Борис Васильев

Вещий Олег. Ольга – королева русов. Александр Невский (романы)

© Васильев Б. Л., наследники, 2024

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2024

Вещий Олег

Глава первая

1

Зимние дни напоминали вечера, а вечера почти не отличались от ночей, потому что снега отражали луну и звезды, и над всем безмолвием лежали вечные сумерки. Сумерки и тишина, когда треск сломанной ветки тревогой отдается на много верст окрест, когда снег падает с шелестом и сам воздух наполнен звуками, застывшими до весны. И все привыкают к этой тишине – земля и небо, птицы и звери, и только человек способен нарушить державный сон природы.

Пятеро вооруженных всадников пробивались по заметенной лесной дороге в серых предутренних сумерках. За ними следовали розвальни, в которых, завернувшись в тулуп, полулежал юноша в нарядной собольей шапочке. И все молчали, только изредка всхрапывали кони да поскрипывали полозья на выветренном насте. А вокруг лежал немереный лес.

Вскоре старший остановился, жестом указав в чащобу. Всадники молча спешились, а старший вернулся к отставшим саням.

– Дальше пешком, Сигурд, – сказал он. – Коней учует, распарены сильно.

Юноша сбросил тулуп, оставшись в длинной кольчуге с коротким мечом у бедра. Вылез из саней, похлопал меховыми рукавицами, подождал, пока неторопливо спешится старший. К тому времени один из воинов отвел к саням лошадей, а трое уже вошли в лес и споро начали рубить молодые ели.

– Не разбудим? – спросил Сигурд. – Близко рубят.

– Не должны. Здоров хозяин, ежели по дыхалу судить.

Глубоко проваливаясь в снег, они прошли к темневшему густому ельнику. Миновали его и остановились перед огромным еловым выворотнем, укрытым наметенным за зиму сугробом.

– Тут, – понизив голос, произнес старший. – А вылезать будет поправее тебя.

Издалека донесся мягкий перестук копыт, у саней игриво заржала лошадь. Воины перестали рубить и, глянув на старшего, стали пробираться к дороге. Топот приближался, и вскоре в редколесье показалось с десяток вооруженных конников.

– Это русы, – сказал старший. – Что им тут за надобность?

– Узнай.

Пока старший, проваливаясь в снег, выходил к саням, русы уже окружили их и подошедших спешенных воинов. Но все вроде складывалось мирно, никто не хватался за мечи, хотя голоса уже крепли.

– Они тоже за хозяином! – крикнул старший. – Говорят, раньше нас его отыскали!

– Здесь земля Великого Новгорода, – отозвался Сигурд. – Звери принадлежат князю Рюрику. Пусть ищут добычи в своих землях, или я расскажу об этой встрече их конунгу Олегу.

– Тут охотник из дома Олега! – В голосе старшего послышался смешок.

– А здесь – я, воспитанник великого князя Новгорода Рюрика! – с раздражением крикнул Сигурд. – Пусть посмотрит на мою охоту, если желает поучиться!

Некоторое время у саней шли бурные споры, дважды ветерок донес тонкий мальчишеский голос. Потом русы дружно развернули коней и исчезли за поворотом. Воины вновь принялись рубить шесты, а к Сигурду подошел старший.

– Олегов приемыш. Румяный мальчишка. На первую охоту выехал, а тут – мы. Обиделся, даже губы задрожали.

– Я тут не ради охоты.

– Добудем. Не застыл? Может, тулуп принести?

– Лучше воев поторопи.

Воинов поторапливать не пришлось: они уже очищали сваленные ели от сучьев. Закончив работу, трое разобрали шесты и пошли к сугробу, что намело за выворотнем. По указанию старшего стали осторожно подниматься на него, шестами ища опору.

– Готовы? Начнете, когда знак подам, – сказал старший. – Идем, Сигурд.

Сигурд проверил, легко ли ходит меч в ножнах, проваливаясь, пошел за старшим.

– Видишь дыхало? – Старший указал на дыру в сугробе, откуда поднимался чуть приметный парок. – Где стать, сам прикинь, а вылезать будет здесь.

– Вижу. Вели поднимать.

– Буди хозяина! – крикнул старший, отступив в сторону и тоже проверив, как ходит в ножнах меч.

Воины начали глубоко протыкать шестами сугроб. Вскоре послышался глухой недовольный рев, снег заколыхался, задвигался. Воины, побросав шесты, поспешно попрыгали вниз.

– Рано тревожить бросили! – разозлился Сигурд.

– В самый раз, – успокоил старший. – Готовься.

Напротив Сигурда вдруг рухнул снег, обнажив черную пустоту, оттуда пахнуло звериным жаром, и огромная медвежья голова появилась в проеме. Секунду зверь принюхивался, дергая черным носом, потом подобрался и, взревев, начал неспешно подниматься на дыбы. Сигурд отбросил соболью шапочку, оставшись в кольчужном наголовье, выхватил меч и в тот момент, когда зверь выпрямился, подняв лапы, бросился вперед, в его объятия, с разбега всадив меч по рукоять. Медведь заревел, облапил юношу, навалившись всей тушей. Сигурд устоял на ногах, с силой оттолкнув зверя, по кольчуге бессильно проскрипели когти. Зверь рухнул на бок, дергая лапами, застонал и замер. Сигурд вырвал меч из вздрогнувшей туши, отер кровь снегом.

– Будь здрав, Сигурд! – торжественно произнес старший. – Доброго хозяина повалил.

– Будь здрав! – эхом отозвались воины.

– Оттащите и разделывайте. – Сигурд поднял шапку. – Никак медведица? Кто-нибудь, проверьте, нет ли медвежонка.

Один из воев, перешагнув через медвежью тушу, начал рубить сучья, загораживающие лаз в берлогу.

– Желчь не проколите, – предупредил Сигурд. – Уф, жарко стало. А было знобко.

– Ступай в сани, тулупом укройся, – старший улыбнулся. – Пятого мечом берешь, а все, как первого. Печень и желчь я сам вырежу. Иди, иди, застынешь на ветерке.

Юноша молча побрел к саням. Ноги вдруг стали слабыми, он оступался в снегу, а сердце колотилось бурно и весело. Считанные мгновения схватки один на один с матерым зверем отбирали все силы, но рождали в душе радостное торжество, и он был счастлив. Любопытно, как собирался брать медведя тот парнишка из дома Олега…

– Есть медвежонок! – крикнули у берлоги. – Сосунок еще, этого помета!

– Отвези его русам! Тому мальчишке, приемышу конунга Олега. Скачи, еще нагонишь!..

2

Чужими здесь были сумерки, как зима, а зима – бесконечной, как сумерки. Придавленные снегом леса замерли в ослепительном безветрии, будто морозы сковали сам воздух, а не только течения рек и течение времени, и ни путники, ни звери, ни птицы уже не встречались на берегах. Люди жались к очагам, птицы отлетели к жаркому солнцу, а звери ушли в чащобы. И все затаилось в ожидании, когда теплые ветры взломают льды и разнесут их по стремнинам рек и озерным плесам. Тогда опять застучат топоры, тогда спустят на воды лодьи, и мужчины начнут шумно готовиться к дальним походам, мечтая о золоте, рабынях и соли. И вновь вернутся в эти места грубые шутки воинов и протяжные песни гребцов.

Могучий старик в длинной, крупно вязанной рубахе неподвижно сидел в деревянном кресле перед низким оконцем, вглядываясь во мглу собственной памяти. Стянутые ремешком седые волосы открывали костистый лоб, острые бесцветные глаза утопали под низко нависшими бровями. Правая рука спокойно лежала на грубо рубленном столе, подле нее стоял тяжелый кубок, но Рюрик сегодня не прикасался к нему, застыв в той неподвижности, в какой застыла чужая безлюдная земля за маленьким оконцем.

Бесшумно вошел Сигурд в той же длинной, поцарапанной медвежьими когтями кольчуге и кольчужном наголовье, с мечом у бедра. Осторожно набросил на обвислые плечи старика подбитое мехом корзно*. Рюрик не шевельнулся, Сигурд отступил в сторону, но не ушел. Ему очень хотелось рассказать об удачной охоте, но он не решался нарушить молчание.

– Может быть, ты съешь печень, конунг? – тихо спросил он наконец. – На ночь я натру желчью твои суставы.

– Ты свалил медведя. – Рюрик не спрашивал, а делал вывод. – Я съем печень, когда ты будешь растирать мое тело. Так медведь скорее войдет в меня. Сними железо, от него веет холодом.

Сигурд подложил в очаг поленья и бесшумно вышел. И снова тишина, тяжкие сумерки и огромные пространства со всех сторон стиснули смятенную душу израненного варяга.

…Нет, Великий Один не оставит его только потому, что он уцелел в боях. Бог воинов сам прикрывал его своим невидимым щитом, сам наказал его старостью и болью во всех ранах и переломах. Сам оставил его наедине с вечными сумерками, чтобы он вспомнил все свои битвы, чтобы живым отчитался перед самим собой. И он должен воскресить свой путь, просеять сквозь воспоминания всю свою жизнь, ощутить заново восторг побед и горечь поражений. И тогда, очищенный, он войдет туда, где возле вечных костров пируют павшие в боях воины. Да, только так можно понять сон, который третий раз посетил его. И он правильно сделал, приказав сегодня наполнить кубок не славянским медом, не родным пивом, а священным напитком забвения. Он, конунг и князь Рюрик, обязан исполнить волю своего бога, ниспосланную ему в трехкратных сновидениях. Это будет непросто, но нет иного пути к кострам благословенной Вальхаллы…

Рюрик протянул руку, ощутив вдруг во рту давно забытый вкус горького напитка и опустил ее на прикрытые медвежьей полстью колени. Вспомнил и улыбнулся над тщеславием юности: он пил его молодым воином, мечтая стать конунгом, избранным за мудрость и отвагу. Но мудрость тогда еще не созрела, а отвага требовала доказательств. Как и все воины, он жевал сушеные мухоморы: это добавляло ему ярости, но он все же надевал кольчугу. Кольчугу снимали те, кто объявлял себя берсерком – медведем-воином: только им давался волшебный напиток. Они пили его перед битвой и бились обнаженными по пояс в первых рядах, не ощущая ни страха, ни боли. А после боя сутками отлеживались в шалашах, и тело их ломала нерастраченная ярость. Тогда они и впрямь становились похожими на медведей, и их рычание пугало воинов. В их честь пели у костров, им доставалась лучшая доля добычи, ими громко восхищались, но не любили и побаивались, потому что берсерк мог убить и своего, если в его отравленном мозгу ни с того ни с сего вспыхивала обида.

Юность слепнет от славы, но он мечтал о власти и не ослеп. Путь к власти лежал через славу, и он, едва приручив меч, объявил себя берсерком, положив кольчугу к ногам конунга.

– Ты молод, – сказал конунг.

– Я стану взрослым после первой битвы. Либо разожгу для тебя костер ожидания в стране воинов.

– Хочешь, чтобы в твою честь пели у костров? – усмехнулся конунг. – Что ж, я принимаю твою кольчугу. Скажи об этом Старому.

Конунг брал кольчуги берсерков, Старый давал волшебный напиток. Об этом знал каждый воин, но не каждый намеревался стать вождем. Они мечтали о славе и женщинах, надеясь уцелеть, и припрятывали добычу. А юный Рюрик, отдав долю конунгу, никогда не забывал о Старом, оставляя себе только надежды. Он был нищ, над ним смеялись, но его богатством была эта надежда.

Старый финн жил в просторном шалаше отдельно от воинов, никогда не греясь у их костров, не распевая их песен и не участвуя в пирах. Он собирал травы и коренья, варил зелье, лечил раненых и гадал по горящим листьям. Умел изгонять хворь и напускать порчу, и его боялись больше, чем самого конунга.

– Конунг принял мою кольчугу, Старый.

Это была единственная фраза, которую посвященный имел право сказать. Затем полагалось лишь отвечать на вопросы. Но Старый молчал, и Рюрик молчал, и так продолжалось долго.

– Берсерки никогда не становятся конунгами.

– О моих мыслях судить тебе, Старый.

Старый финн в упор смотрел на него. Остро, не мигая: Рюрик видел запавшие глаза сквозь космы длинных волос, которыми Старый всегда прикрывал лицо.

– Золото дает мне силы. Только золото. И чем больше его тяжесть, тем больше у меня сил.

Это не было вопросом, но требовало ответа. Рюрик понял, вынул меч и вонзил его в землю перед собой.

– Я принимаю твою клятву, и моя сила будет с тобой, если запомнил, от чего она зависит.

Рюрик молча положил руки на перекрестье меча. Его сила была в оружии.

– Ты веришь своему мечу?

– Он заменит мне кольчугу.

Из шалаша вышел молодой прислужник. Кроме этого пригожего юноши был еще безъязыкий горбун медвежьей силы и ярости. Рюрик слышал, что юноши менялись каждый год, но горбун не знал ни замены, ни износа. Старый финн подождал, пока прислужник, вымыв в ручье миски, не скроется в шалаше. Потом сказал, понизив голос:

– Волшебный напиток дарует отвагу, но крадет расстояния. Иногда кажется, что враг дальше, иногда, что он совсем рядом. Говорю не тебе, а роднику своей силы. Родники могут только журчать. Ты понял меня?

– Твой родник будет приносить тебе золото молча.

– Я принимаю и эту клятву. Волшебное питье пьют по очереди из одного кубка, который я заново наполняю до краев из священного сосуда. Не выказывай удивления, когда придет твоя очередь. Не сражайся славянским мечом: он длиннее и требует ясного сознания, а не бесстрашия берсерка.

Вскоре разведчики донесли о богатом торговом караване, который шел в озеро Нево*. Охрана была велика, предстояла битва, засаду выслали заранее, но берсеркам дали отдохнуть. В туманном сыром предрассветье их разбудили, долго вели низиной, и только боевой шлем конунга поблескивал впереди, в густом, как дым, тумане. А больше шлемов ни у кого не было. Ни шлемов, ни кольчуг, и даже мечи воины несли в руках. В тот день Рюрик стал берсерком, а ведь был ненамного старше Сигурда. Ненамного…

Остановились на низком топком берегу. За камышами ждали узкие легкие лодки, гребцы уже сидели на веслах. Берсерки проходили друг за другом, и Старый финн перед последним шагом протягивал каждому кубок. Когда настала очередь Рюрика, он принял кубок: на дне был ровно глоток, но он пил долго, будто сосуд был наполнен до краев… Рюрик улыбнулся: всегда лучше побеждать хитростью, а ту хитрость так никто и не разгадал. Он был берсерком, он много битв провел в одних кожаных штанах, но зелье не туманило мозг, а отвагу он черпал в себе, а не в кубке. Он стал не только конунгом дружины, но и князем славян и сегодня имел право выпить столько, сколько было нужно, чтобы вернуться в лучшие годы. Впереди его уже ничего не ожидало: все было в прошлом. Только в прошлом… Он протянул руку, но опять не успел взять кубок. Издалека донесся тяжкий звон: охрана била мечами в щиты, оповещая о нежданных гостях. Потом залаяли собаки, и в избу вошел Сигурд.

– Послы Великого Новгорода, конунг.

– Убери кубок, зажги светильники.

Он не сменил домашнее корзно на парадное, не сбросил с ноющих колен меховую полсть и решил не вставать навстречу послам. Личная сила уходила из старого тела, рука уже ощущала тяжесть кубка, но Один вселил в него великий дух варяжских конунгов, и послы должны были увидеть и почувствовать мощь этого духа.

– Зови послов, Сигурд.

3

Послов было трое. Рослый боярин в богатой шубе, второй, пониже, в кольчуге, но без меча, и отрок с чем-то длинным, завернутым в старую рогожу. Все трое отбили поясные поклоны, коснувшись пола перстами.

– Великий князь Рюрик! – зычно провозгласил боярин, торжественно произнося каждое слово. – Господин Великий Новгород велел сказать, что подтверждает принесенную тебе роту* и желает тебе здоровья и долгих лет.

Это было обычное вступление, и Рюрик безмолвно ждал, что за ним последует. Опасность заключалась в рогожном свертке, который держал отрок; что в нем находилось, Рюрик мог только гадать, но сесть послам не предложил, потому что главное еще не прозвучало.

– Ты прекратил смуту, установил порядок и судил по справедливости. Великий Новгород помнит об этом, закрепив за тобой навечно право твоего княжеского полюдья для кормления дружины и положенную долю за то, что ты, князь Рюрик, вершишь справедливый суд. Твой боярин принимает сейчас наши дары.

«Главный дар – в старой рогоже, – подумал Рюрик. – Что же приготовил мне Великий Новгород?..»

– Меж тобой и нами никогда не стояли злые туманы. После того как ты подавил мятеж Вадима, Новгород не чинил препятствий и не устраивал заговоров. Ты охранял торговые пути и творил порядок. С глубокой печалью Новгород отмечает, что многое начало меняться. Аскольд захватил Киев, перерезал Днепр и забирает себе десятую часть товаров за пропуск цареградских гостей. Многие ромеи предпочли торговать с Киевом, Смоленск требует увеличить его долю за починку наших лодий, доходы Господина Великого Новгорода падают и будут падать.

Посол замолчал, давая Рюрику возможность ответить. Но князь тоже молчал, и, выждав, посол со значением повторил:

– И будут падать, князь Рюрик.

– Прошлой осенью я говорил вам, что доходы будут падать. Я просил увеличить дружину, нанять кривичей, финнов и русов для южного похода. Вы три дня спорили и отказали.

– Года опередили твои желания, князь. Не гневайся, но меч опирается о сильное плечо. Ты хотел послать воеводу, и мы знаем его имя. Олег из Старой Русы.

– Олег молод, отважен и умен.

– Олег – из племени русов, и Аскольд из племени русов.

– Это разные племена, боярин.

– Великий Новгород не может вручить свою судьбу русу, князь. Твою дружину должен вести выбранный нами воевода.

– Вот причина вашего посольства, – усмехнулся Рюрик. – Значит, вы решили забрать у меня дружину? Что ж, я готов отдать ее, если воеводой будет выбран Олег. Его отец был моим названым братом, Олег вырос в моих походах под сенью моего меча, и лучшего конунга вам не найти. Когда вскроются реки, Новгород наймет воев, вручит их Олегу и Олег приведет Аскольда в цепях. Днепр будет свободен, и никто не отнимет у Новгорода его доходов. Я, князь Рюрик, останусь княжить здесь с малой дружиной, а чтобы со мною не случилось беды, Новгород признает князем моего сына Игоря и до похода Олега принесет ему роту.

Он рисковал и понимал это. Он оттачивал хитрость всю жизнь, а меч – только перед боем. Но он не знал, что там, в рогоже, и хитрость пока помочь ему не могла.

Немного подумав, боярин требовательно протянул руку, и отрок почтительно вложил в его ладонь рогожный сверток. Боярин перехватил рогожу за концы, встряхнул, и к ногам Рюрика с глухим ржавым звоном упало отломанное лезвие меча. Зашумели воины у дверей, Сигурд рванулся вперед, но Рюрик жестом остановил всех.

– Поясни свой дар, боярин.

– Господин Великий Новгород никогда не принесет роту твоему сыну Игорю.

– Потому что он мал годами?

– Потому что он стар душой.

Послы торжественно отбили поклоны и степенно направились к дверям. И опять угрожающе заворчала стража, и опять Рюрик поднял руку и не опускал ее, пока послы не вышли.

– Проводить с честью.

Стража вслед за послами покинула княжескую избу. Донесся далекий возглас: «Проводить с честью!», удары мечей о щиты, и все стихло. Сигурд упал на колено возле кресла, осторожно положил ладонь на старческую руку.

– Почему ты стерпел оскорбление, конунг? Ты не хотел проливать кровь послов в своем доме, но позволь, и я с отроками нагоню их в пути!

«Какая горячая у него кровь, – думал Рюрик. – Он предан мне, как пес, потому что таким я вырастил его. Он будет предан Игорю, если… Если не узнает правды. У него очень сильная рука, и он убил сегодня пятого медведя…»

– Как они посмели сказать, что у твоего сына старая душа?

– Его мать умерла при родах. Я взял в кормилицы и няньки славянок. Я хотел, чтобы Игорь знал не только язык, но и обычаи славян, когда придет его черед править. Славянки умны и наблюдательны. Бойся славянок, Сигурд.

Он говорил, продолжая думать о сильной руке, что согревала его дряблую кожу. Сильная рука и горячая кровь – знак сильной души: как жаль, что Сигурд не его сын! И как будет трудно Игорю, если Сигурд когда-нибудь докопается до правды… Нет, этого не может быть, из Изборска никто не вышел живым, да и у Вадима Храброго не было детей. В этом клялся названый брат Ольбард, конунг северных русов и отец Олега. Клятва – великая сила, если нет другой силы. А сила есть, сила – в руке Сигурда. Жаль, Сигурд, очень жаль, но твой пятый медведь должен стать последним…

– Ты готов дать мне, твоему конунгу, клятву?

– С радостью, конунг.

– Это – трудная клятва, Сигурд. Очень трудная.

– Я готов, конунг.

– Тогда подбрось сухих дров в очаг и принеси бадью со снегом.

Он встал, когда юноша убежал за снегом. С трудом, упираясь ладонями в колени, разогнул ноющую спину, с трудом сделал несколько шагов. Но выпрямился, сам достал наполненный по его приказанию еще утром кубок, к которому так и не прикоснулся, и поставил его на стол. Что еще? Еще – меч. Его боевой меч, которым он опояшет Сигурда после клятвы. В утешение.

Он вдруг с удивлением обнаружил, что колеблется, что думает о Сигурде куда больше, чем о собственном сыне. Он никого никогда не любил – ни женщин, ни детей, даже своих собственных, – он не любил самого слова Любовь. Неужели он так привязался к Сигурду?.. Нет, иначе рухнет все, вся мечта и вся жизнь, иначе сын – его последний сын! – тоже отречется от отца, уйдет в вик*… Нет, не будет этого! Его сын наследует ему, его княжению, его славе…

Сигурд притащил полную бадейку снега – чистого, рассыпчатого, от которого пахнуло юностью, и Рюрик почувствовал, как сжалось сердце. Нет, он не имел права на жалость: жалость расслабляет воина, и русы правильно делают, что возвращаются к семьям только на зимовья. Русы – отважные воины, но у них нет цели. А у него – есть. Он создаст державу для единственного сына, а тот – для своего сына, и скальды будут распевать вечную хвалу основателю династии Рюрику, и это зачтется ему в веках. И ради этого Сигурду придется потерпеть. Да будет так! Рюрик взял кубок двумя руками – все же пальцы его дрожали, пальцы знали о боли, которая ожидает Сигурда, – и протянул юноше кубок.

– Выпей до дна.

Он смотрел, как Сигурд благоговейно, неторопливо пьет священный напиток берсерков, и сердце его щемило. Он вовремя вспомнил о напитке: это заглушит боль, и Сигурд надолго уснет.

– Обнажи правую руку. Протяни ее в огонь ладонью вниз. Ниже. Еще ниже! Повторяй за мной высокую клятву. Каждое слово ясно и твердо, и руки при этом не должны дрожать.

– Конунг…

– Терпи, ты – воин. Будет легче, когда станешь думать о клятве, о каждом ее слове. Повторяй. Клянусь Великим Одином и вечным блаженством отца моего Трувора Белоголового. Клянусь вечным блаженством воинов и моих детей, если им выпадет счастье пасть в бою. Клянусь…

В низкой избе нестерпимо пахло горевшей человеческой плотью, по окаменевшему лицу Сигурда ручьем катились слезы, но он не отдергивал руку и ясно произносил каждое слово:

– …моему конунгу Рюрику, что никогда ни я, ни мои дети не замыслят ничего черного против его сына Игоря. Клянусь, что буду всеми силами, мечом и отвагой верно служить моему господину Игорю, как служу его отцу конунгу Рюрику. И пусть для меня и моего отца Трувора Белоголового навсегда погаснут костры Вальхаллы, если я нарушу эту священную клятву.

Горели сухожилия, запеклась кровь, Рюрику казалось, что он слышит отчаянный стук обезумевшего от боли юного сердца.

– Я, твой конунг и князь, принял твою священную клятву. Руку в снег. Быстро!

Сигурд сунул сожженную ладонь в зашипевший снег. Стоял над бадьей, согнувшись, здоровой рукой опираясь о край. Слезы и пот катились по его осунувшемуся, разом постаревшему лицу и падали в снег. Рюрик опоясал его своим боевым мечом.

– Отныне ты носишь свою клятву с собой. Когда заживет рука, возьмешь под свое начало мою дружину и отвезешь Игоря в Старую Русу. К Олегу, сыну моего побратима Ольбарда, прозванного Синеусом.

4

Неделю Рюрик не отходил от метавшегося в горячке Сигурда. Лечил его мазями и настоями, которых знал множество, кормил и поил, а сам ел кое-как и дремал в кресле, готовый вскочить по первому стону. Только сейчас он выяснил для себя, насколько ему дорог воспитанник, но ни разу не пожалел о взятой им клятве.

В эти дни он не прикасался к волшебному напитку берсерков, но на столе всегда стоял наполненный кубок. Как знак прошлого, символ первой ступени его восхождения. И рядом с кубком всегда лежал ржавый обломок меча – последняя ступень его пути наверх, которую неблагодарные новгородцы вышибли из-под ног. И все оказалось зря. Все битвы и поединки, отвага и расчет, хитрости и предательства.

– Не доверяй новгородцам, отец.

Так сказал старший сын, Ротбар, надежда и опора. Еще не пал в бою второй, Бьерн, еще у него было два сына, и не было нужды рожать Игоря. Сказал, уводя в Изборск свою дружину и тридцать шесть варягов Трувора Белоголового. Тридцать шесть свидетелей, которые не должны были вернуться, унеся с собою тайну. Но сын не вернулся тоже. Кто-то занес в Изборск черную болезнь, от которой не было спасения, и Ротбар приказал завалить ворота. И умер вместе со всеми: он был настоящим воином, он не выпустил болезнь из стен Изборска, он спас князю княжество, а конунгу – честь. А через год погиб Бьерн, и пришлось думать о наследнике, но разве наследника можно родить последним?

И новгородские послы бросили к его ногам обломок ржавого меча. Неужто ради этого он уходил из родного селения под рыдания матерей и проклятия отцов? Уходил в вик, отвергаемый всеми, заживо оплаканный и вычеркнутый из памяти, как покойник? Что вело его и других удальцов рвать с родом своим? Жажда добычи? Они еще не видели ее, не знали ни цвета золота, ни торжества побед, ни перепуганных ласк захваченных девушек. Они знали иное: страх. Страх жалкого пахаря на бедной земле: отдаст ли она брошенное в нее последнее зерно, сбереженное голодом собственных детей? И так каждый год, с детства до могилы, без просвета, без надежд на лучшее, без радости. Суровый быт, суровые обычаи, запреты, полуголод, тягостная воля старших. Молодость страшится повторить беспросветную жизнь старших, страх рождает отчаяние, отчаяние – бунт. И раз в три-четыре года ватаги наиболее отчаянных уходили от опостылевшей жизни отцов в поисках счастливой доли. Уходили навсегда, без права возврата, считаясь не только проклятыми, но и неживыми. Сколько их гибло в битвах, тонуло в бурных волнах, умирало в горячке, но ему был уготован иной жребий. Он сразу понял, что хитрость острее меча, а цель оправдывает все. Он, проклятый родом своим, стал тем, кем хотел стать: конунгом дружины и князем Господина Великого Новгорода. И если бы боги сохранили ему сыновей, сыновья завидовали бы его жизни и его славе. Они бы не ушли в погоню за удачей, они бы продолжили его дело, и род, его, Рюриков род, возродился бы к новой славе.

Но сыновей нет. Есть хилый младенец, ненависть к которому опередила рождение. А он стар и немощен, он не может спать от болей в костях и ранах, и новгородцы швырнули к его ногам ржавый обломок его собственного меча. Но есть две силы, которые славяне не учли: сила конунга русов Олега и священная клятва Сигурда. Калек не выбирают конунгами, и никакое чудо не поможет сыну Трувора Белоголового, даже если он узнает правду о своем отце.

Впрочем, откуда он может узнать? Все свидетели умерли в Изборске. Все до одного. Даже собственный сын Ротбар. А Сигурд тогда был младенцем, да его и не было в Новгороде. Ни его, ни его матери, которая, как и полагалось, очень скоро умерла. И тогда он, конунг и князь Рюрик, взял сироту под свою руку, приблизил к себе, учил и воспитывал в поклонении и преданности, чтобы иметь опору в роде своем. И сам же превратил его в калеку. Верно ли все сделано? Верно. Надо разделить силу и клятву. Пусть следят друг за другом, зависят друг от друга и ненавидят друг друга. Только это обеспечит его малолетнему Игорю наследственную власть. Потому что любая власть вырастает на ненависти. Ненависть – сила власти. Ненависть и подозрение: они посеяны, и плодом их будет правление его сына.

А Сигурд… Рюрик был, пожалуй, младше него, когда разжигал костры и мыл котлы в варяжской ватаге, грабившей караваны на торговых путях Великого Новгорода. Два лета, пока не стал младшим воином, которых, как собак, спускали с цепи добивать раненых после битвы. Чтобы не боялись крови и не знали жалости. Чтобы умели убивать одним ударом. Чтобы учились ценить только собственную жизнь.

Чтобы стать конунгом, надо дождаться, пока старый конунг не падет в бою. И Рюрик ждал, как ждет рысь, распластавшись на древесном суку. Долго ждал, покупая любовь воинов щедростью и отвагой. И дождался: в бою со славянами новгородский витязь удачным ударом выбил меч из ослабевшей руки. Рюрик был за спиной, и конунг протянул ему руку, требуя оружия. Но Рюрик не отдал ему своего меча, хотя закон ватаги карал за это смертью, и если бы конунг тогда уцелел… Но он не уцелел: уцелел только его взгляд, и Рюрик до сей поры видел его глаза. Тогда, в том бою, он отвернулся от его взгляда, но теперь, в старости, на краю вечного забвения, отворачиваться уже некуда. Этот взгляд пронзает, как проклятие, от него не уйдешь и не спрячешься, но тогда мечта была дороже. И через три дня после похорон погибшего конунга, после погребальных песен и погребального костра воины избрали вождем его, Рюрика, а те, кто не выразил восторга, очень скоро погибли в битвах, на переправах или от внезапных колик в животе. Предательство – когда предают тебя. А когда предаешь ты – это не предательство. Это – военная хитрость, которую любят боги.

Став конунгом и избавившись от недовольных, Рюрик смог осуществить то, что задумал еще будучи воином, берсерком и приближенным последнего вождя, оставшегося без меча в схватке со славянами. Грабеж купеческих лодий был неверной и непостоянной добычей. На юге по Ильменю и по Ловати сидели хищные русы, которым доставалась основная доля наиболее дорогого товара: его варяжская ватага грабила на севере, у озера Нево. Здесь было опаснее, чем на юге, здесь часто появлялись новгородские отряды, да и сами торговые гости, отдохнув в Новгороде, набирали добрую охрану. Здесь было много риска и мало проку, и куда чаще приходилось бежать от новгородских стрел, чем делить добычу. Старый конунг и думать не желал о договоре с Новгородом, но Рюрик думал о нем постоянно, и при первой же возможности сам привел новгородцам богатый караван с Балтики.

– Варяги на севере и русы на юге грабят твои суда, Господин Великий Новгород. Я готов защищать их силой своих мечей. В награду – кормление моей дружины и доля с товаров, которые я спасу от грабежа.

Это было выгодно, и новгородцы согласились. В тот же год Рюрик спустился по Ильменю к югу и вступил в края русов: летом они грабили караваны, на зиму уходили к семьям в Старую Русу. Рюрик шел с почетной стражей из отроков, потому что не хотел войны и искал договора, и конунг русов Ольбард принял его.

– Брать выкуп? – Ольбард засмеялся. – Зачем мне часть, когда я беру все? Я не понимаю тебя, Рюрик.

– Хороший бортник окуривает пчел, лезет на дерево и берет часть меда, чтобы рой мог перезимовать. Плохой – рубит дерево и забирает все, а на следующее лето бегает по лесам в поисках нетронутой медведем борти. Новгород богат, Ольбард, и если мы с тобой договоримся не рубить дерево…

Блики костра отражались на гладко выбритой голове конунга русов, и только с макушки свешивался на правое ухо длинный клок нетронутых с рождения волос. Ольбард красил этот чуб в синий цвет, за что и был прозван Синеусом.

– Ты мудр, Рюрик, а я боюсь мудрости больше меча. И чтобы новгородские пчелы не зажалили меня до смерти, когда я буду брать свою долю меда, мы поменяемся сыновьями. Твой сын станет моим сыном, а мой – твоим: так братаются русы, конунг Рюрик.

Рюрик отдал среднего сына Бьерна за малолетнего Олега, наследника конунга Ольбарда, и вонзил меч перед Синеусом, клянясь в братской верности. Бьерн погиб счастливой смертью в бою и сейчас пирует у костров Вальхаллы, а Олег вырос под его мечом. Он был осторожен и смел, расчетлив и отчаян, хитер и умен и отъехал от Рюрика, когда Синеуса настигла стрела, пропитанная ядом. По варяжским преданиям, старший сын наследует смерть отца, и Рюрик сказал об этом Олегу.

– Я не боюсь стрел, конунг, – улыбнулся Олег. – Я боюсь змей.

А за семь лет до этого отъезда восстала новгородская голытьба, и Рюрик с огромным трудом вырвался из города с остатками дружины и рассеченной грудью.

5

Вадим Храбрый был красив и могуч, и лучшего бойца, вождя и воина давненько не знавал Новгород. Он всегда выступал за черный люд, за гребцов и рыбаков, за вдов и сирот, за смердов, за купов* и даже рабов. Он требовал доли для нищих и убогих и призывал на вече прогнать варягов, а долю их кормления и добычи отдать новгородской бедноте. Год новгородцы слушали его речи, орали и дрались, а потом чаша переполнилась и хлынула через край. И запылали дома богатеев, затрещали их склады и хранилища. Рюрик бежал, и рухнул порядок. Вслед за городом поднялись окрестные селения, варягов гоняли по лесам, а Синеус был далеко, и Рюрик не смог к нему пробиться. А тут совсем уж некстати на руках оказался Олег – совсем мальчик, еще с длинными волосами. Если бы он погиб или попал в плен, Синеус, не задумываясь, сам убил бы сына Рюрика Бьерна. И Рюрик пуще собственных глаз берег мальчишку.

Все тропы были перекрыты, он оказался загнанным в трясину, но вовремя понял, что это – трясина. А в трясинах не бегут, не шарахаются из стороны в сторону, даже не идут, а – шагают. Шагают осторожно, озираясь и продумывая каждый шаг. И первым шагом в его положении загнанного должен был стать отвлекающий удар. Но дружина была рассеяна, золото – в Новгороде, и оставалось одно: обещать. Обещать союзникам дружбу, наемникам – безнаказанный грабеж Великого Новгорода, собственной дружине – будущую власть, добычу, женщин. И он тут же разослал красноречивых поднимать чудь, весь и ямь под залог будущего грабежа, а старых воинов во главе со старшим сыном Ротбаром – собирать остатки варягов. А сам затерялся в глуши возле Ладоги, оторвался от преследования и стал готовить второй шаг: избавиться от вождя восставших Вадима Храброго.

Славянская отвага доверчива, это Рюрик знал. И к тому времени, когда зашевелились наемники, угрожая Новгороду, и Вадим вынужден был прекратить преследование варягов, понял, как можно сыграть на этой благородной доверчивости. Послал преданного Трувора Белоголового во что бы то ни стало привести к нему именитых людей Новгорода, недовольных Вадимом. И вскоре Белоголовый привел послов.

– Лучшие люди Великого Новгорода бьют тебе челом, конунг Рюрик. Вернись и прогони Вадима.

– Я не забываю обид, а кто помог мне, когда Вадим поднял мятеж?

– Мы принесем тебе роту на верность и усладим твой слух звоном золота.

Рюрик презрительно улыбнулся:

– Звенят только мечи. Если Вадим согласится встретиться со мною в честном поединке, победитель получит все.

– Конунг, не ставь на меч судьбу великого города.

Среди послов были соглядатаи Вадима, Рюрик в этом не сомневался. Откинул медвежью шкуру, под которой лежал полуголым, и послы в ужасе отпрянули, увидев его страшные раны. Откуда было им знать, что Рюрик нарочно растравлял их волчьим корнем, чтобы старые шрамы смотрелись как смертные язвы. И сказал:

– Смерть пожирает меня, а поруганная честь терзает сердце, и мне не на что опереться, кроме меча. Ступайте к Вадиму: пусть его меч проложит мне путь к кострам Вальхаллы.

С остатками дружины и с тем сбродом, который удалось приманить грабежом, Рюрик и мечтать не смел, что сможет ворваться в город. Туда его могла ввести только хитрость, и он прикидывался умирающим и распускал слухи, что мечтает о смерти в бою, как то положено варягу. Надо было склонить Вадима к поединку: в этом Рюрик видел единственное спасение.

Но, выжидая и прикидываясь, продолжал готовиться. К тому времени Ротбару удалось собрать варягов, однако Рюрик, оставив себе только три десятка, остальных распределил среди наемников. И условился, что все они, подтянувшись к городу, ударят по его дальним концам, как только вечевой колокол возвестит о конце поединка. А сыну тайно передал: как только прозвучит колокол, ударить наемникам в спину без всякой пощады. Рюрик хотел вернуться в Новгород в ореоле его защитника и заступника. Или и впрямь погибнуть от меча Вадима Храброго, если витязь поймет его игру, несмотря на всю доверчивость славянина.

Вадим согласился на поединок: он был отважным воином, но слава вождя восставшей голытьбы сияла перед его очами. Он еще не понял, что нужно всегда обгонять свою славу, чтобы она освещала путь, а не ослепляла в боях. Едва узнав о согласии, Рюрик продумал весь поединок от первого выпада до последнего удара, пожевал за час до боя сушеных мухоморов и ровно в полдень, как было оговорено, прибыл на Вечевую площадь. Цареградская броня сверкала на его плечах, но вооружен Рюрик был коротким абордажным варяжским мечом.

– Тебе будет жарко в ромейских доспехах, конунг, – усмехнулся Вадим.

Он был могуч и красив. Постриженные в кружок волосы стягивал ремешок на лбу, шлема он не надел, кольчуги тоже, и стоял перед Рюриком в алой рубахе до колен, опираясь на длинный славянский меч. Рюрик оценил алую рубаху, которая до времени скроет от зрителей кровь, но особенно оценил – меч.

– Я хотел скрыть свои раны, – сказал он. – Но ты прав, лучше снять железо.

Рюрик раздевался медленно, неторопливо развязывая ремни и расстегивая пряжки. Ему помогал Трувор Белоголовый, но Рюрик нарочно мешал ему: ведь он раздевался в тени, оставив Вадима на полуденном солнцепеке. Отвернувшись, еще пожевал мухоморов – ровно столько, сколько требовалось, он побывал в берсерках и знал меру – и вышел на поединок голым до пояса с умело растравленными волчьим корнем старыми ранами. И с ударом вечевого колокола начался тот поединок. Самый тяжелый во всей его полной боев, обманов, крови, предательств, побед и поражений судьбе.

Спору нет, длинный славянский меч незаменим в борьбе с юрким степным кочевником. Он не подпустит его близко, не даст стоптать конем, достать саблей, перерубит копье и аркан. Он и рожден там, в постоянных стычках Запада и Востока, но все же тяжеловат для поединка в полдень. Рюрик владел всеми видами оружия, знал расстояния, на которых следует держаться, и длину прямых выпадов. Как бы он там ни хитрил, а тяжелая доля берсерка, которому меч заменяет и щит, и шлем, и кольчугу, многому его научила. Еще не начав боя, еще неторопливо раздеваясь в тени, он определил рост и вес противника, тяжесть его меча и длину его шага. Сам он был ниже Вадима, меч его был короче, но Вадим и его меч весили куда больше его тела и его оружия. И в этом могло быть спасение, если бы удалось навязать свой бой, избегать сближения, дразнить Вадима видимостью атак, все время кружить и кружить его, разворачивая против солнца и ослепляя блеском собственного меча. Пока не устанет, пока не зарябит в глазах: славянский меч тяжел для поединка, и ты очень ошибся, витязь, избрав это оружие.

Рюрик вился вокруг Вадима, как оса, всегда в самое последнее мгновение уходя от его меча. Великое счастье было в том, что он с отрочества каждое утро до крутого пота, до полного изнеможения прыгал с тяжелым учебным оружием, несмотря ни на что. Ни на усталость, ни на страшное раздражение после берсеркского зелья, ни на ломоту после битв и пиров. Он жаждал власти несравненно сильнее славы и золота, он родился с этой жаждой и верил в нее, как в голос Великого Одина, поселившийся в его душе. Он любил оружие и лелеял его, когда воины предавались безумным утехам, зная, что меч увеличивает его мощь, а женщина крадет ее, и позволял себе тосковать по гибким телам только на зимовьях. И все время умело разворачивая славянского витязя лицом к солнцу, верил, что до сей поры жил только ради этого поединка.

А ведь Вадим Храбрый был неизмеримо сильнее. Его длинный меч разрубил бы Рюрика до пояса, но Вадим долго не мог позволить себе настоящих атак: ведь перед ним был израненный человек, жаждавший смерти. А когда понял, когда все сообразил, пот уже застилал глаза и рубаха липла к плечам. Вот тогда он начал биться по-настоящему, но его меч всякий раз с яростной мощью опускался на то место, где Рюрик только что был, и тело витязя сотрясалось от этих пустых ударов.

И все же Вадим дважды зацепил Рюрика. Кровь сочилась по телу конунга, окрашивая старые раны, растравленные волчьим корнем, и со стороны казалось, что Рюрик изнемогает в борьбе. И вокруг восторженно кричали сторонники Вадима, и витязь утроил стремительность атак. Да, расчет Рюрика и в этом оказался верным: ему хватило крови и сил до конца.

Через час тяжкий славянский меч стал заметно зависать перед ударами и чуть медленнее возвращаться после выпадов. Рюрик терял кровь и пот, сил оставалось мало, но появилась ясность, как сложится далее поединок: его спасли те полчаса, когда Вадим играл, а не бился. И он усилил стремительность ложных атак, еще быстрее закружив Вадима. И здесь оборвалась нить чуда, спасавшая его: сквозь застилавший глаза пот он вдруг увидел меч над своей головой. Уже не было времени увернуться, и Рюрик успел лишь вскинуть навстречу собственное оружие. Сталь со звоном встретилась со сталью, блеснули искры, меч Рюрика сломался и вылетел из его руки. Правда, он отбил удар, меч Вадима опять вонзился в землю. Рюрик беспомощно оглянулся, увидел за спиной Трувора Белоголового, посмотрел на него тем самым последним затравленным взглядом, каким когда-то старый конунг смотрел на молодого Рюрика. Но тогда Рюрик не протянул старику своей руки, а Трувор, не раздумывая, кинул на помощь собственный меч. Это допускалось, ибо победа над вооруженным противником стоила неизмеримо дороже, и Вадим даже чуть задержался с новым выпадом, чтобы Рюрик успел поймать брошенный меч.

Славяне великодушны, и в этом их слабость, как всегда считал Рюрик. Сколько раз он обманывал новгородцев, играя на их великодушии, а они снова и снова гордо не замечали лжи и обманов. Они любовались своим великодушием, как женщина красотой, как дети – игрушкой, а Рюрик всю жизнь презирал женщин и детей. И спокойное великодушие славянского витязя в смертельной схватке пробудило в конунге дикую ярость берсерка. Он ринулся на Вадима с внезапно возникшей в нем неистовой ослепляющей ненавистью, не обращая внимания на невыносимую боль в запястье, вывернутом при отражении сокрушительного удара Вадима.

Новгородский витязь не ожидал этой атаки. Даже отступил, даже повернулся лицом к солнцу, уходя от натиска. Но опомнился быстро, занес оружие для удара, но Рюрик, опытом всех предыдущих боев уловив, что Вадим делает выпад на вдохе, нырнул под сверкающее полукружье и точно нанес удар. В сердце: великих воинов убивают сразу, трусам вспарывают животы. На этом стоял он сам и этому учил своих варягов.

У него хватило сил выдернуть меч и не упасть самому, хотя все плыло перед глазами, а боль в разорванном запястье стала такой, что он едва удерживал сознание. И заставлял, всей волей заставлял себя видеть рухнувшего соперника, замершую толпу на площади и три десятка варягов. Но все-таки закачался и, наверное, упал бы, если бы Трувор Белоголовый не подставил плечо. Он оперся левой рукой и оглянулся на выборных новгородских судей:

– Я победил Вадима Храброго, Господин Великий Новгород!

Гулко и печально ударил вечевой колокол.

6

Гулко и печально ударил вечевой колокол. И не успел звук его растаять в воздухе, как с дальних концов города донеслись дикие крики: подкупленные обещаниями орды ринулись жечь и грабить. По площади заметались люди, началась паника, а изнемогавший от боли, усталости и потери крови Рюрик торжествовал: вечевой колокол Новгорода пробил его час.

– Белоголовый, передай моему сыну Ротбару, чтоб атаковал разбойников. Пленных не брать. Новгородцы, отстоим от врага Великий Новгород!

Очнулся Рюрик в прохладной палате, когда все было кончено. Наемники, не ожидающие удара в спину, были разгромлены с помощью новгородской рати быстро и беспощадно: Рюрику не нужны были свидетели, и варяги старательно добили раненых. Об этом доложил конунгу Трувор Белоголовый с глазу на глаз: больше в палате никого не было.

– Именитые люди Новгорода во главе с Гостомыслом ждут, когда повелишь войти, конунг.

«Что-то я хотел запомнить во время боя, – думал Рюрик. – Что-то важное твердил себе, чтобы не забыть… Ах да, Трувор бросил мне свой меч и тем унизил меня, потому что я до сей поры помню взгляд своего старого конунга. Трувор напомнил мне сегодня об этом, и глаза его сияли от восторга. Он торжествовал…» И спросил:

– У нас большие потери?

– Мы кололи их в спины, конунг.

– Где Ротбар?

– Поехал за Олегом. У мальчика малая охрана, и недобитые нами сегодня могут попытаться отомстить.

– Ротбар рассудил верно. Помоги мне встать и позови бояр.

– Ты победил, конунг, – с почтением сказал Белоголовый, помогая Рюрику пересесть во главу стола.

– Мы победим, когда уничтожим всех, на кого опирался Вадим. Всех его друзей и всех его людей. И… – Он помолчал. – У Вадима есть дети?

– Нет. Только жена. Ее ищут.

– Пусть найдут. Зови бояр.

Бояр было семеро. Рюрик знал их по службе в городе, где его дружина поддерживала порядок. Тогда этот порядок («наряд», как говорили славяне) определял новгородский посадник Гостомысл – самый богатый, самый влиятельный и самый умный из новгородцев. Именно он нанимал Рюрика и его варягов для охраны города и торговых путей, он определял вознаграждение дружине и конунгу, и тогда Рюрик три шага пятился при расставании, прежде чем уйти. Но сегодня Рюрик сидел во главе стола, а Гостомысл первым отбил ему поясной поклон.

– Вече Господина Великого Новгорода повелело наречь тебя князем, конунг Рюрик. Иди и володей нами!

– Слава князю Рюрику! – хором подхватили бояре. – Слава!

– Страна наша велика и обильна, а наряда в ней нет. Принеси нам мир и правый суд, князь Рюрик, и Новгород будет славить тебя во веки веков.

«О праве моих сыновей эта старая лиса не сказала ни слова, – подумал Рюрик. – Но я вытяну из тебя их права». И сказал:

– Павшего в честном поединке славного витязя Вадима Храброго предать огню с великими почестями. Семью его…

– У него нет никого, кроме жены.

– Жену его найти: я желаю приблизить ее, воздав должное вдове отважного Вадима.

– Наши люди ищут ее.

– Жаль, что приходится учить тебя, посадник Гостомысл. Вы найдете ее на похоронах мужа и приведете ко мне, когда обряд будет завершен.

– Склоняю голову перед твоей мудростью, князь Рюрик, – вкрадчиво произнес Гостомысл. – Мы немедленно исполним твое повеление, но позволь досказать тебе наши условия.

– Говори, посадник.

– Новгород нарекает тебя князем с родом своим.

«Вот где он поставил силки, – подумал Рюрик. – Ему отлично известно, что у варяга нет и не может быть рода, ибо он проклят своей землей. Надо выигрывать время…» И сказал:

– Это справедливо, ибо род мой наследует мою власть. Верно ли я понял тебя, посадник?

– Ты верно понял, князь. Нет рода – нет наследия, и тогда ты будешь князем только при жизни своей.

– Прежде чем принести роту жителям Великого Новгорода, я должен посоветоваться с богами и родом своим, ибо сейчас здесь присутствует только один из братьев моих, – его осенило вдруг, он был счастлив, что осенило, – Трувор Белоголовый. Он останется за меня творить справедливый суд и защищать город. Время неспокойное, наряд еще не восстановлен, вокруг бродят вооруженные отряды. Если вы согласны, я, избранный вами князь, оставляю за себя брата Трувора. Если нет – я увожу своих варягов.

Бояре сгрудились, о чем-то тихо заговорили. Впрочем, Рюрик не прислушивался: он поставил их в безвыходное положение – во всем Новгороде не оставалось сколько-нибудь серьезной силы, на которую Гостомысл мог бы положиться. Кроме варягов, увести которых угрожал Рюрик.

– Мы понимаем твою правоту, князь Рюрик, – ответил наконец посадник. – Мы будем подчиняться твоему наместнику и брату Трувору Белоголовому, если ты оставишь с ним своих варягов.

– Решено. Ступайте.

Теперь они пятились перед ним, и ему было приятно. А как только за боярами закрылась дверь, Рюрик схватил Трувора за кольчугу, притянул к себе:

– Ты наведешь здесь порядок, Белоголовый. Новгород должен содрогнуться!

7

Объявив всем, что идет за родом своим, Рюрик направился совсем в другую сторону. Он отошел к Ладоге, где ждали Ротбар и Олег под малой охраной. Надо было залечить раны, срастить разорванное ударом Вадима запястье, отдохнуть и вновь приучить руку к мечу. Жил тихо и осторожно, Ротбар держал связь с Новгородом через верных людей, и Рюрик знал, сколь неистово свирепствует Трувор, наводя страх и порядок. И лишь одно огорчало: жену Вадима Храброго не удалось захватить даже на пышных похоронах мужа.

Раны затянуло скоро, и жила срослась скоро – в те годы все на нем заживало, как на волке. Но кисть пришлось разрабатывать, и он отправился в родные края поздней осенью, когда по утрам иней уже серебрил полегшие травы. Зачем поехал? Ведь не за родом своим – не было у него более рода: слишком хорошо знал он суровые обычаи предков. Нет, не ради рода поехал – ради удовлетворенной гордости. Это сейчас, когда ноют все кости, можно лишь усмехнуться по столь ничтожному поводу, но тогда… Много ли викингов добивались того, чего добился он, будь то норманны, даны или его соплеменники? Их можно перечесть по пальцам одной руки, о них слагались саги, им посвящали песни скальды у костров живых и павших воинов. И он, изгнанный, проклятый и заживо оплаканный похоронными воплями женщин бродяга, долгими бессонными ночами лелеял мечту, как пройдет по родному селению, как толпою будут бежать за ним мальчишки, униженно кланяться старики, а девушки устелят путь его душистой ячменной соломой. Как он будет торжественно принят в общественном доме, как все будут благоговейно молчать, слушая его рассказы, и поднимать кружки с пивом только тогда, когда он поднимет свою. Поэтому он поехал без охраны, только с гребцами и двумя лично преданными ему воинами. И море было спокойным, и он благополучно прибыл к родным берегам, но в селение все же пошел не прямым путем: было время подсечки берез, и он надеялся вначале найти брата.

Он не ошибся: голый по пояс, в одних потертых штанах, брат подсекал березняк. За зиму подсеченные березы высыхали, весной их следовало сжечь и сохой перепахать горелую землю под рожь или ячмень. Рюрик присел на подрубленный ствол, долго глядел на жилистую, мокрую от пота спину старшего брата и вдруг подумал, что его брат помнит все дни своей жизни, когда ел мясо. Все дни, как великие праздники.

Брат сразу увидел его, испугался и долго делал вид, что не замечает. Но когда потребовался отдых, когда он окончательно запыхался, махая топором, не замечать уже было невозможно. Он воткнул топор в ствол и обернулся:

– Зачем ты вернулся, викинг? Тебя не допустили до костров Вальхаллы и озябший дух твой мечется в темном царстве мертвых?

– Я живой. Можешь потрогать.

Брат не решился. Долго со страхом и грустью глядел на него, потом вздохнул.

– Тебя проклял отец и все мужчины, а мать расцарапала щеки, распустила волосы и рыдала вместе с женщинами. Мы давно похоронили тебя, викинг, и, следовательно, ты – мертв.

Рюрик неожиданно встал и пошел прямо на него. Брат испуганно отпрянул, но Рюрик, не обратив на него внимания, взял топор и начал подсекать березы. Плечи воина тренированнее плеч землепашца, рубка для него – привычное дело, а за день он, бывало, съедал столько мяса, сколько брат – за всю жизнь. Березки безмолвно рушились от его ударов, топор сверкал в лучах низкого осеннего солнца.

– Разве духи способны делать дела живых?

Брат промолчал. Он еще был в смущении. Рюрик прошел еще две полосы, спросил, не оглядываясь:

– Хочешь посеять ячмень?

– Рожь, – тихо сказал брат. – То поле, которое мы с тобой и отцом когда-то расчищали, истощилось за эти годы.

– Отец с матерью живы?

– Мать жива.

Наконец Рюрик воткнул топор и сел передохнуть. Брат осторожно, по шажочку, приблизился к нему.

– Устал?

– Устал, – ответил Рюрик, имея в виду не топор, а всю жизнь.

Брат понял его и вздохнул:

– Есть выморочный надел. Бери вдову в жены, она еще молода… – Тут он замолчал, с сомнением оглядев кольчугу Рюрика, отделанную серебром, его дорогое оружие, золотой пояс. – Конечно, тебе придется просить прощения у старейшин, но, может быть, они позволят тебе откупиться.

Рюрик расхохотался. Громко, зло. Над собой, поняв, что не будет торжественного приема, всеобщего благоговения и девушек с охапками соломы.

– Я разучился ласкать землю. А без ласки она не родит. Как женщина.

– Тебя отравила война. – Брат вздохнул. – Война и кровь. Соха надежнее меча, старики говорят правду.

– Я правитель Великого Новгорода, брат.

– Ты взял его мечом?

– Я захватил его хитростью.

Брат сокрушенно покачал головой. Долго разглядывал корявые ступни, утоптанные тяжким трудом.

– Хитрость острее меча, но то и другое притупляется.

– То и другое надо оттачивать.

– Значит, ты приехал таким нарядным, чтобы сманить юношей в свою ватагу?

– Я много лет не был дома. Я не знаю, сколько голодных зим прошло без меня.

– Великий Тор не допустил голода.

– У нас разные боги, брат, – усмехнулся Рюрик. – У меня – Великий Один, требующий крови и отваги, у тебя – Великий Тор, требующий труда и пота. А ведь мы выросли из одного детства.

– Из детства уходят разными дорогами. И из тех юношей, которых тебе удастся сманить, ни один не станет правителем даже захудалой деревеньки, пока ты жив. Не сей соблазн в селении, Рюрик, тебя забросают камнями. И первый камень брошу я.

Рюрик уехал, несолоно хлебавши, но не мог вернуться в Новгород. Он согласился на условие Гостомысла править с родом своим только потому, что это обеспечивало наследственность власти. Трувор предан и исполнителен: он утвердит порядок, вырезав сторонников Вадима Храброго и прочих непокорных, но этого мало для будущего спокойствия. Нужен кто-то с мощной дружиной, и такой есть. Есть побратим, с которым он в залог вечного союза обменялся сыновьями. Конунг северных русов Ольбард, прозванный Синеусом. И вместо Новгорода Рюрик направился в Старую Русу – зимовье Синеуса и его дружины.

8

Синеус встретил его с подобающими почестями. Был трехдневный пир, бои воинов, подарки, и по обе стороны конунга русов сидели Рюрик и Бьерн. Юноша окреп, уже участвовал в боях, и Синеус – шумный, громкий, веселый – предлагал обрить его по обычаям русов, оставив на темени чуб, и женить на русинке.

– Пока Олег подрастет, Бьерн станет водить мою младшую дружину, князь Рюрик. И нам не страшны будут ни новгородцы, ни кривичи, ни роги, ни чудь с мерью, весью и финнами!

– Юную силу нужно развивать в боях, а не в постелях с женщинами, конунг. Подождем, пока у моего сына созреют плечи и он научится рубить с двух рук, как положено варягу.

– Ты прав, князь Рюрик, но Бьерн уже не варяг. Он сын Новгородского владыки.

Синеусу ничего не надо было рассказывать, потому что он знал все: у него были надежные люди в Новгороде. И Рюрик ничего не рассказывал три дня, пока шли пиры и ристалища. Конунг русов казался слишком шумным, чтобы хитрить, и Рюрик не брал в расчет его хитрости. Правда, Синеус остановил движение родственного русам племени рогов на западе, умело сдерживал напор славян-кривичей с юга, но очень уж давно жил в славянском окружении, то воюя, то мирясь, а потому, с точки зрения побратима, в известной степени подпал под влияние славянского простодушия. И Рюрик терпеливо ждал, когда Синеусу надоест бражничать.

– Значит, ты предлагаешь мне из равного стать третьим братом, – сказал Синеус, когда они наконец-то перешли к делам. – Ты – варяг, конунг Рюрик, и, кто бы ни назвал тебя князем, навсегда останешься им. Еще не убив медведя, ты уже примеряешь его шкуру на свои плечи, берсерк.

– Это – для новгородцев. Они жаждут порядка, потому что без порядка нет торговли, а без торговли нет Новгорода. А нам с тобой делить нечего, в конце концов, мы всегда сможем договориться, кто сядет выше, а кто – ниже.

– А Трувор Белоголовый? – Нет, конунг русов совсем не был похож на простодушного гуляку. – Он – из твоего племени и всегда быстрее найдет путь к твоему сердцу, чем я. И всегда будет два брата, а не три. Два проще трех для того, кто умеет убеждать. Вот и правьте вдвоем в Новгороде, а нам, русам, оставь свою милость, вечный мир, согласие и… и сына.

Рюрик не спешил с ответом. Конечно, два правителя лучше трех, потому что второму не с кем сговориться. Но у Синеуса – могучая дружина, слава вождя и воля конунга, а что есть у Трувора, кроме преданности? Но преданность нельзя взвесить, а силу дружины Синеуса придется взвешивать всегда. Кроме того, у Трувора есть взгляд. Тот собачий, преданный взгляд, с которым он протянул Рюрику свой меч в поединке. Почему-то в этом взгляде Рюрику чудился другой взгляд: полный презрения взгляд старого конунга… И сказал:

– Трувор очень огорчил меня, конунг Ольбард. Он пренебрег моими просьбами, устроил в Новгороде резню и ожесточил сердца славян. И ты совершенно прав, когда говоришь, что двоим править легче, чем троим.

– Благодарение Перуну, мы поняли друг друга. Какую часть Земли Новгородской ты отдашь своему соправителю?

– Ты хочешь укрепиться в Изборске?

– Я хочу, чтобы с рогами всегда разговаривал ты, князь Рюрик. Мне кажется, нам всем будет удобно, если ты отдашь мне Белоозеро на прокорм дружины. Тогда у меня вряд ли возникнет желание наведываться в Новгород без твоего повеления.

– Мне нравятся твои слова, конунг. Однако, чтобы жизнь потекла по этому руслу, мы должны въехать в Новгород во главе твоей дружины и посмотреть, что же натворил без нас неразумный Трувор.

В начале зимы Рюрик и его названый брат Синеус прибыли в испуганно замерший Новгород во главе отборной дружины русов. На Вечевой площади вместо колокола раскачивался труп. Светясь чувством исполненного долга, Трувор Белоголовый вместе с Гостомыслом и людьми именитыми с великим почетом встречал князя Рюрика и конунга Синеуса.

– Я исполнил твою волю, конунг и князь!

Рюрик жестом остановил Трувора, встал, опираясь на стремена:

– Я пришел с родом своим, Господин Великий Новгород! Я выполнил ваши условия и отныне буду править в Новгороде, творя честный суд и защищая вас. Мой брат Синеус будет хранить Белоозерскую пятину, а Трувор – Изборск от рогов и кривичей.

Среди собравшихся бояр раздался недовольный гул, но дружинники Синеуса уже окружили площадь, и ропот утонул в бряцании оружия.

– Я ожидал встречи, но колокол молчит, – продолжал Рюрик. – Вечевой колокол должен гудеть, когда возвращается ваш князь! Почему ты снял колокол, Трувор?

– Он звонил не вовремя, конунг и князь. Я снял его и повесил звонаря.

– Нашел ли ты вдову витязя Вадима Храброго?

– Нет. Ходит упорный слух, что она утопилась.

– Мне больно видеть зло, творимое именем моим, жители Господина Великого Новгорода! – неожиданно с гневом выкрикнул Рюрик. – Мне больно слышать плач и стенания вдов и сирот! Мне больно чувствовать вашу подавленность и вашу скорбь! Здесь именем моим творились дела жестокие и неправедные, творилось беззаконие и кривда, и повинен в этом мой брат Трувор Белоголовый. Я суров, но я справедлив, и, чтобы Новгород навсегда убедился в моей суровой справедливости, я отдаю на ваш суд Трувора Белоголового!

– Конунг! – отчаянно выкрикнул Трувор.

– Положи меч к стопам моего коня и проси прощения у Господина Великого Новгорода. Тебя будет судить обиженный тобой народ. Где твоя семья, несчастный?

– На зимовье. Конунг, пощади!

– Слава великим богам, они не увидят твоего позора.

– Конунг! – Трувор рванулся вперед, схватился за княжеское стремя, припал к ноге. – Я спас твою жизнь в поединке. Я исполнял твои тайные приказы. Я не нарушил своей клятвы, и я расскажу все…

Рюрик с силой опустил закованный в стальную рукавицу кулак на голову Трувора. Белоголовый зашатался, цепляясь за стремя, а Рюрик бил и бил по голове, пока тело наместника и названого брата не рухнуло к ногам его коня.

– В реку! – бешено выкрикнул Рюрик. – Под лед! И навсегда!..

9

Застонал, заметался Сигурд. Рюрик встал, тяжело ступая, прошел в угол, напоил юношу отваром из трав, холодной водой омыл лицо. Он знал множество трав и кореньев, умел варить настои и зелья, веселящее питье и медленные отравы, и яды, убивающие мгновенно. Не зря он отдавал всю добычу Старому финну, знахарю и прорицателю, не зря жил в униженной бедности, когда все воины хвастались богатством, цепляя на себя золото. Он знал, что все вернет, когда все получит, и все вернул, когда все получил.

Успокоив Сигурда, он вернулся к столу, сел в любимое кресло и укутал ноющие колени медвежьей полстью. Может быть, Великий Один не даровал ему смерти в яростном бою из-за того, что он казнил тогда Трувора Белоголового, чьим мечом победил отважного Вадима и чьей слепой преданностью расчистил себе княжение в Новгороде? Но это же была хитрость, обычная военная хитрость, которую Один всегда ценит выше безмозглой храбрости. И тогда, отдав приказ о казни без суда, просто поставил в своей хитрости последнюю точку. И новгородцы опять кричали ему славу, он опять стал справедливым, он вновь установил порядок, и откуда им было знать, что Рюрик приказал отправить под лед Волхова не жестокого наместника, а свидетеля многих хитростей? Славяне великодушны и доверчивы, как дети.

– Не доверяй новгородцам, отец.

Так сказал его старший сын Ротбар, прощаясь навсегда. Правда, ни сын, ни отец не знали тогда, что более не увидят друг друга. Рюрик прятал свидетелей, как мог, и сразу же после расправы над Трувором отправил в Изборск лучшую часть Труворовой дружины. Тридцать шесть воинов, оцепивших Вечевую площадь в день его возвращения, видевших и слышавших все. А вскоре в Изборске случился мор, и его сын Ротбар велел завалить ворота, чтобы мор не пошел по новгородским землям. И разделил участь всех воинов, но Великий Один должен оценить его жертву и допустить к вечным кострам Вальхаллы. Ротбар не бросил дружину в тяжкий час, не сбежал и не выпустил мор за стены Изборска. Он поступил так, как должен поступать преданный сын и отважный вождь. А Рюрик, отец и князь, не мог ни проститься с ним, ни предать его тело погребальному костру, и душа сына была обречена долгое время скитаться во мраке…

А вскоре в пустяшной стычке с кривичами погиб Бьерн. Синеус с великими почестями доставил его тело в Новгород, вместе с Рюриком поджигал погребальный костер, принес в жертву дюжину пленных кривичей, но после тризны забрал Олега с собой.

– Мой сын должен принять обряд посвящения в воины по родовому обычаю, князь Рюрик.

Рюрик не спорил. И силы были неравны, и смерть двух сыновей пригнула его, и сама мечта его, цель и смысл жизни оказались напрасными: наследников не было. Он просто отложил в памяти все, что случилось, сделав особую зарубку на Олеге: с его отъездом к отцу Рюрик лишался самого важного заложника. А при отсутствии наследников любая случайная стрела, удар ножом или капля яду давали Синеусу все права на княжеский стол в Новгороде, как последнему из названых братьев рода Рюрикова. Значит, надо было родить сына, а пока беречься схваток, охот и застолий.

Но сын мог и не родиться, Рюрик отдавал себе в этом отчет. Сын – благословение небес, но боги отвернулись от него, и он не знал, сколь долго продлится их гнев. И тогда он вернул семью казненного Трувора Белоголового из ссылки, в которую сразу же, еще в день казни, отправил жену, дочь и малолетнего сына Сигурда. В Новгород привезли только Сигурда: мать и дочь умерли по дороге от внезапной болезни, как и было задумано. Для сына Трувор пал в бою, но Рюрик не любил рисковать попусту: в Новгороде еще жили слухи. И тут же объявил осиротевшего мальчика своим воспитанником. Пока – воспитанником, но всегда мог сделать его и приемным сыном, если наследник так и не родится. Подобрал себе молодую жену, спрятался в лесном укрепленном лагере и наезжал в Новгород лишь творить суд. Делал все, чтобы родился сын, но родился он поздно: за это время Сигурд превратился в отрока, научился владеть оружием и чтил Рюрика, как не чтил бы и родного отца. А теперь лежал в горячке, и правая его рука уже никогда не могла вытащить меч из ножен. Но всячески стараясь снять боль и вылечить воспитанника, Рюрик не жалел о мучительной клятве. Был сын, Игорь, наследник и продолжатель его рода, и был верный пес с перебитой лапой, который отныне обязан был служить Игорю, как служил ему, уравнивая темные страсти конунга русов Олега. Рюрик все продумал, все учел, все взвесил; оставалось ждать, когда окрепнет Сигурд, спрятать с его помощью малолетнего сына и подтолкнуть Олега в нужном ему, Рюрику, направлении.

И все же два вопроса нет-нет, а беспокоили его. Синеус столь стремительно увез своего сына, что Рюрику было бы проще, если бы названый брат его внезапно умер. Но сам он, лишившись сыновей, рисковать не мог, верных людей под рукой не оказалось, а пока Рюрик заботился о продолжении рода, Ольбард Синеус, конунг русов, его побратим и соправитель, умер собственной смертью. Что он успел поведать до своей гибели Олегу, оставалось тайной, которая глодала неизвестностью, но тут уж Рюрик ничего поделать не мог. Приходилось уповать на то, что с детства внушенное Олегу почтительное восхищение перед великим воином, ставшим не только конунгом варягов, но и князем Господина Великого Новгорода, перевесит слухи, наветы и домыслы. Ведь свидетелей нет: Рюрик вовремя о них позаботился.

Впрочем, разве нет? Куда подевалась вдова Вадима Храброго? Утопилась? Рюрик не видел ее мертвой. И никто не видел. Говорить – говорили, но ведь никто не поклялся ему. А что, если та женщина-русинка, которую замучил в пыточной клети кривоногий Клёст, и впрямь была вдовой Вадима? Семеро признали в ней вдову, правда, трое – под пытками. Так кого же все-таки истерзал тогда Клёст – русинку или славянку? Вдову Вадима Храброго или ни в чем не повинную женщину?

Это оставалось вопросом, а Рюрик не выносил вопросов без ответов. Ржавый обломок меча новгородцы преподнесли ему с глубоким тайным умыслом, вывод из которого оставался для него неясным и после всех воспоминаний. Что они намерены сделать: убить Игоря? Выгнать его из города под рев толпы и гул вечевого колокола? Подменить на славянского мальчика? Подменить?..

Последнее представлялось ему самым ужасным. Куда ужаснее даже Игоревой смерти.

И почему, почему именно эта пытка трижды приснилась ему?..

Глава вторая

1

Сигурд давно пришел в себя, но не шевелился и не открывал глаз. И даже когда Рюрик подходил к нему, поил отваром, отирал лицо, спрашивал, он прикидывался, что ничего не слышит и не чувствует. Не потому, что сил не было, – силы уже возвращались. Просто хотел разобраться в себе самом, чувствуя, что пришло иное время, что юность кончилась, что отныне он стал взрослым и по-взрослому должен переосмыслить свою жизнь. В нем не было ни тени обиды за причиненные мучения, наоборот, он был преисполнен гордым ощущением избранности. Для великой клятвы конунг и горячо любимый воспитатель обратил взор свой именно на него, возложил на него священный долг… нет, нет, не только на него, но и на его детей!.. защищать будущее Рюрикова Дома. Такое поручалось только проверенным, закаленным воинам, это было знаком величайшего доверия конунга, великой наградой за еще неисполненное, несовершенное, что он обязан был сделать знаменем всей своей жизни, ее содержанием и смыслом. Он все время думал об этом и о своей гордости, потому что очень боялся отчаяния, живущего глубоко внутри. Отчаяния молодого искалеченного тела.

Первое, что он сделал, едва придя в себя, – попробовал сжать пальцы. Это было очень больно, невыносимо больно, но он не страшился боли, потому что понял самое страшное: рука не сжималась в кулак. Он пробовал и так и сяк, он сжимал непослушные пальцы левой рукой, но все было напрасно. Что-то сгорело в ладони, и, когда он понял это, заплакал. Заплакал, подавляя звериное отчаяние, последний раз в жизни: «Не убить мне больше медведя, никогда не убить, никогда…» А потом научился думать о своей великой гордости и великом долге и, когда убедился, что эти мысли надежно защищают его от отчаяния, тихо позвал:

– Конунг.

Рюрик кинулся на этот шепот с кресла, забыв вначале выпрямиться. Острая боль в пояснице пронзила его, но он добрался до ложа Сигурда и рухнул на колени:

– Ты – воин, Сигурд. Ты – великий воин. Ты опоясан моим мечом, который не знал поражений и пощады.

– Конунг, я благодарю тебя за великую честь.

– Молчи и копи силы. Я накормлю тебя сырой медвежьей печенью… – Рюрик тут же пожалел об этих словах, торопливо пояснил: – Я велел добыть медведя…

И снова, пренебрегая ослепляющей болью в позвоночнике, поднялся, согнувшись и волоча ноги, принес печень. А потом, рубя ее на столе и смешивая с луком и брусникой, все говорил, говорил…

– Воин забывает все, кроме клятвы. Все проходит, все зарастает. Все шрамы. Вадим Храбрый разорвал мне запястье в поединке. Тогда меня спас твой отец Трувор Белоголовый, а запястье срослось само собой. Приучай к мечу левую руку, это еще опаснее для твоих врагов. Поэтому варяги и рубят с двух рук. Землепашцы, те, которые ковыряются в грязи и поту, тоже умеют владеть мечом, но только правой рукой. Им некогда приучать левую, и Великий Один сильнее их бога Тора.

«Медведя не заколешь левой рукой», – с горечью подумал Сигурд, но тут же подавил в себе все воспоминания. Отныне у него не было прошлого: безмятежного отрочества, счастливой юности, охот, скачек на вечерней заре, подобострастия челяди, сдержанного уважения дружины. Он совсем не помнил отца, редко и смутно представлял себе мать и сестру – конунг заменил собою все, всю семью и всю его память. А теперь отрезал и память, оставив только будущее. Да и это будущее было не его, а младенца Игоря. Отныне Сигурд обязан был существовать лишь ради чужого будущего. И в этом чужом будущем он сегодня черпал свою силу, гордость и смысл собственной жизни. И сказал, впервые в жизни перебив своего конунга:

– Я приучу левую руку к мечу. Ответь мне, кого я должен бояться, конунг.

Рюрик замолчал в некотором недоумении. Воспитанник не только перебил его, что в общем-то можно было простить юности. Сигурд задал вопрос без соизволения старшего, что было не просто ново, но и непозволительно. Но Рюрик сдержался, хотя следовало обрушить гнев.

– Никого не надо бояться, забудь это слово. Надо опасаться.

– Кого?

– Всех. – Рюрик помолчал, но Сигурд ни о чем не спрашивал. – Мы – варяги, у нас нет земли, а значит, нет и опоры. Даже у русов есть земля, но они не ласкают ее, и она когда-нибудь их отринет. Но мы всегда чужие для всех племен и всех народов, потому что мы отрекаемся от собственного племени по зову Великого Одина. Поэтому никогда не доверяй людям, у которых есть земля и племя.

– Земля и племя – это родина?

– Да. У нас ее нет. Мы стоим на собственной силе, опираясь только на мечи. Но сила без хитрости слепа, Сигурд. А мать хитрости – недоверие.

– Если нет земли и племени, значит, мы исчезнем без следа.

– Да, мы исчезаем с дымом костров в чужой стране, без рыданий женщин и скорби рода своего. Но кто, скажи мне, какой славянин или чудин, финн или германец может стать повелителем не по рождению своему? Никто и мечтать об этом не смеет, все прикованы к своей сохе, и только мы, варяги, становимся князьями, королями, властителями, опираясь о собственный меч. Помни об этом, Сигурд, и выделяй своих сыновей нашими именами. Не клянись, лишь обещай мне это.

– Обещаю, конунг.

– Мы должны отличаться от всех, искать своих и узнавать их. Только на своих можно опираться в этой стране. Запомни это и всегда назначай управителей из варягов. У них нет ни рода, ни племени, и они вечно будут тебе верны.

– Я исполню твою волю, конунг.

– Ты скоро окрепнешь. Я знаю много отваров и снадобий, которые могут излечить, а могут и убить. Я научу тебя всему, что знаю сам, а ты все передашь моему сыну и твоему повелителю Игорю. И никому больше, это великие и тайные знания.

– Я дал клятву, конунг.

– Печень уже пустила кровь. Я сам накормлю тебя, Сигурд.

Рюрик тяжело поднялся, с трудом распрямил спину и пошел к столу. Князь был доволен сегодняшним днем: он отпечатал в памяти Сигурда его долг, а затем отпечатает и знания. Сигурд передаст их Игорю слово в слово, и Игорь будет надежно защищен тайным оружием Старого финна.

2

Пальцы правой руки не сгибались, не охватывали рукояти меча, как Сигурд ни старался. Но боли не было, он креп день ото дня и вскоре начал приучать к мечу левую руку. Он и раньше пробовал ее, но ловкости, точности и быстроты правой она не знала, и Сигурд занимался упорно и подолгу. А повязанный ему самим Рюриком боевой меч конунга носил отныне на правом боку.

Длинными вечерами Рюрик вел с воспитанником длинные беседы. Он не только объяснял ему, какие травы и коренья и когда именно следует собирать, но и учил, как готовить отвары, настои, мази и как ими пользоваться. Быстро покончив с лечебными травами, особенно обстоятельно рассказал о ядах и отравах, и они извели не одну дюжину собак, испытывая эти отравы.

– Все это ты передашь моему сыну и своему повелителю Игорю, когда он научится понимать.

Странно, Рюрик испытывал наслаждение от этих долгих бесед. Правда, само понятие наслаждения плохо вязалось с его представлениями, как не вязались с ними любовь или радость, но старый конунг начал тянуть с отъездом Сигурда, хотя тот достаточно окреп. По всем причинам следовало поторопиться с перевозом Игоря под защиту Олеговых мечей, а он никак не мог на это решиться, продолжая развивать левую руку Сигурда по утрам и до глубокой ночи обучая его страшному ремеслу Старого финна. И не просто обучая, но и рассказывая о разного рода хитростях и приемах как в лечении ран и болезней, так и в применении медленных и мгновенных ядов. И все время напоминал, что все эти тайны – для Игоря, ловил себя на том, что обучает-то он не сына, которого видел один раз, а приемыша, выросшего на его глазах и искалеченного им. И тянул, тянул, пока начальник стражи не доложил:

– Разъезды новгородцев стали слишком частыми, конунг.

– Тайно пошли людей поднять дружину.

Рюрик помолчал. Известие о разъездах осложняло его планы: весь месяц шли снега, замело не только тропы, но и дороги, и дружина уже не могла пробиться к тайному зимовью, где он прятал Игоря. Послать малый отряд? Но его могут перехватить… Охоту не перехватят, охота – обычное дело. И сказал:

– Завтра к рассвету готовь большую охоту. С собаками. Вместо ловчих отрядишь лучших воинов, пусть спрячут в санях оружие. Поведет Сигурд. Ступай, это все. Обожди!

Разговор шел в сенях, говорили приглушенно, вокруг дома стояли надежные люди, но Рюрик все же вышел первым, резко распахнув дверь. Никто не подслушивал, стражники стояли далеко. Пропустив начальника стражи, Рюрик плотно прикрыл дверь, вернулся в избу. Сигурд разбирал сушеные коренья, старательно повторяя названия. Рюрик подошел, крепко обнял, но тут же смутился, нахмурился, сел в кресло.

– Завтра поведешь людей на охоту в заволховские леса. У Черного камня – на нем мой знак, не спутаешь – сделай стоянку, три дня пируй. Когда уверишься, что новгородцы за тобой не следят, сверни к Ловати. Иди быстро и скрытно, собак вели переколоть. На Ловати – зимовье берсерков. Старший проводит тебя к Игорю. Возьмешь моего сына, кормилицу, нянек и, не мешкая, пойдешь в Старую Русу. Скажешь Олегу, чтобы надежно укрыл Игоря и приехал ко мне с крепкой охраной. Ты понял, как должен вести отряд?

– Я найду моего повелителя Игоря и доставлю его конунгу Олегу.

– Или умрешь, прикрывая моего сына.

– Или умру, прикрывая твоего сына, – повторил Сигурд.

Сигурд в точности исполнил повеление своего конунга. Три дня шумно пировал в лесу, выслав на все направления ловких и надежных разведчиков. Убедившись, что новгородцы за ними не следят, велел заколоть собак и тихо ушел к Ловати, а обильный снегопад прикрыл его следы. Разыскал становище берсерков, получил проводника и через неделю по выходе на веселую охоту достиг зимовья, где под охраной из старшей дружины Рюрика в многочисленном женском окружении жил его маленький повелитель. Ребенок был хил, капризен, большеголов и лобаст. Маленькие глазки смотрели зло и настороженно. «Звереныш», – подумал Сигурд, испугался собственных мыслей и почтительно поцеловал княжича в плечико.

– Ты погляди на нас, погляди, – ласково лучась улыбками, тараторила мамка-кормилица. – Уж и хорош, и пригож, и нрава княжеского!

– Готовь княжича в дальнюю дорогу. – Сигурду не понравилась словоохотливая мамка-славянка. – Берегись, коли простудишь.

И этот кусок пути прошел благополучно – и новгородские заставы миновали, и княжич не заболел. Вырвались из Земли Господина Великого Новгорода, а русы были своими, и Сигурд вздохнул с облегчением.

На подъезде к Старой Русе их встречал почетный отряд Олеговой дружины. Начальник отряда передал, что Олег ждет Сигурда немедля и хочет посмотреть на княжича. Однако Сигурд сначала лично разместил своего младенца-повелителя в отведенных хоромах, расставил усиленную стражу из варягов и русов и только после этого прошел к конунгу.

В отличие от отца Ольбарда Синеуса Олег не красил оставшийся на гладко выбритой голове клок волос; темно-русый чуб свисал на правое ухо, в котором поблескивала украшенная драгоценными камнями золотая серьга. Он встал навстречу гостю и сердечно обнял его: как-никак, а именно он учил Сигурда охоте, привив ему свою страсть убивать медведя в одиночку.

– Как доехал? И почему кружным путем?

– Дозволь сначала передать повеление князя Рюрика, конунг. Он просил спрятать его сына в надежном месте под надежной охраной, после чего прибыть к нему с крепкой стражей.

– Рюрику угрожает опасность?

– Князь Рюрик презирает опасности. Новгородцы угрожают его сыну и наследнику Игорю.

– Я исполню его просьбу, но по обычаям русов через три дня. – Олег сам проводил Сигурда на почетное место. – Что с твоей рукой? Покалечил медведь на последней охоте?

– Нет. – Сигурду не хотелось рассказывать. – Новгородцы отказались принести роту сыну князя Рюрика Игорю.

– Знаю, – усмехнулся Олег. – И меня не удивил твой приезд. Рюрик поступил мудро, и я все исполню.

Вошел отрок и почтительно доложил, что мамка-кормилица принесла ребенка. Олег кивнул, и в палату торжественно вплыла дородная славянка с младенцем на руках. Поклонилась у порога, важно прошествовала к конунгу.

– Дозволь показать тебе светлое личико, княже.

Почтительно согнув полный стан, она поднесла Игоря к Олегу. Мальчик настороженно и недобро смотрел на конунга, а когда Олег протянул руку, чтобы погладить его, внезапно дернулся, сильно укусив за палец.

– Унеси его, – сухо сказал Олег. – Светлое личико…

– Лисенок, – улыбнулся Сигурд, когда мамка-кормилица унесла наследника Рюрика.

– Змееныш, – угрюмо поправил конунг. – Видал, как он зубы вперед выбросил? Кажется, ты привез мне змею, Сигурд.

3

Конунг русов долго не отпускал Сигурда. Пил густое фряжское вино, щедро угощал гостя, у которого слипались глаза от долгой и трудной дороги. И – слово за слово, намек за намеком – вытянул из него то, что хотел.

– Дорого тебе обошлась клятва, – сокрушенно вздохнул он.

– Я приучаю левую руку к мечу.

– Я найду тебе терпеливого учителя, – конунг улыбнулся. – А для правой мои оружейники откуют тебе меч с особой рукоятью.

– У меня не сгибаются пальцы, – Сигурд показал. – Нет такой рукояти, чтобы я удержал меч в сече.

Олег долго, внимательно ощупывал сгоревшую ладонь. Ощупывал каждое сухожилие, сгибал омертвевшие пальцы. Было очень больно, но Сигурд терпел.

– То, что я делаю, тебе будут делать каждый день. И ты будешь терпеть, как терпишь сейчас. Мы вернем тебе десницу, но ты не скажешь об этом Рюрику.

– Он не только мой конунг, но и мой приемный отец.

– Твой князь и повелитель – змееныш, которого ты привез. А твой конунг – я. Ты умеешь читать руны?

– Нет. Я знаю глаголицу.

Олег поднялся, принес ларец, открыл его своим ключом. Там хранились свитки, а сверху лежала свернутая в трубку береста. На шнуре, стягивающем ее, висела свинцовая печать.

– Узнаешь знак на печати?

– Это знак князя Рюрика.

– Я получил его послание, когда ты еще был в пути. – Олег развернул свиток: на бересте были глубоко процарапаны рунические знаки. – Здесь сказано, что ты должен безотлучно находиться при княжиче Игоре и безоговорочно подчиняться мне.

– Я повинуюсь, конунг.

– Наши отцы когда-то правили Новгородской Землей под рукой Рюрика. Ты не простой воин и даже не боярин. Ты – второй человек после меня.

– Но я отвечаю за княжича Игоря.

– Мы доставим его в тайное место и вернемся вместе в Старую Русу. Это улажено с Рюриком.

– Но я нужен княжичу…

– Ты нужен мне! – повелительно перебил Олег. – Мне нужна твоя десница, твоя отвага, твоя верность и твоя клятва Рюрику.

– Но конунг…

– Мы пойдем на Киев, как только вскроются реки. Там, в Киеве, будет отныне стол великого князя Игоря, только так ты исполнишь волю Рюрика. – Олег захлопнул ларец, отнес его на место. – Ты помнишь клятву? Повтори.

Сигурд медленно повторил клятву, тщательно выговаривая каждое слово. Олег внимательно выслушал ее, долго молчал и неожиданно усмехнулся:

– Рюрик тоже испытывал боль, когда принимал твою роту. Может быть, даже бо́льшую боль, чем досталась тебе. Он спешил. Очень спешил, иначе не допустил бы ошибки. У тебя обязательно должны быть внуки, Сигурд. Обязательно. Только они могут разрубить наши узлы.

– Я не понял твоей речи, конунг.

– Пора отдохнуть. Завтра – пиры и бои. А потом я найду тебе знахаря для твоей десницы. Эй, гридни*! Проводить моего названого брата в опочивальню!

4

На следующий день начались празднества в честь приезда высоких гостей, и тут Сигурд был бессилен: русы чрезвычайно любили веселиться по любому поводу, будь то свадьба или тризна. Хоромы конунга Олега строили славяне по своему образцу: срубовые, трехклетевые, с верхними открытыми сенями. Оттуда был счищен снег, на настил уложены ковры, и полотнища их свешивались через перила на площадь. Центральная часть была предназначена для конунга, его гостей, бояр и приближенных; женщины с княжичем Игорем и мамкой-кормилицей располагались в левом крыле. Перед гостями стояли накрытые столы с яствами на серебряных и золоченых блюдах, было много заморских вин, славянских медов и особо выдержанного пива. Сигурд вырос в аскетической обстановке варяжской дружины – Рюрик не любил пиршеств и жил весьма скромно, – и варварская пышность застолья его смущала. Но Олег был предупредителен и заботлив, гридни – молчаливы и услужливы, знатные русы обращались к гостю с подчеркнутым уважением. Он сидел одесную конунга – на самом почетном месте, – но обратил внимание, что кресло ошую Олега оставалось пустым и никто на него не претендовал. «Да, у него же – приемыш, – вспомнил он. – Неужто мальчишку за стол бражничать посадят?..»

Когда все расселись, а гридни наполнили кубки, на площадь вышли воины, встав по четырем сторонам так, что очищенная от снега площадка оказалась в центре. Олег с кубком в руке поднялся с кресла.

– Отважные воины, ваш конунг приветствует вас! – громко сказал он. – Первый кубок я пью за нашего гостя, великого воина и моего названого брата Сигурда! – Он залпом выпил вино и, размахнувшись, бросил тяжелый кубок в центр площади. – Вот награда первому победителю!

– Мне очень лестно, но я питал надежду, что первый кубок ты поднимешь за здравие княжича Игоря, конунг, – тихо заметил Сигурд.

– Чтобы все знали, что единственный сын Рюрика в Старой Русе? – Олег усмехнулся. – Честь – по месту и времени: здесь много новгородцев.

– Прости, конунг, я не подумал.

– Смотри, они пошли! – радостно воскликнул Олег.

Из-за спин воинов с разных сторон площади вышли два отрока в глухих шлемах, скрывавших лица, в одинаковых кольчугах, с учебными мечами. Тот, что появился с левой стороны, был тонок и строен, а шлем его украшали перья, окрашенные в синий цвет – цвет Дома Олега.

– Твой приемыш, конунг? – сообразил Сигурд, припомнив мимолетную встречу на охоте.

– Я сам учил его бою, – с каким-то торжествующим удовольствием промолвил Олег. – Если победит – получит кубок, если проиграет – уйдет на женскую половину.

Воины стали размеренно бить мечами по щитам, и под этот тяжкий равномерный звон противники начали медленно сближаться. Сигурд внимательно наблюдал за ними, отметив про себя, что соперник приемыша конунга выше, плотнее, шире в плечах и явно сильнее. «Пировать пареньку на женской половине…» Он едва подумал об этом, как правый сделал стремительный выпад, но Сигурд подивился не выпаду, а ловкости, с которой ученик Олега отпрянул в сторону, сразу оказавшись за спиной нападающего. Тому пришлось спешно разворачиваться, вновь готовиться к атаке, а гибкий паренек крутился перед ним, и синие перья задорно подрагивали на его шлеме.

– Ловок, – отметил он, когда паренек с легкостью ушел и от следующего выпада.

Олег самодовольно хмыкнул, продолжая наблюдать за боем, и Сигурд поразился теплой нежности его глаз. Он не привык к этому: Рюрик был суров и сдержан и, как вдруг подумалось Сигурду, вряд ли вообще когда-нибудь испытывал нежность. А бой тем временем продолжался, широкоплечий отрок атаковал беспрестанно, но всякий раз его меч находил пустоту. Тяжко грохотали мечи воинов, бивших в щиты.

Наконец атакующий сообразил, что гибкий соперник намного превосходит его в ловкости, и попытался изменить навязанный ему бой. Неожиданно он прибег к ложному выпаду, задержав меч на замахе, и тотчас же паренек нырнул под зависший меч, нанеся удар по кольчуге и сразу отпрянув в сторону. Пожилой боярин, судивший поединок, поднял руку, смолк звон щитов, и противники прекратили бой.

– Наполнить кубки, – приказал Олег. – За первый удар!

– Сколько их нужно для победы? – спросил Сигурд.

– Три или выбить оружие. Но сейчас смотри внимательно, – Олег улыбнулся. – Я много потратил времени на один прием.

По его сигналу бой начался снова, и более крупный соперник пошел в отчаянную атаку, стремясь отыграть пропущенный удар. Воспитанник Олега легко ушел от двух выпадов, а во время третьего только отклонился и неожиданно с силой ударил противника снизу вверх по рукояти меча. Раздался звон, блеснули искры, и меч соперника, вырвавшись из его руки, отлетел в сторону.

– Победа! – вскочив, торжествующе крикнул Олег. – Слава великому Перуну!

– Слава! Слава! Слава! – потрясая мечами, трижды прокричали воины.

Победитель поднял брошенный конунгом золотой кубок, взошел на сени и молча протянул приз Олегу. Конунг лично наполнил его вином.

– Тебе пить не полагается, – произнес он. – Пожалуй нашего гостя своим вином.

Победитель поставил полный кубок на стол, расстегнул застежку шлема, двумя руками снял его, и волна длинных светло-русых волос обрушилась на кольчугу.

– Моя воспитанница Неждана, дочь великого новгородского витязя Вадима Храброго, – с официальной торжественностью объявил конунг. – Пожалуй нашего гостя, Неждана.

Неждана бережно подняла кубок. Сигурд смотрел на нее в полном онемении: столь неожиданным было мгновенное превращение ловкого и смелого турнирного бойца в статную красивую девушку.

– Его зовут Сигурд. Он – воспитанник князя Рюрика и сын Трувора Белоголового.

Руки Нежданы вдруг задрожали, и густое красное вино выплеснулось на скатерть.

5

Синие глаза не обладают способностью наливаться гневом, но умеют превращаться в лед. Неждана все же протянула кубок, но Сигурд не видел его: он смотрел в две ослепительно синие льдинки, окруженные длинными густыми ресницами, и руки его еле нащупали кубок.

– Твое здоровье, – провозгласил он.

Неждана молча поклонилась и торопливо сказала конунгу:

– Разреши мне надеть женский наряд и уйти на женскую половину.

– Твое место здесь.

– Позволь мне уйти, конунг. Я устала.

– Отдохни, – молвил Олег. – Тебе придется лечить нашего гостя, как только мы вернемся из поездки. Вспомни все свое искусство, его рука нужна мне. И тебе.

Неждана еще раз молча поклонилась, вышла, и Сигурд не видел ее за все три дня праздника, застолья и турниров. А видеть хотел, так хотел, как никого и никогда до этого. И на третий день спросил:

– Ты запретил появляться своей воспитаннице, конунг?

– Она будет врачевать твою руку и сейчас готовит мази и снадобья.

– Кажется, ей не по душе это занятие.

– Рюрик убил ее отца Вадима Храброго мечом твоего отца Трувора Белоголового. Ты знаешь об их поединке?

– Князь Рюрик не любит вспоминать. Но то был честный поединок.

– Неждана уговорит свою душу, – заверил Олег. – Смотри, сейчас будет добрая сеча. – Он встал, поднял кубок. – Один против двоих до первого удара мечом, воины! Победитель будет сидеть ошую меня!

Воин, в одиночку вышедший против двоих, был в глухом шлеме, на шишаке которого веяли такие же синие перья, как и на шлеме Нежданы. Схватка была стремительной и настолько захватывающей, что зрители на сенях повскакали с мест, а воины на площади взрывались ревом при каждом удачном выпаде. Воин с перьями был высок и широкоплеч, но легок и проворен. Он довольно быстро выбил меч у одного из противников, применив тот же прием, что и Неждана, но со вторым – приземистым, кряжистым и, видимо, очень сильным и опытным – ему пришлось повозиться. В конце концов он поймал его на выпаде, с неожиданным проворством нырнув под меч соперника. Восторженно закричали воины, оглушительно звеня мечами по щитам. Победитель вежливо помог противнику подняться, обнял его и с неторопливым достоинством направился к Олегу.

– Твое место – ошую меня, – торжественно сказал Олег, встав и лично наполнив кубок вином. – Выпей во здравие нашего гостя, Перемысл!

Перемысл снял шлем. Волосы его были подстрижены по-славянски, в кружок, да и поздоровался он по-славянски:

– Будь здрав, высокий гость! – Неторопливо выпил кубок, поклонился. – Дозволь снять доспех, конунг.

– Сними и приходи. Вот твое место. – Олег указал на кресло левее себя.

Перемысл еще раз поклонился и вышел.

– Он новгородец? – с неприязнью спросил Сигурд.

– Он – мой воевода. Пятнадцати лет от роду он спас свою сестру, мать Нежданы, и привез ее к моему отцу. Ему я поручу княжича Игоря.

– Славянину доверить наследника Рюрика? Это невозможно, конунг.

– Самый надежный страж – враг твоего врага. Он воспитает змееныша воином.

– Здесь повелеваешь ты, конунг Олег, но все же…

– Ты подчинишь ему своих варягов.

– Конунг, я дал высокую клятву охранять княжича Игоря.

– И собираешься торчать в том месте, где я спрячу змееныша? Да тебя знает в лицо каждый житель Новгорода! Надо не только уметь убивать медведя одним ударом, но и уметь думать, Сигурд.

– Конунг, я чту твою волю, но согласиться…

– Здесь повелеваю я! – властно оборвал Олег. – Завтра мы вместе проводим княжича на мой тайный стан. Будешь везти его сам, сани туда не пройдут. Вместе расставим охрану и вместе вернемся. Пей, Сигурд, мы кончили этот разговор.

На другой день они выехали большим обозом. Сигурд, помня слова Олега, что сани не пройдут к тайному стану, удивился, но промолчал. Общительный и веселый Олег умел повелевать, не тратя слов, и Сигурд ощущал на себе его суровую волю. В санях ехала многочисленная женская челядь во главе с мамкой-кормилицей, их окружали варяги Сигурда, а дружинники воеводы Перемысла располагались впереди и сзади и вели дозорную службу по сторонам. Обоз долго петлял по глухим лесным дорогам, порою каким-то чудом пробираясь вообще без дорог, пока не достиг укромной поляны, где стояла приземистая изба, окруженная полудюжиной землянок, засыпанных снегом выше крыш. Из землянок вылезли воины, а из избы – их начальник в шубе поверх кольчужного доспеха. Он низко поклонился Олегу.

– Никого не заметили? Ни кривичей, ни новгородцев?

– Никого, конунг. Воины следят днем и ночью, как ты повелел.

– Однако нас никто не окликнул.

– Я знал о твоем появлении, как только разъезды Перемысла свернули в землю кривичей, конунг. Воинам приказано следить тайно.

– Спрячешь сани. Дальше мы поедем верхами.

– Будет исполнено, конунг.

Дальнейший и очень тяжелый путь Сигурд сделал, взяв младенца в свое седло. Это был путь через нескончаемые болота, не замерзающие даже в лютые морозы, а лишь подернутые тонким обманчивым льдом. Не доверяя никому, Олег сам вел их через трясины, руководствуясь лишь ему одному ведомыми знаками. Шли безостановочно от вечерних до утренних сумерек, белесых от слабого света полной луны. А пришли на сухой высокий остров, заросший ядреными красными соснами, за которыми скрывался поселок. Женщинам во главе с мамкой-кормилицей отвели крепкий просторный дом, обнесенный высоким сплошным частоколом с узкими воротами и опускающейся железной решеткой.

– Сюда ведет единственная тропа, которую, кроме меня и Перемысла, знают три человека. Они доставляют еду и мои повеления в полнолуния, потому что повороты в трясине можно угадать, только сообразуясь с луной. Сюда никто не может прорваться, ты в этом убедился. Кроме того, здесь будут Перемысл со своей дружиной и твои варяги, которым придется остаться здесь навсегда.

Все это Олег сказал Сигурду, когда женщины и княжич были размещены, остров обследован, а стража расставлена. Больше в низкой и душной землянке никого не было: Перемысл сторожил у входа.

– Это – люди князя Рюрика, конунг, – запротестовал Сигурд. – Они преданы ему…

– Вот поэтому они никогда и не покинут остров. – Олег вдруг добродушно улыбнулся. – И ты тоже разделил бы их участь, если бы я не нуждался в тебе.

В широкой улыбке конунга русов было столько уверенной беспощадности, что Сигурд угнетенно замолчал. Молчал и Олег, и они некоторое время ели молча, хотя Сигурду кусок не лез в горло. Потом Олег сказал:

– Власть – это разумная жестокость, от нее сейчас зависит безопасность змееныша. Учись властвовать, Сигурд. И доверься Неждане, она спасет твою десницу.

– Неждана, – тихо повторил Сигурд, вслушиваясь в нежное имя. – Почему ее так странно назвали, конунг?

– Ее мать не знала, что зачала ребенка, провожая Вадима Храброго в последний бой. Девочка родилась нежданно-негаданно, и я уверен, что в нее вселился великий дух ее отца.

– А ее мать? Где она?

– Ее мать? – Конунг вздохнул, горестно покачав головой, и русый чуб вздрогнул на бритом черепе. – Пять лет назад… Да, пять, Неждане тогда было десять, и я впервые стал приучать ее к мечу. Ее мать Забава отпросилась в Новгород, уж очень ей хотелось повидать родню. Мы переодели ее в русинку, она знала наш язык, но люди Рюрика все же выследили ее. Но она не призналась, что у нее есть дочь, даже под пытками.

– Конунг, ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что Рюрик жесток неразумно. Потому-то новгородцы и швырнули к его ногам ржавый обломок его собственного меча.

– Прости, конунг, если обижу, но у меня такое чувство, что ты никому не доверяешь.

– Тут ты спутал меня с Рюриком, – буркнул Олег.

– Но ты воюешь даже с рогами, со своими же братьями – русами, говорящими на том же языке, почитающими тех же богов.

– А новгородцы воюют с кривичами, хотя тоже говорят на одном языке. Роги убили моего деда, отца Ольбарда Синеуса, и попытались захватить наши земли. У нас – родовые конунги, ты знаешь, но конунги рогов добавляют к своему имени «Рог», а мы – «Ол». Ольбард, Олег… Если у меня будет сын, я назову его Ольгардом, а если дочь – Ольгой: таков родовой обычай. А кровная месть смывается только кровью, почему я куда больше доверяю славянам, в отличие от Рюрика. – Олег встал. – Однако пора почивать, Сигурд. Мы выедем перед рассветом, пока еще с топей видна луна.

Глава третья

1

И опять Рюрик спускался по осклизлым ступеням в пыточную подклеть навстречу смраду факелов, раскаленного железа, человеческой плоти и нечеловеческим воплям. И, едва ощутив под ногами скользкий загаженный пол, увидел полураздетое женское тело, распятое на засаленных канатах, очаг, в котором калилось пыточное железо, и кривоногого, неправдоподобно широкоплечего приземистого Клёста, прозванного так за непомерно длинную нижнюю челюсть и отвратительный неправильный прикус. Он возбуждался до неистовства, до исступления во время палаческой своей работы, особенно если случалось пытать женщин.

– Ты – Забава? Забава? Забава? Знаю, знаю! Забава, вдова Вадима Храброго! Чего вопишь? Ты говори мне, говори, а то еще прижгу!

– Молчит?

– Воет, а ни одного слова, княже. Уж чем только не пытал! И батогами, и плетью, и железом. Семеро признали в ней Забавушку, вдову Вадима Храброго, а я бьюсь, бьюсь. Может, язык откусила?

– Если откусит, тебе на канатах висеть.

– Не греться тебе у костров Вальхаллы, конунг Рюрик, – вдруг страшно прохрипела женщина. – Вечно бродить тебе в холоде и мраке. Устами моими говорит твой бог Один.

Забава говорила на древнегерманском, на языке русов, и Рюрик понял каждое ее слово. А Клёст не понял и торжествующе засмеялся:

– Заговорила, заговорила!

– Она должна говорить по-славянски! – не выдержав, закричал Рюрик. – По-славянски, ты слышишь, палач?

– У-ууу! – зарычал Клёст.

Рванулся к распятой женщине, схватил обнаженную грудь, рванул сосок зубами, замычал, затряс головой. Дико кричала женщина, билась на канатной растяжке, кровь текла по телу, а Клёст, рыча, яростно грыз ее сосцы…

…Рюрик проснулся и сразу сел, и боль в спине ощущалась сейчас куда меньше тягостной боли в сердце. В четвертый раз он видел этот сон, в четвертый раз слышал слова на древнегерманском, в четвертый раз просыпался в поту и ужасе. Клёст загрыз ее тогда, загрыз собственными зубами с чудовищным прикусом, но Рюрик всегда просыпался раньше ее смерти. Хотя тогда, пять лет назад, не ушел из пыточной до ее последних судорог, все еще надеясь, что она не выдержит, сознается, что имя ее – Забава, что вдова она Вадима Храброго, что… Но ни в чем она не призналась, и Рюрик до сей поры терялся в догадках, кого же по его повелению затерзал Клёст: славянку Забаву, которую опознали семеро, или ни в чем не повинную русинку. Если это Забава, то почему она свободно говорит на языке русов? Прячется у Олега? А может быть, вторично вышла замуж за руса – она молода, красива, – родила ему детей, и дети, возмужав, спросят с него, где их мать. Нет, не с него – с него уже поздно спрашивать. Спросят с его единственного сына Игоря. А он отправил его под охрану Олеговых мечей.

Убить палача: он знает слишком много. Но как разговаривать с Олегом? Что ему передал отец Ольбард Синеус? Что Олег знает? Кто такая замученная Клёстом женщина: русинка, неизвестная славянка или и вправду – Забава? Нет, таких мучений не выдержала бы никакая женщина, и, значит, это не вдова Вадима Храброго. И почему он, Рюрик, выкинул ее из памяти пять лет назад, а стал постоянно думать о ней только после того, как отправил верного Сигурда – в верности его Рюрик не сомневался: слишком высокой была клятва – вместе с единственным сыном к Олегу? А если та женщина все же была Забавой, если Олег знает о ее гибели в пыточной клети? Нет, Клёста, пожалуй, убивать преждевременно, Клёст еще может пригодиться при разговоре с Олегом. Пусть Клёст развяжет этот узел…

Правда, Олег приедет с крепкой охраной: ведь Рюрик думал передать ему золото для того, чтобы нанять большие силы и уйти подальше от Господина Великого Новгорода. Сокрушить Аскольда, посадить Игоря на княжий стол в Киеве – осенью они обсуждали этот поход. Тогда его сыну ничего не угрожало, и Рюрик хотел разгромом Аскольда укрепить могущество Новгорода, а значит, и могущество собственного княжения. Но обломок ржавого меча, брошенный к его ногам… Он постарел, он уже не держит в руках все нити, он сам, собственной волей отдал своего сына в заложники конунгу русов. А уж коли так случилось, то Клёсту умирать рано. Воинов Олега в зимовье не пропустят: никто не имеет права приближаться к усадьбе без повеления Рюрика. Стража русов остановится, их конунг с отроками прибудет к нему, а стражу надо будет тайно окружить надежными людьми. Окружить и отрезать. А с Олегом говорить и говорить… Нет, заставлять его говорить. Русы болтливы, любят застолье – так пусть стол ломится от яств и вина. А Клёста оставить в сенях: он и даст ответ на главный вопрос…

В голове Рюрика путались мысли: четвертый сон путал их. Нельзя было отсылать Игоря к Олегу, нельзя было позволять палачу затерзать ту женщину до смерти. Он стал делать ошибки, громоздить их друг на друга, а когда ошибок много, они начинают множиться сами по себе, они угнетают, давят, притупляют хитрость, которую он любовно оттачивал всю жизнь. Он отдал русам в заложники собственного и единственного сына, смысл всех побед и поражений, боль всех увечий и ран. Где же выход?

Тусклый рассвет с трудом пробивался в оконце. Рюрик бесцельно бродил по остывающей избе, на каждом шагу ощущая острую боль в пояснице. Боль мешала думать, мешала найти единственный правильный выход из той сети просчетов, куда он загнал самого себя. Пустое дело выпутываться из сетей: их надо рвать. Но не было сил, была только боль. Боль в спине и путаница мыслей.

Он заставил себя одеться потеплее, приказал отроку разжечь очаг и поставить подле него кресло. А когда затрещали поленья и повеяло первым теплом, велел отроку уйти, налил полный кубок волшебного напитка берсерков и медленно выпил его до дна. Сел в кресло, укутал ноющие колени медвежьей полстью и стал смотреть в огонь. Он ждал забвения, твердо веря, что вослед наступит краткий миг ясности и прозрения и он сразу же разорвет все путы, исправит все ошибки и отринет все сомнения.

2

Сигурд жил в отведенной ему половине, окруженный гридями, общим поклонением и почетом, соизмеримым с тем, который оказывали только конунгу Олегу – наследственному владыке русов. Охрана опускала мечи к его ногам, гридни кланялись в пояс, знатные русы первыми приветствовали его, но Сигурд никак не мог отделаться от ощущения, что он – пленник. Ему предлагали заморские яства и фряжские вина, предлагали наложниц, охоту, прогулки на конях из конюшен конунга, но оставляли его наедине с самим собой только в опочивальне, за дверью которой – он знал это – стража ни на мгновение не смыкала век.

А Олега не было. Сигурд несколько раз требовал свидания с ним, но всегда получал один и тот же ответ:

– Конунг призовет тебя, когда придет время.

На пятый день к вечеру – гриди уже зажгли светильники – Олег пришел сам. Выглядел усталым и озабоченным, спросил о здоровье и о руке, угрюмо молчал, пока гридни накрывали стол.

– Значит, Рюрик требовал, чтобы я прибыл к нему не с дружиной, а лишь с крепкой охраной?

– Твоя дружина должна охранять княжича, конунг.

– Значит ли это, что змееныш для него – главная забота и главная надежда? – Олег не ждал ответа: он размышлял вслух. – Ради нее он велел спрятать Игоря и искалечил тебя. Залог велик, и князь Рюрик многим рискует. Еще раз повтори мне свою клятву. Слово в слово.

– Я уже дважды…

– Я сказал, повтори. – Олег чуть повысил голос и прикрыл глаза.

Сигурд медленно повторил клятву, тщательно произнося каждое слово. Олег кивал, повторяя ее про себя, и русый оселедец* подрагивал на бритой голове.

– Да, тебе надо жить, сыграть свадьбу и иметь внуков, – сказал он, когда Сигурд закончил. – Если у Рюрика надежда – змееныш, то у меня – ты.

– Что ты задумал, конунг? – тихо спросил Сигурд. – Позволь напомнить тебе, что я поклялся защищать княжича Игоря.

– Мы вместе будем его защищать, и с ним ничего не случится, пока мы живы и пока… и пока у тебя нет внуков. Я исполню повеление князя Рюрика и приду к нему со стражей, а не с дружиной.

– Ты собирал отряд, конунг?

– Русу собраться, что славянину подпоясаться, – усмехнулся Олег, пригубив кубок. – Знаешь, что говорил мой отец Ольбард Синеус? Он говорил: прежде чем сделать шаг из дома, посмотри, в какую сторону направился твой сосед. И эти дни я очень внимательно смотрел за Рюриком. Он уже понял, что попал в силки, но еще не утратил надежду разорвать их.

Сигурд слушал с нарастающей тревогой. Он искренне любил Рюрика – даже не любил: боготворил! – но его готовили в воеводы, а не в княжьи думцы, и хитрить он не умел.

– Ты хочешь помешать ему порвать силки, конунг?

– А зачем ему свобода? – вопросом на вопрос ответил Олег. – Прошлой осенью мы обсуждали с ним поход на юг, чтобы разгромить Аскольда и привезти его в цепях на Вечевую площадь Новгорода. Это была бы плата Господину Великому Новгороду за то золото, которое он даст на лодьи, гребцов и воев. Но теперь нет надежды на это золото, и из Киева мы не вернемся. Новгородцы долго считали выгоды – купцы всегда заранее прикидывают барыши. Но здесь они просчитались.

– Мы не вернемся в Новгород? – ошеломленно спросил Сигурд.

– Если возьмем Киев. Ты бывал в нем? Киев стоит много дороже этого похода.

– Киев никогда не признает тебя князем! – запальчиво воскликнул Сигурд. – Какой им смысл менять одного руса на другого?

– Они признают змееныша, – жестко улыбнулся Олег. – Еще до Аскольда киевляне принесли роту Рюрику, и я их заставлю повторить эту роту его сыну.

– И, сделав это, вернешься в Старую Русу?

– Это было бы ошибкой. – Олег продолжал улыбаться. – Игорь мал, а пока он вырастет, много воды утечет в Днепре.

– Понимаю, – тихо сказал Сигурд. – У тебя может родиться сын, а у Игоря – оступиться лошадь на полном скаку. Я не смею разгадывать твоих мыслей, я обязан слышать только то, что ты говоришь. Но тебе придется сначала убить меня, конунг Олег.

– Я поведу дружины и рать на Киев, и мне нужна моя десница. Если бы не это, я поклялся бы тебе так, как ты поклялся Рюрику. Но я – конунг, и мое слово нисколько не меньше твоего увечья. Я даю это слово тебе: пока я жив, со шкуры змееныша не спадет ни одна чешуя.

– Этой клятвой ты спасаешь мою честь и мою жизнь, конунг. Моя преданность будет столь же велика, сколь велика твоя клятва.

– Кроме преданности мне нужно твое согласие. – Олег наполнил кубки густым фряжским вином. – Я знаю, ты не очень жалуешь вино, но в вине – веселье русов. Мы, как и вы, скандинавы, клянемся, вонзая меч в землю, в отличие от славян, которые кладут его перед собой. Я не требую клятвы, я хочу получить обещание, а для этого по нашим обычаям достаточно поменяться кубками и осушить их до дна. – Олег протянул кубок Сигурду. – Ты готов к обещанию?

Сигурд взял его кубок. И произнес, глядя в глаза:

– Я даже не спрашиваю, в чем оно заключается, конунг.

– Ты возьмешь в жены славянку, на которую пал мой выбор. – Олег поднял кубок. – Что ты ответишь мне, Сигурд?

Сердце Сигурда забилось стремительно и весело. Конечно, он мог ошибаться, но… Нет, он не мог ошибиться, и поэтому голос его не дрогнул:

– Я возьму в жены славянку, на которую пал твой выбор, конунг.

И выпил кубок до дна.

3

Утром пришла Неждана. Гридни загодя предупредили Сигурда, и он ожидал прихода ее, ощущая веселое биение сердца. Он первым приветствовал воспитанницу конунга русов, отметив про себя, что статной девочке равно идет как мужское, так и женское платье, хотя в женском наряде она понравилась ему больше. Неждана сдержанно ответила на его поклон, повелительным жестом указав сопровождающим ее служанкам, где поставить бадейку, от которой шел душистый парок, где – воду, а где – мази и снадобья, после чего тем же горделивым жестом отпустила всех, и они остались одни.

– Конунг повелел оживить твою десницу, витязь. Поначалу тебе будет не очень приятно, но придется терпеть.

– Я испытал свое терпение, Неждана.

В подобном ответе Сигурду совсем необязательно было прибегать к обращению. Но ему хотелось не просто отметить, что он не забыл ее имени, но и произнести его для себя: имя ласкало слух.

– Опусти руку в воду. Я буду подливать настой. Скажи, когда станет горячо.

Сигурд закатал рукав, опустил искалеченную кисть в воду. Вода была подогрета, и он не ощутил ни жары, ни холода. Неждана начала осторожно доливать дымящийся отвар, все время поглядывая на Сигурда.

– Скажи, когда станет очень горячо.

Он улыбнулся:

– Пахнет мятой, тмином, кажется, медом.

– Ты разбираешься в отварах?

– Князь Рюрик обучил меня этому.

– Ах, Рюрик. – Неждана помолчала. – Ты хорошо помнишь все заветы Рюрика, а помнишь ли ты свою мать, сестру?

– Помню. – Он вздохнул. – Они умерли, когда Рюрик повелел перевезти нас в его зимовье.

– От чего?

– Не знаю. Я был еще мальчишкой.

– От колик в животе? – Неждана спросила негромко, опустив голову. – Припомни. Резь в животе, пена на губах, расширенные зрачки. Да?

Сигурд молчал. Лицо его стало суровым, резкие морщинки обозначились у крепко сомкнутого рта.

– Не помню.

Неждана выдернула из пучка сушеных трав четырехлепестковый цветок, протянула Сигурду:

– Тебя учил великий Рюрик. Припомни, как умирает человек, выпив настой песьих вишен.

– Не помню, – угрюмо повторил Сигурд. – И не хочу вспоминать. Ты пришла лечить мою десницу? Лечи.

– Не горячо? – помолчав, тихо спросила Неждана.

Он не ответил.

– Вот и славно. – Неждана закатала рукава. – Сейчас придется потерпеть, витязь.

Она опустила руки в бадью и начала растирать его ладонь сильными гибкими пальцами. Сигурд чувствовал их лишь снаружи, с тыльной стороны ладони, и ему были приятны ее прикосновения.

– Ты щекочешь меня, – он улыбнулся.

– Не торопись радоваться.

Пальцы Нежданы перебрались на его сожженную ладонь, нажимы их делались все сильнее, и он вдруг почувствовал точки, в которых ее нажимы отдавались болью.

– Не молчи, – строго произнесла она. – Скажи, если больно.

– Я – воин, Неждана.

– А я – знахарь. Мне нужно знать. Здесь больно?

– Отдает в локоть. Неприятно.

– А пальцы? – Она неожиданно принялась сгибать его пальцы. – Где ты чувствуешь боль?

– Везде, – хмуро признался он.

Закончив растирать искалеченную руку в горячем настое, Неждана велела вынуть ее из бадьи. Вытерла насухо и принялась обрабатывать мазями, время от времени решительно сгибая омертвелые пальцы. Делала она это без предупреждений, чтобы он не напрягал мышцы даже невольно, и тогда боль пронзала Сигурда до плеча: левой рукой он смахивал со лба крупные капли пота.

– Говори, – требовала она. – Ты не должен ждать, когда придет боль.

– О чем?

– О чем хочешь. – Она вновь резко согнула ему пальцы, и Сигурд не удержался от стона. – Как погиб твой отец?

– Не знаю.

– А что рассказывали люди?

– Я вырос среди варягов. Они не любят болтовни.

– И все же он погиб.

– Да. Отряд попал в засаду.

– Никто не спасся?

– Князь Рюрик говорил, что все пали в бою. Отец и тридцать шесть его дружинников.

– Князю Рюрику лучше знать. Ты согласен, витязь?

– Не надо, – тихо произнес Сигурд. – Никогда не пытайся ссорить меня с моим повелителем. Я дал ему великую клятву.

– Для того чтобы ты с честью исполнил ее, я буду приходить каждое утро. Старайся держать руку в тепле. Я сейчас уйду, слуги все уберут, а ты приляг и отдохни.

Неждана помогла ему опустить рукав, завернула ладонь в ласковый куний мех, чуть поклонилась и пошла к дверям.

– Как долго ты будешь возиться с моей десницей, Неждана?

Она остановилась. Ясно посмотрела в глаза и неожиданно улыбнулась.

– Пока ты не убьешь своего шестого медведя, витязь!

Впервые рассмеялась, захлопнула тяжелую дверь, и Сигурд долго прислушивался к мягкому топоту ее легких сапожек.

От Сигурда Неждана направилась прямо в покои Олега. Стража пропускала ее, прикладывая в знак почтительного приветствия левую руку к ножнам мечей, но невидимые гридни спешили впереди по переходам. Она шла беспрепятственно, но Олег уже знал, что она идет к нему.

Когда Неждана вошла в покои конунга, двое оруженосцев помогали Олегу надевать на холщовую нижнюю рубаху легкую кольчугу. Кожаная короткая рубаха и вторая, боевая кольчуга лежали подле.

– Ты говорил, что едешь, как гость, а тебя снаряжают для битвы, – вздохнула она.

– Когда Рюрик просит приехать, никогда не знаешь, что тебя ждет. То ли заздравный кубок, то ли удар в спину.

– Не забудь выпить глоток перед застольем. – Неждана положила перед ним маленький сосуд черного стекла. – Я приготовила самое сильное противоядие.

– Что ты поняла из первых разговоров?

– Сигурд бесхитростен, как ребенок, и надежен, как меч, если меч станет любимым, конунг. Он не способен мстить.

– Да, он дал клятву.

– Но я не давала никаких клятв князю Рюрику.

– Мужчина не знает, чем занимается женщина в его отсутствие. И не должен знать.

– Ты прав, конунг. Мужчины не должны знать, что делают женщины в их отсутствие. – Неждана гибко изогнулась, на миг прижалась щекой к щеке Олега. – Не забудь сделать глоток из этого сосуда перед заздравной чашей Рюрика.

И стремительно вышла из покоев.

4

Сигурд прилег, когда шаги Нежданы отзвучали в переходах. Рука, укутанная ласковым мехом, согрелась, боль прошла, он вспоминал последние слова своего юного знахаря: «Пока ты не убьешь своего шестого медведя», улыбался, но что-то мешало той тихой покойной радости, которую искала его душа. Он упрямо твердил себе, что это – от боли, только-только покинувшей его, старался привычно отгородиться от чего-то непоправимо страшного и все время вспоминал о матери. О матери и о сестре, но больше – о матери.

А ведь он никогда не думал о ней прежде. Он никогда не представлял, как она выглядела, как говорила, даже как они возвращались в Новгород, – все вытеснил Рюрик. Давно разучившийся улыбаться великий воин, конунг варягов и князь Господина Великого Новгорода. Сигурд прямо из саней был принят в мужское варяжское братство, на следующее утро переодет в богатые одежды и опоясан пока еще детским, но настоящим мечом, одарен слугами, собаками, лошадьми и как-то очень быстро и незаметно стал общим любимцем, баловнем, звонким центром суровой военной общины. Его готовили к боям, учили управляться с конями, и учили лучшие, которых выбирал Рюрик. За двое суток санного пути он не просто переехал из полуземлянки изгнанников в княжеские хоромы – он взлетел в другую жизнь, в которой как-то само собой не оказалось места для воспоминаний ни о матери, ни о сестре. Они выпали из его существования, будто из саней на крутом повороте.

Неждана впервые напомнила ему, что и у него когда-то была своя семья. Отец, мать, сестра. О гибели отца ему сказал Рюрик, но о матери никто никогда не говорил. А Неждана рассказала так, будто видела все сама. И страшные боли в животе, и рвоту, и пену на синих губах – даже странно огромные зрачки. И он вдруг увидел свой собственный детский ужас со стороны, увидел и понял: песьи вишни. Теперь-то, обученный Рюриком, он знал, что случилось тогда, но откуда об этом узнала Неждана? Откуда?

Звон доспехов отвлек его от воспоминаний, он вскочил с ложа. Распахнулась дверь, и вошел конунг Олег в полном боевом снаряжении с мечом у пояса, но без шлема: русый чуб подрагивал на тщательно выбритой голове.

– Как первый день лечения?

– Ты ведь не доверишь мою десницу плохому знахарю, конунг.

Олег улыбнулся, и вновь Сигурд поймал в его серо-голубых глазах отблеск горделивой нежности.

– Я исполняю просьбу Рюрика: иду со стражей, а не с дружиной. Выпьем за мое возвращение, Сигурд. Если ты в нем уверен.

Он сел к столу, и тотчас же гридни внесли наполненные кубки и берестяной свиток. Олег жестом приказал им удалиться, и, пока они пятились к дверям, Сигурд занял место напротив конунга. Олег взял свиток, повертел его в руках, поднял голову, в упор глядя на Сигурда.

– От моего возвращения зависит жизнь княжича Игоря, Сигурд. Ни ты, ни кто иной не знают туда дороги.

– Ты вернешься целым и невредимым, конунг.

Олег протянул вываренную в золе бересту через стол:

– Напиши Рюрику, где я спрятал его змееныша.

– Я знаю только глаголицу.

– Которой тебя обучил Рюрик?

Сигурд молча достал нож, концом его старательно вырезал несколько слов, протянул свиток Олегу.

– «Конунг и князь твой сын и мой повелитель княжич Игорь спрятан на острове путь через болота знает только конунг Олег охрана надежна Сигурд», – вслух прочитал Олег. – Лишних слов ты не тратишь, но каждое бьет, куда надо. Кто провел тебя к Игорю? Рюриковы берсерки?

– Да.

– Где их зимовье?

Сигурд молчал. Олег улыбнулся:

– Между нами не должно быть тайн, Сигурд. Между нами – жизнь Игоря.

– На Ловати, – неохотно, приглушенным голосом сказал Сигурд и опустил голову. – Ты прикажешь убить их, но ведь они – люди Рюрика.

– Теперь я – твой конунг. А что решает конунг, не тебе знать, даже если ты и первый среди моих бояр. – Олег сказал это весомо и строго, но тут же улыбнулся и поднял кубок. – Пожелай мне, боярин, доброй дороги в берлогу матерого зверя.

– Доброй дороги и счастливого возвращения, конунг Олег.

С глухим звоном столкнулись тяжелые кубки, до краев наполненные густым вином. Оба осушили их до дна, как того требовал обычай русов, и согласно опустили на стол.

– Позволь спросить тебя, конунг. Мне известно, что мой отец Трувор Белоголовый и тридцать шесть его воев пали в битве. А что известно тебе об этой битве?

– О битве знает только тот, кто в ней участвовал.

– Но князь Рюрик говорил, что погибли все. Отец и тридцать шесть дружинников.

– А вдруг тридцать пять, а не тридцать шесть? Вдруг Рюрик просчитался?

Не дав Сигурду опомниться, Олег взял берестяной свиток и быстро вышел из покоев.

5

Мысль, что он где-то просчитался, что сам угодил в сети, которые готовил другим, не давала Рюрику ни сна, ни покоя. Теперь вечерами он пил полный кубок волшебного напитка берсерков, чтобы уснуть и забыться, но засыпал только к утру, тяжелым сном спал до сумерек и просыпался с ломотой во всем теле и внезапными судорогами, от которых корчило и подбрасывало на ложе. Заставлял себя пить молоко, чтобы поскорее вывести отраву, а к ночи снова тянулся к полному кубку, хотя понимал, что пора остановиться, пока еще есть силы и воля, пока он осознает, чем грозит ему это питье. Но был уверен, что остановится, что отмучается два-три дня, что станет прежним, не утратив хитрости и прозорливости, когда это понадобится. А понадобится – к приезду Олега, о котором его загодя известят.

Сеть легко порвать, когда видишь ее узлы и нити, а он только ощущал ее, но не видел ни в тяжком полусне, ни в муторной полуяви. В молодые годы он обладал звериным чувством опасности: легко уходил от удара меча, вовремя разил сам, слышал полет стрелы задолго до ее прилета и всегда успевал упасть на землю. А теперь все становилось неосязаемым, он не улавливал ни концов, ни начал, путал следствия и причины и бессильно и яростно трясся изнутри, трясся и дрожал и не мог унять эту дрожь. Запоздавшее осознание того, что он навсегда потерял Сигурда, что отдал в заложники русам единственного сына, наследника, последнюю свою надежду, мешало ему понять что-то очень важное, что-то решающее. Это рождало в нем яростное берсеркское неистовство, мешающее разглядеть друзей и толкающее искать врагов. И по ночам он просеивал сквозь сито ненависти этих врагов, пока не утвердился в мысли, что враг, самый главный его враг – Олег. Конунг русов. Заставить, любыми пытками заставить Олега вернуть Игоря и Сигурда, а уж потом решать все заново. Нет, не убивать, ни в коем случае не убивать: сломать. Сломать волю, подчинить себе и уж тогда… Только бы Клёст не перестарался, как с той русинкой… или все-таки славянкой Забавой?.. Уж который раз снится ему пыточная клеть, а он, Рюрик, конунг и князь, так и не может понять, кого же все-таки затерзал его полубезумный кат.

«Не греться тебе у костров Вальхаллы», – прохрипела тогда на древнегерманском женщина, распятая на засаленных канатах. Зловещее, страшное пророчество. Оно подспудно жило в нем, просыпаясь в его снах, смущая душу, взывая к памяти. Но брошенный к ногам ржавый обломок его собственного меча перечеркнул сам смысл его жизни, толкнул на ошибочный путь, и теперь, чтобы переиграть судьбу, чтобы начать заново, надо ломать Олега. Он придет, а потом… потом конунгу русов придется исполнить волю князя Великого Новгорода.

Вскоре донесли, что Олег с небольшим отрядом вышел из земли русов. Доложили под вечер, когда Рюрик достаточно очнулся.

– Следить за каждым шагом. Гонцов за берсерками: пусть снимаются с зимовья и быстро идут сюда.

О берсерках он ранее не думал. Он вспомнил о них вдруг, это было озарением, и Рюрик ощутил почти позабытый подъем. Нет, Великий Один не покинул его, не лишил своих божественных милостей. Олег силен, очень силен, но измотанный Клёстом дух его не выдержит унижений, которым его подвергнут берсерки. Когда-то одной этой угрозой он получил все золото, скопленное Старым финном, а теперь получит и сына, и Сигурда, и покорность Олега.

Рюрик был так доволен собственным внезапным решением, что почти без сожаления выплеснул кубок с волшебным напитком в огонь очага.

Ночью его трясло, ломало и подкидывало, но он не утратил сознания, не поплелся наливать себе новый кубок, стерпел первые муки, зная, что еще предстоят и вторые, и третьи. Берсерк – раб волшебного напитка, расплачиваясь за него судорогами, бессонницей и звериной злобой по два, а то и три дня. И он тоже не спал, лишь изредка проваливаясь в тяжкое забытье, и тогда вспоминал, как ему досталось золото Старого финна…

…Щедростью, терпением и покорностью он убедил недоверчивого финна в своей преданности. А когда стал вторым после конунга и вновь надел кольчугу, Старый сам предложил, что обучит его травам и кореньям, зельям и настоям, ядам и противоядиям. Он старательно учился, вместо того чтобы распевать песни с воинами у костров, а первый яд испытал на горбуне, точно пустив ему стрелу в могучую спину. Немые умирают молча; Рюрик терпеливо дождался, пока горбун не перестал корчиться, и пошел прямо в шалаш Старого. В тот день они взяли добрую добычу, от далеких костров доносился хохот, крики и песни, а у шалаша было тихо. Он знал, сколь точно мечет старческая рука и нож, и копье, и топор, а потому, едва раздвинув полог, молча бросился вперед, насквозь проткнув отточенным мечом впалую грудь. Тут же выдернул меч, резко, как в бою, развернулся в угол, где стоял бледный, потерявший голос от ужаса пригожий, как девушка, прислужник.

– Где Старый прятал золото?

Прислужник упал на колени, голова его тряслась, а из горла, зажатого спазмами, не вылетало ни звука.

– С меча еще капает кровь. Я буду резать тебя по кускам, пока ты не заговоришь.

Юноша молча склонил голову и вытянул шею, и Рюрик понял, что клятва, которую взял Старый финн, страшит его больше смерти.

– Нет, я не стану тебя убивать. Я отдам тебя берсеркам. Они ненавидят женщин и очень любят пригожих юношей. И ты долго будешь умирать под их вонючими телами.

– Нет! – дико закричал прислужник, отпрянув к стене. – Нет, нет!..

Он указал место, где зарыт клад. Рюрик убедился, что юноша не солгал, и в награду убил его одним ударом. Без мучений…

На третий день Рюрик окончательно пришел в себя. Затратив много сил на борьбу с самим собой, он был еще слаб, но ощущал ясность мыслей и силу воли. И готовность к встрече с тем, кто встал между ним и его сыном: с конунгом русов Олегом. Разведчики вовремя доносили о его движении, Рюрик знал, когда Олег войдет в его пределы, на каком рубеже остановят его отряд, пропустив на встречу с князем Новгорода только конунга с двумя приближенными. Остановят не силой оружия, а силой обычая: в зимовье Рюрика посторонние вооруженные люди не допускались. И войти к нему, к своему бывшему воспитателю и опекуну, Олег должен один: сопровождающие задерживались до повеления Рюрика. А еще раньше должны подойти берсерки: Рюрик ждал их вечером, но два дня шел снег, и они могли задержаться. А Клёст уже изготовился, чтобы затаиться в темных сенях, как только конунг русов появится во дворе.

Но прежде чем отряд Олега добрался до внешних застав, где должен был остаться по обычаю, к Рюрику вошел старший из гонцов, посланных за берсерками.

– Конунг и князь, мы не нашли берсерков на зимовье.

– Я не понял тебя, гонец.

– Они исчезли. В зимовье холодные очаги, нет следов.

– Они улетели? Вознеслись с последним клубом дыма?

Гонец угнетенно молчал. Замолчал и Рюрик, размышляя, куда могли подеваться два десятка отборных воинов из тайного убежища, о котором вряд ли могли знать русы. О нем знал Сигурд, но Рюрик не сомневался в слепой преданности своего воспитанника. Кроме того, русы зимой бражничают, а не воюют. Значит, новгородцы?

– Ты не исполнил моего повеления и достоин смерти. Но я подожду. Возьми лучших следопытов, возьми самых чутких собак и не показывайся мне на глаза, пока не отыщешь берсерков. Ступай и найди.

Низко поклонившись, гонец вышел. А Рюрик долго сидел в кресле, пытаясь понять, куда могли подеваться берсерки и почему нет никаких следов. Русов он исключил сразу: русы зимой не воюют, да и нет им смысла ослаблять рубеж между собою и новгородцами. Кривичи? Но как они могли пробраться на Ловать через земли русов? Значит, новгородцы. Новгородцы грызут его силу. Значит, без Олега Игорю здесь не княжить: он слишком мал, а Сигурд искалечен. Но надломить Олега необходимо. Не сломать, а надломить, чтобы запомнил, кто здесь повелитель. А может быть, берсерки ушли сами? Зачем? Им не нужны женщины, а волшебный напиток – только здесь, в его зимовье. И только он, он один знает, как его готовить. Это уменье крепче всех клятв и золота привязывает к нему его берсерков, добровольно они уйти не могли, а без боя берсерки не сдаются. Тогда где же следы?

В полдень доложили, что отряд русов остановлен заставой, а их конунг с двумя отроками едет в зимовье. Рюрик приказал пышно накрыть стол и лично спрятал Клёста в темных сенях.

– Когда повелю, войдешь и схватишь. Я посажу Олега спиной к дверям.

Все было готово к приему гостя, и кресла поставлены, как указал Рюрик: у окна и напротив, у двери. Он успел занять свое, у окна, когда во дворе стража ударила мечами о щиты и первый боярин возвестил:

– Конунг русов Олег!

Боярин распахнул дверь, и в горницу, звякнув дорогой византийской броней, вошел Олег. Он был без шлема, но с мечом у бедра, как то и полагалось конунгу. У порога склонил голову, уронив русый оселедец на лоб:

– Великому князю Новгорода Рюрику хвала и слава!

– Слава тебе, конунг. Я стар и болен, не могу встать навстречу.

Боярин попятился к выходу, и Олег, ловко уступив ему дорогу, оказался уже не у двери, а ближе к середине стола.

– Садись. – Рюрик указал на кресло. – Я хочу видеть твое лицо, конунг. Расскажи мне, где мой сын Игорь и как Сигурд исполнил мое повеление.

Олег молча протянул князю берестяной свиток. И пока Рюрик читал, невозмутимо перетащил кресло к середине стола, поставив его так, чтобы за спиной оказалась глухая стена.

– Что это значит? – сурово спросил Рюрик. – Я указал тебе твое место, конунг.

– Из сеней несет смрадом полусдохшей крысы, князь Рюрик. А место знаю я один. Перечитай еще раз послание Сигурда, и твой ясный ум сделает правильный вывод.

– Где Игорь? – с глухой угрозой спросил Рюрик. – Мне не нравятся шутки, в которых нет места для моего смеха.

– Княжич на острове с няньками, мамками, твоими варягами и моей охраной. И моли богов, великий князь, чтобы с проводником не приключилось беды. Иначе твоему наследнику придется княжить на острове до конца своих дней.

Олег прекрасно понимал, как он сейчас рискует. Внезапная вспышка ярости, выкрик Рюрика – и сюда ворвутся отборные дружинники, против которых ему не устоять. Но он ехал не в гости, он ехал на поединок, а на поединки ездят побеждать. Сегодня или никогда.

