — Мансарду жилую сделаем. Отделку начнем, как снег сойдет. Внутри дома всё вагонкой отделаем, покрасим олифой. Потом, если захочешь, можно лаком покрыть.

Я показал кулак с большим пальцем вверх:

— Красота!

Василий Макарович довольно улыбнулся. Мы вышли на улицу.

— Баню пойдешь смотреть? — спросил он.

— Пошли!

Баня вышла просто загляденье. Только вроде как планировка-то другая была?

— Вход пришлось делать с другой стороны, — сказал Селифан. — А то пришлось бы заходить сразу в парную. Парную из кухни сделали, печка там стояла. Её разобрали, на старом фундаменте выложили другую. А из горницы сделали гостевую и помывочную.

— Главное, до холодов отделать успели, — кивнул лесник. — Мужики постарались.

— Отлично! — подтвердил я. Действительно, баню даже успели отделать липовой вагонкой, а на печке выложить каменку.

— Что, уже можно париться?

— А то! — улыбаясь остроконечными зубами, подтвердил Селифан. — Тем более, что у тебя есть, кому по спине веником постучать.

— Ладно, пойдем, — довольно сказал я. — Денег-то хватает?

— Хватает, — подтвердил Василий Макарович. — По весне еще сад почистим, старые деревья да кусты всякие выкорчуем.

— Дубки посадим, — добавил я. — Ваши дубки тоже хорошо принялись. Уже проросли, к апрелю надо будет высаживать.

— К апрелю? — удивился Селифан. — К апрелю снег не сойдёт!

— Я их морозоустойчивым заклинанием усилю, — успокоил я. — И вообще, с Еремееичем надо поговорить, обсудить этот вопрос. Может, по соседству действительно заповедную рощу посадить?

— Лесной хозяин счастлив будет, — ответил Селифан.

Альбина всё еще сидела у Цветаны. Мы подошли к дому. Селифан с лесником переглянулись.

— Я к ней не пойду! — заявил Василий Макарович. — Ну её к водяному!

Оборотень засмеялся. А вот он, похоже, он сдружился со старой ведьмой, несмотря на прежние разногласия. Хотя, какие разногласия? Военные действия! Ведьма извести его хотела! Чудом спасли перевёртыша.

— Твоя подружка, ты и иди! — Селифан шутливо подтолкнул меня в спину к калитке. Я пошел. Прошел по вычищенному от снега двору, взошел на крыльцо, постучал в дверь. Мне не ответили. Я открыл.

В сенях света, разумеется, не было. Я пошарил рукой по стене, нащупывая выключатель. Не нашел ни с одной, ни с другой стороны. Ладно. Взглянул вокруг магическим зрением. В сенях на полках, сколоченных еще при царе Горохе, стояли всякие горшки, кастрюли, ведра. На стене висели пучки трав, ремешки, мотки веревок. В общем, всё, что я у себя бы дома давно выкинул или сжёг.

Я шагнул к двери, ведущей в избу. Была еще одна — напротив. Она вела, скорее всего, на задний двор или в сарай, или в огород.

Потянул ручку на себя. На меня пахнуло теплом.

В деревнях в избах роль прихожих выполняла пристройка — сени. Дверь из сеней вела на кухню, служившую одновременно столовой. Кроме кухни в стандартной избе-пятистенке была еще комната — горница.

В нашей деревне бабка с дедом жила в таком же доме. Только горница была поделена на две комнаты, а к сеням пристроена еще холодная терраска, в которой я жил летом.

Цветана с Альбиной сидели на кухне за столом и пили ароматный чай. Я демонстративно повёл носом:

— Вкусно! А для меня найдётся кружка?

Цветана вскочила, засуетилась, приговаривая:

— А как же! Как же! Гость в дом, счастье в дом!

Налила мне в железную кружку настой из эмалированной кастрюльки:

— Садись за стол, Антон! Пей на здоровье!

В чае присутствовал зверобой, мята, тысячелистник и еще что-то, что конкретно, я разобрать не смог.

— Абрус молитвенный, волчье лыко и белена! — словно угадала мои мысли бабка и засмеялась неожиданно звонким заливистым смехом.

— Что? — не понял я. Волчье лыко и белена вроде относились к ядовитым растениям. На всякий случай я пустил в чай импульс «живой» силы.

— Да пей, пей! — улыбнулась Альбина. — Травяной сбор. Силу восстанавливает. Бабушка шутит.

Цветана села за стол. Я отхлебнул глоток, другой. «Чай» оказался совсем не чай, а действительно каким-то взваром, причем без сахара. Но, тем не менее, мне понравился. И реально бодрил не хуже кофе.

— Девочку в Кутятино лечил? — утверждающе сказала бабка. Выглядела, честно говоря, она далеко не бабкой. Пожилой женщиной под 60, ну, может быть, чуть постарше.

— Лечил, — согласился я и буркнул. — Взяла б да сама полечила.

— От лихоманки я бы её вылечила, — пожала плечами Цветана, — а вот с грудной жабой мне не совладать. Здесь чародейство нужно, а не ведовство.

— Ехать пора! — сказал я, допивая взвар. — Приятно было увидеться.

Цветана кивнула, протянула мне мешочек грамм под 200:

— Возьми! Будешь заваривать после чародейства. Он силу возвертает почище чая твоего!

— Благодарствую! — я кивнул и поднялся. — Поехали, Алька!

Уже у двери я поинтересовался у бабки:

— Возьмешь Альбину в ученицы-то?

Цветана широко улыбнулась, демонстрируя ровные белые зубы:

— Конечно! Зачем спрашиваешь?

— Антон! — меня толкнула в плечо Альбина. — Мы обо всём договорились! Я тебе по дороге расскажу.

— Ну, ладно!

Бабка пошла провожать нас на улицу. Неожиданно, стоя на крыльце, она вдруг в пояс поклонилась мне:

— Благодарю тебя, отрок, что помог мне! И со здоровьем-молодостью, и с ученицей, и в грех убийства не дал впасть.

Я буквально оторопел, открыл рот, не зная, что ответить. Потом, запинаясь, выдал:

— Какие наши годы! Сочтемся…

Селифан нас проводил до «разбойничьей тропы», как обозвал дорогу, по которой мы приехали в Кочары. При этом объяснять свои слова отказался.

В Кутятино мы с Альбиной пересели на «волгу». Лесник с нами не поехал. Только пожал руку, обнял и шепотом поблагодарил. А вот директор лесхоза товарищ Мамаев благодарил долго. Сжал руку и не отпускал её минуты три, рассказывая, какой я, оказывается хороший и отзывчивый человек, и прочее, и прочее, и прочее… В конце, с подозрением оглянувшись по сторонам, спросил, когда можно будет прислать за мной машину — жену полечить.

— Договоримся, Димитрий Иванович, — туманно ответил я. — Василий Макарович мои координаты знает. Все вопросы через него. И еще…

Упрямый доктор-старичок, пока мы катались в Кочары, проснулся и ушел. «Почистить память» ему я не успел. Поэтому предупредил Мамаева, чтобы он и его жена держали язык за зубами. А то не приеду! Директор лесхоза клятвенно обещал молчать как партизан на допросе.

Уже у подъезда дома водитель, прощаясь, протянул мне чем-то набитый рюкзак.

— Что это?

— Да так, — уклончиво ответил он. — Гостинцы деревенские…

Время было позднее, поэтому я потащил Альбину к себе:

— Будешь меня перед матушкой отмазывать! У тебя это хорошо получается.

Альбина хохотнула и согласилась.

— Кроме того, ты мне еще про свои переговоры с Цветаной не рассказала.

— Ладно, уговорил, шалун языкастый!

— Шалун? — усмехнулся я. — Так меня еще никто не называл!

Только Альбина, стоило ей сесть в машину, сразу уснула и проспала всю дорогу, так и не рассказав мне, о чём она говорила с Цветаной.

Глава 40

«Звезда» школы

Субботнее утро в школе началось с выяснения отношений с Лаврухой. Нина Терентьевна отловила меня перед первым уроком, минут десять меня чехвостила в хвост и в гриву, выясняя причину моего отсутствия на уроках. Оказалось, что у Натальи Михайловны была полугодовая контрольная по алгебре, причем, аж «министерская» — задания прислали из РОНО и т.д. и т.п.

— Я понимаю, что ты у нас «звезда», спасатель и прочее, — обозвала она меня. — Только смотри, не зазвездись, больно падать будет!

Я замер, поинтересовался:

— А с какого перепугу я стал «звездой»?

Лавруха криво улыбнулась:

— А разве нет? Чемпион, комсомольский вожак, учителя тебя трогать боятся… Людей спасаешь! Гэбэшники к тебе прямо в школу на уроки приезжают!

— Так это когда было? — я облегченно вздохнул. — Сто лет назад! И никаких комсомольских лавров мне нафиг не надо, Нина Терентьевна! И кого это я еще ухитрился спасти? Что вы в самом деле?

— Хватит ерунду молоть! — отрезала Лавруха. — Ох, смотри у меня, Ковалев, доиграешься! И никакой гэбэшник тебя не спасёт! Твоё счастье, что сегодня у директора и завуча выходной!

Она развернулась и ушла, оставив меня в недомуении.

— Какого хрена? — я повернулся к Мишке, который невозмутимо наблюдал этот спектакль в двух шагах.

— Так вчера в школу заявилась одна мадама в возрасте с сопровождением, — пояснил он. — Тебя искала. Типа, ты её спас. Перед ней и директор, и Малевская на задние лапки встали. Лавруха вся в истерике, тебя подорвалась искать, чуть ли не домой к тебе рванула. На меня наехали. А я ни сном, ни духом.

Я задумчиво почесал затылок, пожал плечами, вспоминая, кого это я мог спасти. Никто на ум не приходил.

— Бегом в радиоузел! — вывел меня из ступора Мишка, бросив взгляд на часы. — Через пять минут передачу надо включать!

Мы поспешили в кабинет директора. Под дверью нас уже ждала Ленка Воскрякова, которая готовила по субботам передачи о спорте.

Хорошо, что в субботу уроки были «щадящие» — биология, история, обществознание да факультатив у Лаврухи.

Сонная и вялая «биологичка» Миронова Марина Александровна даже не повернулась в нашу сторону, когда мы с Мишкой ввалились в класс после радиопередачи. Она вздохнула, бросила нам:

— Читайте 23-й параграф!

И ушла в себя, положив на стол перед собой толстенную книгу.

— Что это с ней? — спросил я у соседа Юрки.

Он в ответ пожал плечами:

— Не знаю. Что-то не в настроении!

Марина Александровна словно услышала нас, окинула взглядом класс, нахмурилась и опустила голову опять, как будто читая книгу. Но за пять минут она не перевернула ни одной страницы!

Я посмотрел на неё магическим зрением и покраснел. Оказалось обычное недомогание, которое бывает у всех женщин ежемесячно. Мне стало так неудобно, словно я подглядел за ней в туалете…

— Ты что? — удивился Юрка Никитин. — Тебе плохо, что ли?

Я справился со смущением, отмахнулся и кинул конструкт исцеления в «биологичку». Надо ж помочь человеку? Заклинание подействовало почти сразу же. Марина Александровна улыбнулась, повела плечами, с довольным видом захлопнула книгу.

— Ну, что, мальчики-девочки? — весело спросила она. — На чём мы с вами остановились?

Я мысленно ухватился руками за голову — вот ведь, помог, называется, на свою голову… Такая вот тавтология.

Лёха Рыков по прозвищу Кабан, шпана и хулиган из параллельного класса, на перемене после первого урока решил покурить в мужском туалете второго этажа. Так уж совпало, что дежурным учителем в субботу оказался Максим Иванович Карабалак, который к обязанностям дежурного относился почему-то достаточно ревностно. Во всяком случае, будучи дежурным, он каждую перемену старательно обходил все помещения школы, исключая разве что женские туалеты да женскую раздевалку при спортзале.

— Бычок в унитаз, сортир проветрить! — скомандовал Максим Иванович, узрев Кабана, смолящего сигарету. Кабан бросил взгляд на приятелей-одноклассников Папу и Вовку Гудаева, демонстративно сплюнул на пол и цинично бросил:

— Да пошел ты…

— Что? — взвился Карабалак.

— Что слышал! — оскалился Кабан. — Что ты вообще здесь ходишь?

Карабалак попытался ухватить Кабана за рукав, чтобы вывести его из туалета. Тот вырвался, ударив учителя по руке. Карабалак размахнулся, но сдержался.

— Что, — ухмыльнулся Кабан, — зассал что ли? Ну, врежь мне, врежь…

Они стояли рядом, друг напротив друга. Одного роста, Кабан даже поплотнее был, пошире в плечах. Карабалак вздохнул. Бить этого хулигана было себе дороже, а уйти означало «потерять лицо» да еще при свидетелях.

В туалет совершенно случайно зашли мы: я, Мишка и Андрэ. Сразу стало как-то тесно.

— Блин, Лёха, что за противозачаточные ты куришь? — поморщился Андрэ и пояснил. — После таких сигарет тебе ни одна баба не даст.

Обидевшийся Кабан без слов сразу же дал ему оплеуху. Мишка стоял ближе всех к Кабану. Он тут же попытался врезать ему в челюсть, но не получилось. Точнее получилось, но не сильно.

— Пойдем выйдем? — сразу вызверился Кабан.

— А пошли! — согласился Мишка.

— Я первый! — загорелся я.

— У нас не с тобой базары, — не согласился Кабан.

— Кавно надо топить еще в проруби! — не согласился я. — Со мной будешь разбираться!

И подмигнул Максиму Ивановичу. Так получилось, что мы втроём случайно (ну, как случайно, зима на дворе, а Мишка покурить захотел) зашли в «предбанник» туалетной комнаты и услышали разговор, точнее, его конец. Нас троих взбесило поведение Кабана. Андрюха первый рванул, чтобы осадить наглеца.

Я оттолкнул и Мишку, и Андрея в сторону и прижал Кабана к стене, упираясь ему в грудь рукой. В тесноте сортира драться было крайне неудобно, да и по-пацански как-то.

— Максим Иванович, извините, — обратился Мишка к учителю. — Можно нам побеседовать с Алексеем тет-а-тет, так сказать?

Карабалак хлопнул ему по плечу и, довольно улыбаясь (еще бы, избавили от такой щекотливой ситуации!), вышел, пробормотав:

— Вы тут это… Аккуратнее. И не курите!

Мишка хохотнул ему вслед. Но как только дверь закрылась, накинулся на Папу и Гудаева:

— Вон отсюда! Быстро!

— Да ладно! Чего вам надо? — приятели Кабана попытались было возмутиться.

— Стой, сцуко! — я тем временем вломил Лёхе поддых кулаком. Он задохнулся. Его друзья поспешно сбежали. С ними вместе вышел и Мишка — посторожить, чтоб никто «лишний» в туалет не зашёл.

— Это нечестно, — прохрипел согнувшийся Кабан. — Поддых бить!

— А на учителя наезжать честно?

Я ухватил его за волосы, выпрямил и продолжил:

— Он, сцуко ты паршивая, тебе ответить не может из-за своего положения. Его с работы моментом попрут. Ты ж, гад, первым его и вложишь.

— Я не стукач! — Кабан попытался меня оттолкнуть. Драться со мной он опасался.

— Правильно, ты хуже… — я отшвырнул его к окну. — Еще раз… Думаю, ты меня понял?

Кабан кивнул.

— Бычок подбери свой! — приказал Андрэ. — И в унитаз выбрось. Смыть не забудь.

Кабан послушно присел, поднял окурок, выкинул в унитаз и потянул за цепочку.

— Молодец! — сказал я.

Выходя из туалета, Лёха, криво улыбаясь, бросил, по-детски шмыгнув носом:

— Думаешь, если ты самбист и Фога твой кореш, ты центровым стал? Хрен тебе! И на тебя укорот найдётся.

Я усмехнулся и кивнул ему:

— Ну, ну…

В сортир зашел Мишка и достал сигарету.

— Не на улицу же бежать, — сказал он. Я открыл окно. Андрюха вздохнул и словно невзначай шепнул мне на ухо:

— Тоха, блин! У тебя глаза черные были. Ни белков, ни зрачков не видно. Одна чернота… Я чуть не обосрался.

Мишка то ли не услышал, то ли не обратил на его слова никакого внимания — он курил, высунувшись в окно почти до пояса.

Доброе дело безнаказанным не осталось. Следующим уроком у нас была история и как раз у Карабалака. Потом — обществознание и тоже у него. Прямо перед уроком учитель отозвал нас троих в сторонку, стесняясь, поблагодарил и предложил отпустить со своих уроков. Четвертым был факультатив у Лаврухи. Факультатив можно было и прогулять, чем мы и воспользовались.

— На дискотеку как? — поинтересовался Мишка по дороге. — Есть желание сходить? Или все, типа, городской, далеко ездить, друзья уже не друзья, а так, одноклассники?..

Я задумался. В принципе, дел никаких особо не было, одна учеба-медитация. Да и то maman дома, особо не помедитируешь. Учебник по некромантии я дочитал до конца. Нужна была практика. В рамках Астрала всё равно это не то.

— Пойду! — решил я. — Альбинку тоже позову. Вы как?

— Зови! — согласился Андрэ. — Только компании у неё не будет. Наши подруги вряд ли пойдут.

Однако моим планам не суждено было сбыться. Во дворе дома у своего подъезда я увидел знакомую «шестерку». Подошел ближе, и ко мне навстречу из машины, раскинув руки, вышел Денис Устинов. Ну, натуральный чекист: в черном пальто, темном одноцветном шарфе-кашне, белой рубашке и галстуке, которые аккуратно выглядывали ниже подбородка. И это в выходной день!

— Здорово, Антон! — он сначала пожал мне руку, потом приобнял. — Ты переехал и ничего не сказал.

— Кому я скажу? — отмахнулся я. — Ты ж уволился, координаты твои нынешние я не знаю.

Он махнул рукой:

— Не уволился я. Так получилось. Зато поувольняли остальных: и Зотова, и Стасова, и Зуйкова, и оперов, с которыми ты чуть в Москву не уехал.

