Шишкан Константин Борисович

Колесо над пропастью

Константин ШИШКАН

КОЛЕСО НАД ПРОПАСТЬЮ

ВСТРЕЧА С ДИРИЖЕРОМ

Стояло жаркое летнее утро. По залитой солнцем зеленой улице Кишинева ехала милицейская машина. Следом за ней плавно катил открытый «газик», а в нем чинно сидели пионервожатые в белых рубашках, красных, словно языки костра, галстуках и знаменосцы с алыми ручьями лент через плечо.

Горнисты, не жалея сил, трубили. Над машиной струился вечный огонь знамен. Они отбрасывали горячий свет на автобусы.

У бровки тротуара понуро стоял подросток лет двенадцати. Высокий, голенастый, с узкой грудью, в огромного размера сандалиях — типичный акселерат семидесятых. Звали его Никушор. Был он в открытой клетчатой рубашке и шортах. На смуглом лице влажно блестели карие тревожные глаза. Под мышкой у него торчала табличка с надписью «Зверей не кормить».

А по улице важно, один за другим, точно водяные жуки, проплывали автобусы. Малявка с «босой» головой (так Никушор называл про себя стриженых), сидя на плечах у папы, махал отъезжающей сестре. Какая-то девчонка, сплошь осыпанная веснушками, будто отрубями, цепко держалась за руку отца, словно боясь его потерять. Другой она махала брату.

У всех были папы, мамы, дедушки и бабушки…

Никушор, прищурив глаза от солнца, провожал взглядом автобусы. Они увозили счастливых сверстников в пионерское лето. Люди толкали его, незло поругивали, но он не двигался с места. Среди всего этого пестрого многолюдья он вдруг почувствовал себя совершенно одиноким. Наверное, так чувствовал себя Робинзон у необитаемого острова, среди шумящих волн океана!

Понаблюдав, Никушор двинулся в сторону пешеходного моста. На мосту остановился. Последний автобус исчез за поворотом. Звуки горна медленно остывали в воздухе.

И вдруг позади послышалась музыка. Никушор обернулся. Перед ним стоял огромный черный бульдог. Его шелковая шерсть лоснилась. В зубах он держал японский транзистор. Никушор подошел к собаке, присел на корточки.

Неожиданно на его плечо опустилась рука. Длинноволосый, стройный парень в белой сорочке при бабочке улыбался.

— Привет! — небрежно бросил он. — Музыкой интересуетесь, молодой человек? Честь имею представиться, — парень поклонился. — Дирижер.

— Чего тебе?

— Ничего, — пожал плечами Дирижер. — Просто я люблю единомышленников. Такая у меня слабость. Привет! — и он отвернулся.

Никушор попытался привлечь его внимание. Он кашлянул, затем шумно высморкался, но парень не обернулся. Тогда Никушор протянул руку собаке.

— Дай лапу!

Бульдог грозно зарычал. Никушор отскочил. Ну и ладно. Подумаешь, дирижер! Видали мы таких дирижеров. А этот пес похож на своего хозяина.

— Ну, я пошел, — сказал он на всякий случай.

— Иди, — равнодушно отозвался Дирижер. — Тебя никто не держит.

Но Никушор топтался на месте. Почему? Он бы и сам не смог ответить. Может, именно потому, что никто не собирался удерживать.

Он явно искал предлог, чтобы остаться. Зачем-то расстегнул сандалии, нагнулся, глянул на Дирижера.

Парень, не скрывая усмешки, наблюдал за ним.

И тогда Никушор словно бы очнулся. Он вдруг заторопился, мигом застегнул сандалии и зашагал по мосту.

Навстречу мчались машины. Они обдавали его горячим ветром, смешанным с выхлопными газами и острым духом тающего асфальта.

Дома под мостом словно бы струились в знойном воздухе. Струились алые острова клумб, зеленые облака деревьев, струилась серая, в черных пятнах мазута, река шоссе.

В зыбком мареве вибрировали в небе провода троллейбусных линий, колебались мощные стебли столбов с белыми бутонами лампочек, плыли, как при замедленной съемке, люди.

Зной стлался по земле. По ней уже бежали свежие трещины, в которые набивались свернувшиеся от жара лепестки роз, когда душный ветер машин срывал их с кустов.

Город спешил жить. Грузовики везли железобетонные блоки, арматуру, снежные глыбы ракушечника, похожего на рафинад, — так аккуратно он был распилен и так слепил глаза на солнце.

Мой белый город,

Ты цветок из камня.

Омытый добрым

Солнечным дождем, —

несся из раскаленных кабин голос Софики Ротару.

Это был его город. Пусть не всегда в жизни Никушора сияло солнце, но над городом оно, казалось, не заходило. Он весь светился белым камнем. И потому в Кишиневе, по твердому убеждению Никушора, стояли свои «белые» ночи.

Его улицы посреди слепого зноя, в своих морозно-серебрящихся платьях протягивали руки к зеленым проспектам. И с каждым годом их становилось все больше.

Часто в многолюдном солнечном городе Никушор бывал одинок. Но разве в этом виноват его любимый город?

ОПЯТЬ КОМАНДИРОВКА

У подъезда нового девятиэтажного дома Никушор остановился. Новоселы разгружали мебель. Двое мужчин: один — толстый, в белой водолазке, другой — тонкий, в синей майке и соломенной шляпе, пытались внести в подъезд массивный арабский шкаф. Несколько минут шла упорная борьба со шкафом. Победил шкаф. Мужчины, отдуваясь, отошли в сторону.

— Зачем вам этот шкаф? — спросил тонкий, вытирая шею желтым платком.

— А я знаю? — развел руками толстый. — Дефицит.

Усмешка скользнула по губам Никушора. Он протиснулся в подъезд и вошел в лифт. Выйдя на седьмом этаже, достал из-под надувного резинового коврика ключ, открыл дверь.

В квартире его встретил хаос. Мебель еще не успели расставить, и потому шифоньер стоял в прихожей, а на письменном столе лежал пылесос «Ракета». И конверт. Письмо было адресовано отцу.

Включив в комнате цветной телевизор, Никушор пробрался на кухню, открыл двери кладовки и швырнул туда табличку с надписью «Зверей не кормить». Там была настоящая коллекция запрещающих табличек: «Не сорить», «Не курить», «По газонам не ходить», «Не шуметь», «Посторонним вход воспрещен», «Раскопки не производить»…

В кухне на подоконнике стоял магнитофон. Никушор, зевнув, привычно нажал на белую клавишу. И тотчас в кухню вошел грудной голос мамы: «Никушор! Еда в холодильнике. Не пей сырую воду. Не уходи далеко от дома. Не дразни на пустыре собак. Мама».

Сделав кислую мину, он выключил магнитофон.

Заглянув в холодильник, потрогал ливерную колбасу, прозванную кем-то из мальчишек «собачьей радостью», и не стал есть.

Хлопнула входная дверь.

— Никушор, ты дома?

Это был голос отца.

Он не ответил. Если дверь открыта, зачем спрашивать?

— Неделю живем, — продолжал отец, — а порядка никакого. В этом хаосе ничего не найдешь. Ты не знаешь, где мой портфель?

Никушор с трудом пробрался в комнату и увидел, как его отец, Александр Филиппович Яган, став на колени, шарит руками под диваном. Из кармана его куртки торчал уголок конверта.

— Опять командировка? — с досадой спросил Никушор. — А как же велосипед?..

— В другой раз.

— И на озеро ты не пришел. А я, между прочим, ждал…

Сняв с шифоньера портфель, он молча протянул его отцу. Вздохнул. Пристально посмотрел Ягану в глаза.

— Ну что ты так смотришь? — не выдержал тот. — Понимаешь — надо.

— «Надо, надо»! — раздраженно повторил Никушор и, круто повернув в сторону, подошел к телевизору.

Молодой диктор говорил: «Как же нам быть с этим Мишкой: ждать, чтобы однажды, подобно Кате, сбежал он за «девять километров»? Или, уж совсем озлобясь на белый свет, преступил и более опасный рубеж? А может, послушаемся бабушку: приласкаем парнишку? И глядишь, выпрямится, повеселеет маленький человек».

Никушор краем глаза посмотрел на отца, но Яган уже выходил за порог. Он не слушал телевизор.

«Мы передавали…» — сказал диктор, и Никушор с треском переключил программу. В комнату ворвался джаз. На экране четверо молодых людей играли, приплясывая.

Никушор поднял с пола старенькую гитару отца. Она была сплошь исписана цветными шариковыми авторучками: «Тирасполь», «Григориополь», «Чимишлия», «Каменка», «Сахарна»… И всюду стояли даты, когда отец побывал в экспедициях. Никушор отшвырнул гитару.

Несколько минут он с каким-то остервенением выделывал коленца, приседал, прогибался, почти ложился на пол, волосы его растрепались, лицо раскраснелось. Наверное, вскоре он упал бы в изнеможении, но требовательный звонок отбросил его к двери. Распахнув ее, он лицом к лицу столкнулся с отцом.

— Плащ… забыл, — выдавил Яган, тяжело переводя дыхание.

— А больше ты, — едва переводя дыхание, спросил Никушор, — ничего не забыл?

Яган невольно полез в карманы.

— Всё на месте, — сказал он, пожав плечами. — Ну, будь!.. — и поднял кулак.

Никушор молча смотрел ему вслед. Затем с грохотом захлопнул дверь. Постояв некоторое время у двери, протиснулся между чемоданами и тюками к сетке с обувью. Взяв лаковые туфли отца, усмехнулся, распахнул дверь на балкон и бросил их с седьмого этажа.

— Туфли парадные забыл! — глухо крикнул он отцу вдогонку.

Яган видел, как с неба упали туфли. Сын явно озлился. Жаль. Он не хотел его обидеть.

За что же сын ему мстит? За что? В том, что сын ему мстил, у Ягана не было сомнений.

Он задумался. Мстил ли он кому-нибудь в жизни? Да, мстил.

И ему в который раз вспомнилось детство. Так ярко, что он даже на миг остановился. Но потом, махнув рукой, побежал.

… туманными очами

При свете вечереющего дня

Мой детский возраст смотрит на меня.

Чьи это стихи? Кажется, Тютчева.

Как хорошо сказано: «при свете вечереющего дня». Да, годы идут, и вечер уже не за горами.

Яган не любил учить стихи наизусть, но отдельные счастливые строчки поэтов запоминал на всю жизнь.

«Мой детский возраст смотрит на меня…»

К чему эти воспоминания? К чему? Вечно лезут ему в голову воспоминания. И чаще всего не к месту. Чаще всего он смутно улавливал их связь с происходящим. Или вовсе не улавливал. А может, и не было ее, этой связи? Или она была глубинной? Лежала себе где-нибудь на дне, занесенная илом времени, как цепь от якоря затонувшего корабля…

Отмахнуться от детства не удалось: все мы вышли из него и рано или поздно к нему возвращаемся…

Яган поморщился. Ну какая, например, связь между его собственными туфлями и сапогами фашистов из далекого военного детства?

Во время войны в их дворе стояли оккупанты. Сняв черные, с раструбами сапоги, они расхаживали по газонам, нагло почесываясь.

Сашка Яган глядел на них исподлобья, сжимая кулаки. Но никто не обращал на него внимания. Разве не видят они, как он зол?! Как презирает их? Как, наконец, люто ненавидит?

Хотелось схватить автомат и перебить всех фашистов!

Но за оружием солдаты зорко следили.

И тогда он придумал месть. Собрал зеленые осколки от бутылок, растолок их в ступе, насыпал в кулек и подкрался к сапогам.

Подле сапог вечно кто-нибудь крутился. Подступиться к ним было не просто. После долгих раздумий он взял шпагат, привязал к нему бабочку из бумаги, вытащил из-под лавки ленивого кота Фараона и бросил его у сапог. Кот упал на землю, словно куль с песком.

Тогда он проволок перед сонными усами кота бабочку. Кот насторожился — уши заострились, глаза вспыхнули. Сильно дернув за шпагат, он заставил бабочку подпрыгнуть, а кота вскочить. Фараон, забыв о лени и презрев солидность, стал усердно бегать за бабочкой.

Так и вертелись они у сапог, пока все толченое стекло из кулька не оказалось на их дне.

Вскоре солдат подняли по тревоге. Натянув брюки и сапоги, они спешно зашагали к воротам.

Яган забрался в огромный заброшенный ящик. В узкую щель был виден весь двор. Сидеть пришлось долго, и он задремал… Очнулся от гортанных криков, топота ног. Во двор ввалилась группа солдат. Они тут же упали на землю и стали, бранясь, стаскивать сапоги. Вытряхнули стекло, размотали портянки. Стертые в кровь ноги вытянули на траве.

Толстый фельдфебель, кривясь от боли, встал, поплелся в сторону сарая, заглянул в его темное нутро. Затем распахнул дверь дома. Пожав плечами, потащился обратно. Перевел дух, сел на траву.

В это время к ящику лениво крался Фараон. Заметив его, фельдфебель схватил автомат и в упор расстрелял. Лег на спину и закрыл глаза. Внезапно его словно выпрямила пружина — он резко приподнялся на локте, чутко прислушался. Попытался встать, но тут же со стоном сел. Замедленным движением взял автомат и выпустил очередь в ящик. Несколько пуль прошили крышку. Тончайшая желтая пыль осыпала лицо Ягану. Он упал на дно. В любую минуту этот ящик мог превратиться в гроб.

Но тут вдруг во двор влетел грузовик. Раздались отрывистые слова команды. Зеленые солдаты высыпали из квартир. Подхватив с земли незадачливых собратьев, они быстро погрузились. Через несколько минут двор был пуст. Где-то неподалеку грохотал военный гром. Над городом кружили советские самолеты…

Яган поднял голову. Разрезая желтое от зноя небо (так ниткой крестьяне разрезают золотой круг мамалыги), уходил ввысь реактивный.

Александр Филиппович поспешил за ворота. Вытащил на ходу из кармана конверт, развернул письмо. «Здравствуй, Сашка! — прочитал он и не сразу понял, кому это адресовано. — Вспомни! Ровно тридцать лет назад мы закончили с тобой лучшую в Кишиневе мужскую школу…»

«Тридцать лет! Неужели уже прошло тридцать лет?» — Яган остановился, задумался.

«Черт возьми, — продолжал он читать, — может ли быть более солидный и приятный повод для того, чтобы собраться нам всем у родных стен и попытаться узнать друг друга… Конечно же, ты захочешь воспользоваться этой редкой возможностью».

Вздохнув, Яган поспешил к остановке автобуса.

«Нисколько не сомневаемся, — читал он на ходу, — что героически преодолев все житейские трудности, ты окажешься в этот день с нами! Все наши пацаны хотят тебя видеть».

Яган машинально сел в автобус, продолжая читать. Дальше шли вопросы, на которые предлагалось ответить откровенно («Мы здесь все свои, мы не в женской школе»).

А в конце письма была приписка: «Даже если по чрезвычайным причинам ты не сможешь приехать на встречу, все равно расскажи нам о себе. Мы еще больше будем любить тебя за это!»

Яган улыбнулся. Что ж, он постарается ответить на вопросы.

«ПО ТРАВЕ НЕ ХОДИ, НА ЗЕМЛЕ НЕ СИДИ, В ФУТБОЛ НЕ ГОНЯЙ»

Туфли, брошенные Никушором, упали в нескольких шагах от дворничихи Эммы Борисовны. Она подняла рыжую голову в буклях, погрозила метлой небу, в котором расползался теперь уже пенный след реактивного, а затем внимательно осмотрела туфли.

— Господи, почти новые, — сказала она, вздохнув. — Живут же люди! Ну никакой экономии, — и спокойно понесла туфли к мусорному ящику.

— А я знаю, чьи это туфли, — из беседки вышел пенсионер Лукьян Кузьмич. Он поправил пенсне и вынул из кармана платок.

— Уж всё-то вы знаете, всё знаете. — Эмма Борисовна сняла оранжевый фартук, спрятала в ящик метлу. На груди у нее при этом сверкнул большой круглый значок «Болельщик «Нистру». Лукьян Кузьмич с удивлением уставился на значок.

— Болеете?..

— А как же! — Эмма Борисовна небрежно взбила челку и пошла в подъезд. — «Нистру» — моя любимая команда.

Во двор выскочил Никушор.

— Послушай, — окликнул его старик, — отнеси-ка лучше назад, — он указал на туфли. — Непорядок это.

— Очень надо! — Никушор прибавил шагу, пнул ногой бурый обломок кирпича, поддал черную баночку для игры в классы и, едва сдерживая внезапные слезы, закрыл на миг лицо локтем.

— Ты должен, понимаешь?

— Начинается, — сказал Никушор. — Всем я «должен»: папе, маме, школе, вам — всему свету. Всей планете! А я ничего не должен. Понимаете? Ни-че-го.

— Нельзя же так, — продолжал старик.

— А как можно? Как? — неожиданно крикнул Никушор оторопевшему Лукьяну Кузьмичу. — Только и слышишь: по траве не ходи! На земле не сиди! В футбол не гоняй!

Но тут ему под ноги подвернулся волейбольный мяч, и он сильно ударил. Мяч зазвенел, крутясь в воздухе, и вдребезги разнес стекло в окне второго этажа. Никушор на мгновение замер, а потом со всех ног бросился бежать.

— Ой! — вскрикнула Челла, одна из двух девочек, игравших в мяч.

— Бежим! — шепнула ей напарница Света. Но почему-то тут же присела.

Створки разбитого окна стремительно распахнулись. Над подоконником появилось белое лицо Эммы Борисовны. Оно напоминало лицо клоуна — видимо, женщина только что сделала маску. В руках у нее был мяч.

— Бесстыдницы! — крикнула она с жаром, — Позор! Разве так играют в футбол?

— Это не мы, — стали оправдываться девчонки.

— Я вам сейчас покажу, футболистки! — Дворничиха погрозила им кулаком, а затем, подбросив мяч, попыталась выбить его головой в окно. Но промахнулась. Мяч упал на пол.

Внизу люди продолжали вносить в дом мебель. Двое грузчиков тяжело тащили высокое зеркало. Пожилая женщина с тряпкой норовила на ходу смахнуть с него пыль.

— Да постойте вы, мамаша, — сказал, опуская зеркало, один из грузчиков. — Не мелькайте. Еще насмотритесь досыта.

— Вон поглядите лучше, — кивнул другой в сторону Эммы Борисовны, — как люди в футбол гуляют.

Подбросив мяч, дворничиха на этот раз ловко выбила его головой в окно. Раздался звонкий треск. Зеркало в руках невольно присевших грузчиков разлетелось на куски.

— Куда ты смотришь? — закричала мраморной Эмме Борисовне женщина с тряпкой. — Куда ты играешь? Чтоб твой внук не ел сегодня гоголь-моголь! — она указала в сторону Никушора. — Ты слышишь? Нет, она не слышит! Ей нужен барабан, чтоб она услышала. Джаз-оркестр ей нужен! Люди добрые, — запричитала женщина, — мне разбили мое зеркало… Страшно подумать: это зеркало моей прабабушки. В него смотрелся сам Лев Толстой! Не меньше…

Лев Толстой… Впервые о нем Никушор услышал еще на старой квартире. Как-то вечером отец долго о чем-то рассказывал маме. Никушор прислушался.

Жили они тогда в одной комнатушке, и Никушор спал за японской ширмой. Это было, пожалуй, самое счастливое время в их жизни! Тесно, трудно, но зато все вместе.

Отец «познакомился» с Толстым на рынке. Это был голодный кишиневский базар послевоенной поры, где за полупустыми прилавками, простирая руки, словно грея их над невысокими горками желтой кукурузной муки, стояли унылые продавцы, где из-под полы продавали сахарин, где бесконечно толклась толпа на булыжной, в ржавых лужах, мостовой, что-то высматривая, к чему-то прислушиваясь, что-то мучительно соображая.

И вот там, роясь в старых, пыльных книгах на земле у кого-то под ногами, рядом с граммофоном он увидал старую серую книжку. Стряхнул пыль, стал листать. Л.Н. Толстой. «Севастопольские рассказы».

Кто-то больно наступал на ноги, его толкали, переставляли с места на место как манекен, а он стоял, не в силах оторваться от серых страниц с желтыми кругами, оставленными чьей-то неразборчивой чашкой.

Отец увидел в этой книге отважных людей, ему открылся какой-то особый мир: бесстрашия, мужества, подвига, долга, наконец — величия русского человека!

«Верните книгу, — сухонький старичок с белой профессорской бородкой тянул из рук «Севастопольские рассказы».

Отец унес с «толчка» свою находку и не один день потом медленно читал рассказы, лежа на кровати под сумрачным «фонарем» — окном в потолке, в котором проплывали, клубясь, как его мысли, бесконечные облака…

В душе Никушор был благодарен отцу за тот тихий ночной рассказ. Но в то же время его не покидала обида: отец всё всегда рассказывал только маме, словно его не существовало на свете.

Почему? Никаких секретов в его рассказах не было. Зачем же шептаться? Зачем отсылать в постель? Ему тоже хотелось послушать. И может, даже вставить свое слово, а то и два… Ну и что?

А как хотелось увидеть лицо отца, словно бы освещенное тем далеким зеленоватым светом луны, в «фонаре» его холостяцкой квартиры и глаза мамы, яркие от восхищения!

Никушор нисколько не сомневался — мама была восхищена рассказом отца. Но он, выполняя приказ, послушно лежал, притворяясь спящим. Ладно, секретничайте. Будет и он когда-нибудь взрослым!

Впрочем, по глубокому убеждению Никушора, человек никогда до конца не становится взрослым. Просто не успевает. Да, он носит бороду, смешные, как у таракана, усы, да, на его беспокойной старой голове ветер треплет клочья белой метели, да, его глаза наполняются к концу жизни какой-то мудрой мыслью…

Но мир так велик, так широк, так загадочен, и так много нужно еще узнать!

