Кожевников Вадим Михайлович

Мальчик с окраины

Вадим КОЖЕВНИКОВ

МАЛЬЧИК С ОКРАИНЫ

ТРЕХСТВОЛЬНЫЙ ПИСТОЛЕТ

Всю ночь Борису снился велосипед.

Велосипед стоит в коридоре, у вешалки. В коридоре сумрачно и пахнет пылью; они идут тихо — Борис и рядом велосипед. Вот Борис ставит ногу на педаль, и цепь с нежным журчанием обегает передачу. Борис ясно различает сверкание спиц. Спицы переливаются, как в солнечный день дождевые струи.

Дальше снилось все одно и то же: быстро перебирая ногами, Борис начинал летать по комнате, вылетал на улицу, подымался над березами, которые росли возле дома. Продолжая еще усерднее двигать ногами, он плыл по воздуху над крышами домов Лосиноостровской. Леса сверху казались мягкими, пушистыми, дома — маленькими.

И вдруг он с ужасом замечал, что под ним пустота, земля со страшной силой тянет вниз… Так было и в это утро…

«Не надо!» — хотел громко крикнуть Борис и проснулся.

В соседней комнате горела лампа. Отец разговаривал с матерью шепотом. Борис приподнялся на локте и посмотрел в окно.

За окном было еще темно.

Борис поежился, снова лег, потом засунул руку под подушку и осторожно вынул оттуда трехствольный пистолет.

Это был замечательный пистолет.

Стволы его сделаны из обрезков газовых труб. Сбоку каждого ствола имелось отверстие запальника. Возле запальника проволочные петли — сюда вставлялись спички.

Ложе дубовое. Рукоять зубчатая. В рукоять ввинчено железное кольцо, чтобы продевать шнур. Пистолет хранился в кобуре, сшитой из черной клеенки.

Борис мастерил его четыре недели. Одноствольные пистолеты были у многих ребят. Он решил сделать двухствольный. Но Костя опередил его. Тогда Борис решил сделать трехствольный. Сначала он расположил все три ствола рядом, но пистолет получился некрасивым, широким, как лопата. Тогда Борис два ствола поставил вниз, а третий — между ними сверху, — это было как раз то, что нужно.

Такого трехствольного пистолета не было ни у кого. Пистолет мог палить сразу из всех трех стволов. Стрелял он на двенадцать шагов, и если пуля попадала в бутылку, то бутылка разбивалась вдребезги. Ходили слухи, что выстрелы у него громкие, как у пушки. Ребята трех улиц и шести просек Лосиноостровской говорили о пистолете Бориса Скворцова с уважением.

Окно быстро стало розовым.

Птицы, увидев солнце, начали весело перекликаться.

Отец сунул в карман завтрак и ушел на работу. Когда отец проходил по двору, громко скрипя гравием, птицы смолкли, а когда он вышел на улицу, птицы снова запели.

Борис прислушался, поднялся с кровати и с пистолетом в руке на цыпочках пробрался в кухню. В кухне он достал с полки спички и, озабоченно оглядевшись, залез под стол.

Сидя под столом, Борис начал соскабливать в бумажку серу со спичек. Когда все спички были ободраны, он насыпал наперстком в каждый ствол пистолета серной массы, утрамбовал ее карандашом, как шомполом, затем забил бумажные пыжи, вкатил пули и сверху начал забивать снова бумажные пыжи.

И вдруг в руках у него сверкнула молния, раздался гром взрыва, пистолет рвануло вверх — он взлетел под самый потолок. Бутыль с молоком, стоявшая на печке, со звоном рассыпалась.

Расталкивая руками облака дыма, в кухню вбежала мать. Лицо у нее было белое, как молоко.

Борис сидел под столом, ожидая трепки.

Мать, увидев сына, испуганно вытащила его за руку из-под стола, схватила полотенце, окунула в воду и обмотала голову Борису. Обожженную кожу лица щипало. Борис молча переносил боль и мысленно пробовал угадать: что ему будет за взрыв на кухне?

Прошло много времени, прежде чем мать позволила снять с головы полотенце.

Борис подошел к зеркалу. На него в упор глядело красное, безбровое, опухшее лицо, а глаза были как щелочки. Борис оглянулся На мать и хвастливо заявил:

— Я теперь на японца похож.

— Боря, — взволнованно сказала мать, — дай мне слово, что ты больше никогда не будешь этого делать. Ты мог остаться без глаз!

Борис подумал и сказал:

— Я теперь себе очки из толстого стекла сделаю.

— Иди в угол! — приказала мать и вздохнула.

Борис пошел в угол, но по дороге спросил:

— А пистолет где?

— В помойке!

Стоя в углу, Борис ковырял пальцем известку на стене и с грустью думал: как теперь он будет жить без своего пистолета и что скажет ребятам?

На улицу его сегодня не пустят. Борис договорился с приятелями отправиться в лес и там стрелять по бутылкам. Правда, у него теперь не было пистолета, и в лес, пожалуй, можно не ходить. Но ведь есть другие дела, поважнее.

Борис так жалобно вздохнул в своем углу, что мать сказала:

— Ну ладно уж, выходи. Но предупреждаю: весь день будешь сидеть дома.

Борис взял стул, поставил посредине комнаты, сел на него и вызывающе заявил:

— Вот и буду сидеть.

— Ну и сиди. — И мать быстро закрутила ручку швейной машины.

«Ей хорошо, весело — она работает. А ты вот сиди на стуле, как в тюрьме. Никто не пожалеет».

Борис поерзал на стуле, чтобы обратить на себя внимание. Мать подняла голову.

— А хочешь, — сказал вдруг Борис с воодушевлением, — я тебе устрою, чтоб машина сама вертелась?

— Не подлизывайся, все равно никуда не пущу.

«И откуда она умеет угадывать вперед, что ты хочешь?»

Борис решил обидеться:

— Я тебе помочь хочу. На улицу мне идти даже не интересно. Там пыль!

— Помочь хочешь? А ну, подмети пол!

Борис медленно пошел в кухню за веником. Вернувшись в комнату, он сердито сказал:

— Ты неправильный веник купила.

— Это почему? — удивилась мать.

— Нужен дубовый: дуб крепче березы.

— Ничего, подметешь и березовым.

Борис громко шаркал веником.

— В углу почему сор оставляешь? — спросила мать.

— Ну вот, — горько сказал Борис, — перебила ты меня, а я уже совсем придумал!

— Что придумал?

— Машину. — Бросив веник, возбужденно размахивая руками, Борис объяснил: — На крыше ветряк устрою, в потолке дырку пробью, от ветряка к машине ремень проведу, вот и будет она сама вертеться от ветра.

— А потолок кто тебе позволит портить?

Борис задумался.

— Ну, тогда через форточку.

Мать остановила машину; прижав ладонь к никелированному колесу, внимательно и долго смотрела на сына, потом сказала:

— Ну уж ладно, иди гуляй.

Борису от радости хотелось пуститься в пляс, но желание сохранить собственное достоинство победило. Он посмотрел себе в ноги и сдержанно заметил:

— Пойду проветрюсь, что ли.

Вздохнув, он направился к двери, но вдруг остановился и сказал тоном мастерового:

— Три копейки пожалуйте.

— Это зачем еще?

— На материал для машины.

Мать достала из деревянной коробочки, где она хранила мелочь, три копейки, положила на стол и, склонившись, стала снова шить, быстро крутя ручку машины.

Борис посмотрел на три копейки, потом на скорбное, озабоченное лицо матери. Он вспомнил разбитую бутыль с молоком и как мать молча вытирала тряпкой молочную лужу.

Отвернулся и нерешительно сказал:

— Мне их вовсе не надо. У меня карман рваный.

Борис быстро вышел из комнаты, хотя три копейки ему были все-таки очень нужны.

Во дворе на заборе сидел Костя и пронзительно свистел. Услышав этот свист, птицы взлетали с веток, а куры, нервно кудахча, метались по двору, сзывая цыплят под крыльцо.

Спрыгнув с забора, Костя небрежно протянул Борису руку.

Борис хрипло сказал: «Здорово!» — и тряхнул изо всех сил Костину руку.

По небу катились редкие пушистые облака. Жгло солнце. В холодной тени у забора спал Тиграс — огромный пес, по специальности ночной сторож. Рыжая шерсть Тиграса густо покрыта репейником. Когда Тиграс дрался с чужими собаками, репейник служил ему как бы кольчугой.

Как-то в саду, на дорожке, Борис увидел жука, окруженного полчищем муравьев. Жук лежал, тяжелый, почти железный, под своими доспехами, и муравьи ничего не могли с ним поделать. Вернувшись домой, Борис сделал из картона рыцарские доспехи для Тиграса. Когда он укрепил их веревочками, пес выглядел очень воинственно и красиво. Но стоило Тиграсу встряхнуться, как картонные доспехи разлетелись по двору. Тогда Борис решил использовать репейник. Облепленный репейником, Тиграс действительно очень походил на древнего воина в кольчуге.

Борис посмотрел на спящего у забора Тиграса и вполголоса спросил:

— Кто за нас?

Тиграс вскочил и ошалело тявкнул. Но, увидев Бориса, зевнул и стал потягиваться.

— Понимает! — гордо сказал Борис и потом задумчиво произнёс: — А вот мы с тобой ни одного собачьего слова не знаем.

— Если захотеть, можно научиться, — обидчиво возразил Костя.

Втроем они вышли на улицу и направились к паровозному кладбищу. Тиграс бежал впереди, махая хвостом, и изредка покусывал какую-то траву, по мнению ребят — целебную.

Был август. Дул ветер, напитанный запахами вянущей травы.

Паровозное кладбище находилось на пустыре, обнесенном высоким серым забором. Пустырь зарос бурьяном, густым и колючим.

В тупиках на прогнивших, вдавленных в землю шпалах и рельсах стояли паровозы.

Паровозное кладбище напоминало картину из «Руслана и Людмилы». В поле лежат русские богатыри в разбитых шлемах, сквозь кольчуги проросли деревья, в обломках щитов вороньи гнезда; и, наверное, там так же кисло пахло ржавчиной и стояла тишина, полная таинственных шорохов и птичьих писков.

Некоторые паровозы лежали на боку. Весенние потоки постепенно размывали под рельсами землю, и паровозы падали. Лужи на кладбище были ярко-рыжего цвета от растворенной ржавчины. И даже лягушки, которым полагается быть зелеными, приняли здесь ржавый оттенок.

ЛОКОМОТИВ «АТЛАНТ»

Первый раз на паровозное кладбище ребята попали в поисках железных трубок для пистолетов.

Трубок нужного калибра они не нашли, зато, действуя камнями и кусками железа, наломали с паровозов много занятных вещей.

Пытаясь отломить какой-то рычаг, Борис заметил, как от движения рычага повернулись железные стержни. Из открывшейся песочницы струйками начал сыпаться на рельсы песок.

В мертвом паровозе еще оставалась живой какая-то частица.

Борис созвал ребят и показал им песочницу. Но странно — вместо того чтобы обрадоваться, ребята почувствовали жалость к покинутым паровозам.

Бросив рычаг, Борис пытался поставить обратно на паровоз медный кран со сломанной ручкой. Ребята внимательно и молча следили за его действиями.

— Они все равно дохлые, — сказал Петька Деев и, хитро усмехнувшись, объяснил: — Борис нам очки втереть хочет, чтобы мы ушли, а потом сам себе все заберет.

Борис резко повернулся и побледнел.

Деев шагнул вперед и воинственно заявил:

— А ну, ударь!

Борис сжал кулаки и, поблескивая глазами, приказал:

— Выбрасывай все из карманов, живо!

Петька послушно вынул из карманов все железки и гордо объяснил:

— Я всегда на чистые кулаки дерусь. Не беспокойся.

Но Борис не обращал на него внимания. Он велел Косте также выбросить все из карманов, потом торжественно оглядел приятелей и объявил:

— Вот что: мы должны этот паровоз починить. А как починим, поедем на нем куда хотим. Понятно?

Костя сорвал у себя с головы картуз с обломанным козырьком, бросил его на землю, наступил на картуз ногой и произнес, подымая руку, словно давая клятву:

— Борька, что хочешь сделаю, только прими!

Борис небрежно согласился:

— Ладно!

Петька, испугавшись, что Борис может не принять его, поспешно сказал:

— Пускай я подавлюсь костью, если кому скажу!

— Согласен, — холодно сказал Борис.

Он уже видел себя на стремительно мчащемся паровозе, в окне паровозной будки с поднесенной к глазам ладонью, как это делают все машинисты, обозревая путь впереди.

Ребята решили выбрать паровоз для починки.

Костя настаивал на маленьком двускатном паровозе «кукушка», ростом немногим больше лошади.

Но Борис с негодованием отверг этот выбор. Он остановился на самом большом паровозе — черном, с гигантскими колесами, наполовину погрузившимися в землю. На этом локомотиве возле трубы сохранилась жестяная коробка фонаря и, главное, действовала песочница.

Было решено перевинтить недостающие части с других машин на этот паровоз. А если чего не хватит, сделать самим из дубовых досок. Ребята были твердо убеждены, что дуб — самое прочное дерево. И когда Костя высказал опасение, что деревянные части могут загореться, Борис немедленно успокоил его: в пути деревянные части можно поливать водой, и они никогда не загорятся.

Однако ребята не знали, как должны быть расположены эти части.

Борис опять нашел выход.

Несколько дней он ходил на станцию и там часами простаивал возле пыхтящих паровозов, срисовывая в тетрадку рычаги, шатуны, кривошипы.

Один раз ему удалось даже забраться в будку машиниста. Но там его застал спустившийся с тендера кочегар. Он схватил Бориса за ухо двумя жесткими пальцами и, наклонив черное лицо, весело сказал:

— Воруешь? Вот я тебя сейчас в топку!

Борис спокойно спросил:

— А где топка?

Кочегар выпустил ухо и показал пальцем, где находится топка.

— А воду куда наливаете?

Кочегар обиделся.

— Да я тебе, щенку, сейчас оба уха оторву!

— Уши оторвать не трудно, — задумчиво произнес Борис. — Лучше скажите, чего вертеть сначала нужно, чтобы паровоз пошел, когда его затопишь.

— У тебя, видать, не все дома. — И кочегар постучал себя по лбу темным пальцем.

— А у вас все? — вежливо осведомился Борис, на всякий случай отступив поближе к выходу…

По рисункам в тетради Бориса ребята выстрагивали из дубовых досок недостающие части механизмов.

Но у Бориса не было твердой уверенности в том, что достаточно металлические части заменить деревянными, чтобы паровоз двинулся. Он видел паровоз только снаружи, а как в нем соединяются части внутри, для него оставалось тайной. Тогда Борис решил, что паровоз устроен так же, как и швейная машина. Несколько дней он не показывался ни на улице, ни на паровозном кладбище, хотя Костя настойчиво свистел под его окнами. Часами просиживал Борис возле открытой швейной машины. Медленно вращая колесо, он запоминал последовательность передачи движения от одной части механизма к другой. Он запоминал форму частей, их расположение, сравнивал швейную машину с паровозом. Челнок — это поршень, ибо, подобно поршню, ходит туда и обратно. Планки, двигающиеся вслед за челноком, — рычаги. Эти рычаги передают свое движение на кривошипы, и уже кривошипы, прикрепленные к шестерне, завершают весь круг, вращая маховое колесо швейной машины. Маховое колесо и есть скат паровоза.

Борис изучил узлы сцепления механизмов и зарисовал это всё в тетрадь.

Спустя шесть дней Борис явился на паровозное кладбище и гордо разложил перед ребятами чертежи. Друзья с восхищением рассматривали его работу.

Индейцы в одеянии из перьев скакали вслед паровозу, выгибая луки и посылая стрелы. Жирафы с длинными шеями разбегались врассыпную, на рельсах лежал крокодил, разинув пасть. А на паровозе стоял человек и целился в крокодила из трехствольного пистолета.

Борис был смущен и обижен. Ему пришлось затратить немало сил, чтобы заставить ребят перенести свое внимание с индейцев, жирафов и крокодила на схему чертежа.

Он долго и обстоятельно объяснял назначение деталей, пока наконец даже Петька Деев, соображавший очень туго, воскликнул:

— Все понятно! Теперь поедем!

Но Костя, в отсутствие Бориса возглавлявший ремонт паровоза, не желая из самолюбия так быстро поддаваться, сдержанно заметил:

— Сначала паровоз выкрасить нужно, а то на грязном ездить — люди смеяться будут.

Ребята раздобыли постного масла, развели в нем печную сажу и получили таким образом отличную масляную краску.

Через день выкрашенный паровоз блестел на солнце, как новый.

Отойдя в сторону, растопырив грязные руки, ребята любовались своей работой.

В тот же день они распределили между собой обязанности. Решено было так: пока паровоз сохнет, Борис и Костя изготовят из дубовых досок недостающие детали, а Петька Деев натаскает дров и нальет в котел паровоза восемь ведер воды.

Кто-то из ребят нашел папиросную коробку, на крышке которой был изображен волосатый великан. Он стоял, вскинув руку в облака, а на спине у него лежал весь земной шар с голубыми океанами и морями. Великана звали Атлантом. Ребята решили назвать свой паровоз «Атлантом».

ГИБЕЛЬ «АТЛАНТА»

Возле бакалейной лавочки Бориса и Костю встретил Петька Деев. Вытянувшись перед Борисом, он доложил: дрова в топке, налито одиннадцать ведер воды, краска высохла, паровоз находится в полной готовности.

Отрапортовав, Деев достал деньги. Костя бросил в протянутую руку Деева свои сбережения. Очередь дошла до Бориса. Он смутился и покраснел: у него не было ни копейки.

Деньги собирались на покупку керосина. Выехать на паровозе ребята решили ночью. Керосин нужен был для фонаря.

Петька, поняв по выражению лица Бориса, что денег у него нет, холодно сказал:

— Ну ладно, я за тебя внесу, после отдашь.

Борис, еще больше краснея, пообещал завтра же вернуть долг.

— Даю без сдачи. — И Костя швырнул Дееву новенький гривенник. — Потом сказал грубым голосом: — Считаться хочешь — так забирай свои дрова обратно и уходи от нас. Раз такое дело затеяли, мы все равно что братья.

Костя вытащил из-за пояса жестянку добровольного страхового пожарного общества, содранную с калитки, и торжественно показал ее. На жестянке было написано: «Один за всех, все за одного».

— К паровозу приделаю, — гордо заявил он, — и кто этого правила соблюдать не будет — на первой же станции высадим. Согласны?

Борис и Петька согласились.

Купив керосину, а на оставшиеся деньги два фунта пряников, чтобы было чем питаться в дороге, ребята пошли на паровозное кладбище.

Взволнованный Борис, глядя сияющими глазами на своих приятелей, говорил о том, что когда они наездятся вдоволь на своем паровозе и заработают много денег, можно будет построить аэроплан; сделать его не трудно, потому что Борис видел настоящий аэроплан: отец брал его в Москву смотреть на полеты знаменитого летчика Габер-Влынского. Борис в точности запомнил, как аэроплан построен, сделать его гораздо легче, чем паровоз, потому что аэроплан похож на парусиновую этажерку; пропеллер деревянный, его опять-таки можно выстрогать из дуба.

Чувство гордости и необыкновенного счастья переполняло приятелей. Они высокомерно поглядывали на взрослых, проходивших мимо них с озабоченными лицами. Эти взрослые люди не понимали, как прекрасна жизнь и сколько в ней таится неведомых чудес.

На заборах были расклеены афиши. Возле афиш толпились мужчины и женщины, обмениваясь горькими словами.

Это был приказ о мобилизации.

Подходя к кладбищу, ребята услышали грохот разбираемого железа. Недоумевая, они сначала остановились, потом бросились бежать вперед. Добежав до забора, отодвинули доску, пролезли внутрь.

На кладбище стоял дымящийся паровоз, запряженный в длинную вереницу открытых платформ. Грязные, засаленные люди шумно грузили на платформы части разбитого «Атланта».

Все кончено. Все погибло.

Ребята возвращались с кладбища, подавленные горем.

Небо, покрытое черными, грязными тучами, роняло холодные капли. На станции кричали паровозы. С пустыря доносились глухие удары молота и визг раздираемого железа.

Шли молча.

Деев остановился и сказал, задумчиво моргая своими белесыми ресницами:

— Выходит, деньги я зря потратил, да?

Костя швырнул ему пакет с пряниками и крикнул:

— На вот, бери обратно!

Деев присел на корточки и стал бережно собирать с земли рассыпавшиеся пряники.

Костя спросил:

— Может, вернуться, дать ему как следует?

— Не надо, — тихо сказал Борис.

Потом он поднял голову, чтобы на лицо падал дождь, — от этого не видно было слез, — и произнес громко:

— Все равно сделаю! Умру, а сделаю!

Костя высморкался и сказал:

— А я за тобой хоть в воду.

Дома на Бориса никто не обратил внимания. Отец ходил по комнате, комкал в руках газету, лицо его было угрюмо.

Царское правительство объявило войну Германии. Для войны нужны снаряды, снарядов не было, и поэтому так поспешно на кладбище ломали паровозы.

Борис смотрел на отца и не понимал, что его могло так расстроить и разве есть что-нибудь тяжелее того горя, которое сейчас постигло Бориса.

Закрывая глаза, он видел страшные обломки «Атланта», слышал жалобный звон железа.

Ночью Борис проснулся. Было душно, и тело его горело. У постели стоял отец, держа в руке термометр. Повернувшись к матери, он тихо сказал:

— Тридцать девять и две. Нужно позвать доктора.

Борис проболел три недели.

После болезни его долго еще не выпускали на улицу. Бледный, худой, с провалившимися, окруженными тенью глазами, забравшись в укромный угол комнаты, скорчившись, припав подбородком к коленям и обхватив колени руками, он сидел так часами, и только с трудом удавалось вывести его из этого оцепенения.