— А Зуйков это кто? — спросил я, понимая, что от Дениса уже не отделаешься, и он приехал ко мне не просто так, повидаться. — Может, в гости зайдешь?

Устинов ломаться не стал, сразу согласился, только сходил к машине, вытащил оттуда бутылку вина и торт.

— Цветы как-то не с руки, — сказал он. — А в гости с пустыми руками не принято ходить.

— Пошли!

Дверь квартиры распахнулась сразу же. Я даже нажать кнопку звонка не успел. Maman, оказывается, наблюдала за нами в окно.

После всех обычных процедур — разулись, разделись, помыли руки — мы ушли в зал. Я прикрыл поплотнее дверь, предварительно попросив maman не мешать нам. Мэм фыркнула, как рассерженная кошка, но согласилась.

Новой мебелью мы еще не обзавелись, в зале, кроме разнокалиберных шкафов, стояли мой диванчик, кресло и письменный стол. Ну, еще старенькая табуретка.

Я указал Денису на кресло, сам уселся на диван. Он огляделся кругом, усмехнулся и заметил, угадывая мои мысли:

— Да… Шкапчик-то из категории «гей, славяне!»…

— Взял бы да помог обзавестись мебелями от мастера Гамбса! — почти обиделся я.

— А самому слабо? — Денис откинулся на спинку, положил ногу на ногу. — Попросил бы Гершуню, он бы в помощи не отказал.

— И сорвал бы свой процентик, — ухмыльнулся я. — Нехилый такой процентик. Процентище!

— Ну, не без этого, — засмеялся Денис.

— Ладно, рассказывай, — сказал я. — Зачем пришел.

Денис стал рассказывать. Поведал, про увольнения, последовавшие за моей «неудачной» (опять же, смотря для кого) поездкой в Москву. Про новые назначения, нового начальника Управления. Про свою беседу с ним и последовавший отказ от увольнения. Рассказал всё без утайки или что-то умолчал, я не понял. Но при этом ни разу не соврал. Это я увидел.

— Значит, поставил задачу подружиться, — задумчиво повторил я. — И помогать мне решать возникающие вопросы?

— Ну, ты-то не наглей! — с облегчением засмеялся Денис. Внутреннее напряжение, мучавшее его с начала нашей встречи, рассеялось.

— А то скажешь, подайте мне бочку варенья и корзину печенья! — пошутил он.

— Нет, — хищно улыбнулся я. — Мне машина нужна и права. Это, во-первых…

У Дениса вытянулось лицо:

— Ну, у тебя и запросы!

— Будет и во-вторых, и в-третьих… Ты не сомневайся!

— И в мыслях не было, — вздохнул Денис. — Резко ты старт взял: машину тебе и права…

— Я последнее время много езжу, — я пожал плечами, вспомнив о перспективах. — И на общественном транспорте как-то не с руки. Да и не ходит он по ночам.

— Так может, хотя бы первое время я тебя покатаю? — предложил Денис.

— Так ты ж потом всё своему начальнику расскажешь, так ведь? — нарочито печально спросил я. А сам подумал, что, в принципе, пусть рассказывает. Что он может рассказать, допустим, после ночной поездки на то же еврейское кладбище? Ведь он за мной не попрётся? А если и попрётся, то что он увидит в темноте?

Устинов помялся, потом предложил:

— Мы можем сначала договориться между собой, что можно рассказать, а что нельзя.

— Ладно, — решил я. — Там видно будет! Давай сегодня съездим в одно место?

— Давай! — тут же согласился Денис. — А куда и во сколько?

— Вечером, часов одиннадцать, — ответил я. — А куда, я тебе по дороге скажу.

Глава 41

Кладбищенская практика

К Альбине я заскочил сразу, как только уехал Денис. Она открыла мне, чмокнула в щеку и сходу мне объявила, что занята, что у неё сегодня дела и прочее, и прочее, и прочее. Я изобразил унылое выражение лица, на что она вздохнула и развела руками:

— День рождения у Иркиной подруги. Договаривались сходить неделю назад.

— Мужики будут? — строго спросил я.

— Будут, — засмеялась Алька. — Куда ж без них? Не переживай, я девочка примерная и своему жениху не изменяю. Даже в мыслях!

Я улыбнулся, обнял её:

— Знаешь, даже не сомневался! Ни капельки.

Она чмокнула меня в щеку, отстранилась и сказала:

— Цветана сказала, что от тебя моя сила растёт. А еще ты, если захочешь, у меня можешь её забрать совсем. Так что, — она засмеялась, — мне совсем не с руки с тобой расставаться!

Она же всю дорогу обратно из деревни проспала у меня на плече, а расспросить её о результатах разговора с ведьмой больше времени и не было.

— Да я, собственно, хотел тебя на дискотеку сегодня позвать, — сообщил я. — В Химик. Но у меня тут дела кое-какие образовались…

— Видишь, как у нас с тобой всё удачно, — заключила она. — Ладно, не мешай мне. Мне собираться надо, одеваться, накраситься. И насчет подарка что-то придумать…

Данный расклад меня порадовал.

Устинов приехал ко мне в половине одиннадцатого вечера. Maman уже легла спать. На всякий случай я подстраховался, выпустив в неё конструкт сна — чтоб не проснулась, когда я буду выходить или вернусь. Заклинания должно было хватить на четыре часа.

Я надел куртку, повесил за пояс нож, сунул в карман фонарик. Накануне проверил его работоспособность, заменил батарейки.

— Привет! — Денис ждал меня в машине.

— Привет! — ответил я. — Печка хорошо работает?

— Нормально! Не замерзнешь. Так куда едем?

— В Заречный.

— Это где Гена что ли живёт? — уточнил Денис.

— Туда.

Мы поехали. Денис вел машину аккуратно, не спешил, даже несмотря на то, что дороги в городе всё-таки чистили и посыпали. Тротуары были все в сугробах, а вот проезжая часть чернела асфальтом.

— Притормози возле кладбища! — попросил я.

— Какого? — удивился Денис.

— У еврейского, конечно! Здесь разве еще есть кладбища?

Денис скорчил удивленную мину, покосился на меня, но смолчал. Он остановил машину у самых ворот, тех самых, что были закрыты на тяжелый ржавый замок. Калитка, как и в прошлый раз, оказалась открытой. Только тропинки или дорожки на кладбище на этот раз не было вовсе. Всё напрочь было занесено снегом. И, как всегда, фонарей в округе не было и в помине.

— Ты туда? — скептически поинтересовался Денис. — Ноги переломаешь!

— Есть волшебное слово у вас, — ответил я. — Так надо.

— Надолго?

Я пожал плечами.

— И всё-таки? — настаивал Денис. — Мне тебя сколько ждать? Потом что делать? Тебе на выручку или бригаду «ух» вызывать?

Я задумался, прикинул. Далеко не пойду, снега намело уж очень много. Постою недалеко от входа. Взглянул на часы — без пяти минут полночь. Самое время.

— Минут двадцать, — наконец выдал я. — Если не выйду, сам не вздумай за мной идти, вызывай тогда свою бригаду.

Я вышел из машины. Ветер в лицо швырнул колючим снегом. Плюс ко всему еще и мороз не меньше минуса двадцати. Я поспешно зашагал к калитке, мысленно ругая себя за свои выкрутасы.

Перед калиткой привычно накинул на себя «каменную кожу плюс», шагнул вперед, в сугроб. Сделал шаг, другой, едва вытаскивая ноги из снега, которого было выше колен. Из-за этого я и не пошел далеко, прошел метров пять и остановился. Посветил вокруг фонариком. Ожидаемо вокруг стояла непроглядная темень.

Я посмотрел магическим зрением. Картина оказалась завораживающей. От земли в небо, вверх вились серебристые струйки, как пузырьки аэрации в аквариуме. Их было немного, всего четыре. Выглядели они красиво, притягивающе. Я даже было потянулся к одной, самой близкой, находившейся метрах в десяти от меня. Но, сделав шаг, чуть не упал в снег и пришел в себя.

Тут же прямо передо мной возник светло-серебристый шарик или сгусток, величиной раза в два больше теннисного мяча. Именно так в учебнике по некромантии описывался внешний вид души.

Шар (или сгусток) подлетел ко мне вплотную. Опять мне показался или послышался смех. Тот самый, призрачный, как колокольчик, который я услышал здесь полтора месяца назад, в прошлый раз, во время моего первого визита.

Только теперь я был теоретически к этому подготовлен. Я сформировал и направил в сгусток конструкт «оцепенение и временную привязку» из заклинаний учебника по некромантии, специально разработанных для неупокоенных душ, призраков и привидений. В магическом зрении это выглядело как раз как та самая «рука», которой я интуитивно ловил души цыгана, Устинова и Альки. «Оцепенение и временная привязка» ловили душу, привязывали её ко мне, держа рядом. Правда, после окончания действия заклинания, учебник рекомендовал развеять душу, по факту уничтожить, либо упокоить, то есть отправить на перерождение. Третий вариант, то есть возвращение души в тело, учебником тоже предусматривался, но только в присутствии мага жизни, оживляющего это тело. А ведь я это проделал интуитивно, практически на одних рефлексах/догадках…

После этого кто молодец? — Я молодец!

«Ухватив» таким образом «сгусток», сжав его в своеобразный «кулак», я ушел в Астрал. Именно так рекомендовал автор учебник по некромантии для общения с душами, а точнее разговора или их допроса. Почему допроса? Потому как душа солгать в беседе не может — такие вот особенности.

Понятно, что присутствие кого-либо в это время рядом, пока маг в Астрале, нежелательно от слова совсем.В данный момент была как раз та самая ситуация.

Теоретически я был подготовлен к тому, что я мог увидеть. В реальности у меня захватило дух. В серебристом астральном пространстве рядом со мной стояла маленькая девочка лет 6–7, не старше. Конечно, не сама девочка, а её призрак. В реальности душа из сгустка перерождалась в призрак после 150–200 лет существования, в привидение через 300–400. Причем, «сгусток» (шар) и призрак можно было увидеть только магическим зрением, а привидение уже проявлялось в реальности. Но, разумеется, только ночью. Учебник говорил, что привидения старше 800–1000 лет способны оказывать физическое воздействие — двигать и поднимать предметы, даже задушить человека.

— Ты кто? — несколько заторможенно спросил я. Реально, я растерялся. Сделал всё, как по учебнику. Впервые увидел душу, да еще и при этом общаюсь с ней. А что спрашивать, понятия не имею!

— Я Софа, — ответила она. — А ты кто?

Память тут же услужливо подсказала, как написано и даже особо выделено в учебнике, что нежити — ни душам, ни призракам, ни привидениям — ни в коем случае нельзя сообщать своё настоящее имя.

— Я школьник, — ответил я. — Меня зовут Иван.

Девочка улыбнулась, хихикнула, погрозила мне пальчиком:

— Ты не Иван, ты меня обманываешь! Ты ведь колдун. Какой ты школьник? Ты зачем сюда пришел, поймал меня, привязал к себе?

— В гости, — пошутил я.

— Ко мне в гости? — удивилась она и объяснила. — Других здесь нет. Давно уже никого нет.

— Почему? — тупо спросил я, не соображая, что еще можно спросить у неё.

— Хоронить перестали, — ответила она. — Да и то, как только кого хоронили, так они сразу уходили туда, — девочка показала пальцем вверх. — Даже поговорить со мной не хотели!

Софа по-детски шмыгнула носом:

— Даже папа и мама не захотели. А братика и сестренку здесь не похоронили, хотя они тоже умерли. Я это чувствую.

— А ты почему не ушла? — поинтересовался я.

Девочка потупилась, отвернулась:

— Я не захотела, испугалась.

Она замолчала. Молчал и я, не зная, что сказать в ответ. Вспомнил опять из учебника, что обычно не уходят на перерождение души самоубийц, потому что они развоплощаются, то есть окончательно умирают. И, кроме того, после смерти не уходят души, одержимые какой-нибудь целью, например, мщением. Вряд ли девочка относилась ко второй категории.

Я спросил чисто из-за того, чтобы поддержать беседу:

— А что за ручейки из земли вверх уходят, ну, выглядят как струйки, знаешь?

— Это из могил похороненных уходит мертвая сила. Я под эти ручейки встаю, у меня тогда сила прибавляется сразу.

— Это она так долго сохраняется? — удивился я. — На этом кладбище давно никого не хоронили!

— Сила на кладбище долго хранится. Всё зависит от того, кто похоронен. Здесь был один колдун. Его давно похоронили. Лет за сто до меня. Он тоже уходить не захотел. Сначала меня обижал. Потом мы подружились. А потом ему скучно стало: хоронить перестали, на кладбище никто не ходит, за ограду не выйдешь. И он ушел. А его сила до сих пор здесь.

Мне стало интересно. Получается, что я могу на кладбище себе пополнять некроэнергию?

Я вспомнил о времени, еще раз посмотрел на девочку-призрака.

— Я сейчас ухожу, но попозже обязательно приду! — сказал я.

— Приходи! — ответила она. — А то мне грустно, поиграть не с кем. Мальчишек летом напугала. Они ночью решили на кладбище придти. Так весело было!

Я вышел из Астрала. Светящийся шар по-прежнему был у меня в «руке». Я скинул заклинание отмены. На нежить оно другое было. Шар взмыл вверх, потом опустился, сделал круг вокруг меня, попытался удариться в меня, как будто протаранить. Сработала «каменная кожа». Вот сучка! Или это такая шутка с её стороны? И сколько ж лет она здесь лежит тогда?

Вообще-то учебник по некромантии рекомендовал после призыва развеивать душу. Потому что призыв оказывает на неё негативное влияние и она может попытаться в следующий раз попытаться завладеть душой мага или, при благоприятной ситуации (полночь при полнолунии) другого человека и, таким образом, вселиться в тело.

Увы, у меня рука не поднялась развеять или упокоить призрак девочки. В некромантии имелось заклинание, позволяющее упокоить дух самоубийцы, то есть отправить его на перерождение.

Я взглянул на часы. Прошло десять минут. Я направился к выходу, стараясь идти по своим следам. Только сейчас я почувствовал, как замерз. Снег набился в сапоги, начал таять. У калитки, на границе кладбища я «выключил» магическое зрение и зашагал к машине.

— Замёрз? — весело поинтересовался Денис, когда я залез в салон. — Быстро ты, однако. Я думал, подольше будешь.

— Ага, — сказал я, выбивая зубами чечетку. — «Взмэрз как Маугли!» И этого хватило. Прибавь градусов.

— Ну, и как там, на кладбище? — ехидно продолжил он. — Много восставших мертвецов видел?

Я мрачно посмотрел на него:

— Тебе, правда, интересно?

Он смутился, пожал плечами.

— Ни одного нет, — ответил я. — Зато видел одну душу. Пообщался с ней. Девочка маленькая.

— Да ладно? — не поверил Денис. — Правда?

— Что я тебе, врать что ли буду? — разозлился я. — Поехали домой!

Денис замолчал. То ли обиделся, то ли переваривал услышанное. Я начал потихоньку отогреваться.

— В следующий раз куда-нибудь поближе поедем, — заметил я.

— Поедем, — как-то спокойно, даже равнодушно ответил Денис.

— Не обижайся, — попросил я. — Реально замёрз, а почувствовал, только когда выходить стал. Полные сапожки снега набрал.

— Шефу что говорить? — не отрываясь от руля, спросил он.

— А расскажи всё, — махнул рукой я. — Даже можешь про призрака сказать. Ничего страшного.

— Как скажешь, — флегматично ответил он. — Когда в гости ко мне пойдешь?

— Давай запланируем на среду-четверг? — предложил я. — Вечером.

— Отлично!

Что-то ему от меня надо. Причём лично, а не по службе.

Глава 42

Блюдо, которое подают холодным

В общем зале кафе «Загородное», несмотря на обеденный час посетителей не наблюдалось. Тем не менее гости, директор магазина «Океан» Амельченко Владлен Георгиевич и заместитель начальника Советского РОВД майор милиции Калугин Василий Владимирович предпочли пройти в отдельный кабинет.

На столе не было ни капли спиртного. Оба собеседника, и Амельченко, и Калугин приехали в кафе на встречу без водителей.

Заказ у них был не особо выдающийся: у Амельченко суп-харчо, котлеты по-киевски, жюльен да овощной салат; у Калугина борщ, мясо по-французски, салат «Столичный». Плюс кофе каждому. Правда, кухня в кафе отличалась от аналогичных городских заведений Общепита, как отличается настоящий индийский чай от второсортного грузинского «номерного».

Впрочем, и тот, и другой приехали сюда больше побеседовать, чем пообедать.

— Втравил ты меня в историю, Владлен, — аккуратно вытирая уголки губ салфеткой, сообщил Калугин. — Девчонка эта, которая с твоих слов, слаба на передок, любовница директора завода и прочее, оказалась племянницей замначальника УВД. Да не просто замначальника, у нас есть и зам по кадрам, и зам по воспитательной работе, и зам по административке. А заместителя начальника УВД по оперативно-розыскной деятельности. По ряду позиций он даже покруче генерала будет.

Майор сделал глоток кофе и продолжил:

— Мои сотрудники, которые занимались этим делом, влетели по полной программе. Один увольняется, другой перевелся в район. Оба меня сдали с потрохами. Жду аудиенции…

Калугин криво улыбнулся, допил кофе, поставил чашку вверх дном на блюдце. Привычка у него была такая. Амельченко в ответ тоже улыбнулся, но вполне нормально.

— Забудь, — сказал он. — Прошло два месяца. Какая аудиенция? На тебя уже сто раз рукой махнули.

Директор магазина открыл портфель, вытащил из него и положил на стол пачку червонцев в банковской упаковке:

— Тебе за беспокойство. Со своими рассчитаешься сам.

Майор поспешно убрал пачку денег во внутренний карман.

— У этой кобылы есть любовник, ухажёр, — продолжил Амельченко. — Вот про него мне нужно знать всё: кто он, где работает или учится, где живет, с кем…

Он поднял руку, пресекая возражения со стороны собеседника:

— Только знать! Ничего больше. Ну, и фотографию его надо тоже. Вы ж можете, я знаю. У вас целая служба имеется.

