Белоусов Вадим Михайлович

Кто зажигает «Радугу»?

Вадим БЕЛОУСОВ

КТО ЗАЖИГАЕТ «РАДУГУ»?

Глава 1

«Король эфира»

Воздушный корабль вспарывал ночную тьму грохотом турбин. Современная машина отлично слушалась рулей. Все бортовые системы работали нормально. Но рейс был трудным.

Скоро должны были заблестеть огни родного аэродрома — конечная гавань, где умолкнут турбины и люди снимут с себя напряженность и усталость полета.

Пилот нахмурился:

— Володя, что в эфире?

— Командир, в эфире кошачий джаз.

— Ну-ка включи.

В наушники ворвались визгливые вопли и звуки гитары:

Я «Король эфира», пою про что хочу,

А если замолчите, то я захохочу…

Гитара замолкла, но тот же наглый голос продолжал:

— Внимание, внимание, говорит радиостанция «Король эфира». Сейчас вы услышите песни Владимира Высоцкого…

Пилот дернул головой, словно отгоняя назойливую муху:

— Выключи, черт знает что!

Помедлив, добавил:

— Идем на посадку.

* * *

Радиостанция «короля» работала на полную мощность. Включив песни Высоцкого, он пошел на кухню, выловил из банки маринованную помидорину, отрезал кусок булки. Не переставая жевать, порылся в ящике, отыскал новую кассету. Хотел поставить, но передумал. Ему снова захотелось куролесить. Он выключил магнитофон и загорланил под гитару, притопывая в такт ногой…

* * *

В аэропорту ждали зачехленные «Жигули» штурмана. Не спеша развязали шнуры, скатали брезент. Он был мокрый и тяжелый. Уложили его в багажник. Видно было, как машина просела под его тяжестью.

— Закурим? — Пилот предложил сигареты.

— Я бросил, — отказался штурман.

— Молодец, Володя, — похвалил командир, — когда-нибудь и я брошу.

Постояли молча — крепкие, уверенные в себе, знающие дело летчики.

В небе их объединяло короткое, энергичное слово «экипаж». Здесь, на земле, они были товарищами, готовыми помочь друг другу, поделиться последним. Машина принадлежала штурману, но каждый из них считал ее почти своей.

— Разреши, я сяду за руль, — Пилот протянул руку за ключами от замка зажигания.

— Может быть, я поведу, командир, — возразил штурман.

— Еще накатаешься, хочу немного расслабиться после полета.

— Дорога скользкая, тут не очень-то расслабишься.

После дождя асфальт был покрыт слоем глины.

— Ничего, зато здесь нет кошачьего джаза. Как думаешь, знает этот шалопай, что мешает работать?

— Если сумел соорудить мощный передатчик, — значит, башковитый, должен знать.

— Ладно, поехали. — Пилот сел за руль. Завел мотор. Подождал, пока он прогреется. Не спеша пристегнул ремень безопасности. Включил передачу и, плавно прибавляя газ, отпустил сцепление.

Замелькали придорожные фонари. Мокрый асфальт стремительно полетел под колеса. Стрелка спидометра уверенно пошла вправо. Пилот встряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху:

Я «Король эфира», пою про что хочу,

А если замолчите, то я зах…

Поворот! Удар! Брызги стекла. Машина замерла у замшелого ствола. Корявый сук застрял в кабине. Авария произошла недалеко от аэропорта.

* * *

Ночью нас с мамой разбудил тревожный стук в дверь. Я всегда спал крепко, но на этот раз почему-то сразу вскочил на ноги и пошел к двери.

— Не надо, Боря, я сама открою.

Мама накинула халат и подошла к двери.

— Кто там?

— Шофер из аэропорта, вас просят срочно приехать. Машина внизу.

Я выглянул в окно. У нашего подъезда стояла черная «Волга».

— Хорошо, я иду.

Мама поспешно одевалась. Я видел, как дрожат ее руки.

— Мама, можно я с тобой?

— Оставайся дома, Боря.

— Что-нибудь с папой?

— Не знаю.

Мне стало страшно.

— Я не хочу здесь оставаться. Я тоже с тобой.

Мама поняла мое состояние.

— Ну, хорошо.

Чуть не бегом мы спустились к машине.

Я никогда не забуду эту поездку.

— Скажите нам, что произошло, — в который раз допытывалась мама у шофера.

— Не знаю, я с дежурной машины, куда пошлют — туда еду, — ответил он.

Но мне казалось, шофер говорит неправду, потому что он боялся встретиться с нами взглядом.

В темноте засверкали огни аэропорта. «Волга» подкатила к боковой двери. «Служебный вход», — прочитал я. С замирающим сердцем мы прошли длинным коридором. Путь нам преградил высокий мужчина, которого я где-то видел раньше. Поверх летной формы на нем был накинут белый халат.

— Туда нельзя, — остановил он нас.

— Это жена, — пояснил шофер.

— Извините.

Мы вошли в ярко освещенную комнату, на столе стояли носилки, на них лежал отец.

— Папа! — закричал я и бросился к нему.

Он узнал нас, попытался улыбнуться. Его бледное лицо было наполовину закрыто повязкой. Мы с мамой прижались к носилкам. И я заплакал навзрыд. Помню только, как носилки поднялись, меня отстранили.

— Что с ним, доктор? — мама схватила врача за руку.

— Успокойтесь. Не буду скрывать, положение тяжелое, но не безнадежное.

— Он будет жить?

— Мы сделаем все, от нас зависящее.

Летчик в белом халате, тот что повстречался нам у дверей, бережно взял маму под локоть и повел к машине.

— Ваш муж… — он с трудом подыскивал нужные слова, — твой отец — настоящий человек. Не плачьте, он будет жить и вы… — он замялся, — будете ему нужны больше, чем раньше. Поверьте старому летчику, он действительно будет жить.

— Я хотел верить и не мог. Отец никогда не вызвал бы нас к себе раненый. Значит, он хотел проститься с нами?

Я снова заплакал.

Нас отвезли домой. Понемногу я успокоился, поражаясь самому себе, совсем по-другому посмотрел на маму. Беспомощную и слабую. Неужели это ее я боялся, прятал дневник и исподтишка проказничал?

Я вдруг почувствовал, что я сильнее ее и должен взять себя в руки, чтобы помочь ей.

— На, мамочка, выпей.

Стакан дрожал в моих руках, но ни одна капля воды не пролилась. Мама взяла его, и на подушку полетели брызги. Я и в самом деле был сильнее.

— Мамочка, я всегда-всегда буду с тобой.

Она обняла меня, погладила по волосам.

— Папа поправится, вот увидишь, он у нас сильный, правда?

— Правда.

Мама поцеловала меня в лоб.

Всю ночь мы просидели, не включая света. Я говорил, говорил, не давая маме впасть в отчаяние. И она впервые слушала меня так, как слушают взрослых людей.

Утром я должен был пойти в школу, ведь приближалось 1 сентября, но не пошел. Мама, вконец измучавшись, спала на диване. В квартире стоял сильный запах валерианки. В этой новой трехкомнатной кооперативной квартире мы жили всего полгода. Я слышал, как мама вздыхала — опять надо платить квартплату. Пока папа летал, это было, наверное, не трудно. Если все будет хорошо и папа поправится, он не сможет летать. Как мы будем жить? Все вещи, которые окружали меня, такие привычные и необходимые, смотрели с вызовом — холодильник, цветной телевизор, оранжевые папины «Жигули» в гараже. Разве сможет отец отказаться от машины?! Я вспомнил, как он шутил, что не знает, что ему больше нравится — «Жигули» или самолет. Неужели сейчас, когда он лишится самолета, нам придется отказаться от машины, которая ему так дорога? Мама зарабатывает немного, и ее денег на жизнь нам не хватит.

— Ну что ж, пойду работать. Видно, подошло мое время. Надо помочь семье.

Это решение пришло естественно и спокойно. Немного жаль было отказаться от мечты о летном училище. Мама, конечно, будет против, но я ей пока ничего не скажу. Еще успею.

В середине дня ко мне примчался лучший друг — Славка Мороз. Мы закрылись на кухне, и он рассказал мне такое, что изменило всю мою дальнейшую жизнь.

Оказалось, что отец после трудного рейса сел за руль автомобиля. Внезапно вспомнив о радиохулигане, на секунду отвлекся и не заметил крутого поворота. Произошла автомобильная авария.

Был ли в ней виноват радиобандит? Да, был. Эта мысль каленой иглой вошла в мой мозг. Абсурд? «Король» находился за десятки километров от места аварии, при чем тут он?! — Но что-то подсказывало мне: виновен, виновен…

— Слава, в школу я больше не пойду.

— Ты серьезно?

— Вполне. Буду работать. Надо помогать семье.

— А как же летное училище?

— Придется тебе одному туда поступать.

Мне стало немного обидно за себя, но я не подал вида.

— Может, передумаешь?

— Нет.

Я вдруг вспомнил о радиохулигане.

— Нашли его?

— Вроде, милиция ищет.

— Как ищет?

В голове не укладывалось, что этот мерзавец еще на свободе. Разве не первейшая обязанность уголовного розыска найти его хоть из-под земли?

— Ты, Боря, думаешь его легко разыскать? Нужен пеленгатор, уйма народу, а если он сидит и помалкивает, его вообще не найдешь.

— Я найду его.

— Так просто его не поймаешь. У тебя нет ни автомобиля, ни пеленгатора, — засомневался Мороз.

— И нет хорошего друга, — я испытывающе посмотрел на Славку.

— Ты на что намекаешь? — обиделся он.

— На то, что плохой ты друг!

Почему?

И тут я неожиданно для себя рассказал Славке, как пришел ночью посыльный, как я плакал у носилок отца, как решил пойти на завод. Я говорил, ничего не скрывая, видно, мне надо было выплеснуть наружу все. Сказал и то, что ждал его, Славку, ждал понимания и поддержки.

Славка сказал:

— Хочешь, пойду на завод вместе с тобой?

— Смеешься? А твои родители? А летное училище?

— Родители будут только рады, что я не буду летчиком. А еще, Борька, радиобандюгу будем ловить вместе.

Я растерялся — что делать? Трясти его руку, благодарить, или не подавать вида, что я рад? Славка, Славка, мой лучший друг! Неожиданно я почувствовал, что слезы навернулись на глаза. Сел на табуретку и закрыл лицо кулаками. Славка обнял меня за плечи, я оттолкнул его, но он не обиделся.

Днем мы с мамой поехали в госпиталь, где лежал отец. В палату нас не пустили. Удалось лишь узнать, что состояние его по-прежнему тяжелое.

Вечером ко мне пришел расстроенный Славка.

— Отец со мной объяснялся по-мужски, — пояснил он. — Зато теперь могу идти хоть к черту. Родительских возражений не будет.

— Значит, действительно пойдешь со мной?

— Пойду.

Я крепко пожал Славке руку:

— Когда я тебе буду нужен, скажи только одно слово.

— Добро.

В этот момент мы, не сговариваясь, посмотрели в мамино большое зеркало. Оно стояло так, что наше отражение было хорошо видно обоим. Я увидел себя — высокого, худощавого, темноволосого, с каким-то отсутствующим лицом, и здоровяка Славку — широкоплечего, рыжего и не по возрасту солидного.

— Ну вот, и сфотографировались на память, — пошутил Славка.

Он всецело доверял мне. Даже не спросил, на какой завод мы пойдем работать. А я, признаться, и сам толком ничего не знал. Но этот вопрос вскоре отпал сам собой. Мороз открыл свой школьный портфель и извлек из него несколько толстых, весьма потертых книг по радиотехнике.

— Попросил у Ивановых, — пояснил он, — здесь есть кое-что о радиопеленгаторах.

Ну и молодец, Мороз! Мы взяли по книге и углубились в чтение. Оба мы были заядлыми радиолюбителями и слова «синфазность», «волновой канал» восприняли отнюдь не как черную магию, но с пеленгаторами еще никогда не встречались.

Я читал старательно и углубленно, стараясь вникнуть в смысл каждого слова, но понимал, честно говоря, не все. Прошло больше часа, никто из нас не хотел сдаваться первым. Каждый «вгрызался» в свою книгу что было мочи. Подошла мама:

— Занимаетесь, ребята?

— Нет, Валентина Павловна, — неожиданно выпалил Мороз, — изучаем радиотехнику, решили пойти на завод.

— Что это значит, Боря?

Ну, подвел Славка, ну, подвел!

— Понимаешь, мама, я хочу быть полезным семье. Школа никуда не уйдет, можно в вечернюю пойти, а в свою больше не вернусь.

Я с болью ожидал, что сейчас произойдет. Маме и без моего заявления в пору было «скорую» вызывать. Но она не рассердилась. Положила руку мне на голову.

— Борька ты мой, неужели ты думаешь, мы тебя выучить не сумеем?

— Да я не поэтому, мама.

— Знаю, знаю, почему. Спасибо, сынок, но ты должен учиться дальше.

— Нет, мама, — ответил я твердо, — вот и Славка со мной пойдет.

Мама села возле нас.

— В семье такое несчастье, а ты… — она умолкла.

— Не расстраивайся, мама, я закончу вечернюю школу, хорошо закончу, без троек. А пока буду работать, помогать вам.

— Школу бросишь, потом в армию уйдешь, женишься. Так и не доучишься никогда. Вот что, сынок, иди в школу и не выдумывай глупостей.

— Нет, мама. Все уже обдумано.

К моему удивлению, мама больше не возражала. Она молча смотрела в окно. Мы тоже притихли.

— Знаешь что, Боря, — сказала наконец она, — если уж ты так решил, сходи в шестьдесят восьмое ПТУ. Оно на базе завода Козицкого. Присмотрись. Училище это хвалят, специальности там хорошие и среднее образование дают. Туда, если захочешь, можешь поступать.

Мама встала и, ни слова не говоря больше, ушла в свою комнату.

— Эх, ты! — накинулся я на Славку.

— Я думал, ты уже обо всем договорился дома, — оправдывался Мороз.

В самом деле, упрекать его было бы несправедливо. Мне следовало предупредить друга, чтобы держал язык за зубами.

— В ПТУ нам делать нечего, — вздохнул Мороз.

— Это уж точно, — согласился я.

— Ладно, хватит нервы себе портить, что ты вычитал про пеленгатор?

— Не вычитал, а прочитал, — поправил меня Славка.

— Почему?

— Потому что надо в это дело вникнуть как следует.

— И мне тоже.

Все же вдвоем мы более-менее правильно составили схему прибора. Но собрать его без специального оборудования было невозможно.

— Что будем делать? — спросил Славка.

— Не знаю, — ответил я.

— Вот если бы мы пошли работать на завод, тогда бы быстро сделали пеленгатор.

— Не знаю, как быть, Славка, маме и так тяжело. Ты слышал, что она сказала?

— Слышал.

— Давай завтра все-таки съездим в это ПТУ.

— Время зря терять неохота, ну, ладно уж, съездим, — согласился Мороз.

На следующее утро мы отправились на Васильевский остров. Там недалеко от станции метро мы нашли красное кирпичное здание училища. Вошли в просторный вестибюль. Подошли к доске объявлений.

— Как бы узнать, какие здесь специальности? — спросил Славка.

— Специальностей много, — ответил ему высокий плотный человек в черном костюме, прикалывающий кнопками объявление, — а вы откуда, ребята?

— Мы из школы, — почему-то вдруг робко ответил я, наверное хорошо поставленный голос и повелительные интонации заставили стушеваться.

— Что, в школе надоело?

— Нет, жизнь так сложилась, — нахмурился я.

Не знаю, чем расположил меня этот человек, может быть, он просто умел обращаться с нашим братом, но я откровенно рассказал ему об аварии, состоянии отца, о том, как решил начать трудовую жизнь. Не скрыл я и того, что в ПТУ мы пришли не по своей воле, а по настоянию мамы.

Преподаватель слушал внимательно. Его серые глаза смотрели сочувственно, но не жалостливо.

— Ну, что тебе сказать?.. — он помолчал. — Поступил ты правильно, по-мужски. Кто, как не сын, должен помочь семье в трудный час. Пойдемте, посмотрите училище. Окажу вам прием, как консулу иностранного государства, — неожиданно улыбнулся он.

— Почему? — невпопад «ляпнул» Славка.

— Видишь ли, сынок, — лицо преподавателя посуровело, — в свое время мне самому довелось пережить то же, что и твоему товарищу, а может быть, и похуже…

Мы шли длинным коридором. Встречные ребята в аккуратно пригнанной форме почему-то с любопытством и, как мне казалось, с сочувствием смотрели на нас.

— Меня зовут Петр Петрович, а вас как?

— Борис.

— Слава.

— Какие здесь девчонки! — восхищенно шепнул мне на ухо Славка, — не то что у нас в школе.

Мы поднялись на второй этаж, прошли через несколько помещений и уперлись в дверь с табличкой «Директор».

— Ого, — опять шепнул Славка.

Петр Петрович открыл дверь и пропустил нас вперед:

— Заходите, ребята.

Кабинет был небольшой, но какой-то очень деловой.

— Садитесь.

Мы сели друг против друга, боком к директору.

При всей своей внешней суровости он оказался внимательным и чутким человеком:

— Значит, сомневаетесь, стоит ли идти в ПТУ?

— Так, — кивнул головой Славка.

— Молодцы, что пришли. Слово ПТУ вроде бы всем знакомое. А что, если я скажу ПТО, — ну-ка, расшифруйте.

— Пункт технического обслуживания, — предположил я, вспомнив гараж, куда мы с отцом ездили на машине.

— Профессионально-техническое образование, — догадался Славка.

— Правильно. Так вот, ребята, и наше, и все другие ПТУ — это часть большого государственного дела — профессионально-технического образования. Я говорю это, чтобы вы поняли, ПТУ — учреждение очень серьезное.

Петр Петрович взял чистый лист бумаги и нарисовал вверху черный квадратик.

— Это — Госкомитет профтехобразования СССР. Он — штаб всего профессионально-технического образования страны. Возглавляет Госкомитет Александр Александрович Булгаков — прекрасный педагог и организатор.

Теперь смотрите дальше, — директор нарисовал множество лучей, отходящих от квадратика, символизирующего Госкомитет, — это республиканские комитеты, среди них и российский. Наш Госкомитет состоит из управлений. Одно из них — Главное управление профтехобразования Ленинграда и Ленинградской области — находится неподалеку отсюда, на Петроградской стороне. В нем отделы — они организуют подготовку кадров для легкой, пищевой промышленности, машиностроения, энергетики. Между прочим, Александр Александрович Булгаков хорошо знает наше училище. Он сам вручал нам Ленинскую юбилейную Почетную грамоту ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР и ВЦСПС. Вот посмотрите фотографию.

Мы со Славкой склонились над фото. На ней председатель Госкомитета торжественно показывал раскрытую грамоту невидимому залу. На заднем плане были хорошо видны члены президиума — женщина в нарядном платье, мужчины в галстуках. Они аплодировали стоя и смотрели в невидимый зал. Момент был самый волнующий.

Петр Петрович бережно убрал фотографию в папку и спрятал в ящик письменного стола.

— Вот что такое профтехобразование. Вы гадаете, идти сюда или нет, а забыли спросить: примем ли мы вас? Училище у нас свою гордость имеет, оно старейшее в стране. Основано в первые, самые трудные годы Советской власти.

Был в Питере завод «Сименса», при нем и образовалось училище. В первом наборе было восемнадцать человек. А сейчас у нас тысяча ребят учится. Даже в книгах о нас писали.

Петр Петрович открыл книгу А. А. Фадеева «Ленинградцы в дни блокады», поискал нужную страницу и, кашлянув в кулак, прочитал нам отрывок:

— «Мне приходилось часто соприкасаться с жизнью и работой пятнадцатого ремесленного училища в Ленинграде (так мы раньше назывались, пояснил директор). Ремесленные школы были созданы за год до войны. Они ставили своей целью подготовку квалифицированных рабочих и мастеров всех видов промышленности и транспорта.

Училище, о котором идет речь, было преобразовано из старой школы фабрично-заводского обучения и ставило своей целью подготовить рабочих для электропромышленности. Училище это за время блокады стало известно всему Ленинграду. Оно прославилось тем, что, в равных условиях со всеми другими в самые тяжелые дни, дало выпуск в несколько сот человек и продолжало работать на оборону города в своих мастерских и сохранило от смерти подавляющее большинство своих учеников…»

Петр Петрович кончил читать, вопросительно посмотрел на нас. Признаться, то, что мы услышали, было для нас со Славкой новостью. Мы действительно считали, что в ПТУ принимают тех, кто не способен хорошо учиться, и вдруг оказалось, что это самое 15-е училище известно не то что в Ленинграде, в Советском Союзе намного больше, чем наша школа. Чего доброго, еще и не примут.

— А знаете какая у нас самодеятельность? — директор снова заговорил с воодушевлением. — Наши учащиеся выступали на Американском континенте, в Японии, я уже не говорю о своей стране. Здесь, если едем на конкурс, то обязательно попадаем в число призеров. Вы завтракали, ребята? — неожиданно спросил Петр Петрович.

— Завтракали, — неуверенно ответил Славка, которого мать отказалась кормить за непослушание.

— Пойдемте, посмотрите, как у нас готовят.

Мы прошли в столовую. Она была пуста. Сели за чистый стол. Я заметил, как оживился Славка. Пришлось его пнуть под столом, чтобы нас здесь не приняли за голодных. Повариха подала нам пюре с колбасой, яички, масло, булочки и чай. Как ни стремился я приструнить Мороза, ничего не вышло — он умял все в несколько минут.

Петр Петрович засмеялся:

— Хороший у вас аппетит, ничего не скажешь. Принесите нам еще одну порцию, пожалуйста, — попросил он.

Славка виновато покраснел.

— Ничего, ничего, не стесняйся. Если будешь у нас учиться, поддерживай хорошие отношения с девочками, они берегут фигуру, кушают мало — подкормят тебя, — пошутил директор.

А я про себя подумал, что этот завтрак был не хуже маминого. Когда мы допили чай, Славка вытащил из кармана последний рубль.

— Убери, у нас питание бесплатное, — пояснил директор.

— Неудобно, — опять засмущался Славка.

— Ничего, у нас всегда что-нибудь остается, — успокоил его Петр Петрович. — Форма у нас тоже бесплатная, льготный проезд на транспорте, да еще ребятам платят деньги, то, что зарабатывают на производственной практике.

— А практика у вас где бывает?

— На нашем базовом предприятии — заводе Козицкого.

— Это там, где цветные телевизоры «Радуга» делают?

— Верно.

Я обрадовался. Цветной телевизор купили после моих бесконечных просьб. Никогда не забуду, как его первый раз включили. Кинескоп, слегка потрескивая, прогрелся, и на экране загорелся огонь. Я вздрогнул и чуть не бросился гасить его. Понимал, что это кино, и не верил — огонь был как настоящий. Цветная «Радуга» стала самой дорогой для меня вещью. Я бы лучше вернулся в нашу старую коммунальную квартиру, чем расстался с ним. Он казался мне чудом двадцатого века. Те, кто его делал, представлялись «сверхчеловеками». И вдруг оказалось, что делают его те самые девчушки, которых я видел в коридорах училища!

Мне стало весело и интересно. Стены столовой не казались больше сумрачными и чужими. Здесь начинали делать мою «телевишку», значит, я здесь не чужой.

Петр Петрович тем временем перечислял профессии, которые можно получить в училище.

— Слесарь-инструментальщик, слесарь по ремонту оборудования, слесарь механосборочных работ, радиомонтажник… а ты какую хочешь?

— Не знаю, — замялся Мороз, если честно, то все равно, лишь бы побольше зарабатывать.

Мне стало неудобно за Славку. Выставит нас сейчас Петр Петрович и правильно сделает, скажет, хапуги пришли какие-то. Директор не стал читать мораль моему другу.

— Хорошо, что сказал откровенно, — начал он задумчиво. — Деньги, конечно, всем нужны. Некоторые слесари-инструментальщики на заводе получают по четыреста и даже по пятьсот рублей в месяц, больше, чем ученые и инженеры. Но вот интересно, каждый год мы закрепляем за таким асом своего выпускника. Что же вы думаете, из десяти — двенадцати в общем-то способных ребят толковыми слесарями-инструменталыциками становятся только два-три. Почему?

Директор подождал, что мы скажем, не дождался и ответил сам:

— Да потому, что кроме способностей и знаний нужна еще и любовь к своему делу. Тогда оно пойдет. А если начать с рубля, значит, без любви, без интереса. Так может и не получиться.

Петр Петрович лукаво улыбнулся. Кажется, Славка понял свой просчет. Парень он был нежадный и пришел сюда не за длинным рублем, уж это-то я знал точно. Скорее всего насчет денег он решил прощупать, имея в виду меня.

— Петр Петрович, а можно учиться дальше после вашего ПТУ? — спросил я, заранее зная ответ. Спросил, чтобы отвлечь внимание директора от Мороза.

— Да, мы даем аттестат о среднем образовании точно такой же, как любая общеобразовательная школа. Но одно дело дать документ, а другое — знания, которые помогли бы вам не только поступить в институт, а, скажем, стать известным ученым.

«Ну хватил, — подумал я про себя, — ученый из ПТУ, это уже слишком».

— Таких примеров у нас много. Вышли наши ученики и в кандидаты наук и в доктора. Не знаю, светила они или нет, но то, что уважаемые ученые, это не вызывает сомнений.

Вот так штука, никогда бы не поверил, что «пэтэушник» может стать ученым. Я поймал себя на мысли, что почти все, что говорил Петр Петрович, ломало мои прежние представления о ПТУ. Наполняло радостным ожиданием чего-то хорошего и значительного.

Из столовой директор повел нас в учебные мастерские. Потом я не раз задумывался, почему он тогда так долго возился с нами, ершистыми и самонадеянными, считавшими, что мы облагодетельствовали училище, удостоив его вниманием? Видимо, опытный педагог отчетливо представлял ту жизненную драму, которая стояла за нашим решением прийти сюда. Сделать это было, наверное, не так уж трудно, ведь сам он прошел, как я понял из разговора, через подобное испытание. Но вот захотеть помочь, принять участие в моей судьбе, оставив другие важные и нужные дела, мог только человек добрый и душевный, каким он, по-видимому, был.

Мы пришли в просторный класс. Здесь Петр Петрович протянул нам толстый лист железа.

— Как вы думаете, можно его разрезать ручными ножницами?

Я покачал на руке тяжелую заготовку. Полоса была толщиной с брошюру или детскую книжку.

— Вряд ли.

— Правильно, если вы пользуетесь обыкновенными ножницами. А вы возьмите вот эти, — директор подал мне что-то похожее на кусачки, — тогда другое дело.

Я с сомнением повертел «кусачки». Вместо обычных зубцов у них были круглые эксцентрики, не внушавшие никакого почтения. Все же я зажал ими полосу и со всей силы надавил на ручки. К моему удивлению железо поддалось. Красивый ровный срез заблестел чистым металлом.

— Вот это да, — не выдержал Славка.

— Сконструировали и изготовили «кусачки» наши ребята, — сказал с гордостью Петр Петрович. — Идемте дальше.

Директор подвел нас к замысловатому прибору. На его темной, матовой поверхности поблескивали элегантные ручки, виднелись отверстия для подключения кабеля.

— Это прибор для ремонта транзисторной радиоаппаратуры. — Мы нагнулись, чтобы хорошенько рассмотреть прибор, и тотчас за спиной заревела прерывистая сирена. От неожиданности Славка чуть не отскочил в сторону.

— Извините, что напугал, — рассмеялся Петр Петрович. — Это работает сигнализирующее устройство с паузой.

Осмотрели устройство. Потом полупроводниковые выпрямители, выпрямитель-стабилизатор, усилитель низкой частоты.

— Все, что вы видите, наши ребята сделали в кружке технического творчества своими руками, даже вот этот цветной телевизор.

Директор щелкнул кнопкой, и на экране появилось четкое цветное изображение. Это было последней каплей, окончательно и бесповоротно склонившей чашу весов. Я решил идти в шестьдесят восьмое ПТУ. Того же мнения был Славка. Он незаметно толкнул меня в бок:

— Смотри, то, что нужно. Пеленгатор — семечки по сравнению с «цветником».

Я и без него знал, что только самые опытные и знающие радиомеханики могут ремонтировать цветные телевизоры, слишком это сложная штука. Отец, который сравнительно легко чинил наш старенький «Рекорд», заглянул однажды в «Радугу» и сказал:

— У меня такое чувство, словно я удалой ямщик, взявшийся чинить автомобильный мотор.

Больше он никогда не прикасался к «Радуге» и, если что случалось, всегда вызывал мастера.

Не подлежало сомнению, что если мы разберемся в таком сложном изделии, то пеленгатор соберем наверняка. На всякий случай я спросил:

— Кто имеет право заниматься в кружке технического творчества?

— Тот, кто любит свое дело, — это главное требование, — ответил директор.

Всего полтора часа назад мы пришли в ПТУ без всякого интереса, только потому, что я обещал маме. И вот уходим убеждённые, что нашли то, что искали. Правда, поступив сюда, я не сразу начну хорошо зарабатывать, но в тягость маме уже не буду. Здесь отлично кормят, одевают… Наконец, это просьба мамы, а конфликтовать с ней я сейчас не мог, не имел права.

— Здорово, что мы сюда пришли, — Славка широко улыбнулся, — ну теперь считай, что пеленгатор у нас в кармане.

— Здорово, — согласился я.

Приехав домой, я первым делом обрадовал маму. Рассказал о ПТУ, о том, что нас примут на обучение специальности слесаря механосборочных работ. По моему виду она конечно поняла, что я обрадован. Пеленгатор, казалось, сам шел ко мне в руки. Ну, держись, радиобандюга!

Наскоро пообедав, я помчался в госпиталь. Дальше справочного бюро меня не пустили. Передачу тоже не взяли. Те же самые слова камнем легли на душу — состояние тяжелое.

Уйти отсюда сразу я не мог. Вышел на улицу, прошелся вдоль госпитального забора, пристально вглядываясь в окна. Вдруг за стеклом мелькнет папино лицо? Я, конечно, знал, что он не может подняться, иначе бы нас давно к нему пропустили. Но все равно на что-то надеялся.

Незнакомые люди в больничных халатах подходили к окнам, безучастно смотрели на меня. Тоже кого-то искали и, не найдя, исчезали в глубине палат. А может, отца уже нет? Я со страхом смотрел на кирпичную будку за забором. Ребята говорили, что это покойницкая. Нет, только не это!

Пора было возвращаться домой. Но я долго болтался по улицам, стараясь преодолеть тягостное, безнадежное предчувствие, охватившее меня. Словно кусок льда застрял под сердцем и высасывал все тепло души. Наверное, люди седеют в таком состоянии? Надо было приободриться. Войти в дом со спокойной уверенностью, что все будет хорошо, передать эту уверенность маме. Но где ее взять? Если бы отец остался жив! Я никогда в жизни не стал бы ругаться, никогда не взял бы в рот сигарету. Если бы только он остался жить! Я сунул руку в карман, нащупал пачку «Столичных», скомкал ее и бросил в канаву. На душе стало чуть легче.

А как бы поступил на моем месте отец? Когда ему было невмоготу, он шел в гараж, брал машину и ехал куда глаза глядят. Ездил он быстро, скорость заставляла концентрировать все внимание на дороге. Дурные мысли отступали. Из таких поездок он возвращался чуть-чуть нервный, но внутренне успокоенный.

Водительских прав у меня не было, к тому же, я никогда не взял бы машину без спроса, хотя и умел водить. Все же я решил поехать в гараж. На чем? Осмотрелся. Я забрел в далекий район. Словно попал в чужой город. Мимо шли автобусы с незнакомыми номерами. На их маршрутных табличках значились улицы, где я никогда не был. Со многими пересадками добрался до гаража. Открыл слегка поржавевший замок, выгнал «Жигули» наружу. Они были в засохшей грязи. В последний раз отец приехал поздно и не успел их вымыть. Я нашел ведро, швабру, до блеска надраил машину. Загнал в гараж.

Полез в отцовские ящики с инструментом. Пеленгатор мы будем собирать здесь. Что для этого понадобится? Крупные автомобильные ключи вряд ли, зато ручная дрель, набор сверл, метчиков и лерок для нарезания резьбы, паяльник, тиски будут необходимы. Мне хотелось что-то сделать уже сейчас, немедленно. Пусть даже самую малость. Но как должен был выглядеть хороший пеленгатор? Нужна антенна. Я вспомнил фильм о подпольщиках и фашистскую машину с пеленгатором, которая разыскивала их передатчик. На крыше машины вращалась антенна, размером с обруч от бочонка. Кажется, она была сделана из трубки. Подходящая алюминиевая трубка нашлась в гараже. Я зажал ее в тиски и, аккуратно постукивая молотком, принялся выгибать кольцо. Сначала она легко поддавалась, но вдруг перегнулась, образовав острый угол. Я с досадой швырнул ее. Не так-то все просто. Закрыл гараж и пошел домой. Несмотря на неудачу, настроение улучшилось.

Как мог, безбожно фальшивя, рассказал маме, что состояние отца без ухудшений, значит, вскоре дело пойдет на поправку. Поверила ли она мне? Может быть, и нет. Но моя уверенность, кажется, ее немного успокоила.

Следующие несколько дней прошли в хлопотах. Мы со Славкой не без труда забрали свои документы из школы, оформились в ПТУ. Начались занятия. Новые впечатления, новые люди несколько отвлекли меня от семейной трагедии.

Каждый день я бегал в госпиталь. В справочном мне по-прежнему отвечали — состояние тяжелое. Маме удалось попасть на прием к заведующей хирургическим отделением, и та сказала, что отца готовят к операции. Ее сделают, когда спадет температура.

Вполне понятно, что в эти дни мне было не до учебы. И хотя я прилежно посещал уроки, старался внимательно слушать все, что нам говорили, мои мысли были поглощены другим — как пройдет операция? Да еще не мог забыть о виновнике наших бед. Когда я вспоминал о «Короле эфира», губы невольно сжимались.

Глава 2

«Железная маска»

И вот этот день настал. Мы со Славкой на территории завода имени Козицкого уже не как экскурсанты, а как представители кружка технического творчества ПТУ. В папочке, которую нес Мороз, лежали чертежи и схемы пеленгатора, который мы назвали таинственным, только нам понятным словом «Эхо».

Помнится, мы очень волновались — разрешит ли нам руководитель кружка Николай Иванович Харитонов, наш мастер производственного обучения, делать то, что мы хотим, или заставит заниматься какой-нибудь ерундой. Помню, он строго спросил нас:

— Зачем вам пеленгатор?

— Это не пеленгатор, а универсальный прибор для проведения спортивно-технической игры «Охота на лис».

Я, затаив дыхание, ожидал, что ответит мастер. Дело в том, что «Охота на лис» и приборы для нее существенно отличались от того, что мы предлагали изготовить. Суть игры заключалась в следующем. Где-то в лесной чаще устанавливался передатчик. Спортсмены с миниатюрными маломощными «пеленгаторами» выстраивались на старте. По команде судьи они бросались на поиски передатчика. Побеждал тот, кто находил его первым. Эти «пеленгаторы» работали на одной частоте.

«Король» мог выходить в эфир на любой, самой неожиданной волне. Поэтому нам нужен был более сложный прибор, который мог бы уверенно поймать его радиостанцию. Но такой прибор очень мало походил бы на обыкновенный спортивный. И если наш мастер хорошо знал «Охоту на лис», то он должен был тут же отклонить нашу идею.

— Так, так, универсальный, значит, всеволновый, — Николай Иванович с любопытством разглядывал примерный эскиз. — Ну что же, дерзайте, тема интересная.

Мы вздохнули с облегчением. Пронесло! Позже Харитонов помог нам составить более полную схему прибора, объяснил наши первоочередные задачи. Они сводились к тому, чтобы изготовить корпус пеленгатора, подготовить точки крепления его электрической схемы. С этой целью мы и пришли на завод.

Разыскать инструментальный цех было несложно. Мы уже знали, что работа слесаря-инструменталыщика — дело серьезное, и ожидали увидеть зал, заполненный сложнейшими автоматическими станками. Каково же было наше удивление, когда мы вошли в довольно просторное помещение, где было всего несколько простеньких сверлильных станков.

— Ну и ну, — не выдержал Славка, — в ПТУ и то техника богаче.

Я вспомнил наши классы производственного обучения с их довольно непростой «начинкой». Действительно, инструментальный цех завода проигрывал нам по внушительности. Не верилось, что здесь работали «асы», слесари самого высокого класса — инструментальщики. Даже внешне они выглядели вполне обыденно. Но что больше всего нас разочаровало, так это их рабочее место — обыкновенные верстаки с тисками, молотки, напильники.

— Что скажете? — к нам подошел молодой мужчина, одетый чуть почище других, как потом выяснилось, мастер.

— Мы из ПТУ, к Фролову.

— Пойдемте, отведу.

Мастер подвел нас к одному из рабочих мест.

— Вот те самые ребята, ты займись с ними, Фролов, — мастер кивнул нам на прощание и ушел по своим делам.

— Николай, — слесарь протянул каждому из нас руку.

Подал с достоинством. Мы тоже представились. И замолчали, не зная, с чего начать. Откровенно говоря, я уже жалел, что мы пришли сюда. Тиски и напильники были даже в нашем гараже.

— А что это у вас такое? — Славка потянулся к черной пластмассовой детали, лежавшей в сторонке возле батареи.

— Можешь посмотреть.

Славка выволок большую пластмассовую раму с множеством затейливых отверстий, углублений, выступов. Так это же обрамление нашего цветного телевизора «Радуга»! Та самая узорчатая элегантная панель, которую отец называл «маской». А вот и ажурные перепонки решетки, куда подключаются динамики.

Я случайно бросил взгляд на стальную заготовку, зажатую в тисках Николая.

На блестящей, гладкой поверхности металла отразился, словно в зеркале, узор этой самой решетки.

— Это что, штамп, который выдавливает форму решетки?

— Точно, — кивнул Николай.

Я незаметно подмигнул Славке, мол, то, что надо.

Мы долго пытались попасть в инструментальный. В ПТУ нам рассказывали, что в этом цехе делают штампы. Достаточно поставить под них пластмассу, хорошенько придавить, и деталь готова. Причем, получалась она, как говорил Мороз, «фирменной» — красивой и современной.

Нам очень хотелось сделать пеленгатор добротно, как настоящий фабричный прибор, чтобы даже внешне он не был похож на самоделку. Для этого надо было отштамповать такую же маску, как для «Радуги», только меньше, по рисунку, который лежал у нас в папке.

Эскиз был прекрасен. Мы со Славкой пересмотрели в библиотеке кучу советских и иностранных журналов, фирменных каталогов, выбирая самый «модерный» профиль «маски» — лица будущего пеленгатора «Эхо». Из множества вариантов составили свой, тщательно прорисовали. Получилось здорово. Но тут мнения разошлись. Я предлагал сделать лицевую панель «Эхо» черной, а Славка — красной. Мы едва не поссорились.