Думам о погибшем «Атланте», Борис увлекался и незаметно начинал мечтать о какой-то необыкновенной, волшебной машине. Она сверкала и щелкала колесами, двигала сотнями изящных лаково-стальных рычагов, была легкой, как аэроплан, сухощавой, как велосипед, сильной, как паровоз, понятной, как швейная машина.

Он вступал в битвы, и машина защищала его. Он летал, и машина прозрачно трепетала крыльями. Он мчался через бесконечные пространства, оставляя за собой голубые стреляющие клубы дыма.

Он путешествовал по горам, и машина, снабженная суставчатыми, как у паука, ногами, карабкалась вместе с ним через хребты и перевалы.

Он опускался на дно океана, плыл там, глядя в круглое окно из толстого стекла, и видел, как веерообразными лопастями машина разгребала воду.

Он несся со скоростью пули сквозь облака, задыхаясь и замирая, и попадал на луну, воевал там с великанами-чудовищами, потом, победив их, возвращался обратно на землю и торжественно дарил людям луну. Он стал рассеянным, отвечал на вопросы невпопад, произносил непонятные фразы. Мать, замечая это, беспокоилась.

Как-то отец принес комплект журнала «Мир приключений». Там был напечатан роман Уэллса «Борьба миров».

Борис прочитывал страницу за страницей, пораженный.

О своих мечтах он никому не рассказывал, боялся — осмеют, грубо уничтожат, как уничтожили «Атлант». И вдруг писатель, взрослый человек, рассказывает свои мечты, и никто не находит в этом ничего смешного и плохого…

Борис записался в библиотеку и с жадностью погрузился в мир фантастических романов.

Отдавая себя во власть чужих и дерзких похождений, он не хотел оставаться пассивным участником их. Ему хотелось выдумывать самому.

Но скоро он убедился: для того чтобы смело выдумывать, нужно много знать.

Вечером, когда отец пришел усталый с работы домой и, поужинав, лег на диван отдохнуть, Борис вызвал мать на кухню и попросил ее поговорить с отцом, чтобы тот устроил его куда-нибудь учиться. На всякий случай Борис пригрозил, что уйдет «насовсем» из дома, как ушел Ломоносов, если отец не поможет ему.

Мать шутливо вытерла Борису фартуком нос и сказала:

— Ломоносов собак репейником не обвешивал.

— Я больше не буду, — кротко согласился Борис и на цыпочках пошел вслед за матерью в комнату, где отдыхал отец.

ТЕХНИЧЕСКОЕ УЧИЛИЩЕ

Отец купил в магазине готового платья полную форму ученика Комиссаровского технического училища.

— Боря, — сказал отец, — я уверен, что ты сдашь экзамен, и поэтому купил форму заранее. Старайся!

Доверие отца ошеломило Бориса. Он знал, как дорого стоила эта форма, с каким трудом отец достал денег на ее покупку.

Картонную коробку с формой поставили на гардероб, чтоб всем было видно.

Борис занимался в отцовской комнате, ранее недоступной ему. И когда он слышал, как мать в кухне говорила вполголоса: «Боря учится», — Борис принимал твердое решение не спать всю ночь… Но, утомленный занятиями, он быстро засыпал.

Теперь ему снился не блестящий велосипед, а черные скрюченные головастики цифр, которые он ловил, как тараканов, ползая по полу. Ловил — и никак не мог поймать.

Лето кончилось, наступила яркая осень. По утрам земля покрывалась холодной крупной росой. Деревья, сохраняя убранство оранжевых листьев, холодно пылали в прозрачном воздухе.

Торжественный и грозный день — день экзаменов — наконец настал.

На вокзал Бориса провожал Тиграс; неприлично веселый, он шумно выражал свою радость.

Но Борис не смотрел на Тиграса, не смотрел он и на Костю, следовавшего на почтительном расстоянии сзади. Костя шел босиком, ноги у него были красные, как у гуся.

Когда мать пошла в вокзал за билетами, Костя подошел к Борису и сердито сказал:

— Ты смотри, в училище, когда про паровоз учить будешь, получше все запомни, чтоб наверняка теперь сделать! — Протянув руку Борису, хрипло посоветовал: — Отвечать учителям будешь — в глаза смотри: они это любят.

Свистнув Тиграса, Костя ушел, вздернув худенькие плечи.

Борис надолго запомнил торжественные мраморные колонны, подпирающие своды огромного зала, где ребят выстроили на молебен. Священника в шелковой рясе, грозно произносившего слова молитвы. Огромный стол, покрытый красным сукном, и сидящих за столом людей в черных мундирах, с непроницаемыми лицами.

Борис запомнил, как кричал он слова басни, которую знал наизусть, черную доску, хруст мела, рассыпающегося в пальцах, запомнил замечание священника, от которого похолодел.

Священник сказал:

— Молитву нужно произносить не как стихи, а как вопль души, направленный ко всевышнему.

И Борис, думая, что он провалился по закону божьему, готов был издать этот вопль, но священник, кивнув кудлатой, как у Тиграса, головой, сердито повторил:

— Помни: вопль, а не декламация. Иди!

Борис выдержал экзамены.

Примерив форму, он не хотел вечером снимать ее. Он хотел и спать в форме.

ПЕРВАЯ ТАБУРЕТКА

В столярной мастерской пахло деревом и лаком.

Ученики выстроились у верстаков. Впереди каждого ученика стояла новенькая табуретка.

Вдоль шеренги табуреток ходил мастер Щептев, заложив за спину руки. Лицо его было сурово, сосредоточенно.

— Что есть арифметика? — спрашивал мастер, останавливаясь. И тут же отвечал: — Арифметика есть наука пропорции. Проверим сейчас вашу арифметику.

Щептев взял табуретку, поднял ее, осмотрел каждую ножку прищуренным глазом. Потом осторожно опустил табуретку на пол и спросил:

— Дважды два пять бывает? Нет! А если нет, то арифметика наука строгая, обмана не терпит.

Взяв деревянный молоток, мастер аккуратно разбил табуретку и бросил планку в угол, где лежала уже порядочная куча таких деревянных обломков.

Щептев перешел к следующей табуретке. Тщательно осмотрев ее и, видимо оставшись довольным, он ласково сказал:

— Умственная цифра хранится в голове у человека до самой смерти. Предмет, построенный по умственным правилам расчета, должен отличаться также долголетием. Проверим.

Щсптев опрокинул табуретку на пол вниз сиденьем и, упершись руками в ножки табуретки, стал раздирать ее в разные стороны.

Табуретка хрустнула и рассыпалась.

— Господину Дееву гробы строгать, мундир покойнику! — крикнул Щсптев и сердито подхватил новую табуретку.

Борис вздрогнул и похолодел. Это была его табуретка.

Табуретка казалась ему литой из единого куска.

Тончайшую, как папиросная бумага, стружку научился снимать Борис с дерева. Шершавой наждачной бумагой он шлифовал каждую деталь.

Он наизусть помнил, в каких местах сквозь желтую ткань дерева просвечивают, как родимые пятна, коричневые срезы сучков. И это понятно, потому что вещь, с любовью созданная человеком, будет казаться ему всегда самой красивой вещью на свете.

Мастер держал в руках табуретку, осматривая ее с явным пристрастием. Он даже провел сиденьем по щеке, чтоб убедиться в качестве шлифовки. Потом грубо, с размаху, поставил табуретку на большую чугунную плиту и, присев на корточки, стал глядеть под ножки табуретки, ища просветов.

Борис не дышал.

Щептев встал, отряхнул с колен опилки и тихо, недоверчиво произнес:

— По форме предмет подходящий. Но мне характер важен.

Мастер припал к табуретке и, растопырив локти, стал рвать ножки ее в разные стороны.

Борис слышал сопение мастера, и сердце его стучало.

Вдруг Щептев, прервав испытание, посмотрел на учеников, слабо улыбнулся, словно собираясь сказать им что-то приятное; но внезапно лицо его снова приняло яростное выражение, и он вторично обрушился на табуретку.

«Что-то хрустнуло. Или это стружка под ногой?» — Борис закрыл глаза.

Он открыл их, ожидая увидеть кучу деревянных обломков.

Щептев сидел на его табуретке, задумчиво вытирая фартуком руки.

— Скворцов! — сказал Щептев, расправляя на коленях фартук. — Если тебе цифру надо, так я «пять с плюсом» выдам. Мне не жалко. — Потом, подняв голову, спросил: — Ты знаешь, где душа у человека? — Выждав, Щептев постучал пальцем по табуретке: — Вот где, в труде человека она спрятана.

Мастер встал, чистой изнанкой фартука вытер табуретку, снова внимательно и нежно осмотрел ее и бережно отставил в сторону.

Громко задребезжал звонок.

Ученики собирали инструменты.

Щептев подошел к Борису и тихо сказал:

— Я твою табуретку в мастерской пока оставлю. Отдыхать на ней буду. Понятно?

ФИЗИК ГУСЕВ

Он входил в класс всегда поспешно и как-то боком. Не дожидаясь тишины, он начинал говорить. На скулах его тощего лица вспыхивали и гасли розовые пятна.

Вицмундир висел свободно на его тощем и длинном теле, голая тонкая шея торчала в широком воротнике, как медный пест в ступке. Костлявое лицо выражало всегда мучительную тревогу и беспокойство.

Он не выносил, когда ему смотрели в глаза. Зная эту слабость Гусева, ученики с мальчишеской жестокостью не сводили пристального взгляда с его бегающих глаз.

Кроткий и безвольный Гусев был беззащитен перед учениками — они могли проделывать на его уроках все, что им было угодно.

Но даже самые дерзкие ученики, ведшие изощренную войну с учителями, не решались слишком обижать его.

И вот почему.

У Гусева в первые дни войны убили на фронте сына. И физик Гусев у себя на квартире устроил лабораторию — он работал над изготовлением нового, совершенного артиллерийского снаряда. Тощее жалованье учителя целиком уходило на эти работы.

Он иногда заговаривался на уроках. И ученики не перебивали его, терпеливо ожидая, когда учитель очнется сам. Бессонные ночи в лаборатории изнуряли Гусева.

Во время переэкзаменовок, приходя на квартиру к физику, ученики не приносили с собой живых мышей, сверчков или ужа в мешке, как это они проделывали иногда с другими учителями.

Почтительно осматривая полки, уставленные различными приборами, они предлагали Гусеву помощь в его опытах.

Но Гусев, ставя отметку, заикаясь, торопливо говорил:

— Благодарю, господа, но я ничего не изобретаю.

Провожая ученика в переднюю, он подавал ему с вешалки пальто и растерянно повторял:

— Вы не верьте, это только глупые слухи, я ничего не изобретаю.

Борис отдал бы все, чтобы попасть в лабораторию Гусева и стать его настоящим учеником.

Отвечая урок, Борис хотел отличным знанием предмета заслужить внимание физика. Но Гусев, рассеянно слушая, вдруг прерывал его и, попросив дневник, равнодушно ставил «пятерку».

И несмотря на то что ученики не могли побороть искушения смущать Гусева гипнотическими взглядами, они гордились своим учителем и были уверены, что за свой снаряд Гусев в скором времени получит награду.

И вот однажды Гусев пришел в класс, как обычно, проскользнув в дверь боком; покашливая и дергая плечом, стремительно пробрался он к кафедре. Но на этот раз он не заговорил сразу же, но бессильно опустился на кафедру и. держась ладонью за длинную шею, делая глотательные движения, не мог произнести ни слова. Лицо его было серым, как промокательная бумага; вокруг глаз черные, вдавленные круги; он тяжело дышал. Выпуклые глаза его воспаленно блестели. Несколько раз Гусев пытался начать урок и не мог. Потом, вдруг махнув рукой, он закрыл ладонью лицо и просидел так до конца урока, неподвижный, оцепеневший.

В классе все время стояла тишина.

Во время большой перемены стало известно, что военное министерство отвергло снаряд Гусева.

Рассказывали, что какой-то генерал разорвал чертежи Гусева, сказав, что он своим предложением оскорбил русское офицерство, которое может и без помощи штатских разделаться с пруссаками.

Рассказывали, что этот генерал написал инспектору училища гневное письмо, в котором сообщил, что Гусев, вместо того чтобы обучать молодое поколение, оклеветал армию своим заявлением о непригодности существующих снарядов.

Через несколько дней ученики узнали: на экзамене по физике будет присутствовать специальная комиссия из округа. Ребята подумали: если знания у них окажутся посредственными, Гусев, наверное, будет уволен.

Борис предложил ребятам остаться после занятий.

Было решено подготовиться всем к экзамену по физике с особенной тщательностью. Самых ленивых и тупых учеников взять под особое наблюдение. А если кто провалится — бить втемную, лучше пускай из училища заранее уходит.

Члены экзаменационной комиссии расходились, недоуменно пожимая плечами.

— Это похоже на заговор, — бормотал лысый старичок из округа. — Подозрительная успеваемость! — И, разводя руками, он изрек: — Деев — ведь это же типичный тупица, а четыре с минусом. Нет, это мистика!

Инспектор, наклоняясь к старичку, вежливо заметил:

— Вы же, ваше превосходительство, вопросы сами задавали.

Старичок выпрямился и строго сказал:

— Задавал. Но ответам не верю, хоть и правильно. Заговор! Утверждаю! — И, сердито фыркая, он засеменил в канцелярию.

В воскресенье ученики пришли на квартиру к Гусеву.

Гусев вышел к ним навстречу; виновато улыбаясь, пожимая руки, он говорил всем:

— Благодарю вас, очень благодарю! — и кашлял так, что всё его узкое тело сотрясалось.

В комнате его было пусто, на полках уже не было приборов.

Гусев кашлял, молчал и виновато улыбался. Ребята тоже чувствовали себя как-то стесненно и неловко.

И когда все встали, Гусев вдруг засуетился, на лице его выступили красные пятна, и он, подняв руку ко рту, произнес надтреснутым, дребезжащим голосом:

— Вспомните, господа, Гусева. Если кто-нибудь из вас когда-нибудь захочет сделать открытие, полезное для своего отечества, то пусть он знает, что перед ним будут закрыты все двери. Он может кричать, стучаться в них, умереть на пороге — никто не поможет ему. Потому что пройти в эти двери можно, только сломав их. А сломать невозможно: швейцар в мундире даст вам по шее раньше, чем вы соберетесь с силами.

Гусев хотел улыбнуться, но снова закашлялся и больше не мог выговорить ни слова. Он так и остался в коридоре, одной рукой опираясь о стену, другой поднеся ко рту скомканный платок.

ЧТО ТАКОЕ ЛЮБОВЬ?

«Полотером» называли ученики преподавателя рисования за его манеру тщательно вытирать доску губкой перед началом занятий.

Маленький, седой, чрезвычайно опрятный, он до самозабвения любил свой предмет. Став спиной к классу, он рисовал твердой маленькой рукой античный орнамент. Отступив от доски на шаг в сторону, он подносил ладонь к глазам, увлеченно улыбался, забыв об учениках, облизывал испачканные мелом пальцы.

Ставя плохую отметку, он огорченно поджимал губы и бледнел. Выписывая же «пять с плюсом», краснел от удовольствия, и лицо его расплывалось в такую счастливую улыбку, словно эту отметку он ставил не ученику, а самому себе.

— Искусство художника, — говорил учитель торжественно, — заключается не только в умении повторить очертания и формы предмета на бумаге. Душа изображения — свет. Световые лучи находятся в постоянном движении. Запечатлеть это движение — значит открыть дивное живое свойство предмета.

Своими витиеватыми рассуждениями он напоминал мастера Щептева.

Борису не стоило особого труда занять место первого ученика на уроках рисования. Быстро, точно, не испытывая при этом никакого волнения, он переносил на бумагу очертания гипсовых слепков, античные носы, руки, головы. Борис так набил себе руку, что мог рисовать их с закрытыми глазами.

Легко доставшееся первенство вызвало у Бориса пренебрежительное отношение к урокам рисования.

Но вот в училище перевели из лицея двух новых учеников.

Почему-то в училище прислали и пары этих учеников. Когда парты были установлены в классе, на внутренней стороне одной из них, принадлежавшей Виктору Дубровскому, была обнаружена вырезанная перочинным ножом картина, — она изображала морское сражение. Разбитый корабль, захлестнутый волнами, погружался на дно, на мостике стоял капитан, гордо сложив на груди руки, и мимо его лица плавали удивленные рыбы.

Но ребята решили, что Виктор Дубровский врёт, будто рисунок сделал он сам.

Внимательно разглядывая рисунок на парте, Борис испытывал щемящее чувство тревоги.

На первом же уроке рисования все выяснялось.

Борис, как обычно, сдал свою работу первым. Сдали свои работы почти все ученики, только один Дубровский сидел, склонившись над своей тетрадью, не обращая внимания на насмешливый шепот.

Прозвенел звонок.

Учитель подошел и взял у Дубровского работу. Тот растерянно протянул руку, жестом умоляя подождать еще немного. Учитель сердито сказал:

— Времени было достаточно.

— Ну еще секунду! — попросил Дубровский и потянул тетрадь к себе.

Бумажная стрела ударила Дубровского в щеку, он оглянулся.

Учитель взял тетрадь и направился к кафедре, перелистывая её на ходу. И вдруг лицо его покраснело; резко повернувшись и обведя класс возбужденным взглядом, он поднял над головой тетрадь Дубровского и, показывая всем, воскликнул:

— Смотрите, господа! Скворцов, вы тоже смотрите!

Ученики увидели голову умирающего гладиатора, но не мертвый гипсовый отпечаток ее, а живое лицо страдающего человека с меркнущими глазами.

Столпившись вокруг Дубровского, ученики восхищенно поздравляли его. А Дубровский, поеживаясь, печально говорил:

— Мне бы еще полчасика! Морщины на лбу, как на голенище сапога, получились, неживые.

Борис решил не сдаваться. Он просиживал за тетрадью целые дни, но рисунки получались у него по-прежнему холодные и черствые.

Он подозревал, что Дубровский владеет каким-то особым секретом. Ревниво и внимательно Борис изучал рисунки Дубровского, но секрета раскрыть не мог.

Дубровский помог ему сам. Как-то во время большой перемены Борис увидел Дубровского у подоконника с листком бумаги. Борис спросил, зачем он рисует, когда сейчас перемена. Дубровский, подняв голову, сказал удивленно:

— Но ведь я люблю рисовать, мне это нравится.

Борис отошел от него обиженный. И вдруг как-то внезапно пришла мысль:

«Но ведь я бы не стал рисовать во время перемены, — значит, я просто не люблю рисовать, значит, не в особенности моего «я» дело, а в чем-то другом. В чем же? Любить то, что ты делаешь… Пожалуй, верно… Вот если бы вместо урока рисования мне предложили…»

Но решить, что он выбрал бы в этом случае, Борис пока еще не мог.

ПЕСНЯ О СОКОЛЕ

Замаскировавшись учебником Шапошникова и Вальцева, Борис весь вечер читал роман «Таинственный автомобиль».

Мать ходила на цыпочках, чтобы не мешать сыну заниматься. Отец мастерил синий колпак для лампы, осторожно бряцая ножницами.

Ложась спать, Борис вспомнил зловещее обещание математика вызвать завтра к доске.

«Опоздать на урок, сославшись на железнодорожную катастрофу? Купить в аптеке бинт и замотать голову, чтобы видны были только одни глаза? Или, может, обмазать йодом правую руку и подвесить ее к груди на ремне?»

В тоскливом предчувствии неотвратимой беды Борис искал способа избежать ее.

И тут он вспомнил о боге.

Поднявшись с постели, он стал голыми коленями на холодный пол и, уставившись в темный угол комнаты, начал креститься и кланяться.

— Боженька, помоги мне! Сделай так, чтобы меня завтра не вызвали к доске.

Дверь открылась, в комнату вошел отец, остановившись, он наблюдал за сыном.

Борис заметил отца, смутился и юркнул под одеяло.

— Боря, — помедлив, спросил отец, — если б тебе что-нибудь было нужно, ну, скажем, деньги, мог бы ты их попросить у незнакомого человека?

Борис лежал молча под одеялом и чувствовал, как горят у него щеки.

— Ну а если бы ты совершил дурной поступок и его можно было бы свалить на другого, скажем, с помощью меня или твоей матери, обратился бы ты к нам с такой просьбой?

Борис, тяжело дыша, молчал.

Отец нащупал в темноте руку Бориса и, взяв ее в свою, медленно проговорил:

— Унижаться, попрошайничать могут только трусы и лентяи. А настоящий человек, умный, сильный, не примет подаяния ни у кого. Гордость не позволит. А ты что делал?

Борис молчал.

Отец, думая, что сын заснул, подоткнул одеяло и на цыпочках вышел из комнаты.

Борис подождал некоторое время, прислушался, потом встал, оделся, зажег лампу и сел за стол.

Утром, когда мать вошла в комнату, она увидела, что сын спит, сидя за столом, положив голову на раскрытый учебник Шапошникова и Вальцева.

Борис получил по математике «два с плюсом».

Двойное унижение — мольба перед иконой и жалкая, угодливая поза перед учителем, когда тот, помедлив, ядовито усмехаясь, подставил к «двойке» плюс, — болезненно уязвило самолюбие Бориса.

В одной из отцовских книг он нашел «Песнь о Соколе» Горького. Пораженный гордыми и гневными словами ее, Борис, не долго думая, в сочинении по русскому языку «Каким должен быть ученик технического училища» старательно и вдохновенно изложил мужественный и дерзкий призыв этой песни к человеку. И когда сочинение было готово, перечитывая его, Борис неожиданно почувствовал, будто нашел он нового, честного, смелого друга, который пойдет теперь с ним рядом, плечом к плечу.