– Ты мне угрожаешь?

– Кто же осмелится угрожать великому Рюрику? Это отец угрожает будущему своего единственного сына, а не я – тебе.

В самом начале их боя Рюрик получил три добрых удара, от которых не знал, как оправиться. Поэтому Олег спокойно уселся в кресло, достал черный флакон и сделал из него глубокий глоток. А когда опустил голову, увидел два бесцветных от ярости глаза. Он выдержал взгляд, который так пугал его в детстве, и тихо сказал:

– Твой сын Игорь будет княжить в Киеве, князь Рюрик, и Киев для него возьму я, клянусь памятью отца моего и твоего побратима Ольбарда Синеуса. Но чтобы исполнить эту клятву, мне нужна добрая дружина, лодьи, гребцы, лошади для береговой охраны и товары для Смоленска. А Новгород золота не даст. Может быть, нам лучше поговорить об этом?

Олег замолчал, ожидая, когда Рюрик справится с приступом гнева. Молчание затягивалось, князь судорожно пытался проглотить застрявший в горле ком: острый кадык бессильно дергался на высохшей шее.

– Твои годы ушли, князь Рюрик. На сухом дубе остался последний росток, и я дам ему жизнь. Киев принесет роту Игорю и его потомкам, а ты снарядишь поход. Мера за меру, хитрость здесь не поможет.

– Ты захватишь Киев для себя! – глухо выкрикнул Рюрик.

– Я поклялся памятью своего отца. Большой клятвы не требуй: я – не Сигурд, я – конунг, князь Рюрик. Тебе придется оплатить своим золотом княжение своего сына.

И снова наступило молчание. Князь считал пропущенные удары, кадык по-прежнему бессильно дергался на тощей шее.

– Обломок ржавого меча! – вдруг хрипло засмеялся князь. – Это ведь я – обломок ржавого меча. Ты увел моих берсерков?

– Они перешли Ловать и тем нарушили границы земли русов.

– Вот к чему мне были посланы вещие сны. Это меня распяли на канатах в пыточной клети, конунг.

– Кстати, о пытках, князь Рюрик. Прежде чем мы поднимем кубки согласия, я хочу услышать вопли твоего ката. Пусть его медленно забьют под этим окном. Потом я выйду посмотреть, что от него осталось.

– Старость – время платы, – задумчиво, сказал Рюрик. – Я принимаю твою клятву, конунг, и выполню твои условия.

– Игорь будет княжить в Киеве. – Олег выделил каждое слово.

– Эй, кто там! – помолчав, вдруг громко выкрикнул Рюрик.

Вошел боярин, прикрыв за собою дверь.

– Там, в сенях, Клёст, – тихо промолвил князь. – Схватить тотчас и забить до смерти под этим окном.

Сухой старческий перст уперся в низкое оконце.

Глава четвертая

1

За все свои пятнадцать лет Неждане ни разу не приходилось столько размышлять, сколько в последние дни. Родившись в осиротевшей семье вдали от родного города, она не испытывала никаких неудобств, став воспитанницей самого конунга русов. У нее была не только послушная челядь, не только полная свобода и даже не только подружки, которыми она, любимица Олега, верховодила, как хотела, но и воспитатели, наставники и учителя, с детских лет готовившие ее к осознанному существованию на самой вершине племенной власти. Она понимала, к чему обязывает выпавшее на ее долю положение, старательно училась, знала три языка, умела читать и писать по-славянски и по-византийски, врачевать раны, петь, танцевать, вести застольные беседы на пирах, до которых русы были весьма охочи. Девичья сущность ее натуры была отлично подготовлена к женской жизни, но ее воспитателю и повелителю этого оказалось мало. Олег еще не достиг возраста, при котором родовой обычай разрешал ему обзавестись семьей – конунги русов получали это право после двадцати пяти лет, – но тяга к отцовству уже проснулась в нем и, как у всякого мужчины, воплощалась прежде всего в будущем сыне. А судьба одарила воспитанницей, в которой он не чаял души, но упрямо считал, что такой подарок следует усовершенствовать.

В пять лет Неждану впервые одели в мужское платье и посадили на коня. Конунг Олег вел коня под уздцы, дядя Нежданы Перемысл на всякий случай шел рядом, и конь с ребенком в седле прошагал, как и полагалось, круг во дворе под восторженные крики бояр, старших дружинников, их жен и детей. Забаве совсем не нравилась эта причуда Олега, но маленькая Неждана, крепко вцепившись в лошадиную гриву, так весело и громко хохотала, что все страхи были тотчас же забыты.

– В Неждану вселился великий дух ее отца, – сказал на пиру, устроенном в честь посажения на коня, довольный Олег.

Куклы и прочие девичьи радости были забыты. Каждое утро Неждану одевали мальчиком, и она попадала в руки опытнейших дружинников. Два часа ее учили верховой езде, стрельбе из лука, метанию дротиков; затем служанки купали ее, наряжали в девичье платье, и начинались занятия домоводством и пением, танцами и языками. В десять лет Олег опоясал ее специально откованным мечом и сам провел с ней первый учебный бой. А в начале зимы этого года Неждана тайком от воспитателя и покровителя отправилась на охоту, мечтая удивить конунга первым медведем, убитым при ее участии. Но привезла только медвежонка, от которого поначалу отказывалась, а потом привязалась к нему.

Неждана с детства слышала о Сигурде, потому что его имя прочно связывалось с Трувором Белоголовым. Она считала его кровным врагом вовсе не из-за того, что мечом Трувора был сражен ее отец: конунг Олег растолковал ей, что правила поединка не были нарушены, хотя ее женская сущность противилась мужским представлениям о чести. Но Трувор Белоголовый был лично повинен в убийствах новгородцев, в пытках и казнях родственников и друзей ее отца. Черная тень этого злодейства падала на Сигурда, и с этим ничего уже нельзя было поделать. Между молодыми людьми существовала непреодолимая стена еще до их первой встречи. Существовала, как данность, не ощущать которую в последнее время ей стало невмоготу.

«Как схожи наши судьбы, – думала Неждана, без сна ворочаясь на ложе. – И моего, и его отца убил один и тот же человек: князь Рюрик. И наших матерей убил тот же Рюрик. Мы оба – любимые воспитанники великих воинов. Сигурд подарил мне медвежонка, а я спасаю его десницу. Но что, что же мне делать? Признаться конунгу, что мне нравится сын Трувора Белоголового? Но ведь он немедленно отправит Сигурда в болота к княжичу Игорю. Немедленно лишит его всех своих милостей, а меня запрет в женских покоях. И Сигурд останется калекой на всю жизнь…»

Она появлялась у Сигурда ежедневно в один и тот же час. А он знал этот час по возникающему вдруг беспокойству, из-за которого ничего не мог делать и бестолково мыкался из угла в угол. Войдя, Неждана сдержанно приветствовала его и приступала к лечению. Прежних разговоров почти не было, Сигурд хмурился, терялся в догадках, но девушка заботливо спрашивала: «Не больно?..» – и он вновь с трудом сдерживал радостную улыбку. Он понимал, что Не-ждана включила его в свою, неизвестную игру, но ему пока хватало и этого.

А боли в искалеченной руке постепенно разрастались. Если раньше они вспыхивали только в каких-то точках, то теперь расползлись дальше, от точки к точке, образуя цепочку. Он посчитал это не признаком улучшения, а поводом для разговора. Неждана выслушала его и улыбнулась. Впервые с того, первого дня.

– Жила оживает, витязь. Попробуй заставить ее работать.

Неделю спустя он сказал, едва увидев ее:

– Дай твою руку.

– Зачем?

– Я прошу. Пожалуйста.

Она неуверенно протянула узкую, не по-девичьи сильную ладонь. Сигурд взял ее искалеченной десницей, с трудом – даже зубы стиснул – свел пальцы.

– Ты чувствуешь?

– Да! – не сдержавшись, воскликнула Неждана. – Мы спасем твою руку, витязь! Мы победим Рюрика!

Лицо его сразу замкнулось. Он хотел отпустить ее руку, но теперь она не отпускала его. И они стояли, взявшись за руки и глядя друг другу в глаза.

– Я не знаю, что со мной происходит, – тихо сказал Сигурд. – Но я не могу нарушить клятвы, Неждана.

– Ты поклялся защищать Игоря, Сигурд. И ты с честью исполнишь эту клятву. Доверься конунгу Олегу и… и мне.

Она осторожно высвободила руку. Попробовала, не остыла ли вода, добавила горячего настоя.

– Займемся лечением.

Сигурд молча выдержал все, коротко предупреждая, когда возникала особенно резкая боль. Его мучил какой-то вопрос: Неждана чувствовала это, но не торопила его. Он спросил, когда она начала растирать кисть.

– Конунг Олег сказал странные слова перед отъездом. Он сказал, что в той битве, где пал мой отец, кто-то, возможно, остался жив.

– Может быть.

– Ты знаешь об этом?

– И ты узнаешь, когда придет время. Большие тайны требуют большого времени.

– В чем же здесь тайна?

– Отдохни. – Неждана бережно укутала его руку в меха. – И разрабатывай десницу.

– В чем тайна? – требовательно спросил Сигурд.

– А если не было никакой битвы? – помолчав, тихо спросила она.

– Но мой отец погиб!

– Мой тоже.

Неждана поклонилась и вышла из его покоев.

2

Олег лежал на месте Сигурда, но не решался уснуть, хорошо зная хитрость и лукавство Рюрика. Они пировали допоздна, князь пил мало и только темное выдержанное пиво, и все же молодой конунг опасался, что ночью Рюрик может тайно хлебнуть волшебного зелья берсерков и стать неуправляемым. Он прекрасно понимал, что пока еще не победил старого князя Великого Новгорода, а только переиграл его, что ему еще предстоит заполучить золото и доставить его в целости в Старую Русу. И не только золото, но и старшую дружину Рюрика. Не потому, что без нее он не смог бы одолеть Аскольда и взять Киев, а прежде всего потому, что оставлять за своей спиной столь мощный боевой кулак было опасно. Во время пира под дикие крики забиваемого под оконцем Клёста он начал осторожный разговор об этом, но Рюрик отделался неопределенными обещаниями.

Не спал и Рюрик. Матерый волчище и сильный молодой волчонок одинаково прикидывались спящими да и думали об одном с той лишь разницей, что конунг еще не ощущал своей победы, а новгородский князь уже понял свое поражение. Олег оказался куда умнее и способнее своего отца Ольбарда Синеуса, жадно учился у своих наставников – и у него, Рюрика, и у собственного отца, отцеживая главное, переосмысливая и приспосабливая под себя то, что могло сослужить ему службу. Рюрик учил его хитрости, ставя ее выше меча, но Олег перетряс все его заветы и извлек из хитрости расчет. Точный, тщательно продуманный расчет, исходящий из главной задачи и простейших способов ее достижения. В этом Рюрику виделся выигрыш для Игоря: дальновидный конунг вполне мог сокрушить Аскольда, захватить Киев и принудить киевлян принести роту верности его беспомощному младенцу-наследнику. Но старый князь не исключал и иного поворота: отстранения Игоря от власти, слаще которой нет в мире ничего для умного и решительного полководца. Оставалась надежда на преданность Сигурда да клятву Олега, но у Сигурда нет дружины, а в клятвы Рюрик не верил. Отдать свою старшую дружину Олегу, взяв обещание, что после захвата Киева он передаст ее Сигурду? Или оставить у себя, чтобы она грозовой тучей нависала над Старой Русой, где останутся жены и дети воинов Олега, ушедших в Киевский поход?

Вожди готовят будущие походы, прикидывая свои силы и возможности, учитывая силы и возможности противника, но никогда не могут учесть всех случайностей. А случайностью был слуховой проруб над дверью, ведущей в сени, и Клёст слышал каждое слово. И когда Рюрик позвал боярина, бесшумно вышел через тот тайный ход, которым князь провел его в темный угол. Выскользнул, как крыса, и, как крыса, исчез в серых вечерних сумерках…

Боярин исполнил повеление, полученное им. Но поскольку бросившиеся в сени воины никого там не нашли, а неисполнение княжеского приказа каралось смертью, не раздумывая, указал на пожилого и грузностью похожего на палача дворового, которого и забили насмерть под указанным Рюриковым перстом оконцем. И пока конунг и князь пировали под его дикие крики, Клёст выбрался из усадьбы, навсегда запутав следы.

Не подозревавшему об этом Рюрику очень хотелось тихо встать, прокрасться к поставцу, в котором хранился напиток берсерков, и сделать хотя бы глоток, но он сдерживал себя. За это желание завтра пришлось бы расплачиваться вялым умом и дряблой волей, не говоря уж о телесных недугах. Он должен думать об Игоре, обязан из всех еще оставшихся сил обеспечить ему наследственное княжение. Да и зачем ему этот постоянный соблазн, если Олег расправился с его берсерками и некого более удерживать волшебной мощью полубезумного возбуждения? Самое разумное – вылить. Вылить, и тем спасти себя. И Игоря.

Рюрик бесшумно поднялся с ложа. Было темно, и только маленькое оконце, за которым мучительно долго звучали вопли забиваемого батогами насмерть, еле отсвечивало в кромешной тьме. Но старый князь знал свою берлогу наизусть и тихо двинулся к поставцу.

– Ты о чем-то вспомнил, князь Рюрик? – тихо спросил Олег.

Рюрик дернулся, как от удара. Олег достал трут, чиркнул сталью о кремень, раздул и зажег припасенный факел. И все это время Рюрик подавленно молчал.

– Я посвечу тебе, князь Рюрик. Обуяла ночная жажда?

Желтый свет смоляного факела освещал широкую грудь конунга. Из развязанного ворота славянской нательной рубахи выглядывало кованое ожерелье тонкой кольчуги.

– Ты убил моих берсерков, – глухо сказал Рюрик. – К чему теперь волшебное питье?

– Ты прав, князь Рюрик, но подобает ли такую работу исполнять повелителю Господина Великого Новгорода? – Олег легко вскочил с ложа, открыл входную дверь. – Эй, кто там!

Два молодых воина шагнули в горницу, привычно положив десницы на рукояти мечей. На миг Рюрик представил, что ткнет сейчас перстом в Олега и воины… А где искать Игоря? И как отбиться от неминуемого нашествия русов? И что решит непредсказуемое Новгородское вече?.. И молча указал на поставец.

– Вылить и сжечь, – приказал Олег, когда воины волокли бочонок к выходу. – Дверь закрыть и не входить в покои до повеления великого князя.

Воины унесли бочонок, закрыли дверь. Олег набросил шубу, принес подбитое двойным мехом корзно, протянул князю.

– Холодно.

Рюрик укутал костлявые плечи, тяжело опустился на ложе.

– Ты отдаешь приказы моей челяди.

– Я лишь исполняю твои желания, князь Рюрик.

– Ты отдаешь приказы моей челяди, и она покорна тебе, – с горечью повторил Рюрик. – Значит, я пережил свою власть.

– Твоя власть огромна, великий князь, и я позволю лишь подкрепить ее своей, – негромко сказал Олег: ему вдруг стало жаль старика. – Я посажу на Киевский стол Игоря, если будет чем оплатить поход.

– Я отдам тебе свое золото.

– И старшую дружину. Вчера ты ушел от ответа, князь Рюрик, но ведь я прибыл к тебе со стражей. Мне не отбиться, если новгородцы вздумают посягнуть на твои богатства. До земли русов путь неблизок.

– Ты победил, волчонок, – горько вздохнул Рюрик. – Великий Один отвернул от меня свой лик.

– Мы победим оба, когда киевляне принесут роту твоему наследнику княжичу Игорю. – Олег прошел к столу, наполнил кубки. – По обычаю русов поднимем кубки согласия, великий князь.

И почтительно подал кубок Рюрику.

3

Рюрик отдал золото и свою старшую дружину Олегу без всяких оговорок. Он проиграл поединок с конунгом, а еще раньше – с Новгородом, остался без друзей и союзников и осложнять отношения с русами более не мог. Отныне у него оставалась единственная надежда, что Олег исполнит данную ему клятву и его единственный сын и наследник вокняжится в богатом Киеве, жители которого принесли Рюрику роту на верность еще до Аскольда. Он не поддерживал связи с захватчиком, но его лазутчики, дважды в год проникавшие в Киев под видом купцов, подробно доносили о всех Аскольдовых шагах. И о казни его, Рюрика, личного наместника, и о суровости правления, которым Аскольд добивался покорности Киевского веча, и о походе на Византию ради уточнения торговых договоров. Аскольд был умен и опасен, Олегу предстояла тяжелая борьба, и теперь, когда Новгородский князь отказался от мечты быть верховным вождем огромного военного предприятия, к этой роли следовало готовить конунга русов.

Золото уже лежало в санях, стражу Олега пропустили в зимовье по повелению Рюрика, и она теперь вместе с личной охраной князя не спускала глаз с драгоценного груза. А опытный воевода Вернхир собирал старшую дружину, готовя ее не просто к сопровождению обоза, но и к переходу под руку конунга русов, что было непросто, учитывая как вольнолюбие ватаги, так и ее разноплеменный состав.

А Олег пировал. Бражничать русы любили, но не любовь к шумному застолью была главной: главным было ощущение победы, великое торжество выигранного поединка. Он ни разу не позволил себе хоть чуточку изменить меру преклонения пред старым князем и воспитателем, всячески подчеркивая уважение к нему и сурово требуя того же от всех, старался предугадать его желания, с почтением выслушивал замечания, но душа его ликовала.

Теперь они пировали вчетвером: Олег почтительно испросил разрешения, чтобы на застольях присутствовал начальник его сторожевого отряда Зигбьерн, а Рюрик на всякий случай, для равновесия, повелел, чтобы к ним присоединился и Вернхир. Два дня стороны присматривались друг к другу, а на третий Рюрик, не любивший пиров и веселья, посчитал, что пора переходить к делам.

– Самые прочные лодьи строят в Новгороде, – сказал он. – А лучшие кормчие – славяне. Нам придется заручиться поддержкой новгородцев, конунг.

– Я думал об этом, князь Рюрик, но без твоей помощи мне не обойтись. Вече не станет разговаривать с моими послами без твоего повеления.

– С послами? – Рюрик усмехнулся. – С послами русов их не заставят говорить никакие повеления. Ты доставишь золото, вернешься, и мы вместе поедем в Новгород. Обещай им, что отменишь пошлину и оплатишь все расходы.

– Я исполню твое повеление, князь Рюрик.

– Это совет. – Рюрик медленно обвел взглядом примолкших воевод. – Нам нужны ваши думы, бояре.

– Я – воин, – помолчав, произнес Вернхир. – Водил славян в битвы. Храбры и упорны в сечи, но луком и копьем владеют лучше, чем мечом.

– Значат ли твои слова, Вернхир, что славян следует использовать в обороне?

– Ты мудр, конунг Олег.

– Дозволь спросить, великий князь. – Зигбьерн почтительно встал.

– Спрашивай сидя, – предложил Рюрик. – У нас пир, а не дума.

– Благодарю, великий князь. – Зигбьерн опустился на место. – Новгородцы вряд ли дадут нам свою дружину, но нельзя ли набрать лучников и копейщиков по их воле?

– Добрая мысль, боярин. Конунг Олег предложит это на вече, я поддержу его.

Так Рюрику удалось перевести раздражавшее его пристрастие русов к пиршествам в привычную для него обстановку военных советов. По молодости лет Олег мало об этом задумывался, но со свойственной ему способностью быстро улавливать новое, извлекая пользу для себя, с благодарностью поддержал старого князя. Однако совещания закончились скорее, чем он и Рюрик предполагали. Выехавший на осмотр дружины Вернхир вернулся утром озабоченным.

– Идет южный ветер, конунг Олег. Старики говорят, что он несет раннюю и бурную весну.

– Твоя дружина готова?

– Я нагоню вас в пути, конунг.

Рюрик поддержал совет своего воеводы, и Олег, срочно собравшись, выехал в тот же день, рассчитывая пересечь Ильмень по ледовой дороге.

А за неделю до выезда везучий Клёст, счастливо избежавший как застав варягов, так и разъездов новгородской стражи, в густых сумерках, но в чистом поле был остановлен криком. И замер, понимая, что стрела все равно нагонит его. Уморившись бродить по снегам да лесам, он в тот вечер вышел на дорогу в надежде, что русы далеко, а конные стражники новгородцев вернулись в селенья. Но из сумерек вынырнули как раз всадники, окружили, что-то стали спрашивать. А он ничего не понимал, до смертного ужаса страшась оказаться как в руках новгородцев и варягов Рюрика, так и в руках русов. И только когда его смачно огрели мечом плашмя, испуганно забормотал:

– А вы кто? Кто?

– Мы – роги, – сказал кто-то: Клёст боялся поднять голову. – С тобой будет говорить воевода Орогост. Если не хочешь, чтоб подняли на копья, отвечай правду.

Крупный отряд рогов вышел для грабежа и разведки в нарушение всех традиций, поскольку роги, как и русы, зимой не воевали. Как бы там ни было, а Клёст обрадовался, потому что роги были едва ли не единственным племенем, которому он не насолил.

– Конунг русов увозит золото Рюрика? – недоверчиво спросил могучий воин в черном плаще: Клёст сообразил, что это и есть Орогост.

– Да, воевода, да. – Клёст захлебывался словами от желания угодить, угадать, спасти себя любой ценой. – Олег и Рюрик хотят весной идти на Киев. У Олега нет дружины, только стража. Десятка три воев.

– Бруно, отвезешь эту тварь в наши земли, – Орогост сознательно говорил по-славянски, чтобы Клёст понял каждое слово. – Если он послан заманить нас в ловушку, поднимешь на копья.

Олег опасался только удара спереди, рассчитывая, что тыл его прикрыт варягами Рюрика и новгородцы вряд ли сумеют незамеченными проскользнуть мимо них. Впереди лежала родная земля, но дружинники отдыхали в зимовьях, и вероятность, что либо кривичи, либо роги смогут просочиться сквозь слабые заслоны, существовала. Снег уже таял, став рыхлым и тяжелым, ни слева, ни справа ударить по нему не могли, и конунг выслал вперед Зигбьерна с двумя десятками отборных воинов, оставив десятку при себе да троих отрядив в тыловой дозор.

Перегруженный обоз двигался медленно, полозья проваливались, и сани – по совету Рюрика он взял новгородские пошевни, обшитые лубом и приспособленные к рыхлому снегу, – ползли днищем по дороге. Рюрик и это учел, дав запасных коней, но приходилось часто останавливаться, чтобы перепрягать их. Вокруг лежала тихая безмятежная гладь, но теплый ветер упруго бил в лицо, и Олег понимал, что Вернхир был прав. Навстречу шла весна.

Из-за этого ветра он и не расслышал ни шума, ни звона мечей позади. Услышал далекий крик, оглянулся, увидел тяжко скачущего всадника и тут же, не раздумывая, приказал отроку:

– Зигбьерна сюда. Быстро!

Отрок помчался вперед, когда раненый воин достиг обоза и, упав на шею взмыленного коня, прохрипел:

– Роги, конунг…

– Сани поперек! – крикнул Олег. – Выпрячь лошадей, оставить проход для Зигбьерна. Рубите упряжь, если не успеете!

Он ни о чем более не спросил дружинника, да тот и ответить не мог, потеряв сознание. Надо было во что бы то ни стало сдержать рогов до подхода головного отряда, и, вырвав меч из ножен, конунг поскакал навстречу нападавшим. Десятка воинов его личной охраны последовала за ним, обозники спешно разворачивали тяжелые сани, а впереди уже показались роги: их черные доспехи отчетливо вырисовывались на синеватом мартовском льду. Олег жестом остановил дружинников.

– Трое в ряд. Сталкивайте крайних с дороги, чтоб увязли их кони. Я буду держать среднего.

Он выдвинулся вперед, образовав клин. Роги приближались быстро и с ходу могли рассечь, сбросить его десятку в глубокие рыхлые снега. Олег вовремя сообразил это, сказал, не оглядываясь:

– Ставко, лук не забыл?

– Я – славянин, конунг. Стрелы наши весело поют.

– Уложи первого коня. Коня, понял? Он должен рухнуть под копыта.

– Я и второго успею, конунг.

Стоявший за Олегом дружинник, кинув меч в ножны, перебросил поудобнее колчан, достал из-за спины лук. Над самым ухом Олега с резким шорохом пронеслась стрела, почти сразу же за ней – вторая: Ставко стрелял быстро и по ветру. Было видно, как передовые роги вскинули круглые щиты из липы, обтянутые бычьей кожей, усиленной многочисленными железными бляхами. Но ловкий лучник бил не в них, а в скачущих коней, и первый уже рухнул на бок, сломав весь строй. Натыкаясь друг на друга, всадники изо всех сил сдерживали лошадей. И тут же забился правый, занося круп, отступая в снег и глубоко проваливаясь в нем.

– А отец пенял, что славян в дружину беру, – усмехнулся Олег. – Молодец, Ставко, не забуду. Ухо только не прострели, серьга в нем дедовская.

Третий конь рухнул на дорогу, придавив всадника. Задние уже спешились, мечами добивая бьющихся на снегу лошадей и растаскивая их в стороны.

– Стрелы кончились, конунг, – вздохнул Ставко. – Не для боя брал, по привычке.

– Время выиграл, и слава тебе. Сейчас я их воеводу на поединок вызову. Пока биться будем, Зигбьерн подойдет.

Олег не успел тронуться с места, как с двух сторон его коня схватили под уздцы крепкие руки дружинников.

– Конунг, – почтительно, но твердо сказал тот, что был справа. – Мы принесли тебе роту, что погибнем раньше тебя.

– Трусом меня считаешь? – вскинулся Олег.

– Вещим, – весомо произнес немолодой дружинник. – Тебе, конунг, на Киев полки вести.

Пока они говорили, стоявшие позади воины тихо объехали их, и Олег неожиданно обнаружил, что стоит уже позади собственной охраны.

– Ты посмел указывать мне, Кари?

– Рогов ведет Орогост, я узнал его по черным перьям, конунг. Когда мы умрем, ты вызовешь его на поединок. Можешь меня казнить, но ты сам отбирал свою охрану. Смотри, конунг, они пошли. А мы будем стоять. Твой меч – последний в этой сече.

Топот коней спереди вдруг стал затихать, дробиться, перекрываться каким-то иным шумом. Олег оглянулся: сзади на крупной рыси шел его головной отряд.

– Пропустить Зигбьерна!

Миновав Олега, Зигбьерн не стал придерживать коня: он видел, что коней придерживают роги. И с разгона врезался в их ряды.

Это была тяжелая сеча: рогов было больше и сражаться они умели. Рыхлые снега не давали возможности обойти, но роги меняли свои уставшие тройки, а русам менять воинов было не на кого. Противник медленно теснил стражу Олега к саням, и сам конунг уже вступил в бой. Он видел Орогоста, кричал ему о поединке, но лязг стали, конское ржание и рев десятков глоток заглушали все. Он прорвался к Орогосту, когда русов уже прижали к обозу. Прорвался, обменялся несколькими ударами и первым увидел позади атакующих суровых варягов Вернхира.

Удар варягов был стремительным и жестоким. Роги не ожидали его, не могли развернуть коней; варяги рубили их сзади, схватка была короткой, и лишь немногие из черных всадников сумели уйти, увозя с собой раненого Орогоста.

– Ты успел вовремя, Вернхир. – С Олега уже сняли шлем и византийскую броню; он умывался в тазу, растирая лицо и шею талым снегом, а кисть его левой руки нестерпимо болела, распухая на глазах. – Пошли гонца к князю Рюрику. Роги знали, что мы везем. От кого они могли об этом узнать?

4

Пальцы начали сгибаться по его желанию, Сигурд чувствовал их, шевелил ими, когда хотел, но сила еще не приходила. Он уже держал меч, но понимал, что меч из его десницы способен выбить даже подросток.

– Сила вернется, витязь, – успокаивала Неждана. – Только не торопи ее. На все нужно время.

Она по-прежнему со строгой регулярностью приходила каждое утро, разогревала кисть его в горячих настоях, растирала мазями, укутывала в меха. Но была сдержанна, говорила только о самом необходимом. Сигурд чувствовал, что девушку что-то угнетает, но на его осторожные расспросы Неждана не отвечала, и он терялся в догадках. И многие часы упорно покорял оживающую десницу.

Чем меньше дней оставалось до возвращения Олега, тем все молчаливее и сдержаннее становилась Неждана. Впервые в жизни она боялась свидания со своим воспитателем, потому что ей упорно казалось, что конунг, убедившись в ее успехах, повелит прекратить дальнейшее лечение, а то и отправит Сигурда на остров для охраны княжича Игоря. И сразу кончатся их встречи, к которым она не только привыкла, но уже и ждала их, едва успев расстаться.

– Ты молчишь, – сказал Сигурд. – Ты совсем перестала со мной говорить.

– Я велю подобрать тебе легкий учебный меч. – Неждана продолжала растирать его кисть, не поднимая глаз. – Спустись в оружейную, когда пройдут все боли. Пора приучать десницу.

Сигурд надеялся, что Неждана придет тоже, но в тот день она не пришла. Был только молчаливый гридь, умело подставлявший липовый щит под удары. Меч слушался плохо, при замахе выворачивал кисть, при ударе вырывался из пальцев, но Сигурд упрямо отработал часа два: уж очень ему хотелось обрадовать своего знахаря. Но приучать то ли меч к руке, то ли руку к мечу было невесело, и он старался думать о том дне, когда сможет предложить девушке учебный поединок.

Неждана появилась лишь на третий день. На ней была женская одежда, и Сигурд с грустью понял, что меч она в руки не возьмет. Неждана молча посмотрела на его выпады и удары, потом вдруг жестом остановила их, тут же указав гридю на дверь. Сама подала Сигурду полотенце и питье, сказала негромко:

– Завтра конунг будет здесь.

Он пил и поэтому промолчал, прикидывая, как это отразится на их встречах.

– Не гневи его, – вдруг со странной мольбой прошептала она. – Очень прошу.

И вышла.

С утра в покоях, во дворе да и во всей усадьбе поднялась суета, и Сигурд понял, что конунг совсем близко. Неждана не появлялась, но он на ее приход и не рассчитывал: слишком велика была ее роль в этом доме. Пополудни забегали, зашумели, а затем воины стражи ударили в щиты, и Сигурд понял, что Олег вернулся. Вернулся с большим запозданием, когда осели снега, потекли ручьи и лед на реках и озерах стал отходить от берегов. «Не гневи его», – сказала Неждана, умоляя и страшась чего-то. Он не понимал, чего ей, любимице Олега, бояться, но из покоев тем не менее не выходил, ожидая, когда повелят, и тоже чего-то безотчетно опасаясь. «Может быть, Олег убил князя Рюрика?» – порою думалось ему, но он гнал эту мысль не потому, что она означала и его смерть, и смерть княжича Игоря, а потому, что не мог себе представить, что человек, в глазах которого он так часто видел сияние нежности, может поднять руку на старого больного воина, своего воспитателя и побратима собственного отца.

Пригласили на пир. И с приглашением пришел не гридин и даже не боярин, а сам Ольрих. Близкий родственник конунга, который, правда, как успел отметить Сигурд, всегда сидел не в ряду с Олегом, а позади, за его спиной.

– Конунг русов приглашает тебя, названого брата и боярина, пестуна княжича Игоря, поднять кубок возвращения в большой трапезной!

Все выглядело чересчур торжественным и необычным, и неясная тревога Сигурда от этого не стала меньше. Он столь же торжественно поблагодарил Ольриха, надел приличествующую случаю одежду и, подумав, пристегнул меч, которым его опоясал Рюрик. Это было вызовом, но его приглашали как воспитателя Игоря, что, по крайней мере, объясняло, с чего это он явился на пир с оружием. Кроме того, это могло сразу прояснить обстановку.

В переходе его ждал сам Ольрих. И это значило многое, тем более что родственник конунга ничего не сказал, а только удивленно поднял рыжие брови. И пошел вперед, приволакивая ногу и раскачиваясь, как раскормленная утка. Он родился таким, а потому рос без славы, управляя Старой Русой и челядью. Стража у дверей трапезной тоже изумленно посмотрела на Сигурда и наверняка отобрала бы столь неуместный при застолье меч, но он шел с самим Ольрихом, и воины лишь почтительно приложили левые ладони к ножнам мечей.

Шагнув в трапезную, Сигурд сразу увидел Олега во главе стола. Низко поклонился ему и сидящим боярам, сказал приличествующие слова и замер, ожидая, где укажут место. Рядом с конунгом стояли два кресла с более низкими спинками, но в левом сидел незнакомый Сигурду дружинник, а правое было свободно. Он бросил взгляд вдоль стола, успел отметить всех приглашенных – сурового, уже немолодого Хальварда, хитрого, трижды проникавшего под видом купца в Киев Годхарда, могучего Гуннара из страны ливов, всегда спокойного, рассудительного Ландберга, жестокого в сечах Хродгара, любимца Олега Зигбьерна со свежим – чуть кровь запеклась – шрамом на щеке, улыбнулся Вернхиру, подивившись, как он-то здесь очутился. С каждым он был знаком, но для какой цели тут дружинник с постриженными по-славянски в кружок волосами?..

– Хвала и слава пестуну княжича Игоря! – провозгласил Олег, и пирующие хором подхватили приветствие. – Твое место одесную меня, Сигурд.

Сигурд поклонился и пошел к свободному креслу, ощущая, что вежливо примолкший стол с удивлением и неодобрением смотрит на его меч. Олег поймал эти взгляды и улыбнулся:

– В мече Сигурда две правды, бояре и вожди. Он есть знак для всех, что власть над ним принадлежит только княжичу Игорю, а для меня, что лечение десницы идет ему впрок.

Только подойдя ближе, Сигурд заметил, что левая рука Олега лежит на колене, заботливо укутанная в мех. И спросил:

– Что с твоей шуйцей, конунг?

– Меч Орогоста раздробил мой щит, как глиняную корчагу, и вывернул кисть. Орогост – великий воин, и я горжусь, что сдержал его удар.

– Ты достал его мечом, конунг, – сказал Зигбьерн.

– Я достал его мечом, но он все-таки ушел. – Олег подождал, пока сядет Сигурд. – То была добрая сеча, и мы поднимем кубки славы и в честь отчаянного Зигбьерна, и в честь отважного Вернхира. Отвага – высшая добродетель воина, но отвага вовремя – отвага втройне. – Он встал. – И первый кубок сегодня мы поднимем за твердую руку и верный глаз, которые пятью стрелами остановили рогов! Хвала и слава тебе, Ставко! Отныне ты – предводитель всех моих лучников.

– Хвала и слава! – хором провозгласили именитые воины, дружно встав из-за стола.

Покраснев от смущения, молодой славянин попытался подняться тоже, но конунг остановил его. Тяжко звякнули наполненные кубки, все стали усаживаться, а Олег, улучив мгновение, прошептал Сигурду на ухо:

– Я знаю, почему ты прицепил меч. Ты не понял, что если Рюрик всегда мудрее меня, то я иногда умнее его. А вот меч тебе отныне придется носить всегда. На всех пирах, думах и военных советах.

5

На следующий день никто Сигурда с утра не беспокоил. Он робко надеялся, что придет Неждана, но все вокруг жило в шуме и заботах предстоящего похода. Кроме того, он учитывал, что девушка в первую очередь занимается сейчас лечением шуйцы конунга, что было куда более важным, чем его уже оживающая десница. И пошел в оружейную к учебному мечу, не забыв опоясаться Рюриковым подарком. Да, право постоянно носить оружие досталось ему по случаю, но подобное право имел только сам конунг, и Сигурд чрезвычайно гордился дарованной ему особой честью.

А еще он хотел повидаться с Вернхиром, расспросить его о Рюрике, о доме, в котором вырос, о собственных друзьях и общих знакомых. На вчерашнем пиру он узнал, что Рюрик отдал старшую дружину Олегу, что Вернхир уже доказал свою верность конунгу русов, и понимал, сколько дел свалилось на Вернхира с размещением своих дружинников. И все же когда за его спиной глухо звякнули доспехи, живо обернулся, ожидая увидеть старого знакомого. А увидел Перемысла и не сдержался:

– Что с княжичем?

– Здрав будь, Сигурд, – по-славянски приветствовал Перемысл. – Княжич в добром здравии и в полной безопасности.

– Но ты – здесь!

– Не беспокой себя понапрасну. Мои дружинники, твои варяги и вся челядь принесли роту на верность княжичу Игорю. А я нужен конунгу. Сейчас начнется совет Малой Думы, конунг повелел тебе быть на ней. Умойся и идем. Тебе слить?

– Зачем? – искренне удивился Сигурд.

Он наполнил таз водой из кувшина, разделся, тщательно вымылся до пояса. Перемысл с улыбкой наблюдал за ним.

– Странно все-таки. И вы, скандинавы, и русы всегда умываетесь в тазу. Даже в походах. А мы, славяне, только под текущей струей. Почему так, Сигурд?

– Не знаю, Перемысл. Может, так умываются наши боги?

Одевшись, Сигурд опоясал себя мечом, поглядывая на Перемысла. Тот не удивился, но Сигурд не мог удержаться от похвальбы:

– Конунг пожаловал меня правом всегда носить оружие.

– Это – великая честь, Сигурд.

Они прошли в Думную палату, где собрались те, кто был на вчерашнем пиру: предводитель лучников Ставко скромно сидел поодаль. Кроме них здесь оказался и Донкард – старый сподвижник Ольбарда Синеуса, опытный думец, советник молодого конунга. Олега еще не было, но едва они успели сказать приветственные слова, как он вошел, кивнул думцам и сразу открыл совет. Коротко изложив предстоящую задачу – разгром Аскольда и взятие Киева, сказал:

– Пусть каждый выскажет свои думы.

Он не назвал имени, но все посмотрели на старого Донкарда. Его опыту и мудрости принадлежал запев.

– До Киева надо доплыть, конунг. Плыть через четыре земли – через кривичей, радимичей, дреговичей и савиров, которых славяне называют северянами. Кто из них друг, а кто – враг? Кривичи скорее друзья: долгих ссор у нас не было, но в их руках – волок на Днепр и починка лодий в Смоленске: две трудные остановки, которые надо оговорить. Радимичи и северяне платят дань хазарам, и, пока не возьмешь Киев, конунг, с ними придется договариваться. Да и на дреговичей тоже не следует тратить силы. О всех этих племенах надо узнать сколько можно. О чем помышляют их князья, где их дружины. Знания увеличат твои силы, конунг. И позволь совет: раздели все дела меж своими боярами и подними стяг, под которым поведешь дружины и рати.

– Он есть, Донкард: мы идем восстанавливать справедливость, – ответил Олег. – Когда-то Киев принес роту князю Рюрику, и наш стяг – княжич Игорь, а Сигурд – древко этого стяга. Поведай нам свои думы, Сигурд.

Сигурд бывал на военных советах, куда его брал Рюрик. Сидел, наблюдал, учился у старших. Здесь ему предстояло дать совет конунгу, он чувствовал смущение, но знал, необъяснимо и точно знал, что сказал бы сейчас Рюрик.

– Конунг и высокие бояре, я молод и вижу только первый шаг: миновать волоки и отстояться в Смоленске. Построить большие лодьи, а не латать старые, а следующей весной…

– Ты видишь поход в два прыжка?

– Да, конунг.

Бояре приглушенно зашумели: русы привыкли к набегам, которые решались в одно лето. А Вернхир негромко произнес:

– Ты недаром просиживал штаны на военных советах Рюрика, Сигурд.

Олег поднял руку, все притихли. Хмурясь, конунг размышлял.

– Не ждать здесь, пока соберутся рати, – сказал он наконец. – Идти только с дружинами. А роги? Кто прикроет тогда Старую Русу?

– Дозволь слово, конунг. – Вернхир встал. – Отдай кривичам Изборск, они давно зарятся на него. Для Новгорода Изборск – проклятое место, он не станет спорить. Кривичи не пустят рогов, если получат Изборск.

Одобрительный гул пронесся по палате, все заулыбались. Изборск никогда не принадлежал русам, и возможность оплатить безопасность своих семей чужой собственностью всем была по душе.

– Отдав Изборск, Новгород станет укреплять Псков, – заметил Донкард. – И это на руку нам, конунг.

– Решено! – громко произнес Олег. – От моего имени в Смоленск со всеми полномочиями, свитой и дарами поедут Сигурд и Перемысл. Но не ранее чем знахарь залечит твою десницу, древко нашего стяга.

Если бы не забота о кисти Сигурда, кто знает, как бы повернулись события. Но Олег промедлил, и посольство рогов под началом Рогдира, брата конунга Рогхарда, выехало из Полоцка раньше, чем посольство русов. И спешило оно в Киев. К Аскольду.

6

Пока Орогост преследовал золотой обоз Олега да пока с двумя десятками уцелевших воинов удирал от варягов Вернхира, Бруно в целости и сохранности доставил Клёста в Полоцк. Событие не могло пройти незамеченным, и осторожный Бруно доложил о пленнике самому конунгу рогов. Рогхард пожелал увидеть его, а допросив, спрятал в собственную темницу, повелев беречь пуще глаза. Многознающий кат Рюрика мог пригодиться в борьбе с русами, которые к тому же намеревались идти на Киев. И посоветовавшись с ближними боярами, конунг тут же отправил младшего брата Рогдира к Аскольду с предупреждением о грядущем нашествии, богатыми дарами и предложением военного союза.

А Орогост все еще скакал. Удар Олегова меча не пробил его кольчуги, но грудь болела сильно, он не мог глубоко дышать, а потому часто переводил коня на шаг. Неожиданный разгром на Ильмене представлялся ему ловушкой, в которую его, опытного воина, заманил хитрый Олег, подсунув урода-новгородца. Великая обида терзала его сильнее боли, и только сладкие мечты о том, как он, Орогост, разделается с Клёстом, отвлекали от горьких размышлений. Он прикажет поднять лжеца на копья, это решено, но поднять медленно, чтоб Клёст весом собственного тела убивал самого себя.

Он прибыл в Полоцк вечером того дня, когда в Киев ушло посольство. Узнав, что Клёст недосягаем для копий его дружинников, отпустил Бруно увесистую пощечину и пошел к конунгу Рогхарду.

– Значит, палач Рюрика не солгал: Олег возвращался с обозом, – сказал Рогхард, молча выслушав Орогоста. – Что же он вез?

Конунг рогов был немолод, рассудителен и любил размышлять вслух. Он старался предусмотреть каждую случайность, а потому не любил битв, во всех военных делах полагаясь на своего лучшего воеводу Орогоста.

– Не знаю, что он вез, а знаю, что меня заманили в ловушку. Отдай мне палача, конунг, я поклялся поднять его на копья.

– Что же Олег вез? – не слушая, продолжал размышлять Рогхард. – Предположим, Клёст лжет и там – не казна Рюрика. Тогда почему появились варяги?

– Это ловушка…

Рогхард поднял руку, и Орогост примолк.

– Ловушки ставят на тропах зверя, а кто мог знать о твоей тропе? Ты обижен, Орогост, а обида – самый плохой советчик. Варяги Рюрика сопровождали золото своего конунга, но почему-то задержались, и ты вклинился между Олегом и ними.

– Варягов вел сам Вернхир. Я успел его узнать, конунг.

– Вот, – Рогхард поднял палец. – Это означает, что обоз был бесценен, а палач прав и ни в чем не повинен. Я не отдам его на твои копья, он еще пригодится.

Орогост угрюмо молчал. Он понял, что конунг прав, что Клёст неповинен в его неудаче, но боль от Олегова меча не стала легче.

– Что Олег ценит выше золота, выше жизни и даже выше клятвы? Друга, жену, детей?

– Он слишком молод, чтобы быть мужем и отцом.

– Не бывает кольчуги без слабого звена, – задумчиво произнес Рогхард. – Не бывает… Пошли толковых соглядатаев в Старую Русу, Орогост, пусть вынюхивают след. Палач говорил мне о какой-то женщине – то ли славянке, то ли русинке. Может быть, о ней что-либо слышали в Старой Русе.

– Я понял тебя, конунг. Исполню немедля.

– И еще. Когда отдохнешь, подбери хороших лазутчиков и отправляйся на границу. Под Изборск, он сейчас выморочный. И пусть твои люди хватают всех русов, кем бы они ни были. Чтобы сплести веревку для Олега, нужны нити, Орогост.

А на другой день после этого разговора к Сигурду впервые пришла Неждана с мазями и настоями. И он, счастливый, под большой тайной поведал ей, что едет послом в Смоленск вместе с ее дядей Перемыслом.

– В дар мы отдадим кривичам Изборск.

Неждана так сдавила ему пальцы, что он невольно охнул.

Глава пятая

1

Растяжение у Олега прошло быстро, но и во время лечения он не терял времени. Он отправил Ландберга к корелам и финнам, а Гуннара – к чуди и веси набирать добровольцев; велел Годхарду с товаром идти в Киев под видом купца, узнать там, что удастся, и срочно возвращаться. Хальвард уже рассылал своих лазутчиков к радимичам и северянам, и только Смоленское посольство застряло из-за десницы Сигурда.

– Ждите, когда Неждана даст согласие, – упрямо повторял конунг.

Обеспокоенный задержкой Перемысл навестил племянницу.

– Если бросить лечение, рука отсохнет, – твердо сказала Неждана. – Пестун княжича с отсохшей рукой – тебе нравится такой пестун, уйко* Перемысл?

– Мне не нравится, что теряем время. Хальвард уговорил конунга задержать Годхарда, ты задерживаешь Сигурда. А весна бурная, каждый день на счету.

Он уже собирался уходить, когда Неждана тихо спросила:

– Уйко Перемысл, верно ли, что вы отдадите Изборск кривичам?

– Кто сказал тебе об этом? – нахмурился Перемысл.

– В доме – добрые духи.

– Добрые духи разносят тайны своего конунга?

– Не сердись, уйко Перемысл. – Неждана ласково погладила его руку. – В Пскове ты спрятал единственного мстителя за свою сестру и мою мать. Если кривичи доберутся до него…

– Его никто не найдет. Он давно женат на славянке, и его давно зовут Ратимилом. Оставь все страхи. Он нанесет удар, когда конунг Олег уведет нас из Старой Русы. Не раньше. – Перемысл двинулся было к дверям, но остановился. – Конунг потакает тебе, и ты стала очень своенравной. Но запомни: я – старший твоего рода, Неждана, и я знаю имя твоего доброго духа, нашептавшего об Изборске.

– Уйко Перемысл… – Неждана вдруг начала краснеть.

– Я подумаю.

Когда Перемысл, больше озабоченный тем, что тайна совета Малой Думы стала известна племяннице, чем судьбой Ратимила, шел по переходу, его нагнал гридин.

– Конунг повелел найти тебя, воевода.

Перемысл свернул к покоям Олега, но стража сказала, что конунг в тайной комнате. Воевода знал ее. Это была не пыточная, а как бы предпыточная: здесь проводились тайные допросы. Войдя, увидел сидевшего в кресле Олега, неизвестного простолюдина перед ним на коленях и Хальварда у маленького зарешеченного оконца.

– Люди Хальварда отловили эту гадину, – брезгливо вымолвил Олег. – Это – рус, сбежавший от меня к рогам. Он расспрашивал обо мне.

– Что я должен сделать, чтобы ты простил меня, конунг? – робко вопрошал соглядатай. – Я хочу вернуться к жене и детям.

– Ты увидишь смерть своей жены и своих детей, если не скажешь, с какой целью тебя прислали, – Хальвард говорил, выделяя каждое слово. – Два дня с тебя не спускали глаз, я знаю все твои вопросы. Теперь конунг хочет услышать твои ответы. Кто тебя послал в Старую Русу?

– Никто. Я… Я сбежал от рогов. Я тосковал по семье.

– И за два дня ни разу не спросил, живы ли твои дети. Так кто же тебя послал? Ты знаешь, что третий раз конунг не спрашивает, дальше спрашивает палач.

– Орогост, – тихо признался перебежчик, опустив голову.

– Что ты должен был выведать?

– Не пропадала ли пять лет назад славянка или русинка и как ее имя.

– Откуда роги знают, кто у нас пропал пять лет назад?

– Не знаю. Клянусь Перуном, не знаю. Говорили… Дружинники Орогоста говорили, что к рогам перебежал палач самого Рюрика. Они хотели поднять его на копья.

– За что же они хотели поднять на копья перебежчика?

– Слышал, что он заманил их на Ильмень под мечи варягов.

Олег и Перемысл переглянулись. А Хальвард спокойно вершил привычное дело: допросы лазутчиков и пленных.

– Но так и не подняли?

– Конунг Рогхард запретил его трогать.

– За какую услугу?

– Не ведаю. Знаю, что… – перебежчик замолчал.

– Что ты знаешь?

– Из Полоцка в Киев ушло посольство во главе с самим Рогдиром. И еще… Я буду жить?

– Ты не на торгу. Ты – у конунга русов, которому изменил. Твоя смерть может быть либо мучительной и медленной, либо скорой и безболезненной. Выбирай.

По лицу перебежчика текли слезы. Он боялся пошевелиться, боялся утереть их. Но молчал.

– Выбирай, – сурово повторил Хальвард. – Третий раз конунг не спрашивает никогда, ты знаешь наши обычаи.

– Я должен был выведать, кто конунгу Олегу дороже всех.

– Увести, – приказал Олег. – Приковать к стене, не спускать глаз.

Хальвард позвал стражу, ушел лично удостовериться, как будет исполнено повеление. Конунг и Перемысл остались одни.

– Рогхард хочет схватить меня за сердце, – угрюмо сказал Олег. – Проверь окружение Нежданы и усиль ее стражу.

– Будет исполнено, конунг. – Перемысл помолчал. – Неждана знает о твоем повелении отдать Изборск кривичам.

– Я и не думал, что дело сладится так быстро. – Олег неожиданно улыбнулся. – Ты принес мне добрую весть, Перемысл. Запрети ей охоты и дальние прогулки.

– Она строптива и своенравна, конунг.

– Моим именем.

Вернулся Хальвард. Доложил, что лазутчика приковали к стене в пыточной подклети, вновь отошел к оконцу. Олег долго молчал, размышляя. Потом сказал:

– Пошлешь в Киев самого надежного из своих людей. Он должен убить Рогдира даже ценою собственной жизни. Только это может разрушить союз Аскольда и Рогхарда.

– Я разрушу его, конунг.

– И еще. Сигурд слишком юн, чтобы служить послом. Но я не меняю своих решений, и с посольством он поедет. Изыщи способ, Хальвард, задержать его в пути с каким-либо поручением, не обидным для его чести. Моим послом будет Перемысл.

2

Бурная весна всегда бодро влияла на Рюрика. Угнездившаяся в нем с отроческих времен привычка, что с весны начинается жизнь воина, не оставила его и ныне. Он чувствовал знакомый прилив сил и жажду деятельности, и даже боли в спине и ломота в суставах не то чтобы оставили его, но помаленьку исчезали, отступали в глубину, затаивались до глухой осенней поры, когда дружинники расселялись по зимовьям и становищам, лодьи вытаскивали на берег и все замирало в безлюдье и тишине. Птицы отлетали на юг, звери уходили в чащобы, и он, князь Новгорода, покидал Городище, где обычно стоял с дружиной, перебираясь в глухую укрепленную усадьбу.

Он построил это Городище после убийства Трувора Белоголового. Хорошо запомнив внезапный бунт новгородцев под началом Вадима Храброго, Рюрик не рисковал более: он вообще стремился не повторять собственных ошибок. И договорился с Новгородом, что князь отныне будет стоять с дружиной не в самом городе, а в укрепленном Городище, а в Новгород наезжать на советы, суд и расправу. И все с этим согласились, потому что раздельная жизнь устраивала как новгородцев, так и Рюрика с его мощной и хищной ватагой. За Новгородом оставалась обязанность охранять Городище в зимнее время, возвращать ему жизнь весной и особыми гонцами извещать своего князя, что все готово к переезду.

Но куда раньше этих весенних гонцов из Новгорода к Рюрику прибыл посланец Вернхира.

– Роги знали, что конунг Олег везет мое золото?

– Вернхир сказал: откуда роги могли знать, что конунг Олег везет твое золото, князь Рюрик. Так мне велено передать, и так я передаю.

– Со двора не отлучайся. Когда велю, поедешь к Вернхиру. Ступай.

«Откуда» означало «из чьих уст», и, отпустив гонца, Рюрик крепко задумался. Он более ни разу не прикасался к зелью берсерков – да у него уже не было ни зелья, ни берсерков, – весенние ветры выдули туман из головы, и князь обрел не только ясность мысли, но и память. И сейчас, оставшись один, неторопливо восстанавливал весь разговор с Олегом. Здесь нельзя было спешить, здесь имело значение каждое слово и точное время, когда это слово было сказано. Он вспомнил, как складывалась их беседа, так похожая на поединок, и в конце концов пришел к выводу, что слова о золоте для Киевского похода были произнесены в самом начале. Они уточнялись под крики забиваемого батогами палача, затем – в ночном разговоре… «Я собирался позвать ката из сеней», – вдруг подумал Рюрик и впервые вспомнил о слуховом прорубе над дверью. Именно через этот проруб он и намеревался кликнуть Клёста, но, пропустив в самом начале поединка два продуманных удара Олега, напрочь забыл об отверстии, и их разговор, конечно же, слышали в сенях. Там был боярин и… и Клёст, но палача забили насмерть. Когда смолкли его крики, Рюрик и Олег вышли удостовериться. Клёст был мертв, но его нельзя было узнать, потому что били не столько по телу, сколько по лицу. Расчетливо – по лицу: значит, это мог быть и не Клёст.

Додумавшись до этого, Рюрик не стал спешить. От начальника стражи он выяснил, кто был отнаряжен в тот день, тайно допросил их и окончательно удостоверился, что уйти к рогам и рассказать о золотом обозе мог только Клёст. И это испугало его: палач слишком многое знал.

Еще раз все продумав и убедившись, что случилось именно так, Рюрик повелел, чтобы боярин и двое стражей-исполнителей явились к нему.

– Ты поведал прийти, – сказал боярин: двое стражников стояли по обе его стороны; это настораживало, и голос боярина звучал напряженно. – Я пришел, конунг и князь.

Рюрик молча смотрел на него. Он не пугал: он вспоминал, как долго и как старательно служил ему этот славянин, за отвагу и дельные советы вознесенный им на вершину. Он дал ему все: власть, славу, богатство. За что же он так отблагодарил своего конунга? Перестарался, схитрив и обманув, или заранее обеспечил себе дорогу к рогам, прикинув лисьим умишком, что конунг теряет опору в дружине и в Новгороде? Впрочем, это сейчас уже не имело значения.

– Ты помнишь мое повеление схватить Клёста и забить его под этим окном?

– Да, конунг и князь.

Голос боярина дрогнул: точно так же, как и тогда, сухой перст конунга уперся в маленькое оконце. Рюрик уловил эту дрожь, но виду не подал.

– Как ты исполнил его?

– Я приказал схватить Клёста и забить его батожьем под окном. Ты сам видел, конунг…

– Кого? – Рюрик резко подался вперед. – Кого я увидел в той груде мяса? Молчишь?.. У тебя есть семья, боярин. Есть дети, жена. Я не отдам твой дом на поток, а детей не продам в рабство, если ты скажешь, кого я увидел.

– Конунг и князь. – Боярин рухнул на колени. – Конунг и князь…

– Встань, – брезгливо сказал Рюрик. – Варяги умирают стоя. Или ты уже не варяг и тебя следует забить батожьем, как того… Кого?

Боярин тяжело поднялся с колен. Но молчал, опустив голову.

– Я знаю, сколь упрямы славяне. Но ты стал варягом, дав мне клятву на верность и отрешившись от племени и рода своего.

– Я только передал страже твое повеление, конунг и князь.

– Где вы взяли того человека? – спросил Рюрик стражников. – У боярина замутилась память.

– Во дворе, князь Рюрик. В сенях никого не было, и тогда боярин указал нам на твоего дворового раба.

– Верно ли говорят стражники, боярин?

– Да, конунг. Так было, но я хотел…

– Ты опоздал с признанием, и дети твои уйдут с первым караваном в цепях. Жену я пощажу: пусть она помучается подольше без мужа, без детей и без имущества.

– Пощади, конунг! Не для себя, для детей молю о пощаде!

– Поздно. На мечи!

Воины выхватили мечи, одновременно вонзили их в боярина и подняли его дергающееся тело на вытянутых руках. Рюрик терпеливо дождался, пока боярин перестал хрипеть, и приказал:

– Бросьте у крыльца. И вернитесь.

Стражники молча выдернули мечи, выволокли тело, вернулись.

– Вы оба достойны смерти за умолчание. Но если вы привезете голову Клёста, я забуду вашу вину. Ступайте, ищите и исполните.

3

С приглашением переехать в Городище прибыл не гонец и даже не посол, а сам новгородский посадник Воята. Рюрик увидел в этом добрый знак и принял посадника с честью. Когда с официальной частью было покончено, оба отпустили свои свиты и остались в застолье с глазу на глаз.

– Новгород – буйный город, князь Рюрик, – сказал посадник. – В нем иногда побеждают концы, позабывшие о началах. Те, кто навестил тебя зимой, не выражают воли лучших людей великого города.

– Обиды недолго живут в моем сердце, посадник.

Воята был значительно моложе Рюрика, но прекрасно понимал, что все наоборот. Сердце старого варяга было гнездом обид, а они покидали его долго, медленно и неохотно. Но, несмотря на молодость, посадник был весьма умен, многое знал и умел многое предвидеть. Предстоящая война с Киевом прерывала торговлю по пути из варяг в греки и грозила Новгороду большими убытками. Предотвратить ее было уже невозможно, но хоть как-то смягчить неминуемые для торгового города потери следовало: ради этого он и приехал к Рюрику лично.

– Сладкая соль Византии и горькая соль Балтики всегда спорили между собой, но судьба Новгорода решается не на улицах, где за криками и непременной дракой не слышно разумного слова. Она решается в гриднице посадника, где собираются два ста золотых поясов, представляющих весь новгородский люд, князь Рюрик.

– Мне это известно, посадник, и я сдержал свои обиды.

– Торговые гости – люди осторожные, но разговорчивые, князь. Новгород много знает, о многом шумит, но он готов приветствовать твой союз с конунгом русов.

«Мой союз с Олегом, а не с Новгородом, – отметил про себя Рюрик. – Это значит, что без платы они ничего не дадут. Ну что же, это даже лучше: плата требует больших обязательств». И сказал:

– У Новгорода – мудрый посадник. Он умеет считать завтрашние выгоды, не отказываясь от сегодняшних барышей.

– Боюсь, что сегодня потерь будет больше, чем прибыли, – улыбнулся Воята. – И главная потеря – твоя старшая дружина и все силы конунга Олега.

– Я прикрою торговый путь до озера Нево, а от рогов Новгород прикроет себя сам.

– Значит ли это, что ты, князь Рюрик, не будешь настаивать на участии нашей дружины в общем походе?

– Если Новгород не запретит своей молоди пойти с конунгом Олегом по доброй воле.

– Поглядеть мир, набраться ума да шевельнуть молодецким плечом юности только во здравие, – сказал Воята. – Хочу думать, что ты, князь, не позабудешь и о мужах, коим лето дает возможность нажить для семей хлеб на зиму. На полдень* путь для многих будет закрыт, а на полночь** не все прокормятся.

– Лучшие лодейщики, кормчие и гребцы – в Новгороде, посадник. Конунг Олег очень рассчитывает на них.

– Ударим по рукам к взаимной выгоде и закрепим добрым пиром в посадничьей гриднице.

Воята опять улыбнулся, и даже Рюрик чуть дрогнул узкими губами. Оба были вполне довольны взаимными уступками, легко и просто оговорив важные вопросы в непринужденной, почти дружеской обстановке. Новгородский посадник обеспечил добрым заработком рабочий люд города на время неминуемого разрыва торговли с югом, а Рюрик заручился моральной поддержкой богатого и влиятельного города.

На седьмой день по переезде в Городище Рюрик – в белых одеждах, без брони, шлема и оружия – переправился через Волхов и во главе торжественной процессии двинулся к круглой дубовой роще на холме, в центре которой располагалось капище Перуна. За ним следовали семеро волхвов, посадник Воята в сопровождении именитых людей – «золотых поясов» Новгорода, и толпа жителей. Был четверг, день Перуна и первое возжигание костров святилища. Рюрик чтил своего Одина, но волхвы были немалой силой, и он всегда пользовался своим правом первым принести жертву чужому богу. Это было сродни военной хитрости, которую столь ценил его собственный суровый бог.

Миновав рощу, процессия вышла на расчищенную поляну, в центре которой возвышался грубо вытесанный из цельного дуба бог-громовержец. Семь кострищ с заранее заготовленными сухими дровами окружали идола, и Рюрик остановился. Волхвы молча обогнули его, и каждый прошел к своему кострищу. Князь медленно и торжественно поднял руку, и жрецы тотчас же вздули пламя под кострами. Выждав, когда огни разгорятся, Рюрик змейкой обошел их по окружности, очистившись у каждого из семи костров, и встал лицом к Перуну.

– Великий и грозный повелитель небес, владыка громов и молний! – громко возвестил он. – Рюрик, князь Новгородский, просит милости твоей для великого города и всей Земли Новгородской. Простри могучую длань свою над городом и его силой, над мужами и женами, над семьями и родами, прикрой нас от мора, глада и пожара, защити от врагов очаги наши и корабли наши, приумножь силы наши и богатства наши, и я, князь Новгородский, воздам тебе от добычи своей. Прими с благосклонностью мой залог!

Рюрик шагнул к идолу, достал из-за пояса золотую стрелу и с силой вонзил ее в подножие столба. Отступив, низко поклонился, повернулся лицом к толпе и воздел обе руки:

– Слава Перуну!

– Слава! Слава! Слава!

Взятая князем на себя часть ритуала была исполнена. Рюрик присоединился к посаднику, стоявшему на шаг впереди «золотых поясов», наблюдая вместе с ними за жертвоприношениями волхвов. Они резали белых кур и черных петухов, гадали по их внутренностям и сжигали на кострах. Гадания были благоприятными, в чем Рюрик не сомневался: его люди заранее навестили волхвов с богатыми дарами.

4

Рюрику удалось расчистить дорогу к переговорам, и, когда в Новгород приехал Олег, «золотые пояса» не очень сопротивлялись предложенным условиям, тем более что конунг обещал трехлетний беспошлинный ввоз товаров. Городские воротилы и посадник скрепили подписями договор, новгородцы поорали, подрались и успокоились, добившись хороших заработков для лодейщиков, плотников, гребцов и кормчих, а молодежь с восторгом приняла решение о добровольном участии в походе, сулившем славу и добычу. Ставко занимался отбором лучников и копейщиков, Зигбьерн договаривался с рабочими артелями, а посадник Воята помогал с чистой душой, очень довольный тем, что Новгород не остался в стороне от военного предприятия, сулящего огромные выгоды без всякого риска для города и его жителей.

Конунг Олег и князь Рюрик тоже имели все основания быть довольными: за спиной русов оставалась сила, что обещало спокойствие, по крайней мере, до решающей схватки за Киев. Тем временем Гуннар поднимал чудь и ливов, Ландберг отправился уговаривать финнов, а Хальвард – в этом Олег не сомневался – уже подбирал верных исполнителей для удара по союзу Рогхарда и Аскольда.

Хальвард был суров и немногословен. Давно занимаясь тайными делами Олега, он больше знал, чем говорил, всегда докладывая собственному конунгу об исполнении его повелений и никогда – о способах. У него были свои люди едва ли не во всех племенах, с которыми судьба связывала русов, он щедро платил им зачастую из собственного кармана, чтобы по возможности избегнуть посредников и не посвящать в расходы похожего на утку Ольриха, отвечавшего за казну конунга. Он полностью доверял лишь своему другу и побратиму Годхарду, посвятив только его в приказ, который отдал Олег.

– Это должен сделать киевлянин, Хальвард.

– Ты прав, брат Годхард, и у меня есть такой на примете. Отращивай славянскую бороду и придумай, как спрятать оселедец: ты поедешь в Киев с моими людьми. Они сведут тебя с киевлянином. – Хальвард достал нательный крестик и протянул его побратиму. – Он – тайный христианин и когда-то поклялся на этом кресте, что исполнит мою волю.

– Ты веришь христианам, Хальвард?

– Я не верю никому, кроме конунга и тебя, брат Годхард. Но во-первых, христианин обязан мне жизнью, а во-вторых, я знаю, как достать его жену и детей. Пришла пора платить долги – вот что ты ему скажешь, когда передашь крест.

– Если его схватят, он может признаться под пытками, кто приказал ему убить родного брата конунга рогов.

– Это – твоя забота, брат Годхард. Его забота – нож, стрела или яд. Он – орудие, не более того. Остальное должен совершить ты, и мои люди выполнят любой твой приказ.

– Но почему ты выбрал именно христианина?

– Год назад Рогдир вырезал всех христиан в Полоцке, а их жен и детей принес в жертву Перуну. Аскольд знает об этой резне и воспримет смерть Рогдира как месть за гибель единоверцев. Око за око, зуб за зуб.

– Насколько мне известно, христиан учат смирению, брат.

– Киевлянам неизвестно об этих тонкостях. В ответ на убийство они учинят погром христиан в Киеве, причина потонет в крови, а Рогхарду останется только кровная месть за убийство посла и брата.

– Да, Аскольду не откупиться никакой вирой*, – усмехнулся Годхард, бережно пряча крестик. – Кстати, ты знаешь, что Перемысл занялся отроками Нежданы?

– Знаю, – помолчав, сказал Хальвард. – Пусть тебя не беспокоят другие заботы, брат Годхард.

Отроки Нежданы, в обязанности которых входили не столько ее увеселения – охоты, скачки, турниры, сколько ее охрана, в основном состояли из славян, сумевших избежать свирепых казней Трувора Белоголового. Они были врагами Рюрика, и это обстоятельство учитывал как Олег, так и Перемысл, когда организовывалась личная «молодшая дружина» Нежданы. Все были искренне преданы ей, в этом Перемысл не сомневался. Но обеспокоенный особым вниманием конунга рогов Рогхарда, все же посчитал нелишним еще раз внимательно к ним приглядеться, а заодно и усилить охрану опытными и верными людьми. Будучи человеком прямодушным, он делал это не очень умело, и если бы не тайная проверка, проведенная Хальвардом, то неизвестно, какую бы дружину получила Неждана. Но опытный Хальвард вовремя подправил прямолинейного воеводу, заодно подсунув в окружение любимицы конунга парочку своих людей. Перемысл был доволен, устроил молодшей дружине смотр, кому-то заменил коней, кому-то – оружие и, успокоенный, ждал, когда же племянница объявит, что Сигурд достаточно здоров для поездки в Смоленск. И наконец дождался.

– Если завтра в поединке ты не сумеешь выбить меч из десницы Сигурда, то можно отправлять посольство, – сказала она. – Только не схитри, уйко Перемысл: Сигурд должен уметь постоять за себя.

Хитрила она: ее дядя на хитрость был просто неспособен. Неждана последнюю неделю не только врачевала изувеченную руку юноши, но и каждый день сама учила его приему, как выбивать меч из руки противника и как уберечься от его попыток сделать то же самое. И когда Перемысл встретился с Сигурдом в поединке, ему так и не удалось лишить его меча при всем мастерстве и старании: молодой варяг всегда улавливал начало приема и ловко уходил от удара.

– А теперь сожми мне руку, Сигурд, – произнес он после боя. – И не жалей сил.

Сигурд давил десницу Перемысла что было мочи – даже пот выступил на лбу и заломило плечо. Но славянин только улыбался.

– Твоя сила – в ловкости. Но ловкость устает, а сила умеет держаться. Копи силу, Сигурд, и побольше ешь веприны на пирах.

С этого дня началась бурная подготовка к поездке в Смоленск. Старшим послом Олег утвердил Перемысла после совета с Донкардом: и как более опытного, и как славянина, поскольку кривичи, равно как и новгородцы, варягам не очень-то доверяли. И пока Сигурд готовил отобранных конунгом людей, Донкард готовил самого Перемысла.

– Не упоминай раньше времени об Изборске. Лучше сделать его подарком, когда вы обо всем договоритесь. Ничто так не скрепляет договоров, как щедрый и внезапный дар.

– Ты – мудр, Донкард.

– Я стар. А в старости силы переходят в разум, если ты в молодости не поленился проторить к нему дорогу.

Накануне отъезда посольства в Смоленск Неждана навестила Сигурда.

– Я хочу что-то показать тебе.

Она повела его в свои покои, куда не допускались мужчины, кроме Перемысла и самого конунга, и девичья прислуга с шумом и смехом разбегалась перед ними. Пройдя длинными переходами, они спустились в подклеть. Неждана отперла засов, открыла дверь, и из полутьмы тотчас же донеслось недовольное ворчание.

– Не сердись, медведко, – ласково молвила Неждана. – Я редко навещала тебя, но завтра мы пойдем гулять.

Косматый медвежонок подкатился к ней под ноги. Довольно урча, тыкался широким лбом, лизал руки, пытался встать на дыбы, но на Сигурда поглядывал недоверчиво и ревниво.

– Мой подарок воспитаннику конунга Олега? – улыбнулся Сигурд.

– Я очень хочу, чтобы ты знал законы, по которым живем мы, славяне, – тихо сказала Неждана. – Для меня это важно, Сигурд. Береги себя, копи силу и… и ешь на пирах веприну.

И на миг прижалась щекой к его щеке.

5

Последние наставления Сигурд получил от Хальварда. Как всегда, он был краток и точен:

– Оба пути на Днепр имеют по два волока. Усвятский охраняют новгородцы и кривичи, а Вопский – вольная ватага. Ее атаман – Урмень, сын смоленского князя Воислава от рабыни. После встречи в Смоленске с Воиславом вернешься на волок и останешься с Урменем.

– Я – посол, Хальвард.

– А он – изгой. Осмотрись, можно ли ему верить: волок там длинный. Дам тебе двух воев. Один будет связывать тебя с Перемыслом, второй – со мной, если потребуется передать что-то очень срочно. Постарайся завоевать доверие Урменя.

– Он – кривич, я – варяг. У нас много разного и ничего общего.

– Возраст, – Хальвард чуть раздвинул губы, что для него означало улыбку. – Все юноши одинаковы, Сигурд. К примеру, Урмень очень любит охоту.

В этом заключалась доля насмешки, но Сигурд при всей молодости уже научился владеть собой. Да и не насмешка кольнула, а странное поручение: будто ссаживали с коня на полпути. И хотя в лице его ничего не дрогнуло, Хальвард сменил тон:

– Волок длиной в три поприща, кругом – леса. Конечно, конунг вышлет усиленную стражу, но чего стоит стража без глаз и ушей в кривичских дебрях? Княжич Игорь – заманчивая добыча, и есть один только способ обеспечить его безопасность: изгой Урмень.

– Наконец-то, Хальвард, ты разъяснил мне повеление конунга Олега, – усмехнулся Сигурд.

– Ты – пестун княжича, и в мудром решении нашего конунга нет повеления. Есть напоминание о твоем долге, Сигурд.

– Но тебе не следует напоминать мне о моем долге, боярин.

– Не хотел тебя обидеть, прости.

– Обиды – утеха женщин.

– Ты прав, Сигурд. Однако позволь рассказать тебе об Урмене и его ватаге. Их человек пятнадцать-двадцать, за охрану князь Воислав снабжает их едой, одеждой и оружием. В основе ватаги – кривичи из Смоленска, но есть и вятичи, и чудь, и весь, и финны. Хорошо вооружены и оружием владеют, особенно – копьем и луком. Сам Урмень угрюм и недоверчив: по-моему, до сей поры не может простить отца, отказавшегося от него. Если позволишь совет…

– Я слушаю тебя внимательно, боярин.

– Ты должен сделать из Урменя надежного друга: он всегда верен своему слову. Лучше всего, если ты побратаешься с ним.

– Мне, варягу, ты предлагаешь побратимство с кривичем?

– Урмень верен слову, – весомо повторил Хальвард. – Верен, а потому безопасность княжича Игоря стоит твоего побратимства.

– Советуешь прийти и предложить стать названым братом бездомного кривича?

– Советую не упустить такой возможности.

Хотя Сигурд и сказал, что обида – утеха женщин, сам он ее испытывал. И обиду, что подобным поручением его лишали участия в важных переговорах с кривичами, и горькую досаду, что Нежданы ему долго не видать. Впрочем, обида как-то забылась, когда Хальвард ушел. Сигурд и сам понимал огромную ответственность за порученное дело, но горечь от неминуемого скорого расставания с девушкой не исчезала. Он вспомнил их последнее свидание, то, как она доверчиво и ласково прижалась к его щеке, сказав… Что она сказала? «Учи наши обычаи», так, кажется? Зачем? Ведь она по воспитанию, по положению, по духу, наконец, скорее русинка, чем славянка, так для чего же ей, любимице конунга, понадобилось, чтобы он, варяг без роду и племени, знал славянские обычаи? Все или какие-то особенные, важные для нее? А что для нее может быть важным? Ведь не то же, что славяне умываются под струей воды, а русы и скандинавы – только в тазу или в боевом шлеме, если таза нет под рукой?..

Он боялся поверить в то, что вдруг пришло ему в голову. Чувствовал, как бросило в жар, как забилось сердце, а поверить не решался. И усидеть не мог и, пометавшись, бросился на поиски Перемысла.

– Хальвард сказал тебе, что ты вернешься на волок с грамотой Смоленского князя? – спросил Перемысл, едва Сигурд переступил порог. – Таково последнее повеление конунга Олега.

– Да знаю я! – с досадой перебил Сигурд. – Я не за тем искал тебя. Мне не утешение нужно, а…

Тут он замолчал, поскольку не мог сообразить, как ему перевести беседу на главную тему. Слегка озадаченный его горячностью, Перемысл молчал тоже, так что Сигурду все равно пришлось продолжить трудный разговор.

– Я приду в ватагу к Урменю, а там почти все – славяне. Может, объяснишь мне ваши обычаи, а то обижу кого ненароком.

– Это ты решил верно, – солидно произнес Перемысл. – Обычаи наши просты: не отказывайся от пищи нашей и питья нашего. Чти хозяев, сначала отвечай, а спрашивай, когда вопросов не останется. Ну, что еще? Да, мы не запираем жилищ своих, даже когда уходим надолго, чтобы случайному путнику было где заночевать, но никогда ничего не бери без спросу. С женщинами первым не заговаривай…

– Кстати, насчет женщин, – нетерпеливо перебил Сигурд. – А что у вас за свадебные обычаи? Как невест выбирают?

– Хочешь у Урменя жену добыть? – рассмеялся воевода. – Не мечтай, там ватажное братство, женщин нет. В рабство купцам продадут, если какая попадется.

– Нет, я вообще… – смутился Сигурд.

– А вообще у каждого племени – свой обычай. Слыхал я, что радимичи, вятичи и северяне осенью игрища устраивают меж сел и на тех игрищах умыкают невест по сговору с ними. А древляне…

– А вы, новгородцы? – нетерпеливо перебил Сигурд.

– А мы – по сговору родителей или старших в роде, если родителей нет. Коли сговорятся, то жених за невесту платит вено. Выкуп значит. Как заплатил, так и свадьба объявляется. Всенародно, чтоб знали, кто теперь наречен мужем и женой. Вот так и Неждану отдавать будем, пора уж. Я – старший рода ее, а конунг Олег – опекун. Как решим, за того и пойдет.

– И решили уже? – помолчав, спросил Сигурд.

– Нет, а надо бы, – вздохнул простоватый воевода. – Пора уж, а конунг и слышать об этом не хочет.

– Понятно, – тихо сказал Сигурд. – Все мне теперь понятно, воевода.

И понуро вышел из покоев.

6

– Значит, Хальвард взял твоего лучшего лазутчика, – задумчиво произнес Рогхард.

Орогост хмуро промолчал. Он хорошо знал привычку конунга рогов размышлять вслух, остерегался вспышек его расчетливого холодного гнева, но, имея в запасе ход, выжидал, когда выгоднее его сделать.

– Он знал, что палач Рюрика у нас?

– Нет, конунг.

– Лучше думать, что знал. Тогда об этом знает и Рюрик. И что он сделает? Он пошлет людей, чтобы выкрасть его или убить. Будь к этому готов, хватай всех подозрительных. Много в Полоцке варягов?

– Купцы. Торговые люди. Твоя личная охрана, конунг.

– Замени охрану. Варягов вышли на новгородские рубежи. Проверь торговых людей и не спускай глаз с приезжих купцов.

– Будет исполнено, конунг.

– Поспешно дыры не латают, Орогост. Поспешность их рвет. И делает новые дыры. Хальвард вытащит признание из кого угодно. Что он мог выудить из твоего лазутчика?

– Лазутчик должен был выяснить, кто была та женщина, которую замучил палач Рюрика. Я считаю ее любовницей Олега, конунг.

– А что же могла делать любовница конунга русов в Новгороде?

– Может быть, Олег хотел узнать о здоровье Рюрика? Это могло развязать ему руки: ведь у него – княжич Игорь.

– Пустое. Пять лет назад княжич еще не родился на свет. – Рогхард вдруг подался вперед. – Где? Где Олег прячет сына Рюрика сегодня?

– Нам это неизвестно.

– А должно быть известно! – неожиданно выкрикнул конунг, с силой ударив кулаком по подлокотнику кресла. – Мы бродим в темноте, потому что ты, Орогост, все время роняешь факел знаний!

Ноздри Рогхарда побелели, что служило верным признаком гнева. Орогост зорко уловил перемену в его настроении: пора было предлагать продуманный и оговоренный с советниками ход.

– Олег еще не имеет права на жену, но без любовниц он обходиться не может, конунг. А о них никто не знает ни в Старой Русе, ни в Новгороде, ни у нас. Почему он прячет их, ведь это не в обычае русов?

Вопреки обыкновению Орогост говорил неторопливо, стараясь для пущей убедительности подражать манере конунга размышлять вслух. Краем глаза он наблюдал за ним, видел, как разжался кулак Рогхарда, как блеснул взгляд из-под нахмуренных бровей.

– Мужчина не прячет любовниц от друзей, он прячет их от женщин. В Старой Русе всем известно, что у него есть воспитанница, вот от нее он и прячется. А это значит одно: она не воспитанница, а прижитая дочь. Это его сердце, конунг, до которого ты хотел добраться.

Орогост расчетливо замолчал, чтобы дать Рогхарду возможность все оценить. И резко повысить в цене собственное предложение, которое намеревался высказать в конце.

– Так, – обронил конунг. – Пока разумно, поскольку из этого следует, что та женщина могла быть матерью его воспитанницы. Ты хочешь выкрасть ее, когда русы уйдут в южный поход?

– Нет, конунг. Я хочу предложить ей верную подругу.

– И у тебя есть на примете такая подруга?

– Есть, конунг. Инегельда.

– Что? – Рогхард всем телом повернулся к нему. – Ты пошлешь в логово Олега собственную дочь, Орогост?

– Она – лиса. Хитрая, рыжая, ласковая и беспощадная, уж она-то разузнает, где спрятан княжич Игорь. Я зашлю Инегельду с первым торговым караваном и сделаю так, что Олег подарит ее своей воспитаннице.

– И над сердцем Олега повиснет кинжал.

– Или капля яда.

Конунг и его воевода одновременно улыбнулись друг другу. Впервые за всю беседу.

Глава шестая

1

Всезнающий Хальвард не ошибался, предполагая, что Урменя до сей поры точит обида на отца – Смоленского князя Воислава. Да, он и вправду родился от рабыни-гречанки, которую византийские купцы подарили князю Воиславу, в то время еще неженатому, молодому, влюбчивому и веселому. Князь искренне любил своего первенца, не жалел ни времени, ни средств на его воспитание и уж тем более не прятал на задворках княжеского терема. Но время шло, волоча за собою осложнения, тревоги и обязанности, князь Воислав взрослел, меняя охоты и любовниц на княжеские заботы. А их все прибавлялось: русы озорничали на севере, роги отхватили добрый кусок на западе, меря и мурома теснила с востока, радимичи перехватывали караваны на юге. Последнее было особенно тревожным: благополучие Смоленска да и всей земли кривичей впрямую зависело от торгового пути из варяг в греки. А тут умер отец, и на молодого Воислава разом обрушились все государственные неприятности.

– Ты должен породниться с радимичами, – в один голос заявили старые думцы отца. – У тамошнего князя дочь на выданье.

Эта свадьба не затронула Урменя: он был еще парнишкой, искренне любил отца и твердо верил, что женитьба никак не отразится на его судьбе. Но через год у князя Воислава родился законный наследник, и могущественная южная партия княжеской Думы начала осторожно, но постоянно напоминать Воиславу, что спокойствие кривичей зависит от законности династии. Князь пока отбивался, но шепотливые советы разъедали душу, как ржа железо. И все же князь Смоленска долго не мог решиться объявить первенцу, что не считает его более своим наследником.

Урмень прекрасно знал об этой думско-теремной суете. И ему нашептывали в уши доброжелатели и выдававшие себя за таковых; и сам он был не по годам сообразителен; и, наконец, мать его выселили из Смоленска, пожаловав свободу и деревеньку. Вот тогда-то и сказался его неукротимый нрав: он знал, кто уговорил князя выселить его мать из княжего терема, и через некоторое время с преданными отроками разгромил усадьбу шептуна-боярина и сжег ее дотла.

– Вон из моего города, – сказал князь Воислав первенцу. – Глаза мои не желают более видеть тебя.

Швырнул ему кошель с золотом и ушел. Урмень подобрал кошель без всякого смущения: нужно было вооружение для отроков, кони, одежда. И навсегда ушел из Смоленска. Год грабил торговые караваны, а потом вышиб с Вопского волока отцовскую стражу и через посланца уведомил его, что отныне берет охрану волока на себя за плату пищей, одеждой и оружием. Странно, но князь Воислав сразу же согласился, даже не наказав за разгром сторожевого отряда.

– В Урмене – княжеская кровь. Он сдержит слово, бояре.

Урмень был вспыльчив, бесстрашен в бою, без меры азартен на охоте, но упрям, не по-славянски недоверчив и горд. Он тщательно отбирал воев, беспощадно изгоняя за малейшее проявление нерешительности, жадности или неисполнения его личного повеления, требовал роты от вновь вступающих в ватагу, но жил одной жизнью со всеми. Он по-прежнему любил отца, хотя обиды – не за себя, за мать – простить не мог, и князь не ошибся: изгнанный сын служил ему верой и правдой. Отстроил доброе зимовье, отряд на зиму не распускал, но сам исчезал на две недели, и только самый близкий друг детства Одинец был посвящен в цель этих исчезновений. Урмень навещал мать.

О появлении посольства русов Урмень узнал от гонца, когда посольство добралось до первого волока – рубежа между русами, кривичами и Землей Новгородской. Послы шли не только от русов, к которым кривичи всегда относились с долей недоверия, но и от Великого князя Новгородского Рюрика. Это меняло дело, поскольку Смоленский князь, дед Урменя, в свое время принес Рюрику роту на верность. Такое посольство Урмень не имел права задерживать, а потому, отправив верного Одинца к отцу, стал готовиться с достоинством и честью встретить высоких послов. И в рассчитанное время в подобающей случаю одежде выплыл им навстречу на лодке-однодеревке с двумя умелыми гребцами.

– Послам Великого князя Новгородского Рюрика и конунга русов Олега честь, слава и место у моих костров! – прокричал он, выйдя на сближение с посольским стругом. – Я – Урмень, атаман Вопской стражи.

Сильные руки лодейщиков подняли Урменя из лодки и бережно поставили перед послами. Перемысл, как главный посол, обнял его, дважды поликовавшись.

– Здрав буди, княжич Урмень. Я – посол конунга Олега Перемысл. Дозволь представить тебе Сигурда, сына Трувора Белоголового, посланника Великого князя Новгородского Рюрика.

Молодые люди сдержанно обменялись поклонами. Пока Перемысл вел вежливый разговор о здоровье Смоленского князя Воислава, Сигурд откровенно разглядывал рослого широкоплечего атамана, который во что бы то ни стало должен был стать его побратимом. Урмень понравился ему, но Сигурд тотчас же поймал себя на мысли, что вряд ли они когда-либо станут побратимами. Что-то в Урмене было отрешенное. «Изгойское», как про себя определил Сигурд.

Неделю посольство отдыхало: Перемысл основательно знакомился с состоянием волока, пока лодейщики и плотники готовили суда для перевоза по суше в один из притоков Днепра. Осмотром он остался доволен, но сказал Урменю, что с его позволения одолжит ему двух знатоков перевалочного дела для подготовки будущей переброски войска и обозов. Это были люди Хальварда, в чем Сигурд не сомневался, но ничего не заподозривший Урмень не возражал. О самом Сигурде речь вообще не заходила, поскольку он должен был вернуться на Вопский волок с грамотой и людьми князя Воислава.

По вечерам они собирались в большой избе, отстроенной для отдыха подолгу застревавших здесь торговых людей, но Урмень подчеркнуто разговаривал только с Перемыслом, вежливо, но очень коротко отвечая на вопросы остальных. Сигурд продолжал приглядываться к нему: атаман пил мало и только фряжское вино, держался со сдержанным достоинством, и Сигурд окончательно убедился, что настоятельный совет Хальварда ему осуществить не удастся, о чем с глазу на глаз и поведал старшему из остающихся здесь знатоков-перевальщиков.

– Мы выполним повеление Хальварда, – усмехнулся рус. – Как, не спрашивай, но и не спорь, когда скажу, что тебе следует делать по возвращении.

Наконец посольские струги во́ротами по бревенчатым настилам перетащили через волок и спустили в приток Днепра. Атаман устроил скромный прощальный пир, и посольства прямым водным путем направилось к Смоленску, оставив в стойбище Урменя двух своих людей. Далее шла мирная земля кривичей, и вскоре перед послами показались крутые смоленские холмы.

Уже на третий день пиров, приемов и увертливых переговоров Сигурд возрадовался, что счастливо избежал посольской участи. Прямодушный воевода был исполнителен до мелочности, свято блюдя точные указания Олега и с редким упрямством отстаивая каждое слово, не слыша ни доводов, ни посулов. За ним стояла сила, речь шла лишь о пропуске этой силы через землю кривичей, но что такое сила, Перемысл знал твердо. Знали о ней и княжьи думцы, а потому все сводилось к тому, как того желал несговорчивый посол. Сигурд помнил, что в конце концов Перемысл подсластит горечь переговоров щедрым подарком, отдав в знак вечного мира кривичам Изборск, который некогда и так принадлежал им, но дожидаться этого уже не мог. И как только узнал, что рабочая артель подобрана, тут же запросился на Вопский волок, куда и отбыл, снабженный грамотой князя Воислава и щедрыми дарами.

Бурная весна вступала в землю кривичей. Реки умерили течения, светлое время увеличивалось с каждым днем, в прибрежных кустах оглушительно орали птицы. Сигурд жадно впитывал в себя это буйное пробуждение жизни, мечтал рассказать о своих чувствах и наблюдениях Неждане, но все вдруг вылетело у него из головы, едва он ступил на берег в стойбище ватаги.

Атаман Урмень пропал, два дня назад в одиночестве уйдя на охоту.

2

Прибыли они после полудня, и Одинец, возвратившийся вместе с ними на волок, тут же ушел на поиски. Сигурд хотел было пойти тоже, но Одинец мрачно отрезал:

– Ты не знаешь наших троп, варяг.

В отказе звучала неприятная жесткость, да и само обращение «варяг» было холодным как лед, но Сигурд не обиделся: он и впрямь не знал этих лесов. А когда лодьи были разгружены и Одинец с тремя ватажниками давно скрылись в чащобах, один из людей Хальварда сказал, улучив момент:

– Пойдешь завтра.

– Куда?

– Я укажу.

Одинец с помощниками вернулся к ночи, усталый и охрипший. У костра угрюмо произнес:

– Живого вряд ли сыщем. Тут вольная меря гуляет, вятичи пошаливают.

– Зачем же им Урмень?

– Урмень – княжий сын, варяг. Есть за что поторговаться. Значит, могли и с собой увести.

– Думаешь, потребуют выкуп?

– Я много о чем думаю.

А Сигурд всю ночь думал об одном: о странных словах руса, лазутчика Хальварда. Он знал об Урмене, знал совершенно точно, однако Сигурд расспрашивать не стал, понимая, насколько это бесполезно. Но с Одинцом заспорил не из-за тона, а потому, что за бессонную ночь понял, как следует себя вести.

– Ты – посол, – сказал Одинец, выслушав его доводы. – У тебя – большое дело, и князь Воислав вручил мне твою безопасность.

– Но я не могу стоять в стороне…

– Наш атаман – наша и забота.

Утром Одинец, распределив по трое ватагу, дал им направление поиска и ушел сам. В стойбище остались рабочие артели, лодейщики да помогающие им гребцы, и четверо ватажников, занятых кострами. Сигурд с нетерпением ждал, когда ему укажут, куда идти, но один из русов работал вместе с артельщиками, придирчиво проверяя каждое бревно раскатов, по которым перетаскивали суда, а второй бродил по стойбищу, помогая у костров. И появился вдруг совершенно неожиданно.

– Пойдешь вверх по реке. По кромке леса. Против того камня, где нас встречал Урмень, ты должен быть ровно в полдень. Затаись, пока не появятся двое, тайно иди за ними и убей, как только поймешь, где они прячут Урменя. Надень кольчугу под рубаху.

– Зачем мне кольчуга?

– Ты должен убить их. Если хотя бы один убежит…

– Не убежит.

– Вятичи ловки, как рыси. Сначала убьешь, потом вытащишь Урменя.

– Откуда?

Ответа он не получил: рус, не оглядываясь, ушел к кострам. Сбросил с плеча сухое бревно, что-то сказал и неторопливо направился к артельщикам, где вразнобой стучали топоры.

Сигурд убедился, что за ним никто не следит, и быстро проскользнул в гостевую избу, которую Урмень выделил для представителей посольства. Там он надел под рубаху тонкую кольчугу и, подумав, прикрепил к поясу не Рюриков боевой меч, а запасной, русский, к которому больше привык, занимаясь с Нежданой. Проверил, как ходит в ножнах нож, и осторожно вышел, сразу же юркнув в кусты. Постоял там, чтобы точно знать, не заметил ли кто его исчезновения, и кустами спустился к реке.

Урменя искали вниз по течению: там были привычные места его охоты. Вверх по реке Одинец никого не направил: в этом Сигурд был убежден, так как утром стоял рядом с Одинцом, когда тот указывал, кому куда идти и где искать атамана. До полудня время еще было, и Сигурд шел неторопливо и очень осторожно, стараясь избегать открытых мест. Он испытывал напряжение, но совсем не потому, что предстояло убить двух неизвестных ему людей. Юноша воспитывался среди варягов, где высшим законом было повеление конунга либо обстоятельства, подразумевающие подобное повеление. В данном случае так уж сложилось, и он думал не о том, как будет убивать, а о том, почему обстоятельства сложились именно так.

Как могло случиться, что посланные с ним русы узнали, кто именно похитил Урменя и где он сейчас? Он представлял себе их выучку и хитрость и не удивился бы, узнав, что они оказались свидетелями похищения и им удалось проследить, куда спрятали сына Смоленского князя. Но как при этом они могли точно знать, когда похитители придут? Никак. Значит, русы действовали иначе. Они открыто условились с вятичами и сами назначили время. Это было более правдоподобно, а то, что русы направили на выручку Урменя именно его, Сигурда, посланника князя Рюрика, ему было понятно и без всяких размышлений. Русы исполняли повеление Хальварда сделать все для сближения Сигурда с Урменем. Самого Хальварда, спокойствия которого боялись несравненно больше, чем гнева собственного конунга.

Сигурд замер: впереди послышался слабый всплеск. Осторожно и очень медленно отклонил вершину елки: в заросшей речной заводи под крутым песчаным откосом как раз в это мгновение уткнулась в берег узкая дощатая плоскодонка с двумя мужчинами в суровых кропивяных рубахах до колен, подпоясанных ремнями сыромятной кожи, за которыми торчали узкие ножи и боевые топорики на длинных топорищах. Сигурд сразу догадался, что это вятичи: из всех славян только они ткали из крапивы грубые рубахи и лучше всех владели боевыми топорами. Узнал и порадовался, что вопреки совету шел не по кромке леса, а по самому берегу и только поэтому смог увидеть противников раньше, чем они заметили его. И еще он подумал, что не дошел до приметного камня: вятичи пристали к берегу ниже по течению. И если бы он шел поверху, то они оказались бы за его спиной.

Один из вятичей взял мешок и, не оглядываясь, стал подниматься по песчаному откосу. Второй вытащил нос лодки на отмель и сел подле на теплый песок. Он сидел спиной к Сигурду, и Сигурд сразу решил, что другого случая не представится: с двумя мужчинами одновременно ему было не справиться. Кустами он двинулся к сидевшему вятичу, не особенно заботясь о шуме: рядом журчала протока, а кусты кончались в трех шагах от лодочника. Три шага – один выпад: вятич даже не успеет вскочить. Так рассчитал Сигурд, но за последним кустом остановился.

Да, один выпад и удар в сердце: противник не успеет схватиться ни за нож, ни за топор. Это все равно что ударить из-за угла, и именно это сравнение и остановило Сигурда: Неждана бы так не поступила. И, подумав об этом, шагнул из-за куста и по-славянски сказал:

– Защищайся.

Вятич вскочил с необъяснимой для лодочника быстротой, ловко выдернув из-за ременного пояса топор на длинной ручке. Не закричал, призывая товарища на помощь: пригнулся в привычной боевой стойке, чуть приподняв над головою топорик в ожидании выпада. «Вся тяжесть – в топоре, а не в руке, – сообразил Сигурд. – Нельзя отбивать удар мечом, я не сдержу его». Он еще успел подумать, что на сыпучем песке трудно увертываться от выпадов, и выхватил меч из ножен.

Вятич держал топор двумя руками, постоянно перебрасывая его то на одну, то на другую сторону, открыто стремясь оттеснить невесть откуда появившегося варяга от берега, где сухой песок особенно рыхл, где легко оступиться и либо упасть, либо открыть себя для удара. Сигурд понял его замысел, но не подал виду, не сделал ни одной попытки отступить к кустам. Он был в сапогах, в которых куда проще сделать неверный шаг, чем в подогнанных по ноге цепких лаптях вятича, но сразу оценил одно преимущество: при таком развороте он на какой-то миг окажется выше противника. Только бы поймать этот миг, только бы не дать возможности вятичу отойти от береговой кромки. Он держал меч в правой руке, ни разу не перекинув его в левую, и, медленно отступая, гадал, есть ли под грубой рубахой кольчуга: бой надо было кончать одним ударом. И пятился медленно не только потому, что нащупывал опору для каждого шага, но и для того, чтобы у вятича устали руки: топор – страшное оружие, но тяжесть его не в твоей ладони, как то сделано у боевых мечей, а вынесена вперед, на конец длинного топорища.

Отрезая варяга от берега, вятич рано или поздно должен был оказаться спиной к реке, перейти эту точку и только тогда начать бой, тесня противника вдоль песчаного откоса. Тогда все преимущества оказывались на его стороне: этот молодой варяг не смог бы одинаково прочно опираться на обе ноги. Поэтому вятич, оказавшись спиной к реке, поторопился бы поскорее миновать эту точку, а Рюрик всегда учил Сигурда ловить мгновение, когда противник вынужден торопиться. И как только уловил это мгновение, рванулся вперед, еще в выпаде перехватив меч из правой руки в левую. Внезапный прыжок и перехват меча на долю секунды озадачил вятича, но Сигурд как раз и рассчитывал на эту долю. Он ударил мечом по зависшему над ним оружию, сбил топор вниз, к ногам, и, выхватив правой рукой нож, с прыжка вонзил его в сердце вятича.

Кольчуги под рубахой не было. «Шестой медведь», – почему-то подумал Сигурд, оттаскивая тело в кусты.

Он не устал от поединка, только чувствовал дрожь от огромного напряжения. Он победил не силой и не хитростью, а расчетом и подумал не о Рюрике, а об Олеге: тот бы оценил его схватку. Но подумал мельком, взбираясь на откос по следам куда-то спешившего второго вятича. С мешком, который тот нес за левым плечом. Что могло быть в этом мешке? Еда для Урменя?..

Лапти не вдавливаются в землю, не оставляют следов на опавшей листве, да и шаги в них беззвучны. Но лазутчик Хальварда упоминал о приметном камне, возле которого Сигурд впервые увидел Урменя, а вятич нес мешок, и Сигурд не колеблясь двинулся вперед по течению, придерживаясь опушки. Весна еще не распустила листву подлеска в полную силу, вдоль берега густо росли сосны, и Сигурд видел достаточно далеко. Да еще посчастливилось: вятич оступился, и влажный мох сохранил легкий отпечаток его лаптей. Рус не подвел: вятич направлялся к приметному камню, а пристали они в заводи только потому, что была она в кустах.

Впереди за сосновыми стволами что-то темнело. Сигурд пригляделся, понял, что зеленеет груда нарубленных еловых ветвей, и остановился, напряженно прислушиваясь, но ничего необычного не уловил в однообразном лесном шуме. Необычной оставалась куча еловых веток, и он шел к ней с особой осторожностью, часто останавливаясь и вслушиваясь. Кругом частоколом стояли молодые сосны, сучья их, давно отмершие внизу, зеленели над головой и шумели там под несильным ветерком. А у земли было безветренно, и в этом безветрии Сигурд вдруг уловил грубый мужской голос. Голос доносился от еловой кучи, но как бы из-под нее, ниже и глуше. Он не смог разобрать ни одного слова, как ни вслушивался, но понял, что голос звучит из ямы и что яма эта подле еловой кучи, которой, вероятно, и была скрыта, пока сюда не пришел вятич с мешком. А это означало, что Урменя прячут в ней, причем наверняка связанного, если принять во внимание его силу.

Конечно, можно было подобраться к самой яме и вынудить противника там и принять бой. Но прежде чем погибнуть, вятич наверняка зарубил бы Урменя, в этом Сигурд не сомневался. Значит, оставалось ждать, пока он не вылезет из ямы, и только тогда завязывать бой.

Не спуская глаз с еловой кучи, Сигурд обошел ее и увидел узкую промоину, откуда и доносился грубый голос. Обнаружив, где противник, Сигурд прикинул, откуда он появится, и стал так, чтобы оказаться за его спиной. Теперь оставалось ждать, и он внимательно и неторопливо осматривал место грядущей схватки.

Как ни был готов Сигурд, а вятич появился неожиданно, точно выпрыгнул из-под земли. Он не заметил Сигурда, стоял к нему спиной и совсем не ожидал боя. И опять у Сигурда была полная возможность напасть сзади, и опять он не воспользовался ею, а, как и на берегу, шагнул навстречу и негромко сказал:

– Защищайся.

Вятич развернулся мгновенно и тут же бросился на Сигурда, выхватив боевой топор. В отличие от того, берегового, он был высок и строен, ловок и подвижен и искал не удобной позиции, а – боя. Он не пугал, не перебрасывал топор из руки в руку, но отточенное лезвие сверкало с такой быстротой, что трудно было поймать его взглядом. Отмахиваясь мечом, Сигурд поспешно отступал перед бешеным молчаливым натиском.

Но отступал, куда задумал: в чащу, где сосны росли густо и где действовать мечом было куда удобнее, чем размахивать топором. Он скорее удивился, чем растерялся, он не утратил способности оценивать схватку и соображать и твердо помнил, что не сможет отбить длинное топорище одноручным мечом русов. Надо было сковать широкие замахи, ограничить их, но при этом ни в коем случае не показывать яростному вятичу, что его заманивают в чащу. Сначала следовало раздразнить противника, разозлить его, и Сигурд нарочно дважды поскользнулся, нарочно сделал несколько неуклюжих выпадов, а потом просто побежал в лес. Он боялся, что вятич не кинется вдогонку, но торжествующий гнев – тот ослепляющий воина призрак легкой победы, о котором никогда не забывал напоминать Рюрик, – уже овладел стремительным врагом.

И тут Сигурд резко остановился, развернувшись лицом к противнику. Он уже определил место поединка – то место, где замахи боевого топора на длинной рукоятке были скованы тесно растущими соснами. И теперь уже меч варяга ослепительно засверкал перед глазами вятича, только начинавшего соображать, в какую ловушку он угодил. Теперь вятич спасал свою жизнь, короткими ударами топора прикрываясь от прямых выпадов Сигурда.

Это были ложные выпады: Сигурд вовремя убирал меч, чтобы уберечь его от ударов топора. Он уже знал, что должен сделать, но, чтобы добиться этого, надо было злить противника и не давать ему передышки.

Он скорее почувствовал, чем понял, что сейчас, именно сейчас вятич нанесет решающий удар. Он даже шагнул навстречу, чтобы подтолкнуть противника к этому последнему удару, который должен был раскроить ему череп. И как только топор резко взмыл вверх, мгновенно присел, потому что ожидал этого, потому что перехватил бой и теперь сам вел его. Потому и присел в точно уловленное мгновение, и отточенное лезвие глубоко вонзилось в сосновый ствол, просвистев над его головой. А вятич, покачнувшись, на миг застыл, не соображая, что ему следует делать. То ли выдергивать топор, то ли хвататься за нож, то ли просто бежать. И осел мешком, получив удар снизу, и Сигурду пришлось повторить удар, потому что отважных убивают в сердце. А потом, покачиваясь – ему немало пришлось потрудиться, – пошел к промоине.

На дне ее лежал связанный Урмень. Сигурд молча перерезал ремни, помог выбраться наверх, и Урмень сразу сел.

– Ноги затекли.

Ни слова не говоря, Сигурд сдернул с него сапоги, стал растирать ступни, голени.

– Я сам.

– Сам руками займись. Нам пешком идти.

Он сознательно не сказал о лодке. Почему, и сам не мог бы объяснить. Просто решил, что Урменю знать об этом не следует.

– Мышцы болят?

– Еле терплю.

– Это хорошо. Руки растирай, не ленись.

– Вятич убежал?

– В соснах лежит.

– Он был один?

– Второй – в кустах.

Урмень впервые улыбнулся, но промолчал. Сигурд помог ему подняться.

– Топай ногами. Сильно топай, я пока за топором схожу.

Он прошел к тому месту, где лежал вятич, выдернул из ствола топор, вернулся. Урмень послушно топал ногами, кривясь от боли.

– Думаешь, двое их было?

– Все может быть. Идти надо. Сможешь?

Урмень шагнул, покачнулся. Сигурд подхватил его.

– Жилы у тебя запали. Еще потопай.

– Лучше похожу. Подставь плечо. Шатает.

Они медленно ходили вокруг кучи еловых веток. Урменя бросало в стороны, он скрипел зубами от боли в ногах.

– По голове ударили, – вдруг обиженно сказал он. – Сзади. Хорошо, шапка была.

– В этом лесу?

– Нет. Не знаю, как тут очутился. Не помню ничего. Вятич раз в день приходил. В рот лепешку пихал, но рук не развязывал. А меч взяли. Хороший был меч.

Сигурд снял с пояса свой меч, протянул Урменю.

– Возьми. На память.

Урмень в упор смотрел на него, но к мечу не прикасался. Сигурд невозмутимо пояснил:

– Я топором тоже биться умею. Если что, встанем спина к спине.

– Знаешь, что это означает по славянским обычаям?

– У варягов – свои обычаи.

– Спина к спине?

– Спина к спине, – серьезно подтвердил Сигурд.

Всегда жесткий взгляд Урменя вдруг стал теплеть. Он протянул обе руки, бережно взял ими меч и, чуть выдвинув его из ножен, поцеловал лезвие.

– О наших обычаях я тебе после бани скажу, Сигурд. При всех.

3

Князь Воислав переживал трудные дни. Предложение примкнуть к объединенным конунгом русов силам мало устраивало кривичей. Держа в своих руках ключевой волок на Днепре, имея выходы к Западной Двине, Смоленское княжество получало устойчивые доходы, не прибегая к мечу. Мало того, кривичи без войны сумели потеснить мерю на восток, заполучив на притоках Оки маленький, но важный городишко Москву, открывавший третий торговый путь к Волге, а по ней – в богатую Хазарию, через которую шли караваны со сказочного Востока. Следовало осваивать это направление, укреплять Москву, но затеянный неугомонными русами поход на Киев грозил сорвать все планы.

А вот Новгороду беспокоиться было не о чем. Вытолкнув всегда ненадежных варягов и воинственных русов на юг, новгородцы выторговали себе при этом важные преимущества, оставшись, по сути, в стороне от войны, в то время как кривичам была уготована судьба ближайшего тыла. На их землях должны были сосредоточиться тысячи воинов, которых надо было не только кормить, но и сдерживать: вои оставались воями, тем более что с Олегом шли не только варяги и новгородские добровольцы, но и чудь, и весь, и ливы, и финны. И вся эта разноплеменная масса обрушивалась на города и деревни кривичей. Посол Перемысл обещал покрыть все расходы (об Изборске он не заикался, приберегая, по совету Донкарда, такой подарок напоследок), переговоры продолжались, но путь из варяг в греки на два лета, если не больше, выпадал из оборота, укрепление Москвы приходилось откладывать до лучших времен, а роги, узнав о его союзе с русами, могли перекрыть и Западную Двину. Смоленску угрожал разрыв всех торговых связей, а нашествие разномастного войска обещало крупные неприятности. Вот почему, днями улыбаясь послу Перемыслу, князь Воислав длинными весенними вечерами хмуро советовался с ближними думцами.

– Сохранить Двинской путь, – упрямо твердили они. – Что бы ни обещал конунг Олег, нам нельзя ссориться с рогами.

Воислав и сам отлично понимал, что ссориться с рогами в создавшемся положении чрезвычайно опасно. И когда доверенный боярин шепнул, что его хочет видеть тайный посланник Рогхарда, князь вздохнул с облегчением: роги тоже искали тропы для сохранения торговли и мира.

Он принял его ночью со всеми предосторожностями. Посланец был высок и ладен, и одежда торгового человека не могла скрыть его боярской осанки. После обычных приветствий и слов о здравии конунга Рогхарда и князя Воислава достал из поясной калиты богато изукрашенный ларец, открыл его и показал Воиславу золотой ключ.

– Это ключ от Двинского пути, князь Воислав. Если мы протянем нити к сердцам друг друга, он останется у тебя. Если нет – он запрет Двину для кривичей. Так повелел мне сказать мой конунг Рогхард.

Воислав ощутил тревогу от такого начала. О каких нитях к сердцам толкует этот боярин Рогхарда, когда в Смоленске – посольство Олега? О том, чтобы кривичи сорвали переговоры с русами и отказались мирно пропустить их рати через свои земли? Слишком поздно: и Олег уже заручился поддержкой Господина Великого Новгорода, и войска уже подтягиваются к Ильменю, и на всех пристанях стучат топоры. Если он откажется предоставить свои земли для зимовки, Олег просто займет их самовольно, вышвырнув его, князя Воислава, из Смоленска. Тетива уже натянута, и стрела полетит в цель, конунг Рогхард должен это понимать. Тогда – что? Князь был в смятении и потому промолчал.

– Конунг Рогхард понимает твое положение, – невозмутимо продолжал тайный посланник. – Ты дашь согласие и пропустишь через свои земли военную силу Олега, что бы ты при этом ни думал. Конунг Рогхард не поставит тебе в упрек договор с русами, между нами все останется по-прежнему, но…

Посланец многозначительно замолчал.

– Но?.. – суетливо и настороженно переспросил Воислав. – Какое? Значит, есть условие?

– Есть. – Боярин Рогхарда весомо положил руку на ларец. – Здесь не просто ключи от Двинского пути, князь. Здесь – клятва конунга Рогхарда на вечную дружбу.

– И какова же цена этой клятвы?

Они беседовали наедине в личных покоях князя. У плотно закрытых дверей стояла вооруженная охрана. Но боярин Рогхарда перегнулся через стол и прошептал на ухо князю Воиславу:

– Через несколько дней в Смоленск придет первый караван. Торговые люди в благодарность за твои хлопоты привезут тебе рабыню. Отдай ее послу русов в дар конунгу Олегу.

– Но караван не сможет уйти к Новгороду. На волоках уже начались работы.

– Посол сам отвезет эту девицу в Старую Русу.

И боярин протянул князю Воиславу изукрашенный ларец с золотым ключом от Двинского пути.

4

При всей любви к шумным застольям, охотам, поединкам и прочим мужским удовольствиям Олег сдержанно относился к женским утехам. Он с детства был воспитан в неукоснительном исполнении родовых обычаев, касающихся сроков выбора невесты, и в твердом убеждении, что радость обладания женщиной всегда несравненно ниже счастья обладания властью. Власть требовала воли, собранности, твердости, расчета и ясности мысли, которые – он физически это чувствовал – понемногу, по капельке, по крохе отбирали у него женщины в те нечастые ночи, которые он отдавал им. И день, сменявший эти ночи, казался ему пасмурным, словно он всегда отдавал больше, чем получал сам. Словом, он считал любовные нежности слабостью, а потому никогда и не говорил о них. Этих нежностей требовало мужающее тело, но не душа конунга и воина, и похвальбы о любовных похождениях он не терпел никогда и ни от кого.

Однако без любовных утех Олег все же обходиться не мог, и женщины у него были. Две: одна на десять лет старше, вторая – на пять лет моложе. Старшая – Альвена – сняла с него табу девственника, мягко и неспешно внушила уверенность в мужской силе и, ощутив эту созревшую уверенность, сама же предложила свою рабыню:

– Испытай себя, конунг. Она – чиста и неопытна.

В отличие от белокурой русинки Альвены девочка-рабыня была смугла, черноглаза и гибка, как свежая лоза. Олег никогда не интересовался, какого она роду-племени, но с первой же ночи понял, что Альвена осталась пройденной ступенью. Он откровенно сказал ей об этом, и она грустно улыбнулась:

– Я знала, что так и должно быть, конунг.

Олег был щедр и не забывал пройденных ступеней. Нечасто, но навещал свою первую женщину, всегда заранее предупреждая о посещении. Он предоставил ей не только усадьбу и челядь, но и полную свободу жить так, как ей нравится, однако без редких бесед наедине обойтись не мог, не отдавая себе отчета, что ощущает по отношению к ней нечто вроде сыновней привязанности, в то время как сама Альвена не скрывала своего ласкового, покровительственного, почти материнского отношения еще со времен их первых любовных ночей.

Об этих двух женщинах не знал никто, кроме преданных телохранителей, с которых предусмотрительный конунг взял суровую клятву молчания. Не потому, что боялся пересудов – кто осмелится! – а по непонятному для него страху, что о них узнает Неждана. Если бы ему достался воспитанник, а не воспитанница, юноша, а не девушка, может быть, он был бы не столь скрытен. Но Неждана выросла на его руках, он без всяких преувеличений любил ее ревнивой отцовской любовью, хотел в ее глазах всегда выглядеть витязем без ущерба и упрека и свято соблюдал наложенный на самого себя запрет.

– Я только что рассказывала, что слышала прошлой зарею первых соловьев, как когда-то мы слушали их вместе, – сказала Альвена. – А твой взгляд не потеплел, конунг. Ты перестал их слышать?

Они сидели в ее покоях, и за окном была ночь. Олег изредка прихлебывал густое вино из тяжелого кубка, который наполняла хозяйка: челядь была заранее отослана.

– Заботы, – он вздохнул. – Я знал, что их прибавится, но ни разу не подумал, что их станет столько, что…

Он замолчал.

– Не кручинься, – тихо сказала она. – Даже если бы ты заранее взвесил все заботы, которые тебя ожидают, ты бы все равно делал то, что делаешь сейчас. Самое трудное давно позади.

– Самое трудное – управиться с войском, довести его до Киева и выгнать оттуда Аскольда.

– Для всех – да. Для моего конунга – нет. Для него самое трудное – определить цель и найти в себе силы натянуть тетиву. Цель ты нашел. Сейчас изгибаешь лук, потому что и цель, и стрела уже сошлись в прищуре твоего глаза.

– Моя цель – посадить на Киевский стол сына Рюрика.

Альвена чуть улыбнулась.

– Ты пришел не для того, чтобы я поддакивала тебе, конунг. Ты пришел, чтобы услышать о своей цели из моих уст.

– И что же мне скажут твои уста?

– Мои уста говорят, что чувствует мое сердце. А оно бьется, когда ты шагаешь, и замирает, когда ты останавливаешься.

– Говори.

Альвена помолчала. Долила вина в кубок Олега.

– Княжич Игорь не цель, а стрела твоего лука, конунг.

Олег хмуро молчал, прихлебывая вино. Потом спросил:

– Что же тогда – цель?

Альвена встала. Скрестив на груди руки, долго ходила по комнате, обдумывая каждое слово.

– Я слушаю, Альвена.

– Три века назад готы отбросили наш народ на восток, – решившись, начала она. – Два века нас со всех сторон теснят славяне. Нам, русам, еще повезло, но где остальные потомки великих росомонов? Рассеяны и искусно стравлены друг с другом, о чем с горечью поется в наших сагах. Твой кровный враг – Рогхард…

– Его дед убил моего деда.

– А кого убил Аскольд? Ты молчишь, конунг? Может быть, ты сам понял свою цель?

– Аскольд – не цель.

– Если не цель, значит – средство: другого не дано. Вся наша земля, вся Старая Руса зажата со всех сторон, бедна и болотиста, и нет у нас своих торговых путей. А Киевская земля, которую захватил Аскольд, богата и обширна…

– Довольно! – резко оборвал Олег.

Альвена замолчала. И молчали они долго.

– Кто рассказал тебе эту сказку? – сурово спросил он. – Старый Донкард или всегда все вокруг знающий Хальвард?

– Я думаю о тебе, конунг, – тихо сказала она. – Днями и ночами – только о тебе. Я – твой сосуд, и во мне бродит твое молодое вино.

– Мы вымираем на этих болотах, – вдруг горько вздохнул Олег. – Нашим женам и детям нечего есть, наши мужчины гибнут в случайных схватках за лодью заморского товара, который хазарские купцы перекупают за половину цены. Ты сказала то, что я хотел от тебя услышать, но почему-то легче мне от этого не стало.

Альвена встала, обошла стол и опустилась перед Олегом на колени. Он смотрел на нее сверху вниз, но глаза его не потеплели.

– Никогда не доверяй своих целей никому, конунг. Это не просьба, это – мольба. Ты воскресишь былое могущество русов из небытия и забвения. Тебя нарекут мудрым, о тебе будут слагать песни, твоим именем станут называть детей. Только никогда не говори об этом с женщинами.

– Даже с тобой?

– Мы говорили о соловьях, мой конунг. Только о соловьях. Я буду твердить это на самых страшных пытках, клянусь памятью матери.

Олег наклонился, приподнял ее с пола за локти и нежно поцеловал в лоб.

5

У князя Воислава была одна, но существенная для вождя слабость: он любил женщин куда больше сражений и охот. Урменю повезло: он оказался первенцем, а потому и получил как отцовское признание, так и отцовскую любовь. Воспоследствовавшие бастарды ничего подобного уже не получали, кроме свободы, и то только при условии, если оказывались мальчиками: на девочек отцовская благодать не распространялась. Подрастая, они включались в обширную дворню князя, но на большее рассчитывать не могли, так как просто не ведали, что имеют какое бы то ни было отношение к владыке кривичей: Воислав не любил осложнений, ожегшись на своем первенце.

А к женщинам продолжал испытывать уже неподвластную ему нежность. И когда впервые воочию увидел щедрый подарок балтийских торговых людей, до боли пожалел о поспешном обещании отдать его Олегу. Волнистые волосы тяжелого золотого цвета, глубокая синева глаз, отливающая перламутровыми переливами кожа, ослепляющая улыбка, вдруг изменяющая все лицо, взгляд, обжигающий обещанием…

– Как тебя звать?

– Инегельда.

– Откуда родом, красавица?

– Не знаю. Меня отдали за долги отца совсем маленькой.

Князь Воислав глядел на нее, не отрываясь, а где-то шевелилась обидная мысль, что его опять перехитрили, заставив отдать в дар конунгу русов теплую обещающую красоту.

– Ступай.

Он не хотел видеть ее больше, прятал на женской половине и ждал удобного предлога, для того чтобы поскорее избавиться от нее, но избавиться уже не мог. И с лихорадочной поспешностью через особо доверенных лиц подыскивал что-то похожее на заранее оговоренный дар. Тоже – девочку, тоже – рабыню, тоже – красивую, но только не Инегельду. Только не ее, благо что саму Инегельду никто и не видел.

Однако нетерпеливый Перемысл, которому никогда не приедались походы и сражения, а роль посла уже надоела до тошноты, разрушил все сладкие мечтания Воислава, даже и не подумав об этом. Переговоры шли к доброму для обеих сторон завершению, князь и посол обсудили все условия, дотошные бояре солидно и неторопливо взвешивали каждое слово, готовя договор, и Перемысл с огромным облегчением посчитал повеление конунга исполненным. Он и впрямь исполнил его слово в слово, буква в букву, поскольку был точен и старателен, и еще до подписания договора торжественно подарил Смоленскому князю выморочный Изборск в знак вечной дружбы.

О такой щедрости Воислав не смел и мечтать, и заветная мечта подменить Инегельду смазливой девчонкой показалась ему мелкой и пакостной. Изборск не только перекрывал рогам наиболее удобную дорогу в Земли Великого Новгорода, но и нависал над их собственным краем подобно занесенному для удара мечу. Конечно, Изборск следовало не просто оживить и отстроить, но и укрепить, что требовало и времени, и средств, однако само его расположение, само обладание им было куда более весомым ключом к Двинскому пути, нежели золотой ключик Рогхарда, хранящийся в изукрашенном ларце. Князь Воислав, тут же выкинув из головы Инегельду, сбивчиво и горячо благодарил, поднимал кубки во здравие конунга Олега и его мудрого посла, а сам с горечью думал, что зря поддался на уговоры чересчур осторожных думцев, зря принял тайного посланца Рогхарда, зря согласился от собственного имени передать Олегу золотоволосую красавицу. Но внезапная щедрость требовала ответного дара, и он послал за Инегельдой.

Она вошла и, потупившись, молча остановилась у порога. Князь подошел и, подавив вздох, сам сбросил с ее головы легкое шелковое покрывало.

– Соблаговолит ли великий конунг русов принять мой скромный дар, воевода Перемысл?

Он рассчитывал на мужскую оценку, удивление, может быть, даже восторг. Но воевода только что хватил полкубка доброго старого меда и был занят столь же добрым куском дичины. Он мельком глянул на девушку и вновь вернулся к закуске, бросив личному челядину:

– В мои покои. Стеречь пуще глаза. Прими мою благодарность, князь.

Инегельду тотчас же увели, а Воислав усмотрел в этом равнодушии опасное несоответствие взаимных даров. И, поддавшись смутной тревоге, негромко сказал:

– Эту деву привезли торговые люди с Балтики.

– Угу.

Нет, воевода решительно не обратил внимания на тонкий намек. И князь вынужден был осторожно уточнить.

– Ее зовут Инегельда.

– Инегельда, – повторил Перемысл, продолжая рвать молодую оленину крепкими зубами.

Князь Воислав не рискнул продолжать намеки, прекрасно зная, сколько ушей навострено в его личных покоях. Вздохнул, проклиная про себя туповатое равнодушие посла, и собственными руками наполнил ему кубок.

Относительно тупости князь сильно ошибался. «Инегельда, – повторял про себя Перемысл, продолжая делать вид, что занят исключительно едой. – Имя германское. Подарили купцы с Балтики. Есть над чем поломать голову Хальварду…»

Глава седьмая

1

Повеление конунга было выше закона для любого воина варяжской дружины. Неисполнение его каралось смертью, а если неисполнивший, устрашась, решался на побег, его ожидала беда, сходная с отсрочкой казни или медленной смертью. Один, лишенный боевых товарищей в чужой, неведомой стране, клятвопреступник мог прибиться к другому отряду, к иному конунгу, скрыв истинную причину своего одиночества. Но стоило этой причине всплыть, стоило кому-то из случайных встречных или новых сподвижников опознать его, как неписаный закон вступал в силу, и любой конунг в непременном порядке исполнял то, что и обязан был исполнить:

– На мечи!

Об этом знали все, кто вступал в боевое братство варягов. Знали об этом и те два стражника, которые своевременно не доложили Рюрику о бегстве Клёста, понимая, что казнь их всего лишь отложена и что спасти их может лишь голова палача, брошенная под ноги конунга. Тем более что оба были скандинавами, и звали их – пора уж познакомиться поближе – Дитмаром и Виттом. Дитмар был постарше, поопытнее, похитрее, зато Витт обладал медвежьей силой, и в паре они всегда дополняли друг друга.

Князь Рюрик не указал точных сроков исполнения не по забывчивости, а из расчета. Палач знал, что его ожидает, наверняка постарался исчезнуть, раствориться, найти сильных покровителей, и обнаружить его было нелегко. Требовалось и время, и свобода действий, и Рюрик предоставил Дитмару и Витту как то, так и другое.

– Я откладываю казнь. Но если вы не исполните повеления до того, как конунг Олег увезет моего сына Игоря в Смоленск, карающие мечи найдут вас, где бы вы ни были.

Идти напрямую в Полоцк было опасно: Дитмар это отлично понимал. Опасно было и попадать к рогам с какими-либо торговыми людьми: Дитмар никогда не доверял купцам. После некоторых размышлений и осторожных расспросов сведущих людей он решил пробираться в столицу рогов тайными тропами, а там попытаться либо поступить в стражники к Рогхарду, либо найти иной путь к тайному убежищу Клёста. Витт тут же согласился с ним – он всегда с ним соглашался, – и друзья лесами двинулись к пограничному Изборску, надеясь незамеченными проникнуть в земли рогов. Они счастливо избегли новгородских разъездов, обогнули Псков, а в лесах, окружавших выморочный Изборск, вздохнули с облегчением, уверовав, что первые трудности позади. Они даже позволили себе переговариваться, идя сквозь густой березняк, когда вдруг с шумом распрямилась склоненная береза и тяжеловесный Витт взлетел в вышину на тонком сыромятном аркане.

– Дитмар!.. Дитмар, на помощь!..

Он висел вниз головой, береза упруго раскачивалась, и варягу никак не удавалось изогнуться, чтобы ухватиться за ремень и перерезать его ножом. Дитмар бросился к нему, и тут же из кустов с шорохом вылетел еще один аркан. Петля его упала на голову Дитмара, скользнула мимо плеч и резко затянулась, намертво прижав обе руки к телу. Тут же последовал рывок, варяг упал и вдруг исчез в кустах.

– Дитмар! Дитмар!.. – кричал Витт, раскачиваясь на пружинящей березе. – Дитмар, я не могу дотянуться…

Витт замолчал, потому что из кустов вышел Дитмар, крепко связанный арканом. Следом появился могучий кряжистый старик, стриженный по-славянски «в кружок», в кожаной безрукавке, надетой на серую домотканую рубаху, подпоясанную ремешком, на котором висел длинный охотничий нож. Он толкнул Дитмара так, что варяг упал как раз возле дергающихся ног подвешенного приятеля, подошел к Витту, снял с него меч и нож и спокойно уселся в тени.

– Кто это? – с испугом спросил Витт.

– Славянин, не видишь, что ли? – раздраженно ответил Дитмар. – Наверное, охотник.

– Спроси, что ему от нас надо. Спроси, Дитмар, ты лучше говоришь на их языке.

– Я заговорю его, а ты попробуй освободиться.

– Как? Я не могу дотянуться до ремня.

Тем временем могучий славянин достал из сумки кусок дичины, лепешку и начал невозмутимо закусывать, отрезая ножом куски. Он не прислушивался к их разговору и явно никуда не торопился. Дитмар покосился на него, задал вопрос с неохотой:

– Что тебе нужно, славянин? От нас мало проку.

– Куда идете?

– В Полоцк.

– От кого?

– Сами идем. Мы – вольные люди.

– Варяги вольными не бывают.

Дитмар молчал, размышляя, как половчее ответить. Старик со вкусом продолжал завтрак, не обращая на них внимания.

– Что же ты замолчал, Дитмар? – закричал Витт. – У меня уже шумит в ушах!..

– Он может спросить, кто нас послал. А потом спросит, зачем послал.

– Скажи ему, все скажи, Дитмар! – взмолился Витт. – Что ему до Клёста?

Славянин закончил трапезу, уложил остатки в сумку. Ткнул ножом в Витта.

– Он умрет первым. Много крови, она закапает скоро. Сначала из носа и ушей. Плохая смерть. Правда, твоя тоже не легче: здесь много лис, и когда я уйду…

– Что он говорит? – с отчаянием крикнул Витт. – Я плохо понимаю…

– Мы – дружинники князя Рюрика, – начал Дитмар, не обращая внимания на крики Витта. – Рюрик повелел…

– Одно слово лжи, и я уйду, – предостерег славянин. – Скоро на тебя начнет капать кровь подвешенного, а в сумерки придут лисы. Вы погибнете не от меча, и вам не видать костров Вальхаллы.

– Скажи ему все! – кричал Витт. – Скажи ему все, Дитмар!..

– Палач Клёст сбежал к рогам. – Дитмар понял, что славянин не шутит. – Рюрик повелел принести его голову.

– Что еще нового в Новгороде?

– Скажи ему все!.. – хрипел Витт. – Скажи ему, что Олег перехитрил Рюрика и спрятал Игоря!..

– Рюрик отдал свое золото конунгу русов Олегу. Конунг решил выступить против Аскольда.

– Говори то, чего я не знаю, варяг. Не теряй зря времени, твой приятель уже хрипит. Кто такой Игорь?

– Сын князя Рюрика. Олег захватил его хитростью и спрятал где-то на болотах.

– Значит, у старого Рюрика появился сын?

– Совсем младенец. Его увез к Олегу воспитанник Рюрика, сын Трувора Белоголового.

Славянин странным долгим взглядом смотрел на Дитмара. Потом спросил:

– Чей сын воспитанник Рюрика?

– Трувора Белоголового. Его зовут Сигурд.

Старик молча поднялся, подошел к Витту и, поддержав тело, ножом перерезал аркан. Затем опустил измученного варяга на траву.

– За добрую весть.

– Пить… – прохрипел Витт.

– Воду получишь после клятвы.

– Ты говоришь на нашем языке? – вздрогнул Дитмар.

– А ты говоришь по-фински?

– Говорю. Финны жили в нашем краю.

– Роги не доверяют варягам. Скажете, что вы – финские знахари, от всех болезней лечите наговорами. Это даст время найти палача. А теперь – на колени.

– Зачем? – Дитмар насторожился.

Славянин, не отвечая, сам поставил варягов на колени и только потом развязал руки. Затем обнажил их мечи и воткнул в землю перед каждым.

– Клянитесь мне, что, выполнив повеление конунга, вернетесь этой дорогой и здесь, у этой березы покажете мне голову палача.

– Клянемся, – вразнобой ответили варяги, положив руки на перекрестья мечей.

– Тогда и получите свои мечи. – Славянин взял оба меча. – Финским знахарям они не нужны.

И, подхватив сумку, исчез в кустах, бесшумно ступая огромными лаптями.

2

– Вот ты и стал побратимом Урменя, – холодно улыбнулся рус. – Мы исполнили повеление Хальварда оба.

– Я исполняю только повеления князя Рюрика и конунга Олега.

– Не гневайся, Сигурд, я имел в виду только нас, его людей.

– Вятичи тоже были людьми Хальварда?

– Конечно.

– Зачем же ты требовал их смерти?

– Иначе они убили бы тебя.

– Но я же мог освободить Урменя тогда, когда их там не должно было быть?

– Мог. Но тогда вряд ли стал бы его побратимом. Урмень недоверчив.

– Грязная работа.

– Ты защищал свою жизнь. Тебе не в чем упрекнуть себя, Сигурд.

Сигурд промолчал, и они разошлись. Эта пара и впрямь была знатоками перевалочного дела: Хальвард не рисковал по мелочам. Они постоянно пропадали на волоке, и Сигурд их не видел. Но на сердце было неспокойно, хотя умом он понимал, что никакой личной вины у него нет: вятичи были опытными воинами, и он всего лишь оказался удачливее, защищая собственную жизнь.

Урмень тоже не сидел сложа руки. Под его началом ватага прорубила две просеки по обе стороны волока для конных дозоров и начала устройство завалов и засек на боковых тропах, когда неожиданно, не оповестив гонцом, сверху пришел Олег с дружиной под началом Зигбьерна. Хотел нагрянуть вдруг, застать врасплох, был непривычно суров, но, осмотрев работы, заметно смягчился. А Зигбьерн, улучив минуту, шепнул Сигурду:

– Скажи побратиму, чтобы готовил добрый пир. Гнева не будет.

На пиру, о котором позаботился Одинец, Олег впервые улыбнулся и поднял кубок во здравие княжича Урменя. Казалось, стал прежним: шутил, советовал молодым есть побольше веприны, но Сигурд понимал, что конунга что-то гнетет, чувствуя не столько перемену, сколько начало этих перемен. Казалось, будто по-молодому веселый конунг русов впервые ощутил непомерную тяжесть взятых на собственные плечи забот, не привык к ним, еще прилаживался, примеривал, прикидывал, как должен вести себя вождь огромных сил, а не конунг затерянного в лесах маленького племени русов. И встал из-за стола раньше, чем обычно, позвав с собою Зигбьерна и Сигурда.

– Рассказывай.

Сигурд откровенно рассказал все, что позволило ему побрататься с атаманом Урменем. И отдельно – последнюю свою беседу с человеком Хальварда.

– Опять – Хальвард, – усмехнулся Зигбьерн. – Куда ни шагнешь, везде натыкаешься на его руки.

– Хальвард обеспечивает мою мощь больше, чем вся твоя дружина, – сухо заметил Олег.

И это было новым. Олег и Зигбьерн дружили с детства, во многих битвах меч Зигбьерна спасал Олега, а щит Олега прикрывал Зигбьерна. В конунге что-то менялось, но Зигбьерн только молча поклонился, выразительно глянув при этом на Сигурда.

– Я иду в Смоленск, – сказал Олег. – К концу лета туда подтянутся все мои силы. Ты вернешься в Старую Русу.

– Ты не возьмешь меня с собой, конунг? – спросил Сигурд, наивно пытаясь скрыть нахлынувшую на него радость.

– Тебе следует быть поближе к княжичу Игорю. И – к Неждане: у нее очень малая дружина.

– Вряд ли один меч Сигурда усилит ее, конунг, – осторожно произнес Зигбьерн.

– У нас нет сил. Ты это знаешь.

– Повели княжичу Урменю сопровождать Сигурда.

– Урмень – сын князя Воислава. Я не могу отдавать повеления славянам. Пока – не могу.

Это «пока» прозвучало столь значительно, что все замолчали. А слово продолжало звучать, и чего в нем было больше – угрозы, тайного намека или простого хвастовства, – Сигурд понять не мог. И сказал, чтобы только избавиться от возникшего в нем недоброго предчувствия:

– Если позволишь, я попрошу побратима Урменя сопровождать меня в Старую Русу, конунг. У него – четыре десятка молодых, но бывалых воинов.

– Здесь эти четыре молодых десятка едят дичину, а в Старой Русе их придется кормить запасами конунга, – сказал Зигбьерн. – Как посмотрит на это Ольрих?

– Так, как скажу я, – буркнул конунг. – Сигурд передаст ему мое повеление.

– Ты уверен в своем славянском побратиме? – спросил Зигбьерн.

– Он считает, что я спас ему жизнь.

– Ты в самом деле спас его.

– Все было подстроено, Зигбьерн. Я рассказывал, как именно.

– И ты думаешь, что люди Хальварда оставили бы Урменя в живых? – усмехнулся конунг. – Кто метит сразу в двух зайцев, не попадает ни в одного.

И это Сигурду было неприятно слышать. Им играли, как шахматной пешкой, и то, что пешке удалось выйти в ферзи, – всего лишь случайность. Тот таинственный рус ни разу не видел, как Сигурд ведет бой, но хорошо знал о его искалеченной руке.

– Было бы куда проще свалить нас топорами вятичей поодиночке, конунг.

– Кто знает глубину замыслов Хальварда, – улыбнулся Олег. – Я – не знаю и не хочу знать. – Он помолчал. – Ты привезешь княжича Игоря в Смоленск под защитой Урменя и твоих варягов.

– Я не знаю дороги в болотах, конунг.

– Луна в полнолуние указывает путь, если держать все время на нее. – Конунг внезапно замолчал. – Впрочем, к тебе придет проводник.

– Когда мне его ожидать?

– Когда умрет князь Рюрик.

Сердце Сигурда сжалось от боли. На лбу вдруг выступил пот, язык скорее пролепетал, чем произнес:

– Моя клятва, конунг. Ты обрекаешь меня на бесчестье?

– Рюрик стар, слаб и болен, Сигурд. Я имел в виду только это, и ничего иного.

– Благодарю тебя, мой конунг.

– Мне нужны твои внуки, Сигурд. – Прежняя открытая и теплая улыбка появилась на лице Олега. – Ешь побольше веприны, в Киеве мы справим твою свадьбу.