Постороннему человеку могло показаться, что вопрос выеденного яйца не стоит. Но мы со Славкой вложили в этот проект немало сил, и каждому хотелось, чтобы пеленгатор приятно было взять в руки, чтобы его внешний вид был современным и эстетичным, а цвет тут очень много значил. Поэтому ни он, ни я не хотели уступать. К счастью, Мороз вовремя остановился.

— Знаешь, давай отложим это дело на потом, — предложил он.

— Добро, — согласился я.

И верно, тогда мы не имели представления, выйдет ли что из нашей затеи с «фирменным» оформлением пеленгатора? А вот сейчас, стоя перед верстаком Николая, поняли, что вплотную приблизились к осуществлению своей идеи.

Когда Фролов отлучился на минуту, я взял Мороза за локоть:

— Слушай, Славка, если нам не разрешат сделать здесь штамп, придется «сварганить» его в гараже. Ты смотри, как он работает, а я разузнаю, какие нужны инструменты.

Подошел Фролов.

— Николай, — попросил я его, — покажите, пожалуйста, какие у вас инструменты.

— Чего показывать, открывай да смотри.

Я открыл первый из ящиков: в аккуратных фанерных ячейках лежали крупные тяжелые напильники.

— Драчевые, — пояснил слесарь.

— Так и называются? — переспросил Славка.

— Точно так, — подтвердил Николай и продолжал, — видите, какая у них крупная насечка?

Я осторожно потрогал шероховатую поверхность напильника. Зубцы были крупные, они шли по пальцам, не задирая кожу.

— У драчевых на один сантиметр от пяти до одиннадцати насечек, можете проверить.

Я взял штангенциркуль, отмерил на напильнике сантиметр, пометил его карандашом и сосчитал насечки. Их оказалось семь.

— Как же так, — удивился Славка.

— Все правильно. Я же сказал — от пяти до одиннадцати, значит, может быть и восемь, и семь, и шесть, — невозмутимо ответил слесарь.

— А я думал, или пять, или одиннадцать, — извинился Славка.

— Всего напильников четыре вида, — Николай перекинул с руки на руку тяжелый слесарный молоток, — открой-ка второй ящик.

Я послушно открыл.

— Личные напильники, — Николай пояснял, не переставая работать, — проверь-ка, сколько здесь насечек.

Я снова отложил на напильнике сантиметр, сосчитал нарезки.

— Девятнадцать.

— Верно, у личных — от тринадцати до двадцати двух зубьев. Давай дальше.

Я открыл третий ящик.

— Бархатные. Они бывают двух видов. С насечкой номер три и номер четыре.

— Можно чуть-чуть помедленнее, — перебил я Фролова и аккуратно вывел в своем блокноте: бархатные.

— А я и говорю, у бархатных от двадцати пяти до тридцати шести насечек.

— Да, столько для дома не закупишь — без штанов останешься, — пошутил Мороз.

— Это уж точно, — подтвердил Николай. — Учтите, что те же бархатные могут быть плоскими, круглыми, квадратными, полукруглыми, ромбическими…

Я едва успевал записывать. Кто бы мог подумать, что такая примитивная и доступная вещь, как напильник, оказывается инструментом далеко не простым.

В нашем гараже их валялось штуки три, и мне казалось, что их хватит на все случаи жизни, оказывается, нет!

— Вот с этим ящичком поаккуратнее, дай-ка я сам его открою.

Николай щелкнул замком, и нашим глазам предстала неожиданная картина — ярко-красные ячейки для крошечных напильников. Под ними лежал отполированный до блеска лист латуни. Он сиял как настоящее золото, отражая матовые ребра миниатюрных инструментов.

— Надфили, — Николай любовно провел по ним рукой.

При этом его грубоватое лицо отразило нечто вроде умиления. Слесарь привалился к стене:

— Ну-ка, посчитай, сколько здесь насечек?

Я начал считать и сбился.

— Ладно, не трудись. Здесь их шестьдесят — восемьдесят на каждый сантиметр.

Я записал цифры в блокнот и снова сунул его в карман. Почему-то Николай умолкал, когда я брался за карандаш, стеснялся, что ли? Зато, пока я не записывал, он рассказывал свободно и интересно:

— Надфилей еще больше, чем напильников, есть остроносые, тупоносые, пазовые, ножовочные…

— Да… многовато, — Славка явно хотел перевести разговор на «свою» тему — как лучше справиться с этим обилием слесарного инструмента. — А что вы сейчас делаете, Николай?

Слесарь обернул плоский надфиль наждачной шкуркой и легко, чуть дыша принялся обрабатывать малозаметный паз на детали.

— Шлифую, — ответил он и замолчал.

— Неужели нельзя сделать это на шлифовальном станке?

— Нельзя.

Фролов провел ладонью по блестящей поверхности, недовольно чмокнул и принялся тереть снова.

— Шлифовальный станок не дает такой чистоты поверхности. После него остаются на металле незаметные для глаза риски и задиры, вот мы их и убираем.

— А если они не заметны, зачем их убирать? — спросил Мороз. — Не стрелять же из этого телевизора.

— На, посмотри.

Вместо ответа слесарь подал Славке пластмассовую деталь. Была она аккуратная, но некрасивая, какая-то матовая, без привычного блеска.

— Почему-то не блестит, — Славка потер ее об рукав, пытаясь смахнуть матовый налет.

— Давай-давай три, — все равно не заблестит, — Фролов отобрал у Мороза деталь, — видишь на ней крошечные точки, как будто пыль пристала?

— Вижу.

— Это не пыль, а оттиск рисок, которые оставила пресс-форма, потому что была плохо отшлифована.

— Но пластмассу можно отполировать и после того, как деталь изготовлена, — не унимался Славка.

— Примерно, как ты полировал ее об рукав? — ухмыльнулся Николай. — Допустим, отпрессовали мы двадцать тысяч таких деталей. Представляешь какая это работа — отполировать их все до блеска?

Славка упрямо молчал.

— А между тем, если бы слесарь-инструментальщик вот так с ней повозился, — он кивнул на свои тиски, где лежал надфиль, завернутый в шкурку, — деталька шла бы, как солнышко, не пришлось бы ее полировать. Это называется культура производства, дружок!

— Что же, так и тереть ее целый день? — Славка кивнул на заготовку.

— Если надо, и два дня будем тереть — терпение в нашем деле ой как важно. Между прочим, полировать металл тоже надо умеючи.

— Можно мне попробовать, — я потянулся к тискам.

— Попробуй.

Я аккуратно взял фроловский надфилек и заработал, стараясь действовать равномерно и не спеша.

— Ну, наделал, — не выдержал Славка.

Я сконфуженно отступил в сторону. На блестящей поверхности металла зияло матовое пятно — моя работа.

— Дай сюда, — Мороз отобрал у меня надфиль и запыхтел над деталью.

Я искоса посматривал на Николая, запорем сейчас пресс-форму — задаст он нам. Но слесарь спокойно наблюдал за Славкиными стараниями. Когда Мороз кончил, мне стало совсем не по себе. Теперь вся кромка была матовой, как лед, который потерли наждаком.

Николай взял у Славки надфиль.

— Надо полировать все время в одну сторону — вот так.

Он задвигал инструментом легко, без всякого напряжения, и скоро на заготовке появился прежний парадный блеск. Мы примолкли, глядя на его работу.

— И что, надо все время работать вручную? — нарушил неудобную паузу Мороз.

— Нет, почему, кое-какие операции у нас механизированы.

Николай рванул ручку тисков, извлек из них деталь и установил новую заготовку.

— Эта штука называется пневматический напильник, — слесарь извлек из шкафчика что-то напоминающее электрическую дрель, вставил туда напильник, который он назвал насадкой, включил машинку. На пол посыпалась мелкая металлическая пыль.

— Есть у нас электрические ножницы, электрические ножовки, но главное — вот это, — Николай раскрыл свою большую мозолистую ладонь.

— Значит, все-таки вручную работаете?

Славка был огорчен. И я понимал, почему. Если бы слесарь-инструментальщик делал все на каком-нибудь станке, то он, наверное, не отказался бы помочь нам, быстро вырезал пресс-форму для обрамления пеленгатора. Вручную он этого делать не захочет — слишком много времени понадобится. Но с другой стороны, то, что он работал, в основном, на обыкновенных тисках, пользовался напильником и надфилями, которые мы могли без особого труда достать, обнадеживало. Значит, если хорошенько постараться, можно сделать пресс-форму для «Эхо» у себя в гараже. Правда, на всю работу уйдет очень много времени, гораздо больше, чем у Николая, и качество получится похуже.

Мы не ленились. Я был готов потрудиться, Славка, конечно, тоже, но он понимал, что времени мы потеряем очень много, потому-то раздражался и приставал к Фролову со своими вопросами, а слесарь думал, что Мороз пренебрежительно относится к его профессии, и это мешало нам наладить товарищеские отношения.

— А как, по-твоему, дирижер работает? — нашелся Николай.

— Палочкой помахивает.

— Значит, тоже вручную?

— Но он же организует оркестр, чтобы не врали, командует там альтами, контрабасами, — Славка подумал, как бы лучше выразиться, — ну ведет, что ли, оркестр.

— Вот и слесарь-инструментальщик организует свой производственный оркестр.

Николай подвел нас к деталям, ждавшим своей очереди. Взял одну из них, покрутил.

— Кто входит в наш оркестр?.. — он ткнул пальцем в шероховатую закраину. — Видите, здесь строгальщик потрудился — струганул заготовку, а тут токарь свою руку приложил — обточил ее. Потом попала она к сверловщику, от него — к шлифовщику. Наконец, оказалась у меня.

— При чем здесь оркестр? — удивился Славка.

— А при том, что я за этой деталью слежу — смотрю, кому дать первому, кому не давать вообще. Дирижирую. Вроде простой рабочий, такой же как они, а прихожу в механический цех, слушают меня иной раз больше, чем начальство. Потому что мне из их деталей собирать эту пресс-форму.

Начинаешь сборку, вдруг видишь, строгальщик кромку «провалил». Можно забраковать деталь, выкинуть, стать в гордую позу, — дескать, не хочу иметь дело с халтурой! Это проще всего. А можно отчихвостить строгальщика по-своему, по-рабочему, но подумать, за счет каких допусков исправить его брак, да так, чтобы на изделии не сказалось. Если способен ты на это, значит, можешь считать себя слесарем-инструментальщиком… Утомили вы меня, — оборвал вдруг на полуслове Николай. — Показывайте лучше, что там у вас?

Славка открыл папочку.

— Ого, — присвистнул Фролов, — на высшем мировом уровне работенку затеяли.

— Старались, — засмущался Мороз.

— Куда же такая шикарная панель пойдет?

— На прибор для спортивно-технической игры «Охота на лис», — не моргнув глазом, выпалил Мороз.

«Ну, ловкач!» — подумал я с восхищением.

— И как же вы такую сложную деталь собираетесь делать?

— Не знаем, потому и пришли посоветоваться, — я с надеждой смотрел на слесаря: уж он-то прекрасно знал, что кроется за этим «посоветоваться». Втайне мы надеялись на его помощь.

— Эх, вы, ушки-пэтэушки, — Фролов внимательно вглядывался в наш чертеж. — А кто у вас мастер производственного обучения?

— Много их у нас.

— Ну, а тот, кто руководит кружком?

— Харитонов Николай Иванович.

— Знаю. — По тому, как слесарь сказал это, можно было понять, что он уважает нашего мастера. — Сам ведь учился в вашем ПТУ. Здесь, считай, каждый второй, — он кивнул в сторону рабочих цеха, — прошел через него. Ладно уж, помогу. Пошли со мной.

Вместе со слесарем мы прошли в дальний угол цеха. Фролов покопался в ящиках, извлек ржавую стальную плиту внушительного размера. Покрутил ее так и эдак, измерил штангенциркулем.

— Как раз то, что нам нужно.

Потом мы вместе разметили ее. Николай объяснил, где нужно было отфрезеровать заготовку, где рассверлить, как шлифовать.

— Вот так, а теперь «дирижируйте» сами.

Это значило, что мы должны просить многих рабочих — токаря, сверловщика, фрезеровщика, шлифовщика, строгальщика помочь обработать нашу плиту. Мы со Славкой были обескуражены. Каких усилий стоило уговорить нашего мастера производственного обучения договориться с начальником участка, чтобы он пристроил нас к хорошему слесарю-инструментальщику. И когда дело, казалось, сдвинулось с мертвой точки, вдруг выяснилось — нам потребуется еще с полдюжины шефов.

Мы приуныли. Славка взял плиту, принялся ее разглядывать. Я тоже не торопился уходить от Николая.

— Вы что приуныли, давайте топайте, не теряйте времени.

— А кто с нами разговаривать захочет? — буркнул Славка.

— У всех дела, план, — подхватил я.

— Ничего, захотят, скажите, что Дирижер просил — так они меня прозвали, — пояснил Фролов.

— А если прогонят?

— Тогда будут иметь дело со мной, — засмеялся слесарь.

Мы нехотя поплелись в механический цех. Я на ходу листал записную книжку, боялся перепутать фамилии станочников, с которыми предстояло иметь дело.

Начать мы решили со строгального станка: не терпелось снять с заготовки ржавый металл. Строгальщика звали Иван Акимович. Разыскать его было не трудно. Пожилого рабочего хорошо знали в цехе. Он выслушал нас внимательно, без лишних слов закрепил болванку. Включил рубильник. Станок ожил.

— Что такое возвратно-поступательное движение, а, студенты? — шутливо обратился к нам Иван Акимович и, не дожидаясь ответа, продолжал. То, как движется резец в строгальном станке, и есть возвратно-поступательное движение.

Мы не отрываясь смотрели, как резец шел вдоль заготовки, срезал с нее тягучую стружку, возвращался назад и снова смахивал с металла тонкую полоску, расширяя сверкающее серебристое поле свежеоструган-ной стали.

— Держите, — Иван Акимович вручил нам плитку, еще горячую после обработки. Я взглянул на часы. Вся операция заняла не больше десяти минут.

— Спасибо! — Мороз благодарно потряс руку строгальщику.

— А вы не знаете, где найти Петра Гречука, фрезеровщика? — спросил я.

— Как не знать, — Иван Акимович объяснил, где найти его станок.

— Дай-ка посмотреть, — я отобрал у Мороза заготовку, полюбовался ею.

Теперь она нисколько не напоминала металлолом.

— Вот видишь, пошло дело.

— Не кричи гоп, — охладил меня Славка, — смотри, как бы фрезеровщик не погнал нас.

Я и сам боялся этого, но вслух уверенно возразил:

— Не погонит.

Фрезеровщик и правда не захотел, вернее не смог с нами разговаривать. Возле его станка стоял толстый, внушительного вида мастер. Видимо, он ожидал, когда Петр Гречук закончит работу, чтобы взять у него готовую деталь.

— Ты спрячь заготовку, — посоветовал Мороз, — мало ли, начальство заругает.

— За что нас ругать, мы ведь не для себя, для училища стараемся.

Мы со Славкой присели отдохнуть в сторонке, так чтобы было хорошо видно фрезеровщика. Я вспомнил, что обещал позвонить на работу маме. В обеденный перерыв она должна была сходить в госпиталь. Поискал монету, не нашел.

— Славка, дай две копейки.

Славка порылся в карманах, протянул мне медяшку.

— Подожди меня, я сейчас.

Оставив Славке заготовку, я пошел к телефону-автомату.

— Алло, мама, это я. Ну, как, ты была в госпитале?

— Была, Боря, — голос мамы чуть дрогнул.

Мне стало не по себе — неужели что-то случилось? Стараясь не выдавать охватившего меня волнения, я вроде бы спокойно спросил:

— Как папино состояние?

— Без изменений.

Мама ответила той самой «обходной» фразой, которой когда-то воспользовался я. «Без изменений» — значит, по-прежнему плохо.

— Мамуля, не расстраивайся, я скоро приду.

— Ты откуда звонишь, Боря?

— С завода Козицкого, здесь у нас практика.

— Хорошо, сынок, приходи пораньше, не задерживайся.

— Ладно.

Я повесил трубку и медленно побрел к Славке. Хлопоты сегодняшнего дня на какое-то время отвлекли меня от тяжелых мыслей об отце. Но после телефонного разговора горе снова приблизилось. Не хотелось возвращаться в цех. Прошелся по заводскому двору, потом улегся на пригретых солнцем досках. Закрыл глаза. Я знал, надо немного подождать и мои переживания перейдут в злобу к «королю эфира». И я с новой силой возьмусь за работу. Ведь в любой день и час, даже сегодня, он может включить на полную мощность свою пиратскую радиостанцию. Кто знает, не собьется ли с курса самолет, может быть, с женщинами, детьми?

Я вернулся в цех. Фрезеровщик, молодой расторопный парень, уже обрабатывал нашу «болванку». Мороз нашел с ним общий язык, даже пытался что-то ему подсказать. «Хорошо, если у Петра хватит ума не слушать Славку», — подумал я.

Когда работа была закончена, мы направились к токарю. Магические слова «мы от Дирижера» и здесь возымели действие.

— Слышь, Славка, уважают они его здесь здорово.

— Это уж точно, — подтвердил Мороз, глядя, как токарь приспосабливается рассверлить нашу заготовку, — видно, не врал Фролов, инструментальщик здесь — фигура!

Я хотел что-то спросить у рабочего, но вдруг забыл его имя. Отвернулся, незаметно полистал записную книжку — ага, Силантьев Анатолий Федорович.

Он больше походил на школьного учителя. В очках, с сосредоточенным интеллигентным лицом. Силантьев управлял станком спокойно, не торопясь, не так, как фрезеровщик Петр. Может быть, работа двигалась у него медленнее, но зато я был спокоен, что он все сделает как надо. Глядя на его уверенные руки, я вспомнил, что говорил нам Фролов. Действительно, стоило сейчас Анатолию Федоровичу слегка перекрутить свои рычажки, и все наши хлопоты начались бы сначала. Снова пришлось бы идти к инструментальщику, строгальщику, фрезеровщику. Да, неприятное дело — брак на производстве.

Но Силантьев сделал свою работу «без сучка и задоринки», как выразился Славка. Осматривая ровные фаски, поглаживая их рукой, я вдруг понял смысл этой старой русской поговорки. Наверное, она появилась, когда люди обрабатывали в основном дерево. Ударил по сучку — выкрошился он, дрогнула рука — получился задир — «задоринка». То же может получиться и на металлообрабатывающем станке. Только вместо сучков здесь сложные профили и фаски, а задиры почти такие же, как на дереве. Уронил деталь, ударилась она о бетонный пол — задир готов!

Теперь нам предстояло попасть к последнему станочнику — шлифовщику. Фролов предупредил, что его работы здесь больше всего, к тому же человек он самолюбивый. С ним нужно вести себя повежливее. При этом Фролов многозначительно посмотрел на Славку, которого, видимо, считал горлопаном. Понял ли Мороз намек?

— Славка, как зовут шлифовщика?

— А я почем знаю, ты же записывал.

— Я знаю его имя, не в том дело. Просто ты не вмешивайся, я сам с ним поговорю.

— Это еще почему?

— Фролов сказал, что шлифовщик деликатных людей уважает.

— Пожалуйста, мне же спокойней.

Славка, кажется, не был огорчен, а я бы обиделся, если бы намекнули на то, что я бестактный человек. Интересный парень Мороз, толстокожий. Но добрый, неязвительный — этого от него не отнимешь. Поэтому на него никто и не обижается. Поразмыслив на тему морали, я внутренне собрался, решил дать Славке «урок хорошего тона».

Когда мы подошли к шлифовщику, я некоторое время стоял поодаль, ожидая, когда он сам обратит на меня внимание. Потом подошел поближе.

— Здравствуйте, Степан Аркадьевич!

— Здравствуйте, — повторил Славка.

— Мы пришли к вам по рекомендации слесаря-инструментальщика Николая Фролова.

Шлифовщик с интересом посмотрел на нас. Был он широк в кости, скуласт. Одет чисто и опрятно, не то что некоторые рабочие, которые ходят по цеху в чем попало.

— Чем могу быть полезен, ребята?

— Мы из кружка технического творчества вашего подшефного ПТУ. Не могли бы вы помочь нам отшлифовать вот эту деталь? — я протянул ему нашу плиту.

Степан Аркадьевич взял ее, внимательно осмотрел.

— Покажите-ка ваш чертеж.

Славка протянул ему папочку вместе со всеми бумагами. Я перехватил ее, достал лист ватмана и вручил шлифовщику. Подумалось: «Неужели на последнем этапе все сорвется?»

— Сделаем, ребята. Оставьте чертеж, зайдите дня через три.

Столько ждать мы не могли. Два дня представлялись нам целой вечностью. Но как убедить шлифовщика, что деталь нам нужна сейчас! И тут положение неожиданно спас Славка.

— Понимаете, Степан Аркадьевич, Фролов отложил свою работу, обещал помочь нашему кружку, если вы не откажете, — соврал он.

— Ну, если так, другое дело.

Шлифовщик включил станок, снял с него незаконченную деталь. Мне стало неудобно. Отрываем человека от нужной, важной работы. Но с другой стороны, разве не нужно то, что затеяли мы со Славкой? Вполне возможно, что, поймав радиобандита, мы спасем жизнь людям. Это не менее важно, чем выпуск цветных телевизоров.

Степан Аркадьевич положил плиту на шлифовальный станок и включил его.

— Стойте, — дернулся Славка, — вы же не закрепили деталь, сейчас ее сорвет.

— Разве не закрепил? — удивился шлифовщик. — Ну-ка попробуй, сними ее.

Славка ухватился за плиту, поднатужился, но не смог даже сдвинуть ее с места.

— Что такое? — он был в полном замешательстве.

Было от чего удивляться. Наша заготовка лежала на станке ничем не закрепленная, но несмотря на Славкину медвежью хватку, она не подвинулась ни на сантиметр.

— Силенок маловато, может быть, вы попробуете? — Степан Аркадьевич назвал меня на «вы», в то время как к Морозу обращался только на «ты». Я сразу понял, что здесь какой-то подвох. Готов был держать пари, что сейчас плита подвинется. Поэтому вместо того, чтобы тащить ее, как это делал Славка, только подтолкнул ее большим пальцем. Действительно, она легко поползла по станку.

— Можешь еще попробовать, — шлифовщик подзадоривал Мороза.

Славка вцепился в плиту, но она опять словно приросла к станку.

И тут я понял, в чем дело. Степан Аркадьевич незаметно поворачивал какой-то рычажок.

— Магнит, — закричал я.

— Вы правы, детали на этом станке не надо закреплять. Достаточно щелкнуть вот этим переключателем, — шлифовщик указал на маленькую черную ручку.

— Смешной у вас станок, — захохотал Славка, — а я-то старался.

— Да, станок хороший, на другом бы я работать не хотел.

Степан Аркадьевич пустил его на полные обороты. Бешено закрутился шлифовальный круг, примерно такой же, как обычный наждачный. Брызнул яркий сноп искр, словно от бенгальского огня.

— Красота! — не удержался Славка.

А шлифовальный круг между тем пошел гулять по нашей плите, оставляя за собой зеркальную стальную поверхность.

Степан Аркадьевич переключил его в автоматический режим, взял с полки новый шлифовальный круг.

— Видите древнейший инструмент в истории человечества.

— Это еще почему? — осмелел Мороз, видимо, решил, что теперь дело в шляпе — наша работа уже делается.

— Он по сути камень, — пояснил шлифовщик, — а первые орудия человека были каменными.

— Никогда не приходило в голову, — признался Мороз.

Я вспомнил уроки истории — фотографии каменных рубил и скребл с первобытных стоянок. Ведь и тогда человек, чтобы наточить рубило, тер его о скалу, шлифовал. Кто бы мог подумать, что эта древнейшая технология будет использована при производстве цветных телевизоров?! Теперь я по-другому взглянул на станок.

— Интересно, как он устроен, Степан Аркадьевич?

— Не простой вопрос, — задумался рабочий. — Недавно я был в гостях, на Московском проспекте, — начал он издалека, — сидим, чай пьем на четвертом этаже. Я выпил, ложку оставил в стакане. Вдруг слышу — забренчала ложка. Что такое? Оказывается, трамвай прошел по улице. А теперь представьте, что станок также «заиграл бы». Получилась бы ровная шлифованная поверхность?

— Нет, конечно, — вставил Славка.

— Вот и делают наши станки жесткими, виброустойчивыми, чтобы ничто не могло их поколебать. Посмотрите, какая у него станина, какое крепление.

Мы со Славкой полезли разглядывать бетонное основание станка, его ребра жесткости.

— Могучая машина, как танк, — сказал Мороз, вылезая из-за станка.

— Вот здесь, — продолжал Степан Аркадьевич, — спрятан электромотор, он крутит шлифовальные круги — это подающее устройство. Сейчас оно включено. Поэтому я могу не вмешиваться, станок сам работает. Можно им управлять и иначе.

— Ручная подача, — рабочий указал на управляющие колеса, — одно перемещает деталь вверх-вниз, другое — вперед-назад. Все просто.

Мне захотелось самому попробовать поработать на станке. Неужели я не справлюсь, вожу ведь я автомобиль, а тут всего две ручки вертикального и горизонтального направления. Надо попробовать!

— Степан Аркадьевич, почему после вашего станка нужно еще шлифовать деталь вручную? — прервал ход моих мыслей Мороз.

— Станок так рассчитан. Он дает чистоту поверхности шестого — десятого класса. Вручную можно добиться почти в два раза более гладкой поверхности — до четырнадцатого класса.

Тут уж я не утерпел:

— Не понятно все же, почему станок работает менее точно, чем рука человека?

— Очень просто. У меня, сами видите, какие круги, а слесарь-инструментальщик шлифует металл тоненькой наждачной шкуркой, а если не помогает, берет полировочную пасту, ту самую, которой шлифуют стекла ручных часов. Может даже «полирнуть» деталь алмазами.

— Какими алмазами?

— Ну не драгоценными камнями, конечно, а алмазным порошком. Вам что, Фролов о них не рассказывал?

— Нет.

Мы со Славкой многозначительно переглянулись.

— Алмазный порошок поступает на завод в стеклянных банках весом от одного до ста карат.

— Знаменитый алмаз «Президент Варгас» весил семьсот двадцать шесть карат. — Славка не удержался, чтобы не похвастать своими познаниями в ювелирном деле.

— Не знаю, сколько весил твой президент, тем более не знаю, сколько он стоил, — продолжал шлифовщик, — наши алмазы другого вида — технические. Они годятся только для работы. Так вот, слесарь-инструментальщик смешивает алмазный порошок с растительным маслом. На пять — десять капель масла засыпает один карат порошка, а дальше шлифует вполне обычно.

— И надолго хватает этого алмаза? — заинтересовался я.

— Считайте сами: на один квадратный сантиметр его уходит восемь тысячных карата.

— Здорово!

— На то он и алмаз, но главное не это. Алмазным порошком вы обрабатываете металл раз в двадцать быстрее, чем любым другим инструментом.

— Вот бы нам такого достать! — размечтался Мороз.

— А что, попросите у Фролова, новый порошок он вам не даст, а отработавший ему не жалко.

— Это идея! — обрадовался мой друг.

— Не слишком ли жирно? — я попробовал было осадить его.

— А что такого, сказал же Степан Аркадьевич — отработанный порошок могут дать, — парировал Мороз.

— Дать-то могут, но все равно неудобно. Мы им, наверное, и так надоели.

— Не волнуйся, я сам обо всем договорюсь.

Славка, видимо, твердо решил раздобыть алмазный порошок. Мне и самому было интересно с ним поработать. Ладно уж, пускай Мороз сам все устраивает.

Шлифовальщик выключил станок — деталь была готова. Можно было забирать ее и уходить, но мне хотелось попробовать поработать на станке. Разрешит ли Степан Аркадьевич?

— Трудно управлять вашим станком?

Я взялся за колесо и слегка тронул его. Оно повернулось.

— Что, хочется себя испытать? — рабочий первый раз улыбнулся.

— Честно говоря, хочется.

— Ну давай!

Степан Аркадьевич нашел ненужный брусок стали, положил его на электромагнитный стол.

— Что первым делом?

— Надо закрепить деталь.

— Правильно, закрепляйте.

Я включил электромагнит, потом нажал на черную кнопку, станок заработал. Взялся за ручки управления. Покрутил сначала одну — деталь подползла под самый шлифовальный круг, потом покрутил другую — брусок приподнялся и коснулся круга.

— Теперь плавненько проведите его по всей длине. — Степан Аркадьевич внимательно следил за моими движениями, чтобы в случае чего вовремя прийти на помощь.

Я вспомнил, как отец учил меня ездить на автомобиле — ровно, без рывков и шараханий. И здесь, наверное, то же самое. Нажал на колесо и начал вращать его, стараясь не менять усилия. Шлифовальный круг шипел, выбрасывая искры, но ровно шел по поверхности бруска. Обработав его, я отключил станок.

Славка выхватил еще горячую заготовку, придирчиво осмотрел ее.

— Слабак, сколько ям наделал!

Действительно, то, что мне казалось ровно отшлифованной поверхностью, было дорожкой со многими впадинами.

— Разреши, я посмотрю, — Степан Аркадьевич повертел в руках предмет моего труда.

— Очень неплохо для первого раза. Вы на кого учитесь?

— На слесарей механосборочных работ.

— Тогда тем более хорошо.

Мне стало приятно от этой похвалы. Я гордо посмотрел на Славку, дескать, знай наших!

— Дайте и мне попробовать, — «завелся» Мороз.

— Ладно уж, пойдем, времени нет.

Мы попрощались со шлифовщиком и снова вернулись к Фролову.

— Посмотри, Николай, — Славка протянул ему нашу плиту.

— Отлично. Теперь идите к свободным тискам и шлифуйте до зеркального блеска, а я пока сделаю недостающие детали.

Мы принялись работать напильниками, наждачной шкуркой. Трудились хотя и не умело, но напористо. Видя наше усердие, и Николай старался работать побыстрее.

К концу смены пресс-форма начала приобретать вполне законченный вид. Конечно, она была не так совершенна, как те, которые выпускал цех, но для кружка технического творчества этого было более чем достаточно.

С завода мы ушли с рабочими второй смены. Славка поехал к кинотеатру «Октябрь», а я домой. По мере того как автобус приближался к нашему району, радостное чувство усталости и удовлетворения сменялось тревогой. Сегодня я впервые не пошел в госпиталь. Завтра пойду обязательно. Как там мама?

Дверь открыл своим ключом, чтобы не беспокоить ее — вдруг спит. Но мама не спала. Она сидела за столом с опухшими от слез глазами и перебирала фотографии. На них был отец — молодой, красивый, в кожанке и почти всегда рядом с самолетами. Тягостная мысль выползла из подсознания. Я попытался отогнать ее, не вышло.

— Мам, как себя чувствуешь?

— Ничего, Боря. Хорошо. Ты проголодался?

— Есть малость.

Пока я ужинал, мама рассказала, что узнала в госпитале. Кризис в состоянии отца еще не миновал, со дня на день ему сделают операцию, которая все решит.

Чтобы отвлечь маму, я принялся рассказывать об училище, о нашем кружке, о том, как мы со Славкой поработали сегодня.

— Я очень рада, что тебе там понравилось, — вздохнула мама. — Отец тоже одобрил бы твое решение.

— Почему же ты сначала так боялась завода?

— Боялась, что ты у меня маленький, а ты уже вон какой самостоятельный.

Поужинав, я до глубокой ночи читал книги по радиотехнике, разбирался в схемах. Потом взял тушь и нарисовал пеленгатор «Эхо» — элегантный, сверхмощный прибор. Подумал немного и изобразил «Жигули», на крыше у них вместо багажника была укреплена кольцевая антенна, а на переднем сиденье размещался сам пеленгатор. Рисунок мне так понравился, что на следующее утро решил показать его Славке.

Глава 3

Фирменное клеймо

На следующий день мы со Славкой как можно раньше приехали на завод. Николай уже был на месте, разбирался в чертежах.

— Привет, изобретатели! — он приветливо поздоровался с нами. — Садитесь, отдохните.

— Нет, мы внештатные, нам отдыхать не положено, — Славка подошел к слесарю. — Мы с Борисом поспорили: добрый вы человек или прижимистый?

— Ну?.. — поднял брови Фролов.

— Я говорю — прижимистый, а мой друг говорит — свой человек.

Такой пикировки я не ожидал даже от Славки. Разозлится сейчас слесарь! Не разозлился. Посмотрел на нас хитро, видно, все понял с полуслова.

— Выкладывай, чего тебе надобно, старче?

— Алмазов, — Славка спокойно и определенно смотрел в глаза Николаю.

— Во, нахал! — восхитился слесарь. — Таких еще не видывал.

— Я же для общественной работы стараюсь, не для себя.

Славка был невозмутим. Таким я его еще не знал. На заводе стали вдруг проявляться новые черты его характера. Вообще-то он был молодец и старался, конечно же, не для себя, но что-то в его поведении мне не понравилось. Может быть, я завидовал тому, как непринужденно и удачливо он ведет себя здесь? Нет, я не хотел бы, чтобы он так же обращался со мной. Если это не нравится мне, значит, не нравится и другим, не зря же Николай назвал его нахалом, есть в его иронической реплике и доля правды. Надо будет поговорить со Славкой серьезно. Слишком рано почувствовал себя на одной ноге со старшими.

Николай достал из кармана связку ключей.

— Тебе бы, парень, снабженцем быть, хочешь, поговорю с начальником цеха?

— Не надо, я в снабженцы не нанимался.

— Зря, с твоей… — Фролов сделал паузу, — физиономией был бы золотым человеком на заводе.

Видимо, слово «рожей» Николай в последний момент заменил физиономией. Славка это понял и неожиданно покраснел. «Что, получил по ушам?» — подумал я про себя.

Фролов тем временем открыл ящик и вынул оттуда пробирку с грязной маслянистой жидкостью.

— Получай свои алмазы, правда, они уже поработали, но еще сгодятся. Для себя берег.

Мороз схватил пробирку и чуть не бегом бросился к тискам, где лежала наша деталь и те, что сделал Николай. Мы вылили несколько капель на поверхность металла. Каждому хотелось поработать с алмазной пастой. Но я уступил Морозу: все-таки «алмазы» — его трофей.

Теперь работа пошла быстро. Мы наперебой шлифовали детали. Они не успевали остыть от наших рук.

— Работаете, как автоматическая линия, — Николай подошел проверить, все ли мы правильно делали.

— А иначе нельзя! — Славка с удовольствием повторял придуманную им прибаутку.

Фролов осмотрел детали.

— Хорошо, на этом полировку можно считать законченной.

— Ух, — нарочито громко выдохнул Мороз.

Я тоже только сейчас почувствовал, как устали спина и руки.

— Все здесь есть, кроме одного, последнего штриха, — слесарь поцарапал ногтем кромку детали, — как вы решили назвать прибор?

— «Эхо».

Фролов достал карандаш и простыми буквами, только задом наперед, написал «Эхо».

Если вырезать название аппарата на пресс-форме, оно четко пропечатается на панели прибора.

— Ясно, мы подумаем.

Я достал авторучку и начал выводить в блокноте «Эхо» — ДМ-1. Сделано в СССР.

— Что это ты пишешь? — Мороз заглянул в книжку через мое плечо.

— Наш фирменный знак.

— А что он значит?

— «Эхо» — название пеленгатора, стрела — радиоволны, несущие смерть «Королю эфира». «Д» и «М» — фамилии изобретателей: Денисов и Мороз, дальше — модель первая и место изготовления — сделано в СССР.

Идея Славке понравилась.

— Если уж делать, так фирменно, — поддержал он меня. — Может быть, наш пеленгатор на ВДНХ попадет, пусть все знают, кто его сделал. Может быть, добавить ПТУ шестьдесят восемь? — с сомнением спросил он.

— Правильно, добавим.

Теперь нам предстояло каким-то еще не известным способом красиво и аккуратно вырезать в металле наш фирменный знак. Пошли к Фролову.

— Николай, скажите, пожалуйста, как нам лучше выдолбить знак? — я старался быть со слесарем вежливым, чтобы он не думал, что мы все в ПТУ такие горлопаны, как Славка.

— На серебряных ложках тоже выдалбливаете памятные надписи?

— Нет, это делает гравер.

— И здесь он нужен.

— Так что, нам нужно ехать в мастерскую?

— Нет, зачем же, у нас есть свой гравер — Саша Цаплин.

Николай отвел нас к граверу. Мне он представлялся худощавым и тонколицым, обязательно с испорченным зрением, значит, в очках. Этот придуманный образ нисколько не соответствовал внешности Цаплина. Был он массивный, круглолицый и светловолосый. К его внешности больше подошла бы профессия повара. Мысленно надел на него белый колпак и не смог сдержать улыбку, забавно получилось.

Впрочем, в присутствии Саши смеяться больше не пришлось. Он был вдумчивый, удивительно знающий человек и, как видно, не любил хранить свои знания в секрете. Мы познакомились.

— Я думал, граверы только в универмагах работают, — Славка попытался начать разговор «общего порядка», чтобы потом легче было перейти к делу.

— Многие так думают, — ответил Цаплин, — только это глубокое заблуждение. В универмагах сидят ремесленники. Что они могут? Нацарапать: «На добрую память от сослуживцев в день шестидесятилетия»?

— А разве от гравера еще что-то требуется? — удивился я.

— А как же! Гравер — это художник, творческая личность.

«Ну, хватил, — подумал я, — творческая личность с зубилом». Цаплин почувствовал наше недоверие.

— Гравер — в переводе с французского — означает человек, вырезающий что-то. Слово «гравюра» приходилось слышать?

— Приходилось.

— Что же это такое?

— Картина, — неуверенно ответил Мороз.

Мне казалось, что гравюра чем-то отличается от картины. Но чем, так и не вспомнил.

— Не совсем картина, ее кистями не рисуют. Гравюра — это оттиск рисунка, который художник-гравер наносит на доску.

— Если картина и гравюра не одно и то же, значит, художник и гравер тоже разные понятия? — Я задал этот вопрос без «подковырки», просто хотел разобраться в существе дела.

Саша это понял и терпеливо принялся объяснять:

— Слышали о таком художнике Харменсе ван Рейне?

Мы, конечно, ничего о нем не знали.

— Харменсе ван Рейне Рембрандте?

Рембрандта мы, конечно, знали. Я сразу назвал его картину «Возвращение блудного сына». Только полное имя художника было нам неизвестно.

— Кто, по-вашему, Рембрандт — художник или нет?

Цаплин нагнулся над верстаком и несколько раз тюкнул миниатюрным молоточком по маленькому зубильцу. Работу он не прекращал, несмотря на развернувшуюся между нами дискуссию.

— Конечно, художник, — ответил я.

— Не только художник, но и гравер, — возразил Цаплин. — когда Рембрандт, сын голландского мельника, всерьез занялся живописью, он не мог не попробовать себя в искусстве гравирования.

