Екатерина Великая и Фридрих Великий. Переписка 1744–1781. Откровенно и конфиденциально

Автор-составитель Татьяна Абрамзон

«Письма суть разговоры между отсутствующими, почему и выражения в них должны быть почти такия ж, какия в разговорах употребительны. <…>

В письме мы как бы выставляем собственный свой портрет, и одной ложной черты может быть довольно к тому, чтоб другому подать о себе худое мнение и так письма должно писать несколько лучше, нежели говорят»

Новейший всеобщий секретарь, или Полный письмовник… (М., 1810. Ч. 1. С. 1–2)

Издание данного произведения выполнено при поддержке Франкфуртской книжной ярмарки и Центра немецкой книги в Москве

Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

© Абрамзон Т. Е., 2022

© ООО «Бослен», 2022

Введение

Переписка двух великих исторических личностей – всегда интрига, всегда сюжет.

Особенно если это монархи двух держав, которые то дружат друг с другом, то дружат «против» кого-то, то, увидев возможности новых союзов с новыми выгодами, изменяют клятвам и нарушают договоры «о вечной преданности». Особенно если ожидания короля, полагавшего с помощью династического брака укрепить и обезопасить свои позиции на европейской сцене, обмануты странным поворотом истории: верная кузина, с уготованной ей ролью супруги сначала великого князя, позже российского императора, превращается в императрицу, которая повелевает народами, армией и флотом, пишет законы, диктует условия соседним государствам.

Переписка Фридриха II и Екатерины II – еще какая интрига?!

Фридрих Великий, по прозвищу «старый Фриц», был королем малого государства и большой армии, без малого пятнадцать лет провел в сражениях, на коне, с оружием в руках, в битвах и бивачном дыму, превратил маленькую Пруссию в сильного игрока на европейском пространстве. В учителях и менторах Фридриха были Вольтер и Монтескье. Фридрих слагал стихи на французском, играл на флейте, сочинял музыку. Он «не только сделал Пруссию как протестантскую державу одною из великих держав Европы, но он был и королем-философом – совершенно своеобразное и единственное явление нового времени. <…> он обладал сознанием всеобщности, в которой выражаются самое глубокое в духе и себя сознающая сила мышления»[1].

Екатерина Великая, тоже «философ на троне», долгое время верила в то, что монарху «нужно просвещать нацию, которой должен управлять», «ввести добрый порядок в государстве, «поддерживать общество и заставить его соблюдать законы», «способствовать расцвету государства и сделать его изобильным», «сделать государство грозным в самом себе и внушающим уважение соседям». Многое из этих идеальных устремлений российской императрицы удалось воплотить.

Оба правителя вняли вольтеровскому призыву «Осмельтесь мыслить самостоятельно!» Оба много и с удовольствием писали.

Кстати, вскоре после смерти Петра III, когда отношения России и Пруссии балансировали на грани войны и мира, новоиспеченная императрица велела прусскому посланнику при российском дворе графу Гольцу принести ей письма Фридриха II, адресованные ее супругу, теперь уже покойному. Вдруг в них «были вещи нелестные для нее», как говорили «злонамеренные лица»? Но, прочитав все письма прусского короля к своему фанатичному поклоннику, Екатерина осталась ими «чрезвычайно довольна». Фридрих захлебывался в благодарности, лести и просьбах к Петру III, а Екатерину не помянул ни разу – ни добрым словом, ни худым. Она была ему не интересна. Кто бы мог предположить, что пройдет всего полгода, как ситуация изменится, и Екатерина станет самым желанным адресатом Фридриха на ближайшие двадцать лет?..

Переписка прусского короля Фридриха II и российской императрицы Екатерины II, длившаяся с разной степенью интенсивности с 1744 по 1781 год, насчитывает более 140 писем. Геополитические интересы двух монархов и общепринятые стандарты посланий того времени определяют темы и тактики: откровенные комплименты, скрытые угрозы, заверения в вечной дружбе, обсуждение союзов, аргументация принятых решений. И, конечно, про личное: взаимный обмен подарками, болезни, планирование новых династических браков, приезды родственников с обеих сторон в гости друг к другу и многое другое. Отметим, что вся корреспонденция прусского короля и российской императрицы велась по-французски, на языке Вольтера, Дидро, Монтескье, Д’Аламбера, на языке «властителей дум» XVIII века.

Впервые переписка Фридриха II и Екатерины II стала доступна читателю во второй половине XIX века, когда Императорское Русское историческое общество, организованное в 1866 году, поставило своей целью собрать, систематизировать и подготовить к печати дипломатические бумаги, в том числе бумаги Екатерины II. Так, Я. К. Грот курировал подготовку корреспонденции российской императрицы с энциклопедистом Ф. М. Гриммом. Осуществить публикацию переписки прусского короля и российской императрицы помогли «железные канцлеры» Германии и России, Отто фон Бисмарк и Александр Михайлович Горчаков, «заклятые друзья» на дипломатическом поприще: «Письма императрицы Екатерины II сообщены из государственного архива в Берлине имперским канцлером князем Бисмарком, а письма короля Фридриха II сообщены из государственного архива в С.-Петербурге государственным канцлером князем А. М. Горчаковым»[2]. Так, в 1877 году переписка двух монархов вышла в свет в двадцатом томе «Сборника Императорского Русского исторического общества» на двух языках – французском и русском.

Известно, что Императорское Русское историческое общество привлекало дополнительных сотрудников для перевода документов. Так, в «Деле об издании депеш прусских посланников в России в XVIII в.»[3], которое курировал Георгий Федорович Штендман, сказано, что «капитан-лейтенант Г. Вахтин переводил копии с депеш Сольмса к королю Прусскому Фридриху II и вообще… переписку короля с Сольмсом, за 1771 и 1772 годы, сообщенных Обществу из берлинского архива». Однако в 1877 году состоялось всего одно заседание членов Совета императорского русского исторического общества, которое проходило в квартире секретаря Общества А. А. Половцова, располагавшейся «на Большой Морской, в доме под № 54»[4]. В протоколе этого собрания указано, что Совет обсуждал на нем вопросы, связанные со сбором исторических источников и подготовкой к печати новых томов «Сборника». В нем, к сожалению, не указано имя переводчика посланий Фридриха и Екатерины с французского на русский.

В нашей книге письма Фридриха и Екатерины публикуются на русском языке по изданию: Переписка императрицы Екатерины II с королем Фридрихом II // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1877. Т. 20. С. 149–396.

Как устроена книга и каким образом можно ее читать?

Чтобы услышать голоса и слова двух монархов, как будто ведущих диалог друг с другом на расстоянии, то из Потсдама и Санкт-Петербурга, то из Москвы и Берлина, можно открыть книгу на любой странице, на любой паре писем Фридриха и Екатерины, но непременно паре, тем более, что в переписке редкий случай, когда один из монархов отправляет одно сообщение вдогонку предыдущему. Хотя бывает, и для этого есть интересные или веские резоны.

Чтобы оценить откровенность монархов по отношению друг к другу, можно сопоставить строки писем с другими документами эпохи (донесениями, распоряжениями, письмами, реляциями), фрагменты из которых предложены в постраничных сносках к посланиям, и тогда – на пересечении взглядов и различных точек зрения – возникнут объемные образы не только авторов писем, но и исторических событий, о которых идет речь.

Чтобы понять, какие темы попадали в фокус обсуждения прусского короля и российской императрицы, такие как борьба за польскую корону, война с Турцией, оспопрививание Екатерины II или размышления о Елисейских полях Фридриха II, можно начать с чтения «сюжетов», а потом обратиться к письмам монархов.

Но чтобы увидеть захватывающие перипетии взаимоотношений Фридриха и Екатерины, как из «смиренной кузины» прусского короля Екатерина превращается в императрицу Российской империи и полноправного игрока в европейской геополитической игре за влияние и территории, как союзники балансируют между общим интересом и выгодой своих государств, как происходит охлаждение отношений и возникают новые альянсы, необходимо следовать хронологии – идти вслед за равновеликими Фридрихом и Екатериной от первых писем 1744 года до последних 1781 года.

Строка за строкой. Сюжет за сюжетом.

1744 год

Год, отмеченный обострением русско-прусских отношений. Усиление Пруссии в Европе, а также антироссийская политика Фридриха II в Польше, Курляндии, Швеции и Турции формируют в Петербурге представление о прусском королевстве как о враждебной России державе.

Назначенный в 1744 году послом в Берлине граф М. П. Бестужев-Рюмин и его брат – фактически глава российского внешнеполитического ведомства, канцлер А. П. Бестужев-Рюмин убеждали Елизавету Петровну, что Фридрих II имеет агрессивные планы присоединения Польской Пруссии и ряда других территорий в Европе, что растущая мощь Пруссии бросает вызов геополитическим позициям России и что в интересах Петербурга пресечь амбиции Берлина на региональное лидерство.

Фридрих II, уверенный в том, что именно Бестужевы-Рюмины ответственны за антипрусские настроения в Петербурге, стремился их подкупить или запугать, сообщив в Берлине М. П. Бестужеву-Рюмину, что ему известно о том, что А. П. Бестужев-Рюмин взял у англичан 100 тысяч гиней для создания в России проанглийской партии.

Однако все попытки прусского короля купить лояльность Бестужевых-Рюминых или дискредитировать их в глазах Елизаветы Петровны оказались тщетны.

В августе 1744 года, когда Фридрих II начал Вторую силезскую войну (1744–1745), Петербург выразил готовность оказать военную помощь своему главному партнеру в противоборстве с Османской империей – Австрии. И только отступление прусских войск из Богемии отсрочило вооруженное столкновение Пруссии и России.

№ 1 [5]

Великая княжна Екатерина Алексеевна – королю Фридриху II

Москва, 21 июля 1744 года

Я вполне чувствую участие вашего величества в новом положении, которое я только что заняла[6], чтобы забыть должное за то благодарение вашему величеству; примите же его здесь, государь, и будьте уверены, что я сочту его славным для себя только тогда, когда буду иметь случай убедить вас в своей признательности и преданности[7], с коими имею честь быть, государь,

вашего величества

смиренная и покорная кузина и слуга Екатерина.

Король Фридрих II – великой княжне Екатерине Алексеевне [8]

Мадам,

я считаю одним из самых счастливых дней в своей жизни тот, когда мне удалось возвести ваше императорское высочество в это достоинство. Я считал себя слишком счастливым, чтобы внести свой вклад в это дело, слишком счастливым, чтобы дать российской императрице, моему дорогому союзнику, и всей этой огромной империи, принцессу ваших достоинств, Мадам, дать спутника великому князю.

Я прошу вас поверить, что я принимаю участие больше, чем кто-либо другой[9], во всем, что касается вашей милой персоны, и что я всегда буду рад доказать вам, каков я, мадам,

ваш преданный и искренно любящий кузен,

Фридрих

Берлин, 5 августа 1744 года

Сюжет первый

О короле Пруссии и его «смиренной и покорной кузине и слуге»

Дэвид Матье.

Фридрих II прусский как молодой вождь.

1740-е гг. Фрагмент

К 1744 году Фридрих II точно знал, что «изо всех соседей Пруссии Российская империя заслуживает преимущественного внимания, как соседка наиболее опасная. Она могущественна и близка. Будущим правителям Пруссии также предлежит искать дружбы этих варваров»[10]. Его страшила и численность российских войск, и сильный флот, и жестокость казаков, неуправляемых и непредсказуемых. Нужно было приложить все усилия и сверхусилия во имя приобретения дружбы России. И случай к этому предоставился как нельзя более выгодный.

«Императрица Елисавета намеревалась в то время женить великого князя, своего племянника, дабы упрочить престолонаследие. Хотя ее выбор еще ни на ком не остановился, однако ж она склонна была отдать предпочтение принцессе Ульрике Прусской, сестре короля. Саксонский двор желал выдать принцессу Марианну, вторую дочь Августа, за великого князя, с целию приобрести этим влияние у императрицы. Российский министр, которого подкупность доходила до того, что он продал бы свою повелительницу с аукциона, если б он мог найти на нее достаточно богатого покупателя, ссудил саксонцев за деньги обещанием брачного союза. Король Саксонский заплатил условленную сумму и получил за нее одни слова»[11].

Фридрих II не мог допустить союза между Саксонией и Россией, скрепленного брачными семейными узами. И ему удалось многое из задуманного. «После того как императрица остановила свой выбор на принцессе Цербстской для брака с великим князем, уже легче было получить ее согласие на брак принцессы Прусской Ульрики с новым наследным принцем Шведским. Пруссия на этих двух бракосочетаниях основывала свою безопасность: принцесса Прусская у Шведского престола не могла быть врагом королю, своему брату; а великая княгиня Русская, воспитанная и вскормленная в Прусских владениях, обязанная королю своим возвышением, не могла вредить ему без неблагодарности. <…> Все вышеизложенные нами обстоятельства доказывают, что король Прусский не вполне успел в своих домогательствах, и что достигнутое им от России не совсем соответствовало его надеждам. Но важно было и то, что удалось усыпить на некоторое время недоброжелательство столь грозной державы; а кто выиграл время, тот вообще не остался внакладе[12].

Итак, письмо великой княжны Екатерины Алексеевны отправлено 21 июля 1744 года из Москвы в Пруссию, в нем благодарность за «участие» прусского короля Фридриха II в ее «новом положении» и надежды на то, что судьба предоставит ей случай доказать ему «признательность и преданность».

О каком «новом положении» идет речь?

Месяцем ранее

28 июня 1744 года не стало на свете Софии Августы Фредерики Ангальт-Цербстской, лютеранки по вероисповеданию, немецкой принцессы из рода Асканиев, на свет появилась православная княжна, нареченная Екатериной Алексеевной и на следующий день обрученная с великим князем и наследником российского престола Петром Феодоровичем. Он таковым объявился миру 7 ноября 1742 году, а до того был той же лютеранской веры с не близким русскому уху именем – Карлом Петром Ульрихом фон Шлезвиг-Гольштейном Готторфом, из рода Гольштейн-Готторп-Романовых. Великих царских кровей в нем было с избытком. Его дед по матери – Петр I, российский император, его двоюродный дед по отцу – Карл XII, король Швеции. Юные особы – теперь оба православные, а значит, имеющие право управлять православной державой. Вопрос о замещении престола – один из главных в политике любого государства – занимал тех, кто участвовал в азартной игре большой внешней политики и в игре внутренней, для того чтобы не потерять иногда положение, иногда свободу, иногда и саму жизнь.

О «новом положении»

Пятью месяцами ранее

9 февраля 1744 года принцесса София Августа Фредерика вместе с матерью Иоганной Елизаветой прибыли в Москву, где в то время находился русский двор.

«В десятый день по приезде моем в Москву, в субботу, императрица отправилась в Троицкий монастырь. <…> Мне уже дали троих учителей, Симона Тодорского для наставления в греческой вере, Василия Ададурова для русского языка и балетмейстера Ланге для танцев»[13]. Тогда юная София недооценила русские морозы и простудилась, оказавшись между жизнью и смертью, горела от жара и корчилась от боли. В «Записках» Екатерины, ретроспективных и достаточно тенденциозных, осознанно нацеленных на создание собственного образа в истории, о предпочтении веры рассказано как о мудром решении. В один из критичных моментов мать предложила позвать лютеранского священника. Екатерина рисует себя мудрой принцессой, понявшей и принявшей тот факт, что «греческая вера» будет ее основанием жизни (и правления), и потому отклонила предложение матери и повелела позвать православного священника Симона Тодорского.

«…мы с матушкою начали вести более уединенную жизнь, чем прежде. К нам меньше стало ездить гостей, и меня приготовляли к исповеданию веры, 28 июня было назначено для этого обряда, а на другой день, в праздник Святого Петра, должно было последовать мое обручение с великим князем»[14].

Правда, есть и другие сведения. После прибытия в Россию Иоганна Елизавета не была уверена, что ее дочь София решится на такой серьезный шаг перемены веры.

Фридрих уговаривал мать Софии поддержать смену веры: «Il ne me reste madam qu’a vous prier de vaincre la repugnance de votre fille pour la religion Grecque; apres quoi vous aurez coronne votre oeuvre» (Все, что мне остается, мадам, – это попросить вас преодолеть отвращение вашей дочери к греческой религии; после чего Ваша работа будет увенчана короной Вашей дочери)[15].

Тон писем Акселя фон Мардефельда, прусского посланника при русском дворе, становится успокаивающим.

«Смена религии – серьезное решение для Принцессы, она бесконечно страдает и плачет, когда оказывается наедине с людьми, которые не вызывают у нее подозрений. Однако в конце концов амбиции берут верх. Мать еще более восприимчива к этому, и лестная идея сказать со временем: „Императрица“, как и „мой брат“, легко избавляет ее от всех сомнений и служит утешением дочери»[16].

Но уже через несколько недель случилась перемена.

«Когда меня одели, я пошла к исповеди, и, как только настало время идти в церковь, императрица сама зашла за мной; она заказала мне платье, похожее на свое, малиновое с серебром, и мы прошли торжественным шествием в церковь через все покои среди нескончаемой толпы. У входа мне велели стать на колени на подушке. Потом императрица приказала подождать с обрядом, прошла через церковь и направилась к себе, оттуда через четверть часа вернулась, ведя за руку игуменью Новодевичьего монастыря, старуху по крайней мере лет восьмидесяти, со славой подвижницы. Она поставила ее возле меня на место крестной матери, и обряд начался. Говорят, я прочла свое исповедание веры как нельзя лучше, говорила громко и внятно, и произносила очень хорошо и правильно; после того, как это было кончено, я видела, что многие из присутствующих заливались слезами и в числе их была императрица; что меня касается, я стойко выдержала, и, меня за это похвалили. В конце обедни императрица подошла ко мне и повела меня к причастию»[17].

Борьба за невестино место – за «новое положение»

Еще месяцами ранее

Кто займет место рядом с будущим императором России, на тот момент великим князем Петром, дело совсем не любовное, не романтическое, а сугубо политическое. Династический брак – новые права, новое влияние, новые союзы или новая вражда. Упустить такой шанс политические партии не могли. За место невесты подле великого князя Петра интриговали две партии, у каждой из которых были свои претендентки, нужного возраста и происхождения, которые в дальнейшем и должны были стать проводниками влияния определенной политической партии.

И хоть чуть-чуть романтики. Одна из практик заочного знакомства будущих супругов – смотрины будущих новобрачных важными персонами и обмен портретами жениха и невесты.

«В это время находился в Гамбурге барон Корф, курляндец на русской службе; он был женат на графине Скавронской; бабушка заказала мой портрет знаменитому Деннеру; генерал Корф велел сделать для себя копию этого портрета и увез ее с собой в Россию. Годом раньше граф Сиверс, тогда камер-юнкер императрицы Елизаветы Петровны, привозил в Берлин андреевскую ленту для Прусского короля; прежде чем передать ленту королю, он показал ее матери, которая так была как-то поутру; он попросил позволения взглянуть на меня, и мать велела мне прийти причесанной наполовину, как была. Вероятно, я стала не так уж дурна, потому Сиверс и Корф казались сравнительно довольны моей внешностью; каждый из них взял мой портрет, и у нас шептали друг другу на ухо, что это по приказанию императрицы. Это мне очень льстило…»[18].

Годом ранее

Фридрих II, зорко следивший за ситуацией в России, которая казалась не очень стабильной – многие не верили, что Елизавета Петровна долго удержится на престоле, грозила опасность со стороны брауншвейгской фамилии, – советовал Елизавете Петровне в августе 1743 года: «…ради собственной безопасности, разлучить членов несчастного семейства, заключить бывшую правительницу, Анну Леопольдовну, в монастырь, отправить бывшего императора, Иоанна Антоновича, в Сибирь, а герцога Антона Ульриха отпустить в Германию. Прусский король в то время хлопотал о женитьбе Петра Феодоровича заявил даже, что успех этого дела должен обуславливаться обстоятельствами строгих мер против брауншвейгского семейства»[19].

«Из всех немецких принцесс, которые по возрасту своему могли вступить в брак, наиболее пригодною для России и для интересов Пруссии была принцесса Цербстская. Отец ее был фельдмаршалом королевских войск; мать, принцесса Голштинская, была сестрою наследного принца Шведского, теткою великого князя Российского. Мы не станем входить в подробности переговоров об этом деле; достаточно будет сказать, что довести их до благополучного исхода стоило немаловажного труда. Самому отцу невесты этот брак не нравился. Не уступая в ревности к лютеранству современникам Лютеровой реформы, он лишь тогда согласился, чтобы его дочь приняла схизматическое исповедание, когда один более сговорчивый пастор растолковал ему, что лютеранская вера и греческая почти одно и тоже. В России Мардефельд так искусно скрыл от канцлера Бестужева пружины, пущенные им в ход, что принцесса Цербстская появилась в Петербурге к изумлению всей Европы, и императрица приняла ее в Москве со всеми знаками расположения и дружбы»[20].

Годом ранее предыдущего

София Августа Федерика очень понравилась родному дяде по материнской линии, принцу Георгу Людвигу Гольштейн-Готторпскому, он был старше принцессы на 10 лет, хорош собою, веселого нрава, вернулся с саксонской службы и поступил в услужение к прусскому королю. Его ухаживание, а затем и признание вполне могли привести к браку, и тогда немецкая принцесса осталась бы в Пруссии. «При первой возможности он возобновил прерванную беседу и стал говорить о своей страсти ко мне, не стесняясь больше. Он был тогда очень красив; глаза у него были чудесные; он знал мой характер, я уже свыклась с ним; он начал мне нравиться, и я его не избегала. Он-таки добился моего согласия выйти за него замуж, под условием, что отец и мать не окажут никакого препятствия. <…> Получив мое согласие, дядя со всей силой отдался своей страсти, не знавшей границ; он ловил мгновенья, чтобы меня поцеловать, он умел их создавать; однако если не считать нескольких объятий, все обошлось очень невинно»[21]. Влюбленный по уши Георг готов был на любые подвиги, чтобы заполучить юную Софию.

Возможно, ее жизнь прошла бы более спокойно, возможно, по-прусски дисциплинированно, возможно, даже более счастливо. И менее велико. Говорят, что история не знает сослагательного наклонения, однако это был возможный расклад. Принц Георг Людвиг женился в 1750 году на другой немецкой принцессе, кстати, тоже Софии – Софии Шарлотте – спустя несколько лет после неудавшегося романа с племянницей.

Судьба сведет Екатерину и Георга Людвига еще раз при совсем неромантических обстоятельствах. По просьбе Петра III Георг Людвиг приедет в Россию 21 марта 1762 года, а уже через три месяца, в момент дворцового переворота, Георг Людвиг откажется изменить присяге и сохранит верность российскому императору, за что будет арестован гвардейцами. Екатерине придется лично вмешаться, чтобы защитить дядю, некогда пылко в нее влюбленного, на правах императрицы всея России от расправы. Вскоре, 30 июля того же 1762 года, он покинет Россию, а через год и этот мир.

Четырьмя годами ранее

Фридрих II в 1740 году после смерти своего отца, Фридриха Вильгельма I, получил в наследство прусский престол, хорошо обученное войско в семьдесят шесть тысяч человек и почти девять миллионов талеров казны[22]. Вполне в духе Дона Карлоса из шиллеровской трагедии, где герой ужасается, что ему 23 года «и ничего не сделано для вечности», Фридрих мог с еще большим пафосом воскликнуть: «Мне уже 28 – и самое время становиться великим!» И он не заставил себя ждать. Фридрих, король небольшой Пруссии, заявил о себе как о новом игроке на политической арене Европы, действуя смело, порой коварно, где-то отчаянно. Как только в Австрии умер Карл Габсбург VI, Фридрих незамедлительно направил свою армию в богатую Силезию и отнял ее у Австрии. Фридрих сделал ставку на брак Петра Феодоровича. Партия, в которой прусский король хотел принять участие. И у него была принцесса нужного возраста и происхождения. Ему было известно, что императрица Елизавета Петровна не думала о браке и не надеялась на прямых наследников. Но так сложилось, что герцог Голштинский, суженный Елизаветы Петровны, скончался от оспы. И теперь Елизавета надеялась на потомков великого князя Петра Феодоровича, коли он назначен наследником российского престола, заключение брака и наследники должны были упрочить российский трон и, возможно, избавить Россию от дворцовых переворотов и битв за престол.

В далеком июле 1744 года «смиренная и верная кузина» прусского короля не предполагала возглавить гвардейцев, захватить власть, стать самодержавной русской правительницей и почти четверть века править огромной империей.

Не предполагал и Фридрих II…

Никто не предполагал.

Вместо постскриптума

Только единожды, в сентябрьском письме 1770 года к Екатерине II, уверенно управляющей Российской империей, Фридрих II позволит себе в комплиментарной форме слегка кивнуть в сторону прошлого императрицы, мол, некогда, много лет назад он видел ее всего лишь обещающей стать красавицей особой: «Я имел счастье видеть вас в том возрасте, когда вашими прелестями вы выделялись среди всех имеющих притязаний на красоту. Ныне, государыня, вы возвысились над монархами и завоевателями и стали в уровень с законодателями. Познания обширные, мудрые и смелые обозначают все ваши поступки в общественном управлении, заставляют даже врагов ваших с содроганием изумляться и рукоплескать вашему гению. Средиземное море, покрытое русскими кораблями, и ваши знамена, распущенные на развалинах Спарты и Афин, будут вечным памятником, свидетельствующим потомству о величии вашей славы и блеске вашего царствования. Константинополь, – трепещущий при виде русского флота, и султан, вынужденный подписать мир, какой предпишет ему ваша умеренность, довершат этот памятник славы. Все это ставит ваше императорское величество на ряду с величайшими людьми, каких произвела вселенная».

За всю – почти сорокалетнюю – историю переписки двух монархов Фридрих не сделает ни одного намека на то, чтобы присвоить себе хоть малую толику участия в судьбе российской императрицы и разыграть эту карту в собственных – прусских – интересах.

1762 год

Год, отмеченный важнейшим событием русско-прусских отношений – подписанием Петербургского мира, сепаратного мирного договора между Россией и Пруссией, 24 апреля 1762 года.

Договор был заключен после восшествия на престол императора Петра III, поклонника Фридриха II.

Согласно договору Российская империя выходила из Семилетней войны и добровольно возвращала Пруссии территорию, занятую русскими войсками, включая Восточную Пруссию. Выход России из войны был назван Фридрихом «чудом Бранденбургского дома».

8 июня 1762 года, незадолго до свержения Петра III, был заключен союзный договор между Россией и Пруссией, который предполагал, что Фридрих предоставит российской стороне войска для войны против Дании, а в последующих войнах Россия будет помогать Пруссии.

Свержение Петра III и восшествие на трон Екатерины II в результате дворцового переворота 28 июня 1762 года не изменили курса в отношении Пруссии. Екатерина II сохранила в силе Петербургский мир и обеспечила вывод российских войск из Восточной Пруссии.

№ 2

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 12 марта 1762 года

Государь, брат мой,

Принося благодарность вашему величеству за участие, какое вы высказываете по случаю восшествия на престол императора[23], моего супруга[24], я чувствую себя весьма обязанной вашему величеству за доказательства внимания и дружбы, оказываемых мне вами.

Я буду искать случаев отвечать вам взаимностью и убедить ваше величество в высоком почтении и уважении, скаковыми пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра Екатерина.

№ 3

Копия с собственноручной грамоты к Императорскому Величеству от короля Прусского из Зейфендорфа

от 18 июля, нов. ст., 1762 год

Государыня!

Узнав от графа Чернышева о вступлении вашего императорского величества в управление империей[25], я желаю вам всех благополучий, каких вы можете желать, и благодарю ваше величество за сделанные мне уверения в том, что конфирмуете мир, столь великодушно заключенный со мною императором.

Прошу ваше величество быть уверенной, что я, со своей стороны, постараюсь, насколько то будет в моих силах, поддержать доброе согласие и единомыслие, установившиеся между обеими нациями; испрашиваю у вашего императорского величества продолжения дружбы, с просьбою быть уверенной в чувствах почтения и уважения, с коими пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат Фридрих.

№ 4

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 24 июля 1762 года

Государь, брат мой,

письмо вашего величества, написанное после объявления, сделанного вам от меня генералом, графом Чернышевым, было передано мне вчера господином Гольцом[26]. Благодарю ваше величество за свидетельствуемые благоприятные для меня пожелания[27]. Мое намерение – сохранить мир и жить в дружбе и добром согласии с вашим величеством, будучи уверена в тех же чувствах с вашей стороны.

Вам, вероятно, уже известны приказания, посланные мною устранить недоумения в Пруссии, возникшие от чрезмерной ревности. Прошу ваше величество быть уверенным в чувствах почтения и уважения, с коими пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра Екатерина.

№ 5

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

В Москве, 17 ноября, ст. ст., 1762 года

Государь, брат мой,

письмо, написанное вашим величеством князю Репнину, моему посланнику при вашем дворе, доказывает мое участие, принимаемое вашим величеством во всем, что меня касается, и обязывает меня взяться за перо, чтобы, во‑первых, благодарить вас за дружеское сообщение, какое вам было угодно сделать мне, во‑вторых, с полною откровенностью и непосредственно говорить с вашим величеством.

Я чистосердечно сознаю, что принятая мною система не может одинаково нравится всем моим друзьям, и дело Курляндии может быть принято ближе к сердцу некоторыми из них, но я следовала в этом случае правосудию, интересу своей империи и своей любви к истине[28]. Вследствие этих трех правил, одним из первых моих дел с восшествия на престол было конфирмовать мир и упрочить единомыслие, установившееся между нашими государствами. Это действие говорило само за себя и доказывало вашему величеству мое желание снискать вашу дружбу.

Ваше величество ответили на него, и граф Чернышев полагает, что заметил желание мира в вашем величестве и что мои добрые услуги были бы приятны вам. С того времени я не пренебрегла ничем с той и другой стороны, чтобы доказать их.

Между тем я с огорчением вижу, что эта счастливая минута, вместо того чтобы приблизиться, отдаляется все более и более. Мне говорят со всех сторон, что ваше величество противится тому, и правда все, что я могла предложить вам, не достигло цели, которою я себя льстила из любви к человечеству и чтобы не быть поставленной в необходимости отступить от своей системы.

Признаюсь, разногласие наших намерений радует тех, кто ничего не ищет, как только видит несогласие между нами; я была бы очень довольна устранить то, что могло бы повредить доброму согласию между нами, но не вижу к тому средств, пока ваше величество не выйдет из настоящей войны; скажу вам просто: не найдется ли способов к заключению мира? Мои намерения ясны, я говорю с государем просвещенным, которого уважаю, и не могу поверить, всему тому, что говорят мне о вашей склонности желать только сечи, разорения своей собственной страны и несчастья стольких миллионов людей.

Я говорю с вами не для того, чтобы блеснуть пред вами общими местами, или думая убедить вас своим красноречием, меня побуждает к тому высокое мнение о вас и желание поддержать вашу дружбу. Я думаю, что приготовила вас к тому своими поступками.

Я могла бы действовать иначе, я имела к тому средства в руках и имею их еще доселе; ваше величество слишком проницательны, чтобы не видеть того, что побуждает меня говорить с вами таким образом – это желание, чтобы не было между нами разлада.

Я пожертвовала действительными выгодами войны из любви к миру. Нужно надеяться, что другие тем легче будут сообразоваться с этим примером, что до сих пор могут стремиться к воображаемым еще выгодам; итак, остается только устранить затруднения относительно двора саксонского, надеюсь, что еще можно будет успеть в том, отчасти положениями, которая может быть примирит одних и не повредят другим, даже могут принести пользу Германии вообще, создав какое-нибудь новое учреждение для одного из государей.

Я знаю, что венский двор склонен к миру. Я могла бы передать вашему величеству сделанные откровенные сообщения, если бы могла ожидать того же со стороны вашего величества, но, к несчастью, вы отказались от того, и я сильно опасаюсь, что мои личные цели не состоятся и что лучшие намерения не достигнутся, и что я буду вовлечена в планы, противные моим желаниям и склонностям, равно как и чувствам искренней дружбы, с коими пребываю, милостивый государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра Екатерина.

№ 6

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Лейпциг, 22 декабря 1762 года

Государыня, сестра моя,

письмо вашего императорского величества доставило мне величайшее удовольствие в свете. Доверие и искренность, с какими вы желаете изъясниться со мною, обязывают меня говорить с вами также с полною откровенностью; не знаю, кому доверять лучше вас, государыня, после тех убедительных доказательств добрых намерений и дружбы, какие даны мне вашим императорским величеством.

Рассмотрение интересов, в которое я должен вступить, заставит меня, может быть, слишком распространиться, однако я прошу ваше императорское величество взять на себя труд прочесть это рассуждение от начала до конца, потому что вы увидите там и мой образ мыслей и поводы к моим поступкам[29].

Я знаю тех, кто обвиняет меня в нежелании мира – это британское министерство, желавшее, чтобы я, вопреки святости наших договоров и союзов, пожертвовал ради его интересов своими интересами, которые оно уже принесло в жертву своей выгоде, в виду которых оно намеревается заключить с Францией такого рода мир, которому я, государыня, сопротивляюсь, потому что он противен достоинству и славе какого бы то ни было государя.

Но ваше императорское величество слишком просвещены, вы обладаете слишком высокими познаниями, чтобы судить из того, могу ли находить довольство в смутах и разрушении моего отечества и государства, которые долг обязывает меня сделать столь счастливыми, насколько то согласуется с человеческим благосостоянием.

До сих пор число моих врагов не заставило меня заключить мир, и в то время, как эти враги открыто извещали, что хотят истребить даже имя Пруссии, я не мог согласиться на мир, как по страшной трусости, или по совершенной глупости. В настоящее время, когда императрица-королева находится почти в разобщении со всеми, можно надеяться, что она возымеет более умеренные намерения.

Я смотрел на эту войну, государыня, как на сильный пожар, который не потухнет, пока не истребит горючие вещества, служащие пищей для него. Что до меня касается, то я не только не опровергаю графа Чернышева, но заверяю ваше императорское величество, что все сказанное им обо мне вполне справедливо.

Я был страдающей стороной во время этой несчастной войны и горячо желал видеть ее оконченной честным образом, в особенности же чтобы самое дело мира не было неискренним, но прочным. Вот, государыня, к чему простираются все мои желания. Я был бы вправе, более чем какая-нибудь из воюющих сторон, требовать вознаграждений за убытки, но охотно отказываюсь от них, ради блага мира человечества, и ограничиваюсь тем, что настаиваю на обратном возвращении моих владений.

Да позволит мне ваше императорское величество спросить у вас: кто лучше желает мира: австриец ли, желающий одержать победы, или пруссак, требующий только того, что принадлежит ему? Вы слишком просвещенны и справедливы, государыня, чтобы ошибиться в этом суждении. Ваше величество объявили с самого начала своего восшествия на престол, что не желаете вмешиваться в настоящую войну и допускаете решить ее участия тем, кто вовлечен в нее, и так каждая из сторон продолжала действовать доселе.

Я имел некоторые выгоды, более побудившие меня договариваться теперь, а не прежде; очищение от войск клевских владений привлекло мое внимание. Французы готовятся оставить Везель и Гельдерн, у меня имеются готовые войска, чтобы снова занять их. Австрийцы, говорят, подвигают корпус из Фландрии, чтобы захватить их. Я хотел дождаться этого случая, чтобы вывести все дело начистоту, а потом обратиться к вашему императорскому величеству и попросить вашего посредничества для мира, который я должен отложить ныне, не зная на что положиться.

Я представил вам, государыня, все, что у меня на сердце, вполне убежденный, что ваше императорское величество не злоупотребит тем и убедитесь, что я далеко не противлюсь честному миру, напротив, он будет весьма приятен для меня; но я бы предпочел бы смерть постыдному миру, могущему обесчестить меня.

Трудно найти что-либо похвальнее тех стараний, какие ваше величество желает взять на себя, ради мира; вы будете осыпаны благословениями всей Европы, между которыми прошу ваше величество соблаговолить отличить мои. Я не сомневаюсь в том, что не было средств удовлетворить всех и саксонцев, как прекрасно говорит это ваше императорское величество, ежели только будем иметь дело с умами примиряющими и миролюбивыми.

Добрые советы вашего императорского величества будут не мало способствовать к смягчению непреклонности некоторых слишком мало уступчивых умов. Словом, ваше императорское величество внушает мне совершенное доверие; вполне я уповаю на ее неоцененную дружбу, которую и прошу сохранить ко мне, уверяя в высоком уважении и отменных чувствах, с коими пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат Фридрих.

Сюжет второй

«Императрица умерла. – Император умер. – Да здравствует императрица!»

Вигилиус Эриксен.

Портрет Екатерины II в профиль.

До 1762 г.

1762 год – пожалуй, один из самых интересных в сюжете отношений Фридриха и Екатерины. Он не только полон событий, меняющих тон отношений и писем, он полон резких разворотов фортуны для обоих героев. Причем стремительность изменений оборачивается не годами и месяцами, а буквально днями.

Фридрих II в конце 1761 года готовился к неминуемой гибели, по другим версиям – собирался отречься от престола и даже намеревался принять яд. У него не осталось ни сил, ни ресурсов, армия была измотана Семилетней войной, которую Пруссия вела по трем фронтам, пусть и не одновременно. Ни средств, ни провианта, ни сильной армии. Прусский король переоценил свои возможности, и теперь едва владел ситуацией, с великим трудом отбивая атаки противников и набирая новых солдат на место погибших.

Один против всех

До того как

Политический расклад союзников и противников на европейском театре истории сложился издавна: Пруссия и Франция дружили против Австрии и Англии.

Январь 1756 года

«Союз трех баб» против прусского короля

Вестминстерская конвенция. Георг II, английский король, не мог защитить от французов Ганновер и за большие деньги предложил сделать это прусскому королю. Фридрих II остро нуждался в средствах – казна была опустошена двумя войнами с Австрией за провинцию Силезию (1740–1742 и 1744–1745), одну из самых богатых провинций Габсбургов. Фридрих принимает предложение англичан, нарушая тем самым союзное соглашение с Францией. В отместку Франция заключает Версальский оборонительный союз со своим заклятым соперником Австрией. Россия решает вступить в австро-французский альянс против Пруссии. Так образовался, по словам Фридриха II, «союз трех баб» – австрийской Марии-Терезии, российской Елизаветы Петровны, французской мадам Помпадур.

Август 1757 года

Поражение прусской армии

Армия генерал-фельдмаршала Степана Федоровича Апраксина одержала победу над прусским корпусом фельдмаршала Левальда возле деревни Гросс-Егерсдорф.

22 января 1758 года

Никто не сопротивлялся

Русские войска под предводительством генерал-аншефа Виллима Фермора вступили в Кёнигсберг. Мирно. На следующий день было отдано распоряжение о приведении к присяге на верность российской императрице всех чиновников и жителей Восточной Пруссии. И 24 января, по иронии судьбы – в день рождения Фридриха II, кёнигсбергцы стали подданными Российской империи, и прусский одноглавый орел уступил место российскому двуглавому на городских воротах и в официальных заведениях.

Август 1758 года

Никто не победил

Кровопролитное сражение между русскими и прусскими войсками при селе Цорндорф. Огромные потери с обеих сторон. На следующее утро после сражения армии разошлись в разные стороны: русские войска – на северо-восток к Ландсбергу, прусские – на юго-запад к Кюстрину.

Август 1759 года

Разгром прусской армии

Семичасовое сражение под Кунерсдорфом между прусской и русско-австрийской армиями. Перевес в численности войска далеко не в пользу прусского короля, армия которого насчитывала 48 тысяч человек в противовес армии генерала Петра Семеновича Салтыкова из 41 тысячи солдат и плюсом австрийская армия – 18 тысяч солдат. Полное поражение прусской армии. Фридрих II бежал с остатками своих войск – с тремя тысячью солдат – за Одер.

27 сентября 1760 года

Никто не сопротивлялся

23‑тысячный корпус генерала Захара Григорьевича Чернышева подошел к Берлину. Защищать город особо было некому: основные силы были вне города, гарнизон решил бой не давать. Чернышев получил ключи от города и вошел в него без боя. Правда, через несколько дней решил его оставить, так как по донесениям генералу стало известно, что Фридрих с 70‑тысячной армией подходит к Берлину.

Конец 1761 года

Конец неизбежен

Фридрих знал, что поражение армии, крах Пруссии и его смерть неизбежны.

Но судьба вытянула из урны смерти другой билет, и этот билет был предназначен не ему.

В Рождество Христово, в четвертом часу дня во дворце на реке Мойке 25 декабря 1761 года, по новому стилю 5 января 1762‑го, «отошла в вечность» Елизавета Петровна, императрица Всероссийская. И для Фридриха, его армии, Пруссии и всех стран – игроков европейской политики изменилось многое и кардинально.

«Ваше императорское величество, примите благосклонно мое поздравление с восшествием на престол. Уверяю ваше величество, что из всех пожеланий, которые вы получите по этому поводу, ни одно не будет более искренно, чем мое, и что никто не желает вам более благополучия, чем я, и что никто, как я, не хочет установить между двумя государствами старинное доброе согласие, нарушенное усилиями моих врагов, что выгодно только для посторонних»[30].

Фридрих не лукавил и не льстил. Для него восшествие на российский престол Петра, «доброго брата и друга», искренне и фанатично восхищавшегося политикой и военным искусством прусского короля, означало одно. Спасение.

Екатерина Алексеевна лучше других знала о болезни Елизаветы Петровны, и для нее это было ожидаемо и неожиданно одновременно. Восшествие на престол супруга гарантировало ей иной статус. Супруга императора, императрица. В ответ на поздравления Фридриха по поводу ее нового положения Екатерина отправляет вежливый, соответствующий случаю, но самый краткий и сухой ответ за всю историю переписки двух монарших особ: «Принося благодарность вашему величеству за участие, какое вы высказываете по случаю восшествия на престол императора, моего супруга, я чувствую себя весьма обязанной вашему величеству за доказательства внимания и дружбы, оказываемых мне вами; я буду искать случаев отвечать вам взаимностью и убедить ваше величество в высоком почтении и уважении»[31].

Что ж, следующие полгода все внимание Фридриха II будет сосредоточено не на Екатерине – на Петре III, от которого только и зависело его положение и судьба Пруссии. Прусскому королю предстояло освободить своих солдат, избавиться от русского присутствия, разобраться с австрийцами и французами и… перевести дух, восстановить разрушенное хозяйство страны. Без помощи сильного русского соседа, готового отвернуть свои орудия от Пруссии и развернуть их на врагов Фридриха, это сделать было невозможно.

Неравный обмен любезностями

Фридрих II каждые две недели, иногда чаще, отправляет послания Петру, где буквально захлебывается в благодарностях и всё новых просьбах к российскому императору. Он просит оставить в его распоряжении генерала Вернера – Петр хотел вернуть его в Россию.

«Я благодарю вас от всего сердца и со всей возможной признательностью за выказанные мне уверения в вашей дружбе. <…> …корпусу графа Чернышева приказано отделиться от австрийцев. Я должен бы был не иметь чувствительности, если бы не считал себя вечно обязанным вашему величеству. Да поможет мне небо найти случай доказать вам это на деле. Ваше величество может быть уверены, что эти чувства не изгладятся никогда в моем сердце, и я буду считать честью для себя доказать вам это при каждом удобном случае»[32].

Только что наступавший Чернышев выполняет приказ новоиспеченного императора – русская армия отступает.

На тот момент ослабленному войной Фридриху было нечего предложить российскому императору, кроме комплиментов, заверений в вечной дружбе, советов более опытного и старшего монарха, ну и еще, может быть, символичных знаков дружбы и преданности.

«У скончавшейся императрицы российской был прежде прусский орден. Я поручил господину Гольцу предложить его вашему императорскому величеству. Льщу себя надеждой, что вы согласитесь принять его как знак дружбы и тесной связи, в которой я желаю находиться с вами. <…> Я бы очень хотел быть в состоянии засвидетельствовать вам всю глубину моей признательности. Эти чувства, которые начертаны глубоко в моем сердце, не останутся всегда бесплодными, и я льщу себя надеждой, что представится случай доказать это с очевидностью»[33].

Случай не представится. И причина тому обозначена самим Фридрихом в одном из его писем к российскому императору.

«В то время как меня преследует вся Европа, в вас нахожу я друга, нахожу государя, у которого сердце истинно немецкое, который не хочет способствовать тому, чтобы Германия была отдана в рабство австрийскому дому и который протягивает мне руку помощи, когда я нахожусь почти без средств»[34].

«Истинно немецкое сердце» не было воспринято российскими подданными. «Немецкое сердце» – то, что станет веской и вроде бы понятной причиной июньского дворцового переворота… правда, переворота во имя… немки на российском престоле, не имеющей на него никаких законных прав.

Вместо постскриптума

28 июня 1762 года свершилось то, что свершилось.

Фридриху была срочно отправлена депеша от прусского посланника Гольца: «Государь! В Российской империи только что произошел совершенно неожиданно переворот, подготовлявшийся в величайшей тайне и увенчавшийся самым блестящим успехом»[35].

Прусский посланник в подробностях, с цифрами войска и временем по часам, изложил события тех дней, потому как находился в непосредственной близи с императором и русским двором.

«Государь! В воскресенье вечером императорское министерство объявило иностранным министрам циркуляром, что накануне двор получил извещение о кончине бывшего императора, вечером 6‑го (17‑го), от страшных колик, бывших следствием геморроидальных припадков, которыми он давно страдал. Вчера и третьего дня тело покойного было выставлено в Александро-Невском монастыре. Третьего дня канцлер просил прийти к нему около семи часов вечера и, передавая мне орденские знаки в[ашего] в[еличества], которые носил покойный, дал мне понять, что, по его личному мнению, и так как в[аше] в[еличество] имеете орден Святого Андрея Первозванного, государыне было приятно тоже иметь ваш орден. На это я, конечно, сказал, что вы всегда с удовольствием воспользуетесь случаем доказать ее величеству знаки вашей дружбы и уважения, в чем государыня давно должна была убедиться»[36].

Всё снова изменилось… на российском троне – императрица Екатерина II.

1763 год

Год, отмеченный завершением Семилетней войны и началом тесного взаимодействия Пруссии и России в польском вопросе. Еще до смерти короля Августа III в октябре 1763 года в Речи Посполитой активизировалась борьба двух партий.

Одна из них метила на трон сына Августа III курфюрста Саксонии и ориентировалась на поддержку Франции и Австрии, а другая партия во главе с Чарторыйскими стремилась утвердить на престоле в Польше Станислава Понятовского и опиралась на поддержку России.

Екатерина II продвигала последнего как кандидата на польский трон и потому что близко знала его, и потому, что хотела иметь в Польше лояльного Петербургу правителя.

Глава внешнеполитического ведомства Н. И. Панин приступил к реализации плана так называемого Северного аккорда, или Северной системы, который предполагал формирование союза северных европейских государств – России, Пруссии, Англии, Дании, Швеции и Польши – против союза южных государств – Франции и Австрии.

Фридрих II, в целом прохладно относясь к участию Пруссии в этом инициируемом Россией блоке, поддерживал Екатерину II в ее польской стратегии. Он поддержал кандидатуру С. Понятовского и согласился вместе с Россией бороться за права диссидентов (то есть не католиков – как православных, так и протестантов) в Польше.

В 1763 году Пруссия и Россия начинают подготовку подписания союзного договора.

№ 7

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Лейпциг, 15 февраля 1763 года

Государыня, сестра моя,

мир подписан сегодня в Губертсбурге, и я осмеливаюсь послать вам копию с него, уверенный в том, что ваше императорское величество не злоупотребит этим доказательством моего доверия. Вы найдете там, государыня, проектированную статью, где упоминается имя вашего величества. Но полномочный Австрии никак не хотел допустить меня, и ваше величество увидит причины, на которые он ссылался; я уже заранее убежден в участии, какое ваше величество принимает в этом счастливом происшествии.

Только от вашего величества будет зависеть утвердить дело общественного спокойствия, в котором вы столь сильно заинтересованы, ничто не может более способствовать тому, как преследование идей, сообщенных мне вчера вашим министром, князем Долгоруковым.

Король Польши болен, здоровье его значительно расстроено, мне даже пишут из Варшавы, что опасаются, что конец его ближе, чем воображают; если смерть эта случилась бы неожиданно, то дóлжно опасаться, чтобы при этом случае, по интригам различных дворов, не возгорелось снова едва потухшее пламя войны[37]. Я готов участвовать во всех мерах, какие вам будет угодно предложить по этому предмету, и, чтобы скорее приступить к делу, я считаю должным открыто изъясниться о том с вашим императорским величеством.

Из всех претендентов на польскую корону, законы здравой политики обязывают меня, государыня, выключить только принцев австрийского дома[38], и, насколько я знаком с интересами России, мне кажется, что по этому вопросу ее выгоды достаточно отвечают моим.

Впрочем, я соглашусь, государыня, избрать из всех претендентов того, которого вы предложите, однако должен прибавить, что нашим общим интересам приличествует, чтобы то был Пяст[39], а не иной кто.

Итак, государыня, вы извещены о всем, что я думаю об этом предмете, остается вашему величеству изъясниться о подробностях этого дела, к чему я не вижу какого-либо затруднения, впрочем, полагаю, что как с той так с другой стороны необходимо будет хранить это дело в глубокой тайне, чтобы не дать времени вести интриги и коварство тем, кому оно не могло бы нравиться.

Ваше императорское величество может рассчитывать на полное содействие с моей стороны во всем, что касается этого дела, надеюсь, государыня, что все эти поступки убедят вас в желании снискать вашу дружбу, которую ценю по достоинству, с отменными чувствами пребывая, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества,

добрый брат Фридрих.

№ 8

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Москва, 21 февраля 1763 года

Государь, брат мой,

я хотела отвечать на предпоследнее письмо вашего величества, как получила ваше письмо от 2‑го января. С большим удовольствием увидела я там, что мои желания готовы осуществиться, остается только подписать столь желанный мир. От всего сердца поздравляю вас с ним, ваше величество, и возношу искренние мольбы о том, чтобы это дело было просто и продолжительно, я со своей стороны, с радостью буду способствовать сделать его таковым.

Давно пора было прекратить эту сечу, для счастья человеческого рода, и я надеюсь, что ваше величество охотно согласится предотвратить на будущее время подобный случай, в котором до сих пор ни одна сторона не выиграла, как только разорение своего государства; если мои увещания помогли умиротворению, то они были конечно, весьма бескорыстны.

С подобными же чувствами я буду отвечать на доверие, оказываемое мне вашим величеством, буду воздерживаться злоупотребления им; с отменным уважением пребываю

вашего величества

добрая сестра Екатерина.

№ 9

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Москва, 21 февраля 1763 года

Государь, брат мой,

письмо вашего величества, от 15‑го нового стиля, доставило мне видимое удовольствие своим содержанием. Не могу воздержаться, чтобы не возобновить вашему величеству своих поздравительных приветствий по случаю заключения мира и благодарить за сообщение трактата. С большим удовольствием смотрю я на доверие, свидетельствуемое мне вашим величеством, я далека от злоупотребления им. Статья, составленная относительно меня, также доказывает добрые намерения вашего величества, я не упущу случая поддержать их и упрочить дело столь приятного для меня мира.

Так как ваше величество находит, что следовать представлениям, сообщенным вам от меня князем Долгоруковым, значит способствовать ему, и говорит в своем письме, что согласится избрать из всех кандидатов на польский престол того, который будет предложен мною, то я изъяснюсь столько же откровенно, сколько и искренне в ответ на доверие вашего величества, но под глубочайшей тайной: в случае упразднения польского престола я охотно соглашусь, как того желает ваше величество, на выключение принца из австрийского дома, ежели только вашему величеству угодно будет сделать то же самое для кандидата, поддерживаемого Францией.

Я вполне разделяю мнение вашего величества и также хочу лучше, чтобы корона Польши пала на долю Пяста, но такому, который не стоял бы на краю могилы и не получал бы жалованья ни от какой из держав[40].

Если ваше величество соглашается со мною в этом распоряжении и соблаговолит приказать войскам Саксонии[41], как я предложила вам то, единственно через объявление: что не пустит их пройти в Польшу, где королю, по договору, дозволено иметь их только в числе 1200 человек. И он может употребить большее число только для стеснения свободы нации, чего я никогда не потерплю, имея ручательство, как одна из поручительниц того, я, со своей стороны, буду действовать как можно лучше, чтобы достигнуть успеха в этом намерении, которое, согласно с желаниями вашего величества, останется тайным между нами, чтобы препятствовать интригам и коварству тех, кто не сочувствует тому.

Прошу ваше величество быть совершенно уверенным, как я ценю вашу дружбу и не сомневаться в моей, с отменными чувствами пребывая,

вашего величества,

добрая сестра Екатерина.

№ 10

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Берлин, 5 апреля 1763 года

Государыня, сестра моя,

ничто не может быть приятнее для меня как участие, какое ваше императорское величество благосклонно принимает в мире, только что заключенном; никто, государыня, более меня не желает продолжения его.

Мои лета, благо государства и моего семейства склоняют меня к тому, и я уверен, что только от вашего императорского величества зависит надолго утвердит это дело; и как вы желаете, чтобы я высказался открыто, то, помоему мнению, ваше императорское величество находится в состоянии в настоящее время вырвать все семена раздора, могущие впоследствии времени обратиться в новые начала войны и смут, и все это приличествует договору и некоторым гарантиям, которые могли бы отнять у держав с честолюбивыми замыслами желание привести таковые в исполнение[42].

Этим средством сохранился бы мир, и, конечно, не я нарушил бы его; иначе ваше императорское величество может легко себе представить, что державы с возвратившимися к ним силами снова приступят к интригам, коварствам, как в прежнее время, и, вследствие соображений, эти расположения дали бы место новым раздорам[43]. Пусть ваше императорское величество милостиво взвесит все мои доводы; льщу себя мыслью, что вы увидите, что действительно от вас зависит подкрепить спокойствие Европы, когда вы пожелаете того.

Я разделяю безусловно все идеи вашего величества относительно Польши и не возьму сторону кандидатов, покровительствуемых Франции. Что же касается короля Польши и его войска, то я должен сказать вашему императорскому величеству, что кавалерийский корпус, всегда пребывавший в Польше, снова пришел туда первого числа этого месяца, прежде чем я получил письмо вашего императорского величества, в целом он не составляет 1300 человек. Я прикажу дать князю Долгорукову[44]список этого корпуса; но отныне обязуюсь не дозволять проходить другим войскам.

Прошу только ваше императорское величество снабдить меня подходящим к тому предлогом, будет ли то чрез министерское требование с вашей стороны, или другим способом, какой вы найдете самым пригодным, желая единственно во всех случаях дать доказательства высокого уважения, с коим пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат Фридрих.

№ 11

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Москва, 26 апреля 1763 года

Государь, брат мой,

мне кажется, что мы оба так заняты внутренним устройством наших государств, что я почти боюсь докучать вашему величеству своими ответами. С другой же стороны, опасаюсь, чтобы мое молчание не показалось вам небрежением или охлаждением, в силу содержания письма, написанного мне вашим величеством, от 5‑го числа апреля. Я убеждена в том, что говорит мне там ваше величество, что наши взаимные интересы требуют более тесных связей, но я думаю также, взаимно желая того, что они зависят только от нас. Они уже существуют, хотя и обычные формальности не были соблюдены.

В делах Польши[45]я совершенно полагаюсь на слово вашего величества и искренно благодарю за дружеский способ, с каким вы согласились на все предложенное мною, я не желаю ничего более, как засвидетельствовать, с какою дружбою и уважением пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра Екатерина.

№ 12

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 23 июня 1763 года

Государыня,

хотя окончание войны доставляет тем, кто находится вынужденным вести ее, еще довольно занятий по внутренней части их государств, однако нет такого рода труда, который мог бы мешать мне с удовольствием отвечать на письма, какие милостиво пишет ко мне ваше императорское величество. Я дождусь той минуты, когда занимающие вас важные дела дадут вам время точнее отвечать на то, что я осмелился писать вам[46].

Между тем я думал бы, что не оказалось почтение вашему императорскому величеству, если бы не отослал обратно конверт от письма, написанного вами ко мне. Вы явно увидите, что оно было вскрыто; это заставляет меня предполагать, что корреспонденция вашего императорского величества возбуждает сильное любопытство; я не вступаю в подробности по этому делу, но полагаю, государыня, что оно заслуживает вашего внимания.

Я упрекал бы себя, если бы не указал на него вашему императорскому величеству, и уверяю, что во всех случаях вы найдете меня расположенным дать вам новые доказательства высокого уважения, с коим пребываю, государыня,

вашего императорского величества

добрый брат Фридрих.

№ 13

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 9 июля 1763 года

Государь, брат мой,

я приказала сделать строгие исследования о вскрытии моего последнего письма к вашему величеству, конверт которого вы прислали мне обратно. Я избегну подобного несчастья на будущее время; премного обязана вашему величеству за уведомление о том. Я не ошиблась в побуждении, заставившем действовать вас в этом. Оно то же, которое я признаю во всех поступках вашего величества в отношении меня.

Я буду отвечать во всех случаях на засвидетельствование дружбы и доброго согласия и дам доказательство в том, сообщая вашему величеству старание, которое показывает мне в Великобритании, чтобы заключить со мною союзный трактат. Я не хотела вступить в него, не уведомив о том доверенно ваше величество.

Это заставляет меня с удовольствием вспомнить о том, что вашему величеству угодно было высказать в своем предпоследнем письме о желании более тесного союза со мною, признаюсь искренно вашему величеству, что с большим удовольствием посмотрю в настоящее время на предложение о том, пребывая, как и всегда, с особенным уважением, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра Екатерина.

№ 14

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 6 августа 1763 года

Государыня, сестра моя,

ничто не могло быть для меня дороже благосклонных чувств, какие свидетельствуют мне в своем письме ваше императорское величество. Я восхищен, государыня, решением, которое вы соблаговолили принять, и буду отвечать на него со всевозможным усердием со своей стороны. Европа будет обязана вашим стараниям, государыня, продолжением мира, по крайней мере, на севере.

Если вашему императорскому величеству угодно, чтобы я высказался о свойстве договора, о котором вы мне говорили, то мне кажется, что его можно было бы составить в форме оборонительного союза, содержащего в себе взаимную гарантию обоих государств с условием о соразмерном числе войска, какого обиженная в своих правах сторона имела бы право требовать от своего союзника.

Если ваше императорское величество не нашло подходящим для себя доставить войска на случай, ежели мои рейнские владения подверглись бы нападению, то можно было бы с нашей стороны исключить равным образом условие о доставлении войска на персидские и татарские границы и исчислить вспоможение деньгами.

Впрочем, я ожидаю того, что вашему императорскому величеству угодно будет добавить туда относительно дел Польши; может быть, если бы вы, государыня, нашли то удобным, можно было бы включить в этот договор статью касательно торговли, равно выгодную для обеих наций. От вашего императорского величества будет зависеть пожелать изъясниться насчет всего вышесказанного; заранее уверяю вас в том, что вы не встретите ни малейшего затруднения с моей стороны.

Я не поступил бы сообразно с своим долгом, если бы не уведомил вас, государыня, что французы и саксонцы чрезвычайно заняты в Константинополе тем, чтобы дать вредное истолкование всему происшедшему в Курляндии[47] и чего они еще постараются для себя в Польше. Осмеливаюсь открыто высказать вашему величеству мнение о том, и полагаю, что в ваших интересах было бы, через посредство моего министра при Порте[48], навести на должный образ мыслей турок против тайных и ложных внушений, которые могли бы нанести вред со временем.

Вы желаете назначить короля в Польшу, и если с этой самой минуты удалить все подозрения от умов турок, то вы достигнете того без применения силы, если же враги ваши, с помощью настояний, успеют вмешать Порту ко времени упразднения трона Польши, тогда нужно будет прибегнуть к крайностям, которые, как я полагаю, можно было бы отвратить.

Испрашиваю извинения у вашего императорского величества, если пускаюсь в эти подробности, они казались мне настолько важными, что я упрекал бы себя, умолчав о них. Примите же сие, государыня, как последствия чувств глубочайшего уважения, с коим пребываю, государыня,

вашего императорского величества

добрый брат Фридрих.

№ 15

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 8 сентября 1763 года

Государыня, сестра моя,

я получаю в настоящую минуту депешу из Вены, которую нашел слишком важной при нынешнем обстоятельстве, чтобы скрыть ее содержание от вашего императорского величества. Вы увидите там, о чем думают при этом дворе и что подозревают в ваших планах на Польшу; вашему величеству не стоит беспокоиться о том, потому что в Вене не имеют денег, и императрица, конечно, не находится в достаточно благоприятном положении, чтобы не сегодня-завтра снова начать войну.

Но если вы желаете, государыня, чтобы я открыто высказал вам что думаю, то я полагаю, ваше величество равно достигнет своей цели в Польше, только если вам будет угодно, государыня, прикрывать несколько более ваши намерения благовидными предлогами и дать наставление своим послам как в Вене, так и в Константинополе опровергать распространяемые там ложные слухи, которые наконец приобретают доверие, когда никто не прекословит им. Надеюсь, ваше величество не будет сетовать на меня за то, что высказываю с такой откровенностью, но ваши интересы пострадают, если вы не примете этой предосторожности.

Вы дадите короля Польши без того, что война снова не возгорится, и я полагаю, что это в сто раз лучше, как если бы потребовалось снова погрузить Европу в ту бездну, из которой она едва только вышла. Саксонцы сильно встревожены; ваше императорское величество будете извещены о том князем Долгоруковым[49], которому сообщены депеши, полученные мною от короля Польши, и сделанные мною ответы на них. Они касаются отчасти герцогства курляндского, а во‑вторых, вступления в Польшу корпуса Салтыкова[50]. Крики поляков не больше как пустой шум, и всё, чего можно было опасаться со стороны короля Польши, сведет ни к чему; он едва может платить за 7 тысяч человек.

Но государыня нужно стараться противиться союзом, какие могут образовать эти люди, следовательно – усыпить их, чтобы они не могли принять вовремя мер, могущих затруднять ваши намерения, что было бы легко, если никто не окажет тому препятствий.

Надеюсь, что ваше императорское величество примет в хорошую сторону совет, который я осмеливаюсь преподать вам, и сочтет его за доказательства высокого уважения, с коим пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат Фридрих.

Приложение

Извлечение из письма из Вены от 27 августа 1763 года

Здешний двор показывает вид, будто не принимает участие в движениях и вступлении русских в Польшу, об этом почти совсем не говорят. Если же здешний двор и объявил петербургскому, что никаким образом не вмешается в настоящие смуты Польши, то здесь, однако, лучше желали, чтобы русские не вступали в Литву, а оставались бы у себя; ибо из некоторых разговоров, которые казались мне изшедшими из более важного места, я должен догадываться, что не желают быть обманутыми насчет этого вступления, как будто касающегося только распри Чарторыжских с Радзивиллами. Скорее думают, что эти распри не что иное, как предлог, пущенный вход Россией для того, чтобы управлять делами Польши по своему произволу и иметь отряд войска в этой стране, который может действовать согласно с обстоятельствами, и управлять ими тот час, как только престол упразднится.

№ 16

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 27 сентября 1763 года

Государь, брат мой,

я узнала, что ваше величество очень любит плоды, поэтому я осмеливаюсь послать вам только что полученные мною астраханские и царицынские арбузы и виноград из первоназванного мною места; их весьма ценят, боюсь только, что беспрерывные дожди, выпадавшие с весны в этих провинциях, сделали их менее вкусными, чем в прежние годы.

Ваше величество найдет, может быть, странным, что я отвечаю посылкой плодов на ваше письмо от 6 августа, где вы возвещаете мне о посылке проекта договора, и на письмо от 8 сентября, в котором соблаговолили сообщить мне известия одинаковой важности.

Великие и малые дела часто имеют одно и тоже начало, и мои арбузы исходят из того же побуждения, как наш план союза и уведомления вашего величества; это искренняя дружба, какую я желаю поддерживать с вашим величеством, заставляет меня поспешно пользоваться всяким случаем, чтобы засвидетельствовать вам свое внимание.

Ваше величество слишком просвещенны, чтобы ошибиться; вы отдаете мне справедливость, что моя первая побудительная причина продлить мир в Европе так долго, как я то в состоянии буду сделать. Я не сомневаюсь, что саксонцы употребят все им возможное, чтобы истолковать в дурную сторону все мои поступки, а особенно в Константинополе, но, по всей вероятности, не успеют в том, мои намерения слишком частые бескорыстно, чтобы время не открыла истины и не убедило бы весь мир, что у меня нет других целейкак счастье моих подданных и жить в мире и в добром согласии со всеми соседями. Таким-то образом, как можно тише, с помощью вашего величества, дадим, когда представится к тому случай, короля Польши[51]. Мои войска выступили из Литвы, чтобы опять занять свои квартиры; можно думать, что все вопли и ропот прекратятся. Я не удивилась бы, если бы венский двор наблюдал чрезвычайно любопытным оком за всеми моими поступками; характер дел в настоящую минуту должен вызывать подобную недоверчивость, в особенности при сравнении его с прошедшим. Я не говорю вашему величеству о деле Курляндии, потому что считаю его оконченным, но не сумею кончить это письмо, не уверив, что с глубочайшим уважением пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра Екатерина.

№ 17

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Берлин, 7 октября 1763 года Государыня, сестра моя,

я получил сейчас известия о смерти короля польского; он скончался 5‑го числа этого месяца от апоплексического удара. Я понимаю, государыня, участие, какое вы принимаете в этом, а потому спешил как можно раньше сообщить вам это известие. Вам было бы приятно, надеюсь, если бы я открыто высказал то, что думаю об этом происшествии. Если ваше императорское величество постарается в настоящее время усилить партию того, кому вы покровительствуете, то никакая из держав не может оскорбиться тем, а в случае образования противной партии вашему императорскому величеству стоит только заставить Чарторыжских[52] искать вашего покровительства. Это формальность доставит вам, государыня, благовидный предлог послать, в случае необходимости, свои войска в Польшу, и мне кажется, объявление, сделанное двору саксонскому, о том, что вы не могли согласиться на соискание новым курфюрстом трона Польши, помешало бы Саксонии подвинуть и запутать дела; насколько я понимаю дело, я смотрю на эти средства как на самые верные для устройства дел Польши дружелюбным образом, не погружая снова Европу в те смуты, из которых она едва только вышла. Представляю проницательности вашего императорского величества разобрать мои мысли, но прошу в то же время указать свои намерения, чтобы я не мог сделать какого-нибудь шага со своей стороны, несмотря на свое доброе желание, который расстроил бы ваши планы. С глубоким уважением пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат Фридрих.

P. S. Я получаю в эту минуту письмо от новой курфюрстины саксонской, которого копию посылаю вам; ваше императорское величество легко поймет затруднение, в каком я нахожусь, тем более что, не имея до сих пор никакого обязательства с вашим императорским величеством, я могу лишь проволочить время в своих ответах курфюрстине Саксонской; между тем я постараюсь внушить ей, в виде совета, что, я думаю, она хорошо бы сделала, если бы не спешила ничем, пока не узнает ваших мыслей, государыня, по поводу будущего избрания в Польше.

Дрезден, октябрь 1763 года

Государь,

Ваше величество дали мне столько удостоверений в своей благосклонности и дружбе, что настала минута мне засвидетельствовать то же. Король скончался, и с его смертью должны прекратиться и жалобы России, тем более что мы охотно согласимся на все, чего можно будет требовать от нас для нашего примирения с этой державою. Вы, государь, можете способствовать этому примирению, вы можете сделать его благоприятным для нас. Ничто не может удержать вас дать мне это доказательство чувств, которыми вы ласкали меня доселе; Россия не сможет не одобрить ваших поступков против нее как посредника, и наши виды на Польшу не должны более оставаться не обнаруженными, потому что соображений, какие мы имели при покойном короле, не существует более, мы предпримем без обиняков надлежащие меры. Я ограничусь просьбой к вашему величеству поддержать их, вы можете с успехом сделать это, если только желаете. Я полагаю свое доверие на вас и надеюсь в то же время, что вы не усомнитесь в живейшей благодарности, с каковой я останусь приверженной к вам на всю остальную жизнь. Имею честь быть, государь,

вашего королевского величества

покорнейшая слуга Мария Антуанетта

№ 18

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 6 октября 1763 года

Государь, брат мой,

узнав о смерти короля Польского, я мыслями естественно обращаюсь к вашему величеству; передо мной ваше письмо от 15 февраля, где вы говорите, что нам обоим было бы пригоднее, если бы один из Пястов занял упраздненный трон Польши. Я ценю эту общность целей еще по одной особенной причине, внушаемой благоразумием и состоящей в том, что предписания выбора из одного дома не могло бы обратиться в право наследия, стеснив дух свободы нации.

После того как согласие уже существует между нами, нам остается только изъясниться, и, во избежание всякой медлительности, я предлагаю вашему величеству того из Пястов, которого нахожу могущим быть более других обязанным вашему величеству и мне за то, что мы сделаем для него.

Если ваше величество согласны, то это – литовский стольник, граф Станислав Понятовский, и вот мои к тому доводы: из всех претендентов на польскую корону он имеет менее всех средств достигнуть того, а через то кажется далек от нее, следовательно, будет более других считать себя обязанным тем, из чьих рук получит корону[53].

Не то будет с главами нашей партии, тот из них, который достигнет короны, разделит свою благодарность между нами и своей ловкостью в поведении и издавна систематичным направлением своих намерений. Ваше величество скажет мне, что ему нечем будет жить, но я полагаю, что Чарторыжские, слишком заинтересованные в том, чтобы престол занят был кем-нибудь из их дома предпочтительно всякому другому, постараются сделать его состояние приличным королевскому достоинству.

Мне кажется, что мы не могли бы найти пригодную особу для наших взаимных интересов; я не отделяю интересов вашего величества от моих собственных, напротив, желаю рассматривать их с этой точки зрения, будучи намерена поддерживать дружбу вашего величества, и надеюсь, что ваше величество с своей стороны наставит своего министра в Варшаве действовать во всем единодушно с моим для блага мира, которые я считаю неизменным до тех пор, пока буду судить о чувствах вашего величество по своим собственным – я всё высказала, с глубоким уважением пребывая, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра Екатерина.

P. S. Чтобы ваше величество не узнал с некоторым удивлением о военных приготовлениях, имеющих быть сделанными на моих границах, то я объясняю, что они, несомненно, связаны с моими и государственными правилами, заключающимися в моем письме; всякое смятение мне ненавистно. Я горячо желаю, чтобы это великое предприятие совершилось спокойно. С этой целью я не пренебрегу ничем, что может относиться до оттоманской Порты, ожидаю от справедливости чувств вашего величества, что ваш министр немедленно будет снабжен наставлениями, на основании которых может действовать в совершенном согласии с моим министром.

№ 19

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 9 октября 1763 года

Государь, брат мой,

я получаю в эту минуту письмо вашего величества от 7 октября. Я очень довольна, что предупредила желание вашего величества в то время, как узнала о смерти короля Польского. Вы усмотрите из моего письма, от 6‑го числа, с какой откровенностью я изъяснилась с вами.

Мне пришли на ум и были приведены в исполнение те же самые мысли и распоряжения, какие такою дружбою и искренностью советует мне ваше величество. Мои письма в ответ на письма курфюрста и курфюрстины Саксонских достаточно выскажут им для изъяснения моих намерений. Нельзя отрицать, как вредно было бы приучать поляков к наследию королевского достоинства – от отца к сыну. Я ожидаю мира, мой канцлер пишет мне, что замечает те же чувства и в вашем величестве, это и усиливает мое желание поддерживать вашу дружбу. Надеюсь, что все пройдет спокойно.

Я не сумею достаточно засвидетельствовать свою благодарность вашему величеству за благоприятные намерения, с какими вы желаете действовать и единодушно со мною, с высоким уважением пребывая, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра Екатерина.

P. S. Что касается до акта нашего союза, так как все проходит через мои руки, то, несмотря на все желание видеть его уже совершённым, мне не было возможности до настоящей минуты видеть его оконченным. Впрочем, ваше величество можете быть убеждены, что он будет существовать, и я прошу вас верить моему слову, что я смотрю на все, могущее теснее соединить нас, как на дело оконченное. Вследствие чего я ожидаю от дружбы вашего величества, что вы не дозволите ни прохода через вашу страну, ни вступления в Польшу войск Саксонии, на которых следует смотреть в настоящее время как на вполне чуждых нам.

№ 20

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 1 ноября 1763 года

Государыня, сестра моя,

я с удовольствием разделяю всё, что предлагает мне ваше императорское величество, и прикажу немедленно написать в Варшаву, чтобы мой министр действовал во всем согласно с г. Кейзерлингом[54] в пользу Понятовского.

Последние известия, дошедшие до меня из Варшавы, указывают, что французы и саксонцы из всех сил интригуют в Польше, чтобы внушить этой корыстолюбивой нации отвращение к Пясту.

Впрочем, я слишком хорошо знаю образ мыслей поляков, чтобы не быть убежденным, что стоит нашим министрам, государыня, поговорить с магнатами этой страны, чтобы они сообразовались с вашими желаниями; что же касается двора Саксонии, то я все еще держусь того мнения, что самым верным средством будет, если ваше императорское величество откровенно изъяснится с ним.

Курфюрстина понуждает меня объявить себя в пользу ее супруга; но я извинился перед нею и отослал ее к вам, государыня, внушив, что ее надежда на трон Польши должны быть соображаемы с поддержкой, какую она могла бы ожидать от России[55]. Кажется достаточно ясным, что венский двор не вмешается в это избрание, ежели только будут соблюдены формальности и все поступки приспособлены в некотором роде к конституциям этого королевства.

Что касается Порты, то я определил желание вашего императорского величества: я велел написать туда моему министру в том смысле, какого вы желали, но сделаю еще более при помощи интернунция, который приедет сюда через несколько дней, я буду иметь возможность дать ему понять, что избрание Пяста королем Польши вполне сообразно с интересами Султана[56]. Я не пренебрегу ничем со своей стороны, могущим смягчить и успокоить умы, и, чтобы всё прошло мирно и без пролития крови; наперед поздравляю ваше императорское величество с королем, которого вы дадите Польше.

Хотя наш союз еще не заключен[57], но я смотрю на Россию с этой минуты как на свою союзницу, и на этом основании я действовал, государыня, после дрезденского мира.

Прошу ваше императорское величество сохранить благоприятные чувства, какие соблаговолите ли засвидетельствовать мне и быть убежденным в высоком уважении, с которым пребываю, государыня,

вашего императорского величества

добрый брат Фридрих.

№ 21

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 5 ноября 1763 года

Государыня, сестра моя,

я был восхищен письмом, которое ваше императорское величество милостиво благоволили написать мне.

Да, государыня, граф Воронцов[58]писал вам правду, отдавая отчет в моих миролюбивых чувствах. Я не мог избегнуть последней войны; издавна существовал составленный против меня заговор, подробности которого, я в том не сомневаюсь, были известны вашему императорскому величеству. Я не мог ни отвратить, ни рассеять этой грозы. И в этом критическом положении политика, рассудок и здравый смысл предписывали предварить моих врагов, чтобы не видеть себя расслабленным год спустя.

Из всех стран, куда проникла война, моя страна пострадала наиболее; необходимо время и спокойствия для восстановления ее; сверх того, мои лета предвещают мне, что я скоро приближусь к пределу своей жизни, и не в конце своего земного пути я должен заниматься или задаваться обширными замыслами. Эти времена уже миновали; я желаю сойти в могилу без смут и войны, чтобы оставить своим преемникам счастливую страну и упроченное положение; с этой целью я желаю заключить союзы, которые могут скрепить эту систему; вот, государыня, в чем заключается вся моя политика[59].

Ваше императорское величество увидит из всего того, что сказано мною вам с величайшей искренностью, что мои намерения во всем тождественны с вашими. Я убежден, государыня, что ваш выбор, основанный на столь мудрых правилах, встретит мало или совсем не встретит никаких затруднений в Польше.

Я полагаю сверх того, что саксонский двор, извещенный о намерениях вашего императорского величества, откажется от всякого самоуправства для достижения трона Польши. Впрочем, военные силы саксонцев, состоящие по высшей мере из 12 000 человек, слишком слабы, чтобы предпринять что-нибудь; в случае нужды достаточно будет, если я откажу курфюрсту в проходе через Силезию его войскам, чтобы он отрекся от того. Надеюсь, государыня, убедить вас своим образом действий в искренности своих намерений; я вверяюсь вам относительно времени заключения союза и вполне полагаюсь на обещание, милостиво сделанное мне вашим императорским величеством, я буду спокойно ожидать, чтобы вы выбрали наиболее удобное вам время для окончания этого дела.

Примите, государыня, обычную вам благосклонностью удостоверения высокого уважения, с коим пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат Фридрих.

№ 22

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 7 ноября 1763 года Государыня, сестра моя, я получил с особенным удовольствием плоды, которые ваше императорское величество милостиво прислали мне; кроме их редкости и превосходного вкуса достаточно уже, от чьей руки они исходят, чтобы сделать их для меня бесконечно дорогими. Ваше величество добавляет к тому столько лестного, что я не сумею достаточно засвидетельствовать вам свою за то признательность.

Правда, государыня, что бесконечное расстояние между астраханским арбузами и избирательным сеймом в Польше, но ваша предусмотрительность соединяет всё в сфере своей деятельности; та самая рука, которая раздает арбузы в одной стороне, жалует короны в другой, и в особенности поддерживает в Европе мир, за который я и все, кто непосредственно заинтересован в делах Польши, будут благословлять вас вечно.

Я не хочу, государыня, повторять того, что сказал вашему императорскому величеству в своих предшествовавших в письмах, я вижу, что все трудности сглаживаются пред вашими стезями и что, несмотря на тайную зависть некоторых держав, гордость которых желала бы влиять на всё, избирательный сейм Польши последует только внушениям, какие пожелает подать ему ваше императорское величество.

Интернунций[60] Порты уже прибыл в Берлин; ему позаботятся доказать, что избрание поляками Пяста – самое сообразное с интересами всех соседей этого королевства, и в то же время умалить зависть, какую могли внушить туркам против России.

Я желал бы, государыня, чтобы эти страны могли производить плоды, достойные быть предложенными вашему императорскому величеству, чтобы доказать вам как безделицами, так и великими делами желание, какое я имею свидетельствовать вам при всех случаях чувства высокого уважения, скорым пребываю, государыня,

добрый брат Фридрих.

Сюжет третий

Астраханские арбузы, виноград и берлинский фарфор

Федор Рокотов.

Портрет Екатерины II.

1763 г. Фрагмент

Приблизительно через год после того, как Екатерина взошла на престол, новые отношения с прусским королем – союзно-заговорщицкие – обрели устойчивость. Польский вопрос скрепил эти отношения общими интересами и общими тайнами. Сохранение тайны было одним из условий успешного, бескровного восшествия на престол избранного Екатериной претендента Станислава Понятовского, устраивавшего обоих монархов. К письмам Фридрих и Екатерина прилагают шифрованные депеши от поверенных из Австрии, Франции и Османской империи, заверяют друг друга в вечной дружбе и преданности, передают с посланниками устные сообщения, которые не осмеливаются доверить бумаге.

Екатерина II в сентябре 1763 года добавляет к комплиментам и политическим интригам подарки.

Фридрих II подхватывает запущенный российской императрицей обмен дарами.

Что же можно послать прусскому королю, который владеет государством, повелевает армией, распоряжается казной по собственному разумению?

Чем можно порадовать или удивить императрицу Российской империи?

Ордена

Годом ранее

У Фридриха в ходу был основной и в то же время «дежурный» государственный подарок для высших государственных чинов и монархов иностранных государств – орден Черного орла, учрежденный Фридрихом I, дедом великого прусского короля, 18 января 1801 года. Орден в виде восьмиконечной звезды из серебра, в центре с рисунком черного орла, окруженного лозунгом «Suum Cuique» («Каждому свое»), был пожалован Фридрихом II Елизавете Петровне. Российской императрицей прусскому королю был пожалован орден Святого Андрея Первозванного. Обмен государственными знаками отличия подтверждал «вечную» дружбу и добрые намерения.

Не прошло и месяца после погребения российской императрицы, как Фридрих спешит отметить прусским орденом нового императора, своего спасителя Петра III: «У скончавшейся недавно императрицы российской был прежде прусский орден. Я поручил господину Гольцу предложить его вашему императорскому величеству. Льщу себя надеждой, что вы согласитесь принять его как знак дружбы и тесной связи, в которой я желаю находиться с вами. Еще раньше воцарения вашего императорского величества я был многим обязан вам; с того же недавнего времени, как вы занимаете престол, обязательства мои по отношению к вам бесконечны. <…> Эти чувства, которые начертаны глубоко в моем сердце, не останутся всегда бесплодными, и я льщу себя надеждой, что представится случай доказать это с очевидностью»[61].

Не случились ни «бесконечность», ни «очевидность», потому как земные обязательства и привязанности прервались через четыре месяца смертью Петра III. В то время как тело покойного императора еще не было предано земле, оно было выставлено в Александро-Невском монастыре, прусский посланник Гольц напишет своему королю об ордене покойного императора и о желании только что взошедшей на престол императрицы иметь его: «Третьего дня канцлер просил меня прийти к нему около семи вечера, и передавая мне орденские знаки в[ашего] в[еличества], которые носил покойный, дал мне понять, что, по его личному мнению, и так как в[аше] в[еличество] имеете орден Св. Андрея Первозванного, государыне было приятно тоже иметь ваш орден. На это я, конечно, сказал, что вы всегда с удовольствием воспользуетесь случаем доказать ее величеству знаки вашей дружбы и уважения, в чем государыня давно должна была убедиться. Ожидаю приказаний в[ашего] в[еличест]ва об упомянутых знаках. Канцлер передавал мне и цепь этого ордена, предполагая, что я вручил ее покойному императору вместе с другими знаками отличия; но так как мне положительно неизвестно, для кого и как эта цепь находится при здешнем дворе, то я не решился ее взять»[62].

Фридрих II отдал соответствующие указания по поводу поднесения прусского знака отличия новоиспеченной российской императрице.

Екатерина II приняла высший орден королевства Пруссии и стала кавалером ордена Черного орла вслед за Елизаветой Петровной и Петром III.

Не только Фридрих использовал орден в качестве знака внимания, но и Екатерина.

Пройдет десятилетие, и в 1773 году Екатерина пожалует орден Святой Екатерины урожденной принцессе Гессен-Дармштадтской Вильгельмине Луизе в знак радости по поводу бракосочетания принцессы и великого князя Павла Петровича, о чем и сообщит в письме к Фридриху:

«…чтобы засвидетельствовать свою радость о союзе, соединяющем моего сына с наследным принцем, племянником вашего величества, я пожаловала наследную принцессу, мою кузину, дамою большого креста ордена Св. Екатерины. Я сделала это с уверенностью, что этот поступок понравится вашему величеству, ибо он основан на стольких побуждениях, которые все относятся к личной дружбе, соединяющей нас. Прошу ваше величество принять с благоволением, чтобы ее королевское высочество носила знаки этого ордена, и быть убежденными в совершенной дружбе, с каковой пребываю…»

Плоды, дворцы и чертежи. Хобби монархов

Посылка Екатерины, прилагаемая к сентябрьскому письму 1763 года к Фридриху, переводит отношения двух монархов из сугубо политических в более личные.