Он перегнулся через стол и повторил, глядя майору в глаза:

— Только информация. Дальше я сам справлюсь. Понял? Получишь столько же.

Калугин обреченно кивнул. Он уже давно сидел на крючке, точнее, на зарплате у этого типа. Ежемесячно Амельченко платил ему сумму в два раза большую, чем он получал у себя по ведомости. Да плюс еще оплачивал всякие расходы по поручениям.

— И что потом? — спросил он.

— Не твоё дело! — грубовато ответил директор. — Меньше знаешь, крепче спишь! Дальше я разбираться буду.

Он сделал акцент на слове «я».

— Ладно, — согласился Калугин. — Сделаю, но не быстро. Тут надо немного выждать.

— И еще, — добавил Амельченко. — Паренёк этот очень ушлый. Поэтому своим людям скажи, мол, их цель обеспечить безопасность пацану, уберечь его от всяких там нехороших людей. Дескать, угрожают ему. Понял? И себя не подставишь в случае чего, и людей своих подстрахуешь.

Калугин усмехнулся и опять повторил:

— Только подождать надо. А то не дай бог Воронцов про меня всё-таки вспомнит… Тогда уж извини, Владлен, будет не до тебя и не твоих проблем.

Амельченко кивнул, соглашаясь. И буркнул вполголоса:

— Месть — блюдо, которое подаётся холодным.

Разумеется, Калугин его не услышал. А если и услышал, то сделал вид, что нет.

* * *

Вечером того же дня.

Квартира Амельченко.

— Я сегодня поговорил с нужными людьми, — вполголоса сообщил Владлен Георгиевич сыну. — Они разыщут этого шарлатана, соберут про него информацию. А потом подумаем, взвесим, прикинем, что и как.

— А до этого, что? — спросил Димочка.

— А до этого сидим на заднице ровно и не высовываемся, — отрезал Амельченко-старший. — Как тебе на новой работе?

Димочка пожал плечами. Он уже неделю работал на новом месте — на электроламповом заводе в ОТК. В отделе работали, в основном, женщины бальзаковского возраста. Появление молодого сотрудника, да еще и мужчину, в своём коллективе они восприняли по-матерински. Димочку сразу стали опекать со всех сторон, особо работой не загружать, даже подкармливать. А когда вызнали, что он еще и к тому же холостой, аккуратно стали подводить к нему своих многочисленных дочек, племянниц, да и просто знакомых.

— Нормально, — отозвался он. Страсть к Альбине уже поутихла. В основном, этому, конечно, поспособствовал страх расплаты за содеянное. Но присутствовало еще и желание отомстить, которое день ото дня становилось всё сильнее и сильнее.

— Пока не разберемся с её ухажером, — снова предупредил Владлен Георгиевич. — К девчонке никаких мер предпринимать нельзя! Уж очень странный этот парень. Как вспомню, прям мороз по коже.

Он зябко повёл плечами.

Дверь в кабинет открылась. В проёме показалась Аглая Стефановна:

— Мужчины! Прошу к столу.

Амельченко-старший и Амельченко-младший встали, направились в коридор. Димочка предусмотрительно пропустил отца вперёд. У двери Владлен Георгиевич обернулся и выразительно приложил палец к губам:

— Матери ни слова!

Глава 43

И снова утюги на подоконнике

Вызов в Москву застал Степана Никифоровича врасплох. И снова встреча была назначена на конспиративной квартире. Хорошо хоть, на той же самой, что на площади Ногина. Не надо искать.

Соблюдая все необходимые предосторожности от нескольких пересадок на метро и смены такси до долгого блуждания в нескольких универмагах с целью выявления возможной слежки, Степан Никифорович наконец добрался до нужного дома, поднялся на нужный этаж, нажал кнопку звонка. Встретил его тот же Кирилл, его непосредственный куратор, числящийся помощником патриарха по хозяйственной части. На этот раз куратор был в «джинсе», видимо, так требовала конспирация. Степан Никифорович, наоборот, приехал в черном драповом пальто, под которым были обычные серые брюки и темно-синий одноцветный свитер машинной вязки с горлом.

Кирилл отошел в сторону, давая Степану пройти, быстро закрыл за ним дверь, не забыв окинуть взглядом пустой коридор. И только после этого, протянул руку для рукопожатия и поздоровался.

— Проходи на кухню! — то ли приказал, то ли просто сказал он.

На столе уже стояли два бокала, неизменная вазочка с сушками и розетка с вареньем.

— Чай? Кофе? — спросил куратор, зажигая газ на плите под чайником.

— Кофе, — отозвался Степан Никифорович, прислушиваясь к своим ощущениям, — не выспался в дороге.

— Тогда оставайся здесь на ночь, — решил Кирилл. — А завтра обратно.

Степан кивнул. Честно говоря, он и рассчитывал на этот вариант. Уж очень его вымотала дорога. На поезд не оказалось билетов, пришлось ехать междугородним автобусом. Старый «Икарус» последний раз убирался, наверное, не раньше года назад. Рваные сиденья, казалось, насквозь пропитались вонючим затхлым запахом. Пыль толстым слоем покрывала всё внутри автобуса от подлокотников до подголовников, заставляя склонных к аллергии пассажиров непрестанно чихать и кашлять.

В конце концов где-то под Бронницами Степан не выдержал и, прищурив слезящиеся раздраженные глаза, покинул транспорт. Спустя полчаса ему удалось поймать попутку — грузовой «Зил-130», в котором он благополучно добрался до окраины Москвы — до станции метро Ждановская.

Степан Никифорович выпил бокал кофе, слопал пару сушек, в ожидании откинулся на спинку стула. Кирилл сделал всего пару глотков, отставил свой бокал в сторону, вытащил из кармана обломки карандашей, положил на стол:

— Работают!

— Что? — не понял Степан.

— Амулеты или артефакты, суть не важна, — пояснил Кирилл. — Работают!

— А я что говорил! — возмутился Степан.

— Мы должны были проверить, — невозмутимо продолжал куратор. — Убедиться.

— Ну и как, убедились?

— Убедились, — голос Кирилла даже не дрогнул. Он взглянул на Степана и расхохотался. Тот вздрогнул.

— Представляешь, карандаши поставили в святую воду, в церкви во время молебна стакан выставили перед иконостасом. А потом один, омолаживающий, вручили какой-то бабке Наташе, которая всю свою жизнь в церковной лавке торговала, другой, лечебный, дворнику Епифану, который воспаление лёгких подхватил.

Степан Никифорович сделал глубокий вдох, кивнул, успокаивая внезапно вспыхнувшее раздражение:

— О результатах можно не говорить.

Кирилл осклабился:

— А что ж не сказать-то? Бабка Наташа лет на двадцать помолодела, клюку отбросила. У неё зубы молодые вылезли! Так она службу заказала благодарственную, а потом полуночную на коленях отстояла. А Епифан на следующий день уже двор мёл как ни в чём не бывало.

Степан Никифорович символически сплюнул, покачав головой. Кирилл развел руками, мол, кто ж знал?

Он встал, подошел к Степану Никифоровичу и, глядя на него сверху вниз, сказал, иронично улыбаясь:

— Патриарх тебя лично просил…

Потом как-то замялся, отошел к окну и продолжил:

— В общем, нужны еще амулеты. Понимаешь, патриарх неважно себя чувствует. Он, конечно, виду не подал, но безусловно пожалел, что не сам ими воспользовался. Кроме того, там, — Кирилл ткнул пальцем вверх, — было, кому в уши дуть. Сам понимаешь, при «нём» столько всякой…

Куратор замолк, поморщился, продолжил:

— … шушеры крутится. Короче, Степан Никифорович, нужны «карандаши». Чем больше, тем лучше. За деньги не беспокойся. Сколько потребуется, столько дадим!

Степан Никифорович вздохнул тоже встал:

— Легко сказать «нужны», «чем больше, тем лучше». Вопрос — как? Каким образом? Я даже не представляю себе…

— А, может, стоит просто раскрыться перед ним, а? — предложил Кирилл. — У тебя с ним отношения ровные, доброжелательные. Подумай, пожалуйста. И не тяни. Надеюсь, ты понимаешь, чем вызвана моя просьба?

Степан Никифорович вздохнул. Он понимал.

Глава 44

Презент от Зинаиды Павловны

В понедельник, проводив maman и Альбину — они стабильно вместе стали выходить на работу, а порой и возвращаться тоже вместе — я стал собираться в школу. Следующий автобус, на который я садился, подходил на 15 минут позже. Утром в начале смены расписание общественного транспорта еще как-то соблюдалось. А вот после обеда, ближе к вечеру автобусы уже ездили, как придётся. Летом так вообще приходилось ждать иногда по часу, а то и по полтора. Хотя обозначенный в расписании интервал движения составлял 10–15 минут.

Несмотря на кошмарный внешний вид, сапоги и в минус тридцать не давали ногам замерзнуть. Меховая куртка тоже поддержала своё реноме и своего насквозь отечественного производителя — вологодскую фабрику имени какого-то там съезда КПСС.

На «космической» («остановка 'Улица космонавтов») в автобус подсела Ленка-Жазиль. Ехать стало немного веселее.

На конечной мы разошлись. Я направился к Мишке, Ленка — прямиком в школу.

— Скоро породнимся, — как-то буднично заметил Мишка.

— Что? — я остановился. — Не понял?

— Ты не в курсе? — удивился Мишка. — Дядя Юра даже с нами информацией насчет женитьбы поделился. Он же каждый выходной у вас пасётся.

— У нас?

Юр Юрич к нам, конечно, периодически заглядывал, но чтоб каждый выходной… А вот maman взяла за моду каждое воскресенье куда-то пропадать. Не скажу, что это мне не нравилось. Наоборот, я больше времени стал отдавать учёбе, то есть медитации, растениям — «вяленькому цветочку» и дубкам, которых у меня на окнах в квартире красовалась целая роща.

Вот и вчера maman принарядилась, накрасилась (хотя сейчас она в этом практически не нуждалась!) и с самого утра куда-то слиняла, чмокнув меня в щечку и посоветовав:

— Ужинай без меня!

«Ужинай без меня!». Я еще и позавтракать не успел. А тут — ужинай… В раздумьях я даже не среагировал, что там рассказывал Андрюха-Комар, к которому мы зашли по дороге.

— В радиорубку?

— Ага.

Сразу после раздевалки мы направились в радиоузел, который был в кабинете директора. Однако в этот день передачу нам проводить не дали.

В кабинете директора за своим столом сидел директор Иван Степанович Матвеев, за приставным столом разместилась завуч Людмила Николаевна Малевская.

— Савин, — после ответного приветствия сказал директор. — Иди на урок.

— А передача?

— Сегодня отложим, — махнула рукой Малевская. — А ты, Ковалёв, останься. Сядь, не отсвечивай!

Я пожал плечами и осторожно присел на стул сбоку у двери. Директор дождался, пока Мишка уйдет и закроет за собой дверь, и сразу в лоб задал вопрос:

— Откуда ты знаешь Зинаиду Павловну Наумову?

— Познакомились вот, — уклончиво ответил я.

— Как это познакомились? — повысила голос Малевская. Я развел руками, совершенно не желая отвечать. Ну, а что? Рассказать, как гэбэшники меня привезли к больной бабке, а я её вылечил? Вот и оставалось только выкручиваться.

— Что молчишь? — продолжала настаивать Малевская. Я вздохнул и уставился в пол.

— Ладно, — сказал директор. — Оставим это.

Он протянул мне черезстол сложенный тетрадный лист.

— Она приезжала в субботу, искала тебя. Оставила тебе записку.

Я встал, подошел к столу, забрал листок, развернул, прочел:

— 7−45–66. Антон, позвоните мне, пожалуйста. З. П.

— Извини, но я прочёл её, — повинился директор. — Мало ли.

Я кивнул. Я не видел ничего здесь такого постыдного. Тем более, что записка была не заклеена в конверте, а передана вот так, просто в сложенном состоянии.

— Ты не сказал, в каких ты с ней отношениях? — спросил Иван Степанович.

— Ни в каких, — ответил я. — Помог ей чуть-чуть и всё…

— Как ты ей помог? — влезла в разговор Малевская, перебив меня.

— Да так, немного, — опять уклонился я. — Я даже не знал, как её зовут.

— Она тоже не знала, как тебя зовут, — сообщил директор, — пока не увидела твой портрет в газете, где ты соревнования выиграл. Вот и приехала тебя поблагодарить.

— Знаешь, Антон, — снова влезла в разговор Малевская. — Ты должен поговорить с Зинаидой Павловной, рассказать ей о проблемах школы, о недостаточном обеспеченности учебными материалами, мебелью… Видишь, какая старая мебель, например, в кабинете директора?

Я поперхнулся и закашлялся. Самоуверенная наглость Малевской меня, мягко выражаясь, несколько удивила.

— Школа тебе дала образование, — самозабвенно продолжала Людмила Николаевна. — Научила тебя дружить, дала тебе путевку в жизнь, по которой ты вскоре пойдешь с высоко поднятой головой…

А я в это время вспомнил, как полтора года назад в восьмом классе меня в коридоре школы скопом избили тогдашние мои одноклассники Родионов, Мелешков и Баринов, которые в девятый не попали, пошли учиться в ПТУ. Причиной драки послужила та же «троянская Елена» — Ленка-Жазиль, на которую положил глаз Родионов. И как Малевская шла мимо меня, стоявшего с окровавленным лицом возле двери неработающего медпункта, поглядела на меня и молча прошла дальше.

— Полгода назад я лежал в больнице, — тихо ответил я. — Больше месяца. Никто из школы меня так и не навестил. Представляете, Людмила Николаевна?

Завуч осеклась, вопросительно посмотрела на директора. Иван Степанович едва заметно покачал головой.

— Ты должен понять! — повысила голос Малевская. — Всё-таки таких как ты здесь целая школа, шестьсот человек. За всеми не уследишь…

— Ту же Ирину Ерёмину помните? — грустно улыбнулся я. — На похороны ни один учитель не пришел. И почему-то одноклассникам запретили идти попрощаться с ней. Помните?

Малевская сжала губы ниточкой, нахмурилась.

— Я не буду ничего просить у Зинаиды Павловны, — продолжил я. — Ни для школы, ни для себя тоже. Зачем? У меня всё есть, всего хватает. Не надо заставлять меня попрошайничать. Я не нищий на паперти.

Малевская густо покраснела, замерла, беззвучно хватая воздух ртом, словно рыба, вытащенная из воды. Матвеев уставился в бумаги, как будто делая вид, что это его не касается.

— Извините, — я встал. — Мне на урок надо.

Не дожидаясь разрешения, я вышел из кабинета, комкая в руке злополучную записку. Безусловно, бабушке позвонить надо. Обязательно. Раньше надо было, да как-то всё откладывал да откладывал.

— И почему мы на этот раз опоздали? — ехидно поинтересовалась Наталья Михайловна. Первым уроком, как назло, была алгебра.

— Иван Степанович с Людмилой Николаевной нотации читали, — ответил я, виновато повесив голову. — Извините, Наталья Михайловна, так получилось.

Роскошная высокая молодая блондинка Наталья Михайловна Гревцова окинула меня подозрительным взглядом. Мне показалось, что она даже попыталась незаметно принюхаться ко мне, не тянет ли от меня серой. Серой не пахло.

— Проходи на место, — разрешила она. Но стоило мне поставить дипломат на стол, сказала:

— А, впрочем, постой. Давай-ка к доске и продемонстрируй нам свои знания…

Я продемонстрировал. С моей нынешней почти абсолютной памятью это было несложно. В течение пяти минут решил на доске три уравнения, которые она мне дала из методички (чесслово, основное время я потратил на написание цифр и знаков мелом на доске, чем на раздумья), отошел в сторону, давая возможность проверить.

— Садись, — наконец сказала Наталья Михайловна. — Четыре. Давай дневник!

Спорить я не стал. С некоторых пор я стал относиться к отметкам несколько философски.

Принёс дневник, положил ей на стол, встал рядом, ожидая, когда она поставит оценку и распишется. А пока она черкала у меня в дневнике ручкой, чисто из озорства пустил ей в поясницу медленную теплую живую силу, воздействуя на определенные интересные точки. Наталья Михайловна замерла, сжав губы, пошла пятнами и вполголоса через силу выдала:

— Прекрати, пожалуйста…

Я прекратил, едва сдерживая внезапно возникшее жгучее желание провести рукой у нее по волосам. Волосы у Наташки были замечательные: золотистые, волнистые, густые, длинные до лопаток. А еще от неё шла волна тоскливой обреченности. Впрочем, внешне это проявлялось со знаком минус — Наталья Михайловна оставалась энергичной, вроде даже веселой, улыбчивой, разве что немного рассеянной, заторможенной. Но, стоило ей присесть на своё место за учительский стол и спрятаться от нас за стойкой с учебниками и пособиями, улыбка с её лица сходила, а глаза наливались слезами.

Магическое зрение в её организме проблем со здоровьем не выявило. Её ярко-зеленый узел силы в районе солнечного сплетения остался таким же, как и три месяца назад — с грецкий орех. Я мысленно вздохнул — Гериса на неё нет!

Я сел на своё место, выложил тетрадь, учебник, линейку, ручку с карандашом. Ведь как в класс зашел, сразу к доске, к барьеру, так сказать. А Наташка точно чем-то озабочена.

— Ты что такой смурной? — мои размышления прервал Юрка, слегка пнув меня локтем в бок.

— Не знаешь, что это Натальей Михайловной? — спросил я. — Что-то она вообще какая-то сама не своя.

— Да… — отмахнулся Никитин. — Вроде кто-то у неё из родственников в больницу попал. Девчонки говорили, что слышали, как она отпрашивалась на сегодня, а её Малевская не отпустила, дескать, нет никого на замену.

— Ковалёв, Никитин! — негромко подала голос Наташка. — Вы мешаете, ребята. Потише, пожалуйста.