Борис ждал урока русского языка томительно и нетерпеливо.

Учитель русского языка носил золотые очки, вицмундир, из которого торчали фарфоровые трубы манжет и воротничок с отогнутыми углами, подпиравшими висящие щеки.

Звали его «Душескребом».

Он умел доводить учеников до истерики вопросами, на которые невозможно было ответить. И радовался, когда добивался от мальчика признания в собственном ничтожестве. Облокотившись о спинку стула, вытянув перед собой ноги в остроконечных штиблетах, он произносил назидательно:

— Господам ремесленникам умственная деятельность не может быть свойственна. В приготовлении деревянного сиденья для унитаза изящная словесность не может служить руководством. Но умение выражать некоторые свои элементарные мысли отличает человека от скота. Ну-с, проверим, что отличает вас от названных существ?

И вызывал к доске.

Сегодня Душескреб начал урок с неожиданного торжественного вступления. Подняв руку, он сказал, обращаясь к ученикам:

— Господа, в наш класс поступил новый молодой мыслитель и представил уже на пробу свое сочинение.

Учитель подошел к кафедре, взял тетрадь Бориса и прочел насмешливо:

— «Рожденный ползать — летать не может!» Очень правильное замечание. Позволю добавить: поросенок, вставший на задние копыта, еще не человек. — И вдруг, заливаясь синеватым румянцем, он швырнул в лицо Борису тетрадь, закричал, топая тонкими ногами: — Передайте тому, кто вам писал это сочинение, чтобы он нашел другое место для своих упражнений! А вам за непредставление работы — «единица».

Борис, вздрагивая, задыхаясь, хрипло произнес:

— Это я писал.

— Ложь! — сказал учитель. — Откуда у вас могут быть такие мысли?

— Это я писал, — настойчиво произнес Борис и с искаженным лицом пошел на учителя, сжимая в руке линейку.

Очнулся Борис в коридоре. Старик швейцар настойчиво совал ему в лицо кружку с водой, но Борис не мог пить. Руки его тряслись, а горло было словно стянуто тугим костяным кольцом. Он икал, размахивая руками, отталкивая кружку, и пытался вернуться в класс, но швейцар не пускал его.

На следующий день отец Скворцова пришел в училище. Несдержанный, вспыльчивый, он наговорил учителю таких вещей, что тот, перепуганный, хотел послать за полицией.

В результате уроки русского языка превратились для Бориса в нестерпимую пытку, изощренную, унизительную. Душескреб все силы своего ума направлял на то, чтобы оскорблять Бориса.

Борис просил отца взять его из училища. Но отец сказал:

— Не будь трусом. У тебя хотят отнять единственную возможность стать сильным, получив знания. Защищайся.

Борис защищался. Но только в мастерских, где он делал вещи, он мог вздохнуть свободно.

МЕХАНИК

Эта зима была памятна для Бориса тягучими днями ожидания чего-то необыкновенного, тревожного и значительного.

Занятия в училище прекратились.

В Москве шли бои.

Бориса не выпускали на улицу. Отец иногда совсем не возвращался домой; приходя же, тотчас валился на постель и спал не раздеваясь. Руки у него были грязные, в копоти.

Борис вместе с Костей целые дни бродил по опустевшему поселку. В оврагах, окружавших станцию, они часто находили поломанное оружие. В сарае, где Борис оборудовал целую мастерскую, они чинили это оружие.

В течение долгого времени деньги, получаемые на завтраки, Борис тратил, покупая различные инструменты на Сухаревском рынке. Он даже купил многопудовую наковальню и привез ее на салазках в Лосиноостровскую.

Наступили голодные дни разрухи.

Мать Бориса шила. Борис принимал от соседей в починку посуду. Достав кровельное железо, он делал котелки и ведра.

Однажды Костя приволок к нему в мастерскую синие стальные свитки буферных пружин. Он сказал, что из них можно делать лемеха для плугов.

Это был очень тяжелый труд — распрямлять пружины. От тяжелой кувалды ломило плечи, шею. Несколько ночей Борис не мог спать.

Как-то, сделав несколько лемехов, Борис и Костя отправились в деревню, на базар.

Целую ночь они пролежали на крыше вагона.

Ветер ледяной рекой мчался навстречу.

Борис привязал себя и Костю веревкой к вентиляционной трубе, чтобы ветер не сбросил их под колеса.

В деревне лемеха получили самую высокую оценку.

И когда Борис, краснея от гордости, признался, что он сделал их сам, один из покупателей, до этого неистово торговавшийся с ним, вдруг снял шапку и сказал кротким голосом:

— Гражданин механик, разрешите вас пригласить выпить и закусить…

Но вместо того чтобы вести к себе в хату, покупатель привел их в сельсовет и подставил там высокому человеку в солдатской гимнастерке. Человек этот говорил свистящим шепотом, прижимая к шее пальцы; у него на войне было прострелено горло. Он оказался председателем сельсовета.

Пристально разглядывая Бориса, председатель недоверчиво спросил:

— Не брешешь, что механик?

— Пес брешет, — бойко сказал Борис, повторив слышанную на базаре фразу.

Председатель кивнул головой, набросил на плечи шинель и попросил Бориса пойти с ним «до одного места».

Посреди огромного двора в талой грязи лежала куча поломанных машин.

Председатель, показывая на них, глухо сказал:

— Помещик Иволгин машины испортил. — И вдруг, резко повернувшись к Борису, громко заявил: — Я на тебя сейчас мандат выпишу. Считаю мобилизованным до окончания ремонта.

— Дяденька! — взмолился Костя.

Председатель, глядя на Бориса, спросил:

— А этого тебе в помощь мобилизовать, что ли?

Борис кивнул головой. С трудом сдерживая волнение, Борис сказал председателю, смело переходя на «ты»:

— За кузницу ты мне ответишь, чтоб все было в порядке.

— Отвечу, — согласился председатель.

Машины, похожие на скелеты гигантских насекомых, были непонятны и загадочны.

Борис решил применить испытанный метод, использованный им когда-то для починки «Атланта». Он сделал чертежи механизмов. Но это уже не была детская живопись, населенная туземцами, крокодилами и жирафами.

Преподаватель черчения, отказавший Борису в «пятерке с плюсом» в училище, несомненно, за эту работу выставил бы заветную отметку.

В кузнице Борис грубым голосом кричал на помощников, раздувавших ему мехи. Наслаждаясь силой, неожиданно обретенной властью, он командовал и председателем, ставшим вдруг искательно-покорным. Даже старики называли его почтительно Борисом Гавриловичем и щедро раскрывали перед ним свои кисеты, хотя от табака Бориса тошнило.

Первая машина была готова к испытанию. Вся деревня собралась во двор правления, где должна была произойти проба.

Словно очнувшись от волшебного сна, Борис стоял, испуганный, возле конюшни и следил за суетливыми приготовлениями.

Костя, стискивая горячую руку Бориса, успокоительно шептал:

— Ты не бойся: в случае чего сильно бить не будут. Держись ближе к председателю, он не позволит.

Наступила страшная минута.

Председатель устроился на металлическом сиденье машины, похожем на огромную раковину. Обратившись к людям, он сказал:

— Советская власть велела соху в печку бросить. Она велела нам, как и рабочему классу, машиной пользоваться.

Сняв шапку, он сунул ее за пазуху, поднял локти и крикнул на лошадей. Лошади взяли с места рысью. Толпа ринулась вслед за машиной.

Строгая тишина стояла в опустевшем дворе.

В колею, оставленную зубчатыми колесами машины, натекла желтая вода и зыбко дрожала в ней.

Солнце то вспыхивало, то гасло, закрываемое перистыми облаками.

Во двор прискакал всадник. Увидев Бориса, он соскочил с лошади и закричал:

— Садись на коня! Народ требует!

Борис с тоской оглянулся на Костю и взобрался на седло.

Провожатый бежал рядом, держась зa стремя.

Сквозь молчаливую толпу Борис пробрался к машине, где стоял председатель.

Председатель обернулся к Борису и, показывая на железное сиденье, сказал:

— Стань сюда ногами, чтобы все видели. — Потом строго спросил: — Отвечай: кто ты такой?

— Ученик я, — пробормотал Борис, — технического училища.

— Громче! — приказал председатель.

Борис повторил.

— И много вас таких?

— Много.

— Слыхали? — спросил председатель и, обернувшись к Борису, строго произнес: — Бумагу объяснительную ты нам оставишь? Чтоб в случае чего мы могли сами починку делать?

Борис кивнул головой.

— А теперь. — крикнул председатель, — скажем товарищу спасибо! И отпустим его с мобилизации. — Усмехнувшись, он тихо добавил: — У него небось тоже мамка есть, заждалась. А чтоб ухи зря не натрепала, мы ему официальную бумагу напишем. — И, подождав, пока одобрительные крики смолкли, председатель кратко огласил: — Митинг считаю закрытым. Машины принять. Механику благодарность мукой там, чем придется.

Возвращались обратно уже не на крыше, а в служебном отделении вагона, куда их устроил председатель.

Сидя на мешке с мукой и глядя на мелькавшие перед глазами телеграфные столбы, Борис думал о счастье, перед которым меркли даже самые необыкновенные фантастические дела героев его любимых книг, — о счастье, заключавшемся в простой истине: много уметь, много знать.

НАСТОЯЩИЙ ТРУД

Под стеклянной крышей бродили, как пенистые облака, кучи грязного пара.

В бетонных канавах стояли паровозы.

От удушливого сернистого газа, исходившего от топок, першило в горле, слезились глаза.

Мастер, присев на корточки, кричал изо всех сил вниз, в канаву:

— Тормозные колодки опять шлепают. Забыли, на кого работаете!

Борис подошел к мастеру и представился.

Мастер, яростно оглянувшись, сказал:

— Не успел поступить, а уж разгуливаешь? Развесил руки по сторонам! Нарезай болты шесть с осьмушкой, живо! — И, спрыгнув в канаву, мастер исчез под брюхом паровоза.

Борис нерешительно направился в глубину цеха, откуда слышались звон и скрежет металла.

Внезапно из канавы высунулась голова мастера.

— И чтоб не штопором, а под контргайку. Чистенько.

Борис, обиженный приемом, даже не оглянулся на крик мастера.

Разыскав в ящиках штыри, приладившись к тискам, Борис начал нарезать болты.

Сломанные ворота депо, сквозь которые ветер наметал в цех снежные сугробы, талая грязь в цехе, суетливость мастера вызвали у Бориса чувство унылого разочарования.

Он ожидал увидеть здесь людей, одержимых гордым сознанием нужности своей профессии, чистый и тщательно прибранный металл — и уж никак не жестяной чайник, стоявший в топке паровоза, как в печке.

Борис решил удивить мастера, с самого начала показав, с каким незаурядным слесарем ему придется иметь дело.

Нарезав болты, Борис стал полировать их, чтобы придать им тот свежий, отточенный блеск, каким отличались изделия училища, представленные на ремесленных выставках.

В дополнение к заданию Борис нарезал к болтам и гайки. И подогнал резьбу так, что почти от одного дуновения гайка, кружась, сползала до основания резьбы болта. В училище это считалось особым шиком.

К концу рабочего дня на верстаке лежали три болта, сияющие, скользкие, красивые — хоть для витрины технического магазина.

Забрав болты, Борис пошел отыскивать мастера.

Мастера он нашел в будке паровоза. Сидя на табуретке, мастер пил чай и доверительно объяснял расположившимся вокруг рабочим:

— Я почему теперь с одного как с двух спрашиваю? А вот почему. Половина ребят наших на фронте. И выходит, ты должен за себя и за товарища, который на фронте, работать. Понятно? Арифметика обыкновенная.

Увидев Бориса, мастер кивнул ему и спросил участливо:

— Сделал урок?

Борис торжествующе протянул три сияющих болта.

Лицо и шея мастера начали медленно заливаться багряной краской. Он уставился на болты, моргая, словно ослепленный их блеском.

— Это что же такое будет? — произнес он шепотом. И вдруг неистово закричал: — Где болты, где болты, я спрашиваю?

— Ослеп он, что ли? — пожав плечами, обратился Борис к рабочим в поисках сочувствия.

Мастер сгреб изделия в кулак и, потрясая ими над головой, гневно сказал:

— Голод! Люди хлеба ждут! Хлеб возить — паровозов нет. А он тут целый рабочий день уничтожил! Да за это время их полсотни настрогать можно!

Мастер бросил болты на пол и глухо сказал:

— Ты, парень, над голодными посмеялся! Как саботажник посмеялся!.. Пошел вон, с глаз долой! — И, выплеснув из котелка воду в топку, скрылся в облаках пара.

Уязвленный горькой обидой, встретив на следующий день мастера, Борис хотел пройти мимо него.

Но тот остановил Бориса и, вынув из кармана холодно блестевшие болты, сказал проникновенно и тихо:

— Ты с них окалину содрал для лоска, а окалина металл от ржавчины бережет. Это раз. Болт должен деталь держать, а если на нем гайка со слабиной, кому такой болт нужен? Это два. Только дурак бессмысленную вещь любит. Во всякой вещи главная мысль должна быть. Какая она в болте? Держать! А как он держать будет, когда он у тебя весь скользкий? То-то! — И уже добрым голосом добавил: — В цирке я борца видел — он рельсы у себя на груди для хвастовства силой гнул. Здоровый, ничего не скажешь! А пошли его к нам в кузню — он через полчаса весь пар отдаст. Так что ж, по-твоему, я того борца больше уважать должен, чем Ефимова, когда Ефимов в смену четыреста пудов металла мнет; хоть и щупленький, а кует так, аж все звенит! — И, легонько оттолкнув от себя Бориса, мастер, насупленный и важный, пошел в цех.

Бориса поставили на очистку паровозных котлов.

Только подростку, худому, подвижному, удавалось проникнуть в узкие ходы котлов.

Забрав связку ключей и огарок свечи, вставленный в гайку, Борис через сухопарник пролезал к самой стенке котла. С трудом расставив руки, он начинал зубилом отбивать камнем запекшиеся пласты накипи. Приходилось при этом закрывать глаза — чтобы их не повредили острые осколки. Молоток вслепую опускался не на зубило, а на пальцы. На левой руке они стали пухлыми от ушибов.

Борис лежал в котле, как шахтер в тесном забое. После того как накипь была обита, нужно было вставлять инжекторные трубы. В отверстие, которое соединяло инжектор с котлом, слесарь просовывал проволоку с зажженной паклей. В духоте пакля гасла, источая удушливый дым. В это мгновение, пока отверстие освещалось факелом, Борис должен был вставить трубу. Задыхаясь от ядовито-масляного угара, почти теряя сознание, Борис толкал трубу, как пику; иногда труба застревала, и ее невозможно было сдвинуть. Прищемленный трубой, Борис с ужасом думал, что ему теперь не удастся отсюда выбраться. Становилось так страшно, что хотелось кричать истошным голосом, прося о помощи.

Но вот слышался глухой, словно из-под земли, голос мастера:

— Ну, как жизнь, ювелирных дел мастер? Котел шлифуешь? Чего молчишь?

И Борис, наваливаясь всем телом на трубу, снова задохнувшись от жирного чада гаснущего факела, наконец устанавливал трубу как нужно.

Вылезать обратно было еще труднее.

Обитая накипь заполняла лаз мелким щебнем. Нужно было по-собачьи подгребать под себя этот щебень, чтобы выбраться наружу.

Никто не хвалил Бориса за этот труд, все держались так, словно иначе и не могло быть.

Но однажды, на общем собрании, когда председатель цехкома предложил выпустить в честь праздника Октября внеплановый паровоз, мастер, задумчиво пожевав бородку, обратился через головы сотен людей, сидящих в зале, к Борису и негромко сказал:

— Ну как, Скворцов, сделаем? — И, не дожидаясь ответа, добавил громко: — Сделаем!

Рабочие, встречаясь на улице, серьезно здоровались с Борисом, как со взрослым.

МАШИНИСТ РЯБУШКИН

Множество вагонов столпилось на путях Сортировочной.

Здоровые и больные, классные и товарные, плоские платформы — все перемешалось.

Куцый черный маневровый паровоз с хриплым визгом набрасывался на вагоны.

Вопили в медные трубы стрелочники. Свистели сцепщики. Бряцали буфера. Но выдать из этой сутолоки и давки вагоны на магистраль было почти невозможно.

Злобно пыхтя, шаркая колесами так, что из бандажей высекались сухие длинные искры, паровоз напрасно пытался растолкать вагоны.

Чтобы освободить место паровозу и получить наконец возможность с разбегу протолкнуть состав на магистраль, приходилось раскатывать вагоны вручную.

После чистки паровозных котлов Бориса поставили на ремонт тормозов Вестингауза. Тщательный, кропотливый труд оказался ему по душе.

Но когда открылась возможность попасть помощником на маневровый, Борис без сожаления покинул мастерскую.

Мечущийся на коротком пространстве паровоз, стойбище побитых вагонов, тупики, где в теплушках жили какие-то подозрительные люди, шныряющие по путям с озабоченными лицами зябнущих жуликов, — все это произвело на Бориса безотрадное впечатление.

И когда машинист Рябушкин послал его растаскивать вагоны, Борис неохотно пошёл выполнять задание.

Рябушкин не рассердился, он внимательно посмотрел в лицо Борису и тихо сказал:

— Я тебя так понимаю, голубок ты мой сизокрылый: не хочется тебе свои пёрышки мять и пачкать. Тебе охота сразу порхнуть на курьерском. А помойку пускай другие чистят.

Рябушкин спрыгнул на землю и пошел в голову состава, где громко кричали люди, надсаживаясь над тяжелыми вагонами.

Вернувшись на паровоз, Рябушкин больше не разговаривал с Борисом и всем своим видом старался показать, что не замечает его присутствия.

И это было очень тяжело.

Вечером к паровозу подошел человек с желтым, послетифозным лицом. Покопавшись у себя в кобуре, он не спеша вынул наган и спросил:

— Состав под воинский эшелон будет или нет?

Рябушкин спокойно посоветовал:

— А ты постреляй в небо, по главному начальнику.

Лицо у человека с наганом дернулось и начало нехорошо темнеть. Он поднял руку и…

Вдруг из будки прямо в лицо ему ударила струя воды.

Человек, пятясь, отмахивался от воды. Наконец Борис отвел шланг в сторону.

— Ты, видать, контуженый? — соболезнующе спрашивал Рябушкин. — Да вытряси сначала из нагана воду, а то не выстрелит… Скворцов! — обратился машинист к Борису. — Пропусти товарища к топке, пусть пообсохнет.

Страна, объятая со всех концов пожарами войны, изнемогала в голоде и разрухе. Транспорт должен был помочь армии в ее маневренных бросках туда, где силы врага угрожающе крепли. Транспорт должен был доставлять свежие пополнения фронту, из сытых районов в тощие возить хлеб, руду, уголь заводам. Транспорт не мог этого делать, он был разбит, разрушен. Лучшие люди его ушли на фронт. Среди оставшихся были и те, кто не хотел работать, саботировали, вредили, воровали. Эти люди создали здесь внутренний фронт, и с ними нужно было воевать.

— Но только не так, парень! — говорил Рябушкин полуобнаженному человеку, присевшему у топки. — На фронте все понятно, там врага по форме отличишь, а здесь его тонкой разведкой обличить нужно.

Вздрагивая, человек сказал:

— А эшелоны с ранеными кто в тупик загнал?

— Вот за это, — кротко говорил Рябушкин, — прямо на месте! — и делал движение согнутым указательным пальцем, словно нажимая спусковой крючок. — А в данный момент ты не прав.

Всю ночь на Сортировочной гремели буфера вагонов.

Красноармейцы растаскивали вагоны. Маневровый паровоз в клубах пара с разбегу разбивал заторы.

К рассвету битва была закончена.

Возле перрона выстроился состав. Усталые красноармейцы, забравшись в вагоны, тут же заснули накрепко, — они и не заметили, как высококолесный пассажирский паровоз, бережно осадив эшелон, без сигнала помчал их со станции.

Наступил день. Бориса клонило ко сну.

Рябушкин, насмешливо глядя на Бориса, задорно спросил:

— Ты про изобретение Попова знаешь?

— Знаю, — вяло сказал Борис.

— Ты не перебивай! — рассердился Рябушкии. — Этот Попов, когда изобретал чего-нибудь, от сна совершенно отказывался, минут с десяток вздремнет — и опять за работу. Вон он полной порцией жизни и пользовался.

— А когда спать невмоготу хочется?

— Сон клонит, если у тебя в голове электричества нет. Оно от трения мысли возникает. Ты о чём сейчас думаешь?

— Ни о чём, — сознался Борис.

— А ты думай, — посоветовал машинист. — От хорошей мысли к рукам и ногам энергия бросается, по себе знаю.

Борис стал послушно думать. И вдруг увидел сидящего напротив него в черном сюртуке человека. окруженного тикающими приборами. «Вы Попов?» — спросил Борис неуверенно. Человек поднял седую сухую голову и сказал сердито: «Да, я Попов. А вы кто такой, сонная тетеря?» Он встал и начал вытягиваться и вытягивался до тех пор, пока не превратился в физика Гусева. Гусев протянул к Борису тощую руку и, тряся за плечо, закричал: «Куда вы спрятали мой снаряд, Скворцов? Отдайте мне мой снаряд!» — «Я не брал вашего снаряда». И Борис пытался оттолкнуть от себя костлявую руку Гусева. Гусев рассердился. Он полез в карман, вынул оттуда деревянную ложку и изо всех сил ударил Бориса по лбу.

Борис вздрогнул и ударился головой о кран.

— Так и голову расшибить можно, — сказал Рябушкин, кидая в толку уголь. — Как тебя, однако, развезло, парень!

Паровоз, подпрыгивая, катился куда-то в туманную мглу.