3

Олег был убежден, что держит в руках все нити, что знает все концы. Но он знал только то, что ему сообщали, облекая известия в такую продуманную вязь, что у конунга создавалось впечатление истины, исчерпанной до дна. Не потому, что сознательно стремились обмануть: так уж сложилось. Сильный и проницательный отец Ольбард Синеус, отрочество, проведенное в заложниках у Рюрика, удачливая молодость, уверенность в себе и своих друзьях – все вместе исключало представление о придворных шепотках, связях, скрытности, недосказанности, а то и лукавстве. Нет, никто вроде бы и не пытался плести свои сети: просто окружение жило привычной, давно сложившейся жизнью, полагая – кто искренне, а кто и своекорыстно, – что безопасность наследственного конунга не требует исчерпывающих обстоятельных докладов. У каждого были свои заботы, свои хлопоты и свои тайны, но все вместе работало, как давно отлаженный механизм. Так, например, самоуверенный и убежденный в точности своих расчетов Олег был бы неприятно поражен, узнав, что вездесущий Хальвард давным-давно, еще с первой горячей юношеской ночи, не только знал об Альвене, но и частенько навещал ее, делая это куда более осторожно, чем его молодой конунг.

Они не были любовниками: Хальвард ни при каких условиях не рисковал доверительным расположением Олега. Но испытывали друг к другу весьма теплые чувства: Альвена никогда не забывала, что именно Хальвард осторожно и ловко сблизил ее с юным конунгом, а суровому боярину искренне нравился ее острый, по-женски проницательный ум и до сей поры нерастраченное чутье дозволенности. Беседы с ней всегда доставляли ему удовольствие и множество мелких, но чрезвычайно важных сведений, которые он выуживал хорошо продуманными вопросами.

– От войн больше всего страдают женщины, – разглагольствовал он за легким ужином. – Мужчины только переселяются в иной мир, а женщинам остается тоска и бесприютная старость. Ты веришь в иной мир, Альвена?

– Душа покидает нас раньше погребального костра. Старый обычай, когда жену сжигали вместе с погибшим супругом, был более милостив.

– А что берет душа в свой прощальный полет? Может быть, нашу память?

– Это было бы слишком жестоко.

– Почему, Альвена? Память – единственное утешение вечного молчания.

– Утешение тогда, когда дает человеку силу. Но сила – в теле, душа ею не обладает, Хальвард. Наши песни и саги – тоже память, но они вдохновляют воинов и утешают вдов.

– Память. – Хальвард неторопливо, с видимым наслаждением проглотил кусок мяса и запил его вином. – Мы едим молочную телятину, а наши соплеменники в далеких селениях радуются угодившей в силки белке. Любопытно, вспоминают ли они при этом, как пировали их далекие предки.

– Мы стали болотными людьми, – вздохнула Альвена. – Мы разучились пахать землю и разводить скот. Телятина, которая так нравится тебе, куплена у новгородских торговых людей. А ведь когда-то было наоборот.

– Наоборот никогда не бывает. Бывает иное. Лучше или хуже. Наш конунг знает саги наизусть, что делает ему честь.

– Знания делают честь тому, кто претворяет их в действия. На сундуке с сокровищами можно проспать всю жизнь.

– У тебя не женский ум, Альвена.

– Возможно. – Альвена подавила вздох. – Возможно, потому, что я не знаю женского счастья.

– Можно ли в это поверить? Надежда на счастье питает душу женщины точно так же, как надежда на победу питает душу мужчины.

– Моя надежда – счастье моего народа, погибающего в трясинах, болезнях и бесконечных стычках за лодью византийского гостя. У нас нет будущего, потому что нет своих торговых путей. Даже у рогов они есть, а у нас – нет. Разве это справедливо, Хальвард?

– Торговый путь, на котором мы грабим караваны, когда поблизости нет варягов, имеет два замка. На севере он заперт Господином Великим Новгородом, на юге – Киевом. Может быть, конунгу Олегу удастся сбить хотя бы южные запоры?

– Может быть? – насторожилась Альвена. – Почему ты сказал: «может быть», Хальвард? Ты не уверен в великом походе?

Хальвард пригубил кубок, долго молчал. Потом встал, прошелся и остановился возле узкого оконца, глядя сквозь мутное ноздреватое стекло.

– Большие замыслы требуют больших надежд, а надежд воинов хватает только на победу. Добившись ее, они сразу же начинают грабить и спешат удрать с награбленным добром. Вот почему я сказал: может быть. – Он вдруг резко повернулся к Альвене. – А может и не быть, если все русы вручат вождю свои надежды.

Альвена молчала, со страхом глядя на него. Ей вдруг показалось, что Хальварду известен ее последний разговор с Олегом. Но ведь она поклялась памятью матери, что беседа шла только о соловьях. Только о соловьях!..

– У нашего народа уже не осталось надежд, – тихо сказала она.

– А разве народ не высказал самое затаенное твоими устами, женщина? – Голос Хальварда вдруг посуровел. – Разве не ты с горечью только что говорила, что он вымирает в болотах, разучился пахать и сеять, выращивать скот? Что его мужчины редко доживают до тридцати, а женщины слепнут от слез у холодных очагов? Зачем ты мне это говорила?

– Я говорила о своей боли.

– Это – общая боль русинок, Альвена, а значит – боль народа, потому что матери передают ее детям.

– А разве у тебя нет этой боли, Хальвард? Там, в сердце, затаенной и постоянной?

– Я – воин, а воины не любят слушать о боли, она обессиливает их, – негромко сказал Хальвард. – А у конунга Олега нет матери. Но ты породила в юноше мужчину, и Олег слушает тебя. Киев нужен не славянам – их земли и так не имеют концов. Киев нужен нам, русам. И ты будешь говорить об этом конунгу каждый вечер, как бы он ни сердился. Зарази его своею болью, Альвена, и о тебе сложат песни благодарные потомки.

Сердце Альвены восторженно забилось. Нет, Хальвард ничего не знал о ее последней беседе с Олегом. Ничего, но почти повторил ее. Ей очень хотелось признаться, что она уже заронила тлеющий уголек в готовую разгореться душу конунга, но привычная осторожность вовремя удержала ее.

– Ты дал мне мудрый совет, Хальвард, но мудрые советы почему-то всегда опаздывают. Я с радостью исполнила бы его, если бы конунг не запретил мне появляться в его войсках.

– Запретил? – Хальвард нахмурился, размышляя. – Я найду возможность обойти этот запрет, не вызывая гнева конунга. К цели ведет много дорог, надо только выбрать самую неожиданную. И я выберу ее, Альвена, потому что отныне у нас – одна цель. Я рад сегодняшнему вечеру. – Он усмехнулся. – Телятина была превосходна.

И, поклонившись, вышел из покоев.

4

Повеление конунга, даже если оно было высказано в форме совета, оставалось повелением, не исполнить которое было невозможно. Так рассматривал Сигурд брошенные Олегом словно бы мимоходом слова взять с собою в Старую Русу для защиты Нежданы ватагу Урменя. Поначалу оно очень обрадовало его, потому что он привык к изгою-княжичу и верил ему, но куда более радостным было прямое распоряжение немедля отправляться в путь. Правда, его несколько озадачили слова конунга о свадьбе в Киеве, поскольку в самую затаенную мечту свою он верить не решался, но не мог и не верить, пребывая в странно волнующем его смятении. Допускал ли вдруг ставший озабоченно суровым Олег саму возможность женитьбы безродного варяга на своей воспитаннице или намеревался предложить ему иную девицу, Сигурд никак не мог понять. С одной стороны, намеков было достаточно, но в то же время молодой варяг никогда не забывал обещание Олега лично выбрать ему жену. Сказано это было еще до того, как Неждана стала врачевать его изуродованную десницу, когда конунг – да и вообще никто! – не мог предполагать, как сложатся отношения между молодыми людьми, поскольку именно меч Трувора Белоголового пронзил сердце Вадима Храброго. Сигурд все время ломал голову над этой загадкой, так противоречащей общепринятым обычаям мести, то до жара веря, что под будущей его женой Олег подразумевал свою воспитанницу, то с отчаянием представляя, что этого не может быть и потому, что он – без роду и племени, и потому, что меч есть меч, а обычай есть обычай. Конунг обещал сыграть в Киеве его свадьбу, но даже не намекнул, какую славянку он намеревается выбрать ему в жены. Да, в Киеве единовластно правил Аскольд, но там оставалась и природная знать полян, и ради укрепления связей с ними конунг вполне мог желать породниться с полянской знатью, выдав им в заложники пестуна княжича Игоря и своего первого боярина. После прощального свидания с Нежданой в подклети, где жил медвежонок, когда-то подаренный им, Сигурд уверовал в любовь и счастье, но слова Олега о грядущей свадьбе вернули смятение в его душу.

А тут еще предстояло объявить Урменю, что он должен оставить привычный волок, родную землю, знакомое дело не по велению собственного отца и князя, а по зову побратима. Сигурд знал законы побратимства, понимал, что в соответствии с этими неписаными законами Урмень не откажет ему в просьбе, но терзался по иной причине. Если бы княжичу-изгою выпала необходимость прибегнуть к его помощи первым, он со спокойной душой попросил бы его об ответной услуге, но получалось так, что это он первым должен был напомнить Урменю о долге побратимства. Да, он спас атаману жизнь, в глазах всей ватаги и прежде всего ее вождя его требования не могли вызвать каких-либо сомнений и пересудов, но он-то сам отлично знал, кто и ради чего расставлял силки. И это знание тяжким грузом лежало на его совести.

Но совет Олега оставался повелением конунга, и, пометавшись без сна ночь, Сигурд утром пришел к Урменю.

– Ты выглядишь озабоченным, брат, – приветствовал его атаман. – На твоем лице – печать беспокойства.

– Я и вправду в большой тревоге, брат, – вздохнул Сигурд. – Из Старой Русы ушли дружины и рати, и… Помнишь, я рассказывал тебе, что воспитанница конунга Олега спасла мою десницу?

– Дочь Вадима Храброго Неждана?

– Она осталась с малой и неопытной стражей. На волоке уже нет опасностей, начали подходить войска и… Я прошу помощи у тебя и твоих воев.

– Помощи в Старой Русе?

– Да.

– Я обязан встать и тут же отправиться вместе с тобою, брат. Но подари мне три дня. Потом мы наляжем на весла, сократим стоянки и прибудем в срок туда, куда ты укажешь. Прости, что прошу о даре.

– Я благодарен тебе.

– Эти три дня мы проведем вместе, Сигурд, – улыбнулся Урмень.

Сигурд полагал, что атамана обуяла страсть поохотиться на прощание в родных лесах, но сразу же после утренней трапезы Урмень и Одинец стали тщательно готовиться к дальней дороге, посоветовав то же самое сделать и ему.

– И не забудь надеть кольчугу под рубаху, – сказал Одинец.

После спасения княжича-изгоя он стал относиться к Сигурду по-иному. Называл его только по имени, был предупредителен и заботлив, выделял среди остальных членов ватаги, а вот улыбаться так и не научился. Он улыбался только своему вождю и другу, но столь редко, что улыбки эти можно было перечесть по пальцам.

Отправились сразу после обеда. За волоком ожидала легкая однодеревка, которой ловко управлял Одинец. К вечеру свернули в затоку, долго пробирались в камышах, пока не пристали к густо заросшему берегу. Молча выгрузили на берег немногочисленные припасы, Одинец тщательно спрятал лодку. Разобрали поклажу и в густеющих сумерках долго шли через лес вслед за Одинцом, безошибочно находившим дорогу в нехоженых пойменных дебрях. Шли молча, настороженно, и Сигурд вспомнил слова Одинца, что в этих краях и меря пошаливает, и вятичи появляются.

Так они добрались до приземистой полуземлянки, обнесенной высоким частоколом. Залаяли было цепные псы, но грубый мужской голос тут же заставил их примолкнуть, и в ответ на условный стук Одинца открылась почти неприметная калитка.

– Тихо? – спросил Одинец.

– До сей поры никто не беспокоил, – ответил кряжистый старик, пропуская их. – Здрав буди, княжич.

Больше он не проронил ни слова. Провел в жилище, указал, где сложить оружие, где умыться, вздул огонь в очаге. Угощал ужином, к столу не садился, молча подавая еду и убирая опустевшие миски.

– К завтрашней заре готовь четверку добрых коней, – приказал Урмень.

Старик лишь поклонился. «Строго Урмень людей держит, – подумал Сигурд. – Оно и понятно, жизнь изгоя никто не защитит, кроме него самого».

Выехали с зарею. Долго вели лошадей в поводу по набрякшему росой густому березняку, промокли по пояс, пока выбрались на глухую заросшую тропу. Здесь сели в седла – четвертую лошадь, нагруженную поклажей, Одинец вел за собою в поводу, – ехали без остановок, порою переходя на рысь.

Эти места уже не были такими глухими. Кое-где виднелись поля, редкие селения, но всадники даже не придерживали коней, хотя и Урмень, и осторожный Одинец явно чувствовали себя уже в безопасности. К вечеру их остановила вооруженная пиками застава, но, узнав Урменя, лишь низко поклонилась ему и пропустила без вопросов. Начался совсем уж обжитой край, и к заходу солнца они въехали во двор небольшой огражденной крепким тыном усадьбы, где к ним сразу бросилась обрадованная дворня, а на скрип ворот и людской гомон из дома вышла стройная молодая женщина. Сигурд принял ее за боярышню, усмехнувшись про себя цели их поездки, но Урмень, рванувшись к ней, опустился на колени и негромко сказал дрогнувшим голосом:

– Здравствуй, светлая матушка моя.

Потом было знакомство, вручение даров, которыми была нагружена заво́дная лошадь, застолье на четверых, и Сигурд впервые услышал, как громко смеется его побратим.

Но больше непривычного для хмурого изгоя почти детского веселья Сигурда поразила строгая спокойная красота матери, едва достигавшей груди своего сына. Она была похожа на сестру куда больше, чем на мать, не столько потому, что была по-девичьи стройна и в черных волосах ее, выглядывающих из-под дорогого уборочья, не было заметно ни одного седого волоска, сколько по живости и непосредственности ее разговора, смеха, отношения к ним, друзьям ее сына. У Сигурда сложилось полное впечатление, что пируют они почти со своей ровесницей, о чем он и сказал Одинцу, когда шли в отведенную им опочивальню.

– Четырнадцать лет между ними, разница небольшая, – улыбнулся Одинец. – Они ведь и вправду, как брат с сестрой.

А когда укладывались спать, добавил неожиданно:

– У каждого витязя есть свое мягкое звено в кольчуге, Сигурд. Теперь ты знаешь, где оно у Урменя.

Чего в этих словах было больше – заботы или предупреждения, Сигурд не вслушивался. Он улыбался, почувствовав вдруг, что впервые в своей жизни ощущает себя в семье. В настоящей семье, которую не помнил. И уснул с улыбкой.

5

С той поры, как Орогост начал бурную деятельность по очистке Полоцка от возможных лазутчиков русов, крысиная жизнь Клёста наполнилась столь дорогим ему смыслом, что он и сам с трудом верил в это превращение. Орогост с присущим ему усердием не по разуму хватал всех подряд, пыточные клети и порубы были переполнены стонами и хрипами истязуемых, а прилюдные казни для устрашения стали любимым народным развлечением. Клёст работал в поте лица, мастерство его оценили по достоинству, и весьма быстро он дорос до прибыльной должности городского палача. Однако ему ума хватало, и он поставил три непременных условия:

– Личину, красную рубаху и охрану дома.

Полоцк лежал ближе к западным землям и странам, чем иные города и племена Восточной Европы, где покуда еще и слыхом не слыхивали о подобной городской должности, обходясь пыточными и казнями на княжеских подворьях. А здесь Орогост убедил Рогхарда в преимуществе европейского образца, в соответствии с которым Клёсту был пожалован домишко у городской черты, рабыня для утех и обслуживания и туповатый мужик для охраны и помощи, и жизнь палача зацвела багровым цветом устрашающей таинственности. В случаях надобности – а таковая возникала часто – его предупреждали заранее, к назначенному сроку подкатывала черная телега, запряженная парой вороных, в которую Клёст грузил то, что требовалось в соответствии с приговором Орогоста: топор или петлю для казни, ременную плеть или пыточные клещи для наказаний, если повинному даровалась жизнь, платой за которую служило публичное наказание. Клёст надевал личину, полностью скрывающую лицо, красную рубаху и красные сапоги и ехал в повозке стоя, а его помощник – весь в черном – вел вороных под уздцы через весь город к месту казни.

Работа была не просто знакомой, но и весьма прибыльной. Голову можно отсечь быстро, а можно и мучительно медленно; повесить можно живого, а можно и уже мертвого, отработанным и незаметным рывком сломав ему шейные позвонки в тот момент, когда надевается петля; плетью можно убить на пятом ударе, а можно и просто оставить устрашающие следы на голой спине, не повредив ничего серьезного. Клёст был мастером большой руки, не делал из этого тайны, и родичи приговоренных не только к бичеванию, но и к смертной казни потоком несли ему дары. Никто в испуганно воодушевленной толпе зрителей ни разу не видел его лица, и Клёст был твердо убежден, что при таком строго отработанном порядке да еще в устрашающей личине его никогда не узнает ни один соглядатай Рюрика. Но все же открыто появляться опасался, и дары от просителей принимала безгласая раба, запуганная Клёстом до полусмерти.

Она вела тихие переговоры с тем, кого пропускал верный помощник в прихожую, а пропускал он всегда только одного человека – неважно, мужчину или женщину. Здесь с глазу на глаз излагалась просьба и вручались дары: сам Клёст никогда не появлялся, но слышал каждое слово и видел каждый подарок сквозь заранее прорубленную и хитро скрытую щель из личного покоя.

– Завтра нашего Тойво мучить будут, женщина. К плетям его приговорили. Двадцать пять ударов. Попроси самого, чтоб парня в живых оставил, дети у него, жена молодая.

Говоривший был в капюшоне, скрывающем лицо, но так поступали все мужчины, и Клёста это не удивляло. Судя по говору и имени приговоренного к плетям, проситель был финном, дар – стоящим, и палач, как было условлено, стукнул в стенку. Раба молча приняла дар, поклонилась, и посетитель вышел, торопливо бормоча слова благодарности.

На следующий день утром от окраинного домика палача двинулась мрачная черная повозка, запряженная неторопливыми, словно осознающими печальную торжественность выезда вороными. Клёст в красном наряде и личине стоял неподвижно, пока не прибыли на площадь, уже запруженную народом, весьма охочим до таких зрелищ. При виде черной повозки говор смолк, все поспешно расступились, и палач подъехал к помосту, в центре которого высился пыточный столб. К нему уже был привязан молодой финн: без рубахи, в одних потертых кожаных штанах. Клёст неторопливо, с чувством собственного достоинства поднялся на помост, держа в руках свернутый в кольцо бич из сыромятной кожи с туго витым концом.

– Двадцать пять! – громко прокричал тиун*, стоявший внизу спиной к помосту. – Двадцать пять за нарушение порядка по приказу самого боярина Орогоста! Приступай, палач!

Клёст отработанным жестом развернул бич, расправил его, поиграв витым концом и относя руку для удара. Приноровился и почти без замаха полоснул по голому телу.

– Ox!.. – воскликнул финн.

– Ox!! – эхом отозвалась толпа.

– Раз! – открыл счет тиун с помоста.

Так повторялось удар за ударом, спина истязуемого покрывалась алыми полосами, из которых уже сочились первые капли крови. Толпа охала, но только очень опытный человек мог приметить, что палач бьет не витым концом бича, что замах его короток и что бьет он без потяга, не срывая кожу: Клёст честно отрабатывал принимаемые дары.

– Он? – тихо спросил один из двух зрителей в длинных балахонах с надвинутыми на глаза капюшонами.

– Он, – сказал второй. – И ноги кривые, и горб не скрыть.

– Через неделю пойдешь ты. Он прячется во втором покое. Раба некрепка: кулаком свалишь, и сразу – к нему. Гляди, чтоб и не охнул.

– Лучше ты, Дитмар.

– Он меня заприметил. И он, и раба. Я стражника приколю, как только он дверь за тобой закроет. – Дитмар помолчал, усмехнулся. – Жадность его сгубит, Витт, больно уж до даров охоч.

6

Мелкий летний дождь шел вторую неделю без перерыва. Набрякла и опустилась молодая, совсем еще недавно развернувшаяся листва, еловые лапы обвисли до земли, залило все лужки и низинки, примолкли птицы, и даже звонкие лесные ручьи перестали журчать, насытившись водой выше берегов. Дитмар промок до костей, пробираясь сквозь поникший березняк, балахон противно лип к бедрам, а в суме, которую он нес за плечом, давно уже хлюпала вода.

Он вышел на знакомую поляну, где когда-то их с Виттом так ловко подсек и обезоружил неизвестный охотник, положил на траву суму и внимательно огляделся, старательно прислушиваясь. Но сквозь нескончаемый шелест дождя не доносилось ни звука.

Конечно, он мог бы обойти стороной эту проклятую поляну. Обойти кружным путем и звериными тропами пробраться к Рюрику в Новгородское городище, но таинственный незнакомец взял с них варяжскую клятву на мечах, и Дитмар совсем не был уверен, что, если он ее нарушит, в его спину рано или поздно не вонзится отравленная стрела. Кроме того, он отлично понимал значение клятвы, да и брести по чужим дебрям с одним ножом за голенищем было никак не с руки. И поэтому он терпеливо ждал появления огромного сумрачного славянина, так свободно говорящего на их языке.

За шелестом дождя он не расслышал характерного шороха летящего аркана, почему и оказался на земле неожиданно для себя. Его немного проволокли по мокрой скользкой траве, и только тогда он увидел выходившего из кустов славянина, деловито сматывающего туго натянутый аркан.

– Зачем ты связал меня, славянин? – закричал Дитмар. – Я исполнил свою клятву!

– А где твой приятель, варяг? Сидит в кустах и ждет, когда я подставлю спину?

– Он мертв. Клёст убил его в борьбе, я вбежал слишком поздно.

– И убил Клёста?

– В этой суме – его голова.

Все еще держа аркан натянутым, старик подошел к суме, открыл ее и заглянул.

– Страшноват.

– Я исполнил клятву. Отдай мне меч и отпусти с миром. Теперь мне надо исполнить клятву, данную конунгу Рюрику.

– Клятва есть клятва.

Славянин ослабил аркан, и Дитмар тут же сбросил его на траву.

– Верни меч. Мне далеко шагать.

– Меч – в обмен на голову палача.

– Но я же не смогу вернуться к Рюрику!

– Это – твоя забота, потому что ты и так не можешь вернуться. Даже с обещанной головой.

– Почему? – настороженно спросил Дитмар.

– Потому что ты убил своего напарника. Кажется, его звали Виттом? Зачем ты это сделал? Думал замести следы или не делиться наградой, которую получишь от Рюрика?

Дитмар хмуро молчал.

– Витт был опытным воином и вряд ли уступал в силе палачу. Да и преимущество было на его стороне: он ведь нападал неожиданно?

– И все-таки Клёст убил его, – угрюмо сказал Дитмар. – Это правда, старик, готов поклясться.

– Поверит ли конунг в твою клятву? Не оказать помощи товарищу в бою – самое тяжкое преступление, которое только может совершить варяг. За это полагается смерть, и Рюрик прикажет поднять тебя на мечи вместо награды. Так что тебе уже не нужна голова палача, тебе хорошо бы сохранить свою.

– Он мне поверит. Поверит!.. – закричал Дитмар. – Кто ты такой, чтобы угрожать мне гневом моего конунга?

– Я – палач, – медленно и как-то очень весомо произнес славянин. – Палачу верят даже конунги: его слово – секира. Жди здесь, я сейчас принесу твой меч.

Сказав это, славянин поднял суму с головой Клёста к неторопливо направился к кустам, равнодушно повернувшись широкой спиной к Дитмару. Секунду помедлив, варяг выхватил нож из-за голенища, в два прыжка настиг славянина, уже занеся оружие. Славянин резко обернулся, ударил Дитмара в лицо тяжелой мокрой сумой и тут же вонзил в его сердце собственный отточенный нож.

Глава восьмая

1

Утром посланец известил Хальварда, что воевода Перемысл, только что вернувшийся из Смоленска, желает прибыть к нему для важного разговора. Желание это было несколько неожиданным в устах молчаливого славянина, всегда подчеркнуто державшегося на расстоянии от забот Хальварда, что придавало просьбе о свидании особый вес. Хальвард продумал предстоящую беседу, решил, что она непременно коснется Сигурда, как прямого помощника Перемысла, и считал, что полностью подготовился к встрече. Сигурд мог счесть для себя оскорбительным способ, при помощи которого его побратали с Урменем, пожаловаться послу, и Перемысл, со свойственным ему прямодушием, вероятнее всего, шел требовать объяснений.

Вопрос был достаточно щепетильным, здесь нужны были осторожность и выжидательный подход. Хальвард понял это. Пришел Перемысл, и они, обменявшись должными приветствиями, уселись для беседы. Однако на все его расспросы о Смоленском посольстве воевода отвечал кратко и только то, что было известно решительно всем. И все же наблюдательный Хальвард быстро приметил особую тревогу, которую, впрочем, Перемысл и не пытался скрывать, и решил зайти с другой стороны.

– Я слышал, что Сигурду пришлось кого-то убить, выручая Урменя из беды, воевода Перемысл?

– Двоих, – кратко ответствовал воевода, показав два пальца для большей убедительности.

– Двоих с искалеченной десницей? – Хальвард не смог скрыть удивления, подумав, что его соглядатаи явно недооценили боевую хватку юного варяга.

– У него был добрый знахарь, – произнес Перемысл и, помолчав, неожиданно решил развить эту тему. – Женские руки творят чудеса, боярин.

– Да, – согласился Хальвард, лихорадочно соображая, зачем же все-таки пожаловал воевода.

– Вот это-то меня и тревожит, боярин, – озабоченно вздохнул Перемысл. – Князь Воислав послал в дар конунгу Олегу именно такие руки.

– Девицу?

– Да.

– Славянку?

– Германку. Говорит, что не помнит, откуда родом. Зовут ее Инегельдой.

– Ты говорил о ней конунгу?

– Я говорю о ней тебе.

– Тогда очень прошу доставить ее ко мне для беседы, воевода.

– В сенях ждет, – произнес Перемысл, вставая. – Я пошел, дело сделано. Жди, боярин, сейчас приведут.

Откланялся и вышел, и почти тотчас же ввели Инегельду, с головой укрытую легким покрывалом. Сопровождавшие ее сразу удалились, без всяких слов оставив девушку у порога. Хальвард делал вид, что по горло занят, рассматривая первый попавшийся свиток и бросая поверх него короткие взгляды. Девушка стояла там, где ее оставили, не шевелясь и, кажется, не дыша. «Раба? – подумал боярин. – Если нет, то тебя неплохо подготовили ее изображать».

– Сними покрывало.

Инегельда перебросила покрывало за голову, на плечи, и в покоях как будто стало светлее от теплой волны ее золотых волос. Этого Хальвард не ожидал и, опустив свиток, теперь разглядывал ее уже в упор. Она продолжала стоять совершенно неподвижно, ни разу не подняв на него глаз.

– Имя?

– Инегельда.

– Я спрашиваю о полном имени. Твоем и твоего рода.

– Рабыни не имеют рода, господин.

«Если ты и вправду рабыня, то готовили тебя в наложницы», – продолжал размышлять Хальвард. И спросил:

– Откуда ты?

– Из земли пруссов. Отдали в рабство за долги отца. Вот и все, что я о себе знаю.

– Имя твоего хозяина?

– Последнего звали Эвальд.

«Эвальд – „законный господин“, – перевел с древнегерманского Хальвард. – Может и не быть личным именем». И спросил:

– А первого? Второго, пятого? Назови всех.

– Было только двое. Первого не знаю, была слишком мала. У Эвальда прожила десять лет.

– Тебя учили?

– Танцам, пению, языкам, хорошему обхождению.

– Какие языки знаешь, кроме древнегерманского?

– Славянский. Няня была славянкой. Ее имя – Смирена.

– Эвальд продал тебя купцам?

– Нет, господин. Его усадьбу захватили балтийские даны. Была битва. Многих убили, а меня не тронули и вскоре продали двинским купцам.

– Оставив девственницей?

– Я невинна, господин, – тихо сказала Инегельда. – Невинность стоит во много раз дороже.

– И это подсчитали датские викинги? – усмехнулся Хальвард. – Ложь труднее правды: ее приходится запоминать.

Он сказал наугад, но по тому, как чуть дрогнули длинные ресницы, понял, что попал в цель. Размышляя, походил по комнате. Инегельда по-прежнему стояла не шевелясь, скромно потупив глаза.

– Сядь.

Она послушно села на край скамьи, положив руки на плотно сжатые колени. Хальвард оценил положение рук, посадку и в особенности прямую спину девушки: в этом проглядывала порода, этому невозможно было обучить. Не только сама Инегельда – все ее бабки и прабабки сидели именно так, как сидела она, не сутулясь и не напрягаясь.

– Ты знала, что тебя отдадут князю Воиславу?

– Нет, господин. Меня просто ввели в его покои.

– И он не воспользовался твоей невинностью?

– Нет, господин. Я…

Инегельда неожиданно замолчала. Хальвард подождал, но молчание затягивалось, и он спросил:

– Ты что-то хотела сказать?

– Я… Я была очень удивлена.

– Я тоже, – со всей возможной простотой согласился боярин. – Это необычно, правда?

– Так мне показалось.

– А потом тебя передарили. Тебе известно, кому?

– Нет, господин.

– Князь Воислав отдал тебя в дар конунгу Олегу.

– Конунгу Олегу?

Инегельда на миг взглянула, и Хальварду показалось, что во взгляде ее мелькнула растерянность. Но она тут же прикрыла взгляд ресницами.

– Ты не знала об этом?

– Разве вещи говорят, кому ее завтра подарят? – в голосе Инегельды слышалась горечь, но она быстро справилась с собой. – Я должна была бы догадаться: прислуживающие мне женщины много говорили о великом вожде русов.

– Ты любишь болтать с женщинами?

– Я выросла среди них.

– Пока поживешь с ними.

Он кликнул гридина, что-то шепнул ему, и гридин тотчас же удалился. Хальвард больше не говорил с девушкой, но, сев в кресло, уже не спускал с нее глаз. И за все это время ресницы Инегельды ни разу не дрогнули.

Вошли две молодые женщины. Хальвард молча указал одной из них на Инегельду, и та, взяв девушку за руку, тут же увела ее из его покоев.

– В баню, – сказал Хальвард оставшейся. – Осмотри тело, нет ли шрамов. Приглядись к ногам: как развиты, не скакала ли на лошадях с детства. Прощупай всю одежду, нет ли где снадобий или иглы. Затем оставишь ее у себя. Беседуй о детстве и отрочестве почтительно, но постоянно. Обо всем будешь докладывать только мне. Ступай.

Низко поклонившись, женщина молча вышла.

2

Альвена долгое время размышляла о последней беседе с Хальвардом. Она была уже в том возрасте, когда самые тяжкие раздумья приходят к одиноким женщинам по утрам, в той неуютной тишине, в которой сон прерывается не криками детей, не ласками мужчины, а горьким безмолвием одиночества. Нет, она тосковала не по объятиям и поцелуям, щедро отдав их тому единственному, в котором пробудила мужчину: ее мучило отсутствие забот, пустота неосуществленного материнства. Если бы Олег не ушел в поход, если бы он, как прежде, изредка навещал ее, пустота эта была бы полностью уравновешена и Альвена имела бы все основания считать себя счастливой. Но конунг спешил на войну, необъяснимое предчувствие подсказывало ей, что свидание их было последним, почему она и постаралась вложить в него самую высокую мечту, какая только может выпасть на долю вождя: не о победе и торжестве, не о власти и славе, а о спасении собственного народа. Только осуществление этой мечты было достойно ее любви и преданности, все остальное казалось преходящим и мелким, и Альвена была чуточку горда собой, что осторожно и мягко сумела внушить ее Олегу.

Так уж случилось, что Альвена вырастила эту мечту в себе самой задолго до того, как решилась поделиться ею со своим повелителем. Ее дед, заменивший ей погибшего в битве отца, был самым известным скальдом, знатоком истории русов, певцом их былой славы в нынешнем трясинном забвении. Она знала его саги наизусть, когда-то пела юному Олегу и, поразмыслив, пришла к выводу о единственном знамени, под сенью которого следует приносить в жертву и себя, и дружину, и саму будущность их небольшого племени, когда-то согнанного с родных земель и обреченного существовать по законам волчьей стаи, найдя свою нишу где-то между мирными славянами и хищными безродными варягами, заполонившими побережья Балтики и великих торговых путей. И безмерно гордилась, что мудрый всезнающий Хальвард по достоинству оценил ее попытку. Настолько, что обещал свидание с конунгом, несмотря на то что Олег наложил на них строгий запрет.

Хальвард появлялся нечасто, от случая к случаю, и Альвена была несколько удивлена, получив корзину с яствами вскоре после столь важной для нее беседы. Дары означали, что боярин явится этим вечером в давно оговоренный час и что Альвена должна отослать прислугу. Раздумывая, что могло послужить причиной этого поспешного свидания, Альвена отпустила своих людей (тут же, впрочем, незаметно замененных людьми Хальварда), сама накрыла на стол, прекрасно зная, чем именно потчевать грозного боярина Олегова окружения, и подготовила несколько вполне безобидных ответов на возможные вопросы в слабой надежде, что Хальвард уже изыскал способ, как отправить ее к конунгу, не вызывая его гнева.

Боярин пожаловал в сумерках и, вопреки обыкновению, сообщил о цели посещения, едва переступив порог:

– Воевода Перемысл привез дар князя Воислава нашему конунгу. И должен отметить, что проявил при этом весьма разумную предосторожность. Кажется, я его недооцениваю.

– Каков же дар? – спросила Альвена, насторожившись. – Фряжское вино, византийские доспехи или смарагды из Индии?

– Все вместе, – очень весомо ответил Хальвард.

Если бы Хальвард и в этот вечер начал играть по уже отработанным правилам, Альвена не стала бы утруждать себя разгадыванием его многозначительных намеков. Но боярин был явно озабочен даром Смоленского князя, и она призадумалась. «Отрава. Блеск. Красота», – определила она, мысленно соединив дары. И уверенно сказала:

– Женщина.

– Женщина, – подтвердил Хальвард. – Юная дева с германским именем Инегельда, золотыми волосами и жемчужной кожей. Не скрывает ни того, что родом из Прибалтийских земель, ни того, что знает славянский язык. Что это – наивность девственницы или женская полуправда?

– Блеск брони, Хальвард. Что он может скрывать?

– Сначала о том, что удалось подсечь на мелкие крючки. Например, Инегельда утверждает, что побывала в руках датских викингов и осталась девственницей. Ты веришь, что так могло случиться?

– Только при особых обстоятельствах.

– Каких?

– При сильном и жадном конунге: невинная раба стоит несоизмеримо дороже самой красивой и опытной женщины. Она действительно невинна?

– Да, мои женщины осмотрели ее. И все же вопрос с данами остается пока вопросом. Тем более что у Инегельды дрогнули ресницы, а она умеет владеть собой.

– Сделаем зарубку для памяти. Ее рассказ можно проверить?

– Проверить можно все, если есть время. Даны действительно грабили берега Пруссии еще пять лет назад, пока их не вытеснили свеи из Балтийского моря. Но ты права, сделаем зарубку. – Он помолчал, точно и впрямь врезая в собственную память некий знак. – Зарубка вторая: она не знала, что преподнесена в дар нашему конунгу, и, кажется, даже немного растерялась, узнав об этом. Подчеркиваю: кажется, не более того.

– Конунг Олег хорошо известен в Прибалтике, – улыбнулась Альвена. – Какая женщина не растеряется, узнав, для кого именно берегли ее девичество даже датские викинги?

– И все же – зарубка, – задумчиво сказал боярин. – Она ухоженна, на теле нет никаких шрамов. Однако мышцы ног развиты сильнее, чем это обычно бывает у девиц ее возраста. Какова возможная причина? Скачки на лошадях?

– Могут быть и танцы.

– Могут, – согласился он. – Она рассказывала женщинам, что ее учили даже хазарским пляскам с прыжками.

– Тем более…

– Рассказывала сама, без наводящих вопросов, – перебил Хальвард. – Опять – броня? И наконец, последняя зарубка. Главная слабость князя Воислава – женщины. Причем чем моложе, тем охотнее. И вдруг этот женолюбец отдает Перемыслу девственную жемчужину с золотыми волосами. Отдает сам, без всякого намека со стороны нашего посла. Если, конечно, не считать того, что сделан этот дар в ответ на Изборск.

– И это объяснимо.

– Объяснимо все, но все – по отдельности. – Хальвард неожиданно замолчал, отхлебнул густого вина из тяжелого кубка. Сказал вдруг совсем иным тоном: – Ты соединишь все эти зарубки, Альвена. Завтра в это время Инегельду доставят к тебе. Не торопись, речь идет о безопасности конунга Олега. – Боярин встал. – Прими мою благодарность за прекрасный ужин.

– Ты к нему так и не прикоснулся.

– Зарубки. – Он усмехнулся и, поклонившись Альвене, вышел из покоев.

3

Могучий славянин быстрым шагом шел через лес, неся за спиной мешок с головой палача. Он знал чащобы и перелески, броды и топи, как добрый хозяин знает собственный двор. Тенью скользил в рощах, бесшумно пробирался сквозь буреломы и завалы, и даже во мху его разлапистые лапти не оставляли следов. Он был умелым охотником и знающим следопытом.

К концу дня он благополучно миновал леса и трясины и вышел на заросшую кустарником опушку. Впереди за полосой возделанной земли виднелось небольшое селение в несколько дворов, где не видно было людей, но слышался собачий лай да крики петухов, созывавших ко сну заблудших кур. Здесь он остановился и, осмотревшись, сел, выбрав укрытое место. Почти не шевельнувшись, он просидел до поры, пока не смолкли петушиные вопли, собачий перебрех и пока не сгустились сумерки. Тогда поднялся и беззвучно направился в селение.

Собаки на него не взлаивали, тихим ворчанием отмечая, что не спят и знают о его приближении. Свой для них он был человек, не баловал, но подкармливал, не заигрывал, но по шее потрепать не забывал, хоть и нечасто, что собачья душа ценила особенно. И охотник незаметно и без всякого шума добрался до крайнего двора. И свой пес лишь молча ткнулся в ноги, с детства приученный не впадать в буйный восторг при виде хозяина. А хозяин сначала прошел к погребу, открыл его и спрятал в дальнем углу страшноватую свою ношу. И только после этого прошел к избе и постучал.

– Кто? – настороженно спросил из-за плотной двери женский голос.

– Ратимил.

Дверь тотчас открылась. Женщина потянулась к нему, но он лишь погладил ее по плечам и отстранил:

– Сыны здоровы?

– Здоровы.

– Буди Первушу. Тихо буди.

– А ужин?

– Потом. Пока будем ужинать, готовь сына в дальнюю дорогу.

– Куда?.. – ахнула женщина.

– Тихо. Тогда вернется. Исчезнет и вернется. Скажи, чтобы ко мне в закут пришел.

Жена молча покивала головой и ушла. Она была не забитой и покорной, а заботливой и смышленой, хорошо понимала, что означают слова мужа «исчезнуть и вернуться». Чтобы вернуться, надо было сначала исчезнуть, беззвучно и незаметно раствориться в лесах и топях, и всякое промедление здесь становилось опасным.

Ратимил тихо проскользнул в закут, напоминавший то ли кладовую, то ли коптильню, то ли что-то еще, очень нужное в хозяйстве охотника, но имевший три выхода: в избу, во двор и – потайной – в сторону близкого леса. Очень хотелось и поесть, и поспать, и попариться в баньке, но этой короткой ночью надо было во что бы то ни стало исчезнуть, чтобы когда-нибудь вернуться. Вернуться с чистой совестью, исполнив наконец-таки клятву, данную самому себе, и шаг из родного дома был первым шагом к исполнению этой клятвы.

Вошел Первуша – его старший, не по годам сильный и сообразительный отрок с уже заметным пушком на верхней губе. Низко поклонился отцу, прекрасно усвоив, что ночью в закуте слушают, а не говорят. Ратимил указал ему место на скамье рядом с собою, подождал, пока сын усядется рядом, плечом к плечу, и, помолчав, тихо начал говорить:

– То, что сейчас поведаю, умрет в тебе, как только исполнишь. А коли поймешь, что исполнить нет возможности, то еще раньше. Так это важно.

Сын молча кивнул.

– Пойдешь далеко: в Старую Русу. Как идти, объясню по дороге. Я учил тебя двум языкам, и ты будешь говорить на том, на каком тебя спросят, а спрашивать на том, на каком говорят вокруг, но всегда говори кратко, а слушай долго. В Старой Русе найдешь терем воспитанницы конунга русов Нежданы. Добейся, чтобы она тебя приняла. На крайний случай – и запомни: только славянину! – скажешь, что ты пришел от Тридцать шестого. Запомнил?

– От Тридцать шестого, – тихо повторил Первуша.

– Неждане скажешь, кто ты и что я велел передать так: «Отец нашел ключ». Повтори.

– Отец нашел ключ.

– Нашел, – самому себе с огромным удовлетворением повторил и Ратимил. – Только чтобы закрыть им черное сердце… – Он помолчал. – У Трувора Белоголового был сын. Его имя – Сигурд. Он спрятал приманку для Рюрика где-то на болотах. Спроси Неждану, знает ли она его. Если знает, пусть сделает так, чтобы я с ним встретился. В день солнцеворота там, где она и ее уйко Перемысл когда-то нашли меня умирающим и вдохнули новую жизнь. Запоминай, что говорю сейчас, все запоминай. Ты – мой вестник.

– Я запомнил, отец.

– Твои друзья – Неждана и Перемысл. Твои враги – варяги Рюрика и люди Хальварда: они недоверчивы, подозрительны и любопытны. Подробности доскажу по дороге: треть пути мы пройдем вместе.

– Прости, отец, что перебиваю речи твои, но скоро начнет светать.

– Ты прав. – Ратимил встал. – Мать уже собрала котомки. – Он вдруг крепко обнял Первушу. – Ты поможешь мне исполнить мою высокую клятву, сын. Больше некому. Рюрик всегда умел прятать концы, и только я выскользнул из его пряжи. Пойдем.

4

«Дитя, – с горечью подумала Альвена, увидев Инегельду. – Глаза растерянные, но без испуга. А ведь всю жизнь среди чужих…» И заговорила с нею спокойно и приветливо.

Инегельда умела расспрашивать и еще по дороге многое узнала о хозяйке того дома, в котором ей предстояло жить: одинока, немолода, бездетна. И глядела с обдуманной наивной растерянностью, широко распахнув синие глаза.

– Что я могу вспомнить, госпожа, когда меня увезли совсем маленькой? Иногда виделся кто-то в белом. Может быть, мама, потому что мне становилось покойно.

– Тебя били?

– Нет, госпожа. Со мной обращались, как с византийским зеркалом, которое легко разбить и невозможно собрать.

Эта беседа проходила на третий день, когда в синих глазах предназначенной в наложницы рабыни окончательно угасла настороженная растерянность. А до этого Альвена ни о чем ее не спрашивала. Показывала хоромы и усадьбу, знакомила со служанками и много говорила сама. О Старой Русе, о себе, о детстве конунга Олега, проведенном среди варягов Рюрика. О его увлечении охотой, когда он вернулся в родные места, о битвах, в которых он неизменно побеждал. Рассказывала обо всем, но две темы оставались запретными: ее личные отношения с Олегом и – Неждана. Воспитанница была не только предметом особой любви и заботы конунга, но и самым слабым звеном его кольчуги.

А в тот, третий день они сидели в беседке, густо увитой хмелем, и расшивали нагрудные женские уборочья. В кустах отцветающей сирени щелкали птицы, у ног солидно жужжали шмели, было уютно и на редкость покойно. Тихая послушная девочка начала даже что-то почти беззвучно напевать, и тогда Альвена впервые спросила, что она помнит о своем родном доме.

– Ничего, госпожа, – грустно улыбнулась Инегельда.

– Мужчины тебя обижали?

– Нет, госпожа.

– Ласкали?

– Н-нет, госпожа…

По тому, сколь протяжно и неуверенно прозвучало это отрицание, как еще ниже над рукоделием склонилась золотоволосая головка, Альвена поняла, что девушка сказала полуправду и что эта полуправда мучает ее.

– Они тебя трогали?

Девушка молчала, еще ниже опустив голову.

– Я спросила, – тверже, чем обычно, повторила Альвена.

– Я невинна, госпожа. Клянусь…

– Я спросила не об этом, и ты знаешь, о чем я спросила. Подними лицо и посмотри на меня. Тебя трогали мужские руки. Где желали. Часто?

– Один раз, – еле слышно пролепетала Инегельда. – Один раз плюнули в зеркало, а я до сих пор чувствую липкие пальцы. И не могу отмыться, стереть с себя…

Из-под опущенных ресниц выползли слезинки. Крупные, как речные жемчужины на уборочье самой хозяйки: Инегельда умела плакать так, как это было нужно.

– Успокойся, – голос Альвены дрогнул. – Я больше никогда не спрошу тебя об этом. Никогда.

Она притянула к себе золотоволосую головку, прикоснулась губами, прижала к груди. Инегельда позволила себе робко всхлипнуть – ровно настолько, насколько требовалось, – и замерла на груди Альвены, старательно вслушиваясь, как бьется ее, а не свое собственное сердце.

«Несчастный ребенок, – думала Альвена, чувствуя, как волна теплой нежности поднимается в ее душе. – Одна во всем свете, совершенно одна. Византийское зеркало. Как точно она определила свое положение: драгоценность, которую так легко сломать навсегда…»

Больше они не касались в своих разговорах ни похотливых рук, ни грязных намеков, ни каких-либо попыток продажи девочки-рабыни. Но беседы продолжались, делаясь все длиннее и обстоятельнее, пока не превратились для Альвены в потребность ежедневно ощущать подле себя юное существо, быть с нею ласковой и внимательной, слушать ее милый тихий голос. На какой-то грани Альвена поняла, что ее старания по изучению таинственного дара князя Воислава вот-вот сменятся почти материнскими заботами о несчастном ребенке, волей сдержала собственные чувства и заставила себя вспомнить о зарубках, оставленных подозрительным Хальвардом.

– Расскажи мне о датских викингах, Инегельда. Даже если тебе будет больно что-то вспоминать, придется перешагнуть через боль.

Из глаз Инегельды двумя потоками хлынули слезы. Она глядела в упор на свою госпожу, не моргая, не говорила ни слова, слезы стекали по нежным щекам, а во взоре было столько ужаса и отчаяния, что Альвена тут же пожалела и о своем вопросе, и о тоне, каким он был задан. Обняла, по-матерински прижала к груди.

– Успокойся, Инегельда, успокойся, слышишь? Прости, я не знала, что принесу тебе такую боль.

Инегельда разрыдалась. Отчаянно, взахлеб, дрожа всем телом и бессвязно повторяя:

– Мамочка, мамочка… Почему тебя нет, мамочка моя, почему тебя нет?..

Альвена тут же уложила ее, укутала, напоила настоем из корней валерианы.

– Я не буду больше расспрашивать тебя, не бойся.

– Я все расскажу, – тихо сказала Инегельда, чуть успокоившись. – Я все еще боюсь данов, госпожа. Помоги мне изгнать страх из памяти моей, и я расскажу все.

Больше Альвена ни о чем не расспрашивала. Не забывая о тревогах Хальварда, она уже никак не могла соединить его подозрения с несчастной девушкой, столь жестоко и несправедливо обделенной судьбою. Да, заботы о безопасности конунга Олега по-прежнему оставались главными ее заботами, здесь ничего не изменилось, да и не могло измениться, но некий восклицательный знак повышенной осторожности и особой своей ответственности как бы отступил, смягчился, утратив свое грозное всепоглощающее значение.

Теперь она старалась быть особенно ласковой и предупредительной, избегала касаться прошлого и стремилась окружить несчастную рабыню той любовью и вниманием, которых Инегельда по ее представлениям была лишена всю жизнь, не замечая, что эта подчеркнутая любовь все больше и больше овладевает ею самой.

Инегельда не просто чувствовала, как меняется ее госпожа, но и прекрасно понимала ее состояние, считала мелочи, которые прорывались все чаще и чаще. Ловила ласковые взгляды, которые с каждым свиданием становились все естественнее, будто вымораживаясь из-под ледяного наста когда-то замороженной души; ловила не столько слова, сколько оттаивающий голос своей навсегда одинокой госпожи. Она была не только умна и на редкость наблюдательна, но и обладала природным даром утонченной прозорливости, и юный возраст ее был здесь не помехой, а, скорее, подспорьем, щитом, за которым легко и просто можно было укрыться от собственной нечаянной оплошности, переждать, передумать, найти иной подход и приладить новую улыбку. Ей присуща была звериная неподвижность выжидания, и она – выжидала.

И сочиняла историю о нашествии данов, которых никогда не видела в глаза. Здесь нельзя было промахнуться, нельзя было увлекаться самим рассказом, который неизбежно потребовал бы расспросов и уточнений; здесь следовало опираться на девичий страх, пугать слушателя и почаще пугаться самой, уходя в слезы и рыдания, если, предположим, спросят, бородаты датские викинги или безбороды, сражаются мечом или секирой, со щитами или без щитов. А это все требовало запасов жалости, любви и сострадания, которые способны были бы вовремя удержать Альвену от всяческих уточнений, и Инегельда жадно и старательно копила признаки любви и сострадания, как скряга копит пыль от кошеля, в котором хотя бы раз звякнуло золото.

– Целиться нужно не в оленя, – с детства учил отец. – Не в оленя, а в березу, мимо которой он ходит на водопой. Ищи березу, Инегельда: олень придет, когда почует жажду.

Березу Инегельде указали, олень появился сам собой. Но только она, она одна могла пробудить в олене жажду и подвести его к березе в тот миг, когда нацелит стрелу.

5

– Я готова, госпожа, рассказать тебе о набеге данов.

– Не надо, девочка. Не надо мучить себя воспоминаниями.

– Но я должна…

– Воспоминания – обратная сторона памяти. Если память возвышает и тем дает нам силы для жизни, то воспоминания только крадут эти силы и делают нас слабыми.

– Но воспоминания живут во мне и терзают меня, госпожа. Я хочу выбросить их из своей души. Выбросить и обрести покой рядом с тобою. Покой навсегда.

Инегельда хорошо продумала рассказ, точно рассчитав, когда прольет слезы, когда вздохнет, когда судорожно всхлипнет, а когда и разрыдается. Так что Альвена побежит за отваром из корней валерианы, забыв о половине рассказанного. Она уже натянула тетиву: оставалось подвести оленя к березе.

– Я жила на укрепленной усадьбе моего господина Эвальда, – начала Инегельда, добившись разрешения говорить. – У господина была сильная стража, а в середине усадьбы стояла башня из валунов: с глубокими подвалами, где можно было укрыться от стрел и переждать, пока не придет помощь. И мы жили спокойно. Господин был добр к нам, рабыням, у нас всегда было вдоволь еды и одежды. Он даже позволял нам веселиться и любил смотреть, как мы танцуем у костров на берегу моря. А молодых женщин, юных дев и маленьких девочек у господина всегда было много. Одни вдруг исчезали, другие – появлялись, но тогда я не знала, куда они исчезают и откуда появляются. Теперь я понимаю, что он скупал девочек где только мог, учил их танцам, песням, хорошему обхождению и продавал с большой выгодой для себя. Так и я попала к нему совсем еще маленькой, но он не спешил со мной расстаться и никогда не показывал никаким покупателям, из каких бы земель они ни приходили. Наоборот, очень скоро он приблизил меня, взял в свои покои, окружил няньками и прислужницами, учил меня языкам и даже… даже скакать на лошади в седле и без седла. Я не говорила об этом, потому что никто никогда не поверит, чтобы рабыню учили управляться с конем, но я ничего не хочу скрывать, моя госпожа, я расскажу все без утайки, потому что мне тепло рядом с тобою и сердце мое наконец-то разжалось.

С каким наслаждением, с каким сладким томлением слушала Инегельду Альвена! Истосковавшееся по материнству сердце уже подавило в ней и недюжинный ум, и волю, и даже ту высокую боль о вырождающемся в топях родном народе, которую она искренне полагала доселе единственным смыслом всей своей жизни, ниспосланным ей богами. Слушала, но уже не слышала. Не слышала готовых ответов на еще незаданные вопросы, ловко вставленные Инегельдой в хорошо продуманный рассказ.

Но пока не прозвучали те слова, которых ждала Инегельда от Альвены. И поэтому, чуть помолчав с грустной улыбкой на пухлых, еще таких детских, таких мучительно беззащитных губах, продолжала:

– Я была еще мала, чтобы понять тогда отношение господина Эвальда ко мне. Знала от женщин, которые учили меня, и от служанок, которые мне прислуживали, что господин когда-то потерял жену и детей во время бури на море, сам чудом спасся и дал клятву, что не женится и останется верен погибшим до конца дней своих. И только потом, потом, попав в чужие руки, к новым господам, я поняла, что мой добрый господин видел во мне погибшую дочь, а не прибыльный товар и, вероятно, не хотел со мною расставаться вообще. Но боги рассудили иначе.

Она замолчала, но уже не грустная улыбка, а горе, огромное горе и огромная боль читались на ее лице. А в остановившихся, вдруг заледеневших глазах отразился такой живой, такой черный ужас, что Альвена, не выдержав, прижала к груди ее головку:

– Не надо. Не рассказывай. Тебе больно и страшно, я вижу.

– Мне больно и страшно, госпожа моя, – покорно повторила Инегельда. – Но я должна, должна…

И вновь Альвена промолчала, и девушке пришлось заговорить быстрее, чем она рассчитывала.

– Я не знаю… то есть я не помню. Была ночь, меня схватила Смирена… Та славянка, няня, я рассказывала тебе о ней, госпожа. Схватила сонную и потащила из дома. Кажется, он уже горел… А во дворе слышались вопли женщин, крики мужчин, лязг мечей. Все метались, все куда-то бежали, но Смирена пробилась сквозь челядь, и мы вышли к башне. Ее окружала стража господина Эвальда, он подхватил меня на руки и понес, а Смирена бежала сзади. Кругом шуршали стрелы, и господин прикрывал меня своим телом. И только в башне передал Смирене, а сам поспешил назад к своим воинам.

И вновь Инегельда на мгновение примолкла, и вновь Альвена ничего не сказала. Не желал олень идти к березе, не почуял еще жажды, которая вдруг перехватывает горло, и Инегельде ничего не оставалось делать, как продолжить столь опасный для нее рассказ.

– Меня повели по каким-то крутым и темным лестницам. Смирена совсем измучилась, я уже тащила ее за собой, и мы спустились в подвал, где было много детей и женщин. Я хотела остаться с ними, но Смирена и еще одна рабыня – хазарянка, что учила меня их танцам, – увели меня в самую дальнюю часть, и вход в нее женщины завалили снопами. Мы сидели в кромешной тьме, повсюду бегали и пищали крысы, хазарянка отгоняла их, а потом я пригрелась и уснула на коленях Смирены. – Инегельда судорожно вздохнула. – А проснулась от диких криков, хохота, железного лязга. Вооруженные мужчины втащили нас в подвал, и при свете факелов я увидела… я увидела обнаженных женщин со вспоротыми животами, госпожа моя! От ужаса я почти потеряла сознание, Смирену и хазарянку куда-то поволокли, а меня… с меня сорвали все одежды, госпожа, я стояла совсем голая, а они гоготали и хватали меня где хотели… Но, наверное, они уже насытили свою дикую ярость на тех несчастных женщинах, которые стонали, хрипели, еще шевелились на полу подвала со вспоротыми животами в лужах крови. Насытили, потому что не повалили меня на солому, а потащили наверх и вынесли из башни. И я увидела отсеченную голову своего доброго господина, воздетую на пику, и опять все затуманилось в моей голове, и я не знаю, что они сделали бы со мной, но тут подошел их конунг…

– Девочка моя! – выкрикнула Альвена, целуя залитое слезами лицо Инегельды. – Я никому не отдам тебя, никому! Я выпрошу, вымолю тебя у конунга, я заменю тебе мать, я сделаю все, все сделаю, чтобы ты навсегда забыла о пережитом и обрела бы покой в нашем с тобою доме…

Олень, мучимый жаждой, подошел-таки к березе, и невидимая стрела пронзила его сердце мучительно сладкой болью.

Глава девятая

1

Подобно тому, как отдельные зерна, складываясь по одному, вдруг теряют счет, становясь кучей, так и вооруженные отряды, дружины и рати, где-то начавшие свое движение, внезапно заполонили все пути, не только водные, но и сухопутные, стекаясь к волоку и оседая там в ожидании, когда придет их черед перебраться на Днепр, вступить в пределы коренной земли кривичей и вновь разойтись по тем направлениям, которые определит для них общий вождь конунг русов Олег. Уже Зигбьерн провел свою дружину, а Перемысл готовил к волоку свою; гонец сообщил, что Гуннар сколотил добрую рать из чудин и ливов, а Ландберг, по слухам, ведет успешные переговоры с финнами. Ставко привел своих славян-лучников и по повелению конунга уже распределил их по обе стороны волока для прикрытия тяжелых и медленных работ, а Хродгар доставил продовольствие, собранное в Старой Русе и закупленное у новгородцев распорядительным Ольрихом.

В таком состоянии и застали волок Сигурд, Урмень и Одинец, возвратившись из дальней поездки. Сотни воинов ждали своей очереди у костров на поляне, в ближних лесах и на лодьях; повсюду стучали топоры, с шумом рушились деревья в засеках, и многоязычный говор непривычно звучал в доселе тихом и уютном месте. Конунг, воеводы и их бояре выселили ватажников Урменя, что, в общем, было на руку, облегчая незаметное исчезновение. Но незаметно исчезнуть не удалось: пока отдыхали после трудной дороги и готовились к не менее трудному пути в Старую Русу, прибыли лодьи сверху, доставив Хальварда и старого Донкарда.

– Сиди в шалаше, Сигурд, – посоветовал Одинец, принесший это известие. – Попадешь конунгу под горячую руку. Завтра уйдем от него подальше.

Но и отсидеться не пришлось не только Сигурду, но и Урменю. Ввечеру их шалаш навестил Перемысл.

– Конунг желает видеть вас на совете.

– И меня? – удивленно спросил Урмень.

– И тебя, княжич. Меч оставь, с мечом только Сигурд на Думу приходит. Его право.

Совет собрался в Гостевой избе, где совсем недавно Урмень принимал конунга Олега. Рядом с Олегом сидел Донкард, но правое место было свободным, и конунг молча указал на него Сигурду. Их явно ждали, потому что тихие разговоры за столом, которые вели воеводы между собой, прямого отношения к предстоящим делам войск не имели. На совете не было только Гуннара и Ландберга, но Хальвард был: Сигурд поймал его хмурый взгляд.

– Добро, что отплыть не успел, – сказал ему Олег, когда тот усаживался на указанное место. – Княжич Урмень пришел, продолжим наш совет, бояре и воеводы. Я напомню вывод, к которому пришли мы. Это полезно еще раз услышать всем, а Сигурд и княжич должны знать, каковы ожидающие нас трудности, чтобы помочь нам преодолеть их. – Конунг помолчал. – Мы все повинны в том, что не учли силу, с какой привлекает воинов запах легкой добычи. Мы считали золото, чтобы вооружить и прокормить сотни, а к нам стекаются тысячи, ничего не требуя за воинские лишения и будущую отвагу. Эти тысячи грозят переполнить и истощить земли наших союзников – кривичей, и мы вынуждены принять меры защиты. Жадный воин – всегда плохой воин, но, когда он не видит врага, он вдвойне опасен для друга. Мы должны увести все добровольные рати подальше от Смоленска ради безопасности наших союзников. Есть ли иной путь на Днепр, княжич Урмень?

– Есть, конунг, – произнес Урмень, вставая. – Через волок по Десне сквозь земли радимичей и северян. Я ничего не могу сказать о северянах, но с радимичами породнился мой отец князь Воислав.

– Я вместе с князем Воиславом выеду на переговоры с радимичами.

– Ты повелеваешь мне вести свободные рати на Десну, конунг?

– А как же Неждана? – вырвалось у Сигурда.

Олег улыбнулся и положил руку на его плечо.

– Законная тревога, Сигурд. Княжич Урмень подробно расскажет Донкарду об этом волоке и поможет составить чертеж. А рати поведет Хродгар. Чего ему опасаться, если я договорюсь с радимичами о зимовье, а с северянами о беспрепятственном пропуске ратей к Днепру, княжич Урмень?

– Вятичей, конунг. Они непокорны и воинственны. Через верховья Десны их разбойные ватаги проникают на этот волок, а договориться с ними невозможно. Они живут сами по себе.

– Хродгар будет присутствовать на твоей встрече с Донкардом, и ты, княжич Урмень, ответишь на его вопросы. Ступайте обсуждать путь по Десне немедля. Завтра княжич Урмень уйдет вместе с Сигурдом в Старую Русу.

Олег подождал, пока Урмень и Хродгар не вышли вслед за Донкардом. Хальвард пытался что-то сказать, но он остановил его.

– Сигурд должен знать все, чтобы спокойно ожидать в Старой Русе дальнейших повелений. Вернхир с варягами князя Рюрика зимует на первом волоке, прикрывая наши пути от возможного вторжения рогов. Новгородская вольная дружина зимует в Новгороде и присоединится к нам, как только вскроются реки. В случае нужды они окажут тебе помощь, Сигурд, но не думаю, что в этом возникнет необходимость. Зигбьерн и Перемысл отведут свои дружины в Смоленск. На волоке остается Ставко со своими лучниками, но ему надлежит привести из Великого Новгорода добрый отряд копейщиков себе же в подмогу. Чудь и ливы Гуннара, а также финны Ландберга до весны задержатся возле Пскова, гонец с моим повелением уже отправлен. Я не ошибся, Хальвард?

– Гонец отплыл второго дня, конунг.

– Оставьте нас, воеводы и бояре, если у вас нет вопросов.

Все молча поднялись и вышли, поклонившись конунгу.

– Я слушаю тебя, Хальвард: ты просил свидания наедине, но это – единственное время, когда я могу выслушать тебя.

– Тебе известен дар князя Воислава, конунг?

– Перемысл говорил о какой-то деве из земли пруссов.

– Я прошу у тебя обещания, мой конунг. – Хальвард прижал руку к сердцу, низко склонив голову.

– Ты забылся, боярин, – холодно сказал Олег. – Я никому не даю обещаний.

– И все же я прошу, мой конунг.

– Каково же обещание?

– Не приближайся к этой деве, пока я не узнаю, как она попала к князю Воиславу.

– Ты очень подозрителен, Хальвард.

– Такова служба моего рода роду моих конунгов.

– Не беспокойся, дева мне сейчас не нужна.

– Даже на зимовке?

– Даже на зимовке.

– Благодарю, конунг. Это все.

– Не совсем. Где твой человек для киевского удара?

– Уже в Полоцке. Оттуда двинется в Киев с добрым товаром.

– Не забывай напоминать мне о киевских событиях.

– Ты услышишь о них раньше, чем я успею доложить тебе, мой конунг.

Хальвард позволил себе улыбнуться, вновь низко склонив голову.

2

Хродгар задержал Урменя дольше, чем предполагалось. Он был дотошен и вдумчив, с вятичами доселе не сталкивался и требовал от княжича не общих сведений, а точных подробностей. Как вооружены воины, что умеют, а чего не любят делать, каковы привычные способы нападения. Урмень отвечал кратко, но исчерпывающе, поскольку ему не раз приходилось сталкиваться с лесным врагом, излюбленным методом которого была внезапная короткая атака из засад. Все эти разъяснения отняли время, а движение вверх по рекам оказалось сильно осложненным из-за большого количества караванов, спускавшихся к волоку на Днепр.

Утраченное время обладает зловещей особенностью скапливать неожиданности с каждым часом. Эти неожиданности растут, как снежный ком, внезапно обрушиваясь на опоздавшего всей тяжестью где-то произошедших событий.

После рассказа Инегельды о набеге данов и вырвавшихся из самого сердца искренних слов Альвены «Девочка моя!..» многое сместилось в душе ее. Смутилось и сместилось, и вчерашние предостережения Хальварда, все его «зарубки» сегодня казались ей бессмысленной подозрительностью. Бессонными ночами она мечтала, как уговорит, умолит Олега, используя все свое влияние и всю свою любовь, отказаться от дара князя Воислава, отдать несчастного ребенка ей, под ее опеку. И как она, ласками и заботой залечив ожоги души бесправной девочки, подберет ей достойного мужа, сыграет богатую свадьбу и весь остаток дней своих на этой угрюмой земле будет греться у очага чужого счастья.

Это были непривычные, а потому и особенно сладкие мечты. В девичестве она мечтала о бесстрашном витязе, добром, сильном и заботливом. Попав в непосредственное окружение юного конунга, испытала первую и единственную любовь, увидев в нем образ смутных девичьих грез, с великим трепетом и счастьем восприняла обязанность подготовить его к мужской жизни, но, будучи от природы наделенной неженским умом, не обманывалась в своем предназначении. Сердце ее по-прежнему принадлежало конунгу, но душа освободилась от женских мечтаний. Вместо них пришли думы о своем народе, разбуженные еще в раннем детстве ее дедом, великим скальдом русов. Замена была найдена, но в этой замене не оказалось места для нежности. Она была возвышенна, но сурова, как сурова была сама жизнь ее вымирающего в болотах племени, вынужденного заниматься разбоем да торговлей рабами, чтобы существовать. И Альвена очень гордилась тем, что ей удалось заразить своею болью конунга, обретшего невиданную доселе власть, а значит, и возможность подумать о собственном народе, а не о чужой добыче.

Но с появлением Инегельды все изменилось. Альвена вновь ощутила сладкую нежность в душе своей и, отплакавшись счастливыми слезами, начала обдумывать действия, которые ей надлежало совершить для спасения девочки и собственного внезапно обретенного счастья, со всем свойственным ей хладнокровием и рассудительностью. Она старалась размышлять по-мужски, не позволяя чувствам определять поступки, но в первый ряд все равно выходила задача предупредить возможные действия Хальварда, во что бы то ни стало внушив ему мысль, что испытания прошли успешно, что все загадки разрешены, зарубки стесаны и Инегельда безгрешна. Это необходимо было сделать немедленно, вне всякой очереди, потому что Хальвард всегда поступал неожиданно, никого не оповещая о принятых им решениях. Поэтому Альвена осторожно, через верную челядь, навела справки, каким образом можно побыстрее встретиться с грозным боярином, но здесь ее ждала неудача: по всем данным, Хальвард отбыл из Старой Русы неизвестно куда. Вспомнив о последних его намеках, Альвена пришла к выводу, что Хальвард отправился к конунгу Олегу, чтобы склонить его к отмене его же собственного повеления, налагающего запрет на свидания с Альвеной. Что он при этом мог сказать конунгу о своих подозрениях относительно дара Смоленского князя, она, естественно, знать не могла, но предполагала, что Хальвард скорее преувеличит, чем преуменьшит собственные домыслы, и на душе ее было тревожно. Здесь одно слово, один намек могли решить участь несчастной девушки, и Альвена, поколебавшись, твердо решила отправиться к Олегу и во что бы то ни стало добиться личного свидания вопреки высказанному им запрету. Неисполнение воли конунга грозило самыми крупными неприятностями, вплоть до опалы и забвения, но Альвена твердо была уверена, что ей удастся все ему объяснить.

Однако одно решение тянуло за собою другое: иноплеменную юную рабыню нельзя было оставлять в чужом городе, обрекая на полное одиночество. Альвена доверяла своей челяди, но, по ее же мечтательным расчетам, Инегельду ждала высокая судьба, а потому общаться с челядью следовало теперь лишь вынужденно, в виде повелений, а не просьб. Дружить, откровенничать, смеяться или плакать обычаи дозволяли только в своем кругу, но такого круга у Инегельды как раз и не было. Однако выход был – он первым шевельнулся в уме Альвены, – дерзкий, вызывающий, но обещающий очень многое в случае, если ей удастся умолить конунга Олега расстаться с даром князя Воислава. И выходом этим была Неждана: уж ее-то словечко, замолвленное за ровесницу, волшебным ключом открывало сердце конунга.

Неждана считанные разы, да и то в детстве, встречалась с Альвеной, но знала о ней многое: шепотки в женской половине были обычным явлением. Знала и сторонилась, поскольку девичество и положение диктовали ей ничего не знать и никогда не сближаться. Они спокойно сосуществовали на разных ветвях властного дерева русов, надежно укрытые листвой своего окружения, знакомства и связей, но корень, питающий их жизни смыслом, был единым: любовь и преданность конунгу. И поэтому, узнав от прислужницы, что ее хочет видеть Альвена, Неждана не столько удивилась, сколько встревожилась.

– Прости, госпожа, что беспокою тебя, – приветствовала Альвена, склонившись в поклоне.

– Не называй меня госпожой, Альвена. Мы равно приближены к конунгу, хотя и разными желаниями.

– Но, госпожа…

– Я сказала. Что привело тебя ко мне? Дурные вести?

– Нет, Неждана. Необходимость в твоей помощи и защите.

– Тебе кто-нибудь угрожает?

– Защита и твое покровительство нужны не мне.

Альвена выразительно замолчала, и Неждана, спохватившись, молча указала ей на кресло. Спросила, когда они сели друг против друга. Как на переговорах.

– Кто же нуждается в моей помощи?

Альвена помолчала, подыскивая слова. Неждана терпеливо ждала.

– Смоленский князь Воислав передал в дар конунгу Олегу юную деву из земли пруссов.

– Она пригожа?

– Дар стоит ее красоты. Хальвард поселил ее у меня, чтобы я ближе познакомилась с нею и… и по возможности проверила ее рассказы о себе самой.

– Значит, Хальвард был чем-то встревожен? Странно, он ничего не сказал мне, когда заходил прощаться перед отъездом.

– Подозрительность – основа его ремесла.

– И что же тебе удалось узнать?

– Ее рассказы правдивы, она невинна и чиста. Но…

И вновь Альвена замолчала. Она знала о Неждане многое, но впервые говорила с нею с глазу на глаз, сразу ощутив не только настороженность, но и странное неприятие, которое любимица конунга и не пыталась скрывать. Это осложняло беседу, превращая ее из разговора двух союзниц в разговор двух соперниц. Тем более что Неждана не торопилась прийти к ней на помощь.

– Кое-какие сведения, которые я получила от девицы – ее зовут Инегельдой, – требуют немедленной передачи Хальварду. А он уже выехал в стан конунга, и я вынуждена последовать за ним. Таково было его повеление.

– Странно, – холодно улыбнулась Неждана.

– Что? – растерянно спросила Альвена.

– Хальвард оставил тебе дар, который стоит собственной красоты, не позаботившись об охране сокровища.

– Он не собирался покидать Старую Русу.

– Но оставил тебе повеление немедленно сообщать ему все новое. Видимо, он просто стареет. Продолжай.

И опять Альвена помолчала. Беседу вела не она, а эта избалованная любовью конунга славянская девчонка, что было и непривычно, и неприятно, и молчала она в растерянности. Но собралась с духом и решительно изменила весь строй неприятной для нее беседы:

– Я пришла с нижайшей мольбой, Неждана. Приюти в своих покоях Инегельду, пока я не вернусь из стана конунга. Два моих стражника да женская челядь – плохая охрана для собственности конунга.

– Приведи эту собственность накануне отъезда. – Неждана встала, показав этим, что беседа окончена.

Альвена поспешно вскочила с кресла, низко поклонилась, молча пошла к дверям.

– Кстати, эта дареная девица владеет мечом? – неожиданно спросила Неждана.

– Н-не знаю, – растерялась Альвена. – Кажется, она что-то говорила, но…

– Я позанимаюсь с нею, – холодно улыбнулась Неждана. – С удовольствием.

И, кивнув, удалилась в собственные покои, не дожидаясь ухода Альвены.

3

Убийство городского палача вместе со стражником, служанкой-рабой и неизвестным наделало в Полоцке много шума, слухов и разговоров. Собственно, не само злодеяние – к убийствам торговый город давно привык, – а две необъяснимые странности, связанные с ним: исчезновение головы палача, умело отрубленной то ли секирой, то ли мечом, и труп недавно объявившегося в городе финского знахаря, которого многие считали немым, убитого подлым ударом в спину. Кто и, главное, за что мог расправиться с катом, особых толков не вызывало: палач заслужил собственную смерть собственным ремеслом. Но кто и зачем убил неизвестного финна, по всем признакам, тоже принимавшего участие в расправе с палачом, оставалось загадкой, которую конунг Рогхард поручил разгадать самому Орогосту. И опять переполнились пыточные клети, опять хватали людей по малейшему подозрению и вовсе без всяких подозрений, опять воплями и стонами запрудило подвалы и порубы. Посвирепствовав неделю, Орогост так ничего и не добился, вынужден был выпустить уцелевших, а затем лично доложить конунгу:

– Финны сводили счеты. С убитым в спину был еще один. Он исчез из города, а трупа его не обнаружено.

– Возможно, – поразмыслив, сказал Рогхард. – Возможно, только кому могла понадобиться голова Клёста, кроме князя Рюрика? Ты хотя бы задумался над этим, Орогост?

Орогост над этим не задумывался, поскольку больше привык исполнять повеления напрямую. Но в придворных играх поднаторел, а потому и ответил без запинки:

– Родовая месть, конунг. Палач до этого жестоко бичевал молодого финна и готовился отсечь голову еще одному.

– Следовательно, ты полагаешь, что ни варяги Рюрика, ни новгородцы, ни русы к убийству не причастны?

– Я уверен в этом, конунг.

– Пусть город живет спокойно.

В Полоцке воцарилось спокойствие, которое все жители восприняли с огромным облегчением. А проезжие торговые люди разных племен – в особенности: чрезвычайные обстоятельства всегда помеха торговле. И среди этих торговых людей один вздохнул с особенной радостью:

– Пронесло.

Это был сохранивший молодую статность купец, стриженный по-славянски в «кружок», имевший грамоту Смоленского торгового товарищества и кривичскую бороду клином, а не лопатой, как стригли свои бороды новгородские торговые гости. Он выгодно сменял бобровые шкуры и бобровую струю на полоцкий лен, который намеревался по договору доставить в Киев, и ожидал разрешения властей на присоединение к торговому каравану рогов, чтобы вместе с ними сплавиться на юг. Если бы его – даже с кривичской бородой и славянской прической – увидел памятливый на лица Рюрик, то он без особого напряжения узнал бы в купце одного из самых близких людей Олега – боярина и воеводу Годхарда, не раз сопровождавшего конунга русов в Господин Великий Новгород. Но Рюрик был далеко, в земли рогов не совался да и не думал сейчас ни о Полоцке, ни о сбежавшем от него палаче. Ему хватало иных забот.

Отдав Олегу золото и старшую дружину, Рюрик посчитал себя свободным от всех дел и уверенным если не в своем будущем, то в будущем собственного сына. Но долго в этих сладких грезах ему пребывать не пришлось: Перемысл в его городе придирчиво и строго отбирал добровольцев, которых, к сожалению, оказалось куда больше, чем на то рассчитывали и Рюрик, и Воята, а вчерашний смерд, чудом каким-то вырвавшийся в воеводы Ставко, учил их стрельбе из лука, тут же отбирая лучших себе. И Перемысл не препятствовал ему, а безропотно подчинялся выскочке с еще мальчишеским вихром на лбу. Рюрик терпеть не мог проявлений чужой воли и власти в своем присутствии, но – терпел, помня каждое слово берестяной грамотки Сигурда. К счастью, и Ставко, и Перемысл вскоре уехали поближе к Смоленску, но, когда через земли Господина Великого Новгорода пошли разноплеменные отряды по одному только зову нахального молодого конунга русов, он вдруг встревожился и послал гонца за Воятой.

– Известно ли посаднику Великого Новгорода, что через наши земли идут вооруженные толпы?

– Русы платят исправно, князь Рюрик. И за проход, и за прокорм. Я расставил тиунов по всем дорогам, жалоб пока не было.

– Почему Новгород всегда считает деньги, а не людей?

– Полагаю, что это – забота конунга Олега. Ты, князь Рюрик, присутствовал на Совете Господ, и счета вооруженных людей мы не оговаривали.

– А твои воеводы не могут сообразить, какую силу собирает Олег под свою руку?

– Новгород не участвует в его походе. Кроме добровольцев.

– Он собирает страшную силу, посадник. Такого сборища воев я не припомню и за всю свою жизнь.

– И это – забота Олега, князь. Я не могу понять твоего беспокойства.

– А если вся эта людская орава развернется на Новгород?

– Надо же кому-то доверять, князь Рюрик. Новгород верит конунгу Олегу и подписанному им договору. Кроме того, Киев – куда более завидная добыча, нежели Господин Великий Новгород.

– Неужели Киев богаче Новгорода? – усмехнулся Рюрик. – Вы держите в своих руках весы, а не мечи, а Аскольд ходил на Царьград, оттеснял дулебов, примучил гузов.

– Весами управляет тот, кто держит их в собственных руках, князь, а Новгород – всего лишь одна чаша этих весов. Киев не только середина торгового пути из варяг в греки, но и сердцевина всей славянской земли.

– А хазары, которым платят дань славяне юга?

– О них позаботится Олег, как только посадит твоего сына княжича Игоря на Киевский стол.

– И ты веришь, что он провозгласит моего Игоря князем, посадник?

– Ему это выгодно, князь Рюрик. А что может быть выше выгоды?

– Власть!.. – вдруг выкрикнул Рюрик, подавшись вперед. – Власть! Власть! Власть!..

Рюрик боялся, сомневался, раздражался, завидовал и кричал, а вооруженные отряды шли и шли через земли Господина Великого Новгорода, стекаясь в земли кривичей, и никакие тиуны не могли их счесть. Они шли отрядами в несколько десятков воев по дорогам и группами в три-четыре человека без всяких дорог. Шли молчаливые широкоплечие ливы и белоглазая, с белыми косами до плеч чудь, метавшая свои тяжелые ножи и стоя, и лежа, и на бегу. Шли косматые, одетые в кое-как скроенные шкуры лесных зверей финны с непременными топорами на поясе и луком за плечами. Шли никогда не стригущая волос весь с копьями, вольные варяги с мечом у бедра и сбежавшие из рода своего юноши с ножом за онучами. Шли по воде и по суше непрестанно, безошибочно стекаясь к Смоленску, потому что шли они на запах добычи.

Маленький, затерянный в болотах народ русов смог поднять не только воинов, но и всю голытьбу всех окрестных племен и народов, что особенно бесило Рюрика.

4

Утром следующего после свидания дня Альвена привела Инегельду. Поспешно и как-то очень смущенно распрощавшись, тут же и ушла, оставив Неждану молча разглядывать дар Смоленского князя.

Неждана не обладала материнским сердцем Альвены, и красота юной рабыни вызвала в ней совсем иные чувства. Справедливо отметив, что девушка и впрямь нежна и прекрасна, воспитанница конунга ощутила вдруг болезненный укол ревности. Да, именно такая беззащитная нежность и должна была увести за собою любовь Олега, передвинув тем самым саму Неждану во второй ряд, и помешать этому было невозможно: не зная мужчин, Неждана очень хорошо знала своего высокого покровителя. Однако она ничем не выказала вспыхнувшей в ней неприязни, улыбнулась Инегельде и тут же передала ее своим женщинам, заранее приказав им не спускать с нее глаз.

Летом Старая Руса пустела и затихала. Все мужчины, способные носить оружие, уходили в походы за добычей, взимая дань с проходящих торговых караванов, а при случае и забирая в рабство женщин и детей (мужчины, как правило, предпочитали смерть). Торговля рабами была весьма прибыльным делом, но еще Ольбард Синеус повелел резко ограничить ее: близлежащие племена славян, чуди и даже финнов всегда пытались отбить своих соплеменников или по крайней мере отомстить за них русам. Это приводило к многочисленным стычкам, рождало кровную месть и держало русов в постоянном напряжении, потому Синеус и распорядился брать в полон только представительниц далеких земель: хазарянок, ромеек, германок. Таковые обычно уже были рабынями, вопрос для них касался лишь смены одного хозяина на другого через невольничьи рынки Царьграда, Херсонеса или Тмутаракани, а потому они скорее радовались, чем огорчались, так как русы переняли у славян мягкое отношение к рабам. Но далеко не в каждом караване следовал живой и очень дорогостоящий товар, и промысел этот постепенно угасал, хотя у знатных русов рабов для услуг и рабынь для наслаждений было достаточно: из их гибельных болот выбраться без надежного проводника было невозможно, и рабов в каждом господском доме никто не охранял. Они приравнивались к челяди, дети их, рожденные от совместных браков, уже считались русами, а наиболее толковые порою достигали и известного положения не только в доме. И у самой Нежданы домоправительница была хазарянкой, попавшей в рабство еще ребенком. Закира полностью распоряжалась хозяйством и челядью, освобождая свою юную госпожу от хлопот по дому.

В свободное время она собирала девушек в девичьей, где они занимались вышиванием парадных одежд и покровов. Обычно Неждана не принимала в этом участия, но, сдав Закире с рук на руки «смоленский дар», через день пришла в девичью, получила, как и все, урок от Закиры и молча принялась расшивать жемчугом праздничный нагрудник для конунга Олега.

Девушки обычно распевали песни или слушали старинные сказания, но в тот вечер все с любопытством принялись расспрашивать Инегельду. Она отвечала с готовностью, но кратко и застенчиво, а Неждана только слушала, за весь вечер не задав ни одного вопроса.

– Каково твое мнение? – спросила Неждана, когда домоправительница отпустила девушек.

– Она привыкла к беседам и совсем не так застенчива, какой старается казаться, госпожа.

– Может быть, просто еще не освоилась. Что-нибудь обратило твое внимание?

– Да, госпожа. Она утверждает, что ее подругой была хазарянка, которую потом убили даны. Но на нашем языке она знает всего несколько обычных слов, а песен не знает совсем. А ведь подруги обычно поют.

– И пляшут, – добавила Неждана. – Прикажи завтра девушкам плясать. Я не приду, пусть она сначала обвыкнется.

– Она действительно пляшет по-нашему, – сказала Закира следующим утром. – И пляшет хорошо: ее явно учила хазарянка.

– Присматривай за ней. И пусть девушки больше любопытничают.

– Да, госпожа, – поклонилась домоправительница. – Среди моих девушек есть германка из земли пруссов.

Неждана перестала лелеять свою ревность, стараясь не встречаться с Инегельдой. А источавший свежесть дар Смоленского князя освоился быстро, найдя и свое место в домашней иерархии, и подружек среди девушек. Вместе с ними она бродила по покоям большого дома – естественно, там, где дозволялось, – и Неждана была весьма удивлена, как-то застав Инегельду в одной из своих комнат, где хранились травы и коренья. Девушка внимательно разглядывала каждую травинку, то ли делая вид, что не замечает Нежданы, то ли и в самом деле увлекшись этим делом.

– Что ты ищешь?

Инегельда очень смутилась. До испуга. Залепетала, склонившись в поясном поклоне:

– Прости меня, госпожа, мне сказали, что через эти покои можно проходить. А я увидела травы и… Я не удержалась, прости меня, моя госпожа.

– Ты разбираешься в них?

– Немного, госпожа. Мой прежний господин, Эвальд, приказал своему знахарю обучить меня.

Неждана принялась доставать травы, листья и коренья, коротко спрашивая, что это, при каких недугах и как именно применяется. Инегельда отвечала коротко, только самую суть, ни разу не ошиблась, и Неждане это понравилось. Она ценила свое мастерство и давно хотела передать его тайны какой-либо сметливой девушке.

– Будешь мне помогать.

– О, благодарю тебя, моя госпожа. Я знаю, как собирать травы и как их сушить. Если позволишь, я бы хотела почаще бывать в твоем саду.

– Я скажу Закире.

Прошла неделя, но они не встречались, что было неудивительно на огромной усадьбе воспитанницы конунга. Неждана знала, что Инегельда целыми днями пропадает в саду и не только что-то там собирает, но и вскопала грядку под стеной. Естественно, с нее не спускали глаз, но даже самые наблюдательные не заметили в ее поведении чего-либо настораживающего.

А встретились они опять в тех же покоях, и Инегельда с торжеством продемонстрировала Неждане свои находки. А затем, вдруг смутившись, показала неяркий и ничем не примечательный цветок.

– Настой из этой травы ты подашь своему супругу в первую брачную ночь, моя госпожа, – потупившись, тихо сказала она. – И в награду получишь счастье, которого никогда не забудешь. И он – тоже.

И обе девочки вдруг совершенно одинаково покраснели.

5

Хальвард принял Альвену, как только она известила его о своем прибытии. Но сесть не предложил, и она рассказывала стоя, а он ходил по избе из угла в угол, мрачнея с каждой минутой. Это было так необычно, так пугающе отчужденно, что Альвена сразу же начала путаться в собственном продуманном рассказе, теряя нить и часто повторяясь.

– Она не способна на обман, нет, совершенно не способна. Ее красота – ее единственная вина. Ее нежная бледность – след неволи, печать рабства. Ее лепет – голос страха, в котором она прожила всю свою крохотную жизнь, а ее искренность – тот бледный росточек достоинства, что сохранился в ней истинным чудом…

Хальвард продолжал измерять избу шагами, не глядя на гостью. Не возникала беседа, не выстраивался рассказ, и Альвена начала вдруг ощущать страх. Не за себя – она знала свою цену, свое положение, свое влияние. Нет, быстро возрастающий из глубин души и вот-вот готовый заполнить все ее существо страх этот был страхом за Инегельду, страхом за мечту о собственном спокойном счастье, страхом за не родившихся младенцев, которых она считала своими внуками, в мечте ощущая теплую тяжесть их живой плоти. Для всего этого надо было сделать своим союзником самого беспощадного из бояр, а не просто конунга, еще слишком молодого для холодной расчетливости. Альвена только сейчас поняла это, и обессиливающая волна отчаяния внезапно охватила ее.

– Пощади меня, Хальвард. Пощади мою мечту, жизнь мою пощади…

– Продолжай!

Он впервые не только в этой встрече, но и за все время их знакомства столь резко оборвал ее. Этого Альвена не ожидала, примолкла, но, собрав все силы, заговорила вновь:

– Она не рабыня, вот что тебя смущает. Но этому есть объяснение. Ее прежний господин приблизил ее, потому что она напоминала ему его собственную дочь, погибшую во время бури. И воспитывал ее, как дочь, учил языкам и хорошему обхождению и… Она попала к датским викингам, которые убили ее доброго господина. То, что рассказывала она о набеге, невозможно придумать. Это надо пережить, этот ужас надо унести с собою. Я предана конунгу, ты не смеешь в этом сомневаться, Хальвард!

– Ты обмякла, как воск, и умелые девичьи пальцы слепили из тебя наседку для чужих цыплят, – тихо и зло сказал Хальвард. – Ты не исполнила моего повеления, и я долго буду взвешивать твою вину, чтобы понять, успела ты совершить предательство или пока еще слепо шла к нему. Кому из моих людей ты передала под надзор Инегельду?

– Но ты… ты, Хальвард, не дозволял мне открыто появляться на твоей усадьбе и говорить с твоими людьми.

– Значит, ты оставила ее в своем доме? С какой охраной?

– Н-нет. – Альвена побледнела как полотно. – Старая Руса пуста, стража есть только у Ольриха и малая дружина – у Нежданы. У Ольриха то гонцы, то купцы, и я попросила Неждану приютить…

Альвена замолчала, наткнувшись на взгляд Хальварда. Тяжелый, как свинец, и столь же лишенный жизни.

– Инегельда у Нежданы? – неожиданно тихо спросил он.

– Да. Я думала…

– Ты собственными руками посадила ядовитую змею на грудь конунга. – Он почти перешел на шепот. – И указала этой змее, где его сердце.

– Инегельда безвинна! – из последних сил выкрикнула Альвена. – Отдай ее мне, отдай, я умоляю тебя! Отдай, и я скроюсь с нею, где ты прикажешь. Это – пустые подозрения, Хальвард, пустые!..

– Пустые? – криво усмехнулся Хальвард. – Не далее как вчера от моего названого брата Годхарда пришел гонец. Я посвящу тебя в последнюю нашу тайну только ради наказания, чтобы ты мучилась до конца дней своих. Мой брат Годхард сообщил мне, что полтора месяца назад из Полоцка исчезла дочь Орогоста. Ее имя – Инегельда.

– Инегельда – дочь Орогоста? – еле слышно переспросила Альвена, без сил и дозволения опускаясь в кресло.

Хальвард ничего не ответил. Он походил в задумчивости и, остановившись у двери, приоткрыл ее.

– Ахард!

Вошел рослый немолодой воин. Молча склонил голову, прижав левую ладонь к ножнам меча.

– Тайно проведешь эту женщину на мою лодью. Лично отвезешь ее в Старую Русу по нашим поставам, моим повелением останавливая все встречные караваны и суда. Грести день и ночь. Исполнить со всей возможной поспешностью. В Старой Русе запрешь ее в моих покоях и передашь только мне. Отвечаешь за нее головой. Ставко уехал за копейщиками?

– Седлает коней.

– Пусть оседлает и для меня. Я выезжаю его тропами и тоже со всей быстротой. Скажи, чтобы взял по два коня на всадника, будем скакать день и ночь.

– Я исполню твое повеление в точности, боярин. – Ахард подошел к Альвене, положил руку на ее плечо. – Ступай за мной, женщина.

И, отвесив поклон Хальварду, не оглядываясь, пошел к дверям. За ним, ссутулившись и шаркая ногами, шла Альвена, точно вдруг постарев на непрожитых двадцать лет.

6

После того случая, когда любимица конунга Олега и предназначенная для него бесправная рабыня одновременно покраснели по одной и той же причине, Неждана изменила свое отношение к Инегельде. Нет, она не растаяла в нежности подобно Альвене, но несколько смягчилась и предоставила Инегельде больше свободы и самостоятельности, в конце концов поручив ей сбор и выращивание лекарственных трав и кореньев. За это дело Инегельда принялась с увлечением и охотой, и Неждана наказала Закире всячески ей способствовать. А сама привычно занималась учебными поединками с наставником – опытным дружинником Олега, следила за порядком в своей дружине, скакала по вечерам да гуляла с заметно подросшим медвежонком, который отличался самостоятельным норовом и признавал только ее. И если раньше такие прогулки были случайными, то после ничем не примечательного знакомства с цветком Инегельды, наделенным столь многообещающими свойствами, стала гулять с подарком Сигурда почти каждый день.

А тот, о ком она постоянно думала, плыл снизу, против всех течений, с трудом прорываясь сквозь спускавшиеся к Смоленску бесконечные караваны с продовольствием, запасами и людьми. Их лодью часто оттесняли к берегам, в заливы и протоки, время уходило зазря, что более всего раздражало Одинца.

– К листопаду прибудем.

Время скрашивалось присутствием старого Донкарда: конунг повелел ему находиться в Старой Русе, чтобы держать в своих руках движения караванов и ратей. В часы вынужденного безделья он любил рассказывать молодежи не только истории подвигов, но и особенности стран и народов, которые посещал за время своей длинной и беспокойной жизни. К таким рассказам Сигурд прислушивался с особым вниманием и как-то даже спросил, чтобы все уяснить до конца:

– А что такое вено?

Друзья, еще больше сплотившиеся в этом бесконечном путешествии, заулыбались, подталкивая друг друга. Они были славянами, все для них было ясно и без разъяснений Донкарда.

– Плата за невесту, вроде выкупа ее у рода, – солидно ответствовал Донкард. – Скотом ли, пашней, ловами или еще чем. Если род принял вено, невеста надевает на голову венок из цветов и ждет дня, назначенного для свадьбы и увоза. Так у всех славян заведено, даже если молодец и умыкнул девицу по сговору. Род иначе не простит.

Сигурд помрачнел: рода у него не было. Не было ни скота, ни пашни, ни золота, а было лишь знатное происхождение да меч при бедре, которым он был обречен зарабатывать себе на жизнь. «Да если бы и было у меня хоть что-то, все равно не примет сына Трувора Белоголового род ее, – с горечью думалось ему. – Меч моего отца рукою Рюрика пронзил сердце Вадима Храброго на все века…»

7

Из-за бесконечных военных передвижений великий торговый путь – путь из варяг в греки, как его называли славяне, – замирал в Новгороде, но кое-что оседало и в Старой Русе, дальше которой торговым людям продвижение было заказано. А тут вдруг кончился речной жемчуг, который обычно поставляли корелы, и домовитая Закира очень удивилась:

– Куда жемчуг подевался? Ведь с запасом было.

О недостаче она доложила Неждане, но госпожа только отмахнулась:

– Найдется твой жемчуг. Караван с Ильменя идет, купи, если надо.

Инегельда упросила домоправительницу взять ее с собой на торговую пристань. Она разбиралась и в жемчугах, и в оттенках, Неждана предоставила ей некоторую свободу, и в день прибытия гостей Закира взяла ее с собою. Естественно, под надежной охраной.

Инегельда оказалась очень разборчивой покупательницей: только на третьем судне она нашла хитроглазого купца-корела, у которого оказался крупный речной жемчуг с розоватым отливом, очень напоминающим кожу самой Инегельды. Она отобрала самые крупные и безупречно ровные жемчужины, скромно советуясь с Закирой.

– Много не набирай, – посоветовала Закира. – Покажем госпоже, она решит, надо ли еще. Долго тут простоите?

– Да не раньше солнцеворота уйдем. Берите, пока товар есть.

– Ждите, что скажет госпожа.

Госпоже товар понравился. Они еще перебирали его, любуясь каждой жемчужиной, обсуждая все ее переливы и оттенки, когда появился личный посланец Ольриха.

– Ольрих просит тебя прибыть к нему немедля.

Обычно Ольрих занимался хозяйственными заботами, когда конунг уводил мужчин в летние набеги, доселе ни разу не тревожил Неждану никакими просьбами, и она почуяла что-то неладное. Быстро собралась, наказав Закире никого из дома не выпускать до ее возвращения, и выехала вместе с посланцем и почетной стражей.

Весьма озабоченный Ольрих ожидал ее.

– Прибыли рузы. Старший сын их конунга и с ним трое бояр. Пока отдыхают с дороги, послал за тобой.

– Зачем?

– Рузы просят срочного совещания.

– Я – женщина, Ольрих. Женщинам нечего делать на совещаниях.

– Ты ближе всех к Олегу и знаешь больше меня.

– Но я – женщина! Что мне скажет наш конунг?

– Похвалит, – сказал Ольрих. – У тебя – ясный ум, Неждана. И кроме того, рузы настаивают на твоем присутствии.

И так сказал, что Неждана перестала спорить. Молча шла за переваливающимся Ольрихом, лихорадочно соображая, что заставило рузов направить посольство и какой линии ей следует держаться.

Рузы были родственным племенем, сидели на Москве-реке и ее притоках, но из-за малочисленности и отдаленности от главного торгового пути особой воинственностью не отличались. Молчаливо признавали главенствующую роль русов, старались не вызывать их неудовольствия да порою тайно переправляли в соседствующие с ними племена, а то и в сам Хазарский Каганат людей Хальварда. Иногда наведывались в Старую Русу для улаживания мелких пограничных вопросов, но всегда заранее оповещали о своем прибытии. А тут вдруг в отсутствие конунга Олега, опытных бояр, старого Донкарда… Неждане было над чем поломать голову.

Послы рузов восприняли присутствие женщины с весьма подчеркнутым вниманием. Неждана поняла, что они нисколько не удивлены нарушением обычая, но виду не подала. Встала при их появлении, но не встретила послов женским поклоном, а лишь склонила голову, точно и впрямь была полномочным представителем конунга. Рузы так это и поняли и после обычных приветствий и пожеланий сразу же приступили к делу.

– Великий конунг русов Олег не обязал нас участием в своем славном походе, и рузы высоко оценили его бережное отношение к нашему маленькому народу, – неторопливо и взвешенно начал старый боярин с окладистой славянской бородой. – Но мы, рузы, не хотели бы остаться за гранью его благодарности. Нам много неприятностей доставляют и вятичи, и мерь, и мурома, дружина наша слаба. Но мы уже начали переговоры с муромой и надеемся на благоприятный исход.

Боярин замолчал, ожидая, как воспримут его туманные намеки хозяева. Но Ольрих лишь беспомощно хлопал рыжими ресницами, и Неждана поняла, что отвечать предстоит ей.

– Следует ли нам понимать, что вашими единственными противниками в этом случае могут остаться одни вятичи, высокие бояре?

– У тебя ясный ум, Неждана, – улыбнулся в бороду боярин. – Мы не в силах помочь деснице конунга Олега, но мы поможем его шуйце, оттянув на себя самое воинственное славянское племя.

«Что же ты попросишь за это, боярин? – лихорадочно соображала Неждана. – Надо вытянуть хотя бы намек на ту благодарность, ради которой они к нам и пожаловали». И сказала:

– Услуга ваша неоценима, ибо она развяжет конунгу Олегу обе руки. Это воистину братская помощь, русы этого не забудут.

– Конунг Олег не только великий воин, но и счастливейший человек, имея такую разумную и такую пригожую воспитанницу. У нашего конунга всего два сына, и дозволь, Неждана, представить тебе его наследника Берсира.

Доселе молчавший молодой человек в богатой одежде встал и низко склонил голову. «Странно, – подумала Неждана, приветливо улыбнувшись будущему конунгу рузов. – Что же за этим кроется?..»

– Вятичи опасны тем, что умеют воевать мелкими отрядами, уклоняясь от решающих схваток, – помолчав, продолжал боярин. – Они знают лес, как свое подворье, и могут прорваться к нашему стольному городу Рузе. Нашего конунга беспокоит будущее его народа, и он повелел мне просить временного убежища для своего наследника Берсира у своих братьев-русов.

– Мы с радостью предоставим высокому гостю кров и защиту! – с явным облегчением выпалил Ольрих. – Старший сын конунга рузов…

«Что-то здесь не так, – думала Неждана, не слушая Ольриха, но не забывая улыбаться и кивать головой. – В его возрасте надо водить дружину, а не прятаться среди детей и женщин. Может быть, он – не воин?»

Разговор сразу упростился. Ольрих перечислял развлечения, которые ожидают знатного гостя: охоты, пиры и даже ристалища, позабыв вдруг, что из Старой Русы ушли все воины, кроме его стражи да малой дружины Нежданы. Рузы вовремя вставляли шутливые замечания, а Неждана, вежливо улыбаясь, не переставала размышлять, что же все-таки скрывается за этой странной просьбой. Она избегала смотреть на Берсира, но, внезапно встретив его взгляд, начала почему-то неудержимо краснеть. К счастью, в этот момент Ольрих пригласил к столу откушать в честь высоких гостей, и она тут же отговорилась, сославшись на домашние дела. Все встали, направляясь в трапезную; молодой человек почтительно поклонился ей, пошел к дверям, и Неждана успела рассмотреть его развернутые плечи, широкую спину, крепкие бедра. «Он хорошо знает меч и коня, – сообразила она. – Тогда зачем же его прячут у нас?..»

– Подожди меня, – шепнул Ольрих, выходя вслед за гостями.

Неждана пыталась размышлять, оставшись одна, но мысли путались, а перед глазами стояла статная фигура с развернутыми плечами и упругим шагом. И – его взгляд, заставивший ее покраснеть… Но тут ввалился Ольрих, приобретший вид крайне радостной озабоченности.

– Приятную весть несу. Скоро своих встречать будем. И – гора с плеч.

– Знаешь, зачем пожаловали рузы? – тревожным шепотом спросила Неждана, не поняв ничего из того, что он ей сказал. – Они сделали первый шаг к сватовству. Да, да. Они рассчитывают, что я привыкну к сыну их конунга, смирюсь, а потом прибудут сватать.

– Вряд ли, – усомнился Ольрих. – Ты – славянка, и Берсир сразу потеряет все наследственные права. А младший брат его с трясцой родился, какой из него конунг? Значит, у рузов опять возникнут выборные конунги, опять начнется грызня между родами. Нет, вряд ли.

– А меч Олега? Кто посмеет отказать конунгу русов, если он решит отдать меня… – Неждана внезапно замолчала. Спросила обычным тоном: – Ты что-то говорил?

– В переходе меня встретил гонец. Он сообщил, что Хальвард идет прямым путем. И еще передал слух: к нам водой идут Донкард и Сигурд.

– Сигурд?..

– Гора с плеч, гора с плеч, – радостно бормотал Ольрих, не слушая ее. – Теперь никакие послы не страшны. Устроим пир…

– Ты сказал, что идет Сигурд? Я не ослышалась?

– Дня через три будет здесь вместе с Донкардом и добрыми воями нам на подмогу.

– Сигурд, – с облегчением вздохнула Неждана и, улыбнувшись вместо поклона, пошла к дверям.

– Погоди, – несколько обескураженно сказал Ольрих. – Посольский пир начнется завтра. За тобой заедет сам Берсир, готовься.

Но Неждана уже вышла, так и не расслышав его последних слов. Ольрих довольно ухмыльнулся и заковылял в свои покои.

8

Ночью Неждана спала мало, урывками, и в забытьи ей чудился то спешащий на помощь Сигурд, то широкоплечий, с пристальным взглядом сын конунга рузов. К рассвету она кое-как избавилась от тревожных дум и добрых мечтаний, уснула крепким сном, но сколько проспала, так и не поняла, потому что Закира разбудила ее еще до зари.

– Проснись, госпожа. Проснись, моя красавица.

– Что?.. – Неждана села, еще ничего не понимая, еще не стряхнув сонного забвения.

– Тебя славянский парнишка требует. Весь мокрый, в лаптях и онучах, но настойчивый.

– Парнишка? Какой парнишка?.. Из Новгорода?

– Спрашивала, но он одно твердит: «Передай Неждане, что я – от Тридцать шестого».

– Где он? – быстро спросила Неждана, сразу проснувшсь.

– В прихожей.

– Проведи в мои покои. Скажи, чтоб ждал!

Торопливо одевшись, она вышла к посланцу. Худому, с ввалившимися щеками, в мокрой от росы одежде.

– Ты искал меня? Я – Неждана.

– Я – сын Тридцать шестого. Первуша.

– Что с ним?

– Мне велено передать так: «Отец нашел ключ».

– Отец нашел ключ? – растерянно переспросила Неждана. – Ключ… Закира, отведи Первушу в баню, подбери ему одежду. Я жду его к завтраку в своей трапезной.

Домоправительница увела немногословного паренька. В ожидании, когда его приведут умытого и переодетого, Неждана бесцельно бродила по покоям. «Отец нашел ключ». Нашел ключ… Какой ключ? Почему именно эти три слова должен был произнести посланец Тридцать шестого прежде всего? Зачем отец отправил его в трудную и опасную дорогу? Неужели ради этих трех загадочных слов?..

– Ты чем-то очень взволнована, моя госпожа? – тихо спросили сзади.

Неждана оглянулась: перед нею стояла Инегельда.

– Прости, госпожа, что помешала твоим думам.

– Скажи, Инегельда, как бы ты поняла три слова: «Я нашел ключ»?

– Не знаю, – улыбнулась Инегельда. – Может быть, теперь надо искать замок?

– Замок… – задумчиво повторила Неждана. – Замок… Есть только один замок для меня и этого человека. Есть. У тебя – хорошая голова.

– Просто мне иногда удается угадывать, госпожа. Женщины угадывают там, где мужчины решают.

– Скоро у нас будет кому решать, – не удержалась Неждана. – Завтра водой придет Сигурд со своими людьми, и нам сразу станет легче.

– Я рада за тебя, госпожа.

Наконец Закира привела Первушу. Одежда младшего дружинника была ему длинна и широка, хотя девушки подогнали ее, пока он мылся. За ременным поясом торчал длинный охотничий нож.

– Мечом владеешь? – спросила Неждана, оглядев его.

– Отец учил, – кратко ответил Первуша.

– Вели оружейнику подобрать для парня меч, – сказала Неждана. – В малую трапезную никого не пускать. Обождешь за дверью.

Закира ушла. Неждана провела Первушу в личную трапезную, плотно прикрыла дверь.

– Садись и ешь. Расскажешь, когда утолишь первый голод.

Первуша ел быстро, но не жадно, помогая себе своим охотничьим ножом. От вина и пива отказался, а насытившись, вытер нож, сунул его за пояс и выжидающе посмотрел на Неждану.

– Что еще велел передать отец?

– В солнцеворот он будет ждать тебя и Сигурда, сына Трувора Белоголового, на том месте, где ты и Перемысл спасли ему жизнь.

– Я знаю это место, но откуда твой отец знает о Сигурде? И зачем он ему при нашей встрече?

– Мне это неведомо. Отец сказал только, что Сигурд отвозил княжича Игоря в болота.

– Сигурд завтра либо послезавтра должен быть здесь. – Неждана помолчала. – Нет, лучше мы вместе выедем ему навстречу. Все значительно запутаннее, чем представляет себе твой отец. Закира!

Домоправительница вошла тотчас же, неся небольшой меч в простых ножнах.

– Опояшься. – Неждана передала меч Первуше. – Закира, вели передать моей страже, чтобы оседлали дюжину коней. Путь неблизкий, я поеду с Первушей и десятком воинов.

– Слушаюсь, моя госпожа.

Первуша уже перепоясался мечом, но, услышав, что придется куда-то скакать, сел к столу с явным намерением наесться впрок.

– Далеко ехать?

– Пока не встретим Сигурда.

В дверь, которую Закира, выходя, не прикрыла, заглянула Инегельда.

– Ты уезжаешь, моя госпожа?

– Ненадолго.

– Я приготовлю тебе питье. Выпей его перед дорогой, оно подкрепит твои силы.

– Хорошо, – кивнула Неждана, думая о другом: о сегодняшнем посольском пире, на который она не попадет, о Сигурде, который дал великую клятву жизнью своею защищать княжича Игоря. И вздохнула: все складывалось сложно. – Ты готов, Первуша? Тогда идем. Дружинников я отберу сама, иначе…

Спохватившись, она оглянулась, но Инегельды в дверях уже не было. Выехать тотчас же не удалось. Пока Неждана отбирала дружинников, пока что-то наказывала Закире, пока… Девушка из челяди сказала, что кубок с напитком перед дорогой стоит в большой гостиной палате, но Неждана спешила переодеться в мужскую одежду, отмахнулась, а потом и выехала с десятком преданных дружинников и Первушей. И наполненный кубок так и остался в большой гостиной. Ее личный кубок.

Через два часа с почетной стражей за Нежданой заехал Берсир. В парадной, богато расшитой каменьями и жемчугом одежде. В хлопотах этого полного неожиданностей дня Неждана напрочь забыла о сыне конунга рузов, не сказала о нем Закире, а наоборот, приказала никому и ни под каким видом не говорить, куда она направилась. И домоправительница растерялась. Встретив знатного гостя низкими поклонами, проводила в большую гостиную палату, все время заверяя его, что Неждана вот-вот должна вернуться. Тут ей на глаза попался наполненный кубок Нежданы, Закира очень обрадовалась и с великим почетом поднесла его Берсиру как знак особого внимания хозяйки. Берсир вежливо поблагодарил, осушил кубок и отъехал в усадьбу Ольриха, сказав, что пир будет отложен до приезда Нежданы.

Он умер на закате от страшных колик в животе. И был еще теплым, когда приехал Хальвард.

Глава десятая

1

– Рузы унесли тело Берсира, заперлись в посольских покоях и сказали, что не выйдут оттуда, пока не приедет сам Олег, – захлебываясь от страха, многословно докладывал Ольрих. – Берсир умер вчера от колик, долго кричал и мучился, но он ничего не успел ни съесть, ни выпить, он только сел к столу. Я сразу послал за Нежданой, а она уехала еще утром с дюжиной воинов…

– Куда? – резко перебил Хальвард.

– Говорят, навстречу Сигурду.

– Ставко, возьми моих людей и привези сюда Инегельду вместе с домоправительницей Нежданы.

Ставко молча вышел. Дело представлялось серьезным, складывалось скверно, и тут уж стало не до выяснений, почему боярин посылает его, воеводу Олега, а не кого-либо из челяди перепуганного до заикания Ольриха. Но ни быстро соображавший Ставко, ни окончательно утративший всякое соображение Ольрих не представляли и сотой доли тех последствий, какие могли вытечь из внезапной и явно насильственной гибели наследника конунга рузов. Это ясно было лишь одному Хальварду не только потому, что он в силу своего положения при Олеге знал о его планах и трудностях, но и потому, что именно он, грозный боярин Хальвард, держал в своих руках всю сеть тайной службы русов. К нему, а не к конунгу Олегу стекались донесения лазутчиков из всех сопредельных земель, он, а не Олег хранил в своей голове все нити этой сети и отлично представлял себе вероятность тех или иных действий, которые могли последовать за этим убийством. Дело было даже не в том, что кровно оскорбленные рузы могли войти в военный союз с вятичами, поставив под угрозу войска левой руки Олега. Страшно было другое: рузы могли предупредить Хазарский Каганат о силах, собранных под стягом конунга русов, и склонить их нанести удар еще на подступах к Киеву. Для рузов это была прекрасная возможность отплатить русам за гибель сына их конунга, для Хазарского Каганата – редкая удача не только подтвердить свое могущество, но и утвердить его во всех славянских землях. Для Олега – да и для всего народа русов! – это означало крушение всех надежд и мечтаний. Надо было что-то предпринимать, действовать, сбить рузов с толку, но Хальвард, зная причину, не представлял себе ни одного из следственных рядов, которые ее породили.

– Я – Хальвард, – сказал он, требовательно постучав в заложенную рузами дверь. – Ты знаешь меня, боярин Биркхард, я представляю здесь конунга Олега. У нас общее горе, Биркхард, но причины его мы не можем обсуждать через дверь.

Едва ли не впервые в жизни он говорил по наитию, не продумав заранее каждое слово, не расположив их так, как было удобно ему. И, вероятно, потому именно эти слова оказались искренними. Тоже впервые в жизни. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить боярина с окладистой славянской бородой.

– Наши слезы в общей чаше горя. – Хальвард прижал руку к сердцу и низко склонился перед Биркхардом, но теперь он уже точно знал, что и как будет говорить. – Свершившегося не воротишь, и нам с тобою, боярин, надо вместе искать руку, сразившую сына конунга. Клянусь памятью моего отца, что отдам убийцу тебе, кем бы он ни оказался.

Он вынул меч, сильным ударом вонзил в пол и положил руки на перекрестье рукояти, как клялись все древнегерманские племена.

– Я принимаю твою клятву, боярин Хальвард. – Биркхард поднял горькие, высушенные болью глаза. – И я запомнил в ней каждое слово. Каждое.

Хальвард молча обнял его. Это тоже было порывом, и старый боярин рузов принял эту вдруг прорвавшуюся искренность. Подавив вздох, покивал седой головой и молча пошел за Хальвардом.

– Будем говорить только о гибели Берсира, – сказал Хальвард, когда они уединились в укромных, хорошо охраняемых покоях. – Прости, не хочу причинять тебе боли, но ты должен ответить на мои вопросы. Эта колченогая утка Ольрих сказал мне, что Берсир – да примут боги душу его! – не успел ни пригубить кубка, ни чего бы то ни было проглотить на пиру.

– Ольрих сказал правду.

– Отсюда следует, что его отравили не в усадьбе конунга Олега, в которой распоряжается Ольрих, а где-то еще. Он отлучался до пира?

– Берсир ездил к Неждане. Но она куда-то уехала, как он мне сказал, мы ждали три часа и только потом пошли в трапезную. Все это время Берсир провел со мной, и я свидетельствую, что он не сделал ни одного глотка. Он очень ждал Неждану. Хочешь знать, почему он ее ждал?

– Потом, все потом, – отмахнулся Хальвард. – Я ищу нить. Давай рассуждать. Берсир мог выпить кубок у Нежданы?

– Нежданы не было дома. Об этом мне сказал сам Берсир. Но он не сказал, что пил там что-либо. Не сказал, Хальвард.

– Мы это скоро проверим: воевода Ставко привезет сюда домоправительницу. Скажи мне, боярин, из чьих рук может принять кубок сын конунга рузов?

– Только из рук самой Нежданы.

– Но ее не было.

– Так ему сказали. И так он сказал мне.

– Ты на что-то намекаешь, боярин?

– Я вынужден так думать. Берсир ничего не сказал о том, что пил и ел у Нежданы, но это – единственное место, где он мог пить или есть. Сын конунга не пьет из непочтенных рук, ты знаешь наши обычаи, Хальвард.

– Ни при каких обстоятельствах?

– Ни при каких. Чем меньше народ, тем тщательнее он исполняет обычаи предков.

– Значит, эта нить никуда не ведет?

– Никуда. По двум причинам. Первая: если Нежданы и вправду не было дома, то сын конунга рузов не принял бы кубка ни от кого. Вторая: Берсир не сказал мне, что пил или ел в доме Нежданы. Эта нить никуда не ведет, Хальвард.

– И все же…

Без стука распахнулась дверь, и в покои вошел Ставко. На сей раз его обычно улыбающееся лицо было суровым.

– Прошу простить, бояре. Инегельда исчезла, твои люди, Хальвард, ищут ее. Я привез домоправительницу Закиру и девушку-германку, которая, как мне кажется, что-то может поведать.

– Сначала домоправительницу.

– Эй! – крикнул Ставко страже, приоткрыв дверь. – Домоправительницу! Девчонку стеречь!

– Останься с нами, Ставко, – приказал Хальвард. – Воеводе конунга Олега надо знать все. Ты согласен, боярин Биркхард?

Биркхард важно кивнул. Ставко дождался Закиру, вошел вслед за нею и плотно прикрыл дверь. Домоправительница была скорее растеряна, чем испугана, но держалась со скромным достоинством. Отвесив поясной поклон, осталась у порога.

– Расскажи нам все, что делал Берсир в доме Нежданы.

– Высокий гость прибыл вчера перед обедом. Часа через два или три после отъезда моей госпожи. Она с дюжиной дружинников и…

– Мы хотим слышать только о Берсире! – резко перебил Хальвард.

– Я… я растерялась. Неждана ничего не говорила мне о том, что должен приехать высокий гость. Я проводила его в гостиную палату и тут увидела кубок моей госпожи, наполненный до краев. Я решила, что она наполнила его для высокого гостя, сказала ему об этом и попросила дозволения подать ему этот кубок. Как знак личного уважения моей госпожи. Он принял кубок, выпил его, сказал, что пир будет отложен до возвращения моей госпожи, и отъехал. Это все.

– Ты сама наполняла кубок?

– Нет, высокий боярин. Он был уже наполнен.

– Кто его приготовил и поставил в гостиной?

– Я думаю, что это сделала сама моя госпожа. Перед отъездом она вспомнила о высоком госте и наполнила свой кубок для него.

Биркхард впервые поднял голову и пристально посмотрел на Закиру.

– Желаешь о чем-нибудь спросить ее, боярин? – Хальвард успел поймать его тяжелый взгляд.

– Мне все ясно. – Боярин тяжело поднялся, тяжело пошел к дверям, но остановился. – Я помню твою клятву, Хальвард. Не позабудь о ней.

Он вышел, и наступило тягостное молчание, потому что такого жесткого лица у Хальварда никто еще не видел.

– О какой клятве он напомнил тебе, Хальвард? – тихо спросил Ставко.

– Что?.. – Боярин отрешенно посмотрел на воеводу. – Убери эту женщину. Под стражу и крепкий замок. И приведи германку.

– Я ни в чем не виновата, высокий боярин, – растерянно начала Закира. – Что я сделала, что?..

– Ступай, – сказал Ставко.

Когда они вышли, Хальвард вдруг зло усмехнулся.

– Ты хочешь заполучить Неждану, Биркхард? – чуть слышно пробормотал он. – Но ты не знаешь и знать не можешь, что Закира – хазарянка. А я – знаю. Знаю, Биркхард, знаю…

2

Не успел удалиться посерьезневший Ставко вместе с растерянной и испуганной Закирой, как раздались шаги и из соседней палаты, грузно ступая, вышел Биркхард. Опустился в кресло, огладил бороду, сказал:

– В ночь посольство выедет с телом Берсира в Рузу. Я останусь здесь и вернусь на родную землю только с убийцей сына нашего конунга. И тебе, Хальвард, придется исполнить нашу волю.

– Я дал тебе клятву, Биркхард, и ты принял ее. Послушаем вместе, что скажут служанка, поставившая кубок с ядом в большой гостиной палате, и другие свидетели.

Служанка оказалась молодой, смотрела на важных господ скорее с любопытством, чем со страхом, и Хальвард сразу понял, что она не ощущает за собою никакой вины. И что это не хитрость и не притворство, потому что девушка прекрасно понимала, что означает вызов простой челядинки под очи самого грозного из бояр русов.

– Рассказывай все, что знаешь о кубке в большой гостиной.

– Инегельда сказала мне, чтобы я наполнила кубок госпожи из чаши, которую она дала мне. Потом поставила бы этот кубок в большой гостиной палате и непременно напомнила бы госпоже, что она должна выпить этот кубок перед дорогой. Но госпожа очень торопилась, не прикоснулась к нему, и кубок остался на том месте, куда мне велено было его поставить.

Все это германская рабыня отбарабанила единым духом. И Хальвард, и Биркхард, и даже малоопытный Ставко поняли, что она не лжет. Так оно и было на самом деле, а отсюда следовало, что яд предназначался Неждане и что Берсир пал жертвой случая и суетливых хлопот Закиры, если…

Но что следовало за этим «если», знал только Хальвард. Он предугадывал и такое стечение обстоятельств, но умел из каждого случая извлекать все, что могло оказаться полезным для русов в целом и их конунга в частности. Такова была не только его работа – таково было его призвание. Он был постоянно заряжен на поиск крупиц золота в пустыне.

– Почему Инегельда сама не наполнила кубок?

– Она очень торопилась. Два дня назад они с Закирой купили добрый жемчуг у купца-корела на торговой пристани, и Инегельда сказала мне, что госпожа послала ее купить еще жемчуг, пока купец не ушел на своей лодье в Новгород.

– И, наказав тебе наполнить кубок, Инегельда сразу же ушла?

– Да, высокий господин.

Хальвард молча посмотрел на Ставко. Молодой воевода все понял, поднялся с кресла и поспешно вышел.

– После того как Инегельда велела тебе наполнить кубок, ты видела ее?

– Нет, высокий господин.

– Ни вчера, ни сегодня?

– Ни разу. Я сказала об этом Закире, но приехали дружинники во главе с этим красивым славянским витязем.

– У тебя остались вопросы, Биркхард?

В голосе Хальварда звучало неуместное сегодня торжество, однако он знал, как, когда и что говорить.

– Нет.

– Ты свободна, – промолвил Хальвард челядинке. – Скажи страже, что я отпустил тебя, и отправляйся в усадьбу. Прямо в усадьбу, и не вздумай куда-либо свернуть по дороге.

– Я там живу, – улыбнулась девушка, встав и низко поклонившись. – Зачем же мне куда-либо уходить от моей госпожи?

Она вышла. Бояре молча смотрели друг на друга.

– Она говорила правду, – произнес наконец Биркхард, вздохнув.

– Из чего следует, что кубок предназначался Неждане.

– Кажется, так и есть. Я не знаю, кто такая Инегельда и каково ее участие: она тоже могла передать чей-то приказ. Это твои заботы, Хальвард, но… – Боярин поднял палец. – Ты отдашь мне Закиру. Несчастного Берсира, что вполне вероятно, убила ее рука, а не ее желание. Значит, она – отравительница, а рука отравителя отсекается в день погребального костра. Через сорок дней после гибели голова отравителя будет отсечена от туловища на площади в Рузе. Сыновья конунгов не могут гибнуть неотмщенными, ты знаешь наши обычаи.

– Я отдам тебе Закиру, – сказал Хальвард. – Отдам и тем исполню свою клятву.

– Я увезу ее вместе с телом Берсира.

– Ты увезешь ее позже, подарив мне, скажем, три дня.

– Но почему? – нахмурился посол.

– Потому что Закира – хазарянка, и я должен проверить хазарскую нить. Для нашей общей пользы, Биркхард.

– Но ведь ядовитый настой готовила какая-то Инегельда? Это скорее германская нить, а не хазарская.

– Ты мудр, Биркхард. Но Закира – домоправительница Нежданы и в ее отсутствие – полная хозяйка дома. Я должен поймать Инегельду и выяснить, сама она готовила отраву или ей кто-то приказал это сделать. А потом отдам тебе Закиру. Хазарянку Закиру, Биркхард. Хазарянку.

3

Когда Ставко с двумя десятками дружинников примчался на торговую пристань, никакого судна с корелом-купцом там уже не было. Оно отчалило сутки назад, и никто толком не мог сказать, вверх оно ушло или вниз. Разделив отряд, Ставко, нахлестывая коня, помчался вверх, тогда как вторая десятка скакала вниз по течению, тщательно проверяя все затоны, заливы и протоки.

Тяжелый выдался день, донельзя перегруженный событиями, случайностями, загадками, исчезновениями. Слишком уж много причин создали его именно таким, каков он выпал, и Хальвард, выторговав у посла рузов три дня, не торопился. Каждая причина требовала отдельного изучения и своей собственной ясности, и только в сложении этих ясностей могли выявиться точки их пересечений, объясняющих совпадения. Он велел приглядывать за германкой-челядинкой, тщательно исполнил все предписанные обычаями законы прощания с погибшим сыном конунга рузов и только после этого начал прощупывать ту единственную нить, которую ощущал в руках. Тем более что посол Биркхард по обычаю одно поприще обязан был сопровождать тело Берсира и помешать ему не мог. И, отдав последний поклон погибшему, Хальвард прошел в подклеть, где проводились тайные допросы, и повелел привести Закиру.

Закира долго жила среди русов, знала их обычаи и понимала, что спасти ее уже никто не в силах. Рука, протянувшая яд, была для них столь же виновна, сколь виновен был и тот, кто этот яд изготовил. Единственное, на что она могла еще рассчитывать, была быстрая и по возможности безболезненная смерть. Она уже смирилась с собственной судьбой, внутренне надеясь угадать, что именно хочет от нее услышать грозный боярин, а угадав, все сделать для того, чтобы убили ее без пыток и мучительно медленной казни. И глядела сейчас на Хальварда с почти детской надеждой на чудо и собачьей готовностью исполнить, что прикажут.

– Расскажи об Инегельде. Все, без утайки. Даже маленькая ложь приведет тебя на свидание с палачом.

– Я знаю, высокий боярин… – Закира с трудом подавила вздох. – Мне неизвестно, кто привел ее в наш дом, но моя госпожа Неждана встретила Инегельду настороженно и велела мне приглядывать за нею. Я сказала девушкам, чтобы они побольше расспрашивали ее, пели и плясали вместе с нею. Я заметила, что Инегельда не знает хазарского языка, но хорошо пляшет по-нашему, и сказала об этом госпоже.

– Неждана не доверяла ей?

– Поначалу открыто не доверяла, высокий боярин, но потом…

– Что значит – потом? День, неделя, месяц?

– Скорее неделя, может быть, дней десять. С того часа, как застала Инегельду за разбором трав и кореньев. Госпоже очень понравилось, что Инегельда хорошо разбирается в них, она сама сказала мне об этом и разрешила Инегельде сделать грядку для знахарских трав в дальнем углу сада.

– В чем еще разбиралась Инегельда?

– В жемчугах, высокий боярин. И в янтаре, но это понятно, она ведь из земли пруссов. Хотя…

– Почему ты замолчала?

– Я стараюсь припомнить, когда германка-челядинка из земли пруссов высказала мне свои сомнения.

– Какие это были сомнения?

– Ей показалось, что Инегельда недостаточно хорошо знает те края, путается в названиях. Но об этом я своей госпоже доложить не успела.

– Что же помешало тебе доложить столь важные сведения?

– Госпожу неожиданно вызвали во дворец. Она вернулась оттуда очень взволнованной и сказала, что вот-вот должен прибыть Сигурд со своими людьми.

– Значит, это было накануне того дня, когда появился яд, а Неждана срочно уехала? Встречать Сигурда?

– Так она сказала мне. Но ускакала не одна.

– С дюжиной дружинников личной охраны. Кстати, Неждана сама отбирала эту дюжину?

– Сама, высокий боярин.

– По каким признакам? По мастерству, силе, по опыту?

– Нет. Она отобрала только славян.

– Почему? Я понимаю, она могла не сказать тебе причину, но, может быть, ты догадалась сама?

– Возможно, потому, что с нею был славянский парнишка.

– Какой славянский парнишка? Откуда он взялся?

– Он пришел сам, высокий боярин. В лаптях и мокрой от росы одежде. Мне показалось, что ночь он пролежал в траве, а на рассвете постучал в наш дом. Меня сразу разбудили, я спросила, что ему надо, а он потребовал срочного свидания с госпожой, велев передать ей, что он – от Тридцать шестого.

– От Тридцать шестого? – с откровенным изумлением переспросил Хальвард, и сердце Закиры забилось от предчувствия, что в руках у нее оказалась тайна, которую можно сменять на мечту погибнуть без мучений.

– Да, мой высокий боярин, – торопливо заговорила она, невольно перейдя от холодного государственного обращения к теплому гостевому, почти домашнему. – Одежда у него была домотканой, из грубого небеленого холста, а лапти совсем раскисли и развалились, видно, пришел издалека. За поясом был охотничий нож, но при мне он сказал, что отец учил его владеть мечом.

– Здесь что-то не вяжется, – нахмурился Хальвард. – Судя по одежде, это – смерд. Значит, сын смерда. И отец-смерд приучал его к мечу?.. Знаешь, сколько стоит меч, женщина? Его не в состоянии купить и десяток смердов, работая всю жизнь. Либо ты припомнишь все, либо…

– Возьми с меня самую страшную клятву, – решительно перебила Закира. – Я знаю свою судьбу, но не знаю вида своей смерти. Если она будет быстра…

– Ты осмеливаешься ставить мне условия, раба?

– Я осмеливаюсь просить тебя о великой милости, высокий боярин. Если смерть моя будет быстрой, я припомню то, что угодно услышать послу рузов.

– Я подумаю, что ему угодно будет услышать, – холодно улыбнулся Хальвард. – Но сначала – о славянском парне и Неждане.

– После бани я дала ему одежду младшего дружинника. С Нежданой они говорили наедине, о чем, не знаю. По повелению госпожи я принесла Первуше…

– Как ты сказала?

– Он так назвал себя.

– Первуша. Старший сын… Продолжай. Что ты принесла этому Первуше?

– Меч. Он ладно опоясался: рукоять удобна для десницы.

– Старший сын Тридцать шестого, хорошо владеющего мечом… – задумчиво проговорил Хальвард, точно делая зарубку для памяти. – Дальше?

– Моя госпожа решила выехать немедленно. Они с Первушей пошли в дружину отбирать охрану, затем госпожа надела мужской наряд, опоясалась мечом и… Да, наказала мне никому не говорить, что едет встречать Сигурда. И сразу выехала.

– Если так, то завтра к полудню, в крайнем случае к вечеру, она должна вернуться, – негромко подытожил Хальвард. – До ее приезда я отдам тебя послу Биркхарду. Он отвезет тебя в Рузу.

– Великий боярин!..

– Не кричи, ты не доедешь до Рузы. – Хальвард помолчал, в упор глядя на смертельно испуганную женщину. – Если признаешься мне и Биркхарду, что Инегельда готовила питье по твоему приказу. По твоему личному приказу, женщина. Засни с этой мыслью, и пусть тебе приснится, что так оно и было на самом деле. Только таким образом ты избежишь мучительных пыток и еще более мучительной казни. Ведь ты боишься боли, хазарянка?

Закира судорожно закивала, не в силах выдавить из себя ни слова. Частые слезы, что катились по ее вдруг ввалившимся щекам, брызгали на расшитый мелким жемчугом нагрудник.

4

Хальвард долго не ложился. Ходил по собственным тесным покоям, неторопливо, стараясь придерживаться порядка, перекладывал известное неизвестным, думы – предположениями, вопросы – ответами. Он любил размышлять в личных покоях, где потолок был низок, пространство заужено, шаги просчитаны. Это позволяло ему не разбрасываться, не отвлекаться, не разглядывать что-то вне себя, а копошиться в том, что было внутри. Размышления были его любимым занятием, его усладой, почти чувственным наслаждением, и он ценил их превыше всех иных утех, навсегда отдав строжайший наказ страже беспокоить его только по личному требованию самого конунга. Впрочем, в ту ночь он изменил этому правилу, повелев немедленно провести к нему Ставко, когда бы он ни появился. Не только потому, что ждал вестей об Инегельде, но и по еще одной весьма важной причине.

Вопрос с Закирой он считал решенным. Он хорошо знал и понимал людей, повидав на своем веку не одну сотню тех, кого ожидала мучительная казнь, и был убежден, что хазарянка, как и все иные, исполнит все в надежде умереть без мучений. Он никогда не обещал свободы, в которую никогда бы и не поверил знающий обычаи приговоренный. Он обещал всего лишь отмену предсмертных мук за ложные показания, от которых приговоренный всегда мог успеть отказаться, если бы Хальвард не исполнил своего обещания. Это была сделка. Обычная сделка с определенными выгодами для обеих сторон. Только мертвый лжец делает свою ложь правдой: в это Хальвард верил без всяких оговорок. И платил последним: сначала – ложь, потом – смерть, чтобы никто и никогда не мог перепроверить сказанного. Для него вопрос заключался лишь в исполнении обещанного, и здесь без Ставко он обойтись не мог. Не столько из-за воинского мастерства молодого славянина, сколько из-за того, что круг посвященных должен был быть предельно узким.

Собственно, для Хальварда сейчас одно оставалось без ответа: кто такой Тридцать шестой и почему весть, принесенная его сыном, заставила Неждану, забыв о долге перед послами, бросить все и помчаться навстречу Сигурду, лично отобрав стражу только из славян? Случайная гибель Берсира была, конечно же, делом рук дочери Орогоста, метившей совсем в иную цель. Но и здесь существовала своя загадка: знал ли Смоленский князь Воислав, чью именно дочь подсунули ему под видом дара конунгу Олегу? И как могла Альвена оставить Инегельду у Нежданы, а не, допустим, у Ольриха?..

Доложили о приезде Ставко.

– Дозволь снять кольчугу, боярин, – произнес воевода, едва переступив порог. – И вели подать добрый кусок мяса. Я долго не слезал с седла.

Пока хозяин отдавал распоряжения, Ставко снял оружие, стащил кольчугу и рухнул в кресло. Хальвард наполнил кубок, подал. Молодой воевода жадно выпил вино, отер еще вьющуюся, как у юноши, бородку, сказал:

– Я нашел лодью затопленной у противоположного берега. Днище порублено топорами.

– Они ушли в Заловацкие болота?

– Они ушли по этому берегу. Лодью мог отогнать и потопить один человек. Пока дружинники рыскают в поисках следов, я прискакал за подмогой.

Гридни принесли еду, накрыли стол. Поклонившись, тут же удалились, и Хальвард жестом пригласил Ставко.

– Ешь, воевода. Когда утолишь голод, обсудим дела.

Ставко яростно накинулся на дичину. Грыз ее крепкими зубами, ловко помогая себе ножом. Залпом опрокинув еще один кубок густого фряжского вина, откинулся в кресле. Улыбнулся смущенно:

– С утренней зорьки маковой росинки во рту не было. Послал гонца навстречу Урменю.

– Гонец знает о смерти Берсира?

– Зачем простому дружиннику знать наши заботы?

– Ты поступил мудро, Ставко. Ватажники Урменя знают лес лучше нас. – Хальвард сел напротив, понизил голос. – Я нашел того, кто приказал Инегельде приготовить яд для сына конунга рузов.

– Яд готовили для Нежданы.

– Ты хороший воин, Ставко, но пока еще плохой воевода. Думать надо о войне, а не о битве. Берсира не вернешь даже самой мучительной казнью Инегельды, но рузов нужно во что бы то ни стало вернуть к задаче, которую поставил им конунг Олег: прикрывать рати его левой руки. Значит, отравитель Берсира тоже должен быть слева, а не справа.

– Пощади, боярин, – взмолился Ставко. – Еще вчера я был дружинником личной стражи конунга, сегодня с утра – в седле и только что наелся досыта. Лучше скажи, что я должен делать.

– Понимать, – резко сказал Хальвард. – Ты не только умен, но и хитер, и хитришь даже наедине со мной. Кровная месть существует во всех племенах, так же как и кровная обида, а рузы особенно цепляются за родовые обычаи, потому что лишены возможности действовать с таким размахом, с каким действует наш конунг. Значит, нам с тобой, воевода, надо свести на нет все возникшие осложнения. Это ты понимаешь?

– Это – понимаю. Пойму и дальше, если ты, боярин, не будешь ходить вокруг да около.

– Чем меньше ты будешь знать, тем дольше проживешь, – неожиданно зло усмехнулся Хальвард. – Конунг в тебе души не чает, вот что значит одна стрела, выпущенная точно и вовремя. Кто такой Тридцать шестой?

– Тридцать шестой? – удивленно спросил Ставко. – Это с какого боку считать?

– Забудь, воевода. – Хальвард не сомневался в искренности молодого славянина. – Когда-то конунгу понадобилась твоя стрела, теперь о том же прошу я. Не для себя – ради великого общего дела.

– В кого же эта стрела должна быть направлена?

– В того, кто подал Берсиру кубок с ядом.

– Я не убиваю женщин, Хальвард.

– Это милость, а не убийство, клянусь памятью своего отца. В Рузе Закиру ждут пытки и мучительная, растянутая на сорок дней казнь. Я обещал ей легкую смерть, помоги мне исполнить мое слово.