Я чуть не выпал в осадок. «Потише, пожалуйста» да «мешаете, ребята»… Эти выражения были явно не из лексикона Натальи Михайловны. Да и тон, которым они были произнесены настолько не соответствовал ей, что впору думать, что человека либо подменили, либо у неё в жизни что-то сильно не в порядке.

— Реально Натаха не в форме, — шепнул я Юрке. — А у кого можно узнать, в чем дело?

— У неё и спроси! — отрезал Юрка.

Спросить у неё, то есть у самой учительницы, не получилось. Как только прозвенел звонок, Наталья Михайловна сразу же вышла из класса, не забыв прихватить наш журнал.

Перемена после первого урока была длинной, целых 20 минут — первые классы завтракали. Я забежал в раздевалку, накинул куртку и, не переобуваясь (авось, не замёрзну!) выскочил на улицу. Добежал до булочной, где у входа висел аппарат таксофона, бросил монетку, набрал номер и дождался, когда снимут трубку:

— Алло! Зинаида Павловна? Добрый день. Это Антон Ковалёв…

Я не успел сказать дальше, был беспощадно перебит самым жесточайшим образом:

— Антон? Антоша! Как хорошо, что ты позвонил! Немедленно приезжай ко мне. Слышишь? Очень тебя прошу.

Я помолчал, давая старушке выговориться, ответил:

— Хорошо, Зинаида Павловна. После уроков сразу к вам…

— Паспорт у тебя с собой?

Может и случайно, но паспорт оказался у меня с собой. Уроки я отсидел как на иголках. Поначалу даже забыл про Наталью Михайловну. Вспомнил, когда Мишка перед четвертым уроком потащил меня в закрытый туалет на третий этаж — сам покурить, а меня постоять за компанию. Разумеется, в туалете обнаружился учитель истории Максим Иванович Карабалак. Мы поздоровались, пожали друг другу руки, а я вспомнил про Наташку.

— Максим Иванович, — попросил я. — Просьба у меня к вам.

— Излагай! — хитро усмехнулся историк.

— Надо узнать, что за беда у Натальи Михайловны Гревцовой, — сказал я.

— Так у неё сестра в больнице, — ответил Максим Иванович. — Велика проблема, то же мне…

— Надо узнать, что случилось с сестрой, в какой больнице она лежит, в общем, всё, что можно, — уточнил я.

— А зачем тебе это? — заинтересовался Максим Иванович.

— Действительно, зачем? — поддержал Мишка.

— Надо! — отрезал я.

— Пузырь, — обозначил цену историк.

— Договорились!

— Вперёд, в магазин! — сказал Карабалак.

— Нет, Максим Иванович, — ответил я. — Так не пойдёт. Утром деньги, вечером стулья.

— Тогда только завтра, — с тоской вздохнул учитель, уже обрадовавшийся возможности выпить. — У меня сейчас уроки.

Сразу после пятого урока, не дожидаясь ни Мишки, ни Андрея, я поспешил на остановку. Прошел мимо своего дома, бросив ностальгический взгляд на бывший свой подъезд. Немного кольнуло где-то в левом подреберье. Всё-таки я прожил здесь 16 лет — практически всю жизнь со дня своего рождения.

Скамейка пустовала. Неудивительно, холодно да и дела у старушек теперь имеются. Здоровья-то прибавилось.

До дома Зинаиды Павловны добрался быстро. Вспомнил и подъезд, и нужную квартиру. Дверь мне открыла невысокая статная пожилая женщина лет около 60-и, не старше. Окинув меня на пороге квартиры строгим взглядом, она широко улыбнулась, ухватила за рукав и затащила в квартиру:

— Антон! Антошка! Здравствуй, дорогой. Что ж ты меня забыл-то совсем?

Узнать в этой представительной строгой даме, одетую в официально-деловой костюм, умирающую бабушку было практически невозможно.

Она обняла меня, расцеловала в обе щёки, ввергнув в пучину недоумения. Я растерянно что-то пролепетал насчет учёбы, домашних забот, переезда…

— Раздевайся! — приказала она. — Мой руки и идём на кухню!

Я повесил куртку на вешалку, которую обычно можно увидеть только где-нибудь в кабинете, разулся, сунул ноги в безразмерные тапки. Помыл руки, вытер, прошел на кухню. Горничная (или как там её?) отсутствовала.

— А где ваша Злата?

— А зачем она мне теперь? — ответила Зинаида Павловна, наливая мне чай. — Если я сама со всем этим справляюсь. Я правильно помню, что ты любишь черный крепкий сладкий чай?

— Люблю, и кроме того, он хорошо силы восстанавливает, Зинаида Павловна, — ответил я. Старушка поставила на стол тарелочку с бутербродиками с красной рыбой, копченой колбасой и красной икрой.

— Ешь! У нас с тобой еще сегодня много дел, — заявила она. Я, честно говоря, напрягся. Никаких дел я не планировал. Зинаида Павловна не обратила внимания на мой вопросительный взгляд.

— Ешь, ешь! — отмахнулась она. — А я пойду позвоню пока.

Она вышла из кухни. Я слопал один бутерброд, другой, третий. Под чай да с учетом того, что время было обеденное, я съел штук пять, пока на кухню не вернулась хозяйка.

Она села за стол напротив меня, посмотрела мне в глаза:

— За тобой наблюдают товарищи из «хитрого дома». Ты меня лечил…

— Исцелял, — перебил я. — Я не доктор, чтобы лечить. Я исцеляю. Извините.

— Да, — согласилась она. — Исцелял. А они в соседней комнате были. Начальник отдела и начальник медсанчасти нашего Управления. Я так полагаю, они проверяли твои возможности.

— Я знаю, — я развел руками. — Сейчас уже в курсе. Тогда не знал.

— А если б знал, — она лукаво улыбнулась. — Помог бы мне?

— Скорее всего, да. О чем говорить, если всё уже случилось? История не знает сослагательных наклонений, — процитировал я нашего учителя.

— Понятно, — подытожила Зинаида Павловна. — Я, честно говоря, думала помочь тебе, если вдруг у тебя проблемы с ними.

Она жестом указала на потолок.

— Есть у меня друзья по старой памяти, — она усмехнулась. — В Москве. Могут помочь, если что.

— Не надо, — отказался я. — Вроде решили этот вопрос.

— Значит, вопрос всё-таки стоял? — продолжала опрашивать или допрашивать Зинаида Павловна. Мне это уже стало надоедать. Пора бы и честь знать. Я встал из-за стола:

— Спасибо большое, Зинаида Павловна. Накормили меня. Мне пора, извините, дела.

— Куда это ты, Антон? — возразила она. — Я еще не закончила. Впрочем, действительно, нам надо собираться.

Мы оделись вместе. Я, разумеется, подал даме пальто. Всё, как положено. Такое ощущение, что она этого ожидала. После этого побыстрее оделся-обулся сам. Мы вышли во двор.

— Сюда! — она указала на несколько капитальных гаражей из белого кирпича, стоявших в отдалении, и повторила. — Нам сюда.

У меня буквально отвисла челюсть. Она меня вела к гаражу? Зачем? Зинаида Павловна подошла к среднему гаражу, легко отомкнула замок, открыла настежь ворота.

— Паспорт с собой? — спросила она, не поворачиваясь ко мне.

— С собой! — озадаченно ответил я.

— Отлично!

В гараже стоял «глазастый» «Москвич-407» хищного серо-стального цвета. Зинаида Павловна ключом открыла дверь, ловко села на водительское сиденье, завела машину. «Москвич» завёлся сразу, с пол-оборота. Зинаида Павловна пару раз газанула, осторожно выжала сцепление, выгоняя машину из гаража. Остановилась, вышла.

— Что встал? — весело спросила она. — Садись рядом!

Я осторожно сел на переднее сиденье. Машина была, конечно, старой. Эдакая архаика, чуть ли не музейный экспонат, но тем не менее, находилась просто в идеальном состоянии: краска снаружи блестела, словно натёртая воском, ни скола, ни царапины, ни вмятины. Сиденья внутри салона отделаны кожей, а не привычным кожзамом.

— Нравится? — Зинаида Павловна, закрыв ворота гаража, уселась снова на сиденье водителя. — 17 лет, пробег 7 тысяч километров. Два комплекта авторезины. Сейчас вот стоит зимняя, импортная. Регулярное обслуживание в гараже облисполкома. Как тебе?

Машина была идеальной. А еще в ней было неожиданно тепло.

— Едем!

Зинаида Павловна плавно выжала сцепление, нажимая педаль газа. Мы выехали из двора на улицу.

— Это моя машина, — сообщила Зинаида Павловна. — Муж никогда не испытывал желания ездить за рулём сам. У него и прав-то не было. А я практически всё время ездила на служебных. Даже сейчас, после выздоровления мне по мере необходимости присылают транспорт с гаража облисполкома. Я же персональный пенсионер республиканского значения, почетный гражданин области. Если надо, мне выделяют машину из облисполкома. Представляешь?

Я кивал, не понимая, зачем она мне всё это рассказывает.

— И всё это вдруг в определенный момент оказалось мне не нужным, — продолжала она. — Ни пенсия, ни дача, ни квартира, ни машина, когда подвело здоровье.

Она резко затормозила, повернулась ко мне:

— Мы сейчас едем в комиссионку. Там директор мой приятель. Я хочу тебе сделать подарок — вот этот автомобиль.

Я замер от неожиданности и не нашел сказать ничего лучше, чем:

— У меня прав нет…

— Ерунда! — отмахнулась она. — Подрастешь, отучишься, сдашь, будешь ездить!

Я замялся. Подарок оказался слишком и дорогим, и неожиданным.

— Я не буду оформлять машину ни на твою маму, ни на папу, ни на кого из твоих родственников или друзей, — заявила Зинаида Павловна. — Только на тебя. Мне помог ты, а не кто-то из них. Да и рисковать не хочу. Мало ли…

Она вздохнула, скривилась, будто съела дольку лимона.

— Когда мне совсем плохо стало, — сказала она. — Все словно забыли, что я есть на свете. Из детей за целый год никто даже не навестил, не позвонил. Поэтому вот так!

Она газанула, трогаясь с места.

— У меня и хранить её негде, — буркнул я.

— А я тебе вместе с гаражом её подарю! — весело ответила она. — Ты мне жизнь подарил. Это ценнее!

— Вы с ума сошли, — продолжал бурчать я, огорошенный её заявлением.

— Так! — она сердито бросила на меня взгляд. — Хватит ворчать! Ты молодой, у тебя вся жизнь впереди. Тебе машина очень даже нужна! И не возражай.

Оформление автомобиля мы провели через куплю-продажу в комиссионном магазине. Зинаида Павловна остановилась прямо у дверей, наплевав на знак «Остановка запрещена», потащила меня за руку, как ребенка, прямо в кабинет директора. Я слова не успел сказать, как улыбчивая девушка забрала у меня паспорт и вышла, оставив нас в кабинете втроём — директора, Зинаиду Павловну и меня.

— Это он, — Зинаида Павловна мотнула головой в мою сторону. — Мой внучатый племянник.

Директор, высокий тощий мужчина с длинными седыми волосами, окинул меня пронзительным взглядом, кивнул:

— Я уже понял, Зин Пална!

И улыбнулся мне широкой улыбкой. Только что-то в этой улыбке было фальшивое, наигранное, ненастоящее. А определить, что, увы, я не в состоянии. Если бы он хотя бы что-то сказал, я смог бы понять, лжёт он или нет. А тут… Увы.

Я едва сдерживал желание уйти, чтоб побродить по магазину, неожиданно оказавшемуся большим, поглазеть на товары, а может, что и прикупить. Во всяком случае на одной полке я, пока меня бабка тащила к директору, успел увидеть два импортных магнитофона-двухкассетника.

Минут пять Зинаида Павловна и директор магазина, имя которого мне так и не назвали, обменивались малозначительными репликами насчет погоды, непонятных мне магнитных бурь, ломоты в суставах и прочих. Странно, но никакой ломоты в суставах у Наумовой быть не должно. Я тогда столько в неё вбухал магических сил, что её еще лет 20 даже насморк стороной обходить должен!

Снова зашла улыбчивая девушка, протянула нам два экземпляра договора, по очереди дала подписать их Зинаиде Павловне, потом мне. Протянула отпечатанные расписки: Наумовой про получение денег от меня, мне о получении автомобиля в исправной состоянии и отсутствии претензий. Зинаида Павловна протянула ей триста рублей тремя купюрами — комиссионные для внесения в кассу магазина.

— Едем! — она поднялась со стула. — Спасибо тебе, Коленька!

Ага, директора магазина, оказывается, звали Николай.

Мы снова уселись в машину.

— Гараж на тебя я сама переведу, — сообщила она. — Без тебя. Там проще: переписали в журнале у председателя кооператива хозяина, передали ключи и всё. Всё равно я им не пользуюсь. И машина пока постоит там. Ничего страшного с ней не случится.

— Ну, это уж слишком, — продолжаю ворчать я. Как-то всё неожиданно получилось. Решение моих проблем: машина плюс гараж — всё одним махом. Честно говоря, ворчал я не особо настойчиво, вдруг мадам поддастся моим уговорам и передумает?

— Завтра после уроков едем в ГАИ, — снова объявила она. — Надо же машину на учёт поставить, номера получить. Я договорюсь.

— Ага, — согласился я, вздыхая, слегка шокированный её энергичным напором.

— Документы и ключи я до завтра у себя оставлю, не возражаешь?

Я не возражал. Мы поставили машину в гараж. Зинаида Павловна закрыла ключом двери: сначала свою, потом мою.

Я огляделся. Гараж был большой: шесть метров в длину, четыре в ширину. Казалось, что машину можно было поставить даже поперек. И утепленный. Стены и ворота изнутри обшиты пенопластом. А в углу даже стояла небольшая самодельная печурка типа «буржуйки» с выведенной наружу трубой.

— Нравится? — улыбаясь, спросила Зинаида Павловна.

— Класс! — ответил я и поинтересовался. — Зинаида Павловна! Извините, конечно, но разве у вас болят суставы? По-моему, они в полном порядке.

— Да это я так, — засмеялась она. — Чтоб Николаю не обидно было. У него ревматоидный артрит. Эти мои заклятые друзья вообще давно меня похоронили. А тут я такая вдруг здоровая, помолодевшая, вся цветущая… На зависть всем. Представляешь, каково им?

Глава 45

Опять БСМП, опять травматология

На следующий день я летел в школу словно на крыльях, вдохновленный мыслью, что сегодня окончательно стану счастливым обладателем автомобиля.

Вчера я об этом промолчал. Не сказал ни maman, ни Альбине, заглянувшей на «вечерний чаёк», как она именовала посиделки по вечерам на кухне с maman, потом в зале со мной.

Не сказал ни Мишке, ни Андрэ. Зачем? А вот насчет прав решил поговорить с Денисом. Может, он сможет как-то помочь?

Была у меня еще одна идея. Научиться управлять машиной, а с Василия Макаровича или с Цветаны стрясти амулет отвода глаз, чтобы владельцы полосатых палочек меня не замечали.

Однако на первой же перемене меня отловил Карабалак.

— Бутылку принёс? — сразу же спросил он, пожимая мне руку. Я совершенно забыл о вчерашней просьбе.

— Деньгами возьмёте, Максим Иванович? — ответил я вопросом на вопрос, сунув руку во внутренний карман. Там у меня две «пятёрки» лежали.

— Давай! — Максим Иванович воровато огляделся по сторонам. Я сунул ему в ладонь купюру.

— У Натальи Михайловны брат под машину попал, — вполголоса сообщил он. — Лежит весь переломанный в гипсе в травматологии в БСМП. Не пошевелиться, ни в туалет сходить. Ему нужен постоянный уход. Гревцовой в отпуске за свой счет отказали. Она хочет написать заявление на увольнение.

— Пипец! — выдохнул я.

— Не то слово! — согласился Карабалак. — Если она уволится, у неё квартиру отберут. Она ж молодой специалист, обязана три года отработать после института. А её брат может окочуриться, если за ним ухода не будет. Там что-то вроде открытых переломов, нагноений, чуть ли не угроза гангрены…

— Что конкретно, я не понял, — продолжал он. — Жил в городе с матерью. А мать старая, еле, говорит, сама ходит.

— Кто говорит?

— Да Наталья Михайловна и сказала, когда заявление на отпуск за свой счет подавала.

Я вздохнул:

— А как его зовут хоть? Где конкретно лежит?

— Гревцов его фамилия, как и у Натальи Михайловны, — хмыкнул Карабалак. — Лежит где-то в детской травматологии, палату самому можно узнать, если что, по фамилии больного. Ну, что ты, как маленький?

— Так он, что, ребенок еще? — удивился я.

— Ну, не совсем, — покачал головой Карабалак. — 15 лет ему вроде. Почти ваш ровесник.

Рядом оказался Мишка. Он прислушался к словам учителя, потом тронул его за плечо:

— Максим Иванович! Дай ключ от курилки, а?

— У тебя ж был? — удивился Карабалак.

— Да я его дома оставил.

— Пойдём вместе, — предложил историк.

— Пошли!

Мишка потянул меня за руку, мол, пошли тоже.

Карабалак отошел открыть окно. Мишка шепнул мне:

— Ты ехать собираешься? Помочь хочешь?

— Наверное…

Мишка знал про мои способности. Видел, как я подлечил Андрея. И Наташке хотелось помочь. Жалко её и её братика. Даже мороз по коже прошел, когда себя вспомнил. Я ж тоже лежал в той же травмотологии. Подошел Карабалак, весело поинтересовался:

— Что задумали, шпана? Больше двух говори вслух!

— Вам это не интересно, Максим Иванович! — улыбнулся я. — Вас наши подружки не интересуют.

— Ну, почему же? — весело поддержал тему историк.

— У вас жена, библиотекарша, — добавил Мишка, затягиваясь «родопиной». — Серна, дети от Серны и еще от одной женщины в Ростове-на-Дону.

— Хотя бы с эстетической точки зрения, — возразил Карабалак.