На подножке паровоза сидели два красноармейца, поставив винтовки между ногами.

Борис, потирая лоб, подошел к машинисту и, приняв у нею из рук лопату, начал заправлять топку.

Рябушкин, наклонившись к Борису, шепотом сказал:

— Секретное задание получили: состав со снарядами подать нужно. А у нас трубы без проволочной сетки. От одной искры полвокзала на воздух поднять можно. Что делать?

Борис задумался.

— А если струю из шланга поверх трубы веером пустить?

— Верно, — согласился Рябушкин. — Давай действуй.

Прежде чем подать состав, заехали заправиться углем.

По угольной насыпи бродили с мешками жители теплушек. Они торговали ворованным углем в городе, за пуд угля брали двести тысяч рублей.

Выйдя из машины, Рябушкин стал бросать в них куски антрацита.

— Паразиты! — кричал он.

Но жулье не обращало на это никакого внимания и продолжало выбирать лучшие куски.

Неожиданно один из них подошел к Рябушкину. Застенчиво улыбнувшись, он сказал:

— Нехорошо, гражданин механик, как в собак, камнями бросать.

Машинист смутился и покраснел.

— Почему не работаете? — спросил он строго.

— А что делать, когда нечего делать?

— Грузи уголь.

— С тем и явился! — с веселой готовностью сказал человек и, поднявшись на тендер, высыпал из мешка весь свой уголь.

Потом, взявшись за лопату, он выказал в деле мало сноровки, но искупал свою неопытность старательностью.

С грязного, морщинистого лица текли потоки пота. Останавливаясь, он вытирал пот и хвастливо говорил:

— Умеем работать!

Когда погрузка была закончена, Рябушкин вынес человеку полбуханки хлеба — все, что было, — и сказал поощрительно:

— Ты воровать брось! Оставайся на карьере. Я машинистам скажу — без благодарности не останешься.

Человек шаркнул ногой, поклонился и даже смахнул с подножки оброненные куски угля.

Паровоз покатился по направлению к воинским путям.

Возле стрелки паровоз остановился. Стрелочника не было. Стальное перо стрелки оказалось заклиненным.

Больше часа провозились, пока наладили стрелку.

Вернувшись на паровоз, Борис занялся топкой. Зажмурившись от слепящего жара, он швырнул в топку уголь, потом закрыл дверцу, спустился на подножку и сел на нижнюю ступеньку отдохнуть и остыть.

Паровоз катился по грязным путям, и шпалы утопали под ним, как клавиши.

И вдруг паровоз дрогнул, из топки, глухо рявкнув, швырнуло пламенем и раскаленным углем.

Бориса толчком взрыва бросило вниз, под откос. Ударившись челюстью обо что-то твердое, он потерял сознание.

Очнулся Борис от ощущения холода. Рябушкин сидел подле него на корточках, горстями черпая из лужи воду, выплескивал ее на грудь Бориса.

Борис поднялся и сел.

Паровоз, дымясь, валялся на рельсах с разорванным котлом.

— Боря, — сказал Рябушкин, проводя ладонью по лицу Бориса, — ты ходить можешь?

Борис поднялся.

— Давай! — крикнул Рябушкин и, хромая, волоча ногу, побежал.

Но бежали они не на станцию, не в ЧК, как думал Борис, а к тупикам, где стояли заросшие бурьяном теплушки.

Рябушкин на бегу подобрал с земли болт и, передавая его Борису, сипло сказал:

— Держи, пригодится.

Борис понял намерения машиниста.

Ворвавшись в теплушки, они заглядывали под полки, превращенные в нары, поднимали одеяла над лицами спавших людей, — человека, помогавшего грузить уголь, среди них не было.

Они поплелись обратно на станцию. От контузии голова Бориса нестерпимо болела, в глазах все время плавали какие-то радужные кольца.

Вдруг Рябушкин остановился и, больно сжав руку Бориса, показал ему глазами. Возле товарного состава они увидели знакомую фигуру.

Но было поздно: человек, заметив их, метнулся в сторону.

Рябушкин уже не мог больше бежать. Он бессильно опустился на землю и, хрипя, замотал головой.

Борис один продолжал преследовать бегущего человека.

Только бы догнать!

— Дяденька! — вдруг жалобно крикнул Борис. — Обождите, что я скажу, дяденька! На пустыре, пересеченном путями, голос его прозвучал тоскливо и одиноко.

И, как ни странно, человек остановился, он даже сделал несколько шагов по направлению к Борису.

И, только приблизившись к нему почти вплотную, Борис с ужасом подумал, что он один и никого кругом нет.

Борис остановился. Человек с холодным спокойствием смотрел на него.

— Что надо? — спросил он, глядя в упор.

В смятении Борис не мог выговорить ни слова.

— Ложись! — тихо сказал «голодающий». — Ложись мордой в землю! — и показал Борису новеньким красивым револьвером место, куда нужно было ложиться.

— Дяденька, милый, обождите, что я скажу, не убивайте! — лепетал Борис в отчаянии и даже сложил на груди руки.

— Ошалел, что ли? — строго спросил человек и придвинулся ближе. И, почти лишаясь сознания, движимый какой-то молниеносно возникшей мыслью, Борис закричал, с ужасом показывая в сторону:

— Ой, смотрите, что ж это такое, на самом деле?

Человек машинально оглянулся.

Борис взмахнул рукой и изо всех сил ударил болтом.

Когда подбежали красноармейцы в сопровождении Рябушкина, человек сидел на земле, прижимая к ушибленной голове руку; лицо у него было тупое и удивленное. А Борис, стоя против него с револьвером в вытянутой руке, извиняющимся тоном говорил:

— Я не хотел очень сильно ударить, я просто так хотел ударить.

Спустя несколько месяцев Бориса перевели на обкатку отремонтированных паровозов по маршруту Бескудиновка — Лосиноостровская.

Бросая теперь в топку уголь, Борис надевал синие очки, тщательно разглядывая содержимое каждой лопаты.

Рябушкин лечился после ранения, причиненного взрывом, компрессами из олеонафта. Сидя напротив открытой топки, прогревая тело, он степенно рассуждал:

— Паровоз, Боря, машина крайне несовершенная. Коэффициент полезного действия семь процентов. Это же не машина, а прорва. Девяносто три процента энергии в воздух уходит. За это его судить надо, как расхитителя.

— Да ведь других машин нету, — замечал Борис, передвигая ручку реверса.

— А ты выдумай, разозлись и выдумай, — советовал машинист.

— Ладно, выдумаю, — говорил Борис, чтобы отделаться.

— Что значит выдумаешь? — сердился Рябушкин. — Из пустого котелка щей не нахлебаешься, ты учись!

И Рябушкин своего добился.

Борис узнал, что на базе Комиссаровского училища создан техникум, и поступил туда. Но какими странными показались ему знакомые классы! И даже парта Дубровского, сохранившаяся в целости вместе с картиной морской битвы, вырезанной на внутренней стороне доски, говорила о чем-то очень далеком, таком забытом и вместе с тем очень родном…

Ездить на паровозе и учиться в техникуме было невозможно. Борис поступил на Мытищинский вагоностроительный завод машинистом дизеля.

Прощаясь с Борисом, Рябушкин сказал:

— Помни, Скворцов. Я тебя просто так больше видеть не желаю. Инженером приходи — обрадуешь. Чайку попьем, поразговариваем. — Дрожащими руками он отстегнул от серебряной цепочки толстые часы и, грубовато сунув их Борису, добавил: — Это я тебе, чтоб время помнил. Ступай! — И уже с подножки паровоза крикнул: — Не живи вприглядку да вприкуску. Дуй по главной магистрали — человеком будешь!

С чувством печали и скорби Борис покидал железнодорожные пути.

ГЛАВНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ

— Сейчас я тебя с Михаил Иванычем познакомлю, — сказал Блажкин и плавным движением руки разделил свою бороду надвое.

— Кто это Михаил Иваныч?

— А вот, — и механик торжественно кивнул на дизель, — личность почтенная, сто девяносто сил.

Борис подошел ближе.

Огромный маховик, окруженный проволочной сеткой, беззвучно вращаясь, казалось, висел в воздухе в полурастворенном виде.

— Характер у него кроткий, — пояснил механик, — но капризный, обожает чистоту, на уход отзывчивый, возраст солидный. Примерно мы с ним однолетки! — Блажкин гордо посмотрел на Бориса. — Весь завод током питаем. Главное место, вроде как сердце. Разумеешь, куда попал? — Блажкин вынул гребенку, расчесал бороду, дунул на гребенку и спрятал ее обратно в карман жилета.

Голубой свет электроламп, мрамор распределительных досок, мерное жужжание динамо-машины, похожей на гигантскую улитку, простор и чистота, сверкающая, почти корабельная чистота. Действительно, было чем гордиться.

Механик поплевал на пальцы и, закрутив усы, надменно сообщил:

— У меня здесь в белом халате работать надо. Следующий раз в обыкновенной одежде не пущу.

Борис почтительно обещал сшить себе белый халат.

Конечно, механик немного преувеличивал. В белом халате нужды не было. Изношенная машина частенько фыркала перегретым маслом. Вместо медных щеток на динамо ставили самодельные угольные. Угольная пыль прилипала к промасленной одежде.

Очень часто приходилось останавливать дизель на ремонт. Разобранные части купали в керосине, протирали ветошью, отдельные изношенные детали изготовлялись тут же, на токарном станке, а для бронзовых подшипников имелась в полу специальная литейная форма.

Борису нравились эти ночные часы, когда при свете керосиновых коптилок он вдвоем с механиком копался в теле дизеля, расчленяя его огромные суставы, и потом на рассвете, замирая, следил за первым вздохом поршня. И когда машина приходила в движение и в угольной лампе волосок начинал медленно наливаться краснотой, они оба испытывали одинаковое чувство облегчения и радости, словно только что даровали жизнь близкому и родному существу.

На стене трезвонил телефон, похожий на аптечный шкафчик.

Блажкин, как обычно, вынимал гребенку, медленно и тщательно расчесывал бороду, дул на гребенку, прятал ее в карман и, подойдя к телефону, сняв трубку, говорил:

— Алё! Электростанция слушает. Можете действовать! — и отходил от телефона, торжественный и важный.

Пользуясь затишьем, Борис садился на табуретку, поближе к дизелю, и начинал готовиться к зачетам в техникуме.

Он приучил себя даже во время самых сложных вычислений по высшей математике недремно прислушиваться к шелестящему шороху дизеля. Малейшее изменение звука заставляло Бориса срываться с табуретки и сразу безошибочно подходить к той части машины, которая нуждалась в помощи.

Перекачка ручным насосом отработанного масла из картера в бочку, приделанную у самого потолка, откуда масло снова по трубам стекало в машину, отнимало много времени.

Борис сделал деревянный пюпитр и, ставя на него книгу, мерно качая ручку насоса, читал. Если руки были грязные, страницы книги перелистывал Блажкин. Он проникся уважением к Борису не за его стремление к учебе, а за упорство, которое проявлял Борис, готовя здесь уроки.

Блажкин утверждал, что машине как бы передаются свойства человека, создавшего ее. И выучиться управлять машиной невозможно, если твои личные наклонности не совпадают с особенностями машины.

На досуге Блажкин «для души» готовил различные инструменты, он умел закаливать их как никто.

Погружая шипящий резец в масло, он говорил Борису:

— Один старик ученый нашел меч в земле. Этот меч стальные бруски рубил, как прутья. Изготовил его знаменитый в древности мастер, несколько тысяч лет тому назад. Заговоренный меч, особенный. Но ученый волшебству не поверил, сцарапал алмазом с того меча тонюсенькую стружку, принес к себе в лабораторию и начал кислотами пытать. И выяснил: в сталь меча молибден входил. Вот где собака была зарыта. После этого молибден в орудийной стали применили. А почтенный мастер небось и арифметики не знал.

— Ну и что же? — вызывающе спрашивал Борис, ожидая подвоха.

Но механик печально произносил:

— А так, ничего, это я для себя больше. Ты учись, не сомневайся.

Электрокар, перевозивший из цеха в цех полуготовые вагоны, заглатывал электроэнергии на сто ампер.

Меркли контрольные лампы, трезвонил телефон, потому что в цехах сейчас же, обессиленные, замирали станки.

Блажкин, сердито щелкая рубильниками, кричал:

— На этого зверя току не напасешься! Прорва проклятая!

Он подбегал к окну, влезал на стремянку и. высунувшись до половины из форточки, вопил:

— Долго вы нас сосать будете? Лошадей купите. Лошадь сено жрет. Я вас на сорокаамперный паек посажу, дождетесь, черти!

Электрокар скрывался в огромных воротах цеха.

Контрольные лампочки вспыхивали.

— Грабители! — вздыхал Блажкин и вынимал гребенку.

Часто бывало и так: разозлившись, Блажкин хватал плетеную кошелку и устремлялся на улицу.

Бегая по цехам, по коридорам заводоуправления, он вывертывал везде лампочки. Вернувшись на электростанцию, осторожно ставил набитую электролампочками кошелку в угол, снимал телефонную трубку с рычагов, а дверь запирал на железный засов.

Когда в клубе устраивались вечера или собрания, приходил секретарь комячейки и просил:

— Уж вы поддержите нас, товарищи, не пожалейте току!

— Ладно, — важно отвечал Блажкин, — но ты нам после индивидуальный доклад сделаешь. А то что получается: мы вам светим, а вы нам нет.

После работы на электростанцию частенько приходили токарь Нефедов и сборщик Агапов. Наслаждаясь чистотой, светом, мягким теплом, излучаемым машинами, закусывая пайковой воблой, они просиживали здесь до утра, рассказывая всякие истории.

Нефедов недавно вернулся с Царицынского фронта, где он служил в авиационном отряде механиком. О себе он всегда говорил немного насмешливо, грустно и неохотно. О летчике своем — с влюбленной пылкостью и обожанием.

— Мы как-то с Иваном Павлычем захворали, — с особой бережностью произнося имя летчика, начинал рассказывать Нефедов. — Отлежаться нужно было. Устроились мы с ним в землянке, пищи заготовили, ведро воды на стол поставили, от него тряпичные фитили провели, чтоб сосать и пить: людей отрывать неудобно для ухаживания, а вставать — слабость.

Но вот дней через пять забегает к нам в землянку пехотный командир и говорит, что нас требуют. Оделись мы и потихоньку пошли на аэродром.

Стоит в поле наша машина, латаная-перелатаная, одна нога у шасси из водопроводной трубы сделана. На аэродроме — группа военных. Откозыряли, ждем, что дальше.

«Вы летчики?»

«Мы летчики».

Подходит к нам — мы его часто в штабе видели — военный комиссар и говорит:

«Вы больны, товарищи? Почему у вас вид такой неважный?»

Иван Павлыч вытягивается и возражает:

«Извините, мы только что спали, неумытые, потому и вид такой».

«Нужно пакет в отряд доставить. Сможете?»

Я молчу и глаза в сторону отвел. Иван Павлыч меня локтем подтолкнул и громко сказал:

«Раз партия приказывает, какие могут быть разговоры?»

«Хорошо ответить, товарищ, — это еще не значит хорошо сделать. Мы с вами пока советуемся».

А тут военному комиссару кто-то и скажи:

«И что вы с ними разговариваете? Они тифозные».

Иван Павлыч обиделся, сорвал с головы фуражку.

«Видите, говорит, голова кудрявая. Это что значит? Это значит, что я послетифозный, выздоровевший. Попрошу не оскорблять!»

Между прочим, у Ивана Паалыча волосы всегда кудрявые были.

Военный комиссар поверил Ивану Павлычу и попросил зайти к нему с обстоятельным докладом о возможности полета.

Облился я холодной водой, белье переменил и самолет готовить к отлету начал. Прикрутил в кабине пулемет «максим», мотор опробовал. Всё в порядке.

Приходит Иван Павлыч.

«Ну, Степа, был я больной, а теперь совсем здоровый стал. Есть, брат, такие слова — они на человека как спирт действуют».

Поднялись мы и пошли. Ветерок в лицо хлещет, приятным холодком обдувает, в ногах у меня горшки глиняные, железным хламом набитые, лежат. Мы ими вместо бомб пользовались. Под сиденьем — чугунная сковородка для защиты от пуль. На голове пехотная стальная каска, войлоком подбитая. Одним словом — полное снаряжение.

К вечеру снизились мы в расположение отряда, передали приказ, обратно собрались.

Но тут начальник нам рассказал, почему у них заминка вышла и они вовремя подойти к Царицыну не могут. Мост впереди них взорван. Строят они этот мост своими силами, но неприятель с утра с самолетов этот мост бомбит и всю проделанную за ночь работу разрушает.

«Помогите», — просит.

«Ладно, поможем. Только вот что, — сказал Иван Павлыч, — когда противник подойдет, мы стрелять по вас мимо будем, а вы по нас, то же самое, поаккуратней».

Расхохотался командир.

«Вот, говорит, хитрюги!»

Легли мы спать пораньше, а утром чуть свет в воздух поднялись и над мостом кружить стали.

Наконец показался над облаками самолет, видно по всему — новенький «Таубе».

Начали мы косить из пулеметов вниз по степи. Я еще для убедительности горшки скидываю. А в лагере огоньки вспыхивают.

Но не удалось обмануть противника, догадался он по нашим заплатам, что не свой. Сбросил в степи бомбы и, набрав высоту, сделав боевой разворот, кинулся к нам, как собака на кошку.

«Иван Павлыч, кричу, помахай ему крылышками, может, обманешь!»

Но Иван Павлыч только покачал головой и погнал машину в лоб.

Начал противник петлить, фигуры делать, из различного положения в нас из пулемета стукает.

Привалился я к «максиму», жду, пока Иван Павлыч руку подымет.

А земля то сбоку, то сверху, то вниз валится — это Иван Павлыч тоже акробатикой занимается.

И вдруг смотрю — выравнялись мы с противником и навстречу друг другу на полном газу помчались.

У противника два спаренных пулемета, пламя так из стволов и хлещет.

А Иван Павлыч все руку не поднимает. Таранить его, что ли, надумал. И только мне эта отчаянная мысль в голову пришла — Иван Павлыч медленно руку поднял. Нажал я спуск, думаю — конец, не успею.

И вдруг… Что вы думаете? Смолк пулемет у противника. Заело? Нет. Вижу, летчик копошится, ленту меняет: израсходовал патроны. Тут я его последним пятком своих патронов и добил. Вот что значит свою секунду сберечь.

Мы и смотреть не стали, как он падал: развернулись и пошли к Царицыну.

Сели на аэродром, выходим. И что такое? Голова не болит, жару нет, и даже нормально холодно.

Спрашиваю Иван Павлыча, а он говорит:

«Это от сильного волнения болезнь у нас прошла. Такие случаи бывают».

А я думаю: я-то, положим, волновался и должен выздороветь, а как же Иван Павлыч? Он волноваться совсем не способен ни при каких обстоятельствах — почему он выздоровел?

Нефедов замолчал, потом поднял глаза, печально оглядел слушателей и тихо сказал:

— А через три месяца разбился Иван Павлыч, при мне разбился. Израсходовал заряды и вражеский самолет своей машиной ударил. Таранить это у нас называется.

Подъехали мы к тому месту, куда самолет упал. Иван Павлыч на ремнях висит, плечи подняты, лицо бледное.

Поманил он меня пальцем и тихо так:

«Вася, передай военному комиссару, тому, знаешь. Передай, — шепчет он, — нужен пулемет большой скорострельности. У «максима» очередь редкая. Нужно, чтобы…»

Губы у него шевелятся, а сказать дальше не может.

Стал я Ивана Павлыча из машины вытаскивать и не могу, что-то держит.

Посмотрел — а штурвал у него наполовину в грудь вонзился.

Крепкий был человек, на носилках мы его несли, а он все глаза открывал, губами такое движение делал, словно сказать хотел. Хотел, да где уж тут!..

Мерно жужжало динамо, голубым пронзительным светом горели лампы, глухо топал дизель.

Но долго еще после рассказа Нефедова все сидели молча, в каком-то странном оцепенении.

Первым поднялся Блажкин. Вынув гребенку, он сердито дунул в нее и, пряча обратно в карман, произнес:

— Таким людям во веки веков жить надо. Их смерть не имеет права касаться! — И, громко стуча каблуками, пошел к машинам.

Из Мытищ в Лосиноостровскую дорога шла вниз, под уклон. Возвращаясь с работы, Борис всегда ходил домой пешком.

Деревья с обтрепанными осенними листьями стояли черными изваяниями. Луна стеклянно мерцала. С крылатым шорохом пролетал ветер. Борис жадно вдыхал настоянный на горьких и чистых запахах воздух.

Иногда он останавливался и подолгу смотрел на небо, глубокое, бездонное.

Что хотел сказать Иван Павлыч? Какую тайну познал он в то мгновение, когда его самолет с хрустом вонзился в машину противника?

Что значит скорострельность, равная оборотам мотора?

Возле деревьев на сверкающем инее лежали тонкие тени.

Борис наступал на эти тени и все шел, не замечая, что давно он миновал тропинку, сворачивающую к дому.

В гаснущем небе все сильнее просвечивала большая и ясная утренняя звезда.

ЛОМОНОСОВСКИЙ ИНСТИТУТ

Ломоносовский институт!

Так теперь гордо именовалось бывшее Комиссаровское техническое училище.

— Граждане студенты, — скорбно кричал швейцар, ложась грудью на гардеробный барьер, — вы хотя бы для смеха шапки оставляли! Я ж паек получаю. Обидно выходит…

Но студенты проходили мимо швейцара с надменными лицами.

Аудитории напоминали ледяные гроты. Окна промерзли насквозь. Стены поблескивали парчой инея и, когда зажигался свет, начинали сверкать разноцветными искрами.