«…я узнала, что ваше величество очень любит плоды, поэтому я осмеливаюсь послать вам только что полученные мною астраханские и царицынские арбузы и виноград из первоназванного мною места; их весьма ценят, боюсь только, что беспрерывные дожди, выпадавшие с весны в этих провинциях, сделали их менее вкусными, чем в прежние годы».

Осенний фруктово-ягодный презент Екатерины точно отвечал и льстил пристрастиям прусского короля, устроившего в замке Потсдама – Сан-Суси – великолепный сад. Было время, когда на Борнштедтских холмах росли вековые дубы, но их вырубили еще во времена отца Фридриха Великого – «короля-солдата» Фридриха Вильгельма I, при котором Потсдам стал важным гарнизонным городом. В 1744 году Фридрих II повелел разбить на этом голом месте виноградник, а вскоре заложил небольшой одноэтажный дворец – для себя и своих гостей.

По легенде, еще до начала строительства дворца Фридрих выбрал место для своей могилы, распорядился соорудить грот и однажды указав на него во время прогулки, король произнес: «Quand je serai là, je serai sans souci» («Когда я буду там, я буду без забот»). Потустороннее спокойствие и философский флёр фразы забудется…

«Sans souci» – Сан-Суси – «без забот»

Дворец, возведенный 1745–1747 годах по собственноручному эскизу Фридриха Великого и по проекту Георга Венцеслауса фон Кнобельсдорфа, архитектора и живописца, друга короля, стал жемчужиной архитектуры и паркового искусства в стиле рококо. Но главное, он стал любимым – на четыре десятилетия – местом уединения прусского короля, местом «без забот», без жены и женщин, без придворной пышности.

«Король и королева имели каждый свой двор. У короля обыкновенно собирались военные и ученые, а у королевы – модные женщины и сливки общества.

Когда король говорил о своей жене, что случалось очень редко, то называл ее не иначе как старой дурой, а она его – старым плутом или старым скрягой.

Фридрих обладал блестящим умом, но был нелюбезен и резок»[63].

Это был дворец для вдохновения и отдохновения, а не для репрезентации королевской силы и богатства Пруссии. Для этих целей будет построен Новый дворец в Потсдаме в1763–1769 годах.

Из комнат и залов дворца Сан-Суси можно было выйти на широкую террасу, увидеть оттуда виноградник на южных склонах Борнштедтских холмов, королевский сад и Потсдам. У подножия холма был разбит барочный декоративный сад. На шести террасах помимо винограда в застекленных нишах высадили инжир, а также создали изгороди из фруктовых шпалер.

Н. М. Карамзин в «Письмах русского путешественника» о Сан-Суси: «После обеда были мы в Сан-Суси. Сей увеселительный замок лежит на горе, откуда можно видеть город со всеми окрестностями, что составляет весьма приятную картину. Здесь жил не король, а философ Фридрих – не стоический и не циник, но философ, любивший удовольствия и находивший их в изящных искусствах и науках. Он хотел соединить здесь простоту с великолепием. Дом низок и мал, но, взглянув на него, всякий назовет его прекрасным. Внутри комнаты отделаны со вкусом и богато. В круглой мраморной зале надобно удивляться колоннам, живописи и прекрасно набранному полу. Комната, где король беседовал с мертвыми и живыми философами, убрана вся кедровым деревом. С горы, срытой уступами… сошли мы в приятный сад, украшенный мраморными фигурами и группами. Здесь гулял Фридрих с своими Вольтерами и Даланбертами… Из сада прошли мы в парк, где встречается глазам японский домик на левой стороне главной аллеи; а далее, перешедши через каменный мост, видишь на обеих сторонах прекрасные храмики. Мы прошли к новому дворцу, построенному покойным королем со всею царскою пышностию… Более шести миллионов талеров стоил королю сей дворец»[64].

Фридрих II за время своего правления задумал, спроектировал и профинансировал уникальные сооружения: Сан-Суси, Новый дворец в Потсдаме, китайский чайный домик, ворота и дома горожан в Потсдаме, Хедвигскирхе, Оперный театр, дворец принца Генриха (сегодня это Университет Гумбольдта), Королевскую библиотеку. Конечно, нужно отдать дань архитекторам, воплотившим замыслы прусского короля в реальность. Но именно Фридриху принадлежат инициативы по созданию концепции и возведению зданий, разработке программ строительства, выбору мест, по вопросам стиля и одобрения чертежей. Конечно, Фридриху II приходилось заниматься сметами, которые он постоянно урезал во имя экономии средств.

Царское Село

Екатерина II знала об увлечении Фридриха работами по проектированию, особенно садово-парковому, и в 1773 года поделилась с королем-другом планом Царского Села, чем заслужила традиционно щедрую благодарность прусского короля:

«… не знаю, с чего начать благодарить ваше императорское величество, за обязательные ли удостоверения в продолжении вашей дружбы, которые вы соизволили препоручить ландграфине, за письмо ли, милостиво написанное мне, или за план Царского Села, который ваше императорское величество благоволили прислать мне».

Фридрих II с особой ревностью относился к Сан-Суси.

Екатерина II с особой страстью смотрела на свое Царское Село.

В 1770‑х годах по ее указу создают личные покои в северной части дворца для великого князя Павла Петровича и его первой супруги Натальи Алексеевны. Эти помещения сменили когда-то поражавшие воображение гостей висячие сады, ставшие со временем источником сырости, и на месте сада в 1773 году по указу императрицы архитектор Василий Иванович Неелов, зодчий «широкого диапазона», построил «Покой Их Высочеств». Российская императрица увлеклась благоустройством и переустройством Царского Села.

«Я никогда не предполагала бы планы Царского Села достойными внимания вашего величества, если бы граф Сольмс не уверил меня, что вы желаете иметь их. Потому что они привлекли взоры вашего величества и заслужили ваше одобрение, то это место, к которому я пристрастилась, быть может по капризу, и которое я всегда полагала недостойным известности и претензии, приобрело от того новый блеск в моих глазах. Действительно, я начну считать его прелестным, ибо ваше величество сказали мне, что оно сделается таковым».

План Царского Села, отправленный прусскому королю, действительно был подарком ad hoc, потому как Фридриху чертежи и планы были близки и интересны. И если Новый дворец в Потсдаме смотрится памятником Семилетней войне, скульптура «Пифийского Аполлона» недвусмысленно указывает на короля-полководца, созидателя и властителя, то есть на Фридриха II, то Сан-Суси – это про другое.

«Беззаботный» дворец с парком прославились не только архитектурными решениями, не только ежедневной игрой короля на поперечной флейте и музыкальными концертами, на одном из которых присутствовал Иоганн Себастьян Бах с сыном, не только библиотекой с более чем двумя тысячами томов и «интеллектуальным» клубом Фридриха, гостями и участниками которого были философы и писатели, путешественники и знатоки искусства – Вольтер, Д’Аламбер, Жан-Батист Аржан, Франческо Альгаротти, Жюльен Офре де Ламетри и другие; не только картинной галерей с полотнами Рубенса, Корреджо и Антуана Ватто, но и… фруктами.

Фруктовая диета Фридриха

«Прекрасные оранжереи в Сан-Суси приносили ему во всякое время самые лучшие французские и итальянские плоды: ананасы, финики, апельсины и арбузы. Прельщали там глаза и наполняли оранжерею благовонным запахом. Находясь в оных, почтешь себя восхищенным сверхъестественною силою с льдистых берегов реки Сиреи на счастливые берега Гангеса.

Король чрезмерно любил плоды, здоровое оных употребление уничтожало кислоту в его кушанье, приготовленном с разными соками, каковые он обыкновенно употреблял, а искусство его садовников, всегда награждало его с избытком за бесплодность земли, природою насажденной терном»[65].

Вряд ли можно представить рассказ о жизни Фридриха без истории с фруктами. Так, известный врач Циммерман, лечивший одно время Фридриха, а затем и Екатерину, составил воспоминания о своих встречах и разговорах с королем прусским в виде диалогов. Одна из тем диалогов короля-пациента и лечащего врача – необходимость соблюдения диеты и невоздержанность Фридриха в отношении «плодов».

Вот один из диалогов, воспроизведенных Циммерманом:

«Король. Я согласен, что я не воздерживаюсь от дынь.

Я [Циммерман]. Я ныне доел с моею женою ту малую африканскую дыню, которую ваше величество дня за четыре до сего изволили мне подарить… Кажется, что ваше величество не можете терпеть тех плодов, которые не слабят, и этого-то не могут производить дыни. Вашему величеству надлежало бы кушать виноград, потому что он слегка чистит, и потому что для вашего величества всего лучше то, что чистит.

Король. Вы справедливо говорите, виноград только еще и могу я терпеть.

Я. Виноград по многим отношениям есть плод самый здоровый, но в странах северных нельзя его прописывать, разве только некоторым, потому что тут нет винограду.

Король. Не видели ли вы виноградных садов в моих владениях?

Я. Я с приятностию удивлялся, видя виноградные сады на пути из Бранденбурга в Потсдам. От Магдебурга я сделал великий переезд через пески, и был обворожен, увидев вдруг близ города Вердера землю тучную, удобренную, которая очень скоро заставила меня забыть те пески»[66].

Но не только о вкусе думал Фридрих: в затее с виноградарством он видел не прихоть, но прямую экономическую выгоду.

«Король. Я весьма доволен рачением моих подданных в этом кантоне. Есть также виноградные горы в Силезии. Каждый год делают там вина на триста тысяч ефимков. Одна часть этого вина употребляется на делание Рейнского уксуса; а другая, которую различными образами подделывают, отвозится в Штеттин, откуда идет назад под именем понтака.

Видели ли вы сад здесь виноградный доктора Фреза?

Я. Сад и господин очень понравились.

Король. Этот сад приносит триста ефимков своему хозяину.

Я. Я пил тамошнее вино; оно имеет цвет красный и хороший; но, с позволения вашего величества, оно показалось для меня чрезвычайно крепко и кисло.

Король. Так я вам дам отведать моего собственного винограда.

Он позвал слугу и приказал ему принесть тарелку винограду. После этого отобрал самые лучшие ягоды и просил меня съесть.

Я. Лучший виноград невшательский.

Король. С позволения сказать, он также вырос в моих оранжереях[67].

Известно, что Фридрих никогда не ужинал, но вечером любил пробовать отборные плоды из собственного сада. В седьмом часу «приносили ему всякие произведения из его садов и оранжерей, которые понравились в предыдущей день. <…> …в великих корзинах на столе в передней; это были наилучшие и самые отборные плоды. Они состояли из вишен, винограду, дынь, персиков, абрикосов, слив и пр. Тут всячески старались смотреть, чтоб не оставить ни одной вишни с пятном»[68].

Выращенные под чутким королевским присмотром фрукты порой выполняли роль самого веского довода. В одном из исторических анекдотов говорится о том, как Фридрих уговорил Вольтера, отказывавшегося от приезда в Пруссию и ссылавшегося на берлинский климат, послав ему «жирную дыню из оранжереи Сан-Суси».

«За несколько времени пред своею смертью приказал он призвать из Потсдама славного врача Циммерманна и долго разговаривал с ним не столько о своей болезни, как о учености. Между прочим спросил он у него: сколько уже погубил он людей в своей жизни? „Не столько, как Ваше Величество, и гораздо с меньшею славою“, – отвечал ему нынешний эскулап»[69].

Подсмотрено в Сан-Суси

«Графиня Замойская… будучи представленной ко двору Фридриха Великого, однажды она проскользнула в его кабинет, когда он только вышел оттуда…

На бюро, заваленном бумагами и картами, стояла тарелка с вишнями, на которых лежала бумажка с надписью, сделанной рукой самого Фридриха: „Я оставил восемнадцать штук“. На диване лежал старый гусарский мундир, ожидавший починки. Рядом с письмом Вольтера валялся счет от поставщика колониальных товаров. На пюпитре, как бы напоминая о гармонии, были случайно брошены ноты, а рядом стояло курульное кресло, похожее на то, что когда-то находилось в Капитолии, только с той разницей, что то было сделано из настоящего красного дерева, а это из простого и стояло непокрытым, ничуть не скрывая того отвратительного употребления, для которого оно предназначалось. Нечего сказать, королевский кабинет!»[70].

Фруктово-ягодный подарок Екатерины прусскому королю, так созвучный его пристрастию, хобби и вкусу, совсем не единственный. Как уже было сказано, императрица посылает план Царского Села.

Идеологический подарок Екатерины. Наказ

В 1767 году, выступая в роли законодательницы, она вручает графу Сольмсу «немецкий перевод Наказа, данного мною для преобразования законов России» (Письмо Екатерины Фридриху, 17 октября 1767 года):

«Ваше величество найдет, может быть, странным, что после этого признания я посылаю вам немецкий перевод, между тем как французский казался бы более естественным. Вот причина того: русский подлинник был смягчаем, исправляем, приноровляем по возможности к местным условиям, так что легче было окончить немецкий перевод, чтобы не заставлять ждать ваше императорское величество, чем иметь наполовину копию, наполовину французский перевод, за неимением кого-нибудь, кто понимал бы в совершенстве языки: русский и французский; однако немедленно начнут и этот последний перевод».

Фридрих не мог оставить такой бесценный – идеологический – подарок без внимания:

«…я должен начать свое письмо благодарностью к вашему императорскому величеству за милость, какую вы оказали мне, сообщив свой труд по законам. Позвольте мне сказать вам, что это приношение имеет мало примеров в свете; смею сказать, государыня, что ваше императорское величество первая императрица, делающая подарки подобные тому, какой получил я».

Рассыпаясь в благодарностях, Фридрих вписывает имя Екатерины в ряд «истинных благодетелей человеческого рода» между Ликургом и Солоном.

Портрет Екатерины

Весной 1769 года Екатерина посылает Фридриху свой портрет, и тот пользуется поводом еще раз подчеркнуть все достоинства просвещенной монархини: «…я должен благодарить ваше императорское величество в самых искренних выражениях за портрет, который вы милостиво прислали мне. Мне будет казаться, что я вижу вас, предписывающую мудрые законы своим народам, советующую веротерпимость своим соседям, сопротивляющуюся открытым врагам своей Империи и разрушающую козни своих завистников».

Теплый декабрьский подарок

Зимой того же 1769 года российская императрица делает традиционно русский подарок Фридриху – меха: «…так как эта зима очень сурова, то позвольте, чтобы мои черно-бурые лисицы и сибирские куницы оказали вам единственную услугу, на которую способны, именно охранять ваше величество от сильной стужи.

Если бы у них был разум, то они поняли бы, что не могут лучше выполнить своих обязанностей ко мне, как способствуя, насколько возможно им, предохранению здоровья вашего величества от сурового времени года». Просвещенная императрица и здесь вспоминает об общественном договоре с «подданными»-лисицами, которые должны выполнять свои обязанности.

Благодарности Фридриха: «Ничто не могло быть мне более приятным, как память вашего императорского величества, к чему вы благоволили присоединить великолепную шубу. Вы желаете охранять вашего пророка, потому что он возвестил вам в точном смысле то, что совершено вашими победоносными войсками. Отныне я преодолею суровость времен года под покровительством вашего императорского величества, и без особенной восторженности души я могу предсказать заранее самые счастливые успехи для предстоящего похода».

И вот, после стольких подарков, пришло время Фридриха. В 1772 году он дарит Екатерине десертный фарфоровый сервиз берлинской мануфактуры.

Фарфоровый сервиз

«…ряд великих событий, ознаменовавших царствование вашего императорского величества, возбудил какой-то восторг к величию вашей славы, которые почувствовали в себе как художники, так равно и писатели. Неудивительно, что в этой стране, где столько искренних почитателей вашего императорского величества, даже фабриканты фарфоровых изделий пожелали изъявить свое усердие. Они сообщили мне свое намерение, какие я не делал им увещания, я не мог отсоветовать им то.

Я сильно уверял, что мрамор и бронза не довольно прочны, чтобы передать потомству великие дела, которыми поражено воображение и которые считаются обыкновенными с тех пор, как ваше величество управляет Россией. Я сказал этим художникам, что столь хрупкое вещество, каков фарфор, недостойно представить дела, которые составят изумление всех веков.

Они отвечали мне, что великие деяния говорить сами за себя, что мраморные и бронзовые статуи Цезаря погибли, как будто они были из фарфора, но что великое имя Цезаря будет жить даже до конца веков, что таким образом я не должен препятствовать им предаться их восторгу, их желанию, которое они не могли подавить».

Десертный сервиз из фарфора блистал не только красотой и изяществом, но и остроумием. Эту игру смыслов (servis как служба, услуга) Екатерина смогла прочесть и прокомментировать: «Ничто не могло быть более лестно для меня, как письмо вашего величества, от 17 мая, ни что-либо прекраснее и в лучшем вкусе, как великолепный фарфоровый сервиз, который вашему величеству угодно было присоединить к этому письму. Каждый отдельный предмет его напоминает мне дружбу вашего величества и ваше внимание и желание засвидетельствовать мне оную».

Берлинский десертный сервиз – не просто сервиз из редкого и ценного материала, это композиция, которая прославляет Екатерину II, просвещенную правительницу Российской империи. Подарок для императрицы изготавливался несколько лет, его украшения выполнены в стиле барокко по моделям известных скульпторов В. Х. и Ф. Э. Мейеров.

В центре композиции – Екатерина II, восседающая на императорском троне, рядом с которым находятся две женские фигуры в античных одеяниях – Фемида, олицетворение Правосудия, и древнеримская богиня войны и защиты родины Беллона. В этой композиции Екатерина II предстает просвещенной монархиней и «Матерью Отечества», чья страна обладает военной мощью и силой. В сервизе даже запечатлен сюжет победы России в Русско-турецкой войне 1768–1774 годов, его символизируют триумфальные колонны возле трона и фигурки пленных турок.

Еще 12 августа 1767 года от депутатов Уложенной Комиссии, призванных составить новый свод законов Российской империи, Екатерине II был преподнесен титул «Екатерина Великая, Премудрая, Мать Отечества». Она же отвечала подносителям так: «…на Великая – о моих делах оставляю времени и потомству беспристрастно судить, Премудрая – никак себя таковой назвать не могу, ибо один Бог премудр, и Матерь Отечества – любить Богом врученных мне подданных я за долг звания моего почитаю, быть любимой от них есть мое желание». Так императрица вежливо отвергла наименования «Великой» и «Премудрой».

Страсти и пристрастия, которым потакают и льстят монархи, посылая друг другу статусные подарки, политические сочинения и плоды из собственных оранжерей, так или иначе включаются и в личное поле отношений, и в сложную игру в политическом пространстве.

Вместо постскриптума

Картофель сложно приживался в странах Европы и в кухне простого народа, и в кулинарных изысках аристократии. Суеверия и слухи о картофеле росли и расползались по городам и весям, иногда провоцировали бунты, иногда – парламентские запреты на его выращивание. Ни уговоры, ни приказы не помогали в его культивировании. Тогда Фридрих приказал высадить клубни картофеля в своем любимом Сан-Суси, объявив его королевским овощем и введя на него запрет. Идея Фридриха II сравнима с хитроумием Одиссея. Во многом благодаря картофелю население Пруссии спаслось от голода во время Семилетней войны.

На могиле Фридриха Великого в Сан-Суси и по сей день лежат клубни картофеля…

1764 год

Год, отмеченный наиболее заметными событиями русско-прусских отношений – заключением Петербургского союзного договора и избранием королем Речи Посполитой Станислава Понятовского.

Петербургский союзный договор был подписан 31 марта 1764 года с российской стороны Н. И. Паниным и А. М. Голицыным, с прусской стороны – графом B. Ф. фон Сольмс-Зонненвальде. Он предусматривал совместные действия Санкт-Петербурга и Берлина в Польше, в том числе возведение на польский престол Станислава Понятовского, и военную помощь государств друг другу.

В полном соответствии со стратегией России и Пруссии при нажиме Екатерины II 7 сентября 1764 года Сейм Речи Посполитой утвердил избрание королем С. Понятовского. Он был коронован на польский трон 25 ноября 1764 года под именем Станислава II Августа.

№ 23

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Берлин, 14 января 1764 года

Государыня, сестра моя,

посылаю вашему императорскому величеству в подлиннике дешифрованную депешу, полученную мною из Константинополя, и объявление, данное Портою моему министру. Ваше императорское величество увидит там, что мои старания не были совсем тщетными, хотя я не могу воздержаться, чтобы не дать вам заметить, что там есть одна статья, которой я не вполне доволен, именно та, в которой Порта говорит о вступлении русских войск в Польшу.

Но я полагаю, что можно будет достичь исправления ее мыслей по этому предмету, дав ей понять, что если одна из партий поляков призывает к себе на помощь державу, давшую ей гарантию относительно формы правления ее и законов, то это держава не сумела бы воздержаться от выполнения своих обязательств.

Я сделаю, государыня, со своей стороны всё, что могу, чтобы воспротивиться вредным внушениям, какие делают туркам ваши завистники; между тем не могу воздержаться, чтобы не сказать вашему императорскому величеству, что чем короче вы возьметесь за дело избрания, тем лучше успеете. Конечно, государыня, при помощи денег и скрытно сделанных угроз самым несговорчивым из поляков вы назначите короля, не обнажая шпаги.

С одной стороны, я вижу австрийцев, собирающих корпус в Венгрии, с другой – французов, формирующих корпус вокруг Меца. И хотя я не думаю, что императрица-королева пожелает открыто враждовать с вами из-за короля Польши, особа которого для нее довольно безразлична, я опасаюсь, чтобы, по сложности происшествий, дело не дошло до того, особенно если вредные внушения французов одержит верх в Константинополе.

Все это, государыня, утверждает меня в намерении, что для верного успеха в этом деле вашему императорскому величеству будет наиболее годным сделать свою партию превосходную в Польше значительно сумму денег[71], какой вы назначите для приобретения людей, только ожидающих покупателей, чтобы продать себя. Примите же, государыня, с терпением и обычной вам снисходительностью представляемые вам мною размышления и благоволите отдать справедливость чувству высокого уважения, в коем пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат Фридрих.

Копия с депеши прусского посланника в Константинополе

от 15 декабря 1763 года

В депеше, всеподданнейше отправленной к вашему королевскому величеству в прошедшее воскресенье 11‑го числа этого месяца, я имел честь уведомить, какое сильное впечатление произвела как на султана, так и на всех его министров записка, поданная мною Порте.

Достоверным образчиком того служит приложенное при сем уверение, совершенно неожиданно пересланное мне в понедельник 12‑го числа от нового великого визиря, по особому приказанию султана, через толмача Порты в сопровождении Панагиодоруса, вы, ваше королевское величество, усмотрите из его вполне ясного, лишенного всех двусмысленностей содержания, что Порта с удовольствием соглашается во всех частях с системой, утвержденной между вашим королевским величеством и петербургским двором.

При том Порта уверяет меня, что через подобный поступок с ее стороны русский двор имеет причину сохранять к вашему королевскому величеству наивеличайшее в свете одолжение; а вашему королевскому величеству обязаны ради того премногой благодарностью. Порта надеется также, что ваше королевское величество выкажет поэтому свое высочайшей удовольствие вместе с некоторой благодарностью их тамошнему (в Берлине) министру Ахмет-эффенди.

Обрезков[72] не дерзнул формально приступить к делу, потому что опасался, во‑первых, что Порта не даст веры его предостережениям и посмотрит на них как на пустые прикрасы и прикрывание, а во‑вторых, французские и австрийские министры уже воспользовались (как они еще и делают) всеми случаями, чтобы представить русский двор ненавистным Порте, а все действия его вредными для нее.

Так потом, в особенности французский министр, склонивший на свою сторону хана, хотел через последнего представить Порте, что ваше королевское величество с Россией питаете тайные намерения разделить Польшу мало-помалу между собой. И хотя хан, равно как и французский и австрийские министры, еще докучает ежедневно Порте своими записками, все-таки толмач Порты уверял меня вместе с Панагиодорусом, что всё окончилось нынешним письменным обещанием, отосланным им от Порты к вашему королевскому величеству, и все усилия окончательно низринуты; а также, что Порта не даст никакого ответа на все дальнейшие письменные заявления обоих вышеназванных министров. Хану же даны будут строжайшее приказания оставаться спокойным и ни во что не вмешиваться.

Толмач Порты упомянул только при сем, что весьма необходимо, как со стороны вашего королевского величества, так и петербургского двора, удерживаться от всех насилий и вступления войск в Польшу, чтобы не возбудить подозрения Порты. Если же первая к тому попытка будет со стороны какой-либо другой из держав, то в таком случае, конечно, следует препятствовать тому и поступить так же с своей стороны; при малейшей вероятности подобного случая тотчас сообщить Порте и привести причины для того, чтобы и она равно могла принять необходимые меры и, смотря по ним, соображать свои действия.

Так как сделанный мне визит толмача Порты состоялся публично, то я сообщил ему, Обрезкову, тогда же, что, по повелению султана, новый великий визирь приказал мне тотчас через нарочного заверить ваше королевское величество, что Порта во всем соглашается с условным уговором между вашим королевским величеством с двором петербургским, и мне подано будет вскоре письменное ради того обязательство.

Он пишет об этом к своему двору, вкладывая письмо в конверт русского посланника, находящегося при вашем королевском величестве, и затем с полнейшей радостью просил меня, что когда будет мне вручено от Порты это обязательство, то сообщить ему содержание его, что я и сделаю. Толмач Порты, равно как и Панагиодорус, изо всех сил трудились в этом деле, и я должен отдать ему справедливость, что они много способствовали счастливому успеху его. От первого султан потребовал его мнения на это и вручил для его личного сведения некоторые важные записки.

Оба они, особенно Панагиодорус, поручают себя высочайшей милости вашего королевского величества, и я обещал им осмелиться от времени до времени напоминать о них вашему королевскому величеству, что обещал мне также сделать и Обрезков при своем дворе.

Впрочем, Порта содержит еще это, принято ею решение, крайне тайным, и мне приказано тщательно скрывать его ото всех, кроме Обрезкова, и так как я разговорился с толмачом Порты, равно как и с Панагиодорусом, то все здешние иностранные министры думают, что мне были вручены толмачом от Порты только письма к Ахмед-эффенди для скорейшего отправления. Я прилагаю, впрочем, дубликат моей последней депеше; и в глубочайшей покорности, с неустанным рвением и до смерти продолжающейся верностью имею честь пребывать.

Копия с письма его сиятельства графа Финкенштейна[73] к его высочеству герцогу Курляндскому

Я считаю себя всегда весьма почтенным тем доверием, какое ваше высочество продолжает свидетельствовать мне. Письмо, какое вы соблаговолили написать мне от 25‑го числа ноября, доставляет мне новое к тому доказательство, которого цену и осознаю вполне.

Я не преминул исполнить возложенное на меня вами поручение, вручив королю, моему государю, письмо, которое вы честь имели адресовать ко мне, и ваше высочество увидит из приложенного при сем ответа, что его величество с большим удовольствием узнали о примирении, состоявшемся между вами и фельдмаршалом графом Минихом по вопросу поместья Вертенберга. Позвольте мне, милостивый государь, принести вам свои поздравления о том и присовокупить по случаю нового года, в который мы вступаем, равно горячие и искренние пожелания о сохранении вашего высочества и благоденствия вашего славного дома. Имею честь быть с чувствами отменного уважения и совершеннейшей преданности, милостивый государь,

вашего высочества

смиренный и покорный слуга граф фон Финкенштейн.

Копия с письма его величества короля Прусского к его высочеству герцогу Курляндскому

Брат мой,

я получил письмо, которое ваше высочество сделали удовольствие написать мне 25 ноября и был в восхищении видеть из содержания его, что ваше высочество покончили дружелюбным образом несогласия, какие вы имели с фельдмаршалом Минихом по вопросу поместья Вартенберга.

Искренне поздравляю вас с тем и от всего сердца желаю, чтобы это примирение более и более способствовало вашему удовлетворению и чтобы вы долго наслаждались выгодами, какие будете в состоянии доставить себе этим средством.

Ваше высочество можете быть убеждены, что я всегда буду принимать действительное участие во всем, что будет интересовать вас, и с удовольствием воспользуюсь представившимися мне случаем, чтобы дать вам доказательства этих чувств. За сим и прошу Бога, да хранит он вас, брат мой, своим святым, честным покровом.

Благосклонный друг ваш Фридрих.

№ 24

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 19 января 1764 года

Государь, брат мой,

я не сумею достаточно благодарить ваше величество за сообщение депеши из Константинополя – это новое для меня доказательство дружбы вашего величества. Искренность, с какой вы действуете, редко употребляется между равными вам, правда, ваше величество и не имеет их, я неустанно твержу себе, что иметь дело с вами – истинное удовольствие.

Боюсь, чтобы ваше величество не нашли противное в делах со мною, в силу того, что контрпроект договора отправлен только около 8 дней, но ручаюсь, что союз будет зато более продолжительным. Возвращаясь к письму вашего величества и советам, какие вы мне там преподаете. Я далека от того, чтобы применить самоуправство для нового выбора, разве меня к тому принудят, и даже тогда я не решусь на него до тех пор, пока не увижу, что нет более другого. Ваше величество, без сомнения, еще более убедится в этих чувствах по основанию проекта тайной конвенции, которую я предложила вам через вашего министра графа Сольмса[74].

Я делаю, конечно, всё, чтобы дать превосходство нашей партии в Польше, и желаю грозных демонстраций на наших границах только для того, чтобы воспользоваться нашим преимуществом над другими, я хочу сказать о преимуществе, какое дает нам в делах Польши положение наших государств. Ваше величество сами согласитесь с тем, что если мы не воспользуемся им, то разделим в равной мере влияние с нашими соперниками, в особенности потому, что подкуп их будет идти своим чередом.

Я не имею еще непосредственного извещения о вооружениях Австрии и Франции[75], но тем не менее думаю, что они состоятся вследствие первого впечатления относительно согласия между нами по разделу.

Надеюсь, что с помощью вашего величества турки допустят сделать все, что мы рассудим за благо, если они одобряют избрание ее королем Пяста, то не могут не одобрить, что мы будем действовать ради его успеха. И как во всяком случае, я не позволю своим войскам вступить в Польшу, кроме как по просьбе самих поляков, то Порта не сможет не одобрить этого, в особенности когда убедится однажды и навсегда в нашей системе союза и в собственной своей выгоде, увидит мои интересы отдаленными от интересов австрийского дома.

Искренность дружбы и союза со мною вашего величества и, вследствие того, старания, с каким вы не перестанете несомненно убеждать в тому Порту, могут более всего способствовать к принятию Портою нейтралитета за руководство в делах Польши.

Ваше величество можете быть убеждены, что я увижу с полнейшим удовольствием тот день, в которой будут окончены формальности нашего союза; с нетерпением ожидая возвращения курьера и с высоким уважением пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра Екатерина.

№ 25

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 15 февраля 1764 года

Государыня, сестра моя,

я был обрадован, имея случай убедить ваше императорское величество в искренности моих чувств, и вы никогда не найдете их различными от того, каковыми они кажутся вам в настоящее время. Я постарался воспользоваться представившимся мне случаем быть полезным вам и надеюсь, что он не будет последним.

Проект договора, который ваше императорское величество благоволили одобрить, дошел и даже отправлен отсюда; туда пришлось добавить только некоторые незначительные пояснения, которые, как я льщу себя надеждою, не могут замедлить заключение его. Да будет союз этот столь продолжительным, как я того желаю; да будет он вечным.

Ваше императорское величество, без сомнения, знает о декларации, сделанной оттоманской Портою в Польше. Она произвела хорошее действие впечатлением, какое сделала на многих из поляков, льстивших себя надеждой найти опору в содействии турков в том случае, если бы они захотели сопротивляться желаниям вашего императорского величества.

Я достаточно знаю эту нацию, государыня, чтобы быть уверенным, что, расточая в пору деньги и употребляя непосредственные угрозы против злонамеренных, которые пожелают нарушить спокойствие своего отечества, вы доведете их, государыня, до того состояния, какого желаете. Но, мне кажется, угрозы и общая декларация должны быть употреблены после того, как уже будут истощены все средства великодушия, все частные внушения и советы, чтобы отнять у соседей даже самый предлог к вмешательству в дела, на которые вы, государыня, смотрите как на свое дело.

До сих пор венский двор, кажется, занят только коронованием эрцгерцога Иосифа[76]. Саксонский двор имеет, кажется, некоторые виды относительно принца Ксаверия[77]. Беспокойство французов могло бы побудить их к желанию вмешаться в успех дел Польши, но я себе представляю, что во всяком случае будет больше шума, чем дела. Но есть одна статья, которой не должен пренебрегать и которую я почитаю весьма важной для того, чтобы это избрание в Польше прошло тихо и без больших волнений.

Именно, государыня, вы должны привлечь на свою сторону гетмана, собирающего голоса; ведь он провозглашает нового короля; и так он считает себя по отправлению своих должностей в некотором роде решающим избрание; подозревают, государыня, что он получает денежную сумму от Франции.

Мне кажется, его влияние в делах, имеющих быть выполненными, так велико и значительно, что ваши министры на сейм в Варшаве не должны пренебрегать ничем и не жалеть ничего, чтобы расположить его и привязать к вашему императорскому величеству.

Я опасаюсь иногда беспокоить вас, государыня, подобными подробностями, если бы не знал, что ваш гений обнимает всё, и ваше убеждение в том, что из множества малых дел составляются великие.

Жалуйте королевства, государыня, и сохраняйте при том мир Европе; упрочьте свободу народа, который мог бы утратить ее, желал злоупотребить ее, и благоволите милостиво принять уверение высокого уважения, с коим пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат Фридрих.

№ 26

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 3 марта 1764 года

Государь, брат мой,

я буду всегда стараться с одинаковой откровенностью отвечать на дружбу вашего величества, в чем прошу вас быть уверенным. С нетерпением ожидаю возвращения курьера, отправленного к вашему величеству за получением объяснения того, что, я полагаю, было недоразумением, но что, однако, отложило заключение нашего договора. Присоединяю свои желания к желаниям вашего величества, чтобы договор наш своей продолжительностью и прочностью мог служить примером. Мне еще не была известна декларация турок в Польше, но узнала, что письмо на имя князя Репнина в Варшаву, в котором были выражены намерения Порты и уже обнародованы, причинило сильную досаду посланнику Франции и повергло в крайнее уныние противную партию. Я надеюсь, что затруднения сгладятся и все обойдется с бóльшим спокойствием, чем то думали.

Я не пренебрегу советами вашего величества, за которые премного обязана вам. Я осведомилась о всем, что касается до коронного гетмана[78], конечно, будет труднее всего привлечь на свою сторону, потому что он, несмотря на свои преклонные лета, сильно мечтает о короне. Но хотя его должность и очень важная и он состоит начальником войск, я все-таки, к счастью, узнала о том, что не ему, а примасу принадлежит собирать голоса и провозглашать короля.

Между тем я не пренебрегу ничем, что будет от меня зависеть, чтобы вести дела к предположенной мною цели.

Всё доходящее до меня со стороны Вашего величества доставляет мне равное удовольствие – уже иметь дело с обширным гением и великим государем есть удовольствие само по себе; вот на чем основаны высокое уважение и почтение, с какими навсегда пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра Екатерина.

№ 27

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 6 апреля 1764 года

Государь, брат мой,

я с радостью ратифицировала сегодня союз, заключенный министром вашего величества с моими министрами, но не хотела отправить известия о нем, не повторив вашему величеству уверений в искренности своей дружбы и своих намерений. Надеюсь, что ваше величество будет более и более убеждаться в том действиями; мир служит основанием к ним. Правда, человек мало сведущий мог бы ошибиться, видя мои действия в Польше, но невозможно предположить, чтобы ошибся государь, столь просвещенный[79], как ваше величество, особенно в ту самую минуту, как своими мероприятиями вы одобряете мои намерения.

Полагаясь в остальном на чувства, которые вам было угодно не раз свидетельствовать мне, в настоящее время более, чем когда-нибудь, с высоким уважением я наименую себя, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и искренняя союзница Екатерина.

№ 28

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Берлин, 7 апреля 1764 года

Государыня, сестра моя,

я получил с наивеличайшим удовольствием письмо вашего императорского величества, и не сумею достаточно высказать вам, как я признателен за обязательные выражения, с какими вы изъясняетесь со мною. Я приложил все возможные старания с тех пор, как имел удовольствие писать вам, чтобы вызвать образ мыслей дворов: венского и версальского, касательно дел Польши и вот что я вывел из того и что было подтверждено мне из достаточно верного источника, чтобы не поверить тому.

Франция принимает участие в делах Польши только для того, чтобы взять на себя покровительственный вид против двора Саксонии и вмешаться в дела эти, но, в сущности, она удовольствуется для препятствования вам, государыня, пронырствами, интригами и подкупами, насколько это возможно будет ей сделать хитростью и лукавством.

Венский двор желал бы действовать в избрании будущего короля Польши, он оскорблен тем, что ваше императорское величество желает одно дать короля этой республике. Впрочем, это двор ограничится тем, что будет мешать вам, государыня, своими хитростями и лукавством.

Остается только Порта, где нужно тщательно препятствовать тому, чтобы французские и австрийские интриги не одержали верх, и надеюсь, государыня, это удастся тем вернее, что инструкции, данные вами вашему министру в Константинополе, кажутся мне самыми подходящими для выполнения этого действия. Я со своей стороны не пренебрегаю ничем для исправления мыслей интернунции, находящегося здесь, чтобы предотвратить в Константинополе все клеветы, распространяемые там противной партией.

Что касается самих поляков, то вступление в Польшу войска вашего императорского величества, поддерживаемое сильными декларациями, сделанными как самому гетману, так и князьям Радзивиллам и Любомирским, остановят по всей вероятности их запальчивость и пылкость[80]. Большинство поляков пусты и трусливы, гордятся – когда почитают себя защищенными от опасности, и пресмыкаются, когда опасность представляется глазами их. Я думаю, что не будет пролито крови, разве только из носа или уха какого-нибудь шляхтича, разгорячившегося на маленьком сеймике.

Заранее поздравляю ваше императорское величество с счастливым успехом этого дела, вознося в тоже время мольбы, чтобы все ваши предприятия успевали таким же образом. Вот чувство, с каковым пребываю с величайшим уважением, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат Фридрих.

№ 29

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

12 мая 1764 года

Государыня, сестра моя,

я получил с бесконечным удовольствием договор, который вашему императорскому величеству угодно было ратифицировать. Я смотрю на эту счастливую эпоху как на основание и фундамент тесного союза, который навсегда будет существовать, если то угодно Богу, между двумя нациями. Что касается меня, государыня, то я буду поддерживать этот счастливый союз со всем усердием, на какое я способен, стараюсь упреждать желания вашего императорского величества во всем, что будет от меня зависеть. Хотя я никогда не получал тех небесных вдохновений, которые предполагали некогда столь обыкновенными, я не буду от того менее правдивым пророком, как скоро дело коснется возвещения ваших успехов. Я основываюсь при этом на ваших мудрых мероприятиях, на их строгом исполнении и на проницательности, с какой ваше императорское величество вникает во все дела и управляет ими.

Поляки получили некоторые суммы, вырученные им от двора Саксонии; те из поляков, которые пожелают пользоваться этими щедротами, поднимут шум, но это и будет только шум, и, как я уже сказал, ваше императорское величество достигнет исполнения своего намерения, как вы себе его предположили. Это прорицание, вернее, пророчество Калхаса[81].

Вот единственное пророчество, какое можно будет высказать о царствовании вашего императорского величества, и между тем, как враги ваши будут страшиться вас, позвольте мне почитать и повторить удостоверения высокого уважения, с каковым пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 30

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Бреславль, 10 сентября 1764 года

Государыня, сестра моя,

наконец настала эпоха, когда я могу поздравить ваше императорское величество с счастливым успехом ваших намерений в Польше. Никогда еще сейм не был столь спокойным, никогда еще ни одно избрание столь единодушным, как избрание Станислава Понятовского[82].

Вы, государыня, превзошли всех своих предшественников в том, чтобы последние, давая королей Польше, обагряли ее кровью, ваше императорское величество достигли того миролюбивым путем. Какая слава, государыня, сумеет вести дела Курляндии и Польши таким превосходным образом, как мы видели то, и получит от гордой республики сарматов титул, в котором их высокомерие упорно отказывало вашим предкам.

Я не могу воздержаться, чтобы не прибавить ко всему этому, что ничто не кажется мне более удивительным, как то, что вы совершили столько великих дел, так сказать, без усилий, без употребления насилия, жестокостей. Господь сказал: да будет свет, и был свет. Ваше императорское величество заставляет признавать даже Порту оттоманскую правоту вашей новой системы: вы вещаете и вселенная безмолвствует пред вами[83].

Но позвольте, государыня, моей откровенности и чистосердечию, с каким я должен относиться к вам, прибавить, что если одна часть Европы рукоплещет вашим намерениям, то многие из великих держав не находят этого выгодным для себя. Дворы венский и версальский содрогаются от ярости, видя роль, исполняемую вами; привычные заставлять Россию служить раболепным орудием своего честолюбия и политики, они не могут скрыть досады, видя высший полет, с каким вы парите.

Не будет ни хитрости, ни обмана, каких не употребило бы их лукавство, чтобы низвергнуть систему, показывающую вас в славе. Их интригам желательно будет подкопать самое основание этой системы, и если они встретят препятствия к достижению того, то покусятся сломать орудие, которое вам служило при возведении этого здания. Привычные приобретать себе друзей своей щедростью, они ненавидят министра неподкупного, искренно преданного вашей особи; никакое средство не покажется им дурным для смещения его, если бы мне нужно было страшиться вашей высокой проницательности, то нет никакого сомнения, что они успели бы в том.

Что касается до меня, государыня, то я открываю вам свое сердце и вечно упрекал бы себя, если бы отказал себе в смелости высказать вам: чего следует страшиться и что можно предварить; не для того, государыня, чтобы наставлять уведомить вас об образе мыслей держав, завидующих вашей истинной славе и величию вашего царствования.

Надеюсь, что ваше императорское величество примет только в этом смысле всё то, что излияние моего сердца слагает в ее душу[84].

Без сомнения, я желаю, чтобы счастливые связи, в которых мы находимся, были вечны, без сомнения, я заинтересован устранением всего того, что могло бы повредить продолжению его; но в тоже время я вижу, что истинные интересы России, а следовательно, и ваши, государыня, суть одни и те же.

И так, государыня, я убежден, что, вместо того чтобы осудить меня, вы будете довольны смелостью, с какою я говорю вам о наших общих интересах. Да наслаждаетесь вы, государыня, долгими годами толикой славы; да возможно вам будет всегда доверять чувствам высокого почтения и уважения, с каковыми пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и союзник Фридрих.

№ 31

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Царское Село, 17 сентября 1764 года

Государь, брат мой,

с помощью вашего величества я уверена в успехе всего, что буду предпринимать. Мои предшественники не имели союзником короля Фридриха: и вот мое преимущество перед ними; искреннее содействие, оказанное мне моим союзником, довело это избрание в Польше так же единодушно, как и спокойно к концу. Поздравляю вас с ним в свою очередь, ваше величество, и радуюсь, получив одобрение от вас.

Я не удивляюсь, что великие державы возбуждены против меня, я устранила преграду, неудобную для России, но весьма выгодную интересам этих держав. Злоба одной не совратит меня с моего пути и не заставить меня упустить из виду интересов моего государства, а зависть другой льстит мне и доказывает, что хитрости и коварства не успели до сих пор отвлечь меня от долга, какой надлежит мне исполнить; препятствия обыкновенно не отвлекают меня от моих предприятий.

Министр[85], которого я употребляю при этом случае, должен быть весьма польщен одобрением вашего величества, он уже давно презирает все ложные слухи, распускаемые о нем его завистниками. Скажу откровенно вашему величеству, что я очень довольна его поведением и не имею ни причины, ни желания сместить его.

Все, что ваше величество говорит мне в конце своего письма, доказывает мне вашу откровенность и желание продлить счастливую дружбу и согласие, существующие между нами, мои желания вполне отвечают желаниям вашего величества, я не могу лучше окончить мое письмо к вам, как просьбою быть убежденной в продолжительности моей искренней дружбы, высокого уважения и почтения, с коими пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и союзница Екатерина.

№ 32

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 4 октября 1764 года

Государь брат мой,

искренность, с какою я привыкла относиться к вашему величеству, и искренность, оказанная мне вами во всех случаях, заставляют меня писать сегодня к вашему величеству.

Вы не ошиблись на счет путешествия г-на Конфланса, я узнала, что он скрытно принимает на себя в Варшаве тон человека, ведущего переговоры, намеревается быть посредником и создать в Польше учреждение для принца Карла Саксонского[86], наконец, он преисполнен прекрасных намерений в этом духе, имеющих один небольшой недостаток, именно, я не нахожу их в своем духе.

Я не стану повторять о первых, надеюсь, что они исчезнут сами по себе, но предполагаю поговорить с вашим величеством о последнем. Кроме того, что республике было бы весьма непригодно думать об устроении положения для принца Саксонии, между тем как она не подумала еще дать чем существовать своему собственному королю, это учреждение в Польше само по себе может быть только вредным для полезного дела.

Этот принц Карл был бы всегда опорою для всех недовольных и мятежников, и общее внимание разделилось бы некоторым образом. Не пострадали ли бы оттого интересы герцога Курляндского и его страны, имеющие в виду спокойствие.

Я воспротивлюсь тому, потому что обязана поддерживать начатое мною; кроме того, когда я предлагала покойному королю Польскому превратить духовные имения некоторых епископов в Германии в светские, чтобы служили вознаграждением его сыну, то он даже не ответил мне, а в настоящее время я вижу, как Франция, а за нею Австрия договариваются об учреждении, так мало пригодном для настоящего по своим вредным последствиям. Вашему величеству и мне трудно было бы в будущем положить предел заговорам и интригам, которые проистекли бы от того, и если бы мы согласились, то повредили бы тому, что так счастливо вели доселе. Надеюсь на дружбу вашего величества и на ваш образ действий, до сих пор замечаемый, что вы согласитесь присоединиться ко мне, чтобы препятствовать этим намерениям, не имеющим другой цели, как возвратить польскую корону в дом Саксонии и сделать ее наследственною, что было бы противно договору, благополучно существующему между вашим величеством и мною.

Я имею и буду иметь в виду во всякое время устранить все, что могло бы нарушить этот договор даже в далеком будущем; поэтому-то я прошу вас содействовать мне; в случае если бы признано было столько же необходимым, сколько справедливым, дать учреждение принцу Карлу, то он не должен иметь другого, как согласно с тем, что я предлагала покойному королю, его отцу. Для лучшего отвлечения умов от внушений наших завистников было бы весьма полезно для правого дела, чтобы пограничные начальники старались избегать всех недоразумений, возникающих от соседства, по крайней мере, до мирного сейма.

С высоким уважением и совершеннейшим почтением пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и союзница Екатерина.

№ 33

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 30 сентября 1764 года

Государыня, сестра моя,

Доверие, какое ваше императорское величество свидетельствует мне, преисполняет меня тем большею радостью, что я восхищен, имея возможность отвечать на него с одинаковою искренностью.

Все, что ваше императорское величество думает и высказывает на счет принца Карла саксонского, так справедливо, истинно и последовательно, что нет слов для возражения на то. Происки этого принца раскрывают его намерения по многим признакам.

Известный генерал Лашенал, находящийся на его службе, отправился в Берлин. Он сильно интриговал с пребывающим там министром Австрии и даже пускал в ход внушение, чтобы выведать, нельзя ли будет убедить меня вмешаться в дела его государя.

Ваше императорское величество справедливо решите, как я на то заранее надеюсь, что я, как и следует, уклонился от предложения этого посредника, и, вместо того чтобы пожелать участвовать в чем-либо, государыня, противном вашей славе и вашим интересам, я поставлю себе всегда за истинное удовольствие, когда представится случай, споспешествовать тому.

Ваше императорское величество можете всегда заранее полагаться на подобный образ мыслей, в котором я пребуду неизменным. Вашим министрам, государыня, остается изъясниться как в Варшаве, так и в другом месте, мои министры уже получили приказания содействовать во всем, что может иметь какое-нибудь отношение к этому делу, и я уверен, что и сам принц Карл, выведенный из заблуждения относительно слабой поддержки, какую может оказать в этом случае двор Франции, скоро откажется от того.

Насколько мне кажется, дворы венский и версальский, оскорбленные тем, что не играли никакой роли в избрании короля Польши, после того как увидели обнаруженными и уничтоженными свои интриги в Константинополе, клонившиеся к возбуждению Порты, делая последнюю попытку, отправляя г-на Конфланса в Варшаву, они полагают, что король Польши, будучи вынужден быть скорее признанным ими, легко согласится на условия, которые эти державы намереваются предписать ему.

Но, по-моему, государыня, это предположение тем более ложно, что король Польши, избранный единодушным желанием народа, поддерживаемый вашим, государыня, покровительством, может терпеливо ожидать своего признания остальною Европою.

Король Польши не уполномочен жаловать владений в этом королевстве принцу, даже если бы последний был сыном его предшественника; так что требование этих держав, будучи противным конституциям Польши, не может быть удовлетворено по правосудию и справедливости.

Я предполагаю еще, что г-н Конфланс получит некоторые предписания примирить приверженцев Австрии и Франции с республикою. Но ваше императорское величество слишком хорошо понимаете все дела, вы понимаете вес, какой эти державы сохраняли бы в Польше, покровительствуя там своим креатурам, чтобы предоставить им полную свободу.

Я не понимаю, кроме того, как возможно будет гетману присоединиться к партии двора, когда он желает продолжать сопротивляться всему, что постановлено избирательным сеймом. Если то не будет злоупотреблением времени и терпения вашего императорского величества, то позвольте мне, государыня, прибавить мое к тому слово.

Без сомнения, ваше императорское величество уведомлены о том, что многочисленная часть польских магнатов решила уничтожить единогласие при избирании и установить закон, по которому должно установить большинство голосов при избирании; этот проект крайне важен по своим последствиям для всех соседей Польши.

Я полагаю, что напрасно было бы тревожиться по поводу этой перемены в продолжение правления настоящего короля, но, государыня, политика, объемлющая и будущее, заставляет рассматривать в подобной перемене не только ближайшие ее действия, но и те, какие она может произвести со временем. Если ваше императорское величество согласится, то впредь можете раскаиваться в том, а Польша может стать державою, опасною для своих соседей. Тогда как, государыня, поддерживая старые законы этого государства, за которые вы поручились, всегда будет время произвести в нем перемены, когда вы найдете то возможным.

Впрочем, государыня, я не вижу лучшего средства к тому, чтобы препятствовать полякам предаваться первым порывам восторга, как оставить ваши войска в Польше до тех пор, пока сейм не будет окончен.

Я говорю с вашим величеством с величайшею искренностью, а где можно лучше употребить ее, как выказывая оную самой просвещенной государыне Европы, дарования которой объемлют все. Благоволите, государыня, убедиться в моем к вам почитании и высоком уважении, с каковыми пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и союзник Фридрих.

Сюжет четвертый

О польской короне и немного о любви

Антуан Пэн.

Парадный портрет прусского короля

Фридриха II. Около 1745 г. Фрагмент

В начале 1763 года 66‑летний король Польши Август III заболел. Шифрованные депеши от официальных послов и конфиденциальные послания от тайных агентов при польском дворе немедленно полетели в разные уголки Европы. Болезнь правящей персоны во все времена запускала древний механизм: шестерни власти приходили в движение, партии включались в новые, порой неожиданные союзы, складывая общую картину интересов и забывая о старых обидах во имя новых выгод, замаячивших на горизонте.

С недугом польского короля, пусть и занимавшегося больше светской жизнью и искусством, пусть и создававшего больше видимость правления, возникали и возможности, и опасности для «непримиримых соседей». В ситуации скорого бескоролевья свои интересы преследовали несколько европейских монархов, в их числе прусский король и российская императрица.

С кем заключить союз? На каких условиях? Какие выгоды? Какие риски? Этими вопросами были озабочены все заинтересованные стороны, но никто из них не знал главного – сколько времени суждено прожить Августу III? Сколько времени есть на подготовку политической интриги?

«Король Польши болен, здоровье его значительно расстроено, мне даже пишут из Варшавы, что опасаются, что конец его ближе, чем воображают; если смерть эта случилась бы неожиданно, то дóлжно опасаться, чтобы при этом случае, по интригам различных дворов, не возгорелось снова едва потухшее пламя войны»

(Фридрих II – Екатерине II, 15 февраля 1763 года).

«Смотрины» претендентов на польский престол

Фридриха, мол, устроит любой претендент на польский трон, который устроит Екатерину и Россию, и в этом якобы ничем неограниченном выборе король оговаривает лишь два условия – «выключить только принцев австрийского дома» и «чтобы то был Пяст, а не иной кто». Аргументом в пользу таких условий служат «общие интересы» Пруссии и России. Искушенный в политических интригах Фридрих настаивает на секретности операции, полагая, «что как с той, так с другой стороны необходимо будет хранить это дело в глубокой тайне, чтобы не дать времени вести интриги и коварство тем, кому оно не могло бы нравиться».

Екатерина пишет два ответных письма Фридриху в один день: первое ставит точку в военном этапе отношений; второе задает новый раунд геополитической игры, в которой основной фокус будет сосредоточен на Польше. Ответный ход Екатерины состоит в выдвижении российского интереса: «…столько же откровенно, сколько я искренне в ответ на доверие вашего величества, но под глубочайшей тайной: в случае упразднения польского престола я охотно соглашусь, как того желает ваше величество, на выключение принца из австрийского дома, ежели только вашему величеству угодно будет сделать то же самое для кандидата, поддерживаемого Францией».

В этих смотринах претендентов на польский престол, более напоминающих игру «на вылет», Австрия и Франция оказываются не удел. И прусский король, и российская императрица сошлись на том, что род Пястов – один из двух наиболее древних аристократических родов Польши и что «корона Польши» должна пасть «на долю Пяста, но такому, который не стоял бы на краю могилы и не получал бы жалованья ни от какой из держав». Из письма к письму, от одного условия к другому в монаршей переписке складывается профиль кандидата на польскую корону: им должен стать не очень старый представитель из рода Пястов, не поддерживаемый французами и австрийцами, лояльный по отношению к России и Пруссии.

Екатерина ставит еще одно условие новому близкому союзнику, чтобы король соблаговолил «приказать войскам Саксонии… единственно через объявление: что не пустит их пройти в Польшу, где королю, по договору, дозволено иметь их только в числе 1200 человек, и он может употребить большее число только для стеснения свободы нации». И тогда, конечно, все «останется тайным», чтобы «препятствовать интригам и коварству». Кто в этой истории проявил наивысшее мастерство «интриг и коварств»?!.

Фридрих в ответе на требование Екатерины во многом предсказуем: он рассыпается в комплиментах российской императрице, рисуя образ монархини, стерегущей мир в Европе, которая борется с «семенами раздора» и ратует за тишину и спокойствие государств. Король во всем «берет сторону» России, однако корпус в 1300 человек он пропустил в Польшу, конечно, потому как письмо с российским требованием пришло позже. Впредь же обещано исполнить желание Екатерины – «отныне обязуюсь не дозволять проходить другим войскам», но вот предлог на это Фридрих ждет от Екатерины: министерское требование, например, или «другой способ».

После того как образ будущего польского короля обрел вполне понятные возрастные, национальные и политические очертания, настала очередь подумать о тех заинтересованных в польском вопросе сторонах, которых этот образ не устраивает. И дело даже не столько в Польше, сколько в новом балансе сил, определяющих политику в Европе, том самом балансе, котором так часто поминал всесильный французский министр Шуазёль.

Общий интерес

Преследуя одну цель, каждый из монархов – и Фридрих, и Екатерина – ведет свою партию с аккуратностью и осторожностью, предупреждая союзника наперед о действиях, которые могут быть истолкованы не как союзнические. Одна из тактических уловок Фридриха, которой он часто пользуется в письмах к Екатерине, – это «наступательное отступление». Предлагая свое видение политических ситуаций и непосредственных действий в конкретных раскладах, «мудрый деспот» немедленно ретируется, якобы уступая главенствующую роль в принятии решений российской императрице.

Фридрих сообщает о вскрытом письме, мол, обрати внимание.

Екатерина предупреждает Фридриха, что Великобритания показывает «старание» к заключению союзного договора с Россией, мол, не переживай, дружбе с Пруссией верна.

Фридрих в ответ делится информацией и вводит нового игрока в польский сюжет – Порту, подстрекаемую французами и саксонцами против России. Мол, нужно успокоить турок, удалить все подозрения, чтобы избежать крайностей и достигнуть желаемого «без применения силы».

Фридрих подтверждает Екатерине, что о венском дворе беспокоиться не стóит, что Австрия не будет вмешиваться в польский вопрос напрямую, потому как слишком истощена Семилетней войной и ей нужно время для восстановления сил.

Фридрих на правах старшего наставника, с большим опытом монархического управления, умевший заключить нужный Пруссии союз и вскоре, не из подлости, но во имя государственных интересов, нарушить его, советует Екатерине быть осторожнее с Портою и прикрывать свои намерения по избранию короля Польши благовидными предлогами. Мол, нужно действовать похитрее да поковарнее, чтобы малой кровью, а то и без нее воплотить задуманное. Тем более что цель благая – не развязать в Европе, еще не оправившейся после семилетнего кровопролития и разорения, новую войну.

Екатерина соглашается и с королем, и с тем образом «защитницы мира», который он ей рисовал, – действительно, ее поступки в отношении Польши во «во имя мира и тишины», и честно добавляет к этому «благовидному предлогу» «счастье своих подданных».

5 октября 1763 года

Весть ожидаемая и внезапная

Во время мессы в Дрезденском замке польский король Август III скончался. Неделями ранее польский король обнаруживал все признаки выздоровления, ему стало лучше, и вроде бы болезнь отступала. Екатерина знала об этом, и это было ей на руку: в ее планы входило спокойно подготовить ситуацию, а главное – выбранного ею преемника к занятию престола. И вот «апокалипсический удар». Новость без промедления полетела к монархам, внимательно следившим за состоянием короля и за борьбой партий в Польше.

Фридрих, вскрывший срочное письмо из Дрездена и пробежавший глазами первые строки, вскочил со стула.

«…едва только его величество за стол сел, подано было его величеству небольшое письмо, которое немедленно читать стал. Весьма заметно было, что его величество фраппирован был и, встав того же часа из-за стола, изволил мне содержание онаго пересказать, что король польский 5 октября нового стиля скончался…» (Из письма графа М. С. Воронцова к Екатерине II).

Екатерина, вскрывшая срочное письмо из Дрездена и пробежавшая глазами первые строки, вскочила со стула.

«Не смейтесь мне, что я со стула вскочила, как получила известие о смерти короля польского: король прусский из-за стола вскочил, как услышал» (Из записки Екатерины II к Н. И. Панину).

Случившееся требовало перевести достигнутые двумя монархами договоренности, интересы которых совпали на определенное, достаточно продолжительное, время, в активные действия.

Фридрих пишет письмо Екатерине, где сообщает о смерти Августа III.

Екатерина пишет письмо Фридриху, где сообщает о смерти Августа III.

Из Берлина в Санкт-Петербург и из Санкт-Петербурга в Берлин почти одновременно отправлены курьеры с очень похожими письмами, но отнюдь не «близнецами». К собственноручному письму к Екатерине II – c советами, осторожными намеками и, конечно, комплиментарными определениями – Фридрих прилагает копию письма саксонской курфюрстины Марии-Антуанетты, основным посылом которого является обращение за дипломатической помощью к прусскому королю, способному замолвить словечко в сложившейся ситуации за Австрию, теперь признающую силу «северного соседа»: «…мы охотно согласимся на все, чего можно будет требовать от нас для нашего примирения с этой державою (Россией. – Т. А.)».

«Во избежание всякой медлительности» Екатерина II делает ход и объявляет имя своего претендента на польскую корону – литовский стольник, граф Станислав Понятовский. Ее основной довод – «чем менее, тем более»: «…из всех претендентов на польскую корону он имеет менее всех средств достигнуть того, а через то кажется далек от нее, следовательно будет более других считать себя обязаны тем, из чьих рук получит корону».

О постскриптумах в письмах Фридриха и Екатерины

P. S. – Post scriptum. Фридрих с Екатериной нечасто прибегают к использованию постскриптумов. В момент выстраивания взаимовыгодной дружбы российская императрица использует post scriptum дважды, и оба раза они касаются военных действий России и Пруссии по отношению к Польше и Австрии. Как бы за рамками основного письма Екатерина предупреждает Фридриха, чтобы он не удивлялся тому факту, что Россия подтягивает свои войска к границе с Польшей, а затем выражает настойчивую надежду, что Фридрих «не дозволит» войскам Саксонии ни прохода через Пруссию, «ни вступления в Польшу», потому как на них «следует смотреть в настоящее время, как на вполне чуждых…». Основной текст письма обычно в комплиментарно-дружеской манере с опорой на просветительскую идеологию не меняется, но в постскриптумах появляется второй план, где есть место для «дозволять и не дозволять», для «следует и не следует», где бряцание оружием и едва уловимые намеки на угрозы обозначают сильную сторону в этом политическом партнерстве. И Фридрих понимает и принимает эту силу.

Итак, после восьми месяцев обсуждения образа идеального кандидата на польскую корону назван идеальный кандидат. Однако, будь то история войны или история любви, она всегда начинается не сначала, а чуть ранее, иногда гораздо ранее. У истории всегда есть предыстория, без которой события выглядят игрой случая.

В истории восшествия на польский престол Станислава Понятовского и истории разделов Польши этот принцип действует как нельзя более ярко. Молодой, едва за тридцать, умный, образованный, из хорошего рода, Станислав Понятовский в 1764 году избран почти единогласным решением сейма на польский престол – «Божьей милостью и волей народа король польский, великий князь литовский, русский, прусский, мазовецкий, жемайтский, киевский, волынский, подольский, подляшский, инфлянтский, смоленский, северский, черниговский и прочее, и прочее». И у этого «единогласия» есть своя предыстория.

Единогласное избрание Станислава Понятовского

Столетиями ранее

Вряд ли бы на польскую корону и землю претендовали предприимчивые соседи, если бы не слабость польского государства. Когда-то польская конница громила татар и шведов, когда-то польские войска входили в Москву, когда-то спасали осажденную турками Вену. Первые выборы великого князя литовского и короля польского в Речи Посполитой, прошедшие в 1573 году, впоследствии принятие «шляхетской демократии» казались шагом вольным и очень прогрессивным по сравнению с деспотическими формами правления соседних государств. Но время былой силы прошло. Шляхетская вольность обернулась внутренними раздорами. Центральная власть имела влияние, только если это было выгодным магнатам. Но удовлетворить в равной степени интересы всех было невозможно, принудить силой – тем более. Магнат, тот же князь Радзивилл, со своей регулярной армией, был в своих землях королем. И зачем ему титул?! Само сопротивление королевской власти было узаконено: недовольные решениями дворяне имели право объединяться в конфедерации и отстаивать свое мнение с оружием в руках. Что они и делали, что и приводило к постоянной междоусобице. Слабость государственной власти делала Польшу игрушкой в руках соседей, в первую очередь Австрии и России. Всю первую половину XVIII века польский трон занимали навязанные державами курфюрсты – Август II Сильный и его сын Август III, с 1764 по 1795 годы – ставленник российской императрицы Станислав Понятовский. Слабость Польши привела к ее разделам 1772, 1793 и 1795 годов, в результате которых Польша исчезла с политической карты Европы. Предопределена ли судьба государства? Может быть. Предуготовлена ли судьба нации? Может быть. «Поляки выбрали личную свободу и потеряли государство. Русские выбрали сильное государство и надолго распрощались с личной свободой». Предначертана ли судьба правителя? Может быть.

Тремя десятилетиями ранее

Семейные легенды правителей различных времен и народов хранят истории о знаках, предвещавших королевскую или императорскую корону. Семейное предание Понятовских, Станислава Понятовского, женатого на Констанции Чарторыйской из дома князей Чарторыйских, не исключение.

«В семье ожидали рождения пятого ребенка: царило волнение, детей удалили, они беззаботно играли в снежки, отец пускал клубы дыма из своего восточного чубука. Как вдруг на пороге дома появился незнакомец в странном одеянии и с приличными манерами – швед по рождению и астролог по профессии. Он направлялся к великому раввину в Козениц. Не веривший в каббалистику Понятовский-отец оказал гостеприимство незнакомцу, и незнакомец в благодарность за прием и в ответ на скепсис хозяина дома решил предсказать будущее детей. Расспросив подробно о дне и часе рождения каждого ребенка, астролог предсказал девочкам блестящие партии, а мальчикам – военную славу, богатство и почести.

Вдруг тишину прорезал крик новорожденного, которого акушерка внесла к отцу. Все окружили его. Астролог бросил быстрый взгляд на ребенка и в порыве необычайного экстаза с силой воскликнул:

– Привет тебе, король Польши! Я приветствую тебя сейчас, но от тебя еще скрыты и твое высокое назначение и несчастья, ожидающие тебя!

Как ни был предубежден кастелян (отец будущего короля, смотритель замка. – Т. А.) против всяких предсказаний, тем не менее, как признавался он потом своей дочери, при последних словах астролога его охватил смертельный страх»[87].

Король Станислав никогда не говорил об этом, но его старшие братья и сестры вспоминали не раз об этом случае, и каждый рассказывал его по-своему. Кстати, может быть, эта легенда дала повод к сочинению, которое было названо фантазией, «готическим мнением» и «стародумным замечанием» на тему возвышения рода Понятовских, доведена до брака и появления на свет будущего короля: Станислав Понятовский или Секретные исторические события XVIII века. Сочинения графа Брониковского. Ч. 1–2 (Пер. с фр. М.: В типографии Лазаревых Института восточных языков, 1832). Это мистическая история о жизни Станислава Понятовского, отца нашего героя, будущего короля.

Одним десятилетием ранее

Политика. В конце июня 1755 года граф Станислав Понятовский прибывает в Санкт-Петербург в качестве секретаря британского чрезвычайного посла Чарльза Генбюри Уилльямса с важной миссией заключения договора между Англией и Россией с целью защиты германских владений Георга II в случае нападения Фридриха II. Английский посол прибыл в начале июня и был принят на аудиенции Елизаветой Петровной 12 июня 1755 года.

«Пребывание мое в России, в доме кавалера Уилльямса, было для меня школою нового рода. Он ко мне питал такую дружбу и такое доверие, что иногда передавал мне на прочтение свои самые тайные депеши и поручал мне их для шифровки и для разбора. Это было обучение своего рода, которое в моем тогдашнем положении я мог получить только при его участии. Находясь с ним в столь близких отношениях, я был свидетелем довольно важного случая, интересного для политики всей Европы.

Уилльямсу было велено вести переговоры о союзе с Россией, на основании которого в распоряжение Англии, при уплате ею вперед известной суммы в виде вспомоществования, были бы предоставлены 55 000человек сухопутных русских войск и определенное число военных судов.

Эти силы предназначались против короля прусского, имя которого не было упомянуто в договоре, но владения которого были указаны столь ясно, что нельзя было в том ошибиться.

Первоначально Уилльямс имел быстрый успех, изумительный для тех, кто был знаком с медлительностью, привычною в то время русскому двору, и с нерешительностью императрицы Елисаветы.

Едва прошли два месяца со дня прибытия Уилльямса в Петербург, как его договор уже был подписан»[88].

Согласно договору, заключенному 19 сентября 1755 года и ратифицированному 1 февраля 1756 года, Россия должна была выставить для защиты немецких владений английского короля 55 000 человек за ежегодную помощь в размере полумиллиона фунтов стерлингов. Кстати, Фридриху и в этой сложной ситуации удалось переиграть противников. Заминка в ратификации договора, возникшая из-за неудовольствия английского короля порядком поставленных в договоре подписей (Уилльямс подписался первым), позволила прусскому королю убедить Георга II, что Фридрих не будет беспокоить немецкие области, и заключить с ним Вестминстерский договор 16 января 1756 года, по которому Англия и Пруссия обещали защищать друг друга от Франции и России. Расклад снова изменился – недавние враги стали союзниками. Успех и старания Уилльямса и Станислава Понятовского обратились в прах.

Политика и любовь. Великая княгиня Екатерина Алексеевна имела неосторожность взглянуть пристально на Станислава Понятовского, образованного и обходительного, позволила себе несколько забавных шуток в адрес польского графа, молодого и милого, – и это не ускользнуло от внимательных придворных, миссия которых и заключалась в том, чтобы предугадывать невысказанные желания царствующих особ и надеяться, что в будущем их прозорливость принесет плоды.

Наблюдательный и предприимчивый Семен Кириллович Нарышкин, гофмаршал при наследнике престола великом князе Петре Феодоровиче, щеголь, франт и интриган, великолепные обеды которого и увлечение роговой музыкой отмечали и знаменитый Казанова в своих дневниках, и Державин в поэтическом портрете русских придворных, обратил внимание Понятовского на знаки заинтересованности его персоной со стороны великой княгини.

«Он (Нарышкин. – Т. А.) мне наговорил столь много, что я решился предпринять несколько шагов… Скоро после того я осмелился послать записку, на которую Нарышкин принес мне на следующий день ответ. Тогда я позабыл о существовании Сибири».

«Нарышкин меня повел к ней самой. Он предупредил ее только, когда я уже стоял у двери ее кабинета в такую вечернюю пору и в таком месте, где можно было опасаться прохода великого князя четверть часа после прихода. Таким образом, великой княгине ничего не осталось делать другого, как впустить меня к себе, иначе она подвергла бы и себя, и меня великой опасности»[89].

Любовь. «Ей было двадцать пять лет. Она почти только что встала после своих первых родов; в ту пору она достигла той степени красоты, которая для всякой женщины, если ей суждено быть красивой, обыкновенно является самой высшей.

Волосы у нее были черные при ослепительной белизне кожи и самом ярком румянце; большие голубые выпуклые глаза, очень выразительные, ресницы черные и очень длинные, греческий нос, рот, который, как казалось, просил поцелуя, руки и плечи верх совершенства, стан гибкий, скорее высокий, походка крайне проворная, но вместе с тем преисполненная благородства, звук голоса приятный, а смех такой же веселый, как ее расположение духа, вследствие которого она переходила с такою же легкостью от самой шаловливой детской игры к таблице с шифрами, не пугаясь физического напряжения, потребного для разбора ее текста, как бы серьезен и сложен ни был самый предмет занятий. Стесненное положение, в котором она находилась со времени своего брака, а также отсутствие всякого общества, соответствовавшего ее уму, заставили ее прибегнуть к чтению. Она знала очень многое. Ласковая, умеющая схватить слабую сторону всякого, она с того времени, приобретая любовь народа, пробивала путь к престолу, который она заняла впоследствии с такою славою. Такова была та женщина, которую я полюбил и которая сделалась вершительницей моей судьбы; вся моя жизнь была ей предана, гораздо искреннее, чем то говорят обыкновенно все те, которые находятся в таком же положении» (Из воспоминаний Станислава Августа Понятовского).

Роман великой княгини и польского графа случился страстный, бурный, без оглядки на Сибирь с его стороны, без оглядки на монастырь – с ее. Об осторожности забыли вовсе. Ни слухи о связи влюбленных, которые активно росли среди придворных, ни косые взгляды недоброжелателей, которых было немало и которые только и ждали случая разыграть карту неверности великой княгини в своей политической игре, не охлаждали любовный пыл. Даже когда Понятовский был пойман с поличным, выходящим ранним утром из покоев Екатерины, и когда ему пришлось откровенно признаться великому князю в любовной связи с его супругой, чтобы избежать подозрений в заговоре на жизнь Петра Феодоровича, любовники и тогда не остановились. Тем более что великий князь не впал в ревность, он был слишком увлечен своей фавориткой Елизаветой Петровной Воронцовой.

Политика. Разлука. Однако за любовными привязанностями всегда просматривалось влияние на политические предпочтения влюбленных. У всемогущего канцлера А. П. Бестужева-Рюмина были свои виды на великую княгиню, ее путь к престолу и свое место рядом с будущей императрицей, и то, что ее роман с Понятовским и близость к английскому послу могли изменить бестужевский «сюжет Екатерины», его не устраивало. Попытка канцлера выслать английского посла сэра Чарльза Уилльямса не удалась, а вот отозвать Станислава Понятовского из России в Варшаву по дипломатической необходимости и по настоянию родителей молодого графа получилось. Влюбленных разлучили во имя будущей политической интриги, сулившей царские дивиденды.

Канцлеру Бестужеву пришлось обсудить с пылким Понятовским, хваставшимся, что он «пять раз был в Ораниенбауме у великой княгини», последствия его отъезда и возможности его возвращения в Россию.

Огорченная отъездом друга-любовника в августе 1756 года Екатерина писала и английскому послу Уилльямсу, расспрашивая его о возлюбленном и прося переслать Понятовскому часть денег, полученных ею от английского короля для ведения борьбы против русско-французской партии Шуваловых, и канцлеру Бестужеву, передавая ему письма через ювелира-итальянца Бернарди, его доверенного лица, прося «могущественного» вернуть Понятовского в Санкт-Петербург, и самому Понятовскому, однако не все письма находили адресата. Какие-то письма Екатерины были возвращены канцлером по причине невозможности, а скорее, по нежеланию канцлера, отправить их в Варшаву. Каждый из участников этой замешанной на любви политической интриги вел свою игру в своих интересах, главный из которых – сила влияния на великую княгиню Екатерину Алексеевну.

Приложенные сверхусилия Уилльямса и Екатерины, их настойчивость, доходящая до рискованного упрямства, в деле возвращения Понятовского принесли результат: в декабре 1756 года, где-то под новый 1757 год, Понятовский приехал в Россию.

«Возвращение в Россию было самым горячим желанием, которое я когда-либо испытывал. Пришлось придумать способ вернуться с поручением от короля Польского, чтобы ходатайствовать за него и просить у России помощи против прусского короля. Но сколько препятствий нужно было побороть для того!»

«31 числа, при дворе ее императорского величества и в комнатах их императорских высочеств, отправлялась аудиенция королевскому польскому министру графу Понятовскому, около полуден, для которой о приезде ко двору ее императорского величества чинены были повестки гофмейстерам, статс-дамам, фрейлинам и господам придворным кавалерам» (Камер-фурьерский журнал. 1756, 31 декабря). Понятовский просил российскую императрицу «прийти на помощь» и спасти «угнетенного союзника» (Польшу. – Т. А.) от «гидры» (Фридриха II. – Т. А.).

Благодаря проискам французов и профранцузской партии Шуваловых-Воронцовых в начале ноября 1757 года Понятовского вновь отзывают на родину. Он тянет время и лишь в конце июля 1758 года уезжает в Польшу.

Любовь переходит в строки писем. Переписка с Екатериной продолжается через Ивана Ивановича Шувалова, предложившего графу Понятовскому свои услуги наверняка «с ведома и согласия Елизаветы». Но вскоре письма становились всё прохладнее и… холоднее. Место фаворита великой княгини занял Григорий Орлов.

И когда в июне 28 дня 1762 года свершилось предначертанное и ожидаемое – Екатерина стала императрицей Всероссийской, – она категорически запретила графу Понятовскому приезжать в Россию.

На него были другие – не любовные – планы. Не великая княгиня, ради свидания переодевавшаяся в мужское платье, прыгавшая в сани к возлюбленному, но Екатерина-самодержица, Екатерина-императрица строила планы политические, касающиеся судеб европейских народов.

Вместо постскриптума

Предсказание астролога при рождении Станислава Понятовскому сбылось: по воле Екатерины II 7 сентября 1764 года он будет избран королем Польши, по ее же воле Станислав II Август отречется 25 ноября 1795 года от престола. По вызову российского императора Павла I бывший король Польши приедет в Санкт-Петербург 18 февраля 1797 года, поселится в Мраморном дворце и через год, 1 февраля 1798‑го, скончается.

Случились и корона, и несчастье…

1765 год

Фридрих II, признавая важность двустороннего союзнического договора с Россией, был, тем не менее, совершенно не готов поддерживать Петербург в его планах создания «северного аккорда», и даже более того, прямо или косвенно противодействовал его реализации. Он не хотел, чтобы Пруссия стала частью формируемого по инициативе России союза и категорически не приемлел усиления позиций Петербурга в Европе.

К «антироссийским акциям» Фридриха 1765 г. обычно относят строительство на берегу Вислы Мариенвердерской таможни, которая принуждала проходящие польские суда платить 10 процентов со всех их товаров, что стало серьезным ударом по позициям нового польского короля Станислава II Августа – ставленника России в Речи Посполитой. Российской стороной подобные действия были восприняты как недружественный шаг, и Екатерина II в переписке с Фридрихом убеждала его отказаться от взимания пошлин.

К ним же относят попытку заключения союза с Оттоманской Портой против Австрии, когда прусский посланник в Стамбуле Рексин чуть ли не угрожал туркам мощью союзницы Пруссии – России в том случае, если они откажутся вступать в союз. Напористость прусского дипломата вызвала негодование турецкой стороны, а в Санкт-Петербурге его действия были восприняты как провокация и предательство. Когда Н. И. Панин обратился к графу Сольмсу за объяснением, тот в ответ прочел ему собственноручное письмо Фридриха II, в котором говорилось, что король Пруссии не искал альянса с Турцией и строго соблюдал союзнические отношения с Россией. То же самое Фридрих писал и Екатерине II. Несмотря на это, в русском дворе сформировалось стойкое ощущение, что Берлин ведет двойную игру.

Кроме того, напряженность в отношения Пруссии и России вносила политика сестры Фридриха II шведской королевы Луизы Ульрики, которая укрепляла в государственном аппарате страны позиции французской партии. Корреспонденция монархов за 1765 год содержит настоятельную просьбу Екатерины к Фридриху повлиять на сестру с тем, чтобы она вывела Швецию из-под влияния Франции.

№ 34

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Берлин, 8 января 1765 года

Государыня, сестра моя,

мне невозможно было бы видеть отъезжающим отсюда кого-либо, имеющего честь состоять на службе вашего императорского величества, и не воспользоваться этим случаем, чтобы заставить вас вспомнить о вашем самом верном союзнике.

Графу Воронцову[90]известны мои чувства, и я нисколько не сомневаюсь, что он сделает вам верное о том донесение и уверит вас, что мои желания и мольбы простираются лишь к тому, чтобы скрепить союз, господствующий между нашими обоими государствами. Слабость здоровья графа и попечение о семействе, которым он обременен, сделают то, что письмо это дойдет довольно поздно до вашего императорского величества.

Но, государыня, в какое бы время вы ни получили его, прошу благоволить принять удостоверения высокого уважения, с каковым пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и союзник Фридрих.

№ 35

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Царское Село, 4 мая 1765 года

Государь, брат мой,

ваше величество, без сомнения, уведомлены, через своего министра, пребывающего при моем дворе, о ходе моих дел. Льщу себя надеждою, что вы не нашли в них ничего, и впоследствии, конечно, тем более не найдете чего-либо несогласного с нашим союзом, тем более совершенным, что он разом утвержден на просвещенном начале общего и постоянного интереса наших монархий и на чувствах нашей взаимной дружбы.

Я признаю всюду искренность ваших чувств и прошу ваше величество быть уверенным, что мои чувства неизменны и останутся всегда таковыми в силу высокого уважения и доверия, какое я имею к вашему величеству.

Не скрою от вас, что я хвалю себя за избрание системы, которая приводит север к политической независимости от иноземных держав, главные цели которых состоят лишь в том, чтобы разделить эту часть Европы. Я, конечно, ценю наш союз как прочное учреждение этой системы, и ваше величество можете быть всегда уверены, что никогда не найдете ни союзника более искреннего и более точного в исполнении своих обязательств, ни друга более верного, чтобы соглашать ваши намерения и благоприятствовать вашим интересам.

Ваше величество, казалось, опасалось, чтобы на сейме, собранном для коронования в Польше, не произошло перемены: из единодушия на большинство голосов. Я знала, что поляки желают любого из двух: или доставить себе сказанную перемену на их сеймиках, чтобы на их общих сеймах не находилось бы малого числа депутатов, не менее того решающих судьбу палатинатов, так как часто избрание депутатов может не состояться, по удобности расторжения их сеймиков; или ввести в общих сеймах свободу голосов, согласуясь с единогласием, чтобы принимать или отвергать в частности всякое предложение, которое составляет предмет созыва сейма, уничтожая возможность расторжения сейма, как только будет отвергнуто хоть одно из его предложений. Таковы были истинные домогательства поляков.

Между тем сейм[91] существовал, и на нем не было даже говорено слова о том. Я думаю, что наше дело касательно диссидентов имело бы тогда более успеха, но нам пришлось бороться с предрассудками и суеверием католического народа. Сохранение спокойствия составляет основание нашего союза и нашего частного соглашения в настоящих делах Польши.

Вашему величеству известны меры, какие я предположила себе принять, вследствие этого правила, для достижения цели, условленной между нами в пользу диссидентов, и мне казалось по многим дружественным конференциям между нашими министрами, что вы одобряете способ переговоров, умиротворявший умы, какой принят мною. Моя уверенность в познаниях вашего величества и искренность чувств моей дружбы не позволяют мне утаить от вас того, чего я не могу скрыть от себя самой. Я полагаю, что имею основание опасаться, что сказанные переговоры могут претерпеть от новых затруднений. Столь строгий акт возмездия в мариенвердерской таможне, по которому ваше величество приказали взыскать пошлины на Висле[92], только возбудит умы во всей Польше и произведет впечатления, весьма противные нашему настоящему образу мыслей и правилу нашего союза.

От проницательности вашего величества, без сомнения, не скроется действие, какое производит в то же время у соперников нашего тесного союза малейшая вероятность изменения в системе севера, какую мы желаем установить. Кто знает лучше вашего величества, как они искусны и изобретательны схватывать всякое обстоятельство и пользоваться им.

Я приказала г-ну Панину сообщить в глубокой тайне вашему министру графу Сольмсу для доставления в собственные руки вашего величества копию извлеченных из оригиналов двух писем французских министров. Ваше величество увидит из них весь план интриг и правила, какие соблюдаются при ведении козней против нашего союза.

Нынешняя перемена великого визиря предоставить, конечно, новое поприще интригам наших завистников, и, может быть, никогда не будет более полезным и более необходимым, как в настоящее время, выказать полное единодушие во всех наших поступках для обнаружения их коварств. Я уверена, что ничто из всего этого не скроется от обширных познаний вашего ума, и возвращаюсь к предмету, который довел меня до этого конфиденциального отступления и который теперь может быть уже служить побудительною причиною к злобе: я хочу сказать о новой таможне Пруссии.