Саша вытащил из шкафчика самодельный альбом. В нем было собрано множество открыток, вырезок из журналов — на каждой можно было видеть какую-нибудь известную картину.

— Вот посмотрите, — Цаплин положил перед нами открытку: на ней были запечатлены косые лучи солнца, устремленные к земле, в перспективе — поля с одинокими кустами, а на косогоре три дерева.

— Рембрандт, «Три дерева». Офорт. Тысяча шестьсот сорок третий год, — прочел Славка.

— Более поздняя работа художника, — пояснил Цаплин.

— Так это же офорт, а не гравюра, — Мороз победно ткнул пальцем в надпись.

— Офорт переводится с французского — азотная кислота. Это один из видов гравюры. Чтобы сделать его, художник брал обычную медную или свинцовую доску, покрывал ее лаком, чтобы не разъедала кислота, добавлял асфальт, воск, смолы. Потом использовал граверную иглу — наносил на металл рисунок, процарапывал лак. Затем кислотой смазывал поверхность «доски». Там, где лак оставался нетронутым кислота не могла коснуться металла. Зато хорошо просачивалась в царапины, нанесенные иглой, проедала их, делала изображение более отчетливым. Когда лак снимался, на доске оставалась рельефная картина. Теперь ее, как печать, можно было прикладывать к бумаге — получалась гравюра. А слышали об Антонисе Ван-Дейке?

Цаплин полистал свой альбом, извлек из него другую открытку. На ней мы увидели вельможу в платье, украшенном кружевами. Взгляд, отведенный в сторону, бородка клинышком, усы делали его лицо гордым и неприступным.

— Граф какой-нибудь? — поинтересовался я.

— Нет, это портрет гравера Л. Форстермана, тоже, между прочим, офорт.

Саша убрал альбом на место.

— Как вы думаете, случайно ли Ван-Дейк изобразил гравера? — и сам ответил, — нет, конечно же, Ван-Дейк очень любил графику, значит, и гравировку.

Услышанное было для нас новостью. Рембрандт и Ван-Дейк — граверы, чем-то близкие Саше Цаплину. Как ни крути — коллеги. Конечно, разной квалификации, но все равно коллеги. Я с уважением посмотрел на Цаплина. Никогда не думал, что здесь, на заводе имени Козицкого, встречу рабочего с коллекцией гравюр великих мастеров прошлого, да еще претендующего на какую-то общность с ними.

— Саша, зачем тебе этот альбом, собираешь, что ли, открытки?

— Это мой «молитвенник». Смотрю в него, стараюсь понять приемы работы художников, как думали они, как понимали природу вещей. Учусь уму-разуму.

— Для чего тебе это, вроде ты картин не делаешь?

— Не скажи.

Саша достал из верстака чеканку — лист красной меди. Мы со Славкой так и ахнули — по ночному небу летела от звезды к звезде грациозная русалка в космическом шлеме.

— Шикарно, — Славка так и впился в картину.

Мне тоже хотелось бы повесить у себя дома такую.

— Начальство не ругает? — спросил Славка, имея в виду, что чеканить такие вещи на заводе не очень-то позволят.

— Во-первых, делаю я это после смены. Во-вторых, серьезная работа нужна для повышения квалификации. Вы что думаете, я здесь только буквочки по трафарету набиваю? Работа у меня серьезная. Например, пишу на пресс-форме «Радуга». Сделано в СССР». Дело, казалось бы, пустячное. А если вдуматься? Газета выходит тиражом в миллион экземпляров. Живет она один день. На следующий ее читать никто не станет, кульков понаделают, это в лучшем случае. Мою надпись выбьют тоже на миллионе телевизоров, и будут они стоять перед глазами людей лет десять. Значит, надо так ее сделать, чтобы радовала глаз, была изящной, красивой, как эта русалка, и в то же время солидной, авторитетной. Сами буквы должны говорить покупателю — перед вами добротная вещь. Тут, прежде чем возьмешься за инструмент, голову поломать нужно, пофантазировать.

Бывает, бьешься, бьешься — ничего не выходит. Откроешь альбом, успокоишься, вглядишься в старинные гравюры — приходят мысли, идеи. Нет, не ругают меня за это дело, — Саша спрятал «Русалку».

Он снова взялся за работу, которую было прервал.

— Что это у тебя, Саша? — я взял с верстака коробчатые очки, необычной формы. Надел, и тотчас стало больно глазам, все расплылось, словно цех погрузился под воду.

— Бинокулярные очки. Их надо подводить поближе к предмету. Ты нагнись.

Я нагнулся над обрывком газеты. Буквы сразу вспучились, стали большие, как на праздничном транспаранте. Гладкая бумага оказалась рыхлой, как рогожа, — отлично усиливают! — Я поднес к бинокулярным очкам брусок металла с цаплинской гравировкой. Раньше она выглядела четкой и геометрически правильной, и только теперь я увидел множество неровностей и микроскопических заусениц металла.

— Замечательная вещь, — я протянул очки Славке, ему тоже захотелось посмотреть их.

— Не зря же названы бинокулярными, все видно, как в бинокль. — Славка с интересом рассматривал свои ногти, — надо же, как у медведя!

— Саша, — я приступил к самому важному для нас вопросу, — как ты считаешь, если такую надпись выбить на лицевой панели прибора, будет красиво?

Я протянул Цаплину эскиз пеленгатора. Гравер бросил лишь один беглый взгляд и категорично ответил:

— Вульгарно.

— Что?! — Славка даже снял бинокулярные очки.

— Я говорю, безграмотно с точки зрения технической эстетики.

— Почему?

— Надпись у вас «рассыпная», ничем логически не связана, эмблема тускла, неинтересна.

Я ожидал похвалы, а не такой уничтожающей оценки нашей идеи. Славка так весь и вскипел, но, к счастью, помалкивал. Да, видно, художественного вкуса нам не хватало.

— Саша, а ты не поможешь нам сделать клеймо как полагается?

Гравер взял карандаш, быстро и точно перестроил весь фирменный знак.

— Теперь другое дело. Видите, текст тот же, а картинка другая.

— А как бы его, того, на металл? — Мороз постукал по тому месту, где на нашей пресс-форме должна была лечь надпись, увековечивающая имя изобретателей и название прибора.

— Некогда, ребята. Эмблему я вам сделаю, а шрифт давайте нарезайте сами.

Такого оборота мы не ожидали и поэтому огорчились.

— Не расстраивайтесь. Ничего особенно трудного здесь нет, техника поможет, — Саша указал на гравировальный станок. — Идемте, проинструктирую.

Мы со Славкой уже были готовы отказаться от своей затеи. В конце концов фирменный знак можно было нанести на пеленгатор краской. Вид был бы не тот, но зато удалось бы сэкономить время. Все же мы послушно пошли к гравировальному станку.

Саша достал из верстака черные коробочки с крупными буквами, величиной со спичечный коробок каждая.

— Шрифты, — пояснил он, — есть угловатые, есть овальные, выбирайте по вкусу.

Мне было непонятно, почему буквы такие громоздкие. На панели пеленгатора им не хватило бы места. Может быть, это образцы?

— Я бы посоветовал вам взять такой шрифт, — Саша пододвинул коробку с ровными прямоугольными буквами.

— Нравится? — спросил я Славку.

— Подходяще.

— Тогда набирайте свою надпись. Когда закончите — позовете.

Мы вытряхнули содержимое коробки и по буковке набрали придуманное ранее название прибора. Славка случайно открыл светлую коробку, в ней были буквы латинского шрифта.

— Давай сделаем по-иностранному?

— Зачем? — возразил я.

— Красивее получится, оригинальнее.

— Только никто ничего не поймет.

— Это верно.

Мне тоже на какой-то момент захотелось выписать название пеленгатора в английской транскрипции, но вспомнил ребят, которые пишут на майках всякую заграничную чепуху, и отклонил Славкино предложение. Пусть все будет сделано по-нашему. «Сделано в СССР» — звучит гордо.

— Саша, — позвал я гравера, — иди сюда, готово.

Цаплин взял у нас буквы, закрепил в станке; потом установил в зажим нашу стальную пресс-форму, на которую предстояло нанести надпись.

— Теперь смотрите внимательно.

Он стал вручную водить держатель вдоль кромки буквы, а маленький резец, прижатый к стали, в точности повторял его движения. Только ход резца был короче. Цаплин двигал ручку с держателем на девять сантиметров, а резец процарапывал всего в один.

— Вот оно в чем дело, — вырвалось у меня, — станок уменьшает буквы.

— Да, это его главная задача. Если бы мы стали вырезать мелкие буквы, ушло бы очень много времени, а так получается быстро. Если нужно, станок уменьшит шрифт в пятьдесят раз! Продолжайте дальше сами, мне нужно поработать, — Саша снова оставил нас одних.

Дело шло медленно, но верно. Бессчетное число раз мы со Славкой водили держателем по буквам, а резец едва-едва намечал их крошечные контуры.

— А говорит, что так быстрее получается, шутит он, что ли, — ворчал Мороз.

— Непохоже, чтобы шутил, наверное, вручную выходит еще медленнее.

Я взглянул на часы — двенадцать. Вчера обещал маме обязательно сходить к отцу.

— Знаешь, Славка, мне в госпиталь надо слетать, ты справишься один?

— Иди, здесь и одному-то делать нечего.

Славка преувеличивал. От бесконечных однообразных движений уставали руки. Еще больше утомляла необходимость быть в постоянном напряжении. Стоило только один раз провести держатель дальше места, где кончается буква, и резец вспорол бы металл там, где это не требовалось. Пришлось бы заново шлифовать плиту.

Одному Славке придется работать без передышки, это ясно. Но какой он молодец!

Я с благодарностью думал о друге. Конечно, есть у него недостатки. Порой он резок, грубоват, но кто еще бы пошел за мной на этот завод, в ПТУ? Мне захотелось сделать для него что-то очень хорошее. Но что? Я взял его руку.

— Спасибо, Слава.

— Что ты? — Мороз растерялся.

Ну и пусть думает, что я не в себе. Я на самом деле эти дни был как полупомешанный. Все равно я сделаю для него все, что он ни попросит.

Скрипучий автобус лениво катился по городским улицам. В салоне было тесно, меня толкали, но я продолжал думать о Славке. Как отговаривали его одноклассники, родители. И все-таки он пошел со мной в ПТУ. Почему? Из благородства или сострадания к моему горю или потому, что действительно сильно привязан ко мне? Если им движет сострадание, то он оставит меня потом, когда все придет в норму. Время покажет, что стоит за нашей дружбой.

Пошел бы я за ним, как он пошел за мной? Сейчас, да. А раньше, до того, как отец попал в катастрофу? Разум подсказывал, что я не смог бы поступить так же самоотверженно, как это сделал он. Значит, я хуже его? Нет, я должен сделать для него что-то очень хорошее!

Вдруг я подумал, что влеку Славку дальше. Пойти в ПТУ, построить пеленгатор — это только полдела. Предстоит охота за «королем», сомнительная с точки зрения закона. Я хорошо понимал, что не имею права проводить самостоятельного расследования. Наконец, она опасна, неизвестно, чем все это кончится. О себе я не особенно беспокоился, но Славка мог жестоко поплатиться за свою доброту. Теперь мне стало ясно, что я должен, могу сделать. Решил поговорить с ним сразу же, как только приду из госпиталя.

В справочном меня встретили, как старого знакомого. Пожилая медсестра даже не заглянула в список, сама заговорила со мной:

— Молодец, что пришел сегодня. Ты вроде сынок летчика…

— Да.

— Хорошие новости у меня. Сделали твоему отцу операцию, успешно прошла.

— Как глаз? — я впился в старушку взглядом.

— Что глаз! Без рук, без ног люди живут, вовсе без глаз, а твой папка, хоть с одним, да со своим.

Я выбежал на улицу. Шел по лужам, не разбирая дороги. Как я надеялся, что все в конце концов обойдется. Не обошлось. Мысль об операции заслонила от меня весь мир. Я вошел в телефон-автомат, набрал мамин номер. Но тут же бросил трубку на рычаг. Я не хотел, не мог быть тем человеком, от которого мама узнает эту страшную новость. Не помню, как я вернулся на завод. Наверное, я выглядел ужасно.

Славка бросился ко мне, обнял за плечи.

— Ну, что?

— Была операция.

— Не убивайся, главное, что жив дядя Гена. Кутузов как воевал без глаза! А этого гада мы найдем. Ты отдохни.

Славка притащил откуда-то табуретку, усадил меня, подал стакан газировки. Вокруг нас собрались рабочие. Узнав, в чем дело, сочувствовали. Пришел Фролов:

— Я бы этого радиста своими руками задушил.

Он сжал могучие кулаки. Не шутил рабочий. Я вдруг почувствовал себя не таким одиноким. Мое горе было понятно и близко этим, в сущности, еще мало знакомым, но уже не чужим людям.

— Ребята, разойдитесь, пусть придет в себя, — попросил Славка рабочих.

Остался только Фролов. Он подождал, пока мы останемся одни.

— Знаешь, Боря, я догадывался, что пеленгатор вы неспроста затеяли. Теперь понял зачем. Если что понадобится, приходи в любое время.

Он пожал мне руку и вернулся на участок.

Я допил газировку. Подошел к Славке, он все еще вырезал буквы.

— Слава, ты проболтался Николаю про пеленгатор?

— Нет, — оторопел он. — Наверное, сам догадался, когда я рассказал ему о твоем отце, — я и не подумал, что… — от волнения Мороз начал заикаться. — Ты извини, Боря.

— Ничего, может быть, так даже лучше.

Мысли мои путались, и я был не готов к серьезному разговору со Славкой, но решил не откладывать его до конца дня.

— Слава, постой, — я остановил гравировальный станок. — Можно с тобой поговорить? Я тебе очень благодарен, ты настоящий друг.

Построим пеленгатор, и хорош. Дальше я буду действовать один. Это мое личное дело. Ты здесь ни при чем.

— Как это ни при чем?

— Пойми, Слава, я затеял незаконное дело. Ловить преступников мы не имеем права.

— Не знаю, Боря, по-моему, поймать такого — значит помочь закону. Вдвоем мы как-нибудь разберемся с «королем». Еще увидишь, дадут нам за это по ордену, — закончил он шутливо.

Больше сказать мне было нечего. Но я понял, что за Славку пойду в огонь и воду.

Мороз вернулся к станку и продолжал свою работу. Последние буквы четко прорисовывались на полированной поверхности стали. Они как бы венчали Знаком качества наши предыдущие труды.

Подошел Цаплин:

— Хорош, протрете до дыры.

Он вытащил главную деталь пресс-формы, перенес ее на свой верстак, отрегулировал настольную лампу так, чтобы сильный и ровный свет ложился прямо на нашу «плиту», ставшую законченной деталью. Взял в правую руку свое миниатюрное зубильце с деревянной ручкой и острым краем нацарапал на металле контур нашего фирменного знака — радиоволны и стрелу. Рисунок получился ровный и изящный.

Саша выбрал из нескольких молоточков наиболее, по его мнению, подходящий, приставил зубильце к процарапанному рисунку и чуть пристукнул, примериваясь. Потом застучал сильнее и напористее. Инструмент все глубже врезался в металл. Уже можно было без особого труда представить, какой оттиск получится от него на пластмассе.

— Красота, — Мороз зачарованно смотрел на работу гравера.

Точно так же он следил когда-то за кистью художника, которого мы встретили однажды в парке. Сам Славка рисовать вовсе не умел, может быть, поэтому благоговел перед работой мастера.

— Готово, — Саша смахнул фланелькой стружку с плиты, тщательно протер ее и вручил нам. — Сделаете панель, занесите посмотреть.

— Обязательно!

Мы готовы были хоть сейчас же идти к прессовщикам, испытывать нашу, с таким трудом созданную пресс-форму. В ней воплотился труд наших новых друзей — рабочих многих профессий и, в первую очередь, Николая Фролова: ведь это он помог нам сделать законченную, вполне настоящую пресс-форму. Но рабочий день уже закончился, и волей-неволей пришлось ехать домой.

В автобусе Мороз спросил меня:

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Не надо, Слава, я как-нибудь сам.

Чем поможет самый лучший друг в создавшейся ситуации? Что мог сделать я сам, даже при исключительном самообладании?

Несколько часов, проведенных после госпиталя на заводе, немного вернули мне присутствие духа. Но как успокоить маму? Сделать это мог только один человек — мой отец. Если бы он вошел в дом, пусть даже с черной повязкой на лице, я уверен, мама была бы счастлива. Но отец был прикован к госпитальной койке. Каково-то ему сейчас?

Я открыл дверь тихо-тихо. Мамино пальто висело на вешалке. Я на цыпочках прошел в комнату. Мама лежала на диване. Возле нее на полу валялся аптечный флакон с черной наклейкой. Мне стало страшно.

— Мам, — я тронул ее за плечо.

Мама открыла глаза, и я понял, что она уже все знает. Я опустился на колени, обнял ее.

Стало темно. Я принес одеяло, укрыл маму, поправил подушку и ушел к себе.

Уснуть не мог. Чтобы отвлечься от горьких мыслей, принялся рисовать пеленгатор. Его лицевую панель я мог теперь прорисовать до мельчайшей черточки. Наша пресс-форма стояла перед глазами как наяву. Неудивительно, ведь столько дней мы со Славкой смотрели на нее — то закрепленную во фрезерном станке, то намертво схваченную магнитом шлифовщика, то зажатую в тисках Фролова.

А сколько мы ее драили напильниками всех мастей, полировали пастами!

Мама пошевелилась. Скрипнул диван. Карандаш в моей руке дрогнул. Усилием воли я заставил себя мысленно вернуться к «Эхо». Завтра мы сможем пойти в цех и с помощью пресс-формы сделать важнейшую деталь пеленгатора. Первую! Потому самую дорогую. Сделать ее надо хорошо. А я не очень четко представлял как. Надо было почитать литературу, разобраться в технологии изготовления деталей из пластмасс.

Литературы у нас со Славкой было вдоволь. Мы записались в библиотеку своего ПТУ, в заводскую, районную. Из каждой притащили домой по вороху книг. Чтобы они не растерялись, я приспособил большой картонный ящик. В нем вперемешку лежали учебники, наставления, научно-популярная литература.

Выбрал несколько вразумительных книг и сразу же углубился в чтение.

Я с удивлением узнал, что еще в прошлом веке появились первые образцы пластмасс. О них вполне могли слышать декабристы, Пушкин, Лермонтов! Еще в 1830 году в Англии был выпущен оригинальный химический продукт, который не был ни металлом, ни деревом, ни костью. Люди смотрели на него, не зная, что он положит начало массовому производству искусственных материалов.

Назывался он сложно — кампуталикон, а на самом деле был весьма прост. В его состав входила джутовая ткань, на которую накатывалась смесь каучука, измельченной пробки и красящего пигмента. Материал получился удачным, но не каждый мог позволить себе в то время такую покупку — слишком уж дорого стоил каучук. Поэтому кампуталикон не нашел широкого применения.

На время наука отступила. Но через три десятилетия снова рванулась вперед. В 1860–1863 годах англичанин Ф. Уолтон сумел заменить дорогой каучук линоксином — более дешевым и практичным веществом. При своем тоже довольно сложном наукообразном названии, он был всего лишь продуктом, получаемым из обыкновенного льняного масла, или олифы.

Я вспомнил банку с загустевшей олифой, стоявшую у нас под лестницей. Как-то я извлек ее на свет, попытался покрасить дверь. Но «краска» не хотела выливаться из банки. Тогда я загнал в нее палку. Она уперлась в пружинящую, как резина, подушку. Что же, из такой и вправду можно сделать пластмассу.

Дальше я узнал, что линоксин положил начало производству линолеума и клеенки. Так вот откуда пошли цветастые и непромокаемые скатерти — непременный атрибут каждой кухни. Никогда бы не подумал, что они обязаны своим происхождением льняному маслу.

Позже, в конце девятнадцатого века, стали появляться новые синтетические высокомолекулярные вещества. Их приготовляли уже из каменноугольных смол. Но настоящее промышленное производство пластмасс началось в России лишь в начале двадцатого века. На рынок хлынули пластмассовые мыльницы, коробки, детали машин.

Сразу же определилось два основных способа изготовления пластмассовых вещей — литье и прессование. Литье происходило примерно так же, как в металлургии. Изготавливалась форма, в нее заливалась разогретая до жидкого состояния пластмасса. Когда форма остывала, деталь извлекалась — она была уже почти готова. Оставалось ее очистить и отполировать.

Сможем ли мы завтра воспользоваться таким способом? Скорее всего, нет, потому что Николай ничего не говорил нам об отверстиях, через которые заливается пластмасса. Значит, остается второй способ — «горячего прессования». Он заключается в следующем: в форму засыпалась пластмасса в виде порошка. Потом ее придавливал пресс, вся металлическая конструкция сильно разогревалась, а когда остывала, изделие было уже готово. Да, Фролов имел в виду именно этот способ. Не случайно же он называл наше изделие пресс-формой.

Я читал дальше, и мне стало понятно, как сделать нашу панель прочной, с хорошим внешним видом. Это было проще всего. Достаточно было подобрать пластмассовый порошок подходящего цвета, а затем отполировать деталь. Здесь вопросов не возникало. Но как сделать ее прочной?

Выяснилось, что некоторые пластмассы не уступают по прочности чугуну. Где найти такой порошок, если его не окажется на заводе? Надо посоветоваться с Николаем. Теперь можно разговаривать с ним вполне откровенно. Я не сомневался, что он нас не выдаст.

Каким все-таки удивительным веществом оказались эти пластмассы. Добавьте в них ткань-текстиль, и вы получите материал настолько скользящий, что из него можно сделать автомобильный подшипник.

Я споткнулся о слово «текстолит». Не раз встречал его раньше, но только сейчас понял, что значит в нем корень «текст» — текстиль, ткань, вводимая в пластмассу. Если же вместо ткани ввести в пластмассу асбест, вы ее не узнаете. Вместо повышенной скользкости текстолита столкнетесь вдруг с колоссальным тормозным эффектом. Не из этого ли состава делают тормозные колодки автомобиля?

Я полез в справочник водителя — точно! И тормозные колодки, и диски сцепления машин делают из такой, «асбестовой», пластмассы.

Читал я долго, с удивлением отмечая про себя, что мне нравится вникать в мир производства. Вспомнил, как безуспешно пытался привить мне отец любовь к точным наукам или, по крайней мере, заинтересовать техникой. Как много значит увлеченность человека!

Глава 4

Золотые стаканы

Наутро мы со Славкой шли той же самой улицей, которой столько лет ходили в школу. Каждый камень и выбоина на асфальте были здесь знакомыми. Ребята, наши сверстники и малыши, неторопливой вереницей тянулись к школе. Как ручеек, они стекались под ее кров.

Много ли прошло времени с того момента, как мы поступили в ПТУ, а одноклассники начали нас забывать. Еще недавно останавливали, засыпали вопросами, а теперь лишь обменивались беглым «здорово»! или «доброе утро», если встречали девочек. Как они относятся к нам сейчас? Впрочем, не имеет значения. Важно, что мы сами довольны.

В ПТУ мы шли, как домой. И оно встречало нас, как дом — дымящимся завтраком, деловой взрослой обстановкой.

И все же мы пользовались малейшей возможностью, чтобы удрать на завод. Сегодня это было совершенно необходимо. Поэтому, когда к нам на урок заглянул завхоз и попросил отвезти на завод неисправный электродвигатель, мы с радостью согласились. Ребята из нашей группы были довольны. Шел дождь, и никому не хотелось возиться с грязным мотором на улице. А мы были готовы тащить его до завода хоть под водой, лишь бы поскорее добраться до прерванного вчера дела. Вообще-то группа у нас подобралась хорошая, но ближе всего мы сошлись с ребятами из кружка. Почти все они были с выпускного курса и немного важничали — ведь их изделия экспонировались на выставках, а некоторые имели дипломы ВДНХ! Мы пока не могли этим похвастать, а лучшей наградой бы посчитали успех операции «Эхо».

Электромотор оказался не тяжелым. Славка просунул в его проушину железный лом:

— Взяли!

Мы аккуратно поставили его в будку польского микроавтобуса. «Жук», забрались в нее сами, и машина покатила. Ехать было недалеко, и уже через пятнадцать минут мы были в инструментальном цехе. Вообще-то следовало бы вернуться в училище, но мы знали, что, если уходишь оттуда «на законном» основании, ругаться никто не будет, можешь не возвращаться.

В цехе мы почувствовали себя вполне «своими». Поздоровавшись со знакомыми рабочими, прошли прямо к Фролову.

— Доброе утро, Николай!

— Привет, ребята.

— Готова пресс-форма, — Славка сказал это с плохо скрываемой гордостью.

— Видел. Сейчас пойдем в прессовочный цех. С кем надо я договорился.

Мы взяли пресс-форму и длинными заводскими коридорами отправились к прессовщикам.

Этот цех был совершенно непохож на инструментальный, ведь он был наполнен сложнейшими механизмами. Их разделяли лишь узкие коридоры. Людей было намного меньше. Оно и понятно. Цех обходился без ручного труда, почти все делали механизмы.

Я расстегнул куртку, здесь сразу чувствовалось тепло. По-видимому, его излучали сами прессы. Приземистые, тяжеловесные даже на вид, они стояли рядом со столами работниц. Мужчин не было видно. Видимо, эта работа считалась легкой.

— Знакомьтесь, Лидия Васильевна, — Николай подтолкнул меня к круглолицей женщине средних лет.

Ее руки были обнажены, на голове красовался легкий платочек. Лицо было сосредоточенное, а руки так и ходили ходуном. Она могла разговаривать с нами, отвернуться в сторону, но руки продолжали быстро-быстро наполнять пресс-форму пластмассовым порошком, закрывать ее особым устройством, отправлять на пресс. Так же не глядя, она одним точным движением находила нужный рычаг, нажимала его, и все повторялось с самого начала. А возле работницы росла груда готовых изделий.

Встретила она нас приветливо:

— Присядьте, мальчики, сейчас я освобожусь.

Я взял в руки только что отпрессованную детальку и сразу выронил. Она была горячая, как картофелина из костра.

— Обжегся? Ничего, до свадьбы заживет, — засмеялась Лидия Васильевна.

— Что это у вас в коробке? — Славка вытащил горсточку каких-то желтеньких ребристых цилиндриков.

— Не знаешь? А ты посмотри повнимательнее.

Прессовщица взяла одну такую штучку, вложила ее в пресс-форму, засыпала порошок.

— Ясно, — сказал Славка и бросил щепотку обратно в коробку.

Я тоже понял назначение деталек.

Это были гаечки, которые заваривались в пластмассу. Когда изделие остывало, ребрышки плотно вцеплялись в материал. В отверстие с резьбой вворачивался винт, он прочно удерживал арматуру, которую позднее привинчивали к прибору.

— Славка, — я решил закрыть вопрос, вызвавший ранее наш спор, — так какого цвета будем делать наш пеленгатор?

— Как какой, красный.

— Черный не хочешь?

— Слишком мрачно получится.

— Зато солидно.

— Нет уж, договорились красный, значит красный.

— А разве мы договаривались?

— Что заспорили? — вмешалась Лидия Васильевна. — Сделаем тебе красный, а тебе черный.

«И правда, — подумал я. — Пресс-форма у нас есть, теперь можно наштамповать этих деталей хоть тысячу штук!»

— Действительно, чего мы спорим, давай сделаем маску в нескольких цветах, какая лучше выйдет, ту и оставим. Вы не против, Лидия Васильевна? — Мороз ожидал, что ответит работница.

Ей бы конечно было легче сделать нам одну-две маски, но она не стала возражать.

— Слава, — обратился я к другу, — мы вот о чем не подумали: если нечаянно «кокнем» пеленгатор, понадобится новая панель. Надо наделать запасных.

— Дело говоришь, — согласился Мороз. — И все другие детали, которые будем делать, тоже нужно иметь про запас.

К Лидии Васильевне подъехал электрокар. Молодой парень соскочил с него, погрузил на платформу детали и укатил.

— К вашим услугам, — прессовщица жестом позвала нас. — Выбирайте.

Она открыла шкаф с большим количеством ящичков, наполненных пластмассовым порошком различного цвета.

— А крепкая это пластмасса? — спросил я, вспомнив вчерашнее чтение специальной литературы.

— Крепче некуда.

Славке повезло. Красный порошок был нескольких оттенков: темный, приближающийся к бордовому, светлый, почти оранжевый. Мороз выбрал кроваво-красный.

— Коррида, — пояснил он, имея в виду популярную у автомобилистов эмаль точно такого же цвета.

— Начали, — Славка деловито установил нашу пресс-форму.

Большим алюминиевым совком Лидии Васильевны набрал порошок и аккуратно высыпал его. Прессовщица не вмешивалась. Она стояла рядом и снисходительно улыбалась, наблюдая за действиями Мороза. Заполнив форму, он закрыл ее, поставил на горячий пресс. Ухватился за рычаг, но не нажал его, а, повернувшись к работнице, счел нужным уточнить:

— Этот?

— Этот, — ответила Лидия Васильевна.

Слава послал рычаг вперед. Движущаяся часть пресса поползла вниз и с огромной силой придавила наше изделие. Мне даже показалось, что оно вот-вот не выдержит. Выдержало. Теперь стальная пресс-форма, сжатая могучим механизмом, начала разогреваться от нижней плиты пресса, как сковородка с блином. Пластмасса должна была растопиться, проникнуть во все отделения пресс-формы. Для этого необходимо время. Но какое? Здесь, как и при печатании фотографий, нельзя было недодержать или передержать. Славка терпеливо ждал. Крепкие все-таки у него нервы. Я, наверное, давно бы выключил пресс.

— Ну хватит, — Лидия Васильевна сама взялась за рычаг.

Плита поползла, освобождая нашу пресс-форму. Мы готовы были тут же броситься на нее, открыть, извлечь плод наших неустанных трудов. Но Лидия Васильевна не позволила:

— Подождите, дайте остыть.

Я нервно заходил по цеховому пролету — не мог унять нетерпение, а Славка побежал за газировкой, хотя уже выпил три стакана подряд.

— Открывайте уж, — смилостивилась прессовщица.

Открыли пресс-форму.

— Ух ты!

— Вот это да! — воскликнули мы разом.

Нет, это невозможно описать. Надо было потрудиться столько же, сколько потрудились мы, чтобы понять наше ликование.

На столе лежала элегантная ярко-красная панель пеленгатора. В ее верхней части красовался наш фирменный знак и «Сделано в СССР».

Я оттолкнул Славку, открыл шкаф, набрал полный совок черной пластмассы и засыпал его в форму. Работал я лихорадочно. Скорее! Скорее! Вот уже поднимается термоплита, придавливается пресс-форма и новая панель лежит перед нами. Наделали мы их штук десять — красных, черных, синих, цвета слоновой кости. Но прав был Славка — красная маска смотрелась лучше всего.

Распрощавшись с прессовщицей, мы помчались к Фролову. Он внимательно рассмотрел панели.

— Вполне подходяще, поздравляю.

— Что делать дальше, Николай?

— Теперь вам надо сходить к зачистщицам пластмассовых изделий, убрать наплывы, подровнять панельки.

— Ты нас отведи к ним, — попросил Славка.

— Конечно.

Мы опять шли через весь завод вслед за Фроловым. Славка важно нес панели, аккуратно вложенные одна в другую, как стопку разноцветных тарелок.

Цех, в который мы пришли, оказался большим помещением, залитым светом. В нем было удивительно тихо и уютно. На окнах стояли комнатные цветы в горшках. За столами сидели зачистщицы в одинаковых синих халатах. Быстрыми уверенными движениями они брали из бункера пластмассовую деталь, несколькими движениями остро отточенного ножа срезали с нее «литники» — небольшие ножки, оставшиеся от отверстий, через которые расплавленную пластмассу заливали в форму.

— Это мы и сами можем.

Славка попросил нож у одной из работниц, выбрал из стопки самую красивую панель и хотел подровнять ее. Но Николай остановил его:

— Возьми лучше другую, похуже.

— Почему?

— Испортишь, будет не жалко выбросить.

— Не испорчу!

— Славка, в самом деле возьми, — поддержал я Фролова.

— Ладно, — Мороз нехотя согласился.

Поменял панель. Примерился и резанул ножом. Лезвие скользнуло, оставив глубокий след на панели. Славка сконфузился. Операция казалась очень простой, а на деле требовала навыка. Я отобрал у Мороза нож, взял другую деталь и стал осторожно слой за слоем срезать с нее наплыв. Срез получился некрасивый, но панель я не испортил.

— Вы бы все-таки женщин попросили, — посоветовал Фролов.

— Извините, — я подошел к молодой бойкой девушке, — как вы это делаете?

— Очень просто.

Она положила плиту на упор, прижала ее левой рукой, чтобы не съехала в сторону, взяла в правую нож. Ловко и быстро срезала наплыв.

— Спасибо.

Мы со Славкой расположились рядом и стали работать, подражая ей.

— Вы, я вижу, вошли в курс дела. Если понадобится, приходите. — Николай попрощался с женщинами и пошел к себе в инструментальный.

Когда все наплывы и неровности были срезаны, девушка, которую звали редким именем — Сусанна, проводила нас на участок полировки.

— Тетя Даша, а теть Даш? — она сильно постучала в закрытую дверь.

— Может быть, там никого нет? — засомневался я.

— Есть, — ответила она уверенно и забарабанила снова.

Действительно, дверь открылась.

— Чего тебе?

Тетя Даша в резиновом переднике высунулась в дверь.

— Да вот пришли «пэтэушники», помогите им, а?

— Чего помогать-то?

По тону работницы поняли, что она не очень-то рада гостям. Славка моментально оценил ситуацию. Он проворно спрятал панели за спину, оставил на виду только одну:

— Можно нам ее отполировать?

— Некогда мне, — заворчала полировщица.

— Ну можно, тетя Даша, пять минут всего, — загнусавили мы с Морозом.

— Заходите. Да быстрее оборачивайтесь.

Мы юркнули в комнату. Она была небольшой, с двумя окнами. В центре стояли три полировочных станка. По стенам и потолку проходили толстые жестяные трубы вентиляции. Они отсасывали от станков пыль. Сами станки не представляли из себя ничего сложного. В принципе, это было то же самое электрическое точило, только на его оси укреплялся не наждачный, а войлочный или фетровый круг.

— Давай твою штучку, сердешный.

Тетя Даша взяла у Славки панель, повернула рубильник. Станок ожил. Работница поднесла к фетровому кругу маску. Провела ее одной гранью, другой. Подставила всю плоскость.

— Видел, как надо делать? Дальше сам справишься.

Она вернула Морозу панель, занялась в смежном помещении приготовлением каких-то растворов.

— Встань, чтобы она не видела.

Я прикрыл Славку.

— Держи, — он сунул мне стопку панелей и взялся за работу.

Каждую деталь он полировал на совесть. Приятно было видеть, как уже после одного-двух проходов плоскость пластмассы загоралась зеркальным блеском.

— Что вы там возитесь? — донесся из кладовки голос полировщицы.

— Стараемся, тетя Даша, — подмигнул мне Славка.

— Ну, старайтесь, старайтесь, — она снова занялась своими делами.

Когда у нас осталась всего одна неотполированная деталь, над моими плечами неожиданно выросла голова полировщицы.

— Ах, шельмецы, а говорили одну штуку!

— Все-все, кончаем, — засуетился Славка.

Но тетя Даша властно отстранила его от станка.

— Погоди, родимый, — и начала шлифовать какой-то медный кронштейн.

— На тех нельзя поработать? — я указал на два простаивающих станка.

— Нельзя, там круги иначе заправлены.

Я подошел поближе, пощупал их. Действительно, на кромку круга была нанесена крупнозернистая масса, шероховатая, как полотно напильника.

— Чем вы их мажете?

— Мешаем столярный клей, в него добавляем абразив, намазываем на круг. Поди в кладовку, посмотри, — разрешила полировщица.

Я заглянул в кладовку и зажмурил глаза — на полках стояли золотые цилиндры. Они сверкали так ярко, что на них было больно смотреть. Я взял один и показал тете Даше.

— Что это у вас такое?

— Так это латунные «стаканы».

— А блестят, как настоящее золото.

— Мы их специальной пастой полируем, — объяснила тетя Даша.

Я отнес деталь на место. Посмотрел на войлочные шлифовальные круги. Они были большие и толстые. Каждый щедро промазан еще мокрым клеем, и кисть валялась рядом на полу. Так вот чем была занята работница: готовила круги к завтрашнему дню. Я подошел к ней поближе. Руки полировщицы были в белых перчатках. Впрочем, на перчатки-то не очень-то похоже.

— Ты что на меня уставился?

— Не пойму, что это у вас на руках?

— Биологические перчатки, предохраняют кожу от порезов. Хочешь, тебе такие можем сделать, — она указала на баночку с белой жидкостью.

Мы со Славкой намазали руки. Масса вскоре затвердела. Я пошевелил пальцами, чувство было такое, словно надел кожаные перчатки. Взял со стола напильник, провел им по ладони — ничего. Кожа даже не поцарапалась. Перчатки надежно предохраняли от порезов.

— Хорошая штука, — похвалил Славка.

Когда тетя Даша закончила свою работу, мы дополировали нашу плиту уже по всем правилам техники безопасности. До чего же красиво получилось! Особенно красиво выглядела наша эмблема — стрела, пронзающая волну.

Из шлифовального участка мы вернулись в инструментальный цех к Николаю.

— Вовремя пришли, я тут для вас кое-что приготовил.

Он поднес картонную коробку к моему уху и встряхнул. В ней что-то зазвенело.

— Детали?

— Они.

Мы со Славкой вцепились в коробку. В ней лежал набор радиодеталей: болты, миниатюрные гаечки, шайбы, конденсаторы.

— Хватит на два пеленгатора, — восхищенно пробасил Мороз.

— Спасибо тебе, Николай! — я с жаром пожал его руку.

— Не стоит, ребята.

— Коля, — я первый раз осмелился назвать его уменьшительно, вырвалось это как-то непроизвольно, — как сделать прибор абсолютно надежным?

— Абсолютных вещей не бывает. Все относительно в природе. Но качество можно подтянуть повыше, — Фролов взял у нас из рук коробку и высыпал на ладонь пригоршню деталей. — Стоит такой шайбочке окислиться немного, проржаветь, контакт нарушится, прибор выйдет из строя, — он помолчал, — будете потом три дня искать неисправность.

Такая перспектива нас не устраивала. Хотелось снабдить пеленгатор большим запасом надежности, чтобы он не отказал в самых неблагоприятных условиях.

— Смазать их маслом, не заржавеют, — предложил Мороз.

— Пеленгатор не швейная машина, его маслом мазать не стоит. Вы лучше вот что сделайте, — Николай вытащил из верстака моток тонкой проволоки, — наденьте на нее все гайки и шайбочки, детальки привяжите, как бублики на веревочку.

— Зачем? — недоумевали мы.

— Сходим к «гальванику», отсеребрим их.