Профессор Семенов поднимался на кафедру. Он был в башлыке, в валенках. Очки его тоже индевели.

В тишине торжественным голосом он начинал лекцию. Пар ровными толчками вылетал из его рта. Он подходил к доске, зажав огромной рукавицей, похожей на тюлений ласт, кусок мела. Выписывал формулы и теоремы.

Но постепенно в аудитории возникал какой-то мерный гул: это студенты начинали топать замерзшими ногами об пол.

Профессор останавливался и серьезно произносил:

— Предлагаю восстановить кровообращение.

И все студенты вскакивали, яростно стучали ногами, били себя по бокам, как это делали извозчики на бирже. Профессор проделывал то же.

Занятия возобновлялись. И потом снова перерыв.

На зачетных книжках ставились отметки в получении пайка — четверти фунта хлеба. Если в городе не горело электричество, студенты слушали профессора в потемках, поочередно ведя записи при свете тусклых отблесков принесенной кем-нибудь коптилки.

В столовой вместе с преподавателями ели чечевичную похлебку без хлеба, потому что хлеб уносили домой и отдавали семьям. В столовой и отогревались.

Транспорт работал плохо, и Борису приходилось ходить в Лосиноостровскую пешком. Шагая по пустынным улицам, выходя за город, Борис во весь голос повторял прослушанные лекции и, чтобы было веселее, подражал интонациям профессоров и их жестам.

Но часто он шел не домой, а в Мытищи, в ночную смену к дизелю.

Приняв машину, Борис садился на табуретку у стены, где висели ходики.

К ходикам он присоединил провода с током, концы этих проводов приделал к звонку. Каждые десять минут стрелка задевала контакт и звонок пронзительно дребезжал, не давая Борису заснуть.

Каждый раз, когда на электростанцию приходил Нефедов, Борис подходил к нему и снова и снова начинал выспрашивать, что, по его мнению, означали последние слова Ивана Павлыча.

Нефедов грустно вздыхал и говорил протяжно:

— Я сам мыслить над этим не перестаю. Когда на носилках несли Ивана Павлыча, я все наклонялся и в рот ему дул. Воздуху, дыхания нагнать пытался. Приникну к его холодным губам и дую. Не произнес он этого слова…

— Но почему он о пулемете вспомнил? Может, заело? — настаивал Борис.

— Пулемет в порядке был, мы осматривали, — задумчиво говорил Нефедов. — Ни одного патрона в ленте. — И, немного оживившись, пояснил: — Военный комиссар, когда еще у машины нашей стоял, так он тоже слово обронил, что вот, мол, самолет не тачанка, машина серьезная, а мы «максима», как буденновцы, к бричке приторочили.

«Да где же другой взять?» — спросил Иван Павлыч.

Военный комиссар сказал:

«А почему бы нам с вами не помечтать о хорошем авиационном пулемете? Я думаю, что сокол далеко и смело летает не потому только, что у него хорошие крылья, но и потому, что у него сильный клюв и когти. Как вы думаете?»

Что на это Иван Павлыч ответил, я не слышал: я в это время мотор стал опробовать. Замолчав, Нефедов на некоторое время погружался в раздумье, потом начинал пылко говорить о том, что, если бы сейчас удалось сделать сто самолетов, можно было бы разбить врага на всех фронтах, а если бы еще удалось наладить штук десять больших машин, которые могли бы поднять трехдюймовое орудие, тогда уж совсем все было бы в порядке.

Встречаясь с Костей, Борис подробно обсуждал с ним причину гибели Ивана Павлыча.

— Нужно у пулемета в два раза ленту длиннее делать — тогда патронов хватит.

— Длинная лента запутаться может, — сомневался Костя.

— А я ее спиралью в коробку, как пружину, уложу, тогда не запутается.

— Нужно смерить сначала, какой длины лента у пулемета, — озабоченно предлагал Костя.

— И какие пружины в замке, — подхватывал Борис. — Они, наверное, слабые, потому и осечка.

— А что, если трехствольный пулемет, как твой пистолет, сделать? Вот здорово бы было!

— Я подумаю, — задумчиво произносил Борис и закрывал глаза, чтобы представить себе схему пулемета.

Но Костя решительно поправлял его:

— Мы вместе подумаем.

— Правильно, вместе лучше, — обрадованно соглашался Борис.

Но вместе думать им не пришлось…

Костя сидел за столом, сжав кулаками виски, и с отчаянием смотрел на куцее пламя керосиновой лампы.

Лицо у Кости, осунувшееся, покрытое серыми веснушками, было искажено так, что Борис растерялся:

— У тебя что, зубы болят?

— Нет, у меня не болят зубы, — не меняя позы, произнес Костя, с удивительной тщательностью выговаривая каждое слово.

— Так что с тобой?

Костя положил руки на стол и, внимательно поглядев на Бориса, сказал строго и просто:

— Отца убили, вот! — и снова уставился на лампу.

Борис опустился на стул. Нужно что-то делать, помочь, но как, чем?

Костя повернулся к нему и, кашлянув, спросил:

— Ты меня на поезд устроить можешь?

Борис кивнул головой.

— Сегодня, сейчас можешь? — переспросил Костя. — Тогда пошли.

Он вынул сундучок, обвязанный веревками, взвалил на спину и вышел на улицу.

Снег таял. С голых деревьев капало. Дул теплый ветер. Он прилетел откуда-то с юга, хотя до весны еще было далеко.

Разыскав Рябушкина, Борис попросил его помочь Косте. Вытерев руки паклей, отдав несколько распоряжений помощнику, Рябушкин пошел с ними в дежурку и, обратившись к высокому худому машинисту, по фамилии Марсов, поручил ему довезти Костю до того места, куда ему нужно.

Прощаясь, Рябушкин спросил Костю, зачем он едет.

Костя, отводя глаза, сказал неохотно:

— Отец давно обещал к себе в часть взять.

Рябушкин пожевал губами, потом деловито произнес:

— За отца, значит? Правильно, — и, пожав руку, пошел, волоча раненную во время взрыва котла ногу.

Паровоз сифонил, зияя раскрытой топкой, Марсов кричал на кочегара, показывая ему рукой на часы, висящие на кронштейне вокзала.

— Так ты на фронт? — возбужденно спросил Борис.

— На фронт.

— И я поеду тоже. — Борис решительно взялся за железные поручни паровозной подножки.

Но Костя решительно заслонил ему дорогу.

— А ты не поедешь, ты здесь останешься. Я про Ивана Павлыча помню и в авиаотряд пойду, писать тебе буду, а ты думай. Пистолет свой еще помнишь? Так ты теперь пулемет придумай. Отец мой тебя в письмах оружейником называл, он тебе приветы посылал.

Заревел паровозный гудок. Выбросив сухую струю пара, локомотив медленно пополз, двигая шатунами.

Борис, спотыкаясь, бежал по перрону.

Костя, стоя на нижней ступеньке, крикнул:

— Я из твоего пулемета стрелять первый буду! Слышишь, Борька! Добивайся! — и помахал рукой.

Вагоны, стуча на стыках колесами, быстро катились мимо.

Добежав до конца платформы. Борис сорвался и упал вниз; когда поднялся и огляделся, где-то очень далеко сжимался и меркнул рубиновый огонек хвостового вагона, потом и он исчез.

С опустошенным сердцем Борис шел в институт.

Мясницкая улица, темная, с пустыми витринами, казалась бесконечным коридором.

Выйдя на Страстную площадь, Борис увидел над домами зубчатое пламя. Оно двигалось и дышало, выбрасывая лохматые кудри дыма. Покрытый тончайшей скорлупой льда, снег принял розовый оттенок. Белая луна стала синей.

Разбрасывая сугробы, проскакали пожарники на тощих лошадях. Борис побежал за ними.

Институт горел. От тающего на крыше снега из водосточных труб на тротуар хлестала вода. Лопались и высыпались со звоном стекла.

Борис, расталкивая людей, бросился к дверям института.

Студенты выносили парты, качающиеся в рамах черные доски.

Только к утру огонь был побежден.

Студенты толпились на улице и с тоской смотрели на обугленные, пустые амбразуры окон, на свисающие с карнизов клочья кровельного железа.

Грязные сосульки блестели и таяли в первых лучах мутного солнца.

Некоторые ребята улеглись спать здесь же на партах. Лица их были измучены, бледны.

Борис сел за одну из парт и, открыв крышку, хотел тоже лечь. И вдруг на крышке увидел картину морской битвы. Трогая выпуклое изображение, он вспоминал Дубровского, и в ушах его гордым упреком звучали слова:

«Я же люблю это!»

И Борис, глядя на почерневшие стены училища, стиснув зубы, сказал так громко, что на него оглянулись:

— Нет, еще не все пропало!

ПИСЬМА КОСТИ. ГОСПИТАЛЬ. РАССТАВАНИЕ

Это письмо во время отсутствия Бориса принес начальник снабжения N-ского авиаотряда, куда поступил Костя. Конверт был сделан из газетной бумаги и скреплен тремя печатями из хлебного мякиша.

«Здорово, Борька! — так начиналось оно. — Врать не хочу: пока мне доверили только варить столярный клей. Варю я его из мездры, сухожилий и копыт. На этом клею мы чиним пробитые плоскости наших самолетов. И авиаторы мой клей хвалят.

Самолеты наши сборные, и про них я тебе сказать ничего не могу. После каждого боя мы из двух самолетов делаем один. У белополяков самолеты очень хорошие, фирмы «Таубе». Но про них я тоже ничего сказать не могу, потому что наши ребята подшибают их на большой высоте, и когда эти машины на земле оказываются, получается вроде винегрета. Таким образом, мы лишаемся возможности пополняться за счет противника.

Пулеметами Максима летчики вполне довольны, и, когда я сказал им, что один известный изобретатель, студент Ломоносовского московского института, желает им сочинить новую машину, они сказали, что это очень приятно, но лучше «максима» ничего выдумать нельзя.

Начальник нашего авиаотряда Евгений Никанорович рассердился на них и сказал: «Есть «максим», есть «гочкис», есть «браунинг» и «кольт», и у всего этого оружия свои достоинства и недостатки».

И велел тебе передать, что он очень на тебя надеется, и просил пока получше учиться.

Про Ивана Павлыча здесь многие слышали, но объяснить смысл последних его слов тоже не могут. Говорят, что, наверное, пулемет сдал в бою, поэтому он так и сказал.

Со своей стороны замечу: очень важно, чтобы пулемет имел большую зону обстрела, то есть стрелял в любую сторону, куда хочешь. Над этим мы, Борька, позже подумаем.

Остаюсь твой друг и приятель. А над клеем не смейся.

Будущий авиатор и ас Костя».

Все это время Борис был занят на субботниках по восстановлению поврежденного пожаром корпуса института. Студенты таскали на чердак стропила, настилали полы, делали рамы, вставляли окна.

Навыки, приобретенные в ремесленном училище, пригодились Борису.

Дни и ночи он пропадал на стройке, здесь спал и ел. И рабочие, присланные на помощь студентам, почтительно титуловали его «товарищем десятником».

Вернувшись как-то домой, он нашел на столе новое письмо от Кости. Написано оно было на странице, вырванной из какой-то книги, между печатных строк.

«Вчера, — писал Костя микроскопическими буквами, — наши ребята сбили, наконец, очень аккуратно машину фирмы «Фарман». На этой машине оборудована специальная высокая площадка, на которой установлен пулемет «гочкис». Благодаря этой башне наблюдатель имеет полную круговую зону обстрела. Но из-за этой же башни летчик лишен возможности делать фигуры высшего пилотажа. И поэтому его легко сшибить. Учти.

Помощник бортмеханика, известный вам ваш друг Костя».

После ремонта в институте снова начались занятия.

Нужно было наверстывать потерянное время, и Борис целиком отдался учебе.

Но пришло третье письмо. Начиналось оно сразу по-деловому:

«На моем самолете пулемет бьет через пропеллер благодаря особому механизму — синхронизатору. Выстрел происходит в тот момент, когда лопасть пропеллера проходит мимо дула пулемета. Правда, иногда механизм отказывает и от пропеллера остаются один щепки. Поставил пока на лопасти броневую защиту. Имеется у них один жучок. Летает он на «хевеланде» с 37-миллиметровой пушкой. Пушка у него, говорят, расположена в развале цилиндров мотора фирмы «Испано-Суиза». А ствол пушки вставлен в полый вал редуктора, на котором вращается пропеллер. Думаю этого жучка сшибить, и тогда все устройство опишу тебе подробнее. У него выстрелы происходят каждые три секунды. Вот я во время этого интервала и ударю. С приветом. Костя».

Взволнованный письмами Кости, Борис в тот же вечер уселся за чертежную доску с намерением одним махом вычертить схему необыкновенного пулемета. Но, измарав несколько листов ватмана, он убедился, что таким способом ничего путного сделать нельзя.

У Бориса возникли сразу две фантастические идеи: создать термический и химический пулеметы.

Вместо ударного механизма он предполагал вделать в замок нечто вроде паяльной лампы, пламя которой должно было пульсировать и своим прикосновением взрывать капсюль в патроне, после чего и происходил бы выстрел. Это был термический пулемет. Принцип химического пулемета заключался в следующем: вместо паяльной лампы с узким пламенем устанавливался пульверизатор, тонкой струей подающий особую жидкость, которая, попадая в бескапсюльное отверстие патрона, воспламеняла бы порох.

Находясь в состоянии величайшего возбуждения от своего замысла, Борис хотел немедленно сообщить Косте о своем открытии и не сделал этого только из одного опасения, как бы его письмо не попало в руки шпионов.

Как о величайшем секрете, он поведал Нефедову о своем изобретении, ожидая восхищения и похвал.

Нефедов спокойно выслушал, потом долго задавал различные вопросы, и, когда Борис не смог на них ответить, Нефедов серьезно сказал:

— Вот что, Скворцов, ты думай над этим, выйдет у тебя или не выйдет. Война — дело серьезное, и инструмент, которым на войне пользуются, должен действовать безотказно, иначе человек жизнью расплачивается. А твои горелки и брызгалки — дело ненадежное… Так вот…

Удрученный, Борис ушел от Нефедова.

Но разочарование, постигшее его, было полезным: оно заставило отнестись к работе серьезнее.

С жадностью Борис копался в библиотеках, выискивая в старых комплектах журналов снимки, заметки, содержащие описание авиационного оружия. И хотя все эти материалы относились ко времени империалистической войны, Борис почерпнул немало полезного.

Он научился по снимкам с почти неразличимыми контурами узнавать конструкции пулемета и, дополняя все это своим воображением, вычерчивал их схемы.

Пулемет «максим», действующий путем отдачи, пулемет «гочкис», действующий специальным поршнем, приводимым в движение газом, — все это идеи двигателя внутреннего сгорания. Это Борис уяснил для себя твердо. Задача такого двигателя сводилась к цели выбросить за минимум времени максимум металла.

Но все искания Бориса, направленные к тому, чтобы заставить этот двигатель работать более интенсивно, чем «максим» или «гочкис», не приводили ни к чему.

Совершенная простота технической идеи этих двух пулеметов подавляла Бориса. И он в отчаянии уже готов был полностью признаться в своем бессилии.

Однажды, когда Борис решил уничтожить все чертежи, сломать деревянные макеты пулеметов, наполнявшие его комнату, и в совершенном ожесточении признаться в своей полной бездарности, в эту тяжелую минуту, полную отчаяния и боли, в комнату постучали и сказали, что его кто-то спрашивает.

Борис вышел в кухню. В кухне стоял незнакомый военный. Назвавшись, он сказал, что выписался из госпиталя, и передал Борису записку.

Записка была от Кости. Костя просил навестить его.

В тот же день Борис пошел в госпиталь.

Костя сидел на койке, опираясь спиной на пухлую подушку. Костлявое лицо обтянуто синеватой кожей, шея, как у ощипанного цыпленка, тонкая, жалкая…

Борис с трудом узнал его.

Костя, слабо усмехнувшись, сказал:

— Это меня тот жук подшиб. Помнишь, я тебе писал о нем? Подавился мой «максим» на самом интересном месте. Тут он меня и… — Костя сделал выразительный жест.

Потом он громко спросил:

— А с машиной как у тебя?

Борис ничего не мог ответить.

— Ну, ладно, — успокоил его Костя, — поправлюсь — разберемся. Я сам сначала думал, что это раз-два — и готово.

Сиделка принесла на подносе в толстых фарфоровых чашках какао.

— Ты пей, — угощал с гордостью Костя, — мне оно надоело, я бы кваску выпил. — Наклонившись над тумбочкой, он вынул мешочек сахару и, протягивая его Борису, щедро просил: — Ты больше клади, не стесняйся! Подождав, пока Борис выпил всю чашку, Костя сказал:

— А знаешь, о чем Иван Павлыч хотел в своем последнем слове сказать? — И, притянув слабой рукой голову Бориса к себе, одними губами произнёс. — Нужна длинная очередь, чтобы, как пилой, шаркнуть по всей трассе. Понял? — и торжествующе откинулся на подушку.

Пришел врач. Он подошел к Косте и вежливо сказал:

— Товарищ командир, время для посещения кончилось.

Борис при слове «командир» восхищенно оглянулся на Костю.

— Ну, ладно, иди! — равнодушно согласился Костя. Но, задержав руку Бориса в своей, он тихо попросил: — Ты выйди, а потом вернись, как будто забыл чего-нибудь! — И, слабо улыбнувшись, добавил: — Я так обрадовался, что ты пришел, посиди еще!

С каждым новым посещением госпиталя, с каждым новым разговором с Костей в Борисе все больше росла и крепла уверенность, что дело, на которое толкал его Костя, огромно.

— Ведь ты пойми, — говорил ему Костя, горячо дыша в лицо, — война кончилась, но ты не думай — так вот теперь все хорошо и будет. Нет, братуша, не воюют только с тем, кого боятся, кто сильнее. А нам нужно быть самыми сильными, чтобы нам не мешали. Ты вот хочешь стратоплан для дипломного проекта избрать, а его как из «гочкиса» ахнут, твой стратоплан, — одни щепки полетят. «Чем лучше сад, тем воры злее», — знаешь поговорку? Так вот, послушай! — Костя лез под подушку и, достав тоненькую брошюрку, читал. Потом, показывая обложку, тихо и торжественно говорил: — Ленин. — И, словно оправдываясь, объяснял: — Если б я сам выдумал, то видишь?

Костя пользовался каждым случаем, чтобы рассказать Борису подробности воздушных схваток.

И всегда у Кости выходило так, что победу одерживал тот, на чьей стороне было техническое преимущество.

— Раз я раньше по тебе огонь открыл, и длиннее у меня очередь, и пробойная сила больше, значит, я тебя сшибить должен, — безапелляционно заявлял Костя. — Здесь закон математики, ничего не поделаешь.

— Ну а личная храбрость, ловкость? — возражал Борис.

— Это все психология, — раздражался Костя. — Дон Кихот тоже храбрый был, а насчет психологии, так я тебе просто скажу. Вильгельма Телля помнишь? Поставь его против меня с луком, так я хоть и мазилкой буду, а из винтовки с пятого выстрела ухлопаю, пускай он в тысячу раз меня и метче. Или возьмем Уэллса «Борьба миров»…

— Когда ты это все успел прочесть? — удивился Борис.

— Успел, — усмехнулся Костя. — В госпитале, ты что думаешь, только лекарства глотаем? Так вот представь, у нас завелись лучи, как у них, у марсиан, что бы мы тогда сделали?

Борис улыбнулся, вспоминая свои детские мечты.

— Мы бы, — продолжал горячо Костя, — все оружие со всего мира собрали, сложили в одну кучу и расплавили. После этого сказали бы людям мира: «При каком строе желаете жить: при коммунизме или капитализме?» Ну, те, понятно, что выбрали бы, а кто не захотел быть с нами — будьте любезны, либо работать, как все, либо на дикие острова, к обезьянам, для смеха, посмотрим, кто кого из них там эксплуатировать будет…

Потом Костя замолчал и после длинной паузы задумчиво проговорил:

— Конечно, у капиталистов свои техники есть — и неплохие. Насмотрелся я на их машины — зависть брала. Но только я так думаю: если у них там сто или тысяча изобретателей, то ведь наш рабочий класс больше капиталистов, мы можем выставить десять тысяч и сто тысяч изобретателей. Ведь это наше кровное дело — техника. Оружие нам, как никому, нужно. Значит, мы их в этом деле должны обязательно обставить! — И закончил своей любимой фразой: — Тут уж ничего не поделаешь, закон математики.

Увидев на лице Бориса выражение тоскливого отчаяния, он поспешил утешить:

— Только ты, Борис, не огорчайся. Максим знаешь сколько над своим пулеметом работал? — И торжествующе заявил: — Двадцать лет. А ты сколько?.. Всего ничего. Значит, нечего нос вешать. Мы с тобой еще по-марсиански ударим. Помни: за мной право первого выстрела.

Воодушевленный Борис, возвращаясь домой, снова ночи просиживал над чертежами, мастерил макеты, скитался по библиотекам в чаянии напасть на идею, которая явилась бы толчком, послужила бы основой нового, необыкновенного оружия.

За это время Борис так основательно ознакомился со всеми существующими или существовавшими типами авиационного вооружения, что мог по крохотному намеку определить все конструктивные особенности машины. Но этого было еще слишком мало.

Открытие порой возникает так же, как кристаллы в насыщенном растворе: нужен совсем небольшой толчок для этого.

СПИРАЛЬНАЯ ТУМАННОСТЬ

Борису удалось найти работу в Институте торфяной промышленности. Здесь ему приходилось конструировать торфоотсасывающие, размалывающие, похожие на землечерпалки и огромные мясорубки механизмы. Но, сидя в конструкторском бюро института, Борис очень часто, вместо того чтобы работать над заданиями, принимался снова и снова вычерчивать схемы пулемета.