Я весьма далека от того, чтобы оправдывать поведение Польши, равно как рассматривать ее право; напротив, я искренне порицаю первое и могла бы в строгости сказать многое относительно окончательного предписания XVII статьи Велавского договора. Но король Польши уверяет меня, что его новая таможня способствует торговле и облегчает участников ее действительным уменьшением таксы и ограждает их от притеснений частных лиц, которые беззаконным обычаем присвоили себе право заставлять платить себе произвольные пошлины с тех подвозов, какие проходят через их земли. Ваше величество знаете, что эта общая пошлина установлена конституцией сейма, так что король Польши с лучшими желаниями не может изменить ей без созвания другого сейма, и я не могу представить себе, чтобы он пожелал созвать чрезвычайный [сейм] в пользу предмета, который мог бы показаться обременительным для республики, особенно если сущность дела не мешает никому. Следовательно, может существенно вредить общим намерениям нашего союза, тем более что со стороны Польши ничего не приведено еще в исполнение, и король отложил все, лишь только узнал, что ваше величество жалуется на то. Я говорю с государем рассудительным, и вы, без сомнения, отличите, что я не говорю о причине пошлины, дело само по себе слишком маловажное, если бы оно, впрочем, не касалось важных причин, но существенно принимаю участие во всем, что единственно осуществляет выгоды политической системы. Итак, я не могу воздержаться, чтобы не сказать вашему величеству, что, по истине, нашего нового короля должно скорее жалеть, чем порицать.

Польша, привыкшая вот уже 60 лет зависеть в своих политических делах от судьбы интересов Саксонии, доставила этому королю вместо министров – искусных в ведении дел – начальников партий и интриганов, которые, соображая все государственные дела с интересами партии, полагают, что сделали все, когда исполняют обрядности канцелярии.

Откровенность и искренность, с какими я изложила здесь мой образ мыслей, обязывают меня также просить ваше величество соблаговолить приказать отложить в Мариенвердере выполнение удовлетворения и согласиться на дружественное соглашение. Так как я убеждена, что ваше величество требует только того, что справедливо и правосудно, то я и могу уверить вас, что двор Польши сделает со своей стороны все, что в его власти, для удовлетворения притязаний вашего величества, и будет усердствовать к этим переговорам, равно как выставит вам истинное основание и положение дела, о котором идет спор.

Мне остается еще сказать вашему величеству несколько слов о наших делах в Швеции. Вам, без сомнения, известны продолжающиеся успехи интриг поименованного Синклера против моих добрых и искренних намерений относительно двора Швеции[93]. Ваше величество окажет мне справедливость, полагая, что это препятствие не изменит моих чувств к королю и королеве Швеции, они заблуждаются и их дóлжно жалеть. Но все-таки мои интересы среди наших не должны пострадать, ввиду хорошего направления, принятого нынешним сеймом.

Я знаю, что ваш министр ревностно исполняет все, что может служить для исправления мыслей королевы; но я должна опасаться, чтобы предубеждения ее величества и заметное вероломство в отношении к ней Синклера, чему я имею убедительные доказательства, не вооружили наконец сильную партию против их шведских величеств и не поставили бы меня вне возможности быть полезной им.

Итак, я прошу ваше величество походатайствовать у королевы, своей сестры, в виду собственной ее пользы против человека, который, наверное, заставит лишиться всего как королеву, так и ее супруга, если его не уволят от двора. С чувствами высокого почтения и уважения пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и искренняя союзница Екатерина.

Хотя я чрезмерно злоупотребила сегодня терпением вашего величества, однако я не могу окончить этого письма, не поблагодарив вас за письмо, препорученное вами графу Воронцову, при его отъезде из Берлина, и которое он вручил мне.

№ 36

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Сан-Суси, 1 июня 1765 года

Государыня, сестра моя,

мои чувства так сообразны во всем с чувствами вашего императорского величества, что я благословляю счастливую минуту, соединившую столь прочными узами русский народ с прусским. Я чувствую всю выгоду быть союзником государыни, высокий гений которой обнимает все и вводит все, относящееся к правлению, в сферу своей деятельности.

Ваше императорское величество должны рассудить поэтому, как я должен стараться поддерживать союз, столько же естественный, сколько выгодный, основанный на неизменных интересах обеих наций, не считая, государыня, веса, придаваемого ему высоким уважением, с каким должно относиться к вашей особе всякое существо мыслящее.

Я всегда остаюсь в том убеждении, что ваше императорское величество, обращая некоторое внимание на опасность, какую повлекла бы за собою малейшая перемена в образе подачи голосов поляками, не согласилось бы на то, потому что особа короля подвержена смерти, а что эта перемена, будучи раз установленною, стала бы постоянною и повлекла бы за собою последствия, которым уже поздно было бы сопротивляться.

Ваше императорское величество так хорошо объясняете причины отвращения, какое выказывают поляки в расположении к несчастным диссидентам, что следовало бы повторять вас, государыня, желая прибавить к тому малейшее слово. Впрочем, я полагаю, что, сближая нацию с идеями веротерпимости, можно будет, может быть, со временем достигнуть того, что в настоящем преодолено непобедимыми препятствиями. Однако что бы ни делали эти поляки, они никогда не достигнут того, чтобы принудить всю нацию думать одинаково с ними, тем более что во мнениях этих людей встречается еще больше подвижности, чем та, какую природа вложила в их наружность; но эти республиканцы не философы, и им еще далеко идти, пока они сделаются ими.

Не знаю, государыня, могут ли мои распри с Польшей по поводу пошлин влиять на судьбу диссидентов[94], но я вполне сознаю, что доводы, на которые ссылается ваше императорское величество для остановки деятельности этой пошлины, так справедливы, что я прежде всего уступил им[95]. Я краснел бы, государыня, говорить со всякой другой императрицей, королевой или государыней о таможне и пошлинах за проезд, но, государыня, ваше императорское величество настолько выше этих простых государынь, что с вами можно разговаривать обо всем, потому что ничто не ускользает от вашей проницательности.

Чтобы говорить с вами откровенно, со всею искренностью и доверием, какое я должен оказывать вам, осмеливаюсь высказать, что я сознаю необходимость, в какой находится король из Пястов, которого родовое наследство очень незначительно, увеличить свои доходы, чтобы существовать с достоинством, приличным его чину. Я уверен, что короля побудили к учреждению новых пошлин за проезд лица, неосновательно изучившие конвенции, существования с соседями; но я должен был заплатить эти пошлины за проезд и велел подробно уведомить о том графа Сольмса. Эти пошлины возрастают к большему вреду моего народа и заставляют меня платить контрибуцию более, чем то позволяют мои средства для содержания короля польского.

Это-то и понудило меня прибегнуть к удовлетворению, чтобы поставить дела на надлежащий путь переговоров. Я не был и не намерен в настоящее время лишать короля Польши тех средств, который могут способствовать позволить ему жить с великолепием, приличным его достоинству. У меня имеются средства примирения, которые я считаю выгодными для него; но, государыня, признаюсь вам откровенно, мои средства недостаточны, чтобы взять на себя издержки на его содержание. Мне еще не дано слова со стороны короля по этому делу. Польские министры, получая от меня деньги, желали доказать, что я ничего не платил; обман был слишком сильный, я не мог согласиться с истиною этого факта, опровергаемого на деле.

Впрочем, государыня, так как справедливо, что малые интересы уступают великим, то я и остановил эту пошлину и ничего не требую, как только вступить в соглашение с поляками. Мое поведение не позволит нашим завистникам вымышлять новые клеветы, ежели только поляки вступят в переговоры и внесут дух примирения в дело, в котором пока продолжают упорствовать, и я почитаю это маленькое облако почти рассеянным, потому что ваше императорское величество предполагает разогнать его, и я уверен, что это будет одною причиною меньше для козней наших врагов; впрочем, государыня, это не будет пределом их интриг и лукавств.

Дворы венский и версальский не так скоро уступят то, что замыслили; беспокойство французов и зависть австрийцев не позволят им быть спокойными зрителями царствования короля Польши, которого не они возвели на трон. К счастью, государыня, что их недоброжелательство ограничится бесплодными действиями, которые засвидетельствуют их бессилие. Вследствие этого тревожного и мятежного духа Франция действует столько же с хитростью, сколько и с уклончивостью на сейме в Стокгольме. Я поражен, государыня, скорбью о многих происходящих делах. Убежденный в добрых намерениях вашего императорского величества и планах, выгодных для интереса короля шведского, какие вы составили и желали выполнить на этом сейме, я с оскорблением узнал план поведения, какому следовал двор, и не знаю, по какому помрачению ума он сопротивлялся вашим, государыня, полезным видам.

Я не скрываю от вас того, что желал бы скрыть от себя самого.

Я писал несколько раз королеве по этому предмету, но испытал на себе, что отсутствующие всегда виноваты, впрочем, я не впаду в уныние и напишу еще, как того желает ваше императорское величество, и не пренебрегу ничем, что сможет уничтожить то непостижимое обаяние, которое ввергает двор в объятия его врагов, и чрез роковое ослепление делает его противным истинным интересам. Я согласен, что ваше императорское величество имеет причину жаловаться.

Я знаю, государыня, содержание писем, написанных вам королевою до открытия сейма; и признаюсь, государыня, что нельзя быть более виноватым против вас, сколько виновата моя сестра; но прошу вас, государыня, не изменять еще своих чувстве к моей сестре. Льщу себя надеждою, что посредством увещаний и непреложных истин, какие я буду высказывать ей, я заставлю ее выйти из ослепления, в какое погрузили ее козни и интриги французского министра; признаюсь, я желал бы, чтобы все уладилось само по себе, прежде чем дела могли испортиться до такой степени, в какой находятся в настоящее время.

Впрочем, умеренность, какую вы пожелаете употребить в отношении двора, составит похвалу вашему терпению и великодушию. Я был обрадован, узнав от графа Разумовского, что ваше императорское величество совершенно излечились от нездоровья, какое чувствовали. Этот маршал был принят так, как должны быть приняты все, государыня, имеющие счастье принадлежать вам.

Не могу обойтись, чтобы не поблагодарить в то же время ваше императорское величество за внимание, какое вы благоволили оказать, пожаловав свой орден супруге принца Генриха, моей невестке. Она достойна во всех отношениях приобрести одобрение вашего императорского величества, и мне кажется, государыня, что я полюблю ее еще более с тех пор, как она получила знаки вашего уважения. Пребывая с чувствами высокого уважения, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и искренний союзник Фридрих.

№ 37

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

7 октября 1765 года

Государыня, сестра моя,

я принимаю за новое доказательство дружбы вашего императорского величества важное уведомление, сделанное графом Паниным графу Сольмсу, о поведении моего министра в Константинополе[96]. Признаюсь, однако ж, вашему императорскому величеству, что я затрудняюсь некоторым образом считать это открытие вполне достоверным, потому что подобная смелость не имеет примера, и реляции, какие присылает мне г-н Рексин из Константинополя, таковы, каких следует ожидать от министра благонамеренного; это заставляет меня подозревать, что в обвинения, какие взводят на него, вкралась какая-нибудь ошибка во времени.

Ваше императорское величество помнит обстоятельства, в каких я находился в последнюю войну, они заставляли меня стучаться у всех дверей, чтобы доставить себе друзей и союзников.

В эти злополучные времена мой министр употреблял по праву все возможные инсинуации в Константинополе против дворов петербургского и венского, и я подозреваю, не относят ли того, что делалось тогда, к более близкому числу. У меня не было до сих пор других причин жаловаться на г-на Рексина, как только относительно его щедрости и издержек; если он виновен, если он был так жалок, что придерживался поведения, в котором его обвиняют, то это произошло вследствие расточительности, в которой его часто и серьезно упрекали. Как бы ни было, я отозвал его оттуда и назначил ему преемника, чтобы столь важное обвинение было основательно рассмотрено, как это и должно быть.

Я слишком уважаю, государыня, союз с вами и счастливые сношения, существующие между нами, чтобы позволить вкорениться малейшему подозрению против меня или людей, которым я поручаю свои дела; нужно, чтобы все разъяснилось и чтобы ваше императорское величество могло убедиться в искренности моих чувств и в бесчестном лукавстве моих завистников.

Новый министр, посылаемый мною к Порте, сделает великому визирю все надлежащие декларации, чтобы вывести последнего из заблуждения относительно инсинуаций, в которых обвиняют г-на Рексина. Но новый посланник может отправиться в путь не ранее, как будут разобраны и назначены подарки, которые обычай обязывает делать в подобных случаях.

Боюсь, государыня, что злоупотребил вашим терпением через это длинное рассуждение, я сказал бы гораздо короче о всяком другом предмете, но когда дело касается дружбы вашего императорского величества, то она мне слишком драгоценна, чтобы не излить вам свое сердце со всею возможною искренностью и рассказать подробно факты, как они мне известны и как я понимаю их[97]. Чистота побуждения составляет основание частных обществ, тем более она должна служить основанием союза государей по той причине, что политика не может иметь более надежной опоры и что лукавства исчезают, между тем как доверие сохраняется. Вот те правила, государыня, каким я следовал и от которых я уклоняюсь менее, чем когда-либо, имея преимущество быть в союзе с вами.

Возношу бесчисленные мольбы, чтобы царствование вашего императорского величества, на которое вы проливаете столько блеску, было преисполнено благоденствием; никто более меня не принимает участия в нем, пребывая с чувствами высокого уважения, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

верный брат и союзник Фридрих.

№ 38

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 4 ноября 1765 года

Государь, брат мой,

выражения письма вашего величества, от 7 октября, таковы, что я почувствовала от того премного удовольствия. Я усматриваю там доброе расположение истинного и верного союзника; в воздание того, могу уверить ваше величество, что мои чувства искреннейшей к вам дружбы никогда не изменялись, со времени подписания нашего союзного трактата, я не имела иного желания в делах, как привести их к действительно постоянному и неразрывному союзу между нашими государствами. Я смотрю на целость наших владений и на наш союз как на могущие быть рассматриваемыми даже во времена самые отдаленные как прочное основание спокойствия и тишины всех народов севера.

Ваше величество знает лучше меня, что свойственно душе государя великого, вы знаете, что он должен полагать свою наилучшую славу в утверждении своей монархии для себя и своих преемников. Я не могу также сомневаться, чтобы ваше величество могло ошибаться в моей политике, ни предполагать, что ваше величество не преклоняется на нее с искренностью, равною моей, тщательно устраняя все случаи, способные препятствовать цели, столько же справедливой, сколько и человеколюбивой и славной для всякого государя, избравшего ее.

Вот с какой точки зрения я смотрю на решение вашего королевского величества отозвать г-на Рексина, равно как через его преемника, заставить Порту исправить мысли о том, что было сделано Рексиным вредного моим правилам, а следовательно, и нашему союзу. Усердие и чистосердечие, с какими ваше величество говорите мне о своих сомнениях, доказывают искренность вашей ко мне дружбы.

Я должна еще уверить ваше величество, что доказательства, на которые указал мой министр, Панин, графу Сольмсу, о чем, конечно, не могли знать ни мой резидент г-н Обрезков, ни один из находящихся в Константинополе иностранных министров, заинтересованных в том, чтобы поссорить наших тамошних министров, не допускаю предполагать какой-либо хронологической ошибки в оглашении поступков г-на Рексина.

Впрочем, я ставлю наш союз дружбы и взаимных интересов много выше способностей вести подобные интриги, и меня занимает в настоящее время новое преимущество, какое придается этому союзу, когда Порта будет выведена из заблуждения относительно вредных впечатлений, внушенных ей. С высоким уважением пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и союзница Екатерина.

1766 год

В этом году становятся очевидными противоречия в подходах России и Пруссии к движению диссидентов в Польше. В Санкт-Петербурге решение диссидентского вопроса рассматривалось как очередная возможность усилить российский контроль над Речью Посполитой, чему противился Фридрих II. Он считал, что давление на католиков Польши может вызывать заступничество католических стран – Франции и Австрии. А новая война после изматывающей Семилетней войны 1756–1763 годов казалась Фридриху, мягко говоря, неуместной. В связи с этим король Пруссии в секретных распоряжениях своим дипломатам просил демонстрировать русским имитацию активной борьбы за права диссидентов, но при этом ориентировал их на скорейшее завершение участия Пруссии в решении этого вопроса.

В таком же дипломатическом стиле Фридрих сопротивлялся навязываемой ему Санкт-Петербургом «северной системе». Через своего посланника Сольмса он пытался убедить российскую сторону, что эту геополитическую конструкцию будет сложно построить из-за разности интересов государств, которые в России мыслились участницами будущего союза. Очевидно, что Фридриха вполне устраивал двусторонний союз с Россией как гарантия ненападения с ее стороны и инструмент защиты от Франции и Австрии, но усиление Российской империи в германских государствах, да и в Европе в целом, совершенно не входило в планы «Старого Фрица».

№ 39

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 12 апреля 1766 года

Государь, брат мой,

я получаю всегда с равным удовольствием удостоверения дружбы, даваемые мне вами, желая поддерживать полнейшее согласие с вашим величеством. Удостоверения, повторенные мне еще недавно вашим министром, графом Сольмсом, были мне тем более приятны, что они были сопровождаемы особым доказательством вашего доверия, заключающегося в том, что вашему величеству угодно было представить на мое посредничество распри, возникшие между вами и польской республикой.

Я с величайшим удовольствием исполняю в этом деле должность друга, который, внимая своей наклонности, находить в том цель принятой им политической системы – поддерживать доброе согласие между своими соседями, и стараться о том, чтобы ничто не могло повредить спокойствие севера. В таком намерении я пишу королю Польши, я не скрываю от него, какое неудобство для республики производить перемены во внутреннем устройстве государства по вопросу, решенному трактатом, не согласившись предварительно с вашим величеством; я убеждаю вас остановить с этих пор дальнейшие действия таможни и заставить решить на первом сейме ее совершенное уничтожение.

Так как я не сомневаюсь, что король Польши уважит этот совет, которого выгоду, как для него, так и для его государства я даю ему чувствовать, то надеюсь, что ваше величество примет это распоряжение и согласится, с своей стороны, привести дела в прежнее положение.

Предмет ссоры, столь незначительный сам по себе, не смог бы поколебать у вашего величества желание поддержать высокое понятие, какое Европа должна иметь об искренности нашего союза, с чем неразлучны спокойствие и тишина польской республики. Я не буду между тем менее сильно чувствовать от того ваше снисхождение к вопросу, который, как вы видите, я принимаю особенно близко к сердцу. Должно терпеть друзей с их недостатками, а в конституции Польши имеются таковые, требующие снисхождения ее соседей. Я поручила действительному тайному советнику Сальдерну[98] вручить это письмо вашему величеству; поручение, которое он исполнит при копенгагенском дворе, в качестве министра опеки над герцогством голштинским, естественно приведет его в Берлин. Я заставила его проехать через Варшаву, чтобы приготовить там умы и после уведомить ваше величество о расположении, в каком он оставит короля и польскую республику. Желаю, чтобы вы имели причину быть довольным тем, и чтобы ничто не остановило восстановления совершенного согласия между вашим величеством и республикой.

Тайный советник Сальдерн имел пребывание при моем дворе около трех лет. Ему известны мои чувства к вашему величеству, он знает, как я ценю союз с вами и как я желаю скрепить его всеми средствами, способными сделать неразрывными наши интересы. Между этими различными средствами то, которое я почитаю самым важным, состоит в том, что, соединив весь север в систему независимости от иноземных держав, целость прусской монархии может почитаться столько же полезною и необходимою для спокойствия этой части Европы с ее союзами, сколько страшною для держав иноземных.

Ваше величество знает, какое старание прилагаю я в названной системе. Польша, Дания и Швеция находятся на хорошем пути, не должно, конечно, отвергать и двора Саксонии, который чувствует себя слишком вовлеченным в умножившиеся интересы австрийского дома, чтобы не желать найти средство с успехом выйти из того.

Ваше величество более, чем кто-либо, в состоянии благоприятствовать ему на этом пути, умиротворяя дела соседства с ним. Я не могу избрать лучшего истолкователя моих намерений, как г-н Сальдерн, ни кого-либо, кому я могла бы лучше доверить новые удостоверения, каковые прошу ваше величество принять из его уст, в совершенном почтении и дружбе, с коими пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 40

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Шарлоттенбург, 24 мая 1766 года

Государыня, сестра моя,

господин Сальдерн не мог не быть хорошо принятым, представив обязательное письмо, которое ваше императорское величество милостиво написали мне. Что касается Польши, то я оставил, государыня, свои незначительные оскорбления ради ваших интересов; и так как король Польши обязуется исправить нововведения, какие предполагал сделать сенат, мне не остается более причин к жалобе, ни предлога к пользованию правом возмездия против республики: это дело совершено и покончено[99].

Поздравляю ваше императорское величество с успехами, какими сопровождаются ваши намерения; кажется, сейм Швеции принимает оборот самый благоприятный, а король Дании изъявляет более благосклонные чувства, чем его отец. Что же касается Саксонии, то я почитаю ее столь тесно связанною с Франциею и Австриею, что значило бы обманывать вас, если льстить вас надеждою, что можно обойтись без нее; с одной стороны, супруга дофина, с другой – императрица, супруга Иосифа, и более всех принц Альберт, которого императрица-королева прекрасно устроила. Все эти браки и надежда, какую имеет курфюрст Саксонии жениться на одной из эрцгерцогинь, не допускают возможности этого изменения в системе. Впрочем, государыня, трудно было бы тут выиграть что-либо по незначительному весу, какой Саксония может придать политическому равновесию; да благоволит ваше императорское величество присовокупить ко всем этим соображениям то, что двор саксонский еще сильно досадует за корону Польши, которую вы, государыня, изъяли из этого дома.

Ваше императорское величество должны быть уведомлены, сверх того, о частых ударах, потрясающих английское министерство; эти частые перемены в министерстве продолжатся, вероятно, до тех пор, пока главные интересы не соединят начальников партий; но эти важные интересы кажутся более отдаленными, чем когда-нибудь.

Народный бунт в Мадриде причинил большие перемены в совете короля; господа д’Ескилачи и Гримальди принуждены были оставить свои посты, и кажется почти верным, что их преемники не будут иметь столько ревности к интересам Франции[100], какую выказывали к тому эти оба итальянца. Все это, присоединенное к расстроенному состоянию Франции и к ужасным долгам Австрии, возвещает нам еще долгий мир, чему значительно способствовали мудрые меры вашего императорского величества.

Удостоверения, какие сообщил мне г-н Сальдерн о продолжении вашей дружбы и ваших чувств, причинили мне самое ощутительное удовольствие. Я поддержу их со всем старанием, какого заслуживает союзница подобная вам, всегда готовый давать вам доказательства высокого уважения, с коим пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат Фридрих.

1767 год

Общий дружественный тон переписки Екатерины II и Фридриха II не должен создавать иллюзий, что отношения двух стран были лишены разногласий.

Одним из них было разное представление российской и прусской дипломатии о месте Саксонии в регионе. Если Санкт-Петербург видел последнюю в роли потенциального союзника, то в Берлине называли ее врагом из-за тесной связи с венским двором.

Взаимодействие Пруссии и Российской империи в этот год осложнялось приглашением знаменитого математика Леонарда Эйлера из Берлинской в Петербургскую академию наук, чего Фридрих не хотел; а также повышением Пруссией цен на почтовую пересылку, что вызвало критику со стороны России.

Переписка Фридриха с его дипломатами демонстрирует то негодование, которое испытывал прусский король, когда Санкт-Петербург в одиночку определял решение польского и иных вопросов или даже пытался влиять на политику Пруссии. Фридрих не хотел соглашаться со второстепенной ролью своей страны в русско-прусском союзе, но объективные факторы делали позиции сторон в альянсе предельно очевидными.

№ 41

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

12 мая 1767 года

Государыня, сестра моя,

принцесса прусская разрешилась от бремени дочерью. Мой племянник, равно как и супруга, его желают, чтобы ваше императорское величество были восприемницею новорожденного ребенка, и поручили мне просить ваше императорское величество соизволить на то.

Ее крещение будет отмечено в летописях событий эпохою законов, которые вы обнародовали в России. Скажут ей, что ее крестной матерью была та императрица, которая первая из женщин могла носить имя законодателя своей империи и которая по своей мудрости первая положила основание счастья своих народов, установив справедливые законы.

Ежели царь Петр I не гнушался работать в Амстердаме, на верфи адмиралтейства, чтобы дать флот своему народу, то и ваше императорское величество не пренебрегли бесчисленными подробностями юриспруденции, чтобы обеспечить владения и благосостояние своего народа.

Позвольте мне, государыня, поздравить вас с этим важным предприятием, какое выполнено вашим мужеством и вашею проницательностью, и уверить вас в почитании и всех чувствах, с коими пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 42

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Казань, 27 мая 1767 года

Государь, брат мой,

благополучное рождение принцессы, которою разрешилась от бремени принцесса прусская, и о чем ваше величество соизволили дать мне знать своим письмом от 12 мая, составляет одно из событий, которым я спешу воспользоваться не для того только, чтобы поздравить с тем ваше величество, но еще для того, чтобы засвидетельствовать вам, что ничто не может случиться с вами, ни с вашим домом, в чем я не принимала бы искреннего участия вследствие этих чувств дружбы, которые издавна известны во мне вашему величеству. Я охотно принимаю наименование крестной матери молодой принцессы сообразно желаниям принца прусского и его супруги, и тем с бóльшим удовольствием, что вижу возрождающимся в них тоже расположение ко мне, каким я так дорожу со стороны вашего величества.

Не могу, однако, воздержаться, чтобы не пожалеть молодую принцессу, мою крестницу, за то, что она будет носить столь неблагозвучное имя, как мое. На все лестное, что вашему величеству заблагорассудилось прибавить по поводу новых законов, которые я буду стараться установить в России, я могу отвечать вам только сравнением, не очень благородным, может быть, но зато весьма справедливым, именно: когда одежда становится короткою и узкою, обыкновенно делают себе новую, Евангелие говорит, что одежда с заплатами ничего не стоит. Вот настоящее положение России.

Если новые законы будут лучше прежних, то это будет по той причине, что последующие поколения имеют преимущество опытности и познаний над своими предками, и я не имею во всем этом другого участия, как то, что мне довелось случаем пользоваться счастливым положением своим.

Повергаю сие на просвещенное суждение вашего величества, пребывая с высоким почтением и отменным уважением, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 43

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Москва, 17 октября 1767 года

Государь, брат мой,

сообразно желаниям вашего величества я вручила сегодня вашему министру графу Сольмсу немецкий перевод Наказа, данного мною для преобразования законов России[101].

Ваше величество не найдет там ничего нового, ничего не известного для себя; вы увидите, что я поступила, как ворона из басни, сделавшая себе платье из павлиньих перьев.

Во всей этой части моего – только распределение предметов по статьям и в разных местах то строчка, то слово; если бы собрали все, прибавленное туда мною, я не думаю, что вышло бы свыше двух, трех листов. Большая часть извлечена из «Духа Законов» президента Монтескье и из сочинения «О преступлениях и наказаниях» маркиза Беккариа.

Ваше величество найдет, может быть, странным, что после этого признания я посылаю вам немецкий перевод, между тем как французский казался бы более естественным. Вот причина того: русский подлинник был смягчаем, исправляем, приноровляем, по возможности, к местным условиям, так что легче было окончить немецкий перевод, чтобы не заставлять ждать ваше императорское величество, чем иметь наполовину копию, наполовину французский перевод, за неимением кого-нибудь, кто понимал бы в совершенстве языки: русский и французский; однако немедленно начнут и этот последний перевод.

Я должна предупредить ваше величество о двух вещах: первая – вы найдете некоторые места, которые покажутся вам может быть странными, прошу вас помнить, что я должна была часто соображаться с настоящим и, однако, не заграждать путь более благоприятному будущему.

Другая – что русский язык гораздо сильнее и богаче немецкого в выражениях, а французского – в перестановке слов; доказательством чего служит то, что при переводе часто принуждены были изъяснять многими словами то, что по-русски было сказано одним словом и отделять то, что составляло, так сказать, один штрих пера. Те, кто упрекал русский язык в недостатке выражений, или ошибались, или не знали этого языка.

Для меня было бы весьма ощутительным доказательством дружбы вашего величества, если бы вы заблагорассудили сообщить мне свое мнение о недостатках этого уложения, оно могло бы просветить меня на пути столько же новом, сколько и трудном для меня, и моя готовность исправить его доказала бы вашему величеству мое бесконечное уважение к вашей дружбе и вашим познаниям, всегда пребывая с чувствами высокого уважения, государь брат мой,

вашего величества

добрая сестра, подруга и союзница Екатерина.

№ 44

Копия с письма к ее императорскому величеству от его величества короля Прусского

Потсдам, 26 ноября нов. ст. 1767 года

Государыня, сестра моя,

я должен начать свое письмо благодарностью к вашему императорскому величеству за милость, какую вы оказали мне, сообщив свой труд по законам. Позвольте мне сказать вам, что это приношение имеет мало примеров в свете; смею сказать, государыня, что ваше императорское величество первая императрица, делающая подарки, подобные тому, какой получил я.

Древние греки, которые были хорошими ценителями заслуг, обоготворяли великих людей, предоставляя первое место законодателям, которых считали истинными благодетелями человеческого рода: они поместили бы ваше императорское величество между Ликургом и Солоном. Я начал читать, государыня, драгоценное произведение, какое вы благоволили составить, и чтобы обнаружить при том менее предубеждения, я рассматривал его, как будто оно исходило от неизвестного мной пера; признаюсь вам, государыня, я был восхищен не только правилами человеколюбия и кротости, о чем вещают эти законы, но еще порядком, связностью мыслей, великою ясностью и точностью в выражениях, какие господствуют в этом творении, и обширными познаниями, которые излиты там[102].

Я поставил себя на ваше место, государыня, и прежде всего вразумил, что каждая страна требует особых рассмотрений, принуждающих законодателя преклоняться гению народа; подобно тому, как садовник должен сообразоваться с почвою, чтобы заставить процветать там свои растения. Там есть мысли, на которые ваше императорское величество довольствуется указать, но благоразумие ваше мешает вам настаивать на них. Наконец, государыня, хотя я не знаю основательно гения народа, которым вы управляете с толикой славой, – я достаточно вижу, чтобы быть убежденным, что если он управляется вашими мудрыми законами, то будет самым счастливым народом в свете.

Так как ваше императорское величество желает знать все, что я думаю об этом предмете, то я полагаю, что должен откровенно сказать вам то: именно, государыня, прекрасные законы, составленные по правилам, начертанным вами, нуждаются в законоведах, чтобы быть приведенными в исполнение в вашем обширном государстве; и я думаю, государыня, что после блага, какое вы оказали законодательству, вам остается совершить еще одно – это основать академии прав, чтобы образовать там людей, предназначаемых на судебные места, как судей, так и адвокатов. Как бы ни были просты законы, встречаются спорные случаи, сложные и темные дела, где дóлжно добывать истину из глубины кладезя, что требует опытных адвокатов и судей для приведения их в порядок.

Вот, по чести, все, что я могу сказать вашему императорскому величеству, разве еще то, государыня, что этот драгоценный памятник ваших трудов и вашей деятельности, который вы соблаговолили вверить мне, будет сохраняем как один из самых редких томов моей библиотеки. Если бы было что-нибудь, государыня, могущее увеличить мое почитание, то это то благо, какое вы намерены оказать бесчисленному народу.

Примите с обычною вам благосклонностью удостоверения высочайшего уважения, с коим пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и союзник Фридрих.

Сюжет пятый

Просвещение «по Фридриху» и Просвещение «по Екатерине»

Вильгельм Кампхаузен.

Фридрих Великий. 1870 г. Фрагмент

Екатерина II. «Мои намерения ясны, я говорю с государем просвещенным (курсив здесь и далее на в «Сюжете…» мой. – Т. А.), которого уважаю, и не могу поверить всему тому, что говорят мне о вашей склонности желать только сечи, разорения своей собственной страны и несчастья стольких миллионов людей».

Фридрих II. «Но ваше императорское величество слишком просвещенны, вы обладаете слишком высокими познаниями, чтобы судить из того, могу ли находить довольство в смутах и разрушении моего отечества и государства, которых долг обязывает меня сделать столь счастливыми, насколько то согласуется с человеческим благосостоянием».

Фридрих II. Да позволит мне ваше императорское величество спросить у вас: кто лучше желает мира: австриец ли, желающий одержать победы, или пруссак, требующий только того, что принадлежит ему? Вы слишком просвещенны и справедливы, государыня, чтобы ошибиться в этом суждении.

Екатерина II. «Ваше величество слишком просвещенны, чтобы ошибиться; вы отдаете мне справедливость, что моя первая побудительная причина продлить мир в Европе так долго, как я то в состоянии буду сделать».

Екатерина II. «Человек малосведущий мог бы ошибиться, видя мои действия в Польше, но невозможно предположить, столь просвещенный, как ваше величество, особенно в эту самую минуту, как своими мероприятиями, вы одобряете мои намерения».

Фридрих II. «Я говорю с вашим величеством с величайшею искренностью, а где можно лучше употребить ее, как выказывая оную самой просвещенной государыне Европы, дарования которой объемлют все?»;

– «на просвещенном начале общего и постоянного интереса наших монархий и на чувствах нашей взаимной дружбы»;

– «повергаю сие на просвещенное суждение вашего величества»;

– «вашему величеству, как своему лучшему и вернейшему союзнику, я доверяю свои опасения, горячо желая, чтобы они рассеялись мудрыми и просвещенными средствами».

Фридрих II. «Вы позволите мне поздравить вас с обнародованием новых законов перевода, которых мы ожидаем с нетерпением, чтобы благословлять законодательницу скольких и стольких народов, которые нуждались в столь мудрой и столь просвещенной государыне для прочного установления правил общественного благоденствия?» (1768).

Мода на Просвещение

Идеология Просвещения пронизывала многие сферы жизни XVIII века – и в Европе, и в России, принимая разные формы и виды, от самых возвышенных до забавно бытовых. В европейском образованном обществе XVIII века представление о Просвещении – это прежде всего представление об освобождении общества от государственного диктата и возможность свободной критики государства. Иммануил Кант определял Просвещение выходом человека «из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине», и в момент расставания с «незрелостью» человек четко разграничивает сферы подчинения и свободной мысли.

В каждом государстве идеология складывалась в своеобразную мифологию Просвещения со своими национальными чертами и концептами. Так, если для Западной Европы Просвещение – «старость абсолютизма», то для России – «детство самодержавия». Фридриха II историки назовут «просвещенным деспотом»; этот оксюморон подчеркивает причудливое сочетание противоположностей в характере и деятельности прусского короля: временами палочный подход в управлении государством с философствованием и высокими заботами о счастье своих подданных.

Правда, и прусский король, и российская императрица мыслят себя генеральной силой просветительских процессов в своих государствах и Европе в целом. В их переписке, особенно первого периода, 1762–1768 годов просветительская матрица идей выступает в качестве щита для действий, которые могут быть неоднозначно истолкованы с точки зрения просветительской этики, нацеленной на мир, благо подданных и счастье человечества. Просветительский миф о золотом веке, о «возлюбленной тишине», о справедливом миропорядке, который вот-вот наступит, если только государи будут править на началах разумного и справедливого, разбился о войны, бунты, революции и несовершенство человеческой природы. Само слово «просвещенный» выступает главным аргументом в продвижении собственного, подчас неблаговидного, действия.

Однако без просвещенного монарха благоденствие подданных невозможно. Именно он – просвещенный монарх – выступает залогом социальной гармонии и политической стабильности. Его главное дело, его высшее предназначение – законотворческая деятельность, создание справедливых оснований и правил обжещития, которым будут следовать подданные и обретут желанное счастье на земле, а не в мире потустороннем.

И в этом смысле знаменателен сюжет переписке о «Наказе» Екатерины II, который в переводе на немецкий язык через графа Сольмса был направлен Фридриху II. Ждала ли императрица одобрения или критики от своего прусского коллеги по цеху?

Фридрих II, искушенный в законотворчестве монарх, написавший «Анти-Макиавелли» еще до вступления на престол и занявшийся реформами сразу после принятия власти, вполне мог выступить экспертом законодательной деятельности Екатерины. На началах Просвещения Фридрих учредил открытое гласное судопроизводство, запретил пытки, отменил цензуру, совместно с юристами инициировал работу над новыми законами.

Сложности законотворчества были известны прусскому королю не понаслышке. В 1747 году король поручил превратить хаос решений в систему принципов Самуилу фон Кокцею, который должен был составить кодекс законов. К тому моменту фон Кокцеи имел внушительный опыт работы в этой сфере, исполняя должности президента суда в Берлине, государственного и военного министра, министра исповеданий, куратора всех университетов, президента верховного апелляционного суда и великого канцлера.

Через два года – в 1749 году – первая часть проекта о личном праве «Сorporis juris Fridericiani» была готова; вторая, о вещном праве, разработана к 1751 году. Третья часть об уголовном праве была утеряна во время одного из переездов больного Кокцеи, который вскоре – в 1755 году – умер. В некоторых областях Пруссии первые части кодекса вошли в практику. Фридрих возобновил работы по законотворчеству в 1780 году, правда, не увидел их окончания.

С практикой всегда сложнее…

Но было и то, что шло вразрез с философией Просвещения. Отменять крепостное право ни Фридрих, ни Екатерина – монархи просвещенные, состоявшие в тесном общении с самыми прогрессивными мыслителями того времени, отстаивавшими личную и гражданскую свободу, достоинство человека, – не торопились.

Известно, что Фридрих II, «просвещенный деспот», если и видел в свободе крестьян средство развития Пруссии, то точно осознавал последствия такого шага. Конечно, в его власти было освободить крестьян, но таким поступком он однозначно настроил бы против себя дворян, а в их поддержке король очень нуждался.

В Пруссии отмена личной зависимости крестьян от помещиков началась по эдикту, принятому правительством Генриха Фридриха Штейна в 1807 году. Для наследственных владельцев наделов зависимость отменялась сразу же, а для ненаследственных держателей и для безземельных крестьян – с ноября 1810 года. Вместе с тем крестьяне получали право свободного распоряжения своим имуществом и вступать в брак без согласия помещика. Крестьяне освобождались от принудительной службы у помещиков в качестве дворовых.

В основе «Наказа» Екатерины II лежали идеи просветителей и мыслителей Европы – «О духе законов» Ш. Монтескье, «молитвеннике государей», может быть поэтому включенном Римской католической церковью в индекс запрещенных книг (1751), и сочинения его итальянского последователя Беккария, произведения немецких авторов Бильфельда, Юсти и, возможно, Зонненфельса.

«Законы в самом широком значении этого слова суть необходимые отношения, вытекающие из природы вещей; в этом смысле все, что существует, имеет свои законы: они есть и у божества, и у мира материального, и у существ сверхчеловеческого разума, и у животных, и у человека.

Те, которые говорят, что все видимые нами в мире явления произведены слепою судьбою, утверждают великую нелепость, так как что может быть нелепее слепой судьбы, создавшей разумные существа?

Итак, есть первоначальный разум; законы же – это отношения, существующие между ним и различными существами, и взаимные отношения этих различных существ.

Эти правила – неизменно установленные отношения. <…>

Как существо физическое, человек, подобно всем другим телам, управляется неизменными законами; как существо, одаренное умом, он беспрестанно нарушает законы, установленные богом, и изменяет те, которые сам установил. Он должен руководить собою, и, однако, он существо ограниченное; как всякое смертное разумное существо, он становится жертвою неведения и заблуждения и нередко утрачивает и те слабые познания, которые ему уже удалось приобрести, а как существо чувствующее, он находится во власти тысячи страстей. Такое существо способно ежеминутно забывать своего создателя – и бог напоминает ему о себе в заветах религии; такое существо способно ежеминутно забывать самого себя – и философы направляют его законами морали; созданный для жизни в обществе, он способен забывать своих ближних – и законодатели призывают его к исполнению своих обязанностей посредством политических и гражданских законов[103].

Попытка Екатерины дать новый свод законов Российской империи была не первой и не единственной попыткой российских правителей провести реставрацию законодательной системы России.

1649 год

«Уложение всяких судных дел»

Специальная комиссия под предводительством Н. И. Одоевского систематизировала законы, старопринятые и новопринятые, снимая противоречия и предлагая на обсуждение Земскому собору, длившемуся с сентября 1648 по январь 1649 года.

«В лето 7156 го[да], 20 июля, в 16 день, государь царь и 67 великии князь Алексей Михайлович, всея Русии самодержец, в двадесятое лето возраста своего, в третьее лето Богом хранимыя своея державы, советовал с отцем своим и богомольцом, святейшим Иосифом, патриархом Московским и всея Русии, и с митрополиты, и со архиепископы, и с епископом, и со всем освященным Собором, и говорил с своими государевыми бояры, и с околничими, и з думными людьми, которые статьи написаны в правилех Святых Апостол, и Святых Отец, и в градцких законех греческих царей, а пристойны те статьи к государьственным и к земским делам, и те бы статьи выписать, и чтобы прежних великих государей, царей и великих князей росийских, и отца его государева, блаженныя памяти великого государя, царя и великаго князя Михаила Феодоровича всея Русии, указы и боярские приговоры на всякие государьственные и на земские дела собрать, и те государьские указы и боярские приговоры с старыми судебниками справити. <…>

А для того своего государева и земского великого царьственного дела указал государь, по совету со отцем своим и богомольцем, святейшим Иосифом патриархом Московским и всея Русии, и бояре приговорили выбрать из столников, и из стряпчих, и из дворян московских и из жилцов, из чину по два человека, также всех городов, из дворян и из детей боярских взяти из больших городов, опричь Новагорода по два человека, а из новгородцов с пятины по человеку, а из менших городов по человеку, а из гостей трех человек, а из гостиные и из суконные сотен по два человека, а ис черных сотен и из слобод, и из городов с посадов по человеку, добрых и смышленых людей, чтобы его государево царьственное и земское дело с теми со всеми выборными людьми утвердити и на мере поставить, чтобы те все великие дела, по нынешнему его государеву указу и Соборному Уложенью, впредь были ни чем нерушимы».

Результатом работы комиссии и Собора стало законодательство – свиток из 959 столбцов с подписями всех 315 участников Земского собора.

1700 год

Палата об Уложении по инициативе Петра I. Работа по составлению нового свода законов не окончена.

1714 год

Палата об Уложении по инициативе Петра I. Работа по составлению нового свода законов не окончена.

1719 год

Палата об Уложении по инициативе Петра I. Работа по составлению нового свода законов не окончена.

1722–1726 годы

«Правда воли монаршей» Феофана Прокоповича, политико-юридический и политико-философский трактат, составленный по заданию Петра I.

1729 год

Уложенная комиссия во время правления Петра II. Работа по составлению нового свода законов не окончена.

1754 год

Уложенная комиссия, созданная по инициативе П. И. Шувалова. Работа по составлению нового свода законов не окончена.

1767 год

«Наказ» Екатерины I. Начало работы комиссии по Новому уложению.

Но, как всегда, история начинается не сначала, но чуть ранее.

Императрица-законодательница

Екатерина II занималась подготовкой «Наказа» вдумчиво и скрупулезно, создавая «фундамент законодательного здания империи» изо дня в день. Она размышляла о государстве и обществе, о гуманности и цивилизации. Размышляла и обобщала. В письме к Д’Аламберу 1765 года она надеется получить его мнение по поводу сформулированных философских тезисов: «Я вам хотела послать некоторую тетрадь, но требуется время, чтобы сделать ее разумною; притом что она еще не окончена. Если вы ее одобрите, то я тем останусь довольна. Вы из нее увидите, как там я на пользу моей империи обобрала президента Монтескье, не называя его. Надеюсь, что если бы он с того света увидал меня работающею, то простил бы эту литературную кражу во благо двадцати миллионов людей, которое из того последует. Он слишком любил человечество, чтобы обидеться тем; его книга служит для меня молитвенником»[104].

Откровенное признание в «краже» идей звучит и в письме к Фридриху II, написанном уже после начала работы комиссии по новому уложению. Императрица чистосердечно и с долей самоиронии сознается в том, что следует за духом времени, за самым прогрессивным видением, наверное, не сказав ничего оригинального и немного добавив подлинно своих суждений:

«Ваше величество не найдет там ничего нового, ничего не известного для себя; вы увидите, что я поступила как ворона басни, сделавшая себе платье из павлиньих перьев»

(Письмо Екатерины Фридриху от 17 октября 1767 года).

«Наказ» Екатерины II состоял из 22 глав и 655 статей, вступления, заключения и двух дополнений и был посвящен государственному, гражданскому и уголовному праву и суду. Важность этого документа и работы комиссии в целом явствует из тех комментариев, которые Екатерина посылает вместе с немецким переводом: «Я должна предупредить ваше величество о двух вещах: первая, вы найдете некоторые места, которые покажутся вам может быть странными, прошу вас помнить, что я должна была часто соображаться с настоящим и, однако, не заграждать путь более благоприятному будущему».

«Соображаться с настоящим» и «не заграждать путь более благоприятному будущему» – основной посыл Екатерины, который не случился.

Во второй главе екатерининского трактата самодержавный строй назван единственно возможным для России, ибо любой другой был бы разрушителен для государства.

Наказ. Глава II

8. Российского государства владения простираются на 32 степени широты и на 165 степеней долготы по земному шару.

9. Государь есть самодержавный; ибо никакая другая, как только соединенная в его особе власть, не может действовати сходно со пространством столь великого государства.

10. Пространное государство предполагает самодержавную власть в той особе, которая оным правит. Надлежит, чтобы скорость в решении дел, из дальних стран присылаемых, награждала медление, отдаленностию мест причиняемое.

11. Всякое другое правление не только было бы России вредно, но и вконец разорительно.

12. Другая причина та, что лучше повиноваться законам под одним господином, нежели угождать многим.

13. Какой предлог самодержавного правления? Не тот, чтоб у людей отнять естественную их вольность, но чтобы действия их направити к получению самого большого ото всех добра.

14. И так правление, к сему концу достигающее лучше прочих и при том естественную вольность меньше других ограничивающее, есть то, которое наилучше сходствует с намерениями, в разумных тварях предполагаемыми, и соответствует концу, на который в учреждении гражданских обществ взирают неотступно.

15. Самодержавных правлений намерение и конец есть слава граждан, государства и Государя.

16. Но от сея славы происходит в народе, единоначалием управляемом, разум вольности, который в державах сих может произвести столько же великих дел и столько споспешествовать благополучию подданных, как и самая вольность.

Манифестом 14 декабря 1766 года был объявлен созыв депутатов в предположенную Комиссию для сочинения проекта нового уложения.

30 июля 1767 года в Кремле состоялось торжественное открытие работы комиссии по составлению проекта нового уложения. Великий просветительский и законотворческий замысел Екатерины начался с пышного церемониального действа с «гофмаршальскими жезлами, скороходами, арапами, статс-дамами и прочими величавыми украшениями, какие придумал век формулярных чувств и символического мышления».

Екатерина представила «Наказ» – трактат философско-юридического характера, излагавший взгляды императрицы на будущее законодательство и устройство России. Этот документ должен был служить руководством для депутатов Комиссии по разработке нового Уложения. В «Наказе» впервые в истории России были сформулированы принципы правовой политики и правовой системы, в основании которых лежала просветительская философия. Много лет спустя, незадолго до смерти, Екатерина вспомнила, что Комиссия подала ей «свет и сведения о всей империи, с кем дело имеем и о ком пещись должно».

Созыв Уложенной комиссии – из боярства, дворянства, купечества – был стратегическим ходом государыни, рассчитывавшей в будущем на поддержку разных сословий в процессе реформирования государственных и социальных структур. Речь шла о правах, вольностях, привилегиях для отдельных сословий, самостоятельно определив которые они будут защищать, поддерживать существующий екатерининский режим.

Екатерина II вдохновила 564 депутатов на работу во благо Отечества, настроила их на самый высокий лад в деле проектирования будущего России – кто-то восхищался, «иные плакали», многие поверили, что комиссия сможет выполнить возложенную на нее миссию. Когда прозвучали слова «Боже сохрани, чтобы по окончании оного законодательства был какой народ больше процветающ…», вряд ли кто-то из присутствующих остался безучастен к судьбе России, теперь от них зависящей.

В задачи Екатерины входило многое: и создание образа «просвещенной монархини» для России, но в большей степени для иностранных держав, да и, собственно, для себя самой, потому как высшим званием в век философии и Просвещения могло быть только звание «философа на троне»; и легитимизация собственной власти внутри государства; и сбор сведений о состоянии империи, где кому «башмак жмет ногу», и даже попытки «поправить» это. Что-то сладилось, что-то нет.

Первая, мудрая и справедливая

Фридрих II был прекрасно информирован о всем происходящем при российском императорском дворе. Похвалы Екатерине-законодательнице звучат еще до начала работы комиссии по новому Уложению – в письме от 12 мая 1767 года: «…первая из женщин могла носить имя законодателя своей империи и которая по своей мудрости первая положила основание счастья своих народов, установив справедливые законы.

Ежели царь Петр I не гнушался работать в Амстердаме, на верфи адмиралтейства, чтобы дать флот своему народу, то и ваше императорское величество не пренебрегли бесчисленными подробностями юриспруденции, чтобы обеспечить владения и благосостояние своего народа.

Позвольте мне, государыня, поздравить вас с этим важным предприятием…»

Екатеринин ответ покоится на евангельской мудрости, просветительской вере в силу справедливых законов, признании опыта предшественников и оптимизме, с которым императрица начинает законотворческий процесс.

«На все лестное, что вашему величеству заблагорассудилось прибавить по поводу новых законов, которые я буду стараться установить в России, я могу отвечать вам только сравнением, не очень благородным, может быть, но зато весьма справедливым, именно: когда одежда становится короткою и узкою, обыкновенно делают себе новую, Евангелие говорит, что одежда с заплатами ничего не стоит. Вот настоящее положение России.

Если новые законы будут лучше прежних, то это будет по той причине, что последующие поколения имеют преимущество опытности и познаний над своими предками и я не имею во всем этом другого участия, как то, что мне довелось случаем пользоваться счастливым положением своим».

Фридрих II в свойственной ему манере воздал должное императрице-законодательнице: и порядку, связности мыслей, и великой ясности и точности в выражениях, и обширным познаниям Екатерины. «Я поставил себя на ваше место, государыня, и прежде всего вразумил, что каждая страна требует особых рассмотрений, принуждающих законодателя преклоняться гению народа; подобно тому, как садовник должен сообразоваться с почвою, чтобы заставить процветать там свои растения. Там есть мысли, на которые ваше императорское величество довольствуется указать, но благоразумие ваше мешает вам настаивать на них».

И после восхвалений и восторгов опытный и мудрый Фридрих позволяет дать совет Екатерине:

«Так как ваше императорское величество желает знать все, что я думаю об этом предмете, я полагаю, что должен откровенно сказать вам следующее: именно, государыня, прекрасные законы, составленные по правилам, начертанным вами, нуждаются в законоведах, чтобы быть приведенными в исполнение в вашем обширном государстве; и я думаю, государыня, что после блага, какое вы оказали законодательству, вам остается совершить еще одно – это основать академии прав, чтобы образовать там людей, предназначаемых на судебные места, как судей, так и адвокатов. Как бы ни были просты законы, встречаются спорные случаи, сложные и темные дела, где должно добывать истину из глубины кладезя, что требует опытных адвокатов и судей для приведения их в порядок».

Совет Фридриха не пришелся к русскому двору…

Законодательная цель Большой Комиссии 1767–1769 годов по составлению нового Уложения не была достигнута. Это был просветительский, драматический и романтический опыт в истории России, когда императрица ввела в русский оборот просветительские понятия, а публично высказанные по поводу государственного устройства идеи и суждения хотя и не обрели форму законов, но составили общественное мнение и сформировали фактологическую базу и свод принципов для дальнейшего законотворчества.

Вместо постскриптума

«Все, что в других государствах введено было для образования генеральных штатов; все то, что в политических писателях того времени предполагалось наилучшего для успехов свободы; наконец, почти все то, что после, двадцать пять лет спустя, было сделано во Франции для открытия последней революции, все почти было ею допущено при образовании Комиссии Законов. Созваны депутаты от всех состояний, и созваны в самых строгих формах народного законодательного представления, дан наказ, в коем содержалось сокращение лучших политических истин того времени, употреблены были великих пожертвования и издержки, дабы облечь сословие сие всеми видами свободы и величия, словом, все было устроено, чтобы дать ему, и в лице его России, бытие политическое; но все сие столь было тщетно, столь незрело и столь преждевременно, что одно величие предприятия и блеск деяний последующих могли только оградить сие установление от всеобщего почти осуждения. Не только толпа сих законодателей не понимала ни цели, ни меры своего предназначения, но едва ли было между ними одно лицо, один разум, который бы мог стать на высоте сего звания и обозреть все его пространство.

Таким образом, громада сия, усилием одного духа, без содействия времени составленная, от собственной своей тяжести пала, оставив по себе одну долголетнюю и горестную укоризну всем подобным сему предприятиям.

С сего времени мысли сей государыни, как можно заключать из всех ее установлений, совершенно изменились. Неудачный сей опыт охладил и, так сказать, привел в робость все ее помышления о внутренних политических преобразованиях. Среди войны и непрестанных внешних развлечений она ограничилась одними первоначальными чертами управления; а в государственных законах грамоты дворянству и городам остались как опыты великого здания[105].

В 1832 году «Свод законов Российской империи», составленный и разработанный под руководством Михаила Сперанского сменил «Соборное уложение» 1649 года, действовавшее почти 200 лет.

1768 год

В этом году российская политика в Речи Посполитой привела к возникновению в феврале 1768 года Барской конфедерации с целью освободить страну от контроля со стороны Санкт-Петербурга. 26 марта 1768 года С. Понятовский обратился к Екатерине II с просьбой о помощи, и российские войска выдвинулись на подавление конфедератов.

В Пруссии причиной восстания в Польше видели грубую политику Санкт-Петербурга, жестокость русских войск и более остального опасались, что конфедераты распространят военные действия на территорию мелких немецких государств.

Другой проблемой для Российской империи стала начавшаяся осенью 1768 года война с Османской империей.

Еще до начала войны российская сторона просила прусскую убедить султана не помогать конфедератам и не начинать войны. Как следует из документов, Фридрих II обещал помочь.

При этом очевидно, что король Пруссии был не прочь использовать те затруднения, в которых оказалась Россия, в своих интересах.

Через своих дипломатов он потребовал от официального Петербурга поддерживать интересы Пруссии в Германии и противодействовать амбициям венского двора на гегемонию в регионе. Фридрих II буквально под угрозами разрыва союза с Россией настаивал, чтобы последняя отказалась от планов заключить союз с Саксонией и Англией. Напомним, альянсы с этими государствами проектировал Н. И. Панин как часть «северной системы».

№ 45

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 27 сентября 1768 года

Государыня, сестра моя,

сюда прибыл граф Иван Чернышев[106], и так как ему препоручены были столь приятные удостоверения, каковы уверения драгоценной дружбы вашего императорского величества, то он не мог не быть хорошо принятым. Прошу у вашего императорского величества продолжения ко мне тех же чувств и быть уверенной, что вы никогда не найдете более верного союзника, каков я.

Мы беседовали о законах, столь мудро установленных вашим императорским величеством, о ваших путешествиях, о всех проектах, уже выполненных вами, или еще составляемых, чтобы сделать счастливыми своих подданных, чтобы следовать и усовершенствовать намерения Петра I; нам скорее недостало бы дня, чем предмета для разговора.

Привязанность, какую граф Чернышев выказал мне, особе вашего величества, увеличила уважение, какое я уже имел к нему; наш разговор обратился на смуты Польши и на конфедерации, образующиеся в Литве; так как он спросил у меня мнения на счет самого скорого способа усмирить эти движения, я сказал, ему, что, послав несколько лишних войск в это королевство, этим скоро заглушили бы семена мятежа.

Он возразил мне, что это могло бы возбудить зависть в турках и даже в других соседях, я отвечал ему, что ежели только русские войска не подойдут слишком близко к границам Турции, тогда турки будут равнодушны ко всему, что происходило бы внутри Польши[107]; что же касается до других соседей, то можно рассчитывать, что если только пруссаки не вступят в Польшу, они не примут участия в том, что ни делали бы русские.

Ваше императорское величество благоволит принять в хорошую сторону то, что я передаю вам содержание этого разговора. Я чувствую, что мне не приличествует говорить все, дабы щадить вашу деликатность и вашу чрезмерную скромность, что и принуждает меня заключить в самом себе чувства почитания и высокого уважения, с коими пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и союзник Фридрих.

№ 46

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 14 ноября 1768 года

Государь, брат мой,

хотя письмо, какое угодно было вашему величеству написать мне, от 27 сентября через камергера графа Воронцова, доставило мне истинное удовольствие, после того, как я нашла его исполненным драгоценных удостоверений вашей дружбы, чувств и поступков союзника верного и постоянного. Как я ни желала засвидетельствовать вашему величеству и свою благодарность и взаимность моих чувств и просить вас верить всему, что граф Чернышев сказал вам от меня, я не смела скорее отвечать вам, столько потому, что мне было запрещено малейшее занятие в продолжение привития оспы, столько и потому, что узнала от графа Чернышева, что ваше величество не одобряете этого поступка (это, без сомнения, повлияло бы на мое решение, если бы только я не узнала его слишком поздно). Я хотела пропустить критическое время и сама известить ваше величество о том, что всякая опасность для меня миновала и что на этот раз моя смелость имела успешный исход.

С другой стороны, едва оправившись, я была вынуждена приготовиться к войне, какую Порта намеревается объявить мне[108], чтобы угодить моим завистникам, не зная даже почему. Я замедлила со своею благодарностью, но вполне прочувствовала все, чем обязана вашему величеству, за все обязательное, что вы высказываете мне о моих различных предприятиях; ничто, конечно, не доставляет мне большего удовольствия, как искреннее участие, какое я вижу ваше величество принимает в благосостоянии моей Империи.

Я старалась до сих пор делать добро, в настоящее же время я принуждена делать зло, ибо война есть одно из зол, как говорят о том философы. Единственно извиняемым считаю я то, что начну делать: на меня нападают – я защищаюсь. Вот то, что я делала доселе и в Польше. С того времени, как написано письмо вашего величества, положение дел в этой стране много изменилось вследствие раздора с Турцией, так что я могу только благодарить ваше величество за то, что вы сообщили мне свое мнение о тогдашнем положении дел, равно как и за открытие, сделанное графом Сольмсом моим министрам по поводу войны, и за участие, какое ваше величество приняли в том.

Я убеждена, что не делала ничего в Польше, что не клонилось бы к существенным и постоянным интересам республики и ее соседей. Итак, я твердо убеждена, что справедливость моего дела приведет Провидение к тому, чтобы обратить все к сильному вреду моих настоящих врагов, и что они раскаются в оскорблении, какое причинили мне по интригам моих завистников. Я остаюсь убежденной в твердости союза вашего величества со мною, обращу все внимание, как по личному чувству, так и по государственным соображениям, чтобы пользоваться всяким случаем, чтобы сообразовать с тем всякое событие, дабы сделать неразрывным узы нашего союза.

Вследствие того мой министр доведет до сведения вашего величества, через посредство вашего министра, те меры, которые приняты мною как для своей защиты против врага, так и для умиротворения Польши, не сомневаясь в содействии во всем вашего величества по причине доверия, высокого уважения, дружбы и особенного почтения, с коим пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная подруга и союзница Екатерина.

№ 47

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

26 ноября 1768 года

Государыня, сестра моя,

ваше императорское величество заставили трепетать всех тех, кто принимает участие в судьбе России за опасный опыт, сделанный над своею священною особою.

Признаюсь, государыня, вы ведете себя как мать ваших народов[109], геройски подвергая себя операции, которая может спасти жизнь множеству ваших подданных, предохраняя их от зла, столько же ужасного, сколько гибельного. Но ваше величество не посетуете на меня, если я представлю вам, что если бы привитие оспы не удалось вам так счастливо[110], то Россия потеряла бы там бесконечно более того, что может когда-либо приобрести через употребление этого предохранительного средства; в качестве вашего вернейшего союзника я должен сказать вам, что ваша жизнь слишком драгоценна, чтобы вы могли подвергать ее опасности по какому бы то ни было предлогу и что вы не должны тревожить тех, кто, подобно мне, принимает истинное участие во всем, что касается вас.

Привитие оспы мало опасно для детей, но часто бывает таковым для лиц зрелого возраста. Когда миледи Мэри Монтегю узнала о привитии оспы в Константинополе, то сделала опыт его на сыне и дочери, которых имела, а не на себе самой; но, государыня, какое сравнение миледи Монтегю с вашим императорским величеством и жребия этой дамы с жребием величайшей государыни Европы!

Благословляю небо и искренне поздравляю ваше императорское величество с тем, что вы так благополучно вышли из этой опасности, и от всего сердца желаю, чтобы вы никогда не находились в других опасностях, кроме тех, каким пожелаете сами подвергнуть себя; уверяя притом в высоком уважении и всех чувствах, с коими пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и союзники Фридрих.

№ 48

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 5 декабря 1768 года

Государь брат мой,

я усмотрела из письма, которое вашему величеству угодно было написать мне 26 ноября, не только как много участия принимаете вы во всем, что касается меня, но даже то, что ваша дружба заставила вас почитать смелостью привитие мною оспы.

Я представлю вашему величеству то, что побудило меня к тому, и надеюсь, что вы согласитесь, что я поступила только правильно. Меня приучили с детства питать ужас к оспе, мне стоило больших трудов уменьшить эту боязнь в более зрелом возрасте; в малейшем нездоровье, постигавшем меня, я уже видела вышеназванную болезнь. В течение весны и прошедшего лета, когда эта болезнь производила большие опустошения, я скрывалась из дома в дом и удалилась из города на целые пять месяцев, не желая подвергать опасности ни сына, ни себя. Я была так поражена положением, исполненным такой трусости, что считала слабостью не суметь выйти из него. Мне посоветовали привить оспу моему сыну. Но, сказала я, с каким лицом сделаю я это, если не начну с себя самой, и как ввести привитие оспы, если я не подам к тому примера.

Я принялась за изучение этого предмета, твердо решившись взяться за средство менее опасное. Последующее размышление заставило меня решиться наконец, всякий благоразумный человек, видя пред собою две опасные дороги, избирает ту из них, которая менее опасна, – при одинаковых, впрочем, условиях. Было бы трусостью не следовать тому же правилу в деле большей важности.

Оставаться всю жизнь в действительной опасности со многими миллионами людей или же предпочесть меньшую опасность, продолжающуюся короткое время, и тем спасти много народу. Я думала, что выбрала самое верное, миг прошел, и я в безопасности. Жалею во всем этом только того, что причинила страх вашему величеству, как вы соизволили засвидетельствовать мне то; я надеялась, что вы узнаете о том лишь тогда, когда вся беда пройдет, ибо, сказать правду, я нашла, что гора родила мышь и что это была такая болезнь, о которой не стоило и говорить. Нельзя сказать того о натуральной оспе.

Но чтобы исполнить мой долг верной союзницы и чтобы отвечать на дружбу вашего величества, смею неотступно просить вас не подвергать оспе всех лиц, кто дорог вам, но употреблять предохранительное средство, которым я так довольна, и смею вас уверить, что с тех пор, как сделан опыт привития оспы, нет опасности в том. Барон Димсдаль[111], которого я вызвала из Англии, имел шесть тысяч больных, и у него никто не умер, кроме одного маленького ребенка, которому еще не была привита оспа; ни один из его пациентов не лежит в постели, одним словом, хворают со всеми возможными удовольствиям; он прививает оспу от 3‑х лет до самого глубокого возраста.

Ваше величество извинит меня, что я вошла в такие подробности, я сделала это столько же для того, чтобы оправдать себя в ваших мыслях от подозрения в неблагоразумии, сколько для того, чтобы заставить вас видеть, какой незначительной опасности я подвергала себя; более всего желание отвечать на дружбу, свидетельствуемую мне вашим величеством, сделало мое письмо длиннее, чем я желала того, чтобы не докучать вам.

Пребываю с высочайшим уважением и искреннейшей дружбой, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 49

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 15 декабря 1768 года

Государыня, сестра моя,

только вашему императорскому величеству свойственно выходить из больших опасностей, как будто они не больше, как безделицы. Вы не должны удивляться, государыня, что те, кто принимает истинное участие во всем, что касается вас, трепетали, узнав о принятом вами решении привить себе оспу.

Вы легче восторжествуете над своими врагами, чем над этой ужасной болезнью, и смею сказать вам, что, после того как вы сами милостиво уверяли меняв своем выздоровлении, я не сомневаюсь в успехе вашего оружия против турок.

Французы, возбуждая этих врагов против вашего императорского величества, найдут, что трудились только для большего преумножения вашей славы; если они нападут на вас интригами, вы ответите им победами.

Согласно с намерениями вашего императорского величества, мой министр в Варшаве был наставлен действовать во всем согласно с князем Репниным и попытаться отвлечь поляков от их погибели, но, государыня, я должен чистосердечно сказать вам, что ваше императорское величество не должны рассчитывать на успех этих переговоров, потому что поляки, приведенные в восторг от этой оттоманской армии, которую полагают иметь в своем распоряжении, находятся в некоторого рода опьянении, помрачающем ту малость рассудка, какую они имели.

Позвольте, государыня, чтобы, откровенно говоря с вами, непринужденно высказать вам свои мысли: битва, выигранная против турок, заставить пасть конфедерацию, планы ваших врагов и надежды ваших завистников; эта победа сделает вас властительницей в предписании мира на таких условиях, какую ваша мудрость найдет достойными для себя возложить на ваших врагов. Невероятно, чтобы двор венский вмешался в эти смуты, ежели только он не увидит пруссаков в Польше; это единственно подало бы повод к общей войне. Впрочем, ваше императорское величество найдете меня всегда ненарушимо преданным к точному выполнению всех моих обязательств и к предоставлению вам доказательств ревности, с каковою я принимаю к сердцу все ваши интересы.

Вы слишком дорогая союзница, государыня, чтобы думать покинуть вас, вместо того, чтобы иметь подобные мысли, я скорее желал бы, чтобы вы согласились продлить еще на десять лет этот союз, который приближается к концу; туда можно было бы даже прибавить какую-нибудь небольшую статью, весьма важную для этого дома.

Ваше императорское величество понимает, что если г-н де Шуазёль[112] и имел виды на эту страну, то он не выполнил их, как в Константинополе, но это человек, за которым нужно наблюдать, это пылкий ум, преизобилующий проектами; дóлжно следить за ним, чтобы вовремя предварить его; я даже думаю, что если бы в Париже, назад тому год, находился человек какой-нибудь проницательный, то он мог бы открыть весь заговор, умышленный в Константинополе.

Но я вижу, что злоупотребляю дорогим временем, которым ваше императорское величество умеет удивительно пользоваться, и, чтобы не похищать у вас минут, столь хорошо употребляемых вами, я ограничиваюсь удостоверениями высокого уважения и почитания, с коими пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат, верный друг и союзник Фридрих.

Сюжет шестой

О зловредной болезни и опасном опыте российской императрицы

Федор Рокотов.

Портрет Екатерины II.

Около 1770 г. Фрагмент

Сюжет монарших писем 1768 года, а всего за год их было пять, сплетается вокруг произошедшего осенью события, долго готовившегося, с исходом без гарантий.

То, что случилось октябрьским вечером 1768 года в Зимнем дворце, российские придворные назовут героическим поступком императрицы, беспрестанно пекущейся о благополучии своих верных подданных, и торжественно принесут ей благодарность, просветители впишут в ряд поступков, достойных «просвещенной» монархини, личным примером воспитывающей своих подданных и заботящейся о благе народа, его размножении и сохранении, потомки будут знать наверняка о том, что это было не идеальное решение, при этом впишут его политический контекст эпохи, усмотрев в действиях императрицы попытку заменить магические ритуалы исцеления средневековых монархов на прогрессивные методы, основанные на науке и рацио.

Фридрих Великий – монарх просвещенный и пылкий – пенял Екатерине, которая поставила «опасный опыт», подвергла свою жизнь, а значит и судьбу подданных и всей России, зависящих от ее жизни, опасности.

Что же произошло 12 октября 1768 года?

В официальной хронике

Согласно камер-фурьерскому журналу этот день императрица провела обыденно и обыкновенно. В то воскресное утро в комнатах была отслужена «утреня», Божественную литургию императрица изволила слушать в столовой комнате, затем преосвященный Варлаам, епископ Тобольский подносил императрице святой образ и говорил приличную речь, после чего императрица пожаловала всех к руке, обедала во внутренней комнате, а ввечеру во бильярдной комнате с кавалерами «изволила забавляться в карты»[113].

Ничего примечательного и далее…

В журнале отмечено, что на следующий день, «13‑го числа, в Понедельник, во утру в 8‑м часов, ея императорское величество в придворном своем штате, соизволила предприять отсутствие в Царское Село, куда прибыть соизволила в 11 часу, в вожделенном здравии»[114]. Да и весь дальнейший дневник пребывания Екатерины II в загородной резиденции не фиксирует изменений в царственном расписании. Событий особых нет. А с 19 октября императорское расписание и вовсе становится скупым, если не скудным, заставляя усмотреть недоброе: «изволит кушать во внутренних комнатах». Правда, кавалеры все также забавляются картами, пусть и без ее императорского величества. В этой официальной летописи, шагом в день, а не в год, октябрь течет спокойно, подозрительно спокойно.

Запись камер-фурьерского журнала от 1 ноября 1768 года обнаруживает ложность этого спокойствия, объясняет «кушанья» во внутренних покоях; теперь становится известно, что вторую половину октября императрица болела и что теперь, слава Богу, все хорошо: «…пополудни в 3‑м часу Ея Величество, в провожании находящихся в свите персон, изволила следовать в придворную церковь, в которой отправляем был Всевышнему Богу молебен, что Ея Величество изволила освободиться от оспенной болезни (курсив наш. – Т. А.), при чем производилась пушечная стрельба»[115]. По возвращении тем же днем в Санкт-Петербург императрица еще раз благодарит Всевышнего за исцеление, заехав в церковь Казанской Пресвятой Богородицы и приложившись к святым иконам в усердном молении.

На самом деле

Что ж, официальная версия для того и официальная, чтобы поддерживать порядок в государстве, не давать повода для смуты и непотребных настроений и сообщать об опасности в прошлом, счастливо избежав непоправимого.

Специально выписанный из Англии врач Томас Димсдейл, прославившийся успехами в оспопрививании, вместе со своим сыном студентом-медиком Натаилом Димсдейлом, приехал в Санкт-Петербург по просьбе российской императрицы.

«…12 числа октября изволила» доктору Димсдейлу «приказать прийти во дворец в 10 часу ввечеру, где и привита была оспа ее величеству, и не примечено ни малейших знаков смущения. Сие действие содержано так тайно, что не было ни одного человека в городе, который бы хотя подозревать о сем начал. В понедельник поутру ее императорское величество изволила отбыть из города в Царское село», и английский оспопрививатель «по высочайшему повелению туда поехал в тот же день»[116].

И была ли реальная угроза жизни Екатерины, или это всего лишь отличный повод для очередного комплимента прусского короля российской императрице?

По словам Екатерины, «гора родила мышь» – пустяшное дело, вокруг которого так много шума. Слова русской императрицы, счастливо отреагировавшей на прививание зараженной ткани, – бравада выжившего в катастрофе, смотрящего на прошлое из безопасного настоящего.

В письме к Фридриху II российская императрица откровенно признается в своем страхе перед оспой, с которым она ничего не могла поделать в детстве и с трудом справлялась во взрослом возрасте. Слабость? Трусость? Мнительность? Нет. Всего лишь отметина времени – боялись многие.

Потому как оспа стара как мир, страшна как чума, смертоносна как старуха с косой. Возможно, оспа стала и одной из казней египетских: «И сказал Господь Моисею и Аарону: возьмите по полной горсти пепла из печи, и пусть бросит его Моисей к небу в глазах фараона [и рабов его]; и поднимется пыль по всей земле Египетской, и будет на людях и на скоте воспаление с нарывами, во всей земле Египетской»[117].

Если чума поражала страны и города раз в десятилетия, а иногда и столетия, то Variola двух видов всегда находилась среди людей – не сбежать, не укрыться, не уберечься.

Среди эпидемических болезней оспа главенствовала в древности и средневековье: Индия и Китай, Древний Рим и Византия, Сирия и Палестина – империи и государства не могли противостоять невидимому врагу – вирусу, поражавшему без разбору и пощады бедняков и богатеев.

Variola hemorrhagica

1694 год. 5 марта

Англия. Лондон. Вестминстерское аббатство. Погребальная служба. Звучит музыка композитора Генри Пёрселла. Церемония погребения Марии II.

Мария II (30 апреля 1662 – 28 декабря 1694) – королева Англии и Шотландии с 1689 года, из династии Стюартов (соправительница Вильгельма III Оранского).

Немного ранее. 1694 год

Холодная зима, когда Темза замерзает. Уайтхолл. Забальзамированное тело Марии II выставлено в банкетном зале. Всхлипывания и причитания. Подданные оплакивают королеву.

Немного ранее

Королева жива

Она отсылает из Кенсингтона всех, у кого не обнаружено признаков оспы.

Резон благой – не дать инфекции распространится за ворота Кенсингтона.

Ее сестра Анна пишет письмо с просьбой посетить королеву. Сестра готова рискнуть своим здоровьем и даже собой. Анна находится в положении. Камергерша Марии графиня Дерби отклоняет данную просьбу.

1694 год. 28 декабря

Королева Англии умирает от оспы. Возраст – 32 года. Муж Марии II – Вильгельм III – своему другу Гилберту Бёрнету: «От того, насколько я был счастливым…теперь стану самым несчастным существом на земле».

1694 год. 5 марта

Англия. Лондон. Вестминстерское аббатство. Погребальная служба. Звучит музыка композитора Генри Пёрселла. Церемония погребения Марии II.

«Хаос чумы был гораздо стремительнее, но чума посетила наши берега только один или два раза в течение живой памяти, а оспа всегда присутствует, заполняя церковные площади трупами, мучая постоянными страхами всех, кого она еще не поразила, выходя на тех, чьи жизни она пощадила, но оставила отвратительные следы своей власти на их лицах, так что матери вздрагивали, смотря на своих детей. К концу 1694 года этот мор было больше, чем обычно. Наконец инфекция распространилась на дворец и достигла молодой и цветущей Королевы»[118].

Болели чаще дети до года, смертность была страшно высока – из 100 заболевших 30 умирали, порой и больше. Но все эти данные, касающиеся детской и взрослой смертности от оспы, очень приблизительные. Опираясь на факты, можем констатировать, что Россия не избежала печальной участи других стран: оспа поселилась и в российских землях, морила смертью и метила отметинами людей.

1427 год

Мор бысть велик во всех градех русских по всем землям, и мерли прыщем… (Никоновская летопись)

Государи российские серьезно озаботились в первую очередь своею безопасностью. Федор Алексеевич издал именной указ № 826 от 8 июня 1680 года, где говорилось, что тем, кто имел доступ ко двору, объявлено, чтобы они не имели никакого сообщения с особою государя, пока у них в доме не пройдет болезнь «огневою или лихорадкою и оспою, или иными какими тяжкими болезнями», и пока они не получат на то особого разрешения от государя. «А сами бы вы, которые из вас ездят за ним Великим Государем, в походах, и которые живут в Москве, с того времени, как у вас в домах ваших больные объявятся, в походы не ездили, и на Постельное крыльцо не ходили, и ему, Великому Государю, на выходах нигде не являлись, до его Государева указа». За неисполнение этих правил виновный подвергался строгому наказанию: «И тот за такую их бесстрашную дерзость и за неостерегательство Его Государева здоровья, по сыску быть в великой опале, а иным и в наказаньи, и в разореньи без всякого милосердия и пощады, и поместьи их, и вотчины взяты будут на него, Великого Государя, и отданы в раздачу бесповоротно».

Сорванная оспой свадьба: Петр II и Екатерина Долгорукова

17 мая 1727 года

Петр II в возрасте 11 лет вступает на престол. Три года до смерти. Петр II – внук Петра Великого, сын царевича Алексея, последний представитель рода Романовых по прямой мужской линии.

1729 год

Петр II знакомится с Екатериной Долгоруковой. Свадьба назначена на 19 января 1730 года.

Ночь с 18 на 19 января 1730 года

Две недели до свадьбы. Один день до смерти. В празднование Богоявления 6 января 1730 года Петр II принимает парад, устроенный по случаю водоосвящения на Москве-реке. На улице лютый мороз. По возращении домой у Петра II начинается предсмертный жар. Оспа.

Последние слова Петра II перед смертью: «Закладывайте лошадей. Я поеду к сестре Наталии». Наталия уже более года была в царстве мертвых…

Сорванная оспой свадьба: цесаревна Елизавета Петровна и князь-епископ Гетинский Карл Август Гольштейн-Готторпский

Начало 1727 года

Знакомство по портрету

Портрет семнадцатилетней Елизаветы Петровны прибывает из Петербурга в Эйтин. Карл Август Гольштейн-Готторпский дает согласие на брак с русской принцессой.

Почти немедленное отплытие в Санкт-Петербург. Принц Голштинский направляется к будущей невесте.

Симпатия с первого взгляда. Молодые решили «долго не тянуть» и начали приготовления к свадьбе.

31 мая 1727 года

Вмешательство оспы. Принц Голштинский, 20 лет от роду, заболел оспой и 31 мая 1727 года умер.

Спустя годы

В память о несостоявшейся любви. Императрица Елизавета Петровна подбирает невесту для наследника престола великого князя Петра Феодоровича. Выбор падает на Софию Августу Фредерику, племянницу бывшего жениха, принца Голштинского.

И еще об одной свадьбе – состоявшейся, но не без вмешательства оспы. Когда Екатерина приехала в Россию, ее будущий супруг великий князь Петр Феодорович только оправился после оспенной болезни, навсегда оставившей знаки на его лице. Императрица Елизавета Петровна переживала за встречу молодых, о том, как отреагирует юная красавица София на обезображенное лицо Петра. Потянули время. Но знакомство было неизбежно, поэтому Елизавета Петровна решила устроить первое свидание в затемненной комнате, чтобы смягчить безобразие жениха при первом взгляде. Но, как позже выяснит великая княгиня, а в будущем императрица Екатерина Алексеевна, шрамы и отметины на лице Петра Феодоровича – не самое страшное в личности супруга…

О леди Монтегю

Кто такая леди Монтегю, поступок которой Фридрих II сравнивает с «подвигом» Екатерины II, безусловно, более значимым для подданных и более опасным для героини?

Комплимент прусского короля российской императрице отсылает к британской подданной, волею судьбы и вослед мужу оказавшейся в Османской империи и совершившей оспопрививание своему сыну, а по возвращении в Англию и британским подданным. Действительно, прецедент того, что сделала Екатерина с собой, близкими и подданными, подобран искусным в лести королем-писателем точно, хотя и не без риска. Но о риске чуть позже…

В исторических контекстах Мэри Уортли Монтегю (1689–1762), в девичестве Пьерпонт, английская аристократка предстает в разных амплуа: представительница английского Просвещения, эксцентричная дама, одна из основоположниц жанра путевых заметок, возлюбленная поэта-классициста Александра Поупа, и не только его. Ее имя запечатлено в строках поэта-романтика Дж. Байрона в пятой песне стихотворного романа «Дон Жуан», где он описывает красоты восточных берегов Средиземного моря: «Я эти страны пел уже когда-то: / Они уже пленяли, не таю, / Пленительную Мэри Монтегю». Пленился Байрон ею заочно, пленился женским символом прошедшей без него эпохи. Байрон родился спустя четверть века после смерти леди Монтегю, «кометы» высшего света, но родство бунтарской породы не знает барьеров времени.

Прилипчивая болезнь, которой так боялась Екатерина Великая и которой ей удалось счастливо избежать, непоправимо испортила красоту молодой Мэри Монтегю: она утратила «нежную кожу и длинные ресницы». В Стамбуле, куда отправилась Мэри за мужем, назначенным британским послом в Османской империи, она знакомится с практикой оспопрививания.

«Для этой цели собираются люди (обычно 15 или 16 человек), к ним приходит старуха с ореховой скорлупой, наполненной оспенным материалом. С помощью большой иглы она заносит заразу людям в вену, а после перевязывает рану. Процедуру повторяют 4 или 5 раз. <…> Дети и молодые люди проводят вместе всю оставшуюся часть дня. Затем лихорадка начинает их захватывать, и они лежат в кроватях два дня, редко три. У них очень редко появляются шрамы на лице, болезнь проходит легко, на восьмой день они чувствуют себя прекрасно»[119]. Она наблюдает, фиксирует вдохновляющие результаты, а затем «ставит оспу» сыну Эдварду (вариоляция прошла успешно) и в деталях описывает увиденное и сделанное в «Турецких письмах»[120].

«Не было ни одного случая, чтобы кто-либо умер от этого, – пишет Мэри Монтегю, – и поверьте мне, я была настолько уверена в безопасности этого эксперимента, что я решилась испытать это на своем дорогом сыне»[121].

Убежденная в действенности и безопасности «магометанской» процедуры М. Монтегю вступает на путь активного просвещения: «Я – патриот настолько, что постараюсь сделать полезное новшество модной практикой в Англии, и я описала бы подробно всю процедуру для наших врачей, если бы думала, что кто-либо из них может употребить часть своих доходов во благо человечество»[122].

По возвращении в Англию М. Монтегю привила свою дочь Мэри (в замужестве Мэри Стюарт, графиня Бьют), чтобы в очередной раз доказать английскому обществу действенность вариоляции. Приказом короля испытания новой медицинской технологии продолжились на шести заключенных Ньюгейтской тюрьмы, выжившие после эксперимента в придачу к иммунитету получали свободу, затем на шести детях-сиротах. Выжили все. Верхом признания состоятельности технологии стала вариоляция дочерей принца Уэльского – Амелии, Каролины и Фредерики. Можно говорить о том, что просветительская и прогрессивная деятельность М. Монтегю дала свои положительные плоды.

Технология ушла в народ, получив массовое распространение в Англии. В Европе она все еще считалась «островным безумством». Во Франции оспопрививание было запрещено законом, но законом болезньне остановить: Людовик XV скончался от оспы в 1774 году. Кстати, его внук, будущий Людовик XVI, согласился на прививание, и это спасло его от оспенной болезни, но не от гильотины. У каждого свой путь.

Нелюбовный треугольник

Кстати, осведомленность Фридриха II о действиях М. Монтегю выглядит несколько подозрительной. Да, дама известная, но все же – откуда прусскому королю известны такие подробности? У этого сюжета есть свое закулисье, и оно романтически-шпионское.