Нет, человек не успевает за свой короткий срок стать по-настоящему взрослым! А усы он носит затем, чтобы убедить кого-то: «Вот, мол, какой я стал серьезный, вот какой важный». Надевает нелепую шляпу с полями, цепляет на нос очки в золотой оправе и начинает поучать тех, кто еще просто не успел, как он, нахлобучить на голову нелепую шляпу и отрастить тараканьи усы…

Наутро в детской библиотеке Никушор читал Толстого. Он стал жадно искать сведения о его пребывании в Кишиневе. Это было увлекательнейшее занятие. Он рылся в газетах, журналах, книгах. Шутка сказать, по этим самым улицам в сентябре — октябре 1854 года ходил великий писатель!

Кишинев той поры понравился Толстому. Он находил его даже красивым — с артезианским колодцем-«фонтаном», широкой Александровской улицей, тенистым городским садом, хотя на окраинах — он видел — в загадочной путани переулков, как рыбы в сетях, бились скотобойни, шерстомойки, мыловарни и салотопни.

Артиллерийский подпоручик Лев Толстой был молод и полон идей. Он задумал здесь, под этим южным солнцем, создать «общество для содействия просвещению и образованию среди войск». Правда, из этой затеи, читал Никушор, ничего не вышло. Жаль!

В Кишиневе на Золотой улице писатель мечтал издавать «Солдатский вестник» или «Военный листок», разработал даже проект издания, написал для него рассказ «Как умирают русские солдаты…». Но царь не дал согласия на открытие журнала…

Было страшно досадно: какой-то самодур загубил хорошее дело!..

«СКАЖИ МНЕ, КТО Я, И Я СКАЖУ ТЕБЕ, КТО ТЫ»

Никушор шел по улице. Заметив газон, побрел по свежей траве. Выйдя на поросший бурьяном пустырь, остановился. И снова почувствовал себя очень одиноким. Пустырь был огромным. Он один стоял посреди зеленого моря травы.

«Как же нам быть с этим Мишкой, — вспомнились ему вдруг слова диктора по телевизору, — ждать, чтобы однажды, подобно Кате, сбежал он за «девять километров»?»

Никушор сел на землю. Трава скрыла его с головой. Жужжали пчелы, бранился шмель, текли рыжие ручьи муравьев. А он был совсем один — на весь этот пустырь, город, на весь белый свет. Правда, в мире где-то были еще Мишка с Катей. Она сбежала «за девять километров». Но почему за девять, а не за тридевять земель?

«Не решила проблему транспорта», — подумал Никушор и вскочил.

Он быстро пересек пустырь. У самого берега зеленого моря громоздилась пирамида мусора. «Разведение огня запрещено», — предупреждала табличка. Никушор, выдернув из земли табличку, достал из кармана лупу, склонился над мусором. Огонь мягко, неслышно, на желтых шелковых лапах пополз по картонной коробке. Горели щепки, серая оберточная бумага, смрадно дымилась резина старого ската, а он рассеянно глядел в огонь…

И вот из огня вдруг стали проступать контуры гоночного велосипеда — алый руль, красное седло и, наконец, багровые колеса. Тонкие языки пламени обернулись спицами. Они сияли так, словно были выточены из солнечных лучей…

Никушор почти физически почувствовал, как ноги его вертят огненные педали. Ему даже стало жарко. Вздохнув, он отошел от высокого костра и вышел на тенистую аллею.

Неожиданно навстречу выскочил карт. Сделав поворот, машина понеслась обратно. Но это не удивило Никушора.

Вдали показалась школа. Картинги мчались теперь по широкой дороге, влетали в ворота, делали там виражи между столбами спортивной площадки и снова выскакивали из ворот. Стоял оглушительный треск, сизый дым набивался в ноздри.

На кирпичных ступеньках школы сидел подросток лет четырнадцати. Рядом стоял новый спортивный велосипед.

— Хороша техника? — не оборачиваясь, спросил подросток и кивнул в сторону картингов.

— Разве это техника? — поморщился Никушор. — Один шум. На нервы действует. Вот велосипед — это вещь. Летишь и никакого грома.

— Много ты знаешь, — оборвал его подросток, поправляя за поясом журнал «Юный техник». — А я люблю, чтобы гром. Это по-мужски. Мне и кличку такую дали — «Гром». Понял?

Никушор молча следил за движением картингов.

Человек среднего роста, мускулистый, в синем спортивном костюме, подавал какие-то знаки гонщикам. Звали этого человека Северин Сергеевич Ешану. Картинги, взревев, послушно влетали в ворота школы.

Никушор подошел к велосипеду, легонько, словно боясь обжечься, провел по седлу ладонью.

Рев моторов резко оборвался. Ешану заметил Никушора, его жест, но отвернулся — ребята заводили машины в боксы. Еще раз мельком взглянув на него, Ешану обнял за плечи картингиста и пошел с ним в здание школы, а Никушор снова, теперь уже смелее, взялся за велосипед. Но тут раздался громкий детский плач, и он невольно отдернул руки.

Гром рассмеялся.

Этот плач доносился из окон мастерской КЮТа — Клуба юных техников, расположенного в цокольном этаже. Никушор заглянул в окно. На стенах висели плакаты с изображением карта, его двигателя и какого-то механизма, состоящего из одного-единственного колеса. Странная машина! Никушор пожал плечами.

Двое ребят — Влад и Сергей — копались в распахнутой «груди» робота. Он плакал тоненьким детским голоском.

— Слабоуправляемый еще, — вздохнул Влад, высокий черноволосый паренек.

— Скажи мне, кто я, — произнес робот, — и я скажу тебе, кто ты.

Дружный хохот прокатился по мастерской — в КЮТ, снимая шлемы, входили ребята. Вместе с ними смеялся Ешану — крепкий, веселоглазый. Он видел, как, присев, в окно заглядывает Никушор, но деликатно отвернулся.

— Школьная жизнь — это война и мир!

Ребята засмеялись. Никушор невольно улыбнулся. Робот был прав.

— Звонок с урока — золотая симфония…

Никушор придвинулся ближе к окну.

Робот оказался толковым малым. Сколько раз школьный звонок звучал в ушах Никушора волшебной музыкой!

— Первая парта, — продолжал робот, — это пылающий остров…

Уж что верно, то верно, — на первой парте Никушору пришлось повертеться!..

Прохрипев еще что-то, робот смолк. Никушор с нескрываемым интересом смотрел на него. Этот железный малый был копилкой интереснейших мыслей!

— Мало заложено информации, — развел руками Влад.

«Ничего себе мало!» — подумал Никушор.

— А по-моему, с избытком, — сказал сквозь смех, словно прочитав его мысли, Ешану. — Весь школьный фольклор собрал… Ставлю тебе плюс, Влад. Живи с плюсом!

— Ты кто? — перед глазами Никушора неожиданно возник Сергей. — Я — Сергей, — он тряхнул своим белым, льняным чубом, — а ты кто такой?

Глаза Никушора вспыхнули.

— Я — Никушор Яган, — бойко затараторил он. — Родился в Нью-Йорке, в семье разорившегося грузчика. Мать — Софи Лорен, ныне начинающая домохозяйка… Холост. Не пью, не курю и нигде не состою… Вопросы есть?

— Во дает! — не выдержал кто-то из ребят.

В мастерской наступило неловкое молчание. Лицо Сергея вытянулось.

— Я думал — ты в кружок… Конструируем электрособаку…

— А на кой мне кружок?

Сергей протянул Никушору пенопластовый коврик с крохотным аппаратом.

— Тут собачий лай записан…

— Собачий лай? — засмеялся Никушор. — Ну и что? Удивил. — Он махнул рукой. — Очень надо! Мне домой пора… Конструирую электрослона, — с этими словами он отвернулся.

— Яган! — на улицу выглянул Ешану.

Никушор повернул голову.

— Александр Филиппыч Яган кем тебе доводится?

Пожав плечами, Никушор пошел прочь.

Ешану молча смотрел ему вслед…

«ЧЕЛОВЕК ИЗ ПЛЕМЕНИ «ТВ»

Кем ему доводится Яган? Смешной вопрос. А может, вовсе и не смешной? В самом деле, кем он ему доводится? Видит его Никушор сквозь сон, да и то по большим праздникам.

Правда, тогда в их квартире так широко пахнет полынным полем, грозовым небом, разогретыми на солнце камнями…

Никушору нравятся запахи вольного ветра и бескрайнего простора, которыми насквозь прохвачена куртка отца. От них щекочет в носу и почему-то хочется плакать. И самого себя погладить по голове. От жалости. К самому себе.

Никушор зажмурил глаза…

Вот он у колеса обозрения. Здесь ему отец назначил встречу.

Колесо вертится, а он стоит…

И ему вдруг стало очень грустно. Чего он ждет?

Бесконечно вертелись дни, но ни один из них не поднялся над другими. Хотелось совершить что-то большое, значительное. Но что?

А «Луна-парк» из Праги в тот раз был особенно красив! Ярко горели гирлянды разноцветных лампочек, взлетали голубые лодки качелей, шумно сталкивались серебристые электромобили, бежали по рельсам алые вагоны детского поезда, неслась по кругу карусель, крутилось огромное колесо, поднимая высоко над его головой этих задавак из седьмого «Б».

Ветер трепал их косички, желтые, красные, зеленые ленты, и от этой вертящейся радуги даже в глазах рябило.

Нужен ли был тогда ему отец? Здесь, на колесе обозрения? Нет, конечно. Можно было запросто схлопотать обидное прозвище. Например, «папин-мамин мальчик».

Но они с отцом договорились. Он обещал. Он сам предложил сходить в «Луна-парк». И Никушор согласился, стараясь не думать о возможных последствиях.

А дома узнал, что отец опять куда-то срочно уехал.

Мама помахала Никушору рукой и тоже ушла. И он опять остался один…

Во дворе Никушор увидел грузовик. В его кузове стояли новые телефонные будки. Автокран поднимал одну из них. Она медленно плыла в воздухе и казалась невесомой. Пенсионер Лукьян Кузьмич суетился рядом.

— А вы не скажете, — теребил он за рукав монтера, — когда в моей квартире поставят телефон?

— Когда надо, тогда и поставят, — бросил монтер.

Старик, вздохнув, отошел в сторону, а монтер замахал рукой водителю автокрана:

— Майна!.. Майна!..

Во дворе копали землю Челла со Светой. К ним и присоединился Лукьян Кузьмич. Увидев дворничиху с ведром, Никушор отвернулся. Но Эмма Борисовна уже успела его заметить.

— Ну как тут наши… общественные сыновья поживают? — кивнула она в сторону Никушора, подойдя к старику. — Из племени «ТВ», — Эмма Борисовна прищурилась. — Придумает же народ!

Лукьян Кузьмич не спеша снял пенсне.

— И что вы все заладили — трудные да трудные?.. Как посмотреть!.. Может, они, эти подростки, трудные потому, что им самим трудно?.. Вспомните, еще на заре нашей власти трудновоспитуемые…

Но в это время за его спиной грянула музыка. Лукьян Кузьмич резко обернулся. С огромным черным бульдогом шел по двору Дирижер. Был он в коричневой замшевой куртке, в белой сорочке при бабочке. Лорд нес в зубах японский транзистор. Шел не спеша, боксерским шагом — переваливаясь с ноги на ногу.

— Эмме Борисовне, Лукьяну Кузьмичу — мое почтение. — Дирижер слегка наклонил голову, а бульдог чуть-чуть опустил транзистор. Так они и прошествовали к воротам.

— Парень каков, а? — не выдержал Лукьян Кузьмич.

— Ой! — всплеснула руками Эмма Борисовна. — Не говорите! Жених.

— Вежливый, культурный…

— Да, да, ваша правда, — закивала Эмма Борисовна.

Никушор невольно посмотрел вслед Дирижеру. Тот шел медленным уверенным шагом.

Взяв ведра, дворничиха отправилась по воду. Никушор поплелся сзади. По дороге дворничиху остановил монтер.

— Что это старик задумал? Огород копает? — и монтер лукаво улыбнулся. — Синенькие, красненькие, верно?

— Какой огород? Какие красненькие? Мы тут придворным воспитанием занимаемся. Ясно? А ты мне — синенькие!.. Нарожали детей, понимаешь, а смотреть некогда. Вот и выходит: сироты при живых родителях…

Никушор, услышав это, вздрогнул.

— Я тебе так скажу, — продолжала дворничиха, — двор — их отец, ну а дворничиха, выходит, — мать. Верно я говорю? — и она подмигнула Никушору.

Он отвернулся. Нашлась мамаша!

— Ну вы даете, — сказал монтер.

Эмма Борисовна сделала широкий жест, как бы желая охватить им весь двор:

— Мы тут клумбы разобьем, спортплощадку орудуем… Красота!

Монтер не спеша уложил инструменты в сумку.

— Понятно.

— Чего тебе понятно? Ребятня без дела шатается, — продолжала с жаром дворничиха, — а мы им — придворное воспитание.

Уходя, монтер бросил с усмешкой:

— Дворовое, вы хотите сказать…

— Ишь, доцент нашелся! — закипятилась дворничиха. — Докторскую бы тебе писать!

Пожав плечами, Никушор вслед за смущенным монтером пошел со двора, где в это время Лукьян Кузьмич в яме молча долбил землю. Земля была сухая, каменистая, пот щедро струился по его лицу.

Никушор задержался у ворот: к яме подошли подростки — Гром с Прилипалой, гроза мальчишек нового района.

— Раскопки Тутанхамона! — торжественно провозгласил Гром.

— Разыскивается трубопровод, — подхватил Прилипала.

— Сработанный еще рабами Рима, — уточнил Гром.

Старик молча протянул лопату Грому. Гром потоптался, но лопату взял. Щелкнув по черенку ногтем и, поднеся к уху, тут же вернул старику:

— Не звучит. Бревно!

Прилипала поплевал на ладони, изображая готовность немедленно взяться за работу. Осторожно принял от старика лопату, прижал к груди, как гитару, и вдруг с надрывом запел:

Не плачь, папа-аша,

Пройдут дожди!

Мой друг верне-атся —

Ты только жди.

Сунув руки в карманы, они вразвалочку удалились.

— Будешь много работать, — донесся голос Прилипалы, — горб вырастет сзади!

— Будешь мало работать, — подхватил Гром, — горб вырастет спереди.

— Какой же рецепт, друг мой? — спросил Прилипала.

— Переноска воздуха, — деланно вздохнул Гром.

— И всё без роздыха, — охотно завершил Прилипала.

И они рассмеялись.

Никушор некоторое время смотрел им вслед. Серая джинсовая куртка Прилипалы была сплошь исписана авторучками. Совсем как гитара отца. Какие-то фамилии, номера телефонов, адреса. Странно. К чему все это?

Лукьян Кузьмич покачал головой, а Никушор уныло поплелся со двора. Куда? Там видно будет.

За воротами стоял Дирижер. Значит, он жил где-то здесь, и их встреча не была случайной.

Дирижер вдруг сделал шаг вперед, выхватил из кармана миниатюрный пистолет и приставил к груди Никушора. Тот невольно отпрянул.

— Не бойся, акселерант, — усмехнулся парень, выделяя особо окончание слова. — Это всего лишь зажигалка… Сигарету закуришь? «Смерть мухам» называется. Рекомендую.

— Я не курю.

— Не куришь?

Бульдог перевел взгляд с Никушора на хозяина. Но Дирижер только хмыкнул.

— Соску сосешь?

Никушор молча отвернулся и пошел прочь. А парень еще долго щелкал зажигалкой, глядя ему вслед. Но она так и не зажглась…

«ПРИДВОРНОЕ ВОСПИТАНИЕ»

Солнце медленно опускалось за горизонт. Подняв с земли черенки виноградной лозы и лопату, Лукьян Кузьмич направился к воротам. По дороге он встретил веснушчатого мальчугана с разбитым носом. Старик вытер ему лицо носовым платком и повел к себе. Они подошли к пятиэтажному дому, стоящему рядом с домом Никушора. На стене висела аккуратная табличка. Тушью на ней были тщательно выведены слова: «Наш дом без двоек».

— Точно, без двоек. — Лукьян Кузьмич, перехватив недоверчивый взгляд мальчугана, улыбнулся: — Входи, не стесняйся.

У подъезда двое ребят возились с саженцами. Двор был полон детей. Одни поливали из шлангов недавно разбитые клумбы, другие подвязывали вьюн, третьи разбирали саженцы. К старику подбежала группа ребят:

— Лукьян Кузьмич! Дайте нам задание.

— Внимание, — сказал старик. — Группе берендеев — особая задача: обнаружить на деревьях в районе нашей улицы очаги короеда. О выполнении доложить. Действуйте.

Лукьян Кузьмич толкнул дверь своей квартиры. Мальчуган застыл на пороге. Стены комнат были сплошь увешаны фотографиями в белых металлических рамках. Десятки озорных ребячьих лиц смотрели на посетителя. Это напоминало причудливую мозаику.

— Отчаянные люди нашего района, — улыбнулся старик.

Мимо открытого окна прошел Никушор. Десятки глаз со стены глянули на него в упор.

Скользнули по его лицу и глаза мальчугана.

— Нянькотрест какой-то, — проворчал Никушор. — Организация ДДМ. — Он улыбнулся. Выдумка ему понравилась: «Допотопные друзья милиции». В этом что-то было. Отведя душу, он пошел своей дорогой. Куда? Он и сам не знал. Куда-нибудь…

Неподалеку стояло раскидистое дерево. Его широкие крепкие листья пахли свежей зеленью. На серых гладких стволах ветвей, прикрытые надежными ладонями листьев, висели грецкие орехи.

Схватив палку, Никушор стал колотить ею по веткам. В траву посыпался град зеленых шариков. Они тяжело ударялись оземь, и толстая кожура тут же лопалась, обнажая мокрую коричневую оболочку. Теперь оставалось только взять камень и расколоть орех.

Никушор сел на траву, поджав ноги. Расколол орех. На ладонь вывалилось золотистое ядро. Своими извилинами оно удивительно напоминало мозг.

Сняв золотистую шкурку, Никушор двумя пальцами, ставшими желтыми от кожуры, как от йода, понес в рот молочно-белое ядро.

Клейковатое, хрусткое, как хрящ, оно оказалось очень приятным на вкус.

Пока Никушор, сидя в траве, разбивал орехи, мальчуган, которого привел к себе домой Лукьян Кузьмич, молча двигался вдоль стен, И остановился перед фотографией Никушора. Старик уже успел ее взять в рамку. Широко открыв глаза, мальчуган смотрел в лицо «отчаянного человека», а затем, видимо вспомнив что-то, обернулся и глянул в окно. За окном ветерок шевелил белую с прозеленью траву с острым широким стеблем, словно у осоки…

Обогнув большой письменный стол, мальчуган вошел в смежную комнату.

На кушетке лежал мальчонка, другой, чуть постарше, что-то рисовал на столе. Его нос и щеки были в густых разноцветных пятнах. Перед ним лежали раскрашенные акварелью макеты Молдавии, Черноморского побережья и Кордильер. Они были сделаны из папье-маше. Вдоль стен тянулись стеллажи. На одних полках лежали книги, на других — самодельные игрушки: машины, подводные лодки, ракеты…

— Нравится? — Лукьян Кузьмич заметил восхищенный взгляд мальчугана.

— Здорово!

— Мы тут с ребятами что-то вроде комбината затеяли. Мастерим для малышей игрушки… А потом дарим детским садам. Если хочешь, приходи.

В дверь постучали.

— Милости просим, — сказал старик.

— Добрый вечер, Лукьян Кузьмич, — на пороге стоял Ешану. — Вы, случайно, дочь мою не видели?

— Как же, как же, — засуетился старик. — Минут десять назад они с подружкой на улицу выбегали.

— Спасибо, Лукьян Кузьмич. А скажите, вы не знаете парнишку по фамилии Яган? Такой… ершистый?

— Еще бы! Это Никушор. В соседнем доме на седьмом этаже живет. Недавно отцовы туфли из окна выкинул… Вот он, полюбуйтесь, — и старик показал фотографию на стене.

— Да, дела-а, — протянул Ешану. — Ну что ж, Лукьян Кузьмич, спасибо…

В соседнем доме, на седьмом этаже Ешану позвонил в дверь с табличкой «А.Ф. Яган». Он звонил долго и настойчиво, но никто ему не открыл.

«НЕ ВЛЕЗАЙ — УБЬЕТ!»

Никушор уныло брел по улице. Заглянул в сквер, посидел у бассейна, наблюдая, как резвятся в нем рыбки, мгновенные, словно маленькие серебряные молнии, бросил в воду камешек и снова вышел на улицу.

Этот бассейн он очень любил и называл про себя «Птичьим зеркалом». Никушор где-то читал, что в Париже один из каналов носит такое название. Верно, птицы любили смотреться в воду. Они могли часами кружить над своим огромным зеркалом в зеленой раме молодой травы.

И он тоже мог часами глядеть в «Птичье зеркало». Но чаще всего не видел отражения. Просто смотрел. И ловил себя на мысли, что смотрит. Тогда он поспешно вставал, успевая заметить, как ломалось его лицо в невозмутимой воде…

У витрины универмага Никушор остановился. Внимательно осмотрел электрогитары, ударные установки, крокодила Гену с гармошкой и тут только заметил спортивный велосипед. Но какой! Это скорее была птица. Низкий руль велосипеда напоминал крылья. У Никушора свистел в ушах ветер, когда он смотрел на его стремительные очертания. Он надолго «прилип» к витрине.

Но всему приходит конец. Продавщица погрозила пальцем, и он снова побрел по улице.

Остановился у старого дома на окраине. На серых дверях подвала висела табличка: «Не влезай — убьет!» Достав из кармана перочинный ножик, Никушор принялся ее отвинчивать.

В это время он услышал шум. Поднял голову. За Челлой гнался, потрясая кулаками, толстый мальчишка.

— Да я из тебя люля-кебаб сделаю! — кричал толстяк. — Отбивную в маринаде!

Никушор улыбнулся, стал на пути преследователя.

— Отдохни, Пантагрюэль.

— А чего она?! — толстяк смахнул рукавом со лба пот.

— Спокойно, — Никушор поднял руку. — Нервные клетки не восстанавливаются…

— Плевал я на твои нервные клетки!