— Как, отсеребрим? — не понял я.

— Очень просто, попросим серебрильщицу, есть у нас такая тетя Клава, посеребрить детали. Тогда они будут служить хоть сто лет.

Я все еще не верил, что Николай говорит серьезно, как-никак серебро — драгоценный металл. Это не то что шлифовать панели.

— Николай, — видно, Славка думал о том же, — а нам не попадет?

— Не бойся, все беру на себя! — Фролов заговорщицки подмигнул нам. — Для своих на заводе можно и серебряный прибор отгрохать.

Он улыбнулся, но я заметил, что улыбка получилась какая-то натянутая. Фролов переживал за успех нашего дела. За его напускной веселостью скрывалась тревога и желание во что бы то ни стало помочь нам построить хороший пеленгатор.

Николай закрыл в свой верстак наши блестящие панели, пресс-форму, подождал, пока мы со Славкой закончим вязать гирлянду из радиодеталей, и повел нас в гальванический цех.

Я представлял его как первоклассную лабораторию, где все ходят в белых халатах. На деле — это был типичный производственный цех. Работали здесь преимущественно женщины. Они деловито ходили вдоль больших прямоугольных чанов, поставленных один за другим, как вагоны на железной дороге, заглядывали в них, что-то проверяли, шли дальше. В воздухе стоял довольно сильный запах химических реактивов.

Николай подошел к тете Клаве и что-то объяснял ей несколько минут, показывая время от времени в нашу сторону. Когда работница утвердительно кивнула ему, мы поняли, что они договорились.

— Идите сюда, ребята, познакомьтесь, наша серебрильщица тетя Клава. Душа-человек. Добрая, как теща. Золотить не золотит, а серебром что хочешь покроет.

— Да ну тебя, — отмахнулась работница. — Где ваши болты-гайки? Славка протянул ей нашу связку. Серебрильщица прошла в самое начало своего химического «поезда» и опустила детали в первую ванну. Засекла время:

— Минут через десять вынем, — сказала она, ни к кому не обращаясь.

— Ну, дело у вас пошло, так что я исчезаю.

— Хорошо, Николай.

— Не прощаюсь.

— Ладно, мы отсюда прямо к тебе.

— Он, что, родственник ваш? — спросила тетя Клава, когда Николай ушел.

— Нет, технический руководитель, — пошутил Славка.

— А… — тетя Клава приняла его шутку за чистую монету.

— Что это вы сейчас делаете? — Славка заглянул в ванну, где под слоем реактивов скрывалась наша вязанка.

— Обезжириваю, чтобы убрать с металла масло, грязь.

— Вроде как стираете?

— Вот-вот.

Спустя положенное по технологии время, связка перекочевала в травильную ванну. Горячая жидкость бурлила в ней, ходила ходуном.

— Не разъест наши детали? — забеспокоился я.

— Нет, такого еще не бывало.

Серебрильщица поддела проволоку и перенесла детали в следующую ванну.

— Что там налито? — Славка хотел было макнуть в реактив лезвие своего перочинного ножа.

— Цианистая медь, — невозмутимо ответила тетя Клава.

Славка убрал нож в карман. Цианистая медь очень уж напоминала своим названием страшный яд — цианистый калий.

Из цианистой меди детали вынырнули неузнаваемыми. Они были покрыты желто-розовым налетом.

— Такой бывает медь, когда ее сильно накалишь, — сказал Славка. Тетя Клава перенесла связку в очередной «вагончик» своего химического «поезда».

— Теперь недолго вам ждать. Скоро получите свои детали, — серебрильщица присела отдохнуть на стул, открыла газету.

— Вот это работенка, — Славка пошутил довольно громко.

Тетя Клава подняла голову:

— Что, позавидовал?

— Ага.

— Работа не плохая, — согласилась она, — хотя считается вредной. Зря нам, что ли, молоко бесплатное дают! Зато на пенсию раньше уходим.

Она открыла большой фанерный ящик, где складывалась готовая продукция:

— Видите, какие тут у меня сокровища?

Ящик был окрашен внутри черной краской. На ее фоне четко вырисовывались причудливые кольца, шары, невообразимые металлические узоры. И все это горело серебряным блеском, чистым и холодным, как блеск луны.

Раньше мне приходилось видеть серебряные монеты, ложки. Но они были старые, потускневшие от времени, а здесь металл был чище январского снега.

Никогда не забуду, как мы со Славкой зачарованно смотрели на эти «сокровища Али-Бабы».

— Тетя Клава, можно браслет посеребрю?

— Можно.

Славка сорвал с руки часы, перочинным ножом отогнул ушки и отсоединил браслет. Подвесил его на проволочку, погрузил в первую ванну. Немного подержал, побежал к следующей.

— Я быстренько, не задержу.

— Ладно уж, давай, — мне и самому было интересно посмотреть, что у него получится.

Славкин браслет прошел все емкости по ускоренной программе.

В последнюю ванну, где происходило серебрение, его окунули уже вместе со всей связкой.

— Бывает, приходят ко мне, просят, посеребри часы или там портсигар — никого к ваннам не подпущу, — тетя Клава сдвинула брови, — строгая я. Для вас исключение сделала. ПТУ есть ПТУ. Николай говорил, вы на выставку какой-то сложный прибор делаете?

— Делаем.

— Все лучше, чем собак по улицам гонять или бутылку распивать в парадной. Ну и молодежь пошла, — вздохнула тетя Клава. — Пьет, ругается, старших не уважает.

— Не все же такие, — возразил Мороз.

— Я и говорю, молодцы вы, техникой увлекаетесь. Если Фролов вас похвалил, значит, не зря — он у нас известный изобретатель.

— Да я не о себе, — начал было Мороз, но умолк.

— Тетя Клава, а хороших ребят нет, что ли, на заводе?

— Как тебе сказать, когда в армии послужат, женятся, своих детей воспитывать начнут, тут они меняются, конечно, но, — серебрильщица поднялась и пошла к ванне, — честно говоря, мало хороших ребят встречается. Всё озорники какие-то.

Да, тяжело переубедить ее.

— Забирайте-ка свои «вещички», — работница извлекла из чана связку, промыла ее и передала нам.

Славка отцепил браслет. Кто бы мог подумать, что эта старенькая, потертая вещичка может быть такой внушительной. Мороз прикрепил часы, важно взглянул на них, эффектно сверкнул серебряный браслет.

— Шикарно, теперь тебе только золотого зуба не хватает — пошутил я.

— С зубами спешить не стоит.

Не хуже браслета оказались и радиодетали. Теперь они были как маленькие серебряные слитки, даже места пайки стали совершенно невидимы — их надежно скрыл слой благородного металла.

— Спасибо вам, тетя Клава!

— А от меня двойное, — Мороз откланялся, как никогда, галантно.

— На здоровье, ребята, заходите.

Мы вышли из гальванического цеха. Была уже середина дня. Я забеспокоился.

— Слава, мне бы надо съездить в госпиталь.

— Может, позвонишь?

— Хорошо.

В справочном сказали, что для меня есть письмо. Я выскочил на улицу, не успев ничего сказать Славке. Как назло, не было ни одного такси. Нащупал в кармане три рубля. Пожалуй, не хватит расплатиться. Надо найти «частника». Я остановил белый «Москвич».

— Вы не подвезете, до больницы?

Молодой парень в вязаной шапочке оценивающе оглядел меня.

— Что, кто-нибудь помирает?

— Нет, вот так нужно, — я провел рукой по горлу, — отец в тяжелом состоянии.

— Арестуют меня из-за тебя. Ладно, садись, — парень открыл дверцу.

Я плюхнулся на переднее сиденье. Парень ехал лихо. Так быстро я еще не катался по городу. Встречные таксисты шарахались от него в сторону, а уж они-то умели ездить.

— Что с отцом-то? — спросил водитель, не поворачивая головы.

— Разбился.

— Ясно.

Машина на визжащих покрышках вошла в поворот. Я едва успел вцепиться в кресло, чтобы не упасть на водителя. Почему-то я не испугался. Лицо водителя было сосредоточенно и спокойно, даже равнодушно, — видно, для него это дело привычное.

«Москвич» остановился у госпиталя. Я вынул деньги. «Трешка» оказалась рублевкой. Краска стыда залила лицо.

— Брось ты. — Шофер не взял денег.

Он захлопнул дверцу и умчался, оставив меня на асфальте с рваной рублевкой в руках.

— Вот это парень! — я с восхищением смотрел вслед удаляющемуся автомобилю.

В справочном уже знакомая женщина протянула мне конверт. Он был подписан незнакомым размашистым почерком. Руки задрожали. Я разорвал его. Но первые же слова наполнили меня радостью:

«Мои дорогие! Чувствую себя лучше. Не беспокойтесь. Не унывайте. Ведь я не унываю. Ваш папка».

Как я был счастлив.

— Разрешите, я позвоню маме?

Строгая служительница не могла отказать:

— Вообще-то запрещается, но вам я разрешаю.

Она впустила меня за барьер.

— Мама, мамочка, — кричал я срывающимся голосом в трубку. — От папы письмо, слушай!

Мама всхлипнула, заставила меня прочесть еще раз.

— Не потеряй, Борька, письмо и приходи скорее домой.

— Хорошо, мамочка, я иду.

Первый раз я шел из госпиталя в приподнятом настроении. Его не могло испортить даже то, что отец был еще очень плох. Даже не смог самостоятельно написать такую коротенькую записку. Главное, что он хорошо перенес операцию и начал выздоравливать. Это был хороший день, и я хотел бы пережить его еще раз.

Дома мы с мамой оказались почти одновременно. Она принесла с собой огромный торт. Мы пили чай с клубничным вареньем и мечтали, как проведем следующее лето вместе с отцом.

Время летело быстро. Вечером пришел Славка. Я дал ему прочесть письмо. Мороз заорал как оглашенный:

— Ура! Да здравствует дядя Гена!

Мама усадила его пить чай.

Потом мы со Славкой закрылись в маленькой комнате, где я спал. Он извлек из портфеля одну из наших панелей, полиэтиленовые мешочки с радиодеталями.

Все это Мороз разложил на моем столе.

Зрелище было восхитительное — детали блестящие, как елочные игрушки, и ярко-красная панель, как самый лучший новогодний подарок!

Пеленгатор перестал быть нашей мечтой: вот он, воплощенный в пластмассу и металл, пусть еще не завершенный, но уже реальный.

Мы расстелили на столе радиосхемы, составленные с помощью Николая Ивановича Харитонова. Многих деталей не хватало, многое было непонятным. Особенно мне. Дело в том, что за последнее время Славка очень многому научился от отца — старого и знающего радиолюбителя. Теперь он терпеливо объяснял, какие транзисторы и катушки понадобятся нам в ближайшее время.

— В первую очередь — катушки, — Славка изобразил на листе бумаги, как они должны выглядеть, — ничего особенно трудного в них нет, но придется повозиться.

— Не забывай, нам еще в ПТУ надо ходить.

Совмещать учебу и работу на заводе было очень трудно. Мы пользовались любой мало-мальски подходящей возможностью, чтобы удрать в цех. Это не могло пройти незамеченным. Преподаватели и мастера видели наше отсутствие. Я боялся, как бы не произошла неприятность.

И она, действительно, произошла. Причем ударила по нам больнее, чем можно было ожидать. Утром мы, как всегда, в последнюю минуту примчались в училище. Наши ребята уже заканчивали завтрак.

— Кому помогать, выручать! — Мороз с надеждой посмотрел на девочек.

— Иди сюда, Слава, — ему навалили полную тарелку гречневой каши, снабдили тремя котлетами.

Но только Мороз взялся за вилку, как в столовой появился Харитонов. Он явно кого-то искал. Увидев нас, поманил к себе:

— На минуточку, ребята.

Мы подошли.

— Жалуются на вас преподаватели — много прогуливаете.

— Мы не прогуливаем, Николай Иванович, трудимся, прибор строим.

— Знаю, знаю, только, если все мы побросаем занятия и начнем техническим творчеством заниматься, закроют наш кружок. Он должен помогать учению, а не мешать.

— Но мы… — попытался оправдаться я.

— Ничего не хочу слышать, — прервал Харитонов. — Предупреждаю вас, еще одна жалоба — отстраню от работы в кружке. Мне за вас нотации выслушивать не хочется.

Мы вернулись к столу. От огорчения Славка даже не стал есть. Ребята поняли, что нас серьезно отчитали. И хотя непривычно было видеть Славку, сидящим перед обильным завтраком и не желающим к нему притронуться, никто не осмелился над ним подшучивать. Только девочки с напускной вежливостью осведомились:

— Славочка, еще не хочешь добавки?

К ним Мороз всегда был великодушен и не обращал внимания на мелкие уколы.

— Нет, спасибо, — спокойно ответил он.

А на душе у него кипело не меньше, чем у меня. Надо же, когда все пошло на лад, случилась такая неприятность. Мы знали, что Харитонов свое обещание выполнит.

— Видишь, хорошо, что мы сегодня пришли.

— Да, он бы нас сразу из кружка выставил, — подтвердил Мороз. — Мы теперь и без него бы обошлись, — продолжал он, подумав, — только отберет Николай Иванович пропуска, на завод не попадешь.

— И готовый пеленгатор на улицу не вынесешь, охрана не пропустит, — добавил он.

Выбора не было, нам пришлось прилежно отсиживать положенные часы.

Когда уроки заканчивались, мы как угорелые мчались на завод. Наконец-то мы снова слышали ровное, могучее гудение станков.

На этот раз мы застали Николая уже в раздевалке. Он снимал с себя синий рабочий комбинезон.

— Здорово, ребята, что так поздно?

Мы рассказали, в чем дело.

— Не расстраивайтесь, это еще не беда.

Фролов, который был не только первоклассным слесарем-инструментальщиком, но и знающим радиотехником, посмотрел схему «Эхо», выписал на тетрадный листок параметры катушек, они совпали с тем, что рекомендовал нам Харитонов и отец Мороза.

— Катушки намотать не проблема. Только в цех я вас проводить не смогу, опаздываю, — он выразительно посмотрел на часы. — Сами справитесь?

— Постараемся.

Первый раз мы шли к незнакомым рабочим «самотеком», как выразился Славка. Мы хорошо понимали, что люди, помогавшие нам раньше, теряли драгоценные рабочие минуты и вынуждены были потом трудиться быстрее, чтобы наверстать упущенное. Но одно дело, когда их просил Николай, такой же рабочий, как они, но уважаемый человек, которого все хорошо знали, другое дело, когда просили мы — двое никому не известных мальчишек.

— Будем надеяться на удачу.

Я открыл дверь в цех. Он был большой, весь заставленный столами, на которых стояли аппараты, отдаленно напоминающие швейные машинки, даже жужжали похоже. Как будто мы попали на швейную фабрику. За столом сидели одни женщины — намотчицы катушек, а аппараты были, конечно же, не швейные, а намоточные.

Я присмотрелся к тому, что делали намотчицы. Они брали детали, похожие на шпульки, вставляли их в аппарат, нажимали кнопку. Шпуля начинала быстро вращаться. Ряд за рядом нарастала на ней наматываемая проволока. Катушка получалась тугой и красивой.

— Что смотрите, мужички, идите помогать!

Мы оглянулись на голос. Он принадлежал пожилой работнице в красном платке.

— Смеетесь? — протянул неуверенно Славка.

— Какой тут смех, плакать надо.

Непонятно было: шутит работница или нет.

Мы подошли к ней. Она была занята тем, что протаскивала в отверстие плоской катушки толстую, как стержень шариковой авторучки, проволоку. Делать это было действительно тяжело, пинцет скользил, проволока не желала гнуться.

— Помоги-ка, паренек, руки совсем устали.

Славка с радостью взялся за дело. Мы-то ломали голову, как к ним лучше «подъехать», чтобы не прогнали, а получилось все просто и естественно.

— Мужиков-то у нас в цехе раз-два и обчелся, не выдерживают они нашей работы.

— Почему, тяжело очень? — удивился я.

— Нет, такую работу, — намотчица кивнула на Славку, — редко приходится делать. Чаще мотаем тоненькую проволоку, бывает вручную, виток за витком, как в рукоделии. Терпение тут нужно, а его у мужиков нет, — работница весело, по-молодому засмеялась, а с ней и соседки.

Даже мы со Славкой не удержались, хотя нам и было обидно за «мужиков».

— Почему вы вручную мотаете, если у вас аппараты есть? — спросил Славка.

Я видел, он уже нацелился на аппарат и надеялся скоро им воспользоваться.

— Когда одинаковых катушек много, мотают их на аппарате. А когда надо одну-две сделать, быстрее вручную намотаешь: аппарат-то надо налаживать, а руки давно налажены.

Славка огорчился, нам предстояло сделать немного катушек, значит, придется трудиться вручную? Не хотелось бы.

— Не скучная у вас работа? — поинтересовался Славка.

«Интересно, к чему он клонит», — подумал я.

— Не скучная. Крутим катушки контуров, дроссели высокой и низкой частоты, трансформаторы, резисторы. Это только на первый взгляд работа у нас однообразная. Мотать тоже не просто. Бывает, придешь из отпуска, руки как чужие — не слушаются. Обмотки разные бывают: простая рядная — это когда виток за витком наматывают на обыкновенную катушку. Кольцевая обмотка уже сложнее — ее наматывают вроде как на бублик по всей его окружности. Тут сбиться уже легче. Или возьми, к примеру, многослойную бифилярную обмотку — тоже не простая вещь. Только зачем вам это все, хлопчики?

— Нам все интересно, мы из ПТУ, из кружка технического творчества, — пояснил я.

— А, значит, ученые?

— Нет, радиолюбители.

Пока Славка наматывал толстую проволоку, намотчица взялась за катушку крошечную, меньше шпульки от швейной машинки. Никогда не думал, что такие тонкие операции можно делать вручную: стоит ей положить несколько витков не так, как следует, и телевизор начнет давать перебои как его ни настраивай. Разве можно обнаружить дефект в такой маленькой катушке? Я подумал, что, если мы неаккуратно сделаем свою обмотку, пеленгатор, вероятно, тоже будет плохо работать.

— Скажите, пожалуйста, — попросил я, — могут быть дефекты в катушке?

— Сколько угодно. Намотчица иногда собьется и несколько витков не домотает или, наоборот, перемотает. Каркас, шпуля, на которую мотаем, могут иметь деформацию. Здесь уже самая лучшая намотчица ничего сделать не может, как ни старайся, качества не добьешься. Хорошо, если вовремя эту деформацию заметишь, а бывает, и не уследишь. Провод иногда попадается с поврежденной изоляцией, станок начинает плохо работать. Здесь скучать не приходится. Только смотри.

— Что же, вы один брак выпускаете? — удивился Мороз.

— Нет, конечно. Привыкли уже, опыт есть, знаем, на что обращать внимание, чтобы был порядок.

— Ну, а если захотите, можете так намотать катушки, чтобы комар носа не подточил, например, вот такие, — Славка протянул намотчице лист ватмана.

— Это что же, спецзаказ, что ли? — шутя поинтересовалась намотчица.

— Выручите нас, пожалуйста, — запросил я.

— Выручу. Делай, как я.

Работница взяла картон, свернула из него гильзу, получилась катушка. Я тоже сделал несколько таких. Потом она подобрала шпульки подходящего размера и начала намотку. Одну за другой я получал новенькие, поблескивающие медной проволокой катушки и складывал их в заранее приготовленную коробку. Славка тем временем вовсю гнул тяжелым пинцетом толстую проволоку. Как он ни старался, намотчица закончила работу первой. В моей коробке уже лежал полный набор катушек для двух, если не для трех пеленгаторов, а Славка никак не мог «добить» свою работу.

— Давай помогу, — предложил я.

— Нет, я только-только руку набил, — отказался он. — Скоро кончу.

— Примите, — он наконец протянул работнице туго намотанную катушку. — Спасибо.

— Вам спасибо, — ответила она. — Почаще заходите.

— Зайдем как-нибудь.

Мы вышли в коридор, и тут я вспомнил, что мы даже не спросили, как зовут эту работницу.

— Хорошая женщина, а, Славка?

— Мировая, — Славка с удовольствием перекатывал по ладони заработанные им катушки.

Решили передохнуть. Пошли в буфет. Взяли по бутылке кефира и булочке. Кефир был холодный, бодрящий. В зале мы были только двое. Первая смена, в которой работал Фролов, уже ушла, а вторая еще не успела проголодаться.

— Перестань ты ими играть, — Славка отобрал у меня коробку.

Я выпил кефир первый и теперь сидел, машинально поигрывая ею.

— Видишь, проволока может растрепаться, — Мороз вытащил одну из катушек с особенно тонкой фигурной обмоткой.

— Извини, я нечаянно, мне вовсе не хотелось испортить ее.

— Дело не в том, теперь их надо отлакировать, как бы это лучше сделать? Ты не помнишь, Николай не говорил, есть у него знакомый пропитчик?

— Первый раз слышу. А кто это пропитчик? — ответил я вопросом на вопрос.

— Есть такая профессия, я и сам толком не знаю, что они делают, как-то пропитывают катушку лаком.

— Слушай, Славка, давай так же, на ура, как в намоточном? Придем, сориентируемся по обстановке, там ведь тоже люди, поймут, не выгонят.

— Дело было вечером, делать было нечего, — ответил Мороз.

И правда, делать было нечего. Пришлось опять самотеком двинуться в пропиточный цех. Но нам не повезло. На заводском дворе мы неожиданно встретили Харитонова.

— А, ребята, — обрадовался он нам так, словно между нами ничего не произошло, — идите, поможете.

Мы нехотя подчинились. Он завел нас в заготовительный цех. Возле автомобильного прицепа лежала целая куча стальных обрезков.

— Погрузим прицепчик, — Харитонов обращался к нам вполне по-дружески.

Я уже давно заметил, что отношения людей на заводе совсем не такие, как в учреждениях или в учебных заведениях, — более простые и товарищеские.

Но перемена, происшедшая в руководителе нашего кружка все-таки была непривычна…

— Погрузим? Перчатки есть?

Мы надели брезентовые рукавицы. Поднимали стальные полосы и швыряли в прицеп.

Грохот стоял неимоверный. Открылась дверь конторки, высунулся усатый дядька:

— А, ПТУ трудится, а я думал, тут черти пляшут, — хохотнул он.

Работали мы и правда как черти. Перемазались, вспотели. Николай Иванович трудился вместе с нами.

— Что, ребята, устали, может быть, передохнем?

— Нам некогда, — ответил Мороз, продолжая со злостью швырять железо в кузов.

Помочь было не трудно, от работы мы никогда не отказывались, но главное наше дело стояло, а время шло.

— Вы же сами потом нас ругать будете, что прогуливаем.

— Злопамятный ты, — мастер утер пот со лба, — а думаешь мне больше делать нечего, как грузить это железо? Я не жалуюсь, что для вас же его достал, да еще таскаю.

И правда, подумал я, все уже давно дома, а он «выбил» эти отходы для кружка, хлопочет здесь, да ещё нас уламывает.

— Николай Иванович, вы не сердитесь на него, — заступился я, — просто у нас тут каждая минута рассчитана. Вы не думайте, мы все погрузим.

— Я и не сомневался, — улыбнулся вдруг Харитонов.

Хорошо улыбнулся, по-доброму. И нам сразу стало веселее, прошла недавняя обида.

— Ребята вы толковые, знаю, иначе не взял бы вас в кружок. Только сепаратисты вы какие-то, всех сторонитесь, целыми днями пропадаете на заводе, а не расскажете, как идут дела, что удалось сделать, что не вышло?

Я потупился. Мы, действительно, всех сторонились — опасались, как бы посторонние люди не разгадали тайну пеленгатора.

— Мы не сторонимся, работаем просто много, — старался отговориться Славка.

Но вышло наоборот.

— Если не сторонитесь, закончим разгрузку, покажете, что у вас получилось.

Пришлось нам вести после погрузки Харитонова в инструментальный. Славка открыл фроловский верстак.

— О, да у вас тут собственное хозяйство, — удивился мастер.

Он увидел на верстаке вымпел Николая, где было сказано, что продукцию он сдает, минуя отдел технического контроля. Ставит свое личное клеймо и отправляет на склад. Иметь ключи от верстака Фролова кое-что значило. Это говорило о его доверии к нам.

Славка извлек панели пеленгатора, кучу посеребренных деталей.

— Зачем крепеж-то серебром? — удивился Николай Иванович.

— Чтобы все было тип-топ, — ответил Славка.

— Ясно.

Потом Мороз аккуратно разложил недавно намотанные катушки и трансформаторы.

— Ну молодцы «сепаратисты», — Харитонов не мог сдержать восхищения, — прибор мировой получится.

— Только вот, — он склонился над схемой, что-то прикидывая в уме, — можно сделать его лучше.

Он взял шариковую ручку и стал инструктировать нас, внося одновременно поправки в чертежи. Я понимал не все из того, что он говорил, но Славка все схватывал на лету.

— Да, вижу, вы тут не скучаете. Я-то, честно говоря, думал, что прикрываетесь кружком, прогуливаете. Надо помочь вам.

— Николай Иванович, на пару деньков освободили бы нас, — я с надеждой посмотрел на мастера.

— Не знаю, как на пару, а завтра обещаю. Приходите прямо сюда. В заготовительном цехе отберите годный металл из отходов. Работы там не много. Остальное время можете посвятить техническому творчеству, — он поднялся с вращающегося стула. — По домам?

— Нет, поработаем.

Собрав катушки в коробку, мы пошли в пропиточный цех. Он был невелик, людей здесь, оказалось совсем немного. На этот раз я взял инициативу в свои руки. Подошел к первой же работнице.

— Скажите, пожалуйста, кто у вас мастер?

Она указала на единственного мужчину, высокого и пожилого. Он что-то писал за письменным столом в углу цеха. Я подошел:

— Здравствуйте.

— Добрый вечер, молодой человек.

— Мы из профтехучилища, делаем прибор в техническом кружке, вы не разрешите нам обработать несколько деталей?

— Отчего не разрешить. Покажите ваши детали.

Славка протянул коробку. Мастер бегло заглянул в нее.

— Марья Ивановна!.. Не слышит. Ладно, пойдемте, я сам займусь с вами.

— Сушили катушки? — спросил он вдруг строго.

— Нет. А зачем, они не мокрые.

— «Не мокрые», — передразнил мастер, — это по-вашему. А на самом деле достаточно подышать на них или поносить в кармане, как они увлажняются. Мокрый пол вы красить будете?

— Нет.

— Так и радиодетали нельзя покрывать лаком без хорошей просушки.

— Фрол Тимофеевич, — окликнула мастера высокая худая работница, — звали?

— Не надо, Маша, спасибо, я сам.

Мастер повел нас к большому столу, на каждую катушку мы прикрепили бирки.

— Это чтобы путаницы не было.

Потом все наши изделия поставили в сушильный шкаф.

— Здесь высокая температура и циркуляция воздуха, чтобы быстрее сохли. Подождите, я сейчас, — мастер пошел разбираться с какими-то накладными.

Мы терпеливо ждали его возле шкафа, но к нам он уже не вернулся. Вместо него пришла Марья Ивановна. Как позже выяснилось, очень серьезная и знающая работница.

— Пора вытаскивать, — сказала она вместо «здравствуйте».

Открыла шкаф, забрала катушки и понесла их в стеклянный «аквариум» без воды. Вместо рыбок в нем стояли автоклавы — герметические емкости с горячим лаком.

— Сейчас мы ваши катушки сварим, — пошутила она.

Открыла крышку «аквариума», опустила в него изделия с бирками, тщательно все закрыла и включила «вытяжку», отсасывающую испарения. Потом вписала в журнал номера бирок, прикрепленных к нашим изделиям, и время.

— Чтобы не потерялись? — поинтересовался Мороз.

— И для этого тоже, а главное, чтобы знать, когда их оттуда вынуть.

Марья Ивановна не стала спрашивать, кто мы такие, откуда, зачем пришли? То ли ей все объяснил мастер, то ли ее вообще это не интересовало. Зато она сама рассказала нам много любопытного, стоило только Славке задеть ее за живое.

— Скучно тут у вас, — он зевнул, прикрыв рот рукой.

— Скучно, когда не понимаешь, что вокруг тебя происходит, — возразила Марья Ивановна. — К нам вот тоже иногда приходят молодые работницы, говорят — не интересно, а я им отвечаю: вдумайтесь, чего больше всего боится телевизор? Влаги. Попробуйте подержать его под дождем, ни за что работать не будет.

— Разве телевизоры под дождем держат? — вступил в очередную дискуссию Мороз.

— А как же! В магазин, из магазина везете? Везете. В ателье, на дачу, с квартиры на квартиру?

— Верно.

— Даже не обязательно выносить его из квартиры. Поставят, бывает, его к сырой стене или к окну, влага проникает в поры между проводами, начинают они постепенно окисляться. Порой даже грибковая плесень в катушках заводится, поржавеет проводок, качнули вы тумбочку — экран погас, лопнула ниточка. Почему, бывает, трахнет «горе-мастер» кулаком по крышке телевизора, он опять заработал? Да потому, что от удара концы проводка могут опять соприкоснуться, как волоски в перегоревшей лампочке.

— Если ударить по исправному телевизору он тоже не выдержит, — не унимался мой друг.

— И это правильно. А все почему? Проволочка перенапряглась и лопнула. Чтобы этого не было, и существует наш цех. Берем мы катушку, высушиваем тщательнейшим образом, из всех щелей выгоняем влагу. Потом закладываем в автоклав, — Марья Ивановна кивнула на «аквариум». — Видите, этот спаренный автоклав состоит как бы из двух котлов. Они соединяются трубопроводом. В один мы закладываем катушки, а в другом находится пропитывающий состав. Включаем. Катушки и лак начинают одновременно нагреваться. Через определенное время нажимаем на рычаг. В одном котле, где катушки, возникает вакуум, а в другом — атмосферное давление. Под его действием лак по трубопроводу поступает к катушкам. Пропитывает их от первого слоя до последнего. А потом наоборот: в автоклаве с катушками создается атмосферное давление, оно гонит лак назад, в свой автоклав и одновременно как бы отжимает катушки. Потому-то мы, между прочим, и называемся пропитчицами — лак все изделие пропитывает, проникает в малейшие поры. После пропитки мы все детали опять сушим. Становятся они как костяные. Сырости намного меньше боятся.

— Значит, все-таки боятся? — спросил я.

— Конечно, боятся, но уже не так.

Марья Ивановна открыла толстую тетрадку в клеенчатом переплете:

— Вот что нам на техучебе говорили, — она поискала нужное место и прочла вслух: — «При проникании влаги в радиоаппаратуру снижается мощность и коэффициент полезного действия устройств, изменяются электрические параметры отдельных узлов, снижается чувствительность и избирательность радиоприемных устройств…»

Последние слова меня особенно обеспокоили — ведь чувствительность и избирательность пеленгатора были его главными качествами.

Только такой прибор мог помочь нам изловить «короля эфира». Да, оказывается, пропитка — дело серьезное.

— Скажите, пожалуйста, — забеспокоился я, — а брак у вас бывает?

— Как не бывает, всякое случается. Но это для нас большое ЧП, стараемся работать без него.

— А что делать, чтобы исключить брак?

— Надо очень внимательно следить за технологией. Дисциплина труда нужна. Видишь журнал, я записала в него, когда ваши детали пошли в пропитку. Теперь слежу, чтобы процесс шел нормально. Если кто-то придет меня сменить, он тоже в журнал посмотрит. Так что раньше времени никто ваши катушки не вытащит.

— А долго они будут там «вариться»? — поинтересовался Мороз.

— Считай, до конца смены, потом их еще сушить будут.

Я понял, что делать нам в пропиточном цехе пока нечего. Договорились, что завтра получим готовое изделие, и отправились домой.

Глава 5

Свадебный лимузин

Создание пеленгатора шло настолько быстро и успешно, что пора было подумать о предстоящей охоте. Первоначально мы собирались было достать детскую коляску, установить в нее питающую батарею, пеленгатор, закрыть их одеялом и пеленками, а сверху положить обыкновенный маленький транзистор. Его звук должен был маскировать звук работающего пеленгатора. С такой коляской можно было, не привлекая внимания, ходить по городу, тщательно обследуя каждый квартал.

Но, хорошенько подумав, мы отказались от этой мысли. «Король» мог жить весьма далеко от города по курсу пролетавшего самолета. Любая пригородная дача или совхозный домик могли оказаться его резиденцией.

Где искать бандита: на севере, на юге от города, — мы не знали. Если бы мне удалось поговорить с отцом, я бы узнал, на какой волне работал «король», где приблизительно он мог находиться. Но это исключалось. Больше нам никто не мог помочь.

Так что предстояло обследовать довольно внушительную территорию. Без автомобиля нечего было даже надеяться на успех. Мы оба это понимали. Но Славка ничего не говорил мне, я тоже молчал. Выручить могли только наши «Жигули». Знал, что придется взять автомобиль, но не хотел пока об этом думать. И вот неожиданно настал день, когда пришлось на что-то решаться. Отказаться от машины значило отказаться от всего дела, струсить, отступить. Этого я не мог сделать!

Когда автобус подходил к остановке, я наклонился к Морозу:

— Поужинаешь, приходи в гараж.

В ответ Славка сильно пожал мое плечо.

Мама меня уже ждала с готовыми пельменями. Она знала, что сегодня я на заводе, а не в ПТУ, поэтому не мог поесть.

Пока я торопливо ел, она рассказала, что была в госпитале. Писем от отца больше не было, и он все еще числится в списке тяжелобольных.

— Мама, я схожу в гараж, поработаю?

— Неужели еще не наработался?

— Нет, мне нравится на заводе.

— Ну сходи, только очень не задерживайся, завтра ведь тебе рано вставать.

— Хорошо, мамочка.

Когда я прибежал в гараж, Славка был уже там. Он сидел на скамейке и что-то чертил палкой на земле.

— Соображаю, как лучше сделать антенну, — пояснил он.

Я открыл дверь. Ярко-оранжевые «Жигули» стали рыжими от скопившейся на них пыли. Машина нам мешала. Надо было ее выкатить. Я сел в кабину, поставил рычаг переключения скоростей в нейтральное положение. Вытянул ручку управления воздушной заслонкой и повернул ключ зажигания. Мотор завелся «с пол-оборота». Вот что значило «Жигули», не зря отец любил эту машину. Несколько раз газанул, включил сцепление и осторожно выполз на улицу. В гараже стало светло и просторно.

— Посмотри на мой первый опыт, — я показал Славке на искривленную трубку, из которой пытался согнуть кольцо.

После многочисленных уроков рабочего мастерства, которые нам преподавал Фролов, было смешно смотреть на «запоротую» заготовку.

— Как будто медведь ее гнул, — пошутил Мороз.

Теперь мы знали, как следует сгибать круглые детали. Я отыскал в углу гаража другую трубку. С одного конца мы заткнули ее пробкой, а в другой Славка насыпал песок. Потряс, постучал. Потом мы взяли ружейный шомпол с насадкой и стали трамбовать песок в трубке. Он уплотнился, подсыпали еще. Снова утрамбовали. Заткнули дырку пробкой и только тогда стали аккуратно сгибать заготовку по заранее приготовленному круглому шаблону. Работали осторожно. Вдруг что-то треснуло. Я вздрогнул, осмотрел металл. Все было в порядке.

— Может быть, тиски? — предположил Мороз.

— Наверное.

Антенна получилась очень удачной. Кольцо правильной формы очень походило на то, которое я видел на полицейской машине в детективном фильме. Славка приложил его к крыше «Жигулей».

— Солидно, сразу видно — спецмашина.

— Не годится, — я отобрал у него кольцо, — слишком бросается в глаза. Первый же гаишник остановит.

— Без антенны тоже нельзя. Иди посмотри, есть тут у меня идейка, — Славка указал на чертеж, который он начертил палкой возле гаража.

Я подошел. На земле был нарисован свадебный автомобиль. На его капоте сидела кукла, болтались воздушные шары, а на крыше красовались два больших обручальных кольца.

— Ну, Славка, ты гений, — я пришел в радостное возбуждение от его предложения.

Мороз предлагал замаскировать круглую антенну пеленгатора под обручальные кольца.

— Никому и в голову не придет, что это такое, — Славка был доволен своей находчивостью.

— Это что, — перебил я. — Свадебную машину не принято останавливать. Нарядимся, наденем белые рубашки с галстуками.

— Цветов навешаем, — подхватил Мороз.

— И поедем, ни один гаишник не привяжется.

Я покачал рукой багажник — стоял он крепко. Сюда можно было крепить диван, не то что антенну.

— Слава, а не будет мешать второе кольцо?

— Нет, мы его сделаем из дерева, покрасим, не отличишь от алюминиевого.

Мы тут же срезали подходящую ветку. Согнули ее, перевязали. Получилось аккуратное кольцо. Я нашел в хламе свои старые акварельные краски. Среди них была бронзовая. Мы покрасили оба кольца, деревянное и металлическое. Вышло очень нарядно. Поставили их на просушку.

— Дальше что будем делать? — Славка вопросительно посмотрел на меня.

— Надо придумать такое устройство, чтобы антенна могла вращаться вокруг своей оси.

— И чтобы управлять ею можно было, не выходя из машины.

Задача не из легких. Проще всего было бы просверлить крышу машины, пропустить через отверстие штырь, на него укрепить антенну. Но тогда автомобиль был бы испорчен.

— Вот что. Давай разделим нашу работу на несколько этапов, — предложил я. — Один прикрепит к антенне небольшую ось, другой прикрепит к багажнику втулку, куда эта ось вставится. А потом уже придумаем, как ею лучше управлять.

Через полчаса антенна стояла на крыше. Она свободно вращалась во все стороны, но для этого приходилось каждый раз выходить из машины. Тогда мне в голову пришла простая, но удачная мысль. На ось мы укрепили два колесика, намотали на них по шпагату. Славка забрался на заднее сиденье и потянул один шпагат, антенна начала поворачиваться влево. Потянул за другой — она закрутилась в противоположную сторону.

— Порядок! — обрадовался Славка.

— Эх, был бы сейчас пеленгатор, — вздохнул я.

— Ну и что бы ты стал с ним делать?

— Поехал куда глаза глядят.

Мне казалось, что стоит только собрать прибор, установить его в машину, выехать на любую загородную дорогу в окрестностях аэродрома и мы обязательно застукаем «короля».

— Как-то все получится на самом деле? Знаешь что, давай разобьем зону поиска на квадраты, — предложил Мороз, — и будем их прочесывать.

— Давай.

Я принес из машины «Атлас автомобильных дорог СССР», и мы расчертили территорию, которую собирались обследовать, на квадраты. Каждый — десять на десять километров.

— Много это или мало, как ты думаешь? — спросил я Славку.

— Как ни крути, сто квадратных километров каждый.

Да, квадратов было много, а времени мало. Откуда лучше начать? Если бы можно было поговорить с отцом!