Дело в том, что в 1736 году в Лондон приехал итальянец Франческо Альгаротти (1712–1764), поэт и писатель, немного философ, по совместительству тайный агент. Среди его знакомых и друзей – Кантемир и Вольтер. И еще – некоторое время «типичный авантюрист» был доверенным лицом Фридриха II. Вот в такого образованного интригана и англофила влюбляется Мэри Монтегю. Уезжая в Италию, М. Монтегю рассчитывала на встречу с Альгаротти в Венеции, однако тот в это время находился в Санкт-Петербурге. Встретились они в Турине весной 1741 года, куда Альгаротти приехал в качестве доверенного лица Фридриха II. После окончившейся неудачей миссии итальянец вернулся в Пруссию, а леди Мэри продолжила Grand Tour по Италии.

Так что Фридрих II мог знать не только о прогрессивных делах леди Монтегю, но и о самых пикантных особенностях ее жизни и личности буквально из вторых уст – из рассказов своего доверенного лица Альгаротти, ну и, конечно, из опубликованных произведений и писем М. Монтегю.

Ранее было сказано, что Фридрих II, искушенный в изящном слоге и риторическом искусстве, ведь слогу его обучал сам Вольтер, правивший его сочинения, аккуратно, щадя королевское самолюбие, все-таки рисковал. Екатерина Великая могла взревновать, ведь чаще всего ее сравнивали с монархами-мужчинами, а здесь женщина. Правда, в письме говорится, что подвиг Екатерины гораздо ценнее, ведь она поставила эксперимент над собой, а не над сыном, как это сделала Монтегю, и угроза жизни от оспопрививания во взрослом возрасте гораздо выше, нежели в детском или в младенчестве.

Российские сценарии 1768 года

Однако сценарий происходившего в 1768 году в России во многом напоминал английский. Так, в мае того года не состоялась еще одна свадьба, расстроенная смертью от оспы красивой и богатой невесты Анны Петровны Шереметевой. Желанная многими, она должна была стать супругой графа Никиты Ивановича Панина, наставника великого князя Павла Петровича.

Граф Никита Иванович! Весьма сожалею о болезни вашей невесты, однако не отчаиваюсь, Бог милостив; да и молодые ее леты могут легко преодолеть легко могут болезнь. Я из письма вашего вижу, что вы прежде времени печалитесь, и как ей Бог даст легче, то опасаюсь, чтобы вы не занемогли; пожалуй, поберегите свое здоровье, и будьте уверены о участии, кое я беру во всех случаях, кои до Вас касаются.

Екатерина.

Мая 4 числа, 1768.

Сыну моему скажите мое благословение; я ему даю комиссию стараться вас утешить.

Когда я услышала о болезни Анны Петровны, я опасалася воспы.

Надежды императрицы не оправдались: ее фрейлина скончалась от «черной оспы» 17 мая 1768 года, так и не став супругой графа Панина. Оспа кружила рядом: дай Бог, чтобы Панин не заразился, ведь он в ближнем круге общения с наследником. Великий князь еще не женат… и без потомства. Велики риски! Нужно решаться.

По приезде английский оспопрививатель Томас Димсдейл проводит испытания не на заключенных, но на кадетах, кстати, не очень успешно. Оспа не приживается. Екатерина проявляет нетерпение и смелость. Делать. Бог милостив.

«Оспенную материю» взяли у крепостного мальчика Александра Маркова, получившего за участие в этом событии дворянство, деньги и новую фамилию Оспенный.

Бог милостив. В депеше прусскому королю Фридриху II от 26 октября того же года граф Сольмс сообщит: «Прививка натуральной оспы имела самый счастливый исход у ее величества императрицы России. Ее величество чувствовала небольшое лихорадочное состояние… Граф Панин наконец захотел поговорить об этом привитии со мной; от него-то я и имею эти благоприятные известия; но он не хочет, чтобы я открыто говорил об этом в моих донесениях»[123]. По «счастливому исходу» оспопрививания императрицы следующим был стать великий князь Павел, который должен был также приехать в Царское Село для процедуры. Но он подхватил ветряную оспу, новую медицинскую операцию пришлось на время отложить. Донором для великого князя стал младший сын придворного аптекаря Брискорна.

Кстати, для Димсдейла по приказу императрицы все эти дни держали наготове почтовую карету – дабы в случае смерти пациентки скрыться из страны от самосуда. Екатерина нравы своих царедворцев знала хорошо.

Вместо постскриптума

Императрица Екатерина достаточно легко справилась с привитием инфекции, как и ее сын Павел, а через 13 лет, в 1781 году, и ее внуки – Александр и Николай, для прививания которых Томас Димсдейл снова вернулся в Россию, уже с баронским титулом, в звании лейб-медика, с чином действительного статского советника и очень приличной пенсией 500 фунтов стерлингов в год, дарованными ему после осенних мероприятий 1768 года.

В свою очередь Фридрих II в декабрьском письме 1768 года российской императрице не забудет еще раз ей польстить и связать победу российской императрицы над оспой с будущей победой над турками:

«Только вашему императорскому величеству свойственно выходить из больших опасностей, как будто они не больше, как безделицы. Вы не должны удивляться, государыня, что те, кто принимает истинное участие во всем, что касается вас, трепетали, узнав принятое вами решение привить себе оспу. Вы легче восторжествуете над своими врагами, чем над этой ужасной болезнью, и смею сказать вам, что после того, как вы сами милостиво уверяли меня в своем выздоровлении, я не сомневаюсь в успехе вашего оружия против турок».

Что бы сказал Вольтер по поводу такого сопряжения «далековатых идей»?

1769 год

Наиболее заметным событием русско-прусских отношений 1769 года стало продление Петербургского союзного договора. Напомним, что он был подписан Россией и Пруссией в 1764 году со сроком действия восемь лет (до 1772 года). Но Фридрих II решил воспользоваться статьей договора и обратился к Екатерине с предложением продлить союз до истечения восьмилетнего срока.

Фридрих, вероятно, предполагал, что война России с Оттоманской Портой окажется длительной и что без союза с Россией Пруссия останется в изоляции, одна перед лицом возможного столкновения с Австрией и Францией.

Он также был информирован об обострившемся при российском дворе противоборстве сторонников и противников союза с Пруссией. К числу первых относился Н. И. Панин и другие идеологи строительства «северного аккорда», в котором Пруссии отводилась важнейшая роль. Второй лагерь составляли политики и дипломаты, считавшие, что в условиях войны с Турцией союз с Пруссией бесполезен и Санкт-Петербургу целесообразно заключить стратегический союз с Австрией, способной оказать существенную военную помощь.

Как видим, король Пруссии действовал на опережение.

Подписание договора тянулось с января до октября 1769 года, поскольку российская дипломатия добивалась бóльших обязательств со стороны Пруссии. Секретные военные конвенции возлагали на Берлин ответственность за нейтрализацию потенциальных угроз со стороны Швеции и Саксонии.

Наконец, 12 октября 1769 года Петербургский союзный договор был продлен на восемь лет, отсчитывая с 31 марта 1772 года. Он был скреплен подписями Н. И. Панина, вице-канцлера князя A. М. Голицына и чрезвычайного посланника и полномочного министра Пруссии графа B. Ф. фон Сольмса.

Довольно показательно, что в августе 1769 года в силезском городе Нейссе состоялось личное свидание Фридриха II с Иосифом II, императором Священной Римской империи. Король Пруссии этой встречей преследовал несколько задач: и продемонстрировать России самостоятельность внешней политики и потенциал взаимодействия Берлина и Вены; и снизить напряженность в отношениях Пруссии и Австрии в условиях занятости России войной с Турцией; и убедить императора Иосифа отказаться от любых антирусских акций.

После встречи с Фридрихом Иосиф II писал матери Марии Терезии: «Король осыпал нас учтивостями и выражениями дружбы; это гений, говорит он чудесно, но в каждом слове проглядывает плут. В разговорах его высказывался страх пред русским могуществом, страх, который ему хотелось внушить и нам… Он мне сказал: чтоб сдержать Россию, вся Европа принуждена будет вооружиться, ибо Россия овладеет всем… признался, что боится русских и союз с ними ему необходим, хотя и тяжел».

№ 50

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

6 января 1769 года

Государыня, сестра моя,

ваше императорское величество ссылается в письме ко мне на такие важные доводы для привития себе оспы, что нужно быть весьма упорным, чтобы не уступить им. Решение, принятое вашим императорским величеством, приобретает в моих глазах новое достоинство по тому отвращению, какое вы естественно имели к этой страшной болезни. Благословляю небо, государыня, за то, что этот опыт имел благополучный исход для вас и для великого князя, и так как более не остается делать подобных опытов, то это успокаивает меня относительно судьбы великой государыни, от которой зависит участь обширной империи и части Европы и Азии.

Между тем сознаюсь вашему императорскому величеству, что я одобряю с меньшим беспокойством и опасением доказательства мужества и твердости, с которыми вы перенесете войну в недра турецких государств, объявивших вам ее. Я убежден, что меры, принятые с толикою мудростью, будут сопровождаемы самыми счастливыми успехами и что субсидии французов уступят в совещаниях дивана славе вашего оружия и быстроте ваших успехов.

Поляки, вспыльчивость которых превосходит всякое воображение, не внимают всем предложениям, какие делали им совокупно с министрами вашего императорского величества; я имею причину думать, что турки будут более сговорчивы; уверяют, что они уже получили отвращение к войне, которая даже не началась еще, и что нашлось бы средство расположить их к немедленному примирению.

Мой министр в Константинополе будет действовать во всем ради интересов вашего императорского величества и руководимый инструкциями вашего совета, ибо я почту себя счастливым, имея возможность дать вам во всех случаях доказательства преданности и высокого уважения, с коими пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 51

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 16 января 1769 года

Государь, брат мой,

каждая строчка письма вашего величества, от 15 декабря, служит доказательством дружбы: участие, какое вы приняли в моем выздоровлении и выказанное вами по причине поправления моего сына, о чем граф Сольмс[124]уведомил меня еще отдельно, сравнения, какие вам угодно было сделать о моем привитии оспы, о войне и интригах Франции, доброе мнение, какое вы свидетельствуете иметь о мужестве моих войск, мольбы, возносимые вами о будущих успехах моего оружия, – нет предсказания, которому я верила бы охотнее, чем предвещанию вашего величества, и я твердо верю, что если кто-нибудь имеет право провидеть будущее, так это, конечно, вы.

Но на все это я могу отвечать вашему величеству только приношением самой искренней благодарности, с просьбою быть уверенным во взаимности моих чувств, и что мое желание – давать вам в том менее двусмысленные доказательства. Я сужу о том по моему собственному неизменному намерению представить вашему величеству самые убедительные доказательства пользы союза, существующего между нами, и я никогда не сомневалась в усердии, какое ваше величество благоволили свидетельствовать мне в своем письме к выполнению своих обязательств.

Я принимаю с равною готовностью предложение вашего величества возобновить наш союз, который, если взвесить все последствия нынешних обстоятельств, может сделаться еще более полезным для наших государств и более важным для всей Европы. Я приказала графу Панину объясниться с графом Сольмсом по этому предмету.

Я соглашаюсь, что человек проницательный при дворе Франции мог бы вовремя открыть заговор, составленный в Константинополе против России, но, ожидая скорого прибытия в Париж вашего министра, я в настоящее время не забочусь об этом вопросе. Ваше величество будете, без сомнения, уже извещены о действии новых интриг Франции в Стокгольме. Как истинная и добрая родственница, я не могу воздержаться, чтобы не пожалеть королевскую фамилию за то, что она позволяет играть собою этому пронырливому двору в ущерб всему. Надеюсь, что ваше императорское величество пожелает действовать сообща со мною, чтобы истребить в самом начале это новое препятствие и тем отвратить грозу, которая могла бы решить печальную участь бедных шведов.

Что же касается Польши, то я поверяю вашему величеству как своему самому верному союзнику, что думаю оставить на время это королевство в его политической дремоте и только смотреть за тем, чтобы из разбойничеств, продолжающихся в стране, не образовалось общего возмущения. Признаюсь, нейтралитет двора венского кажется странным мне; турки всенародно призывают соседнюю нацию, Польшу[125], свергнуть с престола своего короля и предлагают ей другого, ниспровергая главное основание свободы поляков в 0 сделанных ими декларациях, не упоминая о тайном соглашении, заключенном с мятежниками (но которое тем не менее известно зато) отдать туркам в данники четвертую часть Польши.

Все это слишком мудрено, чтобы могло быть соглашенным с тем равнодушием к интересам государства, которое, естественно, должно определять строгий нейтралитет, а если это не так, то не будет ли скорее пристрастием то, что ободряет моих врагов. В ту минуту, как я оканчивала это письмо, я получила письмо вашего величества от 6 января. Я с удовольствием увидела там, что вы соизволили уступить моим доводам и оправдать мое решение оградить себя от этой ужасной болезни. Весьма признательна за приказания, какие ваше величество отдали своему министру в Константинополе. Я убеждена, что они будут мне существенно полезны относительно этих людей, по многим причинам я думала, что миролюбивые намерения министерства Порты могли примирить мои дела с ними, если только надежда на грабеж народа, желание распространить владения султана, возбужденное обещаниями польских мятежников и жестоком характере крымского хана не представляли сомнительною эту вероятность. Я не могу также ранее убедиться в искреннем возвращении турок к их истинным интересам, как когда эта держава открыто выкажет свое негодование против заговора, которым удалось обмануть и повредить совету султана. После этого не трудно будет убедить их в тождественности интересов со всеми соседями во всем, что было сделано в Польше.

Но я вижу, что мое письмо становится слишком длинным и что я злоупотребляю терпением вашего величества. Кончаю просьбою быть уверенным в высоком уважении, с коим пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 52

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

14 февраля 1769 года

Государыня, сестра моя,

если я составляю счастливые предсказания вашему оружию, то эти предвещания основаны не на тщетном ослеплении, но на знании мужества и дисциплины ваших войск, и смею сказать, что это прорицание вернее прорицания Калхаса.

Признаюсь, мои желания присоединяются к сердечному убеждению в успехах, которые я предвещаю вашему императорскому величеству, и это, конечно, я оспариваю пред всеми вашими союзниками касательно верности и преданности моей; благодарю вас за то, что вы соизволили согласиться на мое желание к продлению и возобновлению союза, конца которому я никогда не желал бы видеть.

Ваше императорское величество приняли, бесспорно, самое лучшее решение оставить поляков в их бесстыдстве и ослеплении; они представляют собою постороннее, а война против турок есть главное, что может решить судьбу этой нации.

Известно, что огромные суммы, розданные французами конфедератам, явно усилили их религиозную ревность в их католицизме, впрочем, Франция не извлечет из того никакой пользы, потому что начальники конфедератов тратят эти деньги и не сберегают, чтобы содержать на жалованье толпу народа, которую они собрали.

Я получил письма из Парижа, где г-н Гольц[126]объявляет мне, что он не был еще представлен королю, но знает из верного источника, что в Версале существовала сольная интрига против г-на де Шуазёля, которая, через посредство одной графини дю Барри, сделавшейся любовницею короля, старалась низвергнуть министра. Если эта интрига будет иметь успех, то с г-ном де Шуазёлем падут все его замыслы, потому что те, кто заменит его, избирают по большей части противное своим предместникам. Но, к счастью, милость или немилость г-на де Шуазёля – предметы слишком незанимательные для вашего величества. Я скорблю о всем, что происходит ныне в Швеции, вы можете думать, государыня, что со мной не советовались на счет страшного решения, принятого там; я писал об этом предмете и буду писать еще, но ваше императорское величество знает разницу, какая существует между письмом и разговором, и в какие бы ни входили подробности в письме, нельзя все-таки изъясняться с такою точностью, как в разговоре, потому что невозможно рассеять на известной отдаленности иллюзии, составляемые теми лицами, к которым обращаются.

Что до меня касается, то я признаюсь вашему императорскому величеству, что удивляюсь тем державам, которые делают такие огромные издержки в Швеции, это потерянные деньги, от которых им никогда не получить ни малейшей выгоды, ибо в настоящее время из всех государств Европы Швеция есть наиболее расстроенное и слабое.

Эти интриги Франции не в пору истощают ее, потому что Швеция[127]никогда не будет в состоянии объявить себя против России, в силу положения короля Датского и моего, и никогда турки не получат достаточного превосходства в этой войне, чтобы могли играть роль повелителей в Польше. Между тем я полагаю, что, делая в Константинополе время от времени неопределенные предложения о мире, это может повести к тому, что при первой удаче войск вашего императорского величества эти люди сделаются сговорчивее и, может быть, в конце похода это послужит причиною к переговорам прочного мира.

Что заставляет меня желать этого мира, государыня, именно то, что страны, куда вы перенесете войну, рассорены, что с помощью изворотливости вы заставите существовать там свои войска в этом году, но это могло бы сделаться невозможным на будущий год, я почти уверен, что намерение венского двора – не вмешиваться в смуты Польши, пока он будет видеть преуспеяние оружия вашего императорского величества против турок, но что он твердо решился при первой неудаче взяться за интересы герцога Альберта Тешенского и возвести его, если возможно, на трон Польши. Я полагаю, что ваше императорское величество должны обращать мало внимания на эту ложную политику, ибо лучше вам быть в состоянии внушать зависть, чем возбуждать к себе жалость. Мои желания будут всегда клониться к тому, что может способствовать к утверждению вашего могущества и наибольшей славы, пребывая с чувствами высочайшего уважения, государыня, сестра моя,

вашего величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 53

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 11 марта 1769 года

Государь, брат мой,

прошу ваше величество быть убежденным, что я нахожу в моих собственных к вам чувствах дружбы доказательства тех чувств, какие вы соизволили изъявить мне в своем письме, от 14 февраля. Я уступаю также моему собственному желанно, условливаясь с вашим величеством относительно продолжения и возобновления наших договоров. Мое намерение – не только сделать наш союз неразрывным, но я желаю еще, чтобы он казался таковым в глазах всей Европы. Я выкажу себя столь решительной в этом вопросе, во всех своих планах и малейших поступках, что каждому нужно будет устроить по тому свою систему и отказаться от всяких противных помыслов. Мы найдем в том, надеюсь, свое спокойствие и немало повлияем на спокойствие других.

Дела Польши упорно остаются в том же положении; крошечный огонек низшего дворянства загорается и потухает, как обыкновенно, не распространяясь далее и не захватывая всего государственного организма. Вероятно, народ не выйдет из своего летаргического состояния во время всего будущего похода, и если мы будем хорошо отстаивать границу у турок, то положим конец сплетням и пустым бедам французов.

Я увидела с некоторого рода удовольствием, что ваше величество получает известия от своего министра в Париже. Я заключаю из того, что он пользуется меньшим весом у герцога де Шуазёля[128], чем мой поверенный в делах, по крайней мере этот герцог менее занимается его депешами, и без сомнения особому вниманию министра де Шуазёля я обязана весьма долгим молчанием в переписке столько же любопытной, сколько и важной[129].

Я не сумею достаточно удивляться его изобилию в подобных средствах, потому что заботы, нераздельно с его положением, не удерживают герцога от пересмотра каждой отправляемой почты. Конечно, столько же достоинства, сколько и выгоды приноровят подобные безделицы к интересам великой монархии. Но если же это ложный путь к совершенному прекращению всякой корреспонденции, то должно сознаться, что они недурно заботятся о славе государя. Что бы там ни было, я приказала просить графа Сольмса написать господину Гольцу, чтобы он прислал мне свидетельство о жизни или смерти моего поверенного в делах.

Я отдаю слишком полную справедливость чувствам вашего величества, вашему чистосердечию и искренности вашей политики, чтобы хотя на одну минуту сомневаться в том, что приняли ваши советы на счет того, что происходит ныне в Швеции. Напротив, я должна принести вам премногие и искренние благодарения за приказания, какие вы отослали к своему министру в Стокгольме.

Граф Сольмс уведомил меня о том, а граф Остерман донес мне, что действует в величайшем согласии с министром вашего величества и что они изготовили к объявлению деклараций, как только обстоятельства потребуют того; такое полное согласие между нами должно необходимо произвести хорошее действие. Состояние Швеции известно мне, и я вывожу из того те же заключения, как и ваше величество, но там, где Порта достигла своей высочайшей степени, деньги могут возмутить толпу мятежников, обмануть их в собственной слабости и заставить их рисковать всем до самого их разорения единственно для того, чтобы вредить другим[130].

Они, конечно, не успеют в том и если что-нибудь может излечить вздорные головы, то это, конечно, столь решительные распоряжения вашего величества и короля Дании. Благодарю ваше величество за такое бдительное внимание к интересам нашего союза. Скажу вам также с истинным удовольствием, что король Дании понимает как нельзя лучше свои дела. Он избрал хорошее средство и следует всем мерам, которые могут быть благоприятны ему. Я говорю о нем как о верном союзнике.

Итак, я не вижу со всех сторон ничего, что не должно смутить наших противников и заставить их покинуть или по крайней мере чрезвычайно ограничить их замыслы.

Я вовсе не ошибаюсь в политике двора венского; чтобы еще более углубиться в нее и лучше судить о затруднении, в котором этот двор находится между своими самыми естественными интересами, политикою относительно союзников и может быть даже касательно своих обязательств, я поручила моему министру вступить с ним в некоторые объяснения и непременно сообщить вашему величеству об ответе его.

Какие бы виды ни имелись на будущее, я полагаю, что мы примем меры на все. Наш союз, таков как он есть, установленный нашими взаимными чувствами, должен совершить многое. Мне приятно представлять его себе выше всякого нарушения, равно как и совершенная ненарушимая дружба, с какою пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и союзница Екатерина.

Р. S. Прошу ваше величество извинить меня, что я запоздала с приказанием вручить графу Сольмсу контрпроект возобновления нашего союза. Простудная лихорадка помешала мне заниматься всеми делами, и я даже с трудом пишу это письмо по слабости, какая осталась во мне; но я рассчитываю загладить это замедление искренностью и точностью, с какими хочу довершить это начатое дело.

№ 54

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

9 апреля 1769 года

Государыня, сестра моя,

нет ничего более лестного для меня, как та снисходительность, какую ваше императорское величество соизволили объявить на продолжение нашего союза. Я почитаю этот счастливый союз за самую драгоценную часть наследства, которую могу оставить своим преемникам. Этот драгоценный залог, даваемый мне вашим величеством в своей дружбе, не изгладится из моей памяти.

Но, государыня, это еще не все, чем я обязан вашему императорскому величеству, я должен благодарить ваше императорское величество в самых искренних выражениях за портрет, который вы милостиво прислали мне. Мне будет казаться, что я вижу вас, предписывающую мудрые законы своим народам, советующую веротерпимость своим соседям, сопротивляющуюся открытым врагам своей империи и разрушающую козни своих завистников.

Что касается этих поляков, государыня, нарушающих спокойствие своего отечества, то их должно рассматривать как рой ос, грабящих мед мирных пчел и рассеивающихся тотчас, как приближаются к ним. Однако я не должен оставлять ваше императорское величество в неведении относительно того, что их число возрастает, что они совершают ужасные насилия и что если бы я не оцепил кордоном своих границ, то они разорили бы мои смежные провинции, как и свое собственное отечество. Они убивают, вешают и умерщвляют всех диссидентов, которых встречают, и без преследования их русскими офицерами не было бы преступления, на которое бы они не решились.

Впрочем, государыня, я думаю, что мои предсказания окажутся справедливыми насчет войны с турками, я могу уже поздравить ваше императорское величество с успехами ваших полководцев над татарами и турецкими еще остающимися войсками на Днестре и не сомневаюсь, что вскоре турецкий султан пожалеет, что позволил себе поддаться советам французов. Я рассчитываю, государыня, в скором времени получить сведения о всех проектах г-на де Шуазёля – это он, который предложил мне выгодный торговый трактат и к которому он выказал столько усердия. Лишь только г-н Гольц был представлен ко двору, он замолвил несколько предложений касательно этого договора, на что г-н де Шуазёль отвечал весьма неопределенно; до меня дошло даже, что он осмелился пожелать сделать этот трактат зависимым от некоторых политических условий – об этих-то условиях и должно узнать, чтобы проникнуть в самую суть его намерений, и лишь только г-н Шуазёль объяснится, ваше императорское величество не замедлить уведомлю о том.

Я отослал нисколько дней тому назад целое донесение г-на Гольца в Петербург касательно резидента России, по которому кажется, что его депеши были частью перехвачены и что этот простак не вздумал переправить свои письма через Голландию, что гораздо было бы вернейшим путем; я полагаю, государыня, что он более беспечен, чем виноват.

Желательно было бы, чтобы шведы не позволили себе так легко увлечься внушениями двора, который так часто склонял их к ложным поступкам; но, государыня, осмеливаюсь сказать вам, что, в силу положения короля Дании и моего, из их проектов не выйдет ничего, кроме шумного сейма, который не произведет ни перемены в образе их правления, а еще менее возбудит план войны или бесполезное вооружение. Граф Остерман должен быть снабжен нашею пересылкой достаточно значительными суммами, чтобы уравновешивать суммы, которые назначаются туда Францией и Испанией, а деньги делают все в той стране.

Я опасаюсь, что ваше императорское величество не получит удовлетворительного ответа от двора венского, императрица связана теснее, чем когда-нибудь, с Францией и я всегда подозреваю, что она имеет какие-нибудь тайные виды для помещения принца Альберта Тешенского на трон Польши. Но, государыня, эти намерения уничтожатся, не появившись па свете, ибо для того, чтобы они имели успех, необходимо было бы туркам сделаться победоносными или мне впасть в летаргию – две вещи, который не кажутся мне ни вероятными, ни близкими.

Возношу бесчисленные мольбы о сохранении здоровья вашего императорского величества. Только от вас одной зависят успехи ваших предприятий и смею с полною искренностью сказать вам, что вы обязаны беречь себя более, чем когда-нибудь, чтобы Европа долго еще изумлялась славе вашего царствования. Пребываю с чувствами высочайшего уважения, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 55

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

26 июля 1769 года

Государыня, сестра моя,

я только что узнал известие о победе, одержанной войсками вашего императорского величества над турками при Хотине, и признаюсь вам, государыня, что моим первым чувством было похвалить себя не за то, что оказался хорошим пророком, заранее возвестив об этом происшествии вашему императорскому величеству, но за то, что составил верное предсказание относительно этого события, основанное, государыня, на превосходстве ваших войск и на мудрости ваших мер над мерами ваших врагов.

Ваше императорское величество примет с благоволением, как я надеюсь на то, поздравления, какие приносит вам самый верный из ваших союзников и тот, кто из всех людей принимает наибольшее участие в вашей славе[131].

Я предвижу, что вскоре великий визирь, не желая уступать своим пашам, пожелает иметь свою очередь, и что третья победа, которая последует вскоре за двумя первыми, окончит поход, а может быть, и войну. Это значит, дать хороший урок г-ну де Шуазёлю и научит его не возбуждать врагов против вас, государыня, для приумножения славы и величия царствования.

Да продолжится оно так долго, как желаю этого, да убедится ваше императорское величество во всей необъятности чувств высокого уважения, с коими пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 56

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 3 августа 1769 года

Государь, брат мой,

участие, какое ваше императорское величество изволили принять в победах, одержанных моими войсками близ Хотина, служит мне новым доказательством той дружбы, которую вы столько раз свидетельствовали мне и которою я так дорожу.

Повторяю вашему величеству то, что уже сказала вам, меня прельщает иметь большое доверие к предвещаниям, я желала бы, чтобы, согласно с вашими предсказаниями, визирь двинулся вперед, но не смею надеяться на то. Я боюсь, что он не подвергнет опасности свою армию, число которой значительно уменьшилось чрез побеги и прочее, и если он так умен, как говорит о том, что избавит своего государя от неприятностей и последствий, какие могло бы иметь поражение армии, предводительствуемой визирем. Через то он исполнит также желания г-на де Шуазёля продлить войну. Я начинаю быть премного обязанной г-ну де Шуазёлю; он беспокоится о доставлении моим войскам случая выказать их превосходство.

Прошу ваше величество быть уверенным, что я всегда буду в совершенстве чувствовать цену вашей дружбы, столь драгоценной для меня, что я буду искренно отвечать на нее и что нет никого, кто пребывал бы с более высоким уважением, чем я, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 57

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 4 октября 1769 года

Государыня, сестра моя,

я боюсь наконец наскучить вашему императорскому величеству своими поздравлениями с успехами вашего оружия над турками, но смею сказать, государыня, что вы были бы не правы жаловаться на мою надоедливость, ибо я позволил себе выждать три или четыре ваши победы, чтобы разом принести вам свои приветствия с тем, и мне кажется, что совершенное поражение турок заслуживает, чтобы тот, кто напророчил его, мог сказать о том слово вашему императорскому величеству.

Я вижу г-на де Шуазёля и зависть, заставляющую содрогаться от ярости; я вижу диван, раскаивающийся в том, что следовал дурным советам, вижу конфедератов, смущенных и принужденных умолять о милосердии победителя, вижу, наконец, Европу, изумляющуюся мудрым мерам, которые повели к стольким победам и успехам.

Пусть вы, государыня, долго наслаждаетесь толикой славой, которой покрыли себя, показав изумленным народам, что тот же самый гений, который способен предписывать мудрые законы империи, способен также и защищать ее. Пребываю с высочайшим уважением, соединенным с совершенным почитанием, государыня, сестра моя,

добрый брат и добрый союзник Фридрих.

№ 58

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 13 октября, 1769 года

Государь, брат мой,

участие, какое вы изволите принимать в успехах этого похода, и выражения, в каких вы свидетельствуете мне вашу дружбу, в письме от 4 октября, не оставляет мне другого желания, как быть в состоянии доказать вам чувства взаимности, которыми я преисполнена к вам.

Я думаю, что не могу сказать сегодня что-либо более приятное вашему величеству, как объявить о взятии Ясс[132]и о покорении всей Молдавии. Великий визирь должно быть перешел Дунай в большом беспорядке, я узнала о том через курьера, прибывшего ко мне сегодня утром[133].

Спешу сообщить известие о том вашему величеству, как своему лучшему другу и союзнику, с которым я возобновила вчера союз, драгоценный для меня потому, что он более и более свяжет ту дружбу, которую я так ценю. Прошу ваше величество быть уверенным, что нет никого, кто пребывал бы с более высоким уважением и величайшим почтением, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 59

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

24 декабря 1769 года

Государь, брат мой, так как эта зима очень сурова, то позвольте, чтобы мои черно-бурые лисицы и сибирские куницы оказали вам единственную услугу, на которую способны, именно охранять ваше величество от сильной стужи. Если бы у них был разум, то они поняли бы, что не могут лучше выполнить своих обязанностей ко мне, как способствуя, насколько возможно им, предохранению здоровья вашего величества от сурового времени года; вы соизволите быть мне на этот раз их истолкователем.

В прошедшую зиму Мустафа[134]намеревался сделать себе наряд из них, но обстоятельства поставили преграды к тому; дружба обязывает меня послать их великому королю, моему союзнику. Они докажут между прочим, что Мустафа обманулся.

Прошу ваше величество быть уверенным в высоком уважении, с коим искренно пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и союзница Екатерина.

1770 год

В русско-прусских отношениях центральными оставались связанные между собой турецкое и польское направления.

Наиболее значимым событием на турецком направлении была попытка Фридриха II выступить посредником в мирных переговорах между Санкт-Петербургом и Константинополем.

Идею о посредничестве в заключении мира между Россией и Османской империей стал практически реализовывать король Пруссии после своей второй встречи с Иосифом II в Нейштадте в начале сентября 1770 года. Он вполне разделял опасения венского двора, что русские, круша турок, обеспечат себе контроль над дунайскими княжествами и станут доминировать в регионе. Фридрих полагал, что любое усиление позиций России лишит Пруссию возможности маневра и еще больше привяжет ее к Санкт-Петербургу. В связи с этим посредничество и прекращение войны с турками мыслились Фридрихом как инструмент сохранения равновесия. К числу выгод, которые получил бы Фридрих от роли посредника и окончания русско-турецкой войны, также относились избавление от выплаты субсидий России по союзному договору; расширение возможностей для конструктивного взаимодействия с Австрией и Турцией, которым прусский король принес бы выгодный мир; роль миротворца, укрепляющая международный престиж Пруссии.

14 сентября 1770 года Фридриха II написал Екатерине II письмо с призывом к миру и предложением своего посредничества, которого просила Порта. В письме он внушал российской стороне опасения, что если не подписать мир с турками сейчас, то Русско-турецкая война грозит превратиться в общеевропейскую войну.

Вначале Россия отклонила посредничество Фридриха, поскольку еще в августе Санкт-Петербург сам выступил с инициативой мирных переговоров с терпящими поражения турками и ожидал ответа визиря. Но когда турецкая сторона ответила, что готова вести мирные переговоры с Россией при посредничестве Пруссии и Австрии, Екатерина написала Фридриху письмо с просьбой стать посредником. Правда, Фридрих посчитал это дело безнадежным, поскольку российская дипломатия непременным условием подписания мира ставила уступки Портой Молдавии и Валахии, с чем не могли согласиться ни турки, ни австрийцы.

В 1770 году в дискурсе российско-прусских отношений усиливается тема раздела Польши, во многом из-за действий Австрии, которая в 1769–1770 годах аннексировала принадлежащие Польше Ципское графство и ряд прикарпатских округов. Важным этапом в подготовке первого раздела стал приезд в российскую столицу осенью 1770 года брата короля Фридриха II принца Генриха Прусского. Он прибыл по приглашению Екатерины II, которая ревностно следила за сближением Пруссии и Австрии, что у международных игроков могло создать впечатление ослабления русско-прусских стратегических связей. А последнее было крайне нежелательным в условиях войны России с Османской империей.

Во время неформальных бесед с Екатериной II, Н. И. Паниным и другими русскими сановниками Генрих Прусский убедился в том, что в Санкт-Петербурге смирились с грядущим разделом Польши.

№ 60

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Берлин, 19 января 1770 года

Государыня, сестра моя,

ничто не могло быть мне более приятным, как память вашего императорского величества, к чему вы благоволили присоединить великолепную шубу. Вы желаете охранять вашего пророка, потому что он возвестил вам в точном смысле то, что совершено вашими победоносными войсками. Отныне я преодолею суровость времен года под покровительством вашего императорского величества, и без особенной восторженности души я могу предсказать заранее самые счастливые успехи для предстоящего похода.

Легко, государыня, предвидеть будущее, когда основываются на мудрых мерах, принимаемых государыней, одаренною высшим гением, иногда рассчитывают на преимущества, какие должны одержать верх сведущие полководцы и дисциплинированные войска над варварами, столько же расслабленными, сколько несведущими в искусстве войны.

Я оспариваю то не только у Мустафы[135], но даже, государыня, у всех союзников вашего императорского величества по ревности и преданности к вашим интересам и по изумлении к вашей особе.

Это мои почти врожденные понятия, это суть чувства, неразлучные с моим образом мыслей, с коими пребуду навсегда с высочайшим уважением, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 61

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Петергоф, 19 июля 1770 года

Государь, брат мой,

его королевское высочество принц Генрих, брат вашего величества, отправился в Стокгольм провести некоторое время с королевой, своей сестрой, от Стокгольма до Ревеля только день езды, от Ревеля до Кронштадта другой; этот последний город находится в двух лье от Петергофа, где я провожу обыкновенно лето[136].

Я не могу видеть в такой близости от места, где пребывает принц, столь близко принадлежащего к вашему величеству, и к которому я имею столько уважения, чтобы не засвидетельствовать вашему величеству свое живейшее желание возобновить знакомство с этим принцем. Я не хотела решиться на поступок по тому вопросу, не спросив на то благоволения вашего величества. Я не имею других побуждений к моему предложению, как высокое уважение и дружбу к вам и ко всем, кто близок вам.

Зная взаимность ваших чувств, я надеюсь, что мое предложение не понравится вашему величеству. Охотно предполагаю то, чего желают в случае, когда ваше величество изволит согласиться на мое предложение и принц не воспротивится тому, я не буду терять минуты и напишу его королевскому высочеству.

А если время года не будет поздним, когда прибудет ответ вашего величества, я отправлю яхты, которые употребляю сама для подобных небольших морских поездок. Они хороши и надежны и не смогут возбудить подозрения в моих милых соседях. Льщу себя надеждою, что ветры Финского залива будут благоприятны для столь прекрасного случая, по крайней мере я желаю того от всего сердца[137].

Но если время будет слишком поздним для морского путешествия, я постараюсь сделать дороги чрез Финляндию насколько возможно хорошими, и все трудности сгладятся под стезями его королевского высочества. Правда, дорога будет немного длиннее.

Ваше величество видите, что моя мысль с большим удовольствием предупреждает подробности этого предположения, прошу вас судить потому об усердии, с каким я желаю видеть принца, к которому питаю чувства самые отменные и который ко всем своим другим качествам присоединяет еще одно – быть братом великого короля, моего друга и союзника, коего я никогда не перестану именовать с высоким почтением и уважением государь, брат мой,

вашего величества,

добрая сестра и верный друг и союзница Екатерина.

№ 62

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

[Без числа] сентября 1770 года

Чувства вашего императорского величества слишком лестны для моего семейства, чтобы я не отвечал на них со всей признательностью. Я отправил вперед курьера к моему брату, чтобы уведомить его, государыня, о ваших обязательных намерениях, и нисколько не сомневаюсь в том, что они устремятся, чтобы уступить желанию величайшей государыни в Европе. Не будет ни моря, ни скал, ни пропастей, которые остановят его, и он преодолеет все препятствия, достаточно вознагражденный за свои труды потому, что он будет иметь возможность, государыня, выразить вам свои почитания. Я завидую ему в тех преимуществах, которыми он насладится. Закон, привязывающий меня к моим обязанностям, принуждает меня отказаться от этого счастья. Пусть брат мой выразит вашему императорскому величеству благоговение, какое внушают мне ваши великие, отменные качества.

Я имел счастье видеть вас в том возрасте, когда вашими прелестями вы выделялись среди всех имеющих притязаний на красоту. Ныне, государыня, вы возвысились над монархами и завоевателями и стали в уровень с законодателями.

Познания обширные, мудрые и смелые обозначают все ваши поступки в общественном управлении, заставляют даже врагов ваших с содроганием изумляться и рукоплескать вашему гению. Средиземное море, покрытое русскими кораблями, и ваши знамена, распущенные на развалинах Спарты и Афин, будут вечным памятником, свидетельствующим потомству о величии вашей славы и блеске вашего царствования. Константинополь, – трепещущий при виде русского флота[138], и султан, вынужденный подписать мир, какой предпишет ему ваша умеренность, довершат этот памятник славы.

Все это ставит ваше императорское величество на ряду с величайшими людьми, каких произвела вселенная. Я хвалю себя за то, что пребываю союзником такой государыни, и не перестану ни в каком случае свидетельствовать вам, государыня, высокое уважение и все чувства, с коими ненарушимо пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества,

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 63

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 14 сентября 1770 года

Государыня, сестра моя,

я, конечно, не докучал бы вашему императорскому величеству и остерегался бы отвлекать вас от ваших важных занятий, если бы известия, только что полученные мною, не заслуживали труда о том. Едва, государыня, я приехал в лагерь Моравский, как ко мне прибыл курьер из Константинополя, и, не взяв с собою шифра в поездку, в которой не ожидал какого-нибудь политического дела, я находился в совершенном незнании содержания этой депеши. Вскоре меня посетил князь Кауниц, и после первых приветствий он спросил меня, получил ли я депешу из Константинополя. Я сказал ему, что получил, но не знаю содержания ее. На это, возразил он мне, я могу дать объяснения: Порта просила у нас обоих посредничества для мира, и наши министры приняли его.

Это открытие дало мне случай выведать у него образ мыслей его двора, и хотя он часто настаивал на равновесии дел Востока, в общем же я нашел его более умеренным, чем надеялся на то. По своему возвращению я прежде всего заставлю здесь списать депешу из Константинополя, чтобы сообщить ее, государыня, вашим министрам и узнать, принимает ли с благоволением ваше императорское величество это посредничество и какие меры заблагорассудится вам принять ныне. Если в качестве доброго и верного союзника я могу сообщить вам свои мысли, то мне кажется, государыня, что мир в настоящее время становится благом для избежания всеобщей войны, которую Франция старается зажечь в Европе[139]. Я имею сведения, государыня, что она усердно действует в Вене, чтобы раздражить умы и раздуть зависть во всех сердцах. Ваше императорское величество заставит бросить эти вредные намерения, окончив войну, столь славную для вашего орудия, для ваших обширных начертаний, для блеска вашего царствования, показав при заключении мира доказательства своей умеренности.

Честь оружия есть удел многих стяжавших ее, но умеренность и милосердие принадлежат только государям с благими качествами. Они не делят их ни с кем, и эти добродетели налагают печать на славу великих мира его. Я знаю, как ваше императорское величество преисполнены этих чувств, доказательства того, как вы дадите Европе, в настоящее время поведут вас к тому, что вы стяжаете всеобщие одобрения.

Так как я начал открывать вам свое сердце, то ваше императорское величество не одобрит, чтобы я продолжал говорить с вами с откровенностью, приличествующею самому верному и самому искреннему из ее союзников. Смуты Польши[140]требуют в настоящее время серьезного о том размышления. Славе русской империи приличествует, чтобы они были окончены, если можно, прежде, чем будет заключен мир с Портою. Если в Польше заключать мир неискренны, то должно ожидать, что то всегда должно снова начаться, что мятежи возродятся там и что наконец прочие соседи, вмешавшись туда, подадут рано или поздно повод ко всеобщей войне. Но если составить верно рассчитанные проекты к примирению, которые не возмутили бы умы вообще, то нужно было бы предложить их нации, и я полагаю, государыня, что если только диссиденты умерят свои притязания, то, я думаю, они сами могли бы даже просить вас о том, и тогда не было бы невозможным успокоить это королевство. Я полагаю даже, если только не слишком льщу себя, побудить австрийцев совокупно со мною принудить конфедератов согласиться на эти условия. Я представляю все эти мысли вашему императорскому величеству, они важны для последствия и будущих времен, они заслуживают быть хорошо рассмотренными и хорошо разобранными.

Словом, чтобы, приняв твердые правила, избегнуть на будущее время частых смут, к которым беспокойный дух польской нации доставил бы слишком много причин. Я должен поздравить ваше императорское величество не знаю уже со сколькими победами морскими и на суше; число их делает то, что их смешивают. Моя скромность заставляет меня ждать полной полудюжины, чтобы не докучать вашему императорскому величеству, приветствуя вас с мелкими подробностями этих побед, на которых бы уже зиждилась слава других монархов. Пребываю столько же с почитанием, как и с чувствами высочайшего уважения, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 64

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 28 сентября 1770 года

Государь, брат мой,

получив известие, о чем ваше величество сообщаете мне в своем письме, от 14‑го числа сего месяца нового стиля, я увидела с истинным удовольствием, что приближается время положить конец несчастиям этой войны. Мои намерения слишком известны вашему величеству, чтобы вы не могли с давних пор отвечать себе за меня, что я не только воспользуюсь с усердием, но даже приищу сама первый представляющийся случай к примирению. Я дала новое доказательство этих чувств, оно ясно показывает и мою умеренность, и мое желание мира, в чем, надеюсь, ваше величество убеждены уже давно. Я приказала моему маршалу графу Румянцеву написать письмо к визирю, чтобы просить освобождения моего министра г-на Обрезкова[141], как начало переговоров. Я приказала вручить перевод этого письма графу Сольмсу, чтобы он передал его вашему величеству. Мне прискорбно заметить, что Порта в той форме, какую она желала придать переговорам, слишком удаляется от моих мыслей и от того, чего я требовала по отношению к моему министру. Мне совестно, что я оставила в распоряжении жестокосердого врага министра – жертву своей верности, своей службы и своей ревности к моей империи и ко мне, который через то самое требует наивеличайшего внимания с моей стороны. Самая честь запрещает мне думать иначе. Человеколюбие и достоинство сопротивляются подобному снисхождению, которому противятся кроме этого государственные соображения, вытекающие из такого же поведения, какого держались сами же турки с министрами России, бывшими в их руках, когда они вели переговоры с Петром Великим. Они заставляли их шесть раз входить и выходить из Семи башен. Я не могу и не желаю подвергать себя новым обидам, которые продлили бы войну и отдалили бы конец переговоров.

Итак, я возобновляю пред вашим величеством убедительные настояния, чтобы вы употребили ваши добрые услуги, к которым моя дружба к вашему величеству побуждает меня иметь возможное доверие, чтобы мой министр был возвращен в мое государство и отдан в мои руки, прежде чем начать что-нибудь. Этот вопрос для меня один из заслуживающих наибольшего рассмотрения, которого я не могу обойти. Но лишь только на него согласятся, я готова начать переговоры. Я знаю, что нет народа, с которым было бы полезнее иметь посредников, как с турками, чтобы заставлять их уразуметь дело. Я также хорошо знаю, что не могу желать лучшего к тому посредника, чем ваше величество. Тесная связь наших интересов, взаимность дружбы, смею сказать, взаимность чувств побудили бы меня самое просить у вашего величества того, что предлагают вам мои враги. Но часто случается, что именно в делах, ближе принимаемых к сердцу, и чувствуешь себя более всего стесненным. Я нахожусь на этот раз в чрезвычайном затруднении в отношении Англии, устранить ли ее из посредничества, если есть таковое, или же допустить ее туда. С начала войны этот двор формально и беспрестанно требовал посредничества. Я обещала его ей не иначе, как совокупно с вашим величеством, но между тем это есть уже обещание, и обещание тем более значительное, что я много обязана англичанам в этой войне за все их добрые поступки в отношении к России. Итак, я связана с англичанами, лишь только будет речь о посредничестве. Я предвижу, так же как и ваше величество, предстоящее затруднение разделаться с Францией, которая не захочет уступить своей сопернице и также станет в ряды этих соискателей. Я не буду чувствовать такого отвращения ко двору венскому, какое, естественно, должна иметь ко двору Франции, видя ее вмешивающуюся в мои дела, которыми я никаким образом не могу позволить управлять г-ну де Шуазёлю, смертельному врагу моего государства и моей особы[142].

Венский двор, напротив того, как ни связан с Францией, всегда будет почитать турок такими, какими они должны быть по отношению к нему. Но это мое мнение не помогает затруднению Англии. Я поручила своему министру составить записку, где представлены в истинном свете мои намерения и затруднительность обстоятельств, а часть этой записки, которая касается посредничества, приведена в такую форму, что я представляю со всем доверием благоусмотрению вашего величества сообщить ее, если вы заблагорассудите, двору венскому, чтобы он увидел там мою справедливость, чистосердечие, мои истинные чувства к посредничеству.

Предавая себя в остальном искреннему участию, какое ваше величество принимает в моих делах и чему я имею столько доказательств, и вашей дружбе, я надеюсь, что вы соизволите дать всем делам самый благоприятный оборот. Я не вижу другого средства в этом стечении затруднительных обстоятельств, как избежать имени и формальностей посредничества, я готова принять предложение добрых услуг двора венского. Прошу таковых от вашего величества и почитаю себя уверенной в том, вследствие той постоянной, так много испытанной дружбы, какая благополучно существует между нами. Что касается дел Польши, то я не откажусь от всего, что может совершиться с пристойностью и умеренностью для примирения их. Ваше величество окажет мне справедливость, что не от меня зависело, что это благое дело не совершилось, потому что я объявила декларации, которые, несомненно, довела бы к такому концу, если бы тому не вредили интриги и оппозиции Чарторыжских. Я дам новые приказы моему послу по этому предмету, и прошу ваше величество уполномочить своего министра в Варшаве содействовать поступкам, какие совершит мой министр с целью примирения умов и успокоения этой страны. Имею честь быть с высочайшим уважением и непреложной дружбой, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 65

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 28 октября 1770 года

Государыня, сестра моя,

я думаю, что следовал намерениям вашего императорского величества, отправив немедленно ваш ответ в Константинополь, но, истощив все доводы, которые можно привести этим людям, чтобы расположить их возвратить свободу министру вашего императорского величества, все наши усилия были бесполезны, это заставляет меня думать, государыня, что вы легче достигнете того через посредство фельдмаршала Румянцева[143], который, договариваясь с оружием в руках, придает более весу своим требованиям, чем державы слишком отдаленные от Порты, чтобы быть в состоянии влиять на ее образ мыслей. Пример умеренности, который ваше императорское величество дадите Европе после беспрерывных побед, сопровождавших ваши войска столько же на суше, сколько и на море, довершит, конечно, вашу славу, равно как и то упование, которое все народы могут иметь на ваше совершенное бескорыстие и вашу справедливость.

Вы препятствуете, через достославный мир, который думаете заключить, пожару войны распространиться на остальную Европу, где все готово было вспыхнуть то завистью, искусно возбужденною другими державами, то дурно основанными опасениями, который легко рассеять. Только вы одна, государыня, могли назначить предел вашим великим успехам и своею бесконечной умеренностью вывести из заблуждения тех, кого обольстил язык ваших врагов, гибель приносящий.

Ныне завеса спадает с их глаз, они увидят, что я был прав, говоря им, что счастье вашего императорского величества равняется вашей умеренности; я отошлю записку, врученную мне г-ном Паниным, как то заблагорассудило ваше императорское величество, ко двору венскому, и я наперед убежден, что этот двор не вмешается более в переговоры о мире, как в той мере, насколько будет направлен к тому. Верно то, государыня, что легче будет заключить мир с Портою, чем успокоить Польшу, ибо после всех несчастий, случившихся с турками, конфедераты равно восстают против подстрекательства и даже не согласны между собою в том, чего они хотят или не хотят. Так что мне кажется, что, составив нечто вроде проекта устройства для этой страны, нужно было бы принудить их с помощью соседей покориться тому. Без этого средства я не вижу, как кончатся эти смуты, и, государыня, часто подобная искра способна причинить новый пожар. Я говорю с вами, государыня, с доверием союзника, который желал бы видеть мир, установленный на прочных основаниях, чтобы он мог быть продолжительным, что, конечно, и в интересах вашего императорского величества, я не думаю, чтобы дело было невозможным, но полагаю, что проект заслуживает быть обработанным со всем старанием и прилежанием искусного министра.

Затем, государыня, я завидую счастью моего брата[144], которым он наслаждается ныне; я желал бы, чтобы он мог выразить необъятность моих чувств, так как они ему хорошо известны, и возобновить вам во всех случаях удостоверения высокого уважения и почитания, с коими навсегда пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 66

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 9 декабря 1770 года

Государь, брат мой,

я не ставлю границ моему доверию к вашему величеству, как к моему лучшему другу и вернейшему союзнику, вполне доверчиво сообщая вам мой план и самые тайные мысли относительно моего примирения с Портою. Время кажется приличным, чтобы трудиться над этим. Все новейшие события, следования за первыми предложениями с той и другой стороны, должны привести их к цели. Турки не могут похвалиться ни одним успехом оружия, который должен был бы изменить, ни даже охладить их намерения; а мои, естественно, укрепляются по мере того, как я приобретаю большую несомненность доставить моим народам мир справедливый, честный и надежный. Единственно к тому относятся все мои условия.

Льщу себя, что ваше величество одобрит их. Я не оскорбляю политических видов кого бы то ни было. Очевидно даже, что нет христианской беспристрастной державы, интерес которой не согласовался бы вполне с моим, состоявшим, как то видит и знает ваше величество, в том, чтобы отвратить, насколько возможно, всякий новый случай к войне с моим врагом.

Вверяя вашему величеству все мои намерения, пребываю в полном убеждении, что вы сделаете из того лучшее употребление, какого я могу ожидать от вашей дружбы и вашего благоразумия в такое время и среди таких обстоятельств, какие вы сами найдете наиболее приличными, чтобы защищать сущность моего полезного дела, оправдать справедливость моих намерений, явить мое действительное бескорыстие и, наконец, ускорить заключением мира.

Во всех этих соображениях я совершенно полагаюсь на мудрость, познание и великую проницательность вашего величества.

Я должна здесь в особенности заметить вашему величеству, что возвращение моего министра Обрезкова таким образом, как я требовала того, есть и всегда останется необходимым предварением ко всякому вступлению в переговоры и даже к какому бы то ни было предложению о том.

Вы знаете мое совершенное отвращение согласиться на распоряжение Порты производить переговоры в Константинополе и снова аккредитовать там моего министра, но если турки, предоставив мне удовлетворение по этому вопросу, столь существенно касающемуся моей личной славы и блага моей страны, захотят послать своих полномочных в какое-нибудь место Молдавии или Польши, я также отправлю туда своих министров и почту за добрую услугу со стороны вашего величества, если вы заставите своего министра в Константинополе стараться расположить их к тому. Я знаю, что в тех внушениях, который вашему величеству заблагорассудится заставить сделать им и в которых вы имеете полную власть, ваше благоразумие скажет вам, что мой план, каким я сообщаю его вам, был составлен только для доверия и дружбы, что неестественно было бы сообщать его врагу. Это было бы слишком рано, а когда придет время, то его должно будет приготовить в другой форме и в других выражениях.

Теперь я буду говорить об осторожности и поведении, каких я должна держаться относительно двора венского при нынешнем положении дел. Между мною и этим двором нет прямого предложения на статьи мира, и так как этот двор находится относительно меня и вашего величества в политической системе, всегда сомнительной по своим союзам с Францией, то я не полагала бы благоразумным открываться этому двору более, чем я сделала через министериальную ноту от прошлого 29 сентября в ответ на первые предложения со стороны вашего величества, касательно требования Порты на ваше общее посредничество.

Итак, вот формальности, и еще после этого должно ли мне сообразовать свою доверенность с тем, что я могла бы благоразумно обещать себе от искренности этого двора. Самое скорое и самое верное для меня средство, каким я вижу его по свойственной мне искренности и чувствам, – знать во всем этом только ваше величество и просить вас действовать против этого двора относительно сопричастия, какое вы должны иметь к моим видам и намерениям так, как вы действовали бы для своего собственного дела.

Однако я не думаю, что можно бы доверить этому двору копию с моего плана, ежели только мы не будем хорошо уверены, что он возвратился к лучшим намерением относительно моих дел и что он не имеет того пристрастия, которое хотя и не совместно с его явными интересами, но которое можно предполагать в нем. Его истинный образ мыслей не мог скрыться от вашего величества в доверенном открытии, которое состоялось с вами. Вы имеете средство к тому, чтобы видеть, чего можно ожидать от того, следуя по тому же пути в обсуждении предмета моих интересов; моя доверенность последует под кровом доверия вашего величества. С другой стороны, я признаюсь, что не желала бы вредить излишней осторожностью, ни каким-нибудь изъявлением отвращения к этому двору, той пользе, какую могла принести нашим союзам более тесная с ним дружба.

Если бы вследствие этой искренней дружбы возможно было освободить этот двор из нелепой системы, в которой он пребывает, и заставить его вникнуть в наши намерения, то Германия возвратилась бы к своему естественному состоянию, а дом Австрии был бы отвлечен другими надеждами от видов на владения вашего величества, которые поддерживают в нем его нынешние союзы.

Ожидая всего от времени, обстоятельств, а в особенности от благоразумия вашего величества, пребываю с непременными чувствами совершеннейшего почтения и дружбы, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, друг и союзница Екатерина.

1771 год

1771 год был отмечен активизацией диалога России и Пруссии по вопросам раздела Польши и завершения войны с Турцией. Имеющиеся источники говорят, что Фридрих II играл в этом диалоге ведущую роль.

Король Пруссии фактически подстегивал российскую сторону к разделу Польши, убеждая отказаться от претензий на дунайские княжества – Молдавию и Валахию – и войти в конструктивное взаимодействие с Австрией, которая уже заняла часть польских территорий и ведет приготовления к войне с Россией на стороне Турции. Фридрих II специально преувеличивал намерения и военную мощь венского двора, чтобы мотивировать Санкт-Петербург как можно скорее начать раздел Польши.

Одновременно прусский монарх запугивал Австрию решительностью и готовностью России вести войну не только против Оттоманской Порты, но и против Вены, подчеркивая, что Пруссии как союзнице России придется выполнить обязательства и поддержать Санкт-Петербург в потенциальной войне. Фридрих II призывал австрийцев умерить свои аппетиты и довольствоваться тем, что российская дипломатия вообще согласилась оставить Молдавию и Валахию.

Таким образом, манипулируя петербургским и венским дворами, король Пруссии играл роль медиатора, который ускорял процесс дележа Речи Посполитой и выторговывал для себя самые лакомые куски ее территории.

В итоге к концу 1771 года раздел польских земель Австрией, Пруссией и Россией приобретал вполне конкретные очертания.

№ 67

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Берлин, 4 января 1771 года

Государыня, сестра моя,

письмо, написанное мне вашим императорским величеством, и план примирения, который вы соизволили сообщить мне, представляют мне слишком драгоценное доказательство вашей дружбы, чтобы я не поспешил засвидетельствовать вам за то свою благодарность. Я думаю, что не могу лучше отвечать на то, как говорить с вами о столь важном, так близко касающемся вас предмете с тою откровенностью, какую предписывает мне участие, принимаемое мною во всем, что относится к вам. Если бы дело зависело только от меня, то я без труда согласился бы на условия мира, которых ваше величество требует от Порты. Я видел бы в приобретениях, какие вы могли бы сделать, только распространение могущества первого и самого дорогого из моих союзников, и для меня было бы удовольствием иметь возможность дать вам это новое доказательство моей преданности. Но нужно соединить слишком много различных интересов в таком многосложном деле, каково дело переговоров о мире, чтобы быть в состоянии делать всегда то, чего желали бы. Вот случай, в котором я нахожусь, побуждающий меня открыто высказаться вашему императорскому величеству, относительно условий мира, которые я могу взять на себя, и те, которые казались мне подверженными наибольшим затруднениям.

Записка, которую я присоединяю к этому письму, содержит в себе доводы, на которых основываются мои справедливые опасения. Я представляю их вашему императорскому величеству со всем доверием, какое внушают мне ваши познания и ваше благоразумие, и надеюсь, что вы признаете там чувства самой искренней дружбы. Прошу ваше императорское величество высказать мне то, что вы думаете о том и что предпишут вам ваши интересы в случае, столь существенном для благополучия вашей империи и человечества. Если вы заблагорассудите умерить свои требования, то докажете высшую степень своего бескорыстия, составившего славу вашего царствования, и через то я увижу себя в состоянии с успехом трудиться над восстановлением мира и отвратить все несчастия, могущие произойти из продолжения войны.

Ваше императорское величество усмотрит из новой декларации, которую Порта приказала сообщить мне и двору венскому, что ее расположения к миру пребывают те же, несмотря на все внушения, которые не перестают ей делать, и что освобождение г-на Обрезкова[145]не встретит ни малейшего затруднения с того времени, как будут согласны на статью о посредничестве. Ваше императорское величество спрашивает моего мнения об образе мыслей двора венского. Я имею причину думать, что он искренно желает восстановления мира в своем соседстве; и в случае если бы его посредничество было допущено, он беспристрастно принимал бы участие в том настолько, однако ж, что не согласился бы на условия мира, которые почитал бы непосредственно противными своим интересам. Внушения Франции не поколебали до сих пор его систему нейтралитета. Я не поручусь, однако, за то, что случилось бы, если война продолжалась. Это последнее соображение в особенности склонило меня не делать этому двору никакого сообщения об условиях мира, доверенных мне вашим императорским величеством.

Вы видите, что я говорю с вами без малейшей скрытности. Льщу себя надеждою, что ваше императорское величество поступите так же в ответе, который заблагорассудите представить мне на то. Вы дозволите в ожидании ответа убедить вас в искренней дружбе и непременной преданности, с каковою пребываю (собственноручно), государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

верный и добрый брат и союзник Фридрих.

№ 68

Записка Фридриха II

4 января 1771 года

Король получил сообщение плана примирения между двором русским и оттоманскою Портою co всею признательностью, какую он должен за подобное доказательство доверия. Его величество усматривает там чувства двора дружественного и союзного, он был бы обрадован, имея возможность отвечать на то и дать двору русскому при столь многозначительном случае доказательства своей искренней дружбы. Но эта самая дружба побуждает его также изъясниться доверенно и чистосердечно о крайнем затруднении, в какое повергла его одна часть предложений, изложенных в этом плане.

По зрелом рассмотрении и исследовании их его величество с прискорбием увидел, что они содержат в себе условия, которых он не мог бы применить с пользой ни в Константинополе, ни при дворе венском без опасения повредить самым интересам двора русского.

С одной стороны, новая декларация, которую министерство Порты приказало вручить министру короля и которую его величество сообщил недавно двору русскому, доказывает непременное решение, принятое Портою, желание вести переговоры не иначе как путем посредничества и допустить только посредничество короля и двора венского. С другой стороны, его величество не смог бы скрыть от себя невозможность заставить двор венский принять в целости эти предложения, несмотря на все благорасположение, выказанное этим двором, чтобы трудиться согласно с королем по восстановлению мира, его величество опасался бы возбудить его подобным сообщением и даже, может быть, дать ему в руки оружие против российского двора. Так как надлежит вступить в некоторые подробности этого предмета, то его величество считает должным сделать следующие замечания, которые могут убедить двор русских в искренности его намерений и в истине того, что он представляет. Сначала и прежде всего король льстит себя надеждою, что ее величество императрица будет убеждена, что единственно дружба заставляет действовать его. Его величество совершенно сознает, что по всей справедливости двору русскому должно получить вознаграждение за издержки войны, которая была навязана ему, и если бы дело зависело только от него, он был бы восхищен иметь возможность доставить ему это вознаграждение во всем объеме. Его величество весьма беспристрастен в этих переговорах. Крым, Валахия и Молдавия – владения слишком отдаленные, чтобы какие-нибудь корыстные цели могли заставить его опасаться видеть их перешедшими в другие руки. И для него весьма маловажно, если Порта лишится одного из своих островов в Архипелаге, но не то будет с державами, заинтересованными сами по себе и чрез свое соседство в этом, чтобы поддерживать эти провинции в том состоянии, в каком они находятся ныне.

Король думал нарушить доверие, должное императрице, если бы скрыл от нее непреодолимые затруднения, какие эти предложения, несомненно, встретят со стороны турок и австрийцев.

Что касается первых, то его величество предвидит, что, несмотря на их нынешнее дурное положение, они никогда не согласятся выпустить из рук ни Валахии, ни Молдавии; что они равно не позволят, чтобы иностранная держава образовала учреждение в Архипелаге, что независимость крымских татар, хан которых считается предварительным преемником оттоманского престола, равно встретит весьма большие затруднения с их стороны, и что вообще следовало опасаться, чтобы Порта, если ее доведут до крайности, не бросилась в объятия двора венского и не предложила бы ему уступку Белграда и всего, что завоевала в последнюю войну, для получения его покровительства и содействия против российского двора.

Не менее затруднений будет и со стороны двора венского. Хотя его величество убежден, что этот двор искренне желает иметь возможность содействовать восстановлению мира, однако вовсе не на условиях, могущих повредить его собственным интересам или причинить ему беспокойство за будущее.

И так король не может скрыть от императрицы, что этот двор формально заявил необходимость поддержать равновесие на Востоке; что его министр, недавно прибывший ко двору короля и которого его величество выведывал в неопределенных выражениях относительно этого предмета, не затруднился сказать королю, что в Венгрии почитают себя весьма счастливыми, имея такого слабого соседа, каковы турки, и что его двор не был бы склонен пожелать изменить оное; как же можно было бы после этого предложить им статьи, относящиеся к Молдавии и Валахии. Самая независимость этих провинций, соседних с его государством, была бы не согласна с намерениями этого двора, и его величество полагает, что достаточно знает его мысли об этом предмете, чтобы быть убежденным, что он скорее объявит войну, чем позволит этим княжествам подвергнуться изменению в подвластности. Наконец, приобретение одного из островов в Архипелаге причинило бы равным образом подозрение как ему, так и другим державам Италии, и одна эта причина была бы достаточною, чтобы из всех сил сопротивляться тому.

Напрасно было бы льстить себя надеждою заставить его изменить мысли относительно сих статей самыми прельщающими предложениями. Этот двор никогда не отступит от правил, принятых по этому предмету. Все действие, какое произвело бы подобное сообщение, состояло бы в снабжении Франции орудием, чтобы вовлечь ее в проекты, которые она постоянно отвергала доселе, и убедить ее вступиться за турок. Если двор русский имеет хотя малейшее сомнение в этих чувствах двора венского, то ему легко будет пояснить себе то чрез своего министра, пребывающего там. Он может, ежели только пожелает выспросить князя Кауница, убедиться в истине всего, что сказано, и подтвердить справедливые опасения короля в этом отношении.

Таковы суть причины, не дозволяющие его величеству с пользою употребить в дело сообщенный ему план. Они кажутся ему основательными, и он не опасается ввериться познаниям проницательности императрицы по этому предмету. Все, на что императрица может ласкать себя надеждою получить при настоящем положении дел, это будет – обе Кабарды, Азов и его область и свободное плавание в Черном море. Если двор русский захочет удовольствоваться этими выгодами, король сочтет удовольствием сделать первые предложения к переговору о мире, и после обещаний, заключающихся в последней декларации Порты, будет весьма легко получить освобождение г-на Обрезкова[146], если же заблагорассудят настаивать на всех статьях, не допуская туда никакого изменения, то его величество предпочитает лучше отказаться от посредничества, чем вмешаться в дело, в котором он не видит конца и которое, несмотря на все его старания, служило бы только к продолжению существующей войны и породило бы новую, которой последствия были бы еще тревожнее для Европы.

Король льстит себя надеждою, что императрица отдает справедливость его чувствам и признает во всем сказанном слова истинного и искреннего друга. В силу этих побуждений его величество полагал должным войти в наибольшие подробности столь важного предмета. Его величество льстит себя надеждою получить вскоре ответ, который предоставит ему желаемые объяснения, и ничего не ищет как дать императрице во всех имеющих представиться случаях доказательства ненарушимой дружбы.

№ 69

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 19 января 1771 года

Государь, брат мой,

так как вашему величеству я обязана удовольствием, какое доставило мне пребывание в этом городе принца, вашего брата, то я не могу видеть отъезжающим его королевское высочество, не поблагодарив искренне ваше величество за то, что вы соизволили согласиться на это свидание, которого я желала и которое доставило мне столь великое удовольствие. Отменные чувства дружбы и высочайшего почтения и уважения, какие я питала к вашему величеству и ко всем тем, кто принадлежит вам, скрепились, смею сказать, еще более чрез свидание с принцем, присоединяющим к высоким добродетелям чувства искреннейшей дружбы к вашему величеству, и чрез непрерывные удостоверения, повторенные им о дружбе ко мне вашего величества. Я просила его засвидетельствовать вашему величеству всю необъятность моей дружбы и уверить вас в моем усердии дать вам в том несомненные доказательства. Его королевское высочество уносит с собою сожаления всех, кто имел честь быть приближенным к нему. Нам остается лишь неизгладимое воспоминание, подобное прекрасному сну. Для меня будет истинным утешением знать, что в этом случае, как и во всяком другом, ваше величество убеждены, что я не пренебрегла ничем из всего могущего доказать вам высокое уважение и неизменную дружбу, с каковою пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, подруга и союзница Екатерина.

№ 70

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 19 января 1771 года

Государь, брат мой,

я приняла с теми же чувствами дружбы и доверия, с какими ваше величество сообщили мне ваши замечания на мой план примирения, и буду отвечать на них с откровенностью, известною вам во мне и приличною столь тесному союзу, каков наш союз. Начну прежде всего с того, что выскажу свое мнение вашему величеству о декларации Порты, милостиво сообщенной мне вами. Вы знаете непреклонный закон, который я наложила на себя, не соглашаться ни на какое предложение мира, прежде чем мой министр не будет освобожден и возвращен мне. Я уже переступила из любви к миру за столь справедливое правило, но так как я вижу, что Порта думает вовлечь меня в свои намерения различными видами, которыми она разнообразит свое желание удержать моего министра в своей власти, то прошу ваше величество быть участником моего решения, состоящего в том, что я никогда не буду вести переговоров в Константинополе и даже не соглашусь вести их где бы то ни было, пока г-н Обрезков не будет возвращен мне. Я буду весьма обязана вашему величеству, если вы позволите, чтобы ваш министр в Константинополе дал знать о том туркам. Освобождение моего министра есть удовлетворение, должное мне, которое я не хочу подвергать условиям. Я обещала в письме, написанном графом Румянцовым[147]великому визирю, что если после данного мне удовлетворения по этому вопросу турки захотят условиться о конгрессе, то я соглашаюсь на то. Я пребываю в том же расположении и желаю остаться при нем, но всякое обещание, которое повело бы меня далее, было бы уже достаточною наградою за личное оскорбление и, следовательно, уничтожало бы самое удовлетворение. Я требую, чтобы мой министр был возвращен мне без условий, и если в то время, когда они возвратят мне его, они пожелают условиться о конгрессе, я соглашусь с ними о том.

Что касается условий, по которым я полагаю, что можно бы стараться о примирении, то я вкратце повторю их все и прошу ваше величество соблаговолить взвесить цену их с справедливостью, свойственною вам, даже без той благосклонности, которую я себе обещаю от вашей дружбы. Я стараюсь окончить войну, которая была возбуждена против меня самою явною несправедливостью; и, несмотря на успехи, какими Бог благословил мое оружие, я не требую никакого приобретения, приличного моей империи. Обе Кабарды и область Азовская – суть земли, неоспоримо принадлежащие России. Они будут настолько же малым приращением ее могущества, насколько служили уменьшением его, когда были разделены для образования границы; все, что выигрывает Россия, вступая в свое владение, – это охранять жилища своих подданных от набегов хищников и разбойников по ту сторону границы и препятствовать тому, чтобы стада их, которые они посылают пастись в эти страны, не подвергались быть похищенными у них, как то было прежде. Если ваше величество желает представить себе, что это за страна, населенная по высшей мере несколькими тысячами семейств, не приносящая никакого дохода, но составляющая древнее владение, то вы согласитесь, что ее не должно ставить в расчет в мире хоть сколько-нибудь почтенном.

Свободное плавание в Черном море всегда обусловливается обыкновенным состоянием мира между народами, и по которому Россия наложила себе некоторые ограничения только для того, чтобы потворствовать варварским предрассудкам Порты из любви к миру, который, однако, был нарушен вопреки всем ее обязательствам.

Если я имею некоторое право на вознаграждение за войну столь несправедливую, то, конечно, я ищу его не там, где могу, но там, где я должна найти его. Я назначила его в секвестре Валахии и Молдавии, потому что никакой другой предмет, известный мне в порядке вещей, не может мне доставить его, и еще, лишь только предпочтут объявить эти оба княжества независимыми, я положительно отказываюсь от того. Я думаю показать тем мою умеренность и бескорыстие и что я ищу только устранить всякие случаи к новой войне с Турцией. Я почитала бы двор венский, ваше величество позволит мне сказать это, в явном противоречии с его самыми ясными интересами, если он возымел такую сильную зависть относительно этой статьи. Что касается до меня, то я не подвигаю своих границ ни на одну пядь. Я остаюсь всегда на том же расстоянии от его владений и если он так доволен, имея столь слабого соседа, каковы турки, то должен быть еще более довольным соседством маленького государства Молдавии и Валахии, несравненно слабейшего и независимого от трех империй. Что касается турок, я думаю, что они заключат мир только по необходимости, но если они не исправились несколько, то при первом случае война снова возобновится с ними. Во всяком случае, если их положение таково, что они должны получить мир через уступки, то я почла бы их слишком неразумными, если бы они уступили Белград, которым спокойно владеют взамен двух княжеств, которых уже не имеют и возвращение которых всегда зависело бы от судьбы оружия. Впрочем, это было бы еще вопросом, чьи владения пожелают они увеличить – России или двора венского? Но учреждение независимого княжества решает то. Я не скрываю, что нынешняя система венского министерства состоит в сильном настаивании на том равновесии Востока, который доселе не представлялся еще с таким блеском в интересах государей Европы и изобретение которого может быть обязано только союзу с Францией[148]. Я думаю, однако, уступить этому равновесию в политике Востока; но кто мог бы когда-нибудь утверждать, что это равновесие справедливо, когда границы турецкого владения простираются за Днестр, и что это равновесие ниспровергнуто, когда эти самые границы завершаются Дунаем? Как должно было бы жалеть положение Востока, если от разницы в подобном расстоянии могло зависеть ниспровержение существующего там порядка вещей. Нужно было иметь сильное желание объявить войну, чтобы объявить ее на основаны столь суетного опасения, или, скорее, нужно было, чтобы решение о том было принято так смело, что всякая осторожность по этой статье ничего не изменила там.

Дело независимости татар составляет право человечества, требуемое целым народом, которому я не могу отказать в своем пособии. Привилегия быть свободным, не быть более жертвою капризов Порты, самим управлять собою гораздо важнее, чем приманки предварительного наследия престола, которое они никогда не будут иметь и что будет всегда недоступно для них из-за различия секты и презрения, в каком они находятся у турецкого народа. Впрочем это было бы затруднением собственно для них, а не для христианских государей. Восстановление независимости татар не уменьшает на самом деле ничего в могуществе Порты, ни прибавляет ничего к могуществу России, но единственно устроит затруднения по поводу границ последней. Двор венский, не имея их своими соседями, не имеет никакой причины беспокоиться о том. Остров, которого я требую в Архипелаге, есть не что иное, как простое складочное место для русской торговли. Я не требую такого острова, который может образовать государство, как Кипр или Кандия, ни даже такого, который подходил бы к Родосу по силе и значению. Я полагаю, что Архипелаг, Италия и Константинополь выиграют от этого сбыта товаров в том, что могут иметь произведения Севера из первых рук, а следовательно, гораздо дешевле. Впрочем, чтобы отогнать всякое подозрение, можно будет определить и силу гарнизона, и число кораблей, какое должно содержать там.

Я думаю, что ваше величество согласится, впрочем, что если независимость Валахии и Молдавии совершится, то все мое вознаграждение будет состоять в этом одном острове, и что таким образом, отказавшись от того, я отказалась бы непременно от всего.

Я не сумела бы показать большего доверия к вашему величеству, как указав тем вам сущность моей мысли и полагаясь вполне на вашу дружбу, что ежели только я не могу получить того, что доверила вам, то не могла бы считать свой мир ни надежным, ни честным, ни выгодным. Прошу вас не допустить затруднений, могущих отвратить вас от вашего истинного желания обязать меня и доставить благо моей империи и моей личной славе. Уныние наших врагов послужит нам лучше, чем мы могли надеяться на то, а в отношении других твердость удержит все.

Я ожидаю многого для этого от благоразумия и познаний вашего величества. Я сообщила вам мои намерения для доставления моим народам выгодного мира. Он, по-моему, не может быть таковым, как только по принятому мною основанию – обеспечить как можно лучше мои границы против всякого нападения Турции, доставить мне приличное вознаграждение за издержки войны, столь несправедливо объявленной мне, и, наконец, утвердить самый мир союзами и непосредственными сношениями, основанными на выгодах обеих наций.

Это также основание, принятое мною и для переговоров, и ваше величество обяжет меня применить его в такое время и среди таких обстоятельств, какие найдете самыми подходящими, чтобы дать предварительное понятие о моих условиях. Что же касается до моих условий самих по себе, то я доверяю их только вашему величеству. Я составила их только для вас и рассуждаю о том только с вами. Они не могут быть известны в Константинополе и даже в Вене как тогда только, когда уже начнутся действительные переговоры. Тогда, выведав и приготовив умы и расположения, я поручу составить эти условия в той форме, какую они должны иметь, чтобы быть предложенными, и воспользуюсь всеми средствами, представляющимися от конгресса, чтобы облегчить принятие их.

Сообщаю вашему величеству, что я сделала первое открытие двору венскому относительно нынешнего состояния соисканий к примирению не с намерением выведать его чувства, которые я не могла бы никогда узнать так верно, как чрез ваше величество, но единственно для предварения, чтобы этот двор, имевший уже столько предубеждений к моим делам, не возымел новых из-за моего молчания, между тем прикрывая свое молчание предлогом отсутствия своего министра при моем дворе. Я присоединяю сюда копию с письма графа Панина к князю Голицыну[149], прося ваше величество усмотреть там, в чем состоит это предложение.

Прошу ваше величество содействовать мне побеждать все препятствия; я не буду иметь выгодного мира, пока не противостану надменности турок и пристрастиям, которые поддерживают их. Но ласкаю себя успехом, лишь только ваше величество посмотрит на мои дела с обычною дружбою и участием; и равно в убеждении, в котором пребываю, что если бы обстоятельства призвали меня к тому, то я не пренебрегу ничем ради успеха ваших интересов.

Я надеюсь с тем же доверием, что ничто не поколеблет ваше доброе желание и не ослабит ваши добрые услуги. Испрашивая у вас таковых, пребываю с непременною преданностью и с совершенною дружбою, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, подруга и союзница Екатерина.

№ 71

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

19 февраля 1771 года

Государыня, сестра моя,

я почитаю самыми прекрасными днями моей жизни те дни, в которые я могу давать вашему императорскому величеству доказательства своего величайшего уважения к вашей особе.

Мой брат считает себя слишком счастливым, имея возможность отправиться ко двору вашего императорского величества, видеть вас, слышать вас и изумляться вам. Вот преимущество, в котором я завидую ему в некотором роде. Но, государыня, если бы я не имел средства сам засвидетельствовать вашему императорскому величеству свою бесконечную и искреннюю преданность, то мой брат был верным толкователем того. Он возвратился сюда, государыня, осыпанный вашими милостями, восхищенный более счастьем, что был близким к вам, чем всеми удивительными предметами, которые видел. Его разговор мысленно переносит меня в Россию; он беседует с нами о великих делах, совершенных вашим императорским величеством в этой обширной империи, о материнских заботах о ваших народах, о ваших превеликих учреждениях, о бесконечных попечениях, принимаемых вами для усовершенствования нравов и познании грядущего поколения, о вашем законодательстве, словом, о всем изображающем свойства монарха, после чего он с удовольствием входит в подробности вашей частной жизни.

Он уверяет, что ни одно частное лицо, наиболее обходительное, не может внести более свободы, больше веселости и приятности в обыкновенное знакомство, чем великая императрица, когда она благоволит оставлять трон на несколько минут и отдыхать от трудов правления в обществе некоторых из своих подданных, словом, государыня, мне не приличествует повторять всех этих разговоров, которые мы слушаем с жадностью и которые в России суть вещи известные всем, но, государыня, рассказы, к которым я должен быть наиболее чувствителен, были те, где они уверяли меня в памяти обо мне вашего императорского величества и удостоверениях вашей дружбы, доказательства которой вы благоволили возобновить мне[150].

Прошу ваше императорское величество сохранить ко мне эти чувства, составляющие счастье моей жизни, и быть убежденной, что никогда ничто не повредит во мне высокому уважению и искренней преданности, с каковою пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат, друг и союзник Фридрих.

№ 72

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 19 февраля 1771 года

Государыня, сестра моя,

спешу отвечать на новые доказательства дружбы и доверия, данные мне вашим императорским величеством в столь откровенном изъяснении об условиях мира, сообщенных мне вами, и о причинах, побуждающих вас настаивать на том. Вашему императорскому величеству нетрудно будет уверить меня во всем, что может быть выгодным вашим интересам. Прошу вас быть убежденной, что затруднения произойдут не с моей стороны и что представления, сделанные вам мною, исходят единственно из побуждений к верности, какого требует от меня свойство верного союзника. Это обязывает меня, государыня, говорить вам со своей стороны с чистосердечием и искренностью[151].

Я восхищен решением, принятым вашим императорским величеством, изъясниться со двором венским через своего министра и сообщением, сделанным мне вами о приказаниях, полученных им. Донесения, которые вы получите о том, докажут вам, что я говорил с вами со всею истиною и что даже щадил выражения, дабы не повредить делам. Итак, я прошу ваше императорское величество не смотреть на эти переговоры как на безделицу. Я имею причину почитать их делом крайней важности, и которое, если бы было нарушено, могло бы легко навлечь войну гораздо более опасную и трудную, чем война с турками.

Я основываю это опасение не на простых догадках; я имею некоторые сведения, что двор венский собирает две армии в Венгрии и что изготовляют все необходимое к походу императора. Я счел должным не оставить неизвестными эти подробности вашему императорскому величеству. Вы увидите из того, что положение дел опасно, что горючие вещества все приготовлены и что одна искра может причинить пожар более значительный, чем настоящие.

Я говорю все это, однако, не для того, чтобы воспротивиться настояниям вашего императорского величества. Я охотно уступаю, когда дело идет о том, чтобы снисходить вашим желаниям, и уже поручил моему министру в Константинополе дать знать Порте ваши мнения об освобождении г-на Обрезкова и изъясниться о ваших мирных намерениях, равно и о созвании конгресса на таких условиях, как вы желали того. Я постараюсь сообщить вам ответ, который получу, но не думаю, чтобы мои добрые услуги одни могли бы склонить турок, пока формально не будет принято посредничество двора венского.

Ваше императорское величество может рассчитывать пока на условия мира, который вы доверили мне. Если я забыл изъясниться на счет условий, относящихся до амнистии греков, то это случилось потому, что я думал, что столь справедливое требование не может встретить ни малейшего затруднения.

Мне остается, впрочем, только желать, чтобы мир мог совершиться к пользе вашего императорского величества[152]. Ваша слава может только еще умножиться чрез доказательства умеренности, какие вы дадите в этих переговорах.

Впрочем, я возношу мольбы, чтобы все окончилось согласно вашим желаниям, уверяя вас в искренней и неизменной дружбе, с каковою пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат, друг и союзник [подписано] Фридрих.

№ 73

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

14 августа 1771 года

Государыня, сестра моя,

счастливое известие о выздоровлении великого князя побуждает меня искренно поздравить вас с тем, ваше императорское величество. Желаю, чтобы ваше императорское величество не имели никогда беспокойств об этом достойном любви великом князе и чтобы его здоровье равнялось, государыня, величию успехов ваших войск. Это было бы новым случаем поздравить ваше императорское величество с победою под Перекопом и занятием этих опасных линий.

Но понимаю, что для того, чтобы не докучать вашему императорскому величеству поздравлениями, дань которых редко получается другими государями, должно ждать, чтобы победы накопились дюжинами, дабы не утруждать вас слишком часто повторением того же самого.

Все мои желания присоединяются к тому, чтобы ваше императорское величество могли долго в мире наслаждаться плодами стольких торжеств, уверяя вас в то же время в высоком уважении и всех чувствах, с коими пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 74

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 21 августа (2 сентября) 1771 года

Государь, брат мой,

ничто не могло быть более удовлетворительно для меня, как видеть непрерывные доказательства дружбы, какие ваше величество находит удовольствие давать мне. Я считаю в этом числе ваше письмо, от 14 августа, по поводу выздоровления моего сына, которого здоровье укрепляется со дня на день, согласно желаниям вашего величества. Искренне благодарю вас за участие, какое вы принимаете в том, и за пожелания, какие вы объявляете как по этому случаю, так и относительно успехов моих войск в Крыму. Эта война доказала ложность пословицы, гласящей, что право находится на стороне сильных оружием.