Ставко хмуро молчал. Его втягивали в запутанные игры высших ветвей власти, где смерть кого бы то ни было считалась не смертью, а всего лишь очередным ходом.

– Об этом должны знать только мы двое. Тебе придется дать клятву, воевода.

«Он рассчитывает, что мне не уйти живым, – усмехнулся про себя Ставко. – Добро, боярин, уж тут-то я постараюсь…» И, встав, вынул меч и положил его перед собой, как клялись славяне.

– Я принимаю твою клятву, – торжественно сказал Хальвард. – Ты знаешь путь на Рузу?

– Однажды я сопровождал конунга в поездке.

– За бродом начинается земля рузов. Половодье было обильным, и страже, вероятно, придется спешиться, но женщина останется в седле. Лучшего места не найти, но умереть она должна на земле рузов.

– Когда они выедут? – спросил Ставко, подняв меч и сунув его в ножны.

– Больше чем на сутки мне не удастся их задержать. Обязательно возьми пару свежих коней из моей конюшни.

Ставко шагнул к столу, завернул в полотенце оставшееся мясо, переложив его лепешками. Хальвард молча наблюдал за ним.

– Хочешь выехать сейчас?

– Сейчас я хочу спать.

– Кони ждут тебя в моей конюшне. И… и стрела должна быть хазарской.

– Ты мог бы мне этого не говорить, боярин.

5

Утром Хальварду доложили, что коней никто не брал, но Ставко тем не менее исчез из города. Хальвард предполагал это, но сбывшееся предположение на сей раз его не обрадовало. Выскочка-славянин, вознесенный к вершинам власти случаем и непонятной для Хальварда благосклонностью конунга Олега, оказался куда прозорливее. Однако в том, что Ставко выполнит взятые на себя обязательства, боярин не сомневался: он положил меч к его ногам, а славяне никогда не нарушали подобных клятв. «Значит, следов мне не найти, и Ставко пошлет свою стрелу в каком-то ином месте, – подумал он. – Что ж, на сей раз он переиграл меня, однако последний ход останется за мной, любимчик Олега…»

Посол Биркхард, сопровождавший тело Берсира до земли рузов, вернулся на рассвете, и Хальвард рассчитывал, что он проспит до полудня. К этому сроку ему предстояло не просто подготовить Закиру, но и наполнить ее признания ответами на все вопросы, которые мог задать посол. Он продумал каждое слово, оставалось внушить их домоправительнице, уже подготовленной к легкой смерти на неизвестном рубеже, и он повелел подать завтрак в допросной.

Закиру привели, когда Хальвард с удовольствием закусывал. Отпустил стражу, поманил домоправительницу к накрытому столу. Она отрицательно помотала поникшей головой и, опираясь спиной о бревенчатую стену, медленно сползла на пол.

– Ты вспоминала всю ночь? – Он подождал ответа, но женщина молчала. – И что же ты вспомнила?

– Пощади меня, высокий боярин, – глухо простонала она. – Я еще не стара, я могу послужить тебе.

– Не торгуйся, – поморщился Хальвард. – Легкая смерть часто бывает дороже жизни. Так что же ты вспомнила?

Она молчала.

– Я спросил, женщина.

– Я велела Инегельде приготовить отраву.

– Для кого?

– Для… Для Берсира?

– Правильно, для Берсира. А кто тебе повелел отравить его? Запомни: хазарянин, с которым ты встретилась на лодье, когда вместе с Инегельдой выбирала для Нежданы жемчуг.

– Но зачем? Зачем ему смерть Берсира?

– Не ему, а Хазарскому Каганату. Берсир – смелый и сильный воин, его брат – слаб и беспомощен. Что пообещал тебе хазарянин?

– Золото?

– Золото, волю и возвращение в Хазарию. Согласись, это – добрая цена.

– А почему же я не убежала вместе с Инегельдой?

– Ты начинаешь думать, это хорошо. Ты не убежала вместе с Инегельдой потому, что у вас – разные дороги. Корел обещал Инегельде дикую черную смородину, хазарянин тебе – солнечную кисть винограда. Он намеревался зайти за тобою, но не зашел, и ты потеряла время. Когда ты условилась обо всем с Инегельдой?

– На лодье?

– Верно. Продумай все, чтобы рассказ был искренним. И не проси о пощаде, проси о милостивой казни.

– Ты клялся, высокий боярин!

– Я исполню свою клятву, если ты все расскажешь послу Биркхарду. Заставь его поверить, и ты не доедешь до Рузы. Твоя судьба в твоих руках, женщина.

Биркхард ни о чем не спросил Закиру, и это насторожило Хальварда: он предполагал дотошный допрос. Велев увести домоправительницу, долго молчал, ожидая вопросов. Особенно первого. Но вопросов не последовало, и разговор пришлось начинать ему.

– Я выполнил свою клятву, боярин.

– И даже без пыток, – усмехнулся Биркхард. – Ты – большой мастер допрашивать, но у наших палачей – свои достоинства.

– Допросы под пытками немногого стоят. – Хальварду не понравилось начало беседы. – Особенно когда дело касается женщин. Они начинают вопить при виде палача.

– И ты, без сомнения, выяснил, почему эта женщина вдруг решила отравить совершенно неизвестного ей человека?

– Неизвестного – ей. Но разве ваше посольство было тайным? О нем знала вся Старая Руса.

– И в том числе так вовремя появившиеся хазарские лазутчики.

– Лазутчик мог следовать за вами. И ждать удобного случая.

– Зачем? Зачем хазарам смерть Берсира?

– Настало время беречь своего конунга пуще глаза, – торжественно сказал Хальвард. – Ему наследует не отважный Берсир, а жалкий трясущийся отрок. Хазарский Каганат принудил платить дань даже непокорных вятичей, боярин.

– Но вы, конечно, поможете своим братьям-рузам, Хальвард?

– Мы всегда готовы оказать помощь нашим братьям.

– Не в этом ли заключается тайна гибели Берсира? – Посол встал. – Я выеду рано, чтобы встретить зарю в своих землях. Ты исполнил свою клятву, Хальвард, а мне остается надеяться, что с отравительницей ничего не случится по дороге и она предстанет пред палачом. Ты дашь мне двух женщин, чтобы они приглядывали за убийцей в пути. Они – все трое – должны быть в одинаковых одеждах.

Биркхард поклонился и неторопливо направился в свои покои.

6

Ставко не взял предложенных коней, сразу сообразив, что Хальвард хочет следить за его путями. Он не знал, какой именно знак несли на подковах кони грозного боярина, но не сомневался, что какой-то знак должен быть, потому что еще дружинником точно определял след коней Олега и его стражи по отпечаткам их подков. Поэтому, ничего не сказав охране, он неторопливо миновал ее, вышел из усадьбы и тут же растаял в ночи. Ему нужен был верный друг – и как советчик, и как помощник, – и такой у него имелся: раненный в сече на Ильмене Кари. Старший дружинник личной охраны конунга Олега, левая рука которого уже не могла удержать щит.

Олег подбирал свою охрану, исходя только из преданности воинов лично ему. Многочисленные внезапные стычки и ожидаемые битвы в равной степени требовали обязательной взаимовыручки, без которой невозможно было выстоять ни в одном добром бою. Именно она сплачивала стражу, придавая ей стойкость в обороне и стремительность в нападении, потому что каждый дружинник знал, что может положиться на соседей как слева, так и справа. Эта взаимовыручка всегда поощрялась, равно как отвага и умение, и множество раз проверенный в боях Кари унес из Ильменьской схватки не только перебитую руку, но и возможность спокойно доживать свой век, получив в награду добрый надел за твердость в споре с самим конунгом. Олег никогда не забывал тех, кто личным бесстрашием обеспечивал его могущество и славу.

Кари очень обрадовался внезапному ночному гостю. Понимая, что занятый службой Ставко пришел неспроста, сам накрыл гостевой стол.

– Твои стрелы весело поют, как ты всегда говорил, – сказал Кари, поднимая заздравный кубок. – Одна из них спела песню победы, и я сделаю добрый глоток за то, чтобы ты никогда не промахивался.

– Ты всегда угадывал, о чем я думаю, Кари, – усмехнулся Ставко, отхлебнув темного пива. – Наверху любят игры, правил которых не знают вчерашние дружинники. Я ничего не могу рассказать, но, боюсь, без твоей помощи мне не выпутаться.

– Спрашивай, что тебе надо знать, и говори, что я должен делать.

– Конунг даровал тебе право на охоту в своих угодьях. Простираются ли эти угодья до земли рузов?

– До самого рубежа.

– Как выглядит берег земли рузов? Я был там всего один раз.

– Я помню, это была веселая поездка, – улыбнулся Кари, но тут же убрал улыбку. – Брод выходит на высокий мыс крутым подъемом. На мысу – луг с отдельными дубами и рощицей вязов, от которой идут кустарник и лес.

– Брод глубок?

– Надо вести коней в поводу.

– Откуда появляется солнце?

– Погоди, надо вспомнить. – Кари задумался. – Утренние лучи били мне в лицо. Я щурился от их света.

– Мне тоже так казалось. – Ставко подумал. – Мне нужны два неподкованных коня, моток крепкой веревки и десяток хазарских стрел. Мы выедем, пока не рассвело.

– Надолго мы едем, друг Ставко?

– Два раза поедим без костра. На это хватит припасов в моей сумке.

Выехали в предрассветном тумане, направляя коней по росистой траве, где солнце должно было высушить все следы. Держались глухих троп, прижимаясь к кустам. Спешили расчетливо и осторожно и к закату достигли границы. Кари спрятал коней в густом ольшанике, а потом оба залегли в прибрежных кустах, внимательно вглядываясь в противоположный берег.

– Вроде стражи нет, – тихо сказал Ставко.

– Стража может ждать на опушке леса. – Кари был поопытнее. – Я переправлюсь и осмотрюсь.

Кари шумел, идя через брод, громко звал коня. Выйдя на другой берег, открыто ходил по нему, продолжая окликать коня. Остановился под вязами, сказал негромко:

– Далековато до берега.

– Они тоже так думают, – тихо отозвался Ставко откуда-то сверху. – Я сброшу веревку. Привяжи конец к кривой березе, что позади тебя. Потом пройди к броду и немного постой: я прикину расстояние. И уходи к лошадям. Если не появлюсь вовремя, уходи немедленно.

– Бросить тебя, друг?

– Так надо, Кари, это – их игра.

– Удачи тебе, воевода.

Кари проделал все, о чем просил Ставко, и тем же бродом ушел на свой берег. Солнце уже село, с каждым часом густели сумерки, затихли и лес, и река, и прибрежные кусты. Оставалось ждать рассвета, но ждали они его по-разному. Сорокалетний израненный бывший дружинник так и не сомкнул глаз, тогда как двадцатилетний воевода немного вздремнул, пристроившись в развилке вязовых стволов.

Проснулся Ставко мгновенно, еще в дреме расслышав далекий перестук копыт. Осторожно отделившись от ствола, всмотрелся в берег.

Солнце еще не показалось, но легкие облака уже четко вырисовывались на голубеющем небе. Этот берег был теневым, первые лучи должны вот-вот скользнуть по той стороне, и с вяза были отчетливо видны уходящая к Старой Русе дорога и спуск к броду. Перестук копыт все возрастал: несколько десятков коней спешили к броду.

Всадники появились вместе с поднявшимся над лесом солнцем, и первые лучи заиграли на начищенных застежках брони и бляхах конской сбруи. Впереди ехал бородатый старик, в котором Ставко узнал посла рузов Биркхарда. За ним – трое дружинников личной охраны, а следом – три одинаково одетые женщины в окружении десятка стражников.

Три женщины: Ставко растерялся. Он видел домоправительницу Нежданы в сумятице случившегося, лицо ее не запало в память. Это был явно ход посла, навязавшего Хальварду такое прикрытие для Закиры, которого Ставко предположить не мог. Что делать: потратить три стрелы? Но, во-первых, две женщины из трех ни в чем не повинны, это – уже убийство; а во-вторых, стрелять надо быстро, цель далеко, возможность промаха велика, да и он вряд ли успеет уйти.

Лоб взмок от напряжения, пот застилал глаза. Ставко то и дело смахивал его, изо всех сил всматриваясь только в женщин. Видел, как спешились перед бродом всадники, как один из дружинников свел в реку коня в поводу, выбрался на берег, внимательно огляделся и махнул рукой. Как один за другим начали переправляться остальные, но он смотрел только на женщин. Они остались в седлах, и их коней вели через брод дружинники. Солнце освещало их лица, уже слышались и плеск воды, и голоса, сейчас женщины должны были скрыться от его взгляда за высоким обрывом и… И тут что-то странное донеслось до него сквозь плеск воды, храп лошадей, людской гомон. Донеслось странное, и блеснуло странное, и Ставко сообразил: улыбки. Две женщины беззаботно смеялись, третьей было не до смеха, и Ставко наконец-то приметил ее. Приметил, выделил из двух других, будто усилием воли приблизив к себе ее безулыбчивое лицо.

Женщины скрылись за обрывом, но теперь он уже не волновался. Он запомнил ее посадку, нагрудник из дешевого жемчуга и неторопливо приладил стрелу. Хазарскую. С красными полосами у оперенья.

Уже все вышли на обрыв берега рузов. Лошади отряхивались, дружинники, сняв сапоги, выливали из них воду, переобувались, все дышало оживлением, и девичий смех отчетливо доносился до Ставко. Он поднял лук, приладился, изготовился, но Закира сидела в седле, опустив голову, и натягивать тетиву он не торопился. Он ждал. А когда дружинник подал ей поводья и что-то сказал, указав рукой на лес, она наконец-то подняла голову. И тотчас же из листвы далекого вяза вылетела хазарская стрела. Она попала точно под нагрудником. В ямочку, которая соединяет шею с грудью.

Ставко не стал ждать, что будет дальше: он знал силу своих стрел. Увидев, что попал, скользнул по веревке, пронесясь над ветвями и кустами, оттолкнулся ногами от кривой березы, упал на землю и, пригибаясь, сквозь кусты метнулся к реке, когда дружинники еще поливали градом стрел все три дуба на мысу.

Он добрался до реки, сломал сухую тростинку, бесшумно спустился в воду и поплыл, как умели плавать только славяне: под водой на спине, чтобы сквозь воду видеть оба берега. Плыл без малейшего всплеска, дыша сквозь полую тростинку и лишь изредка отталкиваясь ногами от дна, чтобы удержать скорость и направление. За первым поворотом реки развернулся к берегу русов, выполз и исчез в кустах. Он знал, где ждет его Кари с неподкованными лошадьми.

Глава одиннадцатая

1

Многое Неждана делала вдруг, доверяясь настроению больше, чем расчету, и как-то всегда получалось, что не оказывалось причин жалеть о собственном порыве. Она помчалась навстречу Сигурду, не зная толком, где он находится, не столько потому, что ее ждал Тридцать шестой, сколько в смятении от внезапного появления Берсира, его пристальных взглядов, подчеркнутого внимания и предчувствия неминуемого сватовства. Конечно, трудно было представить себе более подходящего супруга: кроме мужской стати и привлекательности Берсир обладал наследственной властью конунга над хотя и малочисленным, но свободным народом, и для нее, сироты да еще славянки, открывался путь к таким высотам, какие могут только присниться в очень счастливом девичьем сне. Но существовал Сигурд. Безродный варяг, да к тому же воспитанник ее кровного врага. Разумом она понимала, что для конунга Олега родственный союз с рузами был куда выгоднее исполнения всех ее желаний, но, прометавшись ночь без сна, сердце Нежданы затмило все разумные соображения, и она обрадовалась этому затмению. В лихорадочной спешке готовя выезд, она старательно глушила в себе все сомнения, твердя, что скорее сбежит с Сигурдом, чем с почетом уедет в Рузу. Избалованная любовью и вниманием Олега, Неждана выросла на редкость своенравной.

Быстрая скачка выветривает даже своенравные мысли, сменяя их сомнениями и неуверенностью, и Неждана невольно стала придерживать коня. Убежать?.. Но Сигурд связан великой клятвой, навеки приковавшей его к княжичу Игорю. Да и куда убежишь, если Олегу удалось щедрыми посулами будущих благ поднять чуть ли не все окрестные племена? И вообще, откуда ей взбрело в голову, что ради нее Сигурд готов на все? С последнего свидания прошло время, соловьиные трели уже сменились знойным покоем расцветающего в полную силу леса, а воины… Воины не любят одиночества вдали от собственных зимовий, уж это-то она знала по долгой жизни среди воинственных русов. Как Сигурд воспримет ее внезапный приезд? Вежливой улыбкой или искренней взволнованностью? И потом конунгу Олегу так важен прочный союз с рузами…

Она вдруг ощутила некий тупик в собственных мечтаниях. Выхода не было, а если он и существовал, то уж никак от нее не зависел. Оставалось свидание с Тридцать шестым, но с этим можно было и не торопиться. И в тупик спешить расхотелось настолько, что она повелела сделать привал, хотя время для этого еще не наступило. Просто ей казалось, что после столь длинного перерыва лучше встретиться при свете дня, чем в густых вечерних сумерках.

Дружинники расседлали коней, расстелили попону для Нежданы и тихо переговаривались у костра. Неждана прилегла, положив под голову седло, рассеянно слушала рассказ Первуши о семье, а мысли о предстоящей встрече никак не желали ее покидать. Она думала о своих первых словах и его первых ответах, потому что в них, как ей упорно казалось, что-то непременно должно было открыться.

Далекий топот копыт оборвал и бессвязный разговор, и тревожные думы. «За мной», – почему-то подумала Неждана и встала, ожидая появления всадника. Вскоре он показался, спешился у костра, о чем-то переговорил с дружинниками, отдал им разгоряченного скачкой коня и направился к ней.

– Гонец воеводы Ставко, госпожа. Послан предупредить княжича Урменя, чтобы разослал дозорных и поспешил в Старую Русу. Из вашего дома, госпожа, убежала какая-то Инегельда.

– Инегельда?

– Да, госпожа. Мы искали ее всю ночь и…

– Свежего коня гонцу! – крикнула Неждана. – Пока будут седлать, накормить. И выслать дозорных, пусть пошарят по окрестностям.

И опять долго не могла уснуть. Металась по жесткой попоне, дважды ходила проверять посты, а мысли неотвязно терзали ее. Почему Инегельда решилась на побег? Рабыня, дарованная самому конунгу, далеко не глупая, не могла не понимать, что ей не скрыться ни в каких краях, землях и племенах, потому что поимка ее обеспечивала благосклонность Олега. Может быть, ее обидели? Но кто? Она под защитой охраны, за нею присматривает верная Закира, вся челядь, наконец. Ее уже ищут дружинники Ставко, а завтра начнет искать Урмень, знающий леса, как собственные палаты. Может быть, ее похитили? Но кто, кто осмелится оскорбить конунга русов?

Когда же наконец она пригрелась и уснула, то и сон ее продолжал рваться, как в яви рвались мысли, все путалось и смешивалось, а под утро вдруг ясно привиделось, как скачет Инегельда, как развеваются за ее плечами золотые волосы и как радостно бежит ей навстречу Сигурд…

Только перед рассветом пришел глубокий сон, будить ее не стали, а потому и выехали поздно. То ли этот целительный сон был причиной, то ли тихое солнечное утро, а только Неждана чувствовала себя не просто бодрой, но и полной взволнованного ожидания. Теперь она думала только о Сигурде, а пропавшая невесть куда Инегельда, сватовство Берсира да и вообще все мрачные мысли напрочь вылетели из ее головы.

– Быстрее! – весело кричала она. – Никаких привалов!..

Доскакали до Сигурда после полудня, когда Урмень уже приказал готовиться к отплытию и грести до полной темноты. Несмотря на приготовления, ее ждали, к ней бросились все ватажники, но первым каким-то образом оказался Сигурд. Радостно приветствовали ее и дружинников, что-то говорили, а Неждана вдруг вновь ощутила странную скованность, будто и не торопила свой отряд все утро.

– Расскажи об Инегельде.

Кто это сказал?.. Некогда было угадывать: рассказ о златокудрой рабыне позволял сбросить досадную сдержанность, и она начала говорить, с каждым словом освобождаясь от нее.

– Ростом чуть выше меня…

– Слезь с коня, госпожа, нам снизу не определить твоего роста!

Это сказал обычно немногословный Одинец, и Сигурду не понравилась его улыбка. А Неждана, ловко спешившись, чуть порозовела перед таким количеством мужских глаз и повторила:

– Чуть повыше. Стройна, похожа на подростка, может оказаться в мужской одежде.

– Если она так же красива, как ты, я вырву в лесу все кусты!

Опять – Одинец. Сигурд почувствовал прилив неприятного раздражения, сказал, перебив Неждану:

– Мы понапрасну теряем время, Урмень. Прости, Неждана, но гонец доставил повеление воеводы Ставко.

– Ищите, – сухо сказала Неждана. – Повеления надо исполнять, хотя тебя, Сигурд, оно не касается.

– Почему? Я знаю эти места.

– Потому что мне нужна твоя помощь. Коня боярину Сигурду!..

2

Ольриха как-то не замечали, хотя он был старше Олега и начал управлять огромным хозяйством наследственных конунгов русов еще при своем дяде Ольбарде Синеусе. Не замечали не вследствие его незаметности, а потому лишь, что сам Ольрих желал быть незамеченным. Родившись с короткой ногой и тем обреченный на вечную хромоту, он не принимал участия в обязательных летних набегах русов и настолько толково и умело распоряжался хозяйством, что вскоре стал естественным преемником конунга во время его отсутствия. Это требовало не просто расчетливости и памяти, но и точных представлений, что происходит как в самой Старой Русе, так и вообще в земле русов. Чтобы управлять, надо знать, для знаний необходимы сведения, причем желательно из первых уст. Так постепенно сплелась сеть, нити которой сходились в его руках и о которой не подозревал и сам Хальвард, горделиво не замечавший тихого правителя тыла. О ней знал только Донкард, в свое время посоветовавший конунгу Ольбарду довериться осторожной расчетливости и нешумному уму колченогого племянника. Поэтому, прибыв в Старую Русу, он направился прямо во дворец конунга.

С Донкардом Ольрих не прикидывался ни растерянным, ни испуганным, ни тем более глуповатым. Коротко рассказал не только об отравлении Берсира, внезапном отъезде Нежданы, побеге Инегельды, но и о признании домоправительницы Закиры в задуманном и совершенном ею злодеянии.

– Я знаю цену этого признания, Донкард, – вздохнул он. – Мне доложили, что Закира была убита хазарской стрелой, едва переправившись на берег рузов.

– Посол поверил признаниям Закиры?

– Послом был сам Биркхард. Уезжая, он забрал с собою все дары, что привез сюда. Суди сам, поверил он или нет.

– Я тотчас же выеду на похороны Берсира, – подумав, сказал Донкард. – Посмотрим, предоставит ли мне конунг рузов честь поджечь погребальный костер вместе с ним.

– Позволь дать совет, Донкард. Возьми с собою Альвену. Глаза и уши женщин лучше наших, а язычок – мягче.

– Биркхарда насторожит появление еще одной женщины.

– Только не Альвены, – улыбнулся Ольрих. – Альвена знает погребальные песни от деда, и это рузам известно.

– Ты очень помог мне, Ольрих, – промолвил Донкард, вставая. – Прими мою благодарность.

Из дворца он поехал к Хальварду, продумывая не только то, что узнал, но и предстоящую беседу. Требование возврата даров было равносильно разрыву отношений, и это более всего беспокоило старого боярина.

– Испуганное кряканье этой колченогой утки тебе важнее моего рассказа? – недовольно произнес Хальвард, когда они уединились.

– Меня занимают дары рузов, которые Биркхард потребовал вернуть.

– Дары?.. – Хальвард растерялся, чего, собственно, и добивался Донкард, начиная разговор. – И это в благодарность за то, что я нашел убийцу Берсира?

– Насколько мне известно, убийцы нет. Вероятно, Биркхард предполагал такую возможность, почему и увез дары.

– К несчастью, ее нашла хазарская стрела на переправе.

– Всего одна стрела?

– Еще три подобрали под вязами. Помнишь рощу вязов?

– Далековато до переправы, – с сомнением сказал Донкард. – Стрелка убили?

– Он ушел.

– Без следов?

Хальвард угрюмо молчал. Донкард был единственным, с кем ему всегда было сложно беседовать.

– Без следов умеют исчезать только славяне. А степняки-хазары так истопчут лес, что любой парнишка поймет, куда и откуда они двигались.

– Хазары не жалеют золота для наемных убийц. – Хальвард уже с трудом сдерживал раздражение.

– Убийцу, который способен с вершины вяза одной стрелой поразить жертву, надо знать в лицо, Хальвард, – холодно проговорил Донкард. – Но оставим стрелка в покое. Я понимаю, ты старался отвести беду от конунга, но в данном случае одна беда родила другую. И чтобы не дать ей расцвести, я завтра выеду в Рузу с самыми богатыми дарами.

– У них нет никаких доказательств, что это – не хазарская рука, Донкард. – Хальвард нашел в себе силы успокоиться и заговорить привычным тоном. – Рузы нуждаются в нас, и им никуда не уйти от этой нужды.

– Вот это я и проверю при свете погребального костра. Ты потянул не ту нить, и все завязалось в узел, Хальвард. Я не виню тебя, но узлы лучше распутывать, чем рубить.

Хальвард долго молчал размышляя. Вероятно, Донкард был прав: у Хальварда были считанные часы, чтобы хоть что-то уладить, и он не мог сейчас утверждать, что продумал все до конца. Если бы недоверчивый Биркхард не увез даров…

– Если не найдут Инегельду, я вижу только одну возможность распутать узел, – сказал он наконец. – Я поручил Альвене стеречь этот славянский дар пуще всех сокровищ, а она подсунула его Неждане, с чего все и началось.

Даже сейчас, даже самому Донкарду он не сказал, что Инегельда – дочь Орогоста. Он никогда не открывал своих тайн до конца. Но, ничего не зная об Инегельде, Донкард скорее почувствовал, чем понял, что Хальвард что-то недоговаривает.

– Альвена поедет со мною в Рузу.

– Что? – Хальвард сурово сдвинул брови, хотя на старого советника двух конунгов это не действовало. – Альвена нарушила мое повеление, боярин Донкард, и отвечает только передо мной.

– И перед конунгом. А это означает, что, пока ты не получишь личного разрешения конунга Олега на допрос Альвены, много воды утечет в нашей Ловати. Так не проще ли тебе не противиться моему желанию включить Альвену в печальное посольство?

– Нет, Донкард. Альвену уже доставили ко мне.

– Она покинет тебя вместе со мной, Хальвард.

– Я сказал последнее слово.

– Последнее слово скажет конунг, когда я ему расскажу, с какого расстояния была выпущена хазарская стрела. И я, и ты знаем, кто способен на такой выстрел. Он положил меч к твоим ногам?

Хальвард промолчал.

– Славяне никогда не изменяют клятве, но конунг имеет право освободить от нее. И освобожденный от клятвы, втянутый в твою игру… умолчим о его имени, стены имеют уши. Но что ты ответишь на вопросы конунга, Хальвард? Ты превысил свои полномочия. После стольких лет безупречной службы обидно уходить на покой. Тем более накануне великого дела и великой славы.

– В чем я превысил свои полномочия? Я расследовал убийство…

– Убийство сына конунга, прибывшего в составе посольства. А посольскими делами занимаюсь я.

– Тебя не было, Донкард.

– Я есть. Прикажи немедленно освободить Альвену и уезжай в Смоленск. Там все, без утайки, расскажешь конунгу. Не знаю, какое решение он примет, но обещаю тебе свою помощь. Если мне удастся смягчить твою оплошность. Судя по всему, твоим людям не удалось перехватить воеводу Ставко?

– Он ушел без следов, даже не заехав в Старую Русу.

– Ты грубо играл, Хальвард. Согласись с этим, а я постараюсь исправить твой промах.

Хальвард нехотя поднялся с кресла, шагнул к дверям.

– Ахард, передай Альвену боярину Донкарду. И готовься к выезду в Смоленск. Немедля.

3

Одетый в боевой наряд Берсир полулежал в богато изукрашенной лодье, опираясь спиной о столб, по которому змеями вились черные и охряно-красные полосы. В лучах восходящего солнца сверкали начищенная до блеска броня, рукояти меча и поясного кинжала, перстни на руках и крупный речной жемчуг, которым были расшиты его желтые сафьяновые сапоги. Лодья вдоль бортов была обложена сухими ольховыми дровами, у носа ее курился жертвенный треножник, а два других стояли у кормы, и синеватый дымок слабо колебался над ними в утреннем воздухе.

По правому борту стоял отец Берсира – еще не старый, но странно согнутый то ли тяжестью собственных могучих плеч, то ли невыносимой утратой. Рядом безостановочно трясся младший брат Берсира, и унять эту дрожь, возникавшую в нем при малейшем волнении еще с детства, не могли ни свои знахари, ни славянские ведуны, ни таинственные маги далекой Хазарии. Его поддерживал первый боярин Биркхард, и все трое молча и неотрывно смотрели в нарумяненное лицо мертвеца.

Позади располагались придворные и бояре, воеводы и послы, впереди которых на шаг одиноко стоял Донкард. Молчаливые воины в полном облачении выстроились напротив, по левому борту, женщины в черном теснились возле носа, а у самой кормы меж двух жертвенных треножников возвышался белый как лунь старец с непокрытой головой, в белоснежном одеянии с позолоченным священным жезлом в правой руке. Позади него стояла колода, в которую был воткнут топор с широким лезвием, а рядом, скрестив на груди голые по локоть волосатые руки, – палач, перепоясанный широким красным кушаком.

И все молчали. Ничто не нарушало великого безмолвия последнего прощания. И так продолжалось долго, никто не осмеливался шевельнуться, пока с чистого синего неба не донесся короткий крик ворона. Тогда разношерстная толпа вздохнула с единым облегчением, а старец вскинул священный жезл.

– Знак! Великий Перун обратил огненные очи свои к Берсиру!

В прежнем торжественном молчании верховный жрец подошел к мертвому Берсиру, коснулся жезлом его ярко накрашенных губ.

– Берсир требует руки убийцы. Он должен представить ее на верховном судилище!

Раздался тяжкий скрип огромных несмазанных колес, и к погребальной лодье медленно приблизилась повозка, которую, изогнувшись, волокли четверо в изодранной одежде: двое мужчин и две женщины. Судя по прическам и лоскутьям одеяний, это были хазары, предназначенные в очистительную жертву бессмертной душе Берсира. По обеим сторонам шли полуголые помощники палача, время от времени резко щелкая бичами. Повозка остановилась у колоды, помощники сняли с нее мертвенно-синее тело Закиры. Палач вырвал топор из колоды, занес его над головой; один из помощников сноровисто уложил на колоду правую руку бывшей домоправительницы Нежданы. Сверкнул топор, и мертвая кисть осталась на колоде. Палач высоко поднял ее, показал всем и швырнул в корму лодьи.

– Голова убийцы будет отделена от туловища через сорок дней! – громко возвестил старец. – Сколько жертв требует твоя оскорбленная тяжким предательством душа, Берсир?

Он вновь коснулся жезлом мертвых уст, высоко вскинул его и грозно указал на хазар, тащивших повозку:

– Мужчину и женщину!

Раздался дикий женский крик. Помощники палача схватили первую попавшуюся под руку пару. Сверкнули ножи, крик сменился стоном и хрипами. Помощники подхватили еще бьющиеся в агонии тела и, раскачав, бросили в погребальную лодью к ногам мертвого сына конунга.

– Уберите убийцу от погребального костра, – возвестил жрец. – Душа великого воина рузов оскорблена ее присутствием.

Помощники забросили тело Закиры в повозку, чудом оставшиеся в живых хазары вновь впряглись в нее и потащили от лодьи, понукаемые угрожающе щелкающими бичами.

И опять воцарилась тишина, пока не замер скрип тяжелых несмазанных колес. Потом жрец поднял жезл.

– Скоро твоя душа отойдет от нас с дымом погребального костра, и великий Перун дарует ей вечно блаженную охоту в своих бесконечных угодьях. Но негоже сыну конунга охотиться одному, подобно славянскому татю. Тебе нужны любимая собака и любимый конь, охотничий рог, услада и уход.

Два воина вывели вороного жеребца, третий вел на поводке снежно-белого пса. Следом шли юноша с охотничьим рогом через плечо и две девушки с распущенными волосами. Они не кричали и даже не плакали, только мелкая дрожь сотрясала самую молодую и красивую. Палач сменил топор на длинный остро наточенный нож и спокойно перерезал горло сначала коню, потом – собаке. Их уложили у кормы прямо на сухие ольховые поленья, палач отложил нож, вынул короткий меч и прошел к середине лодьи, остановившись напротив сурового старца. Старец поднял жезл, и дрожащая, как в ознобе, девушка молча пошла к палачу. Она держалась из последних сил, ей с детства внушали, что слезы и вопли оскорбляют душу покойного, она знала и о судьбе, которая ожидала ее, если возлюбленный погибнет первым, и только это давало ей сейчас силы идти навстречу собственной смерти. Подойдя, остановилась в шаге от палача, медленно подняла богато расшитый нагрудник и закрыла им лицо. И палач, оценив ее мужество, покончил ее жизнь одним точным ударом в сердце. Она коротко всхлипнула, опустила нагрудник и рухнула на колени. Два немолодых дружинника подняли ее тело и бережно уложили в лодью справа от Берсира. Когда это было исполнено, к палачу направился юноша с охотничьим рогом. Он был без головного убора и уже посвящен в воины, о чем свидетельствовал русый чуб на гладко выбритой голове, вздрагивающий при каждом его шаге. Он шел тверже девушки, не стал закрывать лицо и умер такой же быстрой смертью. Воины уложили его слева от сына конунга, и тогда настала очередь служанки. У нее хватило сил дойти до палача, но их недостало, чтобы встретить смерть молча. Она вдруг закричала, и верный обычаям палач резко ударил ее лезвием меча по горлу. Крик захлебнулся в бульканьях, кровь толчками била из перерезанного горла, тело сотрясали судороги, и дружинники положили ее к ногам мертвеца еще полуживой.

Обряд был завершен в полной тишине, нарушаемой лишь предсмертными хрипами мучительно умиравшей служанки. Впрочем, это никак не могло ни остановить, ни даже замедлить древних ритуальных обрядов. По знаку жреца из-за черной молчаливой толпы женщин вышли девушки в светлых платьях, с распущенными волосами. Каждая несла охапку можжевельника, которым они и накрыли полную мертвых тел погребальную лодью так, что лишь одна голова Берсира виднелась поверх ароматных ветвей. Подождав, когда уйдут девственницы, суровый старец подал знак, и с четырех концов лодьи вспыхнули факелы. Их несли еще не посвященные в воины мальчики, и было их ровно четыре. «Сейчас все решится», – подумал Донкард.

Мальчики шли строго друг за другом: первый вручил горящий факел жрецу, второй – конунгу рузов, третий – боярину Биркхарду, четвертый… (Донкард считал каждый шаг!) Четвертый факел был вручен трясущемуся брату мертвого Берсира. Это было больше чем поражение: это была пощечина всему народу русов.

– Счастливой охоты, Берсир! – громко провозгласил жрец, первым поджигая погребальный костер.

За ним в строгой очередности то же сделали конунг, его трясущийся сын и старший боярин Биркхард. И как только вспыхнул четвертый язычок пламени, женщины сняли черные платки, распустили волосы и разодрали ногтями щеки. И тогда из их толпы вырвался низкий женский голос: Альвена запела древнюю погребальную песню россомонов – общих предков рузов, русов, рогов и многих иных племен, оттесненных готами в глухие восточные леса и степи Европы.

Жарко пылал погребальный костер под ритмичный грохот мечей, которыми били в щиты воины. Дружина прощалась со своим вождем, вместе с густым дымом улетавшим на вечную блаженную охоту.

4

Считалось, что душа покойного улетает вместе с дымом, а потому, когда костер разгорелся, когда исчез дым, а от костра повеяло нестерпимым жаром, провожавшие к местам вечной охоты старшего сына конунга стали уходить группами и в одиночку, предварительно отдав последнюю дань: мужчины бросали в огонь можжевеловые ветки, а женщины – клок собственных волос, либо срезанных ножом, либо вырванных с корнями в горестном прощальном исступлении. Ушли дружинники и бояре, почетные гости и послы, а последней ушла семья конунга. До конца оставались только старый жрец, его молодые помощники, следившие за огнем, да немногочисленная почетная стража. Первая часть торжественных похорон была завершена: через сорок дней предстояло лишить убийцу головы, бросив тело на съедение псам, и насыпать курган над прахом и пеплом.

По обычаю всем полагалось очистительное омовение – челядь с утра жарко топила бани. Все шли молча, в великой печали, на ходу разбиваясь на группы согласно рангу и положению. К этому времени Донкард уже успокоился – он вообще отличался редкостным хладнокровием – и думал сейчас о том, что еще не все потеряно, что в присутствии народа, знавшего, где Берсира настигла смерть, было неосмотрительно выделять посла русов среди иных послов и гостей. В жаркой бане конунга мог находиться лишь узкий круг особо приближенных, само омовение заглушало первую, самую острую боль утраты, располагало к воспоминаниям, и Донкард тщательно продумывал слова, с которыми следовало обратиться к осиротевшему отцу.

Однако на повороте к мыльне конунга его поджидал молодой гридин, почтительно, но твердо заступивший ему дорогу.

– В чем дело? – нахмурился Донкард. – Знаешь ли ты, кого останавливаешь?

– Не гневайся, великий посол боярин Донкард, я лишь исполняю повеление своего конунга. – Гридин прижал руку к сердцу и низко поклонился. – Я укажу тебе тропу в другую мыльню.

Конунг рузов избегал разговоров с послом Олега, и это весьма встревожило Донкарда. Моясь в незнакомой ему баньке среди второстепенных бояр, он был свободен от бесед, вспоминая весь ход похорон, расстановку людей и послов. Да, он стоял на шаг впереди, на почетном месте, указанном ему Биркхардом. Но за его спиной и, главное, правее него стояли два посла рогов. Тогда он мало уделил внимания им, поскольку лично никого не знал, но теперь, сложив все отдельные кусочки воедино, понял, что ему весьма красноречиво показали возможную смену отношений, откровенно намекнув, что смертельно обиженные рузы готовы на союз с заклятыми врагами Олегова Дома. Правда, его дары приняли с благодарностью, но принимал их не конунг, а Биркхард, давно известный своими прорусскими настроениями. Он же и поставил Донкарда впереди других послов, и старый советник понял, что Биркхард не разделяет склонности своего конунга к союзу с рогами. Это была еще не надежда, но ее тень, и, следуя за нею, можно было найти способ разрушить опасное для Старой Русы сближение пограничных с нею племен. И, обдумав все, Донкард почти успокоился: оставалось проверить основную догадку и, если она подтвердится, действовать с настойчивой осторожностью.

Догадка подтвердилась на траурном пиршестве: Биркхард вновь устроил так, что он получил слово первым из послов. В тщательно продуманных словах он воздал должное отваге и воинскому уменью Берсира, выразил глубокое соболезнование конунгу-отцу и всему народу рузов и осторожно намекнул о необходимости личного разговора…

– Этому не бывать! – резко перебил конунг. – Если русам нужна эта беседа, пусть о ней попросит их конунг.

– Он всегда отличался редким упрямством, а горе затмило ему разум, – сказал Донкарду Биркхард, когда они наконец-таки уединились. – Я не рассказывал конунгу о всех кривых ходах Хальварда, но достаточным оказалось и того, что я вынужден был рассказать. Хальвард обидел наш народ и нанес мне личное оскорбление. Опасайся его, Донкард: человек, который показывает всем, как он любит низкие потолки, втайне всегда витает над ними.

– Ты – мудр, друг Биркхард, и я благодарен тебе. Помоги мне разобраться, что будет, чего ожидать нашим народам. Твои думы мне важнее собственных.

– Мой конунг порвал с Хазарским Каганатом, выгнав хазарских купцов и ремесленников из наших земель. Конечно, хазары не оставят этого без внимания, и в данном случае Хальвард добился своей цели. Но что делать нам, маленькому народу, потерявшему боевого вождя? Ослепленный горем разум конунга подсказывает ему союз с рогами, но… – Биркхард поднял палец. – Но Олег направит против рогов варягов Вернхира, подкрепленных с тыла новгородской ратью, а тот же Хальвард натравит на нас вятичей.

– Этого не будет, Биркхард.

– Будет, потому что Хальвард мечтает прыгнуть выше собственного потолка, Донкард. И конунг Олег получит две войны на правом и левом плече своего войска. Это может если не сорвать, то задержать наступление на Киев, а под стягом Олега собралось такое количество хищников, что славяне вот-вот схватятся за копья.

– Я разделяю твои опасения, Биркхард. Скажи, что, по-твоему, следует сделать прежде всего, дабы предотвратить угрозу?

– Во что бы то ни стало уговори Олега приехать на поклон к нашему конунгу, – сказал Биркхард, помолчав. – И подумай о самом неожиданном ходе при их разговоре.

Биркхарда востребовал конунг, и он сразу же ушел, оставив Донкарда в тягостных размышлениях: Биркхард верно нарисовал возможную картину последствий. Рузы не могли смириться с внезапной и труднообъяснимой гибелью их военного вождя и единственного наследника стареющего конунга. Указанный враг в лице отравительницы-хазарянки был далеко, но земля, где погиб Берсир, располагалась рядом, и в сознании не только дружинников, но и большинства бояр постепенно крепло убеждение, что за эту потерю русы должны заплатить свою долю. Союз с рогами напрашивался как бы сам собою, Полоцк осторожно, но неуклонно поддерживал его, и никто не желал думать о последствиях. Никто, кроме старого многоопытного Биркхарда.

Уговорить Олега поехать на поклон к осиротевшему старику было несложно: здесь наверняка должны были сработать привычное уважение к возрасту и свойственное Олегу чувство сострадания к чужому горю, усиленное личным знакомством с погибшим Берсиром. Эта сторона не тревожила Донкарда; его тревожил тот неожиданный ход, который следовало подсказать Олегу, чтобы остановить ненужное и весьма опасное развитие событий. Каков должен был быть этот ход, чтобы конунг рузов резко изменил уже наметившийся путь?

С этой мыслью Донкард воротился в отведенные ему покои. Сел в кресло, уставился в остывший очаг и по давно укоренившейся привычке начал неторопливо и обстоятельно перебирать события и разговоры. И с особой тщательностью – беседу с Биркхардом, который, по сложившемуся у него убеждению, доживал последние сроки как в должности первого советника, так и в ранге первого боярина. Он открыто противился возникающему союзу, и если не сам конунг, то роги постараются убрать его, пока конунг рузов еще не пришел в себя, пока горе ослепляет его разум, а воля подавлена отцовский болью и общей растерянностью. Здесь мог помочь только Олег, и Донкард понимал это. Он обязан был уговорить его приехать в Рузу во что бы то ни стало и как можно скорее.

Донкард попытался было подумать о том неожиданном ходе, который должен был сделать Олег во время будущей встречи с конунгом рузов, но никак не мог сосредоточиться на нем, а потому очень скоро стал размышлять совсем об ином. О Хальварде, который, по определению Биркхарда, все время пытался прыгнуть выше собственного потолка. Он знал его с детства, когда-то посоветовал Олегу обратить на умного и на редкость исполнительного юношу особое внимание, а теперь, отдыхая в прохладных покоях, внимательно прослеживал известные ему дела беспощадного боярина, именем которого уже пугали детей, и перед ним постепенно стал вырисовываться весь гигантский объем власти, которую Хальвард сумел сосредоточить в своих руках. Он еще не успел додумать это до конца, еще не успел ужаснуться размаху, как тихо появившийся гридин доложил, что женщина из его же, Донкарда, печального посольства просит ее принять. Это могла быть только Альвена, и Донкард распорядился немедленно привести ее.

Вошла Альвена и с порога выпалила:

– У конунга рузов есть дочь. Очень ладная, красивая девочка лет тринадцати. Я мылась с нею в бане и готова поклясться, что завтра-послезавтра она раскроется, как утренняя лилия. И я подумала, Донкард, что лучшей пары для Сигурда не подобрать. Сигурд – воспитанник князя Рюрика, отважный воин и завтрашний вождь. Поверь, он – достойная замена Берсиру и…

«Вот он, ход! – с огромным облегчением подумал Донкард. – Какой простой и какой точный!..»

5

Дюжина славянских дружинников, лично отобранных Нежданой, неспешно ехала лесом. Это была земля русов, неожиданностей не ожидалось, дозорных не посылали, и Сигурд с Нежданой ехали впереди. Правее Нежданы, отстав на полкрупа, ехал Первуша, но молодые люди молчали вовсе не из-за его присутствия. Смятение от встречи еще не улеглось, в ушах Сигурда продолжал звучать необычно повелительный тон Нежданы, но кони их тем не менее почему-то продолжали идти куда более размашистым шагом, и вскоре они отдалились на довольно большое расстояние. Тогда раздался окрик старшего дружинника, потребовавший, чтобы Первуша вернулся. Первуша послушно придержал коня, и вскоре юноша и девушка наконец-то остались одни.

– Было понятно, когда ты открыто ненавидела меня, – сказал он, старательно глядя только перед собой. – Но в том, что меч моего отца Трувора Белоголового пронзил сердце твоего отца славного витязя Вадима Храброго, нет ни вины меча, ни вины отца. Поединок есть поединок, теперь я знаю, что значит защищать свою жизнь.

– Слух о твоей битве с вятичами достиг Старой Русы, и я горжусь тобою, Сигурд, – тихо произнесла Неждана. – Прости меня и за резкость, и за молчание. Я, наверное, еще очень глупа…

Сигурд неуверенно протянул руку и осторожно коснулся ее руки, державшей поводья. Но тут же убрал ее, и оба смутились.

– На меня свалилось слишком много неожиданностей, – продолжала она, помолчав. – Сначала появился этот Берсир, сын конунга рузов. Он пригласил меня на пир, а я больше не хочу ходить на пиры… без тебя.

Признание вырвалось случайно, Неждана замолчала в полном смущении, а Сигурд вновь протянул руку, благодарно пожал ее пальцы и тут же отпустил.

– А… А потом куда-то подевалась эта Инегельда… Нет, потом появился Первуша. Знаешь, кто он? Сын Тридцать шестого.

– Кого?

– Тебе всю жизнь внушали, что твой отец пал в бою вместе со всеми своими тридцатью шестью воинами. Так вот, один из них спасся, и мы едем к нему.

– Он… Он видел, как погиб мой отец?

– Да, Сигурд. Он расскажет тебе об этом сам, потому и просил, чтобы я приехала на встречу вместе с тобой.

– А откуда ты знаешь его?

– Я была совсем маленькой, когда конунг Олег и мой уйко Перемысл охотились в этих лесах. И наткнулись на умирающего от злой горячки и голода неизвестного дружинника. Они тайно привезли его в Старую Русу, и моя мать выходила его. Это ведь от нее я научилась лечить. А когда он выздоровел и окреп, Перемысл отвез его под Псков, купил небольшую усадьбу и дал денег на вено за невесту. Они встречались друг с другом раз в году и всегда на одном месте. Ратимил… Я забыла сказать, что его зовут Ратимилом.

– Он – славянин?

– Да.

– И был в дружине моего отца?

– Он сам расскажет тебе обо всем. Когда я подросла, Перемысл брал меня на свидания с ним.

– Как странно все, – тихо сказал Сигурд, помолчав.

– Теперь ты понимаешь, почему я не смогла сразу же улыбнуться тебе? Берсир, Первуша, Инегельда… Я не могла разобраться во всем сама и просто сбежала.

Их руки встретились вроде бы сами собой, переплелись пальцами и уже не отпускали друг друга.

К вечеру наползли тучи, зашумел потемневший лес, и старший дружинник сказал, что надо остановиться и переждать грозу. Воины, расседлав коней, еще до первых, самых тяжелых капель соорудили шалаш для Нежданы и навес для себя и развели костер. Поужинав под раскатистые удары грома, Неждана велела ждать рассвета и ушла к себе, на ходу незаметно сжав плечо Сигурда. Он подождал немного, встал, выглянул из-под навеса. Дождь шуршал по еловым лапам.

– Иди в шалаш, боярин, – негромко сказал старший дружинник. – Зачем зря мокнуть?

И Сигурд пошел. Влез в тесный шалаш, где было темно и тихо, скорее угадал, чем увидел Неждану, и сел рядом на покрытый попоной еловый лапник.

– Это ты, Первуша? – зачем-то спросила Неждана, хотя прекрасно знала, кто сидит рядом.

– Нет, это я, – вдруг пересохшим горлом отозвался Сигурд и положил между ними меч. – Между нами – меч, не бойся.

– Я не боюсь… – Она тихо засмеялась. – Только зачем нам меч? Ты заплатил за меня вено еще в начале зимы, когда подарил медвежонка. Знаешь, он все время спрашивает, где ты, Сигурд. Где?..

– Я здесь, – хрипло отозвался он, обнимая ее за плечи.

Шел дождь…

– Знаешь, у меня никогда не было женщин.

– А у меня – мужчин.

И они засмеялись.

– Если Перемысл или конунг узнают, они убьют меня на поединке.

– А меня привяжут к старой кляче, обнажат до пояса и будут водить по всей Старой Русе, избивая бичами.

И еще раз дружно и счастливо рассмеялись…

На рассвете выехали, но еще до полудня Неждана приказала дружинникам остановиться в лощине, отпустить подпруги и ждать ее возвращения. Далее они продолжили путь втроем, причем Первуша держался немного позади. Перевалили две густо заросшие орешником гряды, где порою приходилось вести коней в поводу, спустились к тихой речушке и остановились у огромного валуна, выпиравшего в речку уже подточенным водой крутым каменным лбом. Здесь спешились, привязали коней.

– Никого… – растерянно произнесла Неждана.

Бесшумно раздвинулись кусты орешника, и из них шагнул Ратимил. На сей раз он был чисто выбрит и одет в варяжскую кольчугу – короче славянской, с рукавами по локоть, в сапогах, с коротким мечом при бедре. В правой руке он нес боевой шлем – варяжский, без шишака, а шагнув, низко склонился перед Нежданой.

– Я здесь, госпожа.

– Отец! – радостно воскликнул Первуша.

Ратимил поднял руку, и сын тотчас же остановился и замолчал. А его отец, выпрямившись, уже смотрел в упор на Сигурда.

– Рада видеть тебя в полном здравии, Ратимил, – сказала Неждана. – Ты просил привезти Сигурда. Он перед тобой.

Ратимил продолжал внимательно вглядываться в молодого витязя, а потом вдруг молча преклонил колено, почтительно склонив седую голову.

– Здрав буди, сын моего вождя Трувора Белоголового. Он спас меня от рабства, дважды щитом и мечом уберег мою жизнь в битвах, погиб на моих глазах, и я поклялся самой великой клятвой люто отомстить его убийце.

– Ты – тот Тридцать шестой, который спасся в сражении, где пал мой отец?

– Никакого сражения не было, Сигурд. Я в числе тридцати шести воинов стоял в охране Вечевой площади Новгорода, когда туда прибыли князь Рюрик и дружина Ольбарда Синеуса. На моих глазах Рюрик оглушил кольчужной рукавицей твоего отца Трувора Белоголового и повелел отправить его, еще живого, под лед Волхова. Я – тот единственный, кто чудом бежал из выморочного Изборска, потому что меня вела моя великая клятва. И ты, сын подло убитого Рюриком моего вождя и трижды спасителя Трувора Белоголового, поможешь мне исполнить эту клятву, ибо я нашел ключ, который приведет меня к Рюрику.

Сигурд подавленно молчал. Он был в полном смятении, и сейчас в голове его обрывками проносились и туманные намеки конунга Олега, и смерть сестры и матери, так точно объясненная Нежданой, и собственная великая клятва, едва не стоившая ему правой руки. Он понимал, что бывший дружинник его отца говорит ему правду, и боялся этой правды. Гнал ее от себя, торопливо искал какие-то оправдания в пользу своего воспитателя князя Рюрика и ничего не находил. Ничего: Рюрик убил его отца, вот и вся правда.

– Честь – мое единственное богатство, – глухо сказал он. – Я дал Рюрику клятву, не вынуждай меня нарушать ее.

– В чем твоя клятва?

– Защищать княжича Игоря, пока жив.

– Мне не нужен княжич. У меня только один вопрос о твоем пути из зимовья Рюрика в Старую Русу. Ответ на него не может нарушить твоей клятвы.

– Спрашивай.

– Княжич жил у границы земли русов с няньками и мамками. Были в его охране варяги?

– Немного. Пути стерегли берсерки Рюрика.

– Моего возраста?

– Рюрик не доверял молодежи.

– Куда ты повелел им идти?

– На остров. Охранять княжича Игоря.

– Благодарю тебя, сын Трувора, – торжественно сказал Ратимил. – Я узнал то, что мне надо, и поклонился тебе, сыну моего вождя и спасителя. Теперь дело за мной.

6

Ставко распрощался с Кари около Старой Русы, объехал ее и лесными тропами добрался до Новгорода. Он не хотел более встречаться с Хальвардом: достаточно было того, что он исполнил данную ему клятву. Он служил своему конунгу, у него были свои обязанности и своя служба, и ставить ее в зависимость от хитросплетений могущественного боярина он не собирался. И поэтому, получив копейщиков, отправил их водным путем к волоку, а сам решил возвращаться лесами. Он хорошо знал их – как в Новгородской земле, так и в земле русов: когда-то он охотился и бортничал в этих местах еще с отцом, дерзко нарушая обычаи, законы и границы и выучившись бить куниц одной стрелой в горло, чтобы не портить мех. Но отца унесла лихорадка, а Ставко выпала удача показать свое уменье молодому Олегу: грехи были списаны, пораженный его редкостным даром бить в цель с одной стрелы, сын конунга русов взял его в личную охрану, и Ставко принес ему роту на личную верность со всей славянской искренностью. Раз – и на всю жизнь, и не помышлял об иной доле.

Он не боялся ни зверей, ни темноты, ни одиночества, ни тем более леса, к которому привык с детства. Знал, как развести костер без дыма, где устроиться на ночлег, и давно научился спать на голой земле, положив под голову седло. И спал чутким сном охотника, готовый мгновенно проснуться, как только сквозь тихий лесной шелест прорвется какой бы то ни было посторонний шум. И когда услышал хруст сухой ветки под неосторожной ногой, тут же открыл глаза. И уже в яви, а не в дреме, не столько слухом, сколько всем сразу напрягшимся телом уловил звук шагов. Неподалеку шли трое: разные были шаги, но шли они поверху, а его конь остался в низине, еще скрытой рассветным туманом. А когда стали замирать неосторожный хруст и осторожные шаги, Ставко поднялся с земли, привычно проверил оружие и двинулся следом, бесшумно ступая легкими постолами из мягкой оленьей ножи.

Он верно определил направление, которого держались неизвестные, обошел их и затаился в кустах. Перед ним лежала лощина с низкорослым и редким березняком, миновать ее неизвестные, потревожившие его, не могли, и со своего места он и увидел бы их, и пересчитал, и прикинул, куда они держат путь, и вернулся бы к оставленному коню. Поступал он так не из любопытства, а по выработанной с детства привычке к осторожности. Когда его отец окончательно разорился на торговых делах, то не стал ждать неминуемой нищеты, а подался в леса охотиться в чужих угодьях и грабить чужие борти. За это полагалось тяжкое наказание, но холопами они не стали, хотя жить приходилось в постоянном тревожном напряжении. Отец умер свободным, а Ставко улыбнулась судьба…

Он услышал их раньше, чем увидел: то ли ходьба по лесу была им непривычна, то ли не очень они осторожничали. Из-за деревьев появились трое – гуськом, друг за другом, в длинных балахонах: двое дюжих мужчин спереди и сзади, а посередине – парнишка в капюшоне, надвинутом на самые брови. Опасности для Ставко они не представляли, шли своей дорогой, и он хотел было тихо скользнуть в кустарник, глянул в последний раз, и в этот момент подросток, что шел посередине, откинул капюшон, и по плечам рассыпались густые золотистые волосы.

Именно эту златокудрую Ставко искал на берегах Ловати по просьбе Хальварда. И сразу припомнил имя: Инегельда.

Теперь он уже не мог уйти. Он должен был, обязан был во что бы то ни стало захватить девицу и представить Хальварду, даже если ее пришлось бы тащить на аркане. А без боя – он отлично понял это – Инегельду не отдадут, и к бою этому следовало подготовиться, пока еще было время.

Теперь он с особым вниманием вглядывался в рослых мужчин. Судя по осанке, по развернутым плечам, оба казались воинами, хотя оружие было надежно скрыто под балахонами. Конечно, с двумя ему вряд ли удалось бы справиться, даже если девица и не полезет в драку. Значит, одного надо было свалить, прежде чем лезть врукопашную. Все это мгновенно пронеслось в его голове, и, вместо того чтобы отойти, растворившись в кустах, он, пригнувшись, нырнул в березняк. Навстречу.

А они продолжали идти прежним шагом, след в след, ничего не заметив и не расслышав. Ставко достал лук, медленно наложил стрелу, уже внутренне готовясь, уже прикидывая расстояние, и внезапно понял, что он, воевода конунга Олега, не может, не имеет права стрелять из засады. Это ведь была не Закира, которая молила о смерти и надеялась на нее: там, у брода, все сложилось так, как сложил Хальвард, но здесь Ставко отвечал только перед собственной честью. И рывком вырос из-за куста, когда они были уже в считанных шагах.

– Я ищу эту девушку. Если отдадите, уйдете свободными!

Растерялись они всего лишь на мгновение, но тут же сбросили балахоны. Как Ставко и предполагал, на поясах были мечи, и они выхватили их. Ставко увидел, что Инегельда со всех ног бежит назад, к лесу, но раздумывать было некогда. Ему предлагали бой, и он вскинул лук, одновременно натянув тетиву. Однако шедший первым уловил его движение и, как только стрела сорвалась с лука, тут же упал в куст. Упал умело, на бок, с переворотом. Стрела вонзилась в землю, но вскочить упавший так и не успел: Ставко стрелял с редкостной быстротой, и вторая стрела достигла цели.

Отбросив лук и колчан, Ставко выхватил меч и через кусты, напрямик ринулся на последнего. А тот чуть замешкался, чуть растерялся, не успел вовремя собраться, и схватка вышла короткой. Но какой бы короткой она ни была – Ставко поймал противника на первом же ложном выпаде, – а минуты были утеряны. Пока он вернулся за луком, пока отдышался настолько, чтобы слушать лес, а не собственное дыхание, было уже поздно.

Ставко ни разу не встречался с Инегельдой, не знал ее, а потому и вообразить не мог, какой силой характера, какой изворотливостью, хладнокровием, волей и умом она обладает. Ставко полагал, что девица, как всякая обыкновенная женщина, в ужасе мчится от лязга мечей, криков и хрипов куда глаза глядят, и только бы подальше. Он и искал ее там, подальше, где она, по его представлениям, должна была рыдать от страха. Но Инегельда, едва укрывшись от его глаз, остановилась, огляделась, решительно повернула назад, обойдя кустами еще бившихся на мечах мужчин. И Ставко не мог в схватке ни заметить закачавшихся веток, ни услышать хруста валежника. Он весь был поглощен боем, а когда отдышался и стал прислушиваться, Инегельда оказалась уже за его спиной. Теперь их разделял березняк, и, пока Ставко метался по другую его сторону, Инегельда осторожно пробралась к убитым, сняла с них сумки с едой, прихватила меч, который был полегче, и столь же осторожно отступила, легко затерявшись в густом лесу.

В ней не было жалости к погибшим провожатым. Беда была лишь в том, что она не знала, куда идти. Ее проводник лежал мертвым со славянской стрелой в левом боку.

А Ставко еще долго метался по лесу, ища следы. Замирал, вслушиваясь в шумы и шорохи. Даже припадал ухом к земле, но все было напрасно: Инегельда словно растворилась среди кустов и деревьев. Будто привиделась она ему, будто и не было ее вовсе.

Глава двенадцатая

1

Статный кривичский купец, выгодно обменявший бобровую струю и мех на полоцкий лен, не торопился двинуться с ним в Киев, хотя судно его давно было готово к отплытию. Не торопился потому, что под славянской стрижкой «в кружок» и степенной бородой скрывался знатный боярин Олега и побратим Хальварда Годхард, терпеливо ожидавший в Полоцке известий из Старой Русы. Без них ему и впрямь пришлось бы в Киеве торговать льном либо действовать в одиночку, на собственный страх и риск. Но наконец-таки вестник явился, с большими трудностями пробравшись в Полоцк окольными путями.

– Хальвард повелел сказать следующее. Ты станешь на Почайне. Человек, которого ты ищешь, торгует византийским товаром. Человек, которого ты знаешь, сведет тебя с ним. Это все, что мне велено тебе передать.

Годхард немедленно отплыл в Киев и весь долгий путь не мог избавиться от мыслей о человеке, которого, по словам вестника, он знал. Он действительно знал его давно, изредка – и только при исключительных обстоятельствах – встречался с ним в Киеве, старательно делая вид, что они друг с другом не знакомы, а столкнулись лишь по чистой случайности. Дело тут заключалось в том, что человек этот когда-то с огромным трудом был пристроен Хальвардом в личную охрану Аскольда и оберегался от всяческих непредвиденных шагов настолько тщательно, что даже в личных беседах Хальвард называл его Безымянным. И то, что в Киеве этот Безымянный станет помогать Годхарду, означало, что Хальвард решил воспользоваться его помощью в деле, о котором знал только он, Годхард. А уж из этого следовало, что убийству Рогдира придавалось в Старой Русе совершенно особое, ни с чем доселе не сравнимое значение.

Впрочем, длительное время проживая в Полоцке и стараясь ни с кем не сближаться, Годхард видел, слышал, ощущал наконец, как возрастает в столице рогов ненависть к русам, умело подогреваемая слухами. Конечно, это объяснялось тем, что когда-то, добрых триста лет назад, перемещение готов на юг разметало обитавшие здесь древнегерманские племена, отбросив большинство из них в непригодные для земледелия леса и болота, но почти не затронуло рогов. Они оказались единственными потомками россомонов, которые остались на своих землях, своих полях и пастбищах и своих торговых путях. Им не было нужды заниматься набегами, грабежами и работорговлей, их мужчины не гибли каждое лето в бесконечных стычках за добычу: они пахали, разводили скот, торговали и – богатели, в то время когда все прочие племена скудели год от года. Это обеспечивало им господствующее положение, терять которое они, естественно, не желали. А победа конунга Олега, волею случая ставшего во главе похода на Киев, увеличивала мощь и влияние русов, чего Полоцк допустить не мог. Все тут завязывалось в один узел, который проще было разрубить, чем развязать.

Годхард шел рубить.

Он благополучно добрался до Киева, стал там, где было указано, и начал неспешно, как то и полагалось солидному торговому человеку, договариваться о выгодной сделке для доставленного товара. Он посещал только торговых людей, ни с кем более не встречался, ни о чем, кроме торговли, разговоров не вел, а закончив дела, тут же возвращался в Гостевой двор, где снял себе скромные покои с отдельным входом. Он терпеливо ждал, подолгу не ложась спать и по нескольку раз на дню проверяя, не затерялся ли куда простенький христианский крестик.

Безымянный пришел на третий день в сумерки. Годхард провел его в тесную спаленку, расположенную в самом глухом и далеком углу. Сидели на жестком ложе рядом, говорили шепотом и огня не вздували, несмотря на тяжело густеющие сумерки.

– У него небольшая лавка византийского товара на втором торжище. Завтра зайдешь, посмотришь товар и, если никого не будет, попросишь показать пояс, который он держит для Рогдира. Он проведет тебя в кладовую и покажет пояс. Тогда ты в ответ покажешь ему то, что привез на груди, и передашь повеление Хальварда.

– И он сразу согласится?

– Напомни о семье. Она у него большая, и в рабство он ее не отдаст даже ценою собственной жизни.

– Как он должен исполнить повеление?

– Через день после вашего разговора он понесет пояс Рогдиру. Этот день наметил сам Рогдир, и лучшего случая не будет.

– У Рогдира может оказаться охрана.

– Может.

– Но… – Годхард замялся. – Он должен умереть. Так сказал Хальвард.

– Он умрет.

– Тебя могут схватить, Безымянный.

– Всегда можно отговориться, что мстил убийце.

– Даже под пытками?

– Вряд ли дело дойдет до палача. Но… – Безымянный вдруг задумался. Сказал помолчав: – Заставь христианина надеть нательный крестик, который дал тебе Хальвард.

– Разве он ходит без креста?

– Вот это ты и проверишь. – Безымянный встал. – И продолжай торговые дела. Что бы ни случилось. Как только продашь товар, сразу же уйдешь. Но не в Полоцк. В Смоленск. Проводи меня и запри дверь. Мы больше не увидимся.

– А как же я узнаю…

– Ты услышишь.

Таинственный посетитель молча вышел.

С утра, неспешно и обстоятельно занимаясь делами, прицениваясь и торгуясь, Годхард думал не столько о предстоящей встрече с христианином, сколько о Хальварде, и думал с теплой благодарно-стью. Побратим сделал все, чтобы обезопасить его, Годхарда, чтобы вывести из-под удара, преследования, даже простых подозрений. Его нынешняя задача, по сути, сводилась теперь к передаче повеления, подкрепленного нательным крестиком. Кстати, почему Безымянный просил заставить христианина обязательно надеть именно этот, предъявленный ему крестик? Не для того же, чтобы проверить, носит ли он вообще крест или опасается, пряча его дома и надевая лишь на молитву, дабы не раздражать без нужды язычников?

Годхард легко отыскал лавку с византийским товаром, но вошел в нее только тогда, когда убедился, что ни покупателей в лавке, ни праздношатающихся подле нее нет. В ней и впрямь никого не было, кроме хозяина, с почтением отвесившего ему поклон. Годхард ответил легким кивком, как и подобало купцу более высокого полета, и начал молча рассматривать разного рода цареградские диковинки. При этом он искоса, мельком поглядывал на хозяина, потому что такого коренастого, плотно сбитого и явно обладающего недюжинной силой христианина встретить не ожидал. Он привык считать этих странных людей тихими, смиренными и безропотными, поскольку именно такое представление вытекало из поверхностно понятой им их единобожной жертвенной веры. Хозяин никак не подходил под его понятия о христианах, и Годхард размышлял, уж не ошибся ли он, войдя не в ту лавку.

– Что будет угодно почтенному гостю? – вежливо спросил хозяин, подойдя.

– Ты хозяин?

– Да.

Надо было решаться.

– Пояс.

Улыбка исчезла с лица хозяина. Взгляд, доселе такой располагающий, стал настороженным.

– Какой пояс?

– Тот, который ты приготовил для Рогдира, брата конунга рогов.

– Я не…

– Показывай.

Плечи хозяина странно опустились, в настороженном взгляде мелькнул отблеск затаенного страха. Он молча побрел к маленькой двери в глубине лавки, а Годхард шел следом, на всякий случай положив руку на кинжал. Они прошли в тесную каморку с единственным оконцем, сквозь которое проникал свет с глухого двора. Хозяин открыл небольшой ларец и отступил к стене.

На дне ларца лежал богато изукрашенный пояс византийской работы. В полумраке поблескивали драгоценные камни.

– Через день ты должен отнести его Рогдиру?

– Он так повелел.

Годхард нащупал за пазухой крестик, достал его и раскрыл ладонь.

– Узнаешь?

– Да. – Хозяин судорожно сглотнул. – Нельзя отрекаться от своего креста. Так учит Христос.

– Что ты должен сделать?

– Что ты повелишь. Я поклялся этим крестом.

– Ты заколешь Рогдира, когда он будет любоваться этим поясом, – сказал, помолчав, Годхард. – Одним ударом.

– Одним ударом, – шепотом повторил хозяин.

– Тебе приходилось убивать? – Годхарду вдруг стало нестерпимо жаль этого обреченного на смерть человека.

– Я не родился христианином. Я стал им во спасение от очень многих грехов.

– Тебе придется согрешить еще раз. – Годхард говорил намеренно резко, убоявшись шевельнувшейся в нем жалости. – Тогда ты навсегда освободишься от своей клятвы.

– Моя вера запрещает убийство.

– Кроме веры у тебя есть семья… – Годхард заставил себя натянуто улыбнуться. – А на византийских рынках ценятся не только девочки, но и мальчики.

– Господи, – прошептал христианин, широко осенив себя крестом. – Я – великий грешник, Господи, Ты справедливо караешь меня. Но не обращай гнева своего против безвинных детей…

– Гнев своего бога ты искупишь сам, когда исполнишь волю того, кто взял с тебя клятву. Я не поручусь за твою жизнь – уходи, если сумеешь уйти, – но я готов поручиться, что дети твои не будут проданы на невольничьих рынках.

– Но как? Как?.. – В шепоте хозяина слышался крик. – Лучше нам всем умереть без греха, чем…

– Ты спрячешь их на моем учане, – сказал Годхард, с досадой почувствовав новый прилив жалости. – Сегодня в полночь я буду ждать твоих детей.

Христианин молчал. Слезы текли по его посеревшему лицу, скатываясь в округлую бороду, которую носили поляне. Он не находил в себе сил, может быть, потому, что не верил ни единому слову этого неизвестного посланника Хальварда. Годхард понял, что он колеблется, что нужен еще один толчок, еще одно заверение, что дети будут спасены.

– Учан отвалит, как только дети войдут на него. Отвалит на твоих глазах.

– И жена? – тихо спросил христианин. – Дети пропадут без нее.

– И жена тоже, но больше никого. Смерть Рогдира – цена их спасения.

– Она – из земли радимичей.

– Высажу их там. Обещаю. Надень этот крест.

– Мне освятили другой.

– Надень свой крестильный. Только тогда я поверю, что ты исполнишь клятву, и спасу твоих детей.

– Видно, такова воля Твоя, Господи!..

Христианин расстегнулся, снял с груди нательный крестик, поцеловал его и надел тот, который протянул ему Годхард.

В полночь он привел женщину и четверых детей: двоих мальчиков и двух девочек. Годхард ждал его и, когда они встретились, приложил палец к губам. Христианин понял его, молча простился с семьей, перекрестил их и еле слышно шепнул:

– Я верую, верю и исполню.

Годхард кивнул, поднялся на борт учана, и судно тихо отвалило от пристани. Христианин стоял на берегу, пока не растаял во тьме тяжелый торговый учан, нагруженный так и не проданным полоцким льном.

2

Рогдир был молод, жаден до молодецких утех, бесшабашен и безогляден в поступках, с детства привыкнув к полной безнаказанности. Его осторожный и расчетливый брат конунг рогов Рогхард души в нем не чаял именно потому, что был полной его противоположностью. Они как бы уравновешивали друг друга, и стоило одному по какой-либо причине слететь с чаши весов, как второй неминуемо оказался бы в неуютном состоянии утраты половины самого себя. Может быть, всезнающий Хальвард принимал во внимание и эту особенность братских отношений, рискнув ради устранения Рогдира самым важным из всех своих лазутчиков, которого доселе берег пуще глаза. Этот человек, даже в разговорах с конунгом упорно называвшийся Безымянным, давно считался погибшим в битве, давно оплаканным и забытым, жил в Киеве под чужим именем и столь преданно и старательно служил Аскольду, что тот приметил его, осыпал милостями и считал самым верным из всей своей личной охраны. Зная легкомысленную удаль Рогдира и не особо полагаясь на его стражу, Аскольд поручил приглядывать за ним Безымянному, который очень скоро стал своим в окружении брата конунга рогов, продуманно и осторожно потакая его порою необузданным страстям. Охоте, застольям, наложницам и любви к необычным украшениям. Так появился византийский пояс. И христианин, который должен был его раздобыть и принести.

Впрочем, пояс раздобыл сам Безымянный: он хорошо изучил вкусы Рогдира. Он же и условился о времени, когда торговец цареградскими диковинками принесет его покупателю. Христианин, естественно, знал о нем только то, что Безымянный сказал о себе, но сделка была на редкость выгодной, хотя и тайной, почему и неожиданное требование какого-то кривичского купца поначалу лишь насторожило его: за поясом мог тянуться опасный хвост. Пояс мог быть краденым, а мог потащить убийство прежнего владельца. Как бы там ни было, а в капкан угодил он, а не тот, кто предложил ему выгодную сделку. Сделку, которая, как выяснилось, и подвела его к необходимости исполнить когда-то данную клятву. И единственное, что хоть как-то примиряло его с неизбежностью, было растаявшее во мраке судно, увозящее его детей и жену неведомо куда, но не в рабство. Не на невольничьи рынки – он верил в это неистово, потому что верить больше было не во что.

Господь? Его христианский Бог? Но Бог отдал собственного Сына на лютые муки во искупление грехов человеческих и бессмертия их душ. Его первой заповедью было «Не убий!», а он должен был, обязан был убить во спасение собственных детей. Здесь что-то не сходилось, что-то требовало отречения, отказа. Но отречения от клятвы быть не могло, даже мысленного, а отречение от Веры – недопустимо, и он напрасно молился всю ночь, пытаясь примирить непримиримое, тиская в потной ладони нательный крестик, когда-то отданный во спасение собственной жизни. Жизни, а не вечности, тела, а не бессмертной души. «Я предал Господа своего, – смятенно думал он, и думы эти мешали его молитвам. – Я предал Господа Бога своего…» Но ничего иного не думалось, и к рассвету, измучившись, он окончательно понял, что нет у него сил совершить подвиг во славу Господа, а во спасение детей своих – есть. Утром он хорошо наточил тяжелый охотничий нож и подвесил его так, чтобы не было заметно со стороны, но чтобы при этом рукоятка располагалась удобно для правой руки. Он знал толк в таких делах и в разговоре с Годхардом сказал правду, что не родился христианином, а стал им, изрядно нагрешив. И к назначенному времени вышел из лавки – он ночевал в ней, а не в опустевшем доме – и направился к усадьбе Рогдира, хорошо припрятав драгоценный пояс. Неторопливо поднимаясь в гору, он больше не колебался, сосредоточившись на том, что будет делать. На Рогдире могла оказаться легкая кольчуга, и он предусмотрел эту вероятность, выбрав нож потяжелее. Да и посланец Хальварда, рядившийся под кривичского купца, дал ему дельный совет: нанести удар тогда, когда Рогдир залюбуется поясом. Драгоценности завораживают, крадут человеческое внимание, силу и быстроту, рождают страсть, а страсть усыпляет в человеке осторожность. И если удар будет точным, брат конунга рогов даже не успеет крикнуть, и появится время, чтобы бежать. Через покои, в глубину, но только не к входным дверям, где наверняка стоят стражники.

Еще на подходе к отдельно стоящей усадьбе, которую Аскольд отдал в распоряжение Рогдира, христианин увидел двух стражников у ворот и дружинника в доброй, отделанной серебряной окантовкой кольчуге, с мечом у бедра. Шлема на нем не было, но нарядную шапку украшало белое перо, а белым был цвет Аскольда. Поначалу торговец не узнал его, но, приблизившись, понял вдруг, что это и есть тот самый Безымянный, который и предложил ему пояс для Рогдира. «Аскольд! – пронеслось в голове. – Это же человек Аскольда!..» Он остановился от столь страшного открытия, но было уже поздно. Его заметили, Безымянный поманил пальцем, и он приблизился к воротам.

– Ничего не забыл?

Христианин обреченно покивал, с ужасом представив себе быстрое свидание с палачом, не исполненное повеление Хальварда и собственных детей на невольничьем рынке.

– Тогда идем. Пропустите его, нас ждет Рогдир.

Стража не препятствовала, они вошли во двор, и Безымянный тихо спросил:

– Ты получил повеление и надел нательный крестик?

– Да.

– Нож под рукой?

– Да.

– Настало время исполнения клятвы. Ты готов?

– Да.

В голове христианина бешено путались мысли. Чей человек вел его в покои, где он должен был совершить убийство? Аскольда или Хальварда? Хальварда или Аскольда?

– Кто ты? – тихо спросил он. – Зачем ведешь меня?

– Чтобы помочь тебе бежать, если ты все исполнишь так, как тебе велено. Когда Рогдир начнет рассматривать пояс, он опустит глаза. Кстати, почему учан кривичского купца ушел с Почайны?

– Не знаю. – Мысли заняты были иным, и христианин сказал эти слова со всей искренностью.

– Странно, – вздохнул Безымянный. – Мы пришли. Отвечай только то, о чем тебя спросят, и жди удобного мгновения. Одним ударом, чтобы не крикнул. Потом толкнешь меня, я упаду, а ты побежишь в левые покои. Там есть выход в сад и нет стражи.

Охрана у крыльца их даже не окликнула. Они вошли во дворец, и далее христианина, сумевшего хоть как-то собраться с мыслями после стольких неожиданностей, вел Безымянный, не прибегая к помощи многочисленной челяди. Так они прошли в личные покои Рогдира, но хозяина там не оказалось, и христианин успел оглядеться.

Помещение, устланное коврами, было небольшим и уютным и имело две двери. Одну из них Безымянный плотно закрыл за собой, вторая – напротив – еще не открывалась, и во всем доме стояла тишина. По пути в эти покои вооруженных людей нигде видно не было, челядь в основном состояла из пригожих девиц и столь же пригожих юношей, и христианин почти успокоился. Оставалось точно вонзить нож, посильнее оттолкнуть Безымянного и стремглав промчаться по дому, распугивая челядь и держась левой руки. Там ждала обещанная дверь в сад, круто спускавшийся к Днепру… Он не успел продумать, куда кинется дальше, потому что распахнулась вторая дверь и вошел Рогдир.

Он был статен, но чуть рыхловат для своего возраста не от болезни, а от застолий и бессонных ночей.

Трижды в неделю ненадолго встречаясь на переговорах с Аскольдом, все остальное время он использовал по собственному усмотрению, и Аскольд этому не препятствовал. На него надвигалась мощь объединенных Олегом сил, и думы его были заняты не столько военной помощью со стороны рогов, сколько возможностями помешать наступлению противника, и времени он не терял. Его послы сумели склонить на сторону Киева почти все правобережные славянские племена. Оставалось уговорить их на вооруженное сопротивление разрозненным отрядам союзников Олега и заставить рогов силой захватить первый, наиболее близкий к ним волок, чтобы окончательно сорвать летнее наступление. Роги колебались, предпочитая иной путь: они упорно желали прорываться к Старой Русе, ставшей почти беззащитной с уходом дружин Олега. От такого решения Аскольд мало что выигрывал, изменить его мог только осторожным давлением на Рогдира, почему и смотрел на все его молодецкие утехи сквозь пальцы.

Рогдир весело приветствовал Безымянного, вскользь глянул на христианина.

– Принес?

Торговец молча развязал подпояску, достал из-под одежды сверток, положил на стол и неторопливо развернул. Свет из окошек отразился в камнях, тускло сверкнуло золото застежек, и Рогдир не удержался от восторженного возгласа. Конечно, подпояску можно было и не развязывать, но тогда рука не добралась бы до рукоятки ножа, однако христианин не торопился за нее хвататься. Он неторопливо распластал пояс во всю длину и, как только Рогдир впился в него восхищенными глазами, медленно протянул руку к ножу, нащупал его и крепко сомкнул пальцы на рукоятке. И осторожно передвинулся на шаг, чтобы удар снизу пришелся точно в сердце, бурно забившееся сейчас от почти детской радости.

– Смотри, как играют кам…

Он смолк на полуслове. Опиравшиеся на стол руки его подогнулись, и брат конунга рогов упал грудью вперед, на рукоять ножа, еще глубже вонзив его в собственное сердце.

– Люди!.. – в тот же миг громко закричал Безымянный. – Убийство! Стража, ко мне!..

Христианин опешил, потому что этим призывом ломались все ранее оговоренные условия. Однако пришел он в себя быстро, бросился вперед, чтобы оттолкнуть продолжавшего кричать Безымянного, но челядь и кое-кто из стражников уже вбежали в покои. А Безымянный, отскочив, выхватил меч и с силой опустил его на голову христианина.

Его все же задержали и обезоружили, хотя он возмущался и кричал, что ударил убийцу, защищаясь. То же самое он повторил прибывшему вскоре Аскольду, челядины и стражники, первыми ворвавшиеся в покои, подтвердили его слова; его освободили и вернули оружие.

– Я не виноват, конунг Аскольд. Я защищал свою жизнь.

– Ты не виноват, что убил христианина. Ты виноват, что на твоих глазах убили Рогдира, – сурово сказал Аскольд. – И в наказание ты будешь сопровождать его тело в Полоцк.

Это означало мучительную смерть под пытками, Безымянный это отлично понимал, но лишь склонился в почтительном поклоне. До Полоцка путь был неблизкий, а чем дальше дорога, тем больше возможностей свернуть с нее в подходящем месте.

Как только весть об убийстве Рогдира разнеслась по городу, начались погромы христиан. Аскольд повелел своим воинам не препятствовать погромщикам, а скорее помогать им, надеясь, что конунг рогов зачтет ему жестокость как месть за погибшего брата. Но дружинники Аскольда в большинстве своем не были киевлянами, и ничто не связывало их ни с городом, ни с его жителями. Не пытаясь разбираться, кто – христианин, а кто – нет, они обрушили огни и мечи свои не только на ромеев, но и на хазарских торговцев, фряжских ремесленников, а заодно и на язычников-киевлян, если им не нравились хозяева, но нравились их дочери и усадьбы. Три дня пылали дома, кричали женщины, лилась кровь, и еще три дня после погрома киевляне стаскивали в Днепр окровавленные и полусгоревшие тела.

Такой жестокой и бессмысленной расправы с ни в чем не повинными людьми многое повидавший Киев еще не знал. И когда улеглась ярость, когда уморились погромщики, а киевляне опомнились от кровавого кошмара, Киев содрогнулся, увидев размах гнева своего владыки.

Хальвард мог быть доволен.

3

Олег быстро почувствовал, что Аскольд с юга, а роги с севера медленно и продуманно вытесняют его с правобережья Днепра, и понял, что там ему не удержаться. Однако суда его не могли сплавляться без остановок, а потому конунг решил перенести все усилия на безопасность левобережья, чтобы не ввязываться в бесконечные стычки на правом берегу, выгодные только противнику. Это требовало продуманных переговоров с левобережными славянскими племенами, взаимных обещаний и клятв, и он для начала послал к радимичам Перемысла, поручив ему подготовить Высокий Совет всех заинтересованных сторон. Позднее он предполагал упросить князя Воислава лично возглавить этот Совет, а сам отбыл из Смоленска на подсказанные Урменем волоки, дабы своим присутствием предостеречь воинственных вятичей от любого вмешательства в его изменившиеся планы. Поэтому прибывший в Смоленск Хальвард не застал в нем не только самого конунга, но и его немногословного, но весьма упорного воеводу Перемысла.

Следует упомянуть, что сам Олег в Смоленске не стоял и запретил всем своим людям – а дружинникам в особенности – в нем появляться. Совсем не потому, что относился с каким-то особым уважением к самостоятельности смолян, а по куда более простой причине: расположение кривичской знати было ему куда дороже собственных удобств. С началом наступления на Киев Смоленск оказывался ближайшим тылом Олега, в нем располагались его перевалочные склады и запасные рати, здесь приводили в порядок его суда после тяжелых волоков: конопатили, смолили, надстраивали. Все это требовало спокойствия и времени, и дальновидный конунг избрал местом сбора дружины устье впадавшей в Днепр неподалеку от города речки Смядыни. Тут он и жил, собирая подходившие дружины и отряды и присматривая за работами. А коли возникала надобность в свидании со Смоленским князем Воиславом, то Олег непременно сначала посылал гонца с уведомлением о своем желании. И город жил своей привычной жизнью, поскольку ни русы, ни кто-либо из их союзников на глаза не попадался, удали своей не выказывал и ни споров, ни тем паче ссор никогда не возникало. Хальвард прекрасно был об этом осведомлен, но открыто и решительно пренебрег сложившимися отношениями, расположившись в центре самого города, неподалеку от дворцовой усадьбы Смоленского князя. И не только потому, что князю некому оказалось жаловаться, а совсем по иной причине, ставшей уже почти навязчивой.

После резкой беседы с Донкардом Хальвард осознал не только то, что его самонадеянная попытка разрешить все осложнения с рузами была не до конца продуманной, но и то, что Донкард все расскажет Олегу своими словами. Да, в итоге удалось отвести кровное оскорбление «левее левой руки конунга», как он выражался, подставив Хазарский Каганат, но в это могли поверить только низы. Владетельная знать рузов была и умнее, и опытнее и, внешне приняв подсказку, внутренне отвергла ее. Это грозило немалыми осложнениями, вина за которые могла обрушиться на Хальварда, о чем Донкард и предупредил почти впрямую. Хальвард ясно представлял себе, чьи руки приготовили отраву и для кого она была предназначена, и даже с повинной головой готов был признать собственные ошибки, но в виде уже исправленном. Однако Инегельда исчезла, Альвену Донкард взял под свою защиту, и у Хальварда осталась одна-единственная ниточка: кто, каким образом и с какой целью подсунул дочь Орогоста князю Воиславу. Это была даже не ниточка расследования: это был едва ли не единственный путь для сохранения прежнего безоглядного доверия конунга Олега. И сейчас в Смоленске ни-кто не мог помешать ему потянуть за эту ниточку, на конце которой непременно должен был оказаться некто, кто принял бы на себя весь гнев конунга. Как всякий сильный и уверенный в себе человек, Олег был вспыльчив, но отходчив и не злопамятен.

По приезде Хальвард не посетил князя Воислава, а просто уведомил его через гонца, что прибыл в город. Поступил он так не потому, что был невежлив – когда требовалось, он был и вежлив, и учтив, и внимателен, – а только исходя из цели, которую преследовал, по личному опыту зная, как выбивает подобное небрежение из привычной колеи и какие ошибки может натворить человек, ощутив незаслуженную обиду. И сразу же начал плести замысловатые сети, куда рано или поздно должен был угодить не отличавшийся особой прозорливостью князь Воислав.

У Хальварда имелись свои люди в окружении князя, а у самого князя имелось достаточно приближенных, по тем или иным причинам им недовольных. Хальвард без особого труда выявил их, присмотрелся, выяснил причины обид и начал приглашать то на застолье, то просто ради дружеских бесед, которые строил с присущим ему уменьем, не направляя разговор, а лишь подсказывая продолжение несущественными и вроде бы не относящимися к делу рассуждениями.

– Я понимаю сложности, возникшие в Смоленском княжестве, – сочувственно говорил он, лично наполняя кубок собеседнику. – Караванов на Днепре не видно, волоки бездействуют, а что может быть выгоднее торговли для огромных кривичских земель? Народ должен быть сыт и уверен в завтрашнем дне, а бояре и люди нарочитые богаты, иначе оскудеет весь край. Я сторонник широкой торговли и добрых отношений со всеми соседями. Хороший сосед – это мирный сосед, а любая война, обогащая одну сторону, разоряет другую. К сожалению, путь на Западную Двину тоже начинает хиреть, и в этом нет вины конунга Олега. Поверь мне, боярин, я говорю его устами.

– Ключи от Западной Двины в руках рогов, боярин Хальвард.

– Мы не воюем с рогами. Правда, у нас нет с ними прямых торговых путей, но через Смоленск они всегда могут связаться с нами.

– То истина, боярин Хальвард, но Полоцк очень осторожен. Последний раз… Кажется, в начале лета…

Он не спешил, беседовал с разными людьми, ставил разные ловушки. Но в конце концов выяснил, как и когда именно Инегельда объявилась в дворцовой усадьбе князя Воислава.

Князь Воислав знал не только о беседах, но и о их содержании: даже открытые недруги не решались что-либо утаивать, на что, собственно, и рассчитывал Хальвард, ни разу не прибегнув к допросам или клятвам о молчании. И князя тревожили не сами беседы, а то, что все они, начинаясь с чего угодно, в конце концов неизменно приходили к общему концу. Хальвард словно ходил по кругу, в середине которого лежали тайные отношения Смоленска и Полоцка. К тому времени до князя Воислава докатились слухи о гибели Берсира, но имя Инегельды ни разу не возникало, и князю вроде бы не о чем было тревожиться. Но существовал некий ларец с символическим ключом, и Смоленскому князю очень не хотелось, чтобы этот ларец когда-либо открыла рука Хальварда. И если лукавство для Воислава было стихией, в которой он свободно себя чувствовал, то хитрость и до сей поры оставалась неизвестной его простодушной натуре. Тревога накапливалась, росла день ото дня, и в конце концов владетельный славянский князь решил поступиться собственной гордостью.

Он прибыл в занятую Хальвардом усадьбу днем, надеясь застать хозяина врасплох. Однако застать Хальварда не подготовленным к встрече было невозможно хотя бы потому, что боярин ради этого и плел свою паутину. Кто проявляет нетерпение, тот рано или поздно вынужден будет коснуться его причин, и Хальвард встретил внезапного гостя со всеми подобающими почестями. Вежливо справился о здоровье, лично проводил князя в уютные покои и приказал подать напитки и легкую закуску, поскольку до обеда было еще далеко.

Обстановка располагала к неспешной дружеской беседе. Поговорили о погоде, посетовали на скупые и скатные дожди, грозящие засухой и неурожаем, особенно пугающим при наплыве войск на и без того небогатую хлебом землю кривичей. Разговор вел хозяин, высокий собеседник лишь поддакивал, мучительно опасаясь ловушки и не почувствовав вовремя, что уже угодил в нее. Надо было немедленно перевести разговор на нахлынувшие войска, обсудить обещание конунга Олега о поставке припасов, попросить у Хальварда содействия… Но об этом он вспомнил позднее, когда вспоминать было уже бессмысленно.

– Прежде хлеб шел с юга, с Северских и Киевских земель, – почему-то решил он сообщить. – А теперь… С весны не было ни одного каравана, и боюсь, что…

– Как? Разве не через Полоцк пошел кривичам хлеб из земли пруссов? – Хальвард изобразил искреннее изумление. – От кого-то из твоих бояр, князь Воислав, я слышал о первом караване рогов. Разве ты не встречал его? Да, ты же был занят переговорами с нашим послом воеводой Перемыслом.

Вот тут-то и подвела Смоленского князя плохо освоенная им хитрость. Слишком близко, совсем рядом с собой он увидел распахнутый настежь зев ловушки, но вместо того, чтобы попытаться закрыть его, решил слукавить, обойти, не подумав, что ступает на ловчую яму.

– Да, да, но не по этой причине, не по этой. – Он загадочно улыбнулся, даже подмигнул. – Первый караван всегда привозит мне подарки, а в тот раз…

– Если ты намекаешь на любовные утехи, то получается, что, насладившись ими, ты передал уже замутненный источник воеводе Перемыслу в качестве дара. Как же ты осмелился отдать моему конунгу не девственницу, князь Воислав?

– Нет, что ты, что ты! – всполошился окончательно запутавшийся Воислав. – Я знаю обычаи, чту их, поверь. Просто… Голова у меня закружилась, боярин. Но она чиста. Чиста, готов поклясться!

Хальвард молчал, холодно глядя на него.

– Признаюсь, я колебался, выбирая достойный дар для конунга Олега, – продолжал лепетать князь. – Надеюсь, ты меня понимаешь, боярин, но оставим этот разговор. Другое меня беспокоит. Ходят слухи, что в Старой Русе что-то произошло. Я ведь знавал Берсира, добрый был молодец. Что же с ним случилось?

– Берсир отравлен, – помолчав, сказал Хальвард. – И знаешь, кто приготовил для него яд? Инегельда. Тебе ведь знакомо это имя, князь Воислав?

– Разве?..

– Ты несколько дней любовался ею, не смея даже прикоснуться. Кто же повелел тебе передать ее конунгу Олегу?

– Я делаю только то, что желаю делать. – Воислав гордо выпрямился в кресле. – И не тебе, боярин Хальвард, задавать мне подобные вопросы, не забывайся.

– Вопросы задает палач, – жестко сказал Хальвард и встал. – А ты, князь, пока поразмышляешь над ответами.

– Как смеешь ты, боярин, из-за какой-то рабыни…

– Инегельда – дочь Орогоста, – весомо произнес Хальвард. – Я никому не доверял этой тайны, но ты не успеешь передать ее другому. Ахард!

– Стража! – закричал князь. – Стража, ко мне!

Вместо стражи вошел Ахард.

– Твои люди, князь, уже обезоружены. Отдай мне меч. – Поскольку Воислав продолжал сидеть, подавленный быстротой и решительностью грозного боярина, Хальвард сам выдернул его меч и отбросил. Обронил, не спуская сурового взгляда с Воислава: – В темницу. Приковывать не надо, но ты отвечаешь за него, Ахард.

Ахард молча вел растерянного князя через многочисленные узкие и темные переходы в далекий прируб, в подвалах которого была устроена хорошо охраняемая темница. Верный подручный Хальварда сам побеспокоился о ней, пока его хозяин развлекал смоленских бояр беседами. «Пропал, – обрывками, но почти равнодушно думал Воислав. – Охрана задержана. Дружина не знает. И никто не знает, где я…»

Как ни странно, он не испытывал страха, поскольку и в мыслях не мог допустить, что Хальвард осмелится передать его в руки палача без ведома Олега. Он полагал, что эти угрозы и даже само его задержание есть всего лишь способ добиться каких-то уступок, каких-то обещаний, каких-то действий, в конце концов. И был совершенно убежден, что уже в следующей беседе Хальвард откровенно скажет ему, что от него хочет услышать конунг, а конунг, в свою очередь, повелит немедленно отпустить его, а уж затем прибудет для делового разговора. И поэтому шел за Ахардом почти спокойно, поглядывая по сторонам в надежде увидеть кого-либо из местной челяди, чтобы жители города хотя бы знали, где находится их князь. Но попадались ему только одни русы, и лишь в глухом переходе он скорее угадал, чем увидел кого-то, поспешно отступившего в темноту. И прошептал наугад:

– Найди Урменя…

4

Отстранив от власти Смоленского князя, Хальвард действовал быстро, по хорошо продуманному плану. Еще не заскрипели засовы темницы, в которую был водворен Воислав, как в город вступила вторая по силе и значимости дружина русов, руководство которой взял на себя лично Хальвард, поскольку ее законный вождь воевода Перемысл уже отбыл к радимичам. Охрана княжеского дворца была разоружена, челядь разогнана, и в него тут же перебрался Хальвард, оставив прежнюю усадьбу с превращенными в застенки прирубами и подвалами в распоряжение верного Ахарда. Одновременно русы начали захват всех смоленских бояр, доставляя их Ахарду, который лично сопровождал каждого задержанного в предназначенное для него место заточения, задвигал засовы и ставил к закрытым дверям охранника. Кое-где не удалось обойтись без схваток, но славянские воины были разобщены, остались без вождей и воевод, а потому и сопротивление их было краткосрочным. Само население Смоленска не сопротивлялось, поскольку не успело осознать, что происходит, и к вечеру все затихло. Переворот был завершен, и Хальвард, весь день метавшийся по городу, мог торжествовать победу, смысл которой был понятен только ему одному. Он велел накрыть ужин в парадных покоях князя Воислава, когда доложили, что прибыл боярин Годхард.

– Гость к столу – к удаче дома! – радостно сказал Хальвард, обнимая друга и побратима. – Уж если ты избавился от славянской бороды и вернул себе чуб руса, вопросы ни к чему.

– Я исполнил твое повеление, брат Хальвард.

– Просьбу, брат Годхард, всего лишь просьбу. Мы оба только исполняем повеления конунга. Даже тогда, когда он их еще не успел высказать. Поднимем заздравные кубки. С возвращением, брат Годхард!

Они согласно осушили кубки и принялись неторопливо закусывать. Хальвард очень хотел, чтобы его друг и побратим начал рассказ, не ожидая расспросов, но Годхард был хмур и задумчив и говорить не торопился. Хальвард догадывался, что послужило причиной этого молчания, и раздражение медленно вползло в его душу.

– Христианин погиб? – отрывисто спросил он, поскольку Годхард упорно не стремился начинать разговор.

– И не один он. Я слышал рыдания Киева, отплыв на доброе поприще.

– Слышал? – Хальвард в упор посмотрел на побратима. Взгляд должен был выразить недоумение, но в нем читалось недовольство. – Ты обязан был видеть.

– Я обязан был подготовить убийство Рогдира, – сухо напомнил Годхард. – Рогдир убит, судя по зверствам дружинников Аскольда.

– А где был ты, брат Годхард, в это время?

– Поднялся вверх по Днепру и отстоялся там. Я не люблю лишней крови, а ее пролилось столько, что мне всегда будет казаться, будто она обрызгала меня.

Он почему-то вспомнил о семье христианина, которую вовремя вывез из Киева и высадил в земле радимичей. Сейчас он ощутил свое доброе дело как тепло, согревшее захолодавшее сердце, и понял, что никогда не скажет об этом другу и побратиму, от которого до сей поры ему ничего не приходилось скрывать. Хальвард чувствовал его напряженное состояние, но считал, что виной тому непонятный для Годхарда переворот в Смоленске, и решил переждать, переведя беседу в иное русло.

– Как семья? Ты почти полгода не видел ее.

– Вести были добрыми. Старший сын отъехал к Зигбьерну и уже – младший дружинник. Дети растут… Что слышно из твоего дома? Все ли здоровы?

Они перебрасывались пустыми словами, не очень-то прислушиваясь к ответам друг друга. То, что их вдруг разъединило, ощущалось сейчас куда сильнее, чем то, что пока еще соединяло. Даже побратимство. Но Хальвард умел ждать, ведя неторопливую вежливую беседу, и Годхард не выдержал первым:

– Мы пируем во дворце без его хозяина. Почему, Хальвард?

Хальвард ожидал начала подобного разговора, но ощутил вдруг, что ожидать – одно, а отвечать – иное. И дело было не в щекотливости затронутого, а в новых ощущениях его самого. Ощущениях торжествующих и пугающих одновременно, поскольку он к ним не привык, не осмыслил их, не разложил по полочкам, а потому и не мог определить пока своих собственных шагов. Обладая огромной властью, он только здесь, в Смоленске, понял, что власть эта опирается всего лишь на волю конунга и страх, который внушал сам Хальвард своими лазутчиками, ловчими сетями, разбросанными шире самой земли русов, могильной тишиной застенков и жестокостью палачей. А тут, в чужом городе, его повелениям безоговорочно подчинялись все дружинники, все воины и все представители больших вождей, умчавшихся из Смоленска по каким-то высоким делам. Это была настоящая, ничем не ограниченная власть, по сравнению с которой его положение грозного исполнителя казалось лишь блеклой тенью беспредельного могущества конунга. В этом неожиданно вспыхнувшем взрыве тщеславия следовало еще как следует разобраться самому, но вопрос был прямым и требовал столь же прямого ответа, к которому Хальвард был пока еще не подготовлен внутренне.

– Завтра я велю привезти сюда законного сына князя Воислава. – Он натянуто улыбнулся.

– Я не получил ответа.

– Как легко умирают конунги… – Улыбка Хальварда стала задумчивой, а затем и печальной. – Как самые простые воины. Нож или отрава – какая, в сущности, разница, брат Годхард.

– Я задал вопрос, почему за нашим столом нет Смоленского князя Воислава.

– Нож был в руках убийцы, но ты подвел убийцу к жертве. Подвел, показал и ушел сам, и нет никаких доказательств, – продолжал Хальвард, будто не слыша своего друга и побратима. – Отрава, погубившая Берсира, тоже была в руках отравителя, но кто его – точнее, ее – подвел к жертве и указал на нее? Князь Воислав. Вот причина, почему его нет за этим столом.

– Князь Воислав? – с искренним недоумением спросил Годхард. – И ты получил повеление конунга Олега ввести в Смоленск дружину Перемысла?

– Я угадал его повеление. Потом представлю доказательства, и он подтвердит мои полномочия.

– И у тебя хватит доказательств для того, чтобы обвинить князя этой земли?

– Воислав все расскажет сам.

– Побывав в руках твоих палачей? Кто, кто, скажи мне, поверит этому? Новгород? Князь Рюрик? Может быть, сами кривичи, в руках которых волоки и наши перевалочные склады?

– Верят силе, брат Годхард. Уж ты-то это знаешь.

– Я знаю, что все славянские племена восстанут против нас, прежде чем упадет первый снег. Знаю, что Новгород отзовет своих людей, примкнувших к нам по доброй воле, своих лодейщиков и кормчих. Знаю, что князь Рюрик повелит Вернхиру идти на Старую Русу, чтобы любой ценой вернуть княжича Игоря. У тебя помрачился рассудок, Хальвард.

– Все будет зависеть от того, что именно скажет Воислав. А он скажет то, что я вложу в его уста в обмен на легкую смерть. – Хальвард холодно улыбнулся. – Ты – мой лучший помощник, друг и побратим, но даже ты не знаешь, какая сила в моих руках.

– Твоя сила – палачи, лазутчики да ночные убийцы.

– Моя сила – шепот, – тихо сказал Хальвард. – Шепот, который слышат уши, принимающие самые важные решения. Шепот сотворит разноголосицу, и вожди перестанут понимать друг друга, потому что появятся недоверие и подозрение. У каждого против всех и у всех – против каждого. А Олегу некому передать власть…

Он вдруг оборвал самого себя, сообразив, что в горячке спора выдает собственные мечты. Наполнил кубки, заставил себя улыбнуться самой широкой из всех своих улыбок:

– Забудем, брат Годхард. Вино оказалось слишком крепким даже для моей головы.

– Ты сейчас же повелишь освободить князя Воислава, и мы поднимем три кубка, если князь простит тебя.

Хальвард тяжело вздохнул, поставил кубок. Помолчав, поднял чужой, мрачный взгляд на побратима:

– Кажется, вино ударило и в твою голову, брат Годхард. И как хорошо, что в трапезной никого не было, кроме нас двоих. Сейчас тебя проводят в опочивальню, а утром мы продолжим нашу беседу.

– Конунг повелел ночевать на Смядыни. – Годхард встал. – Я не могу нарушать его повелений.

– До Смядыни неблизко, брат Годхард.

– Ты угрожаешь мне?

– Что ты, что ты… – Хальвард поднял обе руки. – Мы – побратимы и дали клятву помогать друг другу. Я хочу дать тебе охрану, только и всего.

– Я еще не разучился защищать свою жизнь, – Годхард поймал тусклый взгляд Хальварда. – Ты напомнил, что мы – побратимы, и я ничего не хочу делать за твоей спиной. Завтра я с зарею выезжаю к конунгу Олегу.

– Очень надеюсь, что к рассвету хмель выветрится из твоей головы, брат Годхард.

Кривыми темными улочками, тесно зажатыми сплошными частоколами, Годхард спускался к Днепру, чтобы взять там лодку. Он не боялся, хотя понимал, насколько опасно для Хальварда застольное откровение. Да, они были и оставались побратимами, никто, кроме конунга, не мог избавить их от взаимных клятв, но Годхард хорошо знал, какое количество отлично натасканных ночных убийц есть под рукою его побратима. Один точный удар ножом из-за угла, и завтра во всем обвинят смолян, тут же учинив над ними расправу пострашнее киевской. Поэтому старался держаться середины глухой улочки, вслушивался во тьму и часто оглядывался. Дважды показалось, что следом идут люди, он собрался, как для боя, оглянулся еще раз, но никого не увидел. Сразу остановился, напряженно вглядываясь, заметил тень, мелькнувшую у частокола, и положил ладонь на рукоять меча.

– Боярин Годхард? – шепнули из тьмы. – Не хватайся за меч, это я, воевода Ставко.

От частокола отделилась тень, шагнула навстречу.

– За тобою крались трое, – сказал Ставко. – Ты прошел мимо меня, не заметив, но оглядывался, и я понял, за кем крадутся. Одному все же удалось уйти, тут слишком темно даже для моих стрел.

– Здрав буди, воевода, – с огромным облегчением произнес Годхард. – Я сказал Хальварду, что выеду с зарею, но выехать придется немедля. Тебе ведь тоже есть что рассказать конунгу?

5

Едва за Годхардом закрылась дверь, как Хальвард беззвучно рассмеялся. Ему удалось (правда, весьма опасными намеками) переключить похожую на сомнения горечь побратима, вызванную последствиями гибели Рогдира, на вспышку раздражения, даже гнева. Гнев опасен, когда человек размышляет, он – самый плохой советчик, но и самое сильное лекарство против всяческих сомнений. А Годхард засомневался, как показалось Хальварду, загоревал, и влить в него каплю яда было необходимо. Он не просто ценил своего побратима как лучшего исполнителя его, Хальварда, тайных поручений, но и по-своему любил, если вообще способен был на подобное чувство после всех пыточных допросов. И, руководствуясь этим двойственным отношением, он послал вослед Годхарду троих надежных людей с наказом прикрывать его спину на всем пути до Смядынской стоянки, а по возвращении исправно доложить об исполнении.

Затем он уселся за стол, поел с большим удовольствием, но в голове его все время крутился разговор, и он старательно припоминал каждое слово, задним числом проверяя, не хватил ли он в споре через край, а если и случилось таковое, то как это следует исправить. Он и в мыслях не допускал, что Годхард перескажет их беседу конунгу, и потому, что подобного не допускали узы побратимства, и потому, что согласно древним обычаям соучастие в убийстве кого-либо из членов семьи любого конунга требовало незамедлительной выдачи виновника пострадавшей стороне. Он полагал, что его помощник, друг и побратим, проспавшись, прекрасно поймет, ради чего Хальвард затеял столь двусмысленную и опасную беседу, и…

И тут доложили, что явился один из трех телохранителей, посланных прикрывать Годхарда тайно, не возникая без нужды. Он приказал допустить посланца, и вошел рослый малый с видом весьма растерянным и двумя стрелами в руке.

– Я с черной вестью, великий боярин, не изволь гневаться. Двое из моих друзей, которых ты послал охранять боярина Годхарда, убиты на спуске к Днепру.

– Годхард?

– Ушел.

– А ты трусливо удрал и посмел явиться ко мне?

– Стреляет смоленская тьма, высокий боярин. Мой меч бессилен против тьмы.

Он молча протянул стрелы. Хальвард взял их, боясь поверить мелькнувшей вдруг догадке, что стрелы непременно окажутся длиннее и тоньше обычных, с хорошо оттянутым и особо отточенным острием. Да, догадка не подвела его и в этот раз. «Ставко, – понял он. – Как он здесь оказался?.. Но не так уж важно, какими путями он тут появился, важно, что смоленская голытьба завтра получит вождя, о котором можно только мечтать, а восстания конунг никогда не простит. Остается одно: на заре отпустить всех задержанных бояр, а мне самому – князя Воислава с тысячами извинений…»

Хальвард тяжело вздохнул. Можно допустить любые действия, вплоть до жестокости, если в конечном счете они приносят плоды. Но если вместо плодов они принесут восстание горожан… Как, как тогда объяснить конунгу свое самоуправство? Рвением не по разуму? Страхом за его жизнь? Ошибкой? Как?! Не в характере конунга прощать кому бы то ни было ошибки. Он жестом отпустил людей, с раздражением сломал о колено стрелы и рухнул на ложе, ощутив вдруг такую опустошительную усталость, что не снял ни тонкой нательной кольчуги, ни желтых сафьяновых сапог.

Желтых. Желтыми были его кафтан, его корзно, его шапка, рукавицы, рубаха. Когда-то, давным-давно, его род имел право на этот цвет, поскольку считался нисколько не ниже рода конунга Олега. Но судьба распорядилась так, что Олеговы предки вырвались вперед в вечной гонке за власть и своих людей он теперь вынужден был одевать в цвета Олегова Дома…

Он провалился в глубокий сон, так и не успев понять, с чего это вдруг вспомнилось ему о праве на цвета своего рода. Когда-то его предки вонзили свои мечи пред пращурами Олега и, положив тяжелые ладони на перекрестья, поклялись верно служить им. И верно служили, всегда занимая самые верхние ступени властной лестницы русов. Но Ольбард Синеус выдвинул Донкарда, повелел Олегу внимать его советам, и Донкард потеснил Хальварда в своем влиянии на конунга. Правда, Донкард стар, оба его сына погибли в летних набегах, но он не утратил ни ясного ума, ни прозорливости, и до сей поры оставаясь самым опасным… Опасным для кого? Или для чего? Для тщеславных мечтаний и ущербного честолюбия?..

Хальвард спал крепким сном, но взбудораженный мозг продолжал бодрствовать помимо его собственной воли. Подобное случалось и прежде, Хальвард привык работать с большими перегрузками, мысли порою не успевали отключаться, продолжая что-то просчитывать, прикидывать, сопоставлять. Такое бывало с ним, и он давно выработал привычку переходить в состояние полусна-полуяви, при котором сама собой пробуждалась воля, подправлявшая безмерно разыгравшееся воображение, направляя его в приятные русла доброй охоты, доброго застолья или доброй беседы. Сны послушно менялись на более приятные видения, полубодрствование исчезало и забывалось, и он вставал с ощущением бодрости и ясным представлением, что следует делать, а что – исправлять. Однако он почти не спал прошедшую ночь, день выдался хлопотным, да и последняя беседа не принесла радости. И сейчас не смог, не нашел в себе сил переключить опасную самостоятельность собственных подспудных мечтаний. И все осталось в нем, не очистившись своевременным волевым усилием, осталось как решенное, продуманное, взывающее к действию.

Итак, сделать все, дабы избежать немилости конунга. Отпустить князя Воислава и его бояр и принести им свои глубочайшие сожаления, сославшись под клятвой о молчании на тайное повеление конунга. Угостить на славу, умолять забыть об обидах, если надо, то и поунижаться. Затем вернуть на Смядынь всех дружинников, разрушить темницы, устроенные верным Ахардом, и самому смиренно убраться из города. И тут же выехать к Олегу с повинной головой. И рассказать ему все, может быть, даже больше, чем все, – это необходимо хорошо продумать по дороге.

Врагов надо считать раньше друзей, ибо друзья не наносят внезапных ударов, даже когда им известны твои слабые места. Правда, служба его не допускала особого дружелюбия и, кроме Годхарда, близких у него нет. Возможны союзники, но все – потом, потом, когда будут поименно просчитаны враги, и главный среди них – Донкард. Однако он – стар и всегда может подхватить опасную болезнь. Далее – Перемысл. С ним сложнее, так как славяне никогда не нарушают клятв и, кроме того, Олег спас его вместе с сестрой от самого Рюрика. А тут еще – Неждана, которую конунг считает своей приемной дочерью. Сделать зарубку и на Перемысла, и на Неждану: здесь нельзя допустить даже малейшего просчета. Зигбьерн? Друг детства Олега, в его руках – самая мощная дружина русов. Зигбьерн – отважный воин и умелый предводитель, но он – простоват. Впрочем, как и Перемысл. Стравить двух простаков, пусть рвут друг другу глотки. Вторая зарубка. Сигурд? Нет, Сигурда трогать нельзя, за ним – сам Рюрик, которого во что бы то ни стало надо сделать союзником. Значит, придется вернуть ему княжича Игоря, но место, где спрятан княжич, известно только Олегу, Перемыслу и, наверное, Сигурду. Тем более Сигурда надо беречь. Неждана? Неждана – не друг и не союзник, а отличная приманка для Олега. Если ее вдруг похитят, Олег бросится на ее поиски, а поиски по подсказке всегда полны неожиданностей… Ставко! Как можно было забыть о нем. Хитер, умен и, как пес, предан конунгу. Вот с ним колебаться не следует, его надо просто убрать с дороги. Первым.

Хальвард уже окончательно проснулся, но не шевелился и не открывал глаз, опасаясь спугнуть мысли, которые казались ему уже внушенными свыше. Он хитрил даже с собственными богами.

Сподвижники? Хродгар недолюбливает Олега, и кое-какие доказательства этого уже имеются. Ландберг рассудителен и осторожен, но Олег непозволительно долго держал его в тени, не подозревая, насколько он себялюбив и как умеет лелеять обиды. Гуннар сбежал из родной земли ливов, опасаясь мести, Олег его прикрыл, одарил за медвежью силу и ярость в бою, но тоже до сей поры удерживает в тени. И если этим теням обещать по лучу власти, они надолго задумаются. А задуматься – значит заколебаться, пусть на краткое время, на мгновение, но ведь и само время складывается из мгновений. И тут нельзя спешить, потому что сомнения надо сначала посеять, затем щедро и своевременно поливать, а уж потом собирать урожай.

Хальвард открыл глаза, хотел, как всегда, легко вскочить с ложа, но в это утро тело с неохотой подчинилось ему. И вдруг он замер, с удивительной ясностью услышав голос собственной души:

«Но не раньше, чем умрет бездетный конунг…»

Глава тринадцатая

1

По пути в Смоленск Донкард встретил разъезд личной стражи конунга и вскоре сидел в тесной, жарко истопленной избе с единственным окошком, затянутым бычьим пузырем. Неторопливо и обстоятельно он рассказал конунгу то, что знал сам, что доложил ему Ольрих, что поведала Альвена. Олег слушал молча, сдвинув брови, и только русый чуб его на гладко выбритой голове вздрагивал в теплых волнах, что поднимались от двух жировых светильников.

– Возможно, что Хальвард действовал столь грубо и непродуманно от чистого сердца, – негромко говорил Донкард. – Однако последствия от этих действий не заставили долго ждать. И они весьма тревожны. Конунг рузов Берт требует твоих объяснений, бояре за его скорбной спиной хлопочут о союзе с рогами. Только Биркхард разобрался во всем досконально, но при таком настроении знати он недолго удержится на месте первого советника. И сколь ни мала их лишенная вождя дружина, наш глубокий тыл, наши семьи, старики, женщины и дети, не говоря уже о самой Старой Русе, могут оказаться в тисках. Держать одновременно запад и восток…

– Нет, – резко перебил Олег. – Я не сниму с юга ни Перемысла, ни Зигбьерна, это означает провал всего летнего наступления. Ты это понимаешь, и в твоей седой голове есть что посоветовать твоему конунгу.

– Есть, – согласился Донкард. – Старый конунг Берт потерял сына и наследника, дружина – отважного воина. Возмести им эту потерю.

– Как?

– У конунга кроме никчемного младшего сына есть дочь. Альвена видела ее и утверждает, что она весьма хороша собой и созреет к лету. Попроси выдать ее за Сигурда. Он знатного происхождения, молод, храбр, красив…

– Замолчи! – выкрикнул Олег.

Донкард тотчас же замолчал. Поскольку Олег молчал тоже, тихо сказал:

– Я не понял причины твоего гнева, мой конунг.

– Твой совет перечеркивает все мои надежды… – Олег нашел в себе силы невесело улыбнуться. – Сигурд поклялся Рюрику хранить и оберегать княжича Игоря. Допустим, я сумею убедить его, что женитьба никак не помешает ему в исполнении клятвы, но… – Он помолчал. – Знаешь ли ты, как звучит его клятва? «Я и дети мои клянемся защищать твоего сына княжича Игоря…» Рюрик забыл о внуках, и именно они, внуки Сигурда, должны рассчитаться и за бессмысленную расправу над Трувором Белоголовым, и за… за гибель моего отца Ольбарда Синеуса, мой советник.

– Твоего отца? – почти шепотом переспросил Донкард. – Что ты знаешь о его гибели, конунг?

– Ничего. Зато я очень хорошо знаю Рюрика. Он объявляет своими братьями и совладетелями конунга русов Ольбарда Синеуса и безродного варяга Трувора Белоголового, чтобы заткнуть глотку орущему новгородскому вечевому сборищу. Но он не из тех, кто способен делить власть. И под первым же предлогом казнит Белоголового. А спустя небольшой срок мой отец гибнет от финской стрелы, пропитанной ядом, и Рюрик единовластно правит самым лакомым славянским куском – землей Господина Великого Новгорода.

– Кто поведал тебе о смерти твоего отца?

– Князь Рюрик. С подробностями, в которых трудно усомниться. Как отец вел бой, хладнокровно отражая удары мечей, и как вдруг выронил собственное оружие и упал лицом в землю. Так? Ты ведь был в последней битве моего отца?

– Не было никакой стрелы, – горько вздохнул Донкард. – А вот яд… Яд был, конунг. И когда Ольрих подробно рассказал мне о гибели Берсира, я увидел в ней отражение гибели собственного конунга. Да, в том бою я сражался в шаге от него, прикрывая его с левой стороны. Как всегда, он упорно шел вперед, и меч его сверкал в лучах восходящего солнца, подобно молниям. Но вдруг он зашатался, выронил меч, прижал обе руки к животу, словно пытаясь задушить страшную боль, согнулся и рухнул лицом в траву. Мы вынесли его из сечи мертвым. Я не говорил тебе этого, потому что подозрения – не доказательства и конунг не имеет права управлять народом, отравленный подозрениями. Но после рассказа Ольриха… Конечно, совпадений недостаточно для доказательств.

– Для меня – достаточно, – жестко сказал Олег. – И внуки Сигурда рассчитаются со всем рюриковским отродьем и за себя, и за меня, и за Неждану.

– И детей, и внуков, и всех вообще рожают женщины, конунг. Какая разница, кто именно родит Сигурду сына, а тем паче – внука? Государственное дело нельзя ставить ниже собственных желаний, а Биркхард шепнул мне, что его конунга Берта надо удивить чем-либо и поставить перед выбором. И лучшей неожиданности мы не найдем, и первое, что сделает Сигурд, когда унаследует власть, – это постоянный и прочный, может быть, даже вечный союз с нами.

Олег долго не мог согласиться: ему нравился Сигурд, и о лучшем муже для своей любимицы Нежданы он и не мечтал. Но Донкард терпеливо давил и давил, приводя все новые резоны и в меру пугая союзом рогов с рузами, что делало удар по Аскольду и впрямь невозможным. И скрепя сердце конунг в конце концов вынужден был согласиться.

– Только сначала я должен убедиться, не меняю ли ястреба на кукушку.

– Тебе не миновать поездки в Рузу на сороковины, – сказал Донкард, с трудом сдержав вздох облегчения. – Жена конунга Берта умерла, и заздравный кубок почетному гостю по обычаю подаст его дочь. Заведи разговор о сватовстве после прощального пира.

– Если она мне понравится, – непримиримо проворчал Олег.

– Альвена убеждена в этом.

На том и порешили, к большому неудовольствию Олега. Он всегда весьма болезненно переживал крушение собственных надежд, плохо спал ночью, а разбудили рано: из Смоленска на взмыленных конях примчались Годхард и Ставко. Наскоро ополоснувшись в тазу, конунг оделся и прошел в переднюю горницу, приказав пригласить прибывших сразу же.

Они вошли один за другим, запыленные и смертельно усталые. («Скакали всю ночь, – определил Олег. – Так не спешат даже с радостными вестями…») Ставко, поклонившись, остался у порога, а Годхард прошел вперед, выхватил меч, вонзил его в пол перед собою, опустился на одно колено и, низко склонив голову, положил обе руки на перекрестье меча.

– Прошу тебя, мой конунг, снять с меня клятву побратимства, которую я дал Хальварду.

– Клятва побратимства – святая клятва, – сказал Олег. – У тебя должны быть веские причины для отказа, боярин Годхард. Я слушаю.

– Само изложение причин есть нарушение клятвы, конунг. Ибо причины эти чернее узора на гадючьей спине.

– Значит, ты отрекаешься от побратимства?

– Да, мой конунг. Слишком велики причины этого решения. Сними мою клятву властью своей, и я расскажу все, что слышали мои уши и видели мои глаза.

– Снимаю с тебя, боярин Годхард, клятву побратимства во имя истины, – торжественно произнес конунг, коснувшись правой рукой его склоненной головы. – Отныне ты свободен от всех обещаний. Встань и говори.

Годхард встал, вложил меч в ножны и, не сказав ни слова, отступил в сторону. А к Олегу подошел Ставко, положил свой меч к его ногам, опустился на колено и сказал:

– Прошу о милости, мой конунг. Освободи меня от клятвы, которую я был вынужден дать боярину Хальварду.

Это было похоже на сговор или дурную шутку, что Олегу не понравилось. Он нахмурился, но Годхард был серьезен, даже суров, а Ставко по-прежнему не поднимал головы.

– Причина? – резче, чем хотелось, спросил конунг.

– Только дав клятву, я мог получить повеление убить домоправительницу Нежданы хазарянку Закиру.

Из рассказов Донкарда Олег уже знал об этом убийстве. Стрела была хазарской, но расстояние, откуда она была пущена, предполагало редкостное уменье лучшего лучника из всех дружинников Олега.

– Я сожалею о своем поступке, но то была единственная милость, которую я мог оказать ни в чем не повинной женщине, – продолжал Ставко.

– Исполнение повеления Хальварда не есть причина для разрешения от клятвы, воевода.

– Славяне исполняют клятвы без размышлений и колебаний. И я не знаю, какую цель укажет мне завтра Хальвард. Вполне возможно, что ею окажется твое сердце, конунг.

– И ты исполнишь даже такое повеление?

– Я – славянин, мой конунг.

– Освобождаю тебя от клятвы, воевода Ставко. – Олег коснулся десницей его склоненной головы. – И благодарю за прямоту. Встань и возьми меч. И объясните мне, почему вы оба решили отказаться от клятв одному и тому же человеку.

– Я знаю древние обычаи, мой конунг. – Годхард тяжело вздохнул. – Знаю, что ты вынужден будешь сделать, узнав всю правду, но что значит судьба одного человека по сравнению с судьбой всего нашего народа и твоего, конунг, великого дела. Во имя этого дела я по повелению Хальварда организовал в Киеве убийство Рогдира.

Лицо Олега стало непроницаемо суровым, густые русые брови привычно сдвинулись к переносью. Он долго молчал, и Годхард молчал тоже, с вдруг забившимся сердцем ожидая первых слов своего повелителя.

– Как именно был убит брат конунга рогов? – наконец глухо спросил Олег, особо подчеркнув последние слова: «брат конунга рогов».

– Ударом ножа в сердце.

– Нож был в твоей руке?

– Нет. Его убил христианин во спасение собственных детей.

– Ты присутствовал при этом?

– Нет, конунг. – Годхард не понимал, к чему эти вопросы, если древний обычай действует и до сей поры. – Я лишь довел его до усадьбы, где жил Рогдир. Далее его повел Безымянный, в присутствии которого и произошло убийство.

– Что значит – Безымянный?

– Лазутчик Хальварда при Аскольде, и я не знаю его имени. Во всех разговорах Хальвард называл его только так.

– Безымянный… – задумчиво повторил Олег. – Ты вручил убийце нож или это сделал Безымянный?

– Ни то, ни другое, конунг. Он убил брата конунга рогов собственным ножом.

Конунг надолго замолчал. Постепенно лицо его разгладилось, а брови разошлись, утратив напряженно-жесткое выражение. И он вздохнул с явным облегчением:

– Во мне нет сомнения, что ты говорил правду, Годхард. Ты исполнял чужое повеление, будучи связан не только службой, но и клятвой побратимства. Не ты подвел убийцу к жертве, не ты вручил ему нож, и ты даже не присутствовал при самом убийстве. Я не вижу причин выдавать тебя рогам, как бы они ни настаивали на этом. Ступай за Донкардом. Он остановился в соседней избе.

– Благодарю тебя, мой конунг, – с огромным облегчением произнес Годхард и, низко поклонившись, вышел.

– Мне известно о твоей милосердной стреле, Ставко, – сказал Олег, когда за Годхардом закрылась дверь. – Я знал Закиру, мне жаль ее, но надо признать, что ты избавил ее от чудовищных мучений, а нас – от неприятностей. Но как же ты ушел целехоньким, Ставко? Хальвард очень не любит свидетелей, а у него – длинные руки.

– Я отказался от коней, которых он предложил мне. Они, конечно же, были с мечеными подковами, и я мимо конюшен прошел прямо к Кари. Ты помнишь Кари, конунг?

– Добрый был воин. – Олег улыбнулся. – Он доволен жизнью на покое?

– Он велел благодарить тебя, конунг.

– Значит, ты перехитрил самого Хальварда и ушел живым. Но ведь не ради этого рассказа ты просил освободить тебя от клятвы?

– Нет, конунг. Я просил об этом по делу куда более серьезному.

Вошли Донкард и Годхард, и Ставко замолчал. После обычных, освященных древностью приветствий все сели, ожидая, что скажет конунг.

– Продолжай, воевода. И считай, что у нас – малый, но полномочный Совет, властью своей подтверждаю это. Его решения обязательны для всех подвластных мне земель и народов.

Ставко сдержанно, учитывая всю ответственность момента, рассказал суть произошедшего в Смоленске.

– Вот причина, почему я просил освободить меня от клятвы, – сказал он в конце. – Будучи связан ею, я не мог доложить тебе, конунг, что великое дело твоей жизни поставлено на грань провала. Не завтра, так послезавтра восстанут смоляне, а за ними поднимутся все кривичи. За кривичами последуют все славянские племена, и под их напором ты, конунг, вынужден будешь отступить к Старой Русе, чтобы сдержать славянский натиск.

– У славян нет могучих дружин! – запальчиво возразил Годхард.

– Когда восстает народ, поздно определять, кто в лесу: обученные дружинники или просто вооруженные простолюдины. Они перекроют все волоки, все броды, дороги и даже лесные тропы. Они будут виснуть на каждом воине десятками и погибать десятками, но не выпустят наши дружины из своих лесов.

– Ставко прав, – тихо проговорил Донкард.

Олег молчал, сдирая с пальца перстень с печаткой. Пальцы огрубели, перстень давно врезался в кожу, и конунгу никак не удавалось сдвинуть кольцо с места.

– Да, это сделано по обдуманному плану, – сказал Годхард, поскольку Олег все еще молчал, трудясь над неподатливым перстнем. – Может быть, рассчитывая на клятву побратимства, а может, на то, что ты, конунг, все равно вынужден будешь выдать меня рогам согласно древним обычаям, Хальвард был со мною откровенен, как никогда доселе. Да, не все поддерживают тебя, конунг, в броске на юг. Ты вынужден был призвать под свой стяг всех мужчин, Ольрих увеличил подати, чтобы прокормить все твои непомерные рати. Не все, далеко не все стремятся вылезти из привычного болота, конунг, и не гневайся на меня за эти слова. Хальвард все продумал, все просчитал, у него уйма осведомителей и шептунов, и он выдал мне лишь часть задуманного. Скорее всего, для простой проверки.

Олег с молчаливым остервенением продолжал свинчивать с пальца перстень. Он уже провернулся вместе с полоской приросшей кожи, кровь текла по руке, но конунг упрямо не обращал внимания ни на что.

– После твоего отказа и неудачи с покушением на тебя, Годхард, Хальвард вряд ли решится на открытые действия, – сказал, помолчав, Донкард. – Скорее всего, он отложит исполнение своих намерений, пока не заручится чьей-то поддержкой. Не удивлюсь, узнав, что он уже отпустил князя Воислава и его бояр, принеся извинения и сославшись на твое тайное повеление, конунг.

– Возможно, – проворчал Олег. Он сорвал с пальца вросший в тело перстень, протянул его Ставко. – Возьмешь под свое начало дружину Перемысла. Перстень – знак твоей власти, врученной мною. Задержишь Хальварда, освободишь князя и всех бояр, выведешь дружину из города на прежнюю стоянку у Смядыни. Хальварда лично доставишь ко мне под охраной. Кто из его окружения наиболее опасен?

– Ахард, – ответил Годхард.

– Ахарда тоже ко мне, но с отдельной охраной. Мою стражу ты знаешь, отберешь из них пять человек по своему усмотрению. Выезжай немедля. И помни, я впервые делюсь своей властью. Береги перстень.

Ставко вдруг залился алым цветом. Он был еще молод, не разучился краснеть, и Донкард тепло улыбнулся ему, подбадривая.

– Прости, мой конунг, но здесь есть бояре старше и опытнее меня.

– Они оба нужны мне здесь, – отрезал Олег. Помолчав и чуть смягчившись, добавил: – Если князь Воислав успокоится после освобождения, постарайся направить его мысли на Совет Князей. Ты знаешь мои планы: я не завоевываю славян. Я объединяю их под стягом Рюрика, которому они дали роту на верность. Разговор должен быть доверительным, ты славянин, и тебе это проще. Ступай, воевода.

Молча поклонившись, Ставко тотчас же вышел.

– Что будем делать, бояре? – помолчав, спросил Олег.

– Время покажет, – ответил Донкард. – Но через пять дней ты, конунг, выедешь в Рузу. Что бы ни случилось, мы должны искать союзников, а не врагов.

2

Понимая, что многое зависит от быстроты исполнения, Ставко с пятью отобранными им опытнейшими дружинниками личной стражи конунга погнал коней не по наезженной дороге, петляющей среди болот и речек в поисках удобных бродов, а напрямик, лесными тропами. Он выиграл время, но разминулся с Хальвардом, который в то же утро спешил с повинной головой на встречу с Олегом. Хальвард прибыл к вечеру и, едва отряхнув пыль, вошел в тесную горницу. И опешил настолько, что все продуманные речи спутались в голове: справа от Олега сидел Донкард. Единственный человек, с которым Хальвард опасался хитрить, по опыту зная, что старый советник умеет слышать не то, что говорят, а то, о чем помалкивают.

Конунг едва кивнул в ответ на его необычно велеречивое и даже подобострастное приветствие и молча указал на лавку в стороне от стола. Хальвард, еще раз поклонившись, сел на указанное место, и в это время вошел Годхард. Что-то очень тихо сказав конунгу, сел левее повелителя, и все трое молча уставились на Хальварда. И тот понял, что вопросы воспоследствуют позже, когда он закончит свой рассказ.

– Мой конунг, я натворил много ошибок, но прошу не снисхождения, а твоего мудрого понимания, – начал Хальвард, с тревогой слушая свой неуверенный голос. – Я старался отвести справедливый гнев рузов как можно дальше от твоих великих замыслов, но с горечью должен признать, что мне это не удалось…

Он рассказывал о гибели Берсира и своих собственных стараниях долго, с ненужными подробностями и рассуждениями, ожидая, когда слушатели устанут, увязнут в его словах и предположениях, для того чтобы именно тогда выложить им главный козырь: дар Смоленского князя – дочь Орогоста. Удивление, которое непременно должно было воспоследовать, не только объяснило бы его грубые действия в Смоленске, но в значительной степени и оправдало бы их. Ведь он просто немного перестарался, распутывая ниточку, ведущую от Орогоста к князю Воиславу, и сейчас готов был принести повинную голову, которую, как известно, и меч не сечет. Но никакой рассеянности у всех троих, сидящих за столом, не чувствовалось, они не перешептывались, не скрывали зевков, даже не шевелились, а глаза их – они сидели на свету, он видел – ни на миг не затуманивались иными мыслями. Они не уставали, не захлебывались в потоке его слов, продолжая слушать его внимательно и строго. И он вынужден был бросить самую главную тайну без всяких вопросов с их стороны:

– Мне удалось выяснить, мой конунг, что подаренная тебе князем Воиславом рабыня Инегельда является дочерью Орогоста!

Он замолчал, ожидая увидеть на их лицах удивление, растерянность, недоверие, но лица всех троих были непроницаемы, глаза продолжали смотреть на него с прежней суровостью, и Хальвард почти с ужасом понял, что им это известно, что главный козырь его зря брошен на стол. «Но я же сказал об Инегельде только князю Воиславу… – с отчаянием подумал он. – И больше никому. Никому!.. Откуда же им это известно?..» В тот решающий момент он забыл об Альвене, выкинул ее из головы. Не вспомнил, что Донкард заставил его отпустить Альвену на похороны Берсира и что, по всей вероятности, она где-то здесь, во временном стане конунга. Правда, потом, успокоившись и еще раз обдумав свою речь, он вспомнил об Альвене. Ясно вспомнил, где именно и при каких обстоятельствах сообщил ей, кто такая на самом-то деле Инегельда, но вспомнил слишком поздно.

– Она была подослана, чтобы поразить тебя в самое сердце, мой конунг. Яд, который дочь Орогоста приготовила перед побегом, предназначался не Берсиру, а Неждане. Твоей Неждане, мой конунг! И поэтому я… я не мог, не имел права не проследить… Я спешил, торопился, и этим объясняются мои непродуманные и грубые действия в Смоленске. Ведь Инегельда впервые появилась именно там, и я обязан был проверить, через чьи руки она попала к князю Воиславу…

Они по-прежнему молчали, по-прежнему со строгой пристальностью смотрели на него, и Хальварда прошиб пот. Он вдруг ясно понял, что они уже обсудили его судьбу, уже вынесли приговор и все, что он бормочет сейчас, есть лишь его последнее слово.

– Мой конунг, известно ли тебе, что в Киеве убит Рогдир, брат конунга рогов? – Хальвард из последних сил искал дорогу к закрытой для него душе Олега. – Теперь Рогхард не может быть союзником Аскольда, твоя правая рука свободна, и это я, я, твой верный сторожевой пес, сделал все это!..

Хальвард прокричал конец фразы почти с торжеством, и, кажется, это подействовало. Глаза конунга на миг блеснули, и он впервые заговорил. Впервые за тот час, что молча слушал Хальварда.

– Кто такой Безымянный?

– Что?.. – Хальвард вздрогнул. – Мой лучший лазутчик. Он…

– Его имя и имя его рода?

– Имя?

Хальвард медленно опустил голову под колючим взглядом Олега. Даже в наступивших сумерках было заметно, как вдруг посерело его лицо. И наступило молчание.

– Конунг спрашивает один раз, – сурово напомнил Донкард. – И тебе отлично известно, кто повторит его вопрос.

– Мой сын, – очень тихо сказал Хальвард, не поднимая головы.