— А я на твои, — невозмутимо ответил Никушор. — А теперь — катись.

Толстяк, опасливо погрозив Челле кулаком, нехотя пошел прочь, бормоча под нос:

— Пангратюэль, Пангратюэль! Подумаешь, Дон Кихот нашелся. Дульцинею себе отыскал.

— Чего не поделили? — спросил Челлу Никушор, подгоняя толстяка долгим взглядом.

— Я его Синьором Помидором дразнила…

— А он?

— Дерется.

— Дала бы сдачи.

— Так он же вылитый помидор! Еще лопнет.

И они долго смеялись.

— А тебя как зовут? — спросила наконец Челла.

— Николай.

— Значит, Никушор… А меня — Челла… Я тебя знаю. Это ты разбил окно, а дворничиха нам со Светкой проходу не дает.

— Правильно делает, — усмехнулся Никушор. — Таких болтливых надо в музее держать. Под стеклом.

— Подумаешь, воображала, — Челла обиженно оттопырила губу. — Между прочим, один ученый знаешь что сказал?

— Что?

— Чем больше он живет, — она лукаво улыбнулась, — тем меньше жалеет, что взяли ребро…

— Откуда? — Никушор поморщился. — Какое еще ребро?

— Какое? — Челла издевательски рассмеялась. — Эх ты, мифологии не знаешь! У мужчины для женщины. Понял?

— Теперь понял… Ну и что?

— А то, — Челла гордо тряхнула головой, — что это самое надежное вложение, которое сделало человечество… Вот!

— Остроумно, — мрачно согласился Никушор. — Но ребра-то не было! — и глаза его торжествующе вспыхнули.

— Много ты понимаешь! — с досадой бросила Челла. — Задавака несчастный, — и она убежала.

Отвинтив табличку, он принялся раскручивать проволоку с петель на дверях подвала.

В это время к старому дому приближались Гром с Прилипалой. Они услышали скрип двери. Остановились. Прислушались. Осторожно подкрались к подвалу. Увидев открытую дверь, тревожно переглянулись. И тут же тихо ее прикрыли. Просунув в петли проволоку, Гром, стараясь не скрежетать, плотно ее закрутил.

— А ларчик просто закрывался, — сказал он, выпрямляясь.

И они с Прилипалой нырнули в темный проем окна.

Никушор все же услышал скрежет проволоки и кинулся к дверям. Но было поздно — он попал в ловушку.

В подвале была непроглядная тьма. Казалось, тут взаперти держали ночь, которую потом, вечером, выпустят на волю, и она потечет из подвала по улицам — густая, непроницаемая, постепенно поглощая все вокруг — траву, деревья, дома. И, поглотив их, поднимется вверх, чтобы окрасить небо. Никушору стало жутко, но потом он подумал, что тут, пожалуй, неплохо испытывать себя на «космическое одиночество».

Ему вспомнилось, как однажды в старом, тронутом бархатной зеленью колодце он попытался это сделать. Смотреться в «Птичье зеркало» было привычно. Здесь же, глядя на свое отражение, он ловил себя на мысли, что ему временами становится страшно.

Он стал пристально всматриваться в отражение. И чем больше вглядывался, тем незнакомее казалось ему лицо в воде. Так бывает, когда долго смотришь в зеркало. В какой-то момент твое лицо становится чужим.

Зеркало… Память услужливо вынесла тогда на поверхность давний рассказ отца. Один из тех, что ему удалось подслушать ночью…

В одном из молдавских сел был заброшенный колодец. С очень глубоким стволом. Никто не решался его чистить. Старики утверждали, что в нем поселился дьявол. Сам Скараотский! (Так они его называли.)

В ясный, солнечный день, если долго смотреть в воду, можно, говорили старики, увидеть лицо дьявола.

Геологи заинтересовались легендой. И однажды решили развеять страхи сельчан. Долго всматривались они в воду колодца, но так ничего и не увидели. Махнув рукой, посмеялись над легендой. На то они и легенды, чтоб не оборачиваться былью.

И вот в ту самую минуту, когда совсем уже было собрались они покинуть колодец, Яган, усмехаясь, заглянул туда в последний раз. Заглянул и отпрянул. Со дна смотрело на него искаженное злобой лицо.

Геологи, увидев, что он побледнел, окружили колодец. Но в темной глубине ничего не было. Что же это такое? Галлюцинация? Разогретое ожиданием воображение? Друзья посмеялись и стали расходиться. А Яган сел у колодца. Он не мог уйти. Он ясно видел плывущее в воде лицо. Он чувствовал спиной сквозь стены колодца его свирепый взгляд.

И тогда он встал, обвязал себя веревкой и полез в колодец. Никто не пытался отговаривать, да он и не послушал бы никого. И друзья это поняли.

Яган спускался в колодец. Он пытался разглядеть темную глубь, но его тень еще больше сгущала мрак. И он ничего не видел.

Показалось… Конечно же, показалось. А он, глупый, лезет в эту зеленую муть. Зачем? Пустая затея. Остряк Дериглазов теперь изведет его своими шуточками: «Яган — охотник за водяными!»

Он совсем было решил дернуть за веревку, чтоб его подняли наверх, но, не найдя ногой опоры, глянул вниз. Со дна поднималось ему навстречу перекошенное злобой лицо. И вдруг оно стало двоиться. Яган дернулся. Лицо исчезло. Словно бы утонуло. Или растаяло?..

Нет, не почудилось. Яган, подавив в себе страх, продолжал спускаться. Воды в колодце оказалось не много. Просто его ствол был необычайно растянут. Вода здесь залегала на большой глубине.

И вот наконец он у цели. Не глядя вниз, нырнул в воду.

На дне шевельнулось лицо. Встрепенулись губы, поплыли волосы, заморгали глаза. Но не было в них злобы. Черты лица были расплывчаты, растерянны. Что-то привычное показалось Ягану в этом лице. Где он его видел? Узкий подбородок, густые, сросшиеся у переносицы брови, маленькие аккуратные уши. И этот шрам на щеке…

Лицо быстро приближалось. Яган, как бы обороняясь, вытянул руку и коснулся дна. Пальцы скользнули по гладкой поверхности, уперлись в лицо. Но оно не дрогнуло, не растаяло. Оно лежало на дне.

Шрам на щеке! Это же его шрам, заработанный на буровой. Вот оно что!..

Яган двумя руками поднял со дна зеркало. Вынырнув, улыбнулся, облегченно вздохнул. Вот и конец пугающей легенде.

И вдруг увидел, что, вытесняя его лицо, в зеркало входит другое — искаженное злобой…

Зеркало выпало из рук и ушло на дно. Дернув за веревку, Яган стал быстро подниматься, не решаясь глянуть вниз.

Сердце горячо колотилось. Он был вынужден замереть, чтоб хоть немного его унять.

Что же это могло быть? Кто-нибудь из друзей заглянул в колодец и зеркало поймало отражение?

Нет, слишком свиреп был взгляд. Он видел его в колодце. Тот самый. С другим не спутаешь.

Яган дернул за веревку и в который раз за короткое время оторопел: прямо на него смотрели чьи-то бешеные глаза.

Вот оно! В стене колодца, в небольшой нише, висел чей-то портрет. Яган сорвал его. Ну, все! Теперь уже конец! Отражаясь в зеркале на дне, портрет и производил необходимый кому-то эффект. Видимо, церковники в селе, пытаясь запугать свой тающий приход, придумали это «чудо» — с зеркалом и портретом…

Держась за канат, Никушор опасливо осмотрелся. Сидеть в колодце уже не хотелось. Внизу, в воде, шевелилось что-то темное, из небольшой ниши в стене на него глядел — Никушор готов был поклясться! — чей-то круглый глаз.

Никушор решил немедля подняться к людям. Нет, он не боялся, нет. Чего тут бояться? Ведь легенды на то и легенды, чтоб не оборачиваться былью. И рассказ отца только подтверждал эту мысль.

В конце концов, испытать себя на «космическое одиночество» он мог и в канализационной трубе.

И Никушор начал подъем. Но тут ему вдруг на голову прыгнула лягушка. Он выпустил из рук канат и сорвался в воду.

О том, что это была лягушка, он догадался позже, а тогда отчаянно барахтался в мрачной воде и чувствовал, что уходит на дно.

Никушор понял, что тонет. Кричать? Очень хотелось кричать, но язык, казалось, прилип к нёбу, руки деревенели, ноги больше не слушались.

— Па-ап! — с силой вдруг выдохнул Никушор и захлебнулся: зеленая вода колодца была холодной и несговорчивой.

Он камнем шел на дно.

Вынырнув, однако, Никушор услышал, что труба колодца еще содрогается от его только что отлетевшего крика:

«… а-ап!»

Он успел заметить конец веревки и круглый глаз лягушки. И снова пошел ко дну. Но теперь сквозь толщу воды светил ему глаз лягушки. Это была жизнь.

И Никушор рванулся, забил ногами, подгреб под себя воду и вынырнул. Вот он, конец веревки. И зеленая лягушка. И ее круглый глаз.

Никушор подтянулся и вылез из воды, а лягушка — наоборот, прыгнула в воду…

Да, два этих случая забыть невозможно.

Никушор, вспомнив все это, поежился. Как теперь выбраться из подвала? Он сделал шаг. Прислушался. Ему почудилось, что из угла кто-то смотрит. Замер. Нет, никого. Сделал шаг в сторону. И вдруг что-то, зазвенев, упало. Звук был похож на звон гитарной струны. Внезапно над головой грохнуло, посыпалась пыль, и Никушор очутился в желтом квадрате света. Он отскочил в угол.

В открывшийся в потолке люк заглядывали две фигуры. Никушор увидел легкую деревянную лестницу.

— У нас, кажется, гости, — сказал один из пришельцев.

— К тому же непрошеные, — подхватил другой.

Яркий свет карманного фонаря ослепил Никушора. Гром с Прилипалой спустились по лесенке в подвал, закрыли за собой люк.

— Вот ты-то нам и нужен. — Гром вплотную подошел к Никушору. — Для полного счастья. Здравствуйте, любитель спортвелосипедов.

— Добро пожаловать! — Прилипала наклонился к Никушору, расставив руки, запел:

Ах, попалась, птичка, стой,

Не уйдешь из сети,

Не расстанемся с тобой

Ни за что на свете.

Оборвав песенку, вплотную приблизился к Никушору и сделал широкий жест.

— А стоять на сцене, освещенной софитами, и владеть танцующей публикой, ты хочешь?

Никушор в недоумении пожал плечами.

— А играть в ансамбле «Серебряные струны»? Никушор растерянно захлопал ресницами.

— А ловить улыбки зала? — не отставал Прилипала.

— Да не знаю я! — крикнул Никушор. — Отстань!

— Не можешь? — мягко спросил Гром. — Научим.

— Не хочешь? — вкрадчиво подхватил Прилипала. — Заставим. Так просто, как ты сюда вошел, уже не выйдешь.

Отстранив ребят, Никушор сел в кресло у стены. Выждав, спросил:

— Нет, серьезно: я-то вам на что?

— У нас квартет. Четвертым будешь. Был тут один… — вздохнул Прилипала.

Но он не успел закончить. Наверху, над головой, раздались чьи-то шаги. Распахнулся, грохнув, люк, в подвал влетел тонкий свист, а за ним ворвался бульдог, который сразу же кинулся в кресло, где сидел Никушор. Тот едва успел отскочить. Лорд важно занял место в кресле. Затем в подвале появился Дирижер.

— Зажгите свечи! — крикнул он.

Прилипала с Громом зажгли свечи.

— А-а-а, старый знакомый, — гостеприимно улыбаясь, сказал Никушору Дирижер. — Из племени «ТВ», — добавил он с усмешкой. — Ну, рад, рад. — Он достал из кармана грецкие орехи, высыпал их на стол, горсть протянул растерянному Никушору: — Не вешай носа. Я тебя из трудновоспитуемого трудолюбивого и волевого сделаю… Слово Дирижера! Как говорится, перекуем мечи на орала…

Никушор растерянно моргал. Со стен на него смотрели деревянные маски с кукурузными зубами. Они смеялись.

— Ну, коллеги, что новенького? — спросил Дирижер своих приятелей.

— Три новеньких поставили во дворе… — ответил Прилипала. — Микрофончики что надо. Но трубка — бронированная.

— Я надеюсь, нас это не смущает? — с улыбкой спросил Дирижер.

— Безусловно. Броня — не проблема, — сказал Прилипала. — Есть кое-что похлеще: первое — дворничиха неизвестно когда спит, второе — Ешану. Не поймешь, кто он: летчик в отставке или мильтон замаскированный.

— Гром, — жестко сказал Дирижер, — нужны трубки. Понял?

— «Трубки, трубки»! — отозвался Гром. — А где их наберешь, трубки?.. Вот у Ешану — картинги… Это — да!

Никушор, поеживаясь, прислушивался к необычному разговору.

— Любопытно, — усмехнулся Дирижер.

— Там такая машина… сроду не видал, — продолжал Гром. — Почему обязательно гитары?..

— А я музыку люблю, — светло улыбнулся Дирижер. — Музыкант! Для души… Смекаешь? Я тебе добра желаю, — он уперся длинным пальцем в грудь Грома. Затем, выхватив у него из-за пояса книгу «Автодело», бросил ее в кресло. Лорд не спеша поднял лапу и опустил на книгу. — И тебе добра желаю, — Дирижер указал на Прилипалу. — И ему, — он кивнул в сторону Никушора. — Что тебя ждет у нас? — обратился он к Ягану. — Жизнь, полная опасностей и приключений. Абсолютная свобода удовольствий! Хочешь такую жизнь? Смешно спрашивать — хочешь. И ты ее получишь. Слово Дирижера! Представляете?.. — Он сделал широкий жест. — Сцена. Публика. Овации!..

Он вскочил на стол и продолжал о чем-то горячо говорить, но Никушор уже ничего не слышал.

Затаив дыхание и зажмурив глаза, он видел себя на сцене. Выступает квартет в сияющих серебряных костюмах. Сверкают алые электрогитары. Это — Дирижер, Прилипала, Гром и, конечно же, он — Никушор Яган.

Звучит последний аккорд. Шквал аплодисментов. На сцену летят охапки желтых роз. И девочка — возможно, даже Челла — посылает ему воздушный поцелуй. В зале — отец и мать Никушора. Довольные, они наконец вместе. Громко аплодируют ему. Телевизионная камера с «пушкой»-объективом жадно следит за происходящим…

Никушор открыл глаза: кто-то энергично тряс его за плечо.

— Кстати, ты видел телефонные будки у своего дома? — спрашивал его Дирижер.

— Ну? — не сразу откликнулся Яган.

— Возьми кусачки… Дайте ему кусачки…

Прилипала услужливо подал кусачки.

— Трубку долой — и делу конец.

— Не могу, — неуверенно произнес Никушор.

— Как знаешь… Вообще-то каждый новый член вносит в ансамбль свой вступительный взнос… — Дирижер вдруг театрально развел руками. — А они мне говорят — романтика! Сцена! А сами стоят в углу, грызут орехи и больше ничего не надо… Струсил?

— Нет, — бросил Яган.

Дирижер осторожно, почти ласково его подтолкнул:

— Ну иди же, иди… Если ты не трус, конечно…

Никушор, зажав в руке кусачки, медленно пошел к лестнице.

ТАКСОФОННАЯ ТРУБКА

Был поздний вечер. Сильный ветер с дождем раскачивал и гнул верхушки деревьев. Где-то выл пес, и от этого воя у Никушора сжималось сердце. В телефонной будке он неуклюже, поминутно оглядываясь, возился с трубкой таксофона. Ветер швырял дождь о толстые стекла будки. Он разбивался и сбегал на землю ручьями слез.

Никушору было жарко. Пот заливал ему глаза, и он, почти ничего не видя, орудовал кусачками. Руки горели, сердце громко стучало, и Никушору казалось, что его слышит вся улица. Когда это кончится? Но провод был прочный, и Никушор до слез в глазах сжимал кусачки. Наконец трубка осталась в его руке. Он толкнул дверь. Выглянул в дождь. Ветер внес в будку охапку холодных струй. Голова Никушора стала мокрой. Волосы слиплись и лезли в глаза.

И вдруг резкий свисток разорвал шум дождя. Никушор невольно захлопнул дверь. Она на какую-то минуту отделила его от тревожного мира, где хлестал дождь, гулял ветер и бесновался свисток.

Хорошо бы сейчас опуститься на пол будки и закрыть глаза. И ни о чем не думать. Как хорошо! Никушор облизал пересохшие губы. Вот так же однажды он опустился на пол и облизал пересохшие губы, когда из ракетницы выпалил прямо в окно шестого этажа.

Случилось это еще на старой квартире. Накануне Никушор познакомился с симпатичной девчонкой. Звали ее Лина. Была она черненькой, кареглазой, длинноногой.

— Ты где живешь? — спросил ее Никушор.

— На шестом, — кивнула Лина. — Третье окно от угла. А что?

— Просто, — сказал Никушор. — В двадцать один ноль-ноль жди ракету.

— Ракету? — удивилась Лина. — Какую?

— Зеленую, — небрежно бросил Никушор. — Увидишь в небе ракету — сразу выходи.

— Вот еще, — махнула рукой Лина. — И не подумаю. А… зачем?

— На встречу. У нас с тобой будет свидание.

— Дурак ненормальный, — сказала Лина, но Никушор успел заметить, как по ее пухлым розовым губам пробежала улыбка.

Вечером, одолжив у приятеля ракетницу (его брат был спортсменом), Никушор устроился у окна. Время тянулось ужасно долго. В окне напротив часто мелькала тень Лины. Никушор был готов поклясться, что она смотрит в небо.

Но вот наконец и назначенный час.

Через минуту он вскинет ракетницу, выпустит ракету, они с Линой встретятся и станут гулять. И может быть, даже пойдут в кафе «Мороженое».

Вскинув ракетницу, Никушор выставил ее в окно и, зажмурив глаза, нажал на курок.

Зеленая шипящая ракета, рассыпая белые хлопья искр, ушла в сторону Лининого дома. И не успел Никушор опомниться, как на шестом этаже, в третьем от угла окне, вспыхнули занавески.

«Пожар!» — Никушор, облизав сухие губы, опустился на пол. Но потом, собрав все силы, вскочил и бросился на улицу.

Когда влетел в квартиру Лины, пожар был уже потушен.

— Лина… — начал Никушор, но осекся.

Девочка смотрела на него с презрением.

— Уходи! — сказала Лина. — И не суйся больше ко мне со своей ракетой.

— Мы еще встретимся?.. — тихо спросил Никушор, мучительно пытаясь вспомнить, что говорят в подобных случаях киногерои, но так ничего и не вспомнил.

— Нет, — отрезала Лина. — Никогда. Бабушка говорит, ты в следующий раз устроишь в нашей квартире наводнение.

Это был конец. Ракета «спалила» встречу, дотла «сгорела» любовь…

С тех пор Никушор зарекся иметь дело с девчонками. Нет у них чувства поиска, ощущения масштаба надвигающихся событий, когда хочется звонить во все колокола, палить изо всех пушек!..

Закусив губу, Никушор тряхнул головой, отгоняя непрошеные воспоминания. Но тут вдруг в нем что-то дрогнуло, словно выпрямилась сжатая до предела пружина. И он широко распахнул дверь.

Со всех ног по кипящим лужам, сунув за пазуху ледяную трубку, бросился бежать. Он промок насквозь, рубашка прилипла к груди и, казалось, облепила сердце.

Ноги подкашивались, и страх, противный, холодный страх, смешавшись с неотвязным чувством вины, замедлял его движения. Он словно бы плыл в дожде. И дворничиха (это была Эмма Борисовна) стала его догонять.

— Стой! — кричала она и отчаянно свистела.

Но Никушор, узнав ее голос, встрепенулся. Тело его окрепло, и злость придала ему силы. Теперь он несся вдоль слабо освещенной, погруженной во влажный сумрак улицы с утроенной энергией.

Дворничиха заметно отставала. За поворотом, где стояли небольшие, темные от дождя домишки, Никушор поскользнулся. На отсвечивающий лужами асфальт упала трубка. Она откатилась в сторону, к бровке тротуара. Поднять ее Никушор не успел: сзади повисло тяжелое дыхание дворничихи.

Вот она на минуту остановилась, подобрала трубку и тут же продолжила преследование. Но этой минуты оказалось достаточно, чтобы Никушор, вскочив на мусорный ящик, перемахнул через забор. Загремело железо крыши невысокого сарая, захлебнулись в клекоте потревоженные голуби, и все стихло…

Один лишь дождь шумел по-прежнему и брела, отплевываясь, в обратный путь дворничиха. Темные зеркала луж отражали ее сгорбленную фигуру.

ГРОМ И ИНТРАЦИКЛ

На следующий день Никушор встретился с Дирижером. Встреча эта произошла у мастерской «Ремонт музыкальных инструментов». Толкнув дверь лапой, оттуда вышел Лорд. В зубах он нес аккуратный сверток. Вслед за ним показался Дирижер. Заметив у витрины Никушора, поднял руку.

— Рыцарю улицы мой привет, — сказал он и обнял Ягана.

Тот опустил голову. Некоторое время они шли молча. Никушор чувствовал тепло рук Дирижера, и ему было хорошо. Он даже зажмурился. Вот так бы шагать со старшим братом навстречу опасностям и испытаниям. Но брата у него не было, и он тяжело вздохнул.

Все-таки плохо, когда в семье ты растешь один. Совсем один, как случайный гриб в траве под огромными соснами. Они шелестят над ним ветвями, но никогда не наклонятся низко. Они ведут бесконечный спор с ветром, над ними проплывают тучи, и что им до маленького гриба, борющегося с травой! Они за него спокойны: охраняют его от молний и тяжелых градин.

Дирижер остановился.

— Почему мы делаем то, что делаем? — он заглянул Никушору в глаза.

Яган пожал плечами.

— А потому, что нам скучно, — ответил Дирижер. — Чего нам не хватает? Еды, заграничных тряпок? Нет. Нам не хватает тайны. Да, да, тайны… Не удивляйся. Этого телевизором не заменишь. И вообще: мой девиз — РТП!