В результате в получку у него высчитывали за испорченный ватман и на руках оставалась одна мелочь.

Но Борис не очень огорчался этим. Основы будущей машины, действующей по принципу двигателя внутреннего сгорания, все точнее вырисовывались в его воображении. Работа поглощала все время, а учеба также требовала настойчивых занятий. Чертежный промысел не давал должного дохода. Сидеть на шее у семьи было стыдно. Борис поступил на временную работу — стендистом на Сельскохозяйственную выставку.

Сопровождая посетителей по выставке во всякую погоду, Борис простудился и сильно заболел ревматизмом.

Борис сидел дома. Опухшие ноги, засунутые в валенки, нестерпимо ныли.

По крыше стучал дождь, за окнами качались обтрепанные ветви деревьев.

Однажды Борис купил журнал «Вестник воздушного флота». Листая его, он с разочарованием увидел, что почти весь номер посвящен Сельскохозяйственной выставке.

И только на последней страничке журнала Борис натолкнулся на короткую статью, касающуюся авиации.

Это была заметка об изобретении моторного автоматического авиационного пулемета голландским ученым профессором Фоккером.

Не силой отдачи, не силой порохового газа, а с помощью передаточного механизма, приспособленного к валу мотора самолета, осуществлялась перезарядка пулемета со скоростью, почти равной вращению вала мотора.

Этот автоматический пулемет давал до тысячи двухсот выстрелов в минуту. Имя Фоккера для Бориса Скворцова и раньше было связано с машинами, изящными, сильными, прекрасными, как парящие птицы.

Новое открытие ученого потрясло Бориса.

Он не знал, что ему делать. Он растерялся.

Что мог противопоставить он, Борис Скворцов, студент Ломоносовского института, неудачливый изобретатель, этой совершенной смертоносной машине, грозно перевернувшей все основы принципов автоматики оружия?

В ощущении внезапно возникшей беды, которую нужно скорее предотвратить, Борис с ожесточенной отрешенностью от всего в жизни погрузился в работу.

Бесчисленное количество конструкций вступало в бесчисленные комбинации. Но решение не находилось.

Надеяться на случайную удачу? Нет!

Борис понял, что выход из тупика, в который он зашёл в своих исканиях, мог быть только один: создать самостоятельную, новую, оригинальную теорию автоматики и с помощью ее решить поставленную задачу.

Нужно начинать все сначала, нужно искать первооснову законов движения.

В лаборатории гидравлических установок при Тимирязевской сельскохозяйственной академии Скворцову предложили взять работу по проектированию водяных турбин.

Работа была исключительно сложной и требовала напряжения всех сил, но Борис ни на минуту не переставал думать о своем пулемете.

Часто вместо турбинных лопастей перед глазами у него стояли детали иных механизмов, и, чтобы отделаться от этих навязчивых мыслей, Борис оставлял чертежную доску и шел в библиотеку.

Выбрав какую-нибудь книгу, он садился читать.

Как-то он вынул из шкафа объемистую книгу, посвященную вопросам мироздания, проблемам небесной механики. В этой, как ему казалось, отвлеченной области Борис хотел найти временный отдых от своих напряженных исканий.

«Движение воды в улитках турбины по спирали, движение туманностей по спирали, образование туманностей — все это явления одного и того же порядка».

Этими строками начиналась первая страница книги.

Крутящийся поток в турбине, гигантское космическое образование, в тысячи раз превосходящее по величине Солнечную систему, одинаково подчиняются общим законам механики!

Что же это?

Борис встал. Он схватил графин, налил в стакан воды, но не стал пить, а, подойдя к раковине, вылил воду себе на голову и снова бросился к книге.

«Движение по спирали есть самое простое и совершенное», — читал дальше Борис, еле дыша от волнения.

Он подошел к окну, толкнул раму. Окно раскрылось.

Ночь, полная звезд, стояла над Москвой.

Борис встал во весь рост на подоконник, ноги его дрожали. Потом он сел, свесив ноги наружу. Он ничего не хотел сейчас видеть, кроме раскрывшейся перед ним синей глубины. Голова горела, хотелось пить.

И вдруг Борис поднял руку и раздельно продиктовал в пустоту неба:

— Формулы движения спиральной туманности и воды в турбине объединить! Создать общую формулу поступательно-вращательного движения!

Он вскочил, встал на подоконник ногами.

Уборщица с веником замерла в дверях. Лицо ее было испуганно, словно она увидела привидение или самоубийцу.

Борис прыгнул в комнату и пробежал мимо уборщицы вниз по лестнице, стуча каблуками.

Уборщица вышла на площадку.

— Оглашенный! — крикнула она. — Кепку забыл!

Борис остановился, задумчиво посмотрел на уборщицу и серьезно сказал:

— Хорошо! Теперь я применю ее.

И, открыв дверь, выскочил на улицу.

ИЗОБРЕТАТЕЛЬ

Изобретать — это значит мечтать. Но мечтать так, чтобы расстояние от мечты до дела было самым кратчайшим.

Хирам Максим работал над своим пулеметом свыше двадцати лет.

С момента открытия Скворцовым формулы поступательно-вращательного движения, выведенной им из теории движения спиральных туманностей и примененной к автоматике скорострельного оружия, прошло почти три года.

Все детали механизмов машины были рассчитаны. Но главного — конструкции деталей в их взаимодействии — еще не было создано.

Линии чертежа невесомо и бесшумно ложатся на бумагу.

Но если б эти схемы со всеми бесчисленными вариантами облеклись в металл, дом и двор Скворцова были бы погребены под гигантской многотонной кучей стальных обломков.

Уравнение, ставшее принципом автоматики, железная формула его превратилась для Скворцова и в друга, и в тирана.

Сооружение, подчиняясь указанию цифр, складывалось в сухой и точный скелет механизма. Но стоило привести его в движение, как какая-нибудь крохотная косточка детали перемещалась — и все сооружение бесшумно и грозно рушилось.

Катастрофы следовали с жестокой закономерностью. И наступали они в тот момент, когда, казалось, труд достигал своего завершения.

Борьбу за создание пулемета Борис Скворцов вел в полном одиночестве. С глазу на глаз с чертежами.

Он не мог ни к кому обратиться за помощью или советом.

Его открытие уже не принадлежало ему. Оно стало государственной собственностью. Он отвечал перед страной за сохранность тайны, заключенной в формуле. Разглашенная формула уничтожала грозную силу оружия.

Мучительно медленно обрастала машина деталями. Уже некоторые соединения деталей действовали безукоризненно. Но это были только части механизма, до машины все еще было далеко.

Как-то он получил письмо от Кости из Средней Азии.

Костя работал в авиаотряде по борьбе с басмачами. Очень кратко он сообщал:

«Во время самумов мельчайшие частицы пыли реют в воздухе так высоко, что проникают в машину. Пыль прилипает к маслу, покрывающему детали пулемета, и превращается в густую мастику, которая тормозит работу пулемета, стирает его части, как наждаком. На земле температура достигает шестидесяти градусов. Масло испаряется или вытекает. Пулемет заедает после этого. Бывает, вылетая из сильной облачности, машина и вооружение покрываются обильной влагой. На большой высоте под действием низкой температуры пулемет обмерзает. Если покажется противник и пулемет откажет — конец. Учти».

Борис учитывал и это, снова меняя расчеты механизмов.

Наконец на исходе третьего года проект единственного в мире автоматического сверхскорострельного пулемета был готов.

Вычертив на кальке схемы в нескольких экземплярах, Скворцов отослал чертежи в учреждение, ведавшее военными изобретениями.

Но странно: чувство сожаления, чувство утраты от расставания с делом, ставшим таким родным и близким, приносившим столько горести и наслаждения трудом, — эти чувства сопровождали радость завершения работы.

Борис приступил к дипломному проекту в институте.

От жадности он взял себе одновременно две темы: проект гидросамолета и авиамотора.

Как хорошо было работать над этими проектами, читать богатейшую литературу, консультироваться с профессорами! Но та дисциплина, которая сковывала до сих пор Бориса в его работе над пулеметом, заставляла его иногда неожиданно замолкать полуслове при ответе профессору или во время занятий в лаборатории института. Он машинально забирал с собой черновики расчетов и тщательно уничтожал их, хотя в это было никакой нужды.

Студенты, подметив в Скворцове эту странность, частенько подсмеивались над ним.

О судьбе своего пулемета Скворцов не беспокоился. Он передал его государству, и государство само знает, как теперь поступить.

Он защитил оба проекта и получил звание инженера.

АВТОТЕЛЕГА

Этот мотор пел.

Он брал верхнее «ля» и тянул эту ноту до бесконечности, с непостижимой чистотой и силой.

Заграничный гастролер солировал на стенде Научного автомоторного института, изумляя окрестных жителей и восхищая конструкторов, толпившихся у стенда.

Окружная скорость концов лопастей пропеллера превышала скорость звука.

Лист бумаги, втянутый в сверкающий нимб, рассыпался тончайшей лапшой от стремительных секущих ударов лопастей.

Шедевр иностранной техники поступил на пробу к нам в ту пору, когда во дворе НАМИ копошился слабеньким мотором, чихая и кашляя, давясь горючим, первенец советского автостроения автомобиль НАМИ-1.

Старший научный сотрудник Анатолий Игнатьевич, прозванный в институте «Денди», спасая ладонью пробор на голове от потоков воздуха, нагнетаемого пропеллером, патетически сказал:

— Сокол, прилетевший в курятник. Не правда ли, братья азиаты? У меня лично такое ощущение.

Александр Микулин и Владимир Климов переглянулись. Это было очень обидно. Но равного этому авиамотора в Советской стране пока еще не было.

Микулин не выдержал. Он подошел к Анатолию Игнатьевичу и громко крикнул ему на ухо:

— Этого сокола мы заткнем за пояс, будьте уверены!

— Буду уверен, что нет, — огрызнулся Анатолий Игнатьевич и ушел с таким видом, словно превосходство фиатовского мотора над нашим было его личным превосходством.

Скворцов, поступив в Научный автомоторный институт конструктором, с горечью убедился, что далеко не один Анатолий Игнатьевич придерживается мнения, что соперничать с иностранной техникой бессмысленно, нужно взять самое простейшее и бесспорное у иностранцев и освоить. Но многие, прежде всего молодежь — Микулин, Климов и другие, — настаивали на использовании последних образцов иностранного моторостроения, но не для бездумного копирования их, а для того, чтобы извлечь лучшее из иностранного опыта и на этой основе создать оригинальный и более совершенный собственный советский мотор.

В одной из наших газет была напечатана большая статья, посвященная вопросу состояния автотранспорта в СССР. Основываясь на том, что Россия — страна отсталая, непривычная к технике, автор предлагал вместо современного автомобиля снабдить страну автотелегой.

Эта статья вызвала взрыв справедливого негодования.

— Мы должны ответить. Коллективно ответить! — кричал Скворцов, наклоняясь через стол к Анатолию Игнатьевичу.

Кто-то вскочил и стал стучать о пол табуреткой. Кто-то кричал:

— У вас у самого, Анатолий Игнатьевич, есть склонность экспериментировать по методу: что не от Европы, то от нечистого. Так ведь?

— Почему климовский мотор до сих пор не пошел в серию?

Анатолий Игнатьевич встал, лицо его осунулось и потемнело, нос вытянулся.

Он постучал вилкой по горлышку графина.

— Я вынужден, товарищи, — проговорил он хрипло, с усилием моргая веками, — я вынужден, товарищи… — И вдруг фистулой выкрикнул: — Я требую прекратить эти демагогические выходки против нашей прессы. — И, уронив стул, спотыкаясь, устремился к выходу.

Скворцов говорил собравшимся вокруг него встревоженным конструкторам:

— Мы им такую автотелегу покажем!..

— А вы попробуйте, отвезите ваше письмо с протестом в редакцию на НАМИ-1 — там вас похвалят, обрадуются, что так удачно и быстро реализовали идею автотелеги.

Скворцов оглянулся:

— Мы это письмо можем и на НАМИ-1 отвезти, а за ответом, увидите, на какой машине приедем.

На следующий день Анатолий Игнатьевич вызывал к себе всех конструкторов поочередно и, улыбаясь, просил забыть инцидент и даже разрешил молодежной группе приступить к разработке новой конструкции автомашины, с учетом всех достоинств выдающихся марок иностранных фирм.

Скворцов тоже включился в этот коллектив. Возбужденный, радостный, полный воодушевления, он возвращался домой.

Дома он нашел в своей комнате на столе пакет с сургучными печатями. Он вскрыл его дрожащими пальцами. На глянцевитой бумаге с внушительным титулом официального бланка значилось:

«Проект вашего пулемета не заслуживает внимания как фантастический».

…Появилось сообщение о перелете через Атлантический океан. Качества необыкновенной машины вызвали у всей молодежи института восхищение.

— Ну-с, молодые патриоты, что вы на это скажете? — с такими словами вместо приветствия вошел в чертежный зал Анатолий Игнатьевич и, усевшись на стул, положив ногу на ногу, покачивая сверкающим ботинком, вопросительно посмотрел на конструкторов. На этот раз возражать было действительно нечего.

Молчал Микулин. Он уныло разглядывал серое небо в просторном окне чертежного зала. Разве он знал, что спустя несколько лет на его, микулинских, моторах Чкалов и Громов совершат перелеты через Северный полюс в Америку, перелеты, которые потрясут весь мир… Климов, нагнувшись, завязывал шнурки ботинок.

— Нужны века, — торжественно и протяжно произнес Анатолий Игнатьевич, откидывая руку за спинку стула, — нужны века, чтобы воспитать в человеке эту изысканную культуру естественного проникновения в сложную технику современной машины. — Потрогав пальцем воротничок, он продолжал усталым голосом: — Там особая наследственность, передающаяся из поколения в поколение, здесь…

Скворцов, зло, исподлобья следивший за медлительными, плавными движениями Анатолия Игнатьевича, вдруг громко сказал:

— Здесь особая твердая уверенность, что перекрыть полет через океан удастся, несмотря на существование некоторых личностей, которые всеми силами стараются помешать этому.

Тишина.

Анатолий Игнатьевич поднялся, взял стул, поставил его перед собой и, облокотившись на его спинку, как на кафедру, раздельно проговорил:

— Я старый инженер, я знаю, что такое подлинная техника, я знаю, что такое техническое невежество, я борюсь с ним, а вы…

Анатолий Игнатьевич вышел из зала с трясущимися плечами.

Скворцов смотрел ему вслед растерянно и взволнованно.

Неужели он ошибся и оскорбил человека?

Дружба сблизила Скворцова с академиком Крыловым, одним из самых выдающихся математиков нашей страны.

Крылов консультировал в «Нефтесиндикате».

Как-то Скворцов прочел в газете о пожаре нефтехранилища. Потрясенный величиной бедствия, он стал исследовать причины возникновения пожаров нефтехранилищ. Пожары возникали потому, что в нефтехранилище накоплялись легковоспламеняющиеся испарения. Если заполнить свободное пространство цистерны каким-нибудь нейтральным газом, например азотом, то этот газ будет служить защитной оболочкой горючего. В нефтяную цистерну, заполненную инертным газом, можно бросить зажженную спичку — и она погаснет.

Крылов одобрил проект Скворцова и предложил ему работать по совместительству в Нефтяном институте.

Как приятно было заниматься в мирной тишине кабинета, как радостно было слышать одобрительные замечания Крылова, просматривавшего аналитические работы своего молодого ученика!

Уложенные в папки, эти работы стояли плотными рядами в книжных шкафах.

Но как трудно было осуществлять задуманное!

Разве перелет через океан не был новым жестоким напоминанием Скворцову о той грозящей опасности, которую несут в себе эти чужие мощные крылья? Пулемет Фоккера был таким же суровым напоминанием.

И вместо того чтобы снова идти к Крылову беседовать о новом проекте — проекте подводного крыла, придававшего кораблю парящую скорость корабля-птицы, волшебного полувоздушного фрегата, Скворцов пошел в Центральный Комитет партии, решив добиться там своего во что бы то ни стало.

СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР

— Партия говорит…

— Я знаю, что говорит партия, — сказал инспектор Комиссии партийного контроля. — Что вы хотите сказать?

— Это и есть то, о чем я хочу говорить, — с отчаянием огрызнулся Скворцов. — Партия говорит, что наша страна должна быть индустриальной. А армия — это не страна? Армия не должна быть индустриальной?

— Продолжайте!

— Мы должны бить техникой. Знаете, кто это сказал? К кому это относится?

— К вам.

— И к вам.

— К вам в первую очередь.

— А чем мы будем бить фоккеровские пулеметы?

Инспектор выдвинул ящик, вынул оттуда пакет и, положив его на стол, сказал:

— Думаю — вот этим.

Скворцов, опешив, смотрел на знакомые, потрескавшиеся сургучные печати.

— Машина заслуживает внимания. — Инспектор начал перечислять ее достоинства.

Скворцов с замирающим сердцем слушал: речь шла о его собственной машине.

— И такая машина будет? — спросил он шепотом.

— Такая машина будет. Подождите. Куда же вы?

Поднявшись из-за стола, инспектор остановил Скворцова у самой двери.

— Да ведь всё в порядке теперь! — радостно воскликнул Скворцов.

— Не совсем. Вы что же, не хотите закончить своей работы? Инспектор Комиссии партийного контроля усадил Скворцова в широкое кресло и рассказал историю, как проект пулемета был разыскан в архивах военного наркомата и принят для дальнейшей разработки.

Скворцов шел по Гоголевскому бульвару, прижимая руку к карману, где у него лежала путевка на один из оружейных заводов. Там он должен был сделать эталон своей машины.

Печальный Гоголь сидел в своем кресле, кутаясь в толстые складки бронзового плаща. Круглая луна беспечно катилась по зеленому небу.

А Скворцов все шел и шел мимо деревьев, роняющих листья горького осеннего цвета, мимо площадей, освещенных огнями, мимо домов с окнами, украшенными яркими цветами абажуров.

И он уже жалел, что выбрал кольцо «А», а не «Б», которое вдвое длиннее: можно было бы ходить хоть до утра и подробно обдумать все детали будущей работы.

ГОРОД ОРУЖЕЙНИКОВ

У этого города должна была бы быть такая эмблема: стальной щит, пересеченный полями из сверкающей эмали и выпуклой бронзы, по краям пистолеты, клинки и ружья; грозные острия штыков ограждают посреди зеленого поля чудесный сад, полный цветов и деревьев, изваянных из тончайших лепестков стали…

Ибо это один из наших древнейших городов, гордо несущий веками славу усердного оружейника своего народа.

До сих пор на улицах города можно видеть старинные, ноздреватые черного чугуна решетки вдоль безводных каналов. А когда-то каналы эти были наполнены шумной водой, приводившей в движение деревянные колеса, которые, в свою очередь, крутили станки, высверливающие в стальных болванках длинные отверстия — дула ружей.

Необыкновенные искусники оружейного ремесла живут здесь.

Они ведут свою родословную от древнейших мастеров, они соревнуются со сказочным искусством старинных оружейников и создают новое оружие, о котором складываются новые легенды.

Вот в этот-то город и приехал Скворцов работать над своим новым пулеметом.

Отдел опытных работ помещался в кирпичном приземистом флигеле, черные чугунные решетки толстой паутиной опутывали окна здания.

Сквозь глубокие, как крепостные амбразуры, ниши свет проникал внутрь узкими пучками.

Оружейники рассматривали чертежи Скворцова с насупленными, недовольными лицами. Эти люди хорошо умели скрывать свои чувства — они испытывали сейчас не оружие, а его творца.

— Ну как, товарищ, недельки за две сможете первый экземплярчик состряпать? — обратился к Скворцову какой-то высокий с колючими усами человек.

— Какое две недельки! Он за одну сделает… Товарищ молодой, энергичный! — поддержал его другой, которого все звали Фаддеичем, и непонятно было, фамилия это или прозвище по отчеству.

Потом Фаддеич умильно сказал:

— Собственно, остались одни пустяки. Только сделать! Но ведь это и без вас слесари могут.

Скворцов встал, молча подошел к столу, свернул чертеж, перевязал медленно обвел глазами конструкторов и произнес раздельно:

— Я приехал сюда, чтобы сделать машину. Год, два, десять — сейчас меня такая арифметика не интересует. Подсчитаем после, когда машина будет готова.

— А товарищ для нас подходящий, — заявил Фаддеич.

Высокий, худой, с колючими усами сдержанно заметил:

— С другим характером за такое дело браться нельзя.

Присутствовавший при этой сцене изобретатель, чьим именем было названо немало оружия, тут же предложил Скворцову перебраться к нему на квартиру.

Богатейшую коллекцию оружия имел Федор Васильевич. Поставив перед собой масленку, он нежным шепотом произносил:

— А вот мы вас сейчас свежим маслицем попотчуем! — и ласково протирал детали чистейшими тряпочками.

— Что муха? — говорил обидчиво Федор Васильевич, когда при нем упоминали о каком-нибудь снайпере. — Пускай муха капнет — мой Колька и в этот пункт попадет. У нашего у всего семейства зрак орлий.

У него был также какой-то необыкновенный шомпольный дробовик. Федор Васильевич рассказывал, что он по рассеянности забил однажды в дробовик тройной заряд. И когда выстрелил, то увидел, что ствол раздулся, почти как пузырь, и снова, мгновенно сжавшись, принял обычную форму. Вот из какой упругой стали был сделан этот ствол!

— Не верите? А что вы скажете на это?

В цехе с полукруглым сводчатым потолком, с чугунными плитами вместо пола старики в кожаных фартуках, с зелеными от льняного масла бородами и руками ударами молотка выпрямляли кривизну ствола — кривизну, которую можно было установить лишь с помощью самого сложного измерительного прибора. Разве не орлии глаза были у этих мастеров и не волшебны были их руки, когда они простым коловоротом, несколькими оборотами его, придавали патроннику те качества, которые потом оснащали оружие снайперскими свойствами, или, как принято у них говорить, свойствами гвардейского оружия?