Нашу дискуссию прервал звонок. Карабалак неторопливо закрыл окно, запер туалет. Мы же поспешили на химию. Молекула могла и не пустить за опоздание. На наше счастье она еще не подошла.

— Не составишь мне компанию? — предложил я Мишке.

— После уроков?

— Нет. Сразу после химии.

Мишка задумался. Было видно, что ехать ему не очень-то и хотелось. С уроков срываться, нарываясь на возможные неприятности. А мне нужен был напарник. Для подстраховки, помочь оклематься, на всякий случай.

— А поехали! — махнул рукой Мишель. — Прошвырнемся. Пирожки за твой счет!

— Вопросов нет, — обрадовался я.

Тут нас разогнала по местам Молекула.

— Сели все, быстро! — скомандовала она своим неприятно-скрипучим голосом. — Устроили базар…

Мы мгновенно рассосались по своим местам. Начался урок.

Андрюха-Комар, заметив, что мы собираемся уйти с уроков, увязался за нами. Он подхватил свой пластиковый дипломат, бывший предметом гордости у него и зависти у одноклассников года три назад, пока практически все, включая девчонок, не обзавелись подобными портфелями.

— Вы куда?

— В БСПМ, парня одного проведать надо! — сообщил я.

— А уроки? Геометрия? Биология? НВП — ладно, Петрович переживёт. Но, блин, Наташку прогуливать себе дороже…

— Так ты с нами? — отрезал Мишка. Мне Андрюху брать с собой не хотелось. Опыт показал уже, что не может он держать язык за зубами. Ладно, что-нибудь придумаем.

— Тоха пироги покупает! — с серьезным выражением лица добавил Мишаня.

— Еду! — довольно улыбаясь, решил Андрэ.

Мы погрузились в автобус. В это время они ходили полупустые: рабочий день уже начался, поток пассажиров схлынул. И с автобусом нам повезло. К остановке подошел не холодный «Икарус», а теплый пузатый львовский «ЛАЗ-695». Да и двигался он побыстрее, чем «Икарус-гармошка».

Перед тем, как направиться в больницу, я зашел в продуктовый магазин, благо он располагался рядом. Первым делом посетил бакалею, купил две больших шоколадки «Алёнка», потом в молочном отделе приобрел бутылку молока. От пятёрки остался рубль. На пирожки хватит.

— Лучше бы апельсинов купили или сок, — скривился Андрэ, увидев, что я купил.

— Идём!

В детскую травматологию мы поднялись, пройдя через приемный покой, минуя всякие посты с дежурными вахтёрами и гардероб. Удивительно, но в коридоре отделения было пустовато. Разве что медсестры со шприцами пару раз выходили из процедурного кабинета по направлению к палатам. Я взглянул на часы — половина двенадцатого. Врачи как раз обход закончили, начались процедуры: уколы, капельницы, прогревания всякие…

На посту сидела знакомая мне медсестра Зина. Я поздоровался с ней. Она подняла голову, взглянула на меня. Не узнала.

— А Гревцов в какой палате? — поинтересовался я, протягивая одну «Аленку».

Оказалось, что в той же, в которой лежал я — возле с реанимационным отделением.

— Только у нас сейчас посещение больных запрещено! — заявила Зина. — Процедуры, потом обед. После 16.00 можно.

— А мы не навещать, — нашелся я. — Мы за ним ухаживать.

— Что, все трое? — недоверчиво усмехнулась Зина.

— Не, — ответил я. — Я один. Они подождут.

— Ладно! Только халат возьми!

Медсестра указала на металлическую стойку-вешалку, на которой висели три условно белых халата, на самом деле посеревшие от времени. Я надел один, Мишка с Андрюхой остальные. Зина критически посмотрела на нас, качнула укоризненно головой, но промолчала.

— Мишель, Андрэ! — сказал я. — Ждите меня здесь. Миха, держи наготове шоколадку и молоко. Когда я выйду из палаты, мне будет очень хреново. Поэтому будешь меня реанимировать. Понял? Андрюхе не давай, как бы он не просил. Перебьется!

Мишка кивнул. Андрэ сначала слушал мои инструкции с открытым ртом, после последних слов сделал вид, что обиделся. Они сели на кушетку у медсестры за спиной, а я зашел в палату.

Надо же, Гревцов лежал на бывшем моём месте. Выглядел он… Ну, как может выглядеть человек, у которого рука и обе ноги в гипсе, другая рука в повязке с кровавыми пятнами? Да еще и непонятный корсет на грудной клетке. При всём этом запашок стоял в палате такой, что невольно начинались слезиться глаза: в разделочном цеху мясокомбината пахло приятней! Здесь же воняло отходами жизнедеятельности, кровью и еще чем-то кислым.

Что за корсет, я понял, взглянув на парня магическим зрением. Чуть выше поясницы у наташкиного братика был сломан позвоночник. Глаза у больного были закрыты, видимо, накачали его успокоительным да обезболивающим. Я вздохнул и привычно выпустил в пациента два конструкта — «айболит» и «хвост ящерицы». Организм парня их словно и не заметил. Привычно прибавляю силы в конструкты.

Переломы начинают сращиваться. Даже тот, что на другой руке под обычной повязкой. Оказалось, там открытый перелом причем со смещением. Ничего, его уже прооперировали. Правда, кровь всё еще продолжает сочиться.

Конструкты подействовали, а я принимаюсь за позвоночник, вливая живую' силу двумя ручейками выше и ниже поврежденного места. Процесс несложный, но муторный. Зато в магическом изображении видно, как сращиваются косточки, нервы и сосудики. Завораживающая картина, если бы еще не изматывал так сам процесс лечения.

К финалу я еле держался. Парень еще спал. Я не стал его будить. Сюрприз будет. Шатаясь словно пьяный, я встал со стула, направился к выходу из палаты. Не скажу, что процесс исцеления дался мне очень уж тяжело. Легче, чем, скажем, лечение Зинаиды Павловны или Дениса Устинова. Но, тем, не менее чувствовал я себя не очень. Держась рукой за спинку кровати, потом опираясь на стену, я добрёл да двери.

Прямо перед самым носом она резко распахнулась, и я лицом к лицу столкнулся с Натальей Михайловной.

— Ковалёв! Ты? — удивленно и почему-то гневно воскликнула она. — Какого…

Какого хрена, черта или еще кого-то там — она не договорила, с койки слабо, но внятно послышалось:

— Как же жрать охота… И в сортир! Есть кто-нибудь?

Я поспешно ретировался в коридор и в сторону, где меня ждали Андрей и Мишка. Андрюха подскочил ко мне, подхватил подмышки, помог присесть. Мишка сунул в руки развернутую плитку шоколада и открытую бутылку молока. Я откусил, прожевал, запил. Опять откусил, прожевал, сделал глоток молока. Пока я перекусывал, Мишка и Андрюха успели снять халаты и надеть куртки.

— Натаху видели? — поинтересовался я. — Надо успеть свалить, пока она не вышла.

Я передал Мишке почти пустую бутылку из-под молока, Андрюхе остаток шоколада и стал одеваться, не забыв повесить халат. Краем глаза я заметил, как Наташка выскочила из палаты с уткой в руках и направилась в сторону туалета.

Тем временем Андрюха доел мой шоколад.

— Вы чего здесь буфет устроили? — раздался до боли знакомый визгливый голос. Санитарка тетя Валя! Она же Баба-Яга! Я повернулся к ней, поинтересовался, ехидно улыбаясь:

— Всё пряники подворовываете у больных? Или на конфеты перешли, а?

Старуха потеряла дар речи. Зина за столом хихикнула, а ребята засмеялись.

— Валим! Валим! — озорно сказал я, подхватив дипломат, направляясь в сторону лестницы. Я уже почти пришел в себя.

— Хулиганы! — успела крикнуть нам в спину Баба-Яга. — Шпана!

Мы выскочили на улицу. Я застегнулся, допил молоко, отправив пустую бутылку в урну.

— Не успели тебя предупредить, — развел руками Мишка. — Наташка мимо нас просквозила, мы только рты раскрыли.

— Она нас не заметила, — добавил Андрэ.

— Зато со мной лоб в лоб столкнулась, — сказал я. — Хорошо, двери в коридор открываются. Иначе она бы мне точно в лобешник заехала бы.

— Ну, и как? — ухмыльнулся Мишка.

— Завтра узнаем!

— Ты пирогов обещал, — напомнил Андрэ.

— Какие пироги? — возмутился я. — Ты мою шоколадку сожрал!

— Чё там было-то? — удивился Андрэ. — На полтора укуса.

Подошла «пятёрка». На этот раз нам не повезло: им оказался «Икарус-гармошка», автобус, продуваемый всеми ветрами и совсем без отопления.

— Ты сейчас куда? — спросил Мишка.

— Домой, — ответил я. Про предстоящий визит в ГАИ я благоразумно умолчал. Андрэ обиженно отвернулся в окно, расставшийся с мечтой о халявных пирожках.

— Мне через пару остановок выходить, — сообщил я.

Мы пожали друг другу руки. Уже на выходе я услышал, как Андрюха крикнул мне в спину:

— Должок!

Обернувшись, я увидел, как он поднял руку с выставленным вверх указательным пальцем и пригрозил мне, имитируя подводного царя-злодея из кинофильма-сказки:

— Должок!

Глава 46

Гаишные дела

— Заходи, заходи скорей! — дверь распахнулась, стоило мне только раз нажать кнопку звонка. Зинаида Павловна ухватила меня за руку и втащила в квартиру.

— Как хорошо, что ты пораньше пришёл! — воскликнула она. Потом пристально посмотрела на меня, поинтересовалась:

— С тобой всё в порядке? Ты как себя чувствуешь? Ты весь белый!

Я попытался отговориться, что, мол, с мороза, замёрз, не получилось.

— Ну-ка, раздевайся, разувайся, проходи!

Она сама помогла мне расстегнуть куртку, кинула в ноги тапочки. Дождалась, пока я переобуюсь, и поволокла в зал. Усадила на диван, вытащила из секретера длинный черный эбонитовый ящик и стетоскоп, села рядом.

— Садись! Будем мерять давление.

Давление оказалось ниже нормы: 100 на 60.

— Ты себя нормально чувствуешь? — стала допытываться она. — Голова не кружится? Температура есть?

Она приложила свою ладонь к моему лбу.

— Да, нет. Лоб прохладный, — задумчиво заметила Зинаида Павловна. — Язык покажи!

Я послушно высунул язык.

— Нормально. Живот не болит?

— Нет.

— А в чем же тогда дело?

Подчиняясь её напору я, сам не зная, почему, рассказал ей всё о сегодняшнем происшествии. Может, из-за её напора, но скорее из-за искренней (ложь бы я увидел сразу) участливости.

Она внимательно выслушала меня, не задавая вопросов, хмыкнула, бросила:

— Пошли! У меня сегодня на обед не борщ, а сказка!

И потащила меня на кухню. Бабушка совершенно без комплексов, да еще и энергия прямо-таки бьёт через край.

Она усадила меня за стол, налила тарелку свеже-сваренного пахучего темно-бордового борща, поставила баночку сметаны.

— Ешь!

Сама села напротив, положила руки локтями на стол, упёрлась подбородком в ладони и, улыбаясь, посмотрела на меня:

— Всегда любила наблюдать, как аппетитно едят мужчины…

Я слопал борщ в один момент, тут же получил второе — тарелку с макаронами и подливкой.

— А вы, Зинаида Павловна? — спросил я. — Вы-то обедали?

— Конечно, — ответила она. — Я ж перед нашим выездом пообедала.

После макарон были компот и минут пять отдыха, пока Зинаида Павловна мыла посуду. Я попытался сам помыть, но был беспощадно отстранен.

— Ты гость! Сиди, отдыхай. Сейчас поедем.

Мы оделись, вышли к гаражу. Зинаида Павлова протянула мне ключи:

— Открывай сам. Тренируйся.

Ворота были закрыты на висячий и внутренний замки. И тот, другой отомкнулись очень легко.

— На зиму смазывай и суши! — по-хозяйски заметила она. Машина завелась с пол-оборота. Минут пять пришлось подождать, пока не разогреется двигатель. Как только двигатель разогрелся, Зинаида Павловна включила печку.

— Я вообще-то зимой никогда не выезжала, — сообщила она, выруливая из двора. — А когда заболела… Ну, как заболела? Организм «сыпаться» стал. Сначала сердце прихватило, потом суставы. А потом уже почки стали отказывать. Так вот после инфаркта я отлежалась и машину поставила на прикол, то есть на консервацию. Как в армии, знаешь? Хотя откуда тебе знать?

Она отмахнулась рукой, засмеялась.

— На чурбачки машину поставили. Колёса вывесили, даже резину выкрасили. Вот так.

— А когда ты меня к жизни вернул, — продолжила она. — Пришлось чуть ли не капремонт в гараже делать, чтоб её к жизни вернуть. Хорошо, что знакомые мастера еще остались, — добавила она.

До областного ГАИ ехать оказалось недалеко. Не мудрствуя лукаво, Зинаида Павловна подрулила к самому крыльцу.

— Выходим!

Она вышла, закрыла ключами обе дверцы. Тут же на крыльцо выскочил милиционер в погонах старшего лейтенанта, заорал:

— Ты, бабка, куда свою рухлядь ставишь? Совсем из ума выжила?

— Бабка? Из ума выжила? — Зинаида Павловна ошарашенно замерла, подошла к милиционеру. — Хамло деревенское! Глазки свои поросячьи разуй! Ты б хоть номер на машине посмотрел!

— Что мне твой номер? — продолжал старлей. — Убирай немедленно машину! Или я её прямо сейчас на штрафстоянку определю!

Я бросил взгляд на номера. Никогда на них внимания не обращал, а тут… Номера были «77−77 ПРА». На черном фоне.

Милиционер, брызгая слюной, подскочил в Зинаиде Павловне, хотел ухватить её то ли за рукав, то ли за плечо, но не успел. Я раньше швырнул в него конструкт поноса — проверенный, действенный способ нейтрализации противника, абсолютно не вызывающий подозрений.

Старлей тут же прижал ноги друг к дружке, присел, ухватился за пах, развернулся и на полусогнутых поплелся в здание. О его состоянии сообщил неприятный запашок. Зинаида Павловна повернулась ко мне, вопросительно подняла брови, мол, твоя работа? Я в ответ только пожал плечами, типа, ничего не знаю, я вообще мимо на лошади проезжал!

— Полезное умение, — бросила Зинаида Павловна, не глядя на меня. — И своевременное.

Она отвернулась и, гордо выпрямив спину, направилась в здание, скомандовав мне:

— Антон! За мной!

За барьером дежурный майор встал, поздоровался, назвал её по имени-отчеству, спросил о цели прибытия.

— Помните еще меня, — улыбнулась Зинаида Павловна. — А этот хам откуда взялся?

Дежурный вздохнул:

— Он вас не знает, Зинаида Павловна, вы уж извините…

— Понаберут по объявлению, — сморщила носик Зинаида Павловна. — Я к начальнику. Он, — она небрежно показала на меня пальцем, — со мной.

— Второй этаж напротив центральной лестницы, — сообщил майор. — Проводить?

— Я помню, — небрежно кивнула Зинаида Павловна. — Не надо, сами дойдем, чай, не маленькие.

В приёмной девушка-секретарь в форме сержанта милиции даже встала, приветствуя нас, точнее Зинаиду Павловну.

— У себя? — спросила Зинаида Павловна, после приветствия.

— Так точно, ждёт вас!

— Идём, Антон!

Начальник ГАИ, полный полковник милиции встал из-за стола и пошел нам навстречу через весь свой огромный, словно актовый зал, кабинет. Он бережно пожал протянутую руку Зинаиды Павловны, потом небрежно-вяло пожал мою руку.

— Присаживайтесь, уважаемая Зинаида Павловна! — слащаво улыбаясь, предложил полковник. — Вы прекрасно выглядите! Кофе? Чай?

Он знаком указал на глубокое мягкое кресло возле журнального столика. Сам же разместился в другом кресле напротив. Я огляделся, присел на стул возле приставного стола.

— Юрочка! — стервозно-приторно улыбнулась Зинаида Павловна, усаживаясь в кресле, — конечно, кофе! Но сначала хотелось бы решить один вопросик.

— Для вас, Зинаида Павловна, — напыщенно ответил полковник, — всё, что угодно, всё, что пожелаете!

— Желаю! — Зинаида Павловна выложила из большой сумки папку, открыла её. — Юрий Иванович! Это мой племянник.

Она показала на меня.

— Очень близкий мне человек, — и повторила, — ОЧЕНЬ близкий. Даже, пожалуй, самый близкий мне человек. Я хочу переоформить свою машину на него.

Она достала из папки договор купли-продажи из комиссионного магазина, товарный чек, несколько квитанций, документы на машину. Протянула ему.

— Машина у подъезда. Надеюсь, гнать её на досмотровую площадку не надо. Проверить номера кузова и двигателя можно прямо здесь.

— Да бог с вами, Зинаида Павловна! — отмахнулся рукой полковник, забирая бумаги. — Разумеется, здесь посмотрим.

Он встал, подошел к двери, приоткрыл, крикнул:

— Лена! Алмазова ко мне! Быстро! И сделайте два кофе, пожалуйста.

— Три кофе! — поправила его Зинаида Павловна. — Антону тоже, пожалуйста.

— Три кофе! — поправился полковник. Первым пришел Алмазов — неулыбчивый капитан лет 35-и.

Полковник указал ему на документы:

— Оформишь на него!

И показал на меня.

— Понял?

— Так точно! — капитан вытянулся. Забирая документы, спросил, обращаясь к своему начальнику:

— А паспорт его?

Я поспешно протянул паспорт.

— И номер оставьте прежний! — скорее скомандовала, чем попросила Зинаида Павловна.

— Зин Пална, — попробовал возразить полковник. — Ну, поймите же меня! Не положено ведь. Его ж утилизировать надо!

— Не положено? А вы положите, Юрий Иванович! — сверкнула глазами Зинаида Павловна. — Или мне с генералом с вашим поругаться из-за того, что вы этот вопрос решить не можете?