— РТП?

— Ну да. Риск. Тайна. Приключения. Мы должны быть сильными. Верно? — и он улыбнулся. — А для этого нам нужны РТП.

Кивнув, Никушор опустил глаза. Быть сильным! Кто об этом не мечтает?

— Да ты не переживай, — потрепал его по плечу Дирижер. — С кем не случается! Первый блин всегда комом. Все будет о’кей! Во второй раз уже не промахнешься…

Беседуя, они незаметно подошли к дому Дирижера — неказистому домишке на окраине микрорайона.

— У меня, между прочим, знатные голуби, — сказал Дирижер. — Сизари. Не интересуешься? А Гром — без ума. Душу за них продаст…

Яган покачал головой. Нет, он не интересуется.

Лорд толкнул лапой дверь, и они вошли в коридор.

— Это моя хата, — усмехнулся Дирижер. — Так сказать, мои апартаменты.

— Ты один живешь?

— Сам пан, сам король… Вообще-то я человек богатый. Старуха померла — дачку оставила. Наследный принц!

Лорд прошел в комнату, встал на задние лапы, передние положил на стол и разжал зубы. Сверток упал на стол.

Дирижер надел алый халат, сел на стул, достал из свертка струны.

Яган огляделся. Со стен на него смотрели фотографии Марии Кодряну, певцов зарубежной эстрады, красные африканские маски. Никушор подошел к полке, где были разбросаны какие-то детали, журналы «Англия», «Америка», пластинки. Перебирая их, он искоса наблюдал за Дирижером. Тот взял самодельную электрогитару, тронул струны, прислушался. Напевая себе под нос «Призрачно все в этом мире бушующем», раскрыл один из журналов. Вгляделся в изображение электрогитары и микрофона из телефонной трубки.

Никушор пристроился на полу рядом с Дирижером.

Скрипнула дверь. Кто-то почти бесшумно шел по коридору. Лорд навострил уши, чуть слышно зарычал.

— Не крадись, Прилипала, не люблю, — бросил, не оборачиваясь, Дирижер.

— Привычка, — сказал, входя в комнату, Прилипала. Он взял со стола журнал. — Техникой увлекаетесь?

— Уточняю кое-что… — усмехнулся Дирижер. — Добрые дяди советуют… Вот новые рекомендации. Как потрошить трубки и мастерить электрогитары.

— А что трубки? Что гитары? — сказал Прилипала. — Квартет-то разваливается.

— Любопытно, — сощурился Дирижер. — Это как же разваливается?

— А так, очень просто… Гром, того и гляди, завяжет…

Никушор оттянул струну на гитаре. По комнате разлился вибрирующий звук. Дирижер с Прилипалой вздрогнули.

— Не веришь? — Прилипала бросил журнал на пол. — Можешь сам убедиться. Вот, гляди! — Он подошел к телевизору и включил его.

В голубом окне экрана заколыхались флаги спортивных обществ. Это — картодром. К старту в синем дыму подъезжают картингисты. Среди них — ребята из КЮТа.

Никушору показалось даже, что он узнал Челлу. На экране сверкнули ее глаза. Впрочем, может, он обознался? Хотя таких огромных серых глаз Никушор не встречал у других девчонок. В какой-то книге он нашел сравнение: «глаза, как прожектора». Действительно, глаза Челлы словно бы пронизывали насквозь лучом горячего света. Нет, все-таки это были ее глаза.

Диктор между тем говорил:

«Итак, дорогие друзья, начинаем наш репортаж. Мы ведем его с Кишиневского картодрома. Через несколько минут здесь будет дан старт картингистам. Они выступают на машинах класса сто двадцать пять кубических сантиметров. Учитывая ровный состав спортсменов, надо полагать, что завяжется упорная, захватывающая борьба. И мы с вами будем свидетелями очень интересных заездов.

Техника подготовлена, спортсмены мобилизовали себя для того, чтобы показать высокую скорость и отличную результативность. Итак, соревнования начинаются».

Никушор весь подался вперед. Глаза его загорелись. Интересно, кто победит?

Картинги выстраиваются в линию.

Судья машет флажком.

Старт!

Картинги начинают гонки.

— Ну и что? — спросил, отворачиваясь от телевизора, Дирижер. — Зачем мне это нужно? Что я — соревнований не видал?

— Потерпи немного, — ответил Прилипала.

… Обгоняя друг друга, несутся картинги по сложной, извилистой трассе. Никушору опять показалось, что он видит Челлу. А вот и Гром. Забыв обо всем на свете, он следит за стремительным движением машин.

— Какая встреча! — вскочил Дирижер. — Вижу тело нашего зрителя на картодроме. Да здравствует теловизор — великое изобретение человечества! Ура, товарищи!

— А я что говорил? — потерев руки, сказал Прилипала.

— Ты — гений, Прилипала. Телезрители тебя не забудут!

Никушор поморщился. Семерка обошла на вираже Челлу. Да, это была она. Все-таки Никушор ее узнал!

… Мелькнуло лицо Эммы Борисовны. Она сунула в рот милицейский свисток. Рядом с ней пристроился Лукьян Кузьмич. Сорвав с головы панаму, он энергично ею размахивал.

— Браво! — вскричал Дирижер. — Лучшие умы микрорайона на картодроме. Посмотрите, как они слились с массами! Какой энтузиазм! Какой порыв! Перед вами дед на общественных началах и великая узница труда Эмма Борисовна!

Прилипала, потирая руки, захихикал.

… С ревом проносятся маленькие машины, круто забирают на виражах. Судья машет флажком. Первой финишную линию пересекает семерка, затем — Челла.

Никушор закусил в досаде губы. Не повезло!

… Спортивный комментатор возбужденно говорит:

«Товарищи! Сегодня в одном из заездов — показательные выступления. Участвует машина интрацикл. Автомобиль-колесо! Модель сконструирована юными техниками под руководством Северина Сергеевича Ешану».

На дорожку выкатилось огромное, диаметром в полтора метра, колесо. Внутри него — сиденье и мотор. Кютовцы вместе с руководителем поддерживают машину, осматривают двигатель. К Ешану подходит диктор.

— Северин Сергеевич, — он протягивает ему микрофон, — объясните, пожалуйста, зрителям. Что значит интрацикл?

— Охотно, — кивает Ешану. — Буквально это означает «внутри колеса».

— Чудно! — говорит диктор. — Не поймешь даже, из чего состоит…

— Это просто, — объясняет Ешану. — Из двух ободьев. Внутренний обод с мотором и кабиной движется по внешнему… Вот, смотрите… Садись, Сергей…

Тряхнув льняным чубом, Сергей садится в интрацикл…

— Умора! — сказал Дирижер с улыбкой. — Не Сергей, а белка в колесе.

— Тише ты, — посмотрел на него Никушор.

И Прилипала тоже поднял руку. Дирижер, помрачнев, опустил голову.

… Сергей проверяет ручки управления, устойчивость. Ребята поддерживают равновесие колеса. К ним подходит Гром…

Дирижер встрепенулся, локтем толкнул Прилипалу:

— А вот и наш птенчик.

Прилипала изобразил на лице улыбку.

— Северин Сергеевич, — продолжает спрашивать диктор, — а внешний обод интрацикла? Что происходит с ним?

— Внешний шиной катится по земле, — отвечает Ешану. — С той же скоростью. В результате — кабина не вращается.

— Значит, интрацикл не может перевернуться? — неожиданно вмешивается Гром. — Вверх тормашками?

— А у него нет тормашек…

— Скажите пожалуйста! — усмехнулся Дирижер. — Мы что-то смыслим в технике. Мы даже задаем вопросы. Ну что ж, Гром, мы тебе тоже зададим задачку. И всего один вопрос…

Прилипала услужливо хихикнул в кулак, а Никушор отвернулся. Этот долговязый наставник стал его раздражать.

… Между тем Сергей заводит интрацикл. По картодрому уже несутся картинги, и он спешит к ним присоединиться. Появление необычной машины вызывает у зрителей восторг. Они вскакивают с мест, размахивают руками, пускают в небо разноцветные шары.

— Как же он им управляет? — спрашивает Гром.

— Движениями корпуса. Наклонится вправо — и машина повернет вправо.

Сергей поворачивает интрацикл и начинает гонки. Стадион бушует. Машина оставляет за собой картинги и мчится вперед, все увеличивая скорость.

Ешану начинает волноваться. Лицо его напряжено.

— Не сорвать бы мотор.

Интрацикл уверенно идет к финишу.

Вскочив, Гром размахивает руками…

— Смотрите, — сказал Дирижер, — наш голубь собрался в полет… Полетел, полетел! Слушай, Прилипала, это же гениально: голуби и Гром! Ты понял?..

Но Прилипала был весь в телевизоре, а Никушор только пожал плечами на слова Дирижера: этот парень умел быть занудой. «Он такой нуда», — сказала бы о нем школьная гардеробщица тетя Фрося. И была бы права.

… Стадион бушует. С мест вскакивают Ешану, ребята, болельщики. Но вдруг на повороте мотор интрацикла начинает «кашлять». Сергей рвет рычаги. Мотор глохнет. Интрацикл пробегает еще несколько метров и останавливается.

С ревом проносятся к финишу картинги. Срываются с мест и бегут к интрациклу кютовцы. Сергей сходит на землю. Ребята подхватывают интрацикл. С опущенной головой уходит Сергей в сторону трибун. Они встречают его сочувственным гулом. Встает огорченный Лукьян Кузьмич, бросает свисток Эмма Борисовна.

Ешану говорит диктору:

— Ничего, мы еще поборемся… Правда, придется поработать. В конструкции много неясного.

Гром, стоя рядом с Ешану, кивает головой…

— Ничего, — уверенно сказал Дирижер, выключая телевизор. — Гром как завяжет, так и развяжет. Мы ему поможем… Верно, Прилипала?

Прилипала осторожно хихикнул в кулак.

«ПРОКЛЯТАЯ СПЕШКА»

Утром Никушор проснулся от шепота. Матовое стекло двери проявило смутные силуэты мужчины и женщины. Они целовались.

— Ну, я пошел, — тихо сказал отец.

— Может, задержишься? Вторым рейсом поедешь?

— Не могу.

— Проклятая спешка, — вздохнула мама. — Ты бы когда-нибудь поговорил с Никушором. Взял бы его с собой. Он же совсем не знает твоей работы… Парень без дела болтается.

— Вот возьму отпуск, — начал Яган, но тут же виновато замолчал.

— Отпуск отпуском. Сейчас что делать? Трудно с ним. Не мальчишка и не взрослый. Всего намешано. То из него ребенок выглянет, то мужчина…

— Растет он…

— Безразличный уж больно… Вот я, помню, девчонкой была — все деревья излазала. А он ни об одну ветку штанов не порвал. Сидит и сидит. В пол уставится и сидит. Или телевизор смотрит. Или в книгу уткнется.

— Что ты предлагаешь?

— Ты бы сказал ему: так нельзя. Надо же что-нибудь делать… Ну пусть скамью сколотит. Табурет, что ли… Он же за всю жизнь молотка в руках не держал.

В ее послевоенном детстве было много огорчений и тяжелого труда. Но она привыкла работать. Это же так просто: встать едва позолотит окна заря, пробежать, пока еще свежа роса, в легком платьице в хлев, подоить пахнущую домашним теплом и цветами корову, слушая, как звонко брызжут белые струи в ведро, выгнать буренку на пастбище, натаскать воды в бочку, подмести полы пахучим зеленым веникам, пройтись влажной тряпкой по солнечным половицам, выгладить платье и только после этого взяться за учебники…

Трудно? Но как же иначе?

Мама затемно уходила на хлебозавод, сестренка спала, алыми губами прихватив край подушки. Сунуть ей в рот завернутый в тряпочку мякиш, и можно бежать… Вот только не забыть бы еще для сестренки кружку молока. Потом запереть дверь огромным амбарным замком, спрятать ключ под зеленый замшелый камень и бежать, спасаясь от собак и уличных мальчишек.

«Табурет!» — с иронией повторил про себя Никушор. А какой скандал они подняли, когда он взял пилу и попытался распилить порог… А молоток?.. Целый день напоминали, что он вбил гвоздь в стеклянную дверь. Невооруженному глазу было видно, что она разваливается.

Гвоздь здоровый? Ну и что? А где взять другой? Может, в скобяном? Но на рынок так просто не съездишь. Как же! «Далеко и опасно — от машин земли не видно»…

— Вот возьму отпуск, — снова начал отец.

— Не смеши, — с горечью сказала мама.

— Что же делать?

— Не знаю, — мама вздохнула. — Ночью приехал, утром уезжаешь… Горе ты мое. Вот даже на письмо толком не можешь ответить.

Никушор случайно его прочитал. Оно уже неделю лежало на столе. Впрочем, какое это письмо? Скорее анкета с двадцатью вопросами.

Он потянулся и взял со стола густо исписанный листок. На вопрос «кем ты хотел стать, когда был маленьким?» отец отвечал: «В детстве я хотел стать землекопом, чтоб вырыть глубокую яму и бросить туда злого индюка, который имел странную привычку щипать меня за ноги».

Никушор улыбнулся. Он живо представил себе маленького отца (почему-то в его привычной серой куртке и джинсах), бегущего с огромным портфелем от индюка. Индюк, захлебываясь от возмущения, распушив хвост, гнался за ним, вытянув алую морщинистую шею. Отец отбивался от индюка, прикрываясь портфелем как щитом, но безуспешно — находчивый индюк обогнал его, изловчился и ущипнул за штаны.

«Что ты предпочитаешь носить, — читал Никушор, — лысину, бороду или живот?»

«Голову».

Никушор радостно потер руки. Это был удачный ответ!

А вот уже что-то новенькое. Никушор привстал.

«Ездишь ли ты на своем автомобиле? Заработал ли дачу, строгий выговор, профессиональную болезнь? Приобрел ли вообще что-нибудь?»

Никушор невольно окинул взглядом голые стены, стол и два стула.

«Езжу в чужом, — отвечал отец, — служебном автомобиле.

Дачу заработал — буровую в открытом поле.

Строгий выговор не схлопотал, но, думаю, всё впереди.

Профессиональную болезнь нажил — всю жизнь на колесах.

Приобрел ли вообще что-нибудь?

А как же! Твердое решение ничего не приобретать».

Никушор задумался. Буровая в открытом поле… А если дождь, сильный ветер?

«Чего тебе еще хочется?» — лукаво посмеивалась анкета.

И следовал ответ:

«Хочется, чтоб ничего лишнего не хотелось».

«Сколько у тебя жен и детей?» — допытывалась анкета.

«Одна жена на все времена, — писал отец. — И один сын».

Никушор отложил листок. Перед его мысленным взором замелькали дни. Он вдруг увидел себя как бы со стороны…

«И один сын», — стучало в мозгу.

Да, он действительно был один. Всегда одинок. Это была правда.

Вот он в сквере у кинотеатра. С досадой давит каблуком пустые бумажные стаканчики из-под мороженого…

Отца все не было, и он тогда спросил у прохожего, который час. Мужчина не спеша извлек из бокового кармана старинные часы, приложил к уху, удовлетворенно цокнул языком, полюбовался циферблатом с римскими цифрами и только после этого снизошел до ответа:

— Восемнадцать тридцать, молодой человек.

— Врут, наверное, — бросил Никушор.

— «Сима» врет? — прохожий выкатил глаза. — Да вы что? — Он на мгновение застыл, увидев на земле смятые стаканчики.

— А у вас горло не заболит? — он с величайшей осторожностью тронул большим пальцем свой острый кадык.

— Не заболит, — отвернулся Никушор.

А когда прохожий пошел своей дорогой, схватил очередной стаканчик, поставил на асфальт и громко пришлепнул каблуком.

Прохожий, вздрогнув, замер. Еще раз выкатив на Никушора круглые глаза, потрогал кадык и заторопился.

Никушор с досадой огляделся по сторонам. Сидя на скамейках и ни на минуту не отрываясь от лежащих на коленях книг и конспектов, молодые женщины энергично раскачивали высокие коляски, отчего свертки покупок в сетках под колесами подпрыгивали или шарахались из стороны в сторону; другие женщины — постарше — вязали что-то бесконечное; третьи — совсем уж пожилые — передавали полученные по «МСГ» («Мне соседка говорила») последние известия; «старики-разбойники» придирчиво — палочками! — изучали почву у себя под ногами, а малыши, ползая между скамейками, с удовольствием осыпали друг дружку теплой бархатной пылью. Никушор громко чихнул. Никто даже не поднял головы. Три дня потом у него болело горло и горели щеки, но дома так и не заметили.

— … Когда это кончится? — вздохнула мама. — Вместе мы даже в одну дверь не выходим.

Отец молча привлек ее к себе и крепко поцеловал. Никушор закрыл глаза. Как редки эти минуты!

— Идем, — сказала мама. — Я тебя соберу. — И они пошли на кухню. — Мне так хочется, чтобы ты задержался… Хоть на несколько минут.

Никушор открыл глаза. Неужели действительно нельзя задержаться? Зачем она его упрашивает?

Вскочив с постели, он бросил под одеяло подушку, соорудил нечто вроде спящей фигурки. Подхватив на ходу ключи, выскользнул за дверь. И вот он на первом этаже. Прислушался.

Хлопнула дверь их квартиры. Вздрогнул лифт и поплыл вниз. Никушор тут же распахнул дверцы силового щита… Лифт застрял между этажами.

Дорина Ивановна, приоткрыв дверь детской, увидела фигурку на диване. Осторожно, чтобы не разбудить сына, отошла.

Перепрыгивая через ступеньки, Никушор мигом поднялся наверх и проскользнул к себе. С лестничной площадки неслись громкий стук и приглушенные крики. Он разобрал голос Эммы Борисовны:

— Не стучите, миленький, это надолго.

Никушор представил себе ее белое как мел лицо и улыбнулся…

Дорина Ивановна работала врачом «Скорой помощи». Как всегда, собиралась она на дежурство бесшумно, ходила по комнате на цыпочках, развешивая на спинке стула выглаженные шорты, рубашку, носки и не замечала, что Никушор уже давно наблюдает за ней.

Она не хотела будить сына. Пусть полежит подольше, пусть отдохнет. В школе такая сложная программа. Перегрузки, точно у космонавтов…

Дорина Ивановна улыбнулась. Взяв сумочку, подошла к дивану, чтобы поцеловать сына. И тут Никушор обвил ее шею руками.

— А я думала, ты спишь, — растерялась она. — Ну спи, спи. Еще очень рано. — Она попыталась натянуть одеяло на длинные, худые ноги сына, но обнажилась грудь, и она укрыла ее пуховым платком. — Сегодня постараюсь прийти пораньше. Может, удастся сходить в кино. — Она окинула взглядом диван-кровать и подумала, что, пожалуй, пора оформить в мебельном салоне спецзаказ. — Не скучай. Ты не скучаешь? Может, в пионерлагерь поедешь?

— Я?! — Никушор резко приподнялся на локте. — Чтоб по списку в речку бегать?

— Ну ладно, ладно, успокойся. Постель убрать не забудь. — Ма, ты мне сейчас не можешь купить велосипед? — глядя в потолок, спросил Никушор.

— Прямо сейчас?

— У нас теперь квартира вон какая и коридор здоровый, — вставая с постели, сказал Никушор.

— Ну и что? Все равно места мало, — заторопилась Дорина Ивановна. — И потом… осанку испортишь… Под машину можешь попасть…

— Начинается… — проворчал Никушор.

— Ну, я побежала.

— Беги, беги, — бурчал под нос Никушор. — Все никак не набегаешься.

Двенадцать лет, а он еще ничего не сделал в жизни. Даже на велосипеде толком не научился ездить. Нигде не был — ни в Африке, ни на Северном полюсе. Столько лет прошло, а с ним ничего серьезного не случилось. Словом, похвастаться нечем.

Говорят, один мальчуган врезался на велосипеде в телеграфный столб. Везет же людям! Полный перелом плечевого сустава, операция. Врачи вколотили ему в плечо железный гвоздь. Счастливый человек!

Вот если бы с ним, Никушором, произошло что-нибудь подобное, он бы пошел в класс в гипсе.

И он вдруг ясно представил себе завистливые взгляды мальчишек, мужественные рукопожатия, круглые глаза девчонок, расспросы, вздохи, восклицания, шутки друзей.

«Гвоздь — это символ прочности».

«У тебя современная конструкция скелета, Никушор!»

Да, это была бы настоящая жизнь!

Вздохнув, Никушор открыл дверь балкона. Только сейчас из подъезда вышел отец. У дома Дорину Ивановну ждала «Скорая помощь». Провожая взглядом отца, Никушор, не оборачиваясь, крикнул вдогонку:

— Куда отец опять уехал?

— В Виорены, — ответила мама.

Во дворе уже настойчиво сигналил шофер «Скорой помощи». Никушор увидел, как мать вышла из подъезда, поздоровалась с водителем, села в кабину. Вот сейчас она скажет в микрофон: «Доброе утро. Доктор Яган свободна. Прием», и машина тронется. Точно, сказала. Машина рванула с места. Вот она догнала отца. Мать выглянула из кабины, радостно улыбнулась и помахала ему рукой. Никушор, вздохнув, направился к дверям.

ОТ ПОДЪЕЗДА ДО АВТОБУСА

А отец шел по улице и думал. Поговорить с Никушором? Но о чем? У него уже своя жизнь, свои тайны и планы.

Как-то раз, собираясь в командировку, он рылся в нише и уронил куртку сына. Из куртки выпала записная книжка. Он сунул бы ее тут же в карман, но привлекла надпись на обложке: «Строго секретно».

Повертев книжку в руках, он заметил и другую, на обороте: «Положи на место». Яган заколебался. Интересно все-таки, о чем пишет сын? Решил полистать. Открыл книжку и наткнулся на слова: «Если ты перевернешь эту страницу без моего разрешения, станешь моим злейшим врагом».

Яган задумался. Это, конечно, было наивно. Но здесь начиналась самостоятельная жизнь сына. Здесь была его тайна. И он отстаивал ее как мог.