Увидев это собственными глазами, человек готов был поверить и в дробовик, ствол которого раздувается, как пузырь, и снова принимает натуральную форму благодаря необыкновенной, фантастической своей упругости.

Целыми часами простаивал Скворцов за верстаками граверов и, как завороженный, любовался их сказочным мастерством.

На замках охотничьего ружья люди эти изображали эпизоды охоты, полные дивных подробностей. На крошечном пространстве стали разыгрывались здесь целые сцены: охотник, убивший дичь, хвастливо крутил усы; тончайшим брабшихтелем, инструментом, умещавшимся в лапках пинцета, вычерчивали мастера зримый лишь через стекло лупы каждый волосок этих усов. Но мало того — картинки получались цветными. У охотника был красный камзол, синяя шляпа, розовое перо. Серая борзая бежала по зеленой траве, и белый заяц скрывался в черных кустах, голубая река плыла вдали, а облака фарфорового цвета висели в лазури неба.

Эти краски добывались из стали. Сталь сама окрашивала себя. Металл при накаливании покрывается пленкой окиси, так называемыми побежалыми цветами. Цвета эти зависят от различной температуры накаливания. Выжимать огнем из стали краски — разве это не фантастика?

И часто в порыве восхищения Скворцов восклицал:

— Вы же настоящий художник, Фаддеич! О вас книги писать надо!

Фаддеич молча дул на стальную пластинку, потом говорил:

— Вот сын у меня — это художник по технической части. А я — так, людям для удовольствия! — И, осторожно повернувшись на своей высокой табуретке, замечал строго: — Нам не писанки теперь нужны, нам оружие строгое надо.

ЭТАЛОН

Может быть, в этот день следовало надеть новый костюм, какие-нибудь особенно красивые ботинки, пригласить духовой оркестр, с шумом раскупорить пузатую бутылку шампанского, послать приветственную телеграмму или хотя бы выспаться накануне как следует?

Ничего этого не было.

Накануне Скворцов не спал всю ночь. Уже на рассвете он стоял у дверей цеха и, ежась от пронизывающей сырости, ждал гудка.

Нет людей, более ревностных к своему труду, чем изобретатели. Нет людей, более нетерпеливых и беспокойных, чем изобретатели оружия.

Скворцов хотел все делать сам.

Он сам хотел вырезать все детали механизма из стали, доводить их до блеска на шлифовальных кругах, вымерять штангенциркулем, закалять в огне, первым выкупать в масле, первым собрать и, заложив ленту, нажав гашетку, первым услышать голос своего детища.

Мгновение, когда из стали была вырезана первая деталь будущего пулемета, — это неповторимое мгновение не было отмечено ничем.

Мастер Аниканов, не обращая внимания на изобретателя, заложив в станок кусок металла, искоса, через плечо, поглядывая на рабочий чертеж, включил ток; острый резец, облизывая болванку, выбросил первую голубоватую сияющую ленту.

За соседним станком примостился Скворцов. Он не покинул станок на время обеденного перерыва, и, когда гудок провозгласил окончание работы, Скворцов не мог оторваться от него. Уборщицы с сердитыми лицами возили возле его ног мокрыми тряпками, в цехе было безлюдно и темно, а Скворцов, склонившись над резцами, потеряв чувство времени и места, зачарованно следил, как видимые когда-то только мысленным взором очертания механизма приобретали форму, вес, твердость.

Каким-то обостренным чувством Скворцов научился различать малейший подозрительный скрежет металла, доносящийся именно с того станка, за которым изготовлялись детали его пулемета. И он бросался в противоположный конец цеха, чтобы узнать причину этого скрежета. Видя озабоченное лицо токаря, который обтачивал части его машины, Скворцов терзался подозрением, что у этого человека дома какие-нибудь неприятности и он не будет работать с нужной тщательностью. Скворцов настойчиво выспрашивал токаря о причине плохого настроения, готовый всем, чем можно, помочь ему.

А сколько было мук с металлом! С почти болезненной подозрительностью Скворцов относился к каждому винтику; соскабливая тончайшую стружку, бежал в лабораторию и там испытывал здоровье металла, его породистость, силу его и свойства.

В эти дни для Скворцова все сосредоточилось в машине. И когда в его присутствии говорили о чем-нибудь постороннем, не относящемся к работе, он смотрел на людей изумленными глазами, не в силах постичь смысл их слов.

— Так нельзя, Борис Гаврилович, — говорил механик Батов, — ты же совсем израсходуешься, береги силы!

— За меня не беспокойтесь, — коротко бросал Скворцов и мчался в кладовую добывать с бою лучшие резцы, которые кладовщик, скопидомничая, выдавал с неохотой.

И наконец все детали были изготовлены. Они лежали, новенькие, аккуратные, синевато поблескивая на чистом ложе верстака.

Механик Батов и Скворцов приступили к сборке.

Сборка происходила в тишине, в той многозначительной тишине, которая бывает лишь в операционной.

Сухощавая, стройная машина стояла на станке.

Бережно и торжественно машину отнесли в тир. Скворцов встал перед ней на колени и вдернул ленту. Потом, взявшись за ручки, оглянулся на своих товарищей. Те молча кивнули головами. Скворцов нажал спуск.

Прозвучал одинокий выстрел — и все. Больше ни единого выстрела, хотя изобретатель изо всей силы вжимал палец в холодное железо спуска.

Пулемет молчал.

Скворцов поднялся с колен, движением руки стряхнул пыль с брюк и тоскливо и виновато посмотрел на Батова.

Батов, спокойно выдерживая этот взгляд, сказал просто:

— Что-то не так подогнали, нужно посмотреть.

И пулемет, снова расчлененный, лежал на досках грудой мертвой стали.

И снова расчеты, и снова цех. И снова новые и новые груды деталей…

Началась весна. Ветер, прилетавший из-за леса, приносил теплые и терпкие запахи. Снег бурно таял.

Подпочвенная вода проникла сквозь стены старого подземного тира и затопила его. Новый роскошный тир, сияющий бетонным цоколем, еще не был готов.

Скворцов вместе с механиком сколотил из досок плот и на этом плоту, плавающем в черных водах подземного тира, установил свой пулемет. В тире должны были проходить длительные испытания эталона.

С первых же выстрелов в тире разлетелись от детонации лампочки, с хлюпаньем попадали в воду осколки стекла. Заплесневевший потолок находился так близко над головами людей, что им приходилось передвигаться на своем хлипком плоту в полусогнутом состоянии.

В густой темноте, непроницаемо черной, словно заключенные в гигантский слиток угля, Скворцов и механик ощупью заряжали машину. Холодная, скользкая сырость пронизывала насквозь. Зябнущие руки отогревали в перерывы о горячий ствол пулемета.

Пулемет работал так.

При медленном темпе из его ствола вылетало пульсирующее красное пламя. Темп ускорялся, и из ствола, как из дула паяльной лампы, вырастал почти неподвижный голубой усеченный конус фосфорического цвета.

Пулемет ревел на одной ноте; этот звук не был похож ни на какой другой; такой звук мог издавать только гигантский мотор, работающий на сверхскоростных оборотах, но не огнестрельное оружие.

Но пулемет неожиданно давился и смолкал то посредине, то в начале или в конце очередей, так и не дожевав ленту.

Зажигали свечу, разбирали машину, тщательно запоминали, в каком положении заело детали механизма.

Удушливый угар горячим дурманом проникал в легкие, и голову начинало сводить судорожной болью. От холодной сырости ломило суставы. Тяжелые капли мерно падали с потолка в черную воду, и казалось — это отсчитывало секунды само неумолимое время.

Как прошло лето, Скворцов не заметил. Даже в жару он ходил в валенках: очень болели от ревматизма ноги. Климат в затопленном, старом тире не менялся. С каждым новым днем в машине обнаруживалось все меньше недостатков, и тем придирчивее, тем основательнее и дольше продолжались ее испытания.

Перебрались в новый тир — теплый, просторный, с отличной вентиляцией, оборудованный всевозможной измерительной аппаратурой. Здесь уже можно было не надевать полушубка и шапки, и для Скворцова началась весна, хотя на улице была уже осень.

Горячее, еще не остывшее солнце висело над лесом, окрашенным в яркие горячие осенние цвета.

В один из выходных дней Николай, сын Федора Васильевича, пригласил Скворцова прогуляться с ним за город.

Скворцов вначале и слышать не хотел. Худой, с провалившимися глазами, с темными, въевшимися в кожу пятнами от пороховой копоти, он не мог похвастаться свежестью своего вида.

Истратить целый день на глупую прогулку — нет, никогда!

Николай, унаследовавший от своего отца горячий талант изобретателя, понимая неистовую душу оружейников, пустился на хитрость:

— Да я тебя, Борис, в часть хочу сводить. Тут от нас недалеко. Зайдем на полигон, с людьми поговорим.

И Скворцов согласился.

За городом было чудесно.

Борис как будто все увидел впервые: глядя на соседний лесок, он даже заметил, как молодые деревца вежливо раскланялись с пролетевшим мимо ветром, а холодные, как лягушки, лужи — не любят ветра, они любят тень и тишину — поморщились, когда пролетел ветер.

Увидев, что Скворцов улыбается, Николай спросил удивленно:

— Ты что?

— Так, — ответил Борис, — хорошо очень!

Через час они прошли в расположение части. Николая все здесь отлично знали и встретили радушно.

На полигоне постреляли в цель из винтовок, но красноармейцы из снайперской команды оказались куда искуснее.

Тогда Николай обидчиво предложил:

— Вы из пулемета в фитиль зажженной свечи попасть сможете?

Красноармейцы заинтересовались, добыли огарок, зажгли его и поставили в пустой будке, чтобы пламя не задул ветер, а дверь оставили открытой.

Стали стрелять. Конечно, никому не удалось попасть в пламя свечи и загасить его. Нашлись искусники, которые перебивали самую свечу. Но этого Николай засчитывать не хотел, утверждая, что нужно именно погасить свечу. И когда все стали говорить, что это невозможно сделать из пулемета с одного выстрела, Николай присел к машине и стал тщательно целиться. Скворцов увидел, что Николай незаметно вытащил из кармана патрон, принесенный из дому, и вогнал его в ленту пулемета. Скворцов недоумевал: зачем это ему нужно?

Грянул выстрел, пламя свечи, срезанное вихрем, погасло.

Все с восторгом окружили Николая, прося повторить номер. Но Николай, снисходительно улыбаясь, говорил:

— Хватит, хорошенького понемножку. Вот научитесь стрелять сначала, как мы, оружейники, а после снайперами называйтесь!

Николай уходил с полигона, как главнокомандующий уходит с парада, сопровождаемый свитой почтительных адъютантов.

Возвращались обратно ночью. Белая расплющенная луна торчала в небе. Листья на деревьях висели, как черные тряпочки, туман заполнил овраги.

Скворцов сказал:

— А я не знал, что ты так хорошо стреляешь.

Николай остановился, посмотрел на него и расхохотался.

— Хорошо? — переспросил он. — Да я боялся, что в дверь не попаду, а мне бы только в дверь попасть.

Вынув из кармана патрон, он протянул его Скворцову и объяснил:

— Видишь, пуля наискось просверлена. Воздух в канальце попадает, и такое завихрение образуется, что не только свеча, а целый костер погаснет, если на метр от него такая пуля пролетит.

Через неделю Скворцов с Николаем снова побывали в части. Придя на полигон, они увидели, что на месте будки лежит куча щепок. Очевидно, снайперы не могли примириться с преимуществом штатских, хотя бы и оружейников, и, продолжая опыты со свечой, разбили будку.

На этом прогулки кончились. Обильные снега засыпали город, началась стужа, метели, зато в новом тире было тепло, уютно, и работалось здесь необыкновенно хорошо.

СЛУЧАЙ НА ПОЛИГОНЕ

Всю зиму пулемет Скворцова стучал в новом тире. Каждое утро на рассвете уборщица сгребала в кучу гору стреляных теплых гильз и складывала их в ящик. А Скворцов с механиком шли в цех, где «дожимали» отдельные детали механизма.

Пулемет мужал и креп в своей беспрерывной огневой тяжелой работе.

Федор Васильевич частенько наведывался в тир, справляясь о «темпике». Он подолгу сидел, прислушиваясь к грозному реву машины. И однажды, когда машина работала особенно хорошо, а ключ от отделения блиндажа, где стоял темпомер, находился у механика, Федор Васильевич, не выдержав, снял пиджак. Он просунул свое тело в узкое отверстие амбразуры, исчез в нем. Через несколько секунд его голос, придавленный тяжестью броневых стен, прозвучал глухо, словно из подземелья:

— Борис Гаврилович, или темпомер врет, или твой пулемет. Но это же не темп, это сплошной посыл какой-то. Я даже не понимаю!

Взволнованный, он не мог выбраться обратно из блиндажа и только совал свою руку в амбразуру, чтобы поздравить Скворцова с победой.

И снова наступила весна.

Пулемет решено было испытать на открытом полигоне.

Батов вызвался отобрать капсюли для будущих испытаний, чтобы ни одной заминки не могло случиться из-за патронов. Это была изнурительная работа. Крошечные, как плоские чечевичные зерна, капсюли нужно было осмотреть, отсортировать и отобрать из них несколько тысяч штук.

Через два дня Батов пришел в тир с опухшими, красными веками и темными пятнами под глазами. Но выражение лица его было счастливым: в зеленой глянцевитой коробке лежали отборные медные зерна.

Полигон уже успел покрыться свежей зеленью, яркой и удивительно нежной. Желтые цветы одуванчиков на круглых стеблях покачивались под тяжестью шмелей. Небо было прозрачное, как озеро.

На огромных толстых столбах из вековых стволов деревьев лежал навес полигона, поддерживая толстую земляную насыпь.

Белые мишеньки, прижатые к щитам, казались с дистанции по своей величине не более листка бумаги, вырванной из блокнота.

Оружейники расположились на краю рва и вели отвлеченные разговоры, не имевшие никакого отношения к предстоящим испытаниям. Они даже не смотрели на стоящий на костлявых сошках пулемет.

Это особое безразличие почиталось правилом хорошего тона: нельзя было волновать и без того взволнованного конструктора.

Федор Васильевич нюхал желтый одуванчик, пахнущий медом. Фаддеич рассказывал про свой дробовичок, которым он снял как-то с лету сразу трех уток и ни в одной из них не нашел дроби. «Насквозь бьет, вот это ружьецо!» — говорил он, обводя всех восхищенными глазами.

Николай лежал на спине и глядел в небо.

Представитель Наркомата обороны и Батов разговаривали об урожае, словно они всю жизнь были колхозниками и урожай для них сейчас — самое главное.

Скворцов возился у пулемета. Руки у него дрожали. Пытаясь победить эту дрожь, он старался все делать медленно и аккуратно.

Где-то далеко в лесу кричала кукушка.

Скворцов взялся за ручку пулемета, обвел глазами зеленое пространство полигона, посмотрел в сторону насыпи, где расположились оружейники, вздохнул, как вздыхает человек, стоящий на вершине обрыва, готовясь прыгнуть в неизведанную пучину, и нажал спуск.

Стонущий рев машины, протяжный, переходящий в сплошную, не существующую в музыкальной азбуке ноту, пронзил и заполнил собой все пространство.

Все вскочили и замерли, устремив глаза к щитам, к мишеням.

И вдруг вся гигантская насыпь, лежавшая на настиле, поддерживаемом толстыми бревнами, дрогнула и рухнула, погребая под собой мишени, с хрустом сокрушая щиты.

Когда пыль осела, оружейники подошли к месту, где раньше находился настил. Столбы, поддерживавшие его, были перерезаны пополам, подобно тому как перерезает механическая пила стволы многовековых деревьев.

Скворцов вытирал с лица пот и виновато улыбался.

Торжественно и молчаливо озабоченные члены комиссии возвращались с полигона на завод.

Вечером Скворцова спросил директор завода:

— Это вы сломали настил?

— Я, — застенчиво согласился Скворцов.

— Молодец! — сказал директор и протянул ему руку, но, быстро отдернув ее, сказал: — Но все-таки это безобразие! — И тут же с гордостью заявил: — На моем заводе слабосильных машин не делают, в этом я могу вас заверить! — Он открыл стол и вынул оттуда разрешение на запуск эталона в серию.

Директор несколько раз прошел по кабинету, потом остановился и задумчиво сказал:

— В Центральном Комитете уже знают о вашем пулемете.

Сердце Скворцова сжалось. И почему это так бывает: когда человек ощущает себя безмерно счастливым, в это мгновение ему не хватает для дыхания даже всего неба?

Скворцов опустился на стул.

Директор отвернулся и стал смотреть в окно, хотя там не было ничего интересного, кроме ночи, блещущей звездами.

ЗАКОН БОЛЬШИХ ЧИСЕЛ

При серийном производстве пулемет Скворцова стал вести себя в точном соответствии с законом больших чисел.

Выдающиеся достоинства машины обернулись грозным бедствием для ее механизма.

Машина, казалось, уничтожала самое себя бешеной энергией темпа, заключенного в ее конструкции. Части деталей ломались вдребезги, не в силах выдержать сверхъестественного напряжения.

С каждой новой машиной темповые достоинства пулемета сказывались со все возрастающей силой, с каждой новой машиной эти скорости нащупывали новые и новые слабые точки в механизме и крушили их с жестокой беспощадностью.

Скворцов вступил в единоборство с собственным детищем.

Теперь он имел дело не с эталоном, а с целой армией порожденных им машин, грозно и озлобленно вступивших в последнюю борьбу со своим творцом.

Его пулеметы, нетерпеливо глотая, давясь от жадности, рвали матерчатую ленту обычного пулемета.

Скворцов сконструировал цепную металлическую ленту, которая могла полностью насытить прожорливую машину.

Но машина, как заколдованная, каждый раз останавливалась на сто десятом выстреле.

Снова бессонные ночи в тире; и вот выяснилось, что у капризного больного повышается температура — от нагревания ствол его расширяется и ровно после сто десятого выстрела вытянувшийся ствол заклинивает затвор. Новое крепление ствола — и все в порядке. Нужно не забывать, что температура газа в стволе достигает 2500 градусов.

И вдруг снова загадочное число — и одна из пружин каждый раз при этом числе выстрелов ломается.

Скворцов перепробовал все. Он делал пружины, похожие на свитки буферных пружин; он использовал берилловую бронзу квадратного профиля; он выпрашивал у Федора Васильевича разрешение соскоблить, тончайшие стружки из пружин многочисленной коллекции его оружия; обжигая руки кислотами, он просиживал до рассвета в лаборатории, но решение не находилось.

Машина по-прежнему выбрасывала горячие осколки пружины и замолкала. Немота машины в холодном каземате тира, бессонные ночи поисков приводили Скворцова в отчаяние.

И как-то после длительных безрезультатных испытаний Скворцов заснул в тире у еще теплого пулемета.

Ему приснился сон, очень далекий, пришедший из детства. Ему приснился велосипед. Он шел рядом с велосипедом, он ощущал дуновение переливающихся спиц и заносил ногу, чтобы сесть на седло, и пружины…

Борис проснулся. В тире было холодно, свет выключен экономным сторожем; угольная, непроницаемая тьма заполнила длинные своды туннеля тира. И он увидел… да, увидел! — эти пружины велосипедного седла, увидел так, словно они висели в воздухе, они трепетали, содрогаясь, и были свиты из стальных волокон.

Он вскочил и стал стучать ногами в дверь.

Пробежав мимо сторожа, бросился в цех. И, найдя своего механика, заикаясь от возбуждения, Скворцов подробно описал, какой должна быть пружина.

Пружина, свитая из пучка стеблей проволоки, оказалась живучей и сильной, и никогда больше пулемету не удавалось сломать ее.

Но истребляющая энергия машины с каждым новым приростом своей мощи отыскивала новые слабые места.

На этот раз слабым местом оказался ударник. Ударники ломались, как спички. Металлические шпеньки, выточенные из стали самых высших марок, ломались, не выдерживая напряжения, как будто они были сделаны из дерева.

На этой крохотной и очень простой детали машина решила дать еще один жестокий бой своему творцу.

Яростную удаль разрушения не удавалось смирить ничем. Самые настойчивые поиски, самые оригинальные решения не приводили ни к чему.

Крохотный шпенек — копейка ему цена — вырос в гигантскую проблему, могущую разрушить весь труд, обратить замысел автора против него самого или заставить его снизить темп, то есть сдаться, или… И вот это «или» и не находилось.

Шли пустые дни.

Приходить на завод, видеть внимательно ждущие лица товарищей, выслушивать соболезнующие советы…

Скворцов находился в состоянии глубокого душевного уныния. В одно из воскресений, когда завод и лаборатория были закрыты, он скитался по городу, угнетенный одной-единственной мыслью.

Он выбрался за город и шагал по проселочной дороге неведомо куда. Большой пятитонный грузовик промчался мимо него, обдав грязью. Но вот грузовик неожиданно остановился перед хилым деревянным мостом. Шофер, высунувшись из кабины, недоверчиво разглядывал дощатый настил. Скворцов решил выждать, пока грузовик переедет через мост. Очень медленно машина стала вползать на мост, доски настила со стоном гнулись под толстыми колесами, но машина все упорнее продолжала свой путь и наконец выкатилась на дорогу. Освобожденный от тяжести грузовика настил выпрямился, и с моста посыпались в воду подброшенные комья грязи.

Скворцов несколько минут стоял, глядя на мост, потом резко повернулся и пошел обратно, и чем дальше шел, тем быстрее, в городе он уже не шел, а бежал к заводу, не обращая внимания на удивленных прохожих.