– Громче! – резко потребовал Донкард.

– Мой сын. – Хальвард поднял голову, и все увидели его вдруг постаревшее, смятое лицо.

Они долго смотрели в глаза друг другу. Конунг и один из самых близких его помощников, доселе казавшийся таким надежным.

– Не лги мне, – с тихой угрозой произнес Олег. – Твой сын был ранен в битве на Шелони три года назад, и тяжелая броня утащила его на дно реки. Этим ты сам объяснил мне, почему не привез тело сына в Старую Русу для погребального костра.

– Я изменил ему имя, сочинил другую жизнь и устроил его рядом с Аскольдом. Это – твой лучший лазутчик, конунг.

– Мой? Твой, а не мой. Я впервые сегодня услышал о нем.

– Нет, мой конунг! Он верно служил тебе, а не мне. Я лишь передавал ему твои повеления.

– Так повели ему до черной осени явиться ко мне. Я послушаю его рассказы, а затем под стражей отправлю в Полоцк к конунгу Рогхарду согласно древнему обычаю.

– Но за что? За что? Ты должен выдать рогам Годхарда…

Олег поднял руку, и Хальвард замолчал.

– Твой сын подвел убийцу к жертве, зная, что произойдет убийство. Этого достаточно. Степень его вины конунг Рогхард определит без наших подсказок.

– Конунг…

– Кому ты поручишь передать мое повеление о возвращении твоего сына в Старую Русу?

– Что?..

– Ты не расслышал? Кто еще знает, что Безымянный – твой сын?

– Ахард.

Хальвард был смят, уничтожен, уже не мог мгновенно просчитывать последствия собственных ответов, а тем более отвечать с уклончивой неопределенностью. Он был занят мыслями о роковой судьбе сына, предотвратить которую уже не мог, а потому и не заметил выразительного взгляда, брошенного Олегом на Годхарда, после которого Годхард тотчас же вышел.

– Тебе не удастся повторить милосердную смерть Закиры, – сказал конунг. – За каждую ошибку рано или поздно приходится платить, а ты нагромоздил их столько, что у тебя уже не осталось сил удерживать их. Однако я уважаю твои прежние заслуги, а потому передам тебя твоему собственному палачу: твоей совести. Пусть она терзает тебя до погребального костра за то, что ты обрек собственного сына на лютые муки.

– Конунг, пощади. Я делал все только во имя твоего великого дела.

– И ради этого великого дела ты поссорил меня сначала с рузами, потом – со славянами? Добрая помощь. Ради этого великого дела ты, уже зная, кто такая Инегельда, хотел заставить навеки замолчать Альвену? Посеять во мне недоверие к Годхарду и Ставко? Ты очень устал, боярин, помогая мне. Пришла пора отдохнуть.

Вошел Годхард. Коротко кивнул Олегу и сел на свое место.

– Пора отдохнуть, – повторил конунг, поняв, что Годхард сделал то, что требовалось. – Все дела, все связи и всех лазутчиков передашь Годхарду. Он отвезет тебя в Старую Русу, где ты будешь отныне жить постоянно без права покидать собственную усадьбу. И все это только в том случае, если Ахард не поведает нам того, о чем ты предпочел умолчать. Годхард проводит тебя. Ступайте.

3

Когда Ставко с пятеркой отборных дружинников прискакал в Смоленск, жители встретили его настороженно, но, в общем, почти спокойно. Они собирались группами на площадях и пересечениях улиц, о чем-то толковали, замолкая при его приближении. Ни одного воина из поднятой Хальвардом дружины Перемысла он нигде не заметил и еще до встречи со Смоленским князем понял, что все военные силы русов выведены из города к Смядыни.

– Я рад, что вижу именно тебя, воевода, – сказал князь Воислав, приняв Ставко немедленно, по первой же просьбе. – Когда над Смоленском сгущаются тучи, о сумраке в душе проще говорить со славянином.

– Значит, утром Хальвард опомнился, князь Воислав?

– Хитрецы, думается мне, не очень-то склонны к этому. Первая хитрость не прошла, и он просто заменил ее второй хитростью. Любопытно узнать, сколько же у него в запасе этих самых хитростей.

– Я не знаю его припаса, но колчан с ядовитыми стрелами будет отобран у него навсегда, князь Воислав. Он принес тебе свои извинения?

– Он гнулся в три погибели, умоляя не держать обиды, и ссылался при этом на повеление конунга Олега.

– И ты веришь ему?

Князь Воислав грустно улыбнулся.

– Я всегда избегал трудных решений, воевода. Я люблю женские ласки, охоту и веселое застолье. Но в эту ночь я не сомкнул глаз. Я сидел на сырой земле в застенке, кругом меня сновали крысы, но я не обращал на них внимания, хотя боюсь крыс больше раненого вепря. Я думал, воевода.

– Поделись со мной своими думами, князь Воислав.

– Ты предан конунгу русов, воевода. Он возвысил тебя, осыпал милостями, и ты за это…

– Не за это, князь Воислав, прости, что перебил твои речи. Хорошим дружинником быть куда проще, чем малоопытным воеводой. Но я положил к его ногам свой меч однажды и навсегда. И я не знаю ни одного славянина, который посмел бы изменить подобной клятве. Его отвергнут все племена, проклянут отец и весь его род, и в конце концов он закончит свой путь предателя на плахе палача. Я просто объяснил тебе причину и теперь готов со всем вниманием выслушать твои думы.

Князь Воислав долго молчал, старательно хмуря выгоревшие добела и совсем нестрашные брови. Потом сказал:

– Русы ничего не принесли нам, кроме бед и неприятностей. Кривичская земля скудна, мы покупаем хлеб у северян, а к зиме сюда нагрянут полчища наемников, которых конунг Олег соблазнил легкой добычей.

– Конунг еще до зимы кое-что заплатит им и отправит обратно, а Вернхир проводит рати, чтобы не разбежались для грабежа и разбоя. В Киеве убит Рогдир, роги никогда более не помогут Аскольду, и у конунга отпала нужда в помощи всякого сброда. Это я тебе обещаю, князь Воислав, и прошу донести мои обещания до всех союзных славянских князей.

– И кто же поверит обещаниям простого воеводы с кудрявой, как у юноши, бородкой? – усмехнулся Воислав.

Ставко молча протянул левую руку через стол ладонью вниз. На безымянном пальце сверкнул перстень с печаткой Олега.

– Пока этот перстень у меня, князь Воислав, я – наместник конунга русов, и слово мое – его слово.

– Я знаю этот перстень и верю тебе, воевода, – сказал князь, помолчав. – Но объясни мне, не самому умному из славянских владык Смоленскому князю, ради чего и во имя чего славяне должны поддерживать грабителей русов? Они не пашут землю, не разводят скот, не промышляют охотой и бортничеством. Они берут долю с торговых караванов, захватывают рабов и продают их хазарам и ромеям. Так пусть же грызутся меж собою за добычу, а мы останемся защищать своих жен и детей. Это – не наша война. Знаешь, кто такой Аскольд? Он пришел с мощной дружиной с Донца. Там живут рутены, кровные братья тех же русов, рогов и рузов. Молчишь, воевода?

– Я больше думаю о славянах, чем о русах, князь. Мы широко расселились по свету, но каждый живет в своей берлоге. Мы говорим на одном языке и молимся одним богам и все время воюем друг с другом. За выход к торговым путям, за лучшие земли, за удачливые ловы и бортные угодья. А поляне оттесняют дулебов, кривичи не могут договориться, кому принадлежит Изборск, вятичи ловят всех, кто попадает под руку, сбывая рабов тем же русам, и все, кроме новгородцев, платят дань хазарам. Поляне смеются над древлянами, считая их дикарями, кривичи – над радимичами за их обычай выбирать невесту на игрищах в Купалину ночь, и что же связывает нас, кроме общих богов и общей речи?

– У нас – общий корень, воевода.

– Да, корень общий, только плоды у каждого – свои. Сколько воинов в твоей дружине – двести, триста? Вряд ли больше, потому что воинов учат воевать с детства: из пахаря воина не сделаешь, он годен только для рати. Воинам нужны доброе оружие и сильные, хорошо выезженные кони. Но мы не можем готовить воинов, потому что каждое племя живет своим обычаем, запивая хлеб квасом. Детей учат пахать, ловить пушного зверя да искать борти и выкуривать пчел. А если мы объединимся в общий народ, сложим свои припасы, разделим свои труды, станем приучать сильных отроков к мечу и боевому коню, мы выпестуем могучую дружину и избавимся наконец от позорной хазарской дани.

– И станем платить дань русам?

– Подать, а не дань, князь Воислав. Подать за порядок, охрану границ и обучение воинскому делу.

– Это повелел тебе сообщить мне и другим славянским князьям конунг Олег?

– Нет, князь Воислав, – смущенно улыбнулся Ставко. – Конунг не ведает о моих думах, и не заходило у нас такого разговора. Но я жил и среди славян, и среди русов, у меня было что сравнивать и было время думать. Отец научил меня спать только в дубравах, а под дубами хорошо думается, потому что на сон достаточно и четырех часов. И я понял, чего нам не хватает, для того чтобы стать могучим государством: единения. И не важно, кто и под каким стягом нас объединит, важно, что мы станем единым народом. Русы – прирожденные воины, их учат воевать с детства, потому что война для них – и ремесло, и промысел. Русы – мощная река, а мы – огромное море: ты слышал когда-нибудь, чтобы река поглотила море? В конце концов река растворится в нем, оставив нам в наследство могучую и сплоченную державу. Ты – мудр, князь Воислав, подумай над моими словами. До Совета Князей еще есть время.

Откланявшись, Ставко тотчас же направился на стоянку дружины, где волею конунга отстранил помощника Перемысла и назначил вместо него опытного и лично преданного Олегу старшего дружинника.

– Отведешь дружину к первому волоку, разошлешь разъезды и остановишь на этой черте все рати и отряды.

Проспав четыре часа на попоне под дубом, он помчался к Олегу. Но опоздал: Хальвард и Ахард под стражей и разными дорогами были уже отправлены в Старую Русу. Он подробно передал конунгу и Донкарду свой разговор с князем Воиславом, опустив, правда, красочное сравнение реки и моря, и, закончив, протянул перстень Олегу.

– Оставь пока у себя, – сказал конунг. – Сороковины – день точный, и я должен вовремя поспеть в Рузу. На Совет Князей поедешь ты, воевода. Перстень подтвердит твои полномочия.

4

Олег отправился в Рузу ко дню сороковин по Берсиру с богатыми дарами, пышной свитой и многочисленной челядью. Пышная свита была скорее прикрытием, поскольку наиболее влиятельные бояре русов были связаны войсками и для представительства конунг смог выделить лишь Зигбьерна. Но это было для рузов и ради рузов, а для себя Олег имел в посольстве Донкарда, тесно связанного с Биркхардом, и Альвену, которая могла не только понаблюдать за будущей невестой Сигурда, но и послушать, о чем же толкуют на женской половине дома. За почетными гостями, свитой, челядью и стражей тянулся длинный обоз с дарами, припасами и нарядами гостей. Дорога была скверной, уже зачастили дожди, и конунг решил не задерживаться в пути, так как до последнего прощания с Берсиром оставались считанные дни. С точки зрения вежливости раннее появление было не весьма удобно, но опоздание к сороковому дню могло быть расценено как небрежение, и у Олега просто не было выбора. Однако спешил он со смущенной душой, а потому и обрадовался, когда его сразу же после прибытия навестил Биркхард.

– Мой конунг Берт еще хворает, не находя сил преодолеть общее горе своего народа, – печально известил он. – Подлое убийство лишило рузов и меча, и щита одновременно.

– Известно ли тебе, Биркхард, кто повинен в этом злодеянии?

– Послезавтра, в сороковой день гибели Берсира, палач лишит головы ту, которая протянула ему отравленное питье.

– Домоправительница моей воспитанницы Нежданы повинна лишь в том, в чем ты ее обвинил. Она не знала, что в кубке – яд, предназначенный совсем для иной жертвы.

– Я обвиняю ее только в том, что сказал, конунг Олег, – с достоинством ответил Биркхард. – Я знаю многое, догадываюсь о многом, и боярину Хальварду не удалось обмануть меня, но народ рузов требует очистительной жертвы. Сын конунга не может уйти в леса вечной охоты без отмщения.

– Именно за это Хальвард лишен моих милостей, отстранен от всех дел и навечно сослан в собственную усадьбу, – сказал Олег. – Вымаливая прощение, он признался, что знает имя убийцы.

– Какая-то рабыня Инегельда? – невесело усмехнулся Биркхард. – Но она растворилась, как снег пред лицом огня, конунг Олег.

– Эта рабыня подарена мне, боярин. Она целилась в меня, но я был в Смоленске, и ей пришлось довольствоваться Нежданой. Однако и тут ее ожидал промах: Неждана внезапно покинула дом, и ее отравленный кубок выпил Берсир.

– Мне известно это, конунг.

– Я не закончил, боярин. Хальвард признался без всяких пыток и при свидетелях, что Инегельда – дочь Орогоста. Тебе известно, конечно, и это имя.

– Дочь Орогоста?.. – с недоверчивым удивлением переспросил Биркхард. – Великий конунг, прости великодушно, но я не могу в это поверить.

– Ты сомневаешься в моих словах, боярин? – недобро нахмурился Олег.

– Это… Это все очень сложно для моего старого ума, не гневайся, конунг.

Олег оскорбленно молчал. Боярин позволил себе усомниться в его словах, словах самого сильного и высокочтимого конунга. Это было недопустимо, немыслимо, невозможно ни при каких обстоятельствах, поскольку являлось непозволительной дерзостью.

– Дозвольте мне, – спокойно сказал Донкард. – Конунг никогда не унизит себя клятвой, Биркхард, он уже сказал свое слово. Подумай, боярин, а завтра на приеме спроси об этом рогов.

– А сейчас – ступай! – резко сказал Олег и встал, с грохотом отбросив кресло.

Побледневший Биркхард с поклонами попятился к дверям.

Весь день он пребывал в тревожном смятении. Он, старый, опытнейший боярин и советник конунга рузов, много лет открыто и напористо убеждавший рузскую знать в необходимости самых тесных и самых дружественных отношений с русами, позволил себе тяжко оскорбить самого Олега, усомнившись в его словах. Если бы не хитросплетения Хальварда, не убеждение самого народа рузов, в слепой жажде мести ухватившегося за подброшенную тем же Хальвардом ни в чем не повинную жертву, не опасный разрыв с могущественным Хазарским Каганатом, не погребальный костер Берсира, он бы без малейших колебаний принял слова конунга русов. Если бы… Сегодня он оказался не готовым к этой новости просто потому, что воспринял ее как последнюю хитрость опального Хальварда, каким-то образом внушенную им Олегу. Он все время со страхом ожидал известия, что оскорбленный Олег покидает землю рузов, что означало бы окончательный разрыв с могучими русами. И тогда станет вполне вероятным смертельно опасный союз с рогами, с которыми нет общей границы, которые далеко, у которых, как дошло до него, в Киеве погиб свой Берсир от руки христианина. Такой союз мог вынудить русов к военным действиям, поскольку Старая Руса лежала совсем рядом, и… И достаточно одной дружины прибывшего с посольством Зигбьерна, чтобы рузы навсегда утратили свою и без того весьма ущербную независимость. Этого нельзя было допустить, невозможно, и, значит, оставалась только одна, последняя надежда, вовремя подсказанная Донкардом. Даже если роги лишь удивленно пожмут плечами, ему, возможно, удастся сорвать крайне опасное сближение с ними. А коли так, значит, действовать завтра надо грубо. Оскорбительно грубо: пусть они не подтвердят слов Олега, зато он, Биркхард, навсегда разрушит наметившийся союз.

Днем в летней приемной палате конунг рузов Берт принимал послов и дары. Правда, сил у него хватило только на приветственную речь, после чего он удалился, сославшись на недомогание. В качестве знака своего присутствия он оставил трясущегося сына, которому говорили речи и пред которым слагали дары, но на самом-то деле прием вел Биркхард. Несмотря на возросшее число врагов, чина своего он лишен не был не столько потому, что конунг Берт все еще никак не мог прийти в себя, сколько по той причине, что курган над останками Берсира еще не был насыпан и он считался как бы не захороненным окончательно. Такое положение вполне устраивало Биркхарда именно сегодня после тщательно обдуманного решения. Поэтому он не ограничивался предписанными обычаем речами, а непременно беседовал с посольствами по вольным поводам, чтобы вопросы, которые он намеревался задать рогам, не прозвучали слишком уж подготовленными.

Первым и по рангу, и по доброму соседству он огласил имя конунга русов. Воздав должное доблестям погибшего, Олег выразил глубокое соболезнование семье конунга Берта и всему народу рузов, и Донкард вместе с Зигбьерном возложили дары к ногам трясущегося юноши. Олег низко поклонился ему и отступил, освобождая путь следующим послам, но Биркхард в нарушение всех правил вдруг заговорил с ним. Справился о здоровье, о делах, о том, как чувствует себя Ольрих, и конунг сразу сообразил, что старый боярин подготавливает почву для вопросов рогам. «Хитер», – с уважением подумал он и начал отвечать подробно на каждый вопрос.

Следующим Биркхард представил посольство Господина Великого Новгорода и после их речей и подношения даров столь же любезно заговорил со старшим боярином. Затем последовало то же самое с послами кривичей и вятичей, и только после этого он представил посланцев Рогхарда, конунга рогов. Выразив соболезнование по поводу гибели Рогдира, он задал вопросы о здравии, погоде, видах на урожай, а в конце сказал:

– Я не один раз бывал в вашей земле, хорошо знаком с Орогостом, могу надеяться, что мы стали друзьями. В прошлый приезд он пригласил меня на охоту, где познакомил со своей дочерью. Очень красивая и разумная девица. Вот запамятовал только имя ее…

– Ее зовут Инегельдой, – с готовностью подсказал ему младший из послов.

– Да, да, Инегельда. Не справил ли Орогост за это время ее свадьбы?

– Она уехала еще в начале лета, – пояснил разговорчивый посол (старший настороженно молчал, не понимая, к чему затеяна эта беседа).

– И куда же?

– По слухам, в Прусские земли.

Лицо Биркхарда неожиданно стало суровым.

– От имени конунга рузов Берта объявляю дочь Орогоста Инегельду отравительницей Берсира и требую ее немедленной выдачи, как гласят о том древние обычаи! – Голос его гремел в притихшем зале. – До той поры, пока это не свершится, никто из рогов да не вступит на нашу землю! Вернуть послам все их дары и немедля выпроводить за пределы земли нашей под усиленной охраной. Устами моими говорит конунг рузов Берт. Да будет так, как он повелел!

5

Биркхард очень рисковал, осмелившись на столь дерзкий разрыв с рогами без повеления конунга. Но конунг до сей поры не обрел в себе сил и не желал более вникать в какие бы то ни было государственные дела, ссылаясь на недомогание. Гибель единственного, по сути, сына и преемника нанесла ему такой удар, что мысль последовать за Берсиром тем же образом и с теми же мучениями постепенно все более овладевала его вдруг одряхлевшей душой, достигнув такой убедительной силы, что он продолжал жить для того лишь, чтобы отметить сороковой день, отдать последний поклон, а затем поднять кубок с ядом. Его отстраненность от дел и оживила те силы, которые были по тем или иным причинам недовольны дружескими и почти братскими отношениями с русами. Их было немало, Биркхард считался в известной мере повинным в гибели Берсира, и союз с рогами казался почти предрешенным. Но появление в день сороковин самого конунга Олега, да еще неспроста прихватившего с собой вождя наиболее грозной дружины русов Зигбьерна, заставило их покуда помалкивать, выжидая, когда же столь многозначительное посольство удалится восвояси, исполнив последний долг.

В тот день, когда произошло дерзкое изгнание рогов, коснувшееся, как и полагалось в те времена, не только посольства, но и множества ни в чем не повинных торговцев, переселенцев, ремесленников, Биркхард предпочел не появляться и не давал о себе знать вплоть до вечера. А вечером его домоправитель лично доставил Донкарду особо запеченных рябчиков, начиненных черемшой и брусникой, шепнув:

– Завтра конунг Берт примет конунга Олега. Мой господин боярин Биркхард просил напомнить о неожиданности.

Неожиданность была подготовлена, Биркхард умудрился уговорить своего конунга лично встретиться с Олегом, и Донкард вздохнул с облегчением. Альвена пребывала на женской половине, приглядываясь к юной дочери конунга Берта, все шло, как он задумал, почему он и пришел к конунгу Олегу с преподнесенными рябчиками в добром расположении духа.

– Зачем нам что-то обещать, если Биркхард выгнал рогов с этой земли? – с неудовольствием заметил конунг. – Они и так вынуждены теперь исполнять нашу волю.

– Да, мой конунг, нашу волю исполняют многие, – спокойно сказал Донкард. – Но из всех многих только рузы имеют выход на великий торговый путь в Хазарию по реке Волге.

– И ты думаешь, что они вручат нам ключи от этого пути?

– Они вручат нам свою землю, как приданое за этой девочкой. Кстати, ее зовут Бертой.

– Родовое имя. Ну и что из того?

– Берта – значит лучшая.

– Вместо того, Донкард, чтобы объяснять мне значение древнегерманских имен, ты бы подумал, что будет с Нежданой. Я не могу выдать ее за славянского князя, кем бы он ни был, потому что в приданое я отдам самого себя. Ты думал об этом? Мне так не кажется.

– Думал, мой конунг. Рядом с тобой сидит великий воин. Неужели даже ему, своему ровеснику и другу детства, ты не отдашь своей любви вместе с Нежданой?

Зигбьерн невольно встал. Предложение было неожиданным, воспитанница конунга, став его женой, возносила его на уровень самого Олега, но он испытывал сейчас скорее растерянность. Во-первых, он знал Неждану с детства, она превращалась в девушку на его глазах, но он до сей поры не ощущал в ней этой девушки, потому что Олег затратил уйму усилий, чтобы вселить в нее юношу. И дело было не только в том, что она отлично владела мечом и ловко управлялась с лошадьми, но и в том, что ее душе скорее стала свойственна мальчишеская удаль, нежели женское смирение. Кроме того – и в этом заключалось «во-вторых», – Неждана была славянкой, а Зигбьерну с детства внушали, что славянские жены на редкость самостоятельны и непокорны. Было еще и третье, в чем он, правда, не сознавался самому себе, но подспудно чувствовал: гибкий и изощренный ум Нежданы куда сильнее его могучей прямолинейной простоватости. И поэтому он скорее испугался, чем возрадовался, что не ускользнуло от прозорливого Донкарда.

– Однако мне думается, конунг, – помолчав, продолжал он, – что вопрос о судьбе Нежданы нам не решить без совета с Перемыслом, поскольку воевода Перемысл – старший рода ее. А Зигбьерна я привел только как пример. Женихов много, мой конунг, а выход на Волгу – один.

Олег промолчал, и Донкард тотчас же перевел разговор в иное русло. Главное удалось: конунг дал согласие на завтрашнюю встречу, а женская судьба Нежданы казалась старому советнику такой второстепенной по сравнению с возможностью беспрепятственного выхода на великий волжский торговый путь…

Однако на этой встрече накануне дня сороковин ничего особенного вроде бы и не произошло. Конунги вежливо и неторопливо вели спокойную беседу, Биркхард измаялся в ожидании неожиданности, которой так и не дождался, к глубокому своему огорчению, а Донкард терпеливо ждал, понимая, что до той поры, пока Олег не увидит дочь конунга Берту, он просто не может о ней говорить. Такой случай мог представиться только завтра, если на прощальном пиру сам Берт поднимет кубок во здравие Олега, о чем Донкард и не преминул шепнуть Биркхарду по окончании этой встречи.

Следующий день был сороковым со дня гибели Берсира. День последнего прощания, насыпки кургана, состязания воинов и торжественной тризны. Считалось, что душа усопшего уже достигла мест доброй охоты, но еще слышит и видит земное, ожидая последнего привета, а потому день этот не был столь мрачно-торжественным, как день погребального костра, и даже голову отравительницы отделили от туловища в самой Рузе, а не на священном месте останков, еще не скрытых курганом.

После того как седобородый старец величественно и неторопливо совершил краткое священное служение и окропление полусгоревших останков, конунг Берт, послы, бояре и люди именитые выстроились в длинную очередь, которую замыкала дружина. Все держали в руках шлемы и, подойдя к погребальному кострищу, наполняли их землей из заранее заготовленной кучи и высыпали ее на кострище. Все происходило в благоговейной тишине, люди торжественно шли друг за другом, и курган постепенно рос. Когда последний воин высыпал свою долю земли, первая часть обряда завершилась. Пока дружинники выстраивались, челядь раскинула ковры у подножия насыпанного холма, на которые согласно чину и порядку расселись все присутствующие. Седобородый жрец поднял кубок и торжественно пожелал Берсиру доброй охоты. И тотчас же все хором подхватили:

– Доброй охоты, Берсир!

Дружинники, потрясая мечами, с воинственными кличами закружились в неистовом хороводе вокруг холма, и тризна началась. От каждого ковра слышались песни, воспевающие подвиги Берсира, воины, закончив пляску, отбивали ритм, стуча мечами о щиты, и дружинники начали состязаться в своем воинском умении, стараясь изо всех сил, ибо победитель в награду получал меч Берсира. Затем вышел Зигбьерн, вызвавший на поединок сразу троих, и ловко управился с ними, вызвав бурю восторга. Дружинники выпили ритуальные кубки, хором пропели боевую песню, и тризна была завершена. Знатные люди рузов и послы, как и положено, удалились в бани, челядь убирала ковры и посуду, дружина ушла, и остались только рабочие, чтобы досыпать курган до должной высоты.

После бани и отдыха послы и знать потянулись на прощальный пир. На первой, торжественной части пира обязаны были присутствовать и женщины – жены знатных особ, жрицы, а также те, кто по каким-либо причинам был включен в состав посольств, и Альвена тотчас же нашла Олега.

– Сигурду выпало редкое счастье, конунг, – шепнула она. – Девочка чудо как хороша, умна и достойна. Эти три дня я провела в ее окружении.

– Она – подросток.

– Через год подросток превратится в женщину, конунг. Девочки расцветают быстро. Она знает, что должна поднести тебе почетный кубок и ты имеешь право на поцелуй. Не поленись, откинь покрывало и увидишь сам, какие красивые дети будут у Сигурда.

– Мне нужны его внуки, – буркнул Олег, отходя.

Он был в скверном настроении, потому что стоял перед выбором. С одной стороны, выбор этот как бы уже был сделан Биркхардом, решительно изгнавшим рогов, но с другой… тут следовало подумать, посоветоваться, взвесить все «за» и «против», потому что отъезд его посольства, в котором красноречиво присутствовал Зигбьерн, давал возможность для возрождения пророговских чаяний, и здесь Олег чувствовал себя бессильным. Зажатые с трех сторон рузы жаждали освобождения любой ценой, а все силы конунга русов были нацелены на юг и сейчас не могли служить противовесом. Да, женитьба разрубала этот узел, но если конунг и способен был кого-то любить, так только Неждану. Он и сам был достаточно наблюдателен, и челядь доносила кое-что, и конунг давно уже сообразил, кому отдано сердце его воспитанницы, и тихо радовался этому выбору. А тут приходилось рубить, и замах его меча невольно бил по Неждане.

Наконец пропели трубы, и в залу вошел конунг рузов Берт, заботливо поддерживаемый Биркхардом. Все молча склонили головы, и конунг, тяжело шаркая, медленно прошел к своему месту.

– Дух моего отважного сына отлетел в места вечной и доброй охоты, – печально начал он. – Оттуда он всегда будет радоваться нашим радостям и горевать от нашего горя. Вы с великой честью почтили его память, и я с благодарностью склоняю пред вами свою седую голову. И с особым отцовским чувством я благодарю великого конунга русов Олега, сына моего друга конунга Ольбарда Синеуса. Честь и слава могучему воину Олегу!

– Честь и слава! – хором откликнулись гости. – Честь и слава конунгу Олегу!

Распахнулись двери внутренних покоев, и оттуда вышла юная девушка, полуженщина-полуребенок. Двумя руками она осторожно несла перед собою наполненный до краев золотой кубок чести. Голова и лицо ее были покрыты тончайшим шелковым покрывалом, из-под которого на плечи ниспадали густые русые волосы. Она шла столь легко, что, казалось, плыла по воздуху, не касаясь навощенного пола, и по залу прошелестел вздох восхищения. Приблизившись к Олегу, она гибко присела, одновременно протянув ему кубок.

– Как зовут тебя, красавица? – тихо спросил Олег, принимая кубок из ее рук.

– Берта. Дочь конунга.

– Благодарю тебя, Берта, дочь конунга.

Олег неторопливо до дна осушил кубок, протянул его стоявшему за спиной Донкарду и двумя руками бережно поднял невесомое покрывало. И замер, не решаясь прикоснуться к доверчивым пухлым губам: он никогда доселе не видел такой нежности, таких огромных серых глаз, такого соединения детства и женственности одновременно. Неждана тоже была красива, но красота ее носила оттенок мужественности, силы и вседозволенности, а в этих глазах он прочитал иное, нечто совершенно противоположное: за нежным девичьим обликом таилась несокрушимая твердость духа.

– Будь счастлива, дочь конунга, – прошептал он и приник к ее устам чуть дольше, чем того требовали приличия.

Берта удалилась, ее отец продолжал поименно благодарить послов, но Олег почти ничего не слышал. Он пребывал в смятении, которого не мог объяснить, но смятение это не пугало, а почему-то радовало его. И он как-то даже не особенно отметил, что конунг Берт подарил Зигбьерну меч Берсира как победителю в состязаниях на тризне.

Он пришел в себя только тогда, когда гости стали прощаться, покидая зал приемов. Олега и Донкарда это не касалось, потому что советники конунгов договорились о последней беседе с глазу на глаз.

– Тебя ждут неотложные и многотрудные дела, конунг Олег, – сказал Берт, когда они остались вчетвером. – Мне тяжко с тобою прощаться, осиротели семья моя и земля моя, и я жду твоего мудрого совета, как жить нам дальше.

Эти слова были осторожно подсказаны Биркхардом, который видел в них удобный переход к тесному союзу двух родственных племен через сватовство единственной дочери конунга. И поэтому все молчали, с удивлением глядя на вдруг посуровевшее лицо Олега.

– Конунг Берт, семья, в которой есть такая дочь, не может осиротеть, – сказал он, чувствуя, как заколотилось сердце. – Она принесет тебе внуков, и старость твоя станет вечным праздником.

– Берта еще дитя, – грустно улыбнулся конунг.

– Через год дитя расцветет в прекрасную женщину. – Олег вдруг сорвался с места и крупно зашагал по залу, что выглядело несколько неприлично. – А ровно через год настанет срок, когда я буду должен избрать себе жену. Я отпраздную великую свадьбу, когда сокрушу Аскольда и возьму Киев, но жену изберу сегодня. – Он резко остановился напротив конунга. – Я прошу тебя, конунг Берт, отдать мне, конунгу русов, твою дочь Берту в жены. И у тебя будет сын, который всегда защитит тебя и твою землю, останется дочь, чтобы утешать тебя, и появятся внуки, чтобы скрасить твою старость.

И, став на одно колено, смиренно склонил голову, ожидая ответа растерявшегося конунга рузов.

Глава четырнадцатая

1

Два слова, еле слышно брошенные князем Воиславом во мрак перехода, которым Ахард вел его в темницу, обрели жизнь в тот же вечер и, передаваясь из уст в уста, обрастая слухами и домыслами, вырвались не только за пределы княжеской усадьбы, но и за границы земли кривичей. Это два слова («Найди Урменя») шептали родным, соседям, добрым знакомым. Они расползались во все стороны неведомыми путями и в конце концов достигли ушей двух юных бортников, дороги которых зависели скорее от пчел, нежели от конных разъездов русов, тем более что всадники держались троп, а бортники – глухомани. Они передавали эту весть далее, и, хотя никто не знал, где искать Урменя, все знали, что его необходимо найти. И – нашли.

– Твоего отца, княжич, Хальвард упрятал в темницу. Говорят, так захотел Олег. Князь Воислав повелел найти тебя.

Урмень молча выслушал сообщение, отстегнул от пояса меч. Подумав, пристегнул его на место и сказал Одинцу:

– Ступай в Старую Русу и скажи Сигурду, что отныне я никому не служу. Я защищаю своего отца и до конца дней буду мстить русам за оскорбление его княжеского достоинства. Сигурда и Нежданы это не касается.

К тому времени положение его отряда стало неопределенным. Старого повеления – найти Инегельду – никто не отменял, новых распоряжений не поступало. Инегельда как сквозь землю провалилась, поисковики возвращались ни с чем, и в конце концов все как бы замерло. Но тут пришло известие о заточении отца, Урмень, разгневавшись, собрал последних разведчиков, отправил Одинца к Сигурду – единственному, кого посчитал нужным поставить в известность, – и ушел в родные смоленские леса, чувствуя себя свободным от всех обязательств.

Сигурд и Неждана, простояв на памятном месте четыре дня, вернулись в Старую Русу с дружинниками, но – без Первуши. Его Ратимил с разрешения Нежданы отправил к матери:

– На тебе все заботы, сын. Береги мать, научи братьев тому, чему я тебя учил, выдай сестер замуж. Ты – старший в роде своем, так и передашь матери вместе с последним поклоном.

Горечь прощания отца с сыном прошла как-то мимо и чувств, и сознания Нежданы и Сигурда. Они были во власти своей любви, которую открыли только для себя, ради которой нашли в себе силы преступить вековые законы и обычаи. Они выделились из всего окружающего, оставаясь в нем лишь какой-то внешней своей сущностью, строго не допуская в мир внутренний ничего постороннего. Они ощущали себя как некое отдельное целое в общем целом, как яйцо в курице, свято оберегая свою любовь от всех окружающих. Их любовь была повязана прочными узами тайны, разглашение которой в самом лучшем случае завершилось бы позором и изгнанием, и это увеличивало цену их личного выбора.

– Мы уходим, варяг, – сказал Одинец, решив вернуться к прежнему обращению. – Покушение на свободу князя Воислава сделало нас свободными от всех обещаний, хотя тебя это не касается. Нам не по силам защитить землю кривичей, но мы будем защищать ее народ. Прощай, варяг, и постарайся никогда не встречаться с нами. Урмень не обнажит меч против тебя и Нежданы, но все же не пересекайте нашей дороги.

С этим он и ушел. Он был убежден, что Сигурд никому не скажет о его посещении, но все-таки избегал не только троп, но и открытых мест, держась глухомани, болот и чащоб. Для него не существовало ни своих, ни чужих лесов, любой лес всегда был только лесом, который он знал, понимал и считал самым надежным из всех убежищ.

А вот для Инегельды тот же лес оказался чужим, пугающим и обладающим загадочным свойством не выпускать ее из своих объятий, кружа и кружа все по тем же кругам. Она ничего не боялась на открытых пространствах, где умела чувствовать опасность, привычно подавляя страх, но здесь, не зная точного направления, не видя ничего, кроме бесконечных трясин, речек, бурелома да густого, непроницаемого для глаз подлеска, она внезапно испугалась. А вскоре небо занавесилось тучами, мелкий дождь зашуршал по листьям да и сами листья утратили веселый летний перезвон вместе с гомоном птиц: лес стал молчаливым и зловещим. Припасы таяли, она подкармливалась переспелой малиной да недозрелой рябиной, ощущая, что слабеет, что вот-вот ударится в панику, и понимая, что сдержать эту панику, этот однообразный, не оставляющий ее ни днем ни ночью ужас одиночества ей уже не удастся.

Пробираясь чащобами, Одинец наткнулся на меч. Он торчал среди корней упавшей березы на краю мшистого болота, и Одинец, замерев, долго присматривался и прислушивался, прежде чем приблизиться к нему. Но вокруг однообразно шумел лес, ничего нигде не виделось, и он, подойдя, взялся за рукоять и потянул. Однако меч не поддался, и Одинцу пришлось приложить силу, чтобы вырвать его из спутанных березовых корней. И тогда же вдруг подумалось, что на меч опирались всей тяжестью, вогнав его настолько глубоко, что уже не осталось сил выдернуть. Присмотрелся, заметил следы на мшистых кочках и бесшумно двинулся в глубь болота, все время внимательно всматриваясь и вслушиваясь. И вскоре увидел маленькую фигурку, завернувшуюся в длинный балахон и припавшую к чахлой болотной сосне.

– Живой? – Он откинул капюшон, и мокрые спутанные волосы волной рассыпались по балахону. – Эге, а не тебя ли мы искали, красавица?

Инегельда разрыдалась. Вероятно, впервые в жизни она рыдала так искренне, с таким облегчением, с такой детской радостью. Рыдала и цеплялась за чужого, бородатого, вооруженного мужчину, не в силах вымолвить ни слова.

– Эх, горемыка, – вздохнул Одинец.

Он легко поднял ее на руки, вынес на сухое место, уложил, развел бездымный костер, распарил в котелке мелко наструганные кусочки вяленого мяса, добавил меду и начал с ложечки кормить девушку. А она, давясь и всхлипывая, все еще цеплялась за него, боясь отпустить хотя бы на мгновение.

– Помалу ешь, – строго говорил Одинец. – И не заглатывай, не щука. Жуй сначала. Долго жуй, а то худо будет.

Он нес ее на плечах, часто поил отваром, заставляя тщательно жевать крохотные кусочки мяса. Ни о чем не расспрашивал, но считал своим долгом все время что-то бубнить, хотя был на редкость немногословным. И через несколько дней вышел к Урменю.

– Подарок тебе, княжич, – сказал он. – Считай, что от Хальварда. Это и есть Инегельда.

А девушка во все глаза, распахнутые на полную синеву, смотрела на Урменя. Она уже пришла в себя, отдохнув на плечах Одинца, в огромных ее глазищах уже не было тусклой усталости, но не появилось ни хитрости, ни лукавства, а было такое восхищенное удивление, что Урмень первым отвел взгляд.

– Завтра же отвезешь матушке.

2

Перемысл был человеком на редкость исполнительным и, получив от Олега повеление подготовить к Совету Князей его участников, старался изо всех сил, не считаясь ни со временем, ни с расходами. Он правильно понял своего конунга, заботясь не о порядке проведения Совета, а о настроении его участников, но особыми успехами похвастаться не мог. Славянские вожди видели в нем прежде всего пособника русов-грабителей, а потому сторонились, отделывались вежливыми словами и под любыми предлогами избегали бесед с глазу на глаз. Но Перемысла это нимало не смущало: он был упрям, упорен, в меру настойчив, и Олег верно поступил, послав на эти первые, разведывательные встречи именно его.

– Поначалу придется туго, – сказал он, давая последние наставления. – Держи обиды при себе и начинай заново. В конце концов, все решит кровь.

– Какая кровь? – насторожился Перемысл.

– Общая. Ты – славянин, они – славяне. Привыкнут, и столкуетесь. Потому и посылаю тебя заранее.

Перемысл никогда не обижался и никогда не горячился, порою пропуская мимо ушей такие насмешки, намеки, а то и прямые выпады, за которые полагалось хвататься за меч. Его внушительная невозмутимость ни разу не поколебалась, что в конце концов свело на нет все попытки вывести его из равновесия. Не потому, что терпел, а потому, что не замечал. Он сразу поставил себя выше любых насмешек, чего невозможно было не оценить, а оценив, не почувствовать уважения. И уважение стало его первой победой, хотя – он понимал это – и само по себе уважение имеет множество оттенков, и в нем пока еще уважали не союзника, которому можно верить хотя бы наполовину. Но воевода не унывал – он вообще никогда не унывал, хотя веселостью отнюдь не отличался, – и подумывал, как бы растопить тонкий ледок недоверия, который явно чувствовался в этом отчужденном уважении.

На охоте он принял на рогатину рассвирепевшего раненого вепря. Это было неразумно, хотя Перемыслу нашлось на что опереться, по счастью, сзади росла могучая береза. Но вепрь оставался вепрем, и ничего зазорного в том, чтобы уступить ему дорогу, и быть не могло. Все и расступились, укрывшись где кто мог, а Перемысл встретил зверя рогатиной. Не потому, что бежать было некуда, – да юркни он за ствол той же березы, и вепрь промчался бы мимо. И мысль такая шевельнулась, но только шевельнулась, потому что не мог он, воевода конунга Олега, прятаться на глазах прохладно уважавших его хозяев. И выставил рогатину, боясь только, что хрустнет эта рогатина под напором разъяренного зверя. Однако рогатина выдержала, зверь вдавил Перемысла в корявую кору матерой березы так, что воевода едва не испустил дух, но остановил вепря, и подоспевшие охотники копьями добили его. А потом сами, не прибегая к помощи челяди, отнесли обессилевшего Перемысла к костру, и слава о нем загремела по всей округе. Он стал своим, и любой почитал за честь и попировать, и побеседовать с ним, и Ставко приехал на хорошо подготовленную почву.

Участников предстоящих переговоров, громко названных Советом Князей, было не так-то много. Правобережные славяне своих представителей не прислали, вятичи отделались каким-то третьестепенным старшиной, но из Северской земли прибыл сам князь, из Смоленска пожаловал Воислав, а радимичи были хозяевами. Все уже давно переговорили друг с другом, не посвящая в эти разговоры славянских представителей Олега, и, в общем, сошлись в едином мнении, что, как бы ни был тяжек поход Олеговых сил к Киеву, отказ в помощи им наверняка обернется большей бедой, поскольку русы просто-напросто захватят все Левобережье силой. Таким образом, речь на Совете могла идти только о мере предполагаемой помощи. Об этом решении неоднократно и довольно прозрачно намекали Перемыслу после истории с вепрем, однако воевода привычно делал вид, что ничего не понимает и вообще понимать не способен. Но как только появился Ставко, тут же все ему и пересказал.

– И то ладно, – сказал Ставко. – А перстенек с пальца я все же сниму.

– Зачем?

– Привычным не удивишь. Удивишь неожиданностью.

А за день до Совета из Господина Великого Новгорода неожиданно пожаловал посадник Воята.

Естественно, и Новгород, и князь Рюрик знали о готовящемся соглашении со славянскими князьями, но Господина Великого Новгорода это не касалось. Городская дружина в походе не участвовала, Вернхира с его варягами Рюрик отдал Олегу, и все полагали, что Новгород отмолчится, приняв сообщение к сведению. И вдруг накануне столь необходимого Олегу Совета приехал не кто-нибудь, а лично посадник, при этом так точно рассчитав время, что затевать с ним тайные беседы было уже невозможно. Как славянские князья, так и воеводы Олега могли только гадать, с чем именно, зачем и почему на Совет решил прибыть сам Воята. Первое лицо Господина Великого Новгорода.

– Мы собрались не для охот, хотя в них отличился могучий воевода Перемысл, – начал князь Воислав, открывая Совет. – Все мы обеспокоены звоном оружия и топотом многочисленных ратей конунга Олега. Они не могут миновать наши земли, князья и бояре, и уже не миновали моей земли. Это – тяжкое бремя, и чем скорее мы избавимся от него, тем нам и людям нашим будет легче. Весной по спаду воды Олег двинет свои силы на Аскольда. Сил этих множество, Правобережье закрыто, и множество это обрушится на все земли Левобережья. Конунг Олег просит нашего дозволения пройти не только по Днепру, но и по Десне, и мне сдается, что нам лучше уважить его просьбу, потому что чем больше будет у него дорог, тем скорее его войска уберутся от нас. Подумаем над этим, князья и бояре.

– Русы – грабители, – хмуро сказал Северский князь. – От них уже стонет все Черное море, на которое, как рассказывали деды, они пришли с Донца во главе с конунгом Бравлином.

– Значит, нас просят открыть в курятнике не только дверь, но и ворота, чтобы лиса быстрее его пробежала? – насмешливо спросил вятич. – А если она там и останется?

Эти замечания нисколько не настораживали воевод Олега. И Перемысл, и Ставко знали, что вопрос решен, а все выпады призваны лишь затемнить уже оговоренное в частных беседах, чтобы создать хотя бы видимость принятия самостоятельного решения. Всем давно было известно, что предложение о помощи Олегу должно быть высказано князем Воиславом, а прочие, в меру поспорив, с тяжким вздохом с ним согласятся. К тому все и шло, но вдруг застопорилось, потому что посадник Воята взял слово в самом неподходящем для конунга Олега месте.

– Князья и бояре, вы не выразили удивления, когда я приехал на ваш высокий Совет, но я читаю это удивление в ваших делах. Причина, которая заставила меня бросить все дела в Новгороде, в том, что князь Рюрик потерял княжеское лицо. Он устранился от всех судебных и военных дел, не появляется более на Совете Господ и даже не покидает Городища. Это нарушает договоренности между князем и Господином Великим Новгородом, и я в конце концов посетил его сам. И понял, что у Рюрика осталась одна забота, которая заполняет все его дни и ночи. Он забыл о своих княжеских обязанностях, забыл о конунге Олеге и думает только о том, чтобы любыми путями и средствами вернуть своего сына княжича Игоря.

– Он не найдет княжича, – решительно перебил Перемысл. – Дорогу туда знает только конунг Олег.

– Я говорил ему об этом, воевода, но Рюрик ничего не желает слышать. Мы спорили весь вечер. В конце концов князь признался, что намерен отозвать Вернхира, взять его варягами Старую Русу и тем принудить Олега вернуть ему младенца Игоря.

Воята чуть помедлил, и сразу же все глухо заговорили. Никто не повышал голоса, обращаясь к соседу или высказывая свои соображения, и отдельные слова тонули в общем гуле. Воята поднял руку, и все смолкли.

– Но спросил моего совета, и я приехал к вам, высокие князья и бояре, за этим советом. Надо хорошо подумать, надо все взвесить, надо все рассчитать, но мне думается, что у всех нас, братья-славяне, появилась, может быть, единственная возможность не дать грабителям-русам истоптать наши нивы, угнать наш скот, продать наших девушек на невольничьих рынках.

Вновь поднялся шум, но иной, громкий, когда все говорили для всех, заглушая друг друга. И никто не обратил внимания, как Ставко что-то шепнул Перемыслу, после чего воевода сразу же вышел.

– Пусть варяги и русы перегрызутся между собой! – кричали северяне. – Пусть Вернхир спалит Старую Русу, а Олег бросится тушить пожар!

– Возьмемся за топоры! – вторил им воинственный вятич.

Радимичи тихо совещались. Князь Воислав встал, и все замолчали.

– Посадник просил нас подумать, но я не слышу ваших дум. Я слышу только крики. На Совете не стоит кричать.

Все молчали.

– Прости нас, князь Воислав, – сказал наконец Северский князь. – Ты сказал мудрые слова, что на Совете не кричат. Но ведь Олег и вправду бросится тушить пожар.

– Но для начала спалит дотла Господин Великий Новгород, – как бы про себя, но достаточно громко сказал Ставко. – Посадник Воята должен был бы об этом хорошо подумать.

– Какой-то воевода смеет выступать впереди князей! – выкрикнул вятич. – Ему следует сперва послушать, что скажут старшие!

Ставко резко поднялся. Медленно обвел глазами присутствующих, неторопливо достал из-за пазухи перстень и показал. Не всем вообще, а каждому в отдельности.

– Я – наместник конунга Олега на этом Совете. Ты не знал об этом, посадник Воята, иначе поостерегся бы ссорить славянские земли с конунгом русов, ища выгоды для Господина Великого Новгорода. Я сказал свое первое слово, князья и бояре. Теперь я буду слушать, что скажете вы, и только потом скажу последнее. Князь Воислав, попроси высоких князей выступать по очереди и говорить только от своих земель.

Он неторопливо опустился на место. Тихо вошел Перемысл, сел рядом, что-то шепнул. И все угрюмо молчали, понимая, что гонец, нахлестывая коня, уже мчится к конунгу Олегу.

– Высокие князья и бояре, – начал Воислав, – воевода Ставко именем конунга Олега остановил дикие отряды у верхних волоков. Они уйдут зимовать в иные места, и посаднику Вояте надо хорошо подумать, как обезопасить от их набегов земли Великого Новгорода. Я думаю, что это и есть тот совет, за которым он к нам прискакал.

– У вас помутился разум, славяне! – гневно выкрикнул с места посадник.

И опять все зашумели, заговорили разом, не слушая друг друга, но ни Ставко, ни Перемысл более не вмешивались. Дело было сделано: Перемысл отправил гонца о двуконь к конунгу Олегу, а Ставко уже сказал свое первое слово.

Князю Воиславу не удалось в тот день угомонить собравшихся. Не имея опыта в подобных совещаниях равных особ, он и сам вскоре ввязался в никчемный спор, и заседание Совета пришлось отложить. Благо подоспело время застолья.

– Напрасно ты не вмешался, – недовольно сказал Перемысл Ставко, когда они вернулись в отведенные для них покои после затяжного застолья. – Они столкуются за нашей спиной.

– Не знаю, – вздохнул молодой воевода. – Ты и старше, и мудрее меня, Перемысл. Посоветуй. Перстня конунга им мало, хотя я ткнул его в глаза каждому.

– Им нужно ткнуть в глаза силу Олега, а не его перстень, – проворчал Перемысл. – А сила Олега – в его дружинниках… – Он вдруг оборвал самого себя. Подумал, сказал растерянно: – А дружинники – это ведь мы с тобой, Ставко. Мы с тобой!..

И сорвался с места.

– Ты куда?

– К Воиславу! – крикнул Перемысл. – Только бы он согласился!

На следующее утро все усиленно делали вид, что ничего не произошло, хотя перед рассветом уехал обиженный Воята, ни с кем не попрощавшись. Вот о нем и судачили у входа в обширные летние хоромы, старательно избегая даже намеков на иные вопросы. Каждый считал себя хранителем доверительной тайны, которой ночью лично с ним поделился Смоленский князь, внутренне, правда, подозревая, что одной беседой Воислав не ограничился, но не ведая, кого же еще посетил князь могущественных кривичей. И, боясь ошибиться, предпочитали говорить о новгородском посаднике.

– Чужими руками жар загребать прискакал.

А князь Воислав посетил всех участников Совета после краткого разговора с Перемыслом, но совсем не по его подсказке, а по собственному разумению. Правда, это разумение шевельнулось в нем потому, что неожиданное предложение воеводы очень уж пришлось по душе смоленскому владыке.

Он беседовал с каждым, беседа была короткой, но впечатляющей. Князь пересказал каждому то, что поведал ему Ставко при последнем личном свидании: боевая мощь русов не в количестве дружин, а в подготовке их воинов с самого детства. А для того чтобы славянам перенять их способ обучения, нужно освободить лучших отроков от всех обычных занятий: пахать, выращивать скот, бортничать, ловить зверя и рыбу. Одному племени это не по силам: народ останется голодным. Но если объединиться… Рассказывать он был куда больший мастак, чем молодой воевода, а потому и сумел заставить задуматься каждого собеседника. Кроме старшины вятичей, который только усмехнулся:

– Нам своей силы хватает.

– То-то вы дань хазарам платите.

– Хазары с другой стороны, князь Воислав.

Но и вятич ничего никому не сказал. Нехотя поддерживал беседу, удивляясь, что хозяин до сей поры не приглашает на Совет. И так болтали, пока не появился князь Воислав вместе с воеводами Олега, и подивились, с чего это за каждым воеводой идет его оруженосец.

– Высокие князья и бояре, – сказал Воислав, отбив положенные поклоны. – Засиделись мы за беседами в хоромах, а денек выдался солнечным. Один из последних, видать, осень лету на пятки наступает. На последнем летнем солнышке погреться не грех, а славянские витязи конунга плечи размять решили перед тем, как идти на Совет. Так, воевода Перемысл?

– Так, князь Воислав. Я вызываю сразу двоих витязей, а вы, князья, сами отберите, с кем мне биться на этой лужайке. Победит тот, кто либо трижды коснется противника мечом, либо выбьет оружие из рук.

Сразу с веселым оживлением зашумели, засмеялись все члены высокого Совета: в те времена ристалища были самым любимым зрелищем. Поспорили, чей дружинник лучше, договорились, послали челядинцев за выбранными витязями, избрали, кому судить поединок, и наконец расселись на вынесенных из хором скамьях.

Назначенные для поединка дружинники были и впрямь мужами рослыми и плечистыми. Пока витязям объясняли условия состязания, Перемысл внимательно присмотрелся к каждому, отметил слабости, прикинул силу и продумал, как следует действовать. Знать его уменье вышибать из рук меч они не могли, но способ держать оружие у каждого был особым, и воевода понял, кого из них легче обезоружить. И как только судья дал знак, с места, без разведки завязал бой именно с ним, лишь вовремя уходя от ударов и выпадов другого. И скоро меч первого со звоном отлетел в сторону. Зрители восторженно зашумели, но поединка судья не остановил, и Перемыслу, уже порядком взмокшему, пришлось изрядно повозиться со вторым. Он пропустил один удар еще вначале, когда все внимание было поглощено первым, но сквитался, развернул соперника против солнца и в конце концов поймал еще на двух ошибках.

– Слава воеводе Перемыслу! – хором, но без особого воодушевления, а скорее озадаченно сказали князья, многозначительно переглянувшись.

Перемысл выпил положенный победителю кубок славы, с уважением пожал руку побежденному.

– Ты – добрый воин. Только никогда не позволяй поворачивать себя лицом на солнце.

Сел, отдуваясь, на скамью, улыбнулся дружески хлопнувшему по спине Ставко:

– Твоя очередь, стрелец.

– Мне не нужен противник, – сказал Ставко зрителям. – Мне нужны две деревянные миски.

Ему тут же притащили груду деревянной посуды, из которой он отобрал две небольшие деревянные мисочки. Взял у своего оруженосца лук и колчан и вручил миски.

– Видишь, бересклет зацветает? Иди к нему, повернись ко мне лицом и подними над головой руки с мисками.

Куст бересклета был довольно далеко, и зрители удивленно зашумели, поскольку воевода оставался с ними. Не обращая на них внимания, Ставко достал из колчана две стрелы, взял лук, внимательно вгляделся в оруженосца и крикнул:

– Поднимай!

Одну из стрел он зажал мизинцем правой руки, вторую наложил на тетиву и, как только оруженосец поднял миски над головой, вскинул лук, и две стрелы одна за другой и со столь малым отставанием, что казалось, будто они летят одновременно, вышибли миски из рук оруженосца. Зрители ахнули: подобной стрельбы доселе не видел никто.

После криков «Слава!», почетных кубков и зрительских восторгов князь Воислав призвал всех в палаты: пора было продолжать Совет. По пути князья и их воеводы расспрашивали победителей о тайнах их воинского уменья, но Перемысл и Ставко лишь улыбались в ответ. Любые объяснения могли только расплескать богатые впечатления, и воеводы Олега отлично это понимали. Они преподали урок, выводы из которого должны были сказаться на сегодняшнем Совете.

Совет и вправду прошел спокойно. Он начался с пространной речи князя Воислава, в которой тот, никоим образом не касаясь частных вечерних бесед, напомнил о торжественном обещании Олега не воевать со славянами, а лишь объединить их под стягом княжича Игоря во исполнение когда-то данной князю Рюрику роты на верность и освободить всех от дани Хазарскому Каганату.

– Наместник конунга Олега на этом высоком Совете воевода Ставко подтвердит мои слова именем конунга русов.

– Олег не станет воевать со славянами? – насмешливо спросил неугомонный вятич, опережая Ставко. – А как тогда быть с Киевом? Разве его жители уже не славяне?

Это был хороший выпад. До сей поры князья спорили, думая только о себе и своих землях, стараясь во что бы то ни стало преуменьшить вред, который могли принести им русы или их союзники. Никто и не вспоминал о Киеве и киевлянах, поскольку это была всего-навсего цель Олега. Только цель, и ничего более. И, услышав напоминание о киевлянах из уст старшины вятичей, все как бы опомнились, прозрели и молча уставились на полномочного представителя конунга Олега.

«Сейчас они в это вцепятся, – лихорадочно соображал Ставко. – Там – славяне, тут – славяне, никто не может решать такие важные дела без участия киевлян. А киевляне приехать не могут, и все будут тянуть и отговариваться, отговариваться да тянуть…»

– От имени конунга русов Олега я, воевода Ставко, его наместник на этом высоком Совете, торжественно объявляю, что конунг не будет брать приступом славный город Киев. И после разгрома Аскольда для поддержания порядка введет в город столько своих дружинников, сколько позволит ему вече славного города Киева.

С большим вниманием и в полной тишине выслушав обещание конунга Олега, высказанное уполномоченным на то воеводой, все облегченно вздохнули и заговорили разом. «Ох и достанется же мне от Олега», – подумал Ставко, но подумал почему-то почти весело.

3

Сватовство Олега было принято вежливо, но без особого восторга. Сам Олег на эту сдержанность не обратил ровно никакого внимания, но Донкард приметил и уже на следующий день осторожно расспросил Биркхарда о столь заметной прохладе.

– Вчера я беседовал с конунгом Бертом, – сказал Биркхард. – Он счастлив, но и весьма озадачен, а мои враги в его окружении тут же подняли головы. Ведь конунг рузов не имеет наследника, а эта женитьба означает конец нашей самостоятельности. Будем откровенны, Донкард. Я – горячий сторонник родственного союза с русами, но если у Олега и Берты родится сын, то оба народа объединятся под его властью по обычаям наследования.

– А если дочь?

– Именно это я и сказал конунгу Берту. Тогда муж дочери Олега и Берты станет наследственным конунгом русов, а за Бертой останется наша земля. Но женщина не может быть конунгом, так кто же в действительности станет править нами тогда? Но что произошло, то произошло, и в Киеве мы сыграем великую свадьбу.

Олег не мог более задерживаться в Рузе. Добившись в качестве жениха свидания с невестой, он оставил в ее окружении Альвену с самыми широкими полномочиями и отбыл в Смоленск, где опять остановился на Смядыни.

Вскоре с Совета Князей вернулись князь Воислав и оба воеводы конунга. Олег не стал встречаться ни с Перемыслом, ни со Ставко, а сразу же уведомил Смоленского князя, что намеревается навестить его. Беседа состоялась с глазу на глаз, и очень довольный итогами Совета Воислав бесхитростно поведал конунгу, чего стоило ему и воеводам согласие славянских владык на беспрепятственный проход Олеговых войск через их земли. Рассказывал он со всеми подробностями, стараясь ничего не упустить и изо всех сил хвастаясь собственной хитростью. Олег слушал молча, хмурясь все больше, а когда князь закончил свое пространное изложение, сказал:

– Я благодарен тебе, князь Воислав, за твою прозорливую помощь.

От угощения он отказался и сразу же отбыл к себе. А прибыв на Смядынь, тут же повелел разыскать воеводу Ставко.

– Перстень, – сухо сказал он, как только Ставко вошел.

Ставко растерялся. Он не ожидал подобной суровости, не понимал, чем вызвана холодная неприветливость конунга. Молча протянул перстень и остался стоять, поскольку Олег сесть не предложил. Он даже не смотрел на своего воеводу и полномочного представителя, зло надевая перстень на палец, а перстень не пролезал, и зло возрастало. Олег так и не смог протолкнуть перстень на прежнее место, оставил это занятие и наконец-таки поднял на Ставко тяжелый взгляд.

– Ты скверно распорядился моим доверием, воевода.

– Прости, мой конунг, что не понимаю причин твоего гнева. Я добился полного согласия левобережных славянских земель на зимовку и свободный проход твоих сил и…

– С условиями? – негромко, но с нескрываемым гневом перебил Олег. – С остановкой всех подсобных ратей? Ты представлял меня, а кто смеет мне, конунгу русов, ставить условия? Кто?

– Роги более не союзники Аскольда, мой конунг. Зачем же славянам терпеть насилие диких ратей и тратить на них хлеб, когда им и без нахлебников его не хватает?

Ставко сказал эти слова в недопустимо резком тоне. Сердце гулко забилось в ожидании самых суровых последствий, но, к его глубокому удивлению, Олег только усмехнулся:

– Твоя дерзость нравится мне куда больше твоих способностей вести переговоры. Почему же ты не был дерзким на Совете?

– Был, мой конунг. Но дерзость должна знать меру.

– Ты учишь меня?

– Всего лишь объясняю, мой конунг. Славян лучше иметь в стане союзников, чем в стане врагов.

– В союзниках? – опять взъерошился Олег. – Да я сегодня же разошлю гонцов по всем славянским князьям с предупреждением, что, если из какого-либо их селения вылетит хоть одна стрела, все мужчины будут уничтожены, а все дома сожжены дотла.

– Я думал, что мы не собираемся воевать со славянами…

– Я собираюсь воевать со всеми, кто против меня даже в мыслях своих! Только твердостью и силой можно создать великое княжество.

Он вдруг оборвал собственный крик и угрюмо замолчал. Ставко молчал тоже. Сердце его по-прежнему гулко билось в груди, хотя он уже догадался, что конунг не станет сурово его наказывать. Просто он не был сейчас согласен со своим конунгом, и сердце стучало по этой причине.

– Садись, – неожиданно распорядился Олег. – Ты вообразил, что я сделал тебя воеводой, потому что ты спас мою жизнь? Я – воин, Ставко, и смерть в бою – моя естественная награда. Нет, ты не меня спас, ты спас золото Рюрика, которое дало мне возможность подготовить поход против Аскольда. И всегда спасай то, что может победить завтра, а не то, что должно погибнуть сегодня. На Совете ты поступил наоборот, чем вызвал мой гнев. Ты вселил в славян надежду, что они равны мне и что могут ставить мне, мне, конунгу, свои условия. Ты понял, что ты натворил?

– Не совсем, конунг, не гневайся, – вздохнул Ставко, кое-что уразумев. – Перемысл послал тебе гонца с уведомлением, что на Совет неожиданно прибыл посадник Воята.

– Гонец не нашел меня. Найти и взгреть! Что делал там Воята?

– Подбивал князей дружно выступить против тебя, конунг.

– Вот как?

– По его словам, Рюрик совсем потерял голову из-за того, что отдал под твою руку княжича Игоря. Он намеревается вернуть варягов Вернхира, повелеть им взять Старую Русу и тем самым принудить тебя, конунг, отдать ему Игоря.

Ставко замолчал, давая возможность Олегу понять сказанное. Конунг молчал тоже, сдвинув русые брови. Потом сказал:

– Этот старый лукавый лис Воислав ни слова не обронил о Вояте.

– Именно это и вынудило меня кое-что пообещать князьям, мой конунг. А заодно и показать им наше воинское уменье.

– Что ты еще им наобещал?

– Что ты, мой конунг, не будешь брать Киев приступом.

– А как? Как я буду его брать, воевода?! – рявкнул Олег.

– Не знаю. Только не приступом. Я поклялся на перстне от твоего имени.

– Он поклялся от моего имени, – недовольно проворчал Олег.

Встал, походил по палате. Неожиданно остановился перед воеводой.

– Я выбрал себе невесту. Свадьба – в Киеве. А как я его возьму? Ты – лучший стрелок из лука, какого я когда-либо видел, лишил меня свадебного подарка. Найди Перемысла, ступайте к Донкарду и решайте, что делать. Завтра сообщите мне, до чего додумались.

Ставко встал, направился было к дверям, но остановился.

– А если Рюрик и вправду пошлет гонца к Вернхиру?

– Перехватить гонца! – резко сказал Олег. – Перекрыть все дороги… – И неожиданно вздохнул. – Жаль, Хальварда нет.

– Есть Годхард.

– Годхард – не Хальвард, воевода…

4

Приблизительно в то же время о Хальварде вспомнили и в другом месте. В личных покоях князя Воислава.

Едва закрылась дверь за конунгом Олегом, как в нее беззвучно проскользнул ближний боярин Воислава. Приблизившись, что-то шепнул.

– Что?.. – вздрогнул князь. – Никто не видел? Проводи в мои покои.

И, не дожидаясь, когда боярин исполнит повеление, с поспешностью удалился к себе. Там пометался в полной растерянности и наконец уселся на лавку под узорчатым оконцем, не отрывая встревоженного взгляда от двери. Она отворилась, и вошел Урмень.

– Здрав буди, отец мой и князь.

– Кто разрешил тебе появляться в Смоленске?

– Я исполнил твое повеление, отец. Ты ведь искал меня.

– Ах, да. – Воислав с трудом припомнил темные переходы, смутную тень и собственный шепот: «Найди Урменя». – Однако надобность отпала. Я – свободен и только что вернулся с Совета Князей.

– И тотчас же забыл все оскорбления. – Урмень сел к столу. – Вели подать еду. Я не ел два дня.

Воислав хотел разгневаться, кликнуть людей, оборвать и тем поставить на место сына, но – только хотел. А ноги сами понесли его к выходу, и руки сами принесли миски с дичиной и лепешками, а на втором заходе – жбан с квасом и корчагу старого меда.

– Ешь и убирайся в свои леса.

– Пока буду есть, ты расскажешь мне, что же с тобой случилось, если ты решился кликнуть меня на подмогу.

От Урменя веяло силой, которой Воислав не мог противостоять. И сначала с явной неохотой, а потом привычно увлекшись, он рассказал опальному сыну историю и переворота в Смоленске, и своего собственного княжеского унижения.

– Но Хальвард повинился передо мною! – спохватившись, горячо закончил он. – И я, я руководил Советом Князей. Это – великая честь… сын.

Он слегка запнулся на этом слове, а потому и замолчал. Урмень запил еду квасом, сказал вздохнув:

– Оскорбление смывается только кровью, отец. Мне горько напоминать тебе об этом, но это – так.

– Я запрещаю тебе даже думать о…

Урмень невесело усмехнулся:

– Прости, отец, но ты – слабый князь. Не знаю, каков будет твой наследник, но ты родил сильного первенца, и он сейчас клянется тебе, что смоет твой позор кровью. И Хальвард умрет первым.

Воислав вскочил, тщетно пытаясь изобразить гнев на трясущемся от страха лице.

– Повелеваю тебе, Урмень, без промедления покинуть мои покои и убраться в свои леса!

– Я – изгой, князь, а потому исполняю лишь те повеления, которые хочу исполнить. А я хочу смыть позор с моего отца.

– Какой позор, какой?.. – в отчаянии замахал руками Воислав. – Русы пришли на нашу землю, русы! Конунг Олег считает меня своим союзником, и я сделаю все, чтобы избежать его гнева.

– А я буду мстить, отец. Мстить захватчикам нашей земли, и ты правильно сделал, что напомнил мне о них. Я буду мстить всем грабителям, всем обидчикам славян, будь то русы, варяги или кто еще. Всем, кроме своего побратима.

Князь Воислав как-то вдруг съежился, опустив плечи и уронив голову на грудь. Он знал непреклонность своего первенца и с ужасом думал о том, какие беды принесет всем кривичам его неуемная ярость.

– Я еду навестить матушку. – Урмень встал. – Передать ей поклон от тебя?

Воислав молчал.

– Молчишь? – Урмень грустно улыбнулся. – А ведь ты и сейчас все еще любишь ее, иначе сделал бы меня холопом, а не княжичем-изгоем. Она по-прежнему прекраснее всех на свете.

Низко поклонился князю, так и не нашедшему в себе сил посмотреть на сына в последний раз, и вышел.

Через день по выезде из Смоленска в ранних осенних сумерках он достиг уединенной усадьбы. Здесь его встретили мать, немногочисленная челядь да совсем уж малая охрана.

– Где Одинец, матушка? – спросил Урмень, едва переступив порог. – Он исполнил мое повеление?

– Одинец уехал. – Мать улыбнулась. – А повеление – в моих покоях. Хочешь пригласить ее к застолью?

– По ее вине погиб отважный витязь, но целилась она в любовь моего побратима.

– Ее заставил это сделать Хальвард, мой сын. Она сама все мне рассказала со слезами и раскаянием.

– И ты веришь ей, матушка?

– Верю, мой сын. И хочу, чтобы ты пригласил ее к семейному столу. Мое сердце говорит мне, что ты нашел то, о чем и не помышлял.

Урмень молча всмотрелся в ее улыбающееся лицо, молча, не сняв оружия, прошел на женскую половину. Шел, звеня железом, и служанки разбегались перед ним. Но Инегельда осталась там, где стояла, склонившись в низком поклоне. Он долго смотрел на стройную девушку в светлом платье, на золотые, рассыпанные по плечам волосы.

– Подними лицо.

Инегельда тотчас же послушалась. Глядела на него огромными синими глазами, не моргая. Она знала, что ей не миновать этой встречи, заранее подготовила к ней матушку Урменя слезами и бурным раскаянием, но такого могучего темно-карего витязя увидеть не ожидала. Тогда, при спасении от верной гибели, она уже обратила на него внимание, но, отдохнув, окрепнув и узнав, кто он такой, ощутила сейчас незнакомое ей доселе томительное волнение, от которого вдруг замерло сердце. А потом кольнуло два раза, и она перевела этот двойной укол на известный девичий язык: «Это ОН».

– Матушка просит тебя разделить с нами семейную трапезу, – сказал он и тут же вышел, чувствуя, что через мгновение ему будет еще труднее это сделать.

За столом говорила только мать, уловив, что молодые люди склонны промолчать все застолье. Инегельда вообще не поднимала глаз, Урмень урывками поглядывал на нее, но разговор поддерживать не спешил. А спросил вдруг:

– Кто ты?

– Я… – Девушка отложила нож, коротко глянула через стол. – Я не признавалась никому, потому что опозорила род свой. – По пушистым щекам медленно сползли две слезинки. – Я – Инегельда, дочь воеводы Орогоста. Ты – первый, княжич Урмень, перед кем я открыла свою тайну.

– Как дочь Орогоста попала в Старую Русу?

– Я ехала к родичам, когда меня захватили люди Хальварда и через Смоленск переправили в Старую Русу. Хальвард требовал, чтобы я… – Она запнулась. – …отравила Неждану. Я рыдала и отказывалась, пока он не отправил меня к палачу. Нет, меня не пытали. Меня заставили смотреть, как пытают других. И… и я не выдержала, княжич, Хальвард нашел верное средство. Измученная тем, что видела и слышала, я дала обещание Хальварду исполнить его волю, и он сделал так, чтобы я под видом рабыни попала в дом Нежданы. Я приготовила отравленное зелье, но не смогла протянуть его Неждане. Просто поставила и сбежала куда глаза глядят. И меня, на счастье, нашел Одинец.

– От твоего яда погиб безвинный.

Застонав, Инегельда закрыла глаза. Из-под длинных ресниц неудержимо катились слезы.

– Сделанного не воротишь, сын мой, – вздохнула мать. – Девочка собственными страданиями искупила свой тяжкий грех.

– Общий враг для меня важнее общего друга. – Урмень встал из-за стола, низко склонился перед матерью. – Благодарю тебя, светлая матушка моя. Дозволь заночевать на ближнем сеновале.

Последние слова он произнес, посмотрев на Инегельду, и вышел. Женщины остались одни, и мать открыто любовалась вдруг ярко заалевшей девушкой. И тихо сказала:

– Я благословляю тебя, дочь моя.

Ночью Инегельда пришла к Урменю. И он знал, что она придет, и она знала, что придет, и, вероятно, поэтому они в молчаливом яростном безумии буйно не спали до рассвета.

– Я поклялся мстить русам, и прежде всего – Хальварду. Теперь – особенно.

– Я пойду с тобой, мой княжич. Я владею мечом и конем и не буду тебе обузой, что бы с нами ни случилось. Поверь, мы уже не можем расстаться.

Вероятно, впервые в жизни Инегельда говорила с такой опустошительной искренностью, потому что никаких иных мыслей и впрямь не было в ее голове, что так уютно лежала сейчас на плече Урменя. Он так ее и понял и крепко прижал к себе.

– Мы будем скрываться в лесах у бродов и переправ. И налетать, как буря, по моему кличу. Знаешь, как я умею кричать?

– Верю, но твой крик, мой княжич, очень скоро будут знать все. Ты лучше свисти.

– Как?

– Вот так!

И Инегельда, вскочив, свистнула столь звонко и оглушительно, что в усадьбе враз залаяли все собаки, вскочила челядь и в своих покоях проснулась матушка. И торжественно перекрестилась:

– Благодарю тебя, Господи. Теперь я приму смерть без страха за сына моего.

5

«Годхард – не Хальвард, воевода…»

Если бы Хальвард услышал эти слова! Если бы слышал – кто знает! – может быть, он тогда бы не забился в последнем усилии, не выскочил бы в последних судорогах из невода, попав вместо чистой воды на прибрежный песок. Если бы…

Годхард был прекрасным исполнителем чужих мыслей. Преданным, старательным, ловким, расчетливым, осторожным. А Хальвард сам рождал мысли, сам продумывал их, подбирал исполнителей и – терзался новыми мыслями. Последнее время, правда, мысли все чаще стали заменяться мечтаниями, которые в конце концов вырвались из-под его воли, в какой-то степени подчинили его себе, и Хальвард полетел в пропасть, лишившись всего, кроме собственной усадьбы, ставшей местом его заточения.

Однако еще раньше, там и тогда, когда прогремел гнев конунга, он отдал повеление сыну, утратившему имя, немедленно прибыть в Старую Русу и сказал Годхарду, кого следует послать в Киев. Однако к тому времени никакого Безымянного в Киеве уже не было: он плыл в печальном караване, доставлявшем на родину тело брата конунга рогов. Плыл, ясно представляя, какие муки ожидают его в конце пути, а потому в сумерках, еще более плотных от зарядившего дождя, бесшумно скользнул в воду и исчез без следа. Хальвард предполагал такой исход, а потому судьба сына на этом отрезке событий его беспокоила мало. Куда меньше, чем вопрос, заговорит ли под пытками Ахард. От его откровений зависело очень многое, и поэтому Хальвард всячески тянул, передавая Годхарду свои многочисленные сети, разбросанные не только по земле русов. Он разыгрывал молчаливое отчаяние, головную боль, провалы памяти, выдавая своих лазутчиков и соглядатаев чуть ли не поштучно. И ждал, ждал.

– Ахард не выдержал пыток, – наконец-то сказал Годхард. – Он молчал все время. Палач думал, что он откусил себе язык.

На лице Хальварда ничего нельзя было прочитать – он превосходно владел собой. Но Годхард за время былой дружбы научился читать в его душе. И усмехнулся:

– Теперь тебе легче будет вспоминать имена.

– Легче, – согласился Хальвард. – Ахард знал многое, и конунг мог неверно истолковать его пыточные крики.

Он начал говорить пространнее, а главное, откровеннее. Теперь он думал о сыне, но твердо был убежден, что Безымянный сумеет уйти, затеряться, выскользнуть и сообразить, что в Старой Русе ему появляться нельзя. И поэтому так и не отдал Годхарду своего человека, который давно поставлял из Новгорода заморские яства и вина не только к его столу, но и к столу Рюрика, хотя старый варяг в еде всегда довольствовался малым. А для Хальварда еда вдруг стала удовольствием. И из Господина Великого Новгорода зачастил поставщик, и вскоре Хальвард узнал и о полубезумной мечте Рюрика во что бы то ни стало вернуть княжича Игоря, и о странной отлучке посадника Вояты, и о заметном усилении новгородских разъездов. И начал отпускать славянскую бороду, столь несвойственную русам.

Об этой бороде Ольрих сказал Годхарду: вовремя донесли. Но Годхард не был Хальвардом, не задал себе вопроса, с чего это вдруг знатный рус перестал бриться, а просто отмахнулся:

– От безделья, Ольрих. Я крепко держу в руках все концы.

Не удержал.

А Хальвард безотчетно чего-то ждал. Он верил в предчувствие, а потому, хорошо изучив действия довольно ленивой стражи, поздней ночью непременно отпирал дверь, ведущую в сад, а перед рассветом запирал ее вновь. И перестал спать по ночам, отсыпаясь днем. Сидел в темном углу, не вздувая огня, и напряженно вслушивался во все скрипы и шорохи.

И расслышал однажды легкие шаги. Тот, кто шел сейчас к нему, хорошо знал не только дом, но и каждую половицу в этом доме. Бесшумно открылась дверь – ровно настолько, чтобы проскользнуть, – и отец с сыном крепко обнялись.

– Я знал, что ты уйдешь от всех глаз и от всех ушей. Но как ты догадался, что в усадьбу нужно проникать тайно?

– Я случайно повстречался с Вернхиром. До него уже дошли слухи о твоей опале.

– Ты признался ему…

– Что я – Безымянный. В этом пришлось признаться.

– И ты знаешь, где стоят варяги Вернхира?

– И знаю дорогу туда. Но зачем нам варяги, отец? Уедем…

– Куда? – почти беззвучно перебил Хальвард. – Нам некуда идти. Никто, кроме, может быть, рогов, не даст нам убежища, но ведь Рогхард пошлет тебя к палачу. Но я знаю, какие сны снятся Рюрику.

– Прости, отец, я не понимаю.

– Мы вернем Рюрику его варягов. За это он не просто укроет нас, он засыплет нас милостями. Мы ударим Олегу в спину, поднимем славянские племена, и ты, Безымянный, сын мой, станешь конунгом русов. Станешь! Наш род не ниже Олегова рода…

Через неделю Хальвард исчез из охраняемой усадьбы. Не на шутку перепуганный этим Годхард перекрыл все мыслимые пешие и водные пути, разослал лазутчиков и следопытов, но не нашел и следа опального боярина.

Отец и сын шли неспешно, чередуя переходы короткими привалами. Уже зачастили дожди, опадала листва, но огня они не разводили, заранее подыскивая сухие места для ночевок. Безымянный сын вел уверенно, сообразуясь с собственными приметами, обходя топи, а порою и сооружая для отца переходы через небольшие речки из подручного бурелома и всячески избегая бродов, так как сушиться было негде.

– Одного брода не миновать, отец. Будет по грудь, но тот берег – песчаный и не мог промокнуть глубоко.

Перебрели удачно. Хальвард снял сапоги, вылил воду, присел отдыхая. Сын разгребал промокший от дождей песок, чтобы добраться до сухого слоя, на котором можно было бы и полежать в ожидании, когда проветрится мокрая одежда. В этот день дождя не было, сквозь рваные облака проглядывало низкое солнце. Порядком уставший Хальвард блаженно щурился на него, когда раздался буйный, оглушительный посвист. Отец и сын не успели толком ничего сообразить, как оказались в кольце молодых людей, отрезанными от котомок, спрятанного в одежде оружия и ловко отделенными друг от друга.

– Кто такие? – спросил Урмень. – Откуда идете, куда и зачем?

– Мы – торговые люди. – Хальвард старался говорить уверенно и степенно. – Идем из Новгорода в Смоленск… – Он спохватился. – Да вот заплутались немного. Может, вы, люди добрые, дорогу подскажете?

– Чем торгуете, торговые люди?

– Мы – купцы маленькие, на хозяина работаем. Послал о сделке договориться.

– Двоих? Без проводников? Пешком?

– Я же говорю, заплутались мы…

Хальвард и сам заплутался, поскольку из группы вышел тонкий стройный подросток и сейчас в упор разглядывал его. «Я их знаю, – вдруг почему-то со страхом подумал Хальвард. – Где-то видел. Где? Надо говорить, говорить, славяне доверчивы…»

– Здравствуй, боярин Хальвард, – девичьим голосом сказал подросток, но в голосе этом звучало злое торжество.

«Инегельда! – с опозданием сообразил Хальвард. – А это – Урмень. Но почему вместе? Почему здесь, в глуши?..»

– Молодец, – улыбнулся Урмень. – Я и глазам поверить не мог.

– На доброго ловца и зверь бежит, – усмехнулся Одинец.

– Я рад, что ты исполнил мое повеление, княжич Урмень, – вдруг привычным властным тоном произнес Хальвард. – Я не ошибся, поручив тебе найти убийцу Берсира. Я тайно иду к конунгу Олегу…

– Пришел уже, – с улыбкой промолвил Одинец, и все рассмеялись.

– Ты оскорбил моего отца князя Воислава, и я поклялся ему, что расквитаюсь с тобой, – сурово ответил Урмень. – Только в отличие от тебя я не убиваю безоружных. Меч боярину!

– Мой отец немолод, изранен в боях и устал! – гневно крикнул Безымянный. – Ты будешь биться со мной, лесной разбойник, если не хочешь, чтобы над тобою смеялись женщины!

– Я – женщина, мой княжич, – холодно улыбнулась Инегельда. – Ты покончишь с сыном, а я – с отцом, и мы одновременно исполним свои клятвы.

Хальвард и вправду очень уморился шагать целыми днями без дорог, считанные часы забываться в тяжелом сне и есть всухомятку. Он вяло отмахивался мечом, Инегельда быстро загнала его на обрыв ниже брода и удачным выпадом сбросила в воду, откуда Хальвард уже не вынырнул. Сын защищался яростно и умело, но и у него недостало сил долго сдерживать медвежий натиск Урменя. Почувствовав, что дыхание сорвано, а меч с каждым замахом делается все тяжелее, он открылся сам. И Урмень, оценив его мужество, ударил в сердце. Ватага бурно ликовала, а княжич, обняв жену, вздохнул:

– Я исполнил клятву, а радости во мне нет.

– Мне кажется, они искали смерти, мой княжич. – Инегельда тоже вздохнула. – Мы просто помогли им найти ее.

6

Конный разъезд новгородской стражи перехватил Ратимила на дороге. Он шел к Новгороду открыто, не таясь и не озираясь по сторонам. Шел уверенно, будто по своей земле, но стражники все же окликнули его, поскольку неизвестный им человек был вооружен.

– Эй, варяг! Стой!..

Ратимил остановился, равнодушно глядя на скачущих к нему всадников.

– Кто таков?

– Дружинник князя Господина Великого Новгорода Рюрика.

– Куда идешь?

– В Городище.

– Откуда?

– Издалека.

– Зачем?

– Иду доложить своему конунгу, а вашему князю Рюрику, что исполнил его повеление.

– Какое повеление?

Ратимил снял с плеча суму, открыл ее, сунул под нос старшему. Тому, кто задавал вопросы. Старший заглянул, сразу отпрянул. Поморщился:

– Вонища.

Голова Клёста была просолена, подкопчена и проветрена, но дух от нее шел весьма тяжелый.

– Это – Клёст. Он предал моего конунга.

Новгородцы тихо совещались. Они получили приказ задерживать варягов Рюрика, идущих из города. Но этот шел в город, тащил вонючую голову, и препятствовать ему смысла вроде бы не имелось.

– Ну, ступай. Обрадуй князя Рюрика.

Ратимил равнодушно повесил суму на плечо, неторопливо зашагал по грязной дороге.

– Копченую голову несет… – Старший брезгливо передернул плечами.

– А по виду – чистый славянин, – заметил второй стражник.

– Славяне – они тоже разные. Может, этот убил кого и у варягов спрятался. Там сброду хватает. Вот если он оглянется…

Но Ратимил не оглянулся. Оглядывается тот, кто опасается, а коли опасается, так чего, собственно? Вот пусть палач и расспросит… И он продолжал идти тем же спокойным размеренным шагом.

Остановила его стража варягов на подходе к убежищу Рюрика, но Ратимила это уже не беспокоило. У него был ключ, отпиравший двери конунга. И он сунул этот ключ страже под нос.

– Ну и вонь!..

– Вот и доложи конунгу, что унюхал.

Пока посланец отсутствовал, у Ратимила отобрали оружие. К этому он был готов, но то, что бдительная стража изъяла даже засапожный нож, его озадачило. Он затеял все это опасное дело с целью исполнить данную самому себе клятву, но во исполнение ее необходимо было пролить кровь. Иной способ лишить Рюрика жизни был недопустим: клятва превращалась в убийство.

Посланец вернулся быстро, не тратя слов, провел Ратимила к конунгу и тут же вышел. Конунг сидел в темном углу, загородившись от входящих тяжелым столом, и в серых осенних сумерках Ратимил не видел его лица. Однако склонил голову и остался у порога, ожидая, когда его спросят.

– Какую падаль ты мне принес?

Ратимил молча снял суму и вытряхнул из нее голову. Она глухо ударилась об пол, откатилась и перевернулась, выставив усохшую выпирающую нижнюю челюсть. Рюрик тотчас же сорвался с места, обогнул стол, ткнул ногой подарок.

– Он, – и плюнул. – Эй, кто там? Выбросить псам!

Какой-то отрок мелькнул рядом, брезгливо закатал голову обратно в суму и поспешно вышел. Ратимил не обратил на него внимания – он смотрел на Рюрика. Князь очень постарел, усох и ссутулился, но не утратил острого рысьего взгляда, что Ратимил отметил особо.

– Это – Клёст, – сказал Рюрик. – А кто ты?

– Твой дружинник, конунг.

– Я посылал за Клёстом других.

– Ты посылал Дитмара и Витта, конунг. Витт погиб в Полоцке, а умирающего Дитмара я нашел в лесах. Он передал мне голову Клёста и твое повеление. Я исполнил его.

– Мои дружинники не шатаются без дела по лесам.

– Я шел к тебе тяжелым кружным путем, конунг.

– Шел ко мне? От кого же ты шел?

– От Сигурда, конунг, – понизив голос, произнес Ратимил.

Рысьи глаза пронзительно впились в него. Ратимил выдержал взгляд.

– Из Старой Русы?

– С острова на болоте. Ты повелел мне охранять своего сына княжича Игоря. Сигурд привел нас в Старую Русу, а Олег загнал в болота и оставил на острове.

– Как чувствует себя…

– Он лечит десницу и приучает левую руку к мечу.

Перебивать конунга недопустимо, но у Ратимила сейчас не было выхода. Он видел, что всегда недоверчивый Рюрик привычно боится довериться чувству, но еще более страшится утерять последнюю ниточку к спасению сына. Следовало сбить его колебания, может быть, даже вызвать гнев, но не допустить задавать вопросы, на которые у Ратимила ответов не было и быть не могло. Кажется, это удалось: рысьи глазки вспыхнули гневом. Теперь пришло время выложить еще один ключик, но, если он не подойдет к сердцу Рюрика, Ратимилу предстоит долго и мучительно умирать в руках нового княжеского палача. Он сунул руку за пазуху, извлек оттуда маленький узелок из замши и неторопливо развернул его перед конунгом.

– Мамка-кормилица срезала эту прядку с головки княжича, конунг. Она сказала, что ты непременно признаешь прядку и мы не будем тратить дорогое время понапрасну.

Тот клочок волос Ратимил срезал с головы собственной дочери, рассудив, что, во-первых, все дети светловолосы, а во-вторых, что князь Рюрик вряд ли видел собственного наследника более одного раза. У варягов, да и у всех князей тоже это не было принято: до пяти лет мальчики росли на женской половине.

– Да, да, его. – Рюрик зачем-то прижал прядку к усохшему лбу. – Ты тотчас же отправишься к Вернхиру…

– Прости, конунг, к Вернхиру не проскочит даже мышь. Новгородцы перекрыли все пути разъездами и заставами. Спасать княжича Игоря надо немедленно с очень небольшим отрядом.

Рюрик вдруг подался вперед, опершись руками о столешницу.

– А ты выберешь время, чтобы вонзить мне нож в спину? Так я умру счастливым, потому что ты прольешь кровь конунга и сам, сам приведешь меня к кострам Вальхаллы! И я буду греться возле них, а ты будешь бродить во тьме, проклятый всеми богами.

– Я когда-то дал клятву моему конунгу и исполню ее. Исполню, князь Рюрик.

Ратимила захлестнул гнев, и он допустил ошибку: назвал Рюрика князем, а не конунгом, хотя для него, варяга, Рюрик был только конунгом, выборным вождем, и никем иным. Сердце его екнуло, но Рюрик понял его слова совсем по-иному.

– Я верю твоей клятве. Почему малый отряд?

– Трясины. – Ратимил с трудом сдержал вздох облегчения. – Тропа петляет, как змея, там не пройдет большой отряд. Кроме того, новгородцы обложили тебя, конунг, большой отряд всегда заметен, а несколько дружинников… – Ратимил помолчал. – Распусти слух, что едешь на охоту.

– Ты заночуешь в моих покоях. – Ратимилу показалось, что Рюрик наконец-таки решился. – Тебе истопят баню, тебя накормят, но из покоев – ни шагу. Пока я не подготовлю охоту. Большую охоту!.. Ступай.

Ратимил молча направился к дверям. Остановился не доходя.

– Дозволь просьбу, конунг. О том, от кого я пришел и к кому вас поведу, лучше знать нам двоим. У этих стен – новгородские уши.

7

Остаток дня и ночь Ратимил провел в почетном заключении – в малых покоях Рюрика, откуда и не пробовал выходить. Ему истопили баню, его исправно кормили, обращались как с добрым гостем, но Ратимил понимал, что пока присматриваются и даже, возможно, проверяют, хотя он успел сказать князю о новгородских ушах. В его словах был ясный намек, но Рюрик имел своих людей, и обольщаться пока было рано. Ратимил до предела измотался, спал где придется, ел что ни попадя и в первую ночь, да еще после баньки, приказал себе ни о чем не думать, а набираться сил, пока есть возможность.

С рассветом он проснулся куда более бодрым. За утренней трапезой, обильной и сытной, он стал подумывать о Рюрике, который, по его предположениям, должен был бы появиться к обеду. Если так и случится, то следует ожидать последней и очень важной беседы, которая может расставить все по местам, а может и отправить его в застенок. Беседу следовало тщательно продумать, чтобы найти самые простые ответы, и Ратимил начал с того, что восстановил в памяти весь предыдущий разговор. Он не спешил, старательно вспоминая не только слова, но и тон, каким они были сказаны, и пристальный рысий взгляд новгородского князя.

«А ты выберешь время, чтобы вонзить мне нож в спину? – вдруг ясно вспомнилось ему. – Так я умру счастливым, потому что ты прольешь кровь конунга и сам, сам приведешь меня к кострам Вальхаллы!»

Какой смысл заключался в этих словах? Что он, Рюрик, не доверяет неизвестному варягу, принесшему с собой голову палача, на всякий случай лишит его оружия и погонит впереди себя? Возможно, но не очень-то похоже на удачливого и смелого конунга, сумевшего стать князем самого Господина Великого Новгорода: уж чего-чего, а смерти Рюрик не боялся. Он свыкся с ее близостью, всю жизнь ходя по самому краю. А чего-то он все-таки боялся, Ратимил и сейчас ощущал его страх. Чего? Чего он мог бояться, прожив длинную жизнь, полную тревог, бесстрашия и славы? Это необходимо было понять, во что бы то ни стало понять.

Рюрик потерял двоих сыновей, а третий, последний, надежно спрятан Олегом. Он боится за этого последнего, княжича Игоря? Но в тех словах, которые сейчас так ясно звучали в памяти Ратимила, Рюрик говорил о себе, а не о своем наследнике, страшась за свою судьбу куда больше, чем за судьбу младенца-сына. И при этом не столько предостерегал, сколько предупреждал, что удара в спину не боится. Костры Вальхаллы?.. Костры Вальхаллы – знак вечной славы воина, пролившего кровь в битве. Цвет крови – цвет боевой славы, и не ее боится Рюрик. Рюрик боится умереть в бесславии, передав это бесславие последнему своему отпрыску. А что есть бесславие для воина? Убийство женщины, предательство друга, смерть от руки палача.

Но Ратимил не мог стать палачом. Тогда он оказывался просто убийцей и безвинно пролитая кровь уносила конунга в бессмертие, к негаснущим огням благословенной Вальхаллы. Ратимил достаточно много времени провел среди варягов и хорошо знал их бесхитростные верования. Искренняя клятва отомстить за жестокую гибель трижды спасавшего его Трувора Белоголового оказывалась неисполнимой. Он не имел права завести Рюрика в трясину, столкнуть в омут, просто удушить, наконец, потому что сама его клятва требовала крови, а кровь открывала Рюрику дорогу в вечное блаженство. И не было выхода, не было: он загнал в тупик самого себя.

Открылась дверь, и вошли двое. Его возраста, с мечами, и Ратимил понял, что они – из личной охраны Рюрика и что их посещение – еще одна проверка.

– Как там Норман? – спросил один из них после обычных приветствий и общих слов.

– Спроси у конунга. Я исполнял его повеление.

Для него это был единственный ответ на любой вопрос, потому что любой вопрос мог загнать его в угол. И даже когда спросили о том, что он знал точно («Значит, Дитмар погиб…»), ответил теми же словами:

– Я исполнял повеление конунга. Спроси у него.

С тем они и ушли, но ушли, улыбнувшись, и он не мог понять, означают ли их улыбки, что он угодил в западню или что миновал ее. Дружинники сбили его с толку, с дум, как же все-таки исполнить клятву. Сосредоточиться не удавалось, и он почему-то стал вспоминать, как выследил Дитмара и Витта, как два дня шел за ними шаг в шаг, а потом обогнал и устроил ловушку. И Витт угодил в нее, повис вниз головой и не мог дотянуться до петли, потому что береза раскачивала его. Береза, а не Ратимил, природа, а не его желание. Трудно согнуть полную соков березу, но Ратимил знал, как ее следует гнуть, когда ловишь крупную дичь.

Уже в сумерках пришел Рюрик. Ратимил вскочил с ложа, напрягся, но князь был один и плотно прикрыл за собою дверь.

– Вздуй огонь.

Ратимил раздул тлевший трут, поджег жировой светильник.

– Садись напротив. – Князь сел за стол. – Значит, ты не признал Нормана?

– Ты готовил охоту, конунг, но я не знал твоих охотников. И не хотел их знать.

– Норман сидел напротив тебя.

– Он постарел, конунг. Как все мы.

– Как все мы, – задумчиво повторил Рюрик. – Ты поступил мудро.

– Даже в твоих покоях полно новгородских ушей.

Рюрик задумчиво покивал. Спросил помолчав:

– Ты уверен в дороге к острову?

– Я знаю три дороги, но идти придется по самой трудной. Остальные перекрыты.

– Я отобрал семь добрых воинов во главе с Норманом. Значит, у нас – девять мечей. Девять – хорошее число, но сколько мечей мы встретим на острове?

– Княжича охраняют твои варяги, конунг. Русов немного больше, но самых лучших увел Олег.

– Почему же Сигурду не захватить власть?

– Сначала надо знать, как выбраться с острова. Поэтому Сигурд и повелел мне найти тропы, а уж после этого – тебя, конунг. Если ты решился на большую охоту, то у тебя – только один проводник.

– Проводников не трогают в трясинах.

– Прости мне дерзость, конунг, но проводников слушаются в трясинах. Если проводник сказал «налево», идут налево, если – «по одному», идут по одному. Не гневайся, конунг, это – не условие. Это – необходимость.

Рюрик долго молчал размышляя. Он не гневался, понимал, что проводник прав, но что-то упорно мешало ему принять решение. Может быть, предчувствие, в которое он всегда верил, как в голос самого Одина.

– Что потребуется тебе в пути?

– Пять-шесть длинных арканов из сыромятной бычьей кожи, конунг. На случай, если кто-нибудь оступится.

– Завтра перед рассветом мы идем на охоту. – Рюрик встал. – Тебя разбудят.

– Дозволь спросить, конунг. Норман так же силен, как был силен когда-то?

– Норман очень силен, – со значением сказал Рюрик.

– Повели ему исполнять мои просьбы, конунг. Тогда мы добьемся того, ради чего идем.

Рюрик молча кивнул и вышел.

Шесть арканов из сыромятной кожи и сильный помощник. Ратимил мог быть доволен: теперь он знал, куда и как поведет Новгородского князя. Он поведет его на свою охоту.

Дни, проведенные с Нежданой и Сигурдом, не прошли для Ратимила даром. Он старательно избегал напрямую расспрашивать сына Трувора Белоголового, чтобы не подвергать сомнениям его душу: клятва есть клятва, кому бы она ни дана. Но окольными разговорами выведал многое и, в общем, определил направление. Сам княжич Игорь его совершенно не занимал, служа лишь приманкой, не более, но Ратимил потратил немало времени, бродя вокруг болот и трясин, пока не нашел путаной и трудной дороги до последнего, поросшего березами взгорбка. За взгорбком начиналась ровная унылая топь, не имеющая ни дна, ни опоры. Ступить на нее уже было невозможно, да он и не собирался идти дальше этого березового колка. Именно здесь должно было все кончиться, именно здесь должна была быть исполнена его великая клятва отмщения за гибель его вождя и спасителя. Перед ним, Трувором Белоголовым, он положил свой меч, и с Новгородским князем Рюриком его ничего не связывало. Ничего, кроме мести.

Ратимил долго водил Рюрика и его варягов по болотам, топям и трясинам. Не щадя себя, вытаскивал оступавшихся, проваливался сам, прося помощи. Не для того, чтобы устали, – чтобы поняли, кто здесь главнее всех. Кого надо слушаться, не размышляя, иначе пропадешь, кого надо спасать немедля, чтобы не пропали остальные. Он ни разу не воспользовался своей властью ради власти: он прибегал к ней только тогда, когда надо было кого-то выручать. И когда почувствовал, что урок усвоен прочно, вывел на прямой путь, в конце которого за небольшой, но обманчивой трясиной лежал поросший березами взгорбок твердой земли. Последний для всех, но только он знал, что здесь наступит конец.

– Там отдохнем. Коней переправить будет нелегко.

– Оставим здесь, – раздраженно сказал Рюрик.

– А как вывести княжича, мамку, нянек, конунг? Последнее болото полегче, но на руках ни младенца, ни женщин мы не вытащим.

Третий день шел муторный осенний дождь. Все промокли, устали, утратили цель, ради которой терпят муки, но выхода не было. Ратимил рассчитал верно, на сколько их хватит. Еще на одно болото.

– Норман, возьми арканы. Переправу надо готовить тщательно. Обманчива она. Отдыхай, конунг, я разбужу.

Он вел Нормана через последнюю трясину, старательно прокладывая аркан и пугая спутника бездонными провалами по обе стороны. Однажды он уже показал свое уменье вытаскивать лошадей из болота при помощи склоненных берез и привязанных к ним арканов, и Норман не удивился, когда, выбравшись на сушу, Ратимил сказал:

– Согнем две березы. Поднатужиться придется.

Он выбрал два росших друг против друга дерева с гибкими и сильными стволами. С огромным трудом они пригнули их упрямые вершины и прикрепили к корневищу третьей березы концы оттяжек. Ратимил привязал к каждой еще по одному аркану, свернул концы.

– Так-то оно вернее будет. Сразу двух коней выдернем, если оступятся.

Норман ничего не ответил. Он обессилел и от непривычных переходов по топям, и от борьбы с живыми стволами, которые неудержимо рвались вверх, натянув оттяжки, как две тетивы. В ушах стоял шум, он отупел от бесконечного шуршания дождя и от странного пугающего воя ветра, что не замолкал над болотами. Ратимил тоже устал без меры, но у него была цель. И последний шаг до этой цели. «Помешает, – как-то отрешенно подумал он о Нормане. – Убить? Он безвинен. Отослать?..»

– Слышишь? – Он потряс задремавшего Нормана за плечо. – Топь чавкает. Кони. Кони рядом, Норман! Очнись, обходят нас. Я послежу, а ты ступай за конунгом. Скажи ему, что где-то отряд слышно, пусть сюда идет. По аркану, что я проложил. А ты там останься. Гляди, чтоб кони наши не заржали.

Он хорошо умотал их болотами, даже соображать перестали. Норман послушно поднялся, побрел назад через топь, придерживаясь проложенного аркана, и Ратимил остался один.

Первым делом он укоротил наполовину те арканы, что были предназначены для вытаскивания коней, сделал две петли и уложил их на земле, присыпав опавшими листьями. Сюда должен был прийти Рюрик, сделать роковой шаг и вознестись. Но совсем не к блаженным кострам Вальхаллы.

Еще раз все тщательно проверив, Ратимил затаился за деревом, без звука вынул меч и замер. Его клятва требовала крови убийцы, но кровь эту должен был пролить не он, а сама природа. А против природы был бессилен даже могучий Один.

Вскоре он расслышал шаги и понял, что идут два человека. Это неприятно озадачило его: Рюрик мог оказаться вторым и шагать по топи за чьей-то спиной. Ратимил до рези в глазах всматривался, пытаясь сквозь пелену нудного дождя увидеть, кто, как и куда идет. И с трудом сдержал вздох: Рюрик шел первым. Он и здесь остался верным обычаям конунгов. За ним, отстав, плелся измученный Норман, но, отметив его, Ратимил больше не следил за ним. Он смотрел на ноги Рюрика да на петли арканов, которые были разложены на его пути.

Шаг. Еще шаг и… нога Рюрика вступила в петлю. Вторая… «Шагни. Шагни!..» – молил про себя Ратимил, уже занеся меч для удара.

– Да где же он?.. – гневно крикнул Рюрик.

Это были его последние слова. Оглядываясь, он переступил, вторая его нога оказалась в петле, и Ратимил с силой опустил меч на корневище, перерубив обе оттяжки, натянутые до звона. Согнутые березы одновременно взметнулись к низкому осеннему небу, Рюрика с невероятной силой рвануло вверх сразу за обе ноги, на лету разрывая пополам.

– Я исполнил клятву, Трувор Белоголовый! Исполнил!..

Ратимил кричал, плакал от счастья и бесновался под березами, качающиеся стволы которых мотали половины тела едва ли не самого грозного из всех варяжских конунгов. Кровь разбрызгивало во все стороны, и Ратимил никогда в жизни не испытывал большего торжества. Кажется, он даже не заметил, как меч Нормана пронзил его сердце…

Заключение

Норман вывел варягов из топей, и они донесли весть о страшной гибели Рюрика (столь же позорной для варягов, как и смерть на кресте для римлян) Вернхиру. Вернхир взял с них клятвы молчания и поведал о случившемся только Олегу. Истина была прочно скрыта, что, впрочем, не помешало самому конунгу рассказать о ней узкому кругу, и в первую очередь, естественно, Сигурду.

– Ты расскажешь об этом только сыну и внуку. И тайна должна умереть в твоем роду.

Затем Олег повелел Сигурду и Перемыслу немедленно доставить к нему княжича Игоря со всеми мамками, няньками, челядью и под крепкой охраной.

Менее чем через год после описанных в романе событий объединенные силы Олега приблизились к Киеву, не встретив никакого сопротивления. Враждебность киевлян к Аскольду возросла настолько, что тот не решился запереться в городе, опасаясь удара в спину, и вывел свою дружину, намереваясь встретить конунга русов, чтобы не дать ему высадиться на берег. К тому времени Зигбьерн уже обошел Киев с юга, а варяги Вернхира – с запада, отрезав все пути отступления. Олег стоял тогда в Любече, где и состоялся последний военный совет.

– Моим именем поклялся воевода Ставко, и я не стану брать Киев приступом, – заявил Олег. – Жду ваших дум, бояре и воеводы.

– Из Смоленска идет торговый караван, – сказал Донкард. – Замени купцов дружинниками и сплавься до города. Пока Аскольд поймет, у тебя хватит времени высадиться и завязать битву. Перемысл под твоим прикрытием тоже успеет высадиться, а Зигбьерн крепко нажмет с юга. И хорошо бы взять с собой княжича Игоря.

На том и порешили. Аскольд не задержал каравана, позволив ему причалить. Однако Олег, высадившись на берег, изменил первоначальный план и, назвавшись, вызвал Аскольда на поединок. Аскольд не мог отказаться, поскольку в случае отказа терял не только уважение дружины, но и власть конунга. Это была тяжелая битва, но в конце концов Олег одолел Аскольда. За поединком наблюдали жители Киева, высыпавшие из города, а когда Аскольд пал мертвым, Сигурд передал Олегу княжича Игоря. Олег поднял сына Рюрика, напомнил киевлянам об их клятве, и Киев заново подтвердил ее. А войдя в Киев, Олег произнес знаменитую фразу:

– Киев будет матерью городов русских!

В переводе на современный язык это означает, что он провозгласил Киев столицей всех подвластных русам земель.

Вскоре после взятия Киева и провозглашения его стольным городом состоялась свадьба Нежданы и Сигурда, которую почтил Олег в качестве посаженого отца невесты. Поначалу у них рождались девочки, и только третьим наконец-таки родился сын, которого обрадованный отец назвал варяжским именем Свенди согласно обещанию, данному когда-то Рюрику. Сын варяга и славянки стал куда более известным истории, нежели его родители, и сегодня вы найдете его в любой энциклопедии под именем Свенельда. Знаменитый полководец, воевода князей Игоря и Святослава, фактический правитель Киевской Руси при регентстве овдовевшей княгини Ольги.

Олег взял в жены Берту, а с нею в приданое и всю землю русов. Берта родила ему дочь, получившую родовое имя Ольга, но умерла при родах, а Олег не имел права на повторную женитьбу согласно древним обычаям. Это ожесточило его характер, он находил утешение только в расширении и укреплении своей власти, хотя формально великим князем Киевской Руси считался Игорь. Олег упорно не подпускал его к делам, порою даже не ставя в известность о своих намерениях. Это вызывало обоюдные трения и недовольства, и знать Киева разделилась на две непримиримые партии, пока…

Но об этом – чуть позже. Неуемная деятельность быстро овдовевшего Олега, теперь тоже официально именуемого князем, в конце концов привела к нарушению клятвы, которую от его имени когда-то дал Ставко славянским князьям. Вскоре он примучил (так сказано в Летописи) древлян, завершил начатый еще Хальвардом переворот в Смоленске, заточив князя Воислава, заставил северян и радимичей платить дань ему, а не хазарам, от чего им, естественно, легче не стало. Это вызвало недовольство даже среди его самых верных помощников, и Ставко в личной беседе вынужден был просить Олега снять с него клятву на верность.

– Я многим обязан тебе и только поэтому прощаю твою дерзость, – сухо сказал Олег. – Поедешь наместником в Псков, я не желаю тебя больше видеть.

Однако вспомнить о своем наместнике Олегу вскоре пришлось. Сигурд продолжал верно исполнять данную Рюрику клятву, служа Игорю, но дружбы с Олегом не прекращал, поскольку они были связаны почти родственными узами. Но когда князь Олег отправился «отмстить неразумным хазарам», Сигурд не вернулся с Игоревой княжеской охоты. Не вернулся – и все, без объяснений, и Неждана в горе и страхе за детей пряталась с ними, как могла, пока не дождалась Олега. Выслушав ее сбивчивый рассказ, он коротко распорядился:

– Возьмешь детей и мою дочь Ольгу и немедленно с сильной охраной отъедешь в Псков под защиту наместника Ставко. Змееныш опробовал свое жало.

Игорь воистину убрал ненавистного ему наставника скорее для пробы, хотя всегда видел в Сигурде глаза и уши Олега. Поэтому и повелел объяснять всем убийство просто исчезновением в дебрях: задрал медведь, раненый вепрь, утонул в трясине или попал под нож вятичу – гадайте сами. Он ждал реакции Олега, но никакой видимой реакции не последовало. Князю Олегу Игорь был необходим потому, что у бывшего конунга русов не было и не могло быть наследника, но могли быть наследственные внуки, если бы ему удалось выдать Ольгу за единственного Рюриковича. А неправящему князю Игорю Олег был пока просто не по зубам: все дружины – в том числе и славянские – подчинялись только фактическому руководителю огромного государства. Их взаимная ненависть уравновешивалась жаждой власти: Игорю приходилось только ждать, а Олегу – только действовать, теряя надежных помощников, верных советчиков и преданных друзей, ибо действия требуют жертв, а выжидание – всего лишь терпения.

Был только один способ развязать этот узел: женитьба Игоря на Ольге. И как только это свершилось, как Олег, так и Игорь стали не просто не нужны друг другу, но и опасны друг для друга, и в этой ситуации Игорю удалось опередить Олега. По широко известной легенде, Олег умер от укусов змеи, но никаких ядовитых змей, кроме гадюк, не водится и не водилось в этом ареале, а князья, как известно, босиком не ходили. Какая же змея могла прокусить сафьяновый сапог и аксамитовые (из плотного узорчатого бархата) шаровары князя Олега? Да никакая, даже таинственная «гробовая», упомянутая в прекрасной балладе Пушкина. И от всей легенды остается только одно: яд. Олег был отравлен, и его гибель крепче всех иных уз связала внуков Сигурда и Олега. И как только эти внуки достаточно подросли, участь Игоря была решена.

Внук Сигурда Мстислав (Мстиша) Свенельдыч (кстати, Мстислав – достаточно красноречивое имя для не связанного клятвой внука), как известно, казнил князя Игоря той же лютой казнью, какую придумал для Рюрика Ратимил, дабы столь позорно казненный самой природой не грелся у костров благословенной Вальхаллы. За это жестокое убийство Мстиша Свенельдыч получил от современников прозвище Лют Свенельдыч, сохранившееся в истории и до наших дней. Однако известен он еще и тем, что сын его стал дядей и воспитателем знаменитого князя Владимира Красное Солнышко, при котором на Руси было введено христианство византийского толка. История и древние былины знают внука Свенельда, сына Люта Свенельдыча под именем могучего богатыря Добрыни Никитича.

Не писаная, а лишь отраженная в загадочных и путаных легендах предыстория Киевской Руси закончилась воссоединением двух враждующих владетельных родов и конечным торжеством Рюриковичей, последним по-настоящему властвующим потомком которых оказался самый жестокий из всех правителей Руси царь Иван Грозный. Но это – уже иная история.

А в лесах долго гремела слава славянского Робин Гуда – Соловья. Он пережил свою отважную и беспощадную красавицу жену, грабя богатых купцов и бояр и раздавая награбленное бедному люду. И память о нем, Урмене-Соловье, навеки осталась в древних песнях и былинах.

И Ставко оказался прав, утверждая, что не река поглощает море, а море – реку. Русская река, влившись в славянский океан, уже в третьем поколении окончательно в нем и растворилась. Придя в Киев, молодые русы-дружинники женились на славянках, и уже внуки их стали носить славянские имена, забыв родной язык. Просмотрите историю: уже сын Игоря, то есть внук Рюрика, знаменитый полководец средневековья, носил славянское имя Святослав, а внук Сигурда назван был Мстиславом, и уже при Владимире Святом Летопись отмечает единый язык и единый народ, не деля более население Киевской Руси на славян и русов. И от древнегерманского племени потомков россомонов осталось лишь имя: Русь, русские, Россия. И даже город Старая Руса давно уже пишется через два «с».

Впрочем, история склонна к воспоминаниям, и облик воинов-русов, описанный готскими и византийскими историками, возник на острове Хортица, что на Днепре, как отличительный знак свободного запорожского казака: бритая голова с нетронутым чубом-оселедцем на макушке. Именно так выглядел, по словам византийского хрониста X века Льва Диакона, сын Игоря Святослав, и такими изобразил Илья Репин запорожских казаков, весело сочиняющих письмо турецкому султану.

Ольга – королева русов

Глава первая

1

Ольга никогда не видела своей матери. Великая княгиня Берта умерла с первым криком своего первого ребенка, и все прорицатели, волхвы и кудесники впоследствии сошлись во мнении, что в крохотной девочке отныне живут две души и бьются два сердца. Не совсем согласился с этим заключением только православный священник, которого, правда, на радение волхвов никто и не приглашал:

– В ребенке помыслом Божиим отныне две души. Две светлые души, которые вознесут ее на двух ангельских крылах. Но двух сердец в ней нету, ибо противно сие Божьим представлениям.

Великий Киевский князь Олег, конунг русов, пришедших в Киев восстановить справедливость и покарать захватчика Аскольда, не отпускал руки Берты и тогда, когда душа ее уже отлетела к вечно горящим кострам Вальхаллы. Уже омыли и перепеленали дочь, уже чья-то молодая грудь напоила ее молоком, а отец двумя ладонями все еще пытался согреть холодеющую руку своей любимой жены. Ему что-то говорили, его пытались отвлечь, но все усилия друзей были напрасны.

– Отец.

Никогда прежде никто подобным образом не обращался к конунгу русов и Великому князю Киевскому. Поэтому Олег, вздрогнув, сразу же поднял голову. Перед ним стояла его приемная дочь Неждана, по великой любви отданная замуж за Сигурда, приемного сына князя Рюрика. За нею замерли в почтительном поклоне лучшие его советники и друзья – старый Донкард и воевода Перемысл.

– Прости, конунг, что осмелилась назвать тебя так, но теперь ты знаешь, что значит для дочери отец.

– Ты – великий князь огромной страны русов, – тихо, с одышкой добавил Донкард. – Встань и правь.

– Встань и правь, – повторил немногословный Перемысл.

И, подумав, добавил:

– У тебя теперь две дочери.

– Она успела сказать… – Олег помолчал, прикоснулся губами к холодеющему лбу жены, отпустил ее руку и поднялся. – Она сказала последние слова.

И замолчал, крепко обняв и прижав к себе Неждану. Бояре молчали тоже.

– Ольга – королева русов, – торжественно и тихо произнес Великий Киевский князь. – Она сказала так, Неждана: Ольга – королева русов. Я слышал, ясно слышал ее пророчество.

Олег был потрясен смертью юной супруги, и, как говаривали приближенные, только страх за жизнь дочери не позволил сломаться его великому духу. Девочка была окружена самыми крепкими и цветущими кормилицами-славянками, а великий князь прекратил все распри, войны и походы, чтобы не гневить богов. И впервые улыбнулся в то утро, когда его Ольга впервые ему улыбнулась.

Но это было потом, позже. После похорон, на которые так и не смог приехать отец Берты, конунг рузов с тем же родовым именем – Берт.

– У него подкосились ноги, – сказал прибывший вместо него первый боярин рузов Биркхард. – Будто их отсекли мечом.

– Сын и дочь, – Донкард грустно покачал седой головой. – Берсир и Берта. Две опоры его погибли внезапной смертью.

Неждана и Сигурд не отходили от князя Олега. Детей они оставили на челядь, и все внимание их было в тот день сосредоточено на осиротевшем конунге.

Пышные похороны Берты собрали множество народа, обитавшего ныне в огромной Киевской державе. Здесь были представители от многочисленных славянских племен, мери и веси, рузов и даже вечно враждующих с русами рогов. И все были немало удивлены, когда Великий князь Киевский Олег величественным мановением руки остановил массовое ритуальное заклание рабов:

– Отпустить на волю именем светлого духа Берты.

После поминальной тризны Олег сразу же ушел в свои покои, сославшись на усталость. Сигурд отправил Неждану домой, а сам пошел за конунгом. Он не хотел его беспокоить, но быть с ним рядом считал себя обязанным. Однако великий князь узнал, что он в соседних покоях, и велел позвать.

– Прости, мой конунг, что я без твоего дозволения… – начал было Сигурд.

– Тебя привело желание разделить не только мое горе, но и мою тревогу, Сигурд, – вздохнул Олег. – С такой тревогой не уснешь, потому что все равно просыпаешься с нею.

– Ты в тревоге за Ольгу, мой конунг? Но Неждана говорит, что девочка, слава Перуну, на редкость крепенькая, а кормилиц отбирала Альвена.

– Дети крепнут, а мы – стареем. И вместе с нами стареет наша власть. И эту постаревшую власть подхватит сын Рюрика. Просто потому, что больше некому ее подхватить.

– Прости, мой конунг, но Рюрик взял с меня клятву, – тихо сказал Сигурд.

– Я совершенно не знаю князя Игоря, – продолжал Олег, не обратив внимания на тихое напоминание Сигурда. – Что ты мне скажешь о нем, Сигурд? Каков он? От него, а это значит, от его нрава зависит будущее моей дочери.

– У него нет нрава, – подумав, сказал Сигурд. – А если и есть, то он его пока неплохо скрывает. Он живет по правилам, конунг, и очень строго придерживается их.

– Каковы же эти правила?

– Не заводить друзей. Не слушать советников. Не говорить о мыслях своих, намерениях и желаниях.

– Это говорит о неуверенности в себе, – заметил Олег. – Каким же он станет, когда получит власть, Сигурд? Я не доверяю людям без страстей. Что он любит?

– Отроков, мой конунг. Статных и пригожих. Особенно выделяет некоего Кисана.

– Может быть, ему приятно утверждать себя среди них, – задумчиво проговорил великий князь. – А чего не любит?

– В его окружении очень мало женщин. Не то чтобы он не любил их – он поглядывает в их сторону. Но – только поглядывает. Я попробовал подсунуть ему юную рабыню, а он избил ее и прогнал прочь.

– Это естественно в его возрасте.

– Он замыкается в присутствии женщин. И чем они моложе, тем больше он замыкается.

– Неужто он до сей поры – девственник? – недоверчиво усмехнулся Олег.

– Не думаю.

– Значит, первый опыт был неудачен. Это объясняет его поступок с рабыней, но все проходит, Сигурд. Все проходит… – Великий князь подавил вздох. – Если женщинами рождаются, то мужчинами становятся. Так не мешайте же ему стать мужчиной.

– Это, возможно, пройдет, – согласился Сигурд. – Но может не пройти другое.

– Что именно?

– Он озирается, точно ожидает ножа в спину. Даже ночью, почему в его опочивальне всегда спит Кисан.

Великий князь помолчал.

– Я подберу для него отрока. Твоя задача сделать так, чтобы он приблизил к себе этого отрока. Да, и еще одно, Сигурд. Весьма важное. Ты помнишь клятву, которую дал Рюрику?

– Дословно, мой конунг.

– Тогда роди сына. Как можно скорее роди сына.

2

Утром следующего дня Олег уединился с Биркхардом и Донкардом. Двумя главными советниками двух осиротевших конунгов. И повелел не беспокоить без крайней нужды.

– Я остановил все походы и прекратил все войны, – сказал он. – Жду ваших мудрых мыслей, как мне поступать далее. У державы ныне один наследник – сын Рюрика князь Игорь.

– Готовить свою дочь Ольгу в жены Игорю, – вздохнул Биркхард. – Я не вижу иного выхода.

– Я бы сказал, что надо готовить Игоря в мужья Ольге. – Донкард позволил себе чуть усмехнуться. – И поступить согласно славянским обычаям, а не по обычаям русов. Славянам это понравится, а русы – поймут.

– Я что-то не улавливаю особой разницы в этих обычаях, – сказал Биркхард.

– Разница в том, почтенный друг наш, что русы отдают своих дочерей в пятнадцать лет, а славяне – по мере их созревания. То есть Ольгу можно будет выдать замуж лет в десять – двенадцать.

– И оставить ее без детства, – горько сказал Олег.

– Взамен это даст ей больше времени, чтобы осознать себя великой княгиней, понять Игоря, зачать от него, родить наследника, после чего можно и…

Донкард выразительно замолчал.

– И убрать Игоря? – закончил его мысль Олег.

Биркхард несогласно покачал головой и нахмурился. Олег молчал, и Донкард позволил себе продолжить:

– Иной ступени для того, чтобы занять Киевский Княжеский Стол, я не вижу.

– Не видишь, потому что ее нет, – проворчал Олег. – А если Ольга полюбит Игоря? Женщинам свойственно влюбляться в своего первого мужчину. А женская любовь к мужчине всегда сильнее ее любви к собственному отцу.

– Сильнее всего – любовь к власти, – осторожно заметил Донкард.

– Для женщины? – насмешливо улыбнулся Биркхард.

– Для принцессы, – внушительно уточнил Донкард. – Именно эту любовь и надо внушать Ольге с детства. Пусть ее почаще называют Ольгой – королевой русов.

– Мне нравится твоя мысль, боярин Донкард, – подумав, кивнул Олег. – Я поговорю об этом с Альвеной. В конце концов, именно она сделала из меня конунга.

– Тут важно не перебрать с патокой, – заметил Биркхард.

Ольга росла среди взрослых, умудренных жизнью людей, которые с радостной готовностью ей подчинялись. Она с детства дышала ледяным воздухом вечно заснеженных вершин власти, недоступных обыкновенному человеку. Подобное дыхание способно было навеки испортить ребенка, но отец, как мог, исправлял приторный мед воспитания ложкой доброго дегтя, хотя стал навещать дочь не часто с той поры, как только она научилась ходить. Не потому, что безоглядно доверился многочисленным мамкам, нянькам и кормилицам (за которыми, кстати, строго приглядывала пожилая, но еще крепкая Альвена), а потому, что того требовал обычай русов. Да и дел в молодом государстве было предостаточно.

Этим великий князь объяснял себе и приближенным, почему стал непривычно резким, почему так редко и всегда вымученно улыбался, почему густые русые брови, казалось, навсегда сошлись на его переносье. Он постепенно все больше и больше переставал быть открытым, каким доселе привыкли его видеть, чувствовал это, хмурился еще больше и понимал, что прежнего полета душе уже не вернуть. Что если и не почернела она, то навсегда помутнела, как взбаламученный омут. И что эта поднятая со дна черная муть уже никогда не осядет в нем.

Гибель Берты унесла с собою светлую половину его самого. Он настолько ощутил эту утрату, что еще у смертного ложа, еще сжимая в своих ладонях ее холодеющую руку, дал себе клятву, что никогда, никогда более ни одна женщина не войдет в его дом законной супругой. Не только в память своей любви, но и ради того, чтобы у его единственной дочери никогда не было мачехи. Никогда.

Если бы жена родила сына, он не давал бы никакой клятвы. Он вытерпел бы свалившиеся на него боль и тоску одиночества, пока не обрел бы силы преодолеть их. И тогда нашел бы новую жену – то ли из-за тоски по женскому теплу, то ли из соображений государственных, и Берта поняла бы его. И кто бы впоследствии ни родился от такого союза – мальчик или девочка, – этот ребенок все равно был бы только вторым. Но Берта как бы перелила себя в подаренную дочь, которая навсегда должна была остаться первой. Первой и единственной – навсегда. А от второго брака мог родиться мальчик… Нет, об этом не следует даже думать: он правильно сделал, дав торжественную клятву вдогон отлетающей душе своей единственной любви…

Мальчик – у Рюрика. И уже не мальчик – отроками командует. Значит, править Русью будут Рюриковичи, а не Ольговичи, и вся мечта его, все ходы и труды, все победы и поражения, удачи и неудачи, путы и заговоры – все напрасно. Киевский Великокняжеский Стол он, как теперь выяснилось, отвоевал для потомков Рюрика, а не для своих внуков и правнуков, потому что женщины не правят на Руси. Не водят дружин, не пируют с ними. Поднимая заздравные чаши, не разговаривают на равных с другими володетелями, не заключают договоров, не завоевывают новых земель, не умеют защищать свои, не способны по-звериному выжидать, сидя в засадах…

А почему бы женщинам не сидеть в засадах, поджидая неосторожного шага зверя? Обычай не велит? Обычай не велит, пока жив муж. Однако если муж умирает раньше жены – она вольна в своих деяниях. Но тогда – зачем ей сидеть в засаде? Засада нужна, пока жива дичь.

Ольге не видать Киевского Княжеского Стола, потому что она – женщина. Только как супруга, как великая княгиня она может быть рядом с этим Столом, рядом с властью – не для того, чтобы делить ее с правителем, а для того лишь, чтобы родить законного наследника. Нового Рюриковича. Всего лишь родить, а, исполнив этот долг, может и исчезнуть, когда он подрастет. Исчезнуть навсегда…

Олег заскрипел зубами от внезапно нахлынувшей волны страха за судьбу дочери… Нет, этого нельзя допустить, но кто, кто остановит Змееныша, коварного, как все Рюриковичи, кто?.. Его сподвижники и он сам стареют на глазах, их прежнюю отвагу глушат ночами ноющие раны. Их время уходит с болью и мукой, и надо успеть, успеть упредить неминуемый удар Игоря. Успеть во что бы то ни стало!

Великий князь залпом выпил кубок вина, встал, прошелся, заглянул в маленькое оконце.

Тускло вставала заря.

Ольга должна быть рядом с властью, в этом не может быть никаких сомнений, Донкард прав. Но только для того, чтобы подхватить ее, когда власть выпадет из великокняжеских рук. И эта власть должна выпасть из рук сына Рюрика, как только Ольга родит ему сына. Наследника Великого Киевского княжения.

Олег днем и ночью думал только об этом, не доверяя мыслей своих даже самым близким друзьям. Впрочем, пора забыть это слово. Они были друзьями тогда, когда мечом и отвагой завоевывали княжество для сына Рюрика. Княжество завоевано, но княжить в нем стал Олег. Сначала из-за малолетства Игоря, а потом… С властью не расстаются «потом», власти добиваются, не щадя ни собственных сил, ни собственных подданных, ни собственной совести. А добившись, держат мечами и преданностью вчерашних друзей, ставших важными боярами, защитниками и советниками. Но никакой советник не может быть другом, когда ты стал великим князем. Особенно когда в совете его никто уже не нуждается. В этом смысле Игорь выработал в своей пустоте верные правила. Что там еще в этих правилах неправящего князя?

Первый закон власти – не заводи себе друзей.

Второй закон – не говори о своих мыслях никому. Когда придет срок, скажешь только одному-единственному – тому, кто будет претворять твои замыслы в жизнь.

Олег усмехнулся: именно так говорил Сигурд о его соправителе князе Игоре. Пока это не вызывает тревоги, но все же следует подумать о дочери в первую очередь.

Следует помнить и второй совет мудрого Донкарда: девочек на Руси, согласно обычаю, выдают замуж по достижении ими зрелости, то есть в двенадцать – тринадцать лет. В этом возрасте девочки еще слишком любят болтать, и никаких тайн им доверять нельзя.

Значит, надо выждать. Надо присмотреться к тому, как молодые относятся друг к другу, понять эти отношения и только тогда решать, что и, главное, как говорить Ольге.

Мало того, эта молодая пара должна родить ребенка. И непременно – мальчика. Законного наследника своего отца.

Он расскажет своей дочери о ее единственном пути к Великому Киевскому Столу только после того, как она родит мальчика и станут ясными все условия этого откровения. Ни на один день раньше. И непременно после ее клятвы, что эта тайна навеки умрет в душе ее.

Но в этой шахматной игре, где не столько король должен быть побежден, сколько королева должна стать победительницей, без короля все же не обойтись. Олег до сей поры как-то не обращал на него особого внимания, вполне доверившись его первому боярину Сигурду. Да и никто не обращал: все, решительно все нити власти были собраны в одной деснице. В деснице князя Олега. А в обеих руках сына Рюрика князя Игоря не было ничего. Ничего, кроме вязкой, обволакивающей пустоты.

Великий Киевский князь Олег как-то забыл учесть самый главный закон власти. Всегда первым заполнять пустоту. Если не своими силами, то хотя бы с помощью верных людей. Любая пустота обманчива: она – всего лишь не занятое тобою пространство.

3

Князь Игорь, в отличие от князя Олега, всегда болезненно ощущал пустоту вокруг себя. Сначала она его пугала, потом – угнетала, потом – раздражала, а затем раздражение уступило место терпению. И терпение это было злым: Игорь ждал своего часа, как зверь ждет в засаде своей добычи. Своего броска, в котором он не имеет права промахнуться.

– Сила – в умении выжидать, мой князь, – как всегда вкрадчивым полушепотом втолковывал ему его наперсник, единственный друг и советник Кисан.

Он был чуть старше князя, всю жизнь сопровождал Игоря, очень редко говорил первым, но всегда был готов к ответу на любой вопрос своего господина. Худенький, ловкий, отлично владеющий мечом, а еще лучше – ножом, он постоянно был где-то рядом, но где именно, определить было затруднительно. Кисан быстро освоил уменье возникать тогда, когда он вдруг требовался князю или когда Игорь попадал в затруднительное положение и, по мнению Кисана, нуждался в его помощи. Перевести неприятную тему разговора, что-то подсказать, отвлечь или принять на себя чужое раздражение.

И еще он обладал редкой способностью ничего не выражать своим взглядом. Всегда одинаково непроницаемым, даже если говорил с Игорем. Никакие чувства никогда не отражались в его бледно-голубых глазах.

В конце концов именно его осторожные намеки превратили физически ощутимую пустоту в ненависть. Мало заметную и почти неслышимую, как негромкие слова самого Кисана.

Так пустота внешняя сложила душу его, неторопливо, день за днем вкладывая в нее очередную горькую песчинку. Песчинки давили друг на друга, тяжесть их возрастала, и под гнетом этой тяжести песчинки превращались в гранит. Камень не очень стойкий, но очень мрачный, почему его так много на кладбищах и так мало в садах.

А пустоту внутреннюю он вскоре научился заполнять сам. С неутомимой помощью Кисана и пригожих, понятливых мальчиков, поскольку девочек юный князь безотчетно побаивался с детства, смущался в их присутствии, мучился от этого смущения, а потому и ненавидел его причину.

Вот уж кто неукоснительно соблюдал законы власти, столь своевременно подсказанные Сигурдом князю Олегу! Соблюдал, точно следуя букве и радуясь, что может применить закон, в котором сам конунг Олег не нуждался, всегда исходя не из правил, а только из сложившихся обстоятельств. Эти законы власти были постепенно, с детских лет внушены Игорю Кисаном, но так, что Игорь всегда гордо считал их собственным открытием. Сигурд сумел выявить их, подсказал великому князю, и они завертелись в голове Олега, когда он начал думать о будущем, в котором его не будет, а потому некому окажется соотнести эти законы с жизненными обстоятельствами. Олег был убежден, что Игорь станет упрямо руководствоваться правилами, не умея или не желая управлять. Он все время подспудно думал о своем преемнике, почему и оценил эти законы в простом, детском, удобном для ребенка изложении. Когда Ольга подрастет, она должна будет запомнить каждое слово, чтобы вовремя воспользоваться противоядием.

Такое противоядие существовало в лице Сигурда, сына Трувора Белоголового и воспитанника самого Рюрика. Когда-то Рюрик взял с Сигурда жестокую клятву по-собачьи служить его сыну Игорю. Охранять, помогать, предостерегать, защищать и умереть ради Игоря и его детей. Детей, но не внуков: Олег знал эту клятву наизусть и не переставал удивляться, как же предусмотрительный и весьма недоверчивый Рюрик не вспомнил о внуках Игоря, принимая суровую даже для варягов клятву Сигурда. Но – он не озаботился о них, и это в известной мере развязывало руки следующему поколению соперников и тайных врагов всего Рюрикова рода.

По крайней мере одна мечта Олега сбылась: Неждана и Сигурд полюбили друг друга, сыграли добрую свадьбу и родили уже двух девочек. Но будет, будет у них наследник, будет, в этом Олег не сомневался, потому что этот наследник в мечтах представлялся ему великим залогом справедливости. И справедливость эта в конце концов обязана была восторжествовать, ибо кровь, пролитая Рюриком, вопиет о возмездии.

Князь Игорь, обидно ограниченный в правах и возможностях, окруженный пустотой со всех сторон, об этих надеждах Олега знать не мог, но чувствовал, как чувствует зверь, что его поджидает опасность, неизвестно, правда, за каким именно поворотом, а потому предпочитал жить прямолинейно, никуда не сворачивая. Быстро и точно исполнял повеления великого князя Олега, молча присутствовал на советах Княжеской Думы (если, конечно, к нему своевременно приезжал гонец с повелением присутствовать), а в особенности любил собирать недоимки со второстепенных славянских поселений. Но если никуда не звали и ничего не приказывали, сидел сиднем в отведенной ему усадьбе, окруженный любезными ему отроками. А вот женщин – в особенности молодых – в усадьбе почти не было.

Зато был Кисан. Надежда и опора.

Сигурд редко бывал в усадьбе своего подопечного. Каким-то образом Игорь сумел создать такую обстановку, что его первый боярин предпочитал появляться в усадьбе по возможности нечасто и задерживался ненадолго.

– С души воротит? – спросил Олег.

– Отроки слишком наглые.

– Укороти.

В то время Игорь еще не полностью растратил запас детского восхищения перед знаменитым воином и воспитанником собственного отца, но Сигурд вопреки совету Олега не стал «укорачивать» его отроков именно потому, что чувствовал: этого запаса хватит ненадолго. Вместо строгого разговора с внушением он уговорил Игоря поехать на охоту. Тот немного поупрямился и согласился, и они поехали вдвоем, каждый со своей свитой. И если сопровождение Сигурда азартно помогало своему господину загонять и преследовать добычу, то отроки князя Игоря только путались под ногами. Вот тут-то и свершилось главное: Игорь пристрастился к охоте, а в помощники отныне отбирал не по пригожести, а по охотничьей страсти.

Игорь никогда не видел Ольги. Когда приглашал навестить ее Сигурд, он угрюмо отказывался, когда приглашал Олег – сказывался больным.

А время шло. Воинственные русы не могли долго сидеть без привычных грабежей, дружина начала ворчать, и Олег, разгневанный упрямством кривичей, постоянно задерживающих дани, повелел наказать своенравных. Сложись подобное ранее, до тяжких Олеговых дум, он бы, по всей вероятности, просто поехал в Смоленск сам, поговорил бы с хорошо знакомым ему безвольным князем Воиславом, пляшущим под боярскую дудку, и дело бы уладилось само собой. Но часто ставшее навещать его дурное настроение оказалось плохим советником: мало того, что он послал примучить кривичей самого нерассуждающего исполнителя – своего друга детства воеводу Зигбьерна, он еще сказал в крайнем раздражении:

– Чтоб им впредь неповадно было!

Старательный Зигбьерн не только в пух и прах разнес дружину князя Воислава – он привез его в оковах в Киев на суд самого Великого Киевского князя.

– Я соберу дань, – бормотал донельзя перепуганный таким оборотом дела князь Воислав. – Дай мне две недели, великий князь!..

– Хватит!.. – рявкнул Олег, с утра бывший не в духе. – Ты неспособен управлять собственным народом, князь Воислав, и я отменяю твою власть в Смоленске. Это слишком важная перевалочная пристань, от нее зависит вся торговля по Великому пути.

– А что же будет со мной?..

– Живи в своих поместьях, но в городе не смей более появляться без моего дозволения, если не хочешь угодить в заточение. Отныне править городом Смоленском будет мой наместник.