Стемнело. Я поставил «Жигули» на место, и мы разошлись по домам…

Наутро вместе с первой сменой мы вошли в заготовительный цех. За каких-нибудь сорок минут расправились с остальными обрезками и чуть ли не наперегонки помчались в пропиточный цех. Там работали другие, незнакомые нам люди. Марья Ивановна должна была выйти в вечернюю смену. Но мы знали, что делать. Нашли мастера, назвали номер своего заказа, и он вручил нам готовую продукцию.

Все катушки были теперь темные, как копченая рыба. Остро пахли лаком, но зато были надежно защищены от сырости.

С драгоценными «копчеными рыбешками», как назвал их Славка, мы пошли в инструментальный к своему другу — Фролову. У него на верстаке собрали радиодетали, лицевую панель, словом, все, чем располагали.

— Дело движется к концу, скоро буду вас поздравлять, — Николай взял у Мороза схему, расставил все наше имущество в определенном порядке. — Вот так приблизительно должен выглядеть пеленгатор. Но сейчас детали ваши рассыпаны, а надо их соединить в конструкцию. Раньше их связывали проводами, а сейчас сажают на печатные платы. Видели, наверное?

Я неопределенно пожал плечами. Что такое печатная плата, я, честно говоря, не знал, хотя слова эти приходилось слышать от ребят и даже от Славки.

Николай понял, что надо более подробно рассказать о платах:

— Представьте себе, — он обращался только ко мне, — картонку. На ней полоски тонкой металлической фольги, вроде той, в которую заворачивают шоколад. Полоски бегут по картонке, перевиваются, образуют такой же рисунок, как и провода. К фольге подсоединяются радиодетали.

— Кажется, понял, — неуверенно начал я, — полоски заменяют провода.

— Совершенно верно, — кивнул Николай.

— Только не понятно, почему с фольгой легче работать, чем с проводами?

— Ну, как ты не понимаешь, Боря, — вмешался Славка, — провода надо долго паять, монтировать, а плата: раз — готово, раз — готово, — Мороз прихлопнул ладонь об ладонь.

— Ну, не совсем «раз», — возразил Фролов. — Сначала, действительно, нарубают панели из пластмассы, наносят на них тонкий слой фольги, потом накладывают на нее трафарет, опрыскивают из пульверизатора специальным защитным раствором. Потом обрабатывают пластинку в реактивах. Фольга растворяется, остается лишь в тех местах, где было нанесено защитное покрытие. Получаются те самые полоски фольги, которые заменяют провода, — печатная плата почти готова.

— И всего-то? — удивился я.

— Приблизительно. Есть, правда, много способов изготовления печатных плат — фотографический, офсетный, сеточный, но все они имеют одну цель: получить изделие, которое избавит радиомонтажника от пайки проводов, это две трети трудоемкости всего изделия.

— Вообще, ребята, в нашем деле — это революция, — продолжал Николай. — Платы делают автоматы за считанные минуты. Они, как фотография, никогда не ошибаются, значит, качество дают отличное.

— А вес?

— Про вес я и не говорю: печатные платы больше чем на половину легче, компактнее, не так боятся сырости и тряски. Вот что это за деталь!

Фролов задумался:

— Я это к тому говорю, что сейчас вам нужно решить, как связать все эти детали, — он показал на верстак, где красовались плоды нашей кипучей деятельности, — в схему пеленгатора. Будете вы спаивать их проводами или же захотите монтировать на печатной плате?

— А как лучше? — заволновался я.

— Конечно, печатная плата надежнее. Ее трудно сделать, зато потом она себя оправдает. Впрочем, если вы сумели сделать пресс-форму для панели, то плату сделать проще.

— Ну, тогда я за нее, а ты, Славка?

— Обеими руками «за», только с чего начать?

— Начните с трафарета. Есть у меня знакомый инженер, он поможет. Сейчас я вас к нему проведу, только руки вымою.

Николай вытащил из верстака кусок хозяйственного мыла и пошел к крану. Через минуту он примчался назад с намыленными руками:

— Боря, Денисов, иди к телефону!

Я вздрогнул. Что могло случиться?

Телефон стоял в кабинете начальника цеха, и к нему рабочих вызывали только в случае крайней нужды. Я побежал вслед за Николаем. Кабинет был пуст. Схватил трубку.

— Алло!

— Боря, — я узнал голос мамы, он был радостный, — приезжай к одиннадцати домой, разрешили свидание с папой.

— Еду.

Я забежал в цех, схватил пиджак.

— Славка, я в госпиталь, на свидание.

— Поздравляю, — обрадовался Славка, — постарайся узнать насчет «короля».

— Хорошо.

Дома мама была не одна. Вместе со своей подругой Татьяной Ивановной она суетилась на кухне, готовила любимый папин лимонный пирог. Я надел выходной костюм, почистил ботинки и сел на диван, поджав ноги. Просматривая газеты, старался выдумать хоть какое-нибудь занятие, чтобы унять волнение, спокойно дождаться, когда мы выйдем из дому. Подумал, что и мама затеяла пирог не потому, что он был нужен папе, а от радостного и тревожного нетерпения, охватившего ее так же, как и меня.

Завернув пирог в чистое махровое полотенце, аккуратно уложив его в сумку, мы наконец отправились в госпиталь. Татьяна Ивановна тоже пошла с нами. Я догадывался почему: мама боялась почувствовать себя плохо.

Поехали на такси. С тех пор, как поднялись цены, мы почти им не пользовались. Но сегодня был особенный день. Когда приехали, Татьяна Ивановна оставила водителю задаток и попросила, чтобы он нас обязательно дождался. Пришли в приемное отделение. Здесь мамина подруга осталась ждать, а мы в белых халатах в сопровождении медсестры пошли в хирургическое отделение.

Сердце билось все чаще и чаще, а когда мы подошли к двери, я почти задыхался от волнения.

В палате были три койки. Две пустые, на третьей лежал отец. Его голова и часть лица были забинтованы. Он был бледен, но улыбался.

— Гена, — мама рванулась к нему, но медсестра ее удержала.

— Пожалуйста, спокойнее.

Мама села на стул, я примостился на краешке кровати.

— Не волнуйтесь, все в порядке, — голос отца был слаб, — как вы там без меня?

— Все хорошо, папа, — я удивился будничности своих слов. Ничего не болит?

— Нет, Бориска.

— А мы тебе пирог принесли, еще теплый, — мама развернула сверток и положила на тарелку.

— Домом запахло, — улыбнулся отец.

— Как, сынок, учишься?

— Нормально. Ты лучше о себе расскажи, — маме не хотелось рассказывать отцу о том, что я ушел в ПТУ.

А зря. Как много интересного мог бы я рассказать ему. Он наверняка бы меня понял.

— Что обо мне, лечусь, иду на поправку.

Сейчас был самый удобный момент расспросить отца о «короле», о подробностях катастрофы. Эти сведения были необычайно ценны для нас с Морозом. Но я не мог вымолвить ни слова — боялся расстроить отца неприятными воспоминаниями. Маме тоже было бы тяжело говорить о пережитом.

Неожиданно отец сам заговорил об этом. Видно, ему не давала покоя мысль о «короле».

— Тут передали мне письмо от друзей-летунов, — он улыбнулся, — пишут, развлекал их разок «король эфира», — отец усмехнулся.

Мне было странно видеть, что он может с иронией говорить об этом негодяе.

— Почему же его не поймали, а, папа?

— Наверное, он адрес свой забыл оставить.

— Ну, хоть примерно известно, где он есть?

— Скорее всего в районе Волчьеважья.

— Хватит вам об этих глупостях разговаривать, — мама строго посмотрела на меня. — Ты лучше, Гена, скажи, что тебе принести вкусненького или, может быть, почитать?

Мама осеклась. Читать, наверное, отцу запрещалось, потому что его единственный глаз конечно же перенапрягался бы при этом. Отец понял ее замешательство.

— Ты мне принеси транзистор.

— Хорошо, дорогой.

Медсестра, которая все время стояла в отдалении, подошла к отцу, поправила подушку.

— Хватит на сегодня. Больной устал.

Мы поднялись.

— Папа, а на какой частоте работала ваша радиостанция?

— На обыкновенной, — пошутил отец. — Приходите почаще.

Мама поцеловала его.

— Конечно придем, как только разрешат, сразу же придем. Ты не беспокойся, если уж разрешили одно свидание, теперь мы будем приходить.

— До свидания, папа.

— Пока, Борька.

Из госпиталя мы вышли радостные. Мама приложила к глазам платок. Но это были уже совсем другие слезы.

Обедать я не пошел, отправился прямо на завод. Не спеша, спокойно и счастливо. Я вдруг начал все замечать вокруг себя. Предъявил пропуск в проходной. С удивлением заметил, что охранница — молодая девушка, а за барьером у нее спрятана книжка, которую она украдкой читает. И сам завод удивил своей широтой и размахом — настоящий дворец труда. Я словно первый раз прошел по его мраморным лестницам, по сверкающим эскалаторам, поднимавшим рабочих на верхние этажи.

Как здесь было красиво и величественно. Вошел в зал главного конвейера и остановился пораженный. Не тем, что увидел, а тем, что не замечал этого раньше. Длинный, как стадион, цех вспыхивал тысячами цветных экранов, технологических зеркал. Как на первомайской демонстрации, со всех сторон неслось веселое разноголосье — это рабочие проверяли звук.

Но самое дивное, конечно же, «Радуги». Как ребятишки на детском празднике в центральном парке, они катались на качелях — плыли под потолком, подхваченные стальными держателями, бежали бесконечной вереницей друг за дружкой по полотну конвейера, сбивались шумными кучками, галдели динамиками на приемке.

Телевизоров было много. И каждый из них вскоре должен был попасть в такую же семью, как наша, принести людям столько же радости, сколько он принес нам.

Я вспомнил одно из первых кинопутешествий, в которое меня увлек цветной экран: горы, сочная зеленая трава, ручей. В его голубых холодных струях играли красными плавниками рыбы, и каждый камешек на дне был виден как живой!

Фабрика радости — мой завод вдруг открылся мне. Я был рад, что пришел именно сюда, и горд, что буду работать здесь, с этими людьми, с Николаем Фроловым. Но сначала рассчитаюсь с «королем».

Славку я нашел в инструментальном у Николая.

— Видал?! — Он протянул мне пластмассовые пластинки с замысловатым узором и крупными точками.

— Печатные платы?

— Так.

— Ну, ты молодец, Славка. Расскажи, как было дело?

— А, мелочи, — отмахнулся Мороз. — Лучше ты расскажи, как отец?

— Отец хорошо. Поговорили немного, потом медсестра нас выгнала.

— Всех выгоняют, — заявил Славка авторитетно, — пока человек совсем не поправится, будут за каждым шагом следить. А как дядя Гена из себя?

— Бледный, голова забинтована, но шутит. Улыбался даже.

— Удалось что-нибудь узнать?

— Немного, я же тебе говорю, мы едва поговорили. Тут надо хорошо поразмыслить, — я отвел Славку в сторону. — Отец получил письмо от друзей. Они пишут, что один раз ловили «короля». Отец считает, что он живет в районе Волчьеважья.

Славка вытащил из бумажника сложенную карту области, с которой не расставался. Даже в автобусе он доставал ее и разглядывал, изучая незнакомые названия.

— Вот эта деревня, — Славка ткнул пальцем в квадрат сорок один.

Мы склонились над ним. Место было глухое. Далеко от районного центра и железной дороги. Здесь проходило только одно шоссе, помеченное как имеющее покрытие. Остальные дороги были, по-видимому, грунтовыми. Голубые черточки на темно-зеленом фоне говорили о том, что здесь много болот.

— Здесь бы лучше на вездеходе, чем на «Жигулях», — вздохнул Мороз.

— Это уже моя забота, — ответил я, хотя не был особенно уверен в своем водительском искусстве. — Главное сейчас пеленгатор.

— На какой частоте работал «король»? — не унимался Мороз.

— Я так понял, что на стандартной частоте, отец сказал: «На обыкновенной».

— Ясно.

Мы помолчали. Я с любопытством рассматривал Славкины изделия. Еще месяц назад я не поверил бы, что мы сможем сделать такую замечательную вещь. Надо же, сделали. Не без помощи Фролова, конечно.

— Расскажи, как ты их сделал?

— Очень просто. Пошли мы в КБ, значит конструкторское бюро. Там знакомый Николая, инженер один, взял какие-то схемы, штук пять. Из них сделал нашу, шестую. Обвел тушью, вырезали трафарет. Потом Николай отвел меня к изготовителю печатных схем. Накатали на пластмассовые пластинки фольгу. Побрызгали из пульверизатора. Потом в раствор какой-то. Вот плата и готова.

Здоров! Все еще не верилось, что мы так далеко продвинулись в создании пеленгатора. Ведь теперь можно было навешивать на эти платы наши детали, то есть делать свою работу, которой мы учились в ПТУ.

— Первая смена уже закончилась. Николай ушел. Все жалел, что не узнал, как ты сходил к отцу. Хороший он человек.

— Отличный! — Я придал своему голосу напускную солидность, чтобы не выдать наполнившее душу чувство благодарности к Николаю. Он стал мне настоящим другом, почти таким же, как Славка.

— Придется самим попробовать, — я без особой уверенности взялся за печатную плату.

Какую деталь куда ставить? Схема мало что говорила. В училище мы пока проходили только общие вопросы. А монтаж незнакомого прибора по схеме хотя и был нашей специальностью, но до него мы еще не успели дойти. Славка разбирался в этом лучше меня, но и он не решался начать работу: боялся испортить платы. Мы и так и этак складывали детали.

— Знаешь что, пошли в сборочный цех, — предложил я, поняв, что мы попусту теряем время.

— Детали возьмем с собой?

— Конечно, может быть, там и соберем.

Сложили в свою картонную коробку и пошли на главный конвейер. Славка вдруг остановился:

— Не пойдет.

— Что «не пойдет»?

— Дело.

— Это почему?

— Ну, соберем мы печатные платы, а дальше что? Надо же их в какой-то корпус поместить, прикрепить к чему-то. А то так и будем носить пеленгатор россыпью в картонных коробках.

Славка был прав. У нас был полный набор радиодеталей, включая шкалу со стрелкой, были печатные платы, была прекрасная лицевая панель с фирменным знаком, а вот корпуса, действительно, не было. Все наше хозяйство словно дом с окнами, полом и мебелью, только без стен, курьез!

— Пойдем тогда в слесарно-сборочный цех, — предложил я.

— Пошли.

Это был цех, где только-только начиналась сборка цветного телевизора. В самом начале пролета мы увидели конвейерную ленту, выползавшую откуда-то из стены. На ней стояли деревянные, гладко отполированные ящики — корпуса будущих «Радуг». Какие же они были простые — полированные тумбочки без дна и покрышки, как пустые коробки, которые фокусник показывает зрителям перед началом представления. Не верилось, что эти четыре доски станут скоро одним из сложнейших приборов нашего времени — цветным телевизором.

— Нам бы такой корпус, — протянул Славка восхищенно.

Я мысленно наложил на такую коробку только размером поменьше нашу панель. Было сверхшикарно.

— Вы что тут делаете, ребята? — к нам подошел мастер.

Теперь я мог спорить, что это был именно мастер. Мы научились их безошибочно определять среди рабочих. Они не выделялись ни одеждой, ни чем-то другим, и все-таки мы их безошибочно находили в самом людном цехе. Почему? Скорее всего по неторопливому, начальственному поведению.

— Извините, вы мастер? — спросил я.

— Мастер. А вы кто такие?

— Учащиеся шестьдесят восьмого ПТУ из технического кружка. Разрешите нам посмотреть на конвейер?

— Меня зовут Владимир Львович, — тон нашего собеседника вдруг переменился. — Сам заканчивал это училище. Да, было время! — вздохнул он. — Пойдемте, покажу вам, как наши слесари-сборщики работают. Понравится, приходите к нам в штат.

Владимир Львович повел нас вдоль конвейера, где сидели расторопные ребята — молодые слесари-сборщики. Четко, быстро они делали операции. Конвейер, словно ждавший, когда они закончат, проползал вперед и замирал, подавая им новое изделие.

Раньше я думал, что он вообще не останавливается. Идет себе с определенной скоростью мимо рабочих, а они на ходу навешивают каждый свои детали. Но выяснилось, что конвейер идет, как трамвай, с остановками. Пока он стоит — делается работа. За несколько секунд перед тем как «трамвай» тронется, вспыхивает красный фонарь: внимание: будьте осторожны, скорее заканчивайте операцию. И опять конвейер делает короткую пробежку. Перед каждым слесарем-сборщиком оказывается новый корпус телевизора.

Мы остановились около рыжеволосого крепкого парня, похожего на Славку. Здесь было самое начало сборки. Парень ловко выхватил из ящика никелированную полоску, уверенный, точно рассчитанный удар — и она прикреплена к панели «Радуги».

Владимир Львович слегка подтолкнул меня в спину. Мы прошли несколько шагов к следующему рабочему месту. Слесарь-сборщик взял в руки что-то похожее на пистолет без дула, приложил его к полоске тонкой латунной фольги, нажал курок — раздался выстрел. Мы от неожиданности вздрогнули. Рука сборщика переместилась чуть дальше.

И снова — бабах! Теперь мы этого ожидали и не испугались. После каждого выстрела металлическая лента словно приваривалась к внутренней поверхности корпуса.

— Что это за штука? — спросил Мороз.

— Можешь посмотреть, — мастер протянул Славке такую же штуку, — она называется пневматический пистолет, а стреляет вот такими скрепками.

Владимир Львович открыл «затвор» пистолета и показал нам целую обойму П-образных скобок.

Пистолет вгоняет эту двойную скобку в дерево, и ленту уже не оторвать, — объяснил мастер.

— А зачем здесь эта лента? — заинтересовался я.

— Она как бы опутывает телевизор внутри и соединяет все блоки.

— Слышь, Боря, — Славка толкнул меня в бок, — надо такое заземление сделать в пеленгаторе.

Зажглась красная лампа. Мы отстранились от конвейера. И вовремя. Он вздрогнул и поехал дальше. И мы зашагали за ним вслед.

— Знаете, что это такое? — спросил Владимир Львович.

Еще бы не знать! Это были динамики, «громкоговорители» телевизора. Один большой, размером с тарелку, на него я не обратил внимания. Зато второй — маленький и аккуратный. Он был как раз для нашего пеленгатора. Я увидел, как загорелись глаза у Славки. Пожилой рабочий, видимо, ветеран цеха, левой рукой брал динамик, а правой приставлял к нему автоматическую отвертку. Ж-жик, — и она мигом загоняла шуруп, плотно прижимая динамик к корпусу. Операция была не сложной, но мы никак не могли уйти отсюда.

Миниатюрные динамики заворожили нас.

— Владимир Львович, — решился все-таки я, — а брак здесь бывает?

— Иногда происходит, к сожалению.

— И динамики ломаются?

— Вон вы к чему клоните. Что, динамик нужен?

— Еще как, — вздохнул Славка.

— Ладно, подберем что-нибудь из брака.

— Но так, чтобы работал, — с надеждой попросил я.

— Посмотрим, посмотрим, для родного ПТУ неужели не найдем динамик? — пошутил мастер. — Не тревожьтесь.

Следующая операция была, по-моему, самой ответственной. Я с интересом смотрел, как слесарь-сборщик почти нежно, едва дотрагиваясь, брал кинескоп и вставлял его в корпус. И сразу деревянный ящик преображался в телевизор. Не было в нем еще очень многих вещей, но выглядел он уже внушительно. Матовый экран четко выделялся на фоне полированного дерева. Поблескивал никель отделки.

— Ни дать ни взять «Радуга», — восхитился Славка.

— Далеко ему еще до «Радуги». В таком виде мы передаем телевизор соседнему цеху, — пояснил Владимир Львович.

— А там что, уже не будет слесарно-сборочных работ?

— Практически нет, все делают наши ребята, — мастер с гордостью осмотрел своих рабочих. — Ну как, понравилось?

— Очень понравилось, — расплылся Славка, — особенно там, где динамики устанавливают.

— Помню, помню, — успокоил нас Владимир Львович. — Пойдемте ко мне в конторку.

Там он порылся в столе и вручил нам громкоговоритель, точно такой, как мы видели в цехе.

— Пойдет?

Славка покрутил его перед носом, пошутил:

— Малость резьба сорвана. Да ничего, доброму вору все в пору.

— Ляпнул тоже, — не выдержал я. — Мы не воры, а изобретатели.

— Что же вы изобретаете?

Я в сотый раз повторил рассказ о спортивно-технической игре «Охота на лис», о том, что нам уже удалось сделать, что нет.

— Вот корпуса нет, — вздохнул Славка. — У вас случайно корпуса не ломаются?

— Видите ли, ребята, завод делает десятки и сотни тысяч телевизоров. Тут всего не предусмотришь. Бывает, проглядел кто-то. Упал аппарат или стукнулся обо что-то — корпус поврежден. Его в таком виде потребителю не предложишь. Для нас это конечно чрезвычайная неприятность, стараемся ее не допускать. Но при массовом производстве это почти неизбежно. Действительно, брак бывает. Может быть, что-то для вас найдется, но не уверен. Сходите к столяру на всякий случай, на участок ремонта корпусов. Может быть, вам повезет.

— Спасибо!

Мы забрали столь нужный нам динамик и пошли искать столяра.

Если бы он не отказался нам помочь, уже очень скоро мы держали бы в руках почти готовый пеленгатор. Пожалуй, так я еще не волновался за нашу работу.

— Слава, что, если столяр согласится?

— Тогда лафа! Хоть сегодня выезжай на охоту.

— Ты уж постарайся, убеди, — я почему-то потерял уверенность в себе.

Настырный Мороз, казалось мне, найдет общий язык со столяром. Человек этой профессии обязательно должен быть бородатым, в кирзовых сапогах, с топором в руках. Эта глупая мысль не отставала.

Когда мы вошли в столярный цех, я увидел пожилого мужчину с умным, чуть грустным лицом, в сером костюме, в каком все ходят на работу. Он помешивал чай в стакане.

— Извините, вы не знаете, где найти столяра? — спросил я, озираясь по сторонам.

— Я и есть столяр.

Видно, на моем лице отразилось такое недоумение, что человек улыбнулся:

— Не похож, что ли, на столяра?

— Нет, — откровенно ответил я.

— На кого же тогда смахиваю?

— На бригадира или на мастера.

— Насмешил, паря. Чего тебе надо?

Бойкий и насмешливый столяр лишил меня уверенности в успехе.

«Ни за что не поможет», — подумал я с огорчением.

Славка попытался исправить положение:

— Мы к вам из ПТУ.

— Какого такого ПТУ?

— Из профессионально-технического училища, — пояснил я.

— А, ремесло, стало быть?

— Вот-вот, ремесло, — поддакнул Славка.

— Ну и что же, — уставился на нас дядя, — я же не мастер, рабочий я.

— Мы знаем. Вот мы к вам и пришли по рабочему вопросу, — Славка уселся на доски, закинул ногу на ногу.

— Вот так штука, — удивился рабочий, — ну, давай выкладывай.

— Мы, дядя, диплом пишем по телевизионному делу.

Что за чепуху несет Славка — все испортит! Я с ужасом смотрел на его невозмутимую физиономию. Какой диплом! Какое телевизионное дело? Но, как ни странно, столяр заинтересовался.

— Каким боком ваш диплом на меня выходит?

— Нас просили записать ваши воспоминания об истории столярной профессии.

— Вот оно что. А откуда дознались, что я старый столяр?

— Чего дознаваться, тут вас всякий знает.

— Что правда, то правда, — согласился он, но при этом его борода неопределенного цвета шевельнулась, скрывая улыбку.

«Дядька-то вроде с чувством юмора», — подумал я.

Славка между тем достал толстую записную книжку и приготовился писать.

— Ну, что тебе рассказать-то? Звать меня Василий Иванович, — столяр прихлебнул чай из стакана, прикусил кусок сахара, — я, считай, сызмальства по столярной части пошел. А мой дедушка ходил со своим дядей по домам — кому стул починит, кому шкаф. Его дядя работу свою уважал. Бывало, говорят ему: «Эй, столяр». А он ответит: «Не столяр, стольник». Был такой высокий чин при царе. Стольник ему на трапезах прислуживал и государственную службу нес. Люди смеются, а он поясняет: «Столяр — это кто стол ломает, а я чиню, значит, особа важная». Шутник был. Не злой человек. Мастер-то какой!

Василий Иванович прищелкнул языком. Это выражало высшую похвалу.

— Незадолго до революции это было. Зайдут в богатый дом, а там на резном буфете красного дерева фигурка обломана. Подойдет он, пальцами ее всю ощупает, назовет цену работы и уходит. Ни мерку не снимет, ни рисунок не начертит. Дома в столярке, деталь вырежет, обработает. На другой день придут. Приложат ее к буфету — приляжет она как влитая. Знал свое дело дядя Егорий. А сколько роялей всяких, клавесинов переделал?! Я уж про столы и стулья не говорю. Научился дед у него понимать и чувствовать дерево. Это вам не металл, не пластмасса. Дерево — оно живое, — Василий Иванович многозначительно посмотрел на нас, — как ты или я дышит и пьет. Радуется и кручинится. Был, скажем, сучок в доске, смотришь, как пошли древесные волокна, гладишь их по шерстке, а как против — так деталь запорота.

— Дядя Вася, а инструмент тогда какой был? — спросил вдруг Славка.

По-моему, он слушал старого рабочего с неменьшим интересом, чем я.

— Инструментом хитрым никаким не пользовались — пила, стамеска, нож да молоток, вот, считай, все наше вооружение. Это сейчас у меня чего хочешь найдешь, — Василий Иванович указал на развешанные по стене «средства механизации», — тут у меня и дрели электрические, и рубанок, и пневматическая «шлифовка». Ничего ручного не осталось. Но не по душе мне они — скребут, пищат, воют. Шума от них много, а духа настоящего, столярного нет. Знаешь, паренек, как тебя?

— Борис.

— Знаешь, Боря, как весной стружка из-под рубанка пахнет? А эти, — старик кивнул на электрический инструмент, — так дерево порют — только дым коромыслом. Больше гарью пахнет, чем смолой.

— Зато быстрее получается, — заметил Мороз.

— Быстрее — это вам, молодым, хорошо. «Давай, давай», — передразнил столяр, — а нам, старикам, не быстрее, а милее надобно.

— Ну и жизнь пошла, — он хлопнул себя по колену. — Чего только не переделал на своем веку. А теперь вот цветные телевизоры чиню — потеха! Чаю хотите, ребята?

— Нет, спасибо, — Мороз закрыл блокнот. — У нас другая просьба, Василий Иванович, — Славка достал из коробки лицевую панель пеленгатора. — Вы нам дощечку не подберете вот на такой прибор?

— Куда он вам?

— Да для кружка, — бросил Славка с полным безразличием.

— Отчего не найти. Люди мы на это добро не бедные.

Столяр притащил несколько битых полированных досок.

— Годится?

— В самый раз.

— Отпилить-то сами сумеете?

— Сумеем, — Славка уверенно взял доски. — У нас там ножовки есть по железу, с мелким зубом.

— Давай сюда, — столяр вдруг отобрал у Славки заветные доски, — все равно запорешь.

Из инструментального шкафа он достал свою, особую столярную ножовку.

— Отпилить так надо, чтобы кромка с кромкой как родные сошлись. Придется самому мне обрезать.

— Что же вы думаете, мы доску не в состоянии перепилить? — обиделся Славка.

— Так и думаю, как ты говоришь.

— Давайте попробуем на спор.

— На что с тобой спорить, ремесло, — засмеялся столяр, — на блокнот твой, так он тебе самому нужен.

— На часы спорим? — Славка снял с руки свой «будильник», его единственным украшением был посеребренный браслет.

— Знатные часы, — Василий Иванович вытащил из пиджака карманные часы и положил рядом со Славкиными.

Мороз положил полированную доску на верстак, провел по угольнику поперечную черту, наметился, сделал первый запил. И заработал ножовкой, сжимая ручку так, что косточка на пальцах побелела.

Я стоял за его спиной. Ниточка распила шла точно по черте карандаша. Ну и Мороз!

Он допилил до конца, сдул на пол опилки и протянул мне обрезок. Еще несколько минут, и обе заготовки были у меня в руках. Я не сомневался, что обрезал он их точно. Но вот Василий Иванович сложил обе доски, и мы увидели щель. Сквозь нее была видна белая древесина.

— Промашка вышла, — Василий Иванович забрал у Славки пилу и стал резать сам. Безо всякой предварительной разметки. Надо сказать, что пилил он наискосок так, чтобы углы досок сошлись «вглухую», как на корпусе телевизора. Столяр работал безо всякого напряжения. Пила ходила в его руках легко и свободно.

— Готово. На, примерь, — он вручил Славке обе доски.

Мы их сложили.

— Ну и чудеса, — не удержался я от восклицания.

Обе грани совпали так, словно были цельным куском. Василий Иванович взял свои часы. Славкины остались лежать.

— Забери-ка, паренек, свои часы да больше не спорь. Запомни, один из спорящих — дурак, это вроде как ты, другой — плут, это стало быть я. Но я плутом быть не желаю. Забери часы.

— Не возьму, — заупрямился Мороз, — проиграл так проиграл.

— Возьми, возьми, парень, не серди, — нахмурился столяр.

Славка нехотя взял «Маяк», надел на руку.

— Ты не серчай, попилишь с мое, может, у тебя еще лучше выйдет. А спорить тебе на будущее не советую.

— Дядя Вася, вы не отрежете нам еще досочки по размеру панели? — я подсунул рабочему маску пеленгатора.

Василий Иванович подкинул ее на руке, приложил к доске раз-другой, пометил карандашом. Весело забегала ножовка, и через несколько минут корпус «Эхо» был готов. Мы сложили четыре стенки, приставили крышку, наконец, поставили на место панель.

— Ура! — Заорал вдруг Славка так, что Василий Иванович шарахнулся от него в сторону и перекрестился:

— Ты что, осатанел?

— Ура! — Снова завопил Мороз и я вместе с ним. — Качать его.

Мы бросились к дяде Васе, ухватили его, но он выскользнул и шмыгнул за верстак.

— Угомонитесь, окаянные! — взмолился он. — Чего орете? Дело-то еще не закончено.

Он забрал у нас доски, промазал их столярным клеем и поставил в зажим сушиться.

— Отвлекся я тут с вами, надо своим делом заняться.

Мы со Славкой уселись на досках, а столяр принялся за дело. Как раз в это время к нему из цеха поступило несколько поврежденных корпусов телевизора «Радуга». Мы осмотрели задиры.

— По-моему, здесь ничего не сделаешь, — сказал я с сомнением.

— Не скажи, дело наше привычное, помогите-ка, ребята.

Вместе мы расставили корпуса так, чтобы до поврежденных мест можно было легко добраться. Потом столяр дал нам лак и мы осторожно залили поврежденную полировку.

— Пускай себе сохнет.

Василий Иванович словно забыл о только что полученных корпусах. Теперь его внимание полностью переключилось на штабель ранее залитых и уже подсохших корпусов. Некоторые из них были начинены деталями, значит, полировку испортили по неосторожности свои же сборщики.

— Выручаете бракоделов? — нахмурился Славка.

— Такая наша работа, — невозмутимо ответил столяр.

Мы сняли три верхних корпуса, поставили их на верстак.

— Ну, что, ребята, осваивать полировку желаете? Может, и свой приборчик когда подновите.

— Желаем, — хором ответили мы со Славкой.

— Ну, тогда делай, как я.

Василий Иванович взял в руки механическую шлифовалку. Она представляла собой небольшой алюминиевый блок, из которого торчала короткая металлическая ось. На нее был насажен войлочный валик, вроде тех, что мы видели раньше на участке, где полировались пластмасса и металл, только этот был размером с чайную розетку, а те — с колесо автомобиля.

Василий Иванович включил машинку. Она быстро закрутилась. Столяр поднес ее к поверхности корпуса, залитого шероховатым тусклым лаком, принялся осторожно «драить» изделие.

Мы со Славкой взяли свободные машинки, благо в вечернюю смену на участке никого не было, и стали в точности повторять действия старого рабочего. Дело заспорилось. Скоро все три корпуса сверкали так, что даже самый придирчивый глаз был бы не в состоянии обнаружить недавний дефект.

— Классная работа! — Славка довольно погладил блестящую полированную крышку корпуса, который только что обработал.

— Гречневая каша сама себя хвалит, так, что ли? — усмехнулся Василий Иванович.

В это время из цеха поступило еще два бракованных корпуса. Из одного даже торчали клочья древесины.

— Неужели такой можно отремонтировать? — Я с сомнением потрогал поврежденную стенку.

— Наше дело такое.

Столяр вырезал острым ножом поврежденный участок, тщательно соскоблил старую фанеровку. Потом достал из верстака шпон — тонкую полоску орехового дерева, походящую на кусочек расслоившейся от сырости или от удара фанеры. Из шпона он вырезал заплатку, в точности повторяющую очертания поврежденного участка. Намазал ее клеем, приложил к корпусу, а потом поставил под пресс.

— Нехай подсохнет, — пояснил он.

— А что потом? — поинтересовался Мороз.

— То же самое, что и раньше. Зальем лаком, отполируем.

— Так заметно будет, некрасиво, — не поверил я.

— Зря, что ли, я с ним вожусь? — столяр подвел меня к корпусу, стоящему особняком. — Как, нравится он тебе?

Чувствуя подвох, я со всех сторон осмотрел его.

— Ну, как?

— Все в порядке.

— Купил бы такой телевизор?

Конечно, купил бы.

— А если я скажу, что здесь такой же клок был вырван?

— Не может быть?! Я снова полез осматривать корпус, но опять ничего не увидел.

— Не веришь?

— Не верю.

— Спорить со мной будешь, как твой друг, или как?

Я подумал:

— Спорить не буду.

— То-то же, смотри сюда, — Василий Иванович протянул мне увеличительное стекло.

И только тогда, да еще под сильным светом я увидел, что структура древесины, ее волокна в одном месте слегка не стыкуются. Очевидно, здесь стояла такая же заплата, как на том корпусе, который только что залатал столяр.

— Вот это класс! — Не удержался от восхищенного восклицания Мороз, я тоже был изумлен столь тщательной реставрацией корпуса «Радуги».

Что только не сделают человеческие руки, если есть в них сноровка и любовь к своему делу. Мне очень захотелось вот так же освоить свое радиомонтажное дело, как Василий Иванович столярное мастерство. Получится ли? И понял, что получится. Добьюсь.

Дядя Вася взглянул на часы:

— Можете забирать свой корпус, только поосторожнее. Ему бы еще посохнуть не мешало.

Я освободил изделие от пресса, провел руками по полированной стене. Поднял над головой, показал Славке.

— Шик, блеск!

Славке тоже не терпелось взять в руки отделанную под орех вещь.

Мы поблагодарили Василия Ивановича за помощь и пошли к себе в инструментальный. За это время он стал нашим вторым домом. Мы приходили сюда, открывали верстак Николая, и никто не смотрел на нас странными глазами, дескать, что это ребята шарят по чужим ящикам. Мы привыкли к людям, они к нам.

Но сегодня рабочие второй смены смотрели на нас с явным интересом. Мы шли едва ли не торжественно. Я победоносно нес корпус прибора. Славка сияющий и возбужденный шествовал рядом.

Нас окружили слесари. Сосед Николая, обычно неразговорчивей, Петрович, собственноручно подсоединил нарядную красную панель к полированному корпусу, не пожалел своего «фирменного» крепежа. И сразу пеленгатор принял завершенный вид.

— Не думал, что у вас что-нибудь получится, — признался он.

— А я как посмотрел на них, сразу тебе сказал: пацаны-работяги, — перебил Петровича мастер участка, — помнишь?

— Помню, — кивнул Петрович.

Услышать от мастера, что ты — работяга, было большой честью.

— Эх, жаль Николая нет, — вздохнул Мороз.

Да, как бы нам хотелось, чтобы Фролов был здесь. Откровенно говоря, мы и сами не думали, что у нас может получиться такая профессиональная вещь. Пеленгатор был красив, эффектен. Яркая красная панель удачно сочеталась с полированной поверхностью корпуса, сделанной под ценные породы дерева. «Эхо» не стыдно было представлять на любой выставке.

Уже не надо было напрягать фантазию, чтобы представить себе прибор стоящим на сиденье автомобиля, готовым к «бою». Вот он перед нами. Правда, с ним еще надо было повозиться. Пеленгатор предстояло начинить печатными платами, радиодеталями — конденсаторами, катушками, транзисторами, наладить его, отрегулировать. С чего лучше начать?

— Петрович, платы как монтировать?

Я специально обратился к нему, обычно он отмалчивался, уходил к своему верстаку. Но теперь вокруг нас была целая группа рабочих. И правда, вопрос не остался без ответа. Петровичу даже не дали слово сказать. Нам все растолковали, показали, даже, наверное, сделали бы, но мы со Славкой побоялись принять такую помощь. Мастер и так нетерпеливо поглядывал на часы — слесарям пора было разойтись по рабочим местам.

Когда, наконец, мы остались одни, Славка обнял меня за плечи, и мы долго любовались пеленгатором. Молчали. Теперь все ясно. Каждая его черточка нам дорога и знакома. Она означала пот и мозоли, радость созидания, с которой мы познакомились неожиданно и близко.

— Ну, что, Боря, начнем?

— Давай.

Мы распределили работу. Славка вырезал из железной полосы уголки крепления, а я пошел нарезать в них резьбу и сверлить под шурупы. Эта слесарная работа была не сложная, но требовала внимания. Сначала предстояло тонким сверлом просверлить в металле отверстия. Сверлильный станок был как раз свободен. Я повернул кольцо держателя, который все называют патроном. Раздвинулись стальные губки, я вставил в них сверло и прочно зажал его. Включил станок. Он протяжно заверещал. Закрутилось сверло. Но оно встало косо и, вместо того чтобы крутиться, выделывало замысловатые пируэты. Я подвел его к заготовке, но никак не мог попасть в намеченную точку. Пришлось остановить станок. На этот раз я закрепил сверло более тщательно, но оно опять не хотело слушаться. Вдруг мне показалось, что за моей спиной кто-то стоит. Я повернул голову.

— Давай-ка помогу, — Петрович склонился над станком. — Видишь, сверло у тебя все время в одну сторону норовит уйти. Почему? — и сам себе ответил. — Потому что кривое.

— У меня другого нет.

— Сейчас приспособимся, — слесарь наметился и слегка стукнул молотком по сверлу. Оно чуть разогнулось. Пустил мотор — «бой» сразу исчез.

— Ну, вот теперь можешь работать.

Я налег на рычаг. Полезла витиеватая стружка.

— Порядок, спасибо!