— Есть оставить прежний номер, — буркнул за полковника капитан и добавил вполголоса. — Учетную карточку перепишем да и всё. Первый раз что ли?

Зинаида Павловна протянула ему ключи:

— Машина у подъезда стоит. Сам посмотри там номера, голубчик. Хорошо?

Капитан кивнул и вышел. Секретарша принесла три кофе на блестящем подносе, расставила чашки на журнальном столике, поставила сахарницу. Я встал, взял себе чашку, насыпал в неё ложку сахара, размешал. Полковник пил без сахара. Он взял свою чашку, пригубил и поинтересовался:

— А как ваше здоровье, Зинаида Павловна? Ходили слухи, что вам совсем плохо?

— Было совсем плохо, — согласилась она. — Да Зуйков Петр Юрьевич, знаете его? — она сделала маленький глоточек, закрыла глаза от удовольствия и продолжила, — начальник медсанчасти у чекистов. Привез откуда-то из Москвы хорошего врача. Тот целую поэтапную программу лечения разработал. За месяц меня на ноги поставил. Прямо-таки волшебник какой-то!

— Вас уж почти схоронили, — мрачно подтвердил полковник. — А вы словно помолодели даже!

— Догадываюсь, — Зинаида Павловна сделала еще глоток. — Говорили, мол, кончилась «железная Зинка», так? Оказалось, совсем не так. Восточная медицина творит чудеса!

Она посмотрела внимательно полковнику в глаза и сказала:

— Я ценю, Юра, добрые взаимоотношения. И своих никогда не бросаю. Ты знаешь.

Полковник сразу посерьезнел, кивнул.

— А дети как? Виктор уже, я слышал, генерала получил? — спросил он.

— Уже генерал-лейтенант, — уточнила Зинаида Павловна. — Работает там же, у вас в Главке. На пенсию не собирается. А Костя, младший, так и трудится в посольстве в Канаде советником по культуре.

— А ведь никто, представляешь, никто к больной бабке нос даже не показал, — посетовала она. — Только вот Антошка со мной всё это время и сидел.

Полковник впервые с интересом взглянул на меня, пожевал губами, спросил:

— Учишься? Работаешь?

— Школу заканчиваю, — ответил я и с некоторой пацанской гордостью добавил. — Первое место по городу по самбо недавно взял. За «Динамо».

— Ого! — полковник покачал головой. — А куда думаешь идти учиться?

— Еще даже не думал, — ответил я. — Воронцов в школу милиции агитировал поступать.

Полковник поперхнулся.

— Разрешите? — наш разговор прервал капитан Алмазов. Он приоткрыл дверь, спросив разрешения, зашел, протянул документы — мой паспорт и серенькую книжечку, технический паспорт автомобиля на моё имя — и ключи.

— Вот! Всё готово. Можете забирать. Мы машину чуть подальше отогнали, чтоб не мешала выезду.

— Замечательно! — лучисто улыбнулась Зинаида Павловна и встала. Полковник тоже встал. На прощание они чуть обнялись, полковник поцеловал ей руку. Капитан Алмазов безучастно смотрел в окно.

— Ты позволишь, Антон, отогнать мне твою машину? — засмеялась Зинаида Павловна, усаживаясь за руль.

— Будьте так любезны, Зинаида Павловна! — отозвался я.

Она аккуратно загнала машину в гараж. Я закрыл ворота. Зинаида Павловна протянула мне ключи — от машины и от гаража.

— Гараж я завтра-послезавтра оформлю на тебя сама. Только оставь мне свой паспорт.

Я протянул ей свою краснокожую книжицу.

— Я так поняла, — сказала она. — Ты здесь недалеко живешь?

— Да, — согласился я, — рядом, Кропоткина, дом 7. Две остановки на троллейбусе.

— Знаю, — кивнула Зинаида Павловна. — Ведомственный дом химзавода.

— Уже не ведомственный, — заметил я. — Городу передали.

— Там квартиры хорошие, — задумчиво продолжила она и почему-то добавила. — Жаль, что ты не мой племянник…

Мы распрощались, договорившись созвониться через пару дней. Разумеется, я оставил Зинаиде Павловне свой домашний телефон.

Сердце колотилось, душа пела. У меня есть машина! Машина! И гараж! Еще бы права получить. Увы, выучиться на права на автомобиль можно было только с восемнадцати лет. На мотоцикл — с шестнадцати. И всё-таки я решил попробовать решить данный вопрос через Устинова. Может, он сможет помочь?

Дома было пусто. Maman еще не вернулась, хотя на часах уже было половина седьмого. Последние дни она стала задерживаться по вечерам. И при этом приходила вся веселая, возбужденная, в хорошем настроении. Видимо, она действительно решила устроить свою жизнь с Юр Юричем.

Я вышел в коридор, нажал кнопку звонка квартиры напротив. Выждал с полминуты, нажал снова. Тишина. Альбина тоже отсутствовала.

Я вернулся, сел на табурет возле тумбочки с телефоном, взял трубку, по памяти набрал номер рабочего телефона Устинова.

— Алло!

— Слушаю вас! — Денис был еще на работе.

— Как дела? — поинтересовался я. — Чем занимаешься?

— Что случилось? — голос Устинова сразу стал серьезным.

— Ну, почему сразу — случилось? — хмыкнул я.

— Почему? Ты ж просто так не позвонишь! — ответил он. — Если куда ехать, то завтра. Я сегодня домой пораньше обещал придти.

— Или что-то срочное? — вдруг поинтересовался он.

— Да нет, — ответил я. — Ничего такого. Вопросик есть один интересный.

— Давай завтра пересечемся? — предложил Денис.

— Давай, — согласился я. — Приедешь ко мне домой часа в три?

Пользуясь отсутствием maman, я помедитировал. В этот раз мне достался учебник по основам конструирования. Я сначала недоверчиво покрутил в руках толстую книженцию формата А3 размером с советский энциклопедический словарь, посмотрел на «полку» библиотеки. Там стояли еще книги, но все мои попытки взять что-то другое оказались безрезультатными. Рука свободно прошла сквозь переплет. К тому же прочесть, что там написано, на переплетах, я не смог. Стало быть, будем грызть гранит основ конструирования.

В общих чертах учебник в какой-то степени напоминал раздел геометрии — стереометрию в плане конструирования многогранников и многоугольников. И плюс еще изучение точек приложения сил и их влияние на действия конструктов.

В аннотации я прочел, что это учебник для адептов 5-го года обучения. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Я-то даже года не учусь!

В общем, на этот раз меня хватило на изучение только предисловия и вводной части. И я в очередной раз задал себе вопрос, кто же занимается моим образованием в Астрале? Кто регулирует «учебный процесс»? Книжки умные подкидывает? Вспомнил «комедию Гайдая и усмехнулся — 'меня терзают смутные сомнения»…

Maman заявилась домой в половине одиннадцатого. В хорошем настроении. Обнаружив мою хмурую физиономию, она потрепала меня по голове, взъерошив волосы на макушке, и довольно сообщила:

— Были в кино, потом в кафе.

— Ходи, ходи, — пробормотал я в ответ. — Наслаждайся жизнью. Замуж выйдешь, будешь дома сидеть.

— С чего это? — нахмурилась maman.

— Денег жалко будет, — объяснил я. — Сейчас они не наши, не семейные, а ухажера твоего. Поэтому не жалко.

Maman хихикнула и удалилась в комнату.

— Я ужинать не буду! — прокричала она через дверь. — Мы с Юрочкой покушали. Надеюсь, ты тоже.

Я только развел руками.

Глава 47

Когда гость лучше татарина

Вопреки моим ожиданиям день в школе прошел без особых приключений и происшествий.

Директор утром поздоровался как обычно, как будто и не было накануне беседы насчет Наумовой. Малевская продефилировала мимо, не замечая меня и не отвечая на моё приветствие. Впрочем, не со мной одним она так «общалась». Наталья Михайловна Гревцова на своей алгебре меня по-прежнему не замечала. Но при этом не стала проверять и домашнее задание у всего класса.

После второго урока мы с Мишкой сходили на третий этаж, составив компанию Максиму Ивановичу. Андрей куда-то слинял.

— Сто пудов с Лариской где-нибудь трётся! — ухмыльнулся Мишка на мой вопрос. — В субботу дискотека. Может, и уломает.

— Эх, молодёжь! — свысока хмыкнул Максим Иванович. — Позажиматься, поцеловаться… Чисто дети! Как давно это было!

— Когда на новоселье позовёшь? — неожиданно спросил он у меня. — Зажал банкет?

— Точно! — поддержал его Мишка. — Забыл про друзей совсем!

— Денег нет, — буркнул я. — Как только, так сразу. Ограблю директора водокачки…

На этом наши прении окончились. Прозвенел звонок. Максим Иванович пошел закрывать окно. Мы направились в кабинет литературы к Лаврухе на урок.

Уроки давно уже превратились в разбор билетов и решение всяких задач. Во всяком случае по литературе, русскому химии и физике. Нина Терентьевна нас еще натаскивала писать сочинения на различные темы. На каждом уроке литературы мы последние пятнадцать минут всем классом под её чутким руководством устно «писали» сочинение.

— Ладно, — говорила Лавруха. — В школе вы напишите как напишите. Трояк всем гарантирован железно. Кто напишет получше и поизобретательнее и без ошибок — получать четыре и пять. Но мальчики-девочки! Вам же в институты поступать! А там, в любом вузе сочинение в числе обязательных предметов. В том числе военных училищах! — она грозно нахмурила брови, бросив взгляд на Зеленчука и Артамохина, которые собирались поступать в военные училища.

— А вы шляетесь, неизвестно где! — она ткнула пальцем в меня. — Уроки прогуливаете. Ковалев, Савин, Комаров!

Мы дружно встали.

— Почему вас вчера не было на моём уроке?

Мы замялись. Нашёлся Андрюха:

— Мы в политех ездили! Узнавали, какие учебники нужны и в библиотеку ходили.

— А почему надо было ехать именно в учебное время? — не унималась Нина Терентьевна.

— Так учебный отдел в политехе работает до двух часов! А институтская библиотека до пяти.

— А почему не отпросились у меня? — продолжала допытываться Лавруха.

— Так вы б не отпустили, Нина Терентьевна, — пожал плечами Андрей.

— Все трое дневники мне на стол! — рявкнула Лавруха. Что, что, а рявкать она умела. После её рыка даже самые отпетые шпанюги вели себя, как шелковые.

Отбрехаться у нас не получилось.

— С тебя двойная порция пирожков, — буркнул в мою сторону Мишка. — С учетом вчерашнего.

— Тройная! — тут же отреагировал Андрэ.

У меня был всего один рубль… Ладно, проживём!

Мне в данной ситуации было легче всего. Моя maman дневник проверяла крайне редко, на двойки и всякие записи о неудовлетворительном поведении только вздыхала и разводила руками. В большинстве случаев этим дело и заканчивалось. Я торжественно обещал больше так не делать (в т.ч. не получать плохих отметок) и сразу был прощён.

Мишкины родители тоже относились к поведению сына и оценкам вполне лояльно, поэтому мой друг иногда позволял себе даже прогуливать уроки.

Нина Терентьевна не ограничилась отобранными дневниками. Первым к доске пошёл я раскрывать образ Макара Нагульнова из «Поднятой целины». Раскрыл на четыре с минусом. Мишке достался дед Щукарь, а Андрюхе Варвара Харламова.

В общем, мои друзья-приятели получили по трояку в дополнении в записи о прогулянных вчера уроках. Если Мишка махнул рукой на свою оценку, то Андрей расстроился, распереживался.

На остальных уроках меня не дёргали. Я старался не отвлекаться. Душу грела мысль — я теперь самый настоящий автовладелец! Эх. еще бы научиться ездить…

В раздевалке к нам подошла Ленка Крутикова. Та самая Жазиль, моя любовь в девятом классе.

— Антон! Ты домой? Поедем вместе?

— А твой Димка не заревнует? — спросил за меня Мишка.

— Мы через столовую, — добавил Андрей. — Тоха сегодня пирогами всех кормит.

— Надеюсь, мне тоже обломится, — засмеялась Ленка.

— Пошли! — согласился я.

Однако спокойно нам уйти не удалось. У выхода со школьного прямо у калитки стояла знакомая белая «шестерка».

— Вот и поели пирожков, — заметил я.

— Чего? — не понял Андрей.

— Ко мне гости приехали, — пояснил я. — А вообще-то подождите!

Я подошел к машине. С водительской стороны вышел Устинов — в черном распахнутом пальто, под которым, как всегда, были костюм, белая рубашка и элегантно повязанный галстук. Мы обменялись рукопожатиями.

— Я подумал, что будет лучше встретить тебя у школы, — сказал он. — Заодно и домой отвез бы. Как тебе такая идея?

— Я не один, — сказал я. — Со мной еще одноклассница едет до города. И еще мы собрались по пирожку сожрать. Подождешь или тебе тоже взять? Угощаю.

— Да я и сам бы себе взял, — усмехнулся Денис. — Чай, не зарабатываю всё-таки. Ну, ладно. Угощай!

Я бросил ему в салон дипломат, вернулся к друзьям.

— Идём за пирожками, а потом мы с Ленкой едем домой на тачке! — объявил я.

— Отлично! — обрадовалась Ленка, которой не совсем не улыбалось тащиться полчаса, а то и больше в холодном «Икарусе».

— Супер! — отметил Андрэ, который уже успел расстаться с идеей поесть пирожков.

На рубль вышло 20 пирожков. Каждому по 4. Правда, Ленка взяла 2, но её долю захапал Андрюха. 4 пирожка я передал Денису, который подъехал вслед за нами к «тошниловке № 7». Я ему кивнул, мол, сейчас приду, и отошел с одноклассниками ко входу на стадион.

Мишка заметил мою гримасу, поинтересовался:

— Ты чего?

Я отмахнулся. Просто вспомнил, как на этом же месте с месяца четыре назад мы так же лопали пирожки. Только в нашей компании вместо Ленки была Светка. На душе стало тоскливо, в сердце слегка кольнуло. А ведь когда-то Светка обещала мне, что никому меня не отдаст. Я тряхнул головой, чтобы согнать непрошенную слезу.

— Ладно, поедем, — сказал я, вытирая руки сначала об снег, потом об носовой платок. — До завтра.

Мы обменялись рукопожатиями. Ленка с заднего сиденья гордо помахала ребятам ручкой:

— Пока-пока!

— Куда? — спросил Денис.

— Давай сначала в Храпово, Лену отвезем, — предложил я. — Потом ко мне домой. У меня всё равно сейчас никого.

— Поехали!

В результате мы попали ко мне домой аж в четыре часа вместо трёх, как я планировал.

— Лучше б ты за мной не приезжал, — посмеялся я. — Я б быстрее добрался. Да и ты время потерял.

— Да ладно, ерунда, — отмахнулся Денис. — Зато вон тебя до дома довёз, твою одноклассницу подвёз. Кстати, неплохая девочка, и к тебе неровно дышит. Ты с ней как?..

— Теперь никак, — ответил я. Год назад ого-го «как». Зато я ей тогда пофиг был. А сейчас поздно, поезд ушел.

— А ты, смотрю, так мебелью и не обзавелся, — заметил Денис, снимая пальто. — Денег нет?

— Деньги есть, — усмехнулся я. — Времени нет. Да и нормальной мебели нигде сейчас не сыщешь. Дефицит, однако.

— Да ладно? — засмеялся Денис. — А ты Гену просил? Нет? Хочешь, я попрошу.

— Не надо, — ответил я. — На кухню чай пить? Или в зал?

— Пошли, чаем меня угостишь. А то после твоих пирогов изжога.

Мы зашли на кухню. Я поставил чайник на плиту, зажег газ, сел за стол. Денис сел напротив:

— Ну, рассказывай! Где пропадал? Чем занимался? Какие проблемы?

Я помолчал, дождался, пока закипит чайник. Заварил свежий чай из пачки «со слонами», накрыл чайничек полотенцем.

— Да, в принципе, ничего нового, — сказал я. — Учусь. На кладбище вот с тобой съездили, надо бы еще. Да только летом, когда потеплее будет.

Денис словно подобрался.

— Зачем? Опять с духами говорить?

— Ты своему начальству докладывать будешь? — спросил я.

— Обговорим с тобой, что говорить, что нет, — отрезал он.

— Хорошо, — согласился я. — Не с духами, а с душами. Которые остались неупокоенными. Практика мне нужна.

— Ну, нифига себе! — восхитился Денис. — Ты еще и с душами…

— Дэн! — возмутился я. — А как, ты думаешь, я твою душу удержал, чтоб тебя оживить? А?

— Ну, это да, — смутился он. — Что-то я не подумал с этой стороны.

— До этого вылечил одну девочку, — вздохнул я, вспоминая визит в Кутятино. — При этом схватился с местным доктором.

— Что так?

Я разлил чай по бокалам — ему и себе покрепче, полкружки заварки. Подвинул сахарницу.

— Да наскочил он на меня, — усмехнулся я. — Как раз после процедуры. У меня в глазах двоится-троится, голова кругом, ноги не держат. Чай попил, проглотил бутерброд. Только отходить начал. А тут этот старый петух на меня налетел, начал орать: «Что я там сделал? Как?» Я на выход, а он в меня вцепился, не отпускает…

— Ну, он жив?

— А что ему сделается? Уложил я деда спать и бежать…

Устинов засмеялся:

— А ты другой реакции ожидал от врача?

— Я не ожидал столкнуться с врачом, — объяснил я. — А вчера так вообще, практически детство вспомнил. Условно, конечно.

— Не понял?

— Да младший брат нашей учительницы в травматологию БСМП попал, — сказал я. — Прикинь, прямо на моё место. На мою койку! Вчера был там, подлечил его. То-то врачи там удивятся. Впрочем, им не привыкать…

Денис пил чай, качая головой.

— Нарисовался ты, не сотрёшь!

— Да не особо, знаешь, — возразил я. — Все, кому помогал, вряд ли языком болтать будут.