Признаюсь также, никто не предвидел с начала этой войны того, что произошло. Успехи ее не могли внушить мне гордости о том, ни препятствовать мне постоянно желать восстановления выгодного мира. Однако мир – этот небожитель, медленно снисходит, а завеса зацепилась вследствие прозорливости двора венского, который имеет в продолжение стольких сотен лет бесконечные обязательства к высокой Порте. Чтобы из того ни случилось, прошу ваше величество быть уверенным, что нет ничего постояннее чувств, какие питаю к вашей особе, пребывая с искреннейшей дружбой и высоким уважением, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, верная подруга и союзница Екатерина.

№ 75

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

30 сентября 1771 года

Государыня, сестра моя,

все узы, соединяющие меня с вашим императорским величеством, драгоценны мне; вот новые, образовавшиеся под самыми счастливыми предзнаменованиями и которые приуготовят пути к достохвальному миру.

Опера вашего императорского величества будет отныне выполнена без остановки, у меня нет тщетной славы, государыня, присвоить себе малейшую частицу фимиама, курящегося на ваших алтарях. Но армия, которую вы столь мудро решили послать в Польшу[153], будет одним из славных доказательств, на который австрийская риторика не будет в состоянии ответить как только бормотаньем.

Не знаю, государыня, позволено ли, не докучая вам, поздравить ваше императорское величество с новым морским сражением, выигранным вашим флотом близ Лепанто над турками?

Мы получили здесь все подробности оного, но успехи становятся столь обыкновенными русским армиям с тех пор, как ваше величество управляет этой империей, что я удерживаю часто свой восторг и чувствительность к столь великим событиям из боязни утомить ваше императорское величество рукоплесканиями одного лица, вас, привыкшую принимать оные от всей Европы, даже от своих завистников. Да увидите вы, государыня, свои великие намерения так благополучно оконченными и утвержденными, как я желаю того, да наслаждаетесь вы долгие года множеством лавров, собранных вами на вашу главу великими учреждениями, основанными вашею рукою, материнскими заботами о ваших народах и всеми видами славы, которые составит из истории вашего царствования предмет изумления потомства.

Таковы суть желания наивернейшего из ваших союзников и почитателей. Пребываю с чувствами высокого уважения, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

верный брат и союзник Фридрих.

№ 76

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

25 ноября (6 декабря) 1771 года

Государь, брат мой,

в ответ на письмо вашего величества, от 30 сентября, исполненное самых лестных доказательств вашей дружбы, я могу лишь выразить вам мою живейшую признательность и весьма искренние благодарения. Я прибавлю здесь лишь те чувства, которые по своему свойству не могут быть истолкованы нашими министрами.

Моя преданность системе, искренности моего союза с вашим величеством так же справедлива, как непременна и моя дружба к вашей особе. Я чувствую видимую радость каждый раз, как имею случай сделать тем интересы более важными, благоприятными и выгодными нашим обоим государствам.

С этими-то чувствами я приказала вручить сегодня графу Сольмсу ответы и необходимые пояснения к переговорам, существующим ныне между нами, будучи убеждена в правоте дела, я с удовольствием смотрю на это дело как уже на устроенное. Ваше величество должны быть убеждены, что только совершенная необходимость, вследствие основных интересов моей империи, помешала мне отвечать на желания вашего величества.

Времени и событиям надлежит вознаградить меня за то, поставив меня в состояние доказать вашему величеству, что я пребываю столько же искренне, сколько чистосердечно и с высоким уважением, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

1772 год

17 февраля 1772 года был осуществлен Первый раздел Речи Посполитой: к России отошли Южная Лифляндия с Динабургом, Восточная Белоруссия с Полоцком, Витебском и Могилевом и восточная часть Черной Руси (правобережье Западной Двины и левобережье Березины); к Пруссии – Западная Пруссия (Польское Поморье) без Гданьска и Торуня и небольшая часть Куявии и Великой Польши (округ р. Нетцы); к Австрии – большая часть Червонной Руси со Львовом и Галичем и южная часть Малой Польши (Западная Украина). Раздел был одобрен польским сеймом в 1773 году. Императрица Екатерина II, по-видимому, была не совсем довольна этим разделом. Пруссия и Австрия, воспользовавшись обстоятельствами, получили польские провинции без всяких усилий и затрат, что совсем не входило в планы Екатерины. Притом Австрия получила коренную русскую область, что не могло не огорчать тех русских людей, которые понимали печальный смысл этой утраты.

С 1772 года императрица начала пересматривать свое отношение к союзу с Фридрихом II, который зачастую не только не помогал, но и противодействовал интересам России, «который заботился только о собственных интересах, пользовался русскими победами, русскою кровью для выгодного округления своего государства».

№ 77

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

4 января 1772 года

Государыня, сестра моя,

ваше императорское величество знаете, что важные дела требуют размышления, итак, вы будете удивлены менее, чем кто другой, что мой ответ замедлил некоторое время, но льщу себя надеждою, что вы будете довольны оным. Невозможно не встретить некоторых затруднений, когда приходится соединять различные интересы.

Кризис, в котором находится Европа, тяжел; нужно было все исследовать, строго взвесить и рассчитать, это потребовало некоторого времени, чем браться за все, должно лучше все сообразить и достичь чего-нибудь основательного, нежели, поторопись слишком, обделать дело лишь в грубом виде.

Вопрос касается, государыня, договора[154], важного в настоящем положении обстоятельств, и мое главное правило заключается в том, чтобы брать на себя лишь столько обязательств, сколько я почитаю себя в состоянии выполнить, действовать иначе – значить обманывать самого себя и своих союзников в то же время.

Я думаю, что ваше императорское величество одобрит мой образ мыслей по этому предмету и что вы решите, так же как и я, что нельзя было вложить достаточно честности и искренности в узы, долженствующие соединять народы. Все, что дает место двусмысленному значению или сомнительному толкованию, должно быть исключено из того, и кажется, что иногда не имеют достаточно ясных выражений, чтобы изъясниться, ибо обязательство, раз уже принятое, должно быть поддерживаемо со всею прямотой и твердостью, составляющею истинную славу государей.

Прошу извинения у вашего императорского величества, если вхожу с вами в подробности, известные вам более, чем мне.

Вы, государыня, милостиво припишете это причинам, которые естественно привели меня к этому предмету, и льщу себя надеждою, что ваше императорское величество увидит по моему ответу, какое участие я принимаю в вашей славе, в благоденствии вашей монархии, и что я пребываю с чувствами почитания и высочайшего уважения, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 78

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

8 февраля 1772 года

Государь, брат мой,

после подписания обязательств, налагающих последнюю печать на искреннюю дружбу и тесную связь интересов наших двух монархий, я не могу дозволить возвратиться курьеру, которому поручено свезти эти акты вашему величеству, не засвидетельствовав вам всего удовольствия, какое доставляет мне успех столь важных переговоров.

Европа увидит, как две державы, так тесно связанные, могут с доверием подвигаться вперед в мерах, предписываемых им предусмотрительностью и пользою их государств, и что если благоразумие управляло ими, то чистосердечие и твердость готовы поддерживать их.

Тщетно будут искать такого союза, прочность которого равнялась бы союзу, благополучно существующему между вашим величеством и мною, так что, несмотря на важность и разнообразие событий, ни союзы между нашими государствами не подвергались ни малейшему изменению, ни личные чувства между вашим величеством и мною, смею сказать с доверием, опыт уполномочивает меня на то, никогда не различались. Все способствовало к тому, чтобы укрепить одни и утвердить другие, и наконец довело их до степени совершенства, в которой я радуюсь видеть их ныне.

Сказав все это вашему величеству, я думаю, что не имею нужды просить вас быть убежденным в совершенной тождественности моих чувств и мнений с чувствами вашего величества, выраженными в вашем письме от 4 января этого года.

Ваше величество уведомлены о перемене, происшедшей в политике, в изъяснениях двора венского, относительно правого дела. Я справедливо приписываю эту перемену твердости и правосудию, с какими ваше величество поддерживали мои интересы. Вы показали, что ничто не отвлекало вас от вашего союзника. Я с удовольствием привожу себе на память все черты, характеризующие мне обязательства, которые я чувствую иметь к вашему величеству. Я горячо желаю, чтобы из этой перемены в мыслях двора венского могло произойти то действие, которое я всегда имела в сердце и в намерении и состоящее в том, чтобы ввести в систему союза между тремя державами, что становится вероятным ныне, такие соображения, которые могли бы навсегда поглотить всякое воспоминание и какие бы ни было политические виды этого двора на Силезию.

Таковы суть мои желания, ибо мои чувства содержат в себе все, что клонится к большему обеспечению благоденствия и выгоды прусской монархии, и к этим намерениям, к этим государственным интересам присоединяются ненарушимая дружба и совершеннейшее уважение, с каковым не престану пребывать, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, союзница и друг Екатерина.

№ 79

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

2 марта 1772 года

Государыня, сестра моя,

я был сугубо обрадован, получив письмо вашего императорского величества и подписанный договор. Я смотрю, государыня, на все, могущее скрепить союз двух государств, как на самое выгодное для политической системы моего народа, и нахожу себя счастливым, что способствовал поставить дела в то положение, в котором они находятся ныне.

Мое самолюбие побуждает меня хвалиться, что имею подобную союзницу, какова нынешняя императрица русская, которой мудрые меры удерживают непостоянство победы и фортуны. Это вы, государыня, сумевшая преклонить надменность двора венского; новые подкрепления, назначаемые вашим императорским величеством в Польшу, представили мне столь сильные доказательства, что двор венский[155]увидел себя вынужденным потушить бессильную зависть, которую внушали ему быстрые успехи русского оружия.

Словом, этот двор принесет публичное покаяние и будет ходатайствовать, государыня, у подножия вашего престола о снисхождении к прошлому и сопричастии в выгодах, уже давно предложенных ему вашим императорским величеством и которыми он пренебрегает тогда.

Я сильно убеждаю этот двор чистосердечно согласиться на ускорение мира с Портою, и он дал мне обещание по этому предмету, которое я почитаю искренним, ибо после решения, принятого им, его собственный интерес побуждает его к тому. Словом, ничто не препятствует теперь вашему императорскому величеству с величайшею славою окончить эту войну с оттоманскою империею и успокоить Польшу согласно вашим желаниям, потому что двор венский не воздержится сам по себе содействовать намерениям вашего императорского величества.

Я почитаю себя польщенным, если в течении этой войны и этих переговоров мог дать вашему величеству доказательства своей преданности и ненарушимой верности в соблюдении обязательств договоров. Ваше императорское величество можете быть убеждены, что найдете меня во всех случаях тем же по отношению к вашей особе и к интересам монархии, которою вы управляете с толикою славою.

Я слишком счастлив, государыня, если могу убедить вас в почитании, высоком уважении и всех чувствах, с коими величаюсь пребывать, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и союзник Фридрих.

№ 80

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 15 марта 1772 года

Государь, брат мой,

ничто не могло быть мне более лестным, как слышать из уст союзника, подобного вашему величеству, мнения о моих делах, выраженные вами столь обязательным образом в вашем письме, от 2‑го числа этого месяца.

Я не могла бы позволить уехать отсюда курьеру графа Сольмса, вашего министра, которому поручены последовавшие ратификации нашего договора, не объявив о той благодарности вашему величеству и не засвидетельствовав вам, как я рада сама, видя оконченным дело, которым водворяется новый интерес, столь существенный для постоянного продолжения союза нашей монархии[156].

Наши обоюдные подданные будут вечно иметь к вам о том существенные одолжения. Мне приятно видеть, что двор венский образумился, и я держусь моего мнения, что ваше величество существенно способствовали тому. Я желаю блага этому двору вследствие той перемены и вполне убеждена, что, движимые теми же чувствами человеколюбия и любви к спокойствию Европы, ваше величество почтет себя расположенным приложить с своей стороны все надлежащие облегчения успеху переговоров, которые откроются между нами троими. Имею честь быть с чувствами высокого уважения, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, верная союзница и друг Екатерина.

№ 81

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

17 мая 1772 года

Государыня, сестра моя,

ряд великих событий, ознаменовавших царствование вашего императорского величества, возбудит какой-то восторг к величию вашей славы, которые почувствовали в себе как художники, так равно и писатели.

Неудивительно, что в этой стране, где столько искренних почитателей вашего императорского величества, даже фабриканты фарфоровых изделий пожелали изъявить свое усердие. Они сообщили мне свое намерение, какие я ни делал им увещания, я не мог отсоветовать им то.

Я сильно уверял, что мрамор и бронза не довольно прочны, чтобы передать потомству великие дела, которыми поражено воображение и которые считаются обыкновенными с тех пор, как ваше величество управляет Россией. Я сказал этим художникам, что столь хрупкое вещество, каков фарфор, недостойно представить дела, которые составят изумление всех веков.

Они отвечали мне, что великие деяния говорят сами за себя, что мраморные и бронзовые статуи Цезаря погибли, как будто они были из фарфора, но что великое имя Цезаря будет жить даже до конца веков, что таким образом я не должен препятствовать им предаться их восторгу, их желанию, которое они не могли подавить. Что все века не представляли таких великих событий, как наш век, и что в подобных случаях им должно предоставить свободу воспользоваться тем ради чести прославления их искусства и для того, чтобы не было сказано, что в то время, когда люди таланта величались, прославляя героиню Севера, они были одни, не посвятившие ей своих талантов.

Словом, государыня, по убеждению ли то или по слабости, но я не мог противиться долее их усердию, и хотя я не думаю, чтобы их работа была достойна вашего императорского величества, но осмеливаюсь предложить вам ее такою, какова она есть. Ваша снисходительность, государыня, извинит их смелость в пользу их усердия, и ваше императорское величество не посетует на меня, что я пользуюсь этим случаем, чтобы заставить вас вспомнить о самом верном из ваших союзников, пребываю с высоким уважением, государыня, сестра моя,

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 82

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Петергоф, 4 августа 1772 года

Государь, брат мой,

ничто не могло быть более лестно для меня, как письмо вашего величества, от 17 мая, ни что-либо прекраснее и в лучшем вкусе, как великолепный фарфоровый сервиз, который вашему величеству угодно было присоединить к этому письму. Каждый отдельный предмет его напоминает мне дружбу вашего величества и ваше внимание и желание засвидетельствовать мне оную.

Именно эта дружба и составляет справедливо одно из самых счастливых и самых главных событий моего царствования. Многие же другие я приписываю лишь случаю, благоприятствуемому счастьем.

Ваше величество позволит, чтобы в этом случае, как и во всех других, я могла изъявить вам о том свою живейшую и неизменную благодарность и снова уверить вас, что вы не имеете более верного союзника, чем та, которая пребывает с высочайшим уважением, почтением и самою истинною дружбою, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

1773 год

В этом году наиболее ярко проявила себя «брачная политика» Пруссии и России. Фридрих II мастерски владел ею, рассматривая родственные связи как инструмент политического влияния. В далеком 1745 году король Пруссии содействовал заключению брака между дочерью цербстского князя принцессой Софией – будущей императрицей Екатериной II – и великим князем Петром Федоровичем – будущим Петром III.

В 1773 году Фридрих II активно участвовал в выборе будущей супруги для сына Екатерины Павла Петровича (будущего Павла I). Прусский монарх встречался с бароном Ассебургом, которого Екатерина отправила в Европу на поиск невесты для великого князя, и через него убедил императрицу выбрать одну из дочерей ландграфа Дармштадского. Так Фридрих II через племянника оказывался в дальнем родстве с домом Романовых, а значит, как он считал, мог в какой-то степени влиять на российскую политику.

Екатерина пригласила ландграфиню Генриетту Каролину Дармштадскую прибыть в Петербург вместе со своими тремя дочерьми, чтобы Павел Петрович сам выбрал понравившуюся ему в качестве невесты. Выбор будущего императора пал на Вильгельмину. 15 августа 1773 года состоялось ее миропомазание, при переходе в православие она получила имя Натальи Алексеевны. На следующий день Вильгельмина и Павел были торжественно обручены, а их свадьбу пышно отпраздновали 29 сентября 1773 года в церкви Рождества Пресвятой Богородицы.

Когда в 1776 году Наталья Алексеевна умрет при родах, Фридрих вновь найдет невесту для Павла. Второй женой будущего императора станет София Доротея Вюртембергская.

№ 83

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

23 мая 1773 года

Государыня, сестра моя,

мне было бы невозможно видеть отъезжающею отсюда в Петербург мою старинную и добрую подругу, ландграфиню дармштадтскую[157], чтобы не напомнить вашему императорскому величеству о самом верном из ваших союзников и не поручить вашему покровительству ландграфиню, которая, конечно, может обойтись без всякой посторонней рекомендации и которая приносит с собою свою рекомендацию.

Чувства почитания, какие она имеет к вашему императорскому величеству, ее желание повергнуться к вашим стопам заставили бы меня уважать ее по этому одному качеству. Она ожидает только прибытия корабля, который должен перевезти ее для наслаждения зрелищем, достойным внимания всех тех, кто умеет ценить великие таланты и качества высшего достоинства.

Многие другие предприняли бы, как и она, подобное путешествие, если бы странное сцепление обстоятельств, в котором они находятся, не препятствовало им в том: то будет отныне на отдаленном севере, где стараниями вашего императорского величества должно будет искать отныне познания и истинного образования, вещь тем более удивительная, что в начале этого столетия эта пространная часть материка пребывала еще в невежестве. Она обязана своею образованностью только нескольким высшим гениям, управлявшим этою монархией. Без сомнения, правление оказывает во всем свое влияние на подчиненный ему народ.

Есть народы в Европе, которые пользовались недавно наивеличайшим уважением, но слава которых меркнет и, кажется, готова угаснуть, а те, которые были почти неизвестными в XIV столетии, как, например, Россия, поспешными шагами догоняют цивилизованные народы, от которых так долго отставали. Даже иноземцам позволено, государыня, рукоплескать и благословлять тех, кто благодетельствует роду человеческому и делает столько добра своим подданным, как воспитанием их, так и мудрыми законами и учреждениями, которыми они увековечат себя.

Вот, государыня, размышления, составленные вместе мною и ландграфинею по поводу ее путешествия, более нечего прибавлять вашему императорскому величеству, как только искренние мольбы о вашем для нас сохранении, ибо, что касается славы, то трудно было бы прибавить ее к тем обильным жатвам, какие вы уже собрали.

С чувствами искреннейшей благодарности и высочайшего уважения пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 84

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

18 июня 1773 года

Государь, брат мой,

я получила из рук ландграфини дармштадтской письмо, которое вашему величеству угодно было написать мне, от 23 мая. Эта принцесса[158]вполне заслуживает быть другом великого государя. Мне лестно, что она станет и моим. Я нашла ее точно такою, какою ваше величество описали мне ее. Она и дети ее предназначены к тому, чтобы скрепить узы, уже соединяющие наши государства.

Мой сын решился предложить свою руку принцессе Вильгельмине. Я одобрила его выбор, и у меня нет ничего более спешного, как украсить этим известием мой ответ к вашему величеству. Вы увидите из того, что беспокойства ландграфини весьма скоро исчезли, и надеюсь, что она не будет сожалеть о той доверенности, какую выказала мне, прибыв к моему двору.

Ничто не могло бы быть более лестным, как рассуждения, которые ваше величество позволяет себе высказать относительно России. Я узнаю их источник. Они исходят из вашей личной ко мне дружбы, я хотела бы словесно благодарить вас за то. Это корыстное желание с моей стороны. Я научилась бы у вашего величества и воспользовалась бы всеми уроками, какие вы постоянно даете людям.

Пребываю с высочайшим уважением и искреннейшею дружбою, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 85

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

3 августа, 1773 года

Государыня, сестра моя,

я колебался отвечать на письмо, полное милостей, какое ваше императорское величество соизволили написать мне, из опасения беспокоить вас и отнять у вас драгоценные минуты, назначенные для важных занятий.

Когда граф Иван Чернышев[159]прибыл сюда, я представил ему свои сомнения, и он успокоил меня, сказав, что ваше императорское величество имеет время для всего и что, таким образом, я могу смело писать вам. Я исполняю то, составляя тысячу желаний, чтобы выбор вашей невестки, только что сделанный вашим императорским величеством, был столько же выгодным, сколько счастливым для вас, для великого князя и для России. Нет ничего более лестного, государыня, как то, что вы милостиво высказали мне по этому поводу. Я смотрю с величайшим удовольствием на узы родства, образующиеся между этими двумя домами.

При той преданности, с какою я относился во всякое время к вашему императорскому величеству, ничто не могло быть для меня приятнее, как видеть, что эти узы родства утвердят потомство в моих чувствах к России, к вашей августейшей особе и к вашему семейству. Я не смею, впрочем, отвечать на все обязательные выражения, какими ваше императорское величество изъясняетесь о моей личности; ваша чрезмерная снисходительность служит побуждением к тому.

Мне, государыня, надлежало бы учиться у вас, если бы я имел счастье вблизи изумляться вам. Но ваши великие дела, государыня, послужат навсегда уроком и поучением тем государям, которые будут иметь довольно твердости, чтобы дерзнуть подражать вашему императорскому величеству. Я уважаю, государыня, вашу скромность, столь редкую в столь высоком положении, еще более редкую после стольких великих дел. Я удерживаюсь высказать вашему императорскому величеству то, что я и все те, кто не завидует вашей славе, расточают беспрестанно. Ограничиваюсь желаниями о вашем сохранении, столь драгоценном для обширной империи, которою вы управляете, равно как и для ваших верных союзников, уверяя вас в высоком уважении, с коим навсегда пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 86

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 30 сентября 1773 года

Государь, брат мой,

чтобы засвидетельствовать свою радость о союзе, соединяющем моего сына с наследным принцем, племянником вашего величества, я пожаловала наследную принцессу, мою кузину, дамою большого креста ордена Св. Екатерины. Я сделала это с уверенностью, что этот поступок понравится вашему величеству, ибо он основан на стольких побуждениях, которые все относятся к личной дружбе, соединяющей нас. Прошу ваше величество принять с благоволением, чтобы ее королевское высочество носила знаки этого ордена, и быть убежденными в совершенной дружбе, с каковой пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

[подписано не рукою императрицы]

добрая сестра и подруга Екатерина.

№ 87

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

30 сентября 1773 года

Государь, брат мой,

бракосочетание его императорского высочества великого князя с великой княгиней, урожденной принцессой Гессен-Дармштадтской, было отпраздновано 29‑го числа сего месяца[160]. Столь тесный союз, недавно образовавшийся между моим сыном и моим двоюродным братом, наследным принцем, племянником вашего величества, был заключен для того, чтобы присоединиться к искреннему и верному союзу, так давно существующему между мною и вашими величеством.

Мы находим там справедливую надежду увековечить узами родства в преемниках наших монархий доверие и взаимную дружбу, отличающую наше царствование. Чтобы изъявить особенным образом свою радость о счастливом, обоюдном согласии по случаю этого события, я желала объявить его вашему величеству нарочным уведомлением.

Князь Долгоруков, состоящий полковником в моих войсках, которого я посылаю к вам во исполнение сего, имеет приказами выразить вам все удовольствие, какое я чувствую от нового союза, установившегося между нами.

Прошу ваше величество допустить князя к себе и верить удостоверениям, которые препоручены ему возобновить вам в высоком уважении и совершенной дружбе, с коими пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

[подписано не рукою императрицы]

добрая сестра и подруга Екатерина.

№ 88

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 13 октября 1773 года

Государь, брат мой,

в минуту отъезда ландграфини[161]я чувствую сильнее, чем когда-либо, сколько привязанности и дружбы внушают отменные качества этой принцессы. Я не могла бы доверить мои сетования более надежному и более испытанному другу, чем ваше величество. Ландграфиня была свидетельницею в течение четырех месяцев моих чувств к вашему величеству. Полагаюсь на искренность и чистосердечие ее характера в свидетельстве, какое она принесет о том вашему величеству.

Я надеюсь и льщу себя надеждою, что эта принцесса будет способствовать столько же на словах, сколько и узами, которыми она сроднилась с нами, к большему и большему скреплению дружбы и союза, благополучно существующего между нами.

Пребываю с высочайшим уважением и почтением наилучше основанными, ибо эти чувства имеют началом великие качества вашего величества, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, верная подруга и союзница Екатерина.

№ 89

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

5 ноября 1773 года

Государыня, сестра моя,

мне слишком известно драгоценное употребление, какое ваше императорское величество делает из своего времени, чтобы некстати беспокоить вас своими письмами. Но настоящий случай бракосочетания великого князя есть один из тех случаев, в которых полнота сердца уничтожает все преграды, препятствующие излиянию его.

Возношу искрение мольбы, чтобы эти столь счастливые узы преисполнили ваше императорское величество, ваше семейство и обширную империю, которою вы управляете, всеми благословениями и благополучиями, какие могут собраться на смертных; чтобы вы праздновали свадьбы своих внуков и правнуков и чтобы вы видели умножающимся и возрастающим свое августейшее семейство в достойном удивления воспитании и примерах, какие вы будете давать им.

Ваше императорское величество должны надеяться, что ваш самый верный союзник думает именно таким образом, и с искренним сердцем разделяете благополучия и невзгоды, какие могут постигнуть Россию. Это суть чувства, которые ваше императорское величество должны вообще внушать всем тем, кто имеет счастье знать вас. Они никогда не изгладятся из моих мыслей, и доколе я существую, для меня будет удовольствие, государыня, доказывать вам во всех случаях высокое уважение и почитание, с коими пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 90

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

19 ноября 1773 года

Государь, брат мой,

мне надлежит принести тысячу благодарностей вашему величеству за письмо, которое вам угодно было написать мне по поводу бракосочетания моего сына. Участие, какое ваше величество свидетельствует мне принимать в том, увеличивает мое удовольствие.

Если, согласно желанию вашего величества, я достигну до празднования браков моих внуков и правнуков, то это случится только тогда, когда я внушу им высочайшее благоговение к добродетелям вашего величества и искреннейшую дружбу к их самым близким родственникам, к племянникам и сыновьям племянника моего самого дорогого и верного союзника.

Желаю от всего сердца, чтобы ваше величество имели удовольствие быть крестным отцом пятого внука принца, которым разрешилась от бремени наследная принцесса прусская. Происшествие, которому я искренно радуюсь с вашим величеством, потому что ничто не могло бы случиться с вами, чтобы я не сочувственно принимала участие в том.

Надеюсь, что ваше величество убеждены в этих чувствах, равно как и в моем совершенном желании свидетельствовать вам во всех случаях необъятность моей дружбы, цену которой я придаю нашему союзу, пребывая с высочайшим уважением, почтением и отменною дружбою, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 91

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Берлин, 22 ноября 1773 года

Государыня, сестра моя,

дружба, засвидетельствованная вашим императорским величеством моей племяннице, принцессе прусской, пожалованием ей ордена Св. Екатерины, могла лишь причинить мне премного удовольствия.

Это лестный залог ваших чувств к этой принцессе, равно доказывающий как преимущество, какое она имеет так близко принадлежать вам отныне, так и тесный союз, соединявший меня самого с вашим императорским величеством. В этих чувствах я нахожу удовольствие смотреть на все, что исходит от вас.

Прошу вас быть убежденной в том и с благоволением принять при этом случае удостоверения совершенной дружбы, с каковою пребываю (собственноручно) государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

верный и добрый брат и союзник Фридрих.

№ 92

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

22 ноября 1773 года

Государыня, сестра моя,

ваше императорское величество дали мне новое, весьма приятное доказательство вашей дружбы, сообщив мне нарочным уведомлением о бракосочетании, заключенном его императорским высочеством великим князем с великою княгинею, урожденною принцессою гессен-дармштадтскою.

С бесконечным удовольствием увидел я образование уз, способных увековечить тесный союз, столько лет существующий между нами, и заставит перейти к нашим преемникам, чувства, соединяющие меня с вашим императорским величеством. Льщу себя надеждою, что вы убедитесь в живом и искреннем участии, какое я принимаю в этом счастливом происшествии и которое именно таково, какого вы можете ожидать от наивернейшего друга и союзника вашего. Удостоверения дружбы вашего императорского величества, возобновленные мне полковником князем Долгоруковым, могли только увеличить в моих глазах цену поручения, которое вы соизволили возложить на него.

Одна из забот, наиболее близких к моему сердцу, будет та, чтобы отвечать на то с совершеннейшею взаимностью и убедить ваше императорское величество в высоком уважении и непременной дружбе, с коими пребываю (собственноручно) государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

верный и добрый брат и союзник Фридрих.

№ 93

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

6 декабря 1773 года

Государыня, сестра моя,

не знаю, с чего начать благодарить ваше императорское величество: за обязательные ли удостоверения в продолжении вашей дружбы, которые вы соизволили препоручить ландграфине, за письмо ли, милостиво написанное мне, или за план Царского Села, который ваше императорское величество благоволили прислать мне. Ваше императорское величество можете быть непременно убеждены, что никогда не будете иметь союзника ни более верного, ни более преданного вашей августейшей особе, вашему семейству и вашей империи, чем я, следовательно, вы можете представить себе удовольствие, какое я почувствовал, увидя ландграфиню с возложенными на нее ко мне поручениями, столь приятными, какими я мог желать их. Все наши разговоры шли о России, я воздерживаюсь привести их вашему императорскому величеству из опасения, чтобы вы не обвинили меня в излишнем пристрастии к вам. Так как ландграфиня и я одинаково думаем о законодательнице и героине севера, мы оба и предались вполне тому, что внушало нам чувство[162].

Ландграфиня благосклонно объяснила мне план Царского Села, и мне было приятно видеть место, которым любуется ваше императорское величество и которое вы сделаете прелестным теми украшениями, какие предполагаете прибавить туда.

Ландграфиня прибыла сюда с воспалительным состоянием в груди и лихорадкою. Ее болезнь окончилась благополучно, и ваше императорское величество может рассчитывать, что имеет в этой принцессе особу, преданную вам на всю жизнь и которая сожалеет, что семейные причины принудили ее оставить пребывание при вашем дворе ранее, чем она желала того.

Возношу бесчисленные мольбы, государыня, о благоденствии вашей драгоценной особы, об умножении императорской фамилии, об успехах вашего оружия и о всем, что может споспешествовать достохвальному миру, которого по справедливости заслужили почти непрерывные успехи русской армии, пребывая с высочайшим уважением, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

Копия с собственноручной записки ее императорского величества к графу Н. И. Панину, приложенной к грамоте короля прусского из Берлина, от 6 декабря 1773 года

Граф Гёрц, кроме церемониального письма, вручил мне еще письмо, которое я присоединяю с моим ответом к этой записке, вы передадите его ему, если вам угодно. Мое письмо подразумевается.

№ 94

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Берлин, 7 декабря 1773 года

Государыня, сестра моя,

я уже имел удовольствие выразить вашему императорскому величеству радость, какую причинило мне празднование бракосочетания их императорских высочеств великого князя и великой княгини. Но живое участие, принимаемое мною в этом союзе, удовольствие, с каким я смотрю на скрепленные через то на века узы союза и тесной дружбы, существующие между нашими монархиями, не позволяют мне ограничиться этими первыми засвидетельствованиями удовольствия, которое я чувствую от того.

Я хотел выказать более особенным образом чувства, внушаемые мне этим счастливым событием, и приказал во исполнение сего полковнику графу Гёрцу отправиться к вашему императорскому величеству, чтобы представить вам их от меня.

Прошу вас соизволить допустить его до аудиенции и совершенно верить тому, что он будет иметь честь говорить вам от моего имени; в особенности же удостоверениям, которые препоручено ему возобновить вам в бесконечном уважении и совершенной дружбе, с коими пребываю (собственноручно), государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

вернейший и добрый брат и союзник Фридрих.

1774 год

Контекст русско-прусских отношений 1774 года, как и последних лет, составляли вопросы раздела Польши и войны Российской империи с Оттоманской Портой. Фридрих II вел интенсивные переговоры с петербургским двором относительно закрепления земель и проведения пограничных линий в недавно присоединенных к Пруссии территориях Речи Посполитой. В завершающейся Русско-турецкой войне прусский король вновь небескорыстно попытался сыграть роль посредника.

Фридрих и его дипломаты пристально следили за развернувшимся в Российской империи Пугачевским восстанием, которое, как им казалось, способно существенно изменить сложившуюся международную обстановку. В переписке с графом Сольмсом за 1774 год прусский король не скрывает своей заинтересованности в скорейшем подавлении «казацкого бунта», опасаясь, что внутренней дестабилизацией в России воспользуются внешние игроки и попытаются пересмотреть результаты раздела Польши.

Все трудности и проблемы Фридрих связывал с происками Франции. Французы, как он считал, виновны в подстрекательстве восстания на Яике и в Казани. Эмиссары Франции распускают слухи при петербургском дворе, чтобы опорочить короля Пруссии в глазах Екатерины II и разрушить русско-прусский союз. Французская дипломатия вдохновляет остатки барских конфедератов на новый бунт и подначивает Османскую империю продолжать войну с Россией.

В складывающихся обстоятельствах оптимальным выходом и для Екатерины II, и для себя Фридрих видел окончание Русско-турецкой войны.

№ 95

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 4 января 1774 года

Государь, брат мой,

я получила из рук графа Гёрца письмо, которое ваше величество сделали мне честь написать 6 декабря, с тем удовольствием, какое доставляет мне все, доходящее до меня от вашего величества. Я нашла там повторенными чувства, к которым ваше величество соизволили приучить меня в течение стольких лет и которые произвели во мне то непременное доверие к союзу с вами, чему я старалась давать вашему величеству во всех случаях наименее сомнительные доказательства.

Я охотно и с радостью подтверждаю все, что ландграфиня говорила вашему величеству шесть недель тому назад, относительно искренности моей к вам дружбы. Эта достопочтенная принцесса сказала вашему величеству лишь то, что имела случай видеть каждодневно в течение четырех месяцев. Я могу со своей стороны засвидетельствовать вам, что она весьма искренне привязана к вашему величеству.

Я никогда не предполагала бы планы Царского Села достойными внимания вашего величества, если бы граф Сольмс не уверил меня, что вы желаете иметь их. Потому что они привлекли взоры вашего величества и заслужили ваше одобрение, то это место, к которому я пристрастилась, быть может по капризу, и которое я всегда полагала недостойным известности и претензии, приобрело от того новый блеск в моих глазах. Действительно, я начну считать его прелестным, ибо ваше величество сказали мне, что оно сделается таковым.

Простудное воспаление в груди у ландграфини[163], о котором ваше величество столь обязательно успокаивает меня, признаюсь, премного беспокоило меня; я узнала недавно, что она прибыла, однако, в Дармштадт в лучшем состоянии здоровья, чем я смела надеяться на то, после того как она опрокинулась ночью в дороге между Арольсепом и Гомбургом и после дождя, которому подверглась в течение трех часов кряду. Приношу тысячу благодарностей за желания, какие вы изъявляете мне, моему семейству, моему оружию и моей империи, за мир, которого вы желаете мне, и за участие, принимаемое вами в успехах моей армии. Прошу быть уверенным, что вы уже стяжали мою благодарность, что нет никакого благополучия, которого я не желала бы вашему величеству, и что я буду разделять с вами все события, которые могут касаться вас, величаясь навсегда именовать себя, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, искренний друг и верная союзница Екатерина.

№ 96

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 23 февраля 1774 года

Государыня, сестра моя,

только подагра, которую я чувствовал в обеих руках, могла помешать мне поблагодарить ваше императорское величество за удостоверение нашей дружбы, которую вы повторили мне через графа Гёрца и за которую я как нельзя более признателен. Я желал бы, чтобы ваше императорское величество везде находили такое же благодарное сердце, как мое, чего вы по справедливости заслуживаете.

Нужно надеяться, что неблагодарные получат наказание за свое вероломство и то, чего заслуживают их подлые заговоры. Один из великих врагов вашей империи, государыня, скончался. Трудно еще решить, послужит ли то ко благу мира или к продолжению войны, на которую решится его преемник. Впрочем, уверенный в справедливых мерах, какие ваше величество принимает с толикою мудростью, я имею столько доверия в том, что не отчаиваюсь, что участь Абдул-Гамида[164]не будет равняться с участью Мустафы и что несколько раньше или несколько позже будет заключен мир к совершенному удовлетворению вашего императорского величества.

Признаюсь вашему величеству, что я удивлен, с каким вниманием вы благоволили следить и почти ежедневно сопровождать мысленно путешествие ландграфини. Эти доказательства вашей благосклонности, государыня, и дружбы, какими вы благоволили почтить эту достойную уважения принцессу, делают вам столько же чести, как и самые блестящие подвиги ваших армий.

Ландграфиня чувствует все ваши милости, и я могу отвечать вашему императорскому величеству за ее совершенную преданность вашей особе, как за свою собственную. С таковыми чувствами и с величайшим уважением пребуду до конца дней моих, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

верный брат, друг и союзник Фридрих.

№ 97

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 3 марта 1774 года

Государь, брат мой,

я не вправе ограничиться с таким другом и союзником, каковы ваше величество, простыми и обычными формальностями. Ваше письмо от 23 февраля слишком достойно внимания, чтобы я могла воздержаться отвечать на него. Прежде всего меня беспокоит подагра, которую ваше величество почувствовали в обеих руках. Желаю от всего сердца, чтобы этот припадок прошел совершенно и никогда не возвращался. Это желание столь естественно дружбы, что я надеюсь, ваше величество примет его как следствие чувств, известных вам во мне, и которые граф Гёрц едва ли мог достаточно выразить вашему величеству.

Я вижу с величайшим удовольствием, что чувства вашего величества совершенно соответствуют моим и что нет случая, в котором ваше величество не пожелали действовать сообща со мною. Вы благоволили даже снизойти до упоминания об этой толпе разбойников, которая восстала против меня, гораздо более негодной и достойной презрения, чем опасной, и почему весьма вероятно, что заговоры, худо замышленные, худо веденные, которым правилами служат наглость и бесчеловечность, окончатся, как итальянские фарсы, наказанием. Если эта неприятная для меня шалость доставила удовольствие моим врагам, то я имею причину думать, что это ненадолго. Султан был бы не прав, скончавшись от радости по этому поводу.

Я надеюсь, что ваше величество в этом случае, как в стольких других, благоволите употребить снова свои добрые услуги, чтобы способствовать примирению, лишь только найдете удобное к тому время в Константинополе. Именно на вас, как на своего лучшего друга и союзника, возлагаю я свою главную надежду.

Весьма польщенная сверх того одобрением вашего величества по поводу моего поведения по отношению к ландграфине, к которой мои чувства совершенно сообразны с чувствами вашего величества.

Не престану пребывать с высочайшим уважением, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, подруга и союзница Екатерина.

№ 98

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

4 апреля 1774 года

Государыня, сестра моя,

после приятных известий, милостиво сообщенных мне вашим императорским величеством, о справедливой надежде потушить в скором времени бунт оренбургских казаков, я должен был бы без сомнения стараться иметь возможность объявить вам по крайней мере несколько приятных известий, но, государыня, письма, полученные нами из Дармштадта, ставят меня в печальную необходимость возвестить вам прискорбные известия.

Ландграфиня имела припадки одышки. Ее мать герцогиня Цвейбрикенская, находившаяся при ней, скончалась внезапно от апоплексии. Этот неожиданный удар, слишком жестокий для сердца, подобного сердцу ландграфини, произвел на нее такое сильное впечатление, что она пережила свою мать только четырьмя днями. Если бы она могла знать то, что происходит после ее смерти, то она имела бы утешение видеть общие о себе сожаления.

Что лично касается до меня, то я теряю в ней верную подругу, а ваше императорское величество – искреннюю почитательницу. Боюсь, чтобы эта потеря не была очень чувствительною для великой княгини, еще более потому, что была неожиданна.

Она будет иметь утешение только в благосклонности вашего императорская величества. Только в вас, государыня, она может снова найти мать, которой лишилась: это величайшее побуждение к утешению, какое она может найти. Что до меня, я усугубляю мои мольбы о сохранении вашего императорского величества и о всем, что может увековечить славу вашего царствования.

Двор венский согласился наконец со мною спросить нового султана, желает ли он еще наших добрых услуг или принял решение, противное решению своего предместника. Мы подождем его ответа и не сделаем шага, не осведомившись о желаниях вашего императорского величества. Что касается до меня лично, то я буду изыскивать и усердно пользоваться всеми случаями, в которых, государыня, буду в состоянии доказать вам действиями высокое уважение и почитание, с коим пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

верный брат и союзник Фридрих.

№ 99

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Царское Село, 26 мая 1774 года

Государь, брат мой,

столь искренний союз, столь испытанная дружба, какова та, которая соединяет меня с вашим величеством, отстранила всякую принужденность, даже всякую скрытность между нами, когда дело идет о том, чтобы изъясняться нам и понимать друг друга в наших взаимных интересах. Итак, я исключу оную из доверия, с каким буду говорить вам о состоянии наших дел с Польшею.

Вам хорошо известно, прежде чем я скажу вам то, что посольство графа Браницкого к моему двору не имеет другого предмета, как получить изменение в пределах, какое вы и двор венский намереваетесь дать своим приобретениям. То же самое побуждение привело двух других посланников республики ко двору вашего величества и ко двору имперско-королевскому. Ни я, ни ваше величество не могли бы найти дурным, что Польша жалуется.

Ее страдания оправдывают ее, и, хотя будучи в силах заставить ее молчать, мы с отвращением должны были бы употребить там силу и насилие. Подобные средства, столь же отдаленные от нашего характера, как и противные тому пути, которого мы желали держаться, чтобы сделать законным и действительным наше согласие с республикой, усугубят ненависть и зависть всей Европы против согласия трех дворов и раздела, который был следствием того. Полякам я желаю того, никто не будет помогать, и в своей слабости они противопоставят нам торжественные протесты, но это всегда будет невыгодно – оставлять таким образом открытую дверь новым смутам и новым распрям.

Малейшее обстоятельство, неблагоприятное для того или другого из трех дворов, применится к состоянию вещей, уже совсем готовому к принятию его, можно было предвидеть, какие свойства, какие последствия будут иметь события. Представляю высшим познаниям вашего величества, то ли это именно положение, в которое мы намеревались привести дела нашим согласием.

Что касается до расширения границ самого по себе, то я равно предоставляю вам судить, если свойство и главное основание раздела не изменились до той самой степени, если то, что вы снова приобретаете, и то, что двор венский взял себе за Подгорицею, таково, как оно было предположено в нашем договоре, то Россия, ограничиваясь тем, что имеет, не противится пропорциональному приращению могущества каждой из трех монархий.

Если я пожертвую своим интересом, то во мне предположат побуждения и соображения, которые будут не без неудобства для достоинства моей державы. И если, в силу истолкования договора или вновь приводимых прав, я отодвигаю мои границы наравне с двумя другими дворами, то увеличиваю тем отчаяние поляков, переговоры покидаются ими и остаются нескончаемыми.

Я знаю, что ваше величество представляет себе все это так сильно, как и я в состоянии сделать это, и я имела бы тем большую причину рассчитывать па снисхождение с вашей стороны к жалобам и просьбам Польши, что вы решились на ее новое разграничение только потому, чтобы не отстать от двора венского.

И так как к этому двору я особенно простираю свои настояния и написала во исполнение сего императору и императрице-королеве.

Так как, наверное, там не будет принято решения, не выведав прежде мнений вашего величества, то я прошу вас во имя дружбы, соединяющей нас, чтобы эти мнения были благоприятны полякам и чтобы, показав их таковыми министру имперско-королевского двора при вашей особе, вы заставили бы понять и уверили бы, смотря по степени развития, какую будет иметь дело, что не от вас будет зависеть успокоить новые тревоги этого народа, согласившись со своей стороны восстановить черту разграничения ее пределов, которые существовали во время договора, если двор венский не согласится с своей стороны удовольствоваться Подгорицею или Серетом вместо Сбруца[165].

Я следую в этом ходатайстве лишь известным намерениям вашего величества, и условие, под которым я представляю его, показывает вам, что я далеко не намерена стараться уменьшить ваши выгоды, оставляя существовать те, с которыми вы считали себя в праве соразмерять их. Это именно то, что никогда не согласовалось бы с столь истинными чувствами высокого уважения и дружбы, с коими пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и союзница Екатерина.

№ 100

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

11 августа 1774 года

Государыня, сестра моя,

сколько было бы нескромностью с моей стороны утруждать ваше императорское величество бесполезными письмами, которые заставили бы вас терять драгоценные минуты, какие вы со славою употребляете на заботы о вашей империи, столько же, государыня, было бы непристойностью с моей стороны, если бы я не воспользовался одним из самых блестящих и славных событий вашего царствования, чтобы поздравить с тем ваше величество со всею искренностью истинного и верного союзника. Твердости вашего императорского величества Россия обязана этим миром, который преисполняет ее славою и сокрушает малое уважение, какое сохраняло за собою оттоманское оружие.

Европа молча изумляется столь великим предприятиям. Завистники России содрогаются от ярости, не осмеливаясь показать свое уныние. Но друзья и союзники этой империи рукоплещут блеску царствования вашего императорского величества и убеждены, что мир доставит вам столько же великих причин к славе, как и бессмертие, какое вы стяжали себе умноженными победами в обоих событиях[166].

Да будет царствование вашего императорского величества столь же продолжительным, сколь оно славно. И да верите вы, государыня, чувствами высочайшего уважения, с коими пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 101

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Царское Село, 20 августа 1774 года

Государь, брат мой,

участие, какое ваше величество изволить принимать в заключении мира с Портою, довершает мое удовольствие. Я признаю, как и должна, искренние доказательства дружбы, которые вы изволили дать мне во время войны, а в особенности благодарю вас за добрые услуги, которые ваше величество ни на минуту не переставали употреблять, чтобы ускорить и приуготовить заключение этого мира. Если я выказала твердость в этой войне, то я лишь подражала вашему величеству.

Прошу вас быть убежденным, что употреблю не менее твердости, постоянно показывая, как я высоко ценю союз с вами. Надеюсь, что враги и завистники России не успеют повредить ей, вытерпят кротко и без роптания то огорчение, какое должно причинить им событие, не могущее быть им по душе.

При установившемся таким образом спокойствии я желала бы, чтобы это научило их избегать тревожить Россию на будущее время, и, чтобы отнять от них самый повод к тому, я желала бы видеть как можно скорее оконченными дела о границах Польши. Я чрезвычайно опасаюсь, что Порта, лишь только мои войска очистят ее провинции, почитая себя снова в соседстве с Польшей, не была бы принуждена вмешаться в это дело, на которое ее заставят смотреть, может быть, как на способное восстановить ее прежнее значение.

Вашему величеству как своему лучшему и вернейшему союзнику я доверяю свои опасения, горячо желая, чтобы они рассеялись мудрыми и просвещенными средствами, которые, мое доверие к вашему величеству не оставляет во мне никакого сомнения, вы употребите при удобном случае.

Всегда пребывая с чувствами высочайшего уважения, почтения и искреннейшей дружбы, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, подруга и союзница Екатерина.

№ 102

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

18 сентября 1774 года

Государыня, сестра моя,

государыня, подобная вашему императорскому величеству, должна бы иметь только одних почитателей. Если у вас есть завистники, то ваши великие успехи должны заставить их молчать и сделать их ненависть бессильною после того, как Геллеспонт носил русские корабли, а Азовское море видело развевающимися ее знамена.

Самые завистливые враги империи, управляемой таким высшим гением, какова государыня России, не осмелятся даже составить проектов против столь грозной империи. И если такие обширные успехи могут быть присвоены только твердости вашего императорского величества, то вы позволите мне думать, что это самостоятельное в вас качество и что вы, государыня, не имеете нужды подражать кому-либо. Я почитал бы себя счастливым, если бы мог незначительными услугами способствовать блеску царствования вашего императорского величества, и уверяю вас со всем возможным чистосердечием, что вы найдете меня готовым во всех случаях содействовать всему, что можете сделаться полезным вашей империи, а наипаче – вашей августейшей особе.

Ваше императорское величество, без сомнения, вправе желать, чтобы все, что осталось еще устроить с поляками, было поскорее окончено. И я думаю, что вашей одной воли будете достаточно, чтобы положить конец всему, что остается еще довершить. Надеюсь, вы достаточно полагаетесь на мой образ мыслей, чтобы уверять вас, что если встретятся препятствия, то они произойдут не от меня.

Мне пишут сегодня из Константинополя, что смущение и уныние, царствующие в этой столице, превосходят всякое выражение и, конечно, нужны будут многие года, чтобы изгладилось гибельное впечатление, оставленное в умах всех магометан последнею войною. Это подает мне справедливую надежду, что не турки нарушат общественное спокойствие. Да наслаждаетесь вы долго, государыня, этим миром и всеми благополучиями, которые должны сопровождать блеск вашего царствования.

И да считает меня ваше императорское величество первым из своих почитателей и вернейшим из своих союзников.

Именно с этими чувствами и с чувствами высочайшего уважения пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

Сюжет седьмой

Русско-турецкая война: воительница Екатерина и наблюдатель Фридрих

Михаил Шибанов.

Портрет Екатерины II в дорожном костюме. 1787 г. Фрагмент

Как только сюжет борьбы за польский престол в политической интриге и переписке Фридриха II и Екатерины II получает развитие, неминуемо и непременно в нем появляется Порта, Османская империя, одна из заинтересованных сторон в европейской игре за контроль над морскими путями, протекторат над Польшей, влияние на пограничные с ней государства.

Фридрих II, обладавший не только информацией благодаря хорошо развитой шпионской сети, но и чутьем опытного интригана и острым политическим глазомером, уже в августовском письме 1763 года предупреждает российскую императрицу о том, что противники России настраивают Порту на воинственный лад и только что окончившаяся война, семь лет изматывавшая Европу, может вновь вспыхнуть с новой силой: «Я не поступил бы сообразно с своим долгом, если бы не уведомил вас, государыня, что французы и саксонцы чрезвычайно заняты в Константинополе тем, чтобы дать вредное истолкование всему происшедшему в Курляндии и чего они еще постараются для себя в Польше. Осмеливаюсь открыто высказать вашему величеству мнение о том и полагаю, что в ваших интересах было бы, через посредством моего министра при Порте, навести на должный образ мыслей турок, против тайных и ложных внушений, которые могли бы нанести вред со временем.

Вы желаете назначить короля в Польшу, и если с этой самой минуты удалить все подозрения от умов турок, то вы достигнете того без применения силы, если же враги ваши, с помощью настояний, успеют вмешать Порту ко времени упразднения трона Польши, тогда нужно будет прибегнуть к крайностям, которые, как я полагаю, можно было бы отвратить». Открытость Фридриха находилась в прямой зависимости от его интересов: прусский король имел свой интерес в Польше и в союзе с сильной Россией, но не мог и не хотел участвовать в войне.

Худой мир или добрая война?

Екатерина II, вступив на престол, не планировала воевать с Портой. И хотя у России не было выхода к Черному морю, не было права держать там военный флот, что было закреплено Белградским договором 1739 года между Россией и Турцией, сводившим почти на нет успехи русских в кампании 1735–1739 годов, императрица не намеревалась брать реванш и воплощать задуманное Петром Великим. Напротив, ее долгосрочная внешнеполитическая программа строилась в мирном ключе: укрепление дружественных отношений с султаном Мустафой III, уважение государственных границ и развитие черноморской и средиземноморской торговли.

Императрица дала добро на то, чтобы русский и прусский министры при дворе Порты действовали сообща, согласно намерениям двух монархов, формируя нужное обеим сторонам истолкование событий в Польше. Кроме того, Фридрих II попытался убедить прибывшего в Берлин интернунция Порты в том, что избрание одного из Пястов – «самое сообразное с интересами всех соседей этого королевства».

Но именно в турецком сюжете, непосредственно переплетенном с польским, Фридрих выступает настоящим Макиавелли, дающим советы начинающей императрице с опытом правления в год от изворотливого и ловкого политика с более чем двадцатилетним королевским стажем, не брезговавшего в достижении целей ни лестью, ни подкупом, ни предательством.

Советы Фридриха II Екатерине II касательно Порты, Польши, союзников-врагов:

– «навести на должный образ мыслей турок, против тайных и ложных внушений, которые могли бы нанести вред со временем»;

– «удалить все подозрения от умов турок»;

– «что же касается двора Саксонии… самым верным средством будет: если ваше императорское величество откровенно изъяснится с ним»;

– «чем короче вы возьметесь за дело избрания, тем лучше успеете»;

– «при помощи денег и скрытно сделанных угроз самым несговорчивым из поляков вы назначите короля, не обнажая шпаги»;

– «для верного успеха в этом деле вашему императорскому величеству будет наиболее годным сделать свою партию превосходную в Польше значительно сумму денег, какой вы назначите для приобретения людей, только ожидающих покупателей, чтобы продать себя»;

– «вследствие того, старания, с какими вы не перестанете несомненно убеждать в тому Порту, могут более всего способствовать к принятию Портою нейтралитета за руководство в делах Польши»;

– расточая в пору деньги и употребляя непосредственные угрозы против злонамеренных, которые пожелают нарушить спокойствие своего отечества, вы доведете их, государыня, до того состояния, какого желаете»;

– угрозы и общая декларация должны быть употреблены после того, как все средства великодушия, все частные внушения и советы, чтобы отнять у соседей даже самый предлог к вмешательству в дела, на которое вы, государыня, смотрите как на свое дело»;

– там, где Порта достигла своей высочайшей степени, деньги могут возмутить толпу мятежников, обмануть их в собственной слабости и заставить их рисковать всем до самого их разорения единственно для того, чтобы вредить другим»;

– «легче будет заключить мир с Портою, чем успокоить Польшу, ибо после, всех несчастий, случившихся с турками, конфедераты равно восстают против подстрекательства и даже не согласны между собою в том, чего они хотят или не хотят. <…> …составив нечто вроде проекта устройства для этой страны нужно было бы принудить их с помощью соседей покориться тому»;

– «чем сильнее опасность, тем драгоценнее помощь, и Россия сделается будущим миром самою грозною оградою, какую Германия будет иметь возможность противопоставить насилию своих цезарей всегда, когда они захотят нарушить установленный порядок».

Несмотря на наставления Фридриха, часть которых, сообразные российской политике, были приняты и воплощены, «крайностей» избежать не удалось. В силу многих обстоятельств: подстрекательства Франции и Австрии, испугавшихся усиления России, интриг хана Крым-Гирея, вассально подчиненного турецкому султану, польских прошений о заступничестве Порты от произвола России, пограничных инцидентов и, возможно, двойной игры Фридриха II, посланник которого Рексин хлопотал о заключении прусско-турецкого союза, – отношения между Россией и Турцией накалились до предела.

Порта требовала удаления русских войск из Польши. Многоопытный и самостоятельный в решениях Алексей Михайлович Обрезков, русский посол в Оттоманской империи, умело уживавшийся с капризным и строгим султаном Мустафой III, проявлял верх дипломатического мастерства, обещая Константинополю, что русские войска вот-вот покинут Польшу. Но происходящие по южному краю польского королевства события рушили создаваемую Обрезковым иллюзию.

Последней каплей, разорвавшей мирные отношения России и Турции, стали жестокие нападения казаков на местечки Балты и Дубоссары.

«Один российский отряд, преследуя польских конфедератов, перешел по ошибке и неведению за границу на Турецкую землю и предал огню местечко Балту. Сие случайное происшествие подало предлог к разрыву мира. Порта настоятельно требовала, чтобы русские войска вышли из Польши. Не находя в существующих трактатах ни малейшего права Порты на участие в делах Польши с Россиею, сия последняя ей в том отказала, последствием чего было объявление войны со стороны турок»[167].

25 сентября 1768 года Алексея Обрезкова пригласили на аудиенцию к новому воинственному визирю Порты, приступившему к исполнению своей должности со всею ревностью, для объяснений. После упреков последовал арест Обрезкова, затем заточение его и всех членов русской дипломатической миссии в Семибашенный замок (Едикуле).

Мирный договор разрушен. Война началась.

Мирный договор разрушен. Война началась

Екатерина II со всем оптимизмом ввяжется в новое противостояние, подвергнув и свое правление, и Россию случайностям войны. Графу Ивану Григорьевичу Чернышеву, который в это время находился с дипломатическим поручением у Фридриха II, российская императрица отправит письмо, полное бравады: «Я нахожу, что, порешив с мирным трактатом, чувствуешь свободной от большой тяжести, которая давит собой воображение. Тысячу поноровок, тысячу соображений и тысячу мелочных глупостей нужны, чтобы устранить турецкие крики. Теперь же я спокойна, могу делать что хочу, а Россия, вы знаете, может в значительной степени, а Екатерина II также иногда воображает себе всякого рода испанские замки, и вот ничто ее не стесняет, и вот разбудили спавшего кота, и вот кошка бросилась на мышей, и вот смотрите, что вы увидите, и что вот о нас заговорят, и вот мы зададим такого звону, какого от нас не ожидали, и вот турки побиты, и вот с французами везде станут обращаться так же, как обращаются с ними корсиканцы, и вот много болтовни»[168].

Да, своему подданному, близкому другу, к которому некогда, в 15‑летнем возрасте, она питала симпатию, а может и больше, российская императрица дерзновенно признается в радости заявить о себе и о России всей мощью и силой российских армии и флота. Ведь при успехе предприятия она станет истинной продолжательницей дел Великого Петра: выход к Балтийскому морю – за Петром I, а выход к Черному морю – за Екатериной II.

Приблизительно в это же время Екатерина напишет письмо Фридриху о начале войны с Турцией. Тон письма иной. Толкование событий иное. Просвещенная императрица, императрица-философ рассуждает о злой сущности войны и оправдывает свое вступление в войну тем, что не она ее начинает: «Я старалась до сих пор делать добро, в настоящее же время я принуждена делать зло, ибо война есть одно из зол, как говорят о том философы. Единственно извиняемым считаю я то, что начну делать: на меня нападают – я защищаюсь» (14 ноября 1768).

«Императрица Екатерина… готовилась достойным себя образом вести сию войну. Она вооружила две армии. Первая, собравшаяся в Подолии под начальством генерала князя Александра Михайловича Голицына, состояла из 65 000 человек, том числе 9000 казаков. Князю Голицыну преимущественно надлежало стараться о воспрепятствовании туркам утвердиться по сю сторону Днепра; между тем он не должен был пропускать случая к нападению порознь на разные неприятельские корпусы. Преимущественно предписано ему было распорядиться так, чтобы начать действия наступательные к осени, в которое время турецкие войска обыкновенно распускаются и уходят по домам.

Вторая армия, под командою генерала графа Петра Александровича Румянцова, состояла из 30 000 регулярных войск, 10 000 казаков и 20 000 калмыков. Назначение сей армии было оборонительное. Командующему оную предписано было прикрывать границы России между Днепром и Азовским морем и способствовать восстановлению крепости Азова и Таганрога, кои были разрушены на основании трактатов Прутского и Белградского, а ныне сооружались снова по повелению императрицы.

Генерал Веймарн был оставлен в Польше, с корпусом в 10 или 11 тысяч человек (в том числе более 2000 казаков) для удержания конфедератов, кои, несмотря на частые свои поражения, продолжали малую войну[169].

Фридрих II в роли Калхаса

Он предвещает победы русского оружия, поздравляет императрицу, когда они случаются. Пристально наблюдавший за развитием русско-турецкого противостояния Вольтер открыто призовет прусского короля оказать военную поддержку Екатерине в борьбе с Мустафой, на что Фридрих однозначно ответит отказом: его задача – заботиться о своих подданных и о государстве, которое еще не восстановилось после Семилетней войны. И потому деньги и советы, иногда информация – вот всё, чем может помочь Фридрих своей истинной союзнице Екатерине.

Ферней, 9 марта 1769 года

От Вольтера к Фридриху II

Между тем Вы, Защитник, Законодатель, Историк и Наставник своего отечества! Пощиплите хорошенько еретика Мустафу, не достойного обладателя Турции. Маленькая женевская республика бессменно стоит под ружьем и с трепетом слушает взаимные удары двух империй, Российской и Оттоманской, раздающиеся в отдаленнейших концах земли.

Сан-Суси, 7 июля 1769

От Фридриха II к Вольтеру

Пожалейте об участи вселюбезнейшего Султана! Добрый Мамамуши живет в загоне от известной Императрицы, которая одна стоит двух императоров. <…> Непостижимые планы ЕКАТЕРИНЫ, венчаемые успехами, делают то, что она легко может обойтись в воинском деле без сотрудников. Я довольствуюсь одним рассмотрением побед ее и, отсыпаясь деньгами от Марса, за полезнейшее полагаю вылечить сперва раны, причиненные последнею войною, и остановить в подданных мою кровь, которая все еще каплет[170].

Тем более, что и без прусской помощи у Екатерины всё получается и что «скоро, скоро увидим Султана у ног Екатерины, с покорностью просящего мира и Великая, даруя ему оной на правилах умеренности, тем более возвысит победы свои»[171].

Фридрих вполне осознавал, что союз с Екатериной может сделаться для него и для Пруссии «тягостным и дорогостоящим». После того как «крайность» – Русско-турецкая война – случилась, Фридрих пишет своему брату Генриху: «Я твердо решился не принимать участие в войне, которая нисколько до нас не касается и которая может доставить выгоды всякому другому, только не нам».

Фридрих II удерживает в фокусе переписки не только, а иногда не столько российско-турецкий сюжет, но и интриги могущественного министра Франции де Шуазёля, и дела в Швеции, и конфедератов в Польше. Если Екатерина рисует Русско-турецкую войну как войну кота с мышами, позже в письме к графу Алексею Григорьевичу Орлову императрица назовет французов «угорелыми кошками», а в письме к госпоже Бьельке тех же французов «собаками, которые командуют поляками», то Фридрих блюдет свои границы и, жалуясь на польских конфедератов, сравнивает их с грабящими осами, отбирающими плоды труда у мирных пчел: «Что касается этих поляков, государыня, нарушающих спокойствие своего отечества, то их должно рассматривать как рой ос, грабящих мед мирных пчел и рассеивающихся тотчас, как приближаются к ним. Однако я не должен оставлять ваше императорское величество в неведении относительно того, что их число возрастает, что они совершают ужасные насилия и что если бы я не оцепил кордоном своих границ, то они разорили бы мои смежные провинции, как и свое собственное отечество. Они убивают, вешают и умерщвляют всех диссидентов, которых встречают, и, без преследования их русскими офицерами, не было бы преступления, на которое бы они не решились».

И все же Фридрих сделал ставку на мир, и ему ничего не остается, как только рассыпаться в похвалах русскому оружию и славе и, конечно, императрице и решать необходимые вопросы в политическом закулисье, а не в лобовой атаке. Что действительно становится горячим предметом переписки Фридриха и Екатерины в турецком сюжете, так это освобождение А. М. Обрезкова.

Алексей Обрезков в плену Порты

Быть посланником в Турции – дело опасное. До конца XVIII века неизменной оставалась традиция по отношению к послам вдруг становившихся вражескими государств: при разрыве мирных отношений с каким-либо государством сначала посадить послов в Семибашенный замок, очень походящий на тюрьму, а затем уже объявлять войну. Точно так же поступили с русскими послами осенью 1712 года: когда турки удостоверились в наличии русских войск в Польше, в конце октября они заключили русских посланников – Шафирова, Шереметева и Толстого – в Семибашенный замок, а в ноябре уже было разослано объявление о войне. Кстати, очень способствовал такому раскладу французский посланник, о чем позже станет известно Петру I.

Будучи заложником Османской империи, Обрезков писал: «Я заперт в замке, в котором пустого места не более сажен пять и должен толочься тут, как в берлоге медведь; если еще жив, то сие единственно приписываю отраде, часто же крайнее расстройство и страх здешних варваров». О «бедственнейшей тесноте», о «преисподнем тартаре» вспоминали те, кто оказывался в застенках замка-тюрьмы и кому удавалось выжить.

Екатерина II ставит первым и самым важным условием начала переговоров с Турцией – «освобождение министра г-на Обрезкова». Ее осведомленность о варварских обычаях по отношению к послам порождает поток искренних слов: «Мне совестно, что я оставила в распоряжении жестокосердого врага министра – жертву своей верности, своей службы и своей ревности к моей империи и ко мне, который через то самое требует наивеличайшего внимания с моей стороны. Самая честь запрещает мне думать иначе. Человеколюбие и достоинство сопротивляются подобному снисхождению, которому противятся, кроме этого, государственные соображения, вытекающие из такого же поведения, какого держались сами же турки с министрами России, бывшими в их руках, когда они вели переговоры с Петром Великим. Они заставляли их шесть раз входить и выходить из Семи башен. Я не могу и не желаю подвергать себя новым обидам, которые продлили бы войну и отдалили бы конец переговоров» (28 сентября 1770 года). Она принимает «близко к сердцу» заточение Обрезкова, убедительно и настоятельно просит Фридриха употребить «добрые услуги» посредника в деле возращения русского министра из плена.

По количеству елея на строчку письма безусловным победителем является прусский король: впрок пошли уроки Вольтера по слогу и стилю, страх перед Россией, с которой нельзя ссориться, добавлял мёду.

Но именно в письмах, касающихся освобождения Обрезкова, Екатерина позволяет себе самые высокие комплименты прусскому королю. Она действительно усвоила уроки «Старого Фрица»: если есть цель, то все средства хороши. И она льстит и просит, просит и угрожает, угрожает и уповает. Ей нужно освободить Обрезкова и Фридрих должен ей помочь:

– «Во всех этих соображениях я совершенно полагаюсь на мудрость, познание и великую проницательность вашего величества»;

– «Я должна здесь в особенности заметить вашему величеству, что возвращение моего министра Обрезкова таким образом, как я требовала того, есть и всегда останется необходимым предварением ко всякому вступлению в переговоры и даже к какому бы то ни было предложению о том»;

– «непреклонный закон» «не соглашаться ни на какое предложение мира, прежде чем мой министр не будет освобожден и возвращен мне»;

– «Я уже переступила из любви к миру за столь справедливое правило, но так как я вижу, что Порта думает вовлечь меня в свои намерения различными видами, которыми она разнообразит свое желание удержать моего министра в своей власти, то прошу ваше величество быть участником моего решения, состоящего в том, что я никогда не буду вести переговоров в Константинополе и даже не соглашусь вести их где бы то ни было, пока г-н Обрезков не будет возвращен мне. Я буду весьма обязана вашему величеству, если вы позволите, чтобы ваш министр в Константинополе дал знать о том туркам»;

– «Освобождение моего министра есть удовлетворение, должное мне, которое я не хочу подвергать условиям. Я обещала в письме, написанном графом Румянцовым великому визирю, что если, после данного мне удовлетворения по этому вопросу, турки захотят условиться о конгрессе, то я соглашаюсь на то»;

– «Я требую, чтобы мой министр был возвращен мне без условий, и если в то время, когда они возвратят мне его, они пожелают условиться о конгрессе, я соглашусь с ними о том».

Летом 1771 года благодаря настойчивости российской императрицы, помощи австрийского и прусского послов А. М. Обрезков был освобожден и 30 августа 1771 года вернулся в Петербург. Императрица наградила верного и смелого Обрезкова должностью члена Коллегии иностранных дел, орденом Святого Александра Невского и 200 000 рублями.

10 июля 1774 года Османская империя подписала знаменитый Кючук-Кайнарджийский мир. Русско-турецкая война закончилась полной победой России.

– Россия приобрела Керчь, Еникале, Кинбурни и территории между Бугом и Днепром.

– Россия получила Азов, обе Кабарды, долины Кубани и Терека.

– Россия обрела выход в Черное море – и свободу торговли, и содержание военного флота.

– Россия получила право заступничества за права христиан в Молдавии и Валахии.

– Россия получила протекторат над татарами, вышедшими из-под зависимости турок.

Вместо постскриптума

Фридрих II, искусный мастер комплиментов и интриг, в каждом письме этого периода к Екатерине неустанно восхваляет успехи России в войне против турков. Но слишком уж много побед российского оружия… мир всё откладывается… Россия становится сильнее и сильнее… За комплиментами последовали советы и даже угрозы, основной посыл которых был – умерить аппетиты. Мол, не требуй Крым и дунайские княжества, не настаивай на независимости крымских татар, а не то Порта может обратиться за помощью к Австрии и это осложнит положение России.

Екатерина II, к тому времени не менее искусный мастер в комплиментах и распознавании скрытых смыслов, дала резкий комментарий этих писем и записок прусского короля в письме к Н. И. Панину: «Во всех этих бумагах видно большое неудовольствие, мелкая зависть и угрозы не прямо от него, а все положено на счет венского двора; но когда увидят, что угрозами ничего не выиграют, то остальное найдется само собой. Держитесь крепко и ни шагу назад: все устроится как нельзя лучше; а если увидят, что мы гонимся за миром, получим мир дурной»[172].

Она не поддалась на провокации «вернейшего друга и союзника» и… выиграла. Для себя и для России.

1776 год

В русско-прусских отношениях этого года наиболее значимым событием стал второй брак великого князя Павла Петровича.

После смерти Натальи Алексеевны Екатерина II, не медля, приступила к поискам новой невесты для сына, так как престолу нужны были наследники. На этот раз выбор был остановлен на вюртембергской принцессе Софии Доротее. Гостивший в России принц Генрих Прусский убеждал Павла Петровича, что это самая достойная кандидатура.

Посредником в сватовстве выступил Фридрих II, который взял на себя обязательства уладить все вопросы с родителями принцессы, приходившейся ему внучатой племянницей. Фридрих II предложил устроить встречу будущих жениха и невесты в Берлине. 13 июня 1776 года Павел Петрович в сопровождении небольшой свиты выехал в Берлин. Наследник русского престола был удостоен почестей с овациями. Торжества в его честь и восторг народа по отношению к своему королю оставят навсегда в душе Павла Петровича неизгладимый след, сделав его до конца дней верным поклонником Фридриха II.

Павел Петрович и София Доротея впервые встретились на обеде у короля Пруссии 11 июля 1776 года, и уже на следующий день была объявлена помолвка.

14 сентября было совершено миропомазание, принцессу нарекли Марией Федоровной и обручили с Павлом Петровичем. 26 сентября 1776 года была торжественно отпразднована свадьба.

Характерно, что в дни устроения брака будущего императора Павла I Фридрих размышляет о перспективах скорейшего продления союза с Российской империей. 3 июля 1776 года он пишет Сольмсу, что в условиях, когда Австрия и Франция пытаются поссорить Пруссию и Россию и натравить на последнюю турок, «из этого истекает новое побуждение для меня и для России держаться постоянно в тесной связи и все более и более скреплять уже существующий союз, чтоб сделать его нерасторжимым».

6 августа 1776 года Фридрих писал: «Я теперь более, чем когда-либо, имею право надеяться, что могу уладиться с поляками насчет моих границ. Я делаю им значительные пожертвования, но не перестану повторять, что делаю это исключительно из уважения к русской императрице, и ничто другое не могло бы меня к этому побудить. Но при этом случае я не скрою, что сильно желал бы, чтоб императрица в вознаграждение продлила до 1790 года наш союзный оборонительный договор, который оканчивается в 1780 году. Ввиду моих преклонных лет я не могу рассчитывать на продолжительность моей карьеры, и было бы, конечно, для меня величайшим утешением и самым богатым наследством для моего племянника продолжение русского союза до 1790 года».

№ 103

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 18 марта 1776 года

Государыня, сестра моя,

как я ни завидую своему брату, который будет иметь счастье засвидетельствовать свое почтение вашему императорскому величеству, я вижу себя принужденным изумляться издали вашему славному царствованию и предоставить моему брату[173]удовольствие изумляться вам вблизи.

Он уезжает отсюда, проникнутый милостями вашего императорского величества, и если бы он мог, то полетел бы в Петербург, чтобы скорее засвидетельствовать свое почтение вашему императорскому величеству. Вы позволите мне поздравить вас с обнародованием новых законов, перевода которых мы ожидаем с нетерпением, чтобы благословлять законодательницу скольких и стольких народов, которые нуждались в столь мудрой и столь просвещенной государыне для прочного установления правил общественного благоденствия.

Имя вашего императорского величества станет на ряду с именами Ликурга, Солона и Локка с тою разницею, что эти мудрецы трудились для небольших обществ, а благодеяния вашего императорского величества становятся безмерными по обширному пространству провинций, над которыми простирается ваше правление.

Да наслаждаетесь вы долго, государыня, плодами ваших знаменитых трудов и, изумив Средиземное море и Европу появлением флота, которого флаги были доселе неизвестны ему, да вкушаете долго удовольствие того, что были страхом ваших врагов и благодетельницей ваших подданных.

Да буду я всегда в глазах ваших самым верным из ваших союзников и самым ревностным из ваших почитателей.

С этими чувствами и с чувствами высочайшего уважения навсегда пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 104

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Царское Село, 10 мая 1776 года

Государь, брат мой,

я с поспешностью отвечала бы на письмо вашего величеwwства, полученное мною из рук его королевского высочества принца Генриха при его прибытии в С.‑Петербург, если бы в то время, когда я думала, что ничто не могло помешать удовольствию, какое я почувствовала от пребывания этого принца при моем дворе, печальнейшее событие, неожиданная смерть великой княгини, моей невестки, не переменила вдруг моего удовольствия на сильнейшую скорбь.

Для меня составляет в некотором роде утешение, что это несчастье, как оно ни горестно, доставило мне случай засвидетельствовать вашему величеству всю полноту доверия, какое я имею к вам, и видеть, с какою взаимностью и дружбою вы отвечали на то.

Вы усмотрели, что я ни на минуту не колебалась открыть свое сердце принцу, вашему брату, относительно мыслей по поводу путешествия моего сына ко двору вашего величества и относительно цели этого путешествия. Его королевское высочество принц Генрих сообщил мне не только удовольствие вашего величества о пребывании моего сына при вашем величестве, но еще все то, что вы пожелали сделать ради успеха моего предприятия, и сколько быстроты и деятельности внесла в это дело ваша дружба ко мне.

Итак, я должна принести двойные и тройные благодарения вашему величеству и исполняю то ныне в ту минуту, когда старания вашего величества отвратили главное затруднение, проистекавшее от обязательств наследного принца дармштадского[174]. Смею льстить себя сладкою надеждою, что прибытие принцессы довершить мои желания. Они тем более сильны, что я рассматриваю союз, о котором идет вопрос, как усиление тесного союза между королевским домом вашего величества и моим.

Союз с вами дорог мне, ваша дружба драгоценна мне, настоящее заставляет меня судить и о будущем. Не могу умолчать, сколько я имею личных одолжений принцу, вашему брату. Он изволил разделять все мои чувства и дал мне тысячу доказательств своей дружбы.

С высочайшим уважением и всеми чувствами почтения и совершеннейшей дружбы имею честь быть, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, подруга и союзница Екатерина.

№ 105

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Штардгард, 2 июня 1776 года

Государыня, сестра моя,

ваше императорское величество придали мне молодости, представляя мне случай оказать вам некоторую услугу. Вы найдете во мне то же рвение всякий раз, когда я могу быть несколько полезным вам. Эти чувства слишком глубоко врезаны в моей душе, чтобы могли когда-либо изгладиться.

Я радуюсь за брата, что он мог засвидетельствовать подобные чувства вашему императорскому величеству, и смею уверить вас, что мы оба никогда не явим противоречия в этом предмете. Надеюсь и льщу себя, что смерть великой княгини будет одна из последних причин печали, какую будет иметь ваше императорское величество.

Принося вам еще благодарность за побуждение к предпочтению, склонившее вас избрать одну из принцесс вюртембергских[175], позвольте мне доверенно говорить с вами об этом предмете. Все родственники этой молодой принцессы, равно как и я, обрадованы, государыня, выбором, который вы соизволили сделать, но в то же время мы горячо желаем, чтобы ваше императорское величество сами имели причину быть довольной тем.

Мы не признавали бы, государыня, эту молодую принцессу за свою родственницу, если бы она могла причинить вам малейшую печаль. Она молода и воспитана в величайшей простоте. Ей не знакомы ни интриги большого света, ни лживые увертки, которые употребляются придворными, чтобы обманывать молодых, неопытных особ.

Отдавая ее совершенно под покровительство вашего императорского величества, мы полагаем, что самым верным средством избежать ошибок, происходящих от молодости и недостатка опытности, в которые могла бы впасть эта молодая особа, было бы то, чтобы ваше императорское величество были так добры приставить к ней доверенную особу, которая бдительно следила бы за ее поведением до того времени, когда зрелый рассудок позволит предоставить ей действовать самой.

Прошу извинения у вашего императорского величества, что вхожу в эти подробности, но я думаю, что лучше отвратить неприятности, чем предоставить эти происшествия случаю. Я не хотел бы, государыня, чтобы кто-либо из принадлежащих к моему семейству мог оскорбить вас наималейшим в свете образом, а подобные предосторожности, даже если они излишни, никогда не повредят.

Искренно благодарю ваше императорское величество за доброту, с какою вы желаете доставить мне возможность познакомиться с великим князем. Все, что принадлежит вашему императорскому величеству, драгоценно и священно для меня. Мне скорее не достанет случаев, чем желания, засвидетельствовать вашему августейшему сыну все чувства признательности, какие я питаю к его августейшему семейству. Да возможно мне будет, государыня, иметь случай явить всю свою признательность, да возможно мне будет засвидетельствовать вам свое желание угождать вам, равно как и высокое уважение и все чувства, с коими ненарушимо пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый и верный брат, и союзник Фридрих.

№ 106

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Царское Село, 11 июня 1776 года

Государь, брат мой,

неизменно рассматривая ваше величество как моего вернейшего друга и союзника и принужденная изумляться издали высокими качествами вашего величества и славе вашего царствования, я не могла отказать великому князю, моему сыну[176], проникнутому к вашему величеству теми же чувствами, как и я, в утешении, которое он испрашивал у меня со времени кончины своей супруги, иметь возможность отправиться к вашему величеству. Вы изволили дать на то свое благоволение.

Я повторяю в эту минуту вашему величеству свои искренние благодарения о том и присоединяю к тому те, которые должна еще вам за все, что вы пожелали сделать, чтобы ускорить исполнение моих желаний, главный предмет которых состоит в том, чтобы скрепить более и более узы вашего королевского дома и моего.

С этими чувствами, равно как и с чувствами высочайшего уважения и искреннейшей дружбы, имею честь быть, государь брат мой,

вашего величества

добрая сестра и союзница Екатерина.

№ 107

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Царское Село, 11 июня 1776 года

Государь, брат мой,

сожаление, с каким я вижу отъезжающим от моего двора его королевское высочество принца Генриха, равняется чувствам дружбы, почтения и доверия, которыми я проникнута и к вашему величеству, и к принцу, вашему брату. Нужны были не менее важные причины, как те, которые произвела неожиданная смерть великой княгини, моей невестки, чтобы заставить меня согласиться видеть сокращение пребывания в С.‑Петербурге его королевского высочества.

Мое личное удовольствие должно было уступить в этом случае надежде будущего счастья моего сына, которое, смею надеяться на то, ожидает его в Берлине. С согласия вашего величества, в ваших глазах и под вашим покровительством должно совершиться это свидание, которого я желаю, между великим князем и принцессой, так близко принадлежащей к вашему величеству.

Лишь только мой сын решится, мое согласие на его супружество последует за благоволением, которое вы соизволите дать на то и которого я прошу отныне от вашей дружбы, лишь только представится к тому случай. Я доверила свои письма[177]к принцу и принцессе вюртембергским в руки его королевского высочества принца Генриха, чтобы они были вручены им при случае.

Имею честь быть с высочайшим уважением и искреннейшей дружбой, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, подруга и союзница Екатерина.

№ 108

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Берлин, 23 июля 1776 года

Государыня, сестра моя,

кажется, счастливая судьба дожидалась моей старости, чтобы осыпать меня всеми возможными благополучиями, или лучше сказать, не судьба, а бесконечная доброта вашего императорского величества довершила все мои желания, доставив мне средство видеть, слышать и иметь у себя великого князя.

Начинаю с самого любопытного и уверяю ваше императорское величество, что ваш августейший сын пользуется совершенным здоровьем. Могу вас заверить, что он восхищает сердца всех, что он пожинает должные ему одобрения, а что касается меня лично, то я причисляю к величайшим одолжениям, какими обязан вашему императорскому величеству, то, что вы доставили мне знакомство с принцем, полным совершенств.

Что касается соизволения, которое ваше императорское величество благоволили испросить на брак моей племянницы принцессы вюртембергской, то вы можете быть уверены, что не последует отказа с моей стороны, тем более в деле, которого я должен бы всегда желать, если бы даже оно не состоялось, ни во всех предметах, в которых я мог бы угодить вам. Эта молодая особа обещала мне приложить все старания, чтобы угождать вашему императорскому величеству и своему будущему августейшему супругу.

Все мои мольбы возносятся о преуспевании этого супружества и о всем, что может способствовать довольству вашего императорского величества. Будьте уверены, государыня, что мое сердце проникнуто благодарностью за это путешествие, за все, что великий князь милостиво высказал мне с своей стороны, и за все, прибавленное к тому моим братом.

Пусть я буду достаточно счастливым найти случай доказать вашему императорскому величеству все чувства, какими тронута моя душа к вам. Если мне не достает слов для засвидетельствования их вам, то моим непременным намерением будет дать вам, как можно скорее, доказательства о том. Примите, государыня, с обычною вам добротою удостоверения высокого уважения и ненарушимой преданности, с каковою пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 109

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Петергоф, 25 июня 1776 года

Государь, брат мой,

мне надлежит принести тысячу благодарений вашему величеству и за прием, какой вы пожелали сделать моему сыну, и за все высказанное мне вами в вашем письме от 23 июля, которое я получила из рук графа Гёрца.

Каждая строчка там напоминает мне дружбу вашего величества, которой я не только знаю всю цену, но и отвечать на которую со всею искренностью я почту себе всегда за удовольствие. Лестное одобрение, которым вы почтили великого князя, если он будет следовать моим советам, послужит ему поощрением, чтобы воспользоваться великим примером, который он имел счастье созерцать собственными глазами в Берлине.

Благоволение вашего величества к заключению бракосочетания принцессы вюртембергской, вашей племянницы, с моим сыном не оставляет мне желать чего-либо по этому поводу, как только того, чтобы ваше величество с благоволением приняли свидетельства моей благодарности о том и чтобы вы убедились, что, радуясь вместе с вами этому союзу, я смотрю на эту принцессу как на новый залог вашей дружбы[178]. Всегда пребывая с чувствами высочайшего уважения и совершеннейшей дружбы, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 110

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Берлин, 4 августа 1776 года

Государыня, сестра моя,

я так сильно чувствую счастье, что мог познакомиться с великим князем, что мне недостает выражений для засвидетельствования о том вашему величеству своей чувствительной признательности. Этот принц наслаждался, слава Богу, совершенным здоровьем, за исключением легкого и незначительного недуга.

Льщу себя надеждою и уповаю, что он прибудет таким к своей августейшей матери. Я хорошо понял важность залога, который ваше императорское величество благоволили доверить моей верности, и могу уверить вас, что принял все человечески возможные предосторожности, чтобы столь достойный любви принц и подающий такие большие надежды, не подвергался никакой опасности для сохранения своего здоровья во время пребывания в этой стране.