Так один из самых заметных славянских князей, наследственный вождь могучего племени кривичей, всегда помогавший русам во всех их предприятиях, старательно соблюдавший все договоренности о ремонте судов после волоков князь Воислав решением Великого Киевского князя был лишен племенной власти. И славянские князья затаились, понимая, что это – только начало прямого захвата не только их земель, но и их власти.

Князь Воислав безропотно последовал в ссылку, а через три дня после его отплытия из Киева к Олегу примчался встревоженный воевода Ставко, бывший дружинник конунга Олега, сумевший благодаря собственной отваге, решительности и распорядительности стать воеводой русов.

– Прошу тебя, мой конунг, сними опалу с князя Воислава. Он всегда помогал нам, он верный друг, его не в чем упрекнуть. Славянские вожди очень обеспокоены твоим решением, вече шумят…

– Замолчи, воевода!

– Не могу, мой конунг, уж не гневайся. Я – славянин, нас много, и если завтра…

– Ты дал мне клятву, Ставко. С каких это пор славяне начали забывать свои клятвы военным вождям?

Ставко молча отстегнул меч, положил его перед собою и встал на колено.

– Прошу о милости, мой конунг. Сними с меня эту клятву.

– Ты должен изложить причину.

– Я уже изложил ее. Она проста: я родился славянином и умру славянином.

Олег долго молчал, ожидая, когда уляжется яростный приступ гнева. Слишком многим он был обязан своему лучшему дружиннику, а своих долгов конунг русов не забывал никогда.

– Я слишком многим обязан тебе и только поэтому прощаю твою дерзость, – наконец сухо сказал он. – И не вижу причин отменять твою добровольную клятву. Поедешь наместником в Псков, я больше не желаю тебя видеть.

Ставко уехал в Псков, дружинники великого князя продолжали ворчать, и Зигбьерн предложил поход на хазар. Из-за их постоянных набегов левобережные славянские племена по-прежнему вынуждены были платить им дань, правда, весьма необременительную. А такой поход не просто освобождал их от этой дани, но и в известной мере сглаживал последствия отстранения князя Воислава от должности правителя Смоленска.

И Олег волей-неволей согласился с доводами Ставко. Однако этот разговор не только не развеял его сомнений относительно славянских племен, но, наоборот, насторожил. Славянские вожди постоянно призывали свои племена к неподчинению, а то и к открытой борьбе с захватчиками-русами. Жрецы и кудесники убеждали в святости этой, угодной богам, борьбы, и Олег понимал, что стоит славянам объединиться, как их огромная армия, вооруженная топорами да рогатинами, погонит вон одетые в добрую броню, но, увы, немногочисленные дружины русов. В этом он видел угрозу для всего народа русов, загнанного некогда в болота Приильменья и наконец-то получившего небывалую возможность жить в прекрасных землях Киева.

Однако Олег отлично понимал, что без преданного славянского окружения ему не удержать власти. И стал смело выдвигать отважных славянских дружинников на командные посты в дружинах, щедро жалуя им боярство.

4

Дружины готовились к походу, за их подготовку отвечали Зигбьерн и Перемысл, а князь Олег занимался только делами внутренними, стремясь оставить их ясными и не требующими немедленных решений. Трудов было много, он никого не принимал, приказав отказывать практически всем. Запрет касался даже старых друзей-русов, но, когда доложили, что свидания с великим князем просит Сигурд, Олег нехотя буркнул:

– Пусть входит.

Вошел муж его воспитанницы, поклонился и остался у порога, ожидая повелений конунга.

– Что-нибудь случилось, боярин?

– Слава богам, нет, но Неждана и я ждем тебя в удобное для тебя время, конунг.

– У меня нет времени. Растолкуй это Неждане.

– Нет времени, чтобы выпить кубок добрых пожеланий? – улыбнулся Сигурд.

Олег впервые оторвался от свитков:

– Говори прямо. А то не приду.

– Есть известия, которые может сообщить только женщина.

Лицо Сигурда сияло от счастья. Олег улыбнулся:

– Значит, вас надо поздравить?

– Я ничего не сказал, мой конунг, я ничего не сказал!

Этим же вечером великий князь нашел время навестить свою воспитанницу.

– Я угадал, Неждана?

– Ты угадал, конунг, – чуть зарумянившись, призналась она. – Надеюсь, что боги на сей раз будут к нам благосклонны.

– Сигурд, вели стражникам внести подарки!

Пировали, поднимая кубки за будущего сына. Олег был счастлив, как давно уж не был. Со дня смерти Берты.

– Как ты назовешь сына, Сигурд?

– Свенди. Я обещал Рюрику назвать его этим именем.

– Поднимем кубки во здравие Свенди! Он будет великим вождем и прославит ваши имена!

Таким веселым и счастливым Неждана и Сигурд давно не видели своего конунга. Он шутил и первым смеялся своим шуткам, поднимал кубки с фряжским вином, но, прощаясь, тихо сказал провожавшему его Сигурду:

– Приглядывай за Игорем. Тебе приведут отрока, о котором я говорил.

Приглядывать в данном случае означало бывать в усадьбе князя Игоря чаще обычного и интересоваться его делами тоже чаще обычного. Сигурду вскоре доставили пригожего и очень серьезного парнишку, которого ему удалось показать Игорю к месту и как бы случайно. Князю парнишка сразу же понравился, и он повелел принять его младшим дружинником.

Отправив дружину Перемысла, дяди Нежданы, прикрывать левобережные славянские земли, Олег с дружиной Зигбьерна пошел к границам самой Хазарии через Дикое Поле. Крупных стычек с отрядами приграничной стражи не было, хазары словно расступались перед киевскими дружинами, и Олега этот отход хазарских сил к своим границам без сопротивления уже начал беспокоить.

– Вышли вперед усиленные дозоры, – сказал он Зигбьерну.

Зигбьерн и сам понимал необходимость подобного решения, разослал дозоры не только вперед, но и по сторонам, и вскоре головной дозор доложил о мощных хазарских силах, ожидающих на удобном для сражения поле. Олег вместе с Зигбьерном и подвоеводами выехал вперед, лично осмотрел как хазарские войска, так и место, выбранное ими для решительного сражения, после чего сказал Зигбьерну наедине:

– Они готовятся не для боя, воевода. Они готовятся для показа своих сил.

– Мне тоже так показалось, конунг. У нас прикрыта как левая, так и правая рука.

Олег подумал, привычно пошагав по шатру. Сказал:

– Отбери двоих бояр поразумнее, попробуем вступить в переговоры.

– На чем бояре должны стоять?

– Если хазары отменят свою дань, наложенную на левобережных славян, мы уйдем без боя.

Хазары, как и предполагал Олег, без споров приняли предложенные условия, потому что племена левобережных славян все равно уже не платили дань с того времени, как русы овладели Киевом. Хазарский Каганат ничего не терял, а чтобы воины гибли попусту, не хотел. Единственным условием было подписание договора с Великим Киевским князем. Олег согласился, и для подписания договора к нему прибыло хазарское посольство.

– Знает ли великий воин киевлян, какие народы живут за рассветной границей наших земель? – спросил Олега старший представитель хазар, подписавший с ним вместе договор, на торжественном обеде, данном Киевским князем по случаю этого события. – Там множество племен, кочующих в поисках пастбищ для скота и добычи для себя. Они быстры и беспощадны, как волки, они сжигают поселения, грабят жителей, а молодых угоняют в рабство. Пока мы стоим, наши мечи и стрелы сдерживают их натиск, но я мечтаю о мире меж Киевом и Итилем, дабы у Хазарского Каганата всегда хватало сил, чтобы не допустить хищников в причерноморские степи.

– Отныне ваш враг – это и наш враг, – дипломатично поддержал разговор Олег.

– Наш вечный враг – Византия. Если бы ваша могучая держава показала ей силу свою, мы забыли бы о своих данях с левобережных славянских племен.

– Мне нравится твоя мысль, боярин…

Было много речей и бесед, но Великому Киевскому князю яснее всех запомнились слова о том, что Хазария самим положением своим сдерживает натиск степняков. Он вспоминал об этом на возвратном пути в Киев в беседе с Зигбьерном.

– Тот хазарский вельможа прав: нам следует обратить свое внимание в сторону Царьграда и весьма осторожно воевать с Хазарией. И ни в коем случае не доводить войны до полного разгрома самого государства: оно – щит меж нами и Диким Востоком. Напомни мне, Зигбьерн, чтобы я объяснил Сигурду эту особенность нашего волжского соседа. И не распускай дружинников на отдых после похода. Так легче и быстрее удастся нам достичь границ Византии.

Но случилось так, что разъяснять геополитические задачи Киевского государства на востоке оказалось некому. Последний разговор конунга Олега с мужем его воспитанницы Сигурдом так и остался последним их свиданием в мире сем…

5

Для Сигурда было сущим наказанием, когда ему по настоятельной просьбе конунга приходилось посещать усадьбу князя Игоря. Князь уже ни во что его не ставил, не замечал, не обращался, забывал приглашать к трапезе и даже на его глазах устраивал весьма двусмысленные шутливые свалки со своими пригожими отроками. Однако нужный парнишка был у Игоря на виду (а Кисан, наоборот, на глаза Сигурду старался не показываться), получал частные повеления, старательно выполнял их и столь же старательно докладывал о них Сигурду. Здесь все было под наблюдением, в отроке, рекомендованном Олегом, Сигурд не сомневался, а потому и резко сократил очень неприятные для него посещения слишком уж перенасыщенной пригожими отроками усадьбы неправящего князя.

Он с удовольствием занимался домашними делами. Поместья, кои в качестве свадебного подарка Великий Киевский князь пожаловал ему и Неждане, требовали хозяйского глаза, да и Неждана третью беременность переносила куда труднее прежних.

– Крупного мальчика носит, – улыбалась Альвена, часто посещавшая их с докладами о здоровье маленькой Ольги.

Но однажды Сигурду пришлось отложить приятную поездку по своим поместьям. Дворня доложила о посетителе. Он ожидал этого посетителя – давно не был в усадьбе князя Игоря, давно не слышал тихих новостей от парнишки, а потому повелел тотчас же принять.

– Князь повелел мне навестить лавку хазарянина на Подоле. А хазарянин дал склянку, но предупредил, чтобы обращались с нею осторожно. В ней, как он сказал, очень сильный яд.

– Ты правильно поступил, и я доложу конунгу о твоем усердии, – похвалил парня Сигурд, разглядывая византийскую, темного стекла склянку. – За тобою никто не следил?

– Нет, великий боярин.

– Ступай прямо к князю Игорю.

– Дозволь еще сказать, великий боярин. Князь Игорь не отрывает глаз от уст ближайшего думца его Кисана. И говорит то, что скажет Кисан.

Отрок ушел, а Сигурд, подумав, повелел седлать коней для себя и небольшой стражи, без которой по просьбе Нежданы не рисковал появляться вне киевских стен. Путь их лежал через Подол, где Сигурд и приказал страже остановиться. Спешился и кружным путем вышел к лавке хазарянина, которого знал, поскольку тот торговал различными снадобьями и травами. Сигурд всегда платил весьма щедро, а потому мог смело рассчитывать на откровенность.

– Это очень сильный яд, – сказал хазарянин, когда Сигурд объяснил ему причину своего посещения. – По признакам похож на змеиный, но действует очень быстро.

– А можно ли распознать, что жертве отравления давали именно этот яд?

– Это очень просто, – усмехнулся хазарянин. – На щеках у отравленного выступают красные пятна.

Сигурд поблагодарил знающего продавца, купил для отвода глаз настой от дурноты и вернулся к ожидавшим его спутникам.

Он хорошо провел день, хотя его неотступно терзала мысль, зачем князю Игорю вдруг понадобился столь похожий на змеиный, но куда быстрее действующий яд. Размышления ни к чему ясному его не привели, и потому он на следующее утро выехал на Игореву усадьбу.

– Ты – ясновидящий, боярин Сигурд? – весело спросил князь. – Я как раз собирался за тобою послать.

Сердце Сигурда не по-доброму защемило, но он заставил себя улыбнуться:

– Так что же я мог почувствовать, князь Игорь?

– Так ведь отрок, которого ты мне привел, утром сегодняшним пред богами предстал.

– Как?!

Сигурд разыграл сильное недоумение, хотя и предполагал что-то подобное. Возможно, за отроком следили, возможно, он сам проговорился – князь был большим мастером расспрашивать…

– Похоже, его отравили. Погляди, если хочешь, в сарай его челядь оттащила.

Сигурд прошел в сарай. На щеках мертвого юноши пламенел странный румянец…

– Как это случилось? – спросил он великого князя, вернувшись в палаты.

– Я не обязан тебе отчетом, боярин Сигурд, – заносчиво ответил Игорь.

– Обязан, – жестко подчеркнул Сигурд. – Я дал клятву опекать тебя до твоего совершеннолетия, ты знаешь наши обычаи.

– Не в наших обычаях смотреть, что там пробует челядь из своих склянок.

– Но в обычаях опекунов смотреть, для чего покупает столь сильный яд его подопечный, князь. Тебе посоветовал приобрести его Кисан?

– Так вот зачем к тебе заходил тот любознательный парнишка, – криво усмехнулся князь.

– С какой целью ты повелел принести яд?

– Чтобы иметь возможность избавиться от чересчур любопытных, – резко сказал Игорь. – Я не задерживаю тебя более, боярин.

– Ты вынуждаешь меня обратиться за помощью к великому князю, – столь же резко отозвался Сигурд. – А на его вопрос тебе придется ответить. Ты помнишь наши обычаи – второй вопрос задает уже палач.

Сигурд возвращался расстроенным и даже встревоженным. За отроком в самом деле следили и убрали сразу же, когда донесли князю, что он заходил к Сигурду после посещения лавки хазарянина. Но не это расстраивало его сейчас, не прошедшее – будущее. Он поссорился с Игорем, не забывающим о ссорах, как не забывал о них и его отец. Это было куда опаснее гибели несчастного юноши, и Сигурд решил во что бы то ни стало переговорить с князем в более миролюбивом тоне.

– Ты чем-то обеспокоен, муж мой? – ласково спросила Неждана.

– Погиб парнишка, которого я привел к Игорю, – вздохнул Сигурд.

– Как погиб?

– Отравлен. Странный яд, действует очень быстро. И знаешь, что любопытно? У мертвого – румянец на щеках.

Вероятно, Игорь тоже ощущал некоторое неудобство от размолвки меж ними, потому что на следующее утро от него прибыл гонец с приглашением принять участие в охоте. Сигурд очень обрадовался такому мирному, как ему показалось, разрешению неприятного столкновения и к назначенному часу прибыл на усадьбу князя Игоря.

– Я спала и не проводила его, – горько сокрушалась потом Неждана. – Но кто же мог знать, кто?..

Кто мог знать, что к вечеру к ней приедет сам князь Игорь во главе всей своей охоты? Приедет, спрыгнет с седла и горестно поведает, что ее муж, а его опекун и старший боярин пропал на охоте. Пропал – и все. Игорь не смог или не пожелал ответить ни на один из ее вопросов.

Неждана была приемной дочерью конунга русов, считала князя Олега отцом, вышла по горячей любви за одного из лучших воинов, а потому не проронила ни слезинки и не потеряла головы от горя. Еще не успела осесть пыль за копытами коня князя Игоря, как она распорядилась тотчас же, без малейшего промедления взять челядь и ценности и перебраться в княжескую загородную усадьбу, где под надежной охраной жили маленькая Ольга, пожилая Альвена и множество мамок, нянек и кормилиц.

То ли от внезапной трагедии, то ли от хлопот с переездом в великокняжескую усадьбу Неждана родила чуть раньше срока. Но родила – мальчика, о котором ее приемный отец мечтал больше, чем они с пропавшим без вести Сигурдом. Игорь прислал на рождение подарки, но сам с поздравлениями не приехал. И Киев замер, расколотый на два лагеря, ощетиненно сидящих каждый на своей усадьбе.

Вскоре вернулся Олег из Хазарского похода. Молча выслушал Неждану, еле сдерживающую рыдания, тихо порадовался новорожденному и тут же вызвал Перемысла. Весьма постаревшего, но еще не утратившего ясности в голове.

– Вместе с дружиной отвезешь мою дочь, нянек, кормилиц, Альвену и Неждану с детьми и челядью в Псков. Скажешь Ставко, что я полностью полагаюсь на него.

В псковском наместнике Ставко великий князь был уверен. Он не принял его прошения о снятии с него клятвы, а славяне – это знали все соседствующие племена – никогда не нарушали клятв. И он был спокоен и за собственную дочь, и за Неждану, и за ее наконец-то родившегося сына, на которого возлагал большие надежды.

Олег с великой честью вернулся из похода на Византию. В знак своей победы он прибил щит к вратам Царьграда, тем самым утвердив не столько политические, сколько экономические права Киевской Руси. Знаменитый водный путь из варяг в греки только после этого похода стал воистину золотой жилой для молодого государства, на которой оно выросло, усилилось и окрепло.

А время шло. Дочь Ольга росла под защитой наместника Пскова воеводы Ставко, руки у князя Олега были развязаны, и если бы покойная Берта родила мальчика, он бы давно нашел способ, как покончить с князем Игорем. Но Берта родила дочь, а он дал клятву. И осталась единственная возможность приблизить дочь к заветному Киевскому Столу: выдать ее замуж за законного наследника этого Стола.

Когда ей исполнилось десять лет, Олег впервые привез с собою в Псков князя Игоря, чтобы их познакомить. Впрочем, какое может быть знакомство между молодым мужчиной и десятилетней девочкой? Этот брак не подразумевал любви…

– Великий князь настаивает, чтобы я взял в жены его дочь Ольгу, – пожаловался Игорь своему наперснику после посещения псковской усадьбы воеводы Ставко.

– Женись, – посоветовал Кисан.

– Зачем? Чтобы связать себя родством?

– Наоборот. Чтобы развязать руки.

Через полтора года была сыграна пышная свадьба: Рюриковичи роднились с Ольговичами, получая в наследство Великокняжеский Киевский Стол. Пировали три дня с питьем и весельем, ряжеными и скоморохами, с заздравными речами, пожеланиями, шумом и ристалищем на площади под княжеским балконом.

И все же странной выглядела эта свадьба. Великому князю Олегу было невесело, а Игорь вообще, казалось, не умел быть веселым…

По обычаю первую брачную ночь молодые должны были провести в специальном шатре, разбитом подальше от семейных домов. В этом ритуальном шатре никого, кроме них, не было, и даже охрана находилась поодаль.

– Сейчас крикнет, – сказал старший из дружинников, расположившихся у бездымного костерка. – Последний девичий крик – как крик петуха: новый день рождает.

И вскоре впрямь донесся до них последний девичий крик. Только не было в нем счастья и радости. В нем была боль и ненависть.

Князь Олег воевал с дальними соседями и примучивал непокорные славянские племена, стараясь создать прочное государство, поскольку в способности Игоря не верил. Он создавал это государство для дочери и – главное – для внуков. Но все откладывал свой, продуманный до мелочей, главный разговор с Ольгой, считая, что она еще недостаточно созрела для столь важных решений.

Теперь он отправлялся в походы со спокойной душой. Он был убежден, что, пока Ольга не родит наследника, она – в безопасности. Опасность может возникнуть тогда, когда этот наследник появится на свет и настолько окрепнет, что можно будет уже не опасаться за его здоровье. Опасаться надо будет за жизнь Ольги, но до этого времени Олег рассчитывал все ей растолковать. Тем более что, судя по донесениям челяди, свидания супругов были весьма редкими, а отношения – весьма напряженными.

Однако время шло, а Ольга так и не заикалась о своей беременности. Князю Игорю было уже достаточно лет, и великий князь, тревожась все больше, решил вызвать его на откровенный мужской разговор. Он готовился к нему, продумывал, каким образом проще всего подойти к главному, столь деликатному вопросу, чтобы не обидеть не в меру обидчивого Рюриковича, но, как только они встретились с глазу на глаз, все заготовленные подходы сразу же вылетели из великокняжеской головы.

– Ты думаешь, что ты – вечен?

– Вечны только костры Вальхаллы. – Игорь криво усмехнулся. – Я не понял твоего вопроса, великий князь.

– Ольга, я, вся Киевская Русь ждут наследника. Все ждут, кроме тебя. Как ты объяснишь наши ожидания?

– Может быть, проще спросить у моей супруги?

– Ольге не нужно доказывать, что она – женщина. Но тебе, сын Рюрика, придется это доказать. И как можно скорее.

– Я понимаю твои тревоги, великий князь, но не понимаю, при чем здесь мой отец.

– А при том, что он непомерно увлекался зельем берсерков, когда зачинал тебя. А бабы на острове перенянчили тебя, князь Игорь!.. Я знаю о твоих увлечениях, это, конечно, твое дело, но если в течение года Ольга не сообщит мне, что носит в себе твоего ребенка, я приму свои меры.

Игорь невозмутимо пожал плечами:

– Кажется, только христиане верят в чудо непорочного зачатия, великий князь.

Олег глубоко вздохнул, чтобы унять волну все возрастающего гнева. Игорь держался, как способен держаться человек, чувствующий опору за своей спиной. «Я найду эту опору, – подумал конунг. – Я займусь этим, когда ворочусь из похода…» И сказал, глядя Игорю в глаза:

– Я соберу Княжескую Думу, как только вернусь в Киев. И спрошу думцев: способен ли князь Игорь родить наследника? А коли большинство бояр и воевод решат, что ты ни на что не способен, то ваш брак будет считаться недействительным, Ольга – свободной, а ты…

Олег внезапно замолчал, пожалев, что начал этот разговор до выяснения, кто именно стоит за Игоревой спиной. Кто из бояр переметнулся в его стан вместе со своими дружинами. Это – немалая сила, это – могучая опора в борьбе Игоря за Великокняжеский Стол. И заставил себя улыбнуться.

– Подумай, князь, я пекусь о твоем благополучном правлении, не более того. А сейчас мы поднимем кубки согласия, а разговор продолжим, когда я вернусь из похода.

– Прими мою глубокую благодарность, великий князь, за твое беспокойство о нашем будущем. Я обещаю хорошо подумать над твоими словами.

В знак почтения Игорь впервые вызвался проводить в поход великого князя и его дружину на целое поприще с небольшой личной охраной. Однако выезд этот омрачился происшествием, которое конунг, как и все прочие конунги, счел дурным предзнаменованием: его любимый конь захромал на выезде из Киева, неподалеку от кургана, под которым покоилась Берта. Олег всегда навещал это место, когда отправлялся в поход и когда возвращался. И ныне не пожелал изменить сложившемуся обычаю, а спешился и повел захромавшего коня в поводу. Князь Игорь в знак почтения спешился тоже, и весь путь до кургана они провели в доброй беседе.

– Дурная примета, великий князь. Отложи поход хотя бы на три дня, пока конь не перестанет хромать.

Надо было либо совершенно не знать Олега, либо знать его очень хорошо. Игорь знал очень хорошо: конунг не терпел напоминаний о собственной вере в предзнаменования.

– Дружинники не любят возвращений. Это – еще более дурная примета.

– Ты привык к своему коню, великий князь. Тебе будет неуютно в бою.

– Запасной тоже ломит грудью врага, я приучал его к турнирам и сражениям. Вели держать моего коня на этом пастбище, пока я не вернусь. К тому времени, надеюсь, у него пройдут все боли в сухожилии.

– Я принял твой отеческий совет и три дня после нашей последней встречи ночую у своей супруги, – сказал на прощанье князь Игорь. – Надеюсь, боги помогут и мне и ей исполнить свой долг.

– И я на это надеюсь, – с облегчением сказал Великий Киевский князь и обнял Игоря. – Приглядывай за вятичами и никогда им не доверяй.

– Я буду встречать тебя, великий князь, на этом священном месте верхом на твоем любимом коне.

На том они и расстались.

Поход на юг был очень удачным. Разгромили пограничные заслоны уличей, не потеряв ни одного дружинника, захватили более сотни пленных, которых тут же весьма выгодно продали византийским работорговцам, чтобы не кормить их на обратном пути, взяли богатую дань с побежденных. Задуманное дело было исполнено, и князь Олег уже считал, что растянутое сухожилие его боевого коня – добрая примета.

Игорь со своими отроками ждал его там, где они и договорились встретиться – у кургана, насыпанного над останками Берты. Олег всегда приходил сюда с небольшой стражей, чтобы не беспокоить дух своей жены, да и стража эта, как и отроки Игоря, никогда не пересекала определенной черты, за которую могли переступать только родственники и близкие покойной. Олег приблизился к кургану, удивленно осмотрелся с седла и спросил:

– А где же мой конь? Я не вижу его, князь.

– Прости, великий князь, твой боевой конь переселился на лучшие пастбища. Удачен ли твой поход?

– Боги были к нам благосклонны.

– Кубок прибытия Великому Киевскому князю!

Пригожий отрок поднес Олегу и Игорю одинаковые кубки, наполненные любимым Олегом фряжским вином.

– С прибытием, великий князь!

Князья дружно осушили кубки до дна и бросили наземь, их тут же быстро подобрал ловкий отрок.

– Как моя до…

Великий Киевский князь Олег, прозванный Вещим, так и не закончил последней в своей жизни фразы. Он вдруг зашатался, схватился за горло и, захрипев, рухнул на шею коня.

– Его укусила змея! – закричал Игорь. – Кто-то подбросил великому князю змею! Покарать изменников!..

Готовая к этому кличу охрана Игоря, к тому времени уже окружившая стражников Олега, тут же выхватила мечи, и дело было закончено в считанные мгновения. Трупы охранников были сброшены с седел, и только кровь струилась по лошадиным гривам…

– Доставить тело великого князя в Киев, – спокойно распорядился Игорь. – А этих оставить здесь как нашу искупительную жертву.

По прибытии в стольный град Киев Игорь в первую очередь явился в Княжескую Думу, где с глубоким прискорбием сообщил дежурным боярам о том, что Великий Киевский князь Олег умер от укуса змеи. Бояре восприняли известие с ужасом, но без сомнений и вопросов. Только самый молодой из них – Хильберт, сын воеводы Зигбьерна, ближайшего друга конунга Олега – сказал с вызывающей твердостью:

– Позволь высказать свои сомнения, князь Игорь. В окрестностях Киева нет особо опасных змей, а великий князь Олег не ходил босиком.

– Значит, я, по-твоему, лгу? – вкрадчиво спросил Игорь.

– Я этого не говорил, – тихо, но упрямо продолжал Хильберт. – Однако эту историю надо расследовать: возможно, кто-то из княжеских отроков подсунул ему змею под седло. Назначь трех бояр, или мы изберем их сами…

– Замолчи!.. – заорал князь Игорь, побелев от гнева. – Ты не веришь моим словам, так поверь своим глазам, боярин!.. Великий Киевский князь Олег, прозванный Вещим, лежит в Большой палате бездыханным!..

И приказал тотчас же собрать всех думцев.

Только после этих распоряжений он поехал в усадьбу княгини Ольги, где и поведал осиротевшей дочери о внезапной кончине отца. Ольга тут же помчалась во дворец, в Большой палате которого лежало тело погибшего великого князя. И первое, что увидела она, подойдя к покойному, были красные пятна на его щеках…

С той поры прошло более двух десятков лет. Игорь стал вторым Великим князем Киевским, любил ходить в походы, порою удачные, порою – не очень, как, например, случилось с походом на Византию. Став великим князем, он совсем редко навещал жену, и Ольга так и не понесла за все эти двадцать лет…

А время шло неумолимо.

Глава вторая

1

По утрам князь Игорь всегда был раздражительным, капризным и весьма неприятным даже внешне. Каким-то помятым, что ли, будто не спал до этого трое суток. О таком его утреннем состоянии знали все, и все давно сделали свои выводы. Гридни молча сносили его внезапные вспышки гнева, дворовая челядь старалась не попадаться на глаза, а старые думцы и молодые фавориты никогда не начинали день с важных государственных дел, даже если дела эти и требовали незамедлительного княжеского решения.

Исключением был только Кисан. Один Кисан. Он смело входил в княжеские покои, тихим голосом начинал что-то говорить (что именно – никто никогда не слышал), и через час-полтора Игорь успокаивался настолько, что челядь вздыхала с облегчением. Но полтора этих часа надо было как-то просуществовать, и все существовали в безмолвии.

– Старый опять не в духе.

Это шепотками переливалось из сеней в сени, из перехода в переход, из палаты в палату. А прозвище Старый к Игорю прилипло давно, еще в отрочестве, и кто назвал его так первым, забылось с годами.

Возможно, что так его нарек сам правящий Великой Киевской Русью князь Олег. Во всяком случае – когда-то давным-давно, в ушедшем прошлом он не выразил никакого удивления, когда ему донесли о новом негласном прозвище второго лица государства. Только недовольно вздохнул:

– Пересидел он на острове в бабском хороводе.

Впрочем, тогда это никак не отражалось ни на внутренних, ни тем паче на внешних государственных решениях: всем ведал Олег, тем самым невольно продолжая хоровод вокруг собственного официального наследника. Хотя в такой роли Игоря доселе никак не видел: ему бы заболеть горячкой или на охоте пропасть, но волею богов все роли перепутались, когда жена Олега Берта родила первенца ценою собственной жизни. Первенцем оказалась девочка, названная родовым именем Ольга. Однако согласно древним обычаям женщина не имела права на княжеский стол. И Олег понял, что сменит его у кормчего весла Игорь, но… Но не мог пересилить ни собственного отчаяния, ни глубокого неприятия потомка Рюрикова.

– Все ты унесла с собою, – тихо сказал он уже холодной Берте, выпустив наконец ее из объятий. – Все…

Оставалось последнее: заставить Игоря взять в жены Ольгу, чтобы не прерывался правящий род конунгов русов хотя бы и в женской линии. Чтобы, греясь у благословенных костров Вальхаллы, утешать себя тем, что на Киевском Столе сидит внук. Сын горячо любимой дочери и презираемого сына Рюрика.

Однако Игорь всячески избегал Ольги, угрюмо замыкался в ее присутствии, если случалось встречаться, порою теряя собственное лицо, хотя был намного старше и по всем законам смущаться должна была бы она. Но Ольга оказалась на редкость живой, непо-средственной, кокетливой и весьма умной девочкой. Это приводило Олега в восторг.

Если в Ольге просматривались как завтрашнее женское обаяние, так и мужской ум, то в сыне Рюрика еще в отрочестве обозначилась одна весьма настораживающая черта. Уже тогда он не стремился в общество девочек и вообще терялся и сникал в присутствии женщин. Особенно своих ровесниц, предпочитая им ровесников. Поначалу это не очень бросалось в глаза, но с годами ровесники становились все пригожее, а Игорь в общении с ними – все улыбчивее. Приметив это, бояре-думцы сильно озаботились, тайно посовещались между собой и в конце концов поручили старшему – Годхарду – поставить в известность самого Олега об этой странности князя Игоря.

– Худая весть, – вздохнул Олег. – Пригожие любимцы – ребята плечистые?

– Плечистые, конунг Олег.

Немногим дозволялось обращаться к Великому Киевскому князю по его первому родовому званию: наследственный конунг русов. Он взлетел на немыслимую высоту, став великим князем всех земель окрест Киева: славянских, русских, чудских – даже кочевников Дикой Степи. Конунг был всего-навсего племенным военным вождем, прошлое звание как бы принижало достигнутое ныне положение, но троим – другу детства воеводе Зигбьерну, мужу воспитанницы Нежданы боярину князя Игоря Сигурду и главному советнику Годхарду – подобное обращение дозволялось в беседах с глазу на глаз. И прозорливый Годхард отлично понимал, когда этим можно пользоваться с наибольшей выгодой как для себя, так и для общего дела.

– Значит, надо подсунуть ему опытную рабыню, – сказал великий князь. – Правда, Сигурд уже пытался это сделать, но подсунул молоденькую девчонку, с которой не всякий взрослый муж управится. Кто у нас особый сладострастник?

– Я, – улыбнулся Годхард. – Дело не может выходить из дворца, конунг. Я понял это и разыскал и пригожую, и опытную.

– Ну, и?..

– Он так ее избил, что красотку пришлось тут же продать византийским купцам за четверть цены.

– А ты своего не упустишь, – проворчал Олег. – Значит, и второй опыт дал тот же результат. Худо. – И озабоченно повторил: – Очень худо.

Он думал о своей дочери. Новость не сулила ей приятной женской доли. А его лишала надежд на столь ожидаемых внуков, продление династии и полное блаженство в благословенных краях Вальхаллы после окончания земной жизни.

– В его окружении есть твои люди?

– И очень надежные. – Советник помолчал и осторожно добавил: – Такие, что им можно поручить и…

Он резко махнул рукой, изображая удар кинжалом. Олег строго глянул на него, и глаза его вмиг заледенели.

– И в мыслях не храни. Никогда! Игорь – законный сын Рюрика. Мы удерживаем славян в повиновении только тем, что они когда-то принесли роту на верность покойному Новгородскому князю. Я напомнил им об этом сразу же по взятии Киева, когда поднял Игоря на руках. Теперь пришлось напоминать тебе?

– Прости меня, мой конунг. Я не подумал.

– Так думай! И я буду думать. Ступай.

Годхард, поклонившись, направился было к выходу, но великий князь остановил его:

– Погоди. О болезни… – Князь подчеркнул это слово. – О болезни Игоря должны знать четыре человека: я, ты, Сигурд и Зигбьерн. Дальнейшее распространение слухов равносильно измене, ты понял меня?

Годхард снова поклонился.

– Сколько человек было на острове, где мы прятали Игоря? – помолчав, спросил Олег.

– Двадцать три дружинника, шесть челядинцев и семь женщин. Три старухи и четыре молодки. Всего тридцать шесть человек, мой конунг. Роковая цифра.

– Роковая цифра, – вздохнул Олег. – Старухи занянчили мальчишку, пока воины нянчились с молодками. Сколько человек живы из этих тридцати шести?

– Ни одного. Я проверил.

– А семьи? Они могли что-нибудь наболтать в домах.

– Проверю.

– Немедленно. И – беспощадно. Что ж, будем думать. Ступай, Годхард. И помни: об этом знаем только мы четверо.

– Только четверо, мой конунг.

– Ступай.

Низко поклонившись, первый думец степенно вышел из княжеской палаты.

Однако и великий князь, и его ближайшие советники, и бояре – да все, все решительно! – упустили из виду одного человека. Тридцать седьмого. Его просто не заметили, когда перевозили на остров младенца Игоря, его варяжскую охрану, кормилиц, нянек, челядинок. Не обратили внимания, что старшая кормилица привезла с собою собственного ребенка: ну кто там усмотрит, с каким свертком на руках следует среди перепуганных женщин в тайное убежище старшая кормилица, обязанная подкармливать грудью ребенка до трех лет, как то было принято в семьях знатных русов.

Этим ребенком был Кисан. Личная безотцовщина старшей кормилицы, сын, рожденный тайно и хранимый тайно. Никем не замеченный, а потому и неучтенный тридцать седьмой свидетель затаенной жизни на острове. Молочный брат и единственный друг раннего детства одинокого сына Рюрика Игоря.

А друзья, приобретенные в таком беспомощном возрасте и при таких жизненных обстоятельствах, весьма похожих на сиротство, не забываются и до старости.

2

Сын приемной дочери конунга русов, а ныне Великого Киевского князя Олега, славянки Нежданы, и первого боярина князя Игоря, варяга Сигурда – Свенди, которого славяне называли Свенельдом, прожил длинную, до краев переполненную событиями счастливую жизнь. Не легкую – какая уж легкая жизнь может быть у воеводы трех великих киевских князей – Игоря, Святослава и Ярополка! – а на редкость удачливую, особенно для тех жестоких лет, когда человеческая жизнь была зачастую страшнее смерти. Он дожил до внуков и даже правнуков, он сражался на Руси и на Карпатах, в Византии и Закавказье, он нес на своем и до старости сильном, жилистом теле следы четырнадцати ранений, а в душе – луч ослепительного счастья, свою единственную драгоценность. Этим лучом счастья были воспоминания о необыкновенном детстве, одарившем его не только радостью дружбы, но и любовью, которую он пронес через всю жизнь и о которой с великим трепетом, благодарностью и блаженством вспоминал на смертном одре. До самого конца своего вспоминал. До последнего толчка усталого, измотанного походами, сражениями, потерями и придворными интригами сердца. И это великое блаженство навеки застыло на его жестком, суровом лице.

Он лежал в личных покоях собственного дворца, а многочисленные родственники, сыновья и дочери, внуки и правнуки, друзья и просто добрые знакомые ждали за закрытой дверью. Чего ждали и зачем ждали? Когда позовет?..

Свенельд усмехнулся: «Не дождутся». Умирать надо в одиночку, потому что его любовь уже умерла, а больше никто не имел права смотреть в лицо его смерти. Только он сам, воевода трех князей, витязь, о котором при жизни слагали песни славянские гусляры и скандинавские скальды.

Крупная седая голова воеводы покоилась на ковровой подушке, набитой сухим хмелем. В бою с касогами кавказский богатырь изловчился хватить его булавой по шлему. Шлем выдержал – хороший был у него шлем, византийской работы, – но с того сражения его стала мучить бессонница. Бессонница у полководца, который едва ли не ежедневно чудом не падал с коня от усталости. Поначалу это показалось смешно, но недосып вскоре начал сказываться на его памяти, а это уже грозило не ему – это грозило дружине. Он пожаловался знахарю, хотя терпеть не мог жалоб, не к лицу они воину, но выхода не было. И тогда знахарь – хороший был знахарь, раз за него запросили тройную цену на Царьградском рынке, хазарский еврей, – посоветовал спать на подушке, набитой сушеным хмелем. И с той поры он всегда отлично спал до своей самой последней ночи.

Странно, у каждого человека в жизни всегда бывает своя собственная первая ночь и своя собственная последняя – то, что между ними, и есть вся его жизнь. Но никакой человек, даже самый мудрый, не помнит о своей первой ночи, и никто не знает, какая ночь окажется последней. Почему так распорядились боги? Почему человек не должен знать о начале своего пути в этом мире и, понимая, что конец неизбежен, не ведает о часе его прихода? Может быть, чтобы заранее отчитаться перед самим собою, не ожидая, когда восчувствует первые признаки конца? Чтобы успеть понять, кем ты прожил отмеренную тебе жизнь – серым мышонком, трусливо грызущим считанные плесневелые зерна, собакой, с благодарностью хлебающей остатки хозяйской похлебки, или степным орлом, раз в два, а то и в три дня добывающим себе зазевавшуюся дрофу или оплошавшего зайца. Да, орел парит в поднебесье, да, у него нет запасов на черный день, да, его смертельные броски из-под солнца на спасающую жизнь земную тварь не всегда приносят удачу, но когда приносят, это – его удача. Это – его победа, его награда, его торжество, добытые его волей и силой, претворенные в сладкий кусок еще живого мяса. Это – достойная жизнь, позволяющая улыбнуться навстречу беззубой усмешке черной старухи с косой в руках: «Спасибо, старая, своим терпением ты даровала мне пьянящие мгновения победы…»

Нет, не о том следует думать сейчас. Она уже приближается, эта старуха, и все живое, что пока еще осталось в теле, уже слышит ее беззвучную поступь. Так пусть воскреснут на прощание не звон мечей, не трубные гласы побед, а облик маленькой золотоволосой девочки с кудрями до плеч.

Ольга – королева русов…

3

– Я – Ольга, королева русов!

Они восторженно признавали в ней свою королеву и радостно служили всем ее прихотям. Это было в загородном поместье псковского воеводы Ставко, который спрятал и прикрывал, и воспитал – низкий поклон ему от всей души – дочь Олега Ольгу и сына Сигурда Свенди вместе с собственными детьми такого же возраста, Берсенем и Всеславой.

Ах, какое это было веселое и дружное детство! И потом, когда повзрослели их души и расцвели тела, а дороги разошлись по ступеням придворной лестницы, оказалось, что та, детская дружба навеки поселилась в их душах. Она повелевала каждым из них безмолвными приказами, которые невозможно было не исполнить. И этот огонек, зажженый в детстве, горел всю жизнь в их сердцах, согревая и освещая.

А тогда, когда были детьми…

Умирающий улыбнулся.

Тогда мальчики немедленно влюбились в Ольгу, хотя Свенди этим очень возмущался. Ему казалось, что Берсень просто обязан был влюбиться во Всеславу, чтобы не мешать ему, Свенди, любить Ольгу. Дело доходило и до потасовок, в которых чаще проигрывал Свенди: обладая неустрашимой яростью, он был тогда слабее и на целый год младше Берсеня.

Так продолжалось до тех пор, пока матушка не объяснила, что Всеслава – родная сестра Берсеня, а в сестер не влюбляются, и потому было бы естественнее, если бы Свенди влюбился во Всеславу. Но сердце Свенди было уже занято навсегда – он любил только Ольгу. Ольгу, королеву русов. С золотыми кудрями до плеч.

Огромная загородная усадьба псковского воеводы Ставко была больше похожа на замок, если судить по количеству явной и тайной охраны. Впрочем, это он сейчас отмечает особую осмотрительность старого друга отца и любимца конунга Олега: поговаривали даже, что нынешний псковский воевода как-то представлял самого Олега на каком-то очень важном совете. Но тогда Свенди жил в другой стране, которая называется Детством, где многого просто не замечаешь, настолько там прекрасно жить. И они жили жизнью удивительно звонкой, до краев переполненной радостью. Носились по всему саду, катались на лодках по всем прудам, играли, ссорились и мирились, смеялись и плакали, не замечая в кустах безмолвных, всегда настороженных, как для прыжка, воинов.

А резвиться в приступах буйной и радостной детской восторженности места было достаточно. Шесть прудов приусадебного сада были соединены протоками, и детей первое время катали по ним, а потом они уже катались сами, переплывая из пруда в пруд, из озера в озеро на легких плоскодонках, которые без особых усилий проходили через любые заросли камыша. Пруды заросли коврами белых кувшинок, с затейливой звездочкой в центре и нежным, еле уловимым ароматом небывалой, сказочной чистоты. Кувшинки старательно сворачивались с заходом солнца и даже прятались под воду, и дети очень любили наблюдать, как они закрываются и тонут на заре вечерней и как всплывают на утренней заре.

Берсень первым начал по-настоящему плавать и первым стал доставлять Ольге охапки белых кувшинок. Зато Свенди первым научился нырять и, еще не умея плавать, обрывал скользкие стебли кувшинок у самого дна. Кое-как добирался до берега, часто нахлебавшись воды, но ни разу не позвав на помощь. Из длинных стеблей он приловчился делать цепочки, которые венчались самим цветком. Ольга надевала их на шею, придирчиво следя, чтобы ее ожерелье было самым длинным. Но ожерелья из нежных белых кувшинок очень уж быстро засыхали на горячей королевской груди…

А потом в их детской компании появился пятый товарищ. Белокурый мальчик с черными, даже в детском гневе яростно сверкающими глазами. И звали его подходяще: Ярыш.

4

Ночью вдруг залаяли собаки, стража ударила в щиты рукоятями мечей. Набегавшись за день, Свенди сладко спал и ровно ничего не слышал, но мать позднее все ему рассказала.

Торопливо вошел испуганно настороженный челядин. Позвал надтреснутым голосом:

– Госпожа! Госпожа!..

– Что случилось? – спросила Неждана, появляясь в дверях.

– Человек во дворе. С секирой, меч у пояса и ребенок на руках. Без шапки, а волосы – до плеч.

– У охраны силы и на одного мало?

– Так слово велел тебе сказать.

– Слово? Какое слово?

– Побратим.

Лишь на мгновение задумалась тогда Неждана.

– Проси покорно!

Челядин бросился во двор, Неждана поспешно вышла приодеться к приему нежданного гостя. А одевшись, появилась в дверях, приветливо склонила голову:

– Здравствуй, княжич Урмень.

– Не держи в сердце досады, что потревожил тебя середь ночи, – странным глухим голосом сказал знаменитый на всю Русь разбойник. – Некуда мне больше идти с сыном на руках, Неждана. Матушка моя пред Богом своим предстала, а Инегельду мою отравленная стрела две недели назад нашла. Пробовал я жить без нее, да не смог. Смерть мне сейчас слаще жизни, и, коли возьмешь сына, пойду искать ее. Пора уж. Знак мне подан в гибели любви моей.

– Что ты, княжич, что ты! Мы спрячем тебя, сына тайком растить будешь…

– Тайком сына не вырастить, Неждана.

Урмень поставил мальчика на пол, поцеловал в голову, низко поклонился Неждане и пошел к дверям. У порога обернулся:

– Инегельда имя ему дала. Ярыш его зовут. Не меняй.

И вышел.

Неждана попыталась заговорить с мальчиком, но он молчал, диковато поглядывая из-под черных отцовских бровей. Тогда она велела разбудить Свенди. Сын пришел, покачиваясь со сна, зевал, тер кулаками слипающиеся глаза, но как-то все быстро сообразил. Взял Ярыша за руку и сказал:

– Пойдем. Спать надо.

Свенельд усмехнулся: боги подсказали тогда, как он должен поступить. Подсказали, и он взял мальчика за руку, а не мальчик – его. И послушно пошел за ним, а случись наоборот – кто знает… Ярыш всегда шел за его рукой. Без вопросов, без раздумий, без колебаний, всю жизнь, какая была ему отмерена. И больше никого и ничего не признавал. Только желания Свенельда. В приказах они заключались или в просьбах – это уже было не важно. И Свенельд был благодарен богам за то, что они так вовремя повелели тогда взять одинокого мальчика за руку и повести за собой…

Несмотря на недетскую молчаливость, замкнутость, а порою и какую-то почти взрослую отстраненность, Ярыш нашел свое собственное место в их компании. Не лез вперед, но и не терпел последнего места. Никогда не спорил не только с Ольгой – с нею спорить позволялось одному Свенди, да и то до известного предела, – но и со Всеславой, а просто замолкал, если с чем-то решительно не соглашался. Замолкал, плотно сомкнув губы, а доказывал свою правоту потом, порою и через несколько дней, когда все уже забывали, о чем недавно так громко спорили. С Берсенем после двух скоротечных яростных драк, так и не выявивших несомненного победителя, тоже все уточнилось как-то само собой. Ни Ярыш, ни Берсень не желали быть третьими, но навсегда мирно поладили, оба став вторыми. А еще – и это, вероятно, стало решающим – Ярыш удивил всех.

Не тем, что в первый же день своего появления, не раздумывая, бросился вслед за Свенди в незнакомый омут. А тем, что, выйдя из воды позже Свенди, положил свои кувшинки к ногам Всеславы. А Всеславе никто и никогда ничего не подносил, и она вдруг так зарделась, так разрумянилась, что Свенди впервые приметил, каким милым может быть ее личико.

– Выбрось! – крикнула Ольга, тоже обратив внимание на внезапно и так ярко похорошевшую подружку, всегда послушно игравшую роль служанки.

Всеслава замерла, яркий румянец, столь неожиданно преобразивший ее лицо, стал таять на глазах, губы задрожали… И все почему-то примолкли, а Ярыш ободряюще улыбнулся ей и сказал:

– Я тебе еще принесу.

Теперь уже губы дрогнули у Ольги:

– Ты смеешь мне перечить…

Она смотрела в упор на Ярыша, поэтому он и ответил:

– Мы признали тебя госпожой, но это не значит, что я обязан забыть о повелении моей покойной матушки. А она сказала, что я всегда должен поступать справедливо. Посмотри, у тебя куда больше цветов, чем у Всеславы, и Свенди положил их пред тобою раньше, чем я перед Всеславой. Разве чье бы то ни было величие может попирать справедливость?

– Это тоже сказала тебе твоя матушка?

– Эти слова сказал мой отец.

– Он сказал правильные слова, – торжественно объявила Ольга. – Если я – всегда первая, то Всеслава – всегда вторая. Отныне будет так, как я решила.

Так Всеслава была возведена в ранг второго лица, и отныне к ее ногам клали цветы, но – после того, как их получала Ольга, и непременно в меньшем количестве. Справедливость восторжествовала, все быстро забыли о вспыхнувшем было споре. А на следующий день Ярыш удивил всех второй раз. Воевода Ставко принес ему деревянный меч.

– Привыкай, Ярыш. Будущий воин должен носить меч с детства, чтобы рука знала, где его искать.

– Кланяюсь и благодарю тебя, мой господин. – Ярыш и вправду низко поклонился, чего остальные дети никогда не делали. – Дозволь одну просьбу.

– Проси.

– Отец передал госпоже Неждане мои вещи. Среди них – его подарок, которым он опоясал меня полгода назад. Я очень прошу тебя, мой господин, разрешить мне носить его, пока не подрасту. На нем написана клятва, которой я никогда не нарушу.

– Я верю твоей клятве, Ярыш.

Отцовским подарком оказался настоящий меч, откованный соразмерно росту сына. Вдоль отточенного лезвия шла надпись славянской вязью:

«Без нужды не обнажай, без славы не возвращай в ножны».

Ах, каким счастливым детством одарили их боги!..

Глава третья

1

Свенельд привычным широким шагом вошел в шатер великого князя. Игорь был один, просматривал какие-то бересты и то ли уж очень внимательно продирался сквозь славянскую вязь, то ли просто сделал вид, что не заметил им же вызванного воеводы. С ним это случалось, и Свенельд лишь усмехнулся про себя. Молча склонился в полупоклоне, прижав правую руку к груди. Это было неприятным для него новшеством, так как доселе русы лишь коротко склоняли головы. А поклон с рукой на сердце был позаимствован великим князем у хазарских послов, именно так приветствовавших его, кагана Киевского. Это торжественное приветствие настолько понравилось Великому Киевскому князю, что было введено повелением, едва лишь пыль осела за копытами коней посольской стражи.

Игорь продолжал безмолвствовать, строго глядя в бересту. Свенельд негромко сказал:

– По твоему повелению, великий князь.

– Древляне собрали вече, – князь показал берестяную грамотку и начал неторопливо рвать ее, отщипывая лоскутки. – После криков, драк и споров решили самовольно уменьшить дань, а заодно и полюдье. Твоя дружина готова?

– Как всегда, великий князь.

– Пойдем двумя дружинами. Ты со своей обойдешь древлян, я со своей ударю им в лоб. Что скажешь?

– Надо согласовать наши удары.

– Для того и повелел прийти. Ты приводил древлян к покорности, пока я воевал с ромеями, а потому хорошо знаешь их леса.

– Прошлой осенью я собирал там полюдье для тебя.

– Расскажи о наших путях. Моем и твоем, так легче проверить проводника. – Игорь отбросил изорванную бересту, подумал, сказал нехотя: – О дорогах лучше говорить сидя.

– Как повелишь, князь.

– Садись, воевода.

Свенельд подождал, пока князь опустится в кресло – а Игорь делал это почему-то напряженно, медленно, с непонятной осторожностью, которая всегда задерживала внимание воеводы, – присел напротив, через стол.

– Я приказал наградить византийского врача дюжиной батогов, – неожиданно сообщил Игорь.

– Он упустил твою болезнь, князь?

– Он упускает все мои болезни, – угрюмо проворчал князь. – Если бы он был рабом, я бы давно отправил его на съеденье своим псам. Но, к сожалению, он – свободный.

– Может быть, у него мало опыта?

– Все его снадобья и настои я сначала проверяю на челяди. Вчера еще один умер от рези в животе.

– Дозволь предложить тебе, князь, моего лекаря. Я купил его, не пожалев золота, и не жалею, что купил.

– Ценю твою щедрость, воевода, – усмехнулся Игорь. – Однако врачующий тело слишком много знает о его слабостях.

– Возьми с него клятву молчания.

– Ты что-то слишком настойчив сегодня, Свенельд. – Князь в упор глянул тусклыми бесцветными глазами. – Но мысль твоя мне нравится: лекарь должен быть рабом. Я куплю себе врачевателя, как только избавлюсь от византийского знахаря.

Свенельд позволил себе слабый намек на улыбку. Это была непозволительная дерзость, но очень уж странным показался ему великий князь в то утро.

– Ты решил отослать в Царьград целителя, знающего о твоих слабостях?

– Он не доедет до Византии. – Игорь внезапно оживился. – Я говорил тебе о договоре с печенегами. Это добрый плетень меж нами и ромеями. Колючий.

– Рано или поздно эти колючки перестанут нравиться византийцам, великий князь.

Игорь строго свел брови на переносье:

– Я не забываю о своих поражениях, Свенельд. И не люблю делить победы с удачливыми воеводами.

У Игоря было на редкость дурное настроение. Сказывалась не только обычная утренняя сварливость: Свенельд чувствовал, что князя раздражает его присутствие, но повода удалиться Игорь ему не давал. Нет, воевода не боялся его гнева: силы были приблизительно равны. Дружина Свенельда, как и положено, уступала княжеской в численности, но выучка ее искупала это внешнее преимущество, а количество одержанных побед вселило в его воинов ощущение непобедимости. И все же Игорь в то утро не скрывал своего неудовольствия: мельком брошенное предупреждение, что Свенельд не будет участвовать в задуманном Игорем походе на Византию, содержало открытый намек на завтрашнюю немилость. При одном условии: если этот второй поход принесет Игорю победу, а не разгром, как первый.

«Этот поход он уже оговорил с печенегами, – думал, слушая князя Игоря, воевода. – Их набег отвлечет силы ромеев… Точно так же, как древляне отвлекут меня. Бересту он изорвал очень старательно и неторопливо, так и не показав мне, а о моем пути в обход он своевременно сообщит древлянам. Недаром же увел разговор о совместных действиях в сторону. Это следует проверить…»

И предложил:

– Если повелишь, я могу пройти Гремячим бродом.

– Гремячим? – недоверчиво переспросил Игорь.

– Вверху – каменная гряда, и шум воды заглушит переправу дружины в седлах. Если древляне не будут ждать меня на другом берегу, я выйду им за спину.

– Гремячий, – повторил князь. – И древляне окажутся меж нашими мечами?

– И они окажутся меж нашими…

Из-за полога внутрь шатра скользнул молодой гридень. Не глянув на Свенельда, склонился к княжьему уху.

– Привезли?.. – громко переспросил Игорь.

В его голосе слышалось почти восторженное нетерпение. Гридень шепнул что-то еще, но князь перебил:

– Ему дали отдохнуть? Подготовили?

Гридень молча поклонился.

– Тогда давай его сюда. Немедля!

Гридень, пятясь, тут же покинул шатер. Игорь вскочил, прошелся, возбужденно потирая руки.

– Византия прислала подарок. Они боятся меня. Боятся!..

Полог откинули снаружи вышколенные Кисаном гридни, и в шатер, настороженно озираясь, вошел рослый, обнаженный по пояс парень. Могучий торс его блестел, натертый оливковым маслом. Он низко поклонился и, выпрямившись, замер, скрестив на груди перевитые мускулами руки.

– Как твое имя, богатырь? – спросил Игорь.

Богатырь лишь что-то беспомощно промычал.

– Хорош! – сказал великий князь, любуясь живым подарком. – Ты согласен со мной, воевода? И – без языка, как я и требовал.

– Хорош, – равнодушно отметил Свенельд. – Ромеи откупились от твоего набега, великий князь?

– Месть! – Игорь потряс сжатым кулаком. – Я помню свой разгром даже тогда, когда сплю. Ступай, Свенельд, ступай. Мы потом поговорим о древлянах и… Как ты назвал брод?

– Гремячий.

– Да, да. Потом, потом. Тебя известят.

Свенельд молча поклонился и вышел из шатра.

2

– Всадники! Всадники!..

Маленький служка в черных развевающихся одеждах торопливо бежал через двор, выпятив жалкий клок редкой беспомощной бороденки. И вмиг ожил тесный двор христианской общины, в которой и церкви-то не было, а вместо нее стояла в центре двора малая моленная изба с грубо вырубленным деревянным крестом над входом. Церкви не было, а страх был, потому что громили христиан в те времена часто и нещадно и всегда вдруг, внезапно, без угроз и каких-либо поводов, и не барыша ради – какой барыш с нищих да убогих? – а скорее ради упоения собственной безнаказанностью да озорством. И насмерть перепуганные нищие последователи Христовы всполошно заметались меж покосившихся древних изб. Заметались молча и обреченно…

Но из моленного дома появился старый – борода белая – священник-грек. Высоко поднял наперсный крест.

– Веруйте в час испытания!

Беготня сразу же прекратилась. И все вдруг услышали частый перестук конских копыт.

– Они – в белом, в белом с золотом, – задыхаясь, сказал служка. – Это не княжьи отроки.

– В белом – стража княгини Ольги, – пояснил священник. – Откройте ворота на ее милость. Она даровала нам эту обитель.

Служка метнулся к воротам. Тощая его бороденка после слов священника степенно прижалась к груди и не выглядела теперь совсем уж беспомощной. Он успел распахнуть воротные створы, и во двор шагом въехали всадники в белой, отделанной золотом одежде. Священник сразу приметил среди них статную молодую женщину и склонился в глубоком поклоне.

– Прими мое благословение, великая княгиня.

Ольга не ответила ни словом, ни жестом. Надменное лицо ее ровно ничего не выражало, но старый грек, мельком глянув, успел почему-то подумать, что решение, которое она сейчас принимает, дается ей очень нелегко.

– Мои слова не для сторонних ушей, старик.

– Изволь пройти за мной, великая княгиня.

Священник неторопливо двинулся к моленной избе. Ольга, спешившись, молча последовала за ним, а ее стражники тоже начали спешиваться и отпускать коням подпруги.

Грек и княгиня вошли в тесную избу, освещенную единственной свечой, горевшей у подножья креста из темного мореного дуба.

– Здесь нет любопытных ушей, великая княгиня, – сказал священник. – Здесь слушают слово Божие.

– Как же твой Бог слышит твои молитвы?

– Он слышит душою Своей.

– А как быть с твоими ушами, старик?

Кажется, Ольга усмехнулась, но так могло и показаться, почему грек предпочел промолчать.

– Я могу повелеть отрубить их, но тогда ты не услышишь моих слов, – она рассуждала спокойно, как о чем-то незначащем. – Впрочем, можно будет вырвать тебе язык после твоих ответов.

– На все воля Божия, великая княгиня, – смиренно поклонился священник.

– На все – моя воля.

Старик промолчал. Начало беседы складывалось напряженно, он ощущал это. И по опыту знал, что самым простым выходом из раздражающих сильных мира сего напряжений всегда были кровь и мучения. И даже успел подумать, что этот опыт в конце концов и привел его не только к вере во Христа, но и к истовому служению Ему. И тихо, но несокрушимо упрямо повторил:

– На все воля Божия.

– Твой Бог и вправду премудр и всемогущ? – как-то нехотя, будто заставляя саму себя, спросила она.

– Он вдохнул в меня бессмертную душу.

– Тогда спроси своего Бога, с чем я пришла к тебе сегодня, – неприятно усмехнулась Ольга. – И хорошо услышь ответ его, если не хочешь лишиться головы.

Священник грузно опустился на колени пред крестом. Широко осенив себя крестным знамением, уперся лбом в грязные, истоптанные жерди настила. Выдохнул:

– Господи!..

На мгновение смертный ужас объял его: в голосе всемогущей княгини Великой Киевской Руси слышались не только неведомая ему досада, но и странное недовольство собой, которое обещало легко обернуться гневом при малейшей ошибке в ответе. Усилием воли он поборол эту волну ужаса: спасение могло прийти только в угаданных словах, и ему предстояло найти эти слова. «Господи, просвети, Господи, не оставляй, Господи, помоги рабу Твоему!..» – горячечно шептал он про себя, но в голове лишь бестолково метались обрывки пустых суетных мыслей.

Нет, не только жизнь сейчас было страшно потерять: смерть под крестом – прямая дорога в рай, и он страстно веровал в это. Страшно, невыносимо страшно было потерять заблудшую душу, с его помощью на глазах обретавшую путь спасения. Княгиня начала искать тропу истиной веры, он знал об этом, он почувствовал ее поиски даже в той цепкой дотошности, с которой Ольга расспрашивала его, и он должен был, обязан был спасти ее душу. И тогда скромная, презираемая всеми киевлянами обитель их стала бы духовным центром всего Киева. Сюда потянулись бы не только ищущие спасения загробного, но и ищущие блага земного, сиюминутного и суетного. Но что, что, какого заветного слова ждет от него великая княгиня?..

Он молился долго, истово. И княгиня не выдержала молчаливой его молитвы:

– Так от чего же, от докуки какой мается душа моя денно и нощно, старик? Отвечай!

«Мается душа, сказала?.. Это у нее, у супруги Великого князя Киевского Игоря, денно и нощно мается душа? Душа мается, не плоть, а – душа. Душа – это не оговорка. Нет, нет, это вырвалось из сердца женщины, из его глубин. Отчего же мается женская душа, чего ей не хватает? Власть, могущество, роскошь, супруг, семья… Семья?.. Супруг – еще не семья. Семья – дети и внуки, и… И ни того, ни другого. Нет сына у великой княгини Ольги, нет наследника у Великого князя Игоря. Никого нет, а ведь прожили они без малого двадцать лет в союзе брачном… Вот твоя докука, княгиня Ольга, вот твоя маета… Не только женская, но и княжеская».

И торжественно изрек, вздохом скрывая ликование:

– Плачет душа твоя, великая княгиня, ибо не слышит она голосов детей твоих. Плачет Стол Великого Княжества Киевского, ибо нет наследника Великому князю Игорю. А вскоре заплачет и вся Земля Русская, ибо смута и татьба грядут в час скончания дней Великого князя Игоря на этом свете.

– Велик Бог христианский, – с тихим страхом вздохнула Ольга. – Воистину велик.

– Воистину! – громко возвестил священник и широко осенил себя крестным знамением.

И оба замолчали. Грек долго не решался нарушить этого молчания, хотя душа его торжествовала. Он смирял гордыню, непрестанно про себя повторяя молитвы, и ждал, что скажет княгиня. И мучился, не понимая, почему она молчит и каковы будут первые слова ее…

Но великая княгиня продолжала молчать, потупив очи долу, а потом вдруг сказала смущенно и требовательно:

– Ты когда-то поведал мне о великом чуде своего Бога. А я рассмеялась, ты помнишь ту нашу встречу? Но если он действительно так велик и славен…

Что, что он ей когда-то поведал? Бесед было три… Нет, четыре! Четыре: последнюю она закончила насмешливым, звонким, почти девичьим смехом. И речь шла тогда… Да, да, речь шла о непорочном зачатии. Именно это чудо язычники встречают смехом всегда, откровенно объясняя, что нужно сотворить для того, чтобы рожали их лошади, козы и собаки…

– Великое чудо непорочного зачатия, о котором я поведал тебе, было сотворено Господом Богом нашим ради спасения всего племени людского. Да, это воистину так. Это великое таинство Господне: Он сотворил Сына Своего без плотского греха и отдал Его людям на муки и терзания…

– Так пусть же он повторит свое чудо! – вдруг жарко выдохнула Ольга. – Муж мой стар с рождения своего и немощен со дня первой супружеской ночи, старик!..

Она резко оборвала горячечное признание, и священник успел увидеть, как яростным гневом сверкнули ее глаза, во мгновение ставшие из голубых стальными. А Ольга, приметив его осторожный взгляд, выдавила сквозь стиснутые зубы:

– Ты умрешь в страшных мучениях, если из уст твоих прозвучит хотя бы намек…

– Пред Святым крестом клянусь в вечном молчании своем! – Он торжественно перекрестился и поцеловал крест. – Но не требуй невозможного. Великое чудо непорочного зачатия должно быть лишь для супруга твоего, женщина. Лишь для супруга единого. И тогда ты обретешь сына, а Великое княжение Киевское – преемника на Княжеском Столе.

– Сына?.. Ты сказал: сына?

Он не задумался с ответом. Даже поднял руку в знак торжественной клятвы:

– Силы небесные пророчествуют тебе грешными устами моими, княгиня!

Он не только святотатствовал сейчас: он шагнул к краю пропасти, давая такое необдуманное обещание. Но она ждала именно этих слов, и последняя капля наполнила чашу веры ее.

– Да будет так.

– Да будет так, – повторил он с облегчением. – Избранник твой станет посланцем небес, коли не ошибешься ты в своем выборе, великая княгиня.

– Коли случится сие, я щедро награжу тебя и общину твою. И заря христианства взойдет над всею землею русичей!

– Да будет так, светлая княгиня наша!..

Княгиня пошла к выходу, но внезапно остановилась. Постояв некоторое время спиной к священнику, повернула голову, спросила через плечо:

– С чего начинается служение твоему Богу, старик?

– Начни с доброго дела, светлая княгиня наша.

– Ты спешишь, старик, – усмехнулась Ольга. – Я еще не проверила могущество христианского Бога.

И вышла из моленной избы.

3

Стояла душная летняя ночь, ущербную луну прикрыли облака, и ничто, казалось, не способно было нарушить тихий покой уснувшей природы. Беззвучно катились воды Днепра под обрывом, робко вздыхая, ворочалось зверье в норах, не плескалась рыба в реке, и деревья сонно опустили листву, терпеливо дожидаясь первых проблесков рассвета. И только блеклое пятно горящего костра светилось на песчаном откосе у входа в недавно вырытую пещеру.

В пещере жарко горел очаг. Отсветы пламени скользили по неровным песчаным стенам, рождая пугающие тени, когда внезапно вспыхивали сухие коренья и странный запах начинал щекотать ноздри.

Коренья подкладывала худая крючконосая старуха в заношенном шерстяном хитоне. Она безостановочно что-то бормотала, седые космы волос закрывали ее лицо, а длинные хищные пальцы, коричневые от старости, не боялись раскаленных углей, когда она поправляла головешки в костре. И все это вместе очень пугало молодую женщину, согнувшуюся в униженном полупоклоне.

– Помилосердствуй, матушка-ведунья, – чуть слышно шептала она. – Мочи нету моей терпеть более.

– Восходит ли до тебя?

– Как третью жену привел в дом, так и не восходит. Будто челядинка я какая…

– А родня твоя что ж не поможет?

– Так нету более родни, степняки налетели. Кого не убили, того в полон увели да и в рабство, видать, уж продали. Отец, правда, в дружинниках у великой княгини, так уж сколько и не видала его, и слыхом о нем не слыхивала. Одна я осталась тростиночкой на ветру…

Молодка тихо заплакала, собирая слезы в конец головного платка, поверх которого была надета рогатая кика, щедро расшитая жемчугом.

– Ко мне зачем пришла?

– Дай мне поганую траву, матушка-ведунья, – совсем уж беззвучно шепнула женщина. – Такую, чтоб на глазах мужа в кости иссохла соперница моя.

– За поганой травой, значит, – сурово уточнила старуха. – Поганую траву колдовством посчитать могут, а за колдовство, сама знаешь, когда и костер ждет.

– Так мертва на язык буду. Клятву самую страшную дам…

– Клятвой костер не погасишь.

– Так вот, вот! – вдруг спохватилась просительница, доставая из складок одежды колечко с алым камнем. – Вот тебе за страхи твои и за труды с благодарностью моею.

Колдунья взяла перстенек, долго рассматривала его в отблесках пламени. Он славно играл красками, и игра эта ей явно понравилась.

– А коли муж хватится?

– Так оно и лучше, – женщина впервые подняла лицо и даже чуть улыбнулась. – Он это колечко третьей жене подарил. Заманке-гадюке, что ему ночами в ухо нашептывает.

– Не боишься?

– Так хуже уж и некуда, матушка-ведунья, – горестно вздохнула молодка. – Некуда мне хуже, коли не пособишь.

– Имя придется назвать. Без твоего имени поганая трава на мужа твоего подействовать может. Или – на тебя.

Трижды гулко ухнул филин в лесу.

– Время наше пришло, – сказала колдунья. – Говори скорее имя свое.

– Родимка.

– Как сказала?

– Родимка. Нарекли меня так родители мои.

– Жаль мне тебя, Родимка, потому только и решаюсь, – напевно начала колдунья. – И знак особый тебе дам, чтоб на груди носила, и заклятье особое, чтоб над чашей мужа своего шептала. Чтоб только тебя муж твой всегда желал…

Старуха вдруг замолчала, настороженно прислушиваясь. Выдохнула в крайнем испуге:

– Кони!..

Схватив бадейку, плеснула в костер. Зашипев, он разом погас, густое облако дыма и пара заполнило пещерку.

– Уходи!.. В лес беги, в лес! Они из Киева скачут!..

Дым еще не вытянуло, когда в пещерку вошли двое в белых рубахах, отделанных золотом по подолу.

– Стой, ведьма.

И оба закашлялись.

– Стою я, стою, – торопливо заверила колдунья.

Она ни разу не кашлянула, будто дым и не тревожил ее. То ли привыкла к нему, то ли умела сдерживаться. В голосе ее не было ни испуга, ни подобострастия, хотя она все время думала, успела ли выскочить посетительница до прихода непрошеных гостей.

Один из вошедших, выгоняя дым, принялся усиленно размахивать найденной у стены телячьей шкурой, второй не спускал с колдуньи недоверчивых глаз. Дым стал рассеиваться, а когда в пещерке сделалось уже терпимо, вошла княгиня Ольга.

– Княгинюшка светлая!

Возопив, старуха повалилась в ноги, норовя поцеловать край тяжелого платья. Ольга брезгливо подобрала подол:

– И в дыму узнала, старая ведьма?

– Силу твою почуяла. Силу великую!

– Ворожишь, как в детстве моем?

– Так забавляла я тебя тогда, забавляла, княгинюшка! Не ворожея я, нет, знахарка я простая, знахарка. Травами заболевших пользую, кровь заговариваю, разродиться бабам помогаю.

– И с духами черными за полночь беседы ведешь? Почему огонь в пещерке жгла? Кому знак подавала?

– Тебе, светлая, тебе, завтрашняя королева…

– Что?

– Знаю. Знаю это, открылось мне. Потому и говорю…

В пещерке были дружинники. И, может быть, поэтому Ольга резко, чтобы и за входом слышали, выкрикнула:

– Молчи!..

Старуха увяла, залопотала беспомощно:

– Как велишь, как велишь…

– Молчи, – сурово повторила княгиня. – Отвечай, что спрашивают, ради ответа твоего и пришла сегодня. Скажешь правду – жива останешься, солжешь – на костер пойдешь.

– Княгинюшка светлая, пощади старость мою!

– Князья не щадят. Князья милуют.

– Помилуй…

Ольга оглянулась через плечо, бросила страже:

– Выйдите все. И ты тоже, боярин Хильберт.

Дружинники вышли, сталкиваясь мощными плечами в тесном проеме пещерки. Следом за ними вышел и молодой статный боярин. Старуха тихо выла, лежа на полу.

– Встань, – брезгливо сказала княгиня. – Гляди мне в глаза и отвечай коротко: да или нет.

– Да или нет, – зачем-то повторила колдунья.

Ольга молчала, сурово смотрела в упор. Старуха не только не отводила глаз, но даже не решалась моргать. Княгиня молчала долго, испытующе глядя на нее. Наконец спросила резко:

– Кто сильнее, твои чернобоги или Бог христианский, которого они называют Иисусом Христом?

На этот вопрос невозможно было ответить ни «да», ни «нет». И княгиня со злым любопытством ждала, как старая ведьма выпутается из трудного положения. А старая беззвучно плямкала губами, не решаясь произнести не то что слова – звука единого. Потом вдруг воздела обе руки и рухнула на колени:

– Казни. Лютой казнью казни меня, княгиня, но Бог христианский сильнее всех!..

Ольга помолчала. Сказала, понизив голос:

– Есть такое средство, чтобы, выпив его в вине, человек уснул, но так, чтобы сон ему прекрасный приснился? А утром чтобы встал и всегда помнил бы об этом сне?

– Приворотное зелье? – догадливо шепнула старуха.

– Знать не хочу. Чтобы сил своих не потерял во сне. Сил и желаний. Чтобы только о них и помнил.

– Есть, княгинюшка светлая, есть… – бормотала старуха, роясь на полке, заваленной кореньями и сушеными травами. – Вот, княгинюшка светлая…

– Сколько нужно на кубок?

– Две щепоти всего. Две щепоти твоих. Только приласкать уснувшего надо, приласкать.

– Приласкать? Кого приласкать, старая?

Старуха испуганно примолкла. Ольга спрятала холщовый мешочек в складках платья. Сказала с нешуточной угрозой:

– Если проболтаешься кому, палач очень медленно замучает тебя на растяжках. Поняла, старая?

– Пожалей старость мою, княгинюшка!.. – в ужасе закричала старуха.

И пала ниц пред Ольгой. Княгиня, подумав самую малость, высоко подобрала подол платья, перешагнула через лежащую старуху и вышла из пещеры.

К ней подвели коня, подсадили в седло. Ольга молчала, напряженно размышляя.

– В Киев? – тихо спросил молодой боярин.

– Что, Хильберт?.. – Княгиня очнулась. – Да. Да, да, да, я поняла, поняла. Это было – да.

Боярин ничего не понял, но решил уточнить:

– А со старухой что делать?

– Со старухой?.. – только на миг задумалась Ольга. – Меч при тебе? Тогда сам должен знать.

И первой тронула коня.

Двое дружинников выволокли колдунью из пещеры, стащили к берегу, бросили на песок.

– Раз… Два…

Еще до третьего счета из пещерки ящерицей выскользнула молодка, назвавшаяся Родимкой. И исчезла в прибрежном кустарнике.

Тускло блеснул меч в предгрозовых зарницах, и седая голова старухи скатилась на песок.

4

Свенельд еще в раннем детстве взял в руки боевой меч, а в двенадцать лет уже был зачислен в младшую дружину князя Игоря. Воевал отважно и умело, добился почестей и богатства, став к зрелым годам первым воеводой Великого княжества Киевского с правом набирать собственную дружину. Для прокорма ее ему была пожалована вся Древлянская земля, которую он, кстати, и привел под руку князя Игоря. С древлянами, которых примучил, выражаясь языком тех времен, он жил в мире и согласии, устраивая для них празднества во время ежегодного осеннего полюдья, а потому и дань, что он взимал при этом, не казалась древлянам такой уж нестерпимо обидной.

Игорь доверял ему в делах государственных, прислушивался к его советам, но держал на расстоянии и не только что в друзьях – при личном дворе не числил. Свенельд не обижался, поскольку знал причину: он вырос во Пскове, и детство его прошло в тесном общении с дочерью князя Олега Ольгой, ставшей в десять лет супругой князя Игоря. И даже рад был такому отчуждению от княжеского двора, потому что долго не мог забыть о своей первой детской влюбленности. Он унаследовал от матери чисто славянскую преданность, друзей не забывал, и превращение веселой и умненькой подружки детских проказ и игр в великую княгиню переживал долго и тягостно.

А потом женился на дочери псковского наместника Ставко Всеславе, которая родила ему двух сыновей и дочь. И окончательно примирился с судьбою, тем более что видел теперь княгиню Ольгу чаще всего только издалека.

Правда, однажды такое спасительное отдаление было нарушено. Это случилось после того, как он по повелению князя Игоря наголову разгромил уличей и вернулся в Киев со славой и богатой добычей. Среди добычи оказалась и хорошо выезженная породистая кобылка-иноходка со звездочкой во лбу и в нарядных белых чулочках на передних ногах. Он привел ее в Киев для Игоря, однако Великий князь Киевский дара его не принял:

– Ценю твою щедрость, воевода, но князья киевские на кобылах не красуются.

Великий князь был не один. В палате находился скорее худой, нежели худощавый боярин, старательно и бесшумно что-то искавший на заваленной пергаментными и берестяными свитками полке. Это был Кисан. Свенельд сразу узнал его, но сделал вид, что не заметил.

– Отдай ее венгерскому королю, – посоветовал он. – Венграм нравится блаженствовать в седлах.

– Я ничего не отдаю, воевода. Я беру. – Великий князь подумал. – Лучше уж подарить иноходку моей княгине. Княгиня любит скачки, а трястись ей совсем ни к чему.

– Как тебе будет угодно, великий князь.

– Мне угодно, чтобы ты сделал это, – вдруг посуровел Игорь. – И немедля.

Ему была свойственна внезапная перемена настроения. Как рассказывал Свенельду его отец Сигурд, Игорь унаследовал подобную переменчивость от князя Рюрика. Эта черта вообще была странной приметой всего их рода вкупе с необъяснимой недоверчивостью и звериной настороженностью.

– Как повелишь, великий князь.

Игорь недобро усмехнулся:

– Я не забыл псковские заводи в белых кувшинках.

Были, были в далеком детстве тихие заводи, заросшие белыми кувшинками…

…И как-то неожиданно, без гонцов, в усадьбу наместника Ставко приехали оба князя вместе. Полновластный правитель Киевской Руси Олег и единственный наследник Рюрика Игорь, зверино выжидающий, когда же освободится заветный Великокняжеский Стол.

Дети играли в прятки на берегу пруда, когда к ним подошли оба князя. И так случилось, что девочки, Берсень и Ярыш убежали прятаться, а Свенди выпало искать их, и он считал до двенадцати, как было оговорено. Князь Олег, не глядя, потрепал его по голове и сказал Игорю:

– Видишь белое платье в кустах? Это – моя дочь, а твоя – власть. Свенди, позови Ольгу.

Свенди убежал за его дочерью, позвал ее и остался на берегу, понимая, что рядом с князьями ему не место. Ольга потом так и не сказала, о чем шел разговор, но стала молчаливой и еще более надменной. А в конце лета за нею приехали бояре и увезли ее в Киев навсегда. Вскоре в Киеве сыграли пышную свадьбу, на которую была приглашена мать Свенди Неждана, приемная дочь князя Олега.

– Кому-то будет горе от этой свадьбы, – заметила она тогда.

– Почему? – уныло спросил он.

Он никак не мог забыть золотоволосую девочку с бледно-синими, как незабудки, глазами, которой так хотелось всегда подчиняться…

– Когда в возрасте нет мудрости, а у девочки мужская воля, и семью, и детей растягивают разные силы.

Он невесело вздохнул. Мать посмотрела на него, сказала странно приглушенным тоном и очень серьезно:

– Сейчас ты на всю жизнь запомнишь то, что я тебе скажу, Свенди. Наша семья оказалась замешанной в тайны очень могущественных людей. Так уж случилось не по нашей воле и не ради ненужного любопытства, но из-за этих тайн уже погиб твой отец Сигурд.

– Его убили? – тихо спросил Свенди.

– У нас доселе не было оснований считать, что его убили…

Неждана вдруг замолчала, с опозданием вспомнив, что ее сыну всего-навсего десять лет. И сын так и не получил ответа на свой вопрос о судьбе отца…

А вскоре сын Рюрика стал полновластным владыкой всей Киевской Руси, поскольку отец Ольги, князь Олег, прозванный за прозорливость Вещим, внезапно умер. Как говорили, от укуса змеи, но наместника Ставко дважды кусали змеи, и он не очень-то верил в эти разговоры. Может быть, именно поэтому вечно настороженный Игорь и нагрянул вдруг, без предупреждения, и в сопровождении Ставко пришел на самый любимый детьми омут. Тогда кувшинки увядали уже на другой девичьей груди…

– Свенди! – позвал Ставко.

Свенди прибежал немедленно. И замер под холодным изучающим взглядом бесцветных рюриковских глаз.

– Ты – сын моего ближнего боярина, – сказал наконец Игорь. – Тебе известно о его клятве моему отцу – великому Рюрику?

Свенди молча наклонил голову, подтверждая.

– У тебя – твердый взгляд, – сказал великий князь. – Надеюсь, ты унаследовал преданность своего отца.

Больше он не сказал ни слова и в тот же день отбыл в Киев. А еще через неделю появился его посланец с повелением всем трем мальчикам немедленно прибыть к великому князю. Свенди было пожаловано звание младшего дружинника, Берсеню и Ярышу – оруженосцев. И они тотчас же выехали к месту своей первой службы.

Правда, он успел забежать проститься с матерью. Знал, что она не выйдет его провожать, потому что считает проводы у стремени дурной приметой, хотя ему эта примета была непонятна.

– Вот и кончилось твое детство, Свенди, – тихо вздохнула Неждана. – Началась служба, а на службе собою не располагают.

– Я приеду зимой, матушка.

– Нет, потому что тебе этого не дозволят. – Она помолчала, еще более понизила голос: – Опасайся человека по имени Стемид.

– Почему?

– Он убил твоего отца. Я знаю это точно, потому что об этом поведал христианин перед смертью. А христиане перед смертью не лгут, с таким грехом не пускают в рай, как они говорят.

– Я запомнил его имя, матушка. Стемид.

– Никогда не повторяй его вслух, Свенди. И всегда помни слова отца: лучше пасть в первом бою, чем опозорить свой род трусостью. Прощай, единственный сын мой.

Она обняла его, крепко прижала к груди, а отпустив, сама подтолкнула к дверям.

Его уже ждали, и сам псковский наместник Ставко держал под уздцы его коня.

– Берегись змей, Свенди, – шепнул он на прощанье.

Он уберегся, но с Ольгой не виделся даже случайно, даже на княжеской усадьбе, на которой ему довелось целый месяц нести караульную службу. Но всегда помнил о последних словах псковского наместника, был отчаян, отважен и осторожен и в конце концов превратился в сурового полководца Свенельда, которого побаивались не только враги, но и очень многие из знатных русов и киевлян.

Однако довольно воспоминаний… Слишком много в них детской доверчивости и чистоты…

…Свенди подавил вздох.

– Вручить твой подарок самой княгине, великий князь?

– Зачем? – недовольно сказал Игорь. – Отдай челяди и поезжай к семье.

– Да будет мне позволено заметить, великий князь, – с тихой вкрадчивостью произнес молчавший доселе Кисан. – Такой дорогой подарок вручают самой великой княгине.

– Ольге отдашь… – Игорь нахмурился. – С моим поклоном. А сейчас не задерживаю тебя, если нет срочных вопросов.

Свенельд молча поклонился и вышел из палаты.

– Ты весьма некстати помянул Ольгу, Кисан, – великий князь продолжал хмуриться. – Я не хотел этой встречи.

– Советую этим же вечером навестить княгиню Ольгу без предупреждения.

– Это еще зачем?

– Затем, чтобы приглядеться, насколько великая княгиня хотела этой встречи, великий князь.

Свенельд сразу же, как только вышел из дворца, отвел кобылку-иноходку Ольге в загородный княжеский терем. И им было трудно и на удивление неуютно говорить после стольких лет разлуки.

– Это иноходка.

– Иноходка?

– Да. Она рысит не так, как другие кони: в седле качает, а не трясет. Князь Игорь повелел отдать ее тебе. Ты ведь когда-то любила скакать по опушкам.

– Да. Любила.

Странно она сказала, будто с грустной улыбкой, хотя и не улыбнулась. Он хотел было напомнить ей еще об одной детской забаве: игре в королеву русов, но Ольга опередила его:

– В твоих словах есть намек, будто я пленница в своем тереме. Но это не так. Идем, я покажу тебе его.

– Я знаю здесь все переходы. Я охранял его целый месяц, когда ты уезжала с князем Игорем на осенние ловы.

– Я покажу тебе то, чего ты не знаешь, но должен знать, – негромко сказала она, не глядя на него.

Провела его по всему дому, по саду, через скрытую калитку в частоколе вывела к прудам в кувшинках. А он старательно запоминал все ходы и переходы, будто сохранял надежду, что они когда-то могут понадобиться. Но они не могли ему понадобиться. Он это понимал, однако переходы зачем-то запомнил. Равно как и потайную калитку.

А у пруда с кувшинками супруга великого князя совершенно неожиданно вдруг распрощалась с ним. Даже не пригласив отобедать или хотя бы выпить чарку доброго меду на дорогу. И странное смущение ее он тоже тогда запомнил.

Потом он часто вспоминал это неожиданное свидание, для чего-то дозволенное непредсказуемо подозрительным князем Игорем. Вспоминал все переходы, ходы и выходы, заросшие кувшинками тихие пруды и беззвучную калитку в дубовом частоколе. Но забот ему хватало, воспоминания эти приходили все реже и реже, и постепенно все забылось как в частых войнах, так и в хозяйских хлопотах. А в собственной семье подрастали дети, и все воспоминания со временем потускнели и почти изгладились в его памяти.

5

Великий князь Игорь нагрянул в терем супруги в тот же вечер и совершенно неожиданно. Если бы Ольга не умела жестко держать себя в руках, встреча эта могла бы иметь совершенно непредсказуемые последствия, но один из ее многочисленных природных талантов как раз и заключался в редкой для женщины способности не только скрывать свои чувства, но и вести себя с улыбчивым и хорошо контролируемым спокойствием.

– О мой супруг! Ты – нечастый, а потому особо желанный гость.

Знал бы «желанный гость» о чем думала, о чем мечтала за секунду до его появления его супруга! Но он был целиком захвачен внутренней борьбой с собственной тяжелой застенчивостью, а потому и не обратил внимания на ее лихорадочно блестевшие глаза. А когда малость пообвык, блеск этот в глазах великой княгини уже погас.

А горькие думы и сладостные мечтания пришли к ней после посещения Свенельда. Вначале, увидев его, она растерялась, что ей было совершенно несвойственно. Она никогда, ни при каких обстоятельствах не теряла головы, но внезапное появление наиболее яркого друга детства оказалось сильнее всех ее нравственных оков, хорошо закаленных умными наставниками, готовившими ее не столько к материнству, сколько к руководству огромным государством. Так повелел ее отец, Великий Киевский князь Олег, и после его повеления женщины исчезли из числа ее воспитателей. Их заменили думцы, старые друзья отца, военные вожди и дипломаты. В совсем еще детскую голову девочки ежедневно вдалбливались законы, по которым существует государство, правила дипломатического этикета, основы управления народом и войском. Ее готовили к Великому Киевскому Столу, и за золоченой парчой этого будущего она перестала видеть, ценить и любить окружающих. Будущее было предопределено, маленькая Ольга готовилась к нему с недетским упорством и недетскими стремлениями, почему и неминуемую, как ступеньку к вершинам власти, свадьбу с князем Игорем, стариком, по ее детским представлениям, встретила не просто как должное, но – почти с восторгом.

Восторг исчез в первую брачную ночь. Остался долг: родить наследника. И к исполнению долга Ольга тоже была отлично подготовлена.

И вдруг появился воевода Свенельд. О его личной отваге пели гусляры, а успехи увеличивали дани и земли Великой Киевской Руси, которая и так была весьма велика по тем временам.

Ему много приходилось работать мечом, метать копья и дротики, увертываться от ударов противника, управлять конем в сражениях одними ногами. Плечи его раздались, налившись мужской силой, а талия стала узкой, как у женщины.

И Ольга на какое-то время потеряла голову, коротко и невпопад отвечая на его вопросы. И поняла, только тогда и поняла, что с детства любила этого необыкновенного человека и воина.

А он достался другой. И она досталась другому.

Но он должен был достаться ей. Хотя бы тайно, хотя бы всего на одну ночь.

Она не думала об этом. Об этом безмолвно кричали все ее женское естество, вся ее женская тоска и неудовлетворенность. Только тогда, только тогда она испытала бы неземное блаженство и стала счастливой хотя бы раз в жизни. Именно поэтому она, повинуясь скорее не холодному разуму, а чувству, и показала Свенельду все тайные ходы и переходы и даже калитку в частоколе.

И – ждала. Безотчетно, даже не думая, кого она ждет.

Но вместо Свенельда заявился законный супруг. И Ольга играла в любовь и преданность, все время видя перед глазами своего Свенди. Свою неосознанную детскую любовь.

– Да, да, Свенельд утром привел иноходку. Благодарю тебя, супруг мой.

Она отвечала торопливо, порою путано, но смятение, охватившее ее, постепенно исчезало. Она освобождалась от него, стремясь как можно скорее перехватить беседу в свои руки.

«Он останется ночевать. Что же делать? Что делать? Сказаться больной?.. Сослаться на женское недомогание и попросить прийти через три дня?..»

– Византия боится меня, – говорил тем временем Игорь. – Они-то знают, что я отошел только потому, что не хотел оставлять свои суда под греческим огнем.

– Я уверена в этом, супруг мой.

– Они прислали мне прекрасный подарок…

Великий князь вовремя спохватился и замолчал.

– Ромеи очень коварны, супруг мой. Берегись их подарков, они – данайцы по натуре своей.

«Порошок!.. – вдруг вспомнилось и обожгло. – Дать кубок вина, а потом – приласкать…»

Игорь еще что-то говорил, но Ольга, обожженная внезапно мелькнувшей мыслью, перебила его:

– Челядь слишком долго возится в трапезной. Я сама подам тебе вина, супруг мой.

Не ожидая его ответа, поспешно вышла. Наткнулась на боярскую дочь, шедшую к ней с приглашением оттрапезовать, необдуманно сказала, что трапезовать они не будут, дождалась, пока девушка удалилась, и юркнула в свою спальню. Достала припрятанный там сверток с зельем ведуньи, вернулась в палату.

– Я отослала девушек, мой супруг, – она заставила себя многообещающе улыбнуться. – Но сначала мы выпьем вина.

– У тебя есть доброе вино?

Игорь спросил с оживлением, но не потому, что любил выпить – хотя, скажем прямо, уже начинал испытывать к этому излишнее пристрастие, – а потому лишь, что питье хоть как-то разряжало обстановку. И даже встал, выражая готовность помочь.

– Я сама налью и подам тебе, – сказала Ольга, стоя к нему спиной у открытого поставца.

Она изо всех сил пыталась развязать тугой узел мешочка, но он упорно не поддавался. А она говорила и говорила, больше всего боясь, что он окажется за ее спиной.

– Я никогда не ездила на иноходке, но я справлюсь. Главное, на ней не трясет. Это же обыкновенная кобыла, правда?

– Не знаю. Русские князья ездят только на жеребцах.

Наконец-то узел поддался. Ольга отмерила две щепоти дрожащими то ли от развязывания узла, то ли от страха, что старая ведьма подсунула ей отраву, пальцами. Борясь сама с собой – она очень боялась отравить Игоря, очень! – налила полные кубки густого вина. Кубки были подарены им на свадьбу воеводой Зигбьерном, выглядели совершенно одинаково, и Ольга твердила про себя, что ей надо подать князю тот кубок, который был в правой руке. В правой… В правой…

– Прошу, мой супруг. За нас двоих – до дна. Я так загадала, и гаданье мое, если оно сбудется, обрадует тебя больше любой победы.

«Правый!..» – строго наказала она себе и протянула мужу правую руку.

– Ох, уж эти гадания, – проворчал Игорь. – Перед походом на Византию волхвы нагадали мне легкую победу. С той поры я как-то не очень верю во всяческие гадания и загадывания.

– Мое загадывание – общее для нас обоих. – Ольга почти не слышала собственных слов из-за гулкого биения сердца. – За него надо, обязательно надо выпить до дна.

Великий князь вздохнул:

– Коли настаиваешь.

И первым осушил кубок до дна. Ольга смотрела на него во все глаза. А сердце ее билось так, как никогда доселе не билось.

– Ну?.. – почему-то спросила она.

– Славное вино, – сказал Игорь и вдруг нахмурился, грозно сдвинул брови. – Почему ты не пьешь?

Ольга спохватилась и поспешно, не отрываясь, выпила кубок.

– Это спасет нас, спасет… – задыхаясь от залпом выпитого вина, проговорила она.

– Спасет?.. – настороженно спросил он.

– Да, да, – забормотала Ольга, перепуганная неосторожно выскочившим словом. – Спасет Великокняжеский Стол, супруг мой. Я так загадала.

– Если бы вино помогало… – недовольно буркнул Игорь.

«Умрет или заснет? – лихорадочно думала Ольга. – Что подсунула мне эта проклятая колдунья? Сонную одурь или отраву?..»

– Свенельду легко, у него нет моих забот, – продолжал тем временем разглагольствовать великий князь. – Одна у него забота – война в свое удовольствие…

Что-то он еще говорил – Ольга не слушала и даже не слышала, со страхом ожидая, что сейчас случится: свалится Игорь в глубоком сне или уже без дыхания…

– Мне не нравятся его отношения с древлянами. Добрый человек донес, что он отправил князю Малу какое-то послание. Что…

Это не прозвучало вопросом. Просто оказалось последним словом, произнеся которое, великий князь Игорь вдруг согнулся в кресле и рухнул на ковер лицом вниз.

6

На следующий день Великий князь Киевский появился на людях с весьма задумчивым лицом. Это было новостью, скорее испугавшей челядь, поскольку она привыкла видеть его по утрам помятым и раздраженным. А тут вдруг – задумчивость и какая-то чересчур уж приметная заторможенность. При этом он не кричал, не гневался, а скорее прислушивался к себе, часто переспрашивая, что именно ему сказали. Это было непривычно, и кто-то из наиболее решительных шепотом доложил о странностях великого князя Кисану.

Озадаченный Кисан прибыл немедленно. Увидев его, Игорь обрадовался, выгнал всех из личной палаты и тихо спросил верного друга и наперсника:

– Знаешь, где я проснулся? На ложе в тереме княгини. И она лежала рядом.

Кисан насторожился:

– А помнишь ли ты, как и когда прилег на это ложе, мой князь?

– Нет, но это меня ничуть не беспокоит. В душе какая-то странная радость и… – Великий князь улыбнулся не одними губами, к чему все, а Кисан в особенности, уже привыкли, а как бы изнутри самого себя. – Умиротворение. Не хочется спорить, не хочется распекать челядь… Да ничего мне сейчас не хочется. Я – сыт, если тебе понятно, о чем я говорю.

– Если бы мой князь спросил о моей первой мысли, мы бы порадовались вместе. Но, мой князь, я умоляю тебя никогда не доверять своей первой мысли. Она всегда – не от разума. Отринь ее и призови на помощь разум.

– А мне не хочется его призывать.

– Вот это-то меня и пугает. Что-то тут не так. – Кисан задумался. – У меня есть проверенный человек. Устрой так, мой князь, чтобы он попал в ближайшее окружение твоей супруги, и мы будем знать о ней все. Лучше всего, если она сделает его своим советником.

– Ему можно доверять?

– Вполне, я выкупил его из рабства. Он – ученый византиец, будет учить великую княгиню философии, государственной мудрости, правилам державного поведения. Его зовут Асмус. Он отрекся от христианства и вернул себе старое родовое имя.

– Это – добрый совет, – подумав, согласился Игорь.

– Я осмелюсь дать тебе еще один совет, мой князь. Покинь на время Киев. Надо присмотреться, как поведет себя великая княгиня. Лучше всего поезжай на свои охотничьи ловы, это не может вызвать никаких подозрений.

На следующий день князь Игорь уехал на охоту. Причем так стремительно, что даже не высказал Свенельду своего отношения к его удачному налету, который воевода делал по его же повелению, позволив себе, правда, некоторое несогласие с решением великого князя.

В последнее время Свенельд окончательно понял, что Киев упорно следует чьим-то совсем не бескорыстным советам, расплачиваясь жизнями собственных дружинников. Об этом он и сказал князю Игорю, когда тот объявил, что собрался на охоту. Сказал с привычной для него прямотой, поскольку чувствовал за собою угрюмое ворчание своих воинов. О тех же подозрениях тускло шептались вельможи за спиною князя, уже громко и настойчиво кричали жители на вечах славянских городов, но никто еще не осмеливался высказать неудовольствие сыну Рюрика прямо. В бледные, вечно недоверчиво настороженные глаза.

– Я сказал тебе правду, великий князь. Решай сам, прислушаться тебе или отрубить мой язык вместе с головой.

– Говорящий правду умирает не от старости, Свенельд… – Великий князь ощерился в улыбке.

– Знаю. Чаще всего он умирает от укуса змеи. Подумай о ропоте воинов, великий князь.

– И ты подумай, воевода, о дерзости своей, пока я буду объезжать ловы.

Свои ловы, равно как и полюдья, великий князь всегда объезжал со старшей дружиной, в которой теперь в основном служили развеселые друзья детства и затяжной юности. А у правого стремени, отстав на полкорпуса коня, держался Кисан. Странно, но в боевые походы великий князь не брал его никогда, хотя тайный его советник неплохо владел мечом.

Свенельд понимал, что злопамятный Рюрикович не забудет этого выпада и что оставил сейчас его как бы без внимания только потому, что разгоряченные победным походом дружинники Свенельда еще не распущены на отдых. В княжеском совете подумать заключалась не только угроза, но и желание дать своему не в меру удачливому полководцу возможность отступить с честью, принеся глубокие извинения. И он – думал, но думал совсем не о том, на что намекал и на что, может быть, надеялся великий князь Игорь.

Его старший сын Мстислав – Мстиша, как его звали в обиходе – впервые участвовал не только в воинском походе, но и в двух добрых схватках с врагом. К отроческому своему возрасту он уже очень неплохо владел мечом и копьем, знал приемы рукопашного боя, но выказал в сражении такую неустрашимую ярость, что старший дружинник и закадычный друг детства Свенельда Ярыш сказал с удивленным восхищением:

– Да ты, Свенельдыч, лют!..

Так это прозвище за Мстишей и осталось. Тем более, что впоследствии он закрепил его кровавым, редким даже для тех жестоких времен деянием.

Пора, пора было рассказать Мстише о великой тайне их рода и о великом долге его, Мстиши Свенельдыча, пред родом своим. Вот о чем думал Свенельд в то знойное августовское утро. Думал и колебался, что было совершенно несвойственно ни его нраву, ни тем более его суровой профессии. Да, его сын оказался лютым в своем первом сражении, но этого было недостаточно для исполнения родового долга. Там требовались хладнокровие, выдержка, терпение и, главное, чувство очищения через расплату. А то, что Ярыш назвал его лютым, еще ничего не объясняло. Лютым можно стать, и испытывая ужас в первой битве или вполне естественную растерянность. Надо бы подробнее расспросить Ярыша, что он приметил во Мстише в первом сражении: он приглядывал за ним в той схватке.

Воевода привык доверять своим решениям, не откладывал их, а потому тотчас же и послал за преданным другом детства. И – кто знает! – если бы не их внезапная беседа, как бы обернулись судьбы всего Великого Киевского княжества…

Ярыш был всегда рядом со Свенельдом: даже ложась спать, воевода знал, что верный друг чутко дремлет где-то совсем неподалеку. Их троих – Свенельда, Берсеня и Ярыша – связывали общее детство, общие забавы, радости, горести и даже влюбленности. Берсень ушел в думцы, надевая броню только в случае серьезной войны, а Ярыш так и остался дружинником без родственных связей, не считая, конечно, тайного побратимства с самим знаменитым воеводой. То, что он – единственный сын легендарного, ушедшего в былины разбойника, знал только один Свенельд, потому что и Неждана, и Ставко к тому времени уже оставили этот суетный свет. Где-то на окраине Киева жила жена Ярыша с двумя дочерьми, но он о них не говорил, ничего никогда не просил, лишь однажды бросив как бы мимоходом:

– Я мечтал подготовить себе смену, воевода.

Но Свенельда тогда отвлекли, разговор забылся, и Ярыш никогда более к нему не возвращался. И до сей поры умело и расчетливо прикрывал левую сторону своего побратима и полководца.

– Нет, это не из-за первого страха, – сказал он, выслушав опасения Свенельда. – Парень отважен и жесток, но жестокость пройдет, жестокость воина в первом бою – от неуверенности в своем собственном мече, воевода.

– Приглядывай за ним, Ярыш.

– Да, но тогда тебе придется почаще поглядывать самому на свою левую сторону, – усмехнулся Ярыш.

– Ты утратил этот навык?

– Это ты, воевода, утрачиваешь навыки собственной хитрости, – многозначительно произнес собеседник.

– Мне стал непонятным наш разговор.

– Ты не держишь во внимании своем тайного шептуна князя Игоря, которого зовут Кисан.

– А вот разговор об этом отложим до иных времен. Когда они придут, те времена.

Свенельд уже хотел было отпустить старого друга, но во дворе загомонили дружинники, и почти тотчас же в палату вошел молодой гридень:

– Женщина от княгини Ольги, воевода!

– Пусть войдет.

Гридень вышел.

– Выйди и ты, – сказал воевода дружиннику. – Но так, чтобы слышать каждое слово.

Ярыш вышел следом за гриднем, завернул за угол шатра и сел под легкой стеной. Эта сторона шатра ниоткуда более не просматривалась, и дружинник слышал каждый звук, доносившийся сквозь ткань.

Вскоре в шатер кто-то вошел, и Ярыш сразу узнал напевный голос старой няньки княгини Ольги. Он хорошо помнил ее еще по детству в Пскове:

– Хвала и слава воеводе великого князя Игоря Свенельду!

– Будь здорова, старая. С чем пожаловала?

– Великая княгиня бересту наказала тебе передать.

Свенельд с привычной требовательностью протянул руку. Старуха покопалась в складках своих широченных одежд, извлекла свиток и подала его воеводе.

«ИНОХОДЦЫ ХОДЯТ ИНЫМИ ПУТЯМИ. ЖДУ, ЧТО ТЫ НЕ ОШИБЕШЬСЯ».

– Что велено передать из уст в уста?

– «Иноходка привыкла ночевать в своем деннике», – старательно проговорила старуха. И добавила: – Особенно в новолуние.

– Что еще?

– Это все.

– Ступай, старая.

Пятясь и кланяясь, старуха вышла. Свенельд подошел к пологу, выглянул:

– Слышал?

– Каждое слово.

– Зайди.

Вошел Ярыш. Воевода молча протянул ему послание княгини. Подождал, пока дружинник прочтет его, спросил:

– Что скажешь?

– Это не ловушка, Свенельд. А если ловушка, то настолько хитрая, что мы с тобой ее не разгадаем. – Ярыш помолчал, подумал, усмехнулся. – Да и зачем разгадывать, если ты все равно поскачешь на иноходке через три дня.

– Почему – через три дня?

– Потому что именно тогда начнется новолуние.

Воевода ничего не ответил. Наступило молчание.

– Иноходку, наверное, привели вместе со старухой, – сказал наконец Свенельд, размышляя. – Спрячь ее, пожалуй, пока подальше, Ярыш.

– «Пока» или «пожалуй»? – усмехнулся друг детских игр.

Свенельд очень серьезно посмотрел на него и очень серьезно уточнил:

– Пока.

– Вот теперь кое-что прояснилось, – сказал Ярыш. – Поставлю в денник у леса. Вместе с молодняком.

– Подожди. Помнится, у тебя должен быть приятель в охране княгини Ольги?

– Есть. Охрид. Глаза и уши великого князя. Давненько с ним не виделся.

– Вот и навести. И побудь там до второй новолунной ночи.

– Я понял.

Дружинник пошел к выходу, но остановился. Сказал с усмешкой:

– Что, воевода, детство снится? Мне, признаться, тоже. А куда от него денешься?

И вышел.

7

Ночь была густой и липкой, как китайская тушь, и силуэт одинокого всадника проплыл в ней невесомо, будто призрак. И все же один из двух стражников запоздало встрепенулся:

– Что-то мелькнуло вроде.

– Показалось тебе, Охрид, – лениво сказал второй. – Да, так в том походе…

– Нет, не показалось. Не показалось, Ярыш!.. Конь иноходью шел, без топота. А иноходец только у…

– Жаль…

Тускло блеснуло отточенное лезвие ножа. Первый стражник без стона осел на землю.

– Гляди в себя – дольше проживешь.

Ярыш стащил тело в Днепр без всплеска. Оттолкнул от берега на стремнину.

– Прости, друг…

И вернулся на прежнее место.

На пути к обнесенному высоким дубовым тыном дому никто более не приметил одинокого всадника на черном коне. То ли по невниманию, то ли из благоразумия. Всадник шагом подъехал вплотную к тыну, спешился, шепнул коню в бархатное напряженное ухо:

– Ждать.

Ощупью нашел неприметную калитку, беззвучно открыл ее, вошел в сад. Постоял, настороженно прислушиваясь, подпер калитку дубовым дрыном, заботливо припасенным с внутренней стороны, и напрямик, минуя тропинку, широко зашагал по мокрой от росы траве.

Дверь в дом тоже оказалась открытой. Таинственный путник вошел внутрь и осторожно двинулся по пустым комнатам, легко ориентируясь в совершеннейшей темноте, и ни одна половица не скрипнула под его легкими уверенными шагами. Поднялся по лестнице, наверху остановился и беззвучно вздохнул, ожидая, когда успокоится вдруг бешено забившееся сердце. И только потом приоткрыл ближайшую дверь, тихо шепнув:

– Ты – звала.

– Я потеряла голову, Свенди, – с тоской ответил мягкий женский голос. – Я отослала челядь, в доме никого нет.

Здесь тоже было темно. Свенельд шагнул, нащупал ложе, присел на край.

– Я тебе нужен?

– Ты нужен мне уж два десятка лет, – горько вздохнула женщина. – Но больше я не могу. Не могу, не могу… Я испытала великий позор, но винить мне некого, кроме своих надежд.

Свенельд молчал и не двигался, но руки нашли его. Мягкие женские руки, прохладные даже в эту знойную душную ночь. Но они были преждевременны, и хотя он мечтал об их прикосновениях чуть ли не с детства, сейчас от них все же следовало держаться подальше.

– Не страшись, Свенди. Перед тобою не та безгрешная дева, к которой ты когда-то боялся притронуться.

– Кто же осмелится притронуться к дочери конунга русов, ставшего первым Великим Киевским князем? – невесело усмехнулся воевода. – Когда я вешал тебе на шею очередное ожерелье из белых кувшинок, мои руки были ледяными совсем не от холодной воды.

– Знаю, – тихо и требовательно шепнула она. – Идем. Идем, нас ждет опочивальня. Не супружеская – моя. И я согрею твои вечно ледяные руки…

Глава четвертая

1

Были горячие объятья, смятые пуховики и смятые сердца. Только не прозвучало ни одного слова, потому что ничего изменить было уже невозможно. И не просто потому, что оба имели семьи и священное таинство брачного обряда не подлежало никаким изменениям. Все было сейчас непросто, они это не только понимали, но и ощущали до физической боли в согласно бившихся сердцах.

Когда-то юный Свенди терял дар речи от одного взгляда горделивой и своенравной дочери Великого князя Киевского Олега. Со всем пылом нерастраченных мечтаний молодости он бросался за столь любимыми ею белыми кувшинками в самые черные омуты озер и заток, будто надеялся охладить в мрачных водах изматывающий его днями и ночами жар неистово стучавшего сердца. Как он тогда мечтал спасти ее от гибели, уберечь от любой напасти, унести, умчать на бешеном коне, спрятать от всех и оберегать, всю жизнь оберегать от людского зла или внезапного гнева капризных богов. Нет, он не осмеливался ни на что надеяться – он мог лишь мечтать о чуде, ясно представляя себе, что чуда не будет никогда. А когда оно все же свершилось, он с горечью понял, что чудо опоздало. Что ее жаркие объятья теперь смертельно опасны и для нее, и для него, и в особенности для его близких.

А Ольга, гордая и гневная великая княгиня Великого Киевского княжества, думала сейчас не о том, что никогда никого не любила, кроме собственного отца, умершего таинственной смертью в расцвете сил. Она вообще ни о чем не думала и не могла думать в эти мгновения сладостной усталости. Она могла только чувствовать, и новые, никогда ранее не испытываемые ею чувства переполняли до краев все ее существо. Она не осмеливалась даже про себя назвать это ощущение счастьем, но понимала, что иного названия для него просто не существует. И еще одно – даже не чувство, а скорее предчувствие – шевелилось где-то в глубине ее души, но она гнала это предчувствие, потому что оно страшило ее своею непредсказуемостью.

Это предчувствие подсказывало ей, что единственный мужчина, которого она неосознанно любила всю жизнь, лежит сейчас рядом с нею.

Свенельд чуть шевельнулся, то ли поудобнее устраиваясь на ложе, то ли намереваясь встать.

– Не уходи, – еле слышно шепнула она. – Не уходи, мой Свенди. Ты – чародей, ты подарил мне небывалое счастье…

И снова были горячие объятья, снова неистово и согласно стучали оба сердца, и снова было молчание.

Наконец тугое тело княгини обмякло, дыхание стало ровным и спокойным. И Свенельд понял, что она задремала. Он ждал этого с нетерпением, потому что ему необходимо было подумать, осознать, что произошло, предположить, что может случиться, и прикинуть, как избежать огласки этого внезапного свидания через почти два десятка лет, потому что даже никем не подтвержденные сплетни о вдруг возникших новых отношениях между ними могли стоить ему головы. Ему или его детям. Он не представлял сейчас, кого или чего следует опасаться, но почему-то одно имя тотчас же всплыло на поверхность.

Кисан. Молчаливый и скользкий, как змея…

Пока Ольга чутко дремала, не погружаясь в глубокий сон, он думать не решался. Ее присутствие все еще сковывало Свенельда, как сковывало в далекой юности.

Он чуть шевельнулся, но Ольга по-прежнему осталась недвижимой, и дыхание ее не изменилось. Теперь он мог забыть, что неожиданно стал ее любовником, и вспомнить не столько о том, что он отец и муж, но прежде всего о том, что он полководец. А полководец должен отлично осознавать силы противника, даже если этот противник пока ему и не угрожает.

Итак, князь Игорь, сын Рюрика. Скорее жесток, нежели суров, скорее коварен, нежели вспыльчив, скорее лжив, нежели по-великокняжески прям. Свенельд хорошо изучил его нрав по долголетней службе, принесшей ему воеводство. Должность первого воеводы, имеющего права, о которых и не мечтают воеводы рядовые. Он заслужил свои привилегии личной отвагой, собственным мечом и природным даром понимать, чего опасается противник.

И еще одно, может быть, решающее. Его с детства готовили к великокняжеской службе. Готовили, отлично зная, у кого ему придется служить. Служить более чем преданно: очень старательно и очень осторожно. Он собственным горем измерил всю непредсказуемость и всю черноту нрава своего будущего повелителя.

Его отец Сигурд, воспитанник самого Рюрика, личный друг князя Олега и боярин князя Игоря, не вернулся с княжеской охоты. И князь Игорь, главный участник этой роковой охоты, не мог или не желал что-либо объяснять. То ли под раненого вепря угодил его первый боярин, то ли в болоте утонул, а только тела отцовского с той охоты так и не привезли. И его жена Неждана вместе с детьми сразу же уехала в Псков. Под защиту псковского наместника Ставко. Дружинного друга отца.

На руках Рюрика куда больше крови, чем на руках его сына, это Свенельд знал. Рюрик лично убил обоих его дедов: отца Нежданы, новгородского витязя Вадима Храбра и отца Сигурда, собственного соправителя Трувора Белоголового. Повинен он и в гибели матери Нежданы, жены Вадима Храбра, Забавы. Счет велик, все спуталось в единый клубок, который придется рубить. Клятвы верности связывали как конунга Олега, так и его друга Сигурда, но Рюрика все же нашла лихая позорная смерть. Это – великая тайна, о ней знают только старшие представители двух кланов: княгиня Ольга и он, Свенельд, сын Сигурда и внук Трувора Белоголового. Князь Игорь стал мужем Ольги, их руки отныне связаны не только клятвой, но и этим союзом, однако есть сыновья, которых это не касается. И его старший сын Мстислав исполнит долг, когда придет время и… И когда дочь Олега княгиня Ольга даст на то свое согласие. А если все же не даст, его сын Мстиша Свенельдыч все равно свершит то, что обязан свершить по обычаям кровной мести. Иного пути у него нет. Ни у кого нет иного пути, даже у князя Игоря. Его всегда и везде будет ждать лютая смерть с того дня, когда Свенельд все расскажет Мстише. Сын обязан оправдать свое имя.

Только сначала придется убрать Кисана. Он пронзительно хитер и подозрителен, и великий князь Игорь слушает его советы двумя ушами одновременно.

Впрочем, одного он никогда не расскажет ни сыну Мстиславу, ни даже княгине Ольге. Об этой тайне знают всего трое: он, Берсень и Ярыш. И клятва молчания надежно связывает им языки. По крайней мере пока жив великий князь Игорь.

2

Молодой красавец боярин, который был послан за Свенди, Берсенем и Ярышем в Псков, был молчалив, ленив и странно безразличен. Доставив мальчиков в Киев, поместил их в доме с охраной и велел ждать, когда великий князь найдет время распорядиться их судьбою.

– Гулять только по саду, – сказал он. – Челядь будет кормить, когда скажете.

И удалился.

По саду гуляли ровно один день. А уже на следующий Ярыш прицепил к поясу подарок отца и сказал:

– Я могу выйти, когда захочу.

– Тебя не выпустит охрана.

– Выпустит. Еще вчера я сказал им, что оставлен боярином, чтобы приглядывать за вами.

– Ну, попробуй.

Ярыш попробовал, и его беспрепятственно пропустили за ворота. Он вернулся через час, рассказал, что видел, о чем слышал, и спросил:

– Может быть, я что-то должен узнать?

– Должен, – подумав, тихо сказал Свенди. – Узнай, не живет ли в Киеве боярин великого князя Стемид.

– Стемид?

– Он убил моего отца.

В тот раз Ярыш отсутствовал долго – друзья даже начали беспокоиться. Пришел к вечеру, уже после ужина, поел холодного мяса, которое припрятал для него Берсень, и только потом, когда Берсень ушел спать и они остались наедине, кратко доложил:

– Боярин Стемид уж год как на покое. Усадьба на окраине Киева по дороге на Вышгород. Обнесена старым частоколом, два бревна подгнили, повалить можно без шума.

– Охрана большая?

– Два старых дружинника. Челядь – только женская. Она испугается и твоего деревянного меча.

– Я встречусь со Стемидом, когда получу оружие от князя.

– Тогда за нами будут приглядывать, – сказал Ярыш. – А сейчас я могу вывести вас из сада, как только стемнеет, и привести назад, когда начнет светать.

Свенельд молчал, не столько размышляя, сколько борясь с самим собой. Ему еще не приходилось убивать, и открывать беспомощным стариком список будущих жертв было не очень-то приятно. Ярыш скорее почувствовал его колебания, чем понял их:

– Святее мести за убийство отца – только месть за убийство матери, Свенди.

Свенельд уклонился от объяснений:

– Придется идти с Берсенем.

– Ты не доверяешь ему? – удивился Ярыш. – Может, я не очень сообразительный, я вырос в лесу. Но и чутье у меня, Свенди, – как у зверя.

– И что же подсказывает тебе твое лесное чутье? – Свенди заставил себя улыбнуться.

– Такие, как Берсень, надежно прикрывают спины.

– И все же мы – все трое – принесем клятвы вечного молчания, – подумав, сказал Свенди.

Они принесли великую клятву вечного молчания и торжественно скрепили ее кровью из надрезанных пальцев. Свенельд велел побратимам быть готовыми к полуночи, но заснуть так и не смог. Ворочался на ложе, не переставая мучительно думать, как он будет убивать беспомощного старика.

А за полчаса до назначенного ими на выход часа их поднял гонец великого князя и передал повеление срочно прибыть во дворец.

Свидание с Великим Киевским князем было коротким. Им довелось лишь молча выслушать его повеление:

– Оруженосцев определить в младшую дружину. Свенди – в Вышгород, в охрану княгини Ольги. Всем троим выдать оружие и одежду.

Странно, но Свенельду всю жизнь казалось, что великий князь остро глянул на него, когда сказал, куда именно он его назначает. Разумом он понимал, что это было не так, потому что Игорь говорил о них, а не с ними, и глядел мимо всех троих, но чувство – осталось и долго жило в нем. У чувства – свои глаза, куда зорче, чем у тела.

И еще он запомнил острый, немигающий, как у рыси, взгляд Кисана, стоявшего на полшага за великим князем.

Так он попал в Вышгородскую княжескую усадьбу, где и был зачислен во внутреннюю стражу. Ольга в те времена бывала там нечасто, но он точно знал, когда именно. Ее приезд всегда совпадал с повелением начальника стражи охранять самые дальние клети, где жила челядь. А когда его опять возвращали в княжеские покои, сени и переходы, он наверняка знал, что Ольги в усадьбе нет.

Это была странная и непонятная игра, которую вел сам великий князь. Игорь сводил друзей детства, но так, что на долю Свенди доставалось только тревожное чувство: Ольга – где-то рядом. Но он даже не знал, известно ли ей при этом, что и Свенди, друг ее детских игр, – тоже рядом. Где-то здесь, в запутанных лабиринтах огромного здания, невидимый, но как бы постоянно присутствующий. И он никак не мог понять, зачем это нужно великому князю Игорю.

Кое-что он понял, когда вскоре после отъезда Ольги его разыскал молодой дружинник.

– Ты – сын Сигурда и Нежданы, приемной дочери князя Олега? – негромко спросил он, улучив момент, когда поблизости никого не оказалось.

– Да. – Свенельд был несколько растерян: до сей поры им никто не интересовался.

– Значит, тебя зовут… – Дружинник замолчал.

– Меня зовут Свенди.

– Я рад, что нашел тебя. Отец приказал мне найти сына Сигурда и проводить к нему.

– Зачем?

– Он должен что-то передать тебе перед кончиной. Отец очень плох, нельзя терять времени. Мы пойдем сегодня вечером. Я договорюсь, чтобы тебя отпустили.

Вечерней зарей они выехали из города по Киевской дороге. Ехали молча, и Свенди ломал голову, кому он мог понадобиться и зачем при этом так точно перечисляли его предков. Остановились возле старой усадьбы, чуть в стороне от дороги. Спешились, отдали коней челядину и молча прошли в дом.

Перед дверью, ведущей в покои, дружинник остановился.

– Войдешь один. Так велел отец.

И, приоткрыв дверь, негромко сказал:

– Я привез его, отец.

– Пусть войдет, – донесся старческий голос.

Дружинник посторонился, и Свенди вошел в опочивальню один. Два ярких светильника вырывали из тьмы стол и глубокое кресло перед ним, в котором полулежал старый боярин с длинной седой бородой. Свенди поклонился и молча замер перед креслом. И почему-то вдруг застучало сердце. Не от страха – от надежды что-то узнать.

– Твое имя?

– Свенди. Сын боярина Сигурда и приемной дочери князя Олега Нежданы.

– Я принял последний вздох твоего отца.

Все будто оборвалось. Мысли, чувства, даже сердце вдруг перестало стучать. Если христианин ничего не напутал, то перед ним полулежал сейчас убийца, которого он вместе с друзьями намеревался покарать за великое преступление.

– Твой отец не был убит десять лет назад на княжеской охоте, как о том шептались в Киеве. Он был схвачен, перевезен в Любеч и заточен в порубе навсегда. Мне было велено кормить и поить его, никого более не допуская.

Столь длинное объяснение отняло остатки сил умирающего. Он замолчал, тяжело дыша, и Свенди молчал тоже.

– Сядь, – еле слышно сказал боярин.

Свенди послушно сел напротив. Он жадно внимал каждому слову, свято веря, что умирающие говорят только правду. И очень боялся, что старик не успеет ее сказать.

– Откинь рядно.

Рядно что-то прикрывало на столе. Свенди откинул. Перед ним лежали меч в простых ножнах, кожаный мешочек с трутом и огнивом и поясной охотничий нож. То, что обычно сопровождает в походе воина. Но голова у него на какой-то миг закружилась.

– Этим мечом князь Рюрик когда-то опоясал твоего отца. Это его огниво и его кремень. Это – его нож. И это – все твое наследство, сын Сигурда.

– Я никогда не видел своего отца, – тихо проговорил Свенди. – Я родился после его гибели.

– И он бы не увидел тебя, если бы сейчас вошел в эти покои. Он ослеп в вечной темноте поруба через два месяца после заточения, и я кормил его, пока он не привык ощупью находить миску и ложку. Князь Игорь предал его мучительной смерти, а меня лишил семьи и жизни. Я и твой отец Сигурд – побратимы по украденному счастью. И ты отомстишь ему за нас, а мой сын всеми силами поможет тебе. Его зовут Горазд, он умеет молчать и исполнять повеления. Войди, Горазд!

Вошел молодой дружинник.

– Слушаю тебя, отец.

– Вот твой господин, – дрожащая рука указала на Свенди. – Служи ему, и молчите оба, пока ты, сын Сигурда, не исполнишь нашего завета…

3

Воевода осторожно, чтобы не разбудить уснувшую княгиню, вздохнул. Все, все запуталось в один сплошной клубок, все завязалось в один узел. А узлы легче рубить воинским мечом, чем развязывать женскими пальцами.

– Светает, – вдруг еле слышно шепнула княгиня.

Он посмотрел: глаза ее были закрыты, дыхание – по-прежнему ровное и медленное. Ольга еще спала, но и во сне тревога не отпускала ее. Тревогу эту порождало его присутствие в ее опочивальне, и Свенельд невесело усмехнулся, поняв, что княгиня никогда не даст своего согласия на то, чтобы он посвятил Мстишу в великие тайны их рода. Власть дороже любых клятв, и пока у Ольги и Игоря нет прямого наследника, нет и не может быть никаких разговоров с сыном, которого он с такой надеждой назвал Мстиславом…

– Ты еще придешь? – тихо спросила княгиня, по-прежнему не открывая глаз.

– Когда повелишь.

– Теперь повелеваешь ты, – она улыбнулась, широко распахнув свои удивительные глаза. – Я мечтала об этой встрече, Свенди. Именно о такой встрече.

– У меня есть старший сын, королева русов, – очень серьезно сказал он. – Когда мне рассказать ему о завете наших отцов?

– Когда придет время, мой воевода. – Ольга все еще продолжала улыбаться, но он, не видя в робком утреннем свете ее глаз, знал, что при этих словах они изменили цвет, став ледяными из нежно-голубых. – Мы оба ответственны перед этой землей и спокойствием племен, населяющих ее. Я почти уверовала во Христа, а Он сказал, что всему – свое время. Время собирать камни и время разбрасывать их. Сейчас время собирать. Обними меня на прощанье, мой Свенди, и… И отпусти иноходку в поле, когда доберешься до своего шатра. Когда будет надо, она прибежит к тебе снова.

Свенельд поцеловал княгиню и вышел. Он когда-то охранял этот дом, а потому шаги его были легки и беззвучны. Вышколенная челядь не попадалась на глаза, он пересек сад, открыл калитку и еле слышно свистнул. И иноходка тотчас же вышла к нему из кустов.

Он объехал плотину, на которой – он знал об этом – всегда дежурила стража, галопом проскакал по густому, серебряному от росы лугу и полузаросшей тропинкой выехал через лес к стойбищу своей дружины. Расседлал иноходку, хлопнул по крупу, велев идти в свой денник, и пешком направился к шатру.

У входа дремал молодой, еще безусый дружинник. Он испуганно вскочил, как только Свенельд слегка коснулся его плеча, и сонно забормотал:

– Прости меня, мой воевода, я…

– Ты когда-нибудь проспишь своего воеводу, – усмехнулся Свенельд.

Он знал, как устают молодые дружинники, а потому и не рассердился на этого безусого юнца. Устают не столько от службы, сколько от обязательных многочасовых занятий с учебным, а потому особо тяжелым оружием. А ведь есть еще и девушки, к которым так хочется сбегать хотя бы на полчаса. Все правильно: молодость скачет по тому же кругу, просто на этом кругу у каждого – свои собственные препятствия.

– Скажи Горазду, что я буду завтракать в его шатре.

Горазд уже вошел в возраст, когда старых дружинников отправляют на покой, жалуя либо поместья, либо право охоты на прокорм. Но он был еще крепок, очень опытен и во всех сражениях держал левую руку своим отрядом, так как формально числился вторым помощником Свенельда. Первым до ранения всегда был Берсень, порою замещая и самого́ главного воеводу. Но завтракать Свенельд решил в его шатре не для того, чтобы лишний раз отметить заслуги старого воина. Ярыш был отослан погостить в охране княгини Ольги, стены шатра были тонкими, а уши могли быть чуткими, и без догляда Ярыша Свенельд не мог позволить себе откровенного разговора с Гораздом, так сказать, на своей территории.

Впрочем, он чересчур уж осторожничал, поскольку вполне мог допустить такой разговор, но только не на славянском языке. И он, и Горазд были полукровками, рожденными славянскими женщинами от русов, и оба знали древнегерманский с детства. Но слишком уж высокой была цена этого разговора…

– Любит? – то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал Горазд. Он был немногословен.

– Через двадцать лет – вспомнила? – Свенельд невесело улыбнулся.

– С женщинами это случается. Особенно когда их мужья после первой брачной ночи окружают себя пригожими молодцами.

– Единственно, кого она любит, так это – себя самое. Зато – верно и пламенно, – с горечью заметил Свенельд.

– А ты?

– Восторг – ощутил, – подумав, сказал воевода. – Бешеный восторг, как в юности. Только – от чего восторг, Горазд?

– Не замечали и – приметили. Лестно.

– Вопрос – зачем? – не слушая, вздохнул Свенельд. – Так просто королевы детскую любовь не вспоминают.

– Она – девственница? – неожиданно спросил Горазд.

– Она – двадцать лет замужем. Почему ты спросил?

– Слухи.

– Недостоверны.

– Однако детей нет. Не просто детей, наследника нет.

– Думаешь…

– Я не думаю. Я прикидываю меру.

Горазд замолчал. Но так как Свенельд молчал тоже, добавил:

– Она благоволит христианам.

– Да. Помянула об этом.

– У христиан есть сказка о непорочном зачатии.

– Сказка?

– Ты можешь поверить в непорочное зачатие?

– Нет.

– Значит, сказка. Но ее слушают, распахнув глаза настежь. Их Бог решил родить сына, избрал деву Марию и осеменил ее то ли светом, то ли дождем. И она – родила сына. Ты – дождь, по которому стосковалась земля, Свенди.

Свенельд угрюмо молчал. Горазд выпил кубок густого фряжского вина, вытер усы ладонью.

– Если ты и впрямь всего лишь дождь для нее, тебе надо беречься огня, воевода, – вздохнул он озабоченно. – Очень беречься огня, Свенди, чтобы не сгинуть в его пламени.

4

Нож ударил в железный оберег, который носил Охрид на груди. Просто скользнул по нему, сорвав с ребра кожу, но дружинник даже не охнул.

– Прости, друг, – сказал тогда Ярыш, с силой оттолкнув его на стремнину.

И Охрид поплыл, полускрытый набегавшим сверху течением. Плыл на спине, не шевелясь, только чуть перебирая ногами, чтобы не прибило к берегу. И исчез среди тускло поблескивающих волн.

Он не держал никакой обиды на Ярыша: служба есть служба. Он и сам поступил бы точно так же со старым приятелем, точно так же постаравшись попасть в оберег, чтобы не убить. Так уж случилось, что теперь они служили разным князьям и разным воеводам, что не мешало им оставаться в добрых отношениях. А свое ранение и ночное купание в Днепре можно было легко объяснить начальнику стражи внезапным ударом из-за спины, не называя при этом имени нападавшего. Не стоило из-за таких пустяков лишаться полезного приятельства с любимцем грозного воеводы Свенельда. Знатные люди решали свои дела, мирились и ссорились, не посвящая простых стражников в свои тайны, но у этих стражников была своя жизнь и свои семьи, и подвергать близких господскому гневу не следовало ни в коем случае. Каждая рыба должна плавать на своей глубине.

Для того чтобы никто посторонний не узнал о том, что произошло между старыми приятелями, необходимо было как можно дальше отплыть по течению. Миновать не только границы усадьбы великой княгини, но и глаза любопытных. Всех, кто бы они ни были. В случай, который произошел, не мог и не должен был вторгнуться посторонний. И поэтому раненый тихо, без всплесков плыл по течению, полускрытый утренними серебристыми волнами.

Ярыш дважды спасал ему жизнь, об этом сейчас вспоминал Охрид. Однажды прикрыл своим щитом в битве, забыв о том, что открывает собственную грудь сверкающим мечам. А второй раз – и об этом старый дружинник вспоминал с особой теплотой – Ярыш оставил строй и погнал коня за ним. А его, Охрида, уже тащил на аркане печенег, и сам Охрид уже прощался с жизнью. Но Ярыш, запалив коня, догнал-таки печенега, заставил его защищаться, бросив аркан, и, пока Охрид освобождался от пропотевшей петли, сразил кочевника точным выпадом меча. Такое не забывается. Такое никогда не забывается дружинным братством, и Охрид сейчас думал только об этом.

Прекрасно время, когда мы молоды. Только молодости свойственны дружба без расчета, любовь без оглядки и – помощь другу с риском для собственной жизни. А потом мы стареем, обзаводимся женами и детьми, и что-то ломается в нашей натуре. Мы становимся уже не «Я», а «Я и Жена», и все прежние отношения меняют свои очертания, как льдина в половодье. И тогда все чистое, все яркое, все… Все детское в душе твоей постепенно отмирает и покрывается коростой расчетливости. Но где есть счет, там нет дружбы…

За этими думами Охрид совсем не взял в соображение, что вода – теплая и что она – течет. Текла теплая вода, вымывая из него кровь, а он думал совсем о другом. О благородной юности, никогда не прикидывающей, что выгодно сейчас, сегодня, а что – невыгодно. Что нужно сделать ради долга дружбы, а что – не делать ради долга перед семьей…

Пока не почувствовал, что ноги наливаются свинцом, тянут его на дно, а сил… Сил больше нет. Никаких. Но он все же собрал остаток этих сил. Жалкий остаток того упорства, которое было растрачено в молодости. Стиснув зубы, обливаясь по́том в воде, заставил себя кое-как перебирать ногами, чтобы не утянуло на дно, чтобы хватило воздуха продержаться считанные сажени до земной тверди.

Он ощутил под ногами илистое дно, успел подумать, что и твердь в старости превращается в кисель, что сил уже нет и неоткуда их взять, но как-то сумел заставить себя сделать еще два-три шага в вязком киселе илистого грунта, уплывающего сознания и полного бессилия.

И упал на берегу, руками и грудью ощутил, что это – берег, и потерял сознание от чудовищного перенапряжения…

Таким неподвижным и нашла его молодка, с первой утренней зарею вышедшая с ведрами к Днепру. Бросила ведра, полностью вытащила из воды, перевернула…

– Отец!..

И Охрид будто расслышал ее испуганный крик. С трудом приподнял вязкие веки, прохрипел:

– Родимка. Доченька. Доплыл…

И вновь потерял сознание.

Глава пятая

1

Великий князь Игорь вдруг оставил Свенельда в покое. Новый фаворит, сверкающий бронзовой, намазанной переваренным деревянным маслом атлетической фигурой, занимал теперь все его время и все его мысли. Игорь переживал нечто мучительно восторженное, сравнимое только с медовым свадебным месяцем, и все прочие дела сами собой начали решаться на задворках его личного дворца, в который, как шепотом передавали, никогда не ступала нога женщины.

Это было время Кисана. Он не отдавал повелений, он давал советы думцам, боярам, воеводам. Тихим голосом, не глядя в глаза, и все тотчас же принимали эти советы как повеления самого князя.

Исключением был Свенельд. Кисан никогда не рисковал давать ему советы. Даже не глядя в глаза.

Нечто подобное с великим князем порою случалось, и Свенельд прекрасно понимал, что вскоре, насытившись, Игорь вернется к древлянским делам. Не столько, впрочем, древлянским, сколько к Гремячему броду, куда и пошлет соперничающую с его дружиной дружину воеводы, заранее предупредив сильных, дружных и своенравных лесных славян. И тогда не миновать ему и его воинам ни неожиданных ударов в спину, ни засад, ни внезапных ночных нападений. Свенельд был весьма опытным полководцем, помнил последний разговор с великим князем слово в слово и сейчас решал, как проще всего следует выходить из создавшегося, очень опасного положения.

Роту молчания Игорь с него не взял, а если бы даже и взял, Свенельд все равно нашел бы способ, как посоветоваться с осторожным, неторопливым и преданным лично ему боярином Берсенем. Не просто родственником, но и побратимом, что было куда важнее любого родства.

Трудность заключалась в том, что князь Игорь еще в прошлом году забрал Берсеня в Киев, под свою руку. Назначил его думцем, пожаловал ему боярство, всячески его привечал, и Свенельд давно раскусил этот дальновидный княжеский ход. Забирая Берсеня под свою руку, Игорь существенно ослаблял позиции своего первого воеводы.

Были три друга детства, связанных общей, вполне детской, но и по-детски вполне искренней клятвой. Одного из них – самого прозорливого и самого осторожного – князь Игорь взял к себе. Второй – предан до смертного часа, исполнит любую просьбу, не говоря уже о повелении, отважен, дерзок, опытен, но – не советчик. Не советчик Ярыш – исполнитель. Безусловно, в напряженной и бесконечной борьбе на верхах без верного исполнителя не обойдешься. Но прежде чем что-то исполнять, надо решить, что именно надлежит исполнить, когда, как, где и чьими руками. А для этого нужен советник, умеющий взвешивать конский волос сомнения на весах размышлений.

Конечно, есть еще Горазд. Умен, опытен, способен давать хорошо продуманные советы. Но еще его отец Стемид перед смертью просил их прикрывать свою дружбу и свою конечную задачу обычным дружинным приятельством. Так они и поступали до сей поры, стараясь встречаться не часто, чтобы подозрительный Рюрикович, у которого – Свенельд в этом был уверен – имелось достаточно своих глаз и ушей в его воеводской дружине, не насторожился, не стал проверять да перепроверять, когда и что именно Свенельд и Горазд говорили друг другу. И поэтому Горазда лучше в древлянские дела не замешивать. Горазд нужен для иной, последней, куда более опасной, клятвенно подтвержденной цели. Последней задачи, решить которую они обязаны, даже если ради этого решения кому-то из них придется расстаться с жизнью или свободой.