— Ну, да, — кивнул Денис. — Я в курсе твоих умений язык завязывать узлом да и память стирать. А у тебя бутерброда не найдется? — спросил он вдруг. — Что-то есть захотелось.

Я залез в холодильник. Там вроде должен был лежать батон «Любительской». Отрезал кусок, нарезал хлеб, подвинул тарелку к Денису:

— Приятного аппетита!

— Спасибо! Плесни еще чаю, пожалуйста!

Я налил ему еще бокал чаю. Устинов съел бутерброд, выпил полбокала чаю.

— А ты, значит, с душами можешь говорить? Вот если человека убили, можешь с его душой поговорить?

— Могу, — согласился я. — Но есть некоторые условия. Душа рядом с телом находится девять дней после смерти. Даже если человека похоронили, пока девять дней е пройдет, душа будет рядом. Потом — всё. Она уходит на перерождение. Единственное, если душа одержима местью, или другой какой-то идеей, или это душа сильного колдуна, ведьмы или самоубийцы, то она вполне может задержаться. Но это не всегда. Вот на еврейском кладбище, куда мы с тобой ездили, я встретил одну только душу — душу ребенка-девочки. Вот с ней я поговорил. Я говорю, — подытожил я. — Практика нужна. Взял бы да помог мне.

— Как? — спросил Денис. — На кладбище съездить? Запросто. Ты только скажи.

— Не только, — ответил я. — В морг. Мне туда доступа-то нет.

— Думаю, что помогу, — задумчиво сказал он.

— И еще, — попросил я. — Мне нужны права на машину.

Я посмотрел на него. Денис сидел передо мной весьма ошарашенный моей просьбой.

— Ты понимаешь, что права выдают с 18 лет? — спросил он. — Боюсь, что здесь я не помощник.

— Ты ж будешь говорить с генералом? — спросил я. — Рассказывать про нашу встречу, про нашу беседу? Передай ему мою просьбу. Ладно?

— Полковнику, — уточнил Денис. — Начальник Управления у нас полковник. Генерала ему еще не присвоили. А насчет просьбы, — он задумался. Я-то передам, только боюсь, он тоже ничего не сможет сделать. Поучить тебя водить не проблема. Выберешь время, съездим на автодром. На моей машине и покатаешься.

— А зимой разве можно? — удивился я.

— А почему нет? Вполне. Автодром чистят, резина у меня зимняя, импортная. Покатаемся!

Он отсалютовал мне бокалом чая, затем одним глотком допил остатки чая. Я выцедил свой, уже остывший чай.

— Кстати, — Денис нахмурился. — Что начальнику про тебя говорить? Давай, — он ехидно ухмыльнулся, — разрешай!

Я задумался.

— А расскажи ему всё. Всё, о чём мы с тобой говорили.

— Всё-всё? — недоверчиво переспросил Денис.

— Ага! — улыбнулся я. — И про права не забудь!

Про свою будущую усадьбу в Кочарах я никому не говорил, включая и Дениса. Maman и Альбина насчёт этого мною заинструктированы по самое не балуйся. И про машину я умолчал. Вдруг сделают с ней что-нибудь — либо подслушивающее устройство воткнут, или заминируют на всякий случай, чтоб в нужный момент избавиться. От коварных «рыцарей плаща и кинжала» что хочешь можно ожидать!

А остальное, собственно, не так уж и важно. Пусть знают.

— Да, — вспомнил Денис. — Еще один момент. Если кто-то придёт от моего имени к тебе, никому не верь. В крайнем случае, если со мной случится что-то, к тебе придёт Ершов. Ты его знаешь. Он нормальный парень, ему можно верить. Если придёт кто-то другой, значит, всё, хана. Беги, защищайся и всё такое. Понял?

Я кивнул.

— Пойми! — повторил Денис. — Это очень серьезно!

Глава 48

Управление КГБ.

Кабинет начальника Управления.

На следующий день.

Майор Устинов Денис Владимирович на доклад к начальнику Управления¸ несмотря на свою «громкую» должность помощника, смог попасть только после обеда.

В первой половине дня начальник областного Управления КГБ полковник Киструсс провел очередное совещание руководителей оперативных отделов, потом съездил на «рабочую встречу» в обком партии и, затем, до самого обеда просидел с двумя своими заместителями, строго наказав секретарю не беспокоить и не соединять.

— У тебя что-то срочное? — сходу спросил Киструсс, когда Устинов наконец смог прорваться к нему. Секретарь «Баба Лиза» (начальник Управления так и не стал её менять на другого сотрудника) сообщила, что у начальника Управления появилось «окно» минут на 15, и Денис этим сразу же воспользовался. От неожиданности Устинов замялся и не нашел ничего лучшего, как буркнуть:

— Я по поводу нашего колдуна хотел…

— Ладно, — Киструсс бросил недовольный взгляд на часы, — заходи, присаживайся!

И указал на стул за приставным столом. Сам вышел из-за стола навстречу, пожал руку и попросил:

— Только вкратце, если можно. Уж очень дел много. Новый год на носу, наш праздник тоже… А мы еще годовой отчет в Москву не отправили.

Устинов кивнул и рассказал о вчерашней встрече, не скрывая ничего, как накануне договорился с Ковалевым, начиная от встречи возле школы и заканчивая беседой у него дома. В общих чертах сообщил о содержании разговора и просьбе насчет прав на вождение.

— Я понимаю, что это нереально, — добавил Денис. — Никто ему прав до 18 лет не выдаст…

— А вот это как раз не проблема, — заявил полковник. — Вы знаете, что у младшего сына директора Центрального рынка Ширинова есть права на вождение автомобиля? А ему от роду 15 лет. Причем, день рождения у него был месяц назад. А права выданы 9 месяцев назад! И выданы областным ГАИ вполне легально, но каким образом, надо разбираться. Впрочем, это вопрос 3-го отдела.

— Кстати, — продолжил Киструсс, — у нашего подопечного в сентябре был конфликт с этим самым директором рынка Шириновым и его земляками. Вы не в курсе?

Устинов отрицательно покачал головой:

— Нет. Не знал…

— Вот! — полковник еще раз с досадой взглянул на часы, махнул рукой, встал, прошел к двери, выглянул в приёмную:

— Елизавета Ивановна! Сделайте нам, пожалуйста, два кофе с молоком и сахаром!

Он снова сел напротив Устинова.

— В сентябре директор рынка господин Ширинов Исмаил Ширинович с родственниками и земляками в ресторане «Аэлита» отмечал день рождения сына Ширина. Его сын стал приставать к девушке нашего знакомца, который случайно оказался там с друзьями. У них возник конфликт, в результате которого все оппоненты Ковалева вдруг спешно покинули ресторан. Один из гостей Ширинова рассказал, что виновник торжества неожиданно, извините за выражение, обделался в штаны прямо при гостях. А всех остальных охватил такой ужас, что они бегом бросились на улицу и очухались только на значительном удалении от ресторана. Владельцы автомашин забыли про свой транспорт, за которым они рискнули, именно рискнули, вернуться только на следующий день.

Киструсс внимательно посмотрел на Устинова, словно ожидая, что тот скажет в ответ. Устинов молчал. Тогда полковник продолжил:

— Товарищ, который всё это рассказал, говорит, что после этого ни один из участников тогдашнего застолья ни разу до настоящего времени не рискнул посетить этот ресторан. До сих пор, говорит, дрожь пробирает, даже когда он просто вспоминает этот случай.

— Может быть, им просто неудобно? — предположил Устинов. — Они тогда «лицо потеряли», у кавказцев это позор, вот и…

— Не думаю, — отрицательно мотнул головой Киструсс. — Мой источник не относится к землякам директора рынка. Он из другой среды.

— Калаш? — наугад спросил Денис.

Киструсс засмеялся:

— Вы угадали! Да, это мой оперативный источник Калашов, по прозвищу Калаш, так называемый «смотрящий» за рынком от воров. Он был на этом «мероприятии» и до сих пор вспоминает об этом с определенной долей страха. При этом он не может объяснить природу того случая. Рассказывает, что на него вдруг ни с того, ни с сего навалилась необъяснимая жуть, захотелось закрыть глаза и бежать. Лично он очнулся в районе площади Ленина, а это в пяти километрах от «Аэлиты». Причем очнулся в рубашке, штанах и босиком, без обуви.

Дверь в кабинет открылась. Елизавета Ивановна внесла поднос с двумя чашками кофе. Киструсс дождался, когда она выйдет, усмехнулся и продолжил:

— Я ни капли не сомневаюсь, что это всё устроил наш знакомец. Но представьте себе — не один, не два, даже не три человека, а целая толпа! А их там было 18 человек. И он их всех разом закошмарил… Нет, определенно, наш, надеюсь, друг — интересный человек! И очень хорошо, что он к нам обращается с просьбой.

Киструсс двумя глотками опустошил чашку. Глядя на него, выпил кофе и Денис. Полковник встал, подошел к столу, взял еженедельник, ручку, снова сел напротив Устинова.

— Его права я возьму на себя. Возьмите у него две фотографии 3 на 4, кажется, такие нужны. Сообщите мне всего его необходимые установочные данные. Затем, — он на секунду задумался, — свяжитесь с начальником «семерки» Воробьевым, пусть для обучения объекта вождению подберет грамотного водителя с автомашиной. Хорошо?

— Есть! — кивнул Устинов.

— Звоночек ему я выдам, — добавил Киструсс. — И не затягивайте с этим.

— Товарищ полковник, — сказал Устинов, переходя на официальный тон. — Еще один момент. В ходе оперативно-розыскных мероприятий по обеспечению безопасности объекта установлено, что за ним установлен контроль перемещений со стороны службы наружного наблюдения «смежников».

— Кто? — напрягся Киструсс.

— Менты, — коротко ответил Устинов. — Рядом с домом ими установлен пост наблюдения. Кроме того, два дня подряд колдуна «водили», отслеживая все его перемещения.

— Просто, — вздохнув, добавил Денис. — Наши сотрудники «семерки» прекрасно знают своих «коллег-смежников» в лицо. Приходилось иногда вместе работать, вот и опознали.

— А наших «смежники» засекли? — нахмурился полковник. — Тем более, если тоже знают в лицо.

— Не думаю, — ответил Устинов. — Наши работают немного по-другому, более, скажем, профессиональнее и конспиративнее.

— Вы уверены? — продолжал настаивать Киструсс. — От этого зависит многое!

— Уверен, Никита Павлович! И еще. Наши сотрудники отметили, что наблюдение велось с нарушением регламента. По их мнению, это может быть вызвано тем, что либо объект обнаружил проявление интереса к себе, либо…

— Либо мероприятия проводятся несанкционированно! — закончил фразу полковник. — То есть незаконно. Это уже интересно, тем более, что чревато для этих самых «смежников». Чей-то частный заказ, так сказать или чья-то инициатива?

— Возможно, — согласился Устинов. — Скорее всего.

Киструсс встал, нервно заходил по кабинету, подошел к окну, замер, глядя на зимнюю улицу.

— Знаете, Денис Владимирович, — задумчиво сказал он. — Думал к концу года обстановка поспокойнее будет. Праздники всё-таки. А получается как всегда. Подумайте, что сделать в данной ситуации с учетом полученных данных. Жду ваших предложений завтра. А пока… Пока давайте организуем постоянный пост возле его дома что ли… И обратите внимание на его близких родственников. Случись что, не дай бог, он нам этого не простит.

— Может, целесообразно с ним напрямую поговорить? — предложил Устинов.

— Попробуйте, но в залегендированной форме. Он ни в коем случае не должен знать, что в отношении его с нашей стороны проводятся оперативно-розыскные мероприятия.

— И еще! — Киструсс встал перед Устиновым. Денис в соответствии с Уставом, тоже встал с места, вытянулся.

— Считаю целесообразным, чтобы вы, товарищ майор, — сказал полковник, — на постоянной основе имели при себе табельное оружие. Только не «Макаров». Уж слишком он велик и неудобен, а вот «ПСМ» в самый раз. Сегодня же подайте на моё имя рапорт, я подпишу.

— Есть! — ответил Устинов.

Глава 49

За нами хвост.

С некоторых пор я стал чувствовать себя как-то неуютно. Мне стало казаться, что за мной кто-то наблюдает, следит. Особенно сильно это ощущение чужого внимательного взгляда в спину проявлялось на улице. Причем с самого раннего утра. Стоило мне выйти утром в школу, и как будто кто-то ко мне прилип, кто-то незримый сопровождает всю дорогу до школы. Захожу в помещение, всё, ощущение пропадает. Но стоит снова выйти за порог…

К сожалению, я даже со своими возможностями не мог определить источник внимания. Я даже в завуалированной форме попытался поговорить на эту тему с Мишкой и Андреем. Оба меня не поняли.

— За тобой, часом, Димка не следит? — спросил я как-то Ленку-Жазиль, когда мы вместе ехали в автобусе, возвращаясь из школы домой, в город.

— Не-а, — Ленка мотнула головой. — Мы с ним объяснились. Знаешь, он собирается поступать в военное училище ракетных войск стратегического назначения. А это — жизнь в гарнизонах, по точкам, в горах, в тайге. Я ему сказала, что мне не в кайф такая жизнь — вдали от города, от магазинов, среди сопок и дикой природы.

При посадке в автобус нам удалось занять сидячие места рядом друг с другом. На очередном повороте автобус тряхнуло. Её плотнее прижало ко мне. Она улыбнулась и не стала отстраняться.

— Жизнь офицерской жены меня совсем не прельщает, — подытожила она. — А он другой судьбы для себя не видит.

Странно. Я считал Димку Зеленчука совсем другим.

— Так что мы уже две недели не пара, — лукаво сообщила Ленка. — И парня у меня тоже нет.

Я промолчал.

— А Быкова дура! — заявила Ленка, не дождавшись от меня ответа. — Я ей так завидовала… Ты такой…

Она отвернулась.

— Лен, меня тоже ждёт другая жизнь, — сообщил я. — И тоже не в городе.

— Плевать! — отозвалась она. — За тобой бы я пошла на край света!

Всю дальнейшую дорогу мы молчали. Перед её остановкой я встал, пропуская её на выход. Она не проронила ни слова. Я тоже промолчал. В кавалеры к ней напрашиваться не хотелось, портить отношения тоже. А завтра она уже успокоится.

Из дома я позвонил Устинову. Он словно ждал моего звонка.

— Никуда не уходи, — сказал он. — Сейчас буду.

Последняя наша встреча была позавчера. На ней я не стал озвучивать свои подозрения. Сегодня, что называется, припекло. Я стал подозревать, что так называемое ощущение чужого глаза в спину — слежка со стороны КГБ. Вот мне и захотелось прояснить данный вопрос. Кстати, Денис не знал, что я могу отличать правду от вранья. Этим я и решил воспользоваться.

Он приехал через полчаса. Не на машине, своим ходом. Как всегда, при параде — в строгом темно-синем костюме в тонкую светло-синюю полосочку, светло-серой рубашке, темно-синем галстуке в белый мелкий горошек. В этом костюме я его еще не видел.

Он повесил на вешалку пальто, разулся. Я указал ему на тапочки.

— Пошли на кухню, — прямо у порога предложил я. — Чаю налью.

Он замялся.

— Да я вроде только пообедал. За компанию посижу.

— Тогда пошли ко мне в зал, — согласился я и поинтересовался. — Денис Владимирович, вот скажи мне, как художник художнику, сколько у тебя этих костюмов? Я тебя в этом вижу первый раз, а он же не новый…

Устинов повернулся ко мне, усмехнулся:

— Вообще четыре. Ну, у нас так положено на работе. Ходить только в костюме. И зимой, и летом. Костюм-галстук обязательны. Форму одеваешь только один раз в год: на торжественное собрание 20 декабря, на профессиональный праздник. Либо на награждение.

— А у тебя и награды есть? — спросил я.

— Благодаря тебе, — ответил он. — Медаль «За боевые заслуги». За удачное проведение оперативно-розыскных мероприятий, связанных с возвратом ценностей и захват преступников. Это когда меня ранили. Помнишь?

Еще бы не помнить!

Мы сели на моём «лежбище» — на старом диванчике, который переехал со мной вместе с Химика. Прикупить новую мебель я планировал после нового года. Денег у меня оставалось мало — всего 350 рублей, а новых поступлений как-то даже и не предвиделось. На диван и пару книжных шкафов хватить должно.

От Гены-фарцовщика ни слуху, ни духу, ни одного пациента. А я всё-таки привык к наличию у себя энного количества «маленьких желтеньких кружочков», как говорил Остап Бендер. Нет, у maman какие-то сбережения были из тех денег, что я ей отдал. Но я их в расчет совсем не брал. Это не мои денюжки. Семейные. А впереди новый год. Хотелось бы нормальные подарки сделать и maman, и Альбине. Я вздохнул.

Денис мой вздох расценил иначе.

— Слушай! Мы порешали твой вопрос насчет прав! — заявил он. — Давай 2 фотографии ¾. А после нового года, на каникулах мой коллега, настоящий мастер по вождению, тебя и водить поучит, и по правилам поднатаскает.

Я обрадовался:

— Отлично! Спасибо. У меня фотографии уже есть.

Я залез в письменный стол, вытащил конверт, в котором я хранил оказавшиеся «лишними» фотографии на документы. Достал из конверта две прошлогодних маленьких фотографии.

— Подойдут? — я протянул их Устинову. — Это я в прошлом году для пропуска в УПК (учебно-производственный комбинат — прим. авт.) фотографировался. Мы там практику от школы проходили.

— Вполне, — Устинов забрал фотографии, сунул в нагрудный карман пиджака и хитро улыбнулся. — А что, у тебя есть на чём ездить?

Я сделал простецкое лицо и удивленно ответил:

— А я думал, ты мне свою машину подаришь…

Денис на секунду замер, потом весело рассмеялся:

— Ну, ты жук! Кстати, это не моя машина, а тестя, если что. Сам езжу по доверенности.

— Денис, — сказал я. — Я последнее время чувствую, что за мной кто-то наблюдает. Это не вы устроили за мной слежку?