Это было, государыня, самое меньшее, что я мог сделать в ответ на милости вашего императорского величества. Память о вашем достойном сыне не исчезнет, пока настоящее поколение будет населять эту страну.

Что же касается до меня, государыня, то после того, как вы благоволили довершить мои желания пребыванием здесь великого князя, прошу ваше императорское величество верить, что вы усугубили во мне чувства признательности и преданности к вашей священной особе и что я пребуду до последнего дыхания моей жизни с высоким уважением, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 111

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Берлин, 4 августа 1776 года

Государыня, сестра моя,

я пользуюсь отъездом принцессы вюртембергской, чтобы принести искреннейшие благодарения вашему императорскому величеству за отменную милость, какую вы оказали мне, доставив средство познакомиться с его императорским высочеством великим князем. Его обхождение с людьми, чувства, добродетели восхитили мое сердце; если бы даже он был рожден в более смиренной участи, он все-таки приобрел бы мою дружбу и мое уважение.

Могу без преувеличения уверить ваше императорское величество, что этот достойный любви принц превзошел ожидания всех тех, кто имел счастье быть близким к нему. Я смотрел на него, как на священный залог, который ваше императорское величество благоволили доверить моей верности и ненарушимой преданности вашей особе.

Великий князь чувствовал лишь легкое нездоровье в течение того времени, когда мы имели счастье видеть его у себя. Впрочем, я употребил все вообразимые предосторожности, чтобы этот столь достойный любви принц возвратился в лоно своей августейшей матери в совершенном здравии.

Что касается моей племянницы, которая будет иметь счастье вручить это письмо в руки вашего императорского величества, смею поручить ее вашей благосклонности, вашему покровительству и вашему снисхождению. Она исполнена лучших желаний в свете, я отвечаю за то, что она будет совершенно сообразоваться с приказаниями вашего императорского величества и что ее одушевляет лишь одно желание: в точности исполнять свои обязанности.

Великий князь, кажется, доволен ею, и я возношу бесчисленные мольбы, чтобы этот брак, для которого вашему величеству угодно было употребить меня, совершился к удовольствию всего императорского семейства. У меня чувствительное и благодарное сердце, и я не забуду во всю свою жизнь отменной милости, какую вы благоволили оказать мне ныне и превышающую все одолжения, какие я уже имею в отношении вас. Теперь мне остается лишь искать случаев, чтобы доказать вам действиями, что не неблагодарному расточали вы свои милости.

Пусть ваше царствование будет столь продолжительным, сколь оно славно и полезно для России.

Да не сомневаетесь вы никогда в чувствах высочайшего уважения и ненарушимой преданности, с каковою пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 112

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Царское Село, 19 августа 1776 года

Государь, брат мой,

прошу ваше величество принять с благоволением свидетельства моей живейшей признательности и искрение благодарения за все милости, внимания и дружбу, какие вам угодно было оказать великому князю, моему сыну, во время его пребывания в вашем государстве.

Я выслушивала в течение нескольких дней приятный рассказ о том из уст моего сына[179]с тем живым вниманием, которое руководит мною ко всему, что доходит до меня относительно вашего величества, моего лучшего друга и союзника.

Я имела удовольствие признать везде следы той дружбы, которою я так дорожу и которая вполне отвечает моей дружбе – неизменной потому, что основана на высочайшем уважении великих добродетелей вашего величества.

Не престану пребывать с чувствами безграничного уважения и искреннейшей дружбы, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная подруга и союзница Екатерина.

№ 113

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Царское Село, 2 сентября 1776 года

Государь, брат мой,

третьего дня вечером я получила из рук принцессы вюртембергской письмо, которое ваше величество сделали мне честь написать 4 августа. Мое сердце тронуто всем, что ваше величество благоволили высказать мне относительно великого князя. Ничто не могло быть ни более счастливым, ни более славным, как то, что он сумел приобрести одобрение столь великого государя.

Премного обязана вашему величеству за прием, сделанный ему вами. От меня не ускользнуло побуждение того; я приписываю его в целости той старинной и неизменной дружбе, которая существует столько лет между вашим величеством и мною. Молодая принцесса, которая принята мною от вашего величества и которою мы все очарованы, прибыла в добром здравии и принесла с собою радость и довольство. Смотря на нее, я почувствовала еще сильнее, сколько я обязана вашему величеству.

Все, что произошло по этому поводу с апреля месяца, никогда не изгладится из моей памяти.

Прошу ваше величество быть убежденным, что с этими чувствами и чувствами высочайшего почтения и уважения, равно как и с непременнейшей дружбою не престану пребывать, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, подруга и союзница Екатерина.

№ 114

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

26 сентября 1776 года

Государыня, сестра моя,

ничто не могло быть более приятным мне, как узнать от вашего императорского величества, что вы остались довольны молодою особою, которую мы имели честь препоручить вашему покровительству.

Надеюсь, государыня, что своим поведением эта молодая особа окажется достойною выбора, которого ваше императорское величество удостоили ее, и что своею признательностью и преданностью к особе своей августейшей свекрови она заслужит продолжение милостей вашего императорского величества.

Я хотел, государыня, еще более блестящими доказательствами явить радость, причиненную мне пребыванием здесь великого князя. Но краткость времени и тайна, которую нужно было хранить, поставили мне слишком скромные границы, чтобы иметь возможность предаться свободному течению излияния моего сердца. Ваше императорское величество можете непременно рассчитывать на мою преданность, готовую оказать вам услуги во всех имеющих представиться случаях.

Я ничего так не желаю, государыня, как найти оные, чтобы доказать вашему императорскому величеству признательность, какою проникнутое сердце, равно как и чувства высочайшего уважения, с коими навсегда пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 115

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 27 сентября 1776 года

Государь, брат мой,

бракосочетание его императорского высочества великого князя с ее императорским высочеством государыней великой княгиней, урожденной принцессой вюртемберг-штутгартдской, было отпраздновано 26 числа этого месяца[180].

Я хотела сообщить вашему величеству об этом событии нарочным чрезвычайным посольством. Столь тесный и верный союз, какой существует между мною и вашим величеством, внушил мне этот поступок, и именно на основании этого, как я надеюсь, вы примете участие в радости. Господин Домашнев, мой камер-юнкер, которого я выбрала для этого поручения, имеет приказание выразить вам, до какой степени я рассчитываю на ваши чувства в этом отношении.

Прошу ваше величество допустить его в свое присутствие и верить удостоверениям высокого уважения и совершенной дружбы, с коими пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, подруга и союзница Екатерина.

№ 116

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

24 ноября 1776 года

Государыня, сестра моя,

болезненный припадок в ноге помешал мне против моей воли видеть ранее господина Домашнева. Он передал мне письмо вашего величества и премного обрадовал меня, сообщив удовольствие, какое вы чувствуете от бракосочетания великого князя.

Надеюсь, что мои чувства достаточно известны вашему императорскому величеству, чтобы вы не сомневались в том, что никто не принимает более искреннего участия, чем я, в вашей славе, в вашем благоденствии, в выгодах вашего августейшего дома и во всем, что может способствовать блеску вашей обширной монархии. Почитание и признательность запечатлели в моем сердце этот образ мыслей неизгладимым резцом.

Льщу себя надеждою, что ваше императорское величество убеждены в том, равно как и в высоком уважении, с коим пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 117

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

2 декабря 1776 года

Государыня, сестра моя,

барон де Коццей, который будет иметь честь представить это письмо вашему величеству, будет иметь честь уверить вас моим именем в искреннем участии, какое я принимаю во всем, что может способствовать вашему удовольствию, и в желаниях, которые я составляю о том, чтобы все ваши планы и предприятия успевали, согласно вашему намерению.

Господин Домашнев доставил мне чувствительное удовольствие, сообщив мне труде, составленном вами для величайшей пользы вашей монархии. До сих пор мы знали одних законодателей[181].

Ваше императорское величество мстит за долгое забвение, в каком оставался ее пол в этом отношении и будет истинною основательницею России. Петр Великий создал армию и флот, ваше императорское величество учит своих подданных, что правосудие есть единственное и настоящее связующее начало, без которого не могло бы процветать человеческое общество.

Я не желаю утруждать ваше императорское величество размышлениями, какие доставляет мне столь занимательный предмет и сколь приятным и драгоценным делают ваше имя подобные предприятия всем тем, кто думает и любит человечество.

Да возможно вам будет, государыня, долго наслаждаться вашею славою и считать меня в числе тех, кто почитает вас со всею преданностью и пребывает с высочайшим уважением, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

1777 год

Усилия Санкт-Петербурга и Берлина были направлены на то, чтобы предотвратить новый вооруженный конфликт России с Османской империей из-за ситуации в Крыму.

В этом году русско-прусский договор был расширен: влияние пропрусской партии Н. Панина на императорский двор Санкт-Петербурга оказалось сильнее, нежели политическое воздействие проавстрийской партии Г. Потёмкина.

№ 118

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 2 января 1777 года

Государь, брат мой,

барон де Коццей, исполняя поручение, которое ваше величество возложили на него ко мне, вручил мне письмо, в котором вашему величеству угодно было возобновить удостоверения в продолжении той дружбы, которая так драгоценна мне.

Именно этим чувствам я приписываю лестное одобрение, которым вы почтили обнародованное мною учреждение (о губерниях)[182], это лишь один камень, приложенный мною к зданию императора Петра Великого. Ничто не могло быть мне более приятным, как известие о выздоровлении вашего величества.

Прошу вас быть убежденным в мольбах, возносимых мною за сохранение вашего здоровья. Всегда пребывая с неизменнейшей дружбой и высочайшим уважением, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

1778 год

Центральным событием русско-прусских отношений этого года стала война за Баварское наследство (1778–1779).

После смерти в 1777 году бездетного курфюрста баварского Максимилиана III Иосифа из рода Виттельсбахов его наследником по династическому праву стал курфюрст пфальцский Карл Теодор.

Император Иосиф II, супруг младшей сестры курфюрста Максимилиана, легко убедил бездетного и равнодушного к выгодам других линий Виттельсбахов Карла Теодора признать право Австрии на обладание Нижней Баварией и некоторыми другими частями наследства, после чего император Иосиф в январе 1778 года занял эти области своими войсками.

Фридрих II не хотел подобного усиления Австрии и раскритиковал ее «хищническую» политику в отношении малых германских государств. Король Пруссии доказывал, что Австрия грубо нарушает имперскую конституцию и равновесие и что если этот прецедент с баварским наследством станет нормой, то венский двор по своей прихоти будет делить наследства германских князей, захватывая одну область за другой. Фридрих считал, что нужно «остановить зло в самом источнике» и силой оружия умерить территориальные аппетиты Австрии. Летом 1778 года Пруссия объявила ей войну.

Так борьба между Австрией и Пруссией за гегемонию в империи вступила в фазу вооруженного конфликта.

Австрия с самого начала оказалась в международной изоляции, так как союзная ей Франция была занята в Войне за независимость в Северной Америке.

Фридрих обратился за помощью в Санкт-Петербург, и российская сторона, признав правоту Пруссии в конфликте и следуя союзническим обязательствам, выразила готовность оказать ей вооруженную помощь. Начав подготовку к войне, Россия одновременно выступила с инициативой мирного посредничества для урегулирования австро-прусского конфликта и предложила Франции поддержать эту инициативу. Таким образом Российская империя открыто заявила о своем намерении стать гарантом конституции Священной Римской империи, наравне с Францией и Швецией.

В декабре 1778 года под давлением и при посредничестве России и Франции Австрия и Пруссия вступили в мирные переговоры.

№ 119

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Берлин, 9 февраля 1778 года

Государыня, сестра моя,

я признаю с истинною чувствительностью справедливость, какую ваше императорское величество милостиво отдаетесь тесной и искренней дружбе, посвященной вам мною. Я нахожу новое доказательство того в доверии, с каким вы пожелали представить себе мое удовольствие при известии о рождении великого князя, вашего внука[183].

Я действительно смотрю на это счастливое событие теми же взорами, какими смотрел бы на благополучие моего собственного дома по бесконечному участию, принимаемому мною в благополучии дома вашего императорского величества, и по особенным побуждениям, с какими принимаю столь живое участие в союзе, которому беспрерывно радуюсь, видев его происхождение состоявшимся на моих глазах.

Удовольствие, всегда испытываемое мною, видя приумножение моих отношений с вашим императорским величеством, заставляет с приятностью разделять с вами звание крестного отца новорожденного великого князя. И я присоединяю свои мольбы к вашим о сохранении этого любезного и дорогого потомка.

Князь Гагарин даст отчет вашему императорскому величеству в засвидетельствованиях, какие я сообщил ему словесно о моих чувствах по этому поводу, и прошу вас быть постоянно убежденной, что ничто не равняется чувствам совершенного уважения и тесной и искренней дружбы, с коими пребываю (собственноручно), государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

верный и добрый брат, друг и союзник Фридрих.

№ 120

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

13 февраля 1778 года

Государыня, сестра моя,

какое я ни чувствую отвращение к тому, чтобы докучать вашему императорскому величеству, как я ни далек от того, чтобы отвлекать вас от важных занятий[184], несмотря на то я вижу себя принужденным прервать молчание, чтобы удовольствовать курфюрста саксонского, которого настоятельные просьбы обязывают меня представить его письмо вашему императорскому величеству, чтобы умолять о вашей могущественной защите.

Дело идет, государыня, о наглых захватах, сделанных в Баварии двором венским, вследствие которых курфюрст саксонский лишается поместьев богатого наследия, которые достались ему. Вся империя вопиет против несправедливости этого деспотического действия. Семейные договоры уничтожены, трактаты нарушены, постановления уничтожены. Словом, свобода и конституции германской империи ниспровергнуты навсегда, если в этих печальных обстоятельствах не противопоставят сильную преграду вероломству и деспотическим видам имперского двора.

Все акты и документы, относящиеся к этому делу, будут вручены министрам вашего императорского величества. Я знаю, что вам еще не вполне выяснились намерения двора оттоманского, и надеюсь, что ваше императорское величество будет иметь достаточно веры в мою ненарушимую преданность вашим интересам, чтобы подозревать, что я не желаю ни за что в свете отвратить вас от обороны ваших собственных земель, чтобы отвлечь ваши силы в другое место. Нет, государыня, если вашим войскам нужно еще унизить турок, то я буду первый, кто посоветует вам употребить на то все ваши силы, но в случае, если эти волнения утихнут, вся Германия и я с доверием надеемся, что ваше императорское величество, только прославив свое новое отечество – Россию, вспомнит, что вся германская империя гордится тем, что вы там увидели свет.

Пребываю с чувствами совершенной преданности и высочайшего уважения, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

верный брат и союзник Фридрих.

№ 121

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

14 февраля 1778 года

Государыня, сестра моя,

граф Подевильс, который будет иметь честь вручить это письмо вашему императорскому величеству, возобновит вам в то же время удостоверения моей совершенной преданности. Льщу себя надеждою, что ваше императорское величество вполне убеждены, что никто не принимает более искреннего участия, чем я, во всем, что может быть полезным вам и благоприятным для вашей обширной империи. Не довольно было изумить Европу успехами против турок, не довольно было установить мудрое, кроткое законодательство в своей империи. Нужно было еще, чтобы государыня, оказавшая такие великие услуги России, видела твердо установившимся свое августейшее потомство. Это именно то, что подтвердит рождение великого князя, которым разрешилась от бремени великая княгиня.

Единственное желание, какое я могу составить для этого князя, состоит в том, чтобы он следовал по стезям своих августейших предков и чтобы он продолжал с столь же быстрыми успехами, каковы успехи настоящего царствования, поддерживать все мудрые учреждения, обязанные существованием обширному гению вашего императорского величества.

Такова суть, государыня, желания вернейшего из ваших почитателей. Пребываю с чувствами высочайшего уважения и ненарушимой преданности, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

верный брат и добрый союзник Фридрих.

№ 122

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 24 марта 1778 года

Государь, брат мой,

Граф Подевильс исполнил поручение, возложенное на него ко мне вашим величеством, и возобновил мне всегда приятные для меня удостоверения в продолжении дружбы вашего величества и в участии, какое вы пожелали принять в рождении моего внука[185].

Я не могла бы отпустить его, не воздав должные ему засвидетельствования, поручая его сверх того милостям вашего величества, с просьбою быть убежденным в моей постоянной и искренней дружбе и в высочайшем уважении, с коим пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая союзница и сестра Екатерина.

№ 123

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Царское Село, 18 апреля 1778 года

Государь, брат мой,

я получила, согласно постоянному совершенному ко мне доверию, письмо вашего величества в пользу герцога Цвейбрикенского. Вследствие письма, написанного ко мне самим принцем, я отдала приказание своему министру в Вене поддерживать там его интересы.

Хотя всякая надежда на примирение, кажется, удаляется все более и более, я всегда упорно смотрю на него как на дело самое выгодное для всех.

Но чего сильно желаю – это то, чтобы ваше величество оставались постоянно убежденным в совершенной дружбе и вы-сочайшем уважении, с коими пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 124

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Шёнвальде, 20 апреля 1778 года

Государыня, сестра моя,

я получил с удовольствием, доставляемым мне всем, что доходит ко мне от вашего императорского величества, письмо, которое вы милостиво написали мне, и велел равно вручить курфюрсту саксонскому письмо, которое вы изволили адресовать мне. Я велел, государыня, сообщить вашим министрам документы переговоров, начатых с двором венским, откуда вы могли усмотреть, что ни права, ни справедливость, ни правосудие не на стороне двора венского и что законы империи, древние постановления и феодальные законы совокупно порицают их поступки.

Среди этих переговоров австрийцы собрали свои войска на моих границах, что равно принудило меня сделать то же; я поспешно отправился, государыня, сюда, в Силезию, чтобы собрать свои войска и приготовиться к обороне. Едва я прибыл сюда, как ко мне приехал курьер от императора. Сегодня ко мне приезжает уже третий. Письма этого государя и мои ответы будут все сообщены вашему императорскому величеству как моей вернейшей союзнице.

Вы соизволите принять мою благодарность за декларацию, какую вы благоволили сделать двору венскому. Она не могла прийти более кстати, чтобы внушить чувства умеренности этому властному двору, и Германия не менее того будет обязана вашему императорскому величеству примирением, должным вашей могущественной помощи[186].

Но каковы бы ни были происшествия, приготовляемые нам будущим, пусть ваше императорское величество остается убежденной, что я далек от того, чтобы беспокоить вас просьбами о вспоможении, если бы благо вашего государства потребовало снова начать войну с турками.

Моя деликатность состоит в том, чтобы суметь достаточно уважать интересы моих союзников, чтобы не требовать от них помощи в то время, когда они сами имеют нужду в своих силах для поддержки своего достоинства и своей славы. Пребываю со всеми чувствами высочайшего уважения и ненарушимой преданности, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 125

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 1 октября 1778 года

Государь, брат мой,

нет занятия, как бы оно важно ни было, которое могло бы препятствовать мне получать со всем вниманием и отвечать с доверием на письмо, в котором ваше величество указывает мне на состояние своих дел.

Несмотря на молчание, какое я хранила некоторое время, мое внимание не отвратилось и не отвлеклось от наблюдения за положением дел вашего величества и от затруднений германского союза. Представление, которое я велела сделать ныне двору венскому, может убедить вас в том.

Я приказала моему министерству сделать о том сообщение министру вашего величества, равно как и дворам: лондонскому, копенгагенскому, стокгольмскому и версальскому, приглашая их содействовать миролюбивым намерениям, возникающим там. Мой министр сделает то же сообщение на сейме в Регенсбурге принцам и сословиям империи.

Я решилась употребить это последнее усилие относительно двора венского прежде всего для того, чтобы удовлетворить свою любовь к миру, а потом для того, чтобы показать пред глазами названного двора, как и пред глазами Европы, справедливость и беспристрастие своего поведения. Если результат этой меры не ответит моим ожиданиям, то мой генерал, князь Репнин[187], который немедленно отправится к вашему величеству, будет снабжен приказаниями, чтобы условиться о мерах, которые надо будет принять. Ваше величество благоволит с доверием выслушать его.

И я льщу себя надеждою, что вы увидите по инструкциям, которыми он будет снабжен, что как бы ни было сомнительно мое собственное положение в отношении Турции, которая увеличивает ежедневно свои вооружения на суше и на море и снабжает все более и более войсками свои границы и которой я принуждена проливу поставить значительные силы, я намерена доказать столь близкому союзнику, каковы ваше величество, искренность моей дружбы, всегда пребывая с высочайшим уважением, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 126

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Егерндорф, 27 октября 1778 года

Государыня, сестра моя,

если есть что-либо, могущее увеличить мою признательность к вашему императорскому величеству, так это именно то, что положение, в котором находится русская империя в отношении Порты, не препятствует вам помогать мне.

С удивлением, соединенным с изумлением, прочел я в письме, которое ваше императорское величество благоволили написать мне, о мерах, которые вы предполагаете принять в пользу дела, защищаемого мною. Блеску вашего царствования предоставлено было поддерживать в одно и то же время на берегах Черного моря независимость татарских аулов, с другой стороны, в Вене права германского союза.

Он будет обязан всем помощи вашего императорского величества. Германия переживает в настоящее время самый жестокий кризис со времен императоров Фердинанда II и Фердинанда III.

Чем сильнее опасность, тем драгоценнее помощь, и Россия сделается будущим миром самою грозною оградою, какую Германия будет иметь возможность противопоставить насилию своих цезарей всегда, когда они захотят нарушить установленный порядок.

Я с нетерпением ожидаю, государыня, прибытие князя Репнина[188], которому ваше императорское величество благоволили препоручить свои желания. Он будет принять самым радушным образом и найдет уравненными все пути, которые могут иметь некоторое отношение к его переговорам.

Если желания людей могут иметь некоторое влияние на промысел, то да будут услышаны желания, беспрерывно возносимые мною о счастии и благоденствии вашего императорского величества и вашей обширной империи.

С этими чувствами, присоединенными к высочайшему уважению совершенной признательности, пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 127

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 30 октября 1778 года

Государь, брат мой,

я предварительно известила ваше величество своим предыдущим письмом от 1 октября и о своих намерениях в рассуждении вашей войны, и об отправлении моего генерала князя Репнина к вам, чтобы полнее представить вам мои намерения.

Я действительно отправляю его сегодня, прося ваше величество этим письмом вполне верить всему, что он предложит вам от меня, чтобы сделать столь полезным, как я желаю того, участие, принимаемое мною в положении вашего величества. Посольство этого генерала имеет двоякую цель: и мое посредничество, и добрые услуги, совокупно с Францией, вследствие рекламации, сделанной мне на то двором венским; помощь моих войск, если примирение не может состояться.

Признаюсь откровенно вашему величеству, что не будучи в силах изменить мое желание видеть восстановленным мир и спокойствие более удобными средствами, чем оружием, я не могла бы отказать себе, как ваша самая искренняя подруга, в представлении сильных настояний вашему величеству, заключающихся в том, чтобы не уклоняться, несмотря на все попытки отвлечь вас от переговоров, уже имевших место, но которые, к несчастью, были бесплодны, а поступать в этих мероприятиях со всеми осторожностями, снисходительностью и личным бескорыстием, которое вы заявили до сих пор в этой распре[189]. Смею прибавить, что ваше величество довершит этим свою славу, обнаружит и уничтожит козни своих врагов и навеки положит основание между всеми членами германского союза политическому воззрению, клонящемуся к преуспеванию прусской монархии. Наперед обещая вашему величеству не делать из того употребления, как насколько то будет приличествовать и сообразно с собственными желаниями вашего величества, я прошу вас доверчиво открыться мне о всех ваших намерениях и чувствах на случай умиротворения.

Если эта новая надежда примирения, проистекающая из ходатайства, представленного мне двором венским, о моем посредничестве и добрых услугах, совокупно с Францией не осуществится, князь Репнин имеет приказание сообразоваться отныне с намерениями вашего величества и условиться с вашими министрами о всех мерах касательно действительного употребления моей помощи.

Он доверит вашему величеству все, что я намерена делать в рассуждение моей дружбы и моего союза с вашим величеством для защиты вашего права. Льщу себя надеждой, что и вы равно пожелаете вникнуть с тем же чистосердечием и любовью во все, чего я должна желать для совокупности мероприятий, относящихся к интересам моей империи и поддержке моей войны против Турции.

С высочайшим уважением не престану пребывать, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 128

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Бреславль, 18 декабря 1778 года

Государыня, сестра моя,

князь Репнин прибыл сюда[190]. Он вручил мне письмо вашего императорского величества и нашел меня проникнутым чувствами живейшей признательности за великодушие, с каким и ваше императорское величество благоволили объявить себя в мою пользу и в пользу Германии.

Я весьма далек от мысли, государыня, злоупотреблять вашею помощью, и ваше императорское величество можете быть уверены, что, имея счастье почитать себя одного мнения с вами, мир в моих глазах (если только он может быть заключен на прочных основаниях) будет во всех отношениях предпочтительнее войны самой счастливой.

Не с моей стороны произойдут затруднения, но со стороны двора венского. Позвольте мне изъяснить вам в двух словах положение этого двора: вдовствующая императрица, принцессы, ее дочери и все высшее дворянство желают мира. Но император, поддерживаемый князем Кауницом, сопротивляется, потому что этот молодой государь желал бы покорить Германию своему деспотическому игу, потому что он не желает уступить из боязни, что его обвинят в слабости, потому что, командуя армией, и он увеличивает свое могущество, которому рассчитывает покорить и свою мать, и потому, наконец, что зависимость, в которой он находится в Вене, сделалась ему невыносимою, и что, начальствуя армиею, он свободен.

Эти побуждения действительно существуют в нем и как сверх того, я узнал это различными путями, он уже приобретает достаточную власть над умом императрицы, чтобы принуждать ее соглашаться, против своей воли, на его желания, заставляя ее бояться, что если она заключит мир, то он удалится в Ахен.

Ваше императорское величество не можете поверить, какое впечатление произвела эта угроза на ум вдовствующей императрицы, и это заставляет меня опасаться, что переговоры, имеющие начаться, будут иметь мало успеха. Что укрепляет меня еще более в этом мнении, так это то, что я узнал, что министерство версальское очень недовольно упорством, с которым император относится ко всем проектам мира, предложенным Францией двору венскому.

Далее французы думают, что для успокоения этих смут, без излишнего при том оскорбления императорского достоинства, надлежало бы снизойти на уступку части рубежа Баварии австрийскому дому. На этих предварениях в особенности основаны некоторые представления о примирении, которые я сообщу министрам вашего императорского величества. Во всяком случае, прошу вас верить, что, какой бы оборот дела ни приняли, я сохраню не меньшую от того признательность за благородную и великодушную помощь вашего императорского величества. Она не будет иметь других границ, как границы моей жизни.

Я хотел бы, чтобы представились случаи заменить пустые слова делами, полезными вам. В ожидании чего умоляю ваше императорское величество быть убежденной в моей ненарушимой преданности и высоком уважении, с коим пребываю, государыня, сестра моя,

добрый брат и верный союзник Фридрих.

1779 год

Большим успехом русско-прусских отношений этого года стал Тешенский мир.

13 мая 1779 года после трудных переговоров в городке Тешен (австрийская Силезия) был подписан договор, положивший конец войне за Баварское наследство. Согласно договору, Австрия признавала права курфюрста Пфальцского на баварский престол, получив взамен небольшую территорию между Рейном и Дунаем, а Пруссия – право на Ансбах и Байрейт.

В тексте Тешенского мира подтверждались все заключенные ранее мирные договоры германских государств, начиная с Вестфальского мира 1648 года. Одним из гарантов соблюдения договора выступила Российская империя, усилив свое влияние на как на германские, так и на общеевропейские дела.

№ 129

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Зильберберг, 24 февраля 1779 года

Государыня, сестра моя,

ваше императорское величество сказали: да будет мир, и мир совершился. Ответ двора венского совершенно сообразен с проектом Франции и столь гордый, столь высокомерный двор, каков двор Австрии, быль побежден простыми словом, произнесенными вашими священными устами вернее, чем если бы они проиграли не знаю сколько сражений.

Да позволит мне ваше императорское величество изъявить вам всю необъятность моей признательности, которая твердо укоренилась во мне столькими различными одолжениями, что не будет иметь других границ, кроме границ моего существования.

Оружие вашего императорского величества ослабило оттоманское могущество, ваш победоносный флот распространил ужас от Пропонтида до Дарданелл.

Ваши законы становятся предметом изумления и подражания для самых образованных народов в Европе и к довершению вашей славы – одно ваше желание восстанавливает мир между несогласными народами. Чего я могу пожелать вашему императорскому величеству, если не того, чтобы вы долго наслаждались славою, в которой невозможно превзойти вас.

Живите, государыня, много лет на утешение ваших верных подданных и для поддержания спокойствия в остальной Европе[191]. И будьте убеждены, что среди всех лиц, принимающих участие в вашей славе, среди уст, превозносящих вас похвалами, нет никого, чья признательность и преданность превышали бы ту, которую я посвятил вам в течение многих лет.

С таковыми чувствами, равно как и с чувствами высокого уважения, пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

верный брат и союзник Фридрих.

№ 130

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 3 марта 1779 года

Государь, брат мой,

ваше величество доставили мне высокое наслаждение своим письмом от 24 февраля, возвышающим мне близкое восстановление мира.

Великие, великодушные и твердые поступки вашего величества поддержали установления и права германской империи, мир утвердит их; пусть он будет столь же прочным, как ваша слава.

Я почту самым великим счастьем для себя то, что могла способствовать ему. Но в особенности то, что имела случай засвидетельствовать вашему величеству всю необъятность моих чувств: искренней дружбы, высочайшего уважения и совершенного почтения, с коими пребываю, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 131

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Бреславль, 3 апреля 1779 года

Государыня, сестра моя,

нет ничего более лестного для меня, как заслужить своими поступками одобрение вашего императорского величества.

Между тем мы не могли бы так скоро достигнуть мира, на который Германия и мы имеем причину надеяться ныне, без великодушной помощи вашего императорского величества и без неутомимых стараний князя Репнина[192], который прилагает к делу всю свою дальновидность, чтобы достичь этой полезной и желанной цели.

Проникнутый чувствами удивления и признательности к вашему императорскому величеству, прошу вас верить, что впечатление от того слишком сильно, чтобы могло изгладиться во всю жизнь из моего сердца и моей памяти. Пребываю с искреннейшею преданностью и высочайшим уважением, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

верный брат и союзник Фридрих.

№ 132

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

[Без числа]

Государыня, сестра моя,

все угнетенные находят убежище в могущественном покровительстве вашего императорского величества. Вот и принц Цвейбрикенский, который торжественно протестовал на сейме в Регенсбурге против наглых захватов двора имперского, обращается к вашему императорскому величеству и полагает всю свою надежду, государыня, на ваше правосудие для поддержания вами ограбленного семейства, против их притеснителей.

Я ничего не прибавляю к тому, что этот принц высказывает вам в своем письме, слишком хорошо зная возвышенный, полные великодушия чувства вашего императорского величества, побуждающие вас самих по себе делать все, что можно соглашать в этих критических обстоятельствах с интересами вашей обширной империи.

Пребываю с высочайшим уважением, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 133

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Бреславль, 17 мая 1779 года

Государыня, сестра моя,

я не мог бы отпустить отсюда князя Репнина, не засвидетельствовав вашему императорскому величеству, до какой степени я благодарен вам за великодушную помощь, какую вы благоволили оказать мне, как и всей империи, в столь решительном случае, каков настоящий.

Вся Германия обязана вам миром, которым мы будем наслаждаться отныне. Нескольких слов, государыня, из ваших уст было достаточно для укрощения австрийского честолюбия. В то же время я должен, по истине, отдать справедливость искусной дальновидности князя Репнина, который своею бдительностью, твердостью и неутомимыми стараниями достиг соглашения стольких различных интересов: то уничтожая козни лживой политики, то заставляя внимать рассудку государей, которые никогда не внимали ему, то находя средства для соглашения противоположных интересов, которые он один мог соединить вместе.

Словом, столько чудес, представляемых царствованием вашего императорского величества, делают то, что когда вы благоволите предпринимать трудные дела, то наперед можно быть уверенным, что вы успеете. С живейшей признательностью и чувствами высочайшего уважения пребываю, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 134

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Царское Село, 29 мая 1779 года

Государь, брат мой,

князь Репнин только что вручил мне письмо вашего величества от 17 мая, которым вы изъявляете мне в выражениях, исполненных вашей старинной ко мне дружбы, удовольствие о счастливом исходе Тешенского конгресса[193].

Для меня весьма приятно, что мое содействие способствовало к тому, чтобы доставить моему вернейшему союзнику и Германии мир, за который ваше величество ратовали с таким великодушием. Да наслаждаетесь вы долгие годы столь славным покоем.

Если мой полномочный посол сумел приобрести одобрение, которым вы удостоили его, то он только исполнил намерения той, которая всегда ненарушимо пребудет с высочайшим уважением, почитанием и совершеннейшею дружбою, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

№ 135

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

Потсдам, 1 августа 1779 года

Государыня, сестра моя,

графу Гёрцу, который будет иметь честь представить это письмо вашему императорскому величеству, препоручено уверить вас в моем почитании и моей признательности. Чтобы он ни высказал вам, у него не найдется столь сильных выражений, какова суть моих чувств; мне не достает только случаев, чтобы засвидетельствовать их с большею очевидностью вашему императорскому величеству.

Ничто не польстит меня более как то, когда я узнаю, что граф Гёрц оказался достойным одобрения августейшей и величайшей государыни этого столетия. Это есть именно то, к чему простираются все его желания, это есть единственная цель его посольства. Все, кто принадлежат мне, должны думать таким образом, или я отказался бы от них, как от людей, не достойных носить прусское имя.

В бездействии, в котором я нахожусь ныне, мне остается только умолять небо о сохранении вашего императорского величества, о благоденствии вашего царствования и о всех событиях, которые могут сделаться благоприятными для России. Пребываю с совершенною преданностью и величайшим уважением, государыня, сестра моя, вашего императорского величества

добрый брат и верный союзник Фридрих.

№ 136

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 24 сентября 1779 года

Государь, брат мой,

я получила из рук графа Гёрца письмо вашего величества от 4 августа с удовольствием, внушаемым мне чувствами старинной, непрерывной дружбы. Все, что он сказал мне, было совершенно сообразно с содержанием письма. Так как он послан ко мне вашим величеством и вдохновлен вами, то его миссия, конечно, могла быть лишь приятною мне.

Надеюсь, что он передаст вам неизменность во всех случаях моего образа мыслей в отношении вашего величества, мое доверие к вашей дружбе, искренность моей, равно как высокое почтение и уважение, с коим всегда пребуду, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

1780 год

Год крутого поворота во внешнеполитической программе Екатерины II, отмеченный резким охлаждением русско-прусских отношений. Если Н. И. Панин, архитектор «северной системы», еще продолжал ориентироваться на Пруссию, то Екатерина II считала, что Россия уже извлекла все возможные выгоды из союза с Пруссией и настало время нового политического партнерства – союза с Австрией, естественной союзницей России в борьбе с Османской империей.

Переписка этого года скудна, комплименты мельче и короче. С 1780 года место прусского короля в переписке с императрицей занял австрийский император Иосиф II.

Иосиф II в 1780 году осуществил первое путешествие в Россию, встречался с Екатериной II в Могилеве, что заложило фундамент к подписанию союзного оборонительного договора между Австрией и Россией в 1781 году.

№ 137

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 2 февраля 1780 года

Государь, брат мой,

после пятимесячного пребывания при моем дворе принц Вюртембергский[194]возвращается к вашему величеству. Я не могу в минуту его отъезда отказать ему в засвидетельствовании в его пользу, что во всех случаях, дошедших до моего сведения, он выказывал чувства, достойные его происхождения.

С высочайшим уважением, почтением и ненарушимой дружбой имею честь быть, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра и союзница Екатерина.

№ 138

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 1 октября 1780 года

Государь, брат мой,

в письме, которое вашему величеству угодно было написать мне и которое вручил мне его королевское высочество наследный принц, ваш племянник[195], при своем прибытии, я признала выражения старинной и ненарушимой дружбы, которою вы удостаиваете меня столько лет.

Удовольствие, какое я почувствовала от того, равнялось удовольствию, причиненному мне лицезрением принца, так близко стоящего к особе вашего величества и который даже поэтому уже имеет право на некоторую долю во взаимных чувствах моей неизменной к вам дружбе. Если во время пребывания при моем дворе принца прусского я могла убедить его в искренности моих намерений, в моем высоком благоговении к редким качествам вашего величества, в моем совершенном почтении и уважении к вашей особе, то мои желания исполнены.

Впрочем, этот возникающий город и все, находящееся у нас еще в младенчестве, не могло доставить достаточно интересных предметов для наблюдения, ни поразить взоры или слух тех, кто с колыбели привык видеть и слышать деяния и речи великого человека, героя, государя – философа, воина и законодателя.

Со всеми самыми отменными чувствами, имею честь быть, государь, брат мой,

вашего величества

верная сестра и союзница Екатерина.

№ 139

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

С.‑Петербург, 15 ноября 1780 года

Государь, брат мой,

ничто не могло быть более лестно для меня, как то, что вашему величеству угодно было высказать мне по поводу пребывания принца, вашего племянника[196], в моем государстве в письме от 6 ноября.

Принося вам благодарность за одобрение, которым вы удостаиваете меня и которое я приписываю той старинной дружбе вашего величества, какую вы благоволили свидетельствовать мне в течение всего моего царствования.

Прошу вас сохранить ко мне эти чувства и быть убежденным в искренности тех, которые одушевляют меня и с коими, присоединенными к высочайшему уважению, не престану пребывать, государь, брат мой, вашего величества

добрая сестра и верная союзница Екатерина.

1781 год

Все старания Фридриха II вернуть расположение петербургского двора были тщетны.

Возобновление прежних союзных договоров между Россией и Пруссией стало невозможным.

Смерть Марии Терезии еще более упрочила взаимодействие Иосифа II и Екатерины II.

Пруссия в этом раскладе оказалась не у дел.

№ 140

Король Фридрих II – императрице Екатерине II

23 апреля 1781 года

Государыня, сестра моя,

между столькими чудесами, которыми ознаменовано царствование вашего императорского величества, нельзя считать последним обнародование морского устава, защищающего торговлю от всякого разбойничества на море.

И та, которая дала столь мудрые законы величайшей монархии в Европе, могла с тем же правом предписать их царству морей. Свидетель и почитатель столь славных предприятий, я счел должным воспользоваться для небольшой торговли этой страны покровительством, которое ваше императорское величество столь великодушно благоволить жаловать ей. Вы позволите мне благодарить вас и засвидетельствовать вам всю необъятность моей признательности за то, что вы покровительствовали моим интересам в этом договоре.

Вы можете быть твердо убеждены, что я никогда не ослаблю уз, привязывающих меня к вашей августейшей особе, равно как и к постоянным интересам России, и что я буду изыскивать случаи, которые могли бы еще более скрепить их, равно как и продлить их существование за конец дней моих.

Даже когда я дойду до предела жизни и, быть может, перенесусь в Елисейские поля, я буду разговаривать с императором Петром Великим (которого я видел в своей молодости) о всем, что произошло с его смерти. Он с удивлением услышит, каким победоносным был русский флот в Архипелаге, об унижении Мустафы, о Черном море, покрытом кораблями Екатерины Великой, о независимости татарских аулов, затем о Тешенском мире, предписанном этою самою императрицею, об океане, сделавшемся свободным по ее законам, о Голландии, покровительствуемой ее великодушием.

И в то время как эти великие предприятия совершаются на глазах внимательной Европы, Россия в своем внутреннем устройстве становится со дня на день более цветущею под мудрым управлением своей августейшей государыни. Ежели только, государыня, после своей смерти я сохраню частицу души, ваше императорское величество можете быть уверены, что этот разговор будет иметь место такое, каким я имею честь начертить вам его. Если бы император Петр I усомнился в моем рассказе, я призвал бы Марию Терезию и даже Мустафу как свидетелей того, что я сказывал. Никто из них не мог бы обличить меня в неправде. Мария Терезия сама призналась бы, что, независимо от некоторых соглашений ее с Мустафою, она была принуждена уступить восходящему гению победы великой Екатерины. По незнанию, где я блуждаю и стоило ли труда старому болтуну говорить об умерших и Елисейских полях той, которая делает свою жизнь столь достопамятною самыми славными делами. Простите мне, государыня, эту старческую слабость.

Но ни мои лета, ни что либо на свете не воспрепятствует мне пребывать с постоянством в ненарушимой преданности и с высочайшим уважением, государыня, сестра моя,

вашего императорского величества

верным братом, почитателем и союзником Фридрих.

№ 141

Императрица Екатерина II – королю Фридриху II

Царское Село, 26 апреля 1781 года

Государь, брат мой,

с удовольствием, сообразным с той старинной, постоянной, издавна известной дружбой вашего величества, получила я письмо, которое вам угодно было написать мне, от 23 апреля, где вы сообщаете мне одобрение, какое ваше величество благоволили дать положениям, принятым большею частью нейтральных держав и которым вы желаете придать торжественности своим формальным присоединением к договору.

Я искренне убеждена в том, что вооруженный нейтралитет может приобрести лишь новый блеск, когда между именами государей, признавших основания этого договора сообразными с правилами правосудия и независимости своих государств, вселенная будет считать имя великого государя, которого славные добродетели и геройские поступки внушают народам столь же великое и глубокое уважение, как и его могущество. Да позволит мне ваше величество засвидетельствовать вам за это свою признательность.

Я вам также весьма обязана за добрые обо мне слова императору Петру Первому на том свете. Впрочем, я имею не меньшее побуждение просить ваше величество отложить это странствие до того столетия, которое последует за этим, тогда я буду иметь возможность сопровождать вас, чтобы быть свидетельницей вашего первого свидания со знаменитыми лицами, о которых вы делаете честь говорить мне.

Я хотела бы в особенности видеть Марка Аврелия, Цезаря и Александра, спорящих между собою о чести предстать пред вашим величеством и обратить разговор на древних, несколько смущенных деяниями вашего величества, которым они одни могут позавидовать.

Словом, на этом свете или на том, я всегда почту себе за честь свидетельствовать во всех случаях вашему величеству высочайшее уважение и искреннюю дружбу, с каковою не престану пребывать, государь, брат мой,

вашего величества

добрая сестра, верная подруга и союзница Екатерина.

Сюжет финальный

О «верном брате, почитателе, союзнике» российской императрицы… и Елисейских полях

Антон Граф.

Портрет Фридриха Великого, короля Пруссии. 1781 г. Фрагмент

Фридрих II ощутил обратный отсчет времени в достаточно молодом, даже по меркам той эпохи, возрасте. Где-то с сорока лет прусский король упоминает в письмах к разным адресатам то о своем преклонном возрасте, то о дряхлости и немощи, то о пороге жизни и смерти. Причем иногда это кажется приемом влияния на собеседника, иногда риторическим топосом, входящим в построение образа просвещенного, мудрого, много жившего и много видавшего на своем веку монарха, иногда искренним вздохом сожаления об уходящем моменте бытия.

Екатерина II в своих письмах и «Записках» разных редакций, как настоящая женщина, нигде не говорит о своем старении или, не дай Бог, дряхлении. Однажды только в переписке с Фридрихом упоминает о простудной лихорадке, однажды об оспопрививании.

Темы смерти и потусторонней жизни в сочинениях Фридриха и Екатерины встречаются довольно часто. Безусловно, знакомые с одним из жанров античной литературы – «разговорами в царстве мертвых», оба правителя поминают в своих сочинениях о царстве теней.

Интересное общество Елисейских полей

Так, Фридрих пишет Вольтеру, который пожаловался на нездоровье и близость мира потустороннего: «…не напоминайте мне о полях Елисейских. Людовик XV туда уже переселился; оставим его там одного… да и что за удовольствие жить в одной стороне с соперниками, каковых найдете вы в Гомере, Виргилии, Софокле, Эврипиде, Фукидиде, Демосфене и Цицероне? Не лучше ли остаться с нами на земле и занимать первое место без всякого спора и прекословия. Известие о вашей болезни опечалило меня. Никак не могу привыкнуть к мысли – навек лишиться вас!» 20 октября 1774 года[197].

Фридрих II в одном из последних известных нам писем, обращенных к Екатерине, в надежде вернуть расположение российской императрицы вновь клянется в дружбе и преданности, обещая быть верным даже после смерти:

«Вы можете быть твердо убеждены, что я никогда не ослаблю уз, привязывающих меня к вашей августейшей особе, равно как и к постоянным интересам России, и что я буду изыскивать случаи, которые могли бы еще более скрепить их, равно как и продлить их существование за конец дней моих.

Даже, когда я дойду до предела жизни и, быть может, перенесусь в Елисейские поля, я буду разговаривать с императором Петром Великим (которого я видел в своей молодости) о всем, что произошло с его смерти. Он с удивлением услышит, каким победоносным был русский флот в Архипелаге, об унижении Мустафы, о Черном море, покрытом кораблями Екатерины Великой, о независимости татарских аулов, затем о Тешенском мире, предписанном этою самою императрицею, об океане, сделавшемся свободным по ее законам, о Голландии, покровительствуемой ее великодушием».

Фридрих мог видеть Петра I, когда тот предпринимал второе большое заграничное путешествие, начавшееся осенью в 1716 года в Гевельсберге – западно-германских владениях Пруссии. Здесь состоялись две встречи Петра I с прусским королем Фридрихом Вильгельмом I, отцом Фридриха II. Результатом встреч явились две декларации: первая подтверждала прежний союз, согласно второй прусский король должен был возобновить договор с герцогом Макленбургским. Именно в эту встречу «на высшем уровне» русский царь получил королевский подарок – прогулочную яхту и знаменитый янтарный кабинет, украшавший позже Петергофский дворец. Безусловно, такое внимание и расположение к русскому царю имело в основе вполне прагматичные политические цели: прусский король рассчитывал с помощью России сохранить все приобретенные земли в Шведской Померании и использовать помощь сильного соседа против австрийского императора, с которым прусский король начал соперничать, и против своего тестя, английского короля Георга I. В 1720 году все изменится: Пруссия подпишет договор со Швецией, по которому Пруссия не будет оказывать помощь России. Сохранилась запись Фридриха Вильгельма: «Мой мир с Швецией заключен, но я не смею говорить об этом, потому что мне стыдно».

Фридриху II в момент встречи двух монархов было около четырех лет от роду. И помнить об этой встрече он вряд ли мог, но точно знал о ней в пересказах ближних.

Фридрих в письме к Екатерине 1781 года делает набросок в жанре «разговора в царстве мертвых».

Фольклорный сюжет сошествия в преисподнюю, впервые запечатленный в гомеровской «Одиссее» (песня XI), вероятно, следует считать первым литературным прообразом жанра, выделившегося из поэмы и использованного многими авторами древности, Средневековья и Нового времени. В знаменитых «Диалогах» Платона выстраиваются философские концепции, а в «разговорах мертвых», восходящих к гомеровским поэмам, происходит взаимодействие мира земного и подземного, живого и мертвого. В «Разговорах богов», «Разговорах гетер», «Морских разговорах» Лукиана переосмысляются старые мифы: боги решают свои небесные споры, которые под пером сатирика лишаются высокого сакрального смысла и приобретают все слабости земного мира, мира людей. Диалогические сценки позволяют автору наделить персонажей речью. Жанр «разговоров»/«диалогов» получил новую жизнь в Новое время, став одной из востребованных форм популярного изложения научного знания («Разговор о множестве миров» Фонтенеля) или построения исторических, политических и этических концепций («Разговоры в царстве мертвых» Фенелона).

Конечно, этот фрагмент письма, идеологически и стилистически близкий ко всем письмам Фридриха к Екатерине, где нити политических предложений и советов искусно вплетаются в плотную канву из комплиментов и лести, кажется вполне обычным. Однако именно здесь Фридрих дает свою, опять же комплиментарную, версию будущих «разговоров в царстве теней», куда вписывает российского императора Петра Великого, императрицу Священной Римской империи Марию Терезию и султана Османской империи Мустафу III.

Вот видения Фридрихом Елисейских полей, где светские беседы ведут ушедшие в вечность герои и правители:

«Ежели только, государыня, после своей смерти я сохраню частицу души, то ваше императорское величество можете быть уверены, что этот разговор будет иметь место такое, каким я имею честь начертить вам его.

Если бы император Петр I усомнился в моем рассказе, я призвал бы Марию Терезию и даже Мустафу как свидетелей того, что я сказывал. Никто из них не мог бы обличить меня в неправде. Мария Терезия сама призналась бы, что, независимо от некоторых соглашений ее с Мустафою, она была принуждена уступить восходящему гению победы великой Екатерины.

По незнанию, где я блуждаю и стоило ли труда старому болтуну говорить об умерших и Елисейских полях той, которая делает свою жизнь столь достопамятною самыми славными делами. Простите мне, государыня, эту старческую слабость».

Фридрих делает набросок в жанре «разговоров в царстве мертвых».

«Разговоры в царстве мертвых» суть сочинения, которые впитывают в себя историю и философию, стремятся к литературности, претендуя на художественную ценность. Синтез подходов позволяет рассматривать предмет интереса с разных точек зрения. В «разговорах» общаются герои и деятели, разделенные временем и пространством, порой современники и хорошо знакомые с друг с другом, но в царстве мертвых они обретают новые роли и переосмысляют то, что случилось в царстве живых. Еще со времен платоновских диалогов искусно заданные вопросы были способом максимально приблизиться к истине, увидеть сложность и многогранность предмета обсуждения.

Из истории «разговоров в царстве мертвых»

Жанр в античности. Лукиан из сирийского городка Самосаты (годы жизни ок. 125 – после 180), основоположник жанра «разговоры в царстве мертвых», созданных в свойственной автору сатирической манере. В тридцати лукиановских диалогах участвуют представители мира небесного и подземного (Харон, Гермес, Плутон) и исторические деятели (правители, живописцы, скульпторы и др.). Суть зеркального отражения земной жизни в лукиановском варианте царства мертвых – смена знаков. Богатые страдают от потери земных довольств, бедные радуются тому, что не надо заботится о хлебе насущном и т. п.

Ренессанс жанра. Популярный жанр в Европе с конца XVII и на протяжении всего XVIII века.

1683 год

Франция

«Новые диалоги мертвых» Бернара де Фонтенеля. Все герои фонтенелевских диалогов – исторические лица, ведущие светские беседы о реально произошедших событиях. «Они лучше судят о здешних высоких предметах, ибо взирают на них с большим равнодушием и спокойствием духа» (Фонтенель). Жанровая модель – краткий диалог исторических деятелей на актуальные для них или для современности темы.

1712 год

«Диалоги мертвых, сочиненные для воспитания принца» Франсуа де Фенелона, воспитателя внука Людовика XIV. Житейская и политическая нравоучительность обусловлена образовательными целями диалогов.

1722–1724 годы

«Беседы теней на Елисейских полях на различные сюжеты истории, политики, морали» Антуана де ля Мартиньера. Некоторые диалоги представляют собой вольный перевод «разговоров» Давида Фассмана.

1702 год

Англия

«Письма от мертвых к живым» Томаса Брауна с соавторами. Вариант жанра – монологические высказывания героев из царства теней.

1708 год

Перевод Фонтенелевых диалогов на английский язык.

1760 год

«Диалоги мертвых» лорда Литтлтона, близкие к жанровой модели Лукиана.

1725 год

Испания

«Почта из потусторонннего мира» Торреса Виллароеля, включающая письма, диалоги и сновидения.

1718–1740 годы

Германия

Журнал «Разговоры в царстве мертвых» Давида Фассмана. 16 томов и 240 диалогов в историко-биографическом ракурсе в жанре интервью (entrevuen). По просьбе одного героя другой рассказывает о самых важных событиях своей жизни. Затем секретарь приносит вести земли, задавая новый ракурс обсуждения. Среди героев фассмановских «Разговоров» присутствует много российских деятелей – Иван Грозный, Петр Великий, Екатерина I, Анна Иоанновна, Александр Меншиков и др. В этих диалогах «Россия старая» противопоставлена «России новой», ставшей серьезным игроком на европейской арене во время Северной войны.

Первая четверть XVIII века

Россия

Рукописные переводы некоторых «Разговоров в царстве мертвых» Давида Фассмана. Более 10 списков перевода разговора в царстве мертвых между Карлом XII и герцогом Голштейн-Готторпским «Весьма нечаянное и внезапное пришествие Карла II надесять в государство умерших», «Между Леопольдом Первым цесарем римским и Людовиком Четыре надесятым королем французским» и др.

Неизвестно авторство оригинального рукописного диалога «Разговоры в царстве мертвых императора Петра Великого с российским царем Иоанном Васильевичем, и с Карлом Вторым надесять королем шведским, и с израильским царем Соломоном, и с греческим царем Александром I», панегирик Петру I в жанре «разговоров». По одной из версий автор данного диалога – Петр Никифорович Крекшин.

1755–1760 годы

«Разговоры в царстве мертвых» А. П. Сумарокова.

1761 год

«Разговоры в царстве мертвых» В. Приклонского.

1763 год

«Разговоры в царстве мертвых» М. М. Хераскова.

1765–1788 годы

«Разговоры в царстве мертвых» М. Д. Чулкова.

1777 год

«Разговор в царстве мертвых Ломоносова с Сумароковым» неизвестного автора.

1790 год

«Разговоры мертвых во граде Святого Петра» М. Н. Муравьева.

1793 год

«Разговор Ломоносова с Княжниным в царстве мертвых» неизвестного автора.

К этому выборочному реестру сочинений, написанных в жанре «разговоров в царстве мертвых», следует добавить и произведения Фридриха II и Екатерины II.

Кого и с кем Фридрих II свел в Елисейских полях?

Фридриху принадлежат несколько диалогов: «Разговор мертвых принца Евгения, милорда Марльборуга и принца Лихтенштейна», «Разговор мертвых герцога Шоазеля, графа Струенсия и Сократа», «Разговор Марка Аврелия и Капуцина»[198].

Его диалоги созвучны лукиановской сатире. Исторические герои Фридриха с издевкой говорят и о мифологических персонажах, мол, «Харон скоро умрет с голоду; на его лодке никто не переезжает», и о жителях земного мира, мол, «англичане давятся с великою охотою по осени, однако я не вижу ни одного; может быть парламентским определением запрещено моим соотчиям давится», и о законах жизни, мол, «пусть люди живут и разматывают веретено глупости, им надо кончить сие до смерти».

И все же главное – о славе и о суде потомков:

Евгений: Говорите смело, хотя мы и мертвы, однако можно еще учить нас.

Лихтенштейн: …знайте, что публика превознесла славу фельдмаршала Дауна (несмотря на многократные его несчастия) столько, что его имя совсем затмевает ваше.

Марльборуг: Не горячкою ль вы умерли, что и теперь бредите? Я никогда не поверю, чтобы память Евгениева могла прийти в такой упадок, чтобы предпочитали побиваемого Дауна такому герою, который был больше император, нежели Карл VI, который делал планы своих компаний с толиким благоразумием, который на веру своего имени находил суммы, нужные к приведению войск в движение, который, наконец, сам совершил свои намерения, побил неприятеля и завоевал обширные провинции.

Лихтенштейн: Во мне горячки нет, а бредит публика, укоряя принца Евгения за то, что он не умел сделать обстоятельных своих донесений военному совету о успехах своих.

Марльборуг (Евгению): Вас обвиняют в том, что вы были не очень хороший письмоводец. Я думал, что сущность героя состоит в том, чтоб совершать только великие дела, а собирать подробности оных оставлять праздным людям.

Мальборо и Принц Евгений Савойский – военачальники, служившие разным монархам. Мальборо служил пятерым.

Принц Лихтенштейна, переселившийся в вечность, рассказывает графу Мальборо о том, что и его слава померкла. Иосиф Венцель I фон Лихтенштейн (умер в Праге 10 февраля 1772 года), фельдмаршал, был генералом, причем боевым генералом. В 1745 году он стал генералиссимусом в Италии, и на следующий год, в ходе Войны за австрийское наследство, выиграл важное сражение под Пьяченцей.

Прославленным военачальникам, искушенным в военном деле, Фридрих отдает свои мысли о смене оценок потомками великих полководцев. Из уст полководцев в царстве мертвых летит осуждение в адрес энциклопедистов, осуждающих войну и ничего не смыслящих в военном деле, потому как они «страшные невежи в военном искусстве».

Принц Лихтенштейна считает, что «энциклопедисты суть секта самозванных философов, составившаяся в наши времена; они считают себя превыше всего того, что произвела древность в сем роде»[199]. Прославленные полководцы признают (и Фридрих II как автор этих строк), что «война есть зло, но она неизбежна, потому что нет судилища для разбирания Государских дел». По ходу рассуждений Фридрих вместе с тенями военных приходит к житейским и философским выводам. К примеру, что «лить чернила меньшего стоит, чем проливать кровь; но ругательства хуже ран»; что энциклопедисты «то открывают начала предрассудков, то производят сие посредством ученой книги, то системою натуры; этому конца не будет». И в финале диалога звучит философский выдох: «Суета сует суета славы!»

Если в первом разговоре Фридрих высказывается о войне, военном искусстве, изменчивости славы, ну и невежах-энциклопедистах, то в другом «разговоре мертвых» Фридрих сводит трех исторических персонажей иного толка – двух коварных политиков и Сократа в качестве героя-резонера.

Живые в «царстве мертвых»

Оригинальность выбора персонажей и едкая ирония Фридриха заключаются в том, что в царство мертвых он помещает живого или даже живых. Герцог Этьен Франсуа де Шуазёль, которого так часто поминает Екатерина II недобрым словом в переписке с прусским королем, становится персонажем диалога в царстве мертвых. И у Фридриха II на то был свой резон.

«Герцога Шоазёля, со времени ссылки его, можно почитать за гражданского покойника, а г-на Струенсия за осужденного уже на смерть, судя по мнению, какое произнесут на него. И так ничто не препятствует писателю, о времячислении мало заботящемуся, почесть их за давно умерших, и свести в тех местах, где по баснословию всех народов обращаются и разговаривают тени»[200].

Возможно, Фридрих создает два диалога в период с февраля по апрель 1772 года: в феврале 1772 года умирает Иосиф Венцель, принц Лихтенштейна; годом ранее – в декабре 1770 года – выслан из Парижа всесильный министр Шуазёль по обвинению в неверности и растрате государственной казны, в январе 1772 году в Дании арестован граф Иоганн Фридрих фон Штруэнзее, фаворит королевы Каролины Матильды, с 1770 года фактический правитель Дании, суд над которым продолжался несколько месяцев и привел 28 апреля 1772 года к казни царедворца.

Таким образом, в диалоге два живых исторических героя – один в ссылке, другой приговоренный, – которых Фридрих заставляет размышлять над превратностями судьбы и власти и объяснять читателям свои неблаговидные поступки: Шуазёль – растрату миллионов и безграничную власть, Штруэнзее – лечение опиумом короля Кристиана VII, якобы и ставшее причиной безумия монарха.

Мертвые в царстве живых

«Обратный» сюжет представлен в третьем диалоге «Разговора Марка Аврелия с босоногим капуцином»: римский император, последний из «пяти хороших императоров», отправляется из царства мертвых на землю, в Рим. Цель его путешествия проста и понятна: «Я пришел посмотреть любивший меня и мною любимый Рим. Я пришел посмотреть оный Капитолий, в котором я торжествовал, презирая триумфы, и сию землю, которую учинил я счастливою. Однако я не узнаю Рима»[201]. Босоногий капуцин – проводник Марка Аврелия по земному Риму – рассказывает о современном ему Риме с папою и кардиналами. Но Марка Аврелия интересует главный вопрос: «Есть ли император и Римская империя?» И получает ответ: «Да! Да! Есть император и империя, но за четыреста миль отсюда, в маленьком городке Вене, лежащем на Дунае. Я тебе советую идти туда, когда хочешь посмотреть своих преемников; а здесь опасайся, чтобы не попасть в святой розыск. Я говорю тебе, что почтенные отцы Доминикане шутить не любят; они не очень хорошо принимают Марков Аврелиев, Антонинов, Траянов и Титанов, которые не знают Катихизиса»[202].

Тень Марка Аврелия печалится об упадке и несчастии Рима. Капуцин соглашается признать только «упадок», но не «несчастие», и заключает: «Мы пременили славу на спокойствие». Кажется, что сатирические шпильки направлены в сторону политических врагов Пруссии – досталось и Франции, и Австрии. Однако философский тон во всех диалогах Фридриха II выдержан безукоризненно. Ни в одном из них он не клеймит героев и не пытается навязать односторонний политический взгляд на события истории и их творцов. Жизнь сложна, особенно у тех, кто правит.

Думы о царстве мертвых

Елисейские поля представляются не столько мифологическим пространством, не только эвфемизмом загробного мира, сколько мыслительным концептом, соединяющим в себе прошлое и будущее деяний исторической личности, особую проверку на истинное величие, проверенное временем.

Екатерина II – Циммерману

29 января 1789 года

«Век Мой напрасно страшился Меня. Я никого не хотела ужасать, а желала только быть достойною любви и почтения, и приписывала злословие единственно тому, что Меня не разумели. Я знала многих людей, которые были остроумнее Меня, но не знала зависти и злобы. Мое удовольствие и желание состояло в том, чтобы делать всех счастливыми; но как всякой хочет быть по-своему счастлив, то желаниям Моим встречались иногда препятствия. Славолюбие Мое не имело в себе ничего вредного и ненавистного; но может быть, что Я ошибалась в Своих намерениях, надеясь сделать людей благоразумными, справедливыми и щастливыми. Род человеческой вообще склонен к безумию и несправедливости, с которыми мудрено найти благополучие в жизни. Когда бы люди слушались во всем ума и добродетели, то они могли бы обойтись без Нас. Я любила Философию, любя сердечно добродетели республиканские, которые кажутся не согласными с Моею неограниченною властию: за то никто в России не может сказать, чтобы Я употребляла во зло власть Свою. Искренно люблю также Искусства и Словесность. Собственные мои сочинения почитаю безделками. Я писала с удовольствием в разных родах: Мне кажется все посредственным; но Авторство служило для Меня только забавою. В политической системе Я следовала всегда тому плану, который казался Мне полезнейшим для Моего государства и безвреднейшим для других; есть ли бы знала лучшие, то предпочла бы его. Европа без нужды боялась Моих намерений: они клонились к ея истинной пользе. Мне часто платили неблагодарностию, но никто не может доказать Моей неблагодарности. Я не редко мстила Своим врагам прощением и благодеяниями. Вообще человечество имело во мне друга, который не изменял ему ни в каком случае… Теперь перервем разговор в царстве мертвых и обратимся к живым…»

Да, в письмах Екатерина также мыслит Елисейские поля особым пространством истины, того, что остается в сухом остатке после жизни монарха. Когда она искренне признается Циммерману в том, что считает самым важным в своей деятельности, то понимает, что подводит итоги и смотр своей деятельности как в «разговорах в царстве мертвых» – историко-биографическом варианте жанра. Любопытно, что как Фридрих пишет о царстве мертвых за пять лет до кончины, так и Екатерина пишет Циммерману о потустороннем мире за пять лет до смерти.

В письме к тому же адресату, доктору Циммерману, от 23 мая 1789 года Екатерина из Царского Села вновь отметит: «Я вижу с удовольствием, что вы довольны моим ответом на вашу речь, которая предполагала меня в Елисейских полях. Между тем, пока я еще не сошла туда, я много прогуливаюсь здесь, где в течение 22 лет я только строила и садила, и я предоставляю маркизу Луккезини делать все дурное, что он может делать и делает. Я очень держусь мнения тех или того, кто убежден, что никогда Фридрих II не одобрил бы поведение столь противного тому, которое он наблюдал с 1762 года. В настоящее время Берлинский двор усвоил в политике правило г-на де Шуазёля, над которым Фридрих так смеялся. Все знают, чего нам стоила политика герцога Шуазёля. Его химерический страх перед величием России покрывал его ненависть, его страсть и его двоедушие. Он хотел мне вредить, и он только обнаружил свою собственную слабость и слабость турок, которых вовлек в эту игру. У него всегда на языке было равновесие Европы, это метафизическое равновесие Европы, которое всегда ставило вне равновесия державы, опиравшиеся на эту фразу… Но многие лица знают только две вещи в политике: подливать масла в огонь и ловить рыбку в мутной воде»[203].

Как и старший коллега по «монаршему цеху», Екатерина не только в письмах поминает Елисейские поля и разговоры теней, но и создает «безделку» в готическом духе, жанрово близкую к «разговорам в царстве мертвых» – «Чесменский дворец».

Не Елисейские поля, но Чесменский дворец.

Разговоры мертвых и живых

Сторож, делая ночной обход, подслушивает разговоры медальонов и портретов. «Для понимания этого надо знать, что апартаменты Чесменского дворца украшены картинами или портретами всех государей России и всех нынешних государей Европы». Пьеса была написана на французском языке, вероятно, в 1780‑е годы, опубликована в русском переводе в 1907 году. Свежие политические новости вопросы власти обсуждают портреты русских и западноевропейских правителей разных эпох – императриц Марии Терезии, Екатерины I и Елизаветы Петровны, императоров Людовика XVI, Иосифа II и Петра I, древнерусских князей Александра Невского и Всеволода Большое Гнездо.

В их числе портреты Фридриха II, его брата принца Генриха и королевы Прусской. Когда Фридрих с портрета заводит тему о парном подходе к расположению портретов, мол, ему не очень нравится находиться со своей второй половиной, как будто они собираются «войти в Ноев ковчег», то Генрих (читай – Екатерина!) язвительно намекает на тяжкие грехи обоих прусских героев королевской семьи: «Нас бы туда не допустили, ваше потомство и мое не населили бы вновь землю».

Фридрих II в пьесе Екатерины задает вопросы насмешливые и едкие. Про Александра Невского спрашивает: «Господин бородач, кто вы такой?» И после ернической реплики Фридриха о том, «сколько достоинства скрывалось под этой бородой», Екатерина вкладывает в уста Александра Невского упреки в адрес Фридриха по поводу его увлечения французским языком и литературой, а также его равнодушия, близкого к презрению, по отношению к немецкому языку, литературе и философии:

«Дорогой сотоварищ, недостаточно остроумничать насчет бороды своего ближнего; нужно понимать достоинства, несмотря на бороду. Я родился и жил до 1740 года. Вы могли бы меня знать, если б столько же занялись этой частью истории, которая меня касается, сколько французскими стихами. Не моя вина, если вы со мной знакомы не более, чем с немецкой литературой, хотя это литература вашей родины, а вообще слуга покорный, и не имею ничего общего с вами ни на том, ни на этом свете».

Екатерина II подчеркнула несколько свойств натуры и биографических фактов из жизни Фридриха: нелюбовь к жене, остроумие на грани насмешки, галломанию.

От готической новеллы – ночь в безлюдном дворце, бдения сторожа, обходящего владения и слышащего голоса, которые прекращаются на рассвете. От «разговоров в царстве мертвых» – диалоги живых и почивших правителей, со своими историями жизни, фобиями, размышлениями о власти и могуществе. Собственно, «говорящие портреты» могли быть навеяны первым готическим романом Горация Уолпола «Замок Отранто» (1764). Екатерине удается воссоздать полифонию «голосов истории» в кратких высказываниях, шутках, вопросов с подвохом и ответов невпопад.

Так еще живой Фридрих становится персонажем екатерининской безделки.

О переселении в царство мертвых

В ответном письме от 26 апреля 1781 года Екатерина поддержит тему «разговоров в царстве мертвых», выразит признательность и назовет самых желанных собеседников на Елисейских полях:

«Я вам также весьма обязана за добрые обо мне слова императору Петру Первому на том свете. Впрочем, я имею не меньшее побуждение просить ваше величество отложить это странствие до того столетия, которое последует за этим, тогда я буду иметь возможность сопровождать вас, чтобы быть свидетельницей вашего первого свидания со знаменитыми лицами, о которых вы делаете честь говорить мне.

Я хотела бы в особенности видеть Марка Аврелия, Цезаря и Александра, спорящих между собою о чести предстать пред вашим величеством и обратить разговор на древних, несколько смущенных деяниями вашего величества, которым они одни могут позавидовать.

Словом, на этом свете, или на том, я всегда почту себе за честь свидетельствовать во всех случаях вашему величеству высочайшее уважение и искреннюю дружбу, с каковою не престану пребывать, государь, брат мой…»

Дружба двух государств и двух монархов еле теплилась. Попытки «разговорами о мертвых» в письмах Фридриха и Екатерины поддержать живое сотрудничество оборвались ровно через месяц, в конце мая 1781 года, когда Россия заключила союзный договор с Австрией – принципиальным противником Пруссии. Иосиф II и Екатерина II обменялись письмами, включавшими соглашение об оборонительном союзе против Османской империи и европейских государств между Священной Римской и Российской империями. Заключение нового союза стало причиной разрыва давнего партнерства, исчерпавшего свою актуальность.

Фридриху до царства теней оставалось еще пять лет. Он скончался в 1786 году в замке Сан-Суси.

Екатерина пережила его на 10 лет, скончалась в 1796 году.

И оба оказались в царстве теней.

Вместо постскриптума

Фридрих Великий и Екатерина Великая продолжили вести беседы, пусть и в воображении потомков, где ушедшие в вечность монархи, то союзники, то враги в переменчивой политике, вновь выясняли самое важное об истории, славе, победах и поражениях.

Перелагая идею жанра на современный лад, «разговоры» представляют собой вариант альтернативной истории «что было бы, если…».

В 1807 году вышли в свет «Разговоры в царстве мертвых Екатерины Великой», вольный перевод с оригинала на французском, написанного вскоре после кончины российской императрицы. Главная героиня диалогов – Екатерина II, ее собеседники – российский император Петр Великий, Людовик XVI, король французский, и Фридрих Великий, король прусский.

Из пожеланий Екатерины, высказанных в финальном письме 1781 года к Фридриху, автор выполнил два – «устроил» встречи с Петром Великим и Фридрихом Великим.

Вступлением к разговорам великих монархов служит диалог Харона с Екатериной, только что очутившейся в царстве теней:

«Благодаря гибельному духу мечтательного равенства, царствующему в Европе, на мрачных берегах Ахерона всечасно стекаются тени бесчисленными толпами. Угрюмый Харон удвоил лодку свою, уменьшил, уничтожил почти все часы нужные для успокоения, но со всем тем не может успеть в своей должности. Он привык грузить тени по целым тысячам.

Но вообразите себе его удивление: шестого ноября приходит на берег женщина, печать величия блистает на челе ее, все уклоняются с почтением и дают ей свободную дорогу. Она приблизилась к Харону, поставила ногу в его лодку, и едва едва не пошли на дно Харон и лодка.

– Кто ты? – вскричал удивленный перевозчик полей Елисейских. – От чего ты одна тянешь более целых тысяч этих теней, из которых некоторые, конечно, блестели очень на том свете?

– Кто я?.. – сказала вздохнувши, величественная тень. <…> Здесь всем равная, но первая в том мире, который я оставила.

– Понимаю, – сказал Харон, – ты ЕКАТЕРИНА! Признаюсь, я не ожидал тебя так скоро. Ты оставила блестящий сан в мире, но ты знаешь, что добродетели лишь там (указывая за Ахерон на поля Елисейские) обладают истинным величием».

Екатерина II в потустороннем мире беседует с Петром Великим, бодрым, полным сил, с интересом выспрашивающим о славных делах своей последовательницы, затем он дает ей несколько советов о том, как успешно пройти суд Миноса, перечисляя самые важные достижения российской императрицы. Затем прибывшая в мир иной императрица вступает в диалог с печальной тенью – обезглавленного во время Французской революции Людовика XVI. Обсуждение политики Людовика, приведшей его на эшафот, деталей казни сменяется расспросами французского короля о судьбе его братьях и дочери, оставшимися в сложном положении.

«…Фридрих приближается. Прости! Я оставляю вас наслаждаться приятным правом говорить здесь друг другу истину, которую вы оба так страстно любили в вашей жизни», – с такими словами французский король уступает место прусскому.

Комплиментарные приветственные реплики потусторонних Фридриха и Екатерины о бессмертии и величии, во многом напоминающие строки из писем, прерывает тень российской императрицы.

«Мой брат! Оставим этот язык, мы здесь не будем больше иметь ни трактатов, ни разделов, и, следовательно, он нам будет бесполезен. В жизни нашей мы много друг друга хвалили, но за то иногда старались взаимно обмануться, а здесь в жилище истины не лучше ли оставить нам и то и другое».

«Язык лести» – язык дипломатии во имя договоров, трактатов и разделов.

И далее разговор сосредоточен на лести в жизни монархов.

Фридрих предупреждает Екатерину о том, что суд строгой истины может быть ей не по вкусу. И что за десять лет, проведенных в царстве мертвых, он привык «внимать ее голосу, да и в жизни» желал «всегда быть философом» и «никогда не мог терпеть лести».

Екатерина соглашается и спорит одновременно: «Знаю, что ты запрещал льстить себе, но думаю, что не всегда сердился, когда в сем случае преступали твое повеление. Я также желала всегда справедливости и чистосердечия, но признаемся, любезный брат, что цари какие ни берут предосторожности от обманов, но выигрывают только то, что их обманывают искуснее и тоньше других».

Фридрих: «Итак, ты совершенно уверена, что орлиный взор не всегда проницал во внутренности сердец хитрых придворных и честолюбивых любимцев».

Екатерина: «Власть окружена заблуждениями, как гром тучами, блеск его часто проницает и раздирает их, но мгновенно опять теряется в густой тьме. Я познаю теперь, до какой степени хитрая лесть может ослеплять Государей, но познаю тогда, когда перестала быть Государем. Как ни была я осторожна и проницательна, но сколько раз была обманута – часто коварные хитрецы закрывают совершенно глаза Владыкам. Они имеют иногда дерзость и бесчеловечие выхвалять изобилие и блаженство государства в то время, когда война и пагубное честолюбие разоряют его. Строят целые селения перед глазами Владыки, которые подобно театральным декорациям, исчезают за их стопами и оставляют одну голую степь, или забытых, нуждающихся жителей. Они часто заставляют Монарха торжествовать там, где бы должно было ему проливать горькие слезы. О Фридрих! кто из нас не был жертвою лести и обмана!»

Кажется, что тени Фридриха и Екатерины достигли той степени откровенности, которую не позволяли себе при жизни. Екатерина поделится с Фридрихом свежими новостями, расскажет о Французской революции и об обезглавленном Людовике XVI, будет отстаивать монархию – единственно верный способ правления. Тень Фридриха посетует на то, что теперь он не может вмешаться в европейскую политику и навести порядок в ней: «Ах! ежели бы я был на земле?»

Екатерина вздохнет по нему: «Ты бы был спасителем Европы, ангелом хранителем вселенной. Тебя нет…»

К екатерининской реплике автор вольного перевода поместил слова «под звездочкой»:

«Великая Екатерина, Великий Фридрих, почийте покойно в полях Елисейских…»

Персоналии

1762

Гольц Вильгельм Бернхард (1736–1795) – государственный и военный деятель Пруссии. Участвовал в Семилетней войне, получив чин полковника. В начале 1762 г. был отправлен Фридрихом II в Санкт-Петербург на пост посла Пруссии в Российской империи.

24 апреля 1762 г. он и канцлер граф М. И. Воронцов подписали в Санкт-Петербурге мирный договор, который прекращал состояние войны между Пруссией и Россией. В декабре 1762 г. он вернулся в Пруссию. В ноябре 1768 г. был назначен посланником Пруссии во Франции.

Петр III Федорович (урожденный Карл Петер Ульрих, 1728–1762) – император России в 1762 г., первый представитель Гольштейн-Готторп-Романовской династии на российском престоле.

Родился в Голштинии, в семье герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского и его жены Анны Петровны, дочери Петра I. Отец будущего Петра III Карл Фридрих с детства внушал сыну мысль о необходимости вернуть Голштинии Шлезвиг, который был оккупирован Данией во время Северной войны.

Прибыв в 1742 г. в Российскую империю, сохранял свою немецкую идентичность и буквально преклонялся перед Фридрихом II. Во время правления Елизаветы Петровны внедрял в армию прусские военные стандарты, а во время Семилетней войны почти открыто сочувствовал Фридриху.

Став императором после смерти Елизаветы в декабре 1761 г., Петр III сразу возвратил в Петербург большое число опальных немцев и придал внешней политике России пропрусский вектор.

Петр III немедленно прекратил военные действия против Пруссии и заключил с Фридрихом II сепаратный Петербургский мирный договор (24 апреля 1762 г.). По договору Россия отказалась от всех приобретений Семилетней войны и вернула Берлину Восточную Пруссию.

Одновременно, чтобы помочь Пруссии, Петр III пытался спровоцировать нападение Османской империи на Австрию.

Прусский король мыслился Петром главным союзником Российской империи в войне против Дании за возвращение Гольштейн-Готторпам утерянных ранее шлезвиг-гольштейнских земель, включая родовой замок Готторп. Характерно, что Фридрих II, отправляя в Петербург своего посланника Гольца для подписания мира, наставлял его всячески разыгрывать гольштейнскую карту, которая, по мнению короля Пруссии, была для Петра равнозначной делам Российской империи.

В целом, подобная внешняя политика Петра воспринималась в России как предательство, как государственная измена. Она не в последнюю очередь стала причиной заговора против Петра, который состоялся 28 июня 1762 г. и привел на трон его супругу Екатерину II.

Репнин Николай Васильевич (1734–1801) – видный русский дипломат и военачальник. Участвовал в Семилетней войне 1756–1763 гг., в том числе в Гросс-Егерсдорфском сражении 1757 г. и взятии Берлина в 1760 г. В 1762–1763 гг. – Полномочный министр в Пруссии. В 1763–1764 – Полномочный министр в Речи Посполитой. В 1764–1768 гг. – Чрезвычайный и полномочный посол Российской империи в Речи Посполитой. Сыграл важнейшую роль в избрании польским королем С. А. Понятовского (1764), решении диссидентского вопроса, заключении Варшавского договора 1768 г.

Чернышев Захар Григорьевич (1722–1784) – граф, русский генерал-фельдмаршал. На военной службе с 1735 г., с 1744 г. камер-юнкер будущего императора Петра III. Имел близкое общение с великой княгиней Екатериной Алексеевной. Прославился успешными действиями в годы Семилетней войны, в Цорндорфской битве 1758 г. и битве за Берлин 1760 г. По поручению императора Петра III в 1761 г. возглавил корпус, приданный на усиление армии Фридриха II, который вручил ему орден Черного орла. Взошедшая на престол Екатерина II отдала Чернышеву приказ покинуть армию короля Пруссии и вернуться в Россию, но Фридрих уговорил Чернышева остаться на своих позициях, да бы сковать действия австрийцев. Последние в итоге проиграли. По возвращении в Россию в июле 1762 г., Чернышеву был присвоен чин генерал-аншефа. В 1763–1774 гг. возглавлял военное ведомство, затем служил генерал-губернатором Могилева, Полоцка и Москвы.

1763

Август III Саксонец (1696–1763) – курфюрст Саксонии (1733–1763) и король Речи Посполитой (1734–1763). Утвердился на польском престоле благодаря вооруженной поддержке России в Войне за польское наследство (1733–1735). Правление Августа было временем глубокого политического кризиса Польши, разгула магнатской анархии и падения международного престижа государства.

Ахмед Ресми Эфенди (1700–1783) – государственный деятель и дипломат Оттоманской Порты. Посол Османской империи в Австрии (1757–1758), в Пруссии (1763–1764), в Российской империи (1768–1774). Выступил главным османским переговорщиком при подписании Кючук-Кайнарджинского мирного договора 1774 г.

Воронцов Михаил Илларионович (1714–1767) – граф, государственный деятель и дипломат. В 1741 г. участник дворцового переворота и ареста Анны Леопольдовны. С 1744 г. вице-канцлер, в 1758–1762 гг. канцлер Российской империи. Один из ближайших приближенных Елизаветы Петровны и Петра III.

Воронцова часто подозревали в тесных связях с Фридрихом II. Будучи вице-канцлером, имевшим большое влияние на принятие внешнеполитических решений, он вызвал недовольство Елизаветы тем, что во время заграничного путешествия 1745–1746 гг. долгое время находился при дворе Фридриха. В 1748 г. был обвинен в получении взяток от Пруссии и соучастии в заговоре И. Лестока, но сумел оправдаться. Воронцова называли не только членом пропрусской, но и профранцузской партии (через него были установлены тайные и прямые контакты Елизаветы Петровны и Людовика XV, что послужило толчком к кардинальному изменению дипломатии Российской империи). После отставки А. П. Бестужева-Рюмина в 1758 г. он стал канцлером и вынужден был продолжать его внешнеполитический курс, ориентированный на союз с Австрией в Семилетней войне. С воцарением Петра III сохранил свое высокое положение при дворе, т. к. его племянница Елизавета Воронцова была фавориткой нового императора. 8 июня 1762 г. М. И. Воронцов заключил мирный договор с Пруссией, однако не поддержал намерение Петра III начать войну с Данией. В день переворота 28 июня 1762 г. находился вместе с императором в Ораниенбауме и отказывался присягнуть Екатерине II, пока не узнал о смерти Петра III. С воцарением Екатерины II некоторое время сохранял пост канцлера, но реальной власти уже не имел. В 1763–1765 гг. получил отпуск для поездки в Италию и на службу больше не вернулся.

Долгоруков Юрий Владимирович (1740–1830) – князь, генерал-аншеф, подполковник лейб-гвардии Преображенского полка. В сражении при Гросс-Егерсдорфе 1757 г. получил тяжелое ранение в голову, после чего перенес трепанацию черепа и вновь вернулся в строй. Служил в отдельном корпусе графа Чернышева и участвовал в занятии Берлина в 1760 г. После принятия корпуса графа Чернышева под команду Фридриха II в 1762 г., отправлен к последнему со строевым рапортом, тогда же произведен в полковники. Находился в Польше, командуя Петербургским полком, поддерживал С. А. Понятовского как кандидата на польский престол. В 1767 г. произведен Екатериной II в генерал-майоры и в майоры лейб-гвардии Преображенского полка. Принимал участие в русско-турецких войнах 1768–1774 и 1787–1792 гг. При Павле I был военным генерал-губернатором в Москве, участвовал в организации ополчения в 1806 и 1812 гг.

Кейзерлинг Генрих Христиан (1727–1787) – российский дипломат, публицист. Сын видного русского сановника Г. К. фон Кейзерлинга. Родился в Лестене, курляндском имении своей матери. Получил образование в немецких университетах. Неоднократно сопровождал отца – посла России в Священной Римской империи и в Речи Посполитой – во время дипломатических поездок, в том числе в Регенсбург в 1746 г. и Берлин в 1747 г. В 1747–1749 гг. совершил гранд-тур по европейским странам, посетив в Италию, Францию и Англию. В 1750 г. на службе у саксонского курфюрста в Дрездене, в 1753 г. занял пост советника при императоре в Вене. В 1762–1765 гг. находился на службе российского двора, выполняя различные поручения за границей, в том числе работал в дипломатическом представительстве в Варшаве. Последние годы жизни провел в Восточной Пруссии, в усадьбе Раутенбург. Был известен как сторонник присоединения западных земель тогдашней Польши к Пруссии.