И еще есть Мстиша. Пока не посвященный в тайны и клятвы старшего поколения. И Мстишу, и Горазда ради той, главной задачи следует оставить в стороне от решения древлянского вопроса, к которому рано или поздно вернется великий князь. Значит, остается одно: немедленно скакать в Киев для тайной встречи с Берсенем. Но без личного разрешения князя Игоря Свенельд не имеет права оставить дружину даже на считанные дни. Значит, надо испросить это разрешение, сославшись, скажем, на тоску по жене и детям.

Свенельд всегда добросовестно продумывал свои решения, а решив, как именно следует поступать, никогда не откладывал действий. И уже на следующее утро поспешил в загородную усадьбу Игоря, куда князь перебрался, получив столь щедрый подарок от Византии.

– Ну, что там еще? – с неудовольствием спросил он, как только воевода вошел в его покои.

– До меня дошел слух, великий князь, что моя жена скрывает от меня свою болезнь. Разреши проведать ее, я давно не был дома, и это меня беспокоит.

– Я повелел тебе готовить обе дружины к походу против древлян, воевода.

Игорь велел Свенельду готовить только собственную дружину. О дружине княжеской ничего сказано не было. Но Свенельд лишь молча поклонился. Кажется, великому князю понравилась покорность обычно довольно строптивого воеводы.

– Три дня. Через три дня ты явишься ко мне, и мы окончательно решим о твоем походе к этому… Да, Гремячему броду.

– Будет, как ты повелел.

Свенельд еще раз поклонился, прижав правую руку к сердцу.

– Ступай.

Через час воевода выехал в Киев. Следовало, конечно, ехать вместе с верным Ярышем, но Ярыш должен был пока наблюдать, что творится в усадьбе Ольги. Кроме того, мельком сверкнул какой-то особенный взгляд князя, поймав который, Свенельд сразу понял, что имя Ярыша – не для вечно недоверчивых ушей Игоря. Тогда промолчал, а утром, подумав, взял с собою Мстишу, что уж никак не могло обеспокоить князя Игоря. Отец с сыном ехали проведать захворавшую мать по его же разрешению, что выглядело вполне естественным делом.

О том, что он берет Мстишу с собой, воевода сказал, когда седлали коней. Сын очень обрадовался, кинулся собираться, но повидать матушку ему было не суждено. Едва отъехав от Игорева стана, Свенельд придержал коня.

– О чем скажу – тебе молчать. Прямо отсюда, коня не жалея, поскачешь к древлянскому князю Малу. Передашь ему мой низкий поклон и – только ему! – сообщишь, что великий князь затевает поход. А меня с дружиной посылает в обход через Гремячий брод. Я тот брод переходить не буду, но Мал пусть соберет против Игоря все силы. Думаю, что Игорь в бой вступать не станет, потому что не в этом его цель. Его цель руками славян уничтожить мою дружину. Запомнил?

– Запомнил, отец.

– Слово в слово передай Малу. Постарайся стать его любимцем. Живи в Искоростени, пока я не разрешу вернуться в Киев. Ты все понял, Мстиша?

– Я все понял, отец.

– Скачи. И поспешай.

Воевода подождал, пока Мстислав не исчез в лесу, и медленно тронул коня. До Киева оставалось совсем немного, и он думал, где и, главное, как ему лучше всего встретиться с Берсенем. Об этой встрече непременно доложат великому князю, начнутся вопросы и уточнения, и… И уже въезжая в Киев, воевода сообразил вдруг, что мудрствует он понапрасну: Берсень был родным братом Всеславы, жены Свенельда, а потому его появление в усадьбе воеводы было вполне естественным даже для неестественно подозрительного князя Игоря.

Всеслава несказанно обрадовалась прибытию самых дорогих и любимых, но, увы, нечастых гостей. Тотчас же послала челядь накрывать стол в трапезной, сияла улыбкой на заметно пополневшем лице и все время махала руками. Она всегда была искренна и безгрешна в выражении собственных чувств, гости отлично знали об этой ее слабости, но сегодня Свенельда она почему-то раздражала.

– Ой, любезные мои! Ой, дорогие вы мои!

– Нам с Берсенем надо поговорить, – сухо заметил воевода.

– Потрапезуем, и поговорите. И ты с дороги, мой Свенди, да и брата вижу редко.

– Служба, сестра, – улыбнулся Берсень.

2

Трапеза была обильной, но мужчины знали, ради чего они встретились, и поэтому пили фряжское вино, сказав Всеславе, чтобы убрала подальше хмельные медовые перевары. Разговор шел о детях, семьях, здоровье. Оба избегали говорить об ином не только потому, что Всеславе нравилась сложившаяся беседа, но главным образом потому, что свои мысли оба предпочитали высказывать наедине. И как только приличие позволило поблагодарить хозяйку, тут же удалились в личные покои Свенельда.

– Как твой глаз? – спросил Свенельд, размышляя, как удобнее начать разговор.

– Которого нет? – усмехнулся Берсень.

Два года назад он выезжал с дружиной великого князя навстречу новой кочевой орде, прорвавшейся сквозь заслоны хазар в Дикую Степь. Кочевники называли себя печенегами. Игорь по совету Берсеня решил начать с переговоров, прежде чем хвататься за мечи. Печенеги от встречи не отказались, и великий князь выслал на переговоры Берсеня. Однако какой-то шальной степняк, то ли не разобравшись, то ли из несогласия, встретил посла стрелой на подъезде. Стрела угодила Берсеню в глаз, но переговоры все же состоялись, и Игорю удалось спровадить кочевников к Дунаю, чтобы вдосталь погарцевали перед болгарской и византийской пограничными заставами.

Свенельд коротко поведал побратиму свои опасения.

– То, что ты послал к древлянам Мстишу, неплохо, – задумчиво сказал Берсень, внимательно выслушав воеводу. – Но одного этого может и не хватить. Великий князь в их глазах куда больше важит, чем мой племяш. Теперь и славяне взвешивать умеют, научили вы, русы, их взвешивать.

– Какой я рус, – усмехнулся Свенельд. – Мать – славянка, отца не помню.

– Для славян ты – всегда рус, – вздохнул Берсень. – Как любой начальник из Киева.

– Советуй. За тем и приехал.

– Мстиша – это неплохо, очень неплохо, – вслух рассуждал великокняжеский думец. – Только… Надо искать прямой ход к князю Малу, Свенди. Мал умен, расчетлив, хитер, но ради пользы племени своего древлянского всегда готов шагнуть навстречу. У тебя есть такая «польза», которая может соблазнить князя Мала?

– Надо подумать.

– Вот и думай. И пусть эта дума станет главной для тебя. А то и впрямь угодишь на Гремячий брод меж двух сторон.

– Я собираю полюдье на древлянах, – задумчиво сказал воевода. – Его пожаловал мне Игорь. Правда, мне сначала пришлось разгромить древлян.

– Разгромы забываются, Свенди, – усмехнулся Берсень. – А полюдье не забывается никогда, потому что твоя дружина каждую осень напоминает им об этом.

– Но я не могу отказаться от полюдья, жалованного мне великим князем.

– Но ты можешь уменьшить его, воевода. Примучь еще кого-нибудь из славян. Кажется, уличи до сих пор все еще балуют по своей воле. Думай, Свенди, думай. И больше всего думай о том, как упреждать каждый Игорев шаг. Ведь за ним – должок твоему роду, внук Трувора Белоголового.

– И сын Сигурда, ослепшего в порубе, – тихо добавил Свенельд и вздохнул. – Дума твоя хороша, шурин мой дорогой, только как же я мимо Игоревых соглядатаев к древлянскому князю попаду?

– Отправить Игоря на войну, – подумав, сказал Берсень. – Небольшую, легкую. Такую, чтобы ему помощь твоей дружины не понадобилась и чтобы слава одному великому князю досталась. Значит, придется примучить кого-либо из славян. Они сейчас ослаблены, с любым племенем одна княжеская дружина справится. Кроме, пожалуй, яростных вятичей.

– Славяне безропотно платят дань и отдают полюдье. Игорь доволен славянской тишиной, Берсень. И воевать не пойдет, не за что ему их примучивать.

– А вот это, Свенди, уже моя забота. Ты не успеешь покончить с уличами, как Игорю придется собираться в поход на радимичей. И он повернется к тебе спиной, за которой ты и встретишься с древлянским князем.

– Уличи – это неплохо, совсем неплохо, – задумчиво проговорил Свенельд. – Только если я пойду на них, то подставлю спину тем самым печенегам, которых ты уговорил идти к Дунаю ценою собственного глаза.

– У меня был хороший толмач, родом из торков. Обычаи у них схожие, и он дал мне дельный совет.

– Что же за совет?

– Сказать их хану, что я изломал стрелу, когда вынимал ее из глазницы. А я ее сохранил, и ты ее передашь хану вместе с поклоном от меня. И если я правильно понял своего толмача, тебе не придется более опасаться за свою спину.

– Почему?

– На ней – три зеленые полосы, метка младшего из ханских сыновей. Возвращение ее означает не столько отказ от кровной мести, сколько передачу права этой мести в руки самого хана. А это важно, потому что хан стареет и, что естественно, старается держать в своих руках все стрелы своих же родичей. Непременно навести его, Свенди. Раньше, чем пересечешь границу земли уличей. И подари хану меч.

– Меч?

– Если в ответ он одарит тебя своей саблей, можешь считать, что спина твоя надежно прикрыта.

3

Игорь выехал на войну с радимичами раньше, чем Свенельд успел поднять свою дружину в стремя, получив несколько сварливое и явно неохотное согласие Великого князя Киевского на второй поход против уличей. Дружина стояла в трех местах, ее требовалось не просто собрать, а и проверить, но помощников под рукой не оказалось. Горазд уехал с князем примучивать радимичей, а Ярыша Свенельд не хотел увозить далеко от княгини Ольги. И внезапная свобода действий поставила его в положение затруднительное.

Дело в том, что, получив возможность воспользоваться иноходкой в любое время, он вдруг понял, что давно утратил юношеский пыл. Что не стремится к женщине тотчас же, во что бы то ни стало, а борется с самим собой, решая, спешить ему на тайное свидание или не тревожить Ольгу понапрасну. Боевая жизнь научила его разумному риску, но жизнь придворная приправила эту науку постоянным чувством настороженности. Не ради собственного благополучия – ради благополучия семьи. Тем более что княгиня не подавала никаких знаков, сигналов и даже намеков, а Свенельд был хорошим семьянином. Но… Но все же поехал без всякого намека на приглашение к тайному свиданию.

Он ехал в Вышгород один: внешние враги были далеко, а от своих он всегда мог отбиться. Неторопливо рысил, сдерживая коня, и удивлялся, почему он его сдерживает. Конечно, с годами уходит юная прыть, а с ответственностью появляется привычка к оглядке перед любым шагом. Все так, все – так, и все же…

Он любил Ольгу? Да. Да – без всяких размышлений. Но любил детской незабываемой любовью, памятью о счастливых днях, а не бешено колотящимся сердцем. Он по-прежнему, ни на миг не задумываясь, готов был пожертвовать жизнью ради нее, как когда-то там, в краю белых кувшинок. Там и тогда… Но готов ли он сейчас пожертвовать жизнью жены и сыновей? Они-то в чем повинны? В супружеской обиде княгини Ольги?.. А ведь карающий и беспощадный меч Игоря ударит в первую голову по семье, а не по нему. Игорь безмерно, сладострастно жесток, он знает слабое место каждого своего воеводы. А семья – самое слабое звено кольчуги Свенельда.

А тут еще – этот Кисан…

И все же он едет на тайное свидание с детской любовью своей. Неторопливо рысит, хотя на свидание с детством тоже можно опоздать. Свенельд усмехнулся: как раз большинство-то и опаздывают. А потом тяжко ворочаются на смертном одре, мучительно страдая из-за этого невозвратного опоздания.

Дальше было почти так, как и при прежних свиданиях. Свенельд миновал плотину, шагом провел коня к тайной калитке в частоколе, спешился, шепнул коню «Жди!», отпустил его и…

– Свенельд, – очень тихо, но вполне отчетливо шепнули за спиной.

Воевода мгновенно развернулся, бросив руку к мечу.

– Не спеши, побратим, – из кустов бесшумно появился Ярыш. – Сердце чуяло, что ты сегодня прискачешь.

– Вещун твое сердце, – проворчал воевода. – А если кто из челяди увидит?

– Мне княгиня повелела здесь тебя ждать.

– Ольга? – оторопело переспросил Свенельд.

– Одна у нас княгиня, воевода, – улыбнулся Ярыш. – И она повелела мне охранять каждый твой шаг. А шаги твои начинаются отсюда, вот потому я тут тебя жду.

– Что велено передать?

– Князь Игорь повелел княгине взять нового человека в советники. Он – ромей, зовут – Асмус.

– Не знаю такого.

– Зато я знаю. Я дважды видел его в свите Кисана. Это – его соглядатай.

– Он сейчас в усадьбе?

– Сейчас в усадьбе тишина. Княгиня разослала всех, кого могла. А Асмуса отправила с каким-то поручением в княжеский дворец. Однако он может вернуться неожиданно.

– Мне побеседовать с княгиней надо, – сказал Свенельд почему-то хмуро и – нахмурился, потому что хмуро сказал.

– Беседуй, – усмехнулся Ярыш. – Для того в кустах и сижу.

– Вот пока и посиди, – буркнул воевода.

И сразу же прошел в незапертую калитку. Привычно и не таясь – если бы кто заметил и донес Игорю, можно было бы отговориться, что пришел доложить об отъезде, – прошел в покои. И здесь остановился, потому что было утро и он не знал, где искать княгиню.

И сразу же в полумраке сеней возникла рыхлая женская фигура. Торопливо зашептала:

– Ждет тебя княгинюшка наша, воевода. Который уж день ждет…

Проводила до личных покоев, низко поклонилась и исчезла. Как растаяла. Свенельд открыл дверь.

– Ты почуял? Почуял?..

– Что? – Воевода шагнул к утонувшей в кресле Ольге, протянул руки. – Что, княгиня моя?

– Понесла я, – жарко шепнула Ольга, прижавшись к нему. – От тебя понесла. Твое дитя во мне, Свенди.

Великая гордость, ликование и страх одновременно звучали в ее голосе. И это были женское ликование, женская гордость и женский страх. А Свенельд ощутил страх иной. Мужской страх – не за себя, а за всех разом. За детей, за жену и за нее, княгиню Ольгу, которую неминуемо обнаженной распнут на телеге и провезут по всем улицам Киева под свистящими бичами.

– Ты молчишь? Почему, почему ты молчишь?

В приступе отчаяния она затрясла его, обеими руками крепко схватив за плечи.

– Я подумал о тебе. Когда Игорь узнает о твоем счастье, королева русов…

– Я – женщина, Свенди. Я – настоящая женщина! – В шепоте Ольги отчетливо был слышен ликующий крик. – Это он – не мужчина. Он!.. Я поступила низко, но я еще раз проверила его. Прости меня, мой Свенди. Но князю Игорю будет куда страшнее, чем мне на телеге позора. Куда страшнее, потому что весь Киев и вся земля Киевская узнают о его немощи. Жалкой мужской немощи великого князя Руси, единственного сына Рюрика!..

– Вот это ты ему и скажешь, – торопливо перебил Свенельд. – Он сто раз подумает, прежде чем отдать тебя на правеж.

– А если родится мальчик, Свенди? Ведь может же родиться мальчик, наследник Великокняжеского Киевского Стола? Единственный наследник!

– И не внук Рюрика. – Воевода улыбнулся, и улыбка его была злой, холодной и – торжествующей.

Ольга помолчала. Сказала неожиданно:

– Вина.

Свенельд покорно поднялся с колен, достал из поставца черную и тяжелую византийскую бутылку, два кубка. Налил себе полный, а Ольге плеснул на донышко.

– С тебя хватит. Ты носишь мое дитя.

Ольга тепло улыбнулась ему, подняла кубок.

– За кровную месть, Свенди. – Пригубила, в сумраке опочивальни блеснули ее глаза. – Теперь ты доверишь своему сыну тайну наших родов. Змееныша ожидает либо великий мужской позор, либо конец всего их проклятого рода!..

4

Свенельд неторопливо и неуклонно двигался на юг. Дружина шла по обоим берегам, а сам воевода сплавлялся по течению в большой насаде. За ним следовал целый караван судов с продовольствием и тяжелым вооружением для дружинников. Перегруженные суда шли днем и ночью, не приближаясь к берегам, и рабы изнемогали от усталости, хотя чаще им приходилось лишь подправлять насады по течению.

Днепр в подпорожье был извилист. Течение часто наносило песчаные мели, громоздкие, перегруженные суда зарывались носом, и тогда рабы – все, кроме оставленных при веслах гребцов, – спускались в воду, раскачивая и подталкивая насады, волоча их на глубину ременными упряжками с криками и стоном. И само-то понятие «надсадный крик» родилось здесь от великой натуги безымянных невольников.

Кочевников не было видно ни на одном из берегов. Тем не менее воевода загодя выслал впереди войск конные дозоры со строгим наказом не вступать ни в какие схватки. Свенельд не хотел ссоры с печенегами, а потому ждал от своих дозоров лишь донесений, помня о стреле с зелеными полосами, которую заботливо хранил в ларце под хитроумным запором. Ему нужен был мир в своем тылу, и он очень рассчитывал на точное исполнение совета Берсеня.

Дозор появился на левом берегу в полдень, когда насада самого воеводы с ходу врезалась в мель. Ее уже начали стаскивать с невидимой под водою песчаной косы, когда с берега дружно закричали конники. К ним на челне переправился Ярыш, которого Свенельд взял с собою после счастливого признания княгини. Переговорил, быстро вернулся к воеводе.

– Встретили печенегов, Свенди. Сам пойдешь на переговоры или мне повелишь?

Свенельд с печенегами уже встречался как по поручению князя Игоря, так и по собственной воле, и всегда встречи эти были для него напряженными. Не потому, что лица их казались ему непривычными, – лица его не отвлекали, в них была какая-то схожесть с теми, кого он уже знал, и больше всего – с хазарами. Удлиненные, бородатые, с чуть более узкими, чем у русов и славян, но ничего не выражающими глазами. Нет, не внешний облик настораживал его, а облик внутренний. Облик души, который скрывали глаза. При клятве они не вонзали в землю меч, как то делали русы, не клали его перед собою, как славяне, а лишь одновременно двумя руками гладили свои бороды, и слово считалось данным. Но он не верил такому слову. Что-то заставляло его не верить, и в собственном чувстве он не сомневался.

Те печенеги, которые могли ударить ему в спину во время похода, кочевали на правобережье, Свенельд именно с ними искал союза, но первыми встретились печенеги левобережные, и он этим пренебречь не мог.

Только стрелу, за которую собственным глазом заплатил Берсень, брать с собою не следовало. Брать следовало подарки, чтобы получить беспрепятственный доступ к Днепровским порогам и дороге на закат, в кочевья правобережных печенегов и селения уличей.

О подарках он распорядился тут же, повелев ничего не жалеть. И это помогло: у печенегов глаза разбежались при виде дорогих мехов и бочонков выдержанного меда.

– Я пришел с открытыми ладонями, – Свенельд говорил через толмача, обдумывая каждое слово. – Моя цель – непокорные славянские племена, нарушившие свою клятву. Передайте подарки своему хану, пожмем друг другу руки, и я сразу же отправлюсь вниз по течению. Отправлюсь без опаски, веря вашему слову.

Он надеялся быстро миновать эту орду, но пришлось задержаться. Правда, ненадолго: уже на следующий день прибыл личный представитель хана, поблагодарил за щедрый дар, обещал беспрепятственный проход и даже дружбу, но Свенельд не сомневался, что гонец этого представителя уже мчится к правобережным печенегам, нахлестывая коня.

– Наш народ пасет свои табуны, а русы ищут счастья в море. – Печенежский вельможа говорил быстро, не забывая сопровождать улыбкой каждое сказанное слово. – Нам нечего делить, великий воевода, твой путь свободен.

Строго говоря, времени потеряно не было. Пока Свенельд добивался согласия на проход к порогам, рабы стащили с мелей неуклюжие насады и залатали пробоины. И караван, а вместе с ним и дружины (по левобережью войско сопровождали теперь проводники хана) с утренней зарею двинулись далее на юг.

Воевода хорошо знал эти пороги. У первого из них с грозным, предупреждающим именем «Не спи!» следовало оставить тяжелые насады и крупные лодки, перенести по суше поклажу и перевести рабов, сковав их цепями. За третьим порогом их должны были ожидать легкие однодеревки, на которых только и можно было добраться до спокойного устья Днепра. Это требовало не одного дня трудов, почему Свенельд с таким напряжением и ожидал встречи с печенежской правобережной ордой еще до приближения к стремнинам.

Однако у первого порога никаких представителей правобережной орды он не обнаружил. Это несколько насторожило его, но не более. Вполне вероятно, что встреча должна была произойти ниже, где все преимущества окажутся на стороне печенегов, если они вздумают напасть на его дружину. Тогда придется отбиваться и перетаскивать грузы одновременно или – в лучшем случае – вступить в переговоры, выторговывая условия беспрепятственного обхода порогов.

Все происходило бы именно так, если бы у него не было стрелы с тремя зелеными полосами. Свенельд очень на нее рассчитывал.

Только через сутки, пройдя еще один, «Островной», порог, у третьего, самого опасного, который поэтому и назывался «Ненасыть», воевода вздохнул с облегчением. К берегу скакал нарядный всадник в сопровождении десятка вооруженных печенегов.

– Великий хан ждет тебя, воевода! – на ломаном славянском прокричал десятник, даже не спрыгнув с седла. – Следуй за нами с личной стражей!

Свенельд несколько подивился не столько дерзости, сколько юности десятника, но куда больше – обрадовался. Тревожащая его неопределенность прояснилась, правобережный хан не только был уведомлен о подходе славянского войска, но и сам выразил готовность принять воеводу. А потому, приказав Ярышу не позабыть о подарках и следовать за ним с почетной стражей, вскочил на коня и направился к гарцующим всадникам.

Приблизившись, Свенельд поздоровался по всем степным правилам, однако разнаряженный предводитель на приветствие не ответил. Это удивило воеводу, привыкшего к демонстративной вежливости кочевников, и он настороженно оглянулся.

Позади печенежского десятка спокойно следовали отобранные Ярышем стражники и три лошади с богатыми подарками для хана. Свой личный дар воевода вез на собственной груди под щедро расшитым полукафтаньем.

После получасовой скачки в низине открылось становище. Множество войлочных кошей создавали ощущение случайности и запутанности, но юноша-десятник хорошо знал, куда он скачет. И скакал напрямую, не обращая внимания на людей, которые порою чудом выскальзывали из-под копыт его коня.

Скачка закончилась подле большого шатра, у входа в который недвижимо стояли два рослых печенега, скрестив руки на груди. Десятник спрыгнул с седла и, не заботясь о коне, прошел в шатер. Печенеги спешились, один из них подобрал брошенные десятником поводья. Никто не торопился придержать коня воеводы, и Свенельд, немного подождав, легко спрыгнул с седла и подал знак своей охране:

– Готовьте подарки. Внесете сразу за мной.

Войлочные занавеси распахнулись, появившийся меж ними десятник махнул Свенельду, и воевода тут же проследовал внутрь стоявшей в шатре просторной юрты, войлочные стены которой были покрыты богатыми византийскими паволоками.

Внутри юрта выглядела куда скромнее, нежели снаружи. В центре ее горел костер, подле которого сидел мощного вида пожилой печенег в странной рогатой шапке из грубого сукна. Свенельд понял, что перед ним – хан правобережной орды и низко поклонился. Хан молча указал ему место перед собою, и воевода тотчас же сел на покрытый войлоком пол, скрестив ноги.

– Ты – вождь русов?

Хан первым задал вопрос, как и полагалось хозяину степей. Переводил все тот же очень молодой десятник, стоявший за его спиной.

– Я – киевлянин, – дипломатично ответил Свенельд. – Воевода Великого Киевского князя Игоря. Мое имя – Свенельд.

Десятник еще переводил, когда стражники под наблюдением Ярыша начали вносить подарки. Ярыш тут же распечатывал тюки, с поклонами поднося каждый хану. Хан не обращал на них ровно никакого внимания, как и полагалось воину, но десятник был еще настолько юн, что не смог удержаться от радостного возгласа, сразу же бросившись вытаскивать дорогие меха, драгоценные кубки, связки соленой рыбы и бочонки с осетровой икрой.

«Сын, – подумал Свенельд. – Никакой приближенный не может позволить себе такой дерзости…»

И сказал:

– Мы пришли с открытыми ладонями, великий хан. Прими наши скромные дары.

Но юноша продолжал что-то взволнованно выкрикивать, и перевода хан так и не дождался. Это еще более укрепило Свенельда в догадке, что десятник – из ханской семьи. Кроме того, он догадался, что хан не особенно нуждается в переводе, хотя по какой-то причине не торопится начинать беседу.

Наконец хан что-то сказал, так ни разу и не глянув на подарки. Юноша хлопнул в ладоши, тотчас же раздвинулся войлок задней стены, и оттуда вышли четверо слуг, более похожих на воинов. Подчиняясь повелительному жесту десятника, они взяли дары и удалились.

– Хан благодарит тебя, воевода, – сказал юноша, хотя хан по-прежнему молчал.

И неожиданно совсем уж по-детски добавил:

– Я очень люблю рыбьи яйца.

Свенельд с трудом сдержал улыбку. И сразу подумал, что стрелу следует показать хану наедине. В отсутствие наивного любимца.

Прерванный подарками разговор возобновился, когда все удалились, кроме юноши и двух стражников у выхода, застывших, как изваяния. Хан подробно расспрашивал о цели военного похода, его сроках и путях выхода дружины Свенельда из степи. Воевода отвечал кратко и по возможности точно, поскольку был заинтересован в ханском расположении к нему лично. Даже договорившись о беспрепятственном проходе к границам уличей, он все равно оставлял легких на подъем печенегов за своей, ничем не прикрытой спиной.

– Я заключил с уличами не только мир, – сказал хан. – В договоре, скрепленном моей клятвой, оговорена военная помощь в случае их просьбы.

О подобном договоре догадывался Берсень. Именно поэтому он и предложил Свенельду вернуть хану стрелу, лишившую глаза самого Берсеня. И воевода понял, что необходимо сделать первый ход.

– Подарки, которые ты благосклонно принял, великий хан, были от всей дружины. Позволь же мне, воеводе, поднести тебе свой подарок.

Он отстегнул застежки ножен и с поклоном двумя руками протянул хану свой меч.

– Этим мечом я покорил уличей и заставил их платить дань Великому Киевскому князю. Они перестали платить эту дань без всяких объяснений. Разве это справедливо, великий хан? Разве побежденный вправе нарушать свое слово?

Хан молчал и не протянул руки, чтобы принять меч. Свенельд подождал, а потом бережно положил меч на войлок возле правой ханской руки.

– Дар твой щедр, киевский воевода, но я не могу принять его, – вымолвил хан наконец. – Ты – воин, и я – воин. А воины не берут назад своих слов.

– У меня есть для тебя еще один подарок, который ты примешь, – сказал воевода. – Но он настолько бесценен, что я могу передать его тебе только тогда, когда мы останемся вдвоем в юрте, великий хан. Ты – воин, и я – воин.

Юноша горячо заспорил с ханом. Свенельд понял, о чем: юноша пугал хана, что русский воевода может внезапно напасть на него. И поэтому жестко добавил:

– Я – отец, и ты – отец.

Хан повелительно указал десятнику на дверь. Тот молча поклонился и вышел, уведя с собою двух молчаливых охранников. Он был крайне недоволен, и Свенельд подумал, не наживает ли он себе нового врага.

– Когда ты пришел на левый берег, хан, мой князь Игорь условился с тобою о выгодных переговорах. Ты дал согласие, и на переговоры выехал мой побратим боярин Берсень. Однако на подъезде к твоему кошу его встретили стрелой.

– Его ранили этой стрелой, – неожиданно поправил хан по-славянски.

– Да, у него хватило сил довести эти переговоры до конца, но рана оказалась весьма тяжелой, и моему побратиму пришлось расстаться с глазом. – Свенельд достал из-за пазухи шкатулку, открыл ее и протянул хану. – Вот стрела, которой его встретили после твоего поручительства. После твоего слова воина, великий хан. Она твоя, клянусь в молчании своем.

Воевода протянул открытую шкатулку, в которой лежала стрела с тремя зелеными полосами. На сей раз хан схватил подарок обеими руками. Вынул стрелу, внимательно осмотрел ее, остро глянул на гостя.

– Это – ценный дар, воевода, очень ценный. Что ты хочешь получить взамен?

– Я скажу, чего я не хочу получить, великий хан. Я не хочу получить внезапного удара в спину, когда буду наводить порядок в земле уличей.

– Я даю слово, что ты его не получишь. – Хан помедлил, взял меч Свенельда и сунул его за широкий, украшенный каменьями византийский пояс. – Прими мой ответный дар, воевода.

Он достал из-за того же пояса саблю и обеими руками протянул ее Свенельду. Воевода почтительно принял подарок.

– Я могу делать с этой стрелой, что хочу?

– Ты можешь делать с этой стрелой то, что считаешь нужным, великий хан.

Хан двумя руками изломал стрелу и бросил ее в костер. Затем скупо улыбнулся воеводе и хлопнул в ладоши.

В шатер мгновенно влетел юноша. Следом за ним тотчас же появились стражи, молча занявшие свои места у входа.

– Это мой сын, – сказал хан. – Его зовут Куря, и скоро он будет водить орду.

Куря молча поклонился.

– Запомни великого воеводу Свенельда, сын, – торжественно произнес хан. – Ты сделаешь все, о чем великий воевода Свенельд скажет тебе.

– Все? – переспросил Куря, и Свенельду послышалась нотка иронии.

– Он спас больше чем твою жизнь, – голос печенежского хана стал суровым. – Он спас твое лицо воина.

– Я сделаю все, о чем попросит меня великий воевода Свенельд. – Куря низко поклонился Свенельду.

Хан распахнул ворот, вытащил засаленный кожаный гайтан и снял с него черный от старости деревянный оберег.

– Это – знак нашего рода, – сказал он. – Если не сможешь приехать сам, перешли этот знак через верного человека, и Куря исполнит его повеление, как твое, воевода Свенельд.

Глава шестая

1

То были времена бесконечной борьбы славянских племен за свою независимость против завоевателей – русов. Борьба велась весьма ожесточенно с обеих сторон, и Летопись называет киевские походы против восставших славян примучиванием. Русы были жестоки в своих усмирительных походах, славяне с неменьшей жестокостью отвечали захватчикам из засад, во внезапных ночных вылазках и коротких схватках на лесных тропах, бродах и топях. Русы теряли воинов, а славяне – собственных князей, почему их имен и не осталось в истории, кроме имени древлянского князя Мала. Славы в таких войнах не добывают, особой добычи – тоже, но приобретают некоторое спокойствие на границах и гребут двойную дань, пока княжеская дружина-победительница еще не ушла в собственно Киевскую землю.

Проходило некоторое время внешней тишины и напряженного покоя, и опять вятичи или дреговичи, тиверцы или уличи убивали киевских тиунов, грабили их дома и кричали на вечах, что от сего дня свободны они и никакой дани платить не будут. И вновь княжеская дружина надевала кольчуги и подгоняла удила.

Игорь быстро примучил радимичей: дав великому князю один бой, они растворились в лесах и топях. Киевский князь позволил дружине пограбить сельчан, наложил еще более тяжкую дань, с облегчением посчитал дело сделанным и повелел возвращаться в Киев. Он, конечно, понимал, что радимичей надо преследовать и добивать, пока не побегут, теряя ножи-засапожники, но страх возможной неудачи был сильнее доводов рассудка. Существовала видимость победы, и великий князь не стал рисковать, чтобы не утратить и этой видимости.

Была и еще одна причина, настолько личная и тайная, что Великий Киевский князь старался изгнать ее из головы, особенно если в шатер кто-либо заходил: он верил, что люди могут читать его мысли. А заключалась она в том, что Игорь, как всякий слабохарактерный мужчина, не выносил насмешек. Эти насмешки чудились ему повсеместно, но особенно тогда, когда случалось бывать наедине с Ольгой. Он ловил их в ее молчании и в ее разговоре, в ее оживлении и в ее огорчении, в ее вздохах и в ее улыбках. Он ловил то, чего боялся и что ненавидел, понимал, что тем лишь углубляет свой разрыв с супругой, и ничего, ничего решительно не мог с собою поделать. То, что произошло между ними в первую брачную ночь, невозможно было изгладить из памяти, хотя Ольга, мечтая о ребенке, уже давно не позволяла себе даже намеков, обидных для мужа. Она была – сама покорность и сама нежность. Но вечно подозрительный Игорь все же порою тайно лелеял мечту, что однажды поймает свою супругу не просто на неискренности в улыбке ли, в разговоре ли, а на чем-то… На чем-то…

Он не хотел признаваться, на чем именно хочет поймать Ольгу, даже самому себе. Каждая их встреча была похожа на обман своей недосказанностью и, увы, безрезультатностью.

Правда, было одно свидание, когда он испытал блаженство, но он никак не мог припомнить, в чем же оно на самом-то деле заключалось. И с той поры по совету Кисана всячески избегал встреч наедине с княгиней Ольгой.

А как он мечтал, чтобы Ольга наконец-то понесла! И не только потому, что Киевский Стол рисковал остаться без наследника Рюрикова рода, нет, не только. А еще и потому, что предвкушал, с какой радостью он, Великий князь Киевский Игорь, избавится от навязанной ему жены, как только она родит ребенка. Может оступиться конь, может перевернуться лодья, может вдруг заболеть живот после трапезы вдвоем… Но Ольга упорно не становилась матерью, и Игорь ненавидел ее все больше и больше, вынужденный хотя бы два-три раза в месяц навещать супругу в робкой надежде, что уж теперь… Однако и «теперь» оставалось похожим на «всегда». Как проклятие. Как проклятие богов на весь род Рюрика.

Зато как же спокойно, уютно и приятно было ему наедине с бронзовым подарком Византии! Его молчание, его сильные, перевитые мускулами руки, его железные объятья успокаивали и вселяли уверенность, что Игорь и впрямь силен, могуч и неповторим. Что подобного ему мужчины-князя доселе не было в Киевской Руси, и даже Вещий Олег был всего лишь промежутком, местоблюстителем законного владыки. И теперь князь все время думал совсем не о том, чтобы до конца примучить упрямых радимичей, а о том, чтобы как можно скорее оказаться в Киеве наедине с бронзовым истуканом.

А потому и отдал повеление прекратить преследование восставших славян и тотчас же возвращаться.

Дружина погрузилась в лодьи и тронулась в обратный путь. Идти приходилось против довольно бурного течения, почему лодьи шли, прижимаясь к левому, высокому берегу Днепра, где течение было не столь сильным. Однако грести приходилось постоянно, одни гребцы справиться с этим не могли, и Игорь вынужден был выделить из младших дружинников смену на весла.

Против течения шли медленно, Игорь был недоволен, но не понукал гребцов, понимая, что скорости это не прибавит. Сказать, что он мечтал о встрече с бронзовым подарком заботливой Византии, было бы неверно, так как он вообще мечтать был неспособен. Но думал о нем, а думы привели к тому, что не худо было бы предупредить Киев о возвращении князя с дружиной. Да не просто возвращении, а о возвращении с победой, которой не было и о которой следовало трубить во все трубы именно потому, что ее не было.

Повеление было тотчас же отдано, и как только караван пересек границы Великой Киевской Руси, густо взревели все дружинные трубы. И жители прибрежных селений выбегали на берег, чтобы с великим ликованием приветствовать своего князя, громко празднующего очередную победу. Размахивали руками, кричали хвалу князю и дружине, однако тяжелые суда не приближались к берегу и не сбавляли ход.

Но через день, когда уже подплывали к Киеву, наперерез каравану лодей вышла лодка-однодеревка. На веслах сидела молодая женщина, призывно замахавшая платком. Внимания на нее не обратили, пока она не встала в качающейся лодке с криком:

– Великий князь!.. Дозволь, великий князь!..

– Что там еще? – с неудовольствием спросил Игорь.

– Молодка дозволения подплыть просит, – сказал старший кормчий. – Дозволишь, великий князь?

– Спроси, что надобно. Ход не снижай.

Великий князь лежал под навесом после сытного обеда и выходить не хотел. Однако кормчий, переговорив с подплывшей молодкой, решился побеспокоить.

– Не гневайся, великий князь, что тревожу тебя. Баба говорит, что отец ее послал. Что важно это и что отца ее ты знаешь.

– Пусть на лодью придет.

– Не ходит он, сказала. Помереть может, а знает что-то очень для тебя важное.

Никто из приближенных, хорошо изучив характер великого князя, не ожидал, что он согласится. Но сын Рюрика был столь же непредсказуем, как и его отец.

– Скажи, пусть отца на берег вытащит. Стой. Пошли троих стражников, заодно и ей помогут.

– А лодьи? – робко спросил кормчий.

– А лодьи… Лодьи останови, – проворчал Игорь, поднимаясь с ложа.

Великий князь еще плыл на лодке к берегу, когда стражники подтащили умирающего и уложили его на рядно. Старший встретил князя на берегу, помог выйти.

– Это – Охрид, – сказал он. – Много лет служил с ним вместе в дружине, пока ты, великий князь, его в охрану княгини не повелел перевести.

Игорь странно посмотрел на стражника, но промолчал. Подошел к лежащему. Не обращая внимания на склонившуюся перед ним молодку, бросил:

– Помираешь, Охрид?

– Главное сказать хочу, великий князь. В полнолуние сам на страже стоял и видел…

Сил не хватило, и он замолчал. Князь подождал немного и нетерпеливо спросил:

– Что видел?

– Всадника… По плотине к хоромам княгини…

– Узнал его?

– Не успел. Кто-то сзади… ножом. А потом в Днепр спустил. Доплыл кое-как…

Даже в разговоре с великим князем, даже умирая, Охрид помнил о дружинном братстве. И не мог предать Ярыша. Не мог, выше сил его было это предательство.

– Кто? – строго переспросил князь.

– Не видел, – помолчав, твердо сказал Охрид. – Нет, не видел… А всадника – видел. Он в хоромы княгини скакал… Ты повелел доносить о таких. Вот… Доношу…

– Что еще сказать можешь?

– Иноходка, – еле слышно прошептал умирающий.

– Что? – Князь нагнулся, чтобы расслышать.

– Иноходью конь шел.

Великий князь отпрянул от него. В голове внезапно блеснуло имя: «Свенельд!..» Как озарение. Даже оглянулся, не понял ли кто посторонний. Опомнился, спросил негромко:

– Что еще видел?

– Больше ничего. Дочка видела.

– Что видела? – насторожился великий князь.

– Великая княгиня твоя за ворожбой к ворожее в пещерку приходила. За какой – она не ведает.

– А ты – ведаешь?

– А меня – ножом, а потом – в воду.

– В воду, – задумчиво повторил Игорь.

– Боярин с ней был. Дочка боярина узнала. Сын Зигбьерна, говорит.

– Хильберт?

– Да. Боярин Хильберт, сын Зигбьерна. А меня – в воду.

– В воду, – еще раз повторил Игорь.

Вдруг поднялся, пошел к берегу, куда пристала лодья. Старший стражи догнал его, ожидая повелений. Игорь остановился, помолчал. Потом сказал негромко:

– В воду.

– Как?.. – Стражник настолько поразился, что осмелился переспросить. – Охрид тридцать лет тебе служит, великий князь.

– И дочку его – тоже.

– Они молчать будут, – умоляюще зачастил стражник, пытаясь спасти старого друга. – Клятву возьми с них…

– Молчат только мертвые, – жестко оборвал князь, садясь в лодью. – И я посмотрю, чтобы они были мертвы.

2

«Свенельд… – стучало в голове великого князя. – Пруды в белых кувшинках. Ожерелья из лилий на груди. Свенельд… Свенельд… Свенельд…»

Он больше не мог лежать под навесом. Ходил по настилу, мешая всем. А лицо было таким, что никто не осмеливался к нему обращаться. Это могло пройти, а могло и обернуться грозой, если бы кто-либо попался под руку. Потому-то и сторонились, налезая друг на друга.

«Значит, Свенельд?.. Но он же отвел иноходку Ольге. Отвел, это проверили надежные люди. Почему же она оказалась не в конюшне великой княгини? Почему? И кто, кто скакал на ней в новолуние?..»

Князь плохо ел, с отвращением отбрасывая лучшие куски. Мысли по-прежнему сверлили мозг, но из них как-то сам собой, постепенно стал выпадать Свенельд. Чем больше князь думал, тем очевиднее становилось, что его первый полководец не мог в ту ночь скакать на иноходке. Во-первых, Охрид знал посадку Свенельда и спутать ее не мог, а во-вторых… Во-вторых, у Свенельда – лучшая дружина. Чаще бывала в сражениях, лучше обучена, лучше вооружена. Свенельд не жалеет золота…

Почему-то это внезапное предположение резко изменило ход княжеских размышлений. Почему – необъяснимо, но в нем вдруг отчетливо прозвучало соображение, что коли человек не жалеет золота, то он должен жалеть что-то иное. Ничего не жалеть невозможно, это князь знал по собственным ощущениям, а значит, место золота должна была занять в душе Свенельда иная ценность. Какая? А такая, которая выше и дороже золота. А таковой могла быть только власть. Власть, и ничего более. Ничего более!..

Странно, но этот вывод великого князя успокоил. Он был твердо убежден, что уж тут-то, на этом поприще непобедимый Свенельд потерпит жесточайшее поражение и, как следствие, исчезнет в глухом порубе. Однажды в чем-то подобном он заподозрил… Да нет, не заподозрил, а предположил только, всего лишь предположил, что сын соправителя Рюрика Трувора Белоголового и любимец князя Олега Сигурд может пожелать власти, и что же? Сигурд исчез в темнице навсегда, и даже сын его считает, что он пропал на охоте. Все, все решительно в руках Великого Киевского князя, и дышать станут через раз, если он повелит дышать через раз.

Игорь не искал истины, Игорь искал оправдания собственной слабости и – нашел. Если измена жены унижала его мужское достоинство, то борьба за власть, наоборот, усиливала его. У него был достойный соперник, и задача сводилась к тому лишь, как ослабить, а еще лучше, как раздавить его. Это была мужская задача, которую он, Великий Киевский князь, способен был решить. И – главное – уж в этом-то они были равны. Равны по всем мужским статьям.

Но – странное дело! – имя молодого боярина Хильберта, сына Зигбьерна, личного друга князя Олега, никуда при этом открытии не исчезло. Оно просто провалилось в некий глухой склад памяти. И осталось там до востребования.

– Мяса! – внезапно крикнул великий князь. – Полусырого, с кровью!..

3

Ольга никогда доселе не чувствовала такого сочного, такого спелого счастья, какое испытывала все последние дни. Нет, жизнь существа в ней еще никак не проявлялась, она одна – одна! – знала, что эта живая плоть растет в ней, растет с каждым днем и с каждым днем наливается силой. И оттого, что никто другой об этом не догадывался, она и ощущала себя всемогущей. Самой Природой, дарующей жизнь.

Стремительная походка ее стала теперь плавной, даже величавой, если позволительно так выразиться. Она величаво двигалась, величаво говорила, величаво улыбалась. И старый Годхард, внезапно навестивший ее, это приметил, ничего, однако, не сказав, поскольку молчание у Киевского Стола ценилось куда выше золота.

«Цветет, – не без удовольствия отметил он, склонившись в низком поклоне. – Либо любовника завела, либо дитя понесла, нам на радость…»

А сказал, что навестить осмелился по повелению великого князя и зову собственного сердца.

– С чего прикажешь начать, великая княгиня?

– С кислого, – улыбнулась Ольга. – Оставим сладкое на заедочку, боярин.

Хорошо зная вкусы великой княгини, боярин не задержался с размышлениями:

– Великий князь кланяется тебе, княгинюшка, и пожалует, как только киевляне отпразднуют победу над радимичами.

– Здоров ли великий князь?

– Здоров, княгинюшка. Чего и тебе желает.

Теремные девушки внесли сладкие дары Византии. Фрукты, миндаль в меду, фряжское вино.

– Откушай, боярин, моего угощения.

Первой присела к столу, молча, жестом подав знак. А ела, не чувствуя вкуса и напряженно размышляя, с какой целью Игорь выбрал в качестве соглядатая любимого боярина ее отца. «Нет, памяти не служат, – сбивчиво думалось ей. – Служат живому, а не мертвому…»

– …живешь в заточении, – продолжал тем временем Годхард. – Дошли до меня слухи, великая княгиня, что ты христианством увлеклась. Скорбной верой рабов.

– Можно ли увлечься верой, боярин?

Спросила с улыбкой, а он предполагал сдержанный гнев либо, на крайний случай, раздражение или хотя бы неудовольствие. Потерю спокойствия духа, при которой человек – а уж тем паче женщина – теряет власть над чувствами. Тогда проще понять, о чем он не хочет говорить. Скрытое выползает в несогласии, а гонец от Игоря привез бересту, на которой великий князь собственной рукой процарапал одно косое слово: «ПРАВДУ». Береста хранилась на груди, и Годхард ощутил вдруг идущий от нее холодок.

– Дозволь поднять кубок во здравие твое, княгиня.

Ольга чуть приподняла кубок, тут же опустив его на место.

– Ты разлюбила вино, княгиня?

– Ты стоишь на двух ногах, боярин? Или – на одной? А если на одной, то на какой именно?

– Я не понимаю тебя, княгиня.

– Когда-то с тобою советовался мой отец, прозванный Вещим. Неужели с той поры ты разучился говорить правду?

– Ты – мудра, дочь Олега, – Годхард вздохнул. – Ты сразу поняла, что я не проживу и трех дней, какую бы правду я ни принес отсюда. И во имя моей вечной преданности конунгу Олегу я принесу Игорю ту правду, которую ты велишь мне принести.

– Тогда доложи своему повелителю, что христиане верят в непорочное зачатие, боярин Годхард.

От растерянности Годхард выронил грушу. Она сочно шлепнулась на ковер, а Ольга усмехнулась:

– Ты постарел, и тебя стали выдавать руки.

– Прости, княгиня. Я не понял твоих слов.

– Груша красноречивее тебя.

– И все же я не понял тебя, дочь моего конунга, – упрямо повторил боярин.

– Я – женщина, Годхард, – великая гордость и великое торжество прозвучали в ее голосе. – Женщина, которая с Божьей помощью скоро станет матерью.

– Ты… Ты… – Руки боярина задрожали настолько, что он вынужден был прижать к груди стиснутые ладони. – Игорь повелит привязать тебя к телеге с глашатаем впереди и прилюдно засечь плетьми до смерти.

– И лишится единственного наследника? – улыбнулась Ольга. – Не настолько он глуп. Пока я ношу ребенка, он и пальцем меня не тронет, Годхард.

– Но потом, когда родишь…

– Я доверила тебе свою тайну только ради того, чтобы услышать от тебя, что должно быть потом.

Руки боярина по-прежнему дрожали. Чтобы унять эту дрожь, он торопливо налил себе полный кубок вина и залпом выпил его, не расплескав.

– Я жду мудрого совета, боярин.

– Игорь должен умереть, – твердо сказал Годхард. – Как видишь, я стою на одной ноге.

– Должен умереть, – тихо повторила княгиня.

– Так, как умер его отец, – еще тише сказал боярин.

– Так, как умер Рюрик, – задумчиво отозвалась Ольга. – Проклятый род должен мучиться в аду, а не греться у костров Вальхаллы. Да будет так, как ты сказал. Прими мою благодарность и ступай.

Годхард встал и торжественно, низко, ниже обычного поклонился княгине.

– Мы не увидимся более, великая княгиня. Дозволь одну просьбу.

– Говори.

– Два моих сына служат в дружине князя Игоря. Они – хорошие воины, но там им может вскоре стать неуютно. Вели Свенельду принять их в его дружину.

– Он исполнит твою просьбу, боярин.

– Их зовут Адвольф и Рудвольф. Дружинники-славяне переделали их имена на свой лад. Адволк и Рудволк. И мои сыновья уже привыкли к этим именам.

– Белый и Красный, – повторила Ольга, не сумев скрыть вздоха. – Я запомнила, боярин Годхард.

– Да благословят боги род твой и чрево твое, дочь моего конунга.

Годхард еще раз поклонился и вышел из покоев. Усадьба его находилась неподалеку от киевского дворца княгини, но он впервые повелел ехать кружным путем, через Подол. Где внезапно и приказал остановиться.

Стража тут же начала спешиваться. Заметив это, он строго сказал:

– Ждать здесь.

И исчез в кривых улочках и переулках.

У ничем не приметной избы оглянулся, подошел к двери, без стука распахнул ее и вошел внутрь.

В первой половине сидел старик в странном для киевлянина одеянии. Увидев Годхарда, легко вскочил, рука привычно метнулась к поясному ножу, но, внимательно вглядевшись, склонился вдруг в глубоком поклоне.

– Узнал?

– Великий боярин…

– В доме никого нет?

– Не услышат.

– Когда-то я оказал тебе большую услугу, хазарянин. Окажи и ты мне большую услугу.

– Что повелишь, боярин.

– Я хочу сегодня уснуть и завтра не проснуться.

– Великий боярин…

– Без всякой боли. Просто уснуть и не проснуться. Если обманешь, тебя найдут и ты умрешь в мучениях.

Хазарянин, согнувшись, попятился к занавеске, отделявшей вторую половину, и исчез за нею. Появился быстро, с поклоном протянул склянку темного венецианского стекла.

– Выпей на ночь и умрешь во сне. Только хорошо подумай сперва, боярин.

– Уже подумал, – усмехнулся Годхард, пряча склянку. – У Игоря, знаю, уж очень лютые каты. А я стар и могу не выдержать их пыток. Прощай, хазарянин.

И вышел.

4

– Годхард не проснулся? – Игорь нахмурился: ему не нравились внезапные смерти, если они не происходили с его ведома. – Что говорит стража?

– Вечером навестил великую княгиню, – докладывал ближний боярин, изо всех сил скрывая страх. – Вернулся в добром настроении…

– Береста? – нетерпеливо, с досадой перебил великий князь. – Бересту нашли?

– Береста при нем, великий…

– Ступай, – резко сказал Игорь.

Великий князь узнал о новости, когда лодья едва причалила к пристани, и сразу же хорошее настроение покинуло его. Он мечтал о встрече с бронзовым истуканом, молчаливым, но таким догадливым и послушным. А тут – Годхард не проснулся. Ни с того ни с сего…

Но береста – при нем, а княгиню боярин навестил. Показал ей княжеский наказ? Возможно, только – зачем? То слово, которое процарапано на бересте, само по себе ничего не объясняет, а княгиня вольна толковать объяснения, как ей угодно. Да к тому же Годхард – глубокий старик, такие, случается, умирают во сне. Сами собой умирают и портят настроение своим повелителям…

Досада. Досада все чаще и чаще посещает его, а все вокруг только и делают, что умирают. Не вовремя и бестолково.

Прибыв в усадьбу, он тотчас же велел позвать Кисана. В ожидании, когда тот явится, мерил палату широкими шагами и злился, что вынужден терять время на какие-то советы, беседы, разговоры. Он не любил и всячески избегал какой бы то ни было деятельности, кроме легкой войны и азартной охоты.

Бесшумно вошел Кисан. Впрочем, он всегда входил бесшумно, приказывая заранее хорошо смазывать все засовы и крепежи дверей княжеского дворца.

– С благополучным прибытием тебя, великий князь.

– Почему ни с того ни с сего умер Годхард? – резко спросил Игорь, останавливаясь перед своим главным советником.

– Старость, – очень тихо и очень кратко ответил Кисан.

– Догадываюсь! – рявкнул князь, вновь начав метаться по палате. – Я спрашиваю, почему так не вовремя? Почему – вдруг? Как только посетил великую княгиню, так сразу и помер. Тебя не удивляет совпадение?

– Нет, великий князь, меня это не удивляет. Умирают всегда не вовремя.

– Но не всегда сразу же после свидания с Ольгой!

– У нас нет никаких свидетельств, что именно это послужило причиной его безвременной смерти. И на его теле – а я сам осматривал труп – нет никаких следов.

– Что говорит… этот, твой грек?

– Асмус на встрече не присутствовал. Таково было условие Годхарда.

– Ты допросил челядь?

– С пристрастием, но никто ничего не знает.

– Может быть, просто боятся признаться?

– В пыточной подклети? – Кисан позволил себе слабо улыбнуться. – Такого не бывает, великий князь. И не может быть: у меня очень опытные каты.

– А эту… – Великий князь скривился, стараясь припомнить. – Ну…

– Кормилицу? – осторожно подсказал Кисан.

– Да, да. Она все знает. Все!..

– Она все забыла, великий князь. Или делает вид, что забыла, потому что уже не боится боли.

– Она бесчувственна?

– Она – глубокая старуха, великий князь. Она успела пережить все свои боли.

Игорь сел в кресло, помолчал. Спросил неожиданно и почти жалобным голосом:

– Что же мне теперь делать?

– Прости, великий князь, но я не понял твоего вопроса.

Игорь опять помолчал.

– У меня есть сведения, что кто-то навещал великую княгиню в мое отсутствие, – как-то нехотя сказал он наконец. – Причем на иноходке. А иноходка должна была стоять в ее конюшнях.

– Я это проверю, великий князь.

– Ну, а мне что делать? – почему-то по-прежнему обиженным тоном вторично спросил Игорь.

– Ехать к княгине. И поговорить с нею. Женщины хвастливы, и, если верно построить беседу, ты сможешь догадаться о многом, великий князь. О многом.

– Она меня перелукавит. Все женщины двуличны, лживы и лукавы. И ты это знаешь.

– Ты мудрее, государь.

Игорю льстило, когда его называли государем, хотя такого высокого звания в Киевской Руси тогда еще не существовало. Оно было принято в Византии, на которую великий князь смотрел со странной смесью ненависти и восхищения. И был только один человек, которому – да и то нечасто, от случая к случаю – дозволялось так к нему обращаться. Кисан высоко ценил знак особого доверия князя, а потому и пользовался им очень редко. И только тогда, когда исчерпывал иные способы воздействия на слабую душу слабого князя.

– Ты прав, Кисан, прав, – забормотал Игорь, все еще не решаясь последовать совету. – Женщины растут в суете, зарываются в мелочах, не способны управлять, повелевать, руководить сражением. Однако они имеют навык в беседах, они целыми днями только и делают, что судачат и сплетничают и…

И неожиданно замолчал.

Кисан, отлично изучив крайне нерешительный нрав великого князя, понял, что Игорь сегодня всеми силами воспротивится его предложению. И придумает массу отговорок. Сошлется на дела, на свое нежелание видеть супругу, на усталость после похода, наконец. В таком состоянии уговаривать его было занятием бессмысленным, но в конечном итоге важно было иное. Важно было вытянуть из него обещание посетить жену завтра, через три дня, да хоть через неделю, но – вытянуть. Тогда можно было бы, ссылаясь на его княжеское слово, возобновить разговор в оговоренный самим Игорем срок. И добиться своего.

И еще важно было мягко и ненавязчиво заставить великого князя выполнить задачу, поставленную перед ним его тихим, плавным, таким заботливым, все знающим и все понимающим тайным советником. Его, Кисана, личную задачу.

– Ты верно подметил недостатки женщин, великий князь, что еще раз убеждает меня в твоей редкой наблюдательности и прозорливости, – вкрадчиво и неторопливо начал Кисан. – Остается вплести в этот венок цветочки взбалмошности, непредсказуемости и склонности к преувеличениям, всегда свойственные женщинам. Только…

Он многозначительно замолчал.

– Что еще? – нетерпеливо спросил Игорь.

– Очень дерзкий вопрос, – тихо сказал Кисан. – Если позволишь, великий князь.

– Спрашивай.

– Сколько лет твоей супруге, великой княгине Ольге, да продлят боги жизнь ее на этой земле?

– Не знаю, – князь почему-то перебрал пальцы на обеих руках. – Лет тридцать или около того.

Кисан горестно вздохнул, придав своему вздоху оттенок крайней озабоченности.

– Прости, государь мой, но твоя супруга может оставить тебя без наследника.

– Это я, я могу оставить Великое княжество без наследника! – вдруг заорал Игорь, вскочив. – И ты это знаешь, знаешь, знаешь, хорошо знаешь!.. Ты потакал моим слабостям в детстве, ты растлил меня…

Он неожиданно замолчал, со страхом поглядывая на Кисана. Больше всего он боялся обидеть его, потому что не мог остаться в полном одиночестве, без друзей и советников. Не мог, это было выше его сил.

Однако Кисан и бровью не повел в ответ на этот выплеск застоявшихся чувств. Посмотрел на князя тусклыми глазами, сказал негромко:

– Может быть, тебе следует взять другую женщину, мой князь? Твоя супруга немолода и…

– Я с трудом привык к ней, с трудом! – выкрикнул Игорь, и неожиданная искренность прозвучала в его голосе. – Не смей никогда говорить об этом, не смей, слышишь? А то мне придется забыть, что мы вскормлены одной грудью.

– Да, мой князь.

Кисан низко поклонился, прижав руку к сердцу. Некоторое время оба молчали, но молчание было напряженным. Потом великий князь произнес, изображая скорбное раздумье:

– Обычаи русов не позволяют взять вторую жену. Мы – не славяне, Кисан.

– Твоя супруга может и умереть, – словно про себя заметил друг детства.

– Нет, не может, – с неожиданной твердостью сказал великий князь, и Кисан с огромным удивлением едва ли не впервые увидел в нем вдруг воистину великого князя. – Ты меня понял, первый боярин и советник? Тогда ступай прочь отсюда и не появляйся здесь, пока не позову.

Кисан низко, ниже обычного поклонился и бесшумно вышел из княжеских палат.

А князь Игорь долго и неподвижно сидел в кресле, обеими руками крепко вцепившись в подлокотники. Внезапная и неожиданная для него вспышка княжеского достоинства потребовала затраты всех сил, и нравственных, и физических. И он, не шевелясь, ждал, когда вернутся силы физические.

Он поднялся с кресла раньше, чем они восстановились в его теле. Ссутулившись и шаркая ногами, прошел в опочивальню и долго, очень долго смотрел на ложе, на котором никогда не возлежала ни одна женщина. И вдруг глухо взвыл, упал на колени перед этим ложем, уткнулся лицом в жесткий ворс ковра и зарыдал, изо всех сил пытаясь задавить в себе эти рыдания.

Глава седьмая

1

Печенеги сдержали слово и не ударили в спину, и Свенельд еще раз возблагодарил в душе Берсеня. Разгромив в двух скоротечных сражениях уличей, воевода обложил их еще большей данью за нарушение прежних условий договора и, отдохнув три дня, приказал своей дружине двигаться прямо на Киев. Беспрепятственно выведя ее из зоны действий печенежских орд, оставил командование Горазду, а сам, захватив Ярыша и трех преданных дружинников, обходными путями по лабиринтам лесных рек пошел в Древлянскую землю.

И здесь он чувствовал правоту Берсеня. Нельзя было более тянуть с налаживанием добрых отношений с дерзким и весьма самостоятельным древлянским князем. То, что Свенельд, по сути, отдал своего первенца в заложники вольнолюбивому славянскому вождю, Берсень одобрил, но этого могло оказаться недостаточно для той задачи, которую киевский воевода наметил для славянского князя, и сын-заложник помочь здесь никак не мог. Да, Мстиша был не только лют, но и умен, и расчетлив, и, главное, чтил отца превыше всех богов, но – слишком уж молод, а потому в историю своего рода посвящен еще не был. От него давно уже не было известий, однако Свенельд, в отличие от Всеславы, по этому поводу не беспокоился. Это у плохих новостей – ястребиные крылья, а добрая весть никогда не спешит. А коли нет вестей плохих, то и ничего дурного с сыном не случилось.

Свенельд шел открыто, нанимая лодки и проводников у древлян. Он был убежден, что древлянский князь Мал уже знает о том, что он вступил в его земли, и что рано или поздно вышлет навстречу кого-либо из своих бояр с почетной стражей. Тем более, с воеводой не было никакой охраны, что подчеркивало его мирные намерения, и Мал, державший в заложниках его старшего сына, должен был это оценить и понять главное: грозный киевский полководец идет к нему для мирных переговоров.

Свенельд предполагал, что свидание их будет трудным, поскольку при любых раскладах и хитростях силы были заведомо неравны – ведь древляне платили дань именно ему, первому воеводе Великого Киевского князя. И суть заключалась не в самой дани, которую Свенельд уже сократил до допустимого предела, – суть заключалась в том, что на предполагаемых дружественных переговорах встретятся победитель и побежденный. Особенно если учесть, что древлянский князь был на редкость вольнолюбив и самостоятелен.

Однако было одно обстоятельство, которое Свенельд воспринял как весьма добрую примету. Если при вступлении в Древлянскую землю славяне давали ему лодку и проводников с видимой неохотой и всегда – за немалую плату, то чем дальше он продвигался, тем меньше становилась эта плата, а потом исчезла совсем, а на славянских лицах появились улыбки. Из этой перемены следовало, что окраинные жители уже доложили своему князю о появлении в подвластных ему землях киевского воеводы с очень небольшой охраной и князь Мал повелел не только не препятствовать им, но и встречать чуть ли не как дорогих гостей. Свенельд отнес это к отличной дипломатической работе собственного сына и воспрял духом.

И однажды за поворотом реки с берега раздался громкий веселый оклик:

– Эй, великий воевода! Не отсидел еще задницы на лодочных скамьях?.. Правь к моему берегу, я тебе коней приготовил!

На обрыве стоял сам древлянский князь Мал. Лично. И сиял улыбкой во все лицо.

– Это – сам князь Мал! – счел нужным сообщить несколько перепуганный проводник.

– Вижу, – сказал Свенельд. – Приставай к берегу.

Причалив, он первым взобрался на обрыв и первым приветствовал вождя лесных славян:

– Прими мой поклон, князь.

– Нет, так теперь не годится! – с хохотом ответил Мал и, шагнув навстречу, вдруг крепко, обеими руками обнял Свенельда.

Русы обнимались редко и только с родственниками. Для славян же это было весьма распространенное дружеское приветствие, выражавшее крайнюю радость по поводу встречи. Мал оказался достаточно сильным, и воевода собственными костями восчувствовал его силу.

– Я еду к тебе без…

– Знаю, знаю, – перебил князь, продолжая радостно улыбаться. – Беседа хороша за хорошим столом, тем более что ты с дороги. Коня великому воеводе!

2

Пировали в княжеской горнице. Стол ломился от яств, челядь была приветлива, однако своего сына Свенельд за столом не обнаружил. Сидели старейшины племени и даже кое-кто из молодых воинов, но Мстиши меж ними не было.

– Ты послал моего сына на границу, князь Мал?

– Все ты увидишь и все ты узнаешь, воевода. Только сначала примешь кубок дружбы от моей воспитанницы.

Он отослал чашника с повелением и пояснил:

– Я, когда еще вольное племя водил, случалось, караваны торговые придерживал. Ради права на проход. Остановил однажды греческих торговцев – они снизу шли, – и гречанка-рабыня мне в ноги бросилась: «Спаси дочку мою!» А дочке – лет семь. Удочерил я ее, назвал Отрадой, выросла в добрую красавицу. Вот она тебе кубок чести и поднесет, а ты ее – в уста поцелуешь. По-отцовски. Вот уж и чашник знак подает, что готова моя дочь. Отрада моя. Дозволишь позвать?

– Ты оказываешь мне большую честь, князь, – улыбнулся Свенельд.

Он вдруг вспомнил рассказ матери о внезапном сватовстве ее приемного отца, покойного Великого Киевского князя Олега. Как-то в столице рузов их конунг Берт оказал ему такую же честь. Тогда кубок поднесла Олегу дочь конунга Берта, и знакомство с нею окончилось сватовством. Ничего подобного, конечно, не могло повториться, но Свенельд невольно усмехнулся про себя.

– Кубок чести знаменитому полководцу Великого Киева! – крикнул князь Мал и хлопнул в ладоши.

Гридни распахнули двери, и в трапезную, чуть помедлив, точно собираясь с духом, вошла тоненькая девушка, почти подросток. Перед собою она несла большое серебряное блюдо, на котором стоял тяжелый золотой кубок, до краев наполненный фряжским вином. Девочка-подросток не только крепко держала блюдо с кубком, не позволяя расплескаться густому вину, но и двигалась столь легко и грациозно, что Свенельд откровенно залюбовался ею. Невольно подумал: «Повезет тому, кого она полюбит…» – и встал, когда она приблизилась к нему.

– Будь здрав, великий полководец, – девушка с поклоном протянула Свенельду блюдо.

– Будь здрав, Свенельд! – тотчас же хором подхватили все сидевшие за столом.

Свенельд залпом выпил кубок, поставил его на стол и вежливо склонил голову:

– Благодарю тебя, красавица.

Согласно обычаю, он откинул покрывало из легкого шелка, закрывавшее ее лицо, но несколько задержался с поцелуем, будто что-то напомнили ему вдруг ярко-синие глаза под густыми черными ресницами.

– Счастлив будет твой супруг, княжна Отрада.

Осторожно приник к пухлым устам жесткими, потрескавшимися в боях и на ветрах губами, и тотчас же за столом гости застучали кубками:

– Слава великому Свенельду! Слава!..

Девушка склонилась в низком поклоне и, не оборачиваясь, пошла к выходу. А Свенельд, улыбаясь, глядел ей вслед, почему-то взяв в руки золотой кубок, отныне ставший гостевым подарком князя Мала. От смеха и шуток гудел огромный стол.

– Кажется, ты благословил жениха моей дочери, воевода, – сказал князь, когда Свенельд сел. – Мои уши не ослышались?

– Ты – счастливый отец, – Свенельд улыбнулся.

– Может быть, ты хочешь благословить его сейчас лично?

– Конечно, ведь кругом – счастливые люди! Зови молодца сюда, князь Мал.

Гости изнемогали от хохота. Свенельд знал любовь славян к шумному и непременно веселому застолью, понимал, что смеются они над ним, но смеются добродушно, а потому всячески старался соответствовать этому забубенному веселью.

– Так звать? – улыбаясь, добивался князь вторичного подтверждения.

– Зови!

– И ты благословишь их союз, даже если жених крив, горбат и без одного уха?

Одно ухо отрезали у военнопленных, Свенельд об этом знал. Но шутка казалась доброй, и пришел он к древлянам с миром. Однако веселье несколько затягивалось, и потому ответил он на последний вопрос Мала вполне серьезно:

– Я дал свое слово.

За столом примолкли. Суровость Свенельда знали, и неуверенно хохотнул только какой-то записной шутник. И тогда князь Мал громко хлопнул в ладоши.

Гридни вновь широко распахнули двери, и тотчас же в горницу, держась за руки, вошли молодые. И Свенельд вдруг напряженно выпрямился в кресле: его старший сын Мстиша, которого он отдал в заложники князю Малу, вел за руку княжескую приемную дочь Отраду. Оба были в свадебных одеждах, щедро расшитых красным славянским орнаментом по серому фону неотбеленного холста, и ступали торжественно и неспешно. А подойдя к столу, опустились на колени перед отцами, и Мстиша сказал:

– Прости, отец, что не испросил я твоего благословения. Я люблю Отраду, и больше мне нечего сказать.

– Я рожу вам внуков, которые удвоят вашу славу, – тихо сказала невеста и положила перед Свенельдом букет свежих, только что сорванных белых кувшинок.

Наступило молчание, потому что князь ждал слова Свенельда как отца жениха. И Свенельд заставил себя улыбнуться:

– Благословляю вас, дети мои.

3

Отец и сын смогли уединиться только после обильной и очень шумной трапезы. Князь Мал был счастлив и щедро лил это счастье на гостей, никого не выпуская из-за стола. Угомонился он, только окончательно уморившись, и Свенельда вместе с Мстишей наконец-то проводили в отведенные покои.

– Голова от хмеля не закружилась? – спросил Свенельд, усаживаясь в деревянное резное кресло.

– Нет, – улыбнулся Мстиша. – Я доселе никогда не пьянел.

– Почему же ты не сообщил матери, что выбрал себе жену и получил согласие рода?

Сын открыл было рот, но тут же закрыл его и виновато опустил голову.

– Ладно, я – воин, мое место в седле, – жестко продолжал Свенельд. – Но за что лишать матушку такой радости, сын?

– Я потерял голову, – честно сказал Мстиша. – Как увидел Отраду, так и потерял.

– Это славно, – усмехнулся отец, размышляя, как перейти к важному для всего рода разговору. – Я должен поведать тебе семейную тайну, сын. Пришло время.

– Я слушаю.

Мстиша несколько растерялся, так как полагал, что отец станет говорить ему об особых обязанностях перед собственной семьей, поскольку он вот-вот должен был стать человеком женатым. Но отец вообще был немногословен, пустых разговоров не терпел и, кажется, признал за старшим сыном все права взрослого мужчины, коли завел разговор о семейной тайне. Мстиша никогда не слышал о ней, никто вокруг – ни родные, ни тем паче приближенные, не говоря уже о челяди, никогда ни о какой тайне не упоминали, и он понял, что тайна эта – взрослая. Что отец ожидал именно этого рубежа его жизни. А потому сразу забыл о будущих жарких объятиях молодой жены. Но спросил:

– Квасу принести?

– Принеси.

Мстиша сорвался с места. Он не думал, что жажда вот-вот перехватит отцу горло – он понял, как тому трудно начать разговор, и хотел дать ему время для размышлений. Свенельд был весьма благодарен сыну за такую догадливость, почему и не сказал ни слова, хотя Мстиша совсем не торопился вернуться с квасом.

Наконец он все доставил и уселся перед отцом, по-прежнему погруженным в глубокую задумчивость.

– Налить?

– Налей. – Свенельд помолчал, спросил неожиданно: – Как думаешь, почему мы назвали тебя Мстиславом? Мстишей? Тебе никто этого не рассказывал?

– Никто, отец.

Свенельд опять помолчал, размышляя, с чего начать.

– Моего отца, а твоего деда, воспитанника Рюрика варяга Сигурда, сгноил в порубе князь Игорь, – наконец негромко начал он. – Там дед ослеп и не мог двигаться, настолько малым и темным был этот поруб. Он переслал мне свой меч, нож и огниво. Когда ты исполнишь данную роду клятву, я передам их тебе. Если погибнешь – твоему сыну.

– Какую клятву, отец?

– Я приму ее от тебя, когда мы закончим нашу беседу, – сурово сказал Свенельд, и Мстиша сразу примолк. – В смерти отца моей матери, новгородского Вадима Храбра повинен отец Игоря Рюрик. А сам Игорь повинен в смерти ее приемного отца Олега Вещего. Счет велик, но тебе придется взять его на свою совесть.

– Я убью князя Игоря, – сквозь зубы выдавил Мстиша.

Свенельд усмехнулся:

– И тем отправишь его душу прямехонько к блаженным кострам Вальхаллы? И она, греясь возле них, будет смеяться над нами и всем родом нашим? Не спеши, клятва еще ждет тебя. А пока узнай, что отомстивший Рюрику воин твоего прадеда Трувора Белоголового, Ратимил, нашел способ лишить Рюрика жизни, не пролив ни единой капли крови конунга собственной рукой.

– Как?.. Скажи, отец, как он это сделал?

– После клятвы.

Мстиша встал:

– Я готов, отец.

– Когда-то конунг Рюрик взял с твоего деда страшную клятву, – сказал Свенельд, поднимаясь. – Твой дед исполнил ее слово в слово, но сын Рюрика отблагодарил его порубом. Поэтому я не люблю варяжских клятв. Ты – уже славянин, носишь славянское имя и знаешь, чем грозит славянину неисполнение клятвы.

– Знаю, отец. Но при мне нет меча.

– Ты поклянешься на моем мече.

Воевода молча положил на стол перед сыном меч в простых, обтянутых черной кожей ножнах. Мстиша знал – мечи в подобных ножнах не носили воеводы. Это был меч варяга.

– Это не твой меч, отец.

– Этим мечом Рюрик когда-то опоясал Сигурда, сына Трувора Белоголового.

– Моего деда? – насторожился Мстиша.

– Твоего деда и моего отца, – сурово ответил Свенельд. – Только сначала он взял с него клятву. Ты хочешь знать, в чем заключалась клятва?

– Я должен знать все о клятве моего деда, – очень серьезно сказал Мстиша.

– Ты прав, сын, – воевода вздохнул, внутренне, не разумом, а всем существом своим ощутив, что пришла минута, о которой он мечтал всю жизнь. – Сигурд дал страшную клятву викинга, что он и дети его будут защищать Рюрикова сына Игоря, не щадя собственной жизни.

– Зачем?.. Зачем он дал эту клятву?.. – с болью прошептал Мстиша.

– Ты плохо слушаешь своего отца, мой сын, – строго заметил Свенельд.

– Я?.. Нет, я очень хорошо слушаю. Я могу повторить каждое слово.

– Ты плохо слушаешь не потому, что не слышишь, а потому, что не думаешь о том, что услышал.

Мстиша очень смутился, улыбнулся неуверенно:

– Не понимаю…

– Вижу, – недовольно сказал воевода. – Я – сын Сигурда, он, мой отец, дал Рюрику клятву и за меня, и я служу князю Игорю. Но ты – внук, ты в клятве не упомянут, твой дед не давал слова Рюрику, что ты умрешь за князя Игоря. Вот почему мы и назвали тебя Мстиславом-Мстишей, сын. Ты – наша надежда. Надежда, что мщение найдет убийцу твоего деда Сигурда.

– Мщение найдет убийцу, – эхом повторил Мстислав.

Свенельд вынул из ножен меч и протянул сыну. Тот принял его двумя руками, почтительно поцеловал лезвие и бережно положил к ногам.

– Повторяй за мной. Громко и четко – каждое слово. Готова ли душа твоя?

– Я готов, отец.

– Я, Мстиша-Мстислав, сын Свенельда, клянусь ему и роду своему, что покараю смертью князя Игоря, сына Рюрика, за все то зло, которое он и его отец, князь Рюрик, принесли нашему роду. Если я погибну раньше его смерти, мою клятву исполнит мой сын или муж моей дочери, если небеса не даруют мне сына. При этом князь Игорь должен умереть той смертью, которую укажет мой отец. Клятва моя нерушима, и пусть меня и мой род покарают силы небесные, если я нарушу ее по своей воле. Клянусь.

Мстиша торжественно и медленно, слово в слово повторил речь отца. Потом опустился на колено, взял меч, выдвинул лезвие и столь же торжественно прикоснулся к нему губами.

– Я, твой отец и глава нашего рода Свенельд, принял твою клятву.

Мстиша вторично поцеловал холодное лезвие отцовского меча и обеими руками через стол вернул его Свенельду.

– Могу я спросить тебя, отец?

– Теперь – да.

– Как я должен покарать князя Игоря, чтобы душа его не смеялась над нами, греясь у костров Вальхаллы?

– Ты должен…

Свенельд посмотрел в очень серьезные, широко распахнутые глаза сына, увидел на дне их проблески не исчезнувшего из души небывалого молодого счастья и вздохнул. Мстиша был сейчас не готов к тому, о чем отец должен был ему поведать. Не готов, душа его не могла принять отцовского сурового приказа, и воевода отвел свой взгляд. Что он мог сказать? Что его старший сын, гордость, надежда и опора семьи, должен разорвать князя Игоря, привязав его живым к вершинам двух склоненных берез?.. И погасить, может быть, надолго, а может быть, и навсегда сияние буйного молодого счастья в его глазах?..

Свенельд вдруг понял, что напрасно затеял этот разговор. Что не должен, не имеет права сейчас, в этот предсвадебный полумедовый месяц, что выпал сыну как подарок богов, рассказывать ему кровавые подробности казни, к которой род их приговорил сына Рюрика. Самого́ грозного варяга Рюрика, чья жалкая тень скитается сейчас далеко от благословенных костров Вальхаллы.

И произнес, помолчав:

– В свое время тебе скажет об этом Горазд. И ты сделаешь так, как скажет Горазд.

– Я готов, отец.

– Или Ярыш, – подумав, добавил Свенельд.

– Или Ярыш, – послушно повторил сын.

– Ступай.

Мстиша встал, низко поклонился отцу, пошел к выходу.

– Живым!.. – вдруг резко выкрикнул воевода. – Князь Игорь знает, какую смерть принял его отец, а потому должен успеть восчувствовать ее живым. Живым, Мстиша!..

4

Княгиня Ольга жила таинственной, невероятно, сказочно счастливой жизнью, даже во сне ощущая в себе растущую и крепнувшую с каждым мгновением жизнь другого существа. Она думала только о нем каждый час и каждую минуту, ни разу не вспомнив о законном муже князе Игоре. Ей было совершенно все равно, где он, что с ним, жив ли… Сейчас муж был ей более чем безразличен. Мало того, он вызывал отвращение, и она инстинктивно гнала все мысли о нем, чтобы не огорчать растущее в ней существо. Это было чудо, и в этом чуде лишь изредка, искоркой мелькал Свенельд, потому что сейчас, в сладкие мгновения утробной жизни, ее будущий ребенок в нем не нуждался.

Он нуждался только в ней, в своей матери. И именно это было самым великим счастьем, которое когда-либо испытывала княгиня Ольга.

Поначалу, когда ребенок скорее чувствовался, нежели ощущался ею, княгиня часто и всегда с благодарностью вспоминала испуганного священника, пояснившего ей, как понимает его Учение чудо непорочного зачатия. А как-то, выбрав подходящий повод для челяди, и навестила ту бедную христианскую обитель. Скакали молодые всадники в белых, расшитых золотом рубахах, и она молодо скакала с ними, понимая, что скачет едва ли не в последний раз. И так же пугались немногочисленные прихожане, так же маленький служка звал священника, и точно так же появился священник, изо всех сил скрывавший охватившую его тревогу. Не за себя. За обитель. И великая княгиня богато и достойно наградила тогда и его, и его обитель.

И осталась совершенно безразличной, когда ей доложили, что пропала старая кормилица. Да, умом Ольга понимала, что исчезновение наиболее близкого ей человека совсем не случайно, но то – умом, а он сейчас, в этот период ее жизни, существовал как бы отдельно от ее собственного существа, переполненного чувствами и ежесекундными ощущениями. И даже известие, что ее супруг возвратился из похода с победой, ровно ничего не изменило ни в ее настроении, ни в ее уютной женской жизни. Она принадлежала не себе и никого, решительно никого и ничего не допускала в свой, такой теплый, женский, закрытый для всех внутренний мир. Но ночами, в чуткой материнской дреме, княгиню навещали иные мысли. Жаркие и благодарные. К ней являлся ее бог, сотворивший это чудо. Являлся всегда в кольчуге, с тяжелым мечом у пояса, и она понимала, что он – единственный спаситель и ее, и ее ребенка. И звала – беззвучно, во сне:

– Свенельд…

Но проходило забытье, и возвращалось материнское чувство. И исчезал тот, кто сделал ее матерью и женщиной, и она спокойно и ясно понимала, что у ее ребенка есть только один воин. Только один.

Она сама.

И когда ей испуганным шепотом доложили, что Игорь с дружиной приближается к Киеву, она даже удивилась своей готовности к свиданию с ним.

Глава восьмая

1

Но Рюрикович в очередной раз оказался человеком вяло текущих и, значит, непредсказуемых поступков. В то время как его единственный преданный и верный советник Кисан хотел, чтобы великий князь навестил свою супругу, Игорь, неожиданно оставив дружину, поднял в седла верных отроков и во главе их помчался…

Куда? Зачем?.. Кисан не мог этого понять. И подозревал, что великий князь тоже не понимает.

Игорем трудно было управлять не потому, что Рюрикович был награжден волей и собственным видением мира, а потому, что не имел ни воли, ни стремления к чему-либо, ни личного понимания мира и обстоятельств. К несчастью для себя, он это осознавал, а потому безумно боялся поступать так, как ему советовали.

Советы нужны сильным вождям. Слабые вожди видят в них подвох. Посягательство на личное право выбора.

Кисан ясно представлял себе это. Но другой опоры для своих собственных планов у него не было. А планы упрямо строились сами по себе. Кроме того, он любил Игоря слепо, как недалекий художник любит собственные полотна.

Впрочем, он не очень понимал, что такое «любить». Он скорее ощущал в себе понятие «не любить». И не любил всех, кто так или иначе был повинен в том, что искалечил его детство. А поскольку князя Олега уже не было в живых, то свою нелюбовь он перенес на княгиню Ольгу. Но Олег дальновидно заставил князя Игоря взять ее в жены, чем связал все мстительные помыслы Кисана.

Сейчас, как ему казалось, появилась возможность уничтожить свою Нелюбовь. Ольга не рожала, наследник не появлялся, года шли, бояре осторожно выражали свои опасения, и Кисан чувствовал, что еще чуть-чуть, и князь Игорь дрогнет. Дрогнет его упрямство, он обвинит княгиню Ольгу в неспособности дать государству продолжателя рода Рюриковичей, отправит ее в ссылку, а то и в заточение, и…

И возьмет в жены другую. А христиане что-то бормочут о непорочном зачатии. И новая супруга непорочно и, главное, своевременно родит наследника. Ведь непорочное зачатие – всего лишь легкий и приятный блуд на стороне, остальное – сказки. Такое условие можно оговорить заранее с той, кого выберет Игорь в жены. Объяснить ей, что из себя представляет великий князь, и внушить, что исполнение этого условия есть первая ступенька к великокняжескому трону.

И такая непорочная есть: Кисан заботливо ждал, когда она подрастет. Теперь она достаточно подросла, став аппетитным наливным яблочком.

Он правильно выбрал жену. За это время ее сестра стала завидной красавицей, уже женихи под окнами бродят. Но она – не для них. Она – для великого князя Игоря, когда Ольгу отправят в ссылку или заточение. А уж наследника Кисан обеспечит, если, конечно, женит великого князя, как задумано. И заодно породнится с ним, что очень важно для его, Кисана, детей.

Все будет так. Князь Игорь ходит на его веревочке, которую не следует часто дергать. Упрямство – единственное оружие слабых духом. Единственное…

2

Княгиня Ольга знала другого Игоря. И совсем по-иному представляла себе, почему ее супруг блуждает с отроками по Киеву вместо того, чтобы явиться к ней. Она предполагала, что он продуманно выматывает ее ожиданием, хочет довести до раздражения, когда она перестанет следить, что именно говорит и как именно улыбается. Он был большим мастером выматывать душу еще до свидания, до первого сказанного слова и со злым прищуром наблюдал, как изворачивается его жертва. Цеплялся за оговорки, сказанные без злого умысла, случайно, просто от перенапряжения; за жесты, позы, украшения, угощение – даже за улыбки. И долго, с пристрастием допытывался, почему измотанный ожиданием собеседник говорит именно то, а не иное, угощает именно этим, а не чем-то иным, улыбается не так, как хотелось бы ему, Великому Киевскому князю.

Обычно так ведут себя слабые, истерично взнервленные женщины. Ольга терпеть не могла подобных в своем окружении, немедленно убирала их с глаз подальше, но женоподобного истерического мужа терпела. Терпела и даже жалела – улыбалась, ласково разговаривала и непременно угощала. Она обращалась с ним точно с капризным избалованным ребенком, больным неизлечимой болезнью. Так повелевала отнюдь не любовь к супругу, а чувство материнского сострадания.

И вино было приготовлено, и сушеные, вываренные в медовом переваре греческие груши, и любимые Игорем перепела с кисло-сладкой подливой. Она хорошо изучила его вкусы и всегда старалась поскорее перейти к угощению. Игорь громко грыз перепелиные косточки, причмокивая от удовольствия, и разговор приобретал совсем иное звучание.

Эта услужливость выглядела очень странно не только потому, что Ольга родилась королевой. В ней с детства воспитывали и поощряли то, что князь Олег хотел бы видеть в сыне, если бы Берта его родила. Ольга владела мечом и конем, умела слушать советников, не попадая под обаяние их речей, и говорить столь непререкаемо, что собеседник внутренне вздрагивал душою, услышав властные, воистину королевские ноты.

Ее отец, первый Великий Киевский князь Олег не обладал этими свойствами натуры володетелей. Он был потомственным конунгом русов, то есть, в конечном счете, боевым вождем дружины, знал, что место его – на «острие» дружинной атаки, гордился своей боевой славой и не претендовал ни на что иное. Именно в этом и заключалась причина, по которой лукавый, подозрительный, никому решительно не доверяющий сын Рюрика сумел взобраться на Киевский Великокняжеский Стол. Он легко перехитрил простосердечного Олега. Переиграл не на поле битвы, а на шахматной доске, тайком расставив фигуры так, как выгодно было ему, как только его соперник отвернулся.

Так говорили советники отца. Это казалось убедительным, и Ольга верила им. Но теперь, став если еще не мудрой, то уже взрослой, поняла, что они не правы. Просто ее отец не мог унизиться до подозрений, неверия в окружающих его вчерашних боевых товарищей, в их неискренность, а уж тем паче – подлость. Он был выше всей этой околотронной суеты, как сидящий в седле воин выше толпы, суетящейся на базарной площади. А ее отец, конунг русов Олег, всегда сидел в седле.

3

Бесшумно приоткрылась дверь, вошел молодой человек с правом ношения меча. Таковые назывались на Руси детьми боярскими, поскольку в отличие от отцов личного боярства еще не выслужили, и с недавних пор Кисан распорядился, чтобы именно они несли службу при княгине Ольге.

– Асмус просит дозволения войти, великая княгиня.

– Пусть войдет.

Боярский сын отступил, пятясь за порог. Благополучно перешагнув через него (споткнуться считалось дурной приметой для хозяев дома), распахнул дверь настежь и провозгласил, как полагалось:

– Асмус!

Вошел еще молодой, чуть ниже среднего роста мужчина с тонкой талией и развернутыми, привыкшими к тяжелому мечу плечами воина. Легко и даже не без изящества поклонившись княгине, сказал на греческом языке:

– Дозволишь ли, великая княгиня, мне говорить на моем наречии?

– Ты убежден, что я им владею?

Ольга спросила это тоже на языке ромеев, поскольку еще в раннем детстве ее обучили основному языку Византии.

– Я убежден, что треть твоей дворни докладывает о каждом твоем слове и о каждом твоем шаге Кисану, великая княгиня, – Асмус еще раз поклонился.

– А остальные две трети?

– Еще треть ответит на все вопросы, которыми заинтересуется тот же Кисан. Остальным можно доверять, но говорить лучше на языке ромеев.

– Ты дважды упомянул это имя с неприязнью. А ведь мне известно, что именно Кисан выкупил тебя у палача, когда над твоею головой завис топор.

– Это так. Однако бывает цепь событий, в которой причины важнее следствий, великая княгиня.

– Ты не похож на человека, который не умеет просчитывать дальнейшие шаги.

Странный грек, выкупленный Кисаном у палача, не имел никаких придворных званий. Он был явно из родовитой семьи, свободно говорил по-славянски, читал на латинском и греческом Кисану перед сном, а потом вдруг его определили в свиту Ольги с очень неясными обязанностями. Направляя его, Игорь буркнул что-то о старом желании княгини, чтобы ей читали «Жизнь двенадцати цезарей» Плутарха в оригинале, но сама Ольга такового своего желания припомнить так и не смогла. Для нее было ясно одно: Кисан послал к ней свои глаза и уши, и нужно всеми способами беречься от этих острых глаз и чутких ушей. Большего она и не желала делать, тем более что Асмус испросил свидания с глазу на глаз в первый раз.

А первый разговор с обладателем этих глаз и ушей пока складывался странно, и Ольга, сохраняя на лице вполне благожелательное выражение, пыталась понять, чьи ходы сейчас проигрывает умный и ловкий грек: свои собственные или все-таки Кисана.

– Я из почтенной семьи, – продолжал тем временем Асмус. – С детства был зачислен в гвардию императора, дважды отличился в боях, был на отличном счету. Когда пришло время, я влюбился, наши родители были не против, уже готовились к свадьбе, как вдруг угораздило влюбиться самого императора. Нет, не в мою невесту, хотя это было бы естественнее, а в пригожего юношу, сына вольноотпущенника. Может быть, тебе прискучило слушать, великая княгиня?

– Ты сам себе объясняешь, как получилось, что ты, любимец Византии, стал то ли полурабом, то ли полузаложником киевского варвара Кисана, – спокойно сказала Ольга. – Может быть, я ошибаюсь?

– Ты – мудра, – Асмус позволил себе слабую улыбку, не удержавшись при этом от вздоха. – Да, великая княгиня, вот уже почти год, как я сам себе пытаюсь объяснить, что же все-таки произошло.

– И что же произошло?

– Новый любимец императора оскорбил мою невесту при множестве уважаемых людей. И все тогда примолкли, ожидая, что я скажу и как поступлю. Я поступил верно, испросив у императора разрешения на поединок.

– Каково же было решение императора?

– Турнир. Император не любил, когда его воины гибли в мирные дни. Турнир с турнирным оружием, и победа присуждалась тому, кто усидит в седле, сбросив противника наземь.

– Однако…

– Да, великая княгиня, случилось непоправимое. Я имел все основания полагать, что выбью своего противника из седла в первой же атаке, но он прикрылся щитом, мое копье скользнуло по поверхности его щита и ударило соперника в забрало. Он упал на круп лошади, которая вдруг понесла, потому что народ на площади стал восторженно орать. А этот любимец императора зацепился шпорой за стремя, освободиться не сумел, и на повороте лошадь занесла его головой о камень. И все замерли… И я чаще всего вспоминаю эту замершую вдруг площадь. И удивляюсь: ведь только что все так вопили, что лошадь понесла…

– Но все молчали, когда тебя обвинили в убийстве любимца императора. Не огорчайся, таково свойство толпы вообще.

– Да, меня обвинили в преднамеренном убийстве на турнире, за что по нашим законам полагается отсечение головы. – Ромей вновь не смог удержаться от вздоха. – Именно поэтому я и решился на личную встречу с тобой, великая княгиня.

– Не уверена, что я правильно поняла тебя, – помолчав, проговорила Ольга.

– Я хочу служить тебе, великая княгиня, – тихо и очень серьезно сказал Асмус. – Я буду служить тебе верой и правдой, мечом и словом, своей честью и честью рода моего.

– Мне?.. – Ольга не сдержала горькой усмешки. – Опальной жене Великого Киевского князя? Чем ты руководствуешься, ромей?

– Двумя истинами. Слабостью великого князя и силой великой княгини. Меня с детства учил отец, что следует выбрать себе достойного владетеля и служить ему столь же достойно. Без хитрости и лукавства.

– И чем же сможет отблагодарить такого верного слугу опальная жена?

– Настанет время… Скоро настанет, верь мне, великая княгиня! Настанет день, когда все владыки государств европейских будут называть тебя королевой. Настанет! Только верь в этот день, как верю в него я!

И, опустившись на одно колено, Асмус низко склонил голову пред опальной великой княгиней…

4

Великий князь Игорь изволил навестить супругу, великую княгиню Ольгу, ночью. Впрочем, Ольга предполагала и такой оборот. Игорь был склонен к оглушительной демонстрации своей силы, поскольку не ощущал ее в душе. И летели всадники в черных, расшитых по подолу золотом рубахах, гикая и стуча мечами о щиты, и редкие прохожие поспешно сторонились, норовя нырнуть в любую щель, только бы подальше от этих молодцов. Подобная потеха ласкала уязвленное княжеское самолюбие, а медоречивые бояре и приближенные ахали и всплескивали руками:

– Тебя боятся, как никого еще не боялись. Ничто не устоит перед тобою, великий князь!

Боялись не князя Игоря, а нечеловеческой жестокости его пыточных клетей. Правда, и сам великий князь порою любил посмотреть, как пытают, и послушать, как вопят от боли, призывая смерть. Таковы были обычные развлечения того времени, небогатого развлечениями иными.

Впрочем, это не совсем точно. Многие девушки и юноши из дворцовой челяди шепотом рассказывали, что вытворяют скоморохи, которые приходят из непокорной земли вятичей. Повеселив народ в отдаленных деревнях, они тут же и скрывались среди своих болот.

– Они великого князя в женской одежде показывают!.. – тихохонько, в кулачок хихикали девушки.

За такое порушение княжеского достоинства полагалась мучительная смерть в пыточных клетях. Только пойди разыщи этих скоморохов в земле вятичей…

Поначалу Ольге было крайне неприятно слышать подобные разговоры, и она строго пресекала их. А потом… Потом наступило некое раздраженное равнодушие, и она уже не повелевала челяди молчать. И в конце концов само это равнодушие приобрело не раздраженный, а злой и немного даже торжествующий, что ли, оттенок. Великие киевские князья никогда не садились на кобыл, видя в этом бесчестие, а сына Рюрика прилюдно показывали в женском платье…

Так что Ольга нисколько не удивилась, когда ее супруг заявился среди ночи с оравой всадников. Она вообще не думала об этом после разговора на языке ромеев. Бесстрашная откровенность Асмуса не просто поразила ее – она стала первым знаком крушения Игоря.

Ольга была истинной дочерью конунга, а потому знала, на что опирается власть. Да, на меч, да, на страх, да, на почти священный трепет простолюдина пред сиянием и непогрешимостью этой власти. Но все это лишь внешние стены глухого, таинственного, полного слухов и домыслов замка власти. Власть владыки опирается на преданность ближайшего окружения, а уж куплена эта преданность дарами или детской дружбой – второстепенно. Важно одно: когда это окружение дает трещину, через которую начинают один за другим утекать вчерашние друзья, дни власти сочтены. Годхард был первым, но он в то же время был одним из самых верных сподвижников ее отца, конунга и великого князя Олега, прозванного Вещим. Асмус был вторым, но, как ни странно, оказался первым среди молодой поросли, давшей кучные побеги подле Игоря. И если бегут они, если Кисана сумел провести никому не известный полураб-полузаложник из Византии, значит, по великому князю Игорю, сыну Рюрика, уже зазвучал погребальный плач.

Именно после разговора с Асмусом Ольга пришла к твердому решению не говорить Игорю, что ждет ребенка. Вначале она много думала, когда и как объявить ему эту чрезвычайно важную новость. Здесь следовало угадать не только благоприятный момент, но и состояние мужа. Он мог быть зло напряженным, близким к истерике или блаженно расслабленным, и блаженная расслабленность как нельзя лучше способствовала приятным воспоминаниям, которых в их жизни было несравненно меньше, нежели воспоминаний, неприятных для обеих сторон. Необходимо было точно просчитать его состояние, ловко перевести разговор на некую таинственную ночь и сообщить о шевельнувшейся в ней жизни как результате этой таинственной ночи. Это было и нелегко, и глубоко противно всему ее существу, но положение супруги великого князя обязывало забывать о себе самой. И думать только о своем долге, все подчинять этому долгу и во имя его ничего не страшиться. Ни сплетен, ни пересудов, ни гнева самого князя Игоря.

Сегодня говорить о беременности было преждевременно и даже опасно. Будущий ребенок должен ощущаться не только ею, его матерью, но и другим человеком. Тем, чью руку она однажды положит на чрево свое, дабы убедился он в том, что наследник Великого Киевского княжения уже существует. Уже зреет, наливается силой, а завтра с помощью самого близкого человека – матери – станет оценивать, кто именно из бояр желал, а кто не желал его появления на свет.

После беседы на языке ромеев Ольга поняла, что совсем не так одинока на этом свете, как ей представлялось. Уж если ее будущность просчитал далекий от киевских слухов византиец, то свои, близкие, безразлично, русы или славяне, тем более должны вскоре прозреть и все понять.

Когда стемнело, она распорядилась, чтобы дом светился огнями от подклетей до чердачных помещений. Игорь должен был увидеть издалека этот сияющий огнями дом, почувствовать вечный праздник под его крышей. Сообразить наконец, что здесь не боятся ни его самого, ни его черных всадников. И зажгли светильники и жировики, факелы и лучины, и в каждом окне горел свет.

По повелению княгини челядь накрыла два стола. В пиршественной зале было накрыто для дружинников с отдельно стоящим столом для их командиров и приближенных Игоря. Ольга никогда не знала, кого именно он с собою притащит, но не сомневалась, что в эту ночь кого-то непременно захватит. Маета души, часто охватывающая его, заставляла великого князя искать людского скопища, и чем разнообразнее, шумнее и неожиданнее для княгини было это скопище людей случайных, то ли охранников, то ли собутыльников, тем свободнее, раскованнее, а проще сказать, наглее чувствовал себя ее супруг.

Для него стол был накрыт в личных покоях великой княгини. На столе было то, что Игорь любил пить и есть и ел и пил с жадностью, точно боялся, что вот-вот, еще глоток, еще кусок, и кто-то непременно отберет все эти яства и все эти вина. Ольге всегда было неприятно угощать его, но времена, когда она еще пыталась хоть как-то приучить его к пристойным манерам, давно остались позади. Вместе с мечтаниями о ребенке. И не просто о сыне или дочери, а о наследнике для одного из самых больших и могущественных государств Европы.

5

Темнело, а великого князя не было и в помине. Тревога – не за него, разумеется, а за себя – сама собой росла в душе Ольги. И даже, в общем-то, не за себя, а за своих людей. Разбойные загулы Игоревой дружины, на которые подталкивал ее сам князь, упивавшийся чужим горем и ужасом, были хорошо известны. Безнаказанность его молодцов могла привести к тому, что пострадала бы и дворня, и особенно ее девичья половина, поскольку распаленные легкой добычей дружинники были до девиц весьма охочи. Пока она еще надеялась, что Игорь вот-вот опомнится, что кровавый загул еще не зашел далеко и она сможет убедить супруга не пускать в ее усадьбу загулявших подручных. Пока надеялась, но с каждым часом этой надежды оставалось все меньше и меньше.

А когда ее осталось совсем мало, заполыхала вдруг усадьба Хильберта, сына Зигбьерна. Боярина Хильберта великий князь Игорь отправил на покой, но пока был жив Зигбьерн, воевода и друг детства самого Олега Вещего, а главное, пока в дружине оставались старшие воины, еще помнившие своего отчаянного воеводу, сына его не трогали. Но Зигбьерн умер полгода назад, Ольга сама поджигала его погребальный костер и горевала на тризне. Игорь тогда где-то блуждал с обновленной дружиной, кого-то примучивал из славян, и никто не мешал ни ей, ни осиротевшему сыну проститься с покойным так, как того требовал обычай русов. И вот настал черед Хильберта…

Стража тревожно застучала в щиты рукоятями мечей, загомонила дворня, кто-то уже открывал ворота. «Игорь!..» – с неясной тревогой подумала Ольга, но вместо великого князя дежурный сын боярский ввел в горницу двоих перепуганных донельзя совсем еще маленьких мальчиков в сопровождении изможденного седого старика. Мальчикам явно еще не было и пяти лет, потому что они не прошли обряда пострижения и волны золотистых кудрей достигали плеч.

Войдя, старик рухнул на колени, а дети, прижавшись друг к другу, стояли безмолвно и неподвижно.

– Великая княгиня, спаси внуков Зигбьерна!.. – задыхаясь, еле выговорил старик. – Великий князь приказал убить их отца Хильберта, я чудом спас их от его дружинников…

Он говорил с трудом, мучительно тиская грудь. Княгиня еще ничего не успела понять, растерянно глядя на него. И он вынужден был продолжить:

– Я нес их на руках. Спрячь их. Спрячь, именем моего вождя Зигбьерна заклинаю тебя, дочь Олега. Спрячь…

Еле выговорив последние слова, старый дружинник судорожно вздохнул и неожиданно упал ничком, лицом в пол. Кто-то из челяди бросился к нему, а Ольга, наконец-то все сообразив, приказала сыну боярскому идти к выходу и ждать великого князя. А как только он вышел, тотчас же распорядилась спрятать детей в тайной комнате своих покоев.

– Кто-нибудь пусть останется с ними, чтобы не плакали.

Детей увели две немолодые челядинки. И едва они скрылись, как княгиня услышала:

– Он мертв.

– Кто? – не поняла она.

– Старый дружинник. У него не выдержало сердце.

– Если кто-нибудь проговорится о детях… – Ольга вздохнула, строго оглядела всех. – Тело убрать. Похороним, когда уедет… – Она запнулась, поправилась: – Когда уедут дружинники. Скажите всем, чтобы молчали.

Низко поклонившись, челядинцы вышли, забрав с собою тело дружинника. Ольга пометалась, не зная, что еще предпринять, и очень беспокоясь, что князь Игорь станет расспрашивать о детях убитого Хильберта. «Он может меня ударить, – почему-то звучало в ее голове. – Ударить…»

Она не думала о казни, о позоре или заточении. Ее больше всего страшило, что этот ничтожный сын Рюрика осмелится ударить ее. Ее, дочь Вещего Олега…

«Асмус!..»

Это имя мелькнуло вдруг, Ольга не думала о подосланном Кисаном византийце. Мелькнуло, но озарило некую не очень определенную возможность хоть какой-то защиты.

– Асмуса ко мне. Быстро!..

И нашли быстро, и пришел быстро. Остановился у порога, низко поклонился. Молча замер у дверей. Но, каким бы быстрым ни было его появление, Ольга успела сообразить, для чего позвала его и как ей для этого следует поступать.

– Пойди в оружейную и скажи оружейному боярину, что я велела тебе принести меч. Небольшой, мне по руке. Выберешь сам.

Асмус был на редкость проворен, понятлив и исполнителен. Он очень быстро доставил Ольге меч, причем именно тот, который она подразумевала, отдавая наказ: короткий, приспособленный для пешего боя в тесном пространстве. Молча поклонился, молча протянул его княгине.

– Что сказал оружейник?

– Сказал, чтобы я не вздумал цеплять меч к поясу, так как не имею права носить оружие.

Она предполагала именно этот запрет. А потому и повелела волей великой княгини великого княжества:

– На колена!

Асмус опустился на одно колено перед Ольгой.

– Правом и властью, дарованными мне Великим Киевским князем Игорем, я, великая княгиня Ольга, жалую тебя званием русского дворянина с правом постоянного ношения оружия. За эту милость ты и все потомки твои мужеского пола обязаны не щадить здоровья своего, именья своего и живота своего, огнь и меч обращая против врагов Руси до скончания веков ее. – Великая княгиня ударила византийца мечом по плечу. – Встань и пристегни меч к поясу.

– Благодарю, великая княгиня. – Асмус чуть выдвинул меч из ножен и поцеловал лезвие. – До скончания веков.

– Не знаю, почему я верю тебе, Асмус, – озабоченно сказала Ольга и вздохнула. – Может быть, ты обладаешь даром кудесников внушать веру в себя, может быть, ты и впрямь беспредельно искренен и честен пред богами и людьми, а может быть, у меня просто не осталось тех, кому можно доверять до конца. Не знаю, но я верю тебе.

И опять византиец лишь молча поклонился. Со двора вдруг донесся тяжелый грохот мечей.

– Сюда скачет князь Игорь, – быстро проговорила Ольга. – Я спрячу тебя в своих покоях. Сиди тихо, но, если мой супруг ударит меня, ты выйдешь и убьешь его на месте.

– Я убью его, великая княгиня, – хрипло от перехватившего вдруг горло удушья сказал Асмус. – Клянусь всем святым…

Этот невольный, ненаигранный, внезапный хрип из-за спазма в перехваченном от волнения горле убедил великую княгиню в искренности Асмуса больше всех самых торжественных клятв. И она искренне ответила:

– Верю!..

6

Раздались грохот мечей, бивших в щиты, собачий лай, и в покои заглянул встревоженный сын боярский:

– Всадники, великая княгиня!

– Дружину не пускать в усадьбу. Пустить только великого князя с отроками. Собак убрать.

– Будет исполнено, великая княгиня.

Боярский сын скрылся за дверью. Ольга в упор посмотрела на Асмуса. В самые зрачки.

– Настал твой час.

Она спрятала его за занавесью в личном покое. Шепнула на прощанье:

– Когда крикну: «Ко мне, дворяне!» – ты выскочишь и меч – в Игоря.

– Я понял тебя, королева русов.

– Меч обнажи заранее, пока их нет.

Со двора донеслись шум, крики. Ольге показалось даже, что она расслышала тяжелый звон скрестившихся мечей. Но потом все смолкло, успокоилось, и уже в доме тупо застучали торопливые мужские шаги.

Как выяснилось позднее, стража строго выполнила наказ великой княгини не пропускать за ворота дружинников. И не пускала вопреки их требовательным крикам, и обе стороны уже схватились за мечи, уже самые нетерпеливые начали схватку, однако Кисан, вопреки обыкновению сопровождавший на сей раз Игоря, прекратил начинавшийся бой. И убедил Игоря исполнить все требования княгини Ольги. Поэтому дружина осталась за воротами, в саму усадьбу пропустили только Игоря и Кисана с отроками, и дело закончилось миром.

В покои Ольги князь Игорь вошел не один, как полагалось бы заходить к супруге. Он буквально гнал перед собою безъязыкого истукана, несколько напуганного таким неожиданным оборотом дела, а за ними с явно недовольным лицом (хотя выражение этого лица всегда было творожно-кисловатым) следовал Кисан.

В таком порядке они и ввалились. Безъязыкий остался у входа, Кисан, поклонившись великой княгине с невиданным ею прежде почтением, отошел к занавеси, за которой был спрятан Асмус, а великий князь стал бегать по палате, захлебываясь собственной речью, но не прерываясь ни на секунду:

– Я знаю, знаю, знаю! Все знаю, все понимаю, все вижу отчетливо. Я собирал зернышки истины, как голодные смерды собирают колоски с убранного господского поля. И я собрал. Собрал целый сноп!.. Я отмолотил его, провеял зерно, отделив его от половы, и мне осталось только смолоть муку. И я испеку первый блин!..

Ольга хотела было заметить, что первый блин – всегда комом. Но тут ярко вспыхнул один из четырех факелов, освещавших личный покой княгини. Вспышка света озарила полумрак, Ольга внезапно встретилась со взглядом Кисана, и готовые сорваться с языка слова рассыпались, как горох.

У Кисана всегда был тусклый, словно погасший взор, но великой княгине постоянно где-то в глубине его глаз, будто под серым пеплом, чудились красноватые, тлеющие уголья глубоко спрятанного коварства и продуманной хитрости. Однако сейчас, при столкновении их взглядов в упор, она вдруг увидела насмешливый, даже злой отблеск издевки. Кисан тотчас же задернул живую искорку мертвой пеленой привычной тусклости, но огонек этот был. Был! Ольга видела его отчетливо и ясно. И настолько была поражена открытием, что на какое-то время оглохла и онемела, так и оставшись с полуоткрытым ртом.

– …время пришло, дочь Олега, навязанная мне в супруги, – продолжал тем временем великий князь. – И если ты признаешься во всем сама, я избавлю тебя от правежа и позора! Я просто наложу на тебя опалу свою и отправлю в ссылку вместе с твоим любовником. От тебя требуется всего лишь…

Ольга с трудом опомнилась, глухо, как в тумане, расслышав упоминание о любовнике. И с опозданием – Игорь уже кричал о чем-то ином, столь же, впрочем, путано и непоследовательно – перебила его весьма резко:

– Любовником?.. Ты сказал – любовником, я не ослышалась?.. Так назови же прилюдно имя его, великий князь!..

Это была попытка контратаки, отчаянная вылазка из осажденной крепости. В голове ее мелькнуло имя Свенельда, но ей требовалась ясность. Она не желала да и не умела сдаваться, а потому должна была убедиться, что ее супруг знает все или ничего. Если он назовет имя своего воеводы, ей остается одно. Крикнуть: «Ко мне, дворяне!..»

Странно, она совершенно не знала Асмуса, но у нее, обычно осторожной, привыкшей обдумывать каждый шаг, ни разу не шевельнулось и тени сомнения, что он может не исполнить собственной клятвы. Эта убежденность в чести порою случайных, доселе существовавших где-то за гранью ее привычного окружения людей досталась ей от отца. Но если у конунга русов эта вера в изначальную честность человека подтверждена была редкой прозорливостью и знанием людей, то у его дочери – безоглядной женской интуицией.

А князь Игорь настолько был поражен ее неожиданным вопросом, что некоторое время беспомощно плямкал губами, не в силах произнести ни звука. Это его разозлило больше, чем слова собственной супруги.

– Хильберт!.. – заорал он наконец. – Боярин Хильберт, сын покойного Зигбьерна! Мои отроки повесили его на воротах собственной усадьбы!..

– Напрасно, – сухо сказала княгиня. – Боярин Хильберт был предан Киевскому княжеству, как и его отец.

Ей было искренне жаль молодого Хильберта. Однако дети его спасены, и Ольга тут же дала себе клятву, что воспитает их под своим крылом.

– Киевское княжество – это я! Я!.. – кричал князь Игорь. – А он постоянно перечил мне, он позволил себе даже в Думе сомневаться в смерти…

Он оборвал сам себя, сообразив вдруг, что вступает на ненадежную почву. И тут же путано поспешил заговорить о другом, чтобы у присутствующих не застряла в умах его случайная проговорка:

– Ты с Хильбертом приходила к старой колдунье в пещерку! Зачем? Зачем ты ходила к этой старухе, по которой тосковали все пыточные клети и костры Киева? Молчишь? А я знаю. Знаю! Ты взяла у нее отраву, чтобы убить меня! И подсунула мне, да только я не умер, а просто заснул! Помнишь, Кисан, я рассказывал тебе об этом? Ну, как же, как же! Еще какой-то сон…

– Ты мне рассказывал, великий князь, что подобные сны тебе никогда прежде не снились, – негромко сказал Кисан. – И что тебе было в этом дарованном сне так хорошо и приятно, как не было никогда доселе.

– Она хотела меня отравить! – крикнул Игорь. – Отравить своего супруга!.. Я обвиню ее в этом злодеянии, и ты, Кисан, подтвердишь мои слова.

– Боюсь, великий князь, что никто не поймет ни твоего обвинения, ни моего подтверждения, – в голосе Кисана прозвучала вдруг весьма суровая нотка. – Тебе снился не смертный, а свадебный сон.

– Свадебный, ты сказал? Свадебный?.. Да она не желает рожать мне наследника, Кисан! Не хочет, не желает, даже не думает об этом! Но я ее заставлю. Заставлю!..

– Великий князь…

Кисан неожиданно шагнул к Игорю и протянул руку, точно намереваясь удержать великого князя от неосторожного слова. Потом вдруг остро глянул на Ольгу, тотчас же отвел глаза, опустил руку и замолчал.

– Я решил, как я с тобою справлюсь, – продолжал великий князь, то ли не заметив предупреждающего шага Кисана, то ли пренебрегая им. – Решил!.. Ты уедешь в загородное именье, я запру тебя в палаты, и ты будешь сидеть безвылазно, пока не понесешь ребенка в чреве своем.

– Позволь, великий князь… – растерянно произнес Кисан. – Для этого нужно…

– Знаю, что хочешь сказать, знаю! Не одну запру ее, а вот с ним. С ним!..

Перст великого князя уперся в бронзового истукана. Плохо понимая славянский язык, раб глупо улыбнулся безъязыким ртом. А Кисан, подавив вздох, нервно потер руки.

– Жаль, что тебе не отрубили уши, когда рубили язык. – Ольга говорила по-гречески, почти спокойно улыбаясь при этом. – Теперь тебе придется умереть.

– Не смей говорить в моем присутствии на языке, которого я не понимаю! – крикнул Игорь.

– Великим Киевским князьям непозволительно не понимать языка ромеев, – с упреком сказала Ольга. – Если ты не убьешь его, то это сделаю я. Он слышал то, что недопустимо слышать рабу: великую хулу на твою супругу.

– А чтобы все ему было доступно, мои дружинники будут тебя держать, – в упоении от им же самим нарисованной картины князь Игорь уже ничего и никого не слышал. – И начнем, не откладывая, с сегодняшнего дня. Ты сегодня… Нет, завтра! Завтра ты уедешь в Берестов вместе с этим безъязыким. Иначе – правеж! Старая кляча, старая повозка, к которой палач прикует тебя, голую по пояс. И проведет по улицам Киева, хлеща бичом…

– Вон, – спокойно сказала вдруг Ольга.

Молчание длилось довольно долго. Потом великий князь спросил неуверенно:

– Что?.. Что ты сказала?

– Вон из моего дома, – повторила Ольга, хотя внешнее спокойствие и негромкий голос давались ей с величайшим, необычайным напряжением всех сил. – Со всей своей оравой и этим ромейским калекой. Вон, великий князь Игорь. Это – дом Вещего Олега.

– Ты слышал, что она сказала? – в растерянности спросил Игорь Кисана. – Слышал?.. Я не ослышался, нет?

– Нам следует покинуть этот дом, великий князь, – твердо сказал Кисан.

– Покинуть?.. – взъерошился великий князь.

– Это и вправду дом Олега. Если мы не уйдем, за поруганную честь его дочери поднимутся кривичи и новгородцы, псковичи и сабиры. Все племена, кто к нам присоединился добровольно. И тогда уже ничто не удержит остальных славян от восстания. Нас сметут топоры смердов.

– Ее дом в садах с белыми лилиями! – возмущенно крикнул Игорь. – Думаешь, я забыл кувшинки на прудах?..

– Вон из дома Олега, – вновь негромко повторила Ольга.

– Великий князь, – тихо, но так, чтобы слышала Ольга, сказал Кисан. – Если мы сейчас не уйдем, завтра начнется славянский бунт во всем Великом Киевском княжестве. Поверь мне, великий князь, это будет так.

Игорь долго молчал, возмущенно пыхтя и раздувая ноздри. При этом он смотрел только на свою супругу, и Кисану пришлось взять его под руку и повести к дверям. Князь не сопротивлялся своему первому советнику, но все время оглядывался на Ольгу. Пока не скрылся в дверях.

Где-то в доме, а позднее – во дворе раздались команды. Топот ног, металлический звон стремян, мечей, упряжи, голоса дружинников, ржание взнузданных лошадей. А потом…

А потом великая княгиня Ольга рухнула на ковер, вдруг потеряв сознание.

Глава девятая

1

– Очнись, королева русов…

Ольга пришла в себя. Она лежала на ковре в собственной палате. Над нею склонился обеспокоенный Асмус:

– Позвать лекаря?

– Нет. Сама.

Протянула руку. Асмус помог ей подняться, отошел к окну и склонился, заглядывая в него, чтобы не смущать княгиню.

– Где Игорь и его люди?

– Твоя дворня закрывает ворота за последним всадником Игорева стада.

Он помолчал. Сказал вдруг с почтительным удивлением:

– Сегодня особый день. Сегодня все увидели в тебе королеву русов.

– Я впервые сама увидела в себе королеву. Может быть, не без твоей помощи, Асмус.

– Короли вырастают из детства, императорами становятся, а военных вождей-конунгов выбирают воины, – немного нараспев произнес Асмус, точно пересказывал песню. – Ты вырастала на прудах с белыми кувшинками, а твой супруг – на гнилом болоте, окруженный толстозадыми бабами и потными дружинниками. Все мы – родом из детства, но это не значит, что мы все – одинаковы, потому что детство у каждого свое.

– Ты очень странно говоришь, Асмус. – Ольга не привыкла к утонченной византийской лести, а потому, заслушавшись ромея, пожалованного дворянством, забыла и о своем решении, и об опасности, которой только что чудом избежала. – Мне слышится напев в твоих словах.

– Я слагаю о тебе песнь славы, королева русов.

В дверь осторожно постучали.

– Войди!

В ответ на повеление великой княгини вошел дежурный сын боярский. Почтительно – куда подобострастнее и ниже, чем прежде – склонился у порога:

– Прости, великая княгиня, что напоминаю тебе. Боярин Кисан сказал, что ты завтра переезжаешь на загородную усадьбу. Какие будут повеления?

Только сейчас Ольга окончательно пришла в себя, а главное, избавилась от опасного, странно лишавшего ее активной деятельности влияния Асмуса. Она вновь стала великой княгиней Великого Киевского княжества, перестав таинственно ощущать себя королевой русов. И распорядилась с присущей ей властностью и трезвостью:

– Конюшему наказ. Подготовить коней и обоз к переезду в Берестов. Ко мне дворецкого. Ступай, боярский сын.

Отдав глубокий поклон, боярский сын вышел.

– Наказ тебе, дворянин Асмус. Выберешь в моих конюшнях доброго коня, возьмешь толкового гридня в помощь и поскачешь настречу воеводе Свенельду. Мне известно, что на днях он должен выйти из земли древлян.

– Что ему передать?

– Ты все слышал и, надеюсь, все запомнил. Расскажешь все воеводе, он сам решит, что делать.

– Ты повелишь мне остаться при великом воеводе Свенельде, королева русов?

– Н-нет, – не очень уверенно выговорила княгиня. – Ты вернешься в Берестов, минуя Киев. И я скажу, что тебе надлежит делать дальше.

– Повинуюсь.

Асмус низко поклонился и поспешно вышел из сумрачной, задымленной горящими факелами и светильниками палаты. Ольга некоторое время стояла в раздумье, вспоминая то ли с великой гордостью, то ли с великим страхом, как изгнала из покоев великого князя. Потом приказала погасить все огни и прошла в самый дальний придел дворца, куда переход знали только особо посвященные.

За дверью потайного прохода стояли два стражника, скрестившие копья, как только княгиня приоткрыла дверь. Увидев ее, развели преграду и склонили головы, прижав правые руки к рукоятям мечей.

– Дети здесь? – спросила она.

– Да, великая княгиня. Никто к дверям не подходил.

Ольга миновала сени, откинула полог. Навстречу тотчас же бросилась молодая служанка, держа кинжал лезвием к себе. И отпрянула, узнав великую княгиню в тусклом свете жирового светильника.

– Прости, великая княгиня.

– Хвалю. Как твое имя?

– Айри, госпожа.

– Завтра зайдешь ко мне, Айри. Где дети?

– Спят. Старшая нянька велела мне охранять их здесь.

– Хвалю еще раз, – сказала Ольга и прошла за тяжелый полог, который откинула перед нею Айри.

Здесь горел факел. Ольга увидела детей, спавших рядом на одном ложе, хотела шагнуть к ним, но из полумрака появилась дородная старшая нянька.

– Они спят, великая княгиня. Не разбуди их, детский сон целителен.

– Постараюсь. Как они?

– Были очень напуганы. Сначала плакали и цеплялись друг за друга, но я утешила их. Они еще малы и не понимают, что произошло.

– Совсем маленькие?

– Одному около трех, второму еще нет пяти. Когда немного успокоились, сказали свои имена. Который постарше – Сфенкл, маленького зовут Икмаром.

– Отныне они – мои воспитанники, скажи челяди. Если с ними что-нибудь случится…

– С ними ничего не случится, великая княгиня.

Ольга внимательно посмотрела на нее, но старшая нянька не отвела глаз.

– Доверяю их тебе, Статна.

Та склонилась в низком поклоне.

2

Кисан так и не смог заснуть в эту ночь. Метался по личным покоям, избегая женской половины дома. Пытался задремать или хотя бы забыться, но тревожные, пугающие думы зловеще ворочались в сознании, и дрема уходила от него.

В ту ночь великий князь Игорь в его присутствии испытал второй по счету припадок. И куда более сильный, затяжной и страшный, чем тот, который обрушился на великого князя, когда византийцы, разгромленные им на суше, греческим огнем спалили все киевские лодьи. Великий князь возвращался из удачного похода на Царьград с богатой добычей, и византийский флот перехватил его у берегов Болгарского царства. Тогда Игорь был столь потрясен внезапным разгромом, что упустил управление остатками дружины и воротился в Киев скорее с соратниками по грабежам и гульбе, нежели с преданными и стойкими оружными людьми. Сегодняшний припадок полубезумия-полугульбы случился вообще без видимых на то причин, и именно эта беспричинность и не давала спокойно заснуть его верному другу, первому советнику и первому боярину Кисану.

Дружинники смотрят на вождя и поступают по образцу, который видят перед собою. Кисан не был ни дружинником, ни тем паче воеводой, хотя очень неплохо владел мечом, пройдя ту же школу обучения, что и юный князь Игорь. Но об этом свойстве дружинного сообщества знал, хотя в походы никогда не ходил и в схватках не участвовал. У него было другое оружие: ясное представление о том, что происходит, и почти мистическое видение того, что воспоследует в скором времени. Он был лучшим советником для великого князя Игоря, так как всегда облекал свои весьма дельные советы в форму, которую Игорь, как правило, воспринимал не сомневаясь, без сопротивления и даже без никчемных колебаний.

Кисан до тонкостей изучил капризный, всегда непредсказуемый и истерично надломленный характер великого князя. На это ему вполне хватило времени: они вдвоем сосали одну грудь. Случилось это потому, что на острове вспыхнула цинга и мать Кисана мудро продлила кормление детей грудью, хотя они к тому времени уже ходили на собственных ногах.

Поэтому все у них шло мирно, пока Игорь после разгрома на море не стал совсем уж не в меру раздражительным, потерявшим уверенность в своем военном счастье и в преданности собственной дружины. Именно тогда он вдруг заговорил об измене, зачем-то возложил опалу на ни в чем не повинного Хильберта и выгнал из дружины нескольких старых, еще Олеговой выучки, а потому и наиболее опытных дружинников. Князь метался душою куда более, нежели телом, и Кисан это прекрасно понимал. И быстро сообразил, как отвлечь его от этих метаний.

Это его люди купили на византийском рынке могучего юношу-левантийца, отлично говорившего на языке ромеев. Но говорить ему не следовало, почему Кисан и приказал еще там, в Царьграде, лишить его языка. А потом обставил приезд этого немого раба как подарок от самой Византии.

Это был верный ход. Игорь получил отдушину не только для тела, но и для души. Как всякий слабовольный истерик, он склонен был верить в желаемое, в некие утешительные мечты, если эти мечты ему подсовывали вовремя, как осторожные предположения других. Так он с необыкновенной легкостью поверил, что Византия его боится, почему и послала прекрасный немой подарок. Он настолько не любил размышлений, погружений в думы, поисков следствий у причин и причин у следствий, что ни разу не подумал о том, что цареградские советники императора не могли знать о его болезненной тяге к юным мужчинам и столь же болезненном страхе перед женщинами.

Впрочем, ничего странного для византийской знати в этом влечении к юношам не было. Наоборот, это было широко распространено в ближайшем окружении цареградских владык, и не один молодой воин прыгал в седло полководца прямо из постели очередного императора.

Кисан об этом знал. Его учили вместе с княжичем Игорем, полагая, что рассеянный и нелюбознательный сын Рюрика легче воспримет книжную и всякую иную премудрость, если рядом будет столь же юный плебей. Но плебей знал античную историю назубок, как знал не только славянский, но и греческий и латинский языки вместе с обиходным на острове древнегерманским. Он был очень способным, трудолюбивым, любознательным мальчишкой, с детства точно знающим одно: владыкой ему не быть. Против этого поднимутся не только знатные рода русов, но и племенная знать славян. И однажды сообразив это, он о высшей власти никогда и не помышлял. Игорь даровал ему боярство, сделал его своим первым советником и главой Княжеской Думы, а к большему Кисан и не стремился. Он выгодно женился на дочери знатного руса, имел двух дочерей и сына, любил собственную семью и подумывал об обеспеченной и безопасной старости куда больше, чем о славе и почестях.

Эти думы никогда не мешали спать. Наоборот, добрые и уютные, они успокаивали его, отодвигая на задние рубежи памяти все государственные хлопоты, заботы и неприятности. Но в ту припадочную – по вине великого князя – ночь с бессмысленными метаниями, с разгромом и поджогом усадьбы опального Хильберта, с убийством самого хозяина, единственного сына покойного Зигбьерна, друга великого князя Олега Вещего, с наглым вторжением в дом княгини Ольги и наглыми оскорбительными речами князя Игоря – что-то случилось с добрыми думами о спокойной и безмятежной старости. Что-то случилось почти непоправимое – а может, и «почти» тут никакого уже не надо?.. – в судьбе самого Кисана.

Он это предчувствовал. Звериная способность предчувствовать опасность жила в нем с самого раннего детства. Еще в лодье, которая переправляла на остров маленького Игоря, мамок, нянек и кормилиц вместе с охраной, такой же маленький – всего-то на три месяца старше княжича Игоря! – Кисан нырял под материнский плат и замирал, дышать не решаясь, когда еще и не слышал никто шагов старшего дружинника…

Да, природа щедро одарила ничем не приметного сына кормилицы. Не только умом, памятью, расчетливостью, но и чисто звериным предчувствием опасности.

Вот это предчувствие и не давало ему успокоиться весь остаток той сумасшедшей ночи.

3

Пока Асмус, не щадя коня, торопился перехватить Свенельда на выходе из древлянских лесов, воевода уже успел выбраться оттуда. До Киева, правда, не дошел, до своей дружины тоже. Его сопровождала очень малочисленная личная стража, но новый родственник славянский князь Мал повелел своей отборной страже проводить великого киевского воеводу, пока он не войдет в пределы собственно Киева. Это было сделано скорее из вежливости, поскольку само грозное имя Свенельда хранило его от всяких неприятных неожиданностей, но воевода не спорил. Он всячески стремился укрепить дружбу с древлянским князем, имея в голове некоторые далеко идущие планы. И вообще считал, что его старшему сыну повезло как с женой, так и с тестем.

Свенельд был не столько расчетлив, сколько дальновиден. Умел не просто обдумывать свои планы, но и строить их задолго до времени осуществления, прикидывая силы противной стороны и заранее подыскивая союзников. Поэтому, как только отряд вышел на близкие подступы к Киеву, воевода приказал разбить шатры, устроил сопровождавшим его воинам-древлянам прощальный пир и с благодарностью отпустил их домой.

– Передайте своему князю, что мы с ним не только родственники, но и друзья навек.

На следующий день, когда воевода еще завтракал в своем шатре вместе с Ярышем, доложили, что двое княжеских дружинников просят их принять.

– Пусть входят, – сказал Свенельд.

– Любопытно знать, зачем, – проворчал Ярыш.

– Потому и велел впустить.

Вошли двое молодых дружинников в черных рубахах, расшитых золотым шитьем по подолам. Одновременно резко склонили головы, прижав правые ладони к мечам.

«Русы», – сразу же определил воевода.

– Не гневайся, великий воевода, что тревожим тебя не ко времени, – сказал тот, что выглядел чуть постарше. – Отец велел нам к тебе идти, коли что неясное объявится в княжеской дружине, в которую мы оба были записаны с детства.

– Имя отца?

– Боярин Годхард, великий воевода.

Свенельд и Ярыш непроизвольно переглянулись. Чересчур уж неожиданно прозвучало сейчас это имя.

– Что же объявилось в княжеской дружине?

– Вернувшись из похода на радимичей, великий князь повел дружину по киевским боярским усадьбам. Но нам двоим велено было остаться в Киеве. А вскоре прокатились слухи, и мы догадались, почему нас оставили.

– Почему же? – спросил Ярыш.

– Потому что начали гореть усадьбы старых бояр-русов, которые уже были на покое. И мы поняли, что следующими будут сыновья дружинников нашего конунга Олега Вещего.

Свенельд и Ярыш снова переглянулись. Новость была неожиданной и тревожной, но спешить не следовало. Вечно недоверчивого и подозрительного Игоря всегда настораживала чужая поспешность.

– Я не могу вас взять в свою дружину, – сказал Свенельд. – Если вы согласны служить в дворцовой охране великой княгини Ольги, я постараюсь исполнить ваше желание.

– Мы умрем за дочь конунга Олега! – вдруг выпалил молчавший доселе младший брат.

Ярыш рассмеялся. Сказал воеводе на языке русов:

– Знаешь, Свенди, мне нравятся эти юнцы.

Свенельд ничего не успел ответить, как братья радостно заулыбались.

– Я дам вам бересту, которую вы завтра же из рук в руки передадите боярину Берсеню. Ваши имена?

– По-славянски или по-русски? – спросил младший, окончательно уверовавший, что все тревоги позади.

– Мы – русы, – строго промолвил старший. – Адвольф и Рудвольф, сыновья боярина Годхарда.

Свенельд достал из стоявшей на полке темной византийской шкатулки с инкрустациями вываренную в золе бересту. Расправив, нацарапал на ней поясным ножом одно слово: «ПРОШУ», – и протянул старшему:

– Боярину Берсеню расскажете все, что сказали здесь. Ступайте.

Братья резко и коротко, по-русски, склонили головы и вышли из шатра.

– Славные молодцы, – вздохнул Ярыш. – Жаль, если Берсень ничего для них не сделает.

– Берсень никогда не отказывал в просьбах побратимам.

– Побратим, – несогласно проворчал Ярыш. – Ты даже не подписал бересты.

– Зачем? – усмехнулся Свенельд. – Берсень просто ее понюхает. Запах крепче подписи, его не подделаешь.

– Запах? При чем тут запах?

– Я храню бересту в шкатулке из сандалового дерева. Ее запах крепче всех подписей и печатей.

Ярыш рассмеялся:

– Забыл! Ты же мне говорил об этом.

– Больше не забывай, очень прошу, – серьезно сказал Свенельд. – Подходят времена платы за честь рода, а потому всегда нюхай бересту.

4

Два молодых разноцветных волка из стаи покойного Годхарда, чрезвычайно довольные беседой с самим Свенельдом, тотчас же помчались в Киев. В стольный город, к самому думскому боярину Берсеню.

Довольны они были потому, что великий воевода, что-то черкнув на бересте, ничего определенного им не сказал. Он мог взять их в свою дружину или направить на службу куда-либо на окраины Великого Киевского княжества, а такое решение братьев не очень-то устраивало. В Киеве оставались мать и незамужняя сестра, а времена становились все тревожнее и тревожнее, и братьям-волкам нужна была служба неподалеку от стольного города. Тем более что и для них великая княгиня Ольга оставалась прежде всего дочерью Вещего Олега.

Однако скакать в столь добром настроении молодым волкам довелось недолго. Едва братья миновали лесок, как сразу же придержали коней, увидев, что прямо чрез поле к ним скачут пятеро вооруженных дружинников.

– Да это же свои!.. – радостно воскликнул младший. – Смотри, Ад, на них княжеские рубахи…

И сразу же примолк, потому что скакавший впереди всадник в черной, расшитой золотом по подолу рубахе обнажил меч и указал им на сыновей Годхарда.

– Прыгай с седла, – поспешно сказал Адвольф. – В седлах не отобьемся.

– Может, назад, к воеводе Свенельду?

– Не успеем. На землю, брат. И спиной к спине. Спиной к спине, понял? Ни полшага в сторону, иначе конями сомнут.

Рудвольф тут же исполнил повеление, но, спешившись, меча все же не обнажил, закричав:

– Да свои мы! Свои!.. Младшие дружинники…

– К бою, Руди. Не трать зря дыхание.

Неизвестные всадники в одеждах дружинников великого князя атаковали братьев молча и без особого рвения. Братья спешились на самом выезде из леса среди кущ густо разросшегося кустарника, и дружинники даже не пытались их окружить. Но нападали без перерывов, заставляя все время отмахиваться тяжелыми мечами. При этом они сменяли друг друга на узкой дороге, и братья в конце концов стали биться рядом, поняв, что нападения сзади не будет, а их просто-напросто возьмут измором.

Так бы, по всей вероятности, и случилось – братья были еще слишком молоды, чтобы выдержать затяжной бой. Они пока еще успешно отбивались, но время работало уже не на них. Только вдруг за спинами дружинников показался всадник. Азарт боя и звон мечей не дали дружинникам возможности ни услышать конский топот, ни тем более оглянуться. Они продолжали с прежней неохотой атаковать, точно исполняли приказ, который им был явно не по душе.

– Оглянитесь!.. – громко закричал всадник, выхватив из ножен короткий меч. – Оглянитесь и защищайтесь!..

Крики его были услышаны, когда он оказался совсем рядом. Двое дружинников успели развернуть коней, но всадник на скаку вдруг поднял своего коня на дыбы. Это было так неожиданно, что конь одного из дружинников испуганно шарахнулся в сторону, внезапно увидев перед собою копыта, а не ожидавший этого дружинник в черной рубахе вылетел из седла. Второй от неожиданности тоже замешкался, с трудом, кое-как отбил выпад невесть откуда появившегося витязя и, не искушая более судьбы, помчался через поле подальше от упавшего товарища и свалки у кромки леса.

– Помощь, Руди!.. – задыхаясь, крикнул старший. – Держись, брат!..

– Именем великого князя Игоря!.. – закричал старший пятерки, высоко подняв меч.

Неизвестный сдержал коня и опустил меч.

– Не знаю, кто ты, и не хочу знать, – чуть задыхаясь, продолжал старший. – Но ты мешаешь нам исполнить повеление великого князя Игоря. Берегись!..

– И ради исполнения этого повеления вы впятером напали на двух юнцов, вчера взявших в руки боевое оружие?

– Не тебе обсуждать повеления князя!

– Но мне всегда следует поддерживать слабых, – улыбнулся всадник. – Однако есть выбор. Мы сразимся с тобою, и кто победит в нашем турнире, тот и решит, как следует поступить.

– Давай, – с неохотой согласился дружинник. – Слезай с седла, и скрестим мечи.

– Только верхом. Мой меч короче твоего, да и конь поможет мне удрать, когда ты станешь побеждать.

Братья, по-прежнему стоя плечом друг к другу, слушали эту почти мирную беседу, ничего не понимая. А один из дружинников негромко сказал старшему:

– Глянь, как он сидит в седле. Он привык к конному бою, не соглашайся.