Был выходной день, завод не работал. С трудом ему удалось упросить охрану пропустить его.

В темном цехе, ремонтируя станок, копошился старик механик. Как к своему спасителю Скворцов бросился к нему. Волнуясь, он рассказал старику об эпизоде с грузовиком и как пришла ему мысль придать ударнику эластичность, подобную той, что присуща настилу досок моста, — тогда за счет этого механического резерва ударник сможет выдерживать нужную нагрузку.

Ток был выключен. Поочередно дергая руками за ремень привода, они крутили станок и фрезеровали на нем новый ударник. Шесть часов. Шесть изнурительных часов заняла эта работа.

Потом вдвоем со стариком они пошли в тир и приделали к пулемету новый ударник. И пустили пулемет на полную мощь огня. Ленту за лентой пожирала машина, ни на мгновение не останавливаясь. К утру возле машины выросла огромная теплая куча стреляных гильз. В увлечении своем и молодой ученый, и старый оружейник не знали меры.

Они испытывали в эти часы подлинное вдохновение. А вдохновение и счастье — разве это не одно и то же?

Огромное весовое количество металла, выходящее из ствола пулемета с безумной скоростью, с немыслимой температурой и под большим давлением, стирало стенки канала так, словно он каждый раз подвергался действию закаленного, алмазно-твердого сверла.

Но Скворцов и здесь быстро нашел решение. Его давно занимала проблема хромирования металлов. И он решил хромировать каналы стволов в своих машинах.

Сверхтвердая пленка металла предохраняла стволы от изнашивания, от ржавчины и быстрого окисления. И если в ствол пулемета Скворцова посмотреть, как в подзорную трубу, вы увидите канал, сверкающий каким-то необычайным светом, в котором каждая пылинка на стенке видна, как бактерия под микроскопом.

Это была еще одна победа.

И машина, приобретая с каждым разом все новые качества, становилась еще могущественнее, еще сильнее.

Но Скворцов, памятуя коварные свойства закона больших чисел, теперь сам предусмотрительно выискивал слабые места машины, чтобы закон этот не мог больше властвовать над его пулеметом, а пулемет в своей конструкции сам сделался бы законодателем новой теории автоматики скорострельности.

Так и случилось.

ЧКАЛОВ

Снег, сухой и колючий, как песок, вихрясь, мчался по бесконечному полю.

Ветер дул не переставая, пронизывая насквозь стужей. Казалось, что ты стоишь, погрузившись по горло в ледяную воду, движимую бешеным течением.

Красный самолет, с коротким туловищем и сильными, по-птичьи изогнутыми крыльями, стоял посреди поля, покачиваясь, словно переминаясь с ноги на ногу: это ветер толкал его.

Проваливаясь по пояс в снег, люди снаряжали машину к полету.

Мотор работал со стонущим ревом. Растворившись прозрачным нимбом, пропеллер нагнетал шквалистый воздушный поток; снег позади машины, подхваченный этим потоком, крутящимся смерчем уходил в степь и там опадал пылью.

На крыле машины, вцепившись в распорки, стоял Скворцов. Шла последняя проверка работы синхронизатора.

Грохочущий ураган ледяного пламенного воздуха хлестал твердыми струями. Тело уже не болело от этих ударов, оно оцепенело и стало пустым, и нужно было собрать все усилия воли, чтобы сделать самые простые движения. И когда последняя регулировка была закончена, Скворцов не спрыгнул с крыла, а просто свалился вниз.

Подошедший механик озабоченно зачерпнул горсть снега и стал оттирать им лицо Скворцова. Потом он вскарабкался на крыло и начал заряжать пулеметы. Но скрюченные холодом руки плохо слушались.

Раздался короткий одинокий выстрел, и пуля, оставляя в воздухе длинную ленту дыма, промчалась в поле.

Механик с бледным лицом спустился на землю и стал дуть на посиневшие пальцы, зажав под мышкой меховые рукавицы и виновато улыбаясь.

Дверца кабины открылась, показалась коренастая фигура летчика. Он быстро шагнул на крыло, нагнулся над люком и зарядил пулеметы. Сбросив газ, крикнул:

— Замерзли, сиротки?

— Замерзли, товарищ Чкалов, сил нет! — лязгая зубами, ответил механик.

— Борис Гаврилович, а вы бы в будку пошли, отогрелись, пока я кувыркаться буду.

— В будку? — усмехнулся Скворцов. — Ну нет, этого дня я, Валерий Павлович, очень долго ждал. Какая тут может быть будка!

Чкалов, пожав плечами, наклонился над приборами, поднял руку, дал газ. И машина, покачиваясь на сугробах, покатилась вперед, оставляя на снегу широкий след от своих лыж.

По этим следам пошли за машиной и люди, но идти им долго не пришлось: машина, все сильнее набирая скорость, вдруг перестав подпрыгивать, оторвалась от земли и круто вонзилась в небо.

Пулемет Скворцова сдавал последний государственный экзамен в воздухе. И Чкалов, непреклонный в своих жестких и высоких требованиях к машине, испытывал его.

Но этот день испытаний пришел не сразу.

Могущественная энергия, заключенная в пулемете, прежде так изматывавшая его самого, теперь грозила разрушением самолету.

Сила отдачи могла оторвать у самолета крылья, разбить вдребезги центроплан. Нужно было победить эту силу. И таким победителем явилось сложное амортизационное устройство, это оно гасило бешеные удары отдачи.

Было еще много работ, связанных с установкой пулемета на машину. Об этих работах, хотя и интересных, как говорят оружейники, «лучше всего помолчать».

Скворцову надоело брести в снегу, словно в сухом и зыбком болоте. Он сел и, подняв голову, стал смотреть вверх, где под сводом неба билась и кувыркалась машина», оснащенная его пулеметами.

Это был Чкалов. Блистательный каскад эволюций сменялся гневным рокотом мотора, когда летчик тряс машину и с жестокой силой бил ее о воздух. Пулеметные ленты, уложенные в ящиках спиралями, питательные рукава, сами пулеметы в эти мгновения испытывали на себе то, что испытывал бы любой предмет, попавшийся в лавину» несущуюся с грохотом со склона горы.

Это продолжалось бесконечно. И вдруг самолет, сделав крутой боевой разворот, на бреющем полете устремился к кромке леса, и от машины протянулись по воздуху зеленые, синие и розовые дымящиеся тропы трассирующих пуль. Чудовищно длинная очередь заглушила своим протяжным трепетным ревом рокот мотора. И еще не смолкло эхо грозного рева, как машина снова бросилась в небо и снова начала метаться, как бы оплетая самое себя петлями и бантами. Разгоняясь на полном газу, она ударялась изо всех сил о толщу твердого воздуха. Падала вниз спиной, как падает пловец, и только у самой поверхности земли, скользяще нырнув, снова вспархивала вверх и там вступала в рукопашную борьбу с незримой своей тенью.

И снова боевой разворот — и снова по направлению кромки леса протягивались цветные струи чудовищно длинных очередей огня.

И так это продолжалось очень долго, но ни разу, приближаясь к темнеющей кромке леса, машина не возвращалась оттуда, не выстлав воздух шелковыми лентами дымящихся трассирующих пуль.

Круглое солнечное пламя уже гасло за краем снежного поля. Небо потемнело и стало пятнистым от розовых облаков.

Сделав последний разворот, машина, как с крутой стеклянной горы, скатилась на поле аэродрома. Люди, ковыляя по снегу, бежали к ней.

Чкалов вышел из кабины. Движением плеч сбросил парашют, шагнул к Скворцову, взял его холодную руку своей рукой, широкой и теплой, и негромко сказал:

— Спасибо!

— За что? Это тебе спасибо, Валерий Павлович!

Чкалов положил тяжелую свою руку на плечо Скворцову и, идя с ним рядом, произнес с волнением:

— С твоими машинками мы теперь полные хозяева неба. Сквозь такую завесу огня ни одна машина не прорвется.

— А ты прорвешься? — спросил Скворцов.

— Я — другое дело! — гордо ответил Чкалов. Потом, спохватившись, добавил: — Ты счастливый, изобретатель! Открыватель! Народ тебя помнить будет.

— А ты не изобретатель?

— Я? — Чкалов серьезно, задумчиво посмотрел в небо, потом, подняв руку, показывая вверх, спросил: — Вот был я там — кое-что делал. А где след? Видишь — пусто, хотя бы пылинка осталась…

Медленно зажигались звезды. Ветер стих, и снег блестел, словно эмалированный.

В теплой будке, где собрались члены приемочной комиссии, Чкалов, отбрасывая падающую на лоб прядь волос, широко расставив локти, подписывал акты испытания.

Всю дорогу, пока ехали с аэродрома обратно в Москву, Чкалов молчал, и только когда уже появились огни города, похожие на гигантское созвездие, Валерий Павлович, притянув Скворцова к себе, прошептал:

— Борис Гаврилович! А ведь я тоже кое-что надумал!

Но что он надумал, сказать ему сейчас не удалось, так как машина уже остановилась у подъезда его дома.

ИСПЫТАТЕЛЬ

Всю неделю бушевал буран.

Семь дней бешеный белый ветер со свистом и гиканьем гонял по степи тучи. В сумеречном воздухе крутились клочья снежного пуха и перьев. И только твердые сосны в защитном одеянии, выстроившись повзводно у опушки березового леса, охраняли березки от бешеных ударов вьюги. Даже самые сильные толчки вьюги не могли нарушить сплоченного соснового строя, и, чуть покачнувшись, сосны тонко, насмешливо звенели. Наконец ветер занемог и обессилел; ворча, он зарылся в сугробы.

Пришел другой ветер — ветер юга.

И началась оттепель. Дороги и тропинки в лесу потемнели и набухли. А мокрый снег уже не был косматым и пышным — он лежал тощим пластом и таял.

Вокруг деревьев обнажилась земля, и деревья стояли, как в чашах, — мокрые, продрогшие.

Но внезапно тихо вновь прокралась стужа.

Снег окаменел, вода окаменела, и все стало неподвижным, стеклянным, хрупким, безмолвным.

На гладком льду реки появились перистые кустики кристаллов — они назывались «корабликами». А березки, обледеневшие, походили на хрустальные люстры.

Ставший сухим воздух прозрачно и широко распахнул небо. Стояла тишина, сверкающая, необыкновенная.

И вдруг с тихим шелестом спустилась нежная снежинка, за ней другая, третья.

В чистоте, в свежести рождались они. И земля сделалась красивой, мохнатой и пышной.

Весь полигон был занесен этим снегом, и снег под лучами утреннего холодного солнца переливался самоцветами.

На линии огня была протоптана в хрустящем, как яичная скорлупа, снегу узкая тропинка. На тропинке выстроились десятки машин с синими узкими стволами.

Ни одна из этих машин не походила на другую. Каждая имела свои отличительные качества и свойства. И сегодня им предстояло после продолжительного огневого единоборства или стать оружием, или, сложив свои кости в ящики, уйти снова в опытные цеха конструкторских бюро.

Скворцов с механиком стоял возле своего пулемета.

Привычное чувство волнения и беспокойства было сегодня каким-то особенно острым. И хотя эта новая его машина являлась лучшей из всего уже многочисленного поколения пулеметов Скворцова, сегодня ей предстояла новая ответственная дуэль.

Дерзкое и пытливое племя советских оружейников выставило сегодня на арену только победителей, только — если так можно выразиться — чемпионов мира.

На утоптанной снежной тропинке стояла стальная когорта лучших из лучших.

Фарфоровая, хрупкая тишина лежала на поле.

Снег цвета неба и небо цвета снега создавали такую широту и необъятность земного простора, что у человека захватывало дыхание и кружилась голова.

Испытания машины начались с правого фланга.

Пулеметы ревели, и вдоль поля вытягивались узкие ленты трассирующих огненных троп. Снег был исчерчен полосами.

Каждая машина имела свой собственный тембр голоса, но все эти голоса были протяжны, могущественны, и ни один из них, бесконечно вытягивая излюбленную ноту, ни разу не дрогнул на ней.

Все ближе и ближе подходили люди к левому флангу, где находился Скворцов со своим пулеметом.

Вот уже последняя машина, задрав высоко в небо узкое свое горло, с ликующим ревом выписывала в облаках дымные разноцветные вензеля.

Скворцов присел к своему пулемету.

Машина ревела, выстилая в воздухе узкие струи трассирующих троп огня.

Снова и снова она с чудовищной силой вонзала в пространство яростный клинок огня.

И только когда в небе стали вспыхивать звезды, а снег сделался совсем синим и сосны, стоявшие навытяжку, превратились в сплошную стену с зазубренными высокими башнями, испытания закончились.

Новая машина Скворцова была принята на вооружение.

Прошло немало лет.

На столе, освещенном мягким зеленым светом, лежал тяжелый кусок брони. Посредине стальной плиты имелась круглая вдавленная пробоина; с обратной стороны этого отверстия металл выпер рваными лохмотьями.

Какая сила могла пронзить этот металл, о который гнулись самые сверхпрочные сверла?

И почему Борис Гаврилович Скворцов, изобретатель сверхскорострельного автоматического пулемета, с таким возбуждением и радостью рассматривает стальной обломок, с усилием приподнимая тяжелую плиту, хотя величиной своей она не превышает размера обычного формата книги?

Разве мог огонь пулемета пронзить эту плиту, если бы даже целый час бронебойные пули стучались об ее броню? Обычный пулемет не мог бы… Но автоматическая сверхскорострельная пушка Скворцова с одного попадания пробивала толщу сверхпрочной стали навылет.

Новое грозное, могущественное оружие, конструкцией своей выведенное также из принципа небесной механики, встало на охрану безопасности советского неба.

Скворцов вынул футляр с приборами и начал замерять отверстия в броне, длину маслянисто-гладкого пробойного канала.

— Борис Гаврилович, вас спрашивают.

Скворцов прикрыл стальной обломок абажуром с лампы и недовольно поднял голову.

В дверях стоял военный и улыбался.

— Костя!..

…На улице уже светало, а друзья все не могли наговориться, хотя постели были давно постланы и шел третий час ночи.

НАШЕ НЕБО

Самолеты стояли на снегу, поставленные на широкие лыжи. Моторы машин работали на малом газу. Потоки воздуха, нагнетаемые пропеллерами, казались смертоносными на этом сорокапятиградусном морозе.

Крылья машин, выкрашенные в белую краску, сливались со снежным покровом.

Механики, подставив под машины козлы, проверяли работу убирающихся шасси, очищали детали механизмов вооружения от густой смазки, промывали их бензином, потом снова покрывали незамерзающей смазкой и насухо вытирали.

После нескольких минут такой работы они бежали к паяльной лампе и отогревали сведенные стужей пальцы.

Тут же происходила набивка патронов в ленты. После набивки ленты эти пропускались через уравнитель и укладывались тяжелыми рядами в ящики. То была очень деликатная операция, требующая большой точности и сноровки.

Нужно было уложить ленту так, чтобы при самом легком усилии она выскакивала оттуда, как змея, свившаяся в спираль, выбрасывает самое себя черной стрелой.

Прозвучал сигнал боевой тревоги. Летчики бежали к машинам, застегивая на ходу лямки парашютов.

После короткого разбега машина за машиной вонзались в небо.

Соединение выстроилось в воздухе клином и пошло навстречу врагу.

Это был третий вылет за сегодняшний день.

Две девятки новеньких самолетов, вооруженных каждый восемью пулеметами, разбившись на мелкие звенья, решили разрушить строй советских летчиков ударом с флангов.

Групповой бой завязался сразу на трех этажах неба.

Командир соединения, выбрав головной самолет противника, ринулся на него. Но враг, скользя на крыло, ушел в сторону. Здесь, вдали от гудящего клубка воздушной битвы, началось единоборство двух самолетов.

Выходя из различных фигур, противник каждый раз бил с длинной дистанции короткими очередями по самолету командира соединения. Но тот успевал увернуться от дымящихся лучей трассирующих пуль и все ближе подбирался к противнику, и вот, когда расстояние сильно сократилось, машина, рванувшись на полном газу, ринулась в лоб врагу. Бешено ревущая, чудовищно длинная очередь огня заглушала шумы битвы, и самолет врага в тех местах, где его фюзеляжа коснулись узкие цветные струи, стал распадаться на части. Словно отсеченное, падало крыло его, кувыркаясь в воздухе.

Это сливающийся в единый секущий удар пунктир пробоин разрезал машину на части.

Тактику секущего удара по трассе, одного-единственного удара, наносимого противнику при сближении, как наносят его кавалеристы клинком, — такую тактику применяли наши летчики, получив в свои руки этот длинный, несгибаемый клинок огня пулемета Скворцова…

Вслед за истребителями появились вражеские бомбардировщики; поблескивая стальной кольчугой, они скользяще ринулись вниз, чтобы сбросить бомбы.

Командир соединения швырнул свою машину навстречу бомбардировщику. Не спуская взгляда с коллиматора, где в рамке прицела, в крестовине его нитей, запутался грозно растущий силуэт, командир нажал гашетку.

Орудийный залп, ударивший навстречу несущемуся с чудовищной скоростью бомбардировщику, пробил насквозь его кольчужное стальное тело.

Гигантская машина на мгновение, казалось, остановилась и вдруг в странной тишине стала разваливаться и многотонной грудой исковерканного металла посыпалась вниз.

Долго еще в воздухе кружились куски обшивки, черные клочья.

Советские летчики, разогнав и уничтожив противника, возвращались на базу.

За многие месяцы войны наши летчики накидали с неба на землю немало совершенных вражеских машин.

Приземлившись на аэродроме, устало скидывая с плеч тюки парашютов, летчики уходили в землянки, чтобы после работы, как следует поужинав, завалиться спать.

Возле одной из машин стоял молодой летчик, недавно прибывший в часть, и гневно допрашивал механика, почему он выдал ему неполный боевой комплект огнеприпасов Механик утверждал, что комплект был полный, а летчик, раздражаясь, повышал голос.

К спорящим подошел командир соединения. Выслушав жалобу летчика, он с улыбкой сказал:

— А ну, принесите сюда стволы пулеметов.

Механик, отвинтив стволы, положил их, еще горячие, на фанерный ящик.

Синяя сталь стволов была покрыта всеми цветами радуги: это были побежалые цвета, они свидетельствовали о том, что пулемет поработал как следует.

— Ну, что же вы скажете? — спросил командир летчика.

Тот виновато улыбнулся и, оправдываясь, сказал:

— Товарищ командир, ведь я только несколько раз гашетку нажимал.

— Но сколько, по-вашему, вы дали выстрелов?

Летчик назвал цифру.

Командир расхохотался, потом серьезно сказал:

— Это пулеметы Скворцова, тут не арифметика, а высшая математика огня. Теперь вы понимаете свою ошибку?

Командир подошел к машине молодого летчика и стал ее осматривать.

Несколько ребер на цилиндре мотора были отбиты вражескими пулями. А когда стали осматривать вооружение, оказалось, что пулей, пробившей питательный рукав, была заклинена пулеметная лента.

Но могущественная машина Скворцова не остановилась: оборвав заклиненную ленту, она достреляла из оборванного куска все патроны и этим, возможно, спасла жизнь молодому летчику.

Вытирая паклей руки, командир шел к землянке; он улыбался и что-то бормотал себе под нос.

Потом он остановился и стал писать в блокноте, вделанном в крышку полевой сумки.

«…Подумай, Борис, также об автоматическом указателе расхода боеприпасов, а то сегодня произошел такой случай…»

Так после каждого нового «испытания» командир эскадрильи, — а это был Костя, друг детства Скворцова, — давал новый технический заказ своему другу.

И он не сомневался, что этот заказ будет выполнен, потому что тот, кто в свое время мальчиком с московской окраины сделал самый лучший трехствольный пистолет, кто сумел потом мужественно и твердо пронести сквозь всю свою жизнь любовь к настоящему труду, тот все может, а вещь, сделанная с любовью, всегда будет самой лучшей вещью в мире.

Командир быстро написал адрес:

«Москва.

Герою Социалистического Труда доктору технических наук Борису Гавриловичу Скворцову».

Константин Георгиевич запечатал письмо, закрыл сумку, прислонился спиной к стволу огромной ели, похожей на зеленую башню, и посмотрел вверх. Он увидел небо, просторное, чистое, наше небо, наш воздушный океан, где плавают наши могучие крылатые корабли.

1940

Content

Кожевников Вадим Михайлович Мальчик с окраины

Вадим КОЖЕВНИКОВ МАЛЬЧИК С ОКРАИНЫ

ТРЕХСТВОЛЬНЫЙ ПИСТОЛЕТ

ЛОКОМОТИВ «АТЛАНТ»

ГИБЕЛЬ «АТЛАНТА»

ТЕХНИЧЕСКОЕ УЧИЛИЩЕ

ПЕРВАЯ ТАБУРЕТКА

ФИЗИК ГУСЕВ

ЧТО ТАКОЕ ЛЮБОВЬ?

ПЕСНЯ О СОКОЛЕ

МЕХАНИК

НАСТОЯЩИЙ ТРУД

МАШИНИСТ РЯБУШКИН

ГЛАВНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ

ЛОМОНОСОВСКИЙ ИНСТИТУТ

ПИСЬМА КОСТИ. ГОСПИТАЛЬ. РАССТАВАНИЕ

СПИРАЛЬНАЯ ТУМАННОСТЬ

ИЗОБРЕТАТЕЛЬ

АВТОТЕЛЕГА

СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР

ГОРОД ОРУЖЕЙНИКОВ

ЭТАЛОН

СЛУЧАЙ НА ПОЛИГОНЕ

ЗАКОН БОЛЬШИХ ЧИСЕЛ

ЧКАЛОВ

ИСПЫТАТЕЛЬ

НАШЕ НЕБО