Улыбка сразу сошла с его лица. Он нахмурился, поджал губы, потом нехотя сказал:

— Наблюдение организовали сотрудники из службы наружного наблюдения УВД. То есть из милиции.

И добавил:

— Мы выявили, что за тобой следят. Нас этому учат всё-таки.

Желтых всполохов в его ауре не было. Значит, Денис не врал.

— А зачем?

— А кто их знает? — пожал плечами Устинов. — Я могу только предположить. Скорее всего, они работали неофициально, возможно, по чьему-то заказу.

— Разве так можно? — удивился я.

Устинов кисло усмехнулся:

— Ты себе не представляешь, что у нас можно…

— И что можно сделать?

Он пожал плечами:

— Если б выяснить, на основании чего они работали? Тогда другое дело. А так что ты им предъявишь?

Меня осенила идея.

— А ты можешь мне показать хоть одного, кто за мной следит?

Денис напрягся, хмуро посмотрел на меня:

— Зачем тебе?

— Дурацкий вопрос, — засмеялся я. — Спросим у него, кто его послал!

— Так он тебе и скажет… А впрочем… Пошли!

Мы вдвоём вышли из подъезда. Денис цепким взглядом окинул двор. Я тоже огляделся вокруг, но ничего такого подозрительного не увидел.

— Вон они! — вполголоса сказал он, поворачиваясь ко мне. — Зеленый «Москвич-2140», госномер «13–35 ПРК». В салоне два человека: впереди водитель, на заднем сиденье наблюдатель.

— Понял, — ответил я. — Держись за мной. Сейчас устроим им цирк с конями!

— Что? — не понял Денис.

Но я уже швырнул в машину два конструкта сна, благо оказалось совсем недалеко.

— Идем! — сказал я. — Садись к водителю.

Сам я сел сзади, к наблюдателю. Вытащил у него из рук фотоаппарат «Зенит-ЕТ» со здоровущим объективом «Юпитер-12 м», перемотал и вынул кассету с пленкой. Наложил конструкт отмены предыдущего заклинания и тут же конструкт подчинения и скомандовал:

— Приказываю выполнять мои команды и отвечать на мои вопросы. Без команды не шевелиться. Кто вы такие?

Наблюдатель открыл глаза, дернулся, но, уже подчиняясь новому заклинанию, обмяк и замер, глядя на меня.

— Сотрудники службы наружного наблюдения УВД Переславского облисполкома наблюдатель старший лейтенант Крот и водитель младший лейтенант Васюков, — равнодушно-безжизненным тоном ответил наблюдатель.

— Есть еще отснятые фотопленки? — продолжал я.

— Две, в кармане, — ответил наблюдатель.

— Отдай мне!

Наблюдатель протянул две кассеты в бумажных футлярах. Я сунул их себе в карман. Денис слушал меня, поглядывая то на наблюдателя, то на водителя.

— Цель вашего задания? — спросил он.

Наблюдатель молчал.

— Почему он не отвечает? — удивился Устинов.

— Цель вашего задания? — повторил я и пояснил Денису. — Он слушается только меня.

— Установить ухажера-любовника Кубановой Альбины Федоровны, собрать на него характеризующие данные, выяснить связи, — ответил Крот.

— Спроси, кто им дал задание! — сказал Устинов.

— Кто вам дал задание? — повторил я.

— Начальник Советского РОВД полковник милиции Иванчук Дмитрий Николаевич, — ответил Крот.

Устинов поморщился, вздохнул и сказал:

— Спроси, кто им отработал задание, кто инициатор?

Я повторил вопрос.

— Заместитель начальника Советского РОВД майор милиции Калугин Василий Владимирович.

— А кто инициатор? — повторил Устинов.

— Отвечай! — продублировал я.

— Заместитель начальника Советского РОВД майор милиции Калугин Василий Владимирович, — повторил Крот.

— Из-за чего, по какой причине потребовалось установить ухажера Кубановой Альбины Федоровны? — этот вопрос задал уже я.

— Обеспечение безопасности ухажеру-любовнику Кубановой Альбины Федоровны, — ответил наблюдатель.

— Какая опасность грозит мне? — спросил я.

— Не знаю.

Водитель пошевелился, всхрапнул. Мы переглянулись.

— Всё?

— Приказываю забыть о нашей беседе, — приказал я и наложил на наблюдателя конструкт сна.

— Уходим!

Мы вышли из машины. Я обернулся, с жалостью посмотрел на наблюдателя со смешной фамилией Крот — у него в районе желудка расплывалось красное пятно. Гастрит? Язва желудка? Возможно.

— Подожди!

Я снова открыл дверь «москвича», выпустил в спящего наблюдателя конструкт «айболит» и ухмыльнулся. Сюрприз будет старшему лейтенанту милиции Кроту, но приятный. Мне не жалко. Заклинание регенерации накладывать не стал. Когда у наблюдателя полезут новые зубы, будет уж совсем подозрительно.

— Не замерзнут? — спросил Устинов.

— Не должны, — успокоил его я. — Заклятие сна будет действовать минут 10–15. Водитель уже вообще проснуться должен.

Мы зашли в подъезд, потом в квартиру. Устинов разуваться-раздеваться не стал.

— Здорово у тебя получается! — восхитился он. — Эдак можно любого жулика допросить, а он потом и не вспомнит. Насчет того, что они обеспечивают твою безопасность, я сильно сомневаюсь.

— Под заклинанием правды соврать невозможно, — перебил я.

— Скорее всего, мужиков использовали втёмную, тем более настоящий заказчик возможно взял в расчет твои возможности, — сказал Устинов. — Так что будь повнимательней теперь. Я про эту ситуацию доложу начальству и отработаю. Насчет прав и обучения вождению я тебе уже сказал. Вроде всё. Пленки сам проявишь?

Я кивнул.

— Интересно, что они там наснимали, — Устинов усмехнулся. — И еще раз напоминаю — будь, пожалуйста, повнимательней и осторожней.

— Хорошо, — я снова кивнул головой. — Обязательно.

— Кстати, — вдруг вспомнил я. — Тут соседка говорила, что какие-то девчонки по квартирам ходили. Вроде как из военкомата сказали. Искали непрописанных молодых парней, подлежащих призыву. Странно как-то. Я в военкомате был. Не видел там молодых девчонок, только двух старых тёток. Да и во всем доме из молодых парней, подлежащих призыву, только я один живу. А ещё меня от армии освободили по состоянию здоровья, из-за черепно-мозговой травмы.

Устинов помрачнел. То ли из-за того, что непонятные девчонки шарились у нас по дому, то ли из-за того, что я в армию не пойду. Но ничего мне на этот счет не сказал. Только еще раз призвал к осторожности и бдительности. Мы распрощались.

Я подумал, что и Устинову надо быть осторожнее. Ведь через него кто-то может попробовать найти подход ко мне — с одной стороны. А с другой, использовать как одноразовый источник информации обо мне. Но, в конце концов, мы же живём в советской стране, в которой Конституцией гарантирована и жизнь, и безопасность, и здоровье каждому гражданину!

Но в этой прекрасной стране победившего социализма наряду с операми с «уголовки» Шишкиными и чекистами Устиновыми, есть и участковые Дубовицкие, и гэбэшники Зотовы, а также всякого рода комсомольские вожаки вроде Юлькина, партийные бонзы типа отца Кеши-фарцовщика, воспитавшие детей-уголовников.

В общем, после медитации, в ходе которой я изучил пару глав учебника по конструктам, поупражнялся на астральном полигоне, внёс в свою книгу несколько записей, в том числе и по сегодняшнему событию, я дождался maman, в приказном порядке снял с неё сережки («мэм! хочу посмотреть под лупой пробу!» и всё такое). Закрывшись в зале, я вложил в одну серьгу «каменную кожу плюс», во вторую «хвост ящерицы». Оба конструкта я настроил на постоянный дежурный режим, как заклинание в перстеньке у Альбины.

Осталось только озаботиться амулетом для себя. Что можно придумать? Перстень? У меня был только один перстень — тот, старинный, Медичи, который мне «презентовала» цыганка. Я подумал про нож, который давно просто так валялся у меня в чемодане. Всё равно окружающие его не видят, на нём заклятье отвода глаз. В конце концов почему бы и не попробовать?

Вернул серьги maman, заставив её их немедленно надеть. Надо сказать, что её не особо удивили мои действия. Вообще она вернулась с работы какая-то задумчивая, рассеянная. Поужинала одна, без меня, что бывало крайне и крайне редко.

— Мэм, у тебя проблемы на работе? — не выдержал я.

— А? Что? — maman оторвала взгляд от телевизора, по которому шло что-то типа «ленинского университета миллионов», передачи крайне нудной и бестолковой.

— Я говорю, у тебя что-то случилось? — повторил я. — Проблемы на работе? Если да, то давай их решим? Влёт порешаем!

Взгляд у maman приобрёл осмысленность. Она посмотрела на меня и рассмеялась.

— Нет, Тошка, — ответила она. — На работе проблем нет. Я не сомневаюсь, что ты бы их решил. Тем более вот так, влёт. С твоим-то другом директором…

— А что тогда случилось?

Maman попыталась отмахнуться, но я был настойчив. Наконец maman сдалась:

— Понимаешь, Юра хочет на мне жениться…

— А ты? — задал вопрос я.

— Я… Я не знаю, — смутилась maman. — Но дело не в этом. У него комната в коммуналке. 18 метров. Он хочет переехать к нам. А комнату хочет или сдавать, или обменять вместе с нашей квартирой на «трешку».

— Ну и в чём дело?

— Жалко мне, — призналась maman. — Наша квартира в хорошем доме, в центре города, полнометражка с улучшенной планировкой. Жалко менять!

— Ну, так и не меняй её!

— А ты где жить будешь? — ехидно спросила maman.

Я пожал плечами. Вообще-то после школы я планировал уехать в Кочары. Своё окончательное решение я еще никому не озвучивал. Так, периодически высказывал идеи: поступить в политех, поступить в пединститут на естфак (на учителя химии, биологии и географии), дажев мединститут или, на худой конец, в медучилище. Но это исключительно для того, чтоб от меня с вопросами о моей дальнейшей жизни отвязались.

— Мэм, если ты не уверена в нём окончательно, — предложил я. — Не прописывай его сюда да и всё. Распишитесь, поживёте вместе. А там уж решите. Точнее, решишь ты. Вдруг он тиран какой или маньяк?

Я засмеялся. Вместе со мной засмеялась и maman, прижимая мою голову к своей груди. Я осторожно отстранился.

— Ты это, мэм, — аккуратно пошутил я. — Я всё-таки взрослый мужчина… А ты девушка в самом расцвете сил!

— Тьфу на тебя! — maman засмеялась еще сильней. — Мужчина…

В это время в дверь позвонили.

— Иди! — maman оттолкнула меня. — Это к тебе твоя… девушка пришла. Тоже мне, мужчина!

Вместо эпилога

Эпизод 1.

Владлен Георгиевич Амельченко и Василий Владимирович Калугин встретились вновь в отдельном кабинете кафе «Загородное». На этот раз они оба обошлись шашлыком, салатом из свежих овощей (невообразимый дефицит в середине зимы!) и кофе. Оба приехали на встречу без водителей, сами за рулем, поэтому толи завтрак, толи обед был снова без спиртного.

— Это он! — Калугин передал Амельченко плотный конверт формата А3. — Всё, что смогли. Там пара фотографий, пара страниц текста: кто, что, где живет, связи.

— Отлично! — согласился Амельченко. — Просто прекрасно.

Он вытащил из внутреннего кармана тоже конверт, только небольшой, обычный почтовый, но достаточно толстый, передал его собеседнику.

— Держи. За работу.

— Ага, — кивнул майор.

— Еще что-нибудь?

Милиционер осклабился, засмеялся. Замолчал, покачал головой.

— Вот Владлен Георгиевич, — сказал он. — Не отнять у тебя. Откуда ты всё знаешь? Не простой это парень. Очень непростой. Слушай, что я тебе скажу. То, что не вошло сюда…

Он глазами показал на большой конверт.

— Во-первых, в числе его близких знакомых входит заместитель начальника УВД по оперативной работе Воронцов. Знаешь его?

— Неудивительно, он же дядя его подружки, — буркнул Амельченко.

— Никакая она ему не племянница, — ухмыльнулся Калугин. — По крайней мере, официально. Может, внебрачная, но официально — нет. Кроме того, среди его друзей Киселева Мария Гавриловна, бывший начальник отдела борьбы с бандитизмом нашего УВД, замначальника уголовного розыска Шишкин.

— И что? — презрительно скорчил физиономию Амельченко.

— Это еще не всё! — продолжил Калугин. — Его плотно опекают наши «старшие братья» — кэгэбэшники. Вплоть до того, что возле дома выставили постоянный пункт наблюдения. Постоянный! Знаешь, что это такое?

Амельченко опять скорчил гримасу. Ему не понравилось обращение Калугина к нему — на «ты».

«Мент почувствовал себя со мной на равных?» — мелькнула мысль. — «Надо его осадить. Иначе это войдет в привычку!»

— А ты, майор, что испугался? — усмехнулся директор. — Очко сыграло? Не ссы! Выгонят, я тебя к себе возьму. Замом. Не забывай, я пришел сюда не сам по себе, а вместе с Ним.

Амельченко указал глазами на потолок, намекая на первого секретаря обкома партии.

— Он меня с собой привёз, — добавил директор. — Мне здесь никто не указ, кроме Него.

Он снова ткнул пальцем в потолок.

— Будешь себя правильно вести, я тебя не брошу. МЫ, — Амельченко сделал акцент на «МЫ», — своих никогда не бросаем.

«Только ты у нас „своим“ никогда не будешь!» — добавил он мысленно.

Калугин отшатнулся, изменился в лице, испуганно закивал.

— Что еще можешь добавить? — спросил Амельченко.

«Будь ты проклят!» — подумал Калугин, сам сказал:

— Вроде всё. Говорю же, чекисты с ним плотно занимаются… Осторожней надо, если что…

— Если — что? — ухмыльнулся Амельченко.

— Да я так, ничего, — смешался Калугин.

Эпизод 2.

Наблюдатель службы наружного наблюдения старший лейтенант Крот привычно потёр середину грудь, прислушиваясь к своим ощущениям. Ноющая боль, с которой он уже давно свыкся, третий день его не тревожила. Совсем не тревожила, и это было как-то подозрительно необычно. Он сунул руку в карман, вытащил пластмассовый пузырёк маленьких жёлтых таблеток «Но-Шпа». Третий день он таскал этот пузырёк так, на всякий случай. Он вздохнул.

Его напарник, водитель младший лейтенант Васюков, сочувственно посмотрел на него, спросил:

— Болит?

— В том-то и дело, Михалыч, что нет, — ответил задумчиво Крот.

— А что тогда трёшь?

Васюков Михаил Михайлович более 20 лет отработал в «наружке» водителем и сейчас готовился к уходу на «заслуженный отдых». Под самый конец службы ему, прослужившему всю жизнь прапорщиком, присвоили — кинули кость, как говорил он — звание младшего лейтенанта.До пенсии оставалось немногим более полугода, когда ему в экипаж начальником вместо капитана Бондарева, ушедшего на повышение, поставили выпускника средней школы милиции Крота, которому едва исполнился 21 год. При окончании школы Крот за отличную учебу получил звание старшего лейтенанта милиции, вместо обычного лейтенанта, чем весьма гордился.

Однако теоретические знания в сфере оперативно-розыскной деятельности, полученные в школе, в реалиях практической деятельности оказались немного устаревшими, и младший лейтенант взял шефство над молодым начальником экипажа. Всё бы ничего, да у молодого сотрудника обнаружилась вдруг язва желудка, донимавшая Крота всё сильнее и сильнее. Михалыч советовал ему «сдаться», сходить к врачу. Но дело в том, что эта болезнь по внутренним приказам относилась противопоказанием для оперативной работы и молодого сотрудника в лучшем случае могли перевести куда-нибудь на «бумажную работу», а в худшем случае, что было более вероятным, просто уволить.

Крот уже почти смирился с предстоящим визитом к врачу, тем более, что приступы становились всё сильнее и болезненней.

И вдруг…

— Третий день, Михалыч, не болит пузо, — повторил он. — Представляешь? С того самого дня, как у меня фотоплёнки пропали.

— Да хрен с ними, — отозвался Васюков. — Выпали куда-нибудь. Сдались они тебе! Списали же без проблем.

— Без проблем, — согласился Крот. — Только вот два дня работы коту под хвост…

— Зато живот прошёл, — хохотнул Васюков. — Где-то убыло, где-то прибыло…

Эпизод 3.

— Альбина пропала!

Дверь распахнулась, шарахнула ручкой об стену. В квартиру ворвалась maman. Ворвалась, то есть вернулась с работы раньше времени. На часах всего лишь половина шестого вечера. Тем более, что она планировала сегодня «зависнуть» с Юр Юричем в кино, а дальше по стиуации. А мы запланировали с Альбиной… Тоже собирались приятно провести вечер. Настроение было прекрасным. Еще и Гершон Самуэльевич наконец отыскал мне клиента, пожелавшего расстаться с диабетом и сердечными проблемами, в смысле болезнью. И тут…

— Ты слышишь?

Maman, не разуваясь, прошла в зал ко мне, упала в кресло.

— Вызывай милицию! — скомандовала она.

— Как пропала? — наконец выговорил я. — Почему пропала? Она сейчас придёт, может, задержалась…

— Мы с ней вместе вышли из проходной, — сообщила maman. — Дошли до остановки. Там машина стояла. Ну, такая, как у твоего друга лесника — «козлик».

— «Уазик», — мрачно заметил я. — Что дальше?

— Из неё трое мужиков выскочили, двое ей руки скрутили, третий мешок на голову одел. Затащили её в машину и уехали!

— А машина какая? Номера запомнила? Мужики как выглядели?

— Антош, темно было, — жалобно ответила maman. — Вечер. На улице снег идёт! Ну, какие номера? Там в двух шагах ничего не различишь… Звони в милицию!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Аттестат зрелости

Content

Аттестат зрелости.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Вместо эпилога

Nota bene