В те времена русские дружины к конным боям прибегали редко, предпочитая сражаться в пешем строю. А на конях только передвигались, спешиваясь перед битвой. Все, кроме отборной старой дружины, которая являлась резервом полководца. Так было заведено еще с варяжских времен, и Свенельд был первым, кто завел кроме пешей еще и конную дружину, поскольку ему часто приходилось встречаться с кочевниками.

– Вообще-то мне эти парни не нужны, – неожиданно сказал старший. – Только что мне сказать подвоеводе?

– Скажи, что не нашел, – улыбнулся всадник. – Если согласен, не будем искушать судьбу.

– Не будем, – вздохнул старший.

– Эй, молодцы!.. Можете ехать.

– Пропустите их, – старший еще раз вздохнул.

Конные дружинники посторонились. Братья вскочили в седла и с оглядкой, настороженно тронулись в путь, все еще не очень веря, что свободны. Адвольф, поравнявшись с неизвестным, спросил:

– Как зовут тебя, витязь?

– А вот имена сейчас ни к чему. Скачите поскорее, а мы пока побеседуем.

5

В эту ночь княгиня Ольга даже не прилегла отдохнуть. Не столько потому, что в доме собирали пожитки для завтрашнего переезда, сколько из-за собственных тревожных дум. Они метались в ней, и Ольга понимала, что покоя они ей не дадут.

Она ничего не знала о внезапных припадках князя Игоря. Супруги встречались редко, и при встречах наедине великий князь при всех странностях все же держал себя в руках. Да, истерические всплески случались, но она никогда не поддавалась на них, и ее супруг как-то брал себя в руки. Но то, что произошло этой ночью, представлялось Ольге первым знамением объявленной великим князем войны. Войны не только против нее, но прежде всего войны ради полного самоутверждения, что потребовало уничтожения всех сподвижников ее отца, последовавших за ним в походе на Киев. Они уже укоренились на новой земле, получив поместья, женившись на славянках и родив детей, которые предпочитали говорить на языке славян.

Это было крушением всех мечтаний ее отца Олега Вещего. Он не мечтал о собственном могуществе – он считал своим долгом вывести собственный народ из приильменьских болот, избавить от вечного недоедания и постоянного страха голода, обеспечить ему достойную жизнь. Конунгу удалось создать могучую державу, с которой считалась не только Византия, но и Хазария, и соседствующие страны Европы.

Князь Игорь бездарно промотал его наследство, и Византия тотчас же сорвала Олегов щит с врат Царьграда. Он заигрывал с печенегами, прорвавшимися из-за Волги сквозь заслоны хазар. Игорь не слушал советников, наивно полагая, что степняки ударят по Византии и тем помогут ему. А печенеги оседлали Днепровские пороги, и от этого прежде всего пострадало само Киевское Великое княжество. Торговые караваны вынуждены были платить дань печенегам за проход через пороги, и Киев стал получать лишь остаток этой дани. И тогда Игорь обрушил свои удары на славянские племена.

Олег тоже подавлял славянские восстания, примучивая прежних владельцев как богатейшего торгового пути из варяг в греки, так и небывало плодородных земель по Днепру. Но примучивая их, Олег никогда не доводил дело до крайности, до разгромов, карая только виновных и не подрывая самих основ существования славян. А существование славян, их внутренний покой и есть основа существования государства русов. Основа могущества государства. Значит…

Княгиня вдруг резко остановилась, поскольку до этого металась по покоям со скоростью собственных размышлений. Остановилась потому, что размышления эти привели ее к неожиданному, но, как она вдруг почувствовала, единственно правильному выводу.

Значит… Значит, необходимо навести порядок во всей подвластной русам славянской земле. Установить единые дани и пошлины, передать всю местную, племенную власть в руки самих славян, оставив за центральной властью лишь сборы дани и кару за преступления в межплеменных раздорах. Нужен новый уклад, который может предложить только киевская центральная власть. Но… Но великий князь Игорь на этот шаг никогда не пойдет. И в этом, в этом заключена главная угроза самому существованию Киевского Великого княжения.

Значит…

Значит, великого князя Игоря нужно убрать. И чем скорее это свершится, тем лучше для всех племен, населяющих Киевскую Русь. Для всех, а не только высоких родов конунга Олега и отважного витязя Сигурда. Это – не родовая месть. Это – необходимость. Просто – необходимость…

Глава десятая

1

В шатре великого воеводы Свенельда шла неспешная задушевная беседа. Такая беседа всегда возникает неожиданно, когда два бывалых, израненных воина вдруг и как бы ни с того ни с сего начинают вспоминать общее детство. Это – не грусть, это – потребность омыть огрубевшую душу, вспомнить, какой нежной она когда-то была…

– А помнишь…

Неожиданно дружинник у входа откинул полог, возвестив:

– Дворянин Асмус к великому воеводе!

– Что-то я такого не помню, – проворчал Ярыш. – Да еще ромей, коли по имени судить.

– Знать, не вовремя мы с тобой в детство окунулись, – усмехнулся Свенельд. – Вели войти.

Вошел Асмус. По-византийски, то есть несколько картинно, поклонился.

– Дворянин Асмус от великой княгини с весьма срочным докладом.

– Садись и рассказывай все, что велено.

Асмус тотчас же сел, но говорить не спешил, выразительно поглядывая на Ярыша. Свенельд пояснил:

– Мой побратим боярин Ярыш. Мы только что вспоминали с ним о детстве. При нем можешь говорить все.

Асмус коротко, без ненужных эмоций рассказал о посещении князя Игоря во главе собственной младшей дружины. Упомянул и о разгроме усадьбы сына Зигбьерна, при которой был убит хозяин, но детей удалось спасти. Добавил от себя, что охота за сыновьями Олеговых бояр идет повсеместно, но добавил как бы между прочим, особо подчеркнув главное:

– После того как великий князь Игорь оскорбил великую княгиню в присутствии раба, великая княгиня выгнала их всех одним словом, на моих глазах вдруг превратившись в великую королеву русов. Она повелела убить немого раба, и я его убью.

– И навсегда потеряешь дворянское звание, пожалованное тебе королевой русов, – усмехнулся Свенельд.

– За убийство раба?

– По законам чести ты должен сражаться тем оружием, которое изберет вызванный тобою на поединок. Это входит в славянское понимание чести воина.

– Я готов!

– Его оружие – кулаки. Его сила – звериная мощь. Он убьет тебя, Асмус.

– Прости меня, великий воевода, но ты считаешь, что на это не следует вообще обращать внимания? Княгиня Ольга так не считает, и я…

– Его убью я, – негромко перебил Ярыш.

– Он моложе тебя лет на двадцать, – вздохнул Асмус. – Прости, боярин, но это – так.

– Не совсем так, дворянин Асмус, – по-прежнему негромко продолжал Ярыш. – Ты слыхал о Соловье-разбойнике? Он встречал купеческие караваны без меча, потому что с мечом в лесах не побегаешь. И всегда выходил победителем, даже если ему случалось сражаться одному против троих, а то и четверых.

– Он пользовался ножом?

– Он знал приемы кулачного боя.

– Он знал, не спорю. Но тебе, боярин Ярыш, его приемы неведомы.

– Я – его сын.

– Выбрось это из головы, – недовольно проворчал Свенельд. – Асмус прав, немой моложе и сильнее тебя. Тем более что никаких особых хитростей кулачного боя ты знать не можешь. Ты был еще ребенком, когда твой отец передал тебя в нашу семью.

– Больше некому, Свенди, – вздохнул Ярыш. – Лучше я, чем дворянин великой княгини. Он тонок в поясе.

– Ты тотчас же поскачешь в Берестов, – подумав, жестко повелел воевода. – Осмотришься, встретишь княгиню Ольгу и будешь при ней безотлучно.

– Мне по душе такая служба, – улыбнулся Ярыш. – Прими мою благодарность, Свенди.

– Сообщи, добрались ли туда сыновья Годхарда.

– Если не добрались, пошлю человека, – сказал Ярыш.

И, кивнув ромею, тут же вышел. И дворянину великой княгини это весьма понравилось. Наконец-то он попал к людям, которые не тратили лишних слов.

– Ты, Асмус, вернешься во дворец великой княгини, – продолжал Свенельд. – Поможешь ей с переселением в Берестов и защитишь от всех и всяких неожиданностей.

– Будет так, великий воевода.

– Если понадобится, ценою собственной жизни.

– Ценою собственной жизни, – негромко повторил Асмус.

– Ступай и не медли. Игорь начал охоту.

Асмус молча поклонился и вышел из шатра.

2

Первые обозы с пожитками княгини уже ушли в Берестов, когда воротился Асмус. Ольга ждала этого возвращения, а потому, уже собравшись, не покидала дворца Олега. Стража была начеку, где-то в стороне догорали усадьбы, ночью спаленные Игоревыми молодцами, но ни самих молодцов, ни великого князя посланные на разведку парнишки поблизости не обнаружили.

Странные чувства испытывала великая княгиня, размышляя об Асмусе. Он был не только статен, отважен, умен и образован – он должен был стать ее приманкой для великого князя Игоря. Ольга поняла это, когда он вернулся и она глянула на него какими-то иными глазами. Этот иной взгляд родился в ней не от изменившегося вида ее первого дворянина, а как итог всех ее мучительных размышлений.

Она не боялась непредсказуемого гнева Игоря. Ей показалось, что причиной могло послужить что-то, вдруг ставшее ему известным. Например, всадник, скачущий на иноходке по плотине. А всадником был отец ее ребенка. Ребенка, которого она уже ощущала в себе, которого уже любила и хранила больше, чем собственную жизнь. Свенельд еще не в Киеве, поэтому можно допустить, что великий князь мечется, безумствует и жжет усадьбы близких воеводе людей, ожидая, когда он вступится за них. В ее дворне есть если не люди Игоря, то люди Кисана, об этом говорил Асмус. И надо сделать все, чтобы эти люди и под пытками показали, как великой княгине дорог Асмус. Асмус, но не Свенельд! Еще рано, рано рисковать отцу ее будущего ребенка. Хотя бы потому, что может родиться девочка.

Она повелела устроить прощальный пир во дворце, когда-то принадлежавшем ее отцу, Олегу Вещему, и собрала на нем дворян и челядь, оставшуюся при ней стражу и явных людей Кисана, в свое время навязанных ей. Поблагодарив всех за верную службу, великая княгиня особую хвалу вознесла Асмусу.

– За верную службу и преданность я, великая княгиня, назначаю тебя, дворянин Асмус, распоряжаться нашим переездом.

Асмус рассыпался в благодарностях, про себя невесело отметив, что чем-то он великой княгине не угодил. Княгиня Ольга вскоре ушла, а пир продолжался, и Асмус все больше ощущал полное свое одиночество, не переставая, впрочем, размышлять, где, когда и как именно он умудрился огорчить королеву русов.

Переезд был назначен на следующее утро. Все, кроме стражи, ушли спать, но Асмус в эту ночь так и не ложился. Он тщательно осмотрел все покои, кроме, естественно, покоев великой княгини, через каждые два часа проверял стражу, перед рассветом поднял челядь, указав на обнаруженные им недоделки, и вообще вел себя полным хозяином.

Во время завтрака, когда великая княгиня еще пребывала в своих покоях, челядинка доложила, что дворянин Асмус просит его принять.

– Пусть войдет.

Вошел Асмус с холщовым свертком, который он торжественно нес в обеих руках. Низко склонился перед Ольгой.

– Я слушаю тебя, Асмус.

– Моя королева забыла надеть свою кольчугу.

– У меня нет кольчуги.

– Тогда я очень прошу надеть эту. Я нашел ее в оружейной, где ее просто забыли.

Он развернул холстину и достал золоченую кольчугу.

– Это кольчуга моей матушки княгини Берты! – радостно воскликнула Ольга. – Как же они посмели забыть ее? Я благодарю тебя, Асмус.

– Ты должна надеть ее, моя королева. Лучники твоего супруга очень неплохо пускают свои стрелы.

– Я не боюсь лучников моего супруга, но надену эту кольчугу в память о матушке. Вели седлать мою иноходку.

– Прости, великая княгиня, но в такой кольчуге тебе лучше скакать на жеребце.

– На иноходке меньше трясет…

Княгиня осеклась, поняв, что с Асмусом не следует допускать никаких случайных оговорок. Не нашла иных причин, а потому сказала резче, чем ей хотелось:

– Исполняй.

Асмус поклонился и тут же вышел из покоев.

3

Сверкало утреннее солнце, ярко отражаясь в начищенной кольчуге великой княгини. Она рысила позади небольшого отряда стражи, возглавляемой Асмусом. За нею следовал обоз, способный в любую минуту превратиться в укрепленный лагерь, за которым можно было бы спрятать женщин и детей. Асмус вооружил крепких парней из челяди, приказав прикрывать обоз с обеих сторон.

Он показал себя толковым распорядителем, и Ольга не зря поверила ему. И боевая школа не прошла для него даром, и уверенность в себе была видна в его коротких точных распоряжениях, и сам он был внимателен, не упуская из виду ничего, стоящего внимания.

Однако кругом стояла умиротворенная утренняя тишина. Лишь в одном месте дымились развалины усадьбы, но ни Игоревых дружинников в черном, ни перепуганных беженцев нигде видно не было.

И вообще никого нигде видно не было, точно вымерла вдруг вся эта пригородная окраина. И чем дальше они от нее продвигались, тем как-то еще спокойнее становилось вокруг.

Вооруженные люди впервые показались на опушке леса вблизи загородной усадьбы. Асмус тотчас же отдал приказание перестроиться, но воины уже скакали к ним, что-то крича и не обнажая мечей.

– Это – свои! – крикнула Ольга, почувствовав огромное облегчение. – Впереди – Ярыш, я узнала его!

Ярыш вел навстречу Ольге стражу, которую успел и организовать и подготовить. И хотя сама стража принадлежала дворцовой охране великого князя Игоря, слава Ярыша была велика, а о его суровой требовательности знали дружинники не только киевских дружин.

– Поклон тебе, великая княгиня! – на скаку прокричал он. – Хвала и слава великой княгине Ольге!

– Хвала и слава! – дружно отозвались охранники.

Стража, переведя коней на шаг, почтительно остановилась, обнажив головы. Ярыш подъехал вплотную, и Ольга обняла его с седла.

– Все спокойно?

– Спокойно, великая княгиня. Здесь они не буйствовали. Ты тоже доехала благополучно?

– Асмус хорошо распорядился…

Ольга вдруг замолчала, глядя куда-то через плечо Ярыша. Он тоже оглянулся и увидел двух молодых дружинников в черных рубахах, которые в этот момент с огромным уважением приветствовали Асмуса.

– Он спас наши жизни, боярин Ярыш! – крикнул тот, который был постарше. – Когда великий воевода повелел нам ехать с берестой к боярину Берсеню!

– Асмус – мой личный дворянин, – подчеркнуто пояснила княгиня.

– Мы – добрые знакомцы, – улыбнулся Ярыш. – Приветствую тебя, дворянин. Что же ты нам с воеводой Свенельдом не рассказал о встрече накануне приезда?

– Дружинники разбежались сами, боярин, – улыбнулся Асмус. – Рассказывать было просто не о чем.

– Молодец, что помог волкам. – Ярыш добродушно, по-приятельски хлопнул его по плечу. – Их клыки помогут нам порвать кое-кому глотки, когда придет время.

– Когда оно придет, тогда и будем говорить, – с неудовольствием заметила княгиня.

– Значит, на пиру.

– На пиру?

– А ты думала, я тебя без пира с новосельем поздравлять буду? – усмехнулся Ярыш. – Вперед, к застолью веселому и песням дружинным!..

4

А на другой день нежданно-негаданно приехал Кисан. С очень небольшой охраной и в парадной одежде.

– Я приехал без твоего дозволения, великая княгиня, только того ради, чтобы узнать, нет ли у тебя каких-либо пожеланий, достаточна ли твоя охрана, полны ли твои погреба и не нуждаешься ли ты в чем-либо?

Этот продуманно длинный вопрос он задал после учтивого приветствия. Подробность вопроса предполагала какую-то беседу с княгиней Ольгой, возможно, с глазу на глаз.

Причина заключалась в том, что накануне первый боярин великого князя вынужден был провести неприятный разговор с самим владыкой Киевского княжества. Инициатива исходила отнюдь не от сорвавшегося со всех колков князя Игоря, а от самого Кисана, поскольку срыв со всех колков перепутал всю пряжу, которую так долго и любовно прял первый боярин.

В Киевском государстве было весьма неспокойно. Прорвавшаяся сквозь хазарские заслоны печенежская орда крепко оседлала пороги, где брала тяжкие пошлины с торговых караванов, а порою и просто грабила их. Внешняя торговля Киева хирела, что резко обострило отношения как со славянскими племенами, так и между родами русов, боровшимися за власть и влияние. Это подогревалось тем, что у правящей четы до сей поры не было детей, а князь Игорь старел и терял управление, срываясь в истерических припадках.

Возбуждение кровавым пробегом по усадьбам русов еще не покинуло великого князя. Когда Кисан вошел и, поклонившись, остался у дверей в ожидании дозволения пройти, Игорь продолжал метаться по личным покоям и бессвязно выкрикивать, словно и не замечая замершего у порога первого боярина:

– Я приказал повесить его, как собаку!.. Я узнал, выведал, собственными ушами слышал признание!.. Она, моя супруга, ходила к вещунье за приворотным зельем. Знаешь, для кого? Знаешь?.. Для Хильберта! Для сына Зигбьерна, Олегова любимца!..

– Ты уже говорил об этом, великий князь, – очень тихо сказал Кисан.

– Что?..

Кисан знал, как успокаивать великого князя. Игорь перестал метаться и молча уставился на своего первого боярина.

– Ты рассказываешь то, во что не веришь сам. Следовательно, это – не истина. Об истине не говорят первым встречным, ее берегут, стерегут и постепенно понимают ее. Осознают и только тогда принимают решения, как действовать.

– Она… Она выгнала меня!..

– Выгнала не она, – все так же тихо пояснил Кисан. – Нас выгнала королева русов из дома ее отца, великий князь. Дозволь повторить то, что я тебе уже говорил.

– Не помню, – буркнул Игорь. – Я был так возмущен этой дерзостью, что…

Он неожиданно замолчал и развел руками.

– Ты сможешь противостоять боярским дружинам русов, в том числе и самому Свенельду? А ведь их тут же поддержат все славянские племена, которые ты примучивал с особым удовольствием.

– Ты смеешь указывать мне, холоп?!

– Я обязан удерживать тебя от поступков… – Кисан чуть помолчал. – Не очень продуманных, великий князь. Ты сам даровал мне это высокое право.

– Да?..

– Да, великий князь. Мы связаны одной грудью.

Последний аргумент подействовал на Игоря. Он осторожно опустился в кресло, долго молчал, понурив голову. Кисан терпеливо ждал, зная, как медленно зреют в княжеской голове решения, противоречащие его настроению.

– Ну, и что же я должен делать?

– Навестить великую княгиню в Берестове и постараться уладить то, что произошло накануне.

– Да?.. – Игорь вздохнул.

– Обещай, что сурово покараешь убийц и погромщиков, которые действовали против твоей воли.

– Они действовали по моей воле.

– Безусловно. Но пообещать великой княгине нужно именно в такой форме.

– Слишком много обещаний, – проворчал Игорь.

– Еще не все, – продолжал Кисан. – Если ты, великий князь, озабочен Киевским княжением и, главное, собственной жизнью, тебе рано или поздно придется выдать великой княгине левантийского истукана.

– Нет!.. – дико заорал великий князь, вскочив с кресла и заметавшись по палате. – Нет, нет и нет!.. Забудь об этом, забудь навсегда, слышишь?..

– Он стал условием твоей жизни, государь.

– А зачем мне жизнь без него?.. Зачем, зачем, зачем?..

Он поднял лицо, глядя на Кисана как на спасение свое, и привычный ко всему первый боярин невольно вздрогнул и отшатнулся.

По неряшливо заросшим седой щетиной впалым щекам Великого Киевского князя текли слезы…

Глава одиннадцатая

1

Беседа наедине с великой княгиней состоялась, несмотря на нежелание Ольги. И беседой этой она, к собственному удивлению, осталась довольна, интуитивно почувствовав в ней тревогу первого боярина князя Игоря за себя и свою семью. Не давая никаких обещаний, она тем не менее весьма милостиво обошлась с первым боярином великого князя, что предполагало пока не столько ее покровительство, сколько намек, что это покровительство надо еще заслужить.

Об этом и говорили за столом, когда Кисан раскланялся и отбыл, не показав ни особой радости, ни особого расстройства. Великая княгиня проводила его до дверей, а до ворот провожал Ярыш, шепнув Ольге, что Кисан, с его точки зрения, чего-то не договаривает.

– Древние греки полагали, что перебежчики поклоняются богу Янусу, – заявил Асмус. – У них тоже два лика.

– Хотела бы я знать, какой лик показал мне Кисан, когда говорил о плохом здоровье великого князя, – сказала Ольга. – По его словам, это здоровье мешает князю принять верное решение, и нам следует постараться понять его.

– У стен есть уши, – сказал появившийся в дверях Ярыш. – Но это сущие пустяки по сравнению со сбором великокняжеской дружины.

– Ты полагаешь, что он осмелится напасть на Берестов?

– Нет, великая княгиня, я говорю лишь о сборе дружины в Киеве. Тогда там проводят кулачные бои, на которых левантийский немой вызывает желающих драться. Он очень силен, а потому без всяких хитростей бьет кулаком в сердце. Только в сердце, пока не свалит соперника. Если соперник не молит о пощаде великого князя или князь не дает этой пощады, немой ломает упавшему хребет ударом ноги.

– Уж не задумал ли ты выйти на бой с этим немым истуканом? – спросила княгиня Ольга. – Князь Игорь никогда не дарует тебе пощады, Ярыш.

– А я ее и не попрошу.

– Тогда забудь об этой новости.

– Я бы и не принял ее во внимание, только Кисан поведал мне о последнем крике великого князя, который он расслышал, выходя из его покоев.

– Мне Кисан ничего об этом не говорил.

– Это было для моих ушей, королева русов, – Ярыш чуть приметно улыбнулся. – Разговор у них шел о выдаче тебе левантийца головой. И тогда князь Игорь выгнал Кисана из палаты, закричав: «А зачем мне жизнь без него?..»

– Он – несчастный человек, – вздохнула Ольга.

– Не более, чем каждый убийца, – возразил Ярыш. – Убийца обречен ждать возмездия.

– Значит, Кисан решил выдать тебе не раба, а самого правителя Киева, королева русов, – сказал Асмус. – Плохи дела в их стане, и Кисан поспешил озаботиться о себе самом, махнув рукой на своего господина. Такой дар следует принять.

– Твой совет дурен, Асмус, – нахмурилась Ольга. – Ярыш немолод и не раз бывал ранен. Истукан бьет в сердце, и сколько ударов может выдержать сердце?

– Прости меня, королева русов, но Ярыш – воин, который привык в левой руке держать щит, а правой наносить удары.

– Именно на это я и рассчитываю, – вмешался Ярыш. – Левантиец умеет бить только прямым ударом и не знает, как защищаться в бою. Он – не воин и не знает никаких приемов. А я и до сей поры при замахе мечом от левого плеча к правому колену…

– Никогда не говори о своем боевом приеме, боярин, – улыбнулся Асмус. – О нем не должна знать даже твоя голова, а только твоя десница.

– Я прошу тебя, Ярыш, – умоляюще, что было совершенно на нее не похоже, сказала Ольга.

– Прости меня, моя королева, и не гневайся, но я ослушаюсь тебя. Немой раб слышал, как твой супруг осмелился тебя оскорбить, и он должен умереть. А меч я ему предложить не могу, потому что мой меч принадлежит только тебе.

2

На первый сбор княжеской дружины, который проводился ежегодно после уборки хлебов, всегда сходился народ. Родственники и приятели дружинников, молодежь, желающая себя показать и на других посмотреть, старики, еще помнившие добрые победы, дети, женщины, нищие со всей округи и просто зеваки. Великий князь на вороном жеребце объезжал дружинный строй, поздравлял дружинников с новыми походами, сулящими им неплохой прибыток, поздравлял и киевлян с добрым урожаем. Затем усаживался в тронное кресло на специально сооруженном помосте под балдахином и просил честной народ угощаться.

Совсем еще недавно на помосте рядом с великокняжеским креслом ставили и кресло для великой княгини. Но с появлением бронзового фаворита и жестоких кулачных боев, которые нередко заканчивались смертью, княгиня Ольга прекратила посещать сборы дружины, и второе кресло некоторое время пустовало, пока его не перестали ставить вообще.

Первый кубок подносили великому князю, и он всегда поднимал его за славянского бога веселья и пиров Услада, что очень нравилось киевлянам. После этого тоста княжеская челядь выкатывала бочки с медами, пивом и квасом, выносила чаны с хлебовом и сваренным на меду сочивом и противни с кусками жареной дичи и рыбы. Начинались народный пир и всеобщее веселье со скоморохами и ряжеными, а когда народ вволю насыщался и напивался, великий князь объявлял о начале кулачных боев.

Начинали парнишки, потом шли пары постарше и поопытнее, потом – взрослые отцы семейств. Народ любил эти побоища, славил победителей и жалел побежденных, а великий князь непременно одаривал и тех и других. Он тоже упивался кулачной дракой, однако ждал крайнего накала страстей. И когда этот накал приходил, когда толпа, безумствуя, уже орала «Бей!», останавливал поединки. И, не вставая с места, объявлял главную награду – золотой кубок, из которого пил во славу славянского бога Услада.

И тогда в круг выходил полуголый немой левантиец, щедро намазанный деревянным маслом. Его невозможно было победить, и все это знали, но соперник всегда находился. Это был либо дружинник, ни в чем не прогневавший великого князя, а потому рассчитывавший на его милость, либо не киевлянин, впервые попавший на это состязание и позарившийся на дорогую награду, славу и почести. А если никого не находилось, великий князь просто назначал кого-нибудь в пару своему любимцу. Это было представлением прежде всего для самого князя Игоря.

Накануне сбора княжеской дружины Свенельд подвел своих воинов вплотную к Киеву и приехал в Берестов. За дружеским застольем Ярыш ни словом не обмолвился о решении выйти на бой с немым истуканом, но княгиня успела шепнуть воеводе об этом желании и своем беспокойстве.

– Ты должен его остановить, Свенди.

– Бесполезно. Ярыш упрям и предан тебе больше собственной жизни.

– Он убьет его!

– Не думаю. Но все же повелю своей старшей дружине прийти на площадь.

– Своей страже я уже отдала приказ быть там при мечах, но в обычной одежде киевлян.

Ольга помолчала, потом сказала неожиданно и непривычно смущенно:

– Мне нельзя волноваться. Так говорят мои женщины.

У Свенельда вспыхнули глаза:

– Ты… Ты чувствуешь его?

– Он зреет, Свенди, – улыбнулась Ольга.

Свенельду предстояло еще отдать повеление своей старшей дружине явиться на великокняжеский смотр и оговорить с ними возможные действия для оказания помощи Ярышу. Он выехал от Ольги вечером, и, как водится, княгиня проводила его до выхода, а Ярыш – до серого в яблоках жеребца воеводы. Нрав жеребца был под стать всаднику, и его под уздцы держали двое молодых дружинников, низко поклонившиеся воеводе.

– А я вас, кажется, знаю, молодцы, – улыбнулся Свенельд, сев в седло. – Молодые волки из стаи Годхарда?

– Мы, великий воевода, – сказал старший, Адвольф. – Все думаем, как нам отблагодарить тебя.

– Пришла пора действовать, а не только думать. У вас остались друзья в княжеской дружине?

– Есть добрые друзья, великий воевода.

– Повстречайтесь с ними до смотра. Меду выпейте, а за медом потолкуйте, как Ярышу помочь от княжеских катов уйти. Может, так сделать, будто дружина его на поединок выдвинула? Он ведь в ней службу начинал.

– Мы сделаем это, великий воевода. Немой покалечил трех добрых дружинников, теперь его черед на земле лежать, так в дружине считают.

– Хватит за меня беспокоиться, Свенди, – с неудовольствием перебил Ярыш. – До встречи!..

И звонко хлопнул жеребца по лоснящемуся крупу. Серый в яблоках обидчиво всхрапнул и взял с места в карьер.

3

Утро смотра начиналось, как заведено. Вышли трубачи с огромными ревущими трубами, заглушавшими крики собравшейся толпы. И под их рев из ворот княжеского дворца выехал великий князь на гнедом жеребце. За ним вышли первые бояре, среди которых был Берсень. Площадь, заполненная народом, разразилась восторженными кликами, и князь Игорь шагом проехал перед выстроившейся дружиной в черных рубахах с золотым шитьем. Ехал он молча и, как показалось только что подскакавшему Свенельду, был, как, впрочем, и всегда, весьма чем-то недоволен.

Площадь уже была заполнена заоравшим при виде великого князя народом, и воевода, придержав коня, огляделся. Конных на площади не было, лишь в стороне на углу улицы виднелась группа всадников, во главе которой на знакомой иноходке сидел всадник в золоченой кольчуге и золоченом шлеме с опущенным забралом. Свенельд понял, что это великая княгиня, но пробраться к ней через площадь было немыслимо, и он поехал кружным путем через кривые киевские улочки.

Пока он по ним пробирался, великий князь уже выпил кубок во славу славянского бога веселья и обжорства Услада, и теперь восторженная толпа жадно хватала куски рыбы и дичины с противней, которые подносили отроки, пила хмельной медовар и пиво, закусывала хлебовом, черпая его припасенными ложками. Кругом стоял шум и гвалт, пищали дудки скоморохов, гремели трещотки и барабаны. Киевляне гуляли всласть, и в этот день – вероятно, единственный в году – очень любили своего князя.

– Королева русов в боевом наряде сегодня? – улыбнулся Свенельд, наконец-то добравшись до Ольги.

– Я не позволю ему убить Ярыша.

– Мои старые вояки на площади, – тихо сказал воевода. – Остальные оцепили Киев. Если он вздумает повеселиться, то последними смеяться будем мы. Где Ярыш?

– Сыновья Годхарда спрятали его в княжеской дружине. Он выйдет оттуда и туда же вернется… Если вернется.

– У тебя недоброе предчувствие?

– Нашему дитя это не нравится, Свенди, – тихо шепнула Ольга, и он понял, что она улыбается. Там, под забралом. И ласково улыбнулся в ответ на невидимую улыбку.

– У меня – хороший лучник, – вновь шепнула она.

– Это – не королевский ход, моя королева. Не лишай Ярыша радости.

– Ты так убежден в его победе?

– Я всегда жду победы, а не поражения.

– Ожидания здесь недостаточно, Свенди. Мне говорили, что левантиец валит быка своим ударом.

– У Ярыша в запасе тоже есть удар, он показал мне его. Это – надежный удар, но сразу его не нанесешь. Надо выждать.

– Ну, вот и пир закончился, – вздохнула Ольга. – Трубачи поднимают трубы, сейчас выйдет бирюч и объявит о поединке.

4

Оглушительно ревели огромные трубы. Не успевшие насытиться торопливо расхватывали оставшиеся куски хлебов, шапками черпали жирное хлебово, а тиуны уже палками прохаживались по их спинам, торопясь очистить место для поединка. Когда оно было готово, смолк и трубный рев, доселе прикрывавший крики избиваемых киевлян. И великий князь Игорь встал с кресла. Ему тотчас же подали золотой кубок, и он высоко поднял его.

– Пью за победителя, которому достанется этот кубок!

Он до дна осушил кубок, отдал его молодому пригожему гридню, замершему возле княжеского кресла, и, как всегда, осторожно опустился на свое место.

И тотчас же из-за спин гридней появился голый по пояс немой богатырь. Перевитый мускулами торс его был щедро намазан деревянным маслом, и солнце, отражаясь, играло в его мышцах. Толпа на площади взревела, и было непонятно, с чего она вдруг взорвалась бешеным ревом. То ли потому, что ей нравился бронзовый истукан, то ли потому, что она ненавидела его так, как только может ненавидеть толпа.

– Награда великого князя объявлена! – громко выкрикнул бирюч. – Кто хочет пить из золотого кубка самого Великого князя Киевского? Неужто оскудела земля Киевская богатырями?

Первые ряды княжеской дружины раздвинулись, и вышел Ярыш. Он был без рубахи, как и полагалось на кулачных поединках, но могучая грудь его ничем не была намазана, и Ольга недовольно вздохнула:

– Напрасно Ярыша не намазали маслом. По маслу скользит кулак.

– У левантийца кулак не скользит, – сказал Свенельд, тоже не сумев скрыть вздох. – Он умеет бить только прямо. Прямо в сердце.

– Почему ты вздохнул, Свенди? – обеспокоенно спросила Ольга. – Почему?

– Мне сейчас будет очень больно за Ярыша. Но ему надо, надо вытерпеть и устоять в первой атаке.

Немой спрыгнул с помоста и остался на месте, опустив могучие кулаки. Обычно в кулачных боях каждый боец настороженно кружил вокруг соперника, выбирая момент атаки и место, куда лучше всего следовало атаковать. Но и Ярыш тоже остался на месте и даже не поднял кулаков. Они просто молча разглядывали друг друга, и вся площадь замерла. Тишина стояла такая, что было слышно, как жужжат последние осенние мухи.

Внезапно левантиец прыгнул вперед, одновременно нанося сокрушительный удар в грудь. Но Ярыш был опытным воином и, как ни стремительно выбрасывал кулак противник, он успел вовремя прикрыть сердце.

Удары следовали за ударами с невероятной быстротой. Толпа смотрела, затаив дыхание. Слышались только глухие удары бронзовых кулаков, и молчание, с каким воспринималось это, было враждебным.

Наконец по сигналу великого князя ударили в било, и схватка прекратилась. Левантийца тут же увели гридни, а дружинники вылили на Ярыша ушат холодной воды и докрасна растерли суровой холстиной.

– Я заставляю себя смотреть, как его бьют, – тихо сказала княгиня Ольга.

– Пока он неплохо держит удары. И усталость не очень заметна. Пока, королева русов, Ярыш не пропустил ни одного удара по сердцу. Все пришлось на кулаки. Поглядим на немого…

Прозвучал новый удар в било, и оба противника вновь оказались в центре круга. Левантиец в бой не лез, а Ярыш просто был начеку и ждал, когда опять придется принимать все на собственные кулаки.

– Эти глупцы для устрашения намазали его маслом, – усмехнулся Свенельд. – Лучшей услуги Ярышу и придумать-то невозможно.

– Услуги, ты сказал?

– Левантиец перегревается, потому что масло мешает ему потеть. А холодной водой его окатывать бесполезно, она по маслу скатывается. Только бы Ярыш продержался!..

Снова ударили в било, и снова бойцы заняли свои места перед княжеским помостом. На сей раз бронзовый молчун не потратил ни мига, сразу бросившись в атаку. Ярыш качался под его ударами, но из последних сил прикрывал сердце, выжидая, когда противник наконец-то уразумеет, что в лоб соперника не сокрушить, перейдет к иным способам, вынужден будет открыться, и тогда…

И тогда Ярыш пропустил сокрушительный удар бронзового любимца великого князя. К счастью, удар пришелся не в сердце, которое Ярыш упорно прикрывал, а в правую половину груди, но дыхание сразу же сбилось, он закачался и, если бы в этот момент не ударили в било, упал бы на землю. Великий князь вскочил, что-то крича, но толпа ответила таким ревом ненависти, что Кисан, так вовремя появившийся подле князя Игоря, что-то торопливо зашептал ему, и князь с неохотной осторожностью опустился в кресло.

Ярыш опять получил передышку, но от окатывания водой отказался и дышал с трудом. Свенельду это не понравилось:

– Он сбил Ярышу дыхание.

– Это очень скверно?

– Если он не найдет возможности нанести свой удар в этот раз, боюсь, что немой его добьет.

– Я не допущу этого!

– Надо победить, великая княгиня, а не просто спасти Ярыша от гибели. Победить!..

В очередной раз прозвучал удар била, и противники вновь появились на площадке перед помостом великого князя. И на сей раз Ярыш вышел вторым, даже чуточку запоздав, что очень не понравилось Свенельду.

– Он не вернул себе дыхания, – с огорчением сказал воевода княгине.

– Я повелю лучникам…

– Подожди! – Свенельда вдруг точно осенило. – Или он прикидывается. Уверен, он прикидывается!..

– Зачем?

– Чтобы поверил бронзовый истукан. Конечно, Ярыш хочет, чтобы немой поверил, будто победа рядом, совсем рядом, великая княгиня!.. Он точно оценил силу и молодость противника и продумал весь бой от первого до последнего удара. Ах, старая лиса! Твой удар и будет последним, побратим. Твой!..

Ярыш вел бой вяло, не пытаясь наступать, сдерживая обмазанного маслом силача лишь не очень яркой обороной. Но при всей внешней вялости бронзовому сопернику никак не удавалось нанести мощного решающего удара, который поверг бы противника наземь. Его кулаки неизменно встречали кулаки Ярыша, который, правда, покачивался от каждого удара, но никак не падал. Левантиец, казалось бы, совершенно лишенный нервов, начал тем не менее явно выходить из себя.

Поняв, что ему никак не пробиться к сердцу Ярыша, он правой рукой нанес противнику сильнейший удар в голову. Однако Ярыш был очень опытным воином. Он отвел голову от кулака, а поскольку левантиец, нанося удар, невольно развернулся корпусом, немедля рубанул ладонью своей правой руки от левого плеча к правому бедру. Именно этим ударом он рассекал мечом врагов от плеча до пояса, а потому и не промахнулся. Бронзовый истукан покачнулся и рухнул на землю.

Великий князь вскочил с кресла, все на мгновение замерли, а потом княжеская стража бросилась к Ярышу. Но дружинники чуть раздвинули щиты, и Ярыш скрылся за спинами воинов, тут же сдвинувших щиты перед стражниками князя Игоря.

А великий князь Игорь, самостоятельно спрыгнув с помоста, упал на колени перед телом своего любимца с проломленным виском. Говорили потом, что взвыл он, но площадь вдруг разразилась таким торжествующим воплем, что все в нем утонуло. Кто-то уже ринулся с дубинами на стражников, кто-то вытаскивал и мечи, когда княгиня Ольга, встав на стременах, сняла с себя позолоченный шлем и вьющиеся волосы ее, упав на золоченую кольчугу, словно растаяли в ее позолоте.

– Молчать!..

Ольга крикнула так, что вся площадь вдруг примолкла. И все повернулись к ней.

– Я, великая княгиня Ольга, повелеваю вам вложить мечи в ножны и разойтись по домам своим!

Примолкшая площадь стала медленно и неохотно расходиться. Выдохлась ярость, и мечи вернулись в ножны свои.

Неожиданно возле князя появился Кисан. Что-то говорил ему, поднимая с колен.

– Гридни, помогите великому князю! – приказала Ольга.

– Это был порыв, великая княгиня, – с неудовольствием сказал Свенельд. – Они убрали бы Игоря навсегда без нашего вмешательства. И ты завтра же была бы провозглашена правительницей Киевского Великого княжения.

Ольга отрешенно посмотрела на него, надела шлем. Сказала вдруг очень серьезно:

– А если родится девочка?..

Глава двенадцатая

1

Великая княгиня тут же поехала к себе, не заботясь более, что может произойти в Киеве после смерти любимца князя Игоря. Дома она переоделась в парадное платье и объявила, что немедленно едет к великому князю.

– Зачем, моя королева? – Асмус не скрывал своего удивления. – Кисан отдал его нам, расплатившись рассказами о способе боя его бронзового левантийца. Великий князь Игорь выбит из седла, зачем же спешить?

– Потому что выбит из седла, – резко ответила Ольга и велела готовиться к поездке с малой охраной.

– Ты… – Асмус запнулся. – Ты жалеешь его, моя повелительница?

– Он – несчастный, – Ольга помолчала. – Не знаю, как объяснить тебе свое чувство, я и сама-то его не понимаю. Может быть, мне просто жалко его, как всякой женщине жалко несчастного, глубоко страдающего человека.

– Тебя заточат в темницу, моя повелительница.

– Носилки! – крикнула великая княгиня, не обращая более внимания на уговоры очень взволнованного дворянина.

Он напрасно тратил свое красноречие. Ольга, как и ее отец, Великий Киевский князь Олег, редко отменяла свои импульсивные решения. Вещий Олег считал их волей верховных сил неба и земли, а Ольга была прежде всего женщиной, верящей в свои чувства. Особенно если чувства эти были добрыми.

Однако при этом она, в отличие от большинства женщин, не теряла способности взвешивать возможные последствия своих внезапных решений. Почему и мелькнула вдруг мысль о носилках. Хотя княгиня не смогла бы внятно объяснить своего повеления, если бы кто-нибудь спросил, почему вдруг она распорядилась о носилках, когда превосходно управлялась с лошадью. Но никто не спросил, и великая княгиня уехала с почетной стражей в богато изукрашенном паланкине, когда-то подаренном Византией ее отцу.

Киевляне еще шумели на площади и внизу, на Подоле. Еще дрались стенка на стенку, но расступались с почтением перед ее паланкином.

Ворота дворца Великого Киевского князя тотчас же, как только трубач протрубил сигнал, распахнулись перед нею, стража, склонив головы, примкнула правые ладони к ножнам мечей. Паланкин остановился перед входом, и как только княгиня Ольга вышла из него, на парадном крыльце с низким поклоном ее встретил первый боярин Кисан.

– Да благословят боги твое благородное сердце, великая княгиня!

Ольга прошла мимо него молча. Кисан следовал за нею в шаге, держась за правым плечом, а когда шли по длинному переходу, ведущему в личные покои великого князя, шепнул:

– Но более всего преклоняюсь перед твоим умом…

Ольга и в этот раз промолчала, продолжая широко шагать по переходу. Стоявшие в нем воины безмолвно пропускали ее, но возле закрытых дверей покоев решительно скрестили копья. Великая княгиня остановилась, испытывая скорее гнев, нежели растерянность.

– Расступитесь, – тихо сказал Кисан.

– Великий князь повелел никого к нему не пускать, великий боярин, – твердо ответил старший.

– Расступитесь, – не повышая голоса, повторил Кисан.

Воины молча расступились, и старший распахнул двери.

Великий князь ничком лежал на ковре, спрятав лицо. Ольга подошла, опустилась на колени, бережно приподняла его голову.

– Я понимаю, сколь велика твоя утрата. Я понимаю твою скорбь.

Игорь глянул на нее мельком и без всякого выражения. Испятнанное засохшими слезами лицо его было искажено до неузнаваемости, подбородок странно выдвинулся вперед, оскаленные зубы застыли в страшной гримасе отвращения то ли к самому себе, то ли ко всему живому. Ольга помогла ему подняться, усадила на низкое ложе, села рядом.

– Ты сейчас успокоишь свое сердце, супруг мой, – она говорила завораживающе мягко, как с маленьким. – Я принесла тебе новость, которая вдохнет в тебя новые силы и новые желания, мой великий супруг. Дай мне свою руку.

Взяв его вялую руку, великая княгиня бережно положила ладонь князя Игоря на свой живот. И замерла. А великий князь впервые поднял на нее глаза.

– Слушай… – почти беззвучно, но с неким торжеством сказала она.

– Что?.. – хрипло спросил князь Игорь.

– Слушай, как бьется сердце нашего дитя…

Считанные мгновения казалось, что князь и впрямь пытается уловить, как бьется сердце младенца в утробе его матери. Но вдруг он вскочил, отбежал к маленькому оконцу, уставил дрожащий перст на княгиню и закричал:

– Хильберт?.. Хильберт?.. Хильберт?..

– Опомнись, великий князь, – не то тихо сказал, не то тихо вздохнул Кисан.

Игорь вмиг повернулся к нему:

– Ты… Ты… Ты же лучше всех знаешь, что я ненавижу женщин! И… И не могу. Не могу!..

– Ты сам рассказывал мне, государь, о счастливейшей ночи в твоей жизни, – продолжал первый боярин. – Вспомни. Вспомни о своем счастье.

Игорь помолчал, беспомощно глядя на Кисана. Потом всхлипнул, согнулся, закрыл лицо руками. Княгиня Ольга встала, подошла к нему, бережно подвела к ложу и осторожно усадила рядом с собой.

– Это – твое дитя, – тихо сказала она. – Твое, супруг мой. И я чувствую… Нет, я знаю, что это – мальчик. Твой наследник. И я сберегу его…

– Именно поэтому великая княгиня прибыла во дворец в паланкине, великий князь, – громче обычного сказал Кисан.

– В паланкине?.. – растерянно переспросил князь.

– Слушай же, как уютно бьется сердечко твоего наследника, супруг мой. – Ольга вновь нежно приложила ладонь Игоря к своему животу.

И на некоторое время все застыло. Застыли все трое, застыл затхлый воздух в личном покое великого князя, и казалось, что застыло само время. Остановилось. Пока великий князь Игорь не промолвил:

– Слышу. Слышу.

Ольга поцеловала его седой висок, и Игорь впервые неуверенно улыбнулся.

– Да, да. Я благодарю тебя, супруга моя. Ты даровала жизнь не только нашему наследнику, но и мне. Мы устроим великий пир и великий праздник. Только не сегодня. Сегодня мне… Мне трудно. Кисан приведет ко мне лекаря. Прости своего супруга, великая княгиня моя. Прости.

Княгиня Ольга в сопровождении Кисана возвращалась теми же темными переходами, и оба молчали. И стража точно так же молча отдавала им почести, склонив головы и прижимая ладони к ножнам мечей.

Так они и вышли из дворца. И только когда Кисан склонился в глубоком прощальном поклоне, великая княгиня сказала ему:

– Ты сегодня спас свою жизнь, Кисан. Свою и своего потомства.

2

Несмотря на недюжинную силу, упорство и боевое уменье, Ярыш тяжко пострадал в кулачном бою. Да, он прикрыл сердце от сокрушительных ударов бронзового истукана, но прикрыть кулаками всю грудь не мог, и легкие были отбиты. Ярыш с трудом дышал и кашлял кровью, от боли не мог скакать на коне, и братья-волки немало повозились, чтобы укрыть его от мести великого князя, злого взгляда и стрелы из-за куста. Предоставленные в возникшей сумятице и неразберихе сами себе, они с честью вышли из положения, сначала спрятав Ярыша у друзей в младшей дружине, а потом на пароконных носилках доставив его глухой ночью во дворец опальной княгини.

Они ничего не знали о том, что великий князь простил ее. Братья получили повеление великого воеводы Свенельда не спускать глаз с Ярыша и исполнили это повеление.

А Свенельд тем временем утихомиривал наиболее горячие головы в собственной дружине и еще дважды побывал в дружине княжеской, где были свои горячие головы. Он разговаривал с воинами один на один, без стражи, явных соглядатаев и дружинных командиров, и ему удалось предотвратить, казалось бы, неминуемое столкновение двух основных боевых соединений Великого Киевского княжества.

Вернувшись домой, воевода с удивлением услышал от жены, что его разыскивают посланцы Хазарского кагана.

– В парадной одежде, – подчеркнула Всеслава, поскольку это обстоятельство особенно насторожило ее.

– Подождут, – сказал Свенельд. – Я соскучился по тебе и по дому.

С хазарскими послами он встретился только на следующее утро. Один из них был ему знаком: когда-то, давным-давно, они оговаривали вопросы длительного перемирия. Оба хотели мира, но тогда князь Игорь решительно воспротивился этому.

– Нас не поймут левобережные славяне, воевода.

Думцы поддержали великого князя, и мир так и не был подписан. Но с Хазарией войны более не возникало, все гасилось в приграничных стычках. И вот теперь хазары приехали сами…

– Великий воевода, мы приехали с просьбой к тебе, чтобы не беспокоить без нужды Великого Киевского князя, – сказал хазрский вельможа, возглавлявший посольство. – Из-за Волги рвутся степняки, и наши войска с трудом сдерживают их натиск. Если им удастся прорваться, Великое Киевское княжество получит плохих соседей, живущих по законам степей.

Вельможа замолчал, давая воеводе время оценить опасность. Но Свенельд знал кочевников и с ответом не задержался:

– Твоими устами говорит сама истина, вельможа. Хазарский Каганат просит помощи Киева?

– Хазарский Каганат сам справится с кочевниками Дикой Степи, великий воевода. Мы просим не помощи Киева, а твоей помощи, воевода Свенельд.

– Прости, высокий вельможа, я не понял тебя. Я служу великому князю Игорю.

– Слава о тебе гремит по всему достойному миру, затмевая славу твоего повелителя, великий воевода.

Хазары закачали бородами, выражая полное одобрение только что сказанным словам.

– Мне трудно правильно истолковать твои слова, вельможа, – осторожно сказал Свенельд.

– Наши кавказские границы тревожат ясы, великий воевода. Мы не боимся их, но для разгрома ясов нам придется снять войска с Волги. И тогда кочевники Великой Степи могут прорваться в степи, прилегающие к великому Киеву. Это будет опасно для Киевского княжества.

– Да, это – большая неприятность, – согласился Свенельд.

– Единственная сила, которая позволит Киеву и нам избежать этой неприятности, – твой разящий меч, великий воевода. Мы щедро оплатим твоих воинов и не претендуем на ту дань, которую ты наложишь на разгромленных ясов.

– Я не знаю, что решит князь. Но я понимаю опасность, которая угрожает всем нам. Через три дня я дам свой ответ.

Свенельд встал и склонил голову, давая понять, что их встреча окончена, но у нее возможно доброе продолжение.

Как только послы удалились, воевода тотчас же отправился к Берсеню. Именно отправился, а не поехал, потому что избегал лишних глаз и едва ли не впервые повелел отнести себя в закрытых носилках.

– Нет, это не ловушка, побратим, – сказал Берсень, внимательно выслушав Свенельда. – Из Великой Степи идут кочевники с таким остервенением, что Хазарскому Каганату без твоей помощи и впрямь станет туго. А потом туго станет нам. Придется идти на поклон к Игорю, но боюсь, что разрешения он тебе не даст.

– Может быть, ты объяснишь ему, что мой поход принесет больше пользы нам, чем хазарам?

– Рюриковича прельщает только личная польза, Свенди, – горько усмехнулся Берсень. – Однако путь есть. Ольга навестила его после кулачного поединка на площади.

– Зализывала раны?

– Королева русов куда умнее нас с тобой, воевода, – улыбнулся думский боярин великого князя. – И она любит тебя, а не своего жалкого супруга. Это – ключик, побратим. Надежный ключик. Очень надежный, поверь мне.

3

Однако посетить великую княгиню Свенельду удалось только спустя некоторое время. В первую очередь следовало посоветоваться со старыми дружинниками о выгодном, но чересчур уж неожиданном предложении хазар. Полностью он смог собрать своих постоянных советников и старых друзей к вечеру следующего дня, разослав гонцов. Наконец они собрались, а едва воевода появился, начали шуметь, требуя сурово отомстить княжеским дружинникам за убийство Хильберта и пожоги многих дружинных поместий.

– Доколе самоуправство терпеть будем, воевода?

– До времени, – жестко сказал Свенельд. – Всему свой час, дружина. Зеленые яблоки едят только мальчишки.

Он кратко изложил предложение хазар, возможности дружины и явную выгоду подобной сделки. Своего мнения не высказывал, да этого и не требовалось. Старые вояки понимали, что он никогда бы не стал с ними советоваться, если бы внутренне сопротивлялся предстоящим сражениям с ясами. Его дружине, действовавшей на юге, неоднократно приходилось встречаться с молчаливыми всадниками в косматых бурках – разрубить такую бурку можно было далеко не каждым ударом.

– А какая нам выгода, воевода, подставлять свои щиты ясам ради хазар?

– Вся добыча – наша. Расходы на дружину хазары берут на себя.

Дружинники сдержанно пошумели, оценивая условия. Наконец Горазд сказал:

– Это славно, если они тратятся на дружину. Только что скажет великий князь, воевода?

Свенельд усмехнулся:

– Боярин Берсень подсказал мне ключик к согласию великого князя.

Дружина опять пошепталась, на сей раз тише и дольше. И снова Горазд выразил единое мнение:

– Веди нас, славный воевода. Наши мечи – в твоей деснице, наши стрелы – в твоем колчане.

Дружинники встали и склонили головы. Свенельд поблагодарил их и только на следующий день наконец-то посетил великую княгиню.

Он хорошо знал Ольгу. Она всегда либо навязывала свою тему беседы, либо перехватывала ее, если собеседник упорно говорил не то, что ей было угодно слышать. А поэтому решил начать с упреков, для чего заранее сдвинул брови, заведя ворчливую речь чуть ли не с порога.

– Объясни мне, почему ты отправилась с утешениями к великому князю?

– Я уже говорила тебе, Свенди, – недовольно вздохнула Ольга.

– Что ты говорила?

– Я сказала: «А если родится девочка?»

– Какая девочка?

– У нас с тобой, Свенди. Представляешь, что было бы, если бы после гибели Игоря родилась девочка?

– Наверно, под броней тупеют, – помолчав, сказал воевода. – Но я опять так ничего и не понял. Ну, родится девочка, вырастет, мы выдадим ее за хорошего воина…

– А кто будет править княжением, пока мы с тобой будем выращивать невесту для хорошего воина? – Ольга уже с трудом сдерживала себя от выплеска княжеского гнева. – Чьим именем мы станем управлять Киевскою землей? Да все славянские племена немедля восстанут, потому что в их глазах мы не имеем никакого права на правление в Киеве.

– У меня лучшая дружина…

– На всех славян ее не хватит, Свенди. – Ольга опять вздохнула. – Вот почему я призналась Игорю, что понесла.

– Что?!

– От него, от него, – поспешно пояснила Ольга. – И Кисан это подтвердил.

– Как подтвердил? – опешил Свенельд.

– Спасал свою шкуру, Свенди, – усмехнулась великая княгиня. – Я обещала жизнь ему и его потомству, и, кто бы теперь у нас с тобой ни родился, Игорь уже признал себя отцом.

– А я?.. – помолчав, тихо спросил воевода.

Ольга невесело усмехнулась. Потом сказала:

– Этой ценой мы узаконили наше дитя. Узаконили, мой Свенди. Смирись. Это не так трудно, у тебя есть дети. И будут внуки и правнуки. А кровь конунга Олега Вещего не должна угаснуть никогда. Ольговичи, а не Рюриковичи будут править этой землей, пока над нею восходит солнце.

– Да, королева русов. – Свенельд подавил вздох. – Пришла пора уйти в иной мир князю Игорю. И душа его будет бесконечно бродить во мраке и холоде, а не пировать вместе с воинами у священных костров Вальхаллы.

– Нет, Свенди, – твердо возразила Ольга. – Сначала должен родиться ребенок, которого Игорь поднимет на руках перед всеми боярами по закону русов. Вот после этого и пробьет его смертный час.

Свенельд долго ходил молча, несогласно хмурясь. Потом сказал:

– Прости, но я уведу из Киева дружину. Она вся кипит после боя Ярыша. Я уже говорил с Берсенем, и это – его совет.

– А что скажет великий князь?

Воевода позволил себе улыбнуться:

– Он скажет то, что ты вложишь в его уста, королева русов.

4

Ярыш поправлялся медленно. Правда, он уже не кашлял кровавыми сгустками, но был еще очень слаб, почти ничего не ел, зато пил охотно и помногу. Ему подмешивали в питье снадобья, которые рекомендовал знахарь княгини Ольги, озабоченно качая при этом голым черепом с чубом на макушке. Больного прятали в дальних глухих покоях, о которых знала только старая, проверенная челядь самой Ольги. Великая княгиня навещала его каждый день, просила отлежаться, уверяя, что могучая сила непременно вернется в его избитое тело.

– Нет, наша королева, не надо со мной лукавить, – улыбаясь через силу, говорил Ярыш. – Это – плата за победу. Но ведь – за победу!..

В прерывистом голосе его звучала откровенная гордость, и княгиня страшилась признаться старому другу детства, что тотчас же после поединка помчалась утешать великого князя. Боялась, что Ярыш не поймет ее, не одобрит, а главное, будет глубоко разочарован. И повелела молчать всем, кто знал об этой поездке в византийском паланкине.

А возвращаясь от Ярыша, она непременно заходила к спасенным внукам Зигбьерна. Двум мальчикам, пока еще очень тихим и задумчивым, Сфенклу и Икмару. Они уже робко улыбались ей, но глаза были отсутствующими, и великая княгиня понимала, что сейчас видят эти глаза и какие звуки терзают детские души. Рев пламени горящего дома и рев неожиданно, среди ночи напавших вооруженных людей, и тонущие в этом реве, как в пучине, крики женщин и плач детей. Яркие вспышки пламени и отблеск мечей, внезапно им освещенных, вырванных из окружающего мрака. Мать с отцом, плечом к плечу с мечами в руках. Гибель матери и отца и длинный, мучительно страшный путь через поля и перелески подальше от родного дома…

Такое никогда не забывается, такое снится в беспокойных снах юности и в ночных кошмарах стариков всю оставшуюся жизнь. Княгиня знала об этом, почему строго наказывала старшей няньке Статне никогда не спрашивать мальчиков о той ночи и о родителях.

А яростно бесстрашной рабыне неизвестного племени, подаренной византийскими купцами, великая княгиня повелела защищать внуков Зигбьерна, не щадя жизни, и обещала за это свободу. Айри низко поклонилась ей в ответ на это обещание, но сказала:

– Воля твоя, великая княгиня, только я никогда не оставлю тебя.

– Никогда? – Великая княгиня улыбнулась. – Даже в обмен на свободу?

– Кто же оставляет королев на их пути к трону? – улыбнулась в ответ Айри.

Ольга очень надеялась, что великий князь непременно приедет к ней, показав тем самым, что принял ее признание и благодарно поверил в него. Она понимала, что Игорь тяжко переживает гибель своего любимца, что нужно время, зализывающее любые раны, но супруг ее что-то уж очень медлил с ответным поклоном. Пока еще легкое опасение, что он не поверил ей, только начало копошиться в глубинах души, и великая княгиня вполне успешно с этим справлялась.

Пока.

И еще ее очень заботила просьба Свенельда уговорить великого князя дать согласие на поход против ясов. Вообще-то такая мощная опора, как дружина воеводы, очень была нужна ей самой как возможный противовес в борьбе с вечно недоверчивым, хитрым и жестоким князем Игорем. С уходом Свенельда она лишалась этого противовеса, но… Но так сладостно было подчиняться хотя бы одному мужчине во всем Великом Киевском княжестве!

Великий князь навестил супругу не так скоро, как ей хотелось, но и не настолько затянул ответное посещение, чтобы она начала серьезно беспокоиться. Приехал он в сопровождении Кисана, и хотя княгиня Ольга терпеть не могла первого боярина великого князя, в этот раз его присутствие сняло с нее определенное напряжение. Она легче и быстрее взяла себя в руки, и ее радушие было столь мастерски разыграно, что даже осторожный и остро наблюдательный Кисан почти в него поверил. И еще раз восхитился в душе силой и умом великой княгини.

Она принимала супруга, как всегда, стараясь угодить его вкусам и его нраву. Именно в таком порядке Ольга и воспринимала великого князя, осознанно ставя его вкусы прежде его капризного норова. Так поступают с детьми умные воспитатели, но отнюдь не матери, и великой княгиней двигал расчет, а не материнский инстинкт. И этому отдал должное приметливый Кисан.

Угощая великого князя густым фряжским вином и любимыми им византийскими грушами, княгиня говорила без умолку. Но отнюдь не от растерянности, а чтобы не дать возможности князю Игорю с порога засыпать ее вопросами. И больше всего боялась, что он в гневе велит ей замолчать. Однако Игорь угрюмо помалкивал, и Ольга вдруг поняла, что он помнит о ее признании и по-своему бережет ее спокойствие.

А великий князь, поглощая яства и хмуро слушая ее, спросил вдруг:

– Где Ярыш?

Ольга ожидала этого вопроса, а потому ответила с полной искренностью:

– Ведать не ведаю, супруг мой. Говорили, что его увезли…

– Чтобы ты ведать не ведала, где твой приятель?.. Я не забыл, не забыл прудов с кувшинками, не забыл!.. Я все, все помню, к-к-королева русов…

Он начал заикаться и дергаться и замолчал.

– Я и вправду не знаю, – тихо сказала Ольга. – И не надо гневаться на меня за мое незнание. Мои пути с друзьями детства давно разошлись…

Ей не следовало говорить о друзьях детства. Великий князь вскочил, заметался по палате, что-то гневно выкрикивая и брызгая слюной.

– Мне доложили, что Ярыша увезли в Псков, великий князь, – тихо сказал Кисан.

Игорь сразу замолчал и перестал бегать. Пожевал бледными губами.

– Воевода Ставко давно мертв.

– Да, но остались его люди. Они и прячут Ярыша. И будут прятать, пока он жив. Это ненадолго, великий князь.

– Почему?

Великий князь задал этот бессмысленный вопрос не потому, что не понял, что имеет в виду его советник, – он хотел получить подтверждение.

– Удар Ярыша в бою был последним. На большее у него уже не оставалось сил.

Игорь неожиданно захохотал. Трескучим прерывистым смехом.

– Наш бронзовый гигант хорошо его отделал, да?

– На нем нет живого места, – подтвердил Кисан.

Это окончательно успокоило великого князя. Он вновь уселся угощаться, спросил с набитым ртом:

– Кто же помог Ярышу добраться до Пскова?

Великая княгиня только успела подумать, есть ли возможность, зацепившись за этот вопрос князя Игоря, помочь Свенельду увести дружину из Киева. Только мелькнула в голове мысль об этом, как Кисан неожиданно сказал:

– Дружинники Свенельда, великий князь. Они мешают нам навести в Киеве порядок, и хорошо бы отправить их куда-нибудь подальше. Место воеводы Свенельда – на южных рубежах, в этом его повинность перед тобой.

– Да, да, Берсень что-то говорил об этом, – припомнил Игорь. – Отправить на южные рубежи. Это правильно. Пусть держит кочевников в узде.

На этом, собственно, и закончилось тогда это напряженное свидание. Великий князь утихомирился, со вкусом ел, спрашивал, как Ольга себя чувствует, и даже подержал руку на ее животе, уверяя, что он слышит, как бьется сердце их дитяти.

– Береги себя, супруга моя, – сказал он на прощанье. – Ты носишь не просто мое дитя, ты носишь наследника Великого Киевского княжения.

И отбыл. А великая княгиня, переведя дух, подумала, что Кисан заслуживает не только жизни, но и кое-чего еще…

Глава тринадцатая

1

Когда-то, во времена расцвета Хазарского Каганата, обширные степи, лежавшие на левобережье Днепра южнее Киева (Летопись именует их Диким Полем), и в самом деле были дикими. Хазары прочно удерживали волжские рубежи, и в степи эти просачивались лишь редкие, а потому и неопасные для Киевского княжества группы кочевников. Но из Великой Степи, лежавшей в южном Заволжье, пришли печенеги, которых хазары не смогли удержать. Они переправились через Волгу, нашли в низовьях Дона и Днепра огромные и никем не занятые степи и осели здесь, разводя тысячные табуны коней. Еды было много, враги – далеко, и печенеги, разбившись на несколько орд, прочно обосновались в этих местах.

Тогда на южных рубежах Киевского государства стало весьма неспокойно. Здесь практически не было укрепленных городков, здесь в основном селились землепашцы-славяне и скотоводы из подвластных Киеву мелких кочевых племен. Всадники в рогатых шапках появлялись в вечернем мареве или на утренней заре, жгли жалкие селения, убивали мужчин, а женщин и детей уводили в полон, чтобы через перекупщиков продать их на невольничьих рынках Крыма. С печенежскими ханами договаривались о вечном мире, но за дикие налеты печенежских удальцов никакой хан ответственности нести не мог.

Это в Киеве понимали, а потому и вменили в обязанность воеводе Свенельду всячески улаживать возникающие пограничные конфликты. Это было его государственной обязанностью и перед великим князем, и перед народом киевским.

Свенельд не просто отвечал за южные границы Великого Киевского княжества – он досконально изучил их, лично перезнакомившись со всеми более или менее сильными ханами печенежской орды. И он не боялся Юга.

Юга боялся Киев.

Самую большую из левобережных печенежских орд водил Куря. Отец его, с которым Свенельд поддерживал дружеские отношения, погиб в битве с болгарами, оставив ханский титул сыну. Молодой Куря строго следовал заветам отца. И первым среди этих заветов значилась дружба с великим киевским воеводой.

К воинственным ясам из Киева можно было добраться либо через Крым с последующей переправой на Тамань, либо через Дикую Степь, и Свенельд выбрал путь через степи. Это был длинный и опасный путь, но воевода рассчитывал на помощь Кури – то есть не только на проводников, но и на посредников для переговоров со степными владыками. Поэтому его обоз на добрую половину состоял из подарков – как самому Куре (ему отдельно предназначалась осетровая икра), так и тем, с кем предстояли различные встречи. На пути через степи необходимо было во что бы то ни стало избегать даже мелких стычек.

А припасы для дружины воевода сократил до последней необходимости. Он вез походные кузни, запасное оружие и железо, снаряжение, холстину для перевязок ран и увечий, шорников с ремнями и кожами и совсем мало продуктов – только муку да немного соли. Для прокорма дружины он рассчитывал в основном на охоту, потому что в степях водилось множество сайгаков.

Куря не обманул его ожиданий. Свенельд получил не только проводников и толковых толмачей, но и личные знаки Кури, подтверждающие, что воевода Свенельд и его дружина находятся под покровительством хана Западной орды.

– Меня побаиваются, – Куря не удержался от похвальбы, но тут же поспешил объяснить: – Через меня идет вся степная торговля, и я держу цены в своих руках.

Он провожал Свенельда в степь на одно поприще. Расставаясь, вручил знаки своего рода и припал к плечу воеводы, выражая высшее почтение.

– Ты спас мое лицо воина, великий воевода. Я буду служить тебе и делам твоим всю жизнь, и, даже если мне суждено прожить долго, я не смогу расплатиться с тобой.

2

Казалось бы, все устроилось. Великий князь уже признал ожидаемого первенца своим, Свенельд исчез с глаз князя Игоря по своей воле и по его согласию, даже Ярыш в конце концов перестал натужно кашлять, хотя сила еще не вернулась в его могучее тело. И в стольном Киеве все затихло и замирилось, и…

Но Ольга вдруг стала испытывать непонятный страх. Будучи весьма разумной женщиной, она пыталась найти причину этого страха, продумывая все возможные его корни, но ей ничего ниоткуда не грозило. Ни ей, ни растущему в ней младенцу. И ясным разумом понимая это, княгиня Ольга ничего не могла с собой поделать.

Когда страх стал разрастаться, давить ее, не давать спать и просто спокойно существовать, она поняла, что не избавится от него, если кому-нибудь не расскажет, что ее мучает. Правда, «кому-нибудь» для великой княгини подразумевало: только ее супругу. Но вот как раз ему-то и не следовало говорить, и великая княгиня о нем никогда не думала как о друге, к которому спешат, чтобы просто облегчить душу.

Друга она встретила в дальнем дворцовом переходе, когда шла навестить внуков Зигбьерна. Столкнулась лицом к лицу, не думая, что вот он, тот друг, которому можно доверить непонятную тоску, рождающую еще более непонятный страх.

Навстречу, тяжело опираясь на палку, шел коренастый мужчина с такой нечесаной бородой, что казался похожим на лешего. И не посторонился – совсем как леший. И сказал:

– Здравствуй, королева русов.

– Ярыш?!

– Ходить учусь, – он улыбнулся в косматую бороду. – Будто маленький.

– А бороду почему не стрижешь?

– Так ведь не один я тут ходить учусь, – туманно пояснил Ярыш, понизив голос. – Твой ромей тут часто шастает. А он – человек Кисана.

Ольга вздохнула. Объяснять Ярышу здесь, в полутемном переходе, что многое изменилось, было неуместно и небезопасно. Сказала только:

– Я пожаловала ему личное дворянство, Ярыш. И он уже оправдал это пожалование.

– Не доверяй ромеям, наша королева.

– Доверять можно только друзьям детства, – она чуть помедлила, решаясь. – Идем со мной. Идем.

– Куда повелишь.

– Боюсь только, что бороды твоей они испугаются. – Ольга улыбнулась. – Пошли.

Внуки Зигбьерна нисколько не испугались прихрамывающего мужчины с косматой бородой. То ли доброта от него исходила, то ли кого-то он им напоминал, а только они очень быстро оседлали его колени, дергали за бороду и даже смеялись. Правда, еще не так звонко, как бы хотелось княгине Ольге. Статна вышла, за дверью дежурила Айри с кривым ножом за поясом, и друзья детства наконец-то могли поговорить без опаски.

Признаваться воину, что твоя тревога не имеет никакой причины, было по-детски наивно. Ольга понимала это, а потому и изложила свою тревогу с весьма явной причиной, сказав, что беспокоится о походе Свенельда. Ярыш покачал ребятишек по очереди, отдельно каждого, на оседланных ими коленках, и, подумав, сказал:

– Марево.

– Что – марево?

– В степи. Плывешь в седле, как по волнам. А впереди вдруг – конники. Ты за меч, а они не впереди, а за два поприща. Вот так и маешься.

– Вот я и беспокоюсь, – вздохнула Ольга, хотя беспокоилась о чем-то ином, что невозможно было объяснить Ярышу.

– Свенельд со степью дружит, – Ярыш тем не менее тоже вздохнул. – Ты лучше у Берсеня спроси.

Ярыш отвечал невпопад и, явно избегая разговора, чересчур уж заботливо возился с детьми. Но при этом то и дело вздыхал, красноречиво поглядывая на княгиню. Ольга прекратила расспросы, тоже приласкала ребятишек и ушла в свои покои.

А смутное беспокойство никак не желало ее оставлять, все валилось из рук, и, подумав, она решила поговорить с Берсенем – по таинственному совету Ярыша.

3

Однако сразу повеления о своем желании увидеться с Берсенем она не отдала – то ли все еще колебалась, то ли испытывала какое-то неясное опасение. А когда, все привычно продумав и распределив, уже решила, что поговорить с советником великого князя и первым думцем и впрямь следует, доложили, что Берсень сам просит его принять и уже прибыл в усадьбу.

– Проводить в мои покои.

Берсень вошел с улыбкой. Поклонился большим поклоном с порога, лукаво подмигнув единственным глазом:

– Здравствуй, королева русов.

– Узнал, что встречи с тобой ищу?

– Ярыш сказал.

– Он… странный какой-то, – вздохнула Ольга.

– Это от беспомощности, у воинов такое случается. То был богатырь богатырем, а стал – и парнишка с ног собьет. В душе неуверенность копится, а от неуверенности до подозрений – длань одна.

Он замолчал, потому что вошли две челядинки и шустро стали расставлять на столе заморские яства. Накрыв стол, челядинки молча вышли, низко поклонившись у дверей. Берсень присмотрелся к кушаньям, сказал:

– Греческие маринованные груши.

– Из запасов, предназначенных для великого князя, – улыбнулась Ольга. – Ты не утратил приметливости, даже потеряв глаз.

– Теперь эта приметливость меня и кормит, – усмехнулся Берсень. – Так что же тебя беспокоит, королева? В детстве, помнится, тебя беспокоило, к чьим ногам положат первую охапку кувшинок. А то, что проявляется в детстве, не проходит никогда, как бы человек ни старался это скрыть.

– Угощайся, боярин. – Великая княгиня подала пример, отщипнув виноградинку.

– У тебя хорошее вино, которое ты боишься даже пригубить. – Берсень отпил из византийского кубка. – И беспокоишься о походе Свенельда через Дикую Степь.

– Нет, – решительно сказала княгиня. – С тобою, Берсень, очень легко складывается беседа, а легкая тропа – не для меня.

– Прости меня, великая княгиня, что я столь доверчиво отнесся к словам Ярыша. – Берсень учтиво склонил голову. – Однако позволь мне все же дойти по этой тропе до конца. Хотя бы ради покоя нашего друга.

– Ради друга, – холодно согласилась Ольга.

– Ведь Ярыш не знает, что Свенельд ушел в поход по твоей просьбе…

Ольга протестующе подняла руку. Берсень еще раз почтительно склонил голову, однако продолжал:

– …Я не очень точно выразился, великая княгиня. Следовало сказать – ради твоего спокойствия. Свенельд навещал меня перед тем, как отправиться в поход на ясов. Мы с ним обсудили его путь, я отдал ему своих лазутчиков вместе с именами ханов, которые избегают ссоры с нами. За спиной Свенельда – хан Западной орды Куря, и воеводе нечего опасаться. Для него куда опаснее было оставаться в Киеве. А ведомо ли тебе, почему я посоветовал воеводе принять предложение хазар? Потому что великий князь объявил Думе, что у него будет наследник.

– Я это знаю, – со странной досадой сказала Ольга. – Знаю, знаю…

– Но ты не видела, как князь Игорь при этом улыбнулся. Той самой улыбкой, которой так опасался твой великий отец, королева русов.

Ольга почувствовала, как ледяной холод сковал ее грудь, гортань, язык, даже волю. Она хорошо знала эту улыбку. Слишком хорошо знала… Но быстро взяла себя в руки и даже сумела улыбнуться.

– Пей вино, угощайся. Мне приятно смотреть на тебя, Берсень.

– Мне тоже приятно видеть тебя, наша королева, – боярин отхлебнул из кубка. – Только не Свенельд тебя тревожит. Беспокойство твое имени не имеет. Я не прав?

– Ты прав, – Ольга не удержалась от вздоха. – Когда у беспокойства нет имени, его невозможно выбросить из души.

– Сейчас у него появилось имя, – негромко сказал Берсень.

Ольга грустно покачала головой и замолчала. Берсень внимательно следил за нею, продолжая смаковать вино. Наконец она сказала, странно усмехнувшись:

– Может быть, мне обратиться к волхвам?

– За ядом?.. Злая сила не поможет тебе.

– А есть такая сила, которая поможет?

Берсень промолчал.

– Я спросила, – напомнила Ольга.

– Есть, – тихо произнес он.

– И что же это за сила?

Берсень молча расстегнул застежку на груди, достал нательный крестик и торжественно показал его Ольге.

– Ты… Ты христианин?..

– Это единственное учение, защищающее душу человеческую, моя королева.

– За счет ее унижения?

– Унижения в этом мире и торжества в том. Это дает великое утешение душе. Если бы ты побеседовала с моим священником, ты не испытывала бы тех терзаний, которые сегодня смущают тебя.

Ольга задумалась. Берсень говорил столь убежденно, что спорить с ним было пустым делом.

– Ваше учение допускает ложь?

– Ложь – великий грех…

– Тогда ответь мне, христианин, ты исполнишь клятву мщения, данную нами в детстве? Там, на озерах с кувшинками, где вы называли меня королевой русов?

Берсень вздохнул и горестно покачал головой.

– Я признался в этой клятве своему святому отцу. Он сказал, что нельзя изменять порыву ангельской детской души, но это – великий грех, и, когда клятва будет исполнена, он наложит на меня тяжкое церковное покаяние.

– Не знаю, чему еще тебя научили христиане, но мой вопрос требовал ответа в одно слово: «да» или «нет». Да или нет, мой детский друг Берсень?

– Да, – тихо сказал боярин и опустил голову.

– Я загляну как-нибудь к твоему священнику, – помолчав, сказала Ольга.

– Пусть твой верный дворянин тайно провезет его во дворец, – осторожно посоветовал Берсень. – Не следует дразнить князя Игоря попусту.

4

Беседа не сложилась, и в этом Ольга обвиняла себя. Это ведь она вытянула из Берсеня признание, что он – тайный христианин, поставив и его, и себя в положение ложное и двусмысленное. Да, их боги – суровые и беспощадные судьи на этом свете, но человек вправе выбрать себе бога – на том. Великая княгиня сама для себя признала это право, заглянув в несчастные, прячущиеся глаза друга детства.

А беспокойство не проходило. И Ольга понимала, что беспокойство души не может пройти, пока с этой душою не побеседует кто-то, кто умеет с нею беседовать.

Ключики к душам людским были в руках христианских священников. И это была сила, которую великий князь не мог ни учесть, ни тем более уничтожить.

Правда, славяне поклоняются богам языческим, и открытая поддержка христианской церкви может их отпугнуть, насторожить, даже заставить перейти в лагерь великого князя. Это маловероятно – уж очень князь Игорь насолил славянам, – но это следует иметь в виду. Куда опаснее частые посещения церкви ею, великой княгиней Ольгой. Игорь не остановится и перед открытым христианским погромом.

Она рассказала Асмусу о своих колебаниях.

– Что ты мне посоветуешь, мой дворянин?

– Я привезу священника, великая княгиня. Попрошу его явиться без облачения, но беседовать с тобою он должен как представитель христианской церкви.

– Он должен знать, что ему угрожает, если об этом узнает великий князь.

– Мучения за веру Христову открывают двери рая, великая княгиня.

– Это – слабое утешение, – усмехнулась Ольга. – Что значит беседовать со священником для христианина?

– Твоя душа ничего не должна скрывать, моя королева. Только тогда она очистится и утешится. Это и называется исповедью.

– И нельзя стать христианином, не исповедавшись в грехах?

– Невозможно.

«В каких грехах исповедался Берсень? – подумала вдруг княгиня. – В своих или моих?..» И сказала:

– Я согласна.

Исполнительный и проворный в подобных делах Асмус доставил священника, спокойно провел мимо стражи и спрятал в дальних покоях. Там святой отец облачился в соответствующую его сану одежду и только успел помолиться, как вошла княгиня Ольга.

– Приготовь душу свою для очищения от грехов… – торжественно возгласил священник, отвесив глубокий поклон.

Но великая княгиня властно прервала его:

– Это ты приготовь душу свою, чтобы отвечала на мои вопросы, не лукавя.

– Но твой человек сказал, что ты, великая княгиня, жаждешь…

– Я жажду пророчества. И коли уста твои солгут мне, ты познаешь не Божий ад, а мой. И не после смерти, а сегодня, пока жив.

Обмер священник. Залопотал:

– Помилуй, великая княгиня…

– У Бога своего милости проси. Чтобы ниспослал тебе откровение. Помолись ему об этом мгновении.

Священник рухнул на колени.

«Что?.. Что она хочет услышать?.. Господи, помоги, Господи, не оставь раба Твоего… Ребенка зачала, князь Игорь сказал это… Чего же боится она? Поздних родов своих?.. Нет, нет, не родов, не родов… Слухи, слухи, о них говорил Берсень на исповеди… Но, пока носит, слухи ей не страшны. Пока носит, а потом? Потом, когда родит?.. Когда родит, оживут слухи. Оживут, оживут, замечутся… А когда мать родила, без нее уже можно обойтись… Господи мой, благодарю Тебя, благодарю!..»

Поднялся с колен, простер руку:

– Господь мой хранит женщину, зачавшую в любви и согласии, – торжественно начал он. – И тебя Он хранит, великая княгиня, и враг людской не волен свершать зло. Но, когда рождается дитя, злые силы кружат вокруг него, а мать, родившая его, уже начинает мешать этим силам.

– И что же мне делать? – хмуро спросила Ольга. – Не рожать?

– Кормить его грудью своею. Знаю, у знатных русинок это не принято, но, если ты сразу же дашь младенцу свою грудь, злые силы отпрянут от него и от тебя. И корми его два года. Два года никого не допускай к нему, великая княгиня!..

Глава четырнадцатая

1

В двух сражениях разгромив ясов, Свенельд оттеснил их в ущелья, разорил равнинные аулы и с богатой добычей вернулся в Киевскую землю. Хазары в благодарность за этот поход с восточной пышностью одели его воинов и оградили от разбойных нападений лихих касогов. И дружина Свенельда была избавлена от мелких утомительных стычек.

В одном поприще от собственно киевских земель его встретил Куря. Поздравил с удачей, припал к плечу, а обнимая, шепнул таинственно:

– В моем шатре тебя ждет вестник от великой княгини. И вести он привез добрые, великий воевода.

В роскошно убранном шатре хана Западной орды Свенельда ждал Асмус. С достоинством поклонившись воеводе, сказал:

– Великая княгиня разрешилась от бремени наследником Киевского Великого княжения.

И замолчал. Свенельд молчал тоже, но не торжество, а тревога сейчас царила в его душе. Куря понял их молчание:

– Прими мои поздравления, великий воевода, и позволь отдать повеление о торжественном пире.

И вышел. А молчание осталось.

– Великий князь Игорь признал наследника, – негромко сказал Асмус.

– Назначил кормилиц? – угрюмо спросил воевода.

– Великая княгиня сама будет кормить княжича, – Асмус с трудом сдержал улыбку.

– Нарушив обычаи знатных русов?

– Она объявила, что сама вырастит богатыря и великого воина, – Асмус все же позволил себе улыбку. – Королева русов мудра, великий воевода.

– И великий князь с нею согласился?

– Он далеко не так мудр, как королева русов, воевода.

– Значит, у нее есть два года безопасности, – Свенельд впервые улыбнулся. – И кажется, мне следует по пути в Киев повидать князя Мала.

– Ты прав, великий воевода. – Асмус с почтением поклонился. – К решениям судеб следует готовиться заранее. Если позволишь, я доложу о твоем намерении великой княгине.

– Надо сделать так, чтобы князь Игорь увел свою дружину из Киева.

– Дружина заряжается нравом своего вождя. Великий князь очень обидчив, дружинники – тоже очень обидчивы, а твоя дружина, воевода, изодета куда как изрядно, – сказал византиец. – Киевский народ будет громко восхищаться, а дружинники великого князя – роптать.

– Мне нравится твоя мысль, ромей, – усмехнулся Свенельд. – Поручи разноцветным волкам разогреть этот ропот. Если ропот вскипит, князь Игорь вынужден будет бросить клич о походе на твою родину.

– И вернется с добычей, пограбив болгарские селения?

– Он вернется с половины пути.

Воевода отпахнул полог шатра, повелительно сказав что-то страже. И в шатер вошел Куря.

– Ты звал меня, великий воевода?

– У нас большая к тебе просьба, хан Куря. Если князь Игорь двинет свою дружину на Византию, не давай ему согласия на проход через пороги.

2

Оставив дружину на подходе к Киевской земле, Свенельд послал гонца к древлянскому князю Малу и поехал следом к древлянам с двумя верными воинами. Конечно, гонца можно было и не посылать, но воевода хотел повидаться с сыном, а он мог быть где угодно. На охоте, в гостях, на осмотре пограничных рубежей, наконец. И не просто повидаться по-родственному, но и поговорить о предстоящем, потому что общие их дела стремительно приближались к развязке.

Свенельд привык принимать собственные решения, прославился как воевода, первым атакующий противника. В этом было его несомненное достоинство, но в этом достоинстве заключался и некоторый недостаток. Предпочитая наступление обороне, он не склонен был выжидать, предоставляя противнику право на ошибку. Он предпочитал ошибаться сам, исправляя собственные оплошности собственной яростной атакой впереди всей дружины. Не поговорив с княгиней Ольгой, не зная, что творится в Киеве, он уже готовил силки на зверя, который был еще очень далек от тех дебрей, где воевода намеревался расставить свои ловушки.

Это не было следствием опрометчивости, хотя долгое ожидание исполнения родовой мести могло привести и к оплошности. Но Свенельд хорошо знал нрав великого князя. Как всякий слабый духом человек, Игорь во всем усматривал прежде всего уничижение собственного достоинства.

Да, дружина наследует нрав вождя, это Свенельд твердо усвоил по огромному личному опыту. Великий князь был завистлив, значит, и его воины не могли избегнуть этого недостатка. Зависть – женский удел, и женоподобный вождь дружины заражал завистью все свое воинское окружение. Это тлело в их рядах, и нужен был лишь легкий ветерок, чтобы раздуть тлевший трут до пожара.

Вот почему он вспомнил о разноцветных волках в разговоре с умным и хитрым ромеем.

И помчался к древлянскому князю Малу. Так как был убежден, что просчитал все шаги великого князя Игоря. И шаги эти неминуемо вели Игоря в Древлянскую землю.

– Хазары приодели мою дружину, и Киев встретит ее кличем восторга, – говорил он князю Малу за доброй чашей медового перевара. – Игорь затеет поход на Византию, чтобы отдать своей дружине болгарские окраины на поток и разграбление. А печенежский князь Куря через пороги его не пустит. Скажи мне, князь Мал, хватит у князя Игоря смелости идти в Болгарию, имея за спиной тысячи всадников Западной печенежской орды?

– Он не пойдет в Болгарию, – усмехнулся славянский князь. – Он пойдет в Древлянскую землю. И станет грабить меня, воевода. Ты этого хочешь?

– Да, – сказал Свенельд. – Ты, князь, не дичь. Ты – приманка в западне. Как только князь Игорь сунется в нее, мы захлопнем все выходы.

– А что я скажу его посланцам? Что я воюю с Великим Киевским княжеством?

– А ты скажешь его гонцу, что заплатил дань мне, князь Мал. Князь Игорь сам пожаловал мне это право, так что все будет соблюдено.

– Он спалит Искоростень, – озабоченно вздохнул древлянский князь.

– Я взял богатую добычу на ясах, – сказал Свенельд. – Половину ее я отдам тебе, вели послать за нею лодки. Часть – малую – вручишь Игорю, а вторую пообещаешь после заключения договора о мире. Мира без согласия дружины не подпишешь, а дружина такого согласия великому князю не даст.

– Почему не даст? Я же буду предлагать добрый выкуп за Искоростень.

– Это уж моя забота, князь Мал. Игорь вернется к тебе без дружины, только с охраной, и ты с моим сыном возьмешь его голыми руками.

– Твои хитрости не для моего ума, воевода, – проворчал древлянский князь. – Чтобы дружинники великого князя отказались взять добычу?.. Не-ет, этого и быть не может.

– Князю Игорю важно, чтобы дружинники получили свою долю из его рук, а не из твоих, князь Мал. Чтобы вернуть их преданность, Игорь наступит и на собственную жадность. Готовь лодки. Их приведет тебе Горазд. У него свои счеты с князем Игорем.

3

Вечером состоялось ставшее уже традиционным невероятное по обильности еды, питья и веселья застолье у князя Мала в честь воеводы Свенельда. А потом отец с сыном увиделись наедине. И на этом свидании Мстише удалось дважды удивить воеводу.

– Прими мои поздравления, отец, – сказал он, едва переступив порог. – Ты скоро, даже очень скоро станешь дедом!

– Благодарю тебя за заботу о моей старости, сын, – улыбнулся Свенельд, обнимая Мстишу. – Знает ли второй дед об этом?

– Мы уже отпировали, – Мстиша был чрезмерно возбужден, как с огорчением приметил воевода. – Но он не знает о второй новости, потому что я поклялся не говорить ему о ней. Только ему. Тебе – разрешено.

– Кем разрешено? – Свенельд был ошарашен не столько новостью, что вскоре станет дедом, сколько взвинченным напором Мстислава.

– Вещим кудесником, – со странной интонацией произнес Мстиша.

– Ты стал верить женским утехам? – с неудовольствием спросил отец.

– Я не искал его, – искренне, даже немного удивленно сказал Мстислав. – И даже не думал об этом. Но он сам нашел меня. Сам!.. И сказал…

Мстиша неожиданно замолчал.

– Почему ты замолчал?

– Ты бы тоже замолчал, когда бы услышал его пророчество. Я – услышал и молчал два дня.

– И что же это за пророчество?

Свенельд задал свой вопрос с неприкрытым равнодушием. Он был прежде всего воином, привыкшим во всем полагаться на себя и своих дружинных товарищей. Всякие пророчества и гадания вызывали в его привычной среде только насмешку.

– Великое, – тихо сказал сын.

– Вот даже как?

– Ты напрасно улыбаешься, – в голосе Мстиши звучала обида. – Если бы ты слушал, как он говорил, ты бы поверил тоже.

– Во что?

– Мой сын, а твой внук будет великим богатырем Руси. И прославит в веках наш род.

– В это очень приятно верить, сын. Но…

Мстиша предостерегающе поднял руку.

– Подожди, это еще не все пророчество.

– Ну, уж куда больше-то…

Свенельд с трудом сдерживал усмешку. Он щадил сына и отлично помнил, что испытывал сам, когда Всеслава призналась, что ждет ребенка.

– Это – что касается сына. Но он родится вторым. Первой будет девочка. И если я назову ее тем именем, которое мне подсказал кудесник, она… – Мстиша запнулся и закончил шепотом: – Она родит великого князя и великого богатыря.

– И что же это за имя?

– Малфрида, – по-прежнему шепотом сообщил Мстиша.

– Насколько мне известно, в нашем роду не было женщин с таким именем.

– Но мы решили назвать ее именно так.

– А знаешь ли ты, что наш род не имеет права на великое княжение? Мы – потомки бездомного варяга, а не Рюриковичи и не Ольговичи, сын.

– Твою внучку, а мою дочь Малфриду может взять в жены законный наследник Рюрикова Дома.

– Так сказал тебе кудесник?

– Так сказал князь Мал, – с вызовом ответил Мстиша.

Сын свято верил в пророчество какого-то кудесника – а таковых на Руси всегда было с избытком, потому что для славян, придавленных тяжким гнетом разного рода поборов, чудо оставалось единственной надеждой, – и Свенельду это не понравилось. Эта несбыточная, как и все пророчества, мечта путала планы самого воеводы. А эти планы уже начали осуществляться, он сам их готовил со всей дотошностью человека, привыкшего бороться с неожиданностями.

– Мои люди отвезут твою беременную красавицу к княгине Ольге. И пусть девочку, если она и впрямь родится первой, назовут Малфридой, хотя это имя и чуждо слуху как славян, так и русов. И где его только откопал твой кудесник?

– Прости, отец, но так не получится, – виновато сказал Мстиша. – По славянским обычаям женщине полагается родить дома, чтобы его глава поднял ребенка на руках перед старейшинами. Тем более что мой тесть души не чает в своей дочери.

– Ты помнишь о своей клятве?

– Я – славянин, отец, – гордо ответил Мстислав. – Славяне никогда не забывают о своих клятвах.

– Березы для князя Игоря согнешь ты, сын мой. Те березы, на которые укажет тебе Горазд.

Лицо Мстислава потемнело, взрослея на отцовских глазах. Видимо, он что-то слышал о казни князя Рюрика. Но сказал со всей твердостью:

– Для князя Игоря я завяжу узлом рощу берез, отец. Самых гибких и самых стремительных.

4

Слухи о том, что дружина Свенельда с богатой добычей возвращается в Киев, с невероятной быстротой распространились по всему стольному городу. Киевляне высыпали на площади и улицы, собирались толпами и группами, восторженно орали и столь же восторженно дрались. А княжеских дружинников встречали свистом и насмешками, и они старались на улицах не появляться.

В этом буйном торжестве ясно проглядывал не столько обычный для толпы восторг перед победой, сколько демонстративное пренебрежение к слабому неудачливому князю. И великий князь затворился в дальних покоях.

А великая княгиня гордо торжествовала в своей усадьбе. Князь Игорь провозгласил ее ребенка наследником Великого Киевского Стола, неуклюже приподняв его перед боярами и даже не понимая, что этим признанием он подписывает себе смертный приговор. Однако этот приговор требовал утверждения, а княгиня Ольга пока упорно не давала своего согласия.

Она не поддерживала никаких связей не только с дворцом великого князя, но даже с Киевом. Часто и подолгу гуляла по саду, потому что лекарь из Византии сказал, что этим она «нахаживает богатырское молоко», и советовал думать об этом, когда она кормит ребенка. И великая княгиня – думала, и ребенок рос крепеньким и ладным.

Ежедневные прогулки по саду были многолюдными. Великую княгиню, которая всегда сама несла ребенка на руках, сопровождало множество нянек, служанок, советниц, приживалок и прочего женского люда, кормившегося крохами с великокняжеского стола. Справа и слева от княгини шествовали старшие няньки, впереди нее – Айри с кривым ножом за поясом и яростными, все замечающими глазами, вокруг – в кустах, чтобы на глаза не попадались – Ярыш прятал особо отобранных охранников, а сам шел позади, готовый ответить не столько на вопрос великой княгини, сколько на подозрительное шевеление листвы на ее пути. Он еще не совсем оправился после смертельной схватки, еще задыхался и порою заходился в приступах мучительного кашля, но свою службу при Ольге исполнял неукоснительно и точно. И великая княгиня понимала, что отныне ее усадьба находится в самых надежных руках, какие только можно было сыскать. Правда, ее новый боярин-управляющий до сей поры так и не получил официального прощения Великого Киевского князя.

Полностью отдаваясь материнским заботам и хлопотам, княгиня Ольга устранилась от каких бы то ни было хлопот иных. И даже не спрашивала, что там говорят во дворце великого князя или о чем орут киевляне на площадях и улицах стольного города. Ей вполне хватало счастья кормить младенца и наблюдать, как он с каждым днем крепнет и наливается силой. И слушать вдохновенный шепот нянек, рассчитанный на ее уши:

– Богатырь растет.

– Великий воин будет. Великий!..

Дворцовые и столичные новости привозил Асмус. Она никогда не принимала его не только наедине, но и вообще в покоях, и ромею приходилось докладывать только на прогулках. Впрочем, это его не смущало.

– Говорят, хазары изрядно приодели дружину воеводы Свенельда, моя королева. – Даже боком продвигаясь по тропинке сада, чтобы ни на мгновение не терять из вида глаз великой княгини, он умудрялся учтиво кланяться. – Прослышав об этом, киевляне кричат, дерутся и даже задевают княжеских дружинников, выкрикивая им в лицо, что они – ободранные холопы.

– А что же великий князь? – лениво спрашивала Ольга.

Некоторое охлаждение меж великой княгиней и ее личным дворянином наметилось после того, как Ольга нарекла младенца Святославом. Это было еще не имя, а прозвище, рекло. Потому что официальное имя присваивалось младенцу мужского пола после посажения на коня. Это событие было одним из самых важных в человеческой жизни: мужчина приобретал законность существования, общественный статус и имя, после чего опоясывался мечом и переводился из женской половины дома на мужскую его половину. Таков был обычай русов, ни одно славянское племя его не восприняло, но русы держались за старинный обычай цепко. И поэтому имя, которым называли малыша мать, няньки и прочая женская челядь, не имело ровно никакого значения.

Однако рекло, которым Ольга назвала сына, было славянским, и византийцу Асмусу это не понравилось.

Беда не в том, что не понравилось. Беда заключалась в том, что личный дворянин великой княгини несколько переоценил свое влияние на нее. Да и слова, которыми он постарался объяснить свое отношение к славянам, были скверно им продуманы.

– Тебе ли, королеве русов, называть единственного сына именем челядинов? – Он постарался вложить в тон своего дерзкого вопроса как можно больше теплой дружеской улыбки. – Великий князь все равно наречет его по-иному, а рабы привыкнут, и что придется слышать наследнику Киевского Стола?

Ольга изо всех сил стремилась сохранять добродушное настроение, потому что лекарь из Византии и пожилые няньки сказали ей, что дурные чувства кормящей матери отражаются на младенце. Это было нелегко, потому что роды ей достались трудные, долгие и мучительные.

– Русы – река в славянском море, Асмус. И она уже начинает пересыхать.

– Твой великий отец Олег Вещий объявил все славянские земли владениями русов, моя королева.

– А хватит ли у нас сил, чтобы удержать эти владения? Славяне непокорны и своенравны, но свято исполняют свои клятвы. Так лучше взять эти клятвы с них, чем потрясать мечами.

– Славяне – варвары, моя королева. Они умыкают невест на гульбищах, продают своих же земляков в рабство за долги и творят кровавые жертвы своим идолам.

– Ты прав, гордый византиец. – Ольга улыбнулась несколько напряженно. – Только варварство преодолимо, и твоя родина служит тому примером. Говоря такие слова, ты нарушаешь заповеди Христа, Асмус.

– Возможно, ты не так поняла меня, моя королева… – Ромей попытался отступить, почувствовав сдержанный гнев великой княгини, но чуточку опоздал.

– Я постараюсь внушить своему сыну, что единственный путь к созданию могучего государства есть объединение славянских племен вокруг Киева, а не бесконечные усмирения и тяжесть новых даней. Не меч, но мир должен править этой огромной землей. И если сыну это не удастся, мой внук завершит этот великий труд и великий подвиг. К сожалению, ты огорчил меня, и младенец получит сегодня горькое молоко. Ступай, Асмус. Я позову тебя, когда ты мне понадобишься.

Глава пятнадцатая

1

Лодочники князя Мала по лесным речкам и протокам, которые они знали в совершенстве, доставили в Искоростень часть добычи Свенельда. Горазд отбирал ее лично и, прекрасно зная жадность великого князя, не поскупился на драгоценные камни. Индийские смарагды и рубины по чистоте и яркости красок спорили с бирюзой и яхонтами, украшающими браслеты, а старинные, кованого золота перстни можно было отсыпать ковшами. Такой добычей князь Игорь никогда бы не стал делиться с дружиной, и Горазд правильно понял тонкую игру своего воеводы.

– Золото отдашь великому князю, а камни пообещаешь передать ему из рук в руки, когда он подпишет с тобою договор, – строго говорил воевода князю Малу, показывая ему доставленный Гораздом груз. – Скажешь, что это – для него лично. Твоя благодарность.

– Хитер ты, воевода! – усмехнулся Мал.

Тем временем дружинники Свенельда возвратились в стольный град. Киев возликовал, а княжеская дружина взроптала.

– Воины Свенельдовы изоделись, а мы в сермяге ходим! – орали наиболее горластые. – Веди нас, великий князь, за добычей и честью воинской!

Братья-волки, сыновья Годхарда, не орали, но их тихие доходчивые беседы за братиной пива стоили любого крика на площадях и перекрестках.

– Не любит великий князь своей дружины…

– У Свенельдовых дружинников перстни на руках. А уж как жены-то их изукрашены!

– Слабый вождь нам достался, братья.

– Значит, принудить надо, коли слабый!

Бушевал Киев…

Великий князь знал и о криках, и о тайных шепотках. Люди Кисана бывали везде, где собиралось больше трех дружинников. Они старательно передавали все, что слышали, Кисану, но первый боярин пересказывал их донесения великому князю осторожно, только в самых общих чертах, не упоминая при этом ни одного имени.

– Нужен поход, великий князь. – Он повторял эти слова, как припев, после каждого доклада.

Князь и сам понимал, что поход нужен. У него не было иных сил ни против орущего Киева, ни против ворчащих бояр. Он повелел выплатить дружинникам жалованье вперед, еще не объявляя о походе, но это лишь ненадолго притушило тлеющие угли недовольства.

А Кисан неторопливо и вкрадчиво продолжал точить князя Игоря изнутри. Он чувствовал, что еще немного, вот-вот, две-три беседы наедине, и великий князь повелит собирать дружину и вострить мечи. Однако Рюрикович и здесь остался непредсказуемым: вместо похода он повелел передать великой княгине, что навестит ее для доброй беседы.

Весть о желании великого князя навестить супругу и рожденного ею наследника передал Ярыш.

– Распорядись сам, великий князь обидчив, – сказала Ольга. – Ко мне – мою боярыню.

– Сейчас пришлю. – Ярыш подумал, спросил вдруг: – Может быть, мне лучше не попадаться на глаза великому князю?

– Почему?.. А, да. Его прощение… – Великая княгиня усмехнулась. – Хорошо, не встречай. Но провожай обязательно со всем почтением.

– Я понял тебя, королева. – Ярыш еще раз поклонился и вышел.

Вошла боярыня. Ольга передала ей сына, усадила в кресло.

– Не вставай перед великим князем.

Проверила запас любимых Игорем маринованных груш и фряжского вина, села напротив боярыни с младенцем. Взяла рукоделие, изо всех сил делала вид, что вышивает, но сама прислушивалась, что происходит во дворе.

– Помни, ты целиком занята младенцем.

– Да, великая княгиня.

Вскоре раздался шум во дворе, грохот мечей, звон стремян спешившейся княжеской стражи. Затем послышались шаркающие шаги, и боярский сын распахнул дверь.

– Великий князь!

Вошел князь Игорь. Как всегда, хмурый, мятый, желтый, точно только-только поднялся с постели, на которой так и не смог уснуть в очередную ночь.

– Супруг мой! – Ольга склонилась в почтительном поклоне. – Что привело тебя в столь неурочный час?..

– Почему?.. – неожиданно воскликнул великий князь.

Поскольку в этот момент он смотрел на боярыню, сидящую в его присутствии с ребенком на руках, Ольга решила, что он возмущен, и спокойно разъяснила:

– Я только что покормила нашего младенца, ему нужен покой.

– Я не о том! – загремел Игорь. – Почему удача улыбается моим врагам и никогда не улыбается мне? Чьи козни творят эту несправедливость? Я докопаюсь, докопаюсь до них!

– Боюсь, что я не очень поняла тебя, супруг мой, – Ольга и впрямь выглядела растерянной, что ей никогда не было свойственно. – Поясни, что ты…

– Ты видела, какой вернулась дружина Свенельда из Дикой Степи? Перстни!.. Перстни на пальцах даже у простых дружинников, слыханное ли это дело? А я, я, великий князь, примучиваю радимичей, с которых еле-еле получаю два воза лаптей да бочонок меду!

– У тебя – могучая дружина, мой супруг, и ты не раз громил византийцев, – неторопливо и вразумительно, как ребенку, принялась втолковывать Ольга. – Разве может такими победами похвастаться Свенельд? Он способен сражаться только с кочевыми варварами в степях.

– Но мои советники все время указывают мне на славянские мятежи, – уже значительно тише сказал великий князь. – Я примучиваю славян, а дружина нищает, броня старая, и все ворчат.

– Ты изволишь выслушать мой совет, супруг мой?

Великий князь нахмурился.

– Ну?..

– Разгони всех своих советников, когда вернешься из похода с богатой добычей и славой победителя, – очень серьезно сказала княгиня Ольга. – И выбери новых из славянской знати.

– Из покоренных славян? – взъерошился князь Игорь. – Такому не бывать!

– Славяне будут преданы тебе до гроба, потому что ты возвысишь их, супруг мой. Скрепи избранных клятвой, и княжение твое будет долгим и счастливым.

Великий князь неожиданно широко улыбнулся.

– Я сделаю тебя своей главной советницей, когда вернусь с победой над ромеями!

– Прими мою благодарность, супруг мой. И дозволь обратиться с просьбой твоему будущему первому советнику.

– И откуда тебе ведомо, что все советники начинают с просьб? – Игорь еще раз улыбнулся.

– Я вижу в твоей улыбке поощрение, супруг мой, – Ольга тоже улыбнулась. – А прошу я о прощении для Ярыша. Он очень страдает от твоего гнева и очень боится помереть без твоего прощения.

– Он вернулся из Пскова? – В голосе великого князя послышались напряженные нотки.

– Да, он вернулся с полдороги, слишком тяжелой она оказалась для него. – Ольга вовремя нашлась, что ответить. – Во имя нашего сына, великий князь мой.

– Только во имя нашего сына, – недовольно вздохнул великий князь. – И пусть не попадается мне на глаза.

– Еще раз благодарю тебя, супруг мой. – Ольга вдруг обратилась к боярыне, молча сидевшей с ребенком на руках. – Ты можешь идти. Распорядись там.

Боярыня была особой сметливой, и Ярыш не попался на глаза великому князю. Но, как только великий князь вместе со стражей скрылся вдали, тотчас же появился в покоях великой княгини.

– Свенельд прислал бересту.

– Она не подписана его именем.

– Зато она пахнет сандалом, – сказал Ярыш. – Он просит отправить в княжескую дружину братьев-волков. Только пусть они сначала повидаются с ним.

2

Адвольфа и Рудвольфа сопровождал Асмус. Они служили еще в младшей дружине, хотя их сверстники, имеющие точно такой же опыт боев, уже были переведены в дружину основную. Такова была своеобразная месть великого князя их отцу Годхарду, посмевшему умереть без соизволения князя Игоря. Поэтому они не могли передвигаться без сопровождающего, за что и были остановлены однажды дружинниками князя Игоря. Тогда из беды их выручил Асмус, и вот ему снова пришлось оберегать братьев от всяческих неприятностей.

Они были благодарны своему спасителю, а потому держались в меру почтительно и в меру свободно, стараясь развлечь сопровождающего их дворянина веселыми дружинными побасенками.

Однако Асмус вяло откликался на веселье молодых людей. Он выглядел недовольным и недовольства этого не скрывал, точно стараясь избавиться от него и поскорее вновь обрести равновесие духа, в общем-то куда более свойственное ему.

Почувствовав его слегка раздраженное неприятие, братья несколько увяли. Но Асмус был настолько занят собственными мыслями, что не обращал никакого внимания на настроение юных дружинников. Его вниманием целиком владели сейчас настроение иных людей и, естественно, вопрос, почему оно изменилось.

Почему, например, Свенельд, впервые повстречавшись с Асмусом, отнесся к нему вполне благожелательно, но через какое-то – очень небольшое! – время сменил эту благожелательность на явное неприятие и, что самое главное, даже недоверие? Кто именно нашептал в уши воеводы нечто такое, что в корне изменило его отношение? Кому Асмус пересек дорогу, хотя старался ходить осторожно, понимая, что ему, полурабу, не следует никому наступать на пятки? И, однако же, где-то он чего-то то ли не заметил, то ли не понял.

Почти то же самое произошло в отношениях с великой княгиней. Она тоже сменила милость если не на гнев, то на легкое – пока, женщины переменчивы! – раздражение. Правда, княгиня Ольга – прежде всего именно женщина, и улыбчивая лесть в конечном счете всегда пробьет себе дорогу к ее сердцу. Именно – к сердцу, а не разуму; хотя королева русов очень умна, но женщины интуитивно руководствуются прежде всего понятиями «нравится» – «не нравится», а уж потом разумом и логикой происходящих событий.

Византийский двор всегда был паучьим гнездом. Кто только не ткал в нем своих тенет, надеясь заполучить крупную добычу, которой хватит не только на собственную распутно-роскошную жизнь, но еще и останется внукам и правнукам! Заговорами сбрасывали с тронов императоров, меняли полководцев, отправляли в изгнание целые семьи и кланы. В огромной лоскутной империи занимались тайной войной куда чаще и куда с большим энтузиазмом, нежели войной внешней.

Асмус не был интриганом от природы. Однако все правила детства и навыки юности привели к тому, что он свободно плавал в гнилом болоте интриг, подсиживания и откровенной лжи. Способности, данные ему от рождения, постепенно заглохли в его душе, заросли сорняками притворства и густой жгучей крапивой изначального неверия в человеческую искренность, честь и личную порядочность.

Свенельд, постоянно соприкасаясь с пограничными областями Византийской империи, отлично разобрался в способах ее управления. С его точки зрения, Империя грызла саму себя изнутри, постепенно, слой за слоем разрушая основной фундамент государства.

Правящая знать кочевых племен тоже была и коварна, и лжива, и изворотлива. Однако существовала определенная грань, которую не осмелился бы перейти никакой степной владыка. Такой границей степного коварства была клятва рода. Именно рода, а не ее отдельного представителя. И за нарушение ее род обязан был сам наказать клятвопреступника и делал это неукоснительно, присылая оба уха и язык этого человека тому, чьи надежды на честь он не оправдал.

Свенельд любил степь, дружил со степняками, держался с ними либо на равных, либо почтительно, если встречался со старым человеком. И степь доверяла ему.

Свенельд не любил и не доверял Византии. Юношеские восторги по поводу ее высокой культуры кончились быстро и, в общем-то, безболезненно. Свенельд сам разобрался, что эта, корнями уходящая в Элладу культура – всего лишь фасад насквозь прогнившего здания, кое-как сооруженного из обломков былого могущества.

Асмус был умен, чуток и наблюдателен. Он понимал, что воевода не доверяет ему, потому что привык не доверять ромеям, но поначалу по какой-то причине не выдавал своего коренного недоверия, относясь к византийцу вполне благожелательно. Почему произошел поворот в его душе, Асмусу было неясно, и он сейчас мысленно перебирал собственные оплошности, которые могли послужить толчком к этому повороту. А тут – эти жеребцы со своими дружинными побасенками…

Что-то разладилось в доселе таком продуманном и четком плане обретения имени и положения на чужбине. Да, он, приговоренный к смертной казни, был продан, как раб, с торгов в Царьграде. Такое практиковалось неоднократно, но только для осужденных особого круга. Круга знати. Она выкупала родича, кто-то клал в карман солидный куш, выкупленному жаловали свободу и отправляли служить на границу огромной империи, подальше от дворцовых глаз. И все были довольны.

А его, благородного всадника Асмуса, выкупил Кисан. И послал служить, а практически подарил его великой княгине. Ладно, у него есть придворное звание с правом ношения меча, есть те, кто перед ним пресмыкается и кто его ненавидит, есть уже сложившееся право докладывать великой княгине то, что он предпочитает доложить лично. Есть все признаки власти. Признаки. А власти – нет. Он – советник, которого слушают вполуха, доверенный, которому не доверяют, личный порученец, которому поручают сопровождать молодых дружинников да передавать свои впечатления о беседах званых и незваных гостей великой княгини людям, которые при этом делают вид, что они ничего не знают.

Может быть, Свенельд чисто по-мужски приревновал его к княгине Ольге? Что же, это вполне реально. Королева русов выделила полураба-полузаложника из всей своей челяди, даровала ему звание личного дворянина, допускает до бесед с глазу на глаз, что, конечно же, известно воеводе. Он получил блестящее воспитание в отличие от полуграмотных варваров-русов, не говоря уже о славянах. Он вращался среди придворной знати Византии, он хорошо сложен, изыскан в беседах, красив лицом, в конце концов… Куда ведет эта тропа?..

Если бы это все происходило с ним в Византии, Асмус точно знал бы, куда она ведет. В украшенное золотом высокое седло полководца. Но эти варвары мерили иными мерками.

Свенельд смеялся только в кругу своих самых близких друзей детства. Да и то чрезвычайно редко. Но он бы расхохотался в голос, если бы узнал, куда тайные мысли привели нарядного ромея.

3

Воевода был прежде всего – воеводой. Он им родился, он любил и гордился своим делом и своим мастерством. Он научился быстро и точно разбираться в людях, потому что от этого зачастую зависела судьба как его самого, так и его дружины. Особенно в степи, в оторванности от родной земли, в окружении чужих людей, которые относились к нему в лучшем случае терпимо и всегда выжидательно.

Асмуса он раскусил довольно быстро. Да, смелый, да, слову верить можно – до известного предела, разумеется, – да, умеет, если надо, понравиться и даже убедить в чем-то, нужном прежде всего ему самому.

Когда эта мысль пришла Свенельду в голову, он внутренне вздрогнул. Нарисованный им в уме характер ромея показался вдруг характером соблазнителя, перед которым не устоит ни одна женская душа. И мгновенно подумал о княгине Ольге.

Он любил ее, а значит, представлял прежде всего женщиной. Не умной и горделивой дочерью конунга русов Олега, не полудетской королевой русов, не супругой Великого Киевского князя, а – женщиной. Причем женщиной, напичканной такими тайнами, что воеводе стало жарко.

Может быть, это чувство и называлось ревностью. Ревность – страх потерять что-то чрезвычайно ценное, невероятно дорогое, лично принадлежащее мне. И недоверие к тому, кто олицетворяет это, будь то мужчина, женщина или ребенок. Как бы там это ни называлось, но, ощутив возможность потери, Свенельд иными глазами взглянул на византийца.

Опытный придворный сердцеед Асмус верно определил причину вдруг изменившегося отношения воеводы к нему. Причина была вычислена правильно, только не вытекала из тех следствий, которые предполагал византиец.

Свенельд встретил его сухо. Куда суше, чем это допускалось во взаимоотношениях киевской знати.

– Свободен. Княгине передашь, что я жду ее решения. Только ее. Если голоден, скажи моей челяди. Ступай.

Асмус вышел в полной растерянности. Молча сел в седло, замер, точно боялся, что все мысли растрясутся во время скачки. И довольно долго не трогался с места, стараясь успокоиться и начать более или менее хладнокровно прикидывать, что же вдруг произошло с обычно очень выдержанным воеводой.

– Что-нибудь не так? – спросил старший стражи.

– Задумался, – сказал Асмус, трогая коня. – И, кажется, все понял.

Он понял то, что его устраивало. Свенельд взбеленился от долго сдерживаемой ревности, только и всего. И, успокоившись, византиец перевел коня на походную рысь.

А пока он размышлял о причинах, воевода с доброй улыбкой объяснял братьям, зачем он возвращает их в княжескую дружину и чего ожидает от них в самом ближайшем будущем.

– Вы очень правильно поступили, когда подняли шум среди воинов, что мои дружинники изодеты, а княжеские ходят в сермяге. Это вынудило князя Игоря решиться на поход, который ему ничего не сулит. Вы слышали об этом походе?

– Вроде бы великий князь говорил что-то о Византии. Не дружинникам, конечно, великий воевода, но такие слухи дошли до нас.

– Верные слухи и неверные мечты! – Свенельд жестко усмехнулся. – Печенеги не пустят его дальше порогов. А вы, братья, поднимите шум, что это – пустая угроза и надо идти через пороги. И – запомните и будьте осторожны! – у порога Неясыть всадники печенегов ударят вам в спину.

– У Неясыти, – старательно повторил младший волк и вздохнул.

Воевода улыбнулся. И разъяснил:

– Нападение будет коротким, но с очень большим шумом. Вы все поняли, молодые волки Годхарда? Тогда какая ваша задача?

– Заорать, что надо уходить, пока всех не перебили, – ответил Рудвольф.

– И вы ее выполните, – строго сказал Свенельд. – Надо, чтобы великий князь направил дружину в Древлянскую землю.

– Там хуже, чем на порогах, – заметил Адвольф. – Там кругом – лес, и ничего не видно. А из леса летят стрелы. Мы были там с великим князем на полюдье.

– Князь Мал отбиваться не станет, – сказал воевода. – Важно, чтобы князь Игорь с дружиной оказался в Древлянской земле. Как только вы там окажетесь, вам передадут, что следует сделать.

Вот в этой задаче и заключалась основная причина почти оскорбительной резкости воеводы в ответ на приветливую улыбку Асмуса. Византиец должен был уехать немедленно, потому что Свенельд не выносил самой мысли, что кто-нибудь уловит хотя бы намек на его тайны.

4

Через неделю после свидания со своей супругой и сыном – оно было последним, но только Ольга знала, что оно будет последним – великий князь выехал на смотр дружины, а еще через десять дней отправился в поход на Византию вниз по Днепру. И вновь тяжко застонали рабы на веслах, и вновь надсадные вопли их начали рвать речную тишину.

За это время молодые волки вернулись из отлучки и дисциплинированно выехали сначала на смотр, а потом и в поход на второй насаде. Они хорошо усвоили задание и начали действовать задолго до того, как дружина великого князя свернула с Царьградского пути в дебри древлянских лесов. Не потому, что посмели ослушаться приказания Свенельда – во всем Киевском княжении не нашлось бы, пожалуй, человека, который решился об этом хотя бы подумать, – а потому, что, здраво обсудив между собой, как, когда и что именно нужно будет сделать, пришли к мысли, что почву для посева следует готовить загодя.

Великий князь сплавлялся на первой насаде, на второй никогда не появлялся, и все же братья действовали весьма осмотрительно. У них уже имелись единомышленники, по тем или иным причинам несогласные с князем Игорем, и в этот тесный дружинный круг по одному, по двое приглашались наиболее отъявленные ворчуны и ругатели. Никто с них не брал никакого слова, но их держали в таком тесном кругу друзей проверенных, что и самому отчаянному не могло бы прийти в голову нарушить негласную дружинную клятву.

По обоим берегам Днепра шли конные дозоры. Они не отрывались далеко от речного каравана, стараясь не выпускать его из виду, потому что великий князь не знал степняков и побаивался их. Но степняки что-то слишком долго не показывались, и князь Игорь уже начал нервно прохаживаться по палубе. А посоветоваться было не с кем, поскольку он, никому не доверяя, разогнал старых, опытных в схватках с кочевниками дружинников.

Наконец из-за левобережной возвышенности вылетел галопом всадник. Вздыбил коня, замахал копьем с привязанной к нему тряпкой.

– Печенеги, – с облегчением вздохнул великий князь. – Пошлите лодку. И остановите насады.

И вновь натужно застонали гребцы, табаня разогнанные по течению тяжелые и неуклюжие насады. Когда это удалось, сбросили якоря, и замер весь караван.

К тому времени дозорный был доставлен к великому князю. Его на руках подняли с лодки, поставили перед князем Игорем.

– Печенеги, великий князь.

– Орда?

– Нет. Разъезд.

– Доложили, что Великий Киевский князь следует с дружиной на Византию?

– Все, как ты повелел. Только старший разъезда твердо стоит на том, что должен с тобой побеседовать.

– И ты осмелился передать это мне, холоп?

– Не гневайся, великий князь. За ним по левому берегу стоит орда.

Князь Игорь рассвирепел, но на удивление быстро взял себя в руки. Вступать даже в быстротечный бой было сейчас недопустимо. Это означало не только задержку похода – выгрузка дружины, само сражение, раненые, убитые, снова погрузка в насады, – слух о столкновении достигнет византийских ушей куда раньше, чем войско великого князя приблизится к рубежам самой Империи. Ромеи успеют подтянуть силы, договорятся с болгарами о совместной защите, призовут на помощь соседей.

– Поезжай вперед, – князь не смог скрыть досады. – Скажи, что я встречусь с их ханом.

– Повинуюсь, великий князь! – Дружинник метнулся к борту, чтобы тут же спрыгнуть в лодку.

– Но – только с ханом! – прокричал великий князь. – Только с ханом, ты понял?

Пока князь Игорь готовился к встрече, челядь по его повелению отобрала второстепенные подарки, перевезла на берег коней для великого князя и почетной стражи, уложила дары в переметные сумы. Потом перевезли стражу, выслали вперед дозорных, и только после этого князя Игоря доставили на левый берег.

Игорь недаром досадовал. Ему пришлось задержаться ради весьма пожилого, толстого, одышливого хана, который принимал его с нудными и длинными степными церемониями. И если сильные ханы занимались важными делами, то на долю второстепенных выпадало строгое соблюдение ритуала. Великий князь об этом был наслышан, однако тягомотина, которую упоенно демонстрировал толстяк, выходила за рамки.

– Чего он тянет? – с неудовольствием спросил великий князь переводчика из торков, которому доверял.

– Его посланец должен успеть доскакать до ставки хана Западной орды, великий князь, – переводчик позволил себе усмехнуться.

– Вижу! – резко сказал князь Игорь: ему не понравилась усмешка переводчика. – Заставь его говорить о деле.

– Если дозволишь, великий князь, я скажу ему о подарках.

– Ты смеешь перечить мне?.. – заорал князь Игорь.

– Он не может говорить о делах, великий князь, – растерялся переводчик. – Это слабый хан, он целиком зависит от хана Западной орды Кури и пьет из его ладони…

– …травы были сочными, и табуны хорошо подкормились… – продолжал тем временем обрюзгший толстяк.

– Ты сказал, что Куря водит Западную орду? – помолчав, спросил князь Игорь.

– Да, великий князь, его отец погиб в бою. Орда сторожит пороги…

– Я знал его отца, – не слушая, проговорил Игорь. – Я когда-то пропустил его на границы Византии.

– Тогда Куря был еще мальчиком, великий князь. Теперь он водит самую сильную орду. И держит пороги…

– Уходим! – внезапно крикнул князь Игорь. – Прикажи забрать все подарки.

– Это… – Толмач от удивления даже поперхнулся. – Это считается величайшим оскорблением у кочевников…

– Я сказал!.. – гаркнул великий князь и, не простившись с толстым ханом, вышел из шатра.

Он не успел доскакать до берега, где стояли его насады, как по повелению смертельно обиженного обрюзгшего хана уже мчался всадник лично доложить хану Западной орды Куре о небывалом оскорблении, нанесенном печенегам Великим Киевским князем.

Глава шестнадцатая

1

Куря прославился не только личной отвагой и умелыми действиями в боях, но и как политик, осторожный, вдумчивый, умеющий извлекать выгоду из, казалось бы, безвыходных положений. Он оказался неплохим дипломатом, наладил добрые отношения с соседними владыками и частенько заключал с кем-либо из них союз против третьего лица. Активно помогал своей конницей, но в решающий момент бросал своего союзника, заключая более выгодный договор с тем, кого только что помогал колошматить. Это позволяло ему не просто своевременно выходить из войны, но и сохранять некое равновесие, не допускать полного разгрома одних соседей, чтобы другие не усилились выше определенной степени. Подобную стратегию много веков спустя использовали крымские татары, вступая в союзы то с Польшей, то с Россией, то с Венгрией и всегда получая выгоды прежде всего для себя, вовремя предав вчерашнего союзника.

У Кури была сильная конная дружина, что в общем-то понятно для степняка. Но у него была и очень неплохая пехотная дружина, вооруженная вполне современно и обученная бежавшими из Руси опальными дворянами. Без нее он не сумел бы столь тщательно контролировать Днепровские пороги, где конница мало что могла сделать.

Гонцы от левобережного хана прибыли с небольшим разрывом, поскольку у второго конь был куда резвее. Да и донесение первого гонца не принесло Куре ничего нового: у него были свои разведчики, и он был прекрасно осведомлен о каждом шаге Великого Киевского князя. Зато доклад второго гонца доставил ему большое огорчение. И он немедленно вызвал к себе в шатер командиров обеих своих дружин.

– Правильно говорил мой отец, что первый признак безумия – оскорбление соседа, – сказал он. – Я не пропущу киевского князя к границам Византии. Пошлите в Царьград гонца с сообщением о походе князя Игоря и о моем решении. И немедленно поднимите дружины. Мы загородим ему пороги.

Повеление хана было тотчас же исполнено: Куря всегда следил за исполнением своих повелений и беспощадно снимал с высоких должностей любого ослушника. Одновременно орда срочно свернула шатры и ушла с заднепровских пастбищ. Поэтому когда до прежней стоянки орды добрался специальный гонец Свенельда, чтобы предупредить о походе княжеской дружины, там уже никого не было, кроме пастухов.

А Куря послал своих пехотинцев прикрывать пороги, конную дружину спрятал так, чтобы она оказалась в тылу князя Игоря, и спокойно ждал киевского князя, приказав разбить шатер.

К тому времени дружина Игоря уже начала роптать. Не только потому, что ее к этому подталкивали сокровенные беседы братьев-волков, но и потому, что сохранившиеся еще старые – Олеговой выучки – дружинники решительно осуждали великого князя за ссору с печенегами.

Великому князю вовремя доложили дозорные разъезды, что по пути – ставка хана Западной орды с немногочисленной охраной. У князя Игоря хватило ума, чтобы не нападать – ему уже донесли о ворчании дружинников, да и он сам, опомнившись от гнева, понял, что погорячился на предыдущей встрече. И князь решил, что пора вступать в переговоры.

На сей раз он повелел отобрать самые лучшие подарки. Правда, великий князь не очень-то верил разговорам, что у хана Западной орды такая уж грозная сила, но пороги с лету не атакуешь, подходы к ним узки и извилисты, а потому через них следует пробиваться не мечом, а словом. Игорь не любил дипломатических переговоров, улыбок, подарков и добрых бесед с людьми, к которым он испытывал брезгливое недоверие. Но в данном случае этим необходимо было поступиться, потому что Куря, судя по всему, и впрямь считал себя грозным владыкой степей.

2

Поначалу все складывалось как обычно. Княжеский дозор на правом берегу встретил разъезд печенегов Западной орды, оба командира доложили о встрече своим полководцам, и великий князь получил приглашение навестить хана. Тут же пристали к берегу, погрузили подарки в переметные сумы обозных лошадей, и князь Игорь с почетной стражей направился к ставке хана Кури без толмача. Формально потому, что Куря свободно владел славянским, но в действительности это должно было служить намеком на княжеское недовольство переводчиком, поскольку тот, с точки зрения Игоря, позволил себе много вольностей во время встречи с левобережным толстым ханом.

Только опытные дружинники, которым не раз доводилось встречаться с кочевниками в подобной ситуации, приметили, что с приглашением от хана Кури прискакал не его сын, не его родственник и даже не его вельможа, а простой сотник. Это выглядело оскорбительно, однако Великий Киевский князь то ли не обратил на это внимания, то ли сделал вид, что не обращает.

Князь Игорь был мелочным и, как всякий мелочный человек, примечал мелочи прежде всего. Но ему необходимо было пройти через Днепровские пороги. Необходимо позарез, иначе весь поход на Византию оказывался напрасной и весьма дорогостоящей шумихой.

Когда князь Игорь с охраной приблизился к ставке хана Западной орды, то понял, что ставка – временная, без женщин, детей и скота. Это означало, что вокруг – одни воины, а простор степей расчищен, чтобы противник не вздумал напасть на семьи или угнать скот. Кочевники поступали так, только ожидая заведомой схватки.

У ханского шатра не было ни самого хана, ни кого-либо из его семьи или знатных вельмож. Одни воины, которых было многовато для охраны ставки. И никто не вышел навстречу, когда Игорь спешился. Никто не торопился приветствовать Великого Киевского князя и сопроводить его в шатер пред ханские очи.

Это было оскорбительно, как плевок в лицо. Среди княжеских охранников прошелестел легкий говорок, но князь Игорь так глянул, что все говорки застряли в горлах доверенной стражи. Князь бросил поводья и, покраснев от гнева, широкими шагами направился к шатру. Воины, стоявшие у входа, скрестили копья, но он резко махнул рукой, копья поднялись, и Игорь вошел в шатер.

И остановился в полной растерянности, едва войдя в него.

В шатре никого не было. Никого решительно, хоть аукайся. И князь, постояв, вынужден был негромко кашлянуть, будто простой челядинец.

Откинулся внутренний полог, и вышел молодой печенег. Судя по одежде, это был кто-то из второстепенного ханского окружения. Точнее, из приближенных слуг.

– Где хан, холоп? – гневно спросил князь Игорь.

Вошедший что-то ответил, но князь ничего не понял, потому что ответ прозвучал на печенежском языке.

– Где твой хан Куря?.. – заорал князь, уже не сдерживаясь.

Ответ воспоследовал на том же языке. Причем тем же спокойным тоном.

– Как смеешь говорить со мной непонятно?!

Из-за полога высунулась чья-то голова в рогатой шапке. И столь же спокойно пояснила на ломаном славянском:

– Зачем гневаешься? Великий хан Куря поехал на охоту.

– На охоту?.. – растерянно переспросил князь Игорь.

– На охоту, – столь же равнодушно подтвердил печенег, так и не выйдя из-за полога.

Ничего не понимая, великий князь вышел из шатра. Его стража разгружала вьючный обоз, доставивший подарки хану Западной орды, который почему-то вдруг уехал на охоту. Вокруг прохаживались вооруженные печенеги, не обращая на киевлян никакого внимания, и это особенно задело князя Игоря.

– Грузите подарки на лошадей, – сказал Игорь. – Нет хана, и подарки дарить некому.

В глубокой задумчивости он сел в седло и медленно направился к собственным судам. Прибыв туда, молча прошел в лодку, добрался до своей насады и, не отдав повеления отплывать, начал ходить вдоль борта. Лицо у него было столь сурово отрешенное, что никто не осмеливался о чем-либо спросить его. И все молчали, со страхом наблюдая, как Великий Киевский князь молча бродит вдоль борта, всякий раз медленно поворачивая назад в самом неожиданном месте.

Князь Игорь никак не мог понять, что же произошло, почему Куря нагло и демонстративно уехал вдруг на охоту, а челядь стала вести себя вызывающе. Эти «почему» мешали ему сосредоточиться, и князь ни разу так и не подумал, что же теперь им делать. Возвращаться в Киев? Идти напролом через пороги, не договорившись с ханом Западной орды?.. Что?..

Неизвестно, сколько бы времени великий князь пребывал в трансе и как бы при этом сложились события, если бы из тылового дозора не примчался старший дружинник на взмыленном коне. Замахал с берега, за ним тотчас же послали лодку и доставили его на княжескую насаду.

– Осторожнее с ним… – шепнули.

Но старый воин только отмахнулся. Смело подошел к отрешенно шагавшему князю Игорю, громко сказал:

– Великий князь, дозволь срочно доложить!

– Что?..

– В нашем тылу по левому и правому берегам замечены печенеги.

– Печенеги?.. – Князь все еще пребывал в странном полузабытьи.

– По левому берегу – более трех сотен, по правому – не менее тысячи.

– Воины?

– Все – оружные, великий князь.

Князь Игорь глубоко вздохнул, крепко потер ладонями заросшее лицо.

– Подвоевод ко мне. И советников.

– Воевод и советников – к великому князю! – громко крикнул дружинник.

3

Собрались быстро: всем ведома была опасность удара с тыла. Поэтому сидели с видом весьма озабоченным, а великий князь ходил перед ними и выкрикивал:

– Я смету их одним ударом! Никто не устоит перед моими дружинами! Подлый холоп осмелился поднять руку на своего господина!..

Наверно, этими криками все бы и закончилось. Князь Игорь, выпустив пар в истерических воплях, всегда испытывал полное опустошение после подобных приступов ярости. Все его сподвижники это знали, а потому молча терпели и ждали, когда же он наконец-то перестанет орать. Однако, на беду, в советниках числился и толмач из торков, еще до этого не угодивший великому князю. Он считался специалистом по кочевникам и в самом деле был таковым, прекрасно зная обычаи степи. Трепетно относясь к своим обязанностям, он усмотрел опасную неточность в бессвязных криках великого князя, о чем и посчитал своим долгом доложить своему владыке.

– Прощения прошу, великий князь, но печенеги в отличие от моего племени не давали тебе клятву на верность…

Князь онемел от неслыханной дерзости. Поплямкал губами, произнес неожиданно почти спокойным голосом:

– Вон. Вон с глаз моих.

А закончил все же привычным криком:

– Дюжину батогов за дерзость!..

Толмач поспешно убрался с княжеских глаз, а Игорь, помолчав, сказал:

– Первой дружине нанести удар по кочевникам. Рассеять по степи и прорваться к порогам. Второй – сдерживать нажим кочевников с тыла.

Командиры молчали, потому что спорить с князем Игорем было бессмысленно. Особенно когда он пребывал в дурном расположении духа. И вернулись к своим дружинам, отлично представляя себе всю невыполнимость княжеских распоряжений.

– В схватки не вступайте, – велел командир второй – тыловой – дружины. – А глаз с них не спускайте, и если начнут… – Он помолчал. – Лучше расступимся, пусть скачут, куда хотят.

Командир первой дружины не мог приказать ничего подобного, чтобы уберечь своих воинов от никому не нужной и опасной в голой степи схватки. За дружинными рядами стоял сам великий князь, ожидая, что его повеления будут исполняться именно так, как он и повелел. Поэтому подвоевода нехотя вытащил меч из ножен и сказал:

– Ну, пойдем.

И дружинники, обнажив мечи, медленно двинулись за ним, старательно прикрываясь щитами и путаясь в высоком, уже поникшем ковыле. Шли без трубного рева, заглушавшего страх, и даже без обычных подбадривающих криков.

А противник, не принимая боя, молча расступался перед ними, обнажая стоящие позади ряды. Дружину князя Игоря словно втягивали в огромную воронку, из которой не было выхода…

– Мы все сложим здесь головы, дружина!..

Это завопили братья-волки, поняв, что сейчас повеление Свенельда будет исполнено. А если бы не они – закричали бы другие, потому что с печенегами не было войны, они никому не угрожали и никто не разъяснил дружинникам, ради чего они должны сражаться в чистом поле и почти в окружении.

– Вперед!.. Вперед, дружина!..

Но великий князь Игорь напрасно надсаживал в криках грудь. Дружине уже растолковали, каков их вождь, приводя в пример нарядных дружинников Свенельда, щеголявших с перстнями на пальцах. А у них не было не только перстней, но даже доброго оружия.

И дружина затопталась на месте. Никакие крики не могли заставить ее идти вперед, если вождь ее оставался сзади. А князь Игорь, не будучи трусом и не раз рискуя жизнью, именно сегодня не мог себе этого позволить, потому что в тылу находились всадники Кури.

– Вперед!.. – отчаянно кричал он, понимая, что сейчас может навсегда потерять власть над собственной дружиной. – Вперед, дружина!..

Ряды дружинников смешались еще больше. Кто-то привычно стремился исполнить повеление великого князя, кто-то упрямо не желал больше подчиняться ему, кто-то еще не решил, как ему поступать, создавая дополнительную сумятицу. Приближенные князя ожидали, что сейчас он ринется в дружинные ряды, чтобы навести порядок, но князь Игорь вдруг замолчал, недвижимо сидя в седле.

Он понял, что, даже если ему и удастся сейчас прорваться сквозь войско хана Кури, путь на Византию останется по-прежнему закрытым для него. С потрепанной в сражении и утратившей боевой порыв дружиной ему не пробиться через пороги. А если он и сумеет их пройти, ему уже не одолеть приграничных заслонов Империи.

– Вели отходить, – устало сказал он.

4

Так бесславно закончился последний поход великого князя Игоря на Византию. Хан Западной орды Куря выполнил свой долг перед Свенельдом, хотя гонец знаменитого киевского полководца так и не встретился с ним.

Князь Игорь отвел свои дружины из степей, но расположился подальше от Киева, поскольку не без оснований опасался, что дружинники разбегутся по домам.

Это почти отвечало планам Свенельда. Правда, последнюю точку ставить было преждевременно. Великий князь пока не собирался идти в землю древлян за полюдьем. Но воевода терпеливо ждал, не забыв послать своего человека в княжескую дружину, чтобы подзадорить волчьих братьев.

Ждал, но не бездействовал. Теперь, когда охота на опасного зверя близилась к концу, следовало