Яган решил не переворачивать страницу. Пусть живет эта тайна. Может, наступит день, и сын ему сам ее раскроет. Да и, по правде говоря, уж больно не хотелось становиться его «злейшим врагом». Даже в шутку.

Почему Никушор так часто становится в оборонительную позу?

Что хочет он защитить? Самостоятельность, независимость?

Но Яган и не думает на них посягать.

Чего добивается он, когда стоит с виноватым лицом, но при этом плотно сжимает кулаки?

Почему само появление отца уже вызывает напряженность в его глазах, движениях, вообще во всем поведении?

Тогда невольно хочется сказать ему резкие, может быть, и несправедливые слова. И они заденут Никушора. Не могут не задеть, потому что сказаны будут нервно, запальчиво, гневно.

Яган быстро шел по улице новостроек. Как-то так получалось, что только этот отрезок пути — от подъезда до остановки автобуса — он думал о доме. В автобусе думать ему уже не давали. Коллеги-геологи немедленно втягивали в общий разговор…

Поговорить с Никушором? О чем? Что видел он, Сашка Яган, в своем детстве, кроме бомб, пуль и крови? Во что играл? Чем боролся с несправедливостью? И боролся ли?

Он вспомнил пыльные овраги на окраинах города, где «добывали» они с мальчишками синеватый порох из снарядов — трубчатый и пластинчатый, удивительно похожий на махру. А потом устраивали засады на пути жадобы Пантелея. Дело в том, что у великовозрастного Пантелея водилось сало, а иногда можно было даже увидеть леденцы.

Делиться салом он упорно не хотел, выменивал крошечные кусочки на царские монеты или марки Новой Зеландии. Леденцами же только дразнил, выставляя на всеобщее обозрение скользкий желтый леденец на красном пупырчатом, словно озяблом, языке. И как-то странно при этом щурился.

Ну что ж, кривись себе на здоровье! Улица твердо решила его проучить. Отныне Пантелея на пути к дому ожидали сюрпризы. Например, из-под ног, словно петух, суматошно бьющий алыми крыльями, неожиданно вылетала вспышка.

Порох «брызгал» во все стороны, Пантелей в панике бежал, кое-как добирался до ступенек дома, почти на четвереньках поднимался, шумно переводил дух, и вот тут-то вдруг начинали стрелять трассирующие пули…

Так продолжалось два дня, а на третий мальчишки насыпали пороху под кровать жадобы, подвели бикфордов шнур и темной ночью подожгли.

То-то было смеху, когда Пантелей в горящих портках — «Караул, пожар!» — сиганул прямо в окно, вихрем пронесся по двору и плюхнулся в воронку от бомбы, наполовину заполненную дождевой водой, чем вызвал крайнее недовольство лягушек.

Всю ночь квакали лягушки, до утра коптила лампа жадобы и капали его слезы на полотняный мешочек с леденцами. А наутро Пантелей вышел на улицу и роздал все конфеты мальчишкам.

— Жрите, — сказал он, — на ваше полное здоровье. А мне они без надобности. Врут врачи, что моей болячке сахар нужен. Я и так больно много вижу. Ей-богу!

Сказал и ушел. А мальчишки собрали леденцы (некоторые даже вынули из-за щек) и молча сложили в мешочек. Ночью Сашка подкинул его Пантелею…

Яган быстро шагал по улице. Стыд жег его щеки. Тот давний стыд. Сколько лет прошло, а словно случилось вчера. Рассказать Никушору? Зачем? И что это даст? Скорее всего, вызовет ироническую улыбку: «Вот они, наши ангелы-хранители! Сами бог знает что творили, а нам ногой не ступи».

Жизненный опыт… Но всегда ли хорош он, этот жизненный опыт? Лучше б его иногда вовсе не было.

Яган втянул голову в плечи и ускорил шаги.

Навстречу ему спешил автобус.

ПОХИЩЕНИЕ ВЕЛОСИПЕДА

Выйдя во двор, Никушор увидел Лукьяна Кузьмича. Вместе со Светой и дворничихой старик сажал на клумбе цветы.

— Вот шпана… — сказала Эмма Борисовна, выпрямляясь. — Не успели поставить автоматы — уже трубку срезали. Может, замки на них вешать? Придворное воспитание твое, Лукьян Кузьмич, не помогает.

— Не возводите напраслину, Эмма Борисовна. Я не верю, чтобы ребята пошли на такое…

— Не верите? — дворничиха усмехнулась. — А это что? — и она достала из ящика с песком таксофонную трубку. Никушор невольно съежился. Дворничиха заметила его.

— Твоя работа?

Холодный пот покрыл спину Никушора. Он замер.

— Твоя работа? — повторила женщина, указав трубкой на разбитое стекло в окне первого этажа.

— А больше некому, — с облегчением сказал Никушор.

Но дворничиха не приняла его тон.

— Оно, конечно… Без родителев растешь.

К ним подошел Лукьян Кузьмич.

— Да, это верно, — поддержал он, сделав попытку потрепать Никушора за ухо, но тот отдернул голову.

— Сутками дома не бывают, — продолжала Эмма Борисовна. — Одно слово — сирота!

Словно от удара сгорбился Никушор, но он тут же гордо вскинул голову и, вызывающе улыбаясь, пошел со двора.

— Приходящие они, — ворчала Эмма Борисовна. — Вы слыхали что-нибудь подобное? «Приходящий отец». «Приходящая мать».

Лукьян Кузьмич с досадой отмахнулся.

— А я слыхала. «Приходящие родители» — вот как это называется. — Она протянула Лукьяну Кузьмичу ствол сломанного деревца. — Это же надо! Под моим окном сломали…

«Приходящий отец». Вот оно, слово! Никушор закусил губу.

Кем ему доводится Яган? Этот вопрос когда-то задал Ешану. И он тогда промолчал. Теперь ясно. Точнее не скажешь. «Приходящий отец». Всего лишь «приходящие»… Вот кто они, его дорогие!

Пройдя полквартала, Никушор заметил у стены школы спортивный велосипед. А, пропади оно все пропадом! Мигом вскочив на седло, нажал на педали и скрылся за углом.

Издали за ним наблюдал Дирижер. В этот утренний час он прогуливал Лорда. По тонким губам Дирижера пробежала усмешка.

Выскочив на широкий простор улицы, Никушор Изо всей силы жал на педали. И неожиданно поравнялся со «Скорой помощью». Дорина Ивановна сидела в кабине, глядя прямо перед собой. Некоторое время они ехали рядом, но ни она, ни сын не заметили друг друга…

Вскоре Никушор снова мчался один среди машин, среди десятков стремительно вращавшихся колес. Казалось, вся улица состоит из одних лишь бегущих куда-то, бесконечно торопящихся колес. Выгнув спину дугой (черт с ней, с осанкой!), Никушор слился с велосипедом. С какой-то яростью он стал напевать сквозь зубы:

«Быстрей бы-стрей бы-стрей!» —

Пронзает мозг тревога.

«Быстрей!» — ножа острей

Летит под холм дорога.

Но тут зажегся красный свет. Машины остановились у светофора. Посмотрев на пешеходов, Никушор спросил у остролицего парня:

— Не скажешь, как проехать на Виорены?

Но парень неопределенно махнул рукой. Что означал этот жест? «Отвяжись» или «не знаю»? Кто его разберет! Вздохнув, Никушор посмотрел в небо. Густую синеву прошил грубый белый шов реактивного самолета, словно лопнувший парашют пытались наскоро прихватить суровой нитью.

— Может быть, молодой человек объяснит, зачем ему мой велосипед?

Этот вопрос заставил Никушора вздрогнуть. Рядом с ним стоял Ешану, а из-за его спины выглядывала Челла. В руках у них были «авоськи». Видимо, отец с дочкой возвращались с рынка.

— Кататься, — хмуро и в то же время дерзко ответил Никушор.

— Это я разрешила, — сказала Челла, потупив глаза.

— Брось! — Никушор отстранил Челлу. — Без адвокатов обойдемся.

— Хочешь кататься? — повторил Ешану. — Прекрасно. Смастери велосипед… Будем знакомы: Северин Сергеевич Ешану. Инженер.

— Что ж вы сразу не сказали? — с деланным ужасом спросил Никушор и вдруг комично вытянулся в струнку.

— Что с тобой?

— Пэ… чэ… мэ! Полтора часа молчания…

— Это еще зачем?

— Из уважения. К личности.

— А ты, брат, на язык остер…

— Что делать! Такая жизнь.

Челла, покраснев, уставилась в землю.

— Пойдем в КЮТ, — сказал Ешану, и они втроем двинулись по улице.

ЦВЕТОМУЗЫКА И КОЛЕСО

В Клубе юных техников на стенах висели плакаты с изображением картингов, замысловатые чертежи. Никушор с интересом огляделся. В углу стоял уже знакомый робот. На его серебристом корпусе горели разноцветные кнопки. Никушор подошел к нему и, как бы невзначай, нажал на одну из них. Робот, захрипев, сказал:

— Драка — это обмен мнениями. — С этими словами, медленно переставляя ноги, он побрел от Никушора прочь.

Яган рассмеялся. Он стал негромко читать названия на приборах: «Рефлексометр», «Прибор оценки усилий»… На столе его внимание привлек ящик с небольшим экраном.

— Ты о цветомузыке слыхал? — спросила Челла.

— Немного.

— Этот прибор отзывается на голос. — Она протянула Никушору микрофон. — Скажи что-нибудь.

— Что сказать?

На экране вспыхнул оранжевый свет. Челла рассмеялась.

— Ничего. У тебя — смотри! — оранжевый голос.

— Ух ты!

Челла нажала на кнопку. Экран погас. Девочка сказала в микрофон:

— Между прочим, Влад с Сергеем сконструировали.

— А у тебя — синий! — закричал Никушор, указывая на экран.

Челла улыбнулась и нажала очередную кнопку. Пришла в движение кассета магнитофона. Раздались четкие удары метронома. Затем они перешли в ритмичную музыку.

Робот, проходя по мастерской, пробормотал:

— Вызов родителей в школу — это взрыв замедленного действия.

Но Никушор не обратил на его слова внимания. Экран цветомузыкальной шкатулки стал загораться в такт музыке. Ломаные черные линии, желтые звезды, зеленые, синие, коричневые пятна вспыхивали на экране.

Никушор не отрывал от него глаз. Челла искоса посматривала на Ягана, желая прочесть удивление на его лице. Но он и не пытался его скрыть — уж больно хороша была эта цветная мелодия! Уж больно фантастичным было это зрелище!

Ноги Челлы отбивали четкий ритм. Никушор обнаружил, что и его ноги невольно приплясывают.

А экран продолжал удивлять. Серебряные звезды летели прямо в глаза, их тут же перечеркивали фиолетовые молнии, загорались алые пятна…

— Искусству требуются жертвы, — громким голосом сказал вдруг кто-то за спиной.

Невольно вздрогнув, Никушор обернулся. Перед ним стоял робот.

— Глупый ты, Фотон, — улыбнулась Челла. — Надо сказать: «Искусство требует жертв», — и она нажала на кнопку.

— У нас рыбу подают под соусом, — невозмутимо сообщил Фотон и отправился в путь по мастерской. — Если ты унес рыбу в кармане, не возмущайся, когда при выходе тебе зальют ее соусом.

Они рассмеялись, и Никушор подошел к интрациклу.

— Странная все-таки машина, — сказал он Челле. — Одно колесо.

— Ничего странного, — возразила она. — Папа хочет создать колесо-вездеход. Чтобы колесо стало другом человека. Понимаешь? Чтобы на такой машине никто не разбивался.

Никушор пожал плечами. Разве это возможно?

— В детстве, — сказал, подходя к ним, Ешану — я испугался колеса… И с тех пор с ним борюсь…

— Как это? — удивился Никушор. — Расскажите, а?

— Ну что ж, — Ешану присел на край стола. — Изволь. Было это во время войны. В наше село ворвались фашисты. Я пригнал корову с пастбища, а мой друг Петька открывал ворота.

И вдруг на дорогу выскочили мотоциклы с колясками. Один из них повернул в нашу сторону.

«Шнель!» — закричал фашист в коляске. И поднял автомат. Мы с Петькой кинулись во двор. Петька решил спрятаться. Мотоциклист догадался и стал его преследовать. А напарник достал фотоаппарат.

И вот тут началось… Мороз по коже дерет… Колесо опрокидывало Петьку, мелькали в воздухе его ноги, он вставал, смахивал ладонью с лица кровь и опять бежал, и снова падал, и тут же поднимался, изворачивался, а колесо лезло на него, урча, стараясь переехать, но он откатывался в сторону, вскакивал и снова бежал. А немец в коляске фотографировал то слева, то справа, то приседая, ловил в объектив Петьку снизу.

Всякий раз, когда я пытался Петьке помочь, под ноги мне хлестала очередь.

Наконец, мотоциклист смахнул со лба пот. Его напарник отбросил фотоаппарат и выстрелил. Петька застыл на месте. И тогда поднялось колесо и с воем прошлось по холщовой рубахе…

Я схватил с земли булыжник и что было силы ударил по каске фотографа. Колесо мотоцикла зарылось в песок. А я перемахнул через забор и скрылся в лесу. Вдогонку свистели пули…

Вот каким было то колесо, Никушор, колесо моего детства…

Ешану вышел в подсобку. А Никушор еще долго не мог прийти в себя. Он видел Петьку на земле, проклятое колесо, слышал треск автомата. Если б он жил тогда на свете, он бы одной гранатой покончил с теми фашистами!

— Вот, — сказал Ешану, выходя из подсобки. — Хочешь кататься — отремонтируй. — И он опустил на пол велосипед.

Никушор обошел его со всех сторон. Нахмурился. Видно, не очень-то по душе пришелся ему «подарок».

— Что, не по зубам задачка? — с улыбкой спросил Ешану.

— Зубы не по задачке, — парировал Никушор. — Но попробовать можно.

Ешану отошел в сторону.

— Вот и попробуй.

Еще раз осмотрев велосипед, Никушор перевел взгляд в сторону и заметил на столе наушники. Их было несколько пар. Он подошел к столу, щелкнул по одному из них ногтем. Хорошая вещь наушники!

«АЛЛО! АЛЛО! Я ВАС СЛУШАЮ…»

Придя поздно вечером домой, Никушор застал мать в постели.

— Соседи сказали, — с трудом выговорила Дорина Ивановна, — ты угнал велосипед. Это правда? — и тут же схватилась за сердце.

Она сделала слабое движение рукой, давая понять, что надо позвонить по телефону.

«Скорую»! Надо вызвать «скорую»! — с этой мыслью Никушор бросился вниз по лестнице. У подъезда он едва не сбил с ног Лукьяна Кузьмича.

Вот и знакомые будки таксофонов. В одной кабине трубка была сорвана (Никушор поежился), в других не прокручивались диски.

На углу следующего квартала стояла новенькая будка. Никушор с облегчением перевел дыхание, рванул на себя дверь. Ветер шевельнул срезанные языки проводов…

Еще через квартала два Никушор, наконец, нашел таксофон с трубкой. Торопливо набрал номер.

— На улицу Цветов… Скорее!

Трубка донесла до него молодой женский голос:

— Алло! Алло! Я вас слушаю, слушаю…

— Человеку плохо! — крикнул Никушор. — Сердце.

Но женщина, видимо не слыша его, все повторяла:

— Алло! Алло!

Никушор выскочил из будки. У одного из подъездов он поспешно снял с рычага трубку, набрал номер. Трубка молчала. Он отчаянно дул в нее, но она молчала. Тогда он поднял глаза, на мгновение застыл, увидев оборванные провода, и тут же швырнул трубку в распахнутую дверь.

Туманным взглядом Никушор уставился на нее, и ему показалось, что он слышит, как из трубки пытается вырваться на свободу молодой женский голос: «Алло! Алло! Я вас слушаю… слушаю…»

Он поднял трубку и повесил на рычаг…

Когда подходил к своему дому, от подъезда уже отъезжала «Скорая помощь»…

— Дней пять пролежит, не меньше, — говорил Челле Лукьян Кузьмич. — А ты молодец, быстро справилась… Как это тебе удалось?

— А я сбегала в больницу, — сказала Челла. — Она здесь рядом.

Никушор свернул за угол. Ему показалось, что Челла идет следом. Пройдя несколько кварталов, он увидел больницу. В приемном покое медсестра сухо сказала:

— Сегодня к ней нельзя.

— Хорошо, я приду завтра. — Он повернулся и толкнул Челлу, которая, конечно же, торчала за спиной. — А ты ступай, — бросил Никушор. — И больше за мной не ходи.

Наступила ночь. Никушор устроился в больничном сквере на скамейке. Тихо струилась вода небольшого фонтана.

Никушор вздохнул. Он вдруг увидел себя в городском саду, на гранитном парапете. Сквозь черный гранит пытаются пробиться синие молнии. Они замурованы камнем, но никогда не умирают.

На плече у Никушора ласты: пара больших — голубоватых, и пара зеленых, поменьше.

Какое солнце было в тот день, как блестела вода бассейна, как свежо она пахла!..

Из дома напротив с вывеской на дверях «Молдбурводстрой» толпами выходят люди. Одни, прощаясь, пожимают друг другу руки, другие приподнимают шляпы, третьи коротко кивают головой. «Залпы» массивной двери не прекращаются ни на минуту. Никушор не сводит с нее глаз.

— Что это — ласты? — Перед ним стоят двое мальчишек. Один из них в желтой майке с коричневым силуэтом волка и надписью «Ну, погоди!» дотрагивается до ласт пальцем.

— Сам не видишь?

— Вижу.

— А у меня зато велик есть, — говорит второй мальчуган в белой, густо усеянной красными цветочками рубашке. — Подумаешь — ласты! Вот поедем с отцом на лиман, он мне еще не такие купит! Правда, Жека?

Жека солидно кивает головой.

— Не будь жадиной, — тянет ласты мальчуган «в цветочках». — Дай померить.

— Проваливай! — Никушор в сердцах замахнулся, но вдруг передумал и сбросил с плеч ласты, те, что поменьше.

Мальчуган тут же уселся на парапет, надел ласты, спустил ноги в бассейн и стал шумно шлепать по воде. Крупные брызги полетели Никушору в лицо.

Дверь учреждения «выстрелила» особенно громко, вытолкнув на улицу толстого человека. Он не торопясь запер дверь и спрятал ключ в карман.

— Хорошие ласты, — с сожалением сказал мальчуган, вытаскивая ноги из пенистой воды.

Никушор вытер ладонью мокрое лицо.

— Возьми их себе.

— Ты что? — мальчуган даже отступил на шаг.

— И ты возьми, — Никушор протянул другую пару Жеке. — Бери, бери, не бойся. — Он сунул ему ласты и отвернулся: — Мне они больше не нужны.

— А я и не боюсь, — сказал Жека, глотая слюну. — С чего ты взял?

Никушор провел рукой по граниту, сквозь который упорно пробивались на волю синие молнии, и быстро пошел из сквера, а Жека, опасливо повертев пальцем у виска, стал надевать ласты…

Никушор заворочался на скамейке, потянул носом. Запах свежей воды тревожил. Он отвернулся от фонтана и закрыл глаза. И чего ему вспомнились эти двое? Ласты, черный парапет, синие молнии, которые всегда хочется выпустить на волю…

Уснуть бы… Но сон не шел. Странная штука сон! Как он начинается? Никушору никогда не удавалось подкараулить его начало. Однажды он даже сел вечером в кресло и решил дождаться сна. Сон придет, Никушор мигом свалится в постель и тут — бац! — схватит его первую нить. А там и размотает весь клубок.

Так он и сделал: уселся с вечера в кресло и стал ждать. Когда же, наконец, начнется? Но проходили минуты, часы, а сон упорно не начинался. Дрема стала склеивать веки, и Никушор придвинулся к постели.

Всю ночь он видел, как в кресле караулит сон. А утром очнулся — оказалось, лежит в кровати…

Никушор попытался уснуть. Но луна лезла в глаза, и он открыл их. Перевернулся на спину — в лицо летели искры звезд.

Никушор зажмурился, и ему показалось, что идет снег.

Открыл глаза — небо было полно слез. Под утро уснул с открытыми глазами. В них стояли слезы. А может, это была роса? Встав, Никушор огляделся. Звезды погасли, но все вокруг опять было полно слез: каждый лист, словно зеленый глаз, ронял на землю прозрачную каплю.

Вздохнув, Никушор пошел в больницу.

— Завтра приступит к работе, — сказали ему в приемном покое. — Да ты проходи. Мама уже о тебе спрашивала. Куда же ты?

Но он вышел на улицу.

«НЕ ПОЖАЛЕЮ, ВАШЕ НИЧТОЖЕСТВО…»

У ворот больницы Никушор столкнулся с Челлой. Он не стал с ней ругаться, а попытался отделаться, запутав следы. Юркнув в уже знакомый подвал, закрыл за собой люк.

В двух нишах в стене горели стеариновые свечи. В старом кресле сидел Лорд. Вывалив алый язык, он преданно глядел на Дирижера. Рядом с ним стояли Гром с Прилипалой. У Грома, как всегда, из-за пояса торчал какой-то журнал. На этот раз, кажется, «Техника — молодежи». Вид у него был унылый.

— Возвращение блудного сына, — сказал Дирижер и подал Прилипале знак.

— Становись к стенке! — крикнул Прилипала.

Никушор прислонился затылком к стене. Перед ним оказался самодельный пюпитр с нотами. Это были вилы, крайние зубья которых слегка отогнули. Получилось нечто вроде лиры.

Задув свечи, Прилипала с Громом направили лучи мощных карманных фонарей в его лицо. На несколько секунд Никушор ослеп. Протер глаза, встряхнул голову.

— Какая нота? — грозно спросил Прилипала.

— Ну ре, — ответил Никушор, скосив глаза в сторону нотного листа. Он скорее догадывался, чем видел ноты.

— А эта?

— Фа.

— Фа-диез! — подняв многозначительно палец, вышел из тени Дирижер. — Небольшая, но все-таки ошибка… Ты уже начинаешь фальшивить… — Он неожиданно обнял Никушора за плечи. — Принес?..

— Нет.

— Ну, дед… — развел руками Дирижер. — Не ожидал.

— Смотри! — с угрозой сказал Прилипала, вплотную подходя к Никушору. — Не пришлось бы пожалеть…

— Не пожалею, ваше ничтожество!

— Полегче! — замахнулся Прилипала. — Я бы на твоем месте попросил у шефа прощения.

Никушор отошел от стены.

— Вот и стань на мое место. И проси прощения.

И тут Дирижер не выдержал.

— Браво! — закричал он, смеясь. — В этом есть резон…

Прилипала растерялся. Затравленно огляделся.

— Ну погоди, — пообещал он Ягану, — я тебе всю мебель изо рта выставлю…

Дирижер сквозь слезы, давясь от смеха, сказал ему:

— Ну, что же вы, ваше ничтожество, замешкались? Становитесь к стенке…

Прилипала зло поглядел на Дирижера, но послушно прислонился к стене.

— А тебя я и на этот раз прощаю, — резко оборвав смех, сказал Дирижер Ягану. — Такой уж я добрый… Но смотри! Не принесешь теперь трубку — позвоню в милицию. Пусть ловят «автоматчика». Кстати, папаша убиваться не станет. Чужой ты ему.

— Врешь! — бросил Никушор.

— Ну, дед, как знаешь, — развел руками Дирижер. — За что купил, за то и продаю. Во дворе слыхал…

Наступила пауза. Лицо Никушора выражало растерянность и боль.

— А наушники… сгодятся? — неожиданно спросил Гром у Прилипалы. — В КЮТе вот такие наушники! — и он показал большой палец.

— Сгодятся, — мрачно ответил Прилипала, осторожно отходя от стены.

Никушор встрепенулся:

— Будут наушники!

Гром, вздохнув, опустил голову. Он свое дело сделал.

— Принесешь шесть штук, — сказал Дирижер. — Вот тебе… редчайший экземпляр. — И он прикрепил к куртке Никушора круглый оранжевый значок с изображением черта, державшего в руках кружку пива. На значке была надпись: «Клуб любителей пива».

Никушор поднял лицо. Глаза его плавали в слезах.

Прилипала взял гитару, тихо тронул струны. Играл он хорошо, душевно. Оборвав мелодию, обратился к Дирижеру:

— Слушай, Дирижер, а когда же начнем наконец практические занятия? Сделали три гитары… Где еще две?

Дирижер, сидя в кресле рядом с Лордом, щекотал его за ушами.

— Сохнут, — авторитетно сказал он.

КОЛЕСО НАД ПРОПАСТЬЮ

К троллейбусной остановке во главе с Ешану шла группа кютовцев. Сзади всех — Никушор с Челлой, а поодаль — Гром. Девочка то подталкивала Никушора под локоть, то тянула за руку, уговаривая идти со всеми.

Ешану с ребятами вошли в троллейбус. Гром сел с передней площадки. Челле удалось, наконец, уговорить Никушора, и они вскочили в троллейбус в самый последний момент. Ешану отсчитывал билеты.

— Сколько нас?

Сергей огляделся:

— Восемь.

— Нет, девять, — Челла указала на Никушора.

— Десять, — Никушор кивнул в сторону Грома.

— Я сам возьму, — бросил тот.

… Кютовцы расположились на берегу озера. Сергей поставил в траву транзистор. «С добрым утром, с добрым утром и хорошим днем…» — неслось из травы. Ребята с Ешану побежали в воду, а Челла с Никушором остались на пляже.

— Челла, — кричали ребята, — иди к нам! Классная водичка!

Но Челла не отвечала.

— Скажи, зачем тебе велосипед? — спросила она Никушора.

— А что?

— Может, я подарить хочу…

— В подарках не нуждаюсь.

— Ой! Ну, а все-таки — зачем?

— Слушай, ты когда-нибудь была в Виоренах?

— Нет, а что?

— Да так, ничего. Я тоже не был…

Челла опустила голову. Они помолчали.

— Как ты думаешь, — улыбнулась Челла, — наша дворничиха нравится Лукьяну Кузьмичу?

— Еще как! — засмеялся Никушор. — Сиамские близнецы.

— Догоняй! — Челла сорвалась с места, побежала в воду. Но Никушор только швырнул ей вдогонку горсть песка.

— О чем думаешь, дружище? — спросил, опускаясь рядом, Ешану.

— Не знаю, — развел руками Никушор. — Не о любви, конечно. Я думаю о том…

— О чем же?

— Думаю о том… Ну, как это слово? Забыл. Где-то тут была газета… Взрослые придумали. Говорят так, когда оправдываются, почему с нами не справляются…

— Ты имеешь в виду акселерацию?

— Да.

— Стоит ли об этом думать?

— Не стоит, конечно. Но что поделаешь? Ага, нашел. — Никушор достал из кармана газету. — У нас очень быстрое развитие. А взрослые за нами не поспевают… Да и сами мы за собой вроде бы не поспеваем.

На берег вышли кютовцы. Следом за ними — Гром.

— Ну что, ребята, замерзли? — спросил Ешану, глядя на Грома.

— Нет, — ответил тот, опустив голову.

— Северин Сергеич, — сказал Никушор, — а что, если из моего ломаного велосипеда смастерить такой… знаете…

— Продолжай, — сказал Ешану. — Смелее!

— Ну, чтобы он как бы «переламывался» в середине рамы. Чтобы колеса… — запнулся Никушор, — ну как вам объяснить?..

— Как кольца ножниц? — улыбнулся Ешану. — Верно?

— Да, да, как кольца ножниц. Откуда вы знаете?

— С таким великом запросто войдешь в троллейбус, — подхватил Влад.

— И дома мало места занимает, — добавил Сергей.

— Хорошо, — одобрил Ешану. — Идея, правда, не нова, но есть над чем подумать. Молодец, Никушор.

— Только весь вид испортите, — проворчал Гром.

С минуту они молчали.

— Северин Сергеич, — спросил Влад, — а о чем вы мечтаете?

— Я? — Ешану улыбнулся. — О многом… Мне почему-то видятся будущие города, дома, машины… Знаешь, как в песне: «Снятся людям иногда голубые города…» Вот закрою глаза и вижу: стоят на улицах домобили…

— Автомобили?

— Нет, домобили… Это просто: «дом» и «мобильный». Подвижный дом. Представьте себе на минуту, — Ешану сел, оживленно жестикулируя. — Утром домобиль раскрывается как цветок. Вместо крыши у него железобетонные лепестки. А вечером лепестки крыши поднимаются…

— Вот здорово! — Никушор потер руки. — Нажал на кнопку — крыша открылась. Лежи, загорай прямо на диване… Подцепишь какой-нибудь домобилище вертолетом и кинешь, куда захочешь. Например, к морю. Живи — купайся. Красота! — Яган вскочил: — Ой, рыба! — и прыгнул в воду.

Рыба, дразня Никушора, плавала у самого берега.

— Такие дома уже придуманы. Для пустынь, — бросил ему вдогонку Ешану. Он встал, нагнулся, изловчился, поймал рыбу руками. Лицо его осветила добрая, но грустная улыбка. С минуту он рассматривал с ребятами трепещущую рыбу, а потом пустил ее в воду.

— Зачем? — с досадой крикнул Никушор, выходя на берег.

— Пусть живет, — сказал Ешану. — Она красивая.

— Я хотел спросить… — замялся Никушор. — Вот вы всё говорите: «Ставлю тебе плюс… Живи с плюсом…» А как это? Как жить с плюсом?

Ешану опустился на песок, взял в руки прутик, стал что-то рассеянно чертить.

— Я очень люблю одного человека, Никушор… Он был подпольщиком, много пережил… Ему бы теперь отдыхать — книги почитывать, телевизоры смотреть… А он…

— Лукьян Кузьмич, что ли?

— Да, Лукьян Кузьмич…

— Все-то ему надо!.. — с досадой бросил Никушор.

— Верно, — подхватил Ешану. — Хотел бы я так жить, Никушор… Души не хватает.

— Души? — Яган посмотрел на Ешану круглыми глазами.

— У вас? — подхватил Сергей.

— А вот он — живет, — продолжал Ешану, — пропустив мимо ушей слова ребят. С запасом добра… И добром этим — атакует.

— Занудный он, — вздохнул Никушор. — Вот и атакует… Любит мораль читать… А я морали не люблю… Макрокуратор он…

— Кто-кто? — спросил Ешану.

Никушор вспомнил, как однажды один парнишка из их двора сказал своим приятелям: «Вовка Шнырев, наш пионервожатый, — это микрокуратор. А Лукьян Кузьмич — голова, он — макрокуратор. Усекли?»

«Усекли», — уныло сказали мальчишки.

«А мы кто такие?» — поинтересовался малыш в панамке.

«Курята», — засмеялся парнишка.

«Цыплятник какой-то, — подумал тогда Никушор. — Неужели нельзя во всем самим разобраться? Без кураторов?..»

— Я морали не люблю, — повторил Никушор. — А вот как все-таки жить с плюсом?.. Один мой знакомый — Дирижер говорит: «Ставлю тебе полбанки, живи и радуйся…»

— Ты что? — толкнул Ягана Гром.

— А ничего!

— Про твоего знакомого, Никушор, — сказал Ешану, — я пока говорить не буду. Не знаю. Либо он большой шутник, либо… В общем, не знаю… Я вот встретил одного человека. Случилось мне однажды задремать в пути…

Никушор зажмурил глаза и увидел ясно, как к обочине дороги подъезжает грузовик. В кузове, на тюках, спит Ешану. Он в форме летчика.

Грузовик останавливается, но мотор продолжает работать. Из кабины выходит женщина с ребенком. Идет к магазину. Шофер, соскочив с подножки, бежит вслед за ней. У магазина — машины, мотоциклы с колясками.

Плотный мужчина в кожаной куртке стоит неподалеку. Он достает коробок со спичками, собирается прикурить. На мгновение застыв, бросает папиросу и со всех ног бежит в сторону грузовика.

Машина идет под уклон.

Мужчина бежит вслед за грузовиком, но догнать его уже не может и тогда бросается к мотоциклу с коляской.

Грузовик тем временем набирает скорость.

Вот мужчина уже на мотоцикле.

Грузовик, уверенно набирая скорость, несется под уклон.

В кузове спокойно спит Ешану.

Мужчина на мотоцикле рвет рукоятку газа.

Грузовик продолжает увеличивать скорость.

Мужчина прибавляет газу.

Вот грузовик уже почти рядом.

Мужчина подводит мотоцикл вплотную к грузовику.

Некоторое время они — грузовик и мотоцикл — едут рядом.

Мужчина привстает, отталкивается от мотоцикла и прыгает на подножку грузовика.

Мотоцикл летит под откос.

Вот мужчина уже висит на дверце.

Наконец ему удается ее открыть.

Впереди — обрыв. Визжат тормоза.

Грузовик бросает в сторону, и он, дрогнув, замирает над пропастью.

От сильного толчка Ешану просыпается, открывает глаза и, зевнув, приподнимается на локтях…

Никушор вздрагивает, открывает глаза.

— … Потом мы с ним подружились, — сказал Ешану. — Но вскоре разъехались…

Ребята сидели притихшие.

— Северин Сергеич, — спросил Никушор, — почему так в жизни бывает: чужой человек совсем как родной становится? А может, еще родней!

— Ну, во-первых, не роднее, а ближе, — ответил Ешану. — А потом… Все зависит от человека…

Ребята помолчали. Сергей, заметив на куртке Никушора оранжевый значок, громко прочел:

— «Клуб любителей пива»… Это чей же такой?

— Не трожь, — бросил Яган.

— Твой отец, Никушор, — сказал Ешану, — ну прямо неуловимый! Помоги мне с ним встретиться. Добро?

— Нет.

— Почему?

— Не могу.

— Не можешь?

— Не хочу.

— Не можешь или не хочешь?

— Какая разница? — едва сдерживаясь, сказал Никушор. — Он встал и быстро пошел по дорожке.

— Никушор! — крикнула ему вдогонку Челла. Но он даже не обернулся.

«МЫ ДЕЛОВЫЕ ЛЮДИ»

На пляж с гитарой в окружении мальчишек медленно шел Дирижер. Впереди него с легким рулоном дорожки в зубах вышагивал Лорд.

— Здесь, — сказал Дирижер.

Лорд остановился, опустил на песок рулон, раскрутил его лапой и лег. Прилипала, смеясь, надел ему на морду черные очки. Дирижер с гитарой устроился под кустом. Тронув струны, запел:

Призрачно все

В этом мире бушующем,

Есть только миг,

За него и держись…

Мимо шел Никушор. Увидев табличку «Не сорить», в сердцах выдернул ее и тут же бросил. Дирижер, заметив это, передал Прилипале гитару и вышел на дорожку.

— Перевоспитываешься?

Но Никушор мрачно молчал, продолжая идти своей дорогой. Парень пошел рядом.

— А я знаю, что тебе нужно… Велосипед. Верно?

Никушор кивнул.

— Велосипед можно организовать… Я же тебе обещал. Только для чего? Велогонщиком хочешь стать?

— Да нет, — нерешительно ответил Никушор. — Я скорость люблю. Чтоб ветер в ушах…

— И только?

— Ну и съездить бы, — Никушор запнулся, — в Виорены…

— К папаше? — усмехнулся Дирижер. — А чего ты там не видал?

— Нужно…

— «Нужно, нужно»… Заладил. — Дирижер остановился, кивнул в сторону тира: — Пойдем постреляем. Не вешай носа, я плачу!

В тире, прищурив левый глаз, он стал «философствовать»:

— Мужайся, дед. Я сам без отца рос. И ничего — вырос, самостоятельным стал, — он нажал на курок. Фигурка аиста опрокинулась. — Отец мой, как говорится, сгорел на работе. На боевом посту, — он усмехнулся. — В ресторане. Опрокинул стопку, а стопка — его… Ну, что будем делать? — Дирижер отложил винтовку. — В кино хочешь? Нет? Правильно. Мы деловые люди… Кстати, как насчет наушничков?

— Обещал — сделаю, — мрачно сказал Яган.

Они вышли к стоянке такси. Дирижер рванул дверцу машины.

— Куда же вы без очереди? — заволновались люди.

— Извините, — приложил руку к груди Дирижер. — Мальчику плохо. — И он поспешно затолкал растерянного Никушора в такси. — Садись, тебе плохо. — Сам он важно развалился на переднем сиденье. — Трогай, шеф… — Затем обернулся к Никушору: — Может, к папаше махнем?

— Да нет, — отозвался Яган. — Я уж как-нибудь сам…

— Ну, тогда вперед. Я тебе дачку покажу. Лады?

— Давай, — уныло согласился Никушор.

— Люблю машину, — разглагольствовал в пути Дирижер. — Если бы у моего папаши была «Волга», я б его возил в багажнике. Простор! Красота! Всем места хватит.

— Уймись, — сказал таксист. — Противно слушать.

— Прости, шеф, — отозвался Дирижер. — Ты, наверно, многодетный? Отец-герой! Что же ты не носишь орден «Мать-героиня»?

— Тьфу, пустомеля, — сплюнул таксист.

По дороге они заметили Прилипалу. Он стоял, подставив спину мужчине с бородой. Мужчина что-то писал на его куртке.

— Брось, Прилипала! — крикнул в окно Дирижер. — Это не твой отец. Ты разве не видишь, что он рыжий?.. Вот чудак, — Дирижер обернулся к Никушору, — он ищет отца. А тот парень не промах — удрал на БАМ. И ни гугу. А Прилипала пристает к бородачам: «Оставь, дядя, автограф, дай адресок. А вдруг узнаешь, где мой отец?» — и Дирижер громко захохотал. — Лови зайца в поле!

Таксист резко остановил машину.

— Выходи, — сказал он глухо.

— Что ты, шеф? — удивился Дирижер.

— Добром прошу, — повторил таксист. — Выходи.

Дирижер распахнул дверцу.

— Какие мы нервные, легкоранимые!

Таксист привстал на сиденье.

Дирижер выкатился из машины.

— Ну его, — сказал он Никушору, отряхиваясь. — Этот псих, видно, хочет меня усыновить. Видал, как сжимает кулаки?

ЧЕЛЛА ИЩЕТ НИКУШОРА

Был теплый летний вечер. Дорина Ивановна решила пойти с Никушором в кино. Придя домой пораньше, осторожно открыла дверь, заглянула в комнаты. Сына нигде не было. Тогда она спустилась на первый этаж:

— Никушор!

Дорина Ивановна прислушалась. Но никто ей не ответил. Лукьян Кузьмич поливал из лейки цветы. Он обернулся.

— Я его с Ешану видел, — сказал старик. — А Северин Сергеич живет вон в том подъезде. Второй этаж.

— Спасибо, Лукьян Кузьмич.

На втором этаже Дорина Ивановна долго звонила.

— Сейчас, сейчас, — послышался наконец детский голос.

Дверь отворилась. На пороге показалась Челла в наспех запахнутом желтом халатике, с намыленной головой. В ее волосах запутались мельчайшие радужные пузырьки. Большие глаза ярко светились.

— Это квартира Ешану?

— Да.

— Папа дома?

— Нет, папа пошел за сигаретами, а мама в санатории. Проходите, пожалуйста. — И Челла поспешно скрылась в ванной. Слышно было, как шумел душ и как напевала девочка:

Ромашки спрятались,

Поникли лютики…

С пачкой сигарет «Орбита» в прихожую вошел Ешану. Он был в легких серых брюках и коричневой сорочке.

— Извините, — сказала Дорина Ивановна, — мне девочка открыла.

— Здравствуйте, Дорина Ивановна! — Лицо Ешану осветила радость. В этой женщине он узнал жену своего друга. — А я слышу — Яганы к нам переехали. Думаю, те или не те? Заходил как-то — никто не ответил… Где Александр? Да вы садитесь, садитесь… Сколько лет не виделись. А вы совсем не изменились. Ей-богу!..

— Александр часто вспоминал… Северин Сергеич, так ведь?

Ешану кивнул головой.

— Я писал ему первое время…

— Найти нас нелегко. Год там, год здесь. И все Александр. Ну, и я с ним.

— А сейчас-то он где? Дома?

— Нет, в Виоренах. Обещал ночью приехать.

— Не угомонился, значит? Узнаю чертяку. Ну уж теперь-то я с ним встречусь.

— Северин Сергеич, Никушор пропал…

— Как… пропал? Он что — домой не возвращался?

— Да вот в кино с ним собралась. Жду, жду, а его все нет. Мне соседи сказали — вы знаете…

Шум в ванной оборвался, дверь тихонько приоткрылась. Челла с тревогой прислушалась.

— Челла! — крикнул Ешану, надевая пиджак. — Ложись спать. Я ненадолго. — И он вышел, заперев за собой дверь.

Челла выскочила из ванной, сбросила халатик, натянула фиолетовые, в разводах, джинсы и куртку. Затем попробовала открыть дверь, но та не поддалась. Тогда она выключила свет и вышла на балкон. Спрыгнула с него на крышу легкого, крытого оранжевым шифером навеса и по железному столбу скользнула на землю. Пересекла двор, выбежала на пустырь.

Идти одной по пустырю в холодной вечерней траве было жутко, но Челла упорно шла. Сердце громко стучало. Луна играла с ней в прятки — то забегала за тучу, отсиживаясь там несколько минут, и тогда Челла затаив дыхание едва переставляла ноги в теперь уже, казалось, ледяной траве, то неожиданно выбегала из-за тучи и устремлялась по глубокому, густой синевы, небосводу, к новой туче, которая жадно ждала ее, от нетерпения вытягиваясь в рвущуюся ленту.

Челла старалась не упустить этих мгновений и тоже бежала, пока ветер не перехватывал дыхание.

Но вот пустырь кончился. На согнутых ногах Челла подкралась к старому дому, окруженному темными зарослями кустов. И тут на нее снова навалился страх. Он прижал к земле, заставил притаиться.

Тучи затянули небо. Свежий ветер стер с лица пот. Кругом лежала плотная тишина. Челла подняла голову. В смутном небе образовалась прорубь. Луна плавала в ней, морозно поблескивая. Кусты были залиты холодным серебром.

И тогда Челла решилась. Она встала и пошла в дом. В темноте наткнулась на ящик. Замерла. Но боль заставила ее руку растереть колено. И тут вдруг Челла услыхала отдаленный лай. Он доносился со стороны школы. Лай как-то неестественно резко оборвался.

Челла побежала через пустырь к школе. Высокая крапива остро жгла ноги, репейник цеплялся за одежду. Но Челла не останавливалась. Она добежит, она преодолеет страх!

Молния резко распорола тучи, тяжело прогрохотал гром. Челла кинулась к дереву у КЮТа и, обняв его, замерла.

«ПОЙТЕ НА ЗДОРОВЬЕ!»

Темная в этот час мастерская КЮТа была загадочной. Свет уличного фонаря слабо освещал фигуру подростка. Он присел на корточки и что-то ощупывал руками. Выпрямился, сделал осторожный шаг. Громкий лай собаки отбросил его назад. Он включил карманный фонарь. Желтый кружок света, дрожа, побежал по полу. Где же собака? Тишина. Собаки не было. Осмелев, он шагнул вперед. Лай с новой силой обрушился на него. Съежившись, пришелец уронил желтый кружок света под ноги. На полу лежал пенопластовый коврик. Он перешагнул через него. Желтый кружок света стал прыгать с предмета на предмет, будто что-то лихорадочно ища. Этот свет на мгновение вырвал из темноты чертежи причудливых конструкций на стене и, найдя стол, наткнулся на несколько пар наушников…

Стоя неподалеку от окна КЮТа, Ешану наблюдал за пришельцем. Взгляд его становился жестким. Пальцы вертели спичечный коробок. Он собирался прикурить, но, видимо, забыл об этом, и спичка, догорая, обожгла ему пальцы. Он пристально смотрел в окно…

Не могла оторваться от него и Челла. Она крепко держалась за ствол дерева, словно боясь упасть…

Наушники со стола исчезли. Свет фонаря теперь уже медленно перемещался с предмета на предмет, рука пришельца крутила какие-то колесики на конструкциях, включала тумблеры.

Вот свет фонаря обнаружил слева на стене красную кнопку. Большой палец нажал на нее. Свет фонаря перебежал в угол и замер на интрацикле.

Пришелец сделал шаг вперед. Но стена слева неожиданно раздвинулась. Он резко повернулся на шум. Из сумрачной глубины ниши вышла темная фигура. Она медленно приближалась.

Пришелец попятился. Но за спиной раздался свирепый лай. Гигантская тень со стены полезла на потолок.

Он уронил фонарь. Его желтый круг, словно чудовищно увеличенная монета, покатился на дно плотной тьмы. Раздался звонкий треск. Желтый круг померк.

Тяжелая рука легла на его плечо. Не переставая, лаяла собака. Оглушенный этим лаем, цепенея от страха, он присел, но оказалось, что чьи-то твердые, словно железные, пальцы жестко держат за ворот куртки. Тогда он собрался с духом, выскользнул из нее и бросился в окно. Лай резко оборвался, точно был записан на магнитофонную ленту.

Упав на землю, он выронил из-за пазухи наушники. Подхватил их, выпрямился.

— Скажи мне, кто я, — донеслось из окна, — и я скажу тебе, кто ты.

— Тьфу ты, — сплюнул пришелец, вытирая со лба пот. — Фотон проклятый! Копилка с афоризмами!

— Не ушибся, Никушор? — прямо перед подростком стоял Ешану.

Никушор опустил голову.

— Это что у тебя?

Яган протянул наушники.

— Они тебе очень нужны?

Никушор промолчал.

— Возьми их себе, — негромко сказал Ешану. И тут только заметил стоящую под деревом Челлу.

Никушор попытался улыбнуться.

— Жулик, — бросила Челла и медленно пошла по улице.

— Я не вор, — потупясь, сказал Яган и сделал нетерпеливое движение.

— Время, конечно, позднее. — В голосе Ешану прозвучала суровость. — Тебя ждет мать. Беспокоится. Задержу ненадолго… Ночью приедет твой отец, и я хотел бы…

— У меня нет отца, — оборвал Никушор.

— Что за вздор! — Ешану посмотрел ему прямо в глаза. — Человек, о котором я рассказывал на озере, — твой отец. Родной!

Никушору вдруг показалось, что он ясно видит Ягана, висящего на дверце грузовика. Вот он уже в кабине, вот выворачивает руль. Колесо, вращаясь, висит над пропастью…

— А теперь ступай, — сказал Ешану.

Никушор невольно оглянулся на окна КЮТа. По мастерской с его курткой в руке продолжал ходить робот. Яган даже разобрал несколько фраз, которые тот механически произносил: «Уборщица — это девушка с характером», «Поднять руку — значит вызвать огонь на себя», «Вызов к директору — путевка в ад»…

Никушор побежал домой. У подъезда, обхватив руками колени, сидела Челла. Она подняла голову, шмыгнула носом, вытерла ладонями щеки.

— Жулик!

Никушор втянул голову в плечи. Он вошел в подъезд как раз в тот самый момент, когда Дирижер у лифта передавал незнакомому парню гитару:

— Пойте на здоровье!

Парень протянул Дирижеру деньги. Тот стал их пересчитывать.

— Торгуешь? — вне себя крикнул Яган.

— Как тебе сказать? — развел руками Дирижер. — Осуществляю связь с массами… Разве это плохо?

Яган глядел на него во все глаза, словно видел впервые. Ему представилась вдруг залитая светом эстрада.

Из рук одного из музыкантов вдруг вырвалась гитара и улетела куда-то ввысь, затем — у второго, третьего…

А Дирижер — играет. Но и его гитара начинает вырываться из рук. Ухватясь за нее обеими руками, он поднимается в воздух. И под свист огромного зала падает на сцену…

— Понимаешь, бизнес…

Эти слова Дирижера вернули Ягана в подъезд. Заметив у него наушники, Дирижер протянул руку.

— Порядок, — сказал он довольно. — А насчет твоего папаши я пошутил…

Никушор замер, а потом, молча сунув за пазуху наушники, вошел в лифт и захлопнул дверь. Глаза его горели.

Дирижер растерянно смотрел вверх, вслед уходящему лифту. Еще никто никогда за всю его жизнь не захлопывал перед ним дверь!

«А ВЫ С ОТЦОМ ХОРОШО ЖИВЕТЕ?»

Ночью Никушора мучили кошмары. Человек в маске от противогаза угнал у него спортивный велосипед. Поправив на шее черную бабочку, человек нажал на педали и скрылся.

Никушор решает его преследовать. Сев в интрацикл, пускается вдогонку. Он видит, как рука в черной перчатке жмет на рычаг переключения скоростей. Цепь переходит с одной шестерни на другую, стрелка спидометра отклоняется вправо.

«Маска» нервно оборачивается. Вот-вот Никушор схватит вора за пиджак. Но вдруг велосипед делает крутой поворот и на краю пропасти тормозит. Мимо него в пропасть летит на интрацикле Никушор.

«Маска» смеется голосом Папанова. Она распахивает пиджак. На внутренних его бортах висит десяток телефонных трубок. Человек снимает маску. Это — Прилипала. Он берет одну из трубок, подносит ко рту:

«Алло! Алло! Шеф! Подберите его…»

В небе появляется вертолет с веревочной лестницей.

«Ха-ха-ха!» — голосом Фантомаса смеется Дирижер. Он открывает кейс и, вынув оттуда пачку каких-то бумажек, сбрасывает вниз. В небе кружатся листовки. Они падают на землю, и на них можно прочитать: «Не шуметь», «Не сорить», «Не ходить», «Не рвать», «Не стучать»…

Проснулся Никушор от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Не надо так долго спать, — говорила Дорина Ивановна. — Это вредно.

Протирая глаза, Никушор пошел умываться. Мать никуда не торопилась. И это было странно. Он нехотя умылся и сел за стол.

Утром из их дома всегда бежали, словно ему грозила беда. Хлопали двери, «выстреливал» лифт, лестничные площадки гудели от топота множества ног, звонко распахивались и с грохотом захлопывались двери подъездов. Все бежали. Никто не останавливал по дороге соседа, не окликал, чтоб переброситься несколькими словами.

Глаза всех искали транспорт — троллейбус, автобус, такси, «Жигули», «случайно» проезжающего частника. Но вот наконец все устроились — втиснулись в автобусы, повисли на подножках троллейбусов, уговорили таксистов, поладили с частниками.

Оглушающая тишина обрушивалась на дом. Никушора всегда неприятно поражала ее безысходность. Ему казалось, что он находится в каменном мешке.

На их площадку выходило две двери. Но кто жил за ними? Никушор не знал.

По утрам он всегда долго искал свою школьную сумку, вернее, то, что от нее оставалось после школьных баталий, находил где-нибудь под диваном, сгребал, не глядя, со стола учебники и тетради, сбрасывал все это в сумку и уходил из дома. Нейлоновые занавески оставались досматривать ночные сны, но и их спешащий куда-то ветер старался вытянуть из окна.

Вечером в дом бежали, как на пожар. Снова грохали двери, топот заливал лестничные площадки, падал и взлетал лифт.

Но вот волна набега откатывалась. Дом наполнялся звуками джазовой музыки, криками героев приключенческих лент, голосом Папанова, который все еще продолжал в мультфильме стращать отважного зайца…

Теперь можно было открыть дверь. Никушор выглядывал на лестничную площадку. Она была пуста — в каждой квартире добросовестно работал телевизор.

Стены дома обеспечивали надежную слышимость: слева смотрели хоккей, справа — «Кабачок 13 стульев», над головой во весь свой зычный голос пела Зыкина. Правда, наверху телевизор, случалось, выключали, и тогда кто-то подолгу терзал пианино: «Мне бесконечно жаль моих несбывшихся мечтаний…»

Хотелось заткнуть уши ватой, лечь на диван и зарыться в подушку. Хотелось кричать… нет, не от боли, не от горя — от удивительного одиночества среди взрослых.

Была еще, правда, у Никушора надежда: новый дом обживут, люди сойдутся, узнают друг друга поближе, появятся и у него новые друзья.

Но дни куда-то бесконечно торопились, не оставляя времени на встречу. Огромный дом с его сотнями людей по-прежнему оставался для Никушора каменным мешком. Почему? Это был трудный вопрос. И ответ на него найти не удавалось…

— В одиннадцать часов мы с тобой идем в планетарий, — говорила между тем мама. — Потом — на аттракционы, пообедаем в кафе, можем сходить в кино…

Никушор рассеянно жевал.

— Ну, а если не в кино, — продолжала Дорина Ивановна, — то в цирк…

— Ма! А вы с отцом хорошо живете?

— То есть?..

— Ну… дружите? Ты все одна да одна…

— Не задавай глупых вопросов. И не проливай молоко на стол. — Дорина Ивановна встала и вышла из комнаты.

Никушор вскочил из-за стола. Чашка, из которой он только что пил, упала на пол и разбилась. В комнату вошла Дорина Ивановна.

— Что я наделал… — с огорчением сказал Никушор и присел на корточки, чтоб собрать осколки. Но вдруг не выдержал и… заплакал.

— Что с тобой, Никушор? — шепотом спросила мама, опускаясь рядом с ним на колени.

— Чашку жалко, — всхлипывая, признался он. — Это же папина… Любимая.

Дорина Ивановна обняла его за плечи.

— Ну, перестань… ну, хватит. Экая невидаль — чашка… Другую купим. Вот пойдем сейчас и купим. А хочешь, сперва в цирк отправимся? Мне сегодня в ночь выходить…

Никушор слушал вполуха. Прижимаясь к маме, он вдруг остро почувствовал, как давно уже не хватало ему этих спокойных слов, этого объятия.

А Дорина Ивановна подумала, что совершенно не знает сына. Ну разве могла она себе представить, чтобы он так разволновался из-за какой-то чашки? Да и когда она могла его узнать? Когда? С утра до ночи работа, работа, работа… «Скорая помощь»… Но сначала был детсад…

Она еще теснее прижала к себе сына, и вдруг что-то давнее, полузабытое, но дорогое захлестнуло ее…

— Дети! Дети! — зовет звонкий женский голос.

И девочки, оставив в песке совки, бегут на зов.

— Дети! Идите скорей, попрощаемся с Дориной Ивановной.

Вылезают из фанерных космических кораблей и деревянных автомобилей мальчишки и тоже бегут.

— Хорошие вы мои… — слышит Дорина Ивановна свой голос и улыбается. И видит себя — ту, давнюю, молодую, в белом халате. Вот она присела на корточки и пытается обнять сразу всех. При этом успевает одному малышу заправить в штаны рубашку, другому поправить панамку, третьему вытереть нос. — Хорошие… — приговаривает она. — Не забывайте меня. Не забудете?

— Дети, скажем Дорине Ивановне «до свидания». До-сви-да-ни-я! Три, четыре… — молодая женщина в белой шапочке взмахивает рукой.

И дети разноголосо повторяют:

— До-сви-да-ни-я.

— Слушайтесь новую воспитательницу, — говорит им Дорина Ивановна. — Договорились?

— А вы завтра придете? — спрашивает ее веснушчатый мальчик в панамке.

— Обязательно, — отвечает Дорина Ивановна.

— Гуляйте, дети, гуляйте. Всё, попрощались и гуляйте. — Молодая женщина в накрахмаленной шапочке, чуть-чуть подталкивая малышей, выпроваживает их с террасы.

Малыш в панамке прислонился к ноге Дорины Ивановны и не хочет уходить. Поглаживая его по стриженой голове, она говорит новой воспитательнице:

— Чебан не умеет зашнуровывать ботинки. Петровой обязательно надо напоминать о туалете, иначе будет ходить мокрая. Лепешкина надо приласкать — очень тоскует по бабушке. Татару, Абрамов, Голиборода — спокойные, самостоятельные. Цуркан любит «Айболита» и тертую морковь…

Так. Кажется, все сказала. Передайте это напарнице, не забудьте. Ну, я побежала. До свидания, Марья Петровна… Как-нибудь забегу. Устроюсь в больнице и забегу.

Пора. Надо еще Никушора отыскать. Наверняка нет дома. Что-то творится с ним, не могу понять… Ну, до свидания, — она обнимает женщину, затем машет рукой малышам и бежит на улицу.

ЛОРД ПОКАЗЫВАЕТ ЗУБЫ

Во дворе школы стоял грузовик. Под руководством Ешану ребята вкатывали на него картинги. Никушор сразу же заметил Челлу и Грома. Парень держал в руках журнал «Наука и жизнь». Молча протянув Ешану наушники, Никушор подошел к Грому.

— На летнюю базу едем, — сказал тот, улыбаясь. — Между прочим, по соседству с дачей Дирижера.

К ним незаметно приблизился Прилипала.

— Дезертируешь? — спросил он Грома. — Кстати, о Дирижере… Сегодня в семнадцать ноль-ноль он ждет тебя на собственной квартире. Есть разговор…

— Встреча на высшем уровне, — пошутил Гром.

— Запомни: это — приказ.

— Ладно, не пугай, — бросил Гром и отошел к кютовцам.

— А знаешь, — сказал Никушор Прилипале, — софитов не будет! Ансамбля не будет. Музыки не будет. Ни-че-го не будет.

— Ты что? — удивился Прилипала. — Спятил?

— Я-то не спятил, а вот Дирижер гитарами торгует… Теми, которые «сохнут».

Прилипала в ярости схватил Никушора за ворот: Докажи!

— Пойдем!

И они пошли к дому Дирижера.

Челла, слышавшая разговор, отправилась следом. Уж на этот раз она ни за что не оставит Никушора.

У самого дома Прилипала остановился.

— А может, ты сам наши гитары воруешь? Это еще надо проверить. Ну-ка пойдем, — он схватил Никушора за рукав.

— Пойдем, — твердо сказал Яган.

Прилипала толкнул дверь. Навстречу им вышел Лорд. В комнате Дирижер гладил брюки. Он был в белых в красную полоску трусах, в сорочке при бабочке. На диване валялась новенькая электрогитара.

— Так, — сказал Прилипала. — Гром откололся, а школьник, — он кивнул в сторону Никушора, — рехнулся. Говорит, ты нашими гитарами торгуешь.

— Какими «вашими»? Я удивляюсь.

— Теми, которые «сохли»…

Тон Дирижера насторожил Прилипалу. Он, видно, что-то понял, схватил гитару и прижал ее к груди.

Дирижер подошел к нему, спокойно протянул руку.

— Какими это «вашими»? Какими, я тебя спрашиваю, «вашими»?..

— А я все ноты выучил, — с дрожью в голосе сказал Прилипала. — Я играть хочу. Ты понимаешь? Играть.

— Отдай гитару.

— Не отдам.

— Отдай!

— Не отдам!

— Лорд! — крикнул Дирижер. — Проводи музыканта. Фас!

Лорд, оскалив пасть, прыгнул в сторону Прилипалы. Тот выпустил из рук гитару. С жалобным стоном она упала на пол.

— Ишь, собственник какой! — бросил Дирижер. — И где только вас таких воспитывают?

Прилипала выскользнул за дверь, потому что Лорд уже приготовился к прыжку.

— А ты — задержись, — сказал Никушору Дирижер. Скрестив на груди руки, он застыл в наполеоновской позе. — Поговорим?

Но Никушор сделал шаг к дверям.

— Лорд! — крикнул Дирижер.

Оскалив пасть, бульдог прыгнул навстречу, отрезав путь Никушору. Глаза Лорда потемнели.

Никушор кинулся к окну. Но и туда, опередив его, метнулся Лорд. Тогда Яган достал из кармана носовой платок, завязал его узлом и швырнул за спину. А сам бросился к дверям. Но Лорда нелегко было обмануть. Мощным броском он сбил Никушора с ног. Опустил на его грудь лапу и распахнул пасть. Но Никушор вывернулся, вскочил, побежал, опрокинул стул, взлетел на стол.

Лорд медленно свирепел. Лай стал густым, мускулы на гладком теле напряглись, черная шерсть вздыбилась.

Дирижер спокойно опустился в кресло. Потягивая из чашечки кофе, он с удовольствием наблюдал за происходящим.

Лорд, переваливаясь с лапы на лапу, стал медленно, хищно обходить Ягана, не сводя глаз с его горла.

Схватив стул, Никушор шарахнул им по окну. Посыпались стекла. Лорд кинулся туда, но в этот момент в дверь резко позвонили.

Все замерли.

— Лорд, фу! — сказал наконец Дирижер и пошел открывать.

На пороге стоял Ешану, а за ним — Челла…

РАССТРЕЛ ГОЛУБЕЙ

К пяти часам Никушор подошел к дому Дирижера. Челла решила и на этот раз не выпускать его из виду. Толкнув дверь, Никушор попал в сумрачный коридор. Дверь в комнату была заперта.

— Что делать? — Никушор узнал голос Прилипалы. — Участковый к тебе уже приглядывается. Гром напрочь завязал… Может донести…

— Не донесет. По дороге выронит! — засмеялся Дирижер. — Больно ноша велика.

Прилипала охотно захихикал.

— Где он? — оборвал смех Дирижер.

— Как всегда — на голубятне.

— Ну что ж, пойдем.

Никушор спрятался за дверью, и Дирижер с Прилипалой вышли, не заметив его. Лорда в комнате не оказалось.

Во дворе Дирижер, увидев Грома, светло и широко улыбнулся.

— Ну, показывай свое хозяйство, — сказал он, кивая в сторону голубей.

— Мое? — удивился Гром. — Голуби-то твои…

— Подымай в небо, — сказал Дирижер. — Всех, всех подымай!

Гром стал послушно бросать в небо голубей. И вот над двором закружилась вся стая. Гром с восторгом следил за их полетом. Живое сизое облако повисло над землей.

Никушор, забыв, где находится, выглядывал в дверь и тоже следил за полетом стаи. Даже Лорд, выйдя из сарая, задрал в небо голову.

— Сизари знатные, верно? — Дирижер смотрел в лицо Грому.

Тот молча кивнул.

— Дарю, — сказал вдруг Дирижер, делая широкий жест. — Владей, все твои!..

— Это мне? — растерялся Гром. — Не надо… Не могу я… Не хочу. Я пришел проститься… с голубями.

— Уезжаешь?

— Нет, ухожу…

— Значит, не нужны, — помрачнел Дирижер. — А я-то, глупый, думал… Ну что ж… И мне они тоже ни к чему. Прощайся! Воля твоя…

Дирижер подал Прилипале знак — согнул указательный палец. Прилипала бросился в сарай, и, вынеся оттуда мелкокалиберку, протянул Дирижеру. Тот стремительно вскинул ее. Хлестнул выстрел. На желтый песок двора упала птица. Носком черного ботинка Дирижер отбросил голубя Лорду. Лорд взял его в зубы, стал трепать. По двору разлетелись сизые перья.

Все произошло так внезапно, что ни Гром, ни Яган не успели прийти в себя. Но тут щелкнул новый выстрел. В сознании Никушора он прогремел залпом орудия. Сизый голубь, сложив крылья, камнем упал на песок.

— Ты что делаешь? — закричал Гром, но выстрелы, как молнии, следовали один за другим. На землю падали мертвые голуби.

С птицей в руках Гром попытался выхватить у Дирижера винтовку, но Прилипала отнял у него последнего голубя и подбросил в небо. Голубь стремительно, почуя опасность, набирал высоту.

Мелькнула в воздухе мелкокалиберка, раздался выстрел. Птица упала к ногам Дирижера. Пуля слегка задела ее, и она еще пыталась взлететь. Дирижер вскинул винтовку.

— Не смей! — К птице, заслоняя ее собой, бросился Гром.

— Не смей! — придя в себя, закричал Никушор, выбегая во двор.

Но было уже поздно. Хлестнул выстрел. Пуля случайно попала в Грома.

Дирижер ошалело посмотрел на него, потом на Никушора.

Гром медленно опустился на землю. Он сидел среди мертвых птиц, и глаза его горели ненавистью и болью.

Во двор заглянула Челла и замерла: желтый песок, сизые птицы, белое лицо Грома…

— Не уйдешь! — бросил Гром Дирижеру. — Отец все равно разыщет…

— Нет у тебя отца, подонок, — сказал Дирижер. — Тебя в траве нашли, под забором… Дитя цветов… А вы что тут делаете? — крикнул парень Никушору с Челлой. — Лорд, фас!

Ребята едва успели выскочить за калитку. Лорд стал на задние лапы и скреб когтями, пытаясь ее открыть.

— Трубки! — бросил Прилипале Дирижер. — Возьми мешок с трубками и дуй пригородным на дачу. Там встретимся.

Наступила тишина. Толкнув калитку, Никушор с Челлой кинулись к Грому. Он сидел на земле, держась за руку. Прилипалы и Дирижера с Лордом во дворе уже не было. Никушор наклонился к Грому, разорвал рукав. Царапина была неглубокой, и Челла перевязала руку Грома носовым платком.

— Ты останешься, — сказал ей Никушор, — а я — за Прилипалой.

— Никушор! — крикнула Челла, но тот уже выскочил за калитку.

В МИЛИЦИИ

В отделении милиции, куда пришли Челла с Громом, за столом сидел седоватый майор.

— Простите, — сказала Челла, — мы хотим рассказать…

И ребята рассказали ему обо всем. Майор снял трубку.

— Бравичана ко мне.

В кабинет вошел черноволосый лейтенант. Зазвонил телефон. Майор взял трубку, внимательно выслушал.

— Хорошо, — он встал из-за стола. — Вот что, лейтенант… Известный вам Дирижер окончательно раскрылся. Будем брать. Да, да, ваш Дирижер, — кивнул он ребятам. — «Отец идеи»!.. Замечен участковым при продаже самодельной электрогитары.

Гром не выдержал, громко вздохнул.

— Прямая связь с «автоматчиками», — продолжал майор. — Ну, с этими… похитителями таксофонных трубок. Получено сообщение об одном из них… К сожалению, известна только кличка: Прилипала. Вот его фотография…

— А другой — перед вами, — опустил голову подросток. — Кличка Гром, зовут Семеном.

— Ты? — Челла невольно отодвинулась от Грома.

— Я.

— За это, — сказал майор, подумав, — ты уже едва не поплатился головой… Лейтенант! — Майор посмотрел на часы. — В данном промежутке времени есть только один пригородный. Через десять минут — отправление. Надо успеть. — И он протянул лейтенанту фотографию. — Выполняйте.

— Слушаюсь! — козырнул Бравичан.

… Выскочив к железнодорожной насыпи, Никушор увидел пригородный поезд. Он быстро приближался. Резкий свисток паровоза, и вот уже последний вагон грохочет по рельсам. На подножке висит Никушор.

Заглянув из тамбура в вагон, Яган увидел двух стариков и девчонку, прошел несколько «густо населенных» вагонов и вдруг в полупустом, на скамье рядом с женщиной, баюкающей ребенка, заметил Прилипалу. В ногах у него лежал черный спортивный мешок, затянутый желтым шнуром.

В вагон вошел Бравичан. Он был в штатском. Зевнув, Прилипала встал и не спеша направился в противоположный от Никушора тамбур. Бравичан прошел в вагон и сел спиной к Ягану.

Никушор придвинулся к скамье, под которой лежал мешок, подхватил его и пошел к выходу. Никто не обратил на это внимания.

В тамбуре, припав лбом к стеклу, стоял Прилипала. Перед его глазами проносились деревья посадки, вдали показалась станция. Поезд заметно сбавил ход. Прилипала вернулся в вагон, бросил взгляд на скамью, под которой лежал мешок, затем в тамбур и увидел Никушора. Тот уже собирался спрыгнуть с поезда.

Вывалившись вслед за ним, Прилипала в два прыжка догнал Никушора и, не говоря ни слова, стал рвать из его рук мешок.

Бравичану пришлось последовать за ними. Незнакомый мальчишка неожиданно расстроил его планы.

Заметив Бравичана, Прилипала кинулся бежать, но лейтенант задержал обоих.

— Сходим в отделение, — сказал он спокойно. — Разберемся. А я, — обратился Бравичан к Прилипале, — буду твоим свидетелем.

— Зачем в милицию? — уперся Прилипала. — Затаскают.

— Что же, по-твоему, его по головке гладить? — Бравичан кивнул в сторону Никушора.

— Я ему всю мебель изо рта выставлю, — пообещал Прилипала, вспомнив давнюю обиду. — Пусть импортом запасается — чугунные фиксы покупает! — И он засмеялся, довольный.

НИКУШОР И ПРИЛИПАЛА

В отделении железнодорожной милиции за столом сидел дежурный. Бравичан наклонился к нему, что-то негромко сказал. Тот молча кивнул. Лейтенант снял трубку, набрал номер.

— Товарищ майор? Докладывает лейтенант Бравичан. Поймал двух «голубей»… Да, да, из железнодорожного… Слушаюсь…

Бравичан выпрямился и подтолкнул Никушора к столу дежурного.

— Вот, задержал. С поличным.

— Не крал я, — хмуро бросил Никушор.

— Не крал? — дежурный привстал. — Выходит, мешок твой?

— Мой…

— А что в мешке?

— Всякое, — Никушор пожал плечами.

Прилипала тихонько, на цыпочках пошел к дверям.

— Ты куда? — спросил дежурный.

— Черт с ним, с мешком! Может, я чего напутал…

— Ишь, капиталист нашелся, — сказал дежурный. — Погоди… Так, говоришь, в мешке разное? — обратился он к Никушору.

Тот мрачно молчал.

— Сейчас проверим. — С этими словами дежурный развязал узел и вытряхнул содержимое на стол. Гремя, вывалились из мешка металлические трубки таксофонов.

Дежурный от неожиданности привстал.

— «Автоматчик»?

— Товарищ дежурный! — вскочил Никушор. — Не мой мешок. Честное слово, не мой!

— Погоди, — оборвал дежурный. — То — мой, то — не мой… Тебя как зовут?

— Никушор. Фамилия Яган.

— А тебя? — он повернулся в сторону Прилипалы.

— Прилипала я, — ответил тот, не в силах оторвать глаз от стола.

Никушор невольно усмехнулся.

— А имя-то? Имя человеческое у тебя есть? — продолжал дежурный.

— Имеется. Борька я. Борька Карлан. Да меня больше Прилипалой зовут…

Никушор ехидно прищурился.

— Так и запишем: Борис. А по батюшке как? — спросил дежурный.

— А меня чаще всего по матушке, — ухмыльнулся Прилипала.

— Находишь же ты слова, — покачал головой дежурный.

— Вор в карман за словом не полезет, — неожиданно гордо сказал Прилипала. — У самого хватает… А мешочек-то я у него увел. Его мешок! — Прилипала кивнул в сторону оторопевшего Никушора.

— Полно врать, — вмешался Бравичан. — Я сам своими глазами видел, как он унес твой мешок.

— А как я у него уносил, видали?

— Не видел, — согласился Бравичан.

— А есть человек — он видал…

— Не крути, Борис, — не выдержал Бравичан. — Дирижер раскололся. С преступником ты связался…

Прилипала глянул на него круглыми глазами.

— Куда вез товар? — строго спросил Бравичан.

— Какой товар? — оправившись от удивления, невинно вскинул брови Прилипала.

— Не валяй дурака. Таксофонные трубки.

— Трубки? Впервые слышу. Не мой мешок.

— Ну, вот что, — Бравичан одернул пиджак, — придется тебя задержать.

— Меня? За что? — растерялся Прилипала. — Мне говорят, я везу. При чем тут я?

— Куда везешь?

— На дачу.

— Точнее?

— К Дирижеру.

— Еще точнее?

— Ну к Степану…

— Какому Степану?

— К Чернату. К Дирижеру то есть…

— Ладно. Собирайся. Поедем к Чернату… А ты, — лейтенант повернулся к Никушору, — зачем у Прилипалы трубки взял?

— Сдать хотел. В милицию.

— А почему ж не сдал? Маскарад затеял?

— Побоялся. «Автоматчиком» посчитаете.

— А ты и есть «автоматчик», — сказал Прилипала. — Самый настоящий!

— Помолчи, Карлан, — оборвал лейтенант. — Кому ж решил отнести?

— К одному человеку, — замялся Никушор. — В село Виорены. Он бы вам сдал…

— Ладно. Поедешь с нами… Разберемся…

ДИРИЖЕР ВСПЛЫВАЕТ НА ПОВЕРХНОСТЬ

В колючих зарослях кустарника прятался дом с заколоченными окнами. Это была «дача» Дирижера. Дом стоял неподалеку от опушки леса, где находилась база КЮТа.

Бравичан остановил мотоцикл. Никушор спрыгнул на землю, из коляски вылез Прилипала. Вместе с лейтенантом они поднялись на шаткое, скрипучее крыльцо, подошли к забитой крест-накрест двери. Прилипала отвел одну из досок в сторону, толкнул дверь. Она со скрипом отворилась.

Полутемный коридор вел в просторную комнату. Пол был усеян битым стеклом, обломками кирпича.

Лейтенант осмотрелся.

— Ну? — спросил он сурово. — Где твой Дирижер?

Прилипала молча развел руками, уставился в пол.

И тогда лейтенант догадался. Он стал на колени и тут только среди пыльных кирпичных обломков заметил моток веревки. Сделал попытку поднять его и нащупал под ним железное кольцо. Потянул к себе, но крышка в полу не поддалась.

— Слушай, Дирижер, — сказал он миролюбиво, — открой. Музыканты соскучились.

Внизу стояла могильная тишина.

— Придется ломать, — вздохнул лейтенант.

Откинув крышку, лейтенант с Прилипалой и Никушором по скользким ступенькам спустились в подвал. Над длинным самодельным столом горела лампочка. Стол был завален деталями, грудами новых синеватых винтов, мотками красной проволоки, микрофонами. На стене аккуратно висели на гвоздях десятки новеньких таксофонных трубок и две самодельные электрогитары.

— А говорил, не из чего гитары мастерить, — не удержался Прилипала.

— Впервые видишь? — спросил Никушор.

— Ага, — кивнул Прилипала, — Мы трубки наверху сдавали, — добавил он шепотом.

Заметив открытое полуразрушенное окно, лейтенант повернул обратно…

Мотоцикл выскочил на территорию базы. Навстречу в форме майора запаса вышел Ешану.

— Товарищ майор, через базу никто не пробегал? — быстро спросил лейтенант.

— Не видел.

— Очень прошу, — лейтенант кивнул в сторону Прилипалы и Никушора, — присмотрите пока, — и, дав газ, он помчался дальше.

Осторожно выйдя из камыша, которым щедро заросло озеро, Дирижер огляделся. Впереди лежала широкая поляна, за ней начиналась железнодорожная насыпь. Всего несколько шагов, и он будет у цели. Какой-нибудь товарняк увезет его на край света.

Дирижер вышел на поляну. И в этот момент на нее выскочил мотоцикл. Парень повернул обратно и побежал. Через минуту Бравичан потерял его из виду. Оставив мотоцикл на поляне, лейтенант вошел в заросли.

Кругом было тихо. На свободном от кустов пятачке земли, аккуратные, как школьницы, вели хоровод ромашки. Летали стеклянные стрекозы, на старой коряге лениво зевали малахитовые лягушки. Все это казалось нереальным, выхваченным из сказки.

Бравичан заставил себя вглядеться в кусты.

Куда мог деться Дирижер? Не провалился же он, в самом деле, сквозь землю? Сквозь землю… Но впереди лежало озеро, заросшее камышом.

Лейтенант вошел в воду. Озеро было мутное, непроглядное, тронутое зеленой ряской. Гордые султанчики камыша не шевелились. Лейтенант стал внимательно изучать поверхность озера. Заметил: одна камышинка слегка дрогнула. Может, показалось? Лейтенант затаил дыхание. Нет, камышинка снова качнулась. Бравичан нагнулся и выдернул ее из воды. Ствол камышинки оказался косо срезанным ножом. Лейтенант не шелохнулся. Он ждал. Через несколько минут шумный плеск разорвал тишину озера. Мутные брызги полетели в стороны, и из воды показалась всклокоченная голова Дирижера. Отплевываясь, он протирал глаза.

— А теперь пойдем, — спокойно сказал Бравичан, беря его за локоть. — Ты достаточно посидел под водой. — Он бросил камышинку себе под ноги. — Походи по земле.

— Золотые слова, — подхватил Дирижер. — Не люблю сидеть, люблю бегать. Да здравствует марафон! Ну, что теперь будем делать? Дефективное дело заведем?

— Не паясничай, — оборвал его Бравичан. — Какой из тебя детектив? Полезай в коляску.

— Вот что значит эмансипация! — воскликнул Дирижер. — В последний раз меня, помнится, возила в коляске бабушка. А теперь — «дедушка». Слава мужскому труду!

Через минуту Дирижер сидел в коляске мотоцикла.

— И вообще, — говорил он, осторожно потирая локоть, — люблю мужскую руку… Мужчина — он усидчивее. — Дирижер удобно устроился на сиденье. — Мужчина не во все сует свой нос…

— Ты думаешь? — Бравичан включил скорость.

— Думаю? — Дирижер вскинул брови. — А зачем мне это надо, лейтенант? За меня академики думают. — Мотоцикл резко повернул, и Дирижер едва не прикусил язык. — В их стенгазете я читал… — Он пригладил рукой мокрые волосы. — Провели опрос: «Сколько километров вы делаете за год по квартире?» Мужчины ответили: «Восемьдесят». Женщины: «Две тысячи». Какой вывод? — Дирижер рассмеялся. — Мужчины усидчивее!

— Ладно, — махнул рукой Бравичан. — Не балагурь.

— Возьмем другой вопрос. — Дирижер уже вошел во вкус и остановить его было нелегко. — Многие ли мужчины знают размер своих носков? Вот вы, лейтенант? Какой у вас размер?

— Вроде… — замялся лейтенант, — тридцать третий… Или тридцать четвертый?

— Вот видите, — удовлетворенно кивнул Дирижер, — из мужчин почти никто не знает. А их жены? Выясняется: знают все сто процентов! Какой вывод? А вывод один: женщины любопытнее!

Бравичан рассмеялся.

— Сделай перерыв, «академик»!

— Перерыв? — Дирижер проглотил слюну. — Охотно! В этот час я обычно пью кофе со сливками. — Он потер руки. — А вы когда-нибудь, лейтенант, ели авокадо? — Дирижер усмехнулся. — Нет? Я так и знал… Это же плоды для избранных… Можно есть с черной икрой, можно с медом. Такой, знаете ли, у них вкусовой диапазон.

— Помолчи, — попросил лейтенант.

— Мой вам совет, — продолжал Дирижер, развалясь в коляске. — Больше внимания к моей личности, духовным запросам. Дорогу свободному интеллекту!

ЕСТЬ ТАКОЙ ЧЕЛОВЕК НА ЗЕМЛЕ

В КЮТе Никушор с удовольствием работал ножовкой. Он распиливал металлическую трубку. Дело подвигалось с трудом.

— А ты не дергай, — говорил Северин Сергеевич, — води полегче. Вот так, — и он взял из рук Никушора ножовку. — За работу тебе большой плюс, — сказал Ешану с удовлетворением. — Живи с плюсом! — и вышел из мастерской.

Закончив работу, Никушор со складным велосипедом пошел во двор. Вслед за ним выскользнула Челла.

Во дворе школы Дорина Ивановна о чем-то разговаривала с Ешану. Челла видела, как Никушор ей что-то сказал, как она кивнула, соглашаясь, как он вскочил на велосипед.

Недолго думая Челла бросилась к интрациклу. С ним возился перемазанный машинным маслом Гром. Оттолкнув его, она надела шлем и села за управление. Интрацикл рванул с места. Гром замер с протянутой рукой.

Выехав на дорогу, Челла услышала грохот. Серая металлическая бомба на длинном тросе с размаху ударила в стену дома Дирижера. Дом дал трещину, а потом рассыпался, обнажив внутренние стены, оклеенные афишами зарубежной эстрады.

У обочины стоял Никушор. Он следил за тем, как рушится дом.

Странная это пора — детство! Пока растешь, не думаешь о нем. Даже стыдишься его. Но вот однажды, словно выхваченное жарким лучом из тьмы, оно остро осветит твою душу и заставит задуматься. Словно проявит тебя. И ты вдруг как бы ощутишь на своем мальчишечьем лице морщины. Это значит, созрела в тебе душа…

Тяжело раскачивалась металлическая бомба, глухо ухали удары, сопротивлялся древний кирпич. В таких стенах в Кишиневе, бывало, находили клады — старинные турецкие монеты.

Махнув рукой, Никушор вскочил на велосипед. За его спиной продолжали рушить дом Дирижера. Но это уже оставалось за спиной. Он больше не вглядывался в красную пыль и в пестрые лохмотья афиш зарубежной эстрады на стенах.

Перед ним расстилалось просторное шоссе. И надо было глядеть в оба, чтоб не проморгать свою дорожку на этом пути, не угодить под тяжелые колеса какого-нибудь груженного белым камнем грузовика.

Прошлое… Одним ударом с ним, к сожалению, не покончишь. А хорошо бы тяжелой бомбой на тросе шарахнуть по нему разок-другой, чтоб только щепки да пыль столбом!.. Одним махом — по дирижеровщине и прилипаловщине!

Но так не бывает. Нет больше на их улице Дирижера, но вчера Никушор сам видел, как вился Прилипала подле мальчугана из соседнего подъезда. Как муха над банкой меда!

«Сигарету закуришь? — и щелкал пистолетом-зажигалкой. — «Смерть мухам» называется», — совсем как Дирижер в ту памятную для Никушора встречу.

«Не курю», — отворачивался от Прилипалы мальчуган.

Никушор поднял голову. Ничего! Сам справится. Не маленький…

Челла, понаблюдав, как отчаянно сопротивляется кирпич старых стен, включила газ.

Поток машин на некоторое время отрезал ее от Никушора. Она видела, как он подъезжал к автовокзалу. Но тут вдруг огромный МАЗ обогнал ее. И она потеряла Никушора.

А Никушор тем временем слез с велосипеда, сложил его и вошел в рейсовый автобус.

После долгих попыток Челле наконец удалось обойти МАЗ. Его водитель сделал круглые глаза и прижался к обочине.

Челла огляделась. Поток машин схлынул. Где Никушор? Куда он мог деться? По дороге шел одинокий рейсовый автобус. Челла поехала за ним.

Через несколько минут поток машин вновь залил шоссе, и ей пришлось на интрацикле лавировать между ними, как горнолыжнику на трассе слалома.

Но вот на развилке дорог автобус остановился. Из дверей выскочил Никушор со своим складным велосипедом. У ветхого мосточка, под которым бежал мутный ручей, сидел мальчонка в кепке. Он с удивлением глядел на странный предмет в руках у Никушора.

— До Виорен далёко? — спросил тот.

— Было три километра…

— Как это «было»?

— А так. Теперь только два осталось. Вчера столб упал, — невозмутимо сказал мальчонка.

— Эх, ты… — Никушор нахлобучил ему кепку на лоб. — Столб!

Мальчонка, сопя, двумя руками с трудом сорвал с головы кепку. Уставился на Никушора. А тот одним движением превратил странный предмет, который держал в руках, в велосипед. Сел и нажал на педали.

Мальчонка раскрыл рот и застыл. Но тут к нему вдруг подкатило огромное колесо. Внутри колеса кто-то сидел.

— До Виорен далёко?

Девчонка в колесе! Такого он еще никогда не видел. Он попятился, поскользнулся и упал в ручей. Все не слава богу!

— Мама! — мальчонка вскочил и побежал в кусты.

Челла засмеялась, помахала ему рукой. Она уже заметила Никушора. Догнать его не составит труда.

У поворота стоял мужчина в куртке. Он пытался остановить попутную машину и «голосовал» беспрерывно. По инерции помахал интрациклу. Но рука его замерла в воздухе.

Челла улыбнулась.

Мимо проносились низкорослые сады, просторные виноградники, проплывали аккуратно разлинованные холмы. На одном из них стояла буровая. Яган вместе с рабочими менял свечу. Лебедка медленно поднимала трубу.

Челла видела, как Яган вставил ее конец в хомут, затянул и включил мотор. Труба начала вращаться. Лица рабочих напряглись. Яган подался вперед.

Никушор, бросив велосипед, уже бежал к скважине.

Вода! Пойдет она или труд многих месяцев пропал даром? Все замерли в ожидании.

— Отец! — крикнул Никушор, но Яган только предостерегающе поднял руку; он весь подался вперед, к вращающейся трубе: вот сейчас, через минуту, через секунду, через мгновение…

— Никушор! — Челла, бросив интрацикл, бежала к буровой.

Но он вдруг, осознав всю важность момента, невольно повторил жест отца. Погоди! Не до тебя сейчас. Вот через минуту, через секунду, через мгновение…

— Есть! — крикнул отец. — Пошла!

И тут откуда-то сверху, с ясного, безоблачного знойного неба обрушился на него, на траву, на каскетки рабочих, на плечи Никушора и Челлы ливень мутной воды.

— Пошла! Пошла! — Рабочие, как дети, взяв друг друга за руки, плясали у буровой, стараясь попасть под дождь.

А отец стоял и вытирал ладонью со лба пот…

Никушор посмотрел туда, где у подножия холма лежало молдавское село Виорены, — сады, крытые жестью каменные дома, где белый аист на крыше стоял на одной ноге рядом с телевизионной антенной.

Из села, с полей к холму уже бежали люди. Они много лет ждали эту воду, и она наконец пришла. Наперекор всему — желтой жажде, сухой земле, неверию.

Пришла, потому что есть такой человек на земле, который упорно, день за днем, ищет ее. И, схватив Челлу за руку, Никушор потащил девочку в круг пляшущих рабочих, туда, где падала с неба теперь уже чистая, прозрачная вода.

Content

Шишкан Константин Борисович Колесо над пропастью

Константин ШИШКАН КОЛЕСО НАД ПРОПАСТЬЮ

ВСТРЕЧА С ДИРИЖЕРОМ

ОПЯТЬ КОМАНДИРОВКА

«ПО ТРАВЕ НЕ ХОДИ, НА ЗЕМЛЕ НЕ СИДИ, В ФУТБОЛ НЕ ГОНЯЙ»

«СКАЖИ МНЕ, КТО Я, И Я СКАЖУ ТЕБЕ, КТО ТЫ»

«ЧЕЛОВЕК ИЗ ПЛЕМЕНИ «ТВ»

«ПРИДВОРНОЕ ВОСПИТАНИЕ»

«НЕ ВЛЕЗАЙ — УБЬЕТ!»

ТАКСОФОННАЯ ТРУБКА

ГРОМ И ИНТРАЦИКЛ

«ПРОКЛЯТАЯ СПЕШКА»

ОТ ПОДЪЕЗДА ДО АВТОБУСА

ПОХИЩЕНИЕ ВЕЛОСИПЕДА

ЦВЕТОМУЗЫКА И КОЛЕСО

«АЛЛО! АЛЛО! Я ВАС СЛУШАЮ…»

«НЕ ПОЖАЛЕЮ, ВАШЕ НИЧТОЖЕСТВО…»

КОЛЕСО НАД ПРОПАСТЬЮ

«МЫ ДЕЛОВЫЕ ЛЮДИ»

ЧЕЛЛА ИЩЕТ НИКУШОРА

«ПОЙТЕ НА ЗДОРОВЬЕ!»

«А ВЫ С ОТЦОМ ХОРОШО ЖИВЕТЕ?»

ЛОРД ПОКАЗЫВАЕТ ЗУБЫ

РАССТРЕЛ ГОЛУБЕЙ

В МИЛИЦИИ

НИКУШОР И ПРИЛИПАЛА

ДИРИЖЕР ВСПЛЫВАЕТ НА ПОВЕРХНОСТЬ

ЕСТЬ ТАКОЙ ЧЕЛОВЕК НА ЗЕМЛЕ