Обрезков (Обресков) Алексей Михайлович (1718–1787) – видный русский дипломат. После окончания шляхетского корпуса в 1740 г. стал дипломатом. В 1751 г. – поверенный в делах в Константинополе, в 1752–1768 гг. – резидент. В 1752–1755 гг. вел переговоры с правительством Османской империи о предоставлении России права свободного торгового мореплавания по Черному морю. В годы Семилетней войны Обрезков приложил максимум усилий к тому, чтобы Порта осталась нейтральной, несмотря на уговоры султана Фридрихом II и английскими эмиссарами объявить войну Австрии. Приход Петра III к власти ставил по удар эти усилия, но воцарение Екатерины II обеспечило преемственность курса. В 1763 г., когда обострился польский вопрос и Франция подстрекала Порту против России, Обрезкову и в этот раз удалось убедить турок не вмешиваться в европейские дела. В 1768 г. в связи с началом русско-турецкой войны был арестован и оставлен в Турции до 1771 г. В 1774 г. назначен членом коллегии иностранных дел. Участвовал в подготовке и подписании Кючук-Кайнарджийского мирного договора 1774 г. Обрезков играл заметную роль в разрешении важнейшей для России XVIII в. черноморской проблемы и в укреплении связей с подвластными Османской империи славянскими народами.

Радзивилл Кароль Станислав (1734–1790) – представитель богатейшего рода в Великом княжестве литовском, великий гетман литовский. В 1763 г. он выступил противником русофильской партии Чарторыйских и короля Станислава Августа Понятовского. С вступлением последнего на польский престол бежал в Турцию. В 1767 г. по предложению Екатерины II вернулся на родину и возглавил приверженную России Радомскую конфедерацию. До самой смерти пользовался «милостями» российской императрицы.

Салтыков Петр Семенович (1698–1772) – военный и государственный деятель. В 1714 г. по приказу Петра I был отправлен во Францию изучать морское дело и прожил там около 20 лет. Вернулся в Россию в царствование Анны Иоановны, которая произвела его в генерал-майоры за заслуги отца. В 1734 г. участвовал в военных действиях против польского короля С. Лещинского и в Русско-шведской войне 1741–1743 гг. Во время Семилетней войны был назначен главнокомандующим армией (1759–1760, 1762) и одержал победы над прусской армией Фридриха II при Пальциге и Кунерсдорфе, за что был произведен в генерал-фельдмаршалы. В 1762 г. в день своей коронации Екатерина II пожаловала фельдмаршала золотой шпагой, усыпанной бриллиантами, а в 1763 г. назначила его членом правительствующего Сената. В 1764–1771 гг. являлся генерал-губернатором Москвы. В 1771 г. во время эпидемии чумы Салтыков оставил столицу, чем навлек на себя гнев императрицы, и в 1772 г. был уволен со службы.

Станислав II Август Понятовский (1732–1798) – последний король Речи Посполитой и великий князь литовский в 1764–1795 гг. Получил хорошее образование вместе со своими кузенами Чарторыйскими. Долго жил в Англии, где детально изучил парламентский строй. В 1755–1756 гг. жил в России, будучи личным секретарем английского посланника Вильямса. В 1757–1762 гг. был аккредитован при петербургском дворе в качестве посла Саксонии. С 1756 г. начался роман Понятовского с великой княгиней Екатериной Алексеевной, который сыграл определяющую роль в его судьбе. После смерти короля Августа III был выдвинут партией Чарторыйских кандидатом на трон Речи Посполитой. В 1764 г. при немногочисленном участии шляхты и решительной поддержке Екатерины II был избран королем. Во время его правления произошло три раздела Польши. Акт отречения от престола Речи Посполитой Понятовский подписал 25 ноября 1795 г., в день именин российской императрицы.

Чарторыйские (Чарторыские, Чарторижские, Чарторыжские) – княжеский род из числа Гедиминовичей в Литовском, затем в Литовско-Польском государстве. В первой половине XVIII в. Чарторыйские пользовались большим влиянием в Речи Послитой. С середины 1750‑х гг. они начали активную борьбу за власть. В противовес своим соперникам Потоцким, которые делали ставку на поддержку Франции, Турции и Швеции, Чарторыйские рассчитывали на помощь России, Австрии и Англии. В 1764 г. при поддержке Екатерины II привели на трон Речи Посполитой С. А. Понятовского.

1764

Иосиф II (1741–1790) – представитель дома Габсбургов, император Священной Римской империи в 1765–1790 гг., в 1765–1780 гг. в соправлении со своей матерью Марией Терезией, с 1780 г. – самостоятельный правитель. Проводил политику просвещенного абсолютизма.

Карл Саксонский (Карл Христиан Иосиф, 1733–1796) – польский королевич, курпринц саксонский, герцог Курляндский и Семигальский. Представитель династии Веттинов. Пятый сын курфюрста саксонского Фридриха Августа II, будущего короля польского и великого князя литовского Августа III и Марии Жозефы (Габсбург), эрцгерцогини Австрийской. Во время Семилетней войны Карл Христиан Иосиф сражался с Пруссией в составе австрийской армии. В 1758 г. приехал в Санкт-Петербург и некоторое время жил при дворе императрицы Елизаветы Петровны. Сражался в рядах русской армии при Цорндорфе. В 1759–1763 гг. герцог Курляндский и Семигальский. В 1763 г., когда Екатерина II восстановила Э. И. Бирона на курляндском герцогском троне, пытался противодействовать отречению, но, не получив нужной поддержки от Речи Посполитой и саксонской армии, потерял трон и бежал в Дрезден. После смерти отца Августа III вместе с братьями безуспешно боролся за польский престол. Неоднократно предпринимал попытки восстановиться на троне в Курляндии и Семигалии и овладеть польской короной.

Любомирский Станислав (1722–1783) – крупный польский магнат и государственный деятель Речи Посполитой. Сторонник группировки магнатов Чарторыйских-Понятовских.

Миних Христофор Антонович (Мюнних Бурхард Кристоф, 1683–1767) – граф, военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал. Родился в Ольденбурге в семье военного инженера. С 1700 г. служил инженером во французской, гессен-дармштадтской, гессен-кассельской и польско-саксонской армиях. В 1721 г. перешел на русскую службу на должность генерал-инженера. Петр I поручил Миниху руководить строительством шлюза на р. Тосна, а также Обводного и Ладожского каналов. С 1728 г. генерал-губернатор Ингерманландии, Карелии и Финляндии. При Анне Иоанновне – президент Военной коллегии. В Русско-польской войне 1733–1735 гг. и Русско-турецкой войне 1735–1739 гг. главнокомандующий армии. После смерти Анны Иоанновны в ходе очередного дворцового переворота арестовал регента Э. И. Бирона, сделал правительницей Анну Леопольдовну (1740) и стал первым министром. Однако вскоре вступил в конфликт с А. И. Остерманом и был уволен. После прихода к власти Елизаветы Петровны был отправлен в ссылку в Пелым, откуда его возвратил Петр III. Во время переворота Екатерины II оставался верен Петру III, но затем перешел на сторону Екатерины. До конца жизни руководил работами в прибалтийских портах и строительством Ладожского канала.

Сольмс-Зонневальд Виктор Фридрих (1730–1783) – государственный деятель Пруссии, дипломат. В 1762–1779 гг. Чрезвычайный и полномочный Посол Пруссии в Российской империи. Сыграл видную роль в подписании русско-прусского союза 1764 г., за что Екатерина II наградила его орденом Александра Невского. Тесно взаимодействовал с президентом Коллегии иностранных дел России Н. И. Паниным.

Финк фон Финкенштейн Карл Вильгельм (1714–1800) – граф, друг юности короля Пруссии Фридриха II, дипломат. Входил в самый близкий круг советников Фридриха. С 1735 г. на дипломатической службе. Был послом Пруссии в Швеции, Дании, Англии. В 1747 г. получил звание государственного министра и был назначен послом в Россию. До 1763 г. фактически руководил дипломатией Пруссии.

Франц Ксавьер Саксонский (1730–1806) – принц Саксонии, член дома Веттинов. Он был четвертым, но вторым выжившим сыном Августа III, короля Польши и курфюрста Саксонии и Марии Жозефы (Габсбург). В октябре 1765 г. Франц Ксавьер совершил от имени молодого курфюрста, своего племянника Фридриха Августа III, при котором он был регентом, формальный отказ от польской короны в пользу С. А. Понятовского, как требовалось по договору, подписанному между Пруссией и Россией 11 апреля 1764 г.

1765

Вильгельмина Гессен-Кассельская (1726–1808) – принцесса Гессен-Кассельская, с 1752 г. замужем за принцем Генрихом Прусским, став принцессой Прусской. 18 марта 1765 г. Екатерина II наградила Вильгельмину учрежденным при Петре I для награждения великих княгинь и дам высшего света орденом Святой Екатерины.

Воронцов Иван Илларионович (1719–1786) – сенатор, действительный камергер, президент Вотчинной коллегии в Москве, брат генерал-аншефа Р. И. Воронцова и канцлера М. И. Воронцова, который с 1740‑х гг. прослыл сторонником тесного союза Российской империи и Пруссии.

Луиза Ульрика Прусская (1720–1782) – прусская принцесса, дочь короля Фридриха Вильгельма I, младшая сестра Фридриха II, в 1751–1771 гг. – королева Швеции. В 1744 г. 24‑летняя Луиза Ульрика по настоянию своего брата Фридриха II вышла замуж за шведского кронпринца Адольфа Фредрика из Гольштейн-Готторпской династии, избранного королем Швеции в 1751 г. Будучи королевой, противодействовала принятию конституции и стремилась укрепить королевскую власть. После смерти супруга по настоянию Фридриха II Луиза Ульрика вернулась на родину в Пруссию в 1772 г.

Разумовский Кирилл Григорьевич (1728–1803) – государственный деятель. Своим положением обязан брату А. Г. Разумовскому – фавориту Елизаветы Петровны. Учился в университетах Германии. В 1746–1798 гг. президент Петербургской Академии наук. Активно поддерживал М. В. Ломоносова. В 1750–1764 гг. последний гетман Украины. За активное участие в подготовке дворцового переворота 1762 г. Екатериной II был произведен в сенаторы и генерал-адъютанты.

Рексин Карл – прусский посланник в Османской империи в 1755–1765 гг. Во время Семилетней войны, в 1761 г., подписал первый договор о мире и дружбе между Пруссией и Портой. На основании этого договора из Константинополя в Пруссию был отправлен первый турецкий посол Ахмед Ресми эфенди. В 1765 г. Рексин был отозван в Берлин, из-за обострения отношений с российской стороной, которая уличила Рексина в том, что в ноябре 1764 г. он предлагал Порте заключить прусско-турецкий союз.

Фридрих Генрих Людвиг Прусский (1726–1802) – принц, государственный и военный деятель Пруссии, младший брат Фридриха II, один из выдающихся полководцев XVIII в. С 14 лет в армии, возглавлял прусскую армию в Силезских войнах и Семилетней войне. По окончании Семилетней войны был привлечен Фридрихом II к выполнению ряда важных дипломатических миссий, наиболее важной из которых была поездка в Россию 1770–1771 гг. Ее результатом стало соглашение с Екатериной II о первом разделе Речи Посполитой. С 1752 г. был женат на принцессе Вильгельмине Гессен-Кассельской, но супружеских отношений не поддерживал. Большое распространение получили слухи о гомосексуальности принца.

1766

Альберт Казимир Август Саксонский (1738–1822) – герцог Тешинский, младший сын короля польского и великого князя литовского Августа III и Марии Жозефы (Габсбург), последний наместник Австрийских Нидерландов. Весной 1766 г. Альберт заключил брак со своей кузиной, дочерью императрицы Марии Терезии, эрцгерцогиней Марией Кристиной. В качестве приданого получил герцогство Тешинское.

Гримальди Пабло Херонимо (1710–1789) – испанский государственный деятель и дипломат, родом из Италии. Имея большой опыт работы в качестве посла, занимал пост главного министра Испании в 1763–1778 гг. Свою цель видел в том, чтобы восстановить мощь Испании после ее поражения во время Семилетней войны. За заслуги получил от короля Карла III титул герцога Гримальди.

Кристиан VII Безумный (1749–1808) – король Дании и Норвегии официально в 1766–1808 гг., фактически в 1766–1769 гг. В связи с душевным заболеванием короля государственные решения принимались его советниками. С 1784 г. и до смерти короля в 1808 г. неофициальным главой государства был его сын, впоследствии король Фредерик VI.

Мария Йозефа Баварская (1739–1767) – принцесса из дома Виттельсбахов, урожденная герцогиня Баварская, принцесса Баварская и Богемская, дочь Карла Альбрехта, курфюрста Баварии и короля Чехии и императора Священной Римской империи под именем Карла VII. С января 1765 г. в браке с Иосифом Австрийским, который в августе того же года стал императором Священной Римской империи Иосифом II. Умерла от оспы в 1767 г.

Мария Терезия (1717–1780) – эрцгерцогиня Австрии, императрица Священной Римской империи из династии Габсбургов в 1745–1780 гг. В 1765 г. ее соправителем в наследственных землях стал сын Иосиф II. Царствование Марии Терезии – время активных реформ в духе просвещенного абсолютизма. Среди ее многочисленных детей два императора – Иосиф II и Леопольд II, а также знаменитая королева Франции «австриячка» Мария-Антуанетта.

Сальдерн Каспар (1711–1788) – русский дипломат, действительный тайный советник. Учился в Киле, затем изучал право в Геттингене и поступил на службу в герцогство Голштейн-Готторпское. С целью построения карьеры в 1751–1752 гг. приехал в Санкт-Петербург к наследнику русского престола, великому князю Петру Федоровичу, будущему Петру III. Благодаря последнему, быстро достиг крупных постов. При Петре III и Екатерине II занимался решением готторпского вопроса. В начале 1766 г. в чине тайного советника Сальдерн был отправлен представителем от Голштинии в Копенгаген, чтобы завершить переговоры по готторпскому вопросу. Проездом через Берлин в начале мая 1766 г. Сальдерн дважды встречался с Фридрихом II, безуспешно пытаясь сделать того сторонником «Северного аккорда». В результате его деятельности 22 ноября 1767 г. был подписан Предварительный трактат по урегулированию готторпского вопроса. Активно взаимодействовал с английским послом лордом Ч. Кэткартом. В 1770–1772 гг. – посол России в Польше. Замешан в интригах против Н. И. Панина и Екатерины II. Склонял великого князя Павла Петровича к тому, чтобы он добивался соправительства с матерью-императрицей. Екатерина II за это отставила Сальдерна со всех постов и лишила его русских чинов. Сальдерн вернулся в Киль.

Фредерик V (1723–1766) – король Дании и Норвегии в 1746–1766 гг., представитель Ольденбургской династии. Получил немецкое образование и немецкий язык стал для него родным. При нем Дания избегала войн. Страна осталась нейтральной и во время Семилетней войны (1756–1763), несмотря на близость России и Швеции, которые участвовали в ней.

Эскилаче Леопольде Грегорио (1700–1785) – маркиз, итальянский и испанский государственный деятель. Играл заметную роль в политике Испании периода правления короля Карла III. В 1766 г. в Мадриде начался так называемый мятеж Эскилаче, вследствие которого маркиз был смещен со всех своих постов.

1767

Елизавета Кристина Ульрика Брауншвейг-Вольфенбюттельская (1746–1840) – принцесса Брауншвейг-Вольфенбюттельская, первая супруга короля Пруссии Фридриха Вильгельма II.

Монтескье Шарль Луи де Секонда (1689–1755) – французский философ-просветитель, историк, правовед, писатель; принимал участие в издании «Энциклопедии». Его идеи из трактата «О духе законов» были положены в основу «Наказа» Екатерины II.

Фридерика Шарлотта Ульрика Катарина Прусская (1767–1820) – принцесса Ганноверская и герцогиня Брауншвейга и Люнебурга, а также в замужестве принцесса Великобритании и Ирландии и герцогиня Йоркская и Олбани. Родилась в браке наследника прусского престола, впоследствии короля Фридриха Вильгельма II с его первой супругой Елизаветой Ульрикой. В 1767 г. Екатерина II, носившая при рождении имя Фредерика, по просьбе Фридриха II согласилась стать крестной матерью принцессы.

Фридрих Вильгельм II Прусский (1744–1797) – король Пруссии в 1786–1797 гг., племянник Фридриха II.

Чезаре Беккариа Бонезана (1738–1794) – итальянский юрист, философ, правовед, экономист и общественный деятель, считающийся одним из величайших представителей итальянского Просвещения, видный деятель Миланской школы Просвещения. Его идеи из трактата «О преступлениях и наказаниях» были положены в основу «Наказа» Екатерины II.

1768

Димсдейл Томас (1712–1800) – английский врач, вызванный из Лондона в 1768 г. для оспопрививания в России. Димсдаль, как его называли русские, 12 октября 1768 г. в Царском Селе сделал прививку от натуральной оспы Екатерине II и великому князю Павлу Петровичу.

Уортли Монтегю Мэри (1689–1762) – английская писательница. 1716–1718 гг. вместе с мужем – Послом Британии в Османской империи Эдвардом Уортли Монтегю провела в Константинополе и написала знаменитые «Турецкие письма». Из Турции впервые привезла в Европу раннюю технику прививания оспы (вариоляция). Для популяризации вакцинации от оспы в Европе сделала прививку своим детям, а в 1722 г. уговорила принцессу Каролину Уэльскую привить ее дочерей. После этого многие европейские монаршие семьи стали прививаться от оспы для пропаганды вакцинации подданных. В 1768 г. Екатерина II сделала прививку себе и своему сыну, будущему императору Павлу I.

Чернышев Иван Григорьевич (1726–1797) – государственный и военный деятель, дипломат. В 1768–1770 гг. Чрезвычайный и полномочный Посол Российской империи в Лондоне, отправленный Екатериной II для укрепления «Северной системы». На службу в Великобританию посол отправился в сентябре 1768 г. через Пруссию и имел аудиенцию с Фридрихом II в Потсдаме. Король Пруссии и И. Г. Чернышев, знакомые еще с 1740–1750‑х гг., во время встречи обсуждали польские, турецкие и английские дела.

Шуазёль Этьен Франсуа (1719–1785) – французский государственный и военный деятель, дипломат. В 1766–1770 гг. министр иностранных дел и одновременно военный министр Франции. По словам С. М. Соловьева, стратегия Шуазёля состояла в том, чтобы разрушить «северную систему», созданную Н. И. Паниным. В 1768 г. он инициировал решение об оказании поддержки Барской конфедерации деньгами, оружием и военными специалистами и активно подталкивал Османскую империю на войну с Россией.

1769

Дюбарри Жанна (1743–1793) – официальная фаворитка французского короля Людовика XV.

Мустафа III (1717–1774) – султан Османской империи в 1757–1774 гг., сын султана Ахмеда III.

Остерман Иван Андреевич (1725–1811) – граф, русский государственный деятель и дипломат. Младший сын сподвижника Петра I вице-канцлера графа Андрея Ивановича Остермана, брат Федора Остермана. Начал службу в гвардии, в 1741 г. стал капитаном лейб-гвардии Преображенского полка. После опалы отца вместе с братом был переведен с тем же чином в армию. Отправился в заграничное путешествие, изучил несколько иностранных языков. В 1757–1759 гг. кавалер посольства России во Франции. В 1760–1774 гг. Чрезвычайный посланник и полномочный министр России в Швеции. Сумел расположить к себе короля Густава III и внушить ему мысль о том, как опасна война с Россией. С 1775 г. вице-канцлер, а с ноября 1796 по апрель 1797 гг. канцлер Российской империи. В 1784–1788 гг. возглавлял Вольное экономическое общество.

1770

Кауниц Венцель Антон (1711–1794) – государственный канцлер Священной Римской империи в 1753–1792 гг., игравший ключевую роль в формировании внешней политики страны при Марии Терезии. Содействовал сближению Австрии с Францией и Россией.

Румянцев (Румянцев-Задунайский) Петр Александрович (1725–1796) – полководец, генерал-фельдмаршал. Его отец был одним из соратников Петра I. В Семилетней войне 1756–1763 гг. отличился в Гросс-Егерсдорфском и Кунерсдорфском сражениях, овладел крепостью Кольберг. С 1764 г. до конца жизни управлял Малороссией, являясь главнокомандующим всеми военными силами Украины. Внес большой вклад в укрепление южных границ России. Блестяще показал себя в Русско-турецкой войне 1768–1774 гг., одержав победы при Рябой Кобыле, Ларге и Кагуле. За успехи в этой войне получил почетное добавление к фамилии «Задунайский». Внес заметный вклад в развитие военного искусства XVIII в.

1771

Голицын Александр Михайлович (1718–1783) – князь, русский дипломат и военачальник. В 1742 г. начал службу в посольстве России в Голландии. В 1749 г. был с неофициальной миссией в Париже в составе австрийского посольства; в 1755–1761 гг. – посланник России в Лондоне. Вел переговоры с Англией, стремившейся путем посредничества предотвратить войну России с Пруссией. Голицын со своей стороны пытался дипломатическим путем предотвратить английскую помощь Пруссии. Российская империя была единственной из держав антипрусской коалиции, сохранявшей дипломатические отношения с Англией, поэтому английское правительство через Голицына зондировало почву для будущих мирных переговоров. Способствовал вступлению на престол Екатерины II. Считал, что Россия должна препятствовать чрезмерному усилению Пруссии, поэтому, когда началось русско-прусское сближение, большой роли в дипломатии не играл. Голицын участвовал в Семилетней войне и в Русско-турецкой войне 1768–1774 гг. В 1769 г. был назначен петербургским генерал-губернатором, а в 1770 г. произведен в фельдмаршалы. В 1762–1775 гг. – вице-канцлер, вице-президент Коллегии иностранных дел, с 1775 г. – сенатор.

Павел I (1754–1801) – император Российской империи в 1796–1801 гг., сын Петра III и Екатерины II. В 1771 г. Павла сразила столь серьезная болезнь, что появились слухи о его скорой смерти. Болезнь императора стала предметом обсуждения Екатерины II и Фридриха II.

1773

Гёрц Иоганн Евстафий (1737–1821) – прусский государственный деятель и дипломат. В 1778 г. Фридрих II пригласил его на службу и отправил в Мюнхен и Цвейбрюкен с поручением воспрепятствовать попытке Австрии присоединить к себе часть Баварии. Убедил герцога Цвейбрюкенского Карла выступить с протестом против разделения Баварии. В 1779–1785 гг. посланник Пруссии в Петербурге.

Каролина Генриетта Кристина Филиппина Луиза Пфальц-Цвейбрюккенская (1721–1774) – принцесса Пфальц-Биркенфельдская, супруга ландграфа Гессен-Дармштадтского Людвига IX, мать великой княгини Натальи Алексеевны. «Великая ландграфиня» состояла в переписке с Фридрихом II.

Наталья Алексеевна (1755–1776) – принцесса Гессен-Дармштадтская, великая княгиня, первая жена великого князя Павла Петровича (будущего Павла I). Повенчана с ним 29 сентября 1773 г. До перехода в православие носила имя Вильгельмина Луиза. Имела любовную связь с графом А. К. Разумовским, участвовала в интригах против Екатерины II. Умерла при родах, произведя на свет мертворожденного великого князя.

Фридерика Луиза Гессен-Дармштадтская (1751–1805) – вторая супруга (с 1768 г.) короля Пруссии Фридриха Вильгельма II. Сестра великой княгини Натальи Алексеевны.

Фридрих Людвиг Карл Прусский (1773–1796) – прусский принц, второй сын короля Фридриха Вильгельма II и его второй супруги Фридерики Луизы Гессен-Дармштадтской. Екатерина II в письме от 19 ноября 1773 г. поздравляла Фридриха II с пополнением потомства.

1774

Абдул-Хамид I (?–1789) – 27‑й султан Османской империи (1774–1789). Он был сыном султана Ахмеда III, и в январе 1774 г. сменил на троне своего брата Мустафу III.

Браницкий Франциск Ксаверий (1731–1819) – граф, крупный военный и государственный деятель Речи Посполитой. Ревностный сторонник русской партии в Польше, приближенный С. А. Понятовского. Гетман польный коронный (1773–1774), гетман великий коронный (1774–1793), генерал-аншеф на царской службе (1795). В русских документах фигурирует как Ксаверий Петрович Браницкий.

1776

Домашнев Сергей Герасимович (1743–1795) – писатель, поэт, действительный статский советник. В 1775–1783 гг. – директор Петербургской Академии наук. В 1773 и 1776 гг. в качестве камер-юнкера его отправляли ко двору прусского короля Фридриха II с сообщением о женитьбе цесаревича Павла.

Людвиг I (1753–1830) – ландграф Гессен-Дармштадтский (под именем Людвиг X), впоследствии первый великий герцог Гессенский. Сын и наследник Людвига IX, ландграфа Гессен-Дармштадтского, брат Вильгельмины – Натальи Алексеевны – первой жены великого князя Павла Петровича. Вместе с сестрой прибыл в Россию и в 1774 г. принял участие в Русско-турецкой войне в чине генерала. В 1776 г. был помолвлен с Софией Доротеей Вюртембергской, старшей дочерью Фридриха II Евгения, герцога Вюртембергского. Прусский король Фридрих II, желавший устроить брак Софии Доротеи с овдовевшим цесаревичем Павлом Петровичем, предложил принцу Людвигу отступные в 10 тыс. рублей, и тот согласился.

1778

Александр I (1777–1825) – император Российской империи в 1801–1825 гг. Внук Екатерины II. Она стала крестной матерью великого князя, а крестными отцами стали австрийский император Иосиф II и прусский король Фридрих II, которому поклонялся отец Александра – Павел I.

Гагарин Гавриил Петрович (1745–1808) – князь, государственный деятель, камергер (c 1783 г.), действительный тайный советник (c 1800 г.). В 1771–1772 гг. под фамилией Пензин со своим родственником А. Б. Куракиным и Н. П. Шереметевым совершил гран-тур по Европе (Голландия, Бельгия, Франция, Англия) с целью дополнить свое образование. В январе 1773 г. вернулся в Россию, с июля 1773 г. в качестве волонтера принимал участие в русско-турецкой войне. По представлению П. А. Румянцева произведен в премьер-майоры. В 1774 г. был пожалован в камер-юнкеры. Через П. И. Панина, Н. И. Панина и А. Б. Куракина, с которыми был в дружеских отношениях, приблизился к великому князю Павлу Петровичу, будущему императору Павлу I; служил посредником в переписке Паниных с наследником престола. При Павле I – член Императорского совета, при Александре I – министр коммерции. Один из крупнейших деятелей масонского движения в России.

Подевильс Фридрих Генрих (1746–1804) – прусский государственный деятель и дипломат. Происходил из известной дворянской семьи фон Подевильсов, живших в Померании. Его родителями были посол Пруссии времен Фридриха II Каспер Отто Кристоф граф фон Подевильс (1719–1781) и дочь генерала Софи Амалия Альбертина фон дер Марвиц (1718–1784).

Фридрих Август I (1750–1827) – курфюрст саксонский (1768–1806), король Саксонии под именем Фридрих Август I (1806–1827), герцог варшавский (1807–1815). Из рода Веттинов. Сын Фридриха Кристиана и Марии Антонии Баварской, дочери императора Карла VII. В 1763–1768 гг. регентом при нем был его дядя принц Франц Ксавер Саксонский. С 1768 г. начинает самостоятельное правление в качестве курфюрста Саксонии. Во внутренней политике проводил преобразования в духе реформ прусского короля Фридриха II, во внешней политике придерживался нейтралитета при большей ориентации на Пруссию. От своей матери он приобрел ее права на баварское аллодиальное наследство (1776) и выступил в 1778 г. против австрийских притязаний на Баварию, на мирном конгрессе в Тешене за отказ от своих баварских прав получил 6 млн гульденов и ленные права на австрийские земли Глаухау, Вальденбург и Лихтенштейн, лежавшие внутри Саксонии. Когда Фридрих II составил свой «союз князей» (1785) против Австрии, Фридрих Август вступил в этот союз только под условием сохранения нейтралитета.

1780

Фридрих Вильгельм Карл Вюртембергский (1754–1816) – герцог Вюртемберга (1797–1803), курфюрст Вюртемберга (1803–1806), король Вюртемберга (1806–1816) под именем Фридрих I. Сын Фридриха Евгения Вюртембергского и Фридерики Доротеи Бранденбург-Шведтской, его младшая сестра – российская императрица Мария Федоровна (вторая жена императора Павла I, мать императоров Александра I и Николая I). С 1777 г. состоял на прусской военной службе. В сентябре 1779 г. приехал в Россию, 29 января 1780 г. Екатерина ІІ наградила его орденом Андрея Первозванного. В 1783 г. совершил поездку в Италию вместе со своей сестрой Марией Федоровной, и ее мужем великим князем Павлом Петровичем. Сближение Российской и Австрийской империй, закрепленное путешествием цесаревича по австрийским владениям, навлекло гнев Фридриха II, отправившего принца в отставку. С 1783 г. по приглашению Екатерины II на русской службе – в чине генерал-поручика становится командующим корпусом в районе Херсона, а затем генерал-губернатором русской Финляндии (выборгским наместником). В декабре 1786 г. императрица отправила его в годичный отпуск, он выехал из России и более на русскую службу не вернулся.

Библиография

Arneth A. Maria Teresia und Joseph. Bd III. 1865. 259 S.

Babington M. Th. The History of England from the Accession of James the Second.URL: http://www.historyofvaccines.org/content/timelines/diseases-andvaccines#EVT_102203

Droysen J. Geschichte der preussischen Politik. V. 2, 1808–1884. 427 S.

Friedrichder Grosse. Die PolitischenTestamente / Übersezt von F.v. OppelnBronikowski. Berlin, 1922. 258 S. (Фридрих Великий. Политическое завещание. Берлин, 1922).

Letters of the Right Honourable Lady Mary Wortley Montagu. 134 с. URL: https://iiif.lib.harvard.edu/manifests/view/drs:7320431$266i

Schlözer Kurd von. Friedrich der Grosse und Katharina die Zweite. Berlin: Hertz, 1859. 278 S.

АВПРИ. Ф. «Сношения России с Польшей». 170 с.

Азбучный указатель имен русских деятелей для «Русского биографического словаря»: Ч. 1: А – Л. СПб., 1887. Т. 1. 520 с.

Акты царствования Екатерины II: учреждения для управления губерний и жалованные грамоты дворянству и городам / под. ред. Г. Н. Шмелева. М., 1907. 159 с.

Архив князя Воронцова А. Р. Кн. 31. М., 1885. 530 c.

Булгарин Ф. В. Воспоминания. М.: Захаров, 2001. 782 с.

Бумаги Императрицы Екатерины II, хранящиеся в государственном архиве министерства иностранных дел. 1765–1771. Т. 21. СПб.: типография Императорской Академии наук, 1872. 479 с.

Бумаги Императрицы Екатерины II, хранящиеся в государственном архиве министерства иностранных дел. 1765–1771 гг. Т. 27. СПб.: типография Императорской Академии наук, 1872. 479 с.

Бумаги Императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел. Т. 3. 1874. 472 с.

Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел. Т. 27. СПб., 1880. 600 c.

Бурде С. Ф. Изображение великаго Фридерика короля прусскаго: Взятое из анекдотов самых достовернейших о военной, философской и приватной его жизни, / Сочинения г. Бурде наставника в науках и художества ея королевскаго высочества принцессы Вильгемины прусской; Перевел с французскаго с. Николай Яценков. М.: Унив. тип., у В. Окорокова, 1789. 207 с.

Валишевский К. Екатерина Великая. Роман императрицы. М., 2014. 492 с.

Валишевский К. Роман императрицы. Екатерина II. Кн. 2. М.: Квадрат, 1994. 167 с.

Вестник Европы. СПб., 1908. № 1. 908 с.

Гибер Ж. А. И. Жизнь и деяния Фридриха Великого, короля Прусского. СПб.: на иждивении И. К. Шнора, 1788. Ч. 1. 250 с.

Графиня Анна Потоцкая. Мемуары (1794–1820) / Пер с фр. А. Н. Кудрявцевой; предисл. В. Е. Клеманова. М.; Жуковский: Кучково поле, 2005. 271 с.

Димсдейл Т. Описание прививания оспы ея императорскому величеству самодержице всероссийской, сочиненное самим прививателем, ее императорского величества лейб-медиком, доктором медицины, бароном Фомою Димсдалем. СПб., 1770. 277 с.

Дипломатическая переписка прусских посланников при русском дворе. Донесения графа Сольмса Фридриху II и ответы короля с 1763 по 1766 гг. Ч. 1 / Изд. под наблюд. Г. Ф. Штендмана. СПб., 1878. Т. 22. 617 с.

Дипломатический словарь / А. А. Громыко, А. Г. Ковалев, П. П. Севостьянов. Т. 3. М: Наука, 1986. 746 с.

Дипломатический словарь // А. А. Громыко, А. Г. Ковалев, П. П. Севостьянов. Т. 2. М.: Наука, 1985. 502 с.

Екатерина. Путь к власти / Якоб Штелин. Мизере. Томас Димсдейл. Мари-Даниэль Корберон. М.: Фонд Сергея Дубова, 2003. 379 с.

Записки императрицы Екатерины Второй. М.: Орбита, 1989. 748 с.

Записки Ю. В. Долгорукова 1762–1768 гг. // Долгоруков П. В. Сказания о роде князей Долгоруковых. СПб., 1840. 337 с.

Интимный дневник шевалье де-Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II (из парижского издания). СПб., 1907. 276 с.

Камер-фурьерские журналы 1776 года. СПб.: типография Департамента Уделов, 1880. 859 с.

Камер-фурьерские журналы 1778 г. СПб.: типография Департамента Уделов, 1880. 393 с.

Камер-фурьерские журналы, 1767 г. СПб.: типография Департамента Уделов, 1767. 396 с.

Камер-фурьерский журнал 1768 г. СПб.: типография Департамента Уделов, 1768. 265 с.

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Избранные сочинения в двух томах. Т. 1. М.; Л., 1964. 805 с

Картина войн России с Турциею в царствование императрицы Екатерины II и императора Александра I. Сочинение генерала-майора Д. П. Бутурлина. Перевод с французского. Ч. 1. СПб.: В типографии Императорского Воспитательного дома, 1829. 370 с.

Книга Исход, глава IX, стихи 6–10.

Материалы для истории русского флота. СПб.: типография Морского министерства, в Главном Адмиралтействе, 1886. Ч. 11. 835 с.

Мифологический словарь // Г. Щеглов, В. Арчер. СПб.: Астрель, 2006. 364 с.

О духе законов // Монтескье Шарль Луи де. Избранные произведения / Пер. с фр. А. Горнфельда; общ. ред. и вступ. ст. М. П. Баскина. Кн. 1. М.: Гослитиздат, 1955. 803 с.

Оставшиеся творения Фридриха Второго, короля прусского. СПб.: на иждивении И. К. Шнора, 1790. Т. 6. 241 с.

Переписка российской императрицы Екатерины II и господина Вольтера. М.: типография Пономарева, 1812. 343 с.

Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. М., 1807. Т. 3. 196 с.

Письма государыни императрицы Екатерины Великой к фельдмаршалу графу П. С. Салтыкову: 1762–1771. М.: В Унив. тип. (М. Катков), 1886. 110 с.

Под стягом России: Сборник архивных документов. М.: Русская книга, 1992. 431 с.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. Т. 15. С 1758 по 1762. СПб., 1830. 1052 с.

Полное собрание законов Российской империи. Т. 16. С 1762–1764. СПб., 1830. 106 с.

Половцов А. А. Русский биографический словарь. Т. 18, СПб., 1904. 673 с.

Православная энциклопедия. М.: Синодальное учреждение Русской Православной Церкви, 2007. Т. 15. 463 с.

Русская старина. 1878. № 9. 850 с.

Русская старина. 1897. № 8. 706 с.

Русский архив. 1871. №. 9. 782 с.

Русский архив. 1877. № 1. 820 с.

Русский архив. 1912. № 8. 594 с.

Русский архив. Г. 35, КН. 2, № 5. СПб., 1897. 204 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1867. Т. 1. 576 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1872. Т. 10. 513 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1874. Т. 13. 645 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1878. Т. 22. 617 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1878. Т. 23. 752 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1880. Т. 27. 666 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1883. Т. 37. 757 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1885. Т. 48. 718 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1886. Т. 51. 569 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1887. Т. 57. 605 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1888. Т. 65. 552 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1889. Т. 67. 609 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1891. Т. 72. 637 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1893. Т. 87. 578 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1896. Т. 97. 570 с.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1911. Т. 135. 608 с.

Собрание трактов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Т. 6. СПб., 1883. 501 с.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 11. М., 1993. 615 с.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 6. Т. 28. СПб.: Товарищество «Общественная польза», 1851–1879. 595 с.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Кн. 13. Т. 25, М., 1965. 646 с.

Сочинения императрицы Екатерины II на основании подлинных рукописей и с объяснительными примечаниями академика А. Н. Пыпина. СПб., издание Императорской Академии наук, 1901–1907. 852 с.

Сперанский М. М. Введение к уложению государственных законов. М.: Изд-во Русской мысли, 1905. 359 с.

Станислав Понятовский или Секретные исторические события XVIII века. Сочинения графа Брониковского. Ч. 1–2 / Пер. с фр. М.: В типографии Лазаревых Института восточных языков, 1832. 117 с.

Стегний П. Хроники времен Екатерины II 1729–1796 гг. М.: Олма-Пресс, 2001. 509 с.

Сядро В. В. История человечества. Россия. Харьков: Фолио, 2013. 305 с.

Т. 12, СПб., 1907. 852 с.

Труды Я. К. Грота / изд. под ред. К. Я. Грота. СПб.: Тип. Мин-ва путей сообщения, 1901. Т. IV. 769 с.

Фельдмаршал Румянцев: сборник документов и материалов. М.: Государственное издательство политической литературы, 1974. 408 с. (Русские полководцы документы и материалы).

Фридерик Великий при смерти (или мои с ним свидания в продолжение последней его болезни. Сочинение славного доктора Циммермана, советника его величества, короля великобританского) / Перевод с французского. Иждивением книг Матвея Глазунова. С дозволения Московской цензуры. М.: В Унив. тип., у Люби, Гария и Попова, 1802. 164 с.

Широкорад А. Россия и Польша. Тысячелетняя вендетта. Litres, 2020. 480 с.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона. Т. 78. СПб.: типография Акц. Общ, 1903. С. 481–960.

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. 16. СПб.: типолитография И. А. Ефрона, 1893. С. 479–958.

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. 25. СПб.: Типолитография, 1894. 489 с.

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. 28. СПб.: Типография акц. общ. «Издательское дело», 1900. С. 481–960.

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. 32. СПб.: типолитография И. А. Ефрона, 1895. С. 481–960.

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. 33. СПб.: типолитография И. А. Ефрона, 1896. 499 с.

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. 50. СПб.: типолитография И. А. Ефрона, 1898. 498 с.

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. 57. СПб.: Ак. Общ. «Издательское дело», 1900. 483 с.

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. 63. СПб.: Типография Акц. Общ. «Издательское дело», 1901. 499 с.

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. 75. СПб.: Типография Акц. Общ. «Издательское дело», 1903. 497 с.

Примечания

1

Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории. СПб.: Наука, 1993. С. 440.

2

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1877. Т. 20. С. V.

3

РГИА. Ф. 746. Оп. 1. Д. 25.

4

Ф. 746. Оп. 1. Д. 3. Л. 103.

5

Нумерация писем соответствует нумерации в издании: Переписка императрицы Екатерины II с королем Фридрихом II. 1877.

6

«…императрица прислала мне портреты – свой и великого князя – на браслете, осыпанном бриллиантами; великий князь также прислал мне часы и великолепный веер. После того, как я была готова, мать повела меня к императрице, где мы нашли великого князя. Е. И. В. вышла из своих покоев с большой свитой и отправилась пешком в собор, где я была обручена великому князю архиепископом Новгородским, принявшим накануне от меня исповедание веры, и там в церкви тотчас после обручения я получила титул великой княгини – Императорского Высочества» (Записки, начатые 21 апреля 1771 года / Записки императрицы Екатерины Второй. М.: Орбита, 1989. С. 50).

«В ожидании брака сердце не обещало мне много счастья. Одно честолюбие меня поддерживало; у меня в глубине сердца было что-то такое, что никогда не давало мне ни на минуту сомневаться что рано или поздно я сделаюсь самодержавной повелительницей России» (Там же.)

7

«Елизавета Петровна <…> по прибытии невесты сказала Бестужеву: «Много говорили мне в пользу французской принцессы; приходила мне на мысль и королевско-польская (саксонская) принцесса, но окончательно я сочла за лучшее избрать принцессу протестантской веры и притом хотя и из владетельного, но такого маленького дома, чтобы ни иноземные связи его, ни свита, которую она привезет или привлечет с собою, не произвели в русском народе ни шуму, ни зависти. Эти условия не соединяла в себе ни одна принцесса в такой степени, как Цербстская, тем более, что она и без того уже в родстве с Голштинским домом» (Труды Я. К. Грота / изд. под ред. К. Я. Грота. СПб.: Тип. Мин-ва путей сообщения, 1901. Т. IV. С. 199).

8

Письмо приведено в русском переводе Т. Абрамзон по изданию: Schlözer Kurd von. Friedrich der Grosse und Katharina die Zweite. Berlin: Hertz, 1859. S. 52.

9

«Коль более сила короля прусского умножается, толь более для нас опасности будет, и мы предвидеть не можем, что от такого сильного, легкомысленного и непостоянного соседа толь обширной империи приключиться может» (Из письма А. П. Бестужева-Рюмина к М. И. Воронцову от 11 августа 1744 // Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 11. С. 270).

10

Из записок Фридриха Великого о России в первой половине XVIII-го века // Русский архив. 1877. № 1. С. 19. Переводил Маврикий Жуазель.

11

Из записок Фридриха Великого о России в первой половине XVIII-го века. С. 19.

12

Там же. С. 21.

13

Записки, начатые 21 апреля 1771 года // Записки императрицы Екатерины Второй. М.: Орбита, 1989. С. 8.

14

Записки, начатые 21 апреля 1771 года. С. 13.

15

Из письма Фридриха II к Иоганне-Елизавете, 27 февраля 1744 года.

16

Из письма А. Мардефельда, прусского посланника при русском дворе, к Фридриху II // Schlözer Kurd von. Friedrich der Grosse und Katharina die Zweite. Berlin: Hertz, 1859. 283 S.

17

Записки, начатые 21 апреля 1771 года. С. 49–50.

18

Записки, начатые 21 апреля 1771 года. С. 25–26.

19

Droysen. J. “Geschichte der preussischen Politik. V, 2. S. 152–153.

20

Из записок Фридриха Великого о России в первой половине XVIII-го века // С. 19–20.

21

Записки, начатые 21 апреля 1771 года. С. 28.

22

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 11. С. 237.

23

«Да будет всякому ведомо, что по власти всемогущего Бога, любезная наша Тетка, государыня императрица Елисавет Петровна, самодержица всероссийская, чрез жестокую болезнь, от сего временного в вечное блаженство сего декабря 25 дня отиде, оставя нам в самодержавство прародительский всероссийский императорский престол, яко сущему наследнику по правам, преимуществам и узаконениям принадлежащий… Мы ныне взошед… на всероссийский наш наследный императорский престол… за главное правило поставляем… во всем подражать как Ее Величества (Елизаветы Петровны. – Т. А.) щедротам и милосердию, так во всем последовать стопам премудрого государя, Деда нашего, императора Петра Великого, и тем восстановить благоденствие верноподданных Нам сынов российских. И дабы все, как духовные, так и мирские о том, ведали, и Нам, яко истинному и природному своему Государю императору, верно и нелицемерно служили, и в том присягами утвердили» (Из манифеста «О кончине государыни императрицы Елисаветы Петровны и о вступлении на престол государя императора Петра Третьего. Полное собрание законов Российской империи. Собрание I. Т. 15: С 1758 по 1762. СПб., 1830. С. 875).

24

«Бесконечна будет навеки память в бозе опочивающей государыни императрицы (Елизаветы Петровны. – Т. А.). Бесконечно и наше к подателю всех благ благодарение, когда видим, что его императ. величество, вступя, на прародительский престол, милосердие и щедроты на всех изливает, как милосердая Елизавета, и к трудам в государственном правлении спешит и прилежит, как неутомленный Великий Петр; а ее величество государыня императрица (Екатерина Алексеевна. – Т. А.), непрестанно посещая тело любезнейшей тетки и смешивая свои слезы со слезами приходящих для прощания, самое то бремя на себя снимать является, которое налагает на нас естество и усердная любовь к имени и крови Петра Великого» (Из описания кончины Елизаветы конференц-секретаря Волкова // Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 25, кн. 13. М.: АСТ; Фолио, 2002. С. 8).

«…говорить в присутствии ее величества (Елизаветы Петровны. – Т. А.) было задачей не менее трудной, чем знать ее обеденный час. Было множество тем разговора, которых она не любила; например, не следовало совсем говорить ни о Прусском короле, ни о Вольтере, ни о болезнях, ни о покойниках, ни о красивых женщинах, ни о французских манерах, ни о науках; все эти предметы ей не нравились».

25

«Божиею милостию Мы Екатерина Вторая, императрица и самодержица всероссийская, и прочая, и прочая, и прочая.

Всем прямым сынам Отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему российскому государству начиналася самым делом, а именно: закон наш Православный Греческий перво всего возчувствовал свое потрясение и истребление своих преданий церковных, так что церковь наша Греческая крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменою древнего в России православия и принятием иноверного закона.

Второе, слава Российская, возведенная на высокую степень своим победоносным оружием, чрез многое свое кровопролитие, заключением нового мира самим ее злодеем отдана уже действительно в совершенное порабощение, а между тем внутренние порядки, составляющие целость всего нашего Отечества, совсем испровержены.

Того ради, убеждены будучи всех наших верноподданных таковою опасностию, принуждены были, приняв Бога и Его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных явное и нелицемерное, вступили на престол наш всероссийский самодержавно, в чем и все наши верноподданные присягу Нам торжественно учинили» (Манифест от 28 июня 1762 г. «О вступлении на Престол Императрицы Екатерины II» // Полное собрание законов Российской империи. Т. XVI. 28 июня 1762–1764. СПб., 1830. С. 3–4).

26

«…несмотря на все милости императрицы во всех перечисленных случаях, она питает ко мне величайшее нерасположение за то, что я был слишком близок к покойному государю, предполагая, хотя и несправедливо, что я одобрял действия покойного по отношению к ней. Один вид мой должен ей напоминать дурное обращение с ней государя, часто проявлявшегося в моем присутствии. Естественно, что у нее есть прямое отвращение к делам, доходящим до нее чрез мое посредство» (Донесения прусского посланника Гольца Фридриху II о восшествии на престол Екатерины Великой // Екатерина. Путь к власти / Якоб Штелин. Мизере. Томас Димсдейл. Мари-Даниэль Корберон. М.: Фонд Сергея Дубова, 2003. С. 243)

27

«Убедительно прошу вас не спешить с приездом сюда, потому что ваше пребывание при настоящих обстоятельствах было опасно для Вас и очень вредно для меня. Переворот, который только что что совершился в мою пользу, похож на чудо. Прямо невероятно то единодушие, с которым это произошло. Я завалена делами и не могу сделать вам подробную реляцию. Я всю жизнь буду только стремиться быть вам полезной и уважать и вас и вашу семью; но в настоящий момент все здесь полно опасности и чревато последствиями. Я не спала три ночи и ела только два раза в течение четырех дней. Прощайте. Будьте здоровы» (Из письма Екатерины II С. Понятовскому, 2 июля 1762 года // Записки императрицы Екатерины Второй. М.: Орбита, 1989. С. 561).

28

«Принятое ее императорским величеством (Екатериной II. – Т. А.) – возвратить герцогу Бирону Курляндию может только удивить саксонский и венский дворы. Г. Прассе в самые первые дни после переворота поспешил подать своему двору большие надежды на то, что принц Карл сохранит свои права, так что некоторые даже полагают, что он находится на пути в Митаву.

Намерения императрицы в пользу Бирона будут обявлены саксонскому двору. Герцог выезжает через несколько дней, чтобы присутствовать на государственном сейме, который начнется 5 августа ст[арого] ст[иля]. Там он объявит свой протест против принца Карла. С графом Кайзерлингом совещались по поводу внешних дел, и он много способствовал успеху Бирона» (Донесения прусского посланника Гольца Фридриху II о восшествии на престол Екатерины Великой // Екатерина. Путь к власти. С. 254).

29

«Король Пруссии был почти среднего роста, и во всех частях тела весьма строен. В молодых своих летах имел он красивую сановитость и ту приятную в виде своем откровенность, которая именуется прелестью. В старости своей был несколько согбен, и голова его склонялась на правую сторону. Сложение его тела, которое по естеству было не самое крепкое, укрепил он многими телесными упражнениями. Он имел прекрасные голубые глаза, и взор его был столь пронзителен и остр, что всякой, на кого бы он только ни взирал, не мог не ощущать в себе некоего страха, даже самые бодрые мужи должны были от него некоторым образом защищаться. В молодых летах уста его имели совершеннейшую приятность, но как передние зубы у него выпали, то при всей еще живости лица своего, казался он уже несколько старообразен. Хотя все его изображения довольно на него похожи, однако же он имел многие такие знаки, коих кистью изобразить не можно. Если он говорил, то черты лица его удивительным образом были одушевлены» (Гибер Ж. А. И. Жизнь и деяния Фридриха Великого, короля Прусского. СПб.: на иждивении И. К. Шнора, 1788. Ч. 1. С. 24–25).

30

Из письма короля Фридриха II императору Петру III, Бреславль, 6 февраля 1762 года // Екатерина. Путь к власти. С. 213.

31

Из письма Екатерины II королю Фридриху II, 12 марта 1762 года.

32

Из письма короля Фридриха II императору Петру III, 22 февраля 1762 года, Бреславль // Екатерина. Путь к власти. С. 214.

33

Из письма короля Фридриха II императору Петру III, 3 марта 1762 года, Бреславль. Там же. С. 214–215.

34

Из письма короля Фридриха II императору Петру III, Бреславль, 20 марта 1762 года // Екатерина. Путь к власти. С. 216.

35

Донесения прусского посланника Гольца Фридриху II о восшествии на престол Екатерины Великой // Екатерина. Путь к власти. С. 232.

36

Там же. С. 242.

37

«Вслед за Саксонией самой выгодной для нас была бы Польская Пруссия. В данный момент она отделяет Померанию от Восточной Пруссии и мешает ее удерживать, во‑первых, из-за речного барьера Вислы и, во‑вторых, из-за угрозы высадки русских войск в Данцигской гавани. <…> Я не считаю целесообразным добывать эту провинцию вооруженной силой; напротив, я хотел бы повторить то, что Виктор Амадей Сардинский имел обыкновение говорить своему наследнику Карлу Эммануилу: „Сын мой, Ломбардию нужно съедать как артишок, лист за листом“» Фридрих Великий. Политическое завещание. Берлин, 1922).

38

«Мы никогда не должны терять из виду русских и австрийцев; русских из-за обстановки в Польше и Швеции и может быть запланированных ими союзов между Польшей и Венским двором. Австрия… является нашим главным врагом. Она хотела бы посадить на польский трон принца Лотарингского» (Фридрих. Политическое завещание. С. 54).

39

Одними учеными, на основании свидетельства летописца Галла, считается родственником первой княжеской династии у полян – Попелов, а именно сыном Попела Хосциска. Другие ученые видят в его имени nomen appellativum для одного из высших чинов при дворе Попелов, вроде франкского майордома или воспитателя и опекуна княжеских детей (pedagogus ducis, nutritor). Основаниями для такой гипотезы служит отсутствие во всей династии Попелов подобного nomen proprium, а также имени Попел в средневековом польском рыцарстве и производных от этого имени топографических названий. Дальнейшим подтверждением подобного толкования имени Попел является существование таких опекунов княжеских детей в Польше до самого XIII в. и в других странах Европы в разное время. Подобно тому, как майордом Пипин сверг с престола последнего Меровинга, усилившийся Попел – Хосцислав или Болеслав – сел на место слабого Лешка из дома Попела. Первому Попелу наследовали по порядку: Семовит (Земовит), Лешек, Земомысл, Мешко. Королевская фамилия Попел прекратилась со смертью Ядвиги (1399), но другие линии этого рода продолжали существовать в разных местах Польши до XVIII в. От Попела ведут свое происхождение многие знатные фамилии Польши (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона).

40

«Как старость лет, так и настоящее болезненное состояние его величества короля Польского великую подают нам причину заблаговременно принять надлежащие меры, дабы в случае кончины Его величества возведен был на польский престол такой король, от которого государственные наши интересы не токмо никакого ущерба не претерпели, но паче вящее приращение возыметь могли б» (Из официального рескрипта Екатерины II русскому посланнику в Варшаве Кейзерлингу от 5 февраля 1763 года. АВПРИ. Ф. «Сношения России с Польшей». Оп. 79/6. Д. 800. Л. 54).

41

Королевство, входящее в состав Германской империи, расположено между 50°10’ и 51°29’ сев. шир. и 11°62’ и 15°2’ вост. долг. от Гринича, граничит с севера и востока с Пруссией, с юга и юго-востока с Австрией (Чехией), с юго-запада – с Баварией, с запада – с саксонскими государствами и Пруссией. Пространство – 14 993 кв. км. По всей южной границе Саксонии простираются Саксонские Рудные горы, которые и определяют орографический характер страны, представляющей постепенную покатость от сев. склонов Рудных гор к германской низменности. После войны за австрийское наследство Саксония находилась в дружеских отношениях с Францией, Россией и Австрией, заключившими союз против Пруссии. Поэтому Фридрих II в 1756 г. начал военные действия вторжением в Саксонию, которая сделалась главным театром Семилетней войны (1756–1763). В битве близ Пирны (в самом начале войны) саксонская армия была разбита наголову, и Фридрих получил возможность смотреть на Саксонию почти как на покоренную страну. Война обошлась ей очень дорого; ее потери исчисляются в 90 000 чел. и более чем в 100 млн талеров; промышленность и торговля, едва оправившиеся после 30‑летней войны, вновь пришли в упадок. Со смертью Фридриха-Августа II распался неестественный союз Саксонии с Польшей. За двухмесячным правлением его сына, курфюрста Фридриха-Христиана (умер дек. 1763 г.), последовало продолжительное правление его внука Фридриха-Августа III (1763–1827). Положение правительства было тяжелое; сумма государственных долгов превышала 40 млн талеров, доходы не достигали 2 ½ млн; страна была разорена. Но выгодное положение страны среди богатых рудами гор способствовало развитию обрабатывающей промышленности, которая и шла вперед, лишь только политические обстоятельства это позволяли (Энциклопедический словарь Ф.  А.  Брокгауза и И.  А.  Ефрона).

42

«Завоевания, осуществляемые мечом, на самом деле сначала осуществляются пером. Это приносит меньше неожиданностей и сберегает как казну, так и армию» (Фридрих Великий. Политическое завещание.).

43

«Нам следует стремиться к подрыву польских сеймов и придется для этой цели раскошелиться, как мы это уже сделали. Мы должны внушить полякам, что королева Венгрии и русская царица являются опасными соседками, они хотели бы в своем честолюбии распоряжаться польским престолом, не испрашивая согласия республики» (Фридрих Великий. Политическое завещание. С. 58).

44

Долгоруков Юрий Владимирович (1740–1830, село Никольское, близ Москвы), генерал-аншеф (1774) – генерал от инфантерии, московский военный губернатор и начальствующий гражданской частью в Москве и губернии (2 мая – 29 ноября 1797). Из рода Долгоруковых. В 1749 записан в унтер-офицеры. Во время Семилетней войны 1756–1763 тяжело ранен в битве при Гросс-Егерсдорфе; в бою при Цорндорфе командовал полком. Участник русско-турецких войн 1768–1774 и 1787–1791, штурма Очакова, взятия Аккермана и Бендер. В 1790 вышел в отставку и поселился в Москве. В 1795–1796 командовал дивизией, стоявшей в Москве. После воцарения Павла I назначен главнокомандующим в Москву. За время своего недолгого пребывания в этой должности обратил внимание на необходимость очистки р. Яузы, разрешил использовать для строительства бутовый камень, оставшийся в неразобранном фундаменте Белого города. Для озеленения Москвы высаживались деревья вдоль современного Бульварного кольца. По указанию императора Павла I велось строительство казарм в Лефортове. Лето Долгоруков проводил в своем имении Петровско-Разумовское. В ноябре 1797 уволен «по навету», возвращен на службу императором Александром I. Долгоруков – автор «Записок» («Русская старина», 1889, т. 63) (Энциклопедический словарь Ф.  А.  Брокгауза и И.  А.  Ефрона).

45

В то же время Екатерина требовала от Кейзерлинга, чтобы он сдерживал рьяность партии Чарторыйских. Так, 4 июля 1763 года она писала: «Я вижу, что наши друзья очень разгорячились и готовы на конфедерацию; но я не вижу, к чему приведет конфедерация при жизни короля Польского? Говорю вам сущую правду: мои сундуки пусты и останутся пусты до тех пор, пока я не приведу в порядок финансов, чего в одну минуту сделать нельзя; моя армия не может выступить в поход в этом году; и потому я вам рекомендую сдерживать наших друзей, а главное, чтобы они не вооружались, не спросясь со мною; я не хочу быть увлечена далее того, сколько требует польза моих дел» (Широкорад А. Россия и Польша. Тысячелетняя вендетта. Litres, 2020. С. 167).

46

«Будучи алчен ко славе всякого рода, старался он получить Марсовы лавры чрез мудрое в войне управление, а Аполлоновы чрез вкус в науках. Известно, что он некогда сказал, видя представляемую Вольтерову Заиру, что „отдал бы все свои победы, если бы оную сам мог сочинить“. Чрез знание древних писателей приобрел он то познание о истинном добре и ту основательность в разуме, в которых никто ему не спорил. В сем-то неисчерпаемом источнике почерпнул он первые идеи тех искусных расположений своего войска, чрез которые многократно награждал недостаток солдат, и устоял в семилетнюю войну против вооруженной Европы» (Бурде С. Ф. Изображение великаго Фридерика короля прусскаго: Взятое из анекдотов самых достовернейших о военной, философской и приватной его жизни / Сочинения г. Бурде наставника в науках и художества ея королевскаго высочества принцессы Вильгемины прусской; Перевел с французскаго С. Николай Яценков. М.: Унив. тип., у В. Окорокова, 1789. С. 10–11).

47

Область, входившая в состав владений Ливонского ордена; границы ее почти совпадали с границами нынешней Курляндской губернии. Населяли эту область ливы – по Рижскому заливу, куры – в западной части, семгаллы – в средней Курляндии; на югежили литовские племена. Ливы и куры – финского племени, семгаллы, летты и другие – литовского. В 1758 г., с разрешения России, Курляндия уступлена Карлу Саксонскому, сыну Августа III; он правил ею с 1758 по 1763 г. В 1761 г. из ссылки вернулся Бирон. Екатерина II, недовольная тем, что герцог Карл не разрешил русским войскам, участвовавшим в Семилетней войне, возвращаться в Россию через Курляндию, настояла на его смещении, и герцогом вторично признан был Бирон, управлявший Курляндией до 1769 года. Он обязывался пропускать через Курляндию русские войска, не вступать ни в какие сношения с врагами России, оказывать веротерпимость православным и разрешить постройку православного храма в Митаве (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона).

48

Карл Адольф фон Рексин (1717–1790) – кодовое имя Готфрида Фабиана Хауде, прусского дипломата.

49

«Мир уже был заключен и нам велено идти в Россию. Наш корпус составлял Смоленскую дивизию. В сем 1762 году мы вступили в квартиры и наша дивизия расположилась в Смоленске; бригадный командир Алексей Михайлович Маслов в уезде; в его бригаде находились: князь Прозоровский с четвертым гренадерским полком; Гроттенгиельм с Бутырским; и Баннер с Выборгским; в Дорогобуже князь Алексий Борисович Голицын с Апшеронским полком; в Вязьме и уезде князь Владимир Борисович Голицын с Пермским полком, я с Петербургским и бригадный командир князь Петр Сергеевич Долгоруков; полковник Давыдов с Рижским карабинерным полком в Рославле; полковник Полонской с Рязанским карабинерным в Белой; Текелли с Сербским гусарским в Поречье. Граф Чернышев вскоре сделан вице-президентом Военной коллегии, и под его начальством нашею дивизиею управлял генерал-поручик Нумерс.

В 1763 году, весною, вся дивизия собралась при Смоленске в лагерь. В сем лагере мы получили повеление быть готовыми к походу, по причине смерти короля Польского Августа. Вскоре пришло командировать полки: Петербургский, Апшеронский, Рязанский и Сербский, под командою князя Петра Сергеевича Долгорукова, в Варшаву, для выбора короля Понятовского. Из прочих дивизий также войска следовали; в Польше уже началась конфедерация, и в дороге нашей к Варшаве мы забавлялись битием, гнанием и пленением Польских войск. Вовремя пребывания нашего в Варшаве, коронование Короля кончилось и часть наших войск расположилась; Апшеронский полк в Грауденце и уезде; Петербургский при генеральной квартире, в Мариенбурге и уезде; тут поступил в мою команду и один батальон первого гренадерского полка; Рязанский полк расположен был в Варшаве и около. В сих весьма приятных квартирах мы простояли одиннадцать месяцев, и, получа повеление, Смоленской дивизии полки последовали в Россию, и я с полком вступил на свои непременные квартиры в Вязму» (Записки Ю. В. Долгорукова 1762–1768 гг. Опубликованы: Долгоруков П. В. Сказания о роде князей Долгоруковых. СПб., 1840).

50

«Граф Петр Семенович. Из письма вашего от 21 августа я усмотрела, что вы в добром здоровье и на Москве все благополучно, чему я весьма рада. У нас и по всей земле великая тишина, и даже до поляков, и те между собою искусством графа Кейзерлинга помирились. Прельстясь на хорошую погоду, взяла намерение для отдохновения ехать на пять дней в Царское Село, но по-французскому говорят I’homme propose et Dieu dispose: сего утра сделалось ненастье, которое, однако же, меня не переупрямит; в прочем желаю вам здравствовать. Сентября 5 дня 1763» (Письма государыни императрицы Екатерины Великой к фельдмаршалу графу П. С. Салтыкову: 1762–1771. – М.: В Унив. тип. (М. Катков), 1886. С. 19–20).

51

Екатерина Великая к графу Кайзерлингу, Петергоф, 26 июля 1763 года: «Вследствие ваших секретных донесений, адресованных мне в собственные руки, я вам открыла мои намерения, что я не хочу и не могу назначить другого срока, как кончина Польского короля, чтобы подать руку конфедерации этой земли. Я однако не удивляюсь нетерпению, которое мои друзья обнаруживают усиленными ходатайствами, дабы привести дела к этой развязке ранее срока. Их интерес так велик и их планы так важны, что если они успеют их осуществить, то будут заслуживать извинения в глазах публики за все средства.

Иное дело в отношении меня. Моя истинная слава пострадает, без сомнения, когда я окажусь содействующею низложению с престола владетеля соседнего и дружественного без всякой другой причины, как разве за слишком большое его доверие к министру недобросовестному и слабому (находящемуся притом на краю могилы), который настолько же дерзок в замыслах своих предприятий, насколько труслив в их исполнении. Но затевать конфедерацию и поддерживать ее до смерти – столь неопределенное пространство времени не поглотит ли у меня суммы денег столь значительные и не пошатнет ли и не изменит ли настолько мой вес и влияние у прочих, что действительно окажется трудным оценить, насколько то и другое соответствует приобретенной выгоде – избранию национального короля. Впрочем, мне кажется, нет надобности изъяснять вам в этом письме о политической подкладке, относительно моей империи, в непродолжительной конфедерации, которая окончилась бы восстановлением доброго порядка во внутренних делах королевства (если вообще подобный порядок может иметь место при таком правительстве). Я вас слишком знаю, граф Кайзерлинг, за посланника просвещеннего и преданного, чтобы хотя минуту сомневаться в вашем усердии и проницательности по отношению к столь важному и постоянному интересу моей империи, потому что без сомнения не случайный деспотизм партии, находящей себе поддержку в интригах собственного двора, в состоянии создать наконец монархическое правление, которое есть единственный и действительный предмет тревог для соседей; поэтому не следует ли смотреть на настоящий деспотизм скорее как на продолжение анархии, имеющей источником самый принцип их правительства, чем на действительное приближение к постоянному порядку вещей для нации? Я хотела указать вам на эти предварительные соображения единственно для вашего собственного сведения, дабы вы могли видеть основания, по которым составлены последние мои собственноручные приказы вам удерживать моих друзей от преждевременной конфедерации, давая им в тоже время уверения самые положительные, что мы неизменно будем поддерживать их во всем, что благоразумно, до смерти короля, по воспоследовании коей мы, без сомнения, будем действовать в их пользу. Я сочла тем более нужным написать вам это письмо, что усмотрела из вашей депеши, адресованной в Коллегию за № 77, от 20‑го н. ст. сего месяца, что неблагонамеренная партия очень хлопочет, чтобы побудить их и их войска к вооружениям. Когда я сопоставляю это сообщение с тем, которое вы сделали мне лично, т. е. что наши друзья вооружаются и вербуют людей с таким усердием и такою поспешностию, как будто бы они имели уже мое положительное согласие на немедленное составление конфедерации, я нахожу довольно вероятным, что первые могли бы более взволноваться необдуманным рвением нашим.

Предстоящее вступление в Польшу моих четырех полков может вызвать еще большее брожение в умах, в особенности в виду передвижений и действий этих войск, которые вы должны направлять согласно моим приказаниям. Вследствие сего я нахожу нужным указать вам направлять то и другое со всею свойственною вам осторожностью и предусмотрительностью, довольствуясь смягчением того, что в действительности могло бы оказаться невыносимым для благонамеренных в действиях Виленского трибунала, дабы то содействие, которое мы решились дать по их ходатайству, не перевершило наше стремление, заключающееся в том, чтобы не допустить их дела до открытого разрыва прежде предполагаемого нами срока. На этот конец я желаю, чтобы вы сократили пребывание моих полков в этой земле елико окажется для вас возможным и чтобы вы им указали для возвращения в свои квартиры следование по местности наименее возбужденной. Вы сами хорошо поймете, что все, что я вам сим предписываю, имеет целью предупредить возникновение конфедерации, противной моим интересам.

Незначительность времени, которым мы можем располагать, не дозволяет отсылку вам сумм, о которых вы просите; поэтому уполномочиваю вас занять в Варшаве или Данциге такую сумму, которая потребна для надобностей службы, выдавая векселя с уплатою здесь на имя тайного советника Панина и генерал-квартирмейстера князя Вяземского, эти выданные вами векселя будут уплачены здесь по истечении 6 дней, так как сумма на этот предмет совершенно готова» (Из своеручных писем Екатерины Великой к графу Кайзерлингу // Русский архив. 1912. № 8. Русский перевод принадлежит С. М. Горяинову).

52

Чарторыйские или Чарторижские, Чарторыжские – знаменитый княжеский род в Литовском, затем в Литовско-польском государстве, получивший фамилию от названия родового владения Чарторыйск (над рекою Стырь). Происхождение рода в точности неизвестно. В грамоте, которую пожаловал будто бы Ч. король Владислав III, они называются братьями или родственниками (consanguinei) короля. Основываясь на этой грамоте, польские геральдики (Папроцкий, Окольский, Коялович, Несецкий и др.) выводили род Ч. от Любарта, Корыгелла или Константина, сыновей вел. князя литовского Ольгерда. В настоящее время достоверность упомянутой грамоты подвергнута сильному сомнению; исследователи склоняются к мнению, что Ч. русского происхождения. Первый Ч., существование которого засвидетельствовано несомненно историей, был князь Василий, живший в первой половине XV в. (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона).

«В ответ <…> сообщаю вам, что, видя опасность, в которой находится Польский король, что мне было подтверждено французским курьером, я собрала совет, чтобы определить, какие меры следовало бы предпринять в моих интересах в случае смерти этого короля. Было решено в принципе действовать в пользу одного из Пястов, а именно графа Понятовского, а если бы его кандидатура не удалась, то в пользу князя Адама Чарторыжского, хранить это в секрете, держать в готовности на границе тридцать тысяч человек, а также пятьдесят тысяч, которые могли бы служить им подкреплением, постараться узнать предположения других дворов о их кандидатах» (Из своеручных писем Екатерины Великой к графу Кайзерлингу, 4 февраля 1763 года // Русский архив. 1912. № 8).

53

«Я отправляю немедленно графа Кейзерлинга послом в Польшу, чтобы сделать вас королем, по кончине настоящего [короля], и в случае, если ему не удастся это по отношению к вам, я желаю, чтобы [королем] был князь Адам.

Все умы еще в брожении. Я вас прошу воздержаться от поездки сюда, из страха усилить его. Уже шесть месяцев, как замышлялось мое восшествие на престол. Петр III потерял ту малую долю рассудка, какую имел. Он во всем шел напролом; он хотел сломить гвардию; <…> Он хотел переменить веру, жениться на Л. В. [Елисавете Воронцовой], а меня заключить в тюрьму. В день празднования мира, сказав мне публично оскорбительные вещи за столом, он приказал вечером арестовать меня. Мой дядя, принц Георг, заставил отменить этот приказ» (Из письма Екатерины II С. Понятовскому, 2 августа (ст. ст.) 1762 года // Записки императрицы Екатерины Второй. С. 562).

54

«Я имею все основания опасаться противоречий со стороны венского двора в деле избрания одного из наших кандидатов (на польский трон. – Т. А.). Этот двор и версальский договорились привести договорились привести к избранию саксонского курфюрста, поэтому глядите в оба за их происками. <…>…умы так расположены, что лишь бы я только объявила в скором времени и решительно свои желания, мой кандидат будет избран беспрекословно…<…> Имейте в виду, что то мнение, которое составится о моем царствовании в настоящее время находится в ваших руках» (Из письма Екатерины II графу Кейзерлингу, 25 октября 1763 года // Из своеручных писем Екатерины Великой к графу Кайзерлингу, 4 февраля 1763 года // Русский архив. 1912. № 8).

55

«Время покажет, что мы ни за кем хвостом не тащимся» (Из резолюции Екатерины II на депеше российского посла в Берлине князя Долгорукова от 8 ноября (19 ноября) 1763 года).

56

Турецкий султан из династии Османов, правивший в 1757–1774 гг. Сын Ахмада III. Род. 28 янв. 1717 г. – ум. 21 янв. 1774 г. Прежде чем взойти на престол, Мустафа 30 лет провел в изоляции в кафесе среди евнухов и женщин, избранных подозрительными родственниками ему в жены из-за их бесплодия. Его жизнь не раз подвергалась опасности, и, чтобы обезопасить себя от ядов, он изучал медицину. Как государь Мустафа оставил о себе благоприятные воспоминания. Он был покровителем ученых, особенно законоведов и богословов, страстно любил телесные упражнения, был трудолюбив, даже несколько кропотлив, сравнительно целомудренен и настолько великодушен, что, заняв трон, на радостях сбавил народу половину податей (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона).

57

«…что касается до постановляемого нами оборонительного союза, то имеете вы графу Финкенштейну знать дать, что не что иное, как кончина короля польского и принимаемые в рассуждении того меры к теснейшему между нами соединению, что исполня с крайним желанием и вскоре, не оставим сообщить его в‑ству (Фридриху II. – Т. А.), дабы сие для взаимных интересов полезное дело чем скорее, тем лучше окончать и к совершенству привесть» (Из рекскрипта Екатерины II князю Долгорукову в Берлин, 31 октября 1763 года).

58

«Третьего дня, 26 сентября, я имел честь у короля в Шарлотенбурге быть и обедать; того же вечера в ним в городе и с королевскою фамилией простился, будучи много отличною милостью его высказать. Его величество со мною довольно о разных делах говорить изволил, а особенно по случаю смерти короля польского, о которой того дня известие получено было из Дрездена, и я не оставил того же часа на стафете писать к всемилостивейшей нашей Государыне.

Теперь я обедаю в доме князя В. С. Долгорукова (которого атенциею я много одолжен) и сие письмо для пересылки ему отдаю и немедленно в путь мой через Бреславль в Вену отправляюсь.

P. S. Его величество король Прусский весьма милостиво и с похвалою о вас ко мне отзывался; господин Книпгаузен также хвалился вашим ласковым обхождением. (Из письма Воронцова А. Р. к Екатерине II от 28 сентября 1763 года. Архив князя Воронцова А. Р. Кн. 31. М., 1885. С. 246–247).

59

«Одежда его была всегда весьма проста. Если он ездил верхом со своею свитой, то отличался между всеми синим своим совершенно простым кафтаном. Большую черную шляпу с белыми перьями носил он обыкновенно несколько на одну сторону и при том так, что большой загиб оных висел на лбу и глазу. В первые лета его царствования убор на нем был весьма чист и обстоятельствам приличен. В великие балы в торжественные дни был он обыкновенно одет в великолепно золотом и серебром шитое платье с бриллиантовыми пуговицами. Но после продолжавшейся семь лет войны носил он свой мундир, который в великие празднества был из голубого бархата богато вышит серебром. Волосы носил на зади в косу завязанные, с пустою были они весьма неровно напудрены и показывали, что Великий Государь не имел времени для своих уборов».

60

Интернуций 1769, я и Интернуциус 1764 (-нон- 1754), а, м. Лат. internuntius. Дипломатический представитель римского папы; представитель Австрии в Порте Оттоманской (Словарь русского языка XVIII века).

61

Из письма Фридриха II к Петру III, 3 марта 1762 года.

62

Донесения прусского посланника Гольца Фридриху II о восшествии на престол Екатерины Великой // Екатерина. Путь к власти. С. 240–241.

63

Графиня Анна Потоцкая. Мемуары (1794–1820) / Пер. с фр. А. Н. Кудрявцевой; предисл. В. Е. Клеманова. М.; Жуковский: Кучково поле, 2005. С. 187.

64

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Избранные сочинения в двух томах. М.; Л., 1964. С. 131.

65

Бурде С. Ф. Изображение великаго Фридерика короля прусскаго… С. 32.

66

Фридерик Великий при смерти (или мои с ним свидания в продолжение последней его болезни. Сочинение славного доктора Циммермана, советника его величества, короля великобританского) / Перевод с французского. Иждивением книг Матвея Глазунова. С дозволения Московской цензуры. М.: В Унив. тип., у Люби, Гария и Попова, 1802. С. 64.

67

Фридерик Великий при смерти… С. 66.

68

Там же. С. 106.

69

Бурде, С. Ф. Изображение великаго Фридерика короля прусскаго… С. 19.

70

Графиня Анна Потоцкая. Мемуары. С. 47–48.

71

«Вы будете иметь возможность с Толстым сообщить мне более точные подробности о всем, что относится до положения моих дел в Польше, много ли вам нужно денег, следует ли в видах привлечения к нам Поляков назначить новую комиссию о вознаграждениях, и как велик должен быть расход на этот предмет. Одним словом, старайтесь поставить мои дела там, где вы находитесь, на блестящую ногу, а я не пренебрегу ничем, чтобы содействовать вам в этом; создавайте мне друзей, заставляйте трепетать моих врагов и будьте уверены, что я буду всегда к вам благосклонная Екатерина. Москва, 7 Декабря 1762 года» (Собственноручное письмо гр. Кейзерлингу в Варшаву, 7 декабря 1762 // Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 48. СПб., 1885. С. 203–204).

«Граф Кайзерлинг. Я получила через Толстого ваши № 12 и 13 и, кажется, по почте № 11 и 14 и чрез Аша 15 и 16. Я приказала выслать вам 50 000 червонцев звонкою монетою с курьером. <…> Вы назначите содержание, кому найдете нужным для моей службы в Польше. <…> Молодой граф Понятовский может купить при вашем содействии что ему нужно. Я приказала держать наготове еще 20 000 червонцев, на случай если этих денег вам было бы недостаточно. Москва, 27 Января 1763 года» (Собственноручное письмо гр. Кейзерлингу в Варшаву, 27 января 1763 // Там же. С. 292–294).

72

Обрезков Алексей Михайлович (1718–87) – русский дипломат. В 1751 году Обрезков был назначен поверенным в делах в Константинополе, а в 1752‑м – резидентом. В 1763 году, после смерти польского короля Августа III, Обрезкову удалось, несмотря на интриги польского и французского резидентов, удержать с помощью подкупов Порту от вмешательства в польские дела (Дипломатический словарь // А. А. Громыко, А. Г. Ковалев, П. П. Севостьянов. М.: Наука, 1985. Т. 2. С. 292).

73

Карл-Вильгельм Финк фон Финкенштейн, Finck von Finckeustein, (1714–1800) – граф, прусский государственный деятель. Отец его был гувернером кронпринца Фридриха, будущего короля Фридриха II. Фридрих, питавший неограниченное доверие к товарищам детства, возвел Финкенштейнав звание кабинет-министра и сделал его одним из ближайших своих советников. С 1760 до 1763 года Финкенштейна один руководил внешней политикой и позже сохранил сильное влияние на короля.

74

«Накануне я имел с гр. Паниным очень пространный разговор, о котором представляю здесь отчет вашему величеству. Прежде всего, при встрече со мной, он сказал, что его Государыня была поистине тронута тем праводушием, которое проглядывает в декларации, сделанной по вашему, государь, приказанию кн. Репину по поводу появившейся в Англии, под вашим именем, пасквили против императрицы; что она слишком уверена в добрых чувствах вашего величества к ней, для того чтобы подобная клевета сколько-нибудь могла заставить ее думать иначе. Затем, перейдя к вопросу о посредничестве и очищении Саксонии, я сказал ему, что ваше величество с удовольствием принимаете услуги России, если ее императорскому величеству угодно будет гарантировать возвращение вам всех прежних владений, Вестфалии и графства Грац; что на этих условиях вы соглашаетесь заключить мир и очистить Саксонию». 9 января 1763 года (Дипломатическая переписка прусских посланников при русском дворе. Донесения графа Сольмса Фридриху II и ответы короля с 1763 по 1766 гг. // Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 22. СПб., 1878. С. 12).

75

«Хотя известие об опасности, угрожавшей польскому королю, не подтвердилось, тем не менее я счел нелишним поразведать намерения здешнего двора на случай, если бы это событие совершилось, и имел по поводу него разговор с гр. Паниным, в котором он мне сказал, что так как по делам Польши интересы вашего величества тождественны с интересами его государыни, то было бы очень полезно, а императрице весьма приятно, условиться впредь о том решении, какое следует принять в случае, если престол сделается вакантным. <…> Он тотчас же согласился со мной, что исключению должны подлежать австрийский принц или всякий другой, владычество которого могло бы быть грозно для его соседей; что надо помешать Франции возвести на престол принца Конти или принца Ксаверия саксонского <…> и что, по его мнению, в интересах вашего величества, так же как и его государыни, удалять всякого иностранного принца и остановить выбор на одном из Пястов. <…> Я нашел эти взгляды вполне согласными с теми, которые Вашему Величеству угодно было изложить мне в инструкциях, полученных мною перед отъездом, а потому счел себя в праве уверить гр. Панина, что вы согласитесь со всем этим и признаете польским королем того, кого здесь пожелают возвести». 11 февраля 1763 года (Дипломатическая переписка прусских посланников при русском дворе. Донесения графа Сольмса Фридриху II и ответы короля с 1763 по 1766 гг. // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1878. Т. 22. С. 25–27).

76

Иосиф – немецко-римский император (1765–1790), сын Марии Терезии, род. 13 марта 1741 года. После смерти отца, Франца I Лотарингского, избранный императором, он был приобщен матерью к управлению австрийскими владениями. Эпоха их совместного управления ознаменовалась широкой преобразовательной деятельностью, так как необходимость реформ наглядно обнаружилась во время Семилетней войны, поставившей Австрию на край гибели, а из-за границы проникали просветительные идеи французской философии XVIII века (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона).

77

Ксаверий (1730–1806) – принц Саксонский; во время Семилетней войны командовал французским отрядом (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона).

78

Польский коронный великий ловчий потомок гетман и кастелян Краковский граф Иосиф Климент Браницкий (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона).

79

«Прусский король <…> почти всегда составляет депеши сам, и его министры при иностранных дворах посылают ему депеши непосредственно. Часто, когда он составляет шифрованную депешу, то пишет собственноручно postscriptum, открывающее шрифт и имеющее иногда более важное значение, чем депеша. Выбор министра происходит следующим образом: он требует, чтобы ему представили на освободившееся место трех человек, беседует с ними некоторое время и выбирает по своему усмотрению, затем помещает на две недели вблизи себя нового министра, дабы изучить его характер, обращение, одним словом, чтобы узнать человека. Если последний вернулся из чужих краев, та же процедура; но экзамен уже более строгий. Он спрашивает его обо всем, о мельчайших случаях, равно как и о важных делах, и надо быть очень осторожным, отвечать на вопросы прямо, не сухо, но и не длинно, потому что он не любит ни болтунов, ни людей ограниченных. Мне очень нравится этот образ действий прусского короля; сознайся, что приятно служить непосредственно просвещенному государю, работающему лично, а не через своих министров» (Корберон М.-Д. Из записок // Екатерина. Путь к власти. С. 169).

80

10 (21 нов. ст.) апреля 26 польских магнатов подписали письмо Екатерине II, в котором говорилось: «Мы, не уступающие никому на наших сограждан в пламенном патриотизме, с горестию узнали, что есть люди, которые хотят отличаться неудовольствием по поводу вступление войск вашего императорского величества в нашу страну и даже сочли приличным обратиться с жалобою на это к вашему величеству. Мы видим с горестию, что законы нашего отечества недостаточны для удержания этих мнимых патриотов в должных пределах. С опасностию для нас мы испытали с их стороны притеснение нашей свободы, именно на последних сеймиках, где военная сила стесняла подачу голосов во многих местах. Нам грозило такое же злоупотребление силы и на будущих сеймах, конвокационном и избирательном, на которых у нас не было бы войска, чтоб противопоставить его войску государственному, вместо защиты угнетающему государство, когда мы узнали о вступлении русского войска, посланного вашим величеством для защиты наших постановлений и нашей свободы. Цель вступления этого войска в наши границы и его поведение возбуждают живейшую признательность в каждом благонамеренном поляке, и эту признательность мы сочли своим долгом выразить вашему императорскому величеству».