— На здоровье, — Петрович дружески ударил меня по плечу. Надо же, такой нелюдимый человек, а сам подошел, помог, никто не тянул его. Я знал, что в цехе не очень любили этого молчуна, считали замкнутым, «себе на уме». Нам он никогда не мешал, но обратиться к нему за помощью мы не решались. А тут сам проявил заботу, с чего это? Я задумался. Если бы мы здесь болтались без дела, стал бы он с нами разговаривать? Конечно, нет. Значит, зауважал за наш труд. Видит ведь, что мы тут от темна до темна пропадаем. Почему тогда раньше не подошел? Мы не первый день бок о бок работаем. Нет, не в этом дело. Увидел он пеленгатор, признал равных себе. Мы как-никак пацаны, а такую штуку сделали. Значит, не трепачи, кое-что можем. Я почувствовал уважение к себе, спокойную уверенность в том, что в жизни не пропаду и лишним человеком не буду.

Просверлив все уголки и полоски, я собрал и потащил их к тискам. Теперь нужно было нарезать в них резьбу. Нашел подходящий метчик — подобие стальных винтов с острыми гранями. Их было три. Один, туповатый слегка, продавливал в металле нитки резьбы. Другой, острее, делал более глубокие и резкие нарезы, а третий заканчивал обработку. Всеми метчиками по очереди я прогнал резьбу и подтолкнул пластинки Славке:

— Получай.

— Вовремя, — Мороз сгреб их и принялся крепить в корпус пеленгатора к тем держателям, которые он успел привинтить.

Радостно было наблюдать, как прибор на глазах начал обрастать хитроумной начинкой. Даже не верилось, что мы сами сделали такую сложную и красивую вещь. Теперь, когда слесарные работы закончились, надо было спаять, собрать в завершенную схему печатные платы, все наши радиодетали, одним словом, закончить монтаж прибора. Для этого нужны были жгуты — пучки проводов, которые связали бы отдельные части пеленгатора, как мосты соединяют город, выросший на островах. Мы уже порядком устали и при других обстоятельствах конечно оставили бы работу. Но пеленгатор был почти готов. К тому же время, предоставленное Харитоновым, подходило к концу. Завтра надо было возвращаться на занятия в ПТУ. Поэтому, вместо того чтобы идти домой, мы пошли на участок изготовления жгутов. По дороге остановились у автомата с газированной водой. Пить ее можно было бесплатно, но она была без сиропа. Славка нацедил два стакана, достал из кармана дорожный сахар в голубой бумажке, посластил газировку, получилось очень вкусно.

— Ты находчивый человек, Слава, — я с удовольствием отхлебывал из стакана его импровизированный коктейль. — Не скажешь ли, где взять жгуты?

Но Мороз не был расположен к шуткам.

— Знаешь, Боря, сейчас что хочешь отдал бы за готовый пеленгатор.

Я понимал его. Мое нетерпение тоже достигло предела, но я, оказывается, лучше владел собой. Следовало поддержать друга:

— Неужели пучок проводов нас затормозит?

— Не затормозит, конечно, но все из рук валится, даже зло берет, — вспылил Славка, — машина стоит наготове, антенну сделали, сам прибор перед нами, а мелочи держат. Я еще чего боюсь — вот-вот дожди пойдут, разве проедем мы на «Жигулях» по тем дорогам?

Признаться, и меня беспокоила эта мысль. Погода стояла тихая и солнечная. Дороги в области были сухие, хорошо накатанные. Даже по полю можно ехать безбоязненно. Но каждое утро я с тревогой выглядывал в окно: не пошли ли дожди? За один день квадрат сорок один мог превратиться в непроходимое болото. Да, я беспокоился не меньше Славки и устал не меньше его, но готов был трудиться до победного конца, а Славка переутомился, что ли? Как вернуть ему желание работать? Что, если?..

— Дороги, говоришь, размокнут?

Я развернул свою карту, точно такую же, как Славкина:

— Ты не смотрел, обходных путей нет?

Отверткой я водил по ниточкам шоссе, по перекресткам, изображая усиленные поиски, хотя мне было хорошо известно, что только одна надежная дорога ведет в Волчьеважье. Мороз поддался на уловку. Забыв про свою апатию, он вместе со мной «проигрывал» разные варианты проезда.

— По этой не хочешь? — Он указал на крупное шоссе, обозначенное как дорога республиканского значения.

— Нет, здесь пикет ГАИ. Мы с отцом сколько раз ездили, столько нас и останавливали, проверяли документы.

— Да, не пойдет, — Славка снова сосредоточенно искал обходной путь. — Может быть, свадебную машину не остановит?

— Кто знает?!

Постепенно к Морозу возвращался прежний азарт и жажда деятельности.

— Что, если достать для вашей машины вездеходовские колеса? Вот с таким протектором, — он изобразил на пальцах шип размером с тракторный.

— Ты знаешь, где можно достать такие колеса?

— Кажется, знаю.

— С ними бы мы могли ехать, как на танке.

— Будет танк, — хорошее настроение определенно вернулось к Морозу. Пора возвращаться к более будничным делам.

— Так что, Славка, жгуты осилим?

— Запросто.

Мороз подхватил пеленгатор, и мы двинулись дальше.

На участке изготовления жгутов конвейера не было. Рабочие сидели за монтажными столами с уже знакомой нам вытяжкой и беседовали, на плите стоял никелированный чайник. Возле батареи виднелись домашние туфли, а на подоконнике лежали сетки с продуктами, — видимо, в обеденный перерыв женщины успели сбегать в магазин или запаслись продуктами в столовой, где часто торговали полуфабрикатами. Обстановка на участке была вроде бы домашней. Только приглядевшись к тому, что выделывали руки работниц, можно было понять, что дело здесь идет как положено.

Ловкие руки брали провода, резали, перевивали, скручивали, и все это почти не глядя. На участке даже стояла собственная «Радуга», так что при желании работницы могли посмотреть любую передачу на цветном экране.

На нас особенного внимания никто не обратил. Славка пошел договариваться с мастером, а я прикидывал, где бы нам лучше примоститься, если не прогонят. За одним из столов пустовало несколько рабочих мест, вот бы вклиниться!

Вернулся Славка.

— Пошли!

— Не хочешь туда? — я указал на приглянувшееся местечко.

— Подходяще.

— Что сказал мастер?

— Говорит, работайте, пожалуйста, если вы из кружка, только не отвлекайте работниц, если что, сама обещала помочь.

Мы поудобнее устроились за столом, отмотали кусок провода от «бухты». Славка достал перочинный нож и принялся зачищать изоляцию. Мастер цеха, пожилая полная женщина, подошла и укоризненно посмотрела на нас.

— Еще в ПТУ учитесь, провода зачищать не научились.

Мы стушевались. Всю жизнь я именно так сдирал изоляцию: подрезал ее вкруговую, прижимал к лезвию, р-р-р-аз — и белая «шкурка» отлетала в сторону. Чего проще? И вдруг оказалось, что это техническая безграмотность. Мы почувствовали себя, как люди, которым за обедом заявили, что они неправильно жуют. А рот-то полон. В руках у Славки застыли недочищенные провода.

— Дело в том, — объяснила мастер, — что вы подрезаете не только изоляцию, но и саму жилу. Потом здесь ослабится электрический контакт. Это раз, — она опять строго, как учительница, посмотрела на нас. — Кроме того, можете получить производственную травму от ножа. Работать полагается так… — Она взяла в руки легкое приспособление, напоминающее выжигалку, включила вилку в сеть, поднесла провод к раскаленной нити, провернула его в пальцах. Оболочка, пустив дымок, словно сама соскочила с провода.

— Вот так.

— Извините, — я замялся, не зная, как зовут мастера.

— Лидия Алексеевна, — подсказала она мне.

— Разрешите, я попробую, — не знаю почему, но я робел перед этой строгой женщиной.

— Пожалуйста, — она передала мне «выжигалку».

Получалось удивительно просто и быстро.

— Провод старайтесь держать возле окна вытяжки, — подсказала Лидия Алексеевна.

Я чуть разогнул руку, и дымок пошел не вверх, а вниз, в вытяжку, куда увлекал его поток воздуха.

— Забавно, дай мне.

Славка стал «выжигать» сам.

— Лидия Алексеевна, — поинтересовался я, — какие еще есть способы снятия изоляции?

— Много я их за свой век перепробовала. Помню, раньше погружала концы проводов в кислоту. Там они размягчались, становились, как вареные макароны. Обрывать их было легко, но, говорят, вредно для здоровья, да к тому же изоляция портилась не только там, где нужно, но и где это не требовалось.

— Еще что? — Она задумалась. — Жгли мы ее на горелке, а потом быстро макали в спирт. Тоже не слишком-то хорошо выходило. Провода пережигались, покрывались пленкой, приходилось зачищать их. Много разных способов перепробовала. Но этот самый простой и надежный из всех ручных. Когда много проводов, конечно, лучше пользоваться машиной, а если как у вас, то можно и без нее обойтись.

Славка закончил зачистку проводов, сложил их пучками по длине.

— Теперь иди зачисти жилы вон на том аппарате, — мастер показала на что-то похожее на механическую точилку для карандашей.

— Зачем их чистить, они и так блестят? — удивился Славка.

— Положено по технологии, лак на них, пленка окислов. Бывает, припаяет радиомонтажник такой провод — прибор не работает. Снаружи посмотрят — пайка хорошая, а на самом деле — брак.

— Ясно.

Мороз послушно собрал провода и понес их к «точилке». Из нее торчали две круглые металлические щетки, прижатые одна к другой. Я включил приспособление, щетки закружились как пропеллеры. Мороз сунул между ними провод.

— Ой! — Он отдернул руку.

Но было уже поздно, щетки распороли жилу и даже изоляцию.

— Дай-ка теперь мне.

Я взял провод в нарядной голубой изоляции. Осторожно ввел его зачищенный конец в «приспособление». Щетки «закусали» его, потащили вперед, но я не отпускал.

— Вытаскивай! — не вытерпел Мороз, — то, что надо.

Медная жила провода была зачищена до блеска. На всю операцию ушло несколько секунд. Я подумал, что, если бы зачищал ножом, потратил бы минут пять. Но и проводов у нас был не один десяток. Это уже целые часы.

— Теперь залудите концы паяльником. Умеете?

— Умеем, — уверенно ответил Славка.

Пожалуй, он слишком поторопился. Залуживать паяльником концы проводов нам, конечно, приходилось, но, возможно, здесь это делается как-то иначе.

— Лидия Алексеевна, он умеет, а я нет.

Мастер поняла меня правильно.

— Берите провода, пойдемте со мной, покажу, как это делается.

Мы зашли в соседнее помещение.

— Сначала скрутите жилки в один стебелек, потом погрузите их во флюс.

Она макнула целый пучок проводов в склянку.

— Теперь макните их в банку с припоем. Сосчитайте раз, два, три — операция закончена.

Лидия Алексеевна встряхнула провода, убирая с них лишний припой и передала мне:

— Только осторожнее — они очень горячие.

Я взял пучок. Здесь было не меньше десятка проволочин. Славке этого хватило бы на полчаса. Да, никогда не надо спешить, всегда лучше выслушать собеседника и только тогда решать: приемлемо то, что он предлагает, или нет. За каких-нибудь десять минут мы залудили все наши провода.

— Слышь, Слава, посчитай-ка, сколько бы времени ушло, если бы мы залудили эти провода «по-домашнему»?

— Ты имеешь в виду зачистку изоляции и жил или только лужение?

— Все.

Славка нахмурился:

— По-моему, час-полтора.

Да, немало! С лужеными проводами мы вернулись на жгутовый участок и начали монтировать пучки проводов для пеленгатора — «косички», как называл их Мороз. Они правда были похожи на косички — короткие, чуть подлиннее, очень и очень похожие друг на друга.

— Как бы нам не запутаться в них, а, Славка?

— Не запутаемся.

К каждому проводку мы прикрепили бирочки с номерами. Начали увязывать их прочной хлопчатобумажной нитью. И тут раздался звонок.

— Все, ребята, закругляйтесь, смена окончена, — Лидия Алексеевна недвусмысленно указывала нам на дверь, а жаль, мы бы еще поработали.

— Сколько времени, Слава?

— Около двенадцати ночи.

— Хорошо поработали.

Мы быстро собрали свои изделия, отнесли в инструментальный и запихнули в верстак Николая.

— Дома-то когда будем? Завтра рано вставать, — Славка зевнул.

— Не завтра, а сегодня, — поправил я.

— И то правда. Давай скорее.

Когда мы шли через проходную, было уже пятнадцать минут первого.

Во сколько я попал домой, даже не знаю. Скорее всего во втором часу. Еще с улицы я увидел свет в наших окнах, мама не спала, значит, ждала меня и, конечно, беспокоилась. Только этого и не хватало. Но когда я вошел, открыл дверь, в комнате было уже темно. Услышав, что я пришел, мама выключила свет, сделала вид, что спит.

Глава 6

Все цвета «Радуги»

Я тихонько вошел в свою комнату и лег. Ужинать не хотелось. И спать тоже. Перед глазами стоял пеленгатор. Надо же, только сегодня мы собрали его, а кажется так давно. Осталось лишь впаять провода, настроить и можно выезжать.

От мысли, что вечером мы сможем отправиться на охоту за «королем», мои руки задрожали. Как долго я ждал этого часа. Сколько горя принес мне «король». Перекроил всю мою жизнь. Может быть, уже завтра столкнусь с ним лицом к лицу. Конечно, я понимал, что поймать его не просто, но, говорят, новичкам всегда везет.

Ну, хорошо, а что будет дальше? Я с удивлением понял, что пеленгатор оказался готов раньше, чем я сам. Сообщить в милицию, оставить бумажку и уйти? На это я тоже не пойду. Я сам должен поймать «короля». Только сам.

Сон долго еще не приходил. Уснул я поздно и тяжело. Утром встал с трудом.

— Посмотри, Боря, на кого ты похож, — ужаснулась мама.

Я подошел к зеркалу. Щеки ввалились, глаза красные.

— Работали много, мама. Вчера освоили новую профессию — изготовителя радиожгутов.

— Зачем мне эти твои жгуты, если ты превращаешься в дистрофика? Вас что, заставляют столько работать?

— Что ты, мама, нет, — я спохватился, как бы она не позвонила в училище.

— Тогда объясни, почему ты с утра до ночи пропадаешь на заводе.

— Понимаешь, мама, интересно. Мне нравится. Каждый день я знакомлюсь с новой профессией, с новыми людьми. Меня там уважают.

— Господи, что только с тобой происходит. Был бы отец дома, он бы не позволил тебе так себя вести.

— Мама, не известно, когда нам разрешат свидание?

— Обещали на днях. Имей в виду, если ты не перестанешь приходить так поздно, я все расскажу отцу.

— Извини, мамочка, опаздываю на занятия, — я чмокнул ее в щеку и выскочил на улицу.

Конечно, дело не в том, что я прихожу поздно. Мама что-то чувствует. От нее невозможно ничего скрыть. Как бы и вправду не позвонила в училище. Если там ей сообщат, что мы занимаемся в кружке, а на заводе строим пеленгатор, она все поймет так же, как понял Фролов. Я зашагал быстрее, на остановке уже ждал Славка.

— Ты чего опаздываешь?

— Извини, чуть не проспал. Слава, у тебя дома все в порядке?

— Да. А у тебя?

— Мама волнуется. Мне сдается, она подозревает, что мы что-то затеяли.

— Ничего, — успокоил меня Мороз, — теперь дело в шляпе.

— А шляпа на елке, — передразнил я.

— А елка на горке, — заорал Славка. — Бежим до метро.

Мы не стали ждать автобус. Помчались как скаковые лошади. Запыхавшиеся вбежали в метро.

Зато не опоздали в училище. Появились к самому завтраку.

— Здорово, молодежь! Подвиньтесь, — Славка протиснулся вперед, я вслед за ним.

— На выставку, говорят, скоро поедете с приемником, — начал подначивать наш комсорг Гена Кругликов.

— Поедем, когда гостиницу закажешь, — отшутился Славка.

Все его внимание было сейчас приковано к столу. Я тоже почувствовал, что здорово проголодался.

— А мы-то думали, кого нам теперь подкармливать. Иди, Слава, за добавкой.

— Всегда с радостью.

Мороз отправился за добавкой.

— Вчера на собрании спрашивают, где Мороз с Денисовым? — подмигнул мне Кругликов.

— Так мы же железо грузили на заводе!

— Я так всем и сказал.

Было непонятно: комсорг говорит серьезно или намекает на то, что мы слишком часто отсутствуем.

— Мы же делом занимались, — начал я.

— Знаем, знаем, — комсорг вытер рот салфеткой, — вот мы с ребятами решили попросить вас выступить на собрании, рассказать о своем техническом творчестве.

«Этого только не хватало, — подумал я. — А впрочем, почему бы не выступить?»

Из столовой мы всей гурьбой пошли в класс. Первым уроком была физика. Раньше я ее не очень-то любил, но теперь, когда она понадобилась для дела, стал все услышанное на уроках аккуратно записывать в тетрадку. Я покосился на Славку. Он никогда ничего не записывал. Вот и сейчас, поймав мой взгляд, красноречиво показал на часы. Лицо его изображало величайшую скуку. Это надо понимать так — «скорее бы все кончилось».

Нас ждал пеленгатор. Разве можно было думать о чем-нибудь другом — о математических формулах или о литературных героях. Едва прозвенел последний звонок, мы, обгоняя всех, бросились к выходу.

На заводе еще работала первая смена, поэтому мы застали Николая. Он, конечно, не мог не видеть в своем верстаке наш прекрасный прибор.

— Здорово, хлопцы! Будем испытывать аппарат?

— Здравствуй, Николай, — мы пожали друг другу руки.

— Как твой отец, Борис? — осторожно спросил Николая.

Это был «не дежурный вопрос». Николай на самом деле был заинтересован моей судьбой.

— Спасибо, ему немного лучше. Операция прошла успешно. Наверное, скоро разрешат новое свидание.

— Что он говорил?

— Шутил. Разговаривать нам долго медсестра не разрешила.

— Еще разрешит. Будешь к нему каждый день бегать, — Фролов распахнул дверцы верстака. — Забирайте свой «товар».

Мы вытащили недоделанные жгуты, принялись их «довязывать», стараясь не мешать Фролову.

— Как вы без меня управлялись? Никто вас не гонял?

— Нет, все относились к нам очень хорошо, показывали, даже помогали.

Мы рассказали, на каких участках побывали, что видели.

— Вообще нормально. — Славка перекусил нитку, которой обматывал жгут, завязал ее, — только уж очень скучно. На конвейере, где «Радугу» собирают, там да, интересно. А во вспомогательных цехах не то. Вон вчера у жгутовиков чуть не уснули.

— Неправильно ты рассуждаешь, Славка, — возразил Николай. — Твой пеленгатор будет работать без проводов?

— Нет, конечно.

— И «Радуга» без жгутов, как фанерный ящик. Много у нас на заводе профессий вроде бы не очень заметных — возьми намотчика катушек, серебрильщика или там прессовщика, но без них не обойтись. Видел, как конвейер начинает лихорадить, когда одной-единственной детали не хватает на сборке? А все почему? Да потому, что без нее «Радугу» не соберешь.

На конвейер, слов нет, смотреть интересно. Телевизор стоит во всей красе, «одетый в пурпур и глянец», — Николай улыбнулся, — а ты прикинь, почему тебе на него радостно смотреть?

— Лицевая панель у него красивая, — вставил Славка.

— Верно. А разве сборщики ее делают? Нет, слесарь-инструментальщик и прессовщик. Еще что в «Радуге» привлекает?

— Корпус красивый, полированный, — добавил я.

— Правильно. Может быть, «радисты» его сделали? Опять нет. Потому-то вам приятно прогуляться, поглазеть на конвейер, что там труд многих незаметных людей собирается воедино, становится заметным. На ручеек много не налюбуешься, а сольются ручьи в реку — глаз от нее не оторвешь. Так и здесь. И насчет вспомогательного производства вы заблуждаетесь. Ремонтный цех, обслуживание — электромонтеры, кочегары — это вспомогательное производство. А там, где детали для телевизора делают, пусть даже самые малюсенькие, — основное.

Мы с интересом слушали Николая. Он умел рассказывать о сложных вещах так понятно, что нам порой становилось неловко, неужели самим до таких простых истин было не додуматься?

Когда жгуты были готовы, Николай осмотрел их, остался доволен:

— Порядок. Забирайте все, отведу вас к радиомонтажникам.

Нам было немножко не по себе. Ведь мы учились в ПТУ. Должны многое уметь, многое знать. Но пока наших знаний было маловато. Пришлось снова покорно идти за Николаем.

На этот раз конвейер показался мне похожим на длинный праздничный стол в деревне, какой я видел в кино. По обеим его сторонам сидели люди в белых халатах — мужчины и женщины, не поймешь, кого больше. Только между ними вместо угощения — тарелок и подносов — стояли корпуса «Радуг» с кинескопами, те самые, которые мы видели в слесарно-сборочном цехе. Видимо, конвейер принес их сюда по каким-то неизвестным нам межцеховым коридорам. Это были явно они. Я внимательно рассматривал выползающие из стены корпуса. На них стояли только те детали, которые показывал нам Владимир Львович, значит, кроме его цеха, они нигде не могли побывать.

— Вовремя мы их подловили, — пошутил я. — Давайте сначала пройдем вдоль конвейера, посмотрим, а потом займемся делом.

— Далековато идти придется, — возразил Николай.

В самом деле, противоположный конец цеха был плохо виден. Даже несмотря на мощный поток дневного света, лившегося с потолка.

Экскурсия стоила того, чтобы потратить на нее столь дорогое для нас время. Мы шли вдоль конвейера и видели, как «Радуги» шаг за шагом обрастают деталями и блоками, как превращаются в знакомый всем цветной телевизор.

Вот, вздрогнув, побежали по экрану цветные тени. Замерли, выстроились в таблицу для настройки. Только встала она не вдоль, а едва ли не поперек экрана! Человек в белом халате склонился над телевизором, что-то покрутил, изображение выровнялось.

Мы пошли дальше. В самом конце конвейера Фролов указал на смуглую женщину средних лет. Ее лицо было сосредоточенно. Маленьким хирургическим ланцетом она поправляла что-то в алюминиевом блоке. Ланцет и белый халат делали ее похожей на врача.

— Это одна из лучших монтажниц завода Ольга Леонидовна Тимофеева.

Николай подвел нас поближе.

— Добрый день, Ольга Леонидовна, — поздоровался он с радиомонтажницей.

— А, Коля, здравствуй, — она встретила Фролова приветливо.

Мы со Славкой приободрились, — значит, не откажется помочь.

— Что за героев привел?

— Рационализаторы и изобретатели из твоего родного ПТУ.

— Ну, из шестьдесят восьмого?

— Возьмешь над ними шефство?

— Это смотря в чем. Видишь, у нас работы сколько накопилось.

— Вот так почти каждый месяц. Числа до двадцатого цех работает еле-еле. А с двадцатого начинается аврал.

— Почему так? — не понял я.

— Смежники не дают комплектующих.

Увидев, что яснее мне не стало, Николай взял со стола Ольги Леонидовны деталь размером с небольшую книжку. Вся она была буквально нафарширована миниатюрными радиодеталями.

— Возьми, к примеру, этот блок, — продолжал Фролов, — его делают на другом заводе, смежном с нами, поэтому мы называем его смежником. Предприятие это находится в другом городе. План ему дают на месяц. Где-то числа с пятнадцатого он начинает выдавать продукцию. Пока она поступит к нам, пройдет неделя. До этого времени телевизоры не собираются. Зато в конце месяца они нам как поднавалят деталей, только поворачивайся.

— Устали, приходится нам и по субботам и по воскресеньям работать, — вздохнула Ольга Леонидовна.

— Неужели нельзя заставить смежников давать детали в начале месяца, — вступил в разговор Славка.

— Не так просто, — усмехнулся Фролов. — Они-то тоже от кого-то зависят, те от других. Так цепочка и тянется.

— Хорошо, — я начал рассуждать вслух, — вы выпускаете готовые телевизоры, обязаны сдать их в последний день месяца, иначе будет считаться, что план не выполнен. А смежники пускай заканчивают программу хотя бы к двадцать пятому числу. Те, кто их снабжает, еще немного раньше. Тогда вы получите все вовремя. Разве так нельзя сделать?

— Ты, Борис, прямо академик, — засмеялся Николай.

— А что, по-моему, он дельно говорит, — поддержал меня Славка.

— Знаете, ребята, когда я в армии служил, — Фролов все еще продолжал улыбаться, — был у нас такой капитан Садовчий. Кто-нибудь из ребят скажет на комсомольском собрании — нам бы спортплощадку оборудовать, капитан его на карандаш. Смотришь, на другой день идет этот солдат с лопатой делать волейбольную площадку. Или кто-то выскажет недовольство, что в комнате отдыха стульев мало. Будьте уверены, заставит скамейку сколотить. Любил капитан Садовчий поговаривать — выполнение поручить инициатору. Не знаю, прав он был или нет, только языком-то всегда просто. А ты бы взял да предложение подал. Смотришь, стал бы лауреатом Государственной премии и заводу помог бы, — Николай снова захохотал. — А пока что покупатели ищут такой телевизор, где написано, что сделан он до пятнадцатого числа. Правильно я говорю?

— Правильно, — подтвердила Ольга Леонидовна. — В конце месяца мы быстрее работаем, поэтому люди боятся, что допускаем много брака. Не совсем это так. Дефекты могут быть не только в конце месяца. А потом, у нас тщательный технический контроль. Каждый за свою работу отвечает лично.

Она закончила пайку детали. Взяла с телевизора лист бумаги с множеством граф, поставила на одной из них квадратный штампик.

— Что это вы делаете? — поинтересовался Славка.

— Закончила свою операцию, вот она, — Ольга Леонидовна указала на лист, — штампом заверила, что за эту работу я несу ответственность.

— Можно посмотреть? — я взял лист.

Вверху было написано: «Технологическая карта». Наполовину она была усыпана штампами, наверное, их поставили радиомонтажники, которые сидели на конвейере перед рабочим местом Ольги Леонидовны, а пустые клетки предназначались для тех, в чью сторону двигались «Радуги».

Славка через мое плечо заглянул в карту.

— Брак этот листок все равно не исключит, — сказал Мороз ворчливо.

— Как сказать, — не согласился Николай. — Допустим, ты купил телевизор, он отказал. Вскрыли, посмотрели, а там вот эта пайка отошла, — он ткнул пальцем в красный проводок, который обрабатывала радиомонтажница. — Поднимут контролеры технологическую карту, там штампик Ольги Леонидовны, значит, она ответчица.

— Только этого мне не хватало, еще накаркаешь чего доброго.

— Вот и никому не надо, — продолжал Николай. — Никто не хочет ходить в бракоделах. Значит, есть ответственность людей за свой труд, отсюда и качество.

— А если кто-нибудь возьмет чужой штампик, тогда с него спрос?

— Чудак ты, Слава, с чужим паспортом ты не пойдешь? Нет. То же самое и с чужим штампом. Он у рабочего как паспорт. Однако мне надо в цех бежать. Так ты помоги ребятам, объясни, что надо, Ольга Леонидовна. У них тут приборчик интересный задуман.

Фролов исчез, а мы подсели поближе к радиомонтажнице.

— Какой у вас прибор, показывайте.

Славка извлек из коробки «Эхо». К нашему удивлению, монтажница не удостоила его особым вниманием.

— Вы мне схему покажите.

— А… сейчас, — Славка полез в карман, пошарил в коробке. — Нету…

— Как нету?! — заорал я на него.

Мороз снова полез по карманам.

— Хоть скажите, что у вас было. Блок-схема или принципиальная?

— Не знаю.

Мы со Славкой и правда еще не дошли до таких тонкостей.

— Занимаясь радиолюбительством, мы просто делали эскиз, по нему и работали.

— Блок-схема, ее еще называют скелетной, — Ольга Леонидовна разговаривала с нами, продолжая работать, — состоит из кругов или прямоугольников. В них пишут, что каждый значит. Например: блок питания или манипулятор. Прямоугольники соединяют линиями, вот и вся премудрость.

— Из такой схемы ничего не узнаешь, — засомневался я.

— Ну почему, общее устройство аппарата становится понятным.

— У нас не такая схема была, — Славка закончил свои безуспешные поиски и теперь сидел понурившись, — скорее вторая, принципиальная.

— Мы ее чаще называем электрической, — поправила радиомонтажница. — Это более серьезный документ.

Она нагнулась и вытащила из ящичка стола электрическую схему «Радуги».

— Вот посмотрите, здесь помечено, какие элементы использованы в конструкции.

— Буквы какие-то, цифры. Что они значат? — поинтересовался Славка.

— Это условные обозначения радиодеталей.

— То есть как это, условные? — опять не понял Мороз.

— Здесь пишется не настоящее название детали, а условное.

— Но тогда и телевизор вы соберете условно?

— Мы по этой схеме монтаж не делаем. Она служит только для ознакомления с устройством телевизора.

— Значит, у нас была другая, мы по ней могли собрать аппарат.

«Неужели потерял, вот растяпа, — ругал я про себя Славку. — Надо было у него забрать всю нашу документацию. Теперь придется снова просить Харитонова сделать нам новую схему. Без нее как без рук.

В прошлый раз на эту работу ушло не меньше недели. Я здорово разозлился на Славку и на себя. Ведь знал, что у него есть такая особенность. Он терял самые разные вещи и довольно часто. Эх, Славка!»

— Ты поищи еще раз, — попросил я его, — внимательно, спокойно.

Расстроенный Мороз опять принялся выворачивать карманы. Ольга Леонидовна поняла, что назревает ссора, и попыталась отвлечь.

— Для реального монтажа используется схема, которая так и называется монтажная. Ее составляют в полном соответствии с действительным расположением деталей в изделии. Здесь даже указывают, какие провода с каким сечением используются в жгутах…

— Что?! — подскочил Славка. — Ура! Вспомнил. Я ее на жгутовом участке забыл.

Он сорвался с места и побежал по цеху, вызывая недоуменные взгляды радиомонтажников.

— Сумасшедший, — неодобрительно заметила Ольга Леонидовна.

— Нет, он хороший парень, — вступился я за друга. — Ольга Леонидовна, а вы не знаете, как грамотно спаять наш прибор? С чего начать, чем кончить?

— Любое дело лучше начать с того, что сесть и спокойно подумать, а не бегать галопом по цеху.

— Вы шутите?

— Нет, нисколько. Перед дальней дорогой тоже надо присесть, поразмышлять — что положить на дно чемодана, что сверху. Билеты, кошелек, полотенце с мылом мы куда кладем?

— Сверху, разумеется.

— А если вниз, не подумав, положим?

— Тогда в вагоне придется перерыть весь чемодан.

— Теперь представь, что перегорело в вашем приборе сопротивление, если оно в удобном, легко доступном месте, его не долго заменить. А что делать, если оно в самом глухом уголке изделия, как мыльница на дне чемодана? Разбирать прибор вам захочется? Хорошо, если он стационарный, постоянно стоит в лаборатории или дома. Тогда вы включите сильный свет, подберетесь как-нибудь к дефектной детали. Хуже, когда прибор, допустим, портативный, используется в полевых условиях, где нет не то что паяльника, электричества. Там вы его отремонтировать не сможете.

Радиомонтажница как в воду глядела. Неужели ей достаточно было бегло взглянуть на пеленгатор, чтобы понять его назначение? Конечно, где-нибудь в глухом лесу его трудно отремонтировать. Значит, детали, которые могут выйти из строя быстрее, надо разместить ближе к задней стенке.

Ольга Леонидовна умолкла. Посмотрела на вспыхнувший красный сигнал.

— Заговорил ты меня, сейчас конвейер двинется, а я контакт не запаяла. Придется тебе помочь.

Вдвоем мы приподняли «Радугу» над стометровым конвейером-«столом», который почему-то все еще напоминал мне праздничный. Середина стола дрогнула и поехала вперед, как сдернутая скатерть. Вместе с ней поехали десятки телевизоров. Все, кроме того, который мы держали на весу.

Мы поставили его на прежнее место, напротив рабочего стола монтажницы, вплотную придвинутого к конвейеру. Теперь перед Ольгой Леонидовной стояли уже две «Радуги» — та, которую она не успела доделать, и вторая, только что подъехавшая.

Мне стало почти страшно от мысли, что сейчас скопится еще несколько телевизоров. Попадет, наверное, Ольге Леонидовне, и все из-за моих глупых вопросов! Но опасения оказались напрасными. Не зря Николай сказал, что она одна из лучших радиомонтажниц.

Не успела еще вспыхнуть сигнальная лампа — оба телевизора были готовы.

— Вы на меня не сердитесь, Ольга Леонидовна?

— За что?

— Отвлек я вас.

— Ничего, нас все время кто-нибудь отвлекает, — пошутила она. — Тут недавно приехала операторская группа со студии телевидения. Кабель протянули, прожекторов наставили, работать было невозможно — глаза слепило. Правда, потом посмотрели на свой цех по телевизору.

— Интересно было?

— Нам-то не очень, мы здесь и так все знаем. Но что приятно, это уж точно, — улыбнулась она.

— Тогда, если вам не трудно, расскажите дальше о монтаже. То, что вы подсказали насчет положения деталей, очень важно, ведь у нас переносной прибор.

— Что же тебе еще рассказать?

— Самое важное.

— Не знаю, трудный вопрос задал, — задумалась радиомонтажница. — Самое главное, это, пожалуй, техника безопасности. Ты знаешь, что ток от одной десятой ампера и выше смертелен? Даже обыкновенные 220 вольт могут убить человека.

— Да ну! — удивился я. — Столько раз дергало током, и ничего.

— Значит, везло тебе. Вообще-то кожа немного предохраняет от тока, но ее сопротивляемость падает, если электричество долго воздействует на организм.

— Я сразу руку отдергивал.

— Поэтому все и обошлось хорошо. Безопасным считается напряжение не больше сорока вольт. Видишь мой паяльник? — Ольга Леонидовна подняла руку, и я увидел цифру 36, выжженную на ручке. — Это значит, что напряжение в нем всего тридцать шесть вольт.

— У всех такие паяльники?

— Да, все наши радиомонтажники пользуются такими же.

— Дома у нас паяльник на 220 вольт, — вспомнил я.

— Вот с ним нужно быть осторожнее.

— Буду знать.

— А вилку ты как из розетки вынимаешь? — Ольга Леонидовна взялась за новую деталь.

— Как придется, иногда тяну за шнур, — честно признался я.

— Никогда так не делай. Вилка может остаться в розетке, а один из проводов порвется — так уже случалось, — вот человек и попадает под опасное напряжение.

— Ну, что еще тебе сказать? Очень опасны для здоровья УВЧ — установки сверхвысокой частоты. Они создают сильное электромагнитное поле. Уж, казалось бы, что плохого может быть в антенне, а на самом деле она создает сильные электромагнитные колебания…

— Ну, вот и я. — По Славкиному лицу я сразу понял, что схема нашлась. — Прихожу, женщины на участке говорят: не знаем, не видели. Едва отыскал.

Мороз протянул Ольге Леонидовне нашу пропавшую было схему.

Закончив операцию, она открыла ее и стала читать «про себя». Раньше я поражался тому, как музыканты читают ноты. Но разобраться в сплошной паутине, обозначавшей диоды и катоды было, вероятно, тоже не просто.

— Возьмите печатную плату, впаяйте в нее вот эти детали, в том же порядке, как я их положу.

Ольга Леонидовна выбрала из коробки пригоршню радиодеталей, разложила их перед нами и занялась новой, только что подкатившей «Радугой».

Мы со Славкой укрепили детали, тщательно их пропаяли. Правда, получилось не особенно аккуратно, с обратной стороны платы торчали кусочки проволоки.

— Обкусайте их, — радиомонтажница протянула нам кусачки.

— Что теперь делать? — спросил Славка.

Она показала, и опять мы с Морозом паяли, гнули проволоку, укрепляли внутри корпуса самодельные жгуты.

Пеленгатор становился настоящим прибором. Мы видели это и старались изо всех сил. Не знаю, как у Славки, а у меня даже руки дрожали от напряжения. Еще несколько паек, и мы включим его. И тут же закрадывалось сомнение, а станет ли он работать? Вдруг нас сразу же постигнет неудача?

Мы работали в полную силу. К сожалению, Ольга Леонидовна не могла уделять нам много времени. Тем не менее при первой же возможности она откладывала в сторону инструменты и со всей серьезностью вникала в схему «Эхо», говорила и показывала, что следует делать. Я подумал, что в принципе она могла бы собрать любой прибор — телевизор, счетную машину, транзистор, была бы схема. Мне даже подумалось, что сложного здесь ничего нет, если она так легко во всем разбирается. Ведь певец может спеть по нотам любую партию. И тут произошла осечка. Ольга Леонидовна поднесла схему ближе к глазам:

— Ничего не понимаю. На, держи, — она отдала ее мне и обработала очередной телевизор.

Снова взяла схему.

— Здесь надо как следует разобраться. Подождите, скоро будет перерыв.

Пришлось смириться. Разгоряченные, мы сели возле радиомонтажницы. Попробуй тут удержись на месте. Ведь пеленгатор вот-вот будет готов! Славка вскочил и заходил по цеху туда-сюда. А я постарался взять себя в руки. Сосредоточился. Решил узнать, что делает Ольга Леонидовна.

— Как называется эта штука? — я показал на деталь, которую она припаивала.

— Блок СКВ.

— Что это значит?

— Блок селектора коротких волн.

— Мудреное название. А что, разве этот телевизор всеволновый?

— Приглядись к нему внимательней.

И правда он был не похож на наш.

— У нас, вроде, дома не такой?

— Да, мы недавно начали делать эту модель, — подтвердила радиомонтажница.

— В чем ее отличие?

— В самом блоке. Новая «Радуга» работает на любом диапазоне частот.

Заметив, что я ее не понял, Ольга Леонидовна объяснила проще:

— Сколько каналов у вашего телевизора?

— Двенадцать.

— На восьмом учебная программа, а за ней пустые. Пока они не используются. Но когда на каждом из них начнет работать какая-нибудь студия, понадобятся дополнительные каналы. Вот тогда и выручит новая «Радуга». Она способна принимать передачи не только на этих двенадцати диапазонах, но еще и на коротких волнах — в дециметровом диапазоне. Там десятки каналов, хватит на все станции.

— Ясно. А что это за кнопки?

— Сенсорное устройство. Оно переключает программы без участия человека.

— Как это?

— Очень просто. Достаточно до него дотронуться пальцем, оно воспринимает сигнал и само переключает телевизор.

— Не может быть, — не поверил я.

— Пойди посмотри.

— Слава, пошли со мной, покажу тебе одну штуку, — позвал я друга.

В конце конвейера, где стояли готовые телевизоры, мы нашли включенную «Радугу» с сенсорным управлением. Раньше я его не видел и не был уверен, что смогу правильно переключить. Пусть лучше Мороз попробует.

— Слава, дотронься до этих кнопок.

Мороз поднес палец к клавише. Даже не успел на нее нажать, как раздался еле слышный щелчок — телевизор переключился на вторую программу.

— Вот так фокус. — Славка заиграл пальцами по клавишам и программы замелькали, сменяя одна другую.

Я тоже попробовал. Это было непривычно. Телевизор точно по мановению волшебной палочки менял программы, как только я подносил руку к панели.

Мы вернулись к Ольге Леонидовне, оживленно обсуждая новшество.

— Забавно, конечно, — согласился Славка, — но, наверное, это устройство ненадежно.

— Наоборот, его главное достоинство в надежности, — монтажница показала нам пучок проводов. — Этот жгутик подключает «сенсор». Он идет с печатной платы вот сюда. Смотрите, сейчас мы его подсоединим.

Ловко припаяв кончики проводов, она ввела в строй блок.

— Считайте, что будет он работать, пока жива «Радуга». Раньше что чаще всего в телевизоре ломалось? ПТК — переключатель телевизионных каналов, то самое устройство, которое шумно щелкало при переключении программ. В новой модели его нет вовсе, значит, ломаться нечему.

Все это было очень интересно, но мы с нарастающим нетерпением ждали перерыва. И вот он наступил.

Ольга Леонидовна открыла справочник радиомонтажника, нашла там что-то. Снова взялась за нашу схему.

— Понятно, — сказала она наконец, не отрываясь от листа, — дайте-ка авторучку.

Я подал свою.

— Здесь небольшая ошибочка, — она внесла исправления в схему.

— А будет работать? — недоверчиво спросил Славка.

— Закончите сборку, тогда станет ясно.

Ольга Леонидовна помогла нам припаять, установить на место последние, недостающие детали. Сходила на склад, принесла двенадцативольтовый блок питания.

Мы закрыли заднюю крышку «Эхо», с замирающем сердцем я воткнул вилку в розетку.

— Ну, Славка, держись, не упади!

Прошло несколько томительных секунд. Мороз не выдержал, нагнулся, приложил ухо к пеленгатору:

— Шипит, честное слово, шипит!

Теперь и я услышал легкое потрескивание. Пеленгатор работал! Не знаю, как мы не пустились в пляс, прямо посреди цеха. Ольга Леонидовна с доброй улыбкой смотрела на наш восторг. Мы радовались, как дети.

— Теперь настройте его и пользуйтесь на здоровье.

— Трудно его настраивать? — поинтересовался Славка.

— Да, это самая квалифицированная работа. Радиомонтажнику с ней не справиться.

— Даже такому, как вы? — удивился Славка.

— Не такой уж я большой специалист, — сдержанно ответила Ольга Леонидовна.

— Что же нам делать?

Радиомонтажница посмотрела на часы:

— Сейчас придет вторая смена. Я познакомлю вас с одним настройщиком, если он согласится помочь, то сделает эту работу очень хорошо.

Мы с нетерпением ждали конца смены. Славка то и дело включал пеленгатор, наслаждался его ровным гудением.

— Выключи, пережжешь — попросил я.

— Ну и что, лучше пережечь здесь, чем в лесу.

Славка был прав, но мне все равно хотелось отогнать его от прибора.

Наконец появились рабочие второй смены.

— Витя, можно тебя на минутку, — Ольга Леонидовна подозвала щупленького паренька, кажется, не намного старше нас.

Но на его руке я увидел обручальное кольцо — значит, он просто выглядел моложе своих лет.

— Да, Ольга Леонидовна, — настройщик подошел к нам.

По тому, как он обращался с ней, было видно, что он ее уважает.

— Не должен отказаться, — шепнул мне Славка на ухо.

— Витя, ты не можешь выручить наших ребят из ПТУ? Помоги им настроить самоделку.

Виктор поднял «Эхо», осмотрел его.

— Неужели сами собрали?

— Почти собственной конструкции, — подтвердил Славка с гордостью.

— Настроим, вы подойдите попозже.

— Вот спасибо! — обрадовались мы с Морозом.

— Спасибо потом скажете.

Виктор ушел переодеваться, а Ольга Леонидовна попрощалась с нами:

— До свидания, ребята, до завтра.

Я увидел тяжелую продовольственную сумку, подхватил и, невзирая на протесты, проводил Ольгу Леонидовну до трамвайной остановки. Бегом вернулся в цех. Виктора еще не было, а Мороз возился возле «Эхо».

— Не сломал еще?

— Его палкой не сломаешь, зря, что ли, мы его внутри серебрили.

Да, повозились мы с аппаратом немало. Можно сказать, вылизали каждую его детальку. Как-то он будет работать, не подведет ли в трудную минуту? Ведь придется его таскать по хлябям и болотам которыми, по всей вероятности, изобилуют окрестности Волчьеважья! Странно, но теперь я смотрел на прибор несколько иначе, чем раньше. Еще вчера мне больше всего нравился его эффектный полированный корпус, изящная лицевая панель. Сегодня волновало другое — его надежность, чувствительность, способность безошибочно нащупать пиратскую радиостанцию.

— Пальцы заболели, — Славка замахал рукой.

Ручек у пеленгатора не было. Приходилось вращать голые металлические стержни.

— Надо бы пойти на участок изготовления ручек, — предложил я.

— Не надо, обойдемся, — отмахнулся Славка. — Главное, чтобы он был как следует настроен.

Пришел Виктор. Мы едва узнали его в белом халате. Он выглядел серьезным и значительным.

— Виктор, — спросил я, — как правильно называется ваша профессия, настройщик или радиорегулировщик?

— Радиорегулировщик, но вообще-то в цехе нас обычно называют «настройщиками». Так проще, наверное, и короче.

Виктор осмотрел свое рабочее место. Все ли подготовлено к началу смены — включил в сеть измерительные приборы: вольтметр, миллиамперметр. Под рукой лежали отвертка, пробир.

— Пошла телега, — пошутил настройщик, когда конвейер тронулся.

Подъехал первый телевизор. Он был повернут к радиорегулировщику задней частью так, что экран оказался обращенным к противоположной стороне конвейера, куда невозможно было перебраться.

— Как же вы будете его настраивать? — удивился Славка.

— А для чего это зеркало, ты не догадался?

Виктор указал на высокую стойку вроде тех, на которые вешают на сцене микрофон. Только вместо микрофона на ней было укреплено зеркало. В нем отражался экран «Радуги».

Задней стенки у «Радуги» не было. Поэтому все ее блоки были как на ладони. Виктор подключил контакты. Забегали стрелки приборов, подкрутил отверткой регулировочный винт — цветная таблица в зеркале стала четкой и контрастной.

— Следующий, — настройщик шутя подтолкнул телевизор, и, словно поняв команду, конвейер поехал дальше.

Мы со Славкой с любопытством смотрели, как устроена «Радуга» внутри. Печатные платы были в ней очень большие и, по-видимому, очень сложные.

— Виктор, — попросил я, — расскажите, что вы сейчас делаете?

— Регулирую блок цветности. В этом телевизоре всего три луча — синий, красный и зеленый.

Я не поверил. Не может быть, ведь совсем недавно показывали отличный фильм, главный герой разъезжал на оранжевом катере, это я помнил.

— Если здесь только три цвета, откуда же берутся другие?

— Да, видно, рисование вы не любили, — усмехнулся настройщик.

— Это почему?

— Красок смешивать вам не приходилось. Что получится, если смешать равные количества красного, синего и зеленого?

Мы со Славкой не могли ответить на этот вопрос.

— Вот что получится.

Настройщик указал на зеркало. Цветное изображение погасло, экран стал просто белым.

— Но там же ничего нет!

— Как нет, а белый цвет.

— Белый не в счет, — отрицал Мороз.

— Сложив все три цвета, мы получили белый. А наложишь красный луч на зеленый, образуется желтый. Складываем зеленый и синий, выходит голубой. Словом, любой цвет мы получаем из трех основных — красного, синего и зеленого. Тут нет ничего странного, это каждый школьник должен знать.

Мы со Славкой «проглотили» намек.

— Меня удивило в свое время другое, — Виктор сделал паузу, — Оказывается, если взять равное количество трех основных цветов, то человеку покажется, что синего меньше всех. Потому что синий цвет мы воспринимаем хуже всего.

— Какое это имеет отношение к настройке?

— Самое прямое. Телевизор надо настроить так, чтобы все цвета на экране выглядели естественно. Смотрите, сейчас мы настроим блок цветности.

Виктор подключил контакты, заколебались стрелки приборов.

— Сейчас я настраиваю синий цвет. Добиваюсь, чтобы напряжение здесь было в норме. Идем дальше — регулируем красный цвет, здесь сто вольт. Остается зеленый. Порядок. Можете взглянуть в зеркало.

После настройки изображение действительно улучшилось.

— А если не настраивать, тогда что получается? — спросил Славка.

— Тогда один цвет начинает забивать все другие.

Как раз в это время подъехала новая «Радуга».

— Вот посмотрите, — обрадовался Виктор.

Мы увидели экран. Он был как стенка давно не чищенного, позеленевшего аквариума.

— Здесь преобладает зеленый цвет, — объяснил настройщик, — если посмотреть такое кино, здесь люди будут, как лягушки, такие же зеленые. Один момент. Так, порядок!

«Аквариум» словно почистили. Зелень исчезла.

— Часто бывает, что какой-нибудь другой цвет подавляет все другие?

— Сколько хотите.

— А что, если вы не заметите этого? — не мог успокоиться Славка.

— Тогда вот по этому штампику, — Виктор поставил печать на технологическую карту, — меня разыщут. Отдел технического контроля заставит переделать всю работу. Вообще за брак у нас очень строго наказывают, даже премии лишают.

— А вас лишали?

— Один раз. До сих пор неудобно вспоминать.

На работу Виктора было приятно смотреть. Никакой скованности не было: руки двигались проворно, не суетливо. Человек знал свое дело.

Однако нас больше волновала настройка пеленгатора. Славка как бы невзначай вытащил его из коробки.

— Помню, как только подвернется удобный момент, настроим. Потерпите, ребята.

Мы и сами прекрасно понимали, что сейчас Виктор не может оторваться от конвейера, но как хотелось поскорее наладить наш прибор!

Мое внимание привлек телевизор, у которого вместо привычной трафаретки с надписью «Радуга» стояла точно такая же, выписанная латинскими буквами.

— Этот телевизор пойдет за границу, — объяснил Виктор.

Я удивился, потому что слышал, будто бы наши «цветники» не могут работать в других странах.

— Ну, это смотря в каких. В мире есть несколько систем цветного телевидения. Одна называется ПАЛ, по ней работают телестудии в Финляндии, в ФРГ… Вторая — СЕКАМ. Ее предложили французские ученые, а разработана она совместно нашими и французскими специалистами. Так что во Франции, в СССР, в социалистических странах действует система СЕКАМ, значит, здесь могут работать и «Радуги».

— Хорошая это вещь — СЕКАМ? — поинтересовался Мороз.

— Не плохая. Передача сигналов в ней идет последовательно. Ну, как бы вам понятнее объяснить? В ней меньше искажений. В СЕКАМЕ студия «выбрасывает» в эфир три вида сигналов — один дает яркость и саму картинку, как в черно-белом изображении. А два других называют цветоразносными, они как бы окрашивают экран.

— Что-то я не пойму, — перебил Славка, — цветоразносных сигналов два?

— Два.

— А цветов в телевизоре — три?

— Правильно подметил. Со студии и идут только два цвета — красный и синий. А потом они складываются, вычитаются из черно-белого и получается зеленый. Из трех цветов можно получить уже целую радугу.

Неожиданно к рабочему месту Виктора конвейер подвез сразу два телевизора.

— Вот так-так, — озадаченно протянул Мороз.

Вместе с ними к настройщику подбежала девушка:

— Витя, извини, немного задержалась.

— Ничего, — он спокойно кивнул головой, — сделаем.

Что произошло? Вероятно, девушка вовремя не справилась с операцией. Теперь Виктору придется подналечь. Но его это нисколько не смутило — также быстро и спокойно он подключил к телевизорам контакты, замерил напряжение, отрегулировал его, поставил в технологические карты два штампика.

Мне стало казаться, что работа радиорегулировщика весьма проста, тогда почему в училище и здесь нам рассказывали об этой профессии как об очень сложной?

Особенно меня удивил рассказ одного паренька из нашей группы. Он уверял, что на заводе за одним столом в одной бригаде порой работают настройщиками выпускники институтов и наши ребята, из ПТУ. Интересно, что скажет на это Виктор?

— Не соврал ваш приятель, — подтвердил настройщик. — Есть у нас такой цех, гарантийный. Там очень сильные ребята работают. И с вузовскими дипломами тоже есть.

— Не понятно, — оживился Славка, — зачем людям кончать институт, шли бы себе в ПТУ.

— Не совсем так. Знаний, которые дает радиорегулировщику училище, маловато.

— А ведь вы, Виктор, закончили ПТУ?

— Но после этого я, уже работая на заводе, опять походил в училище на курсы повышения квалификации, сам читал литературу. В общем, жизнь не дает дремать.

Я не знал, как лучше выяснить вопрос, который меня занимал, не обидев настройщика.

— Виктор, то, что вы здесь делаете, очень трудно? Мог бы выпускник ПТУ сразу выполнить вашу работу?

Настройщик задумался:

— Через недельку-две смог бы.

— Но тогда не понятно, зачем было ходить на курсы, а выпускникам института идти в радиорегулировщики?

— Дело в том, что я могу работать и там, — Виктор указал в самый дальний конец конвейера, куда уезжали от нас телевизоры, — и там, и там. Теперь прикинь, если каждой операции учить две недели, пройдет намного больше времени, чем я выходил на курсы. А что касается рабочих из гарантийного цеха, они у нас «профессора». Чуть ли не с закрытыми глазами находят любую неисправность.

— Леша, — настройщик вдруг замахал рукой молодому человеку, проходившему по соседнему пролету, — иди сюда. Слушай, подмени ненадолго, надо ребятам из кружка помочь настроить прибор.

Леша не возражал. Он спокойно сел на место Виктора и начал делать его работу. А мы отправились в помещение за стеклянной дверью с табличкой «Ремонт блоков».

— Здесь чинят узлы, в которых обнаружен брак, — пояснил настройщик.

В помещении никого не было. Виктор поставил пеленгатор на вращающийся стол, отсоединил его заднюю стенку:

— Кто проектировал прибор?

— А что?

— Умно сделан, ко всем точкам хороший доступ.

Регулировщик включил прибор. Его руки заработали так же быстро и четко, как на конвейере. Мы со Славкой стояли рядом, стараясь запомнить каждое его движение, чтобы потом, в случае чего, настроить «Эхо» самим. Но все кончилось неожиданно быстро. Виктор вытащил вилку из розетки:

— Все. Забирайте, готово!

— Как готово? — не поверили мы.

— Конструкция довольно простая, схема четкая, детали размещены рационально, результат — высокая производительность труда, — засмеялся Виктор.

— Ну спасибо, — Мороз чуть не полез обниматься, а я стоял, не веря, что пеленгатор готов.

Мне хотелось попросить Виктора проверить все еще раз — вдруг он ошибся?

— Извините, ребята, нужно бежать на конвейер, — Виктор пожал нам руки на прощание и исчез.

Мы сели усталые, но счастливые.

— Наконец-то! Слушай, Слава, а как теперь его вынести? Охрана-то не пропустит.

— Просить Харитонова — два дня уйдет.

— Борька, да сегодня же четверг, если не вывезем, то завтра, в пятницу, Харитонов не раскачается — конец недели. Значит, вывезем только в понедельник. Да, дела, — Мороз нервно забарабанил ногтями по столу.

— Давай попросим какого-нибудь начальника, — предложил я.

Мы вышли из цеха. Долго шли по пустынным темным коридорам.

Рабочий день администрации давно окончился. Вдруг в одном из кабинетов мы увидели свет. Я осторожно шагнул в дверь. За широким столом, заваленном документами, сидел худощавый человек.

— Можно? — спросил я.

Он ничего не ответил, но мы вошли, истолковав молчание за знак согласия.

— Извините, пожалуйста, мы из вашего подшефного ПТУ.

При слове ПТУ человек поднял голову и с интересом посмотрел на нас:

— Проходите, присаживайтесь.

— Мы из кружка технического творчества, сделали действующую модель приемника.

— Для военно-технической игры «Охота на лис», — перебил меня Славка.

— Вообще, нашего руководителя нет, а нам надо выйти с завода.

— Покажите свой приемник.

Человек со знанием дела осмотрел приемник.

— Сами делали?

— А как же, сами, — уверенно ответил Славка.

— Почти что сами, — поправил я.

Мужчина отодвинул прибор в сторону. Заговорил с нами душевно и просто. Его интересовало, как мы учимся, что нам нравится и что не нравится на заводе. Довольны ли выбранной профессией. Как отнеслись к нашему решению в школе, дома.

Разговор получился долгий. Я догадывался, что не случайно нас так подробно расспрашивают о житье-бытье. Это было для чего-то нужно. Но для чего? Наш собеседник достал записную книжку, сделал в ней какие-то пометки, явно относящиеся к беседе. Потом взял листок бумаги и написал короткую записку:

«Начальнику охраны. Прошу разрешить вынос прибора, изготовленного учащимися ПТУ для военно-технической игры «Охота на лис». Генеральный директор».

Так вот почему он так пристрастно расспрашивал нас, это было необходимо для работы. Я подумал, что, если бы заранее знал, что имею дело с генеральным директором объединения, ни за что не смог бы разговаривать так свободно. Вероятно, и он это знал. Поэтому использовал возможность откровенно поговорить с нами. А что, разве мы не будущая трудовая гвардия!

— Слава, как тебе директор?

— Толковый человек, — уверенно ответил Мороз, — и не бюрократ, понимает рабочий класс.

— Это ты-то рабочий класс?!

Мы уверенно подошли к проходной, предъявили записку и оказались на улице. С пеленгатором! До остановки несли его аккуратно, по очереди. Очень боялись нечаянно стряхнуть. В автобусе я поставил его на колени, приподнял ноги «на цыпочки», чтобы пеленгатор меньше трясло.

Ну вот и настал наш час. Долго, очень долго мы его дожидались. Нет, не дожидались, трудились. Не ели, не спали, забросили учебу. Я вспомнил, что мама обещала позвонить в ПТУ, выяснить, где пропадаю так часто. Теперь это не угрожало нашему замыслу. Пеленгатор был У нас в руках. Но все равно звонок мог подсказать ей, чем мы занимаемся в действительности. Надо постараться убедить ее, что для волнений нет никаких оснований. Но как это сделать? Ведь теперь мы каждую ночь будем уезжать «на охоту»?

Автобус заскрипел тормозами, остановился. Мы вышли. Сели на скамейку. Мне не терпелось сегодня же, сейчас же начать поиски.

— Поедем сегодня?

— Какой может быть разговор? — Славка был готов ехать хоть сейчас.

— Слушай, Славка, а что скажем дома?

— Сам об этом думаю.

Да, что бы такое придумать, чтобы мама без опасений отпускала меня на всю ночь? Я перебирал в уме множество вариантов, но все они были неубедительны.

— Вот что, — решил я наконец, — сколько сейчас времени?

— Половина восьмого.

— С завода мы приходили в начале второго. Скажем, что были на заводе, а потом что-нибудь изобретем.

— Но тогда нам здесь нельзя показываться, — Славка оглянулся по сторонам. — Если соседи скажут, что мы возле дома околачивались, а не на заводе, будет скандал.

— Ты прав.

Мы взяли коробку с пеленгатором и по задворкам пошли к гаражу. К счастью, по пути не попался никто из знакомых. Я открыл тяжелые железные двери. Сердце дрогнуло. Я еще никогда не брал машину без спроса. Это было очень рискованно. Мы могли разбиться сами, задавить кого-нибудь. Бесполезно будет потом говорить о благородстве своих замыслов. Я представил, как. стоя перед разбитой машиной, объясняю милиционеру, что ехал спасать от катастрофы пассажирский самолет. Нет, несерьезно. Если кто и поверит, то все равно скажет, какое ты имел право управлять чужим автомобилем, не имея водительских прав? Надо что-то сделать. Я позвонил из автомата нашему приятелю — молодому шоферу Леше. Рассказал ему все и попросил выручить. К нашей огромной радости он согласился. Через полчаса молчаливый Алексей был у нас в гараже.

Он протиснулся в кабину, вставил ключ в замок зажигания. Мотор завелся легко и весело.

Славка сделал ему знак — путь свободен. Это значило, что поблизости никого нет.

Леша включил заднюю скорость, осторожно выехал из гаража. Мы со Славкой быстро сели в машину, захлопнули двери. Надо было сразу же уехать отсюда, чтобы никто не успел нас заметить. Леша дал газу, но холодный мотор захлебнулся бензином, машина задергалась, заклевала носом. Я заскрипел зубами от досады. Хорошо, что никто не видел. Это сразу привлекло бы внимание.

Кое-как мы выбрались с пустыря на улицу. По асфальту машина пошла ровнее.

— Ты спокойнее, Леша, не нервничай, — подбадривал я водителя.

— Пристегнись, — буркнул он.

Я послушно нащупал ремень безопасности, щелкнул фиксатором. Потом осторожно, стараясь не мешать, пристегнул и Лешу.

Он сам знал, что надо ехать спокойнее. Лицо должно быть непроницаемым, машина должна идти ровно, без рывков, тогда к нам будут меньше цепляться. Ведь машина принадлежит не мне, а отцу, и, строго говоря, я не имел права ею пользоваться. Это не было грубым нарушением безопасности движения, но все же встреча с ГАИ не предвещала ничего хорошего.

Увы, наши скрещенные кольца на крыше привлекали всеобщее внимание. Люди приветливо улыбались нам. А на перекрестке, где мы пропускали грузовик, я услышал обрывок фразы: «Жених-то какой молодой и рыжий». Ясно, меня принимали за шафера, а Славку за жениха.

— Эх, нам бы сейчас букет цветов, — вздохнул Мороз.

Кое-как добрались до окраины города.

— Тормозни, — попросил Славка.

Леша остановился. Мороз выскочил из автомобиля и исчез за оградой. Через некоторое время появился с охапкой цветов:

— Поехали скорее.

Шофер дал газ.

— Зря ты это сделал, Славка. Из-за такой ерунды могли бы быть неприятности, — разозлился я.

— Я же не знал, что там сторож. Раньше его не было.

— Не знал, не знал, — передразнил я, — если что-нибудь еще выдумаешь, говори сначала мне.

— А ты что, сам не видел, куда я пошел?

— Я думал ты по другому делу.

Нашу перепалку прервала красная контрольная лампочка, вспыхнувшая на щитке приборов.

— Что это? — забеспокоился Мороз.

— Бензин кончается.

Мы ехали не спеша по спокойной тихой улочке. Здесь не было ни транспорта, ни пешеходов. Поэтому Леша позволил себе одной рукой пошарить в кармане, другой крепко удерживая руль.

— У меня только два рубля, — он подал Славке две скомканные бумажки.

— А сколько надо?

— Полный бак почти восемь рублей.

— Ого, — присвистнул Мороз.

Он вывернул все карманы, насобирал четыре рубля.

— Хватит? — он с надеждой посмотрел на меня.

Но у меня не было ни копейки.

Мы подъехали к бензоколонке. Там уже стояло несколько машин. Мы пристроились за красным «Москвичом». Скоро сзади подошли машины и стали за нами.

Вдруг сзади раздался гудок и на большой скорости к нам подлетела машина ГАИ. У меня все внутри похолодело.

Гаишники без очереди подъехали к колонке. Грузный старшина вышел из машины, обвел всех суровым взглядом, пошел к заправщице. Залив бензин, милиционеры укатили.

— Ну, пронесло, — выдохнул Славка.

Подошла наша очередь. Леша подъехал поближе, стараясь поставить машину так, чтобы шланг мог дотянуться до бензобака. Открыл дверь, выскочил на улицу. Казалось, что все смотрят на него. Одно дело сидеть в машине, совсем другое — вот так оказаться у всех на виду.

Он отдал заправщице деньги:

— Тридцать пять литров, пожалуйста.

Она взяла наши рублевки, даже не взглянув на него. Он бегом вернулся к машине, быстро отвинтил пробку бензобака, вставил в него «пистолет».

— Да ты не суетись, паренек, — сзади стоял пожилой толстый водитель, — все успеем.

В колонке что-то щелкнуло. И мощная струя топлива пошла в бак.

Заправившись, мы поехали дальше. Стемнело. Теперь предстояло самое трудное — выехать из города, миновав контрольный пост ГАИ.

Я знал, что там дежурят круглые сутки и останавливают машины без разбора. Проехав несколько людных улиц, свернули в переулок. Здесь мы со Славкой выволокли цветы, навязали букетов и прицепили их к машине.

— Экипаж хоть куда, — восхищался Мороз, — никому и в голову не придет останавливать нас.

— Останавливать свадебную машину, по-моему, то же самое, что проверять документы у жениха во Дворце бракосочетания, — согласился я.

Ну, с богом — машина тронулась с места легко и плавно. Вот и окраина города.

Мы ехали не быстро и не медленно, а именно так, как нужно, чтобы не привлекать внимания. Еще издали я увидел ярко освещенный пост ГАИ. Мелькнула мысль: «Может быть, вернуться?» Но было уже поздно. Разворот здесь был запрещен.

Мы неотвратимо приближались к пикету. Возле него стояли мотоциклы и патрульная машина. Дежурный гаишник прогуливался вдоль дороги. Увидев нашу машину, он остановился. Мне мучительно захотелось ехать как можно быстрее. Когда до милиционера оставалось не более пяти метров, я увидел, что он смотрит прямо на меня. Ну все!

Но вместо того чтобы остановить, он вдруг отдал честь. «Жигули» нырнули в темноту.

Славка разразился нервным смехом:

— Видал, как он козырял? Ха-ха-ха! Я же говорил, что свадебную машину они не остановят. Ведь они тоже люди, и среди них попадаются мировые ребята.

Но мне не было смешно. Мимо этого милиционера нам предстояло опять проехать на обратном пути. Как бы не пришлось ему смеяться над нами…

Ровно гудел мотор. В кабине было тепло и уютно. Давно угасли вдали огни большого города. Все было бы прекрасно, но вот из-за поворота вылетел автомобиль, его фара ударила нам в лицо. Я невольно зажмурился. Несколько секунд ничего не видел перед собой.

— Во дает! Как ты только в канаву не залетел? — Славка, кажется, немного испугался.

— Сам не знаю, — равнодушным тоном ответил Леша, его тонкое лицо, обрамленное вьющимися черными волосами, было спокойно.

Поехали медленнее и осторожнее.

— Ты не устал случайно? — спросил Славка.

— Не устал, — ответил Леша, — ты посмотри-ка лучше карту.

— Темно. Останови на минутку.

Машина плавно съехала на обочину.

— Километров через тридцать начнется квадрат сорок один, главное, не проедь поворот, — пошутил Мороз.

— Не проедем. Давай пройдемся, а то у меня и правда голова дурная, — Леша отстегнул ремень безопасности.

Мы вышли из машины. Было тихо. Лишь высоко над головой шуршали еловые лапы. Из леса пахло пряной осенней сыростью.

— Небо какое! — я задрал голову: крупные яркие звезды, казалось, висели над самыми верхушками деревьев.

— Есть хочется, у тебя в машине ничего нет? — спросил Славка.

— Откуда?! — ответил я.

— Может быть, по пути попадется магазинчик?

— Вряд ли, уже все закрыто, и денег у нас нет. Ладно, поехали.

И снова гудел мотор, проглатывая километры дороги. Машина несла нас навстречу неизвестности. Уже скоро начнется настоящее дело.

— Тормози! — закричал Славка.

Завизжали покрышки. Машину сильно качнуло.

— Ну, ты меня напугал, — набросился я на Славку.

— Поворот чуть не проскочили, ты что, уснул, что ли? — взъелся он на водителя.

— Нет, просто задумался.

Задним ходом подъехали к повороту. Свернули на проселок, и сразу над нами сомкнулись кроны деревьев. Дорога шла словно в тоннеле. Большая лужа преградила дорогу. Леша взял вправо. Хотел объехать, но мешали деревья. Не оказалась бы на дне хорошая яма! Дал побольше газа, и «Жигули» ударили передком по воде. Потоки хлынули на лобовое стекло, пошли через крышу.

— Ух! Как под водой едем. Славка, откуда здесь вода? — удивился я.

— Может быть, родник рядом или болото. Дождей-то вроде не было.

Мы поехали медленнее. Автомобиль неимоверно трясло на выбоинах. Но вот дорога вышла в поле. Она была здесь намного глаже. Славка зажег плафон.

— Не мешает?

— Ничего.

— По карте выходит, что мы в квадрате сорок один.

— Серьезно?

Леша выключил скорость, затормозил. Так вот он какой. Мы вышли из машины. В лунном свете угадывались контуры деревьев, скирды соломы на полях. И ни одного огонька, полное безлюдье.

Мы подсоединили к пеленгатору антенну, удобно пристроили его на заднем сиденье. Потом я размотал монтажный провод, подключил одним концом к аккумулятору, другим к прибору. Зажглась шкала. «Эхо» зашуршало, прогреваясь. Славка покрутил ручки настройки. Послышался писк и треск, и вдруг мы вздрогнули.

В такую шальную погоду нельзя доверяться волнам…

Песня была залихватская, вряд ли ее передает радиостудия.

Славка стал дергать шнурки, чтобы лучше настроить антенну. Но, видно, поторопился, они запутались. Тогда Мороз выскочил из машины и стал крутить «обручальное кольцо» вручную:

— Ну как?

— Еще немного. Хорош! — заорал я.

Мы оба сгорали от нетерпения. Точно направленная антенна указывала нам, откуда летит удалая песня. Мы ждали, когда же она наконец кончится. Певица умолкла.

— Ты мне скажи, — раздался мужской голос, — любит меня Оксана или нет?

— Угомонишься ты, Арсений? — ответила женщина, — бригада давно в поле, а ты…

— Тьфу! — не выдержал Славка, — спектакль.

— Дай мне попробовать.

Я поискал в одном диапазоне, в другом, — все без толку. Регулировочные ручки на пеленгатор мы не поставили. Настраивать было очень тяжело — металл впивался в пальцы, трудно было поймать нужную волну.

— Говорил я тебе, сходим на участок изготовления ручек, видишь теперь, как приходится мучиться, — ворчал я на Мороза.

— Бесполезно.

Я выключил пеленгатор.

— Поехали, поищем хорошую гору.

Мы двинулись дальше. Если «король» работает на коротких волнах, засечь его легче. Но если на ультракоротких, которые угасают через считанные десятки километров? Принимают их только на очень высокую антенну. Ее у нас не было. Зато была машина. Поднявшись на возвышенность мы могли рассчитывать поймать «короля», если он выйдет в эфир! Но в том-то и была сложность — он мог включить свою радиостанцию на любой волне, в самое неподходящее время. Когда? Оставалось только догадываться.

Как и любой другой человек, он должен ложиться спать. Значит, позже двенадцати часов ловить его нет смысла. Часов до шести-семи «король» на работе. Выходит, искать его надо от семи до двенадцати. Если учесть, что дома он ужинает, делает что-то неотложное и только потом включает радиостанцию, то можно предположить, что лучшее время для охоты на «короля» от восьми до двенадцати.

— Славка, сколько времени?

— Полдесятого.

Если мои предположения верны, то сейчас самое время ловить пиратскую радиостанцию…

Впереди показался подъем. Наконец-то! Леша дал газу. «Жигули» послушно рванулись вперед. С разгона мы влетели на самую вершину бугра.

Включили пеленгатор. Теперь мы действовали методичнее и хладнокровнее. Прочесывали эфир, не оставляя без внимания ни один, самый слабый шорох.

Опять ничего! Леша завел мотор, погнал машину по неровной сельской дороге. Ничего, на легкий успех мы не рассчитывали. Если верить карте, наш путь лежал поперек квадрата 41. Где-то недалеко отсюда была деревня Волчьеважье. Через несколько километров начинался квадрат 42.

— Сделаем последнюю попытку, — предложил Мороз.

Остановились. На этот раз машина стояла в низинке. Место было совершенно не подходящее для сеанса радиопоиска. Но мне не хотелось огорчать Славку отказом. Пусть не думает, что если машина моя, то буду делать только то, что я хочу.

Не спеша включил пеленгатор. Славка пошарил по волнам. Безрезультатно. Оставил «Эхо» в покое и нагнулся, чтобы поправить носок. Леша положил руку на ключ зажигания и хотел было запустить мотор, как вдруг… меня словно пробило током.

— Здорово! — сказал пеленгатор, звук был сильный, четкий.

Я кинулся к прибору.

— Не тронь! — закричал Мороз и вцепился в меня мертвой хваткой. — Не тронь, собьешь настройку, — повторил он, не отпуская меня. Несколько минут мы сидели, боясь шевельнуться, но «Эхо» молчало. Потом Славка еле слышно открыл дверь, как тень выскользнул из машины. Я понял его замысел. Если повторится передача, надо немедленно настроить антенну. Мы ждали часа полтора, но тщетно. Славка первым нарушил молчание:

— Это был «король»!

Да, это был он, я нисколько не сомневался. Кто-то вошел в его комнату как раз в тот момент, когда он включал радиостанцию. «Король» сказал «здорово» и выключил аппаратуру. Если этот человек уйдет, радиобандит снова выйдет в эфир и мы возьмем пеленг — определим, в каком направлении он находится.

Славка стоял на улице, переминаясь с ноги на ногу.

— Замерз, Слава? — мне, конечно, в машине было теплее, чем ему на улице, — садись, погрейся.

— Ничего, нормально.

Я придвинулся поближе к открытому окну, чтобы было легче разговаривать с Морозом.

— Ты антенну не шевелил?

— Нет.

— Звук был сильный. Мне показалось, что антенна случайно направлена на «короля».

— Маловероятно, — возразил Славка.

— Если бы она смотрела в другую сторону, звук не мог бы быть таким четким, — настаивал я.

— Видишь, Боря, если она чуть-чуть, градусов на десять, смотрит не в ту сторону, это уведет нас километров на двадцать. А вообще погоди, это не так уж много.

Мороз засуетился, достал компас, по нему сориентировал карту. Нашли точку, где стояла машина, и Славка по линейке провел жирную черту. Где-то на ней находится дом «короля».

Это было пока что наше предположение. Возможно, мы в чем-то ошибались, ведь опыта пеленгации у нас не было. Но в тот момент мы не сомневались, что стоило пирату всего на одну минуту выйти в эфир, и мы знали бы точно, где его искать.

Славка не выдержал, залез греться в машину. Я встал на его место. Время подходило к двенадцати. «Король» молчал. Пришлось возвращаться. Я неохотно убирал питающие провода. Понимал, что нам неслыханно повезло, мы слышали «короля»! И все же был расстроен — он был почти в наших руках. Всего пятнадцать минут, ну пусть полчаса работы его станции, и она — на крючке. За это время могли проехать десятка два километров, взять второй пеленг, провести по карте вторую черту. Место их пересечения было бы точкой, где надо искать «короля».

Немногословный, даже немного угрюмый Леша завел мотор. Узкая дорога не позволяла развернуться с одного захода. Я сел за руль, решил развернуть машину сам. Включил скорость, посмотрел назад. Стекло запотело от нашего дыхания.

— Славка, посмотри, как бы нам не съехать в канаву!

Я слегка сдал назад.

— Стой! Выверни колеса круто влево, — Мороз перебежал на другую сторону дороги. Теперь он должен проследить, чтобы в кювете не оказалась передняя часть машины.

С грехом пополам мы развернулись. За «баранку» снова сел Леша. Обратная дорога всегда длиннее. Ехали, борясь с дремотой.

— Слава, когда клюну носом, ткни меня в бок, — попросил шофер.

— Если сам не усну, — Мороз сладко зевнул. — Говорят, кто спит — тот обедает.

Мороз откинулся на спинку сиденья. Хорошо ему, а я то и дело встряхивал головой, стараясь отогнать сон. Но монотонная песня мотора, плавное покачивание машины и усталость делали свое дело, я снова начинал дремать.

С большим трудом доехали до города. Растолкал спящего Славку. Надо было проезжать пост ГАИ.

— Сейчас бы хорошего дождичка с ветерочком, — вздохнул Мороз, — попрятались бы гаишники в свой скворечник.

Но погода была сухой, а впереди уже заблестели огни поста.

— Славка, сиди спокойно, не дергайся, что бы ни случилось, — предупредил я друга. Леша и без моих напоминаний знал свое дело.

Когда до поста оставалось метров двести, нас обогнала черная «Волга». Заметив пикет, водитель притормозил, но было уже поздно. Милиционер замахал жезлом. «Волга» остановилась, а мы поехали дальше.

Опять пронесло!

Поехали по спящим улицам, никто не мешал нам, и мы никому не мешали. Было тихо и пусто, только время от времени проносились, мигая фонарями, ночные такси. У самого гаража вспыхнула красная лампочка.

— Во, ненасытная, — возмутился Славка, — бензина требует, опять придется раскошеливаться.

— Ты не волнуйся, Слава, я сам найду деньги.

Мороз даже обиделся:

— Что я, бедный, стипендию не получаю?

— Вашей стипендии на бензин не хватит, если каждый день будете ездить, — подал голос молчавший почти всю дорогу Леша.

Подъезжая к гаражу, он выключил фары, чтобы не привлекать внимания. Снимать букеты мы поленились. Так и закрыли свой свадебный лимузин.

Распрощавшись со Славкой и Лешей здесь же у гаража, я поплелся домой. Издали заметил — наши окна светились. Приготовившись к «выволочке», я поднялся по лестнице. Мама и в самом деле была настроена решительно.

Еще из коридора я услышал ее голос:

— Подойди ко мне.

По опыту я знал, что если мама избегает называть меня по имени, значит очень сердится.

— Да, мама.

— Сядь. Сколько сейчас времени, знаешь?

— У меня часы испортились.

— На возьми мои.

На маминых часах было половина третьего. Где это мы так проволынили?

— Может быть, ты объяснишь мне, где ты находился?

Я молчал.

— Вот как, ты не желаешь отвечать?

Мама заплакала. Мне было жаль ее, но не мог же я, в самом деле, рассказать ей все.

— Мамуля, ты не сердись, — я обнял ее, — честное слово, я не делаю ничего плохого. Просто мы сегодня со Славкой шли пешком, разговаривали. Ну, вообще, заболтались.

— А позвонить домой ты что, не мог? Мать здесь с ума сходит, а ему хоть бы что. Завтра же пойду в твое училище. Не для того я тебя отпускала в ПТУ, чтобы ты ночами пропадал.

Я вздохнул:

— А знаешь, мама, как раз завтра мы со Славкой выступаем на собрании нашей группы, рассказываем о приемнике, который сделали своими руками. Хочешь, я завтра, после занятий, покажу тебе его? Он такой красивый, нарядный, лучше нашей «Радуги».

Мама вытерла слезы.

— Мама, ты только не ходи в училище, не срами. Меня засмеют, если ты придешь.

— Не пойду, если ты пообещаешь, что будешь приходить домой вовремя.

Что мне оставалось делать? Я врал «как сивый мерин».

— Мамуля, наш прибор пойдет на выставку в Москву, на ВДНХ, нам три дня всего осталось с ним поработать. Докончу, и, честное слово, в девять часов — я дома каждый день, вот ей-богу!

Последние мои слова были искренними: как только мы поймаем «короля», я ни на шаг не отойду от мамы. Что там в девять, сразу же после занятий — прямо домой.

Мама, кажется, мне поверила.

— Ну, хорошо, только три дня, и обязательно звони мне, если задержишься.

Я вспомнил о деньгах.

— Мама, ты не можешь мне дать рублей пять-шесть?

— Зачем?

— Надо купить кое-какие материалы. Ну, понимаешь, там сопротивления, транзисторы…

Мама достала из сумочки десять рублей и подала мне.

— Да нет, мне всего пять рублей.

— Бери, сынок, только на глупости не трать. А ты случайно не выпиваешь? — мама подозрительно посмотрела на меня. — Ну-ка дыхни.

— Что ты, — я даже обиделся, голос мой задрожал, — неужели ты думаешь?

— Ладно, ничего не думаю, иди спать.

— Мам, а как папа?

— Папе лучше. Он прислал письмо. Можешь почитать, — она отдала мне конверт.

«Мои дорогие, — писал папа, — чувствую себя лучше, правда, врачи по-прежнему одолевают меня своей опекой. Еще не встаю, но, наверное, скоро встану — помогли ваши пироги. Спасибо за транзистор. Теперь смогу послушать последние известия. В эту субботу в госпитале впускной день. Заведующая отделением обещает разрешить вам свидание. Как вы без меня управляетесь? Не скучайте и не расстраивайтесь, все худшее уже позади. Целую, ваш папка».

— Спокойной ночи, мама!

Я забрал письмо, сунул его под подушку, завел будильник и лег. Перед глазами встала дорога. Она бежала, бежала в свете фар, а кровать словно покачивалась на ухабах. Я уснул.

Глава 7

Последняя охота

Грохот будильника заставил меня вскочить. Было шесть часов утра. Я встал рано. Быстро оделся, сбегал в гараж, принес домой пеленгатор. С кухни доносился звон посуды.

— Мама, посмотри, это и есть наш приемник, — я поставил «Эхо» на обеденный стол.

— Неужели вы сделали его сами? — Она недоверчиво погладила полированные стенки.

— Честное слово, сами! Ты посмотри, как он работает.

Я включил аппарат через трансформатор в сеть. Но, увы, пеленгатор молчал. Что с ним случилось? Возможно, я его стряхнул, пока бежал из гаража. На моем лице отразилось такое неподдельное огорчение, что мама смягчилась:

— Не расстраивайся, Боря, почините свой приемник.

— Легко сказать «почините», потом ты сама скажешь, где я пропадаю?

— Ладно уж, разрешаю тебе еще три дня заниматься с приемником, но потом, чтобы домой приходил не позднее десяти часов.

— Хорошо. — Неисправность пеленгатора спутала все наши карты. Неужели мы не сможем сегодня выехать на охоту! Проще всего было отнести пеленгатор на завод, попросить настройщиков его исправить. Но охрана не пропустит нас на территорию и тем более не выпустит. Если показать прибор Харитонову, он закроет его в училище. Сами мы не сможем найти неисправность и устранить ее — наших знаний пока маловато.

Хмурый и злой я пришел на автобусную остановку. Славка, как всегда, уже ждал меня.

— Ты что это с пеленгатором? — удивился он.

Я рассказал, что произошло.

— В училище ехать бессмысленно — это факт. — Мороз рассеянно смотрел на подходивший автобус. — Не поедем?

— Нет.

— На завод теперь не попасть, — продолжал он. — Твоя мама уже ушла?

— Наверное.

— Тогда пойдем к вам, что мы, не радисты?

Дома я собрал весь инструмент, какой смог найти: отвертки, кусачки, пинцет, паяльник. Славка смело взялся за дело. Вскрыл «Эхо», стал проверять пайки, постукивал по ним, шевелил контакты радиожгутов. Прибор молчал.

— Был бы это телевизор, — Славка задумчиво посмотрел на нашу «Радугу». — А что, — загорелся он вдруг, — если вызвать настройщика и попросить, чтобы он посмотрел «Эхо».

— А деньги у тебя есть? — засомневался я.

— Зачем деньги? «Радуга» у вас новая?

— Новая.

— Ее должны обслуживать по гарантии, бесплатно.

— Но она же прекрасно работает.

— Ничего, мы это сейчас устроим, помоги-ка.

Мы сняли с телевизора заднюю стенку. Славка присмотрел проводок на печатной плате, прогрел его паяльником, осторожно отсоединил, подул. Когда олово остыло, прислонил проводок, словно тот сам оторвался.

— Порядок! Включай телевизор.

Изображение исчезло.

— Теперь можешь вызывать мастера. Я нашел номер гарантийного цеха и попросил срочно прислать настройщика.

— Ну, ловкач ты, Славка.

— Не больше, чем ты.

— Это почему?

— Вспомни, как тебе гаишник козырял.

— А я здесь ни при чем, он сам.

— Вот и у меня так же само собой вышло.

— Слава, как ты думаешь, разберется он в нашем пеленгаторе?

— Почему бы нет, помнишь, Виктор нам говорил, что в гарантийном цехе работают радиорегулировщики самого высокого класса.

— Пеленгатор не «Радуга», — возразил я. — В телевизоре все системы отлажены, «прикатаны», а у нас сплошной эксперимент.

— Разберется, будь спокоен, — заверил меня Славка. — Давай-ка, пока он не появился, поставим на место заднюю стенку.

Настройщик пришел быстро. Пока он возился с телевизором, я, по совету Славки, приготовил кофе, извлек из холодильника полбутылки отцовского коньяка.

— Убери, на работе не балуюсь, — строго сказал рабочий, — а вот чашечку кофе выпью с удовольствием.

Он принялся копаться в телевизоре.

— А вы что заканчивали?

— Шестьдесят восьмое ПТУ.

— Да ну! Вот интересно, — обрадовался я.

— Что тут интересного?

— Мы тоже в этом ПТУ учимся.

— А правду говорят, что радиомонтажники не могут работать радиорегулировщиками?

— Вы же видите, я работаю. Справляюсь не хуже других. Правда, поначалу трудно было, но занимался самообразованием.

— Ясно, — кивнул головой Славка, — а то нам ребята на конвейере рассказывали, что у вас в гарантийном цехе чуть не половина рабочих с высшим образованием.

— Не половина, конечно, но есть. Работа у нас особая. Мы каждый день встречаемся с потребителями продукции завода, с народом. У древних шумеров был обычай: когда зодчий заканчивал строительство моста, он садился в лодку и подплывал под опоры. На мост сгоняли тяжелые повозки. Стояли на берегу люди и гадали: выдержит или не выдержит?

А зодчий в это время сидел, задрав голову в лодке, смотрел, как сверху сыпались камешки и тоже гадал: рухнет — не рухнет?

Мы засмеялись.

— Вот и потребитель хотел бы загнать бракоделов, которые сделали некачественный телевизор, под такой мост, — продолжал мастер, — чтобы не делали плохих «Радуг». Только, увы, отказы аппаратов от этого не исчезли бы. Никто не делает брак нарочно. Бывает, собранный по всем правилам прибор возьмет да и откажет в самый неподходящий момент. Разберут его — все в порядке! И только при очень тщательном осмотре обнаруживается бракованная деталь, положат ее под мощный микроскоп, на ней — крошечная, неразличимая для глаза раковинка. Виноваты в этом наши рабочие? Нет. Ведь деталь мы получили с другого завода.

Регулировщик на минуту умолк, подключил тестер к нашей «Радуге» и продолжил:

— Так что какой-то брак на телевизионном заводе неизбежен. Но это не значит, что с ним мирятся. Любая неисправность нового телевизора — неприятность не только для потребителя, но и для завода, этакое пятнышко на его репутации. А кому хочется иметь запятнанную репутацию?

— Никому.

— Вот для этого и существует наш цех. Он, если хотите, охраняет честь заводской марки. Утром вы куда отправляетесь? На учебу, на работу. У всякого есть рабочее место или там учебное, во всяком случае известно, где оно находится. А у радиорегулировщика его нет. Он даже не знает, где будет работать через день, через неделю. Сегодня исправляешь цветную «Радугу» в фойе кинотеатра, а завтра идешь к вам домой. Сломался телевизор в Норильске — готовим в дорогу валенки, откажет в Узбекистане — достаем сандалии. Наше рабочее место — весь Советский Союз. И за границу ездить приходится. Кто любит путешествия, встречи с разными людьми, тот свой в гарантийном цехе.

Я представил себе нашего гостя, такого серьезного, сосредоточенного, на привокзальной площади, на перроне, за узким столиком купе с его неизменным чаем, стаканами в подстаканниках. У каждого пассажира — чемоданы, сумки. Еле-еле волокут они их к такси. А у гарантийщика легкий чемоданчик. Что в нем? Паяльник, набор отверток — длинных и тоненьких, как спицы, коротких и толстых, цветные моточки проводов, радиодетали… Все самое необходимое, самое нужное. Зато с таким чемоданчиком можно путешествовать налегке, вовремя успеть повсюду.

А хватит ли ему инструментов, запчастей, чтобы исправить любой телевизор? Хватит. В действительности его багаж значительно больше, только несет он его в голове — это его опыт, знания, верные послушные руки, точный глаз.

Глуховатый голос мастера прервал ход моих мыслей:

— Темновато у вас, зажги, пожалуйста, лампу, паренек. Как тебя зовут?

— Борис. А вас?

— Егор Максимович.

Я зажег люстру.

— Спасибо, Боря.

— Интересная штука — цветной телевизор, — продолжал настройщик, — чуткая, реагирует даже на магнитное поле Земли. Повернешь его слегка вокруг оси — и цвета сбились. Вам, наверное, приходилось видеть на прилавках магазинов «Радуги» с искаженным изображением — лес на них фиолетовый, лица у людей красные. Каждый хочет купить отличный телевизор, а не такой. Просят продавца показать другой. Открывает он коробку, выставляет второй телевизор — опять то же самое. И с третьим неприятность. Во всей партии не оказывается ни одного исправного аппарата, шутка ли! Летит на завод телеграмма — приезжайте, мол, устранять брак! Кстати сказать, чаще всего нам приходится выезжать именно по вызовам торгующих организаций. Приезжаешь в далекий город и первым делом — в магазин. Смотрят на тебя продавцы неприязненно — дескать, это по твоей вине столько брака наделано.

— Положение не из приятных.

— Согласен. Просишь принести вращающийся столик. Ставишь на него аппарат и медленно вращаешь, совмещая ось телевизора с магнитным полем планеты. Стоп! Прекрасная «картинка», отличная цветопередача! Работники магазина удивляются — надо же, как просто! Ставишь на столик второй телевизор — небольшой поворот — и опять отличное изображение.

— Тут уж продавцы, наверное, — простите, извините, — рассмеялся Славка.

— Много всяких невероятных историй встречается в нашей работе, — Егор Максимович испытывающе посмотрел на нас. — Вот и сегодня кому-то зачем-то понадобилось отпаять провод в исправном телевизоре.

Мастер, видимо, нашел Славкин проводок и сразу обо всем догадался. Я покраснел, готов был сквозь землю провалиться. Славка тоже растерялся, не ожидал, что интересный рассказ настройщика обернется вдруг разоблачением.

— Может быть, он сам отвалился? — Мороз почесал загривок.

— Не думаю, здесь остались следы паяльника.

Радиорегулировщик не сердился, но, видимо, хотел понять смысл игры, участником которой он неожиданно стал.

— Честно? — Славка весь напрягся.

— Давай.

— А вы не будете сердиться?

— Постараюсь.

— Понимаете, мы на заводе вроде как свои люди, — начал Славка, — у нас друзья в каждом цехе. И ваших товарищей в гарантийном мы знаем: и Мухина, и Румянцева. Вот мы и подумали, что вы нас выручите. Мы в кружке собрали приемник, сегодня он позарез нужен…

— А он сломался. Все ясно. Ладно уж, выручу вас, давайте его сюда. — Правда? — растерялся Славка.

Признаться, и я не думал, что Егор Максимович так легко согласится посмотреть пеленгатор. Мы притащили «Эхо».

Настройщик разложил на столе схему и стал методично один за другим проверять элементы приемника.

— Все ясно. Дай-ка паяльник.

Егор Максимович указал на клемму. С виду она была вполне исправна.

— Здесь нарушен контакт, видно, паяли впопыхах.

— Что правда, то правда, — согласился Мороз, — спешили.

Мастер пропаял дефектное место, и пеленгатор ожил. Мы помогли Егору Максимовичу собрать инструмент, проводили его до двери.

— До свидания, — Славка с готовностью протянул ему руку.

Но мастер спрятал свою за спину.

— Прибор я ваш наладил, а руки не подам. Подумайте — почему?

Он ушел, а мы продолжали стоять в коридоре. Было очень неловко.

— Лучше бы он нас отругал как следует, а, Боря?

— Некрасиво вышло, — вздохнул я, — иди запаивай «Радугу».

Разве он ее не сделал?

— Нет.

Мороз припаял проводок. Мы закрыли телевизор, включили его. Он работал нормально.

Теперь, когда пеленгатор исправили, мы должны были радоваться, но чувство стыда не проходило.

— Здорово он нас проучил, а, Славка?

— Да, не радиорегулировщик, а Макаренко какой-то, — пошутил Мороз, но шутка получилась горькой.

— Ничего, переживем, — он развернул карту, на которой жирной чертой обозначался пеленг.

— Я думал вчера, как лучше найти «короля», посмотри сюда, — Славка указал на крестик, который обозначал место, где стояли наши «Жигули».

— Здесь нет ни одного населенного пункта, ни одного домика. В поле «король» со своей аппаратурой не пойдет. Единственный поселок Грибное находится в сорока километрах от того места, где мы были. «Король» живет там, я уверен.

— Погоди, погоди, почему нет поселков? Мы ездили с отцом в эти места, там очень много домов.

— Ошибаешься. Кроме летних дач, там ничего нет, а дачный сезон давно закончился. К тому же, на даче никто не будет устраивать радиомастерскую, слишком много вещей надо везти из города, а потом обратно в город.

В Славкиных предположениях было зерно истины. Я попробовал предложить другую, более правдоподобную гипотезу и не смог.

— Ты прав, если эта линия проведена верно.

— Здрасьте, — возмутился Мороз. — Ты же сам вчера доказывал, что пеленг взят точно.

— Мало ли что доказывал, нужен второй пеленг. Нужно, чтобы мы нашли точку, где они пересекутся. Только тогда мы накроем «короля» наверняка.

Славка задумался.

— Послушай, если мы приедем в Грибное и там хоть раз поймаем радиостанцию «короля», у нас будет второй пеленг! Считай, что «короля» мы взяли.

— В училище не пойдем? — спросил я у Мороза.

— Какое училище, там уже занятия наверняка кончились.

— Попадет нам.

— Ничего, победителей не судят.

— Тогда едем.

Я достал из шкафа свою лучшую рубашку, надел галстук и пиджак. Славка тоже приоделся. Женихи получились хоть куда. Чтобы выглядеть солиднее, пришлось надеть темные очки.

Потом я пошел на кухню. Взял из холодильника жареную рыбу, яблоки, налил в термос кофе. Славка сложил все это в полиэтиленовый мешок.

— Идем, Славка.

Мы вышли на улицу.

— Что у тебя в тряпке? — поинтересовался Мороз.

— Насос для машины.

Было около четырех часов, и я надеялся, что возле гаража мы никого не застанем. Но, как назло, двое мужчин ремонтировали «Москвич». Если они знали отца и его машину, то могли испортить нам все дело. Снимать с крыши обручальные кольца и букеты тоже не хотелось.

Я открыл только одну из трех створок нашего гаража, чтобы с улицы нельзя было рассмотреть, что делается внутри. Мы положили еду на заднее сиденье. Подошел запыхавшийся Леша, — видно, пришлось удрать с работы пораньше.

Сегодня нам предстояло выезжать из города днем.

Машина была грязной. Ее неопрятный вид не вязался с обручальными кольцами и букетами, которые хотя и были изрядно потрепаны, но издали выглядели по-прежнему празднично.

Я решил не терять времени даром:

— Славка, надо вымыть машину. Я буду таскать воду из канавы, ты бери тряпку и «шуруй», а Леша пусть пока отдохнет.

— Давай лучше на улице вымоем, здесь не повернуться.

— Нельзя, увидят.

Мы взялись за дело. Пока мыли автомобиль, соседи сели в «Москвич» и укатили, видимо, испытывать его на ходу.

— Славка, — попросил я, — постой на улице, если кого увидишь, дай знать.

Как и в прошлый раз, мы торопливо выгнали машину, и, едва успев закрыть гараж, «убрались с глаз долой».

Сегодня я чувствовал себя намного увереннее. Сказалась вчерашняя практика. Улицы были оживленнее. То и дело на дорогу выскакивали пешеходы. Леша резко тормозил и сигналил. Но мотор работал отлично, колеса были хорошо накачаны, словом, машина была в отличной «технической форме».

— Боря, на, — Мороз протянул мне аккуратно сложенную пятерку.

— Спасибо, не надо, мама дала десятку.

— Ну, тогда живем.

Без особых приключений мы заправились на той же станции. Окольными улицами выехали на шоссе, ведущее за город.

— Славка, сегодня же пятница, — спохватился я, — значит, на пикете кроме милиции будет полно дружинников. Они всегда там дежурят в это время.

— Плохо дело, — нахмурился Леша.

А я подумал, что если нас поймают с замаскированной антенной, с пеленгатором, то скорее всего примут за диверсантов. Ребятам ничего не стал говорить. Славка и так волновался, ерзал на своем месте, нервно поправлял галстук, то и дело сползавший набок.

До пикета оставалось километра полтора. Шоссе было широкое, в каждом направлении машины могли идти по нему в два ряда. Мы медленно ехали в крайнем правом ряду, а слева от нас на большой скорости пролетали автолюбители. Я завидовал — вот бы мне так ездить, да еще иметь в кармане удостоверение водителя!

Мы нагнали желтый маршрутный «Икарус» и поехали вплотную за ним.

— Подъедем к пикету, я перестроюсь в левый ряд, прикроюсь автобусом, как щитом, и вместе с ним проскочу пост, — объяснил Леша.

Когда до ГАИ оставалось не более ста метров, он включил сигнал поворота и стал выбираться на середину шоссе. Но резкий предупредительный сигнал заставил вернуться на прежнее место. Слева нас догнало такси. Водитель показал нам кулак и что-то сердито крикнул.

Гаишники слышали автомобильную сирену и всполошились.

Один из них сделал знак остановиться.

«Всё!» — мелькнуло в уме. Почему-то вдруг вспомнил гонщика, что вез меня в госпиталь. Эх, если бы он был с нами!

Леша затормозил. Не спеша вышел из машины, пошел назад к группе дружинников, стоявших возле поста. Все они с любопытством смотрели на него. Здоровенный гаишник козырнул:

— Сержант Корольков. Почему нарушаете?

— Извините. — Леша полез в карман за правами.

Там их не было. Стал искать в брюках.

— Что, в машине забыл? — подсказал добродушный полный дружинник.

— Ага…

— Сам, что ли, женишься? — поинтересовался милиционер.

— Нет, брат, — соврал Леша. — За невестой едем.

— Отпусти ты его, Николай, не порти людям настроение, — попросил дружинник.

— Ладно, езжайте, на первый раз ограничусь замечанием.

— Спасибо.

Леша повернулся и медленно пошел к машине. Как ему хотелось припустить бегом! Но он шел, изображая всем своим видом полную беспечность.

— Ну, что? — спросил Славка.

Бедняга, ему тут было тоже не сладко.

— Все, порядок! — выдохнул Леша.

Леша завел мотор. И тут не выдержал — дал газу так, что Мороза вдавило в кресло.

— Полегче ты, шальной!

Но мы уже мчались во весь дух насколько позволяла дорога.

До нашего поворота доехали намного быстрее, чем вчера: днем путь был хорошо виден и мы поддерживали хорошую скорость. Свернули в лес. Вот знакомая лужа. Но что такое? На ней вспенились пузыри.

— Славка, никак дождь пошел!

— Его только нам и не хватало. Как ты думаешь, Борис, проедем?

— Не знаю.

Дорога стала отвратительно скользкой. Как только Леша давал чуть больше газа, машину начинало заносить. Сначала он растерялся, но потом немного приноровился, повел автомобиль спокойнее.

— Здесь поймали «короля» в прошлый раз? — Славка указал на скирду, мимо которой мы проезжали.

— Кажется, здесь.

— Останавливаться будем?

— Нет уж, поехали прямо в поселок.

Дождь усиливался. Грунтовая дорога стала скользкой, как зимний каток. Показались глубокие колеи вперемежку с лужами, наполненными водой.

— Сядем сейчас, Леша!

— А мы с разгона!

Он дал газ. Машина стала набирать скорость. Передние колеей не удалось пустить по твердой бровке. Со всего хода «Жигули» влетели в глубокую колею. Передок застрял в грязи, а зад машины занесло, и она встала поперек дороги с вывернутыми колесами.

Славка закатал брюки до колен:

— Попробую толкнуть, ты только выверни колеса прямо.

— Хорошо, — кивнул шофер.

— И раз! И два! — Мы со Славкой уперлись плечом в машину.

Водитель включил первую скорость и дал газ. К моему удивлению, «Жигули» тронулись.

Дальше дорога пошла в гору. Мотору стало тяжелее, но зато грунт здесь был посуше.

— И как они ездят в свою деревню? На лошадях, что ли? — ругался Славка.

Он снимал поочередно ботинки и соскабливал с них налипшие комья грязи.

Впереди показался знак — желтый треугольник, опущенный углом вниз. Отец мне говорил, что он обозначает пересечение с главной дорогой. Действительно, мы выехали на асфальт.

— Вот так чудеса! — Мороз уткнулся в карту. — А здесь обозначена проселочная дорога.

— Врет твоя карта.

Было ясно, что в поселок проложена новая асфальтовая дорога. Значит, весь транспорт идет по ней. Оставшиеся километры мы проехали без приключений. Когда впереди показались первые дома, свернули в лес. Мы выехали на небольшую поляну, поросшую густой травой.

— Место подходящее. С дороги нас невозможно заметить. Устанавливай пеленгатор, Слава!

Стемнело. Мороз подключил антенну, а я быстро подтянул электрический провод. Аппарат весело запищал. Мы настроили его на ту же волну и стали ждать.

— Перекусить не хочешь? — спросил Мороз.

Я понял намек и протянул ему пакет с едой.

— А ты?

— Не хочу.

Мне и в самом деле было не до еды. Я напряженно ждал сигнала пиратской радиостанции. Прежние сомнения — как его поймать и что с ним сделать — отступили на задний план. Самое главное, чтобы он подал голос. Остальное неважно.

Около восьми часов звякнули струны гитары. Звук был громкий и чистый. Славка бросился к антенне, боясь, что он прервется. Но звук не пропал. Мороз быстро сориентировал антенну. Отметил по карте второй пеленг.

— Вот здесь. — Он торжествующе ткнул пальцем в карту.

Но и без того было ясно, что мы у цели.

Взревел мотор, мы выкатились на дорогу. Славка положил руку на Лешин локоть:

— Только спокойнее. Его нельзя спугнуть. Мы просто катаемся.

Наш водитель включил вторую передачу и на малой скорости въехал в поселок. По обеим сторонам дороги тянулись обыкновенные деревянные домики. Сады были усеяны яблоками.

Свернули с большака и еще раз сориентировали антенну.

— Он живет где-то в центре поселка, езжай тише, — попросил Мороз.

Куда там «тише». Машина и так едва ползла. Редкие прохожие с удивлением озирались на медленно ползущий свадебный автомобиль. Вот уже и противоположная окраина. Здесь мы увидели странного вида антенну, прикрепленную к березе рядом с обычной телевизионной.

— Здесь, — прошептал Славка, словно «король» мог его услышать, — проезжай, проезжай, не останавливайся.

Леша старался не менять оборотов мотора, по опыту знал, что это всегда привлекает внимание. Осторожно выехал из поселка и остановил машину.

— Посмотрю, куда ее можно поставить. — Мороз прошелся по дороге, махнул рукой.

Мы дали задний ход. На самом краю деревни рос большой куст ивы.

Рядом с ним была подходящая утоптанная площадка. Туда-то и поставили «Жигули». Слава снова включил пеленгатор, который мы из предосторожности все-таки вынуждены были выключить, когда на малом газу проезжали деревню.

— Включи, только потихоньку.

Мороз повернул тумблер… Машина наполнилась звоном гитары и гортанными вскриками «короля». Мне казалось, что вся деревня нас слышит.

— Да сделай ты тише, наконец, — накинулся я на Славку.

— Не могу, он тихо не работает.

— Ладно, выключай.

Леша остался в машине, а мы вышли наружу. Осмотрели друг друга. Галстуки теперь ни к чему, а белые рубашки в темноте видны издали.

— Снимем, что ли?

Я первый снял рубашку и надел пиджак на голое тело.

— Пошли.

В поселке зажглись огни. Где-то залаяли собаки.

— Как бы нам не нарваться на барбоса, а, Славка?

— Ничего, я прихватил с собой рыбку.

Не спеша мы прошлись вдоль забора. В глубине двора стоял ярко освещенный дом. Электричества «король» не жалел. Но что делалось в комнатах, один он или нет, — мы не видели из-за кустов черноплодной рябины и яблонь.

— Вон собачья будка, видишь?

Я пригляделся. Она была рядом с крыльцом. Если там сидит собака, подойти незаметно нам не удастся.

— Пойду познакомлюсь с волкодавом, — Славка рванул доску в заборе и хотел было лезть в образовавшуюся дыру.

— Стой, — удержал я его, — так не годится, а вдруг это не он?

— А вот мы сейчас и узнаем, он или не он.

Славка полез во двор. Мне ничего не оставалось делать, как последовать за ним. Подошли к будке, она оказалась пустой. На цыпочках подкрались к окну. Это была кухня, заваленная грязной посудой. «Ну, и неряха!» — подумал я. Осторожно ступая, прошли вдоль стены… Заглянули в следующее окно. В комнате, наполненной табачным дымом, перед микрофоном сидел парень. Притоптывая ногой в такт, он небрежно бил по струнам гитары. Напротив него висело большое зеркало. Он явно любовался собой.

Услышав его голос, я задрожал. Это. был «король». Он пел ту самую песню, которую только что поймал пеленгатор.

— Славка, обойди дом, посмотри, нет ли там кого, а я буду следить за ним.

— Хорошо.

Мороз исчез в темноте.

Я вглядывался в лицо бандита. Передо мной был живой враг. Хотелось рвануться в дом и вцепиться ему в горло. Ну, погоди, «король», теперь тебе крышка! Я сжал кулаки.

«Король» кончил петь, подошел к аппаратуре, которой был заставлен большой стол. Что-то включил. Магнитофон! С пленки зазвучала только что спетая им песня.

Из темноты появился Славка.

— Там ещё мужик какой-то спит на диване, — прошептал он мне на ухо. — Что будем делать?

Я в последний раз взглянул на радиобандита, самого ненавистного человека на свете. Я вспомнил перевязанную голову отца и твердо ответил:

— Брать!

— Как?

— Ты постучишь в дверь. Спросишь: «Ваше белье валяется на земле?» Я положу возле калитки свою рубашку, встану рядом за углом сарая. Он нагнется за рубашкой, я заткну ему рот, а ты свяжешь — вот веревка.

— Хорошо. Только лучше я спрячусь, а ты поговори. Ты поменьше меня, он тебя не побоится.

— Ладно.

Я снял рубашку, аккуратно разложил ее на земле. Поднялся на крыльцо. Постучал. И тут же пожалел — вдруг на стук выйдет тот, другой мужчина, которого видел Славка. Я подождал. Никто не откликался. Тогда я подошел к окну и побарабанил по стеклу ногтем. «Король» увидел меня, приблизился. Я жестом попросил его подойти к двери, вернулся на крыльцо, услышал шаркающие шаги.

— Чего надо? — спросил хриплый голос.

— Извините, у вас белье валяется на земле.

— Какое белье?

«Король» приоткрыл дверь и выглянул в сад. Был он выше меня и шире в плечах. Увидев, что я один, бандит успокоился.

— Какое белье? — его голос принял угрожающие интонации.

— Да вот…

— А…

«Король» спустился с крыльца, подошел к рубашке, нагнулся. Выскочил Славка, мы вцепились в него, повалили… Я заткнул ему рот тряпкой, а Мороз перевернул лицом вниз, связал руки и ноги.

— Потащили?

— Подожди.

Я прокрался в дом. Все было спокойно, вошел в «радиостудию короля». Здесь еще гремела его гитара, записанная на пленку. Я выдернул штепсель из розетки. Снял кассету с магнитофона, положил ее в карман. Вернулся во двор.

Вместе со Славкой мы проволокли «короля» до машины. Впихнули на заднее сиденье, потом повалили на пол. Мороз уселся сверху.

— Не уйдет, поехали.

Когда Леша завел мотор, «король», который почти не сопротивлялся, взревел вдруг и попытался сбросить с себя Славку. Но получил хорошую затрещину и успокоился. Мы выехали из деревни. «Король» был в нашей власти.

— Открой ему рот, Славка!

Раздался сдавленный голос:

— Куда вы меня везете?

— А ты догадайся!

«Король» молчал.

— Я тебе подскажу. Вот у этого парня был отец летчик. Из-за твоих передач его отец стал инвалидом, лишился глаза. Теперь угадай, куда мы тебя везем?

— В милицию!

— Не имеете права, — завизжал «король».

Глаза «короля», казалось, выскочат из орбит. Он дрожал как в лихорадке.

— Это не я, ребята! Клянусь, не я! Я тут ни при чем, ничего не знаю, — «король» смотрел на меня, как побитая собака.

— Ладно, ребята, поедем, сдадим его в УВД.

Мы осторожно поехали в город. Вспомнились истории, когда преступники бежали из-под стражи при авариях автомобилей. Как же назывался этот фильм? «Скованные одной цепью». Нет уж, поедем так, чтобы не кувыркаться…

По новой, ранее не известной нам дороге мы быстро доехали до города. Когда вдали замелькали огни ГАИ, меня это нисколько не встревожило. Все равно, оставить «короля» здесь или отвезти его в отделение милиции.

Шел дождь. Около поста никого не было. Мы беспрепятственно въехали в город.

— Слушай, Слава, давай заедем в аэропорт, — предложил я.

— Зачем?

— Попросим кого-нибудь поехать вместе с нами в милицию.

— А что? Давай!

Свернули на боковую дорогу. Было еще не очень поздно, и лучше было ехать вкруговую, минуя оживленные улицы. У здания аэропорта было много машин. Подъезжать туда мы не стали. Поставили машину в темном безлюдном месте. Я пешком пошел к столь памятному служебному входу.

Застану ли кого-нибудь? Я прошел теми же самыми коридорами, которыми шли мы с мамой в страшную, незабываемую ночь. Остановился. Куда идти дальше? И вдруг увидел знакомую высокую фигуру летчика, который провожал нас к машине. Я догнал его, тронул за рукав:

— Можно вас на минутку?

Летчик повернулся. Нет, это был не он.

— Что тебе, паренек?

— Извините, вы не знали летчика Денисова?

— Геннадия? Еще бы!

— Я его сын.

По моему виду летчик понял, что речь идет о чем-то очень серьезном.

— Сегодня мы с ребятами задержали радиобандита. Он у нас в машине. Вы не могли бы поехать вместе с нами, сдать его в милицию?

— Сами поймали? — не поверил летчик.

— Да, он внизу в машине, — подтвердил я.

— Так давайте сдадим его здесь, у нас есть своя милиция.

— Нет, нам нужен не дежурный милиционер, а тот, кто будет им заниматься.

— Ясно.

Вместе с ним мы пошли к машине. Славка по-прежнему сидел верхом на «короле».

— Э, как вы его, — летчик разглядывал хулигана. — Вот что, ребята, усадите бандита посредине, а мы сядем по бокам.

Славка неохотно поднялся с «короля», перевалил его на сиденье.

— Да вы его, кажется, связали? Теперь можете развязать, не уйдет.

Мороз распутал веревку:

— А вдруг рванет?

— Ничего, поймаем мазурика.

Славка с летчиком притиснули «короля» с двух сторон, и мы поехали. «Король», до того молчавший, приободрился:

— Вы за это ответите, я знать не знаю никакой радиостанции. Они меня прямо из дома выволокли, избили. Товарищ летчик, какое они имеют право?

«Король» неожиданно заплакал.

— Аукнулись кошке мышкины слезки, — процедил сквозь зубы Славка.

— Не я, — твердил всю дорогу «король».

Умолк он только возле милиции.

Леша поставил машину на ручной тормоз, первый выскочил наружу и открыл Славкину дверцу. Он торопливо вылез, не выпуская «короля». Мы крепко ухватили бандита и повели в милицию. Летчик шел рядом.

В большой дежурной комнате за барьером сидели капитан и сержант. Летчик подошел к офицеру и объяснил ситуацию. Капитан кивнул, набрал номер телефона:

— Товарищ полковник, задержан радиохулиган. Да, вероятно, тот самый… Задержавшие? — Он прикрыл трубку рукой. — Кто вы будете?

— Учащиеся ПТУ, Мороз и Денисов, шофер Стешин.

— Ученики ПТУ. Хорошо.

— Сейчас приедет начальник РУВД. Вы присядьте, товарищи.

Все молчали, разглядывая друг друга. «Король», видимо, был тертый калач — понимал, что доказывать дежурному свою непричастность к радиостанции бессмысленно.

Зазвонил телефон. Капитан снял трубку:

— Слушаюсь. Приехал начальник, пойдемте.

Мы все в сопровождении капитана поднялись на второй этаж. Полковник ждал нас.

— Входите, товарищи! — пригласил он нас.

Не успели мы войти, как «король» подошел к письменному столу начальника:

— Я заявляю протест. Меня избили, выволокли из дома, привезли связанного в город.

Я так и обомлел. Ну, и артист! Если бы своими глазами не видел сеанс «короля», я бы, наверное, засомневался в его виновности.

— А вы что скажете? — обратился полковник к нам.

— Подонок он и враль, — не выдержал Славка.

Леша молча стоял в стороне.

— Товарищ полковник, поставьте, — я протянул кассету с записью последнего концерта «короля».

Пока начальник занимался магнитофоном, я вкратце рассказал обо всем. Кто мы, как мы построили пеленгатор, как «застукали» «короля».

— Все врут, — вмешался бандит.

— Это мы сейчас проверим.

Полковник щелкнул клавишей. В комнату ворвался хриплый голос, бренчание гитары, «король» побледнел, и я понял, почему.

Гитара умолкла.

— Граждане, вы слушаете радиостанцию «Король эфира».

Начальник райотдела выключил магнитофон.

— Ну, как, узнаете свой собственный голос?

— Это я просто так, дурачился.

— Радиопередатчик у вас дома есть?

— Есть, но я им не пользуюсь.

— Разрешите, товарищ полковник, — летчик подошел к телефону, набрал номер. — Алло, Карпов? Шестерка дома? Позови-ка его. Здравствуй, Женя, не вешай трубку, может быть, узнаешь тут одного своего приятеля. Включите еще раз, товарищ полковник.

Летчик поднес трубку к самому магнитофону.

— Ну, как, узнал? Пожалуйста…

Полковник приложил к уху предложенную трубку.

— У аппарата полковник милиции Федоренко… Так, все ясно.

Милиционер положил трубку.

— Пилот узнал вашу передачу. Дело, в общем, ясное. Спасибо вам, товарищи.

Мы встали.

— Уведите!

— Пошли! — капитан подтолкнул «короля» в спину.

— А вы задержитесь, — попросил нас полковник. — Сорванцы вы, сорванцы! Что мне с вами делать? Почему вы не обратились к нам? Милиция давно ищет этого «короля».

Мы молчали.

— Ну, представьте, что тот мужчина, который спал, застал бы вас в доме! Схватил бы ружье или дубину, изувечил и был бы прав. Жилище гражданина неприкосновенно. Даже милиционер не имеет права по своему усмотрению вторгаться в чужой дом. А подумали вы о том, что мы уже вышли на «короля» и должны были взять его как полагается, с поличным!

— Виноваты они, конечно, малость, но молодцы, хлопцы, — заступился за нас летчик.

— Сам знаю, что молодцы, — улыбнулся вдруг начальник райуправления. — Пошлем благодарность в училище, а может быть, орденом наградим? — Полковник лукаво подмигнул летчику.

— Не надо, — попросил я, — ни ордена, ни благодарности. Можно вас попросить, чтобы никто ничего об этом не знал?

— Почему?

— Мама с отцом будут переживать. К тому же, — я решил выложить все начистоту, — я без спросу взял отцовский автомобиль.

— Без прав ездил?!

— С правами у нас Леша, только все равно без спросу.

— А сейчас где машина? — озабоченно спросил полковник.

— У вас, у подъезда.

— Да, задали вы мне задачу с неизвестными. Вот что, шофера я вам дам своего, он отгонит машину в гараж. Но чтобы в последний раз.

— Честное слово!

— Ну, ладно, ребята, спасибо вам. Идите.

Полковник пожал нам руки.

— Когда понадобится, мы вас вызовем.

Мы спустились вниз. Возле наших «Жигулей» стояла машина ГАИ. Тот самый милиционер, кажется, Николай, который останавливал нас, прогуливался рядом. Я так и вздрогнул. Хотел повернуть назад.

Николай понял мое состояние, усмехнулся:

— Ну, где же ваша невеста?

— Там, — Леша указал на двери милиции.

— Садитесь, мне приказано отвезти вас домой.

Леша отдал сержанту ключи, забрался на заднее сиденье. Машина тронулась. Напарник Николая ехал на милицейской машине за нами, чтобы потом отвезти сержанта обратно.

На душе было светло. «Король эфира» обезврежен. Завтра, нет, уже сегодня, я пойду на свидание к отцу. Славка будет, конечно, сопровождать меня. А каким верным другом оказался Лёша!

В понедельник мы снова придем в цех. Я опять увижу Фролова, всех заводских ребят — слесарей, монтажников, настройщиков, с которыми я так сдружился. Потом мы со Славкой выступим перед группой, покажем им «Эхо» и торжественно сдадим его в музей училища.

А сколько еще интересного и увлекательного ждет нас впереди! Ведь учеба в училище только начинается. И завод только-только начал по-настоящему открываться нам…

Content

Белоусов Вадим Михайлович Кто зажигает «Радугу»?

Вадим БЕЛОУСОВ КТО ЗАЖИГАЕТ «РАДУГУ»?

Глава 1 «Король эфира»

Глава 2 «Железная маска»

Глава 3 Фирменное клеймо

Глава 4 Золотые стаканы

Глава 5 Свадебный лимузин

Глава 6 Все цвета «Радуги»

Глава 7 Последняя охота