В числе подписей были имена епископа Куявского Островского, епископа Плоцкого Шептицкого, Замойского, пятерых Чарторыжских (Августа, Михаила, Станислава, Адама и Иосифа), Станислава Понятовского, Потоцкого, Лобомирского, Сулковского, Соллогуба, Велепольского (Широкорад А. Россия и Польша. Тысячелетняя вендетта. Litres, 2020. С. 169).

81

Калхант, Калхас (греч.) – легендарный прорицатель из Микен, внук Аполлона, получивший от него дар предсказывать будущее, участник похода греков на Трою. В Авлиде Калхас увидел змею, проглотившую птицу и ее восемь птенцов, и предсказал, что Троя будет взята на десятый год. Он же сказал, что попутный ветер будет послан грекам только тогда, когда в жертву оскорбленной Артемиде принесут Ифигению. По совету Калхаса греки разыскали Филоктета – обладателя лука Геракла, без которого нельзя было взять Трою – и построили деревянного Троянского коня. Во время осады Трои Калхас объяснил распространение в греческом лагере эпидемии тем, что ахейцы оскорбили Хриса, жреца Аполлона. Калхасу было предсказано, что он умрет, когда встретит более искусного прорицателя, и он умер, когда встретил Мопса (Мифологический словарь / Щеглов Г., Арчер В. СПб., Астрель, 2006. С. 71).

82

«Последний король, Станислав Август (Понятовский), был человек умный, любезный, добродушный, даже ученый, страстный любитель литературы и художеств, но слабого характера – нерешительный и несмелый; нравственно он был, однако ж, очень полезен своему отечеству. Не имея средств истребить зла, он, по крайней мере, употребил все от него зависящее, чтобы положить основание добру. Он дал другое, сообразное с веком, направление воспитанию юношества в Варшавском Кадетском корпусе. <…> В Варшаве и Вильне была утонченность Парижа, а в провинциях, особенно в Литве и на Украине, господствовали фанатизм средних веков, своеволие степей аравийских и пьянство и прожорливость дикарей Америки. Тут было в полном смысле: кто кого смога, тот, того в рога!» (Булгарин Ф. В. Воспоминания. С. 40–41).

83

«Скоро его уединение учинилось пристанищем муз, с того времени душа его, как сотоварищ и друг славнейших мужей, усугублялась сообществом оных. Будучи алчен ко славе всякого рода, старался он получить Марсовы лавры чрез мудрое в войне управление, а Аполлоновы чрез вкус в науках. Известно, что он некогда сказал, видя представляемую Вольтерову Заиру, что „отдал бы все свои победы, если бы оную сам мог сочинить“.

Чрез знание древних Писателей приобрел он то познание о истинном добре и ту основательность в разуме, в которых никто ему не спорил. <…> Фридрих, влеченый природною склонностью своего духа, обнял все роды учености. Прилежное учение людей научило его во всем их превзойти. Проницательный и острый глаз его, проникнув облака, окружающие ложное величество, удалил оные и очистил для себя обыкновенный горизонт Королей. Философия, к неустрашимости нашего героя, присовокупила ему спокойствие духа. Сие-то наконец наука, сие просвещающая и укрепляющая Философия, подкрепила его в злоключениях, умерила в успехах, посеяла в нем семена трудолюбивой жизни, утешала его в слабостях долговременного жития и во всякое время была его прибежищем (Бурде С. Ф. Изображение великого Фридерика короля прусскаго… С. 8).

84

«Первое воспитание Фридриха было солдатское, ружье составляло детские его игрушки. Как принужден он был пройти по порядку все военные чины, то многие видели его, когда он шел с ружьем на караул к дворцовым воротам отца своего. Он не менее был подвержен, как и прочие, строгой дисциплине прусских солдат, и опасно было оказывать ему снисхождение в этом случае.

Между тем молодой Принц сочинял французские стихи и играл на флейте, чрез что открывались его приятности. Он был подобен розе, растущей между колючим терном. Сверх сего любил он великих мужей. Какая противность глазам такого отца, который умел только оных прогонять, рассчитывать свои доходы и строго командовать отводом идущих на караул солдат! Если когда случалось, что молодой принц брал не вовремя книгу или флейту в руки, тот же час книга летела в окошко, а флейта была изломана и Король, видя наследника своего столь опорочивающего славу его отечества, думал, что все было потеряно» (Бурде С. Ф. Изображение великого Фридерика короля прусскаго… С. 3).

85

«Обязательства, налагаемые одинаковым образом на Ее Величество Императрицу Всероссийскую и на Его Величество Короля Прусского трактатами, заключенными между Их Величествами и Польской Республикой, а равным образом достоважный интерес, который соединяет их с подданными республики, исповедующими одинаковые с Их Величествами религии, которые там известны под именем диссидентов, не позволяют им беспристрастно смотреть на притесненное положение, в которое поставлена столь значительная часть нации. <…> Оба двора пришли к соглашению сообщить и поручить своим министрам-резидентам в Польше сделать надлежащие представления и настаивать сильнейшим образом, как у республики во время междуцарствия, так и у нового короля после его избрания на том, чтобы вышеупомянутые диссиденты, как благородные, так и низших сословий, были выслушаны и восстановлены, сообразно законам и общим основным постановлениям республики в полном пользовании всеми правами» (Из Декларации между дворами С.‑Петербургским и Берлинским относительно прав диссидентов в Польше, подписанная в С. Петербурге. 11 июля 1764 // Собрание трактов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. СПб., 1883. С. 33).

86

«Вступив на престол, Екатерина II, хотя по другим побуждениям, чем ее супруг, хотела привести в исполнение часть этого плана. Лично обиженная герцогом Карлом, относившимся к ней во время своего пребывания в Петербурге несколько свысока, она заявила, что Бирену должны быть возвращены его герцогства, „так как в приписываемых ему преступлениях он неповинен, и все, что было против него ошибочно воздвигнуто, следует считать как «nul et non avenu»“.

К своему удивлению, герцог Карл увидел, что окружавшие его льстецы внезапно от него отшатнулись и что вокруг него сплотились именно те, которыми он пренебрегал» (Воспоминания сенатора барона Карла Гейкинга // Русская старина. 1897. № 8).

87

Графиня Анна Потоцкая. Мемуары. С. 28–29

88

Горяинов А. С. Станислав-Август Понятовский и великая княгиня Екатерина Алексеевна. По неизданным источникам // Вестник Европы. 1908. № 1. С. 21.

89

Из воспоминаний Станислава Августа Понятовского.

90

«Здешний город, да и вся Прусская провинция Польская трусят и опасаются сделанной конституции на сейме коронации и учреждения в Пруссии таможен и что король Польский не конфирмовал их привилегии. И как они теперь в страхе надежде обретаются, не зная, к которому святому адресоваться; ибо Магистраль писал к Ее И. В. и получил обнадеживание, только никакого еще действа не имеют» (20 января 1765 г. // Архив князя Воронцова А. Р.  С. 340).

91

Veto (liberum) (старопольское) – так назывался в польском государственном праве обычай, требовавший полного единогласия в решениях сеймов и сеймиков. Единогласие как принцип государственного устройства не было исключительной принадлежностью польского строя: оно существовало у всех славян, в том числе и у русских, проявляясь в способе решения дел на древнем вече. Но только в Польше этот принцип достиг полного своего развития, сохранился и в позднейшее время и, воплотившись в строгую форму, оказал могущественное влияние на весь ход государственной жизни. Речь Посполитая конца XVI и начала XVII веков понималась не как одно государство, а как союз, федерация нескольких отдельных государств, представляемых воеводствами. Сообразно этому и высшее политическое учреждение страны – сейм – являлось не представительным учреждением в современном значении этого слова, а своего рода конгрессом, собранием уполномоченных отдельными государствами посланников. Такие посланники, «сеймовые послы», являлись лишь выразителями воли своих избирателей и должны были действовать в строгом согласии с данными им инструкциями. Но и сейм в целом своем составе не мог насиловать волю отдельных воеводств, навязывать им законы и постановления, так как они были свободными членами государственного союза и для них было обязательно лишь то, что они приняли по добровольному согласию (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона).

92

«Сегодня Магистрат здешний присылал ко мне поздравлением депутатов Тесина и Упгагена, в крайнем беспокойстве, что король Польский не конфирмовал их привилегий и что конфедерация, на последнем сейме коронации сделала конституцию, чтобы в провинции Прусской учредить таможни, следовательно для коммерции сего города и прочих держав предосудительно. Здешний Магистрат адресовался к нашему двору и просил Ее Императорское Величество о заступлении у короля Польского, на что и получил обнадеживание, только по ныне действия нет» (18 января 1765 года // Архив князя Воронцова А. Р. С. 340).

93

«Мы по истиной дружбе нашей и склонности к их вел-вам чистосердечно желаем способствовать при случае настоящего сейма всеми силами в существительную их пользу, так не можем опять обойтись, чтоб не предостеречь их вел-ва от французских сетей, кои теперь известнее становятся, а именно: имеем мы достоверные известия о принятом Францией главном положении для настоящих ей в Швеции операции к сбрежению там цельности инфлюенции ее, по которому она, соображаясь ныне с существительным состоянием дел в Швеции, определила намерение свое, лаская Шведский двор, не только не допускать партии до примирения или способствовать поправлению народных роптаний, но паче пользоваться всеми способами к возобновлению и приращению народной ненависти ко власти королевской и поощряясь сколько возможно будет духи к волнению и поборствованию за вольность расстроенного правительства, дабы средством этого нацию заставить еще доле сносить те укоренившиеся в правительстве пороки, которые необходимость политических правил французской системы вводить принуждала…<…> Мы надеемся, что сие их вел-вам чинимое откровение довольно будет сильно дать им осязать опасность, которой могут они подвергать себя сами, присоединившись к партии французской; но вместе с тем, чтобы действия оного сколько можно ещё подкрепить, можете вы пристойным образом присовокупить, что если напротив того их вел-ва, следуя натуральному своему интересу и достоинству, останутся спокойными, подкрепляя, где надобно будет, партию истинных патриотов, кои равно им и отечеству своему доброжелательствуют, то мы конечно со своей стороны всевозможнейше в пользу их до тех пор действовать и способствовать не перестанем, пока они не будут восстановлены во всех им по законам принадлежащих правах и преимуществах» (Политическая переписка Императрицы Екатерины II, часть третья, 1764–1766 // Сборник Императорского русского исторического общества. 1887. Т. 57).

94

Впервые слово «диссиденты» употреблено (в значении «последователи различных исповеданий» – dissidentes in religione) в акте Варшавской генеральной конфедерации 8 янв. 1573 г., установившей религиозный мир в Речи Посполитой. Актом запрещалось пролитие крови, конфискация имущества, тюремное заточение и ссылка по религиозным мотивам, а также обращение за помощью к сторонним инстанциям или государствам; предполагалось устранить разницу в положении духовенства всех конфессий. Постановления Варшавского сейма 1717 г. и генеральной конфедерации 1733 г., подтвержденные Варшавским сеймом 1736 г., санкционировали все те ограничения религ. и гражданских прав диссидентов, которые применялись в XVII в. В силу этих постановлений диссиденты были устранены от всех должностей как государственного, так и местного и городского управления, а также от воинской службы. Они лишались права составлять с религ. целями конфедерации, им запрещалась постройка новых молитвенных домов, публичное исповедание своих учений, пение и проповедь при совершении домашнего богослужения. При этом диссиденты подпадали под юрисдикцию католич. церковных властей и судов, за отказ от участия в католических обрядах в некоторых местностях они облагались штрафами. Императрица Екатерина II за поддержку, оказанную Понятовскому при избрании его на престол, потребовала возвращения прав диссидентов, но коронационный сейм 1764 г. отверг все предложения по этому вопросу (Православная энциклопедия).

95

«Упразднение таможни в Мариенверде есть жертва, приносимая мной русской императрице. Я прекрасно понимаю, что для меня никакая система не может быть так выгодна, как союз с Россией, так как никто не осмелится тогда меня тронуть» (Из письма Фридриха II к графу Сольмсу, прусскому посланнику в России, июнь 1765 года).

96

«Мне было весьма приятно узнать, что касательно дела Рексина, граф Панин начинает думать, что здесь роется хитрость враждебных дворов, имеющая целью поселить недоверие между мною и его государыней, и сам подозревает, не есть ои донос на г. Рексина следствие интриги. Как бы то ни было, но я теперь же сделаю распоряжение об отозвании г. Рексина, которого велю арестовать тотчас же по приезде в Берлин, для производства над ним строжайшего и подробного следствия и в случае, если он окажется виновным, то будет наказан, так как тогда придется заключить, что он был подкуплен одним из двух враждебных дворов. В ожидании этого, вы не упустите поставить графу Панину на вид любезность, которую я вновь оказываю его двору, и попросите его хранить в глубочайшей тайне всё относящиеся до моего распоряжения о Рексине». 19 сентября. Письмо Н. И. Панина к Обрескову в Константинополь. Сообщает экстракт из депеши Фридриха II к гр. Сольмсу по делу Рексина, а также устные объяснения гр. Сольмса. Инструкция по этому поводу. Английское сообщение о происках Рексина // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1887. Т. 57. С. 353).

97

Там же.

98

Сальдерн Каспар, действительный тайный советник, русский дипломат, род. в Голштинии в Апенроде 30 июня (11 июля) 1711 г., ум. 20 (31) октября 1788 г. Сын голштинского чиновника, учился сначала в Киле, потом изучал право в Геттингене и вступил на службу в герцогстве Голштейн-Готторпском. В начале 1766 г., уже в чине тайного советника, Сальдерн был отправлен представителем от Голштинии в Копенгаген, чтобы там, совместно с русским послом, генерал-майором М. М. Философовым, покончить с Данией голштинское дело. По дороге Сальдерн останавливался в Варшаве и Берлине; из Варшавы он сообщал Панину свои наблюдения над положением дел в Польше; в Берлине, в начале мая 1766 г., имел две аудиенции у Фридриха II; на аудиенциях этих шла речь о так называемой «северной системе». Ничего положительного, впрочем, из разговоров Сальдерна с Фридрихом не вышло; он произвел только очень неблагоприятное впечатление на короля, которого ему, конечно, не удалось убедить, что «северная система» имеет в виду интересы Пруссии – да этого и не было. Панин думал заключить некоторые союзы преимущественно в интересах России, и Фридрих это, конечно, понимал (Половцов А. А. Русский биографический словарь. Т. 18. СПб., 1904. С. 121–122).

99

«Я со своей стороны никогда не возбуждал жалоб на большие пошлины, которыми в Петербурге обложили все, что из товаров приходило извне. <…> …по моему мнению, русским должно быть совершенно безразлично, какие распоряжения я отдаю в моей стране, и я думаю, что их довольно плохо устроило бы, если бы я когда-нибудь захотел вмешаться во внутренние дела Украины или других провинций империи» (Из письма Фридриха графу Сольмсу, посланнику Пруссии в России, август 1766 года).

100

«Маркиз Боссет прочитал нам недавно депешу герцога Палена, сообщающую последние решения его двора, касательно представлений, сделанных нами по поводу пропуска слова „Императорское“ в тексте грамоты короля французского к императрице. Вопрос об императорском титуле никогда не был вполне рассмотрен в царствование императрицы Елизавет. Французский двор желает посредством потребованного им реверса показать вид, будто он дает титул императрицы только лично императрице Елизавете, и он на деле доказал, что таково было действительно его намерение, отказав дать императорский титул ее наследнику императору Петру III, ибо ее министры объяснили тогда, что это именно та причина, на которой они основывают свой отказ.

Ее имп. вел[ичест]во ныне царствующая государыня, при вступлении своем на престол сознавала неудобства такого неопределенного положения; она вернулась к началам, коими руководствовался Петр I, принимая титул императора всероссийского и требуя признания его всею Европою. Императрица утверждала, что это не новая квалификация, прибавляемая ею к всероссийской короне, а что это титул, который с давнего времени ей присвоен. <…> Ея имп. вел-во приказала своему министерству объявить маркизу Боссету, что она не примет никакой грамоты от короля, в которой титул „императорского величества“ будет пропущен» (Депеша Н. Панина к кн. Голицыну в Париж, 12 апреля 1766 года // Сборник Императорского русского исторического общества. СПб., 1889. Т. 67. С. 1).

101

«Мое собрание депутатов было потому так удачно (?), что я им сказала: „Вот вам мои взгляды, а вы скажите мне свои жалобы: где башмак жмет вам ногу? Постараемся помочь делу; у меня нет никакой системы, я хочу только общего блага: оно составляет мое собственное. Будем же работать, составляйте проекты, следите за тем, как они подвигаются вперед“. И они стали просматривать, собирать материалы, говорить, мечтать, спорить, а ваша покорная слуга слушала их, глубоко равнодушная к тому, что не вело к общественной пользе или благу» (Письмо Екатерины к Гримму от 5 апреля 1787 года // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1878. Т. 23. C. 406–407).

102

Французский поверенный в делах Россиньоль писал: «Я очень внимательно слежу за действиями собравшейся думы русского народа, хотя думаю, – как и все здесь в этом убеждены, – что это необыкновенное явление только… комедия… Фавориты и приближенные императрицы руководят всем, заставляют читать законы так быстро или так тихо, что их едва слышишь, и часто извращают даже их содержание. Затем они требуют одобрения собрания для законов, которые то не расслышало и еще менее поняло, и собрание не смеет отказать в нем…» (Письмо Россиньоля к герцогу Шуазёлю от 19 августа 1767 года // Валишевский К. Екатерина Великая. С. 76.

103

О духе законов // Монтескье Шарль Луи де. Избранные произведения / Пер. с фр. А. Горнфельда; общ. ред. и вступ. ст. М. П. Баскина. Кн. 1. М.: Гослитиздат, 1955. С. 163–165.

104

Собственноручное черновое письмо Екатерины II к Д’Аламберу с похвалами сочинениям Монтескье и уверением, что сочинения Д’Аламбера послужат на благо человечества // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1872. Т. 10. С. 31.

105

Сперанский М. М. Введение к уложению государственных законов. М.: Изд-во Русской мысли, 1905. С. 23–24.

106

«Остается мне только повторительно рекомендовать здесь по точной воле Ее Имп. Величества, чтоб ваше сиятельство, применяясь к содержанию мемориала, отменили против инструкции, сколько надобно будет… и чтоб, объявляя прямо в знак истинной нашей склонности к делу заключение субсидиадного трактата между Англией и Швецией такой кондицией, от которой собственный наш, а с оным и вся система севера зависеть должны, старались вы уступку нашу в турецкой войне поставить сколько можно в большую цену, дабы тем Лондонский двор… побудить к скорейшей и желаемой резолюции, чем вы и сами себе много славы приобретете, и Ея Имп. Величеству весьма важную услугу окажете.

По чистосердечной моей к вашему сиятельству дружбе усердно того желая и уверяясь в прочем, что не станет, конечно, дело ни за искусством, ни за ревностью вашею, пребуду я всегда с отличным почтением и непременной преданностью» (Письмо гр. Панина к послу гр. Чернышеву в Лондон от 27 октября 1768 года // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1893. Т. 87. С. 179).

107

Из донесения графа Петра Румянцева Екатерине II о движениях Оттоманской Порты: «Всемилостивейшая Государыня! От дня в день получаемые известия о движениях Оттоманской Порты примечанию моему не оставляют сомнения, чтоб оные не к тому приготовлялись, дабы в Польше воспрепятствовать успехам оружия В. Имп. Велич. или сделать каковы покушения на здешние границы державы вашего величества.

Последнее уведомление, что мне сообщено от Киевского генерал-губернатора Воейкова из письма к нему пребывающего в Константинополе Вашего Имп. Велич. тайного советника Обрескова, прямо уже гласит, что собрание на границах многочисленных татарских и других войск, запасение магазейнов и распоряжения при самом султанском дворе являют вид намереваемой против областей Вашего Имп. Велич. непременной войны. 17 октября 1768 года» (Донесение графа Петра Румянцева с собственноручной припиской Екатерины II о движениях Оттоманской Порты Императрица // Русская старина. 1878. № 9. С. 133).

108

«Еще надо вам сказать одно слово. Я нахожу, что, порешив с мирным трактатом, чувствуешь себя свободной от большой тяжести, которая давит собой воображение. Тысячу поноровок, тысячу соображений и тысячу елочных глупостей нужны, чтобы устранить турецкие крики. Теперь же я спокойна, могу делать, что хочу, а Россия, в знаете, может, в значительной степени, а Екатерина II также иногда воображает себе всякого рода испанские замки, и вот ничего ее не стесняет, и вот разбудили спавшего кота, и вот кошка бросилась на мышей, и вот смотрите, что вы увидите, и вот о нас заговорят, и вот мы зададим такого звону, какого от нас не ожидали, и вот турки побиты, и вот с французами везде станут общаться, так же как общаются с ними корсиканцы, и вот много болтовни; прощайте, милостивый государь» (Письмо императрицы Екатерины II к графу И. Г. Чернышеву, 20 декабря 1768 года // Русский архив. 1871. Вып. 9. Стб. 1324).

109

«Чтение Наказа депутаты слушали с увлажненными глазами, некоторые рыдали. В порыве чувств решили было воздвигнуть памятник Екатерине и добавить к ее титулу слов «Великая, Премудрая Матерь Отечества».

Депутатам, поднесшим императрице новый титул, было сказано: – О званиях, кои вы желаете, чтобы я от вас приняла, ответствую: 1) на Великая – о моих делах оставляю времени и потомкам беспристрастно судить; 2) Премудрая – никак себя таковою назвать не могу, ибо один Бог премудр и 3) Матери Отечества – любить Богом врученных мне подданных я за долг звания моего почитаю; быть любимою от них есть мое желание. Ответ этот был дословно занесен в дневную книгу заседания комиссии, которую вел отставной гвардии поручик Николай Иванович Новиков. (Стегний П. Хроники времен Екатерины II 1729–1796 гг. М.: Олма-Пресс, 2001. С. 62).

110

Из письма Екатерины II к г-же Вельке с похвалами доктору Димсдалю, привившему ей оспу: «Милостивая государыня, что бы вам ни говорили против г. Димсдаля, который не шарлатан и не квакер, однако он 12 октября привил мне оспу, и вот менее чем в три недели, я, благодарение Богу, покончила с этим делом и навсегда освободилась от всякой боязни этого страшного недуга. Значительное число лиц последовали моему примеру, между прочими генерал гр. Орлов и фельдмаршал гр. Разумовский. Весь Петербург хочет себе привить оспу, и те, которые это сделали, уже здоровы. Мой доктор человек осторожный, благоразумный и чрезвычайно прямой. 1 ноября 1768 года» (Бумаги Императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел. 1765–1771. Т. 21. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1872. С. 342).

111

«Однажды вечером, в начале июля 1768 г., прибыл ко мне в Гертфорд курьер. Он доставил мне письмо от его превосходительства господина Мусина-Пушкина, российского посла, который извещал меня, что императрица желала вызвать искусного врача в С.‑Петербург с целью ввести там оспопрививание и что, вследствие дошедших до него рекомендаций, он желал видеться со мною сколь возможно скорее. <…> …отправился я в Лондон к г. Мусину-Пушкину. <…> …он уверял меня, что все будет устроено и определено согласно моему желанию, а именно мое положение, мое жалованье, и что мне дана будет совершенная свобода возвратиться на родину, когда я рассужу за благо. <…> …я извинился учтиво и в то же время изъявил готовность отыскать кого-либо другого… <…>

Действительно, я приступил уже к исполнению этого поручения, как г. Пушкин снова пригласил меня к себе и при свидании уведомил, что прибыл второй курьер от санкт-петербургского двора, что это был офицер с значением, отправляемый только в чрезвычайных случаях; он ехал так скоро, что совершил путешествие из С.‑Петербурга в Лондон не более как в шестнадцать дней. Было очевидно, что императрица принимала непосредственное участие в этом деле.

Тогда г. Пушкин употребил самые сильные убеждения, при содействии двух весьма значительных русских купцов (моих искренних друзей, которые присутствовали при свидании), чтобы заставить меня согласиться на то, чего от меня требовали» (Димсдейл Т. Записка о пребывании в России // Екатерина. Путь к власти. С. 68).

112

Этьен Франсуа Шуазёль (Choiseul, герцог д’Амбуаз и граф Стэнвилль) – выдающийся французский государственный деятель (1719–1785). Отличился еще молодым человеком в войне за австрийское наследство, получив чин генерал-майора. Женившись на дочери богатого банкира Кроза, оставил армию. Был резидентом в Риме (1753–1757) и в Вене (1757–1758), получил титул герцога, а в 1758 г., благодаря маркизе Помпадур, сделался министром иностранных дел и пэром Франции. Остроумный, ловкий и смелый царедворец, Шуазёль занял первое место при дворе, держал открытый стол на 80 человек и, получая 800 тысяч ливров, был в долгах. В 1758 г. Шуазёль заключил (30 декабря) новый договор с Австрией против Пруссии. По этому (третьему Версальскому) договору субсидия, уплачиваемая Марии Терезии, была удвоена, Франция обязана была держать в Германии 100 тысяч войска; непременным условием мира должно было быть возвращение Силезии. Таким образом, интересы Австрии были на первом плане. В морской войне с Англией французский флот терпел поражения (1759–1761), и Шуазёль заключил с Англией мир (9 сентября 1761 г.), согласившись на разрушение укреплений Дюнкирхена, но сохранив за Францией право собственности на Сен-Пьери Микелон. 15 августа 1761 г. Шуазёль заключил тесный союз с дворами французским и испанским (знаменитый pacte de famille). По этому договору, в котором участвовали все члены Бурбонской династии, с присоединением Австрии образовалась своего рода «латинская уния», направленная против Англии. Продолжая упорно войну с Пруссией, Шуазёль снарядил 150‑тысячную французскую армию, но война велась вяло. 3 ноября 1762 г. по предложению Шуазёля был заключен прелиминарный договор в Фонтенбло, а 10 февраля 1763 г. подписан Парижский мир. Против Англии Шуазёль поддерживал местных владетелей в Индии, против России – Турцию и Польшу. Вообще, его восточная политика представляла ряд ошибок. Во внутренней политике ему удалось изгнание иезуитов (1764). Шуазёль много сделал для земледелия и промышленности, улучшил флот и армию, установил правила для повышения в чинах, привел в порядок хозяйственную часть войска, усилил морскую артиллерию, основал шесть кавалерийских училищ. С 1761 по 1766 г. вместо Шуазёля иностранными делами управлял его племянник герцог Шуазёль-Прален, а он сам принял на себя министерства морское и военное. В 1768 г. Шуазёль приобрел Корсику, по договору с Генуей. После смерти Помпадур (1764) влияние Шуазёля стало слабеть. Образовалась лига, под названием триумвирата, вокруг новой фаворитки дю Барри (герцог д’Эгильон, канцлер Мопу и аббат Террэ).

113

Камер-фурьерский журнал. 1768. С. 206–207.

114

Там же. С. 207.

115

Камер-фурьерский журнал. 1768. С. 213.

116

Димслейл Т. Описание прививания оспы ея императорскому величеству самодержице всероссийской, сочиненное самим прививателем, ее императорского величества лейб-медиком, доктором медицины, бароном Фомою Димсдалем. СПб., 1770. С. 310–311.

117

Книга фИсход, глава IX, стихи 6–10.

118

Babington M. Th. The History of England from the Accession of James the Second.URL: http://www.historyofvaccines.org/content/timelines/diseases-and-vaccines EVT_102203.

119

Letters of the Right Honourable Lady Mary Wortley Montagu. P. 60. https://iiif.lib.harvard.edu/manifests/view/drs:7320431$266i.

120

Там же.

121

Там же. P. 61.

122

Там же.

123

Сборник Императорского русского исторического общества. 1883. Т. 37. С. 163–164.

124

«Первым иностранным посланником, которого я видел, был граф Сольмс. С виду холодный и простодушный, он однако ж очень хитер. За пятнадцать лет пребывания в России он научился русскому языку, что дает ему возможность выходить в различные кружки. Он – кавалер прусского ордена Черного Орла и русского – Александра Невского» (Записки М. Д. Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II).

125

Из собственноручной записки Екатерины II в совет о мерах, предпринимаемых по случаю войны с турками:

«Не позабыто ли чего во взятых мерах по причине нынешних обстоятельств?

Если турки пойдут вглубь Польши, а татары сквозь Польшу к нашим границам, что тогда делать? Кажется сей вопрос не решен». 12 ноября 1768 года, Санкт-Петербург (Бумаги Императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел. 1765–1771. Т. 21. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1872).

126

Гольц фон, Генрих Леопольд – полковник прусский, бывший посол при русском дворе (Азбучный указатель имен русских деятелей для «Русского биографического словаря». Ч. 1: А – Л. СПб., 1887. Т. 1. С. 166).

127

Из письма графа Панина к графу Остерману 22 марта 1769 года: «Я собою испытал довольно, каким неисчисленным коварством обыкновенно преисполнены те духи, между которыми единожды поселится хитрость интриг французских, и потому, государь мой, меня нимало не удивляют те движения и ухватки, которые в вашем месте наши противники оказали по причине датских вооружений. Надобно признаться, что Швеция после перемены своего самодержавного правления никогда еще не видела от своей короны таких наглых и насильственных предприятий своему вольному правлению. <…>

Каждый о публичных делах сведущий человек несомненно признать и согласиться должен, что вся против нас столь важная и великая версальским двором, или, лучше сказать, запальчивостью одного Шоазеля заведенная игра состоит в том одном, чтобы повсюдным замешательством дел потрясти твердость ее императорского величества, уничтожить Россию в ее новой и никогда в северной части Европы не бывалой политической системе соединения взаимной пользы и интересов всех между собою соседственных держав» (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1893. Т. 87. С. 358).

128

Из письма графа Панина к графу Остерману 22 марта 1769 года: «Вот, ваше сиятельство, истинный и несомненный пункт, в котором существительно представляется положение настоящих дел, Дюк Шоазель чем более внутренно чувствует, что все прямые их действия не преодолеют Россию, тем паче ничего и никого не щадит к тому, чтобы первые их движения разнообразные, многочисленные и с большим усилением предприемлемы были, следовательно же и больше вдруг воспрепятствовали нам раздробленных забот. Таковы, конечно все его меры и предприятия в вашем месте и он и его сателлиты, во всех местах настраивая органы, не оставляют к скорейшему, или желаемому, концу перемены ее императорского величества политических правил, в то же время обращать и присвоивать все дурные и неспокойные аспекты к нашему… персональному образу производства дел, причиняемому везде внутренние национальные роптания и неудовольствия» (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1893. Т. 87. С. 359).

129

К портрету Екатерины. Граф Франсуа-Эммануэль Сен-При, французский дипломат и государственный деятель: «Казалось непривычным встретить у лица коронованного такую живость диалога, такие смелые и пикантные обороты речи, блестящие примеры которых нам дал, но лишь недавно, Фридрих. До этого времени короли говорили всегда односложно, и собеседники почтительно склонялись перед ними в ожидании их слова… Барон Бретейль и сам герцог Шуазёль были смущены красноречием новой русской императрицы. Они не могли постичь этот совершенно новый для них тип. Вначале никто не понимал, что значит это странное соединение энергии и хитрости, скрытой осторожности с напускною болтливостью, эти строгости при исполнении обязанности и это очарование, не оставлявшее Екатерину посреди переживаемых ею тревог. Все это было неожиданно для всех и резко противоречило старой дипломатической рутине» (Валишевский К. Роман императрицы. Кн. 2. М.: Квадрат, 1994. С. 142).

130

«1769 год – Ферней 9 марта. От Вольтера к Фридриху.

Между тем Вы, Защитник, Законодатель, Историк и Наставник своего отечества! Пощиплите хорошенько еретика Мустафу, недостойного обладателя Турции. Маленькая женевская республика бессменно стоит под ружьем и с трепетом слушает взаимные удары двух Империй, Российской и Оттоманской, раздающиеся в отдаленнейших концах земли. Отвсюду собираются к нам эмигранты. Я сроду не видал столько снегу и глупостей во граде Иоанна Кальвина. Скоро не увижу ничего: ибо скоро умру» (Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. М., 1807. Т. 3. С. 15).

131

От Фридриха к Вольтеру:

Сан-Суси, 7 июля 1769 года

Пожалейте об участи вселюбезнейшего Султана! Добрый Мамамуши живет в загоне от известной Императрицы, которая одна стоит двух императоров. <…> Непостижимые планы Екатерины, венчаемые успехами, делают то, что она легко может обойтись в воинском деле без сотрудников. Я довольствуюсь одним рассмотрением побед ее и, отсыпаясь деньгами от Марса, за полезнейшее полагаю вылечить сперва раны, причиненные последнею войною, и остановить в подданных мою кровь, которая все еще каплет (Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. С. 23).

От Фридриха к Вольтеру:

Потсдам, 18 августа 1769 года

Скоро, скоро увидим Султана у ног Екатерины, с покорностью просящего мира, и Великая, даруя ему оной на правилах умеренности, тем более возвысит победы свои.

(Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. С. 30).

132

Из реляции П. А. Румянцева Екатерине II о взятии города Ясс и покорении Молдавии: «Каков получил я в минувшую ночь от генерала-подпоручика барона Елмпита рапорт о занятии Ясс и покорении чрез то всего княжества молдавского, також о учиненных тамо над неприятелем поисках о действительном уходе визиря с армиею за Дунай, оной имею честь в подлиннике при сем всенижайше представить чрез присланного от его курьером гвардии поручика князя Репина, который волонтером при тамошнем корпусе находился, и потому, как самовидец, в состоянии найдется потребные объяснения подать, если б иногда по скорости времени в помянутом репорте чего недоставало. <…> Я принужденным себя нахожу здешнюю часть армии вашего императорского величества… на первой случай в кантонир-квартиры в самой здешней же околичности расположить, за рассуждением, что в поле и в лагере уже долее стоять никоим образом невозможно 1 октября 1769 г. лагерь при д. Черчи» (Фельдмаршал Румянцев: сборник документов и материалов. М.: Государственное издательство политической литературы, 1974).

133

Когда князь Голицын взял Хотин в сентябре 1769 года, Екатерина решила, что может теперь диктовать законы всему миру.

«Наверное, – писал Сабатье-де-Кабр, французский посол в России, герцогу Шуазёлю, – у русской императрицы и ее приближенных вскружилась голова. Она только и мечтает, говорит и думает о том, чтобы взять Константинополь. Этот бред доводит ее до уверенности, что ее ничтожная эскадра (кое-как вооруженный флот, который должен был стать в Архипелаге под командованием Эльфинстона) наведет ужас на столицу Оттоманской империи, что стоит только ее войскам появиться, чтобы обратить турок в бегство и занять их позиции, что диверсия в Грузии будет иметь самые страшные последствия в этих областях, что все отпавшие греки ждут, чтобы восстать, только помощи, которую она им посылает, и что все эти действия, вместе взятые, должны в будущем году раздавить турецкого султана и его империю, которой Екатерина II уже распоряжается в своем воображении как своей собственной. Я не стану доказывать вам всю нелепость этих мечтаний, по которым можно лишь судить, как ошибались все, приписывая этой государыне талант к управлению и к политике: она пришла бы к менее безрассудным планам, если бы этот талант был так же действителен, как то можно было предполагать по нескольким остроумным фразам, сказанным ею писателям, по ее ловкому уму, способности к интриге и тому восхищению, с которым все беспричинно относились к очень заурядным событиям, вошедшим ее на престол, и ее счастливой звезде, поддерживающей ее на нем» (Валишевский К. Роман императрицы. Кн. 2. С. 195).

134

«Признаюсь Вам в слабости моей, что встревожился было от пронесшихся ложных слухов, будто бы Турки опять пришли к Хотину, им овладели и потом вступили в Польшу. Вы не можете себе представить, от какого тяжкого бремени письмо Вашего Величества меня освободило. С недавно пришедшими из Турции в Марсель кораблями получено известие, что в Константинополе все еще возрастает число негодующих и что диван, ради уменьшения ропота, старается выдумывать лжи. Бедное пособие! Обман скоро откроется, a негодование тем лишь более усугубится. Сколько ни палить из пушек с Семибашенного Замка и Топаны для мнимых побед; но истинно проницая сквозь пушечной дым, приходит страшить Мустафу, окутанного собольим и мехами. Меня ни мало то не удивит, ежели сей слабоумной тиран (да простит он меня за cиe выражение) будет свержен с престола чрез четыре месяца, тогда как Ваш флот приблизится к Дарданеллам, и когда преемник его с покорностью умолять будет Ваше Величество о мире» (Переписка российской императрицы Екатерины II и господина Вольтера. М.: типография Пономарева, 1812. С. 60).

135

«Мустафа очень удивится, когда увидит себя вокруг атакованным с Евксинского и Егеиского морей; Мустафа, который и не знает, что такое есть Евксинокое и Егейское море, ни его Великий Визирь, ни Муфтий столько же о том известны. Я был знаком с Послом блистательной Порты, находившимся в Ромелх и правителем; почему спросил я его о нынешнем состоянии Греции. На cиe получил я от него в ответ, что он никогда и не слыхал о такой земле. <…> Здесь ходит по рукам Манифест Грузинцова, объявляющий отказ в доставлении девиц ко Двор у Мустафы. Желаю, чтоб это была правда и чтоб все их девицы достались нашим храбрым офицерам, кои того стоят: красота должна быть наградою мужеству» (Переписка российской императрицы Екатерины II и господина Вольтера. М.: типография Пономарева, 1812. С. 60).

136

От Фридриха к Вольтеру:

Берлин, 29 января 1770 года

В Петербурге мыслят свободнее, нежели в Париже: мудрено ли? Истина всегда предстоит престолу владычице вашей, не так как у обыкновенной черни государей немецких! Брат мой, Генрих, находится теперь при дворе императрицы, и с удивлением взирает на ея великие учреждения в пользу народа и неусыпное попечение о просвещении и возвышении умов (Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. С. 54).

137

[Распоряжения императрицы Екатерины о приеме принца Генриха Прусского, 1770]

Послать яхты: Катерина, Алексей и Петергоф в Ревель.

На них посадить как придворную кухню, так и погреб и несколько служителей, и на них поедет гвардии майор Кашкин принцу на встречу.

Из Ревеля они выйдут в конвое одного военного корабля.

Послать к контр-адмиралу Чичегову, который в море, чтоб он свое крейцирование производил между Элзинфорсом и Ревелем.

Сие 4 пункта дать графу I. Чернышеву, дабы по них исполнил, а о кухне и проч. Писать к кн. Н. Ли*).

В Катеринендале все держат в готовности.

Три кареты дворцовые и три коляски послать отселе до Ревеля и по сто лошадей на станции поставить.

То же учинить от Мелен Аборфорса до Петербурга, а экипажи поставить в Фридрихсгам, куда послать как дворцовую кухню, так и погреб и служителей.

С яхтами послать чиновную персону.

В Фридрихсгам тоже.

На всех станциях как в Эстландии, так и в Финляндии поставить караул.

В доме канцлера роту на полную и с знанием.

При принце имеет быть Г. П. Бибиков, один камергер, один камер-юнкер, один камер-паж, два пажа, гоф-фурьер, камер-лакей, двенадцать лакеев, два гайдука, два скорохода, три кареты с цугами и с вершниками, две или три половинчатые кареты с ясельничими, рейтпаж и верховых лошадей для принца и свиты его, метер-дотель и пр.

Стол для принца на шестнадцать и до двадцати кувертов, другой для камердинеров, секретарей и пр.**

Господин Эстляндской генерал-губернатор, принц фон Голштейн-Бек.

Я послала лейб-гвардии Семеновского полку премьер*** майора Кашкина в Ревель, который оттуда на яхтах отправится на встречу едущему сюда Прусскому принцу Генриху, чего ради прикажите оному майору, в чем делать ему нужда будет, по его требованию вспоможение, а принца, если он приедет в Ревель, примите с подобающею ему честью. Впрочем остаюсь как и всегда вам доброжелательною. [16 августа 1770. Ц. С.] (Сочинения императрицы Екатерины II на основании подлинных рукописей и с объяснительными примечаниями академика А. Н. Пыпина. Т. 12, СПб., 1907. С. 576–578).

УКАЗ

Нашей лейб-гвардии премьер майору Кашкину

Если вам для встречи едущего сюда Прусского принца Генриха что потребно будет сверх того, что уже отсюда отправлено, то имеете вы требовать как от Эстландского господина генерала-губернатора, так и от воинских тамо командиров, о чем первой от нас повеление уже имеет, а последним чрез сие требования ваши исполнять повелеваем.

Господин Выборгской виц-губернатор Энгелгард.

Отправили мы в Фридригсгам нашего камергера Нелединского Мелецкого для встречи едущего сюда Прусского принца Генриха, чего ради изволите ему, Нелединскому Мелецкому, делать по его требованию во всем вспоможение. [17 августа 1770. Ц. С.]

Нашему действительному камергеру Нелединскому Мелецкому

Если вам для встречи едущего сюда Прусского принца Генриха что потребно будет сверх того, что уже отсюда отправлено, то имеете вы требовать как от выборгского вице-губернатора Энгельгарда, так и от воинских и прочих командиров, о чем первой от нас повеление уже имеет, а последним чрез сие требования ваши исполнять повелеваем. (Сочинения императрицы Екатерины II. Т. 12. С. 576–578).

138

Из письма контр-адмирала Эльфинстона графу Панину, от острова Имброса: «Имею честь вас уведомить, что, оставляя остров Хио июля 5 дня, следования в Тенедос с порученною мне эскадрою, увидел двух турецких от 64 до 70 пушечных военных кораблей, они повыше Тенедоса были и завозами потянулись выше еще под прикрытием своих крепостей. На другое утро пошли мы под парусами и старались пройти между Тенедосом и матерою землею, но тщетно по причине течений противных ветров и опасности того прохода большим кораблям, так что около полудня пошли мы вкруг острова с Не-тронь-меня и с Саратовом, дабы дать путем их достичь и оставили Надежду и Африку за движениями их смотреть пока они у меня в виду стали. Неприятель между тем пользовался временем, чтобы подтянуться под крепостями, к чему из Дарланета всевозможную помочь им учинили. <…> Ныне же ваше сиятельство имею несчастье вам обявить о разбитии корабля Святослава в 5 число сего месяца на мелкостях острова Лемнос, к которому острову шел я, чтобы с графом Алексеем Григорьевичем Орловым советоваться о будущих наших предприятиях и о снабжении эскадры сухарями. Описание сего несчастия, сколько оно мне ведомо стало, при сем прилагается. Трудясь и заботясь 5 дней по счастью кроме одного человека весь народ спасался. Никогда не забуду потеряния я Святослава тако ж и чувствуемого мною мучения» 13 сентября 1770 года (Материалы для истории русского флота. СПб.: Типография Мор. м-ва, в Гл. Адмиралтействе, 1886. Ч. 11. С. 570).

139

«Я, по званию француза, огорчаюсь несколько тем; что Шевальё Тотте, как слышно, укрепляет Дарданеллы. Того ли бы должно было ожидать от французов, бывших некогда начателями Крестовых походов. Что бы сказал Годефруа де Бульоне, если бы до него могло дойти такое известие в ту страну, в которую ни о ком слухи не доходят. Франция готовится к войне, а при том уже и миру ожидает; ибо она имеет в нем превеликую нужду. Может ли что быть смешнее желания испытать наивеличайшее зло для одного негодного необитаемого острова. Никогда не должно начинать войны без верной надежды на большой выигрыш. Дай-то Бог, чтоб начатая против Мустафы война окончилась тем, чтоб он свержен был с престола, или бы по крайней мере приведен был на тридцать лет в бедность. Вашему Императорскому Величеству дай Бог долгое время наслаждаться победам и усмирить Польшу после уничтожения Турции; Вы имеете двух соседей, которые сочиняют стихи, а именно Король Прусский и Император Китайский; те, кои Фридрих уже сочинил Вам в похвалу, я имею и теперь ожидаю их от Киен-Лонга» (Переписка российской императрицы Екатерины II и господина Вольтера. С. 133).

140

Из письма графа Панина в Варшаву к послу князю Волконскому: «Вашему сиятельству, как министру прозорливому и рачительному, не трудно будет в семь случае воспользоваться злобою и ненавистью противных Чарторыйским магнатов к привлечению их к нашей стороне и к перенесению на них руководства дел. Пожалуйте постарайтесь только как можно скорее залучить в Варшаву воеводу Киевского и графа Мнишека и войти с ними и с примасом в без посредственные переговоры и соглашения, убеждая их в том, как персональным самолюбием, так и славою спасения отечества их, которое лукавством и происками неприятелей их приведено к самому краю отверстой пропасти.

Самолюбие может льстить ясно и живо им представаемая перспектива совершенного единожды навсегда изгнания с театра публичных дел Чарторыйских… <…>

Смутные из против существа и события сих обетов можно будет достаточно упредить и решить точным и ясным навсегда присвоенным высочайшего покровительства и сильной помощи всемилостивейшей государыни, которая известным всему свету образом никогда не переменяет данного слова и постоянно держится одинаковых правил.

По таковом сего вопроса очищении, скажу я вашему сиятельству касательно до прочих подробностей и самого существа новоначинаемой операции, что прежде апробованная ея имп. в‑вом о гарантии изяснительная декларация, которую лукавые Чарторыйские по собственным только своим видам за достаточную к успокоенно нации признать не хотят последовавшая вам за оною высочайший чрез меня предписания весьма достаточны к определению по размеру но по временам тех начал и правил, кои в настоящем случае целью и руководством служить должны». 28 сентября 1770 года (Политическая переписка императрицы Екатерины II. Санкт-Петербург: 1885–1914 // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1886. Т. 51. С. 145–146).

141

Из письма к верховному визирю от графа Румянцева: «Ваше сиятельство, как верховный министр мира и войны в своей империи, имеете конечно в руках довольно способов к употреблению сего моего откровенного изяснения в пользу и спасение множеству бедствующих народов, а потому я, яко главный предводитель победоносной армии моей всемилостивейшей государыни, поставляю истинным долгом человечества вас не чрез других кого, но без посредственно оть себя с достоверностью уведомить, что сколь бы моя всеавгустейшая самодержица ни скорбела о пролитии крови человеческой, по ее врожденному милосердию и великодушию, не может она однакож и не будет принимать никаких мирных предложений, пока министр ее, господин Обресков, останется в настоящем столь насильственном его заключении, оскорбляющем так чувствительно собственное верховное достоинство ее освященных особы и знатности ее империи». Сентябрь 1770 года (Политическая переписка императрицы Екатерины II // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1911. Т. 135. С. 141).

142

«Чрезвычайно много смеялась аллегорической картине Амаде Ванлоева, когда я увидела, что все добродетели и качества составляют голову его христианнейшего величества, но Господь Бог у Ванлоо совета не спросил, сотворя оную, а я, не любя неправды и аллегории, не куплю сию хитрую выдумку, если же она была по вкусу французов, то б ее не выпускали за границу. Я буду искать, чтобы можно было достать le pendant герцога Шоазель, изображенного во всех министерских качествах, как то прозорливости, щедрости, несребролюбия, великодушия, снисхождения, учтивости, добросердечия, незлопамятия и прочих качествах, коих он не имеет…» (Валишевский К. Роман императрицы. С. 181).

143

Из реляции П. А. Румянцева Екатерине о взятии Аккермана:

«Государыня всемилостивейшая!

Крепость Аккерман по сопротивлении десятидневном против корпуса, атаковавшаго оную, который к тому отряжен был от армии, мне вверенной, под командою бригадира и кавалера барона Игельштрома, сего 25‑го сентября победоносному оружию вашего императорского величества покорилась на таковых же кондициях, каковым прежде повиновалсялся гарнизон Килийский». 27 сентября (8 октября) 1770 года, лагерь при озере Едпуг (Русские полководцы документы и материалы // Фельдмаршал Румянцев. С. 192).

144

Екатерина – Салтыкову:

«Граф Петр Семенович! Его королевское высочество принц Генрих отъезжает отсюда в Москву декабря 3‑го дня единственно чтоб видеть старинный столичный наш город и все, что в нем достойно любопытства. Желание его при том есть то, чтоб быть у вас инкогнито, не имея на себе никаких знаков, дабы тем и себя не обеспокоить, и вас удалить от всех церемониальных почестей, каковых бы он ожидать мог по обыкновению. Чего ради мы вам и рекомендуем распорядить все заблаговременно следующим образом: 1‑е, в приезде его никаких встреч церемониальных не делать. 2‑е, дом графа Ивана Ларионовича Воронцова кажется нам выгоднейшим для пребывания Принцу на сие короткое время, и мы надеемся, что хозяин не сочтет себе за беспокойство опростать оный. 3‑е, что касается до содержания стола, в том дворцовая наша канцелярия и придворная контора распорядка никакого отсюда сделать не могут, не имея там ничего, а рекомендуем вам приискать, где можно, приличное к столу серебро и прочее, и провизии столовые держать на наш счет наилучшие, которые у вас в городе всегда покупкой сысканы быть могут, и по присланному от вас счету заплачены от нас будут. 4‑е, для экипажа сыщите от московских конюшен команды, пристойную карету, а лошадей ямских промышлять будет генерал-поручик Бибиков, который с его высочеством отправится, так как и в оба пути и в Москве в доме пристойный порядок его же смотрению мы поручили.

Словом, ничто церемониальное не подобно, а сколько возможно сохраните его высочеству свободу быть вояжиром партикулярным и входить во все, каковы на сие время, в городе случиться могут благопристойные общества и увеселения или публичные спектакли. К чему мы не сомневаемся, что не приметным образом и жители города Москвы по внушению вашему подадут сами повод.

Прямое же угощение его высочеству состоять должно в том, чтоб все любопытства у вас достойное видеть он мог, как например: согласитесь с преосвещенным Московским показать его высочеству соборные наши церкви, патриаршую ризницу, печатный двор и, ежели пожелает видеть лучший какой монастырь в городе, по тому обыкновению, как и прежде сего бывало угощение от духовных для удовольствия любопытства знатных приезжих особ, и потом надобно, чтоб его величество увидел дом воспитательный во всем его установлении и порядке, а наконец Московский Университет и те дома, в которых классы Университетские, камора физическая и библиотека находятся: но предостерегите, чтоб ученые там люди прием сделали так, как партикулярной знатной особе*.

Я думаю, что уже столько и модели новопроэктованного Кремлевского дворца сделано, что можно для получения идеи о сем строении, оную показать. Мы не думаем, чтоб более пяти дней его высочество в Москве пробыл, а потому и размеряйте ваше угощение на сие короткое время. Ежели кто пожелает из наших чиновных людей к нему приехать или его к себе просить на угощение, то будет не излишнее, но только бы не было никакой повестки ни о формальных визитах, ни о трактаментах, а все сходствовало с желанием его в высочества быть со всеми и во всех компаниях инкогнито. Чего ради и караул в доме принца поставьте пристойный для охранения дому, а не по характеру его особы. Впрочем мы полагаемся на ваше во всем наилучшее благоизобретение и пребываем к вам благосклонны.

Подлинный подписан собственной ее Императорского Величества рукой: Екатерина.

Ноябрь 23‑го 1770 года.

145

Из чернового письма Екатерины II к Вольтеру: «Вельхи, милостивый государь, превозносят гений Мустафы: выхваляют ли они так же его подвиги?

В продолжение этой войны я не знаю за ним никаких, кроме того, что он нескольким визирям отрубил головы и не мог обуздать константинопольской черни, которая нещадно на его глазах била посланников и пр. главных европейских держав, когда и мой был в Семи башнях». 3 марта 1771 года (Бумаги Императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел. Т. 3. 1874. С. 72).

146

Письмо Екатерины II королю Датскому Христиану VII: «Моему министру г-ну Обрескову возвращена свобода, неприличное и бесчеловечное обращение с ним Порты при нарушении ею мира были первою причиною, склонившею меня повести войну с такою энергиею и умножить мои усилия чтобы разорить моего врага и довести его до настоящего его положения». 7 июня 1771 года (Политическая переписка императрицы Екатерины II // Сборник Императорского Русского исторического. 1893. Т. 87. С. 329).

147

Из письма к верховному визирю от графа Румянцева: «Ответ вашего сиятельства на се письмо, а особливо благопристойное освобождение господина Обрескова, решать будущие меры моего высочайшего двора, кои, впрочем, согласуясь с щедрым и человеколюбивым намерением ея имп. величества, склоняются искренно к изъятиям из среды настоящих зол и к утверждению на место их прочного мира и доброй дружбы ко взаимному благосостоянию обоих империй (Политическая переписка императрицы Екатерины II: Ч. 6. // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1896. Т. 97. С. 143).

148

«Однако же, взамен того, царствовал тут такой порядок, что при сем случае более оказалось побитых и раненых, нежели у Вас при одержании первой над Турками победы. Желал бы я, чтоб Аполлон поднес Вашем у Императорскому Величеству Магометово знамя и цаплино перо, носимое толстым Мустафою на большой его чалме; однако ж и это исполнится в нынешнем году при окончании компании. У нас все приняло другой вид. Прежде сего Крестовые походы начинались во Франции, а ныне мы сделались лучшими друзьями неверных… <…> Вам надобно теперь одержать на пути к Адрианополю одну только победу, чтоб недостойного свергнуть с Престола в укоризну нашим Вельхам, прославляющим его высокоумие» (Переписка российской императрицы Екатерины II и господина Вольтера. С. 145–147).

149

«Не худо было бы князю Голицыну рекомендовать, дабы он во многих случаях обстоятельнее писал, нежели газеты» (Собственноручная резолюция Екатерины II, 22 октября 1763 года).

150

Фридрих – Вольтеру:

Потсдам, 16 марта 1771 года

Брат мой из любопытства ездил в Москву: везде видел следы полезных учреждений, начертываемых благодетельным гением императрицы (Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. М., 1807. Т. 3. С. 62).

151

Вольтер – Фридриху:

Ферней, 1 марта 1771 года

«Если бы кому вздумалось побранить меня, за чем я отрицаюсь Мустафы, брата Ганганелли и всего служения его, могу сказать в ответ: Вольтер верует только в Екатерину Удивительную и Фридриха Великого. (Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. С. 56).

152

Фридрих – Вольтеру:

Потсдам, 16 марта 1771 года

«Скажем что-нибудь о Мустафе. Не хочу противиться вашим требованиям на его Сераль, в той надежде, что Владычица Северная по взятии Константинополя не оставит перенести Харема Стамбульского в Ферней… Впрочем, Екатерина могла бы лучше, по любви своей к человечеству, приступить к заключению мира. Мустафа заплатит издержки; мир утвердит тишину, а Греция пусть останется себе, чем хочет!» (Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. С. 63).

153

Из рескрипта Екатерины II послу Сальдерну в Варшаву: «К крайнему нашему неудовольствию доходят до нас разные слухи, что в военных операциях, экзекуциях и маршах корпуса войск наших в Польше нередко случаются тая злоупотребления, кои настоящие там замешательства скорее размножать удобны, нежели могут служить к прекращено их и к выведению поляков из бедственного предубеждения о прямых наших намерениях в пользу отечества их, коего целость, тишина и благосостояние толь близко сопряжены с самою тишиною империи всероссийской. Мы потому, с одной стороны, в отвращении сего и само по себе в военной дисциплине нашей отнюдь нестерпимого неудобства, а с другой – в подтверждение делом и истиною слов и обетов ваших, кои Польши собственные наши человеколюбивые мнения и покровительство наше ответствовать должны и имеют служить к восстановлению в поляках полной на оныя доверенности, рассудили за нужно снабдить вас следующими высочайшими повелениями, кои вы во всем корпусе войск наших в Польше, чрез главного их командира, тотчас по приезду вашему в Варшаву обыкновенным образом известными учинить не оставите» 5 марта 1771 года (Политическая переписка императрицы Екатерины II // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1896. Т. 97. С. 229).

154

Петербургская конвенция между Россией и Пруссией о первом разделе Польши (1772):

«Е. в. императрица всероссийская и е. в. король прусский, находясь в искреннем соглашении относительно всех интересов их монархий, считают обязанностью обратить самое серьезное и обдуманное внимание как на всеобщие смуты, в которые поставлена Польская республика разъединением вельмож и испорченностью нравов всех граждан, так и на войну, в которую вследствие событий в этой самой республике е. в. императрица всероссийская видит себя вовлеченной против Оттоманской Порты и в которой е. в. король прусский принимает действительное участие согласно союзным трактатам, существующим между обоими дворами. Их упомянутые величества, принимая в соображение, что из всех употребленных ими средств для умиротворения Польши ни одно не достигло своей цели; что, напротив, ожесточение там духа партий и крамолы приобретает с каждым днем новые силы и что анархия укореняется там настолько, что нужно опасаться, чтобы продолжительность смут и раздоров не повлекла бы за собой современное разложение государства; принимая еще в соображение, что впоследствии сих обстоятельств е. в. императрица королева повелела вступить корпусу своих войск в Польшу и приказала занять те округи, на которые она предъявляет прежние права; их упомянутые величества зрело взвесив те непосредственные отношения, которые таковое положение соседственного государства имеет к собственным интересам их монархий и к безопасности их границ, они признали необходимым согласиться между собой относительно средств предохранить свои права и требования насчет республики Польской, присоединив к своим владениям известные округи сего королевства, предполагая обеспечить за собой этим путем, с одной стороны, сохранение своих интересов и, с другой, произвести наиболее сильное впечатление на разъединенный дух поляков и приблизить к ним окончание умиротворения их отечества ввиду действительного чувства озлобления со стороны их соседей.<…> (Под стягом России: Сборник архивных документов. М.: Русская книга, 1992. С. 131).

Конвенция эта будет ратификована и ратификация обменены в продолжение шести недель или же и скорее, если окажется возможным.

Во уверение чего нижеподписавшиеся министры приказали сделать с оной два экземпляра и приложили к ним печати своих гербов.

Заключено в С.‑Петербурге, 4 января 1772 года» (Там же. С. 134).

155

Из перевода ответа Ее Величества Императрицы всероссийской на предъявление собственных мыслей их императорским и королевских величеств: «Я обращаюсь паки на требование мое об обмене Бендера на Очакова или, в случае крайности, на Кинбурн. Ясно видно, чтоб против всякой справедливости было включить мне в возвращение Молдавии и Валахии город, принадлежащий не к сим провинциям, но к Бессарабии, и чтоб того еще посправедливее было, если бы я принуждена была возвратить без удовлетворения предмета толь многих трудов и чрезвычайных издержек; но еще того яснее, что я в сем моем требовании другого вида не имею, кроме татар и их соседства. Для доказания моего, к сему права не имею я нужды ни в чем, кроме примера Порты» (Политическая переписка императрицы Екатерины II // Сборник Императорского Русского исторического общества 1896. Т. 97. С. 508).

156

Из письма Фридриха II Вольтеру: «О всероссийской императрице, пожалуйте, не беспокойтесь. Престол ея довольно тверд и безопасен. Если бы кому из соседей и вздумалось потрясти его, поверьте мне, как ни холоден Север, но обожжет всякому руки. Философ Сансусийский посылает поклон Патриарху Фернейскому» (Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. С. 125–127).

157

Мать принцессы Вильгельмины ландграфиня Дармштадтская Генриетта Каролина, урожденная принцесса Цвейбрюккенская, в отличие от своего супруга ландграфа Людвига, заслужившего репутацию лучшего барабанщика всей Священной Римской империи, считалась одной из самых умных и образованных женщин тогдашней Германии, во дворце которой нередко бывали Гёте, Гердер, Виланд. В ней соединялись глубокий ум, прекрасное образование и неимоверное честолюбие. Фридрих Великий, восхищаясь ее достоинствами, уважительно характеризовал ландграфиню как „мужчину по уму“. А Екатерина II писала, что Генриетта Каролина – „человек души твердой“» (Сядро В. В. История человечества. Россия. Харьков: Фолио, 2013. С. 43).

158

Барон всячески старался убедить императрицу, что слухи о склочном характере Вильгельмины распространяются недоброжелателями, и ссылался на то обстоятельство, что из пяти дочерей ландграфа Гессен-Дармштадтского две старшие уже сделали выгодные партии: принцесса Каролина была замужем за ландграфом Гессен-Гомбургским, а принцесса Фредерика – за принцем Фридрихом Вильгельмом Прусским, племянником и наследником Фридриха II.

Екатерина сделала вид, что вполне доверяет своему «посланнику», но в то же время писала Никите Ивановичу Панину: «У ландграфини, слава Богу, есть еще три дочери на выданье; попросим ее приехать сюда с этим роем дочерей; мы будем очень несчастливы, если из трех не выберем ни одной, нам подходящей. Посмотрим на них, а потом решим. Дочери эти: Амалия Фредерика – 18‑ти лет; Вильгельмина – 17‑ти; Луиза – 15‑ти лет… Не особенно останавливаюсь я на похвалах, расточаемых старшей из гессенских принцесс королем прусским, потому что я знаю, и как он выбирает, и какие ему нужны, и та, которая ему нравится, едва ли могла бы понравиться нам. По его мнению – которые глупее, те и лучше: я видала и знаю выбранных им…» (Сядро В. В. История человечества. Россия. С. 43).

159

Граф Сольмс – прусскому королю Фридриху II: «Россия должна назначить в Варшаву посла и, подобно графу Сольмсу, указывает на графа Ивана Чернышева. <…>

Что касается до того, как Ваше Величество признает наилучшим приступить к Польским делам, я говорил об этом г. Сальдерну и графу Чернышеву; оба они разделяют ваше мнение весьма довольны встретить поддержку в авторитете Вашего Величества». С.‑Петербург, 16 ноября 1772 года (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1891. Т. 72. С. 277).

160

Из депеши графа Сольмса прусскому королю: «[Великий князь] вне себя от радости, и видит величайшее счастье в браке своем с этой принцессой, он очень в нее влюблен и считает ее вполне достойной его любви и уважения». 23 июля 1773 года (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1891. Т. 72. С. 381).

161

Из письма графа Сольмса королю: «Ландграфиня Дармштадская приехала, наконец, с тремя своими дочерьми, в прошлую субботу 15 (26) того месяца, в Царское Село. Ее Императорское Величество и Его Высочество, Великий Князь, встретили их с изъявлениями большой к ним дружбы и расположения. Первое свидание было в Гатчине, в поместье Князя Орлова». 18 июня 1773 года (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1891. Т. 72. С. 363).

162

Фридрих – Вольтеру, 10 декабря 1773 года:

«Супруга Ландграфа Дармштадского возвратилась из Петербурга – и не может наговориться о полезных учреждениях и планах Екатерины. Гримм и Дидерот проведут всю зиму там же. Российский двор соединяет в себе великолепие, празднества и тонкую вежливость, а особливо Императрица беспримерна в ласковых приемах, какие делает чужестранцам» (Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. С. 149).

163

От короля Фридриха II графу Сольмсу: «В заключение я могу теперь еще прибавить нечто к сообщенным мною вам благоприятным известиям относительно здоровья ландграфини Дармштадтской; судя по последним сообщениям е. св. чувствует себя в дороге с каждым днем все лучше и должна быть в настоящее время на пути к благополучному возвращению в свою резиденцию». 1 января 1774 года (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1891. Т. 72. С. 412).

164

Из чернового письма Екатерины II к А. Бибикову: «Друг мой султан Мустафа III волею Божею скончался. Статься может, что и сие к добру будет.

Я не очень о его кончине тужу; ибо ведомо вам, что мы отчасти с ним обращались, как кошки с собаками, Султанский брат Абдул-Гамет на его место заступил на пятьдесят седьмом году от рождения и после сорокапятигодичного тюремного заключения. Прикажите Казанского магистрата усерднейшим членам, именем моим, дать шпагу». 16 февраля 1774 года (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1874. Т. 13. С. 392).

165

Из письма графа Сольмса королю Фридриху: «Я не премину сообщить здесь при дворе о новых интригах со стороны Франции, которые она ведет в Порте и в Швеции, с целью охладить дружеские отношения между В[ашим] В[еличеством] и Россией; отчасти эти интриги уже удостоверены, так как здесь уже получено уведомление о намерении шведского короля посетить будущим летом Петербург.

К венскому министру прибыл на прошлой неделе курьер от венского двора; объявивший Вене решение, принятое их имп[ераторским] вел[ичеством], не слушать вовсе представлений со стороны русского двора о нерасширении границ, а держаться, напротив, проекта о расширении их до Сбруцы». 27 декабря 1774 года (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1891. Т. 72. С. 405).

166

«Когда Румянцев имел счастье заключить Кайнараджийский договор, – писал впоследствии граф Монморен графу Сегюру, – как теперь известно, у него было с собою только 13 000 наличного войска против армии более чем в 100 000 человек. Такая игра судьбы не повторяется два раза в течение века» (Депеша гр. Монморена к гр. Сегюру от 5 февраля 1788 года // Валишевский К. Роман императрицы. С. 196).

167

Картина войн России с Турциею в царствование императрицы Екатерины II и императора Александра I. Сочинение генерала-майора Д. П. Бутурлина. Перевод с французского. Ч. 1. СПб.: в типографии Императорского Воспитательного дома, 1829. С. 5.

168

Русский архив. Т. 17. СПб., 1871. С. 1324.

169

Записки графа М. Д. Бутурлина 1824–1827 // Русский архив. Кн. 2. СПб., 1897. С. 8–9.

170

Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. С. 15, 23.

171

Фридрих – Вольтеру // Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. С. 54.

172

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 28. СПб., 1851–1879. С. 211–212.

173

Екатерина – графу Алексею Орлову: «Принц при первом свидании так был нам легок на руке, как свинцовая птица, а что умен, то уж очень умен, и сказывают, что как приглядится, он будет обходителен и ласков, но в первый раз он был как штейф, что он мне наипаче надоел, но потом должно ему ту справедливость отдать, что штейф одна только фигура его, а впрочем он всё делал, что надлежало, с большой ко всем атенцией, только наружность его так холодна, что на крещенские морозы похожа» (Сборник Императорского Русского исторического сообщества. 1867. Т. 1. С. 62).

174

Из письма Императрицы Екатерины II к г-же Бьельке: «[Принц дармштадский] это – негодная тварь, которая напивается каждый день допьяна и кончит какой-нибудь скверной историей. <…> Жалею очень его родителей, но он сумасшедший, и, следовательно, надо предотвратить еще большие несчастия». 20 января 1776 года (Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел. Т. 27. СПб., 1880. С. 66).

175

Из черновой записки Екатерины II о путешествии принцессы Вюртембергской: «Завтра же я попрошу принца Генриха 1) отправить курьера к принцессе вюртембергской 2) с письмом 3) в котором он убедил бы ее приехать в Берлин с обеими принцессами, дочерьми своими, как только можно скорее, дав знать ей при том, что в случае ее согласия на это путешествие его королевское высочество доставит ей такую же сумму, какую получила ланграфиня». 15 апреля 1776 года (Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел. Т. 27. СПб., 1880. С. 78).

176

Из чернового письма Имп. Екатерины II к великому князю Павлу Петровичу о тягости разлуки с ним по отъезду его в Берлин: «Признаюсь, что час разлуки с тобою, любезной сын, сердцу моему весьма чувствителен был; Бога прошу, да сохранить вас здоровым и невредимым в оба пути; письма ваши мне служить будут отрадою, чему опыт оказало первое ваше пущенное из Красного Села, сей час мною с большим удовольствием полученное; спасибо за исправность, а наипаче за ласку. Я здорова. Принц сегодня в вечеру в восьмом часу отсель поедет за вами… <…> …прошу кланяться и всем вашим спутникам желаю здравствовать. Обнимая вас мысленно, Богу поручаю». 14 июня 1776 года (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1880. Т. 27. С. 85).

177

Из письма Екатерины II к принцессе вюртембергской, Софии Доротее, невесте великого князя Павла Петровича: «Милостивая государыня, моя кузина, Счастье великого князя, сына моего, – в ваших руках; мои желания, милостивая государыня, возбужденные вашими добродетелями вашими прелестями, будут осуществлены, если к согласию ваших знаменитых родителей вы присоедините и ваше. Будьте заранее уверены, милостивая государыня, что я не пренебрегу никаким случаем доказать вашему высочеству чувства нежной привязанности и дружбы, с каковыми я пребываю, милостивая государыня, вашего высочества добрая кузина». 11 июня 1776 года (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1880. Т. 27. С. 83).

178

Из письма Павла Петровича к Екатерине II: «Я нашел невесту свою такову, какову только желать мысленно себе мог: не дурна собою, велика, стройна, не застенчива, отвечает умно и расторопно, и что если она сделала действо в сердце моем, то не без чувства и она со своей стороны осталась. Сколь счастлив я, всемилостивейшая Государыня, если, вами будучи руководим, заслужу выбором своим еще более милость вашу. Отец и мать не таковы снаружи, каковыми их описывали: первый не хромает, а другая сохраняет еще остатки приятства, и даже пригожества. Дайте мне свое благословен и будьте уверены, что все поступки жизни моей обращены заслужить милость вашу ко мне». 11 июля 1776 года (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1880. Т. 27. С. 83).

179

Из письма Павла Петровича к Екатерине II: «Здесь приняты все те, которые имя русское носят, с таковою отличностью, зачиная с меня, каковой изъяснить невозможно. Король со мною говорил восьмой день не о разном и щупал меня со всех сторон. Подарил он мне перстень отменой величины с портретом своим и восемь лошадей. Новая фамилия моя подвергает себя к стопам Вашего Величества, невеста моя ежечасно спрашивает, у меня, чем заслужить может милость вашу к себе, наведывается о всем, касательно до будущего своего состояния, и показывает отменную жадность к русскому языку даже до того, что знает уже азбуку наизусть. Пример покойницы и доброе ее сердце весьма сильно действуют к ней при сем случае». 20 июля 1776 года (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1880. Т. 27. С. 109).

180

Описание торжества высокобрачного сочетания Его Императорского Высочества Благоверного Государя Цесаревича и Великого Князя Павла Петровича с Ее Императорским Высочеством Благоверною Государынею Великою Княгинею Марией Федоровной, счастливо совершившегося 1776 года Сентября в 26 день:

«В назначенный для сего торжества день; Сентября 26 числа по утру по данному с Адмиралтейской крепости из пяти пушек сигналу Ее Светлость Герцогиня Курляндская, все дамы и кавалеры, имеющие чины придворные, члены учрежденного при Дворе Ее императорского величества Совета и прочие первых четырех классов обоего пола особы, Дамы в робах, также и находящиеся при здешнем Императорском Дворе чужестранные Министры съехались в Зимний Ее императорского Величества Дворец (Камер-фурьерские журналы 1776 года. СПб.: типография Департамента Уделов, 1880. С. 28).

181

Из письма Екатерины II Вольтеру: «Наше Законодательное издание мало-помалу возрастает: Наказ о сочинении уложения есть его основание: Я его вам прислала назад тому лет десять. Вы усмотрите, что Учреждение не уклоняется от правил, но от них проистекает; вскоре за ним и последует Устав о доходах, о Коммерции, о Полиции, и проч., кои нас уже года с два занимают; после сего очень легко и удобно будет сочинение уложения». 20 сентября 1777 года (Переписка российской императрицы Екатерины II и господина Вольтера, продолжавшаяся с 1763 по 1778 год. М., 1803. С. 165).

182

«Для пресечения всяких сих и много других неудобностей наипаче же ради заведения лучшего порядка и для беспрепятственного течения правосудия за благо рассудили Мы издать ныне учреждение для управления губерний и снабдить сим оныя как части составляющие Российскую Империю обширность, приготовляя тем самим и облегчая лучшее и точнейшее исполнение полезнейших впредь издаваемых узаконений. <…> Дан в Москве 7 Ноября 1775 года» (Акты царствования Екатерины II: учреждения для управления губерний и жалованные грамоты дворянству и городам / под ред. Г. Н. Шмелева. М., 1907. С. 4).

183

«(20 Января) Ее Императорское Высочество Государыня Великая Княгиня Мария Федоровна, по прошествии сорока дней после благополучного Ее Высочества разрешения от бремени, изволила принимать поздравления, как оть здешних, так и от чужестранных обоего пола особ, в парадной поливальной комнате, которая убрана была с приличным великолепием, Перед дверьми оной поставлены были два Камер-Пажа, да два Пажа в первой от оной комнат, а у прочих дверей по два официанта Их Императорских Высочеств» (Камер-фурьерские журналы 1778 года. СПб.: типография Департамента Уделов, 1880. С. 31).

184

«Спешу написать вам, потому что время истекает, между сегодняшним днем и Великим постом через две недели, или около того, будет всего одиннадцать маскарадов, не считая обедов и ужинов, на которые я приглашена. Кроме того, опасаясь остаться в стороне, я вчера заказала себе эпитафию. Я сказала, что мы торопимся, потому что хочу иметь удовольствие собственноручно поправить ее. А пока, ради забавы, я сама написала, скопировала с эпитафии сэра Тома Андерсона» (Из письма Екатерины II к Гримму, 2 февраля 1778 года).

«Здесь лежит Екатерина Вторая, родившаяся в Штеттине 21 апреля (2 мая) 1729 года. В 1744 году она прибыла в Россию, чтоб выйти замуж за Петра III. Будучи 14 лет, она составила себе тройной проект – понравиться мужу, Елизавете и нации. Она ничего не упустила, чтоб иметь успех. Восемнадцать лет скуки и уединения доставили ей возможность прочесть много книг. Достигнув трона, она стремилась к добру и старалась доставить своим подданным счастье, свободу и достаток.

Она охотно всем прощала и никого не ненавидела; снисходительная, с которою легко жилось, веселая по природе, республиканской души и доброго сердца, она имела друзей; труд был ей легок; общество и искусство ей нравились» (Шутка-эпитафия, написанная Екатериной II).

185

«Еще в первые дни младенчества Великого Князя Александра Павловича, Императрица Екатерина собственноручно составила записку, в которой были подробно начертаны все обстоятельства, сопровождавшие первые дни царственного младенца. За тем, собственною же рукою, заставлявшею трепетать Стамбул и Варшаву она написала „Бабушкину азбуку“ и „Наставления“ для воспитателя» (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1867. Т. 1. С. 24).

186

Из рескрипта Императрицы Екатерины II князю Н. В. Репнину: «С прискорбием увидели Мы по сему, что в прошлому Июле Месяце начались в Силезии, Богемии и Саксонии действительные неприятельства. Нельзя не отдать Королю Прусскому справедливости, что от перед поднятием оружия истощил все средства: умеренности и миролюбия, и что не он, а хищность и упрямство Венского двора причинствовали войну. Таким образом неудивительно, что Король Прусской не дал себя уловить мнимою бескорыстливостью Австрийского дома в уничтожении его конвенции с Курфирстом Пфалцеким, следовательно же и в испражнении им захваченной части Баварских земель, когда ценою сей уступок поставлено было с другой стороны жертвование Брандербургского дома, собственности в Франконии, о которой прежде случая ваканции всеми Принцами того дома заключен быль полюбовный фамильной пакт и которая вследствие того от Нас самих Его Прусскому Величеству в союзном Нашем трактате не однократно уже гарантирована была». 22 октября 1778 года (Рескрипт Императрицы Екатерины II князю Н. В. Репнину от 22‑го октября 1778 года // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1888. Т. 65. С. 2).

187

Из рескрипта Императрицы Екатерины II князю Н. В. Репнину: «Вы имеете потому отправиться как наискорейше в Главную квартиру сего Государя, а прибыв туда и известив его пристойным образом о своем приезде, вручить ему следующее при сем в подлиннике и копии письмо Наше, препровождая оное на словах сильнейшими уверениями о Нашей дружбе и Нашем желании доказать ему оное не в силу обязательств… но в соответствие… верности». 22 октября 1778 года (Рескрипт Императрицы Екатерины II князю Н. В. Репнину от 22‑го октября 1778 года // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1888. Т. 65. С. 2).

188

Из рескрипта Императрицы Екатерины II князю Н. В. Репнину: «Сею картиною хотели Мы вам показать, что дело Короля Прусского почитаем правым: ибо войну начал он единственно в охранение Германской Конституции. А как тут с интересами Его Величества встречается и собственный Империи Нашей интерес, то по сим двум началам, по рекламации Нашего покровительства и защиты от обиженных княжеских домов и по пребывающей между Нами и Его Прусским Величеством союзнической дружбы, ко не можем и не хотим Мы обойтись без подаяния и ему действительной от Нас помощи». 22 октября 1778 года (Рескрипт Императрицы Екатерины II князю Н. В. Репнину от 22‑го октября 1778 года // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1888. Т. 65. С. 3).

189

«Екатерина II более умная женщина, чем великая правительница, поняла дух народа, которым правит. Эта удивительная личность, являющаяся то законодательницей, то завоевательницей, но всегда женщиной, представляет собою неслыханную и странную смесь твердости и слабости, решительности и нерешительности. Проходя, поочередно, через самые противоположные крайности, она представляется наблюдателю с разных точек зрения, так что он, сбитый с толку, принужден бывает признать ее скорее великой актрисой, чем великой государыней» (Из депеши М. Д. Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. 9 апреля 1778 года // Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II (из парижского издания. СПб., 1907).

190

Из рескрипта Императрицы Екатерины II князю Н. В. Репнину: «Для сего и чтобы быть к весне в полной готовности к открытию военных действий там, где наша диверсия или помощь противу Австрийцев больше пользы принести может, повелели Мы: 1‑е составить в околичностях Полоины знатный корпус войск, и снабдить оный благовременно 2‑е расположить на зиму войска… по близости Люблина к сторон Галлиции и Лодомерии. Первый из сих корпусов назначаем Мы в помощь Его Прусскому Величеству, а второй при Люблине к заготовлению для него под своим собственным имением». 22 октября 1778 года (Рескрипт Императрицы Екатерины II князю Н. В. Репнину от 22‑го октября 1778 года // Сборник Императорского Русского исторического общества. 1888. Т. 65. С. 3).

191

«Король. Королевство, которое пространнее Франции, не может быть хорошо управляемо.

Король. Россия есть Империя самая пространнейшая, самая обширнейшая.

Циммерман. Однако ж не для ума и сердца Екатерины.

Король. Правда, я этому верю»

(Фридерик Великий при смерти. С. 84).

192

Из письма князя Н. В. Репнина к графу Н. И. Панину: «Получил я от Его Прусского Величества письмо с отказом продолжить перемирие, и как я готовился ему новые о семь представления делать, то на завтра получил его полномочное предписание вследствие дошедших известий из Мюнхена, упоминаемом в прочих моих депешах того двора сближении к пропозициям удовлетворения Саксонского, что король Прусский согласился продолжить перемирие до 28‑го апреля. Но признаюсь, что не надеюсь я предупредить далее перемирие продлить, если Венской двор поведения своего не переменит, которого коварность изволите Ваше Сиятельство снова пространно усмотреть из описания тому сделанного в последних моих депешах Дмитрию Михайловичу Голицыну. <…> А из сего следует, что мир не вернет и что к концу перемирия может все разорваться. Между тем все возможные средства употреблять я стану к сближению всех частей, но совершенно ни за что отвечать не можно». 25 марта 1779 года (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1888. Т. 65. С. 404–405).

193

Тешенский договор 1779 года – акт гарантии Россией и Францией австро-прусского договора и других соглашений, заключенных германскими государствами по вопросу о разделе баварского наследства; подписан 24.V от имени России Н. В. Репниным и от имени Франции – де Бретелем. В тексте австро-прусского договора было упомянуто, что только благодаря посредничеству России, а также Франции, которая была приглашена своей союзницей – Австрией, удалось избегнуть кровопролития. Провозгласив мир между обеими державами, договор определил взаимоотношения Пруссии, Австрии и германских княжеств. Были подтверждены Вестфальский мирный договор 1648 года и все трактаты, заключенные между Пруссией и Австрией после 1648 года. Специальной статьей (XVI) Россия и Франция приглашались присоединиться к договору в качестве гарантов. (Дипломатический словарь / А. А. Громыко, А. Г. Ковалев, П. П. Севостьянов. Т. 3. М., Наука, 1986. С. 462).

Тешенский договор был большим успехом русской дипломатии. Выступив не только в качестве посредника в ведении переговоров, но и как гарант мирного договора между двумя крупнейшими германскими государствами, Россия тем самым получила право участия во всех германских делах. C этого времени германские князья неоднократно обращались к русскому правительству за разрешением спорных вопросов. При коллегии иностранных дел в Петербурге было создано специальное германское отделение, задачей которого было осуществление русского влияния в Германии. Вместе с тем, гарантировав австро-прусский мирный договор, Россия оказалась также гарантом Вестфальского и Губертсбургского мирных договоров, имевших огромное значение для всей Европы.

194

Иосиф II своей матери о Фридрихе Вильгельме: «Принц Прусский сюда приедет в сентябре с целью испортить все то полезное, что удалось мне сделать. Июнь 1780 года (Arneth A. Maria Teresia und Joseph. Bd III. 1865. S. 259).

195

Из письма Екатерины II к Гримму: «Мне не следует давать уроки господину Фалькеншейну; он уже совершенно выучился и будет отличным мастером, тогда как другой [принц Виртембергский], только что у нас бывший, еще долго не будет даже и подмастерьем» (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1878. Т. 23. С. 190, 192).

196

Из письма Екатерины II к Гримму: «Совсем нельзя разнюхать, что в нем [Фридрихе Вильгельме] есть. Он сильно путает в разговоре или же отмалчивается, так что ничего из него не выходит; его сдержанность чрезвычайно неудобна для всякого имеющего с ним дело. Говорят, что он хорошо думает; это легко возможно: это можно сказать и об индейском петухе; однако быть индейским петухом или играть роль такового не во всякое время выгодно» (Сборник Императорского Русского исторического общества. 1878. Т. 23. С. 192).

197

Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. С. 177.

198

Оставшиеся творения Фридриха Второго короля прусского. Т. 6. СПб., 1790.

199

Фридрих – Вольтеру // Переписка Фридерика Великого короля прусскаго с господином Вольтером. С. 54.

200

Оставшиеся творения Фридриха Второго короля прусского. С. 95.

201

Оставшиеся творения Фридриха Второго короля прусского. С. 109.

202

Там же. С. 111–1212.

203

Записки императрицы Екатерины Второй. С. 649–650.

Content

Екатерина Великая и Фридрих Великий. Переписка 1744–1781. Откровенно и конфиденциально
Автор-составитель Татьяна Абрамзон

Введение

1744 год

Сюжет первый О короле Пруссии и его «смиренной и покорной кузине и слуге»

1762 год

Сюжет второй «Императрица умерла. – Император умер. – Да здравствует императрица!»

1763 год

Сюжет третий Астраханские арбузы, виноград и берлинский фарфор

1764 год

Сюжет четвертый О польской короне и немного о любви

1765 год

1766 год

1767 год

Сюжет пятый Просвещение «по Фридриху» и Просвещение «по Екатерине»

1768 год

Сюжет шестой О зловредной болезни и опасном опыте российской императрицы

1769 год

1770 год

1771 год

1772 год

1773 год

1774 год

Сюжет седьмой Русско-турецкая война: воительница Екатерина и наблюдатель Фридрих

1776 год

1777 год

1778 год

1779 год

1780 год

1781 год

Сюжет финальный О «верном брате, почитателе, союзнике» российской императрицы… и Елисейских полях

Персоналии

Библиография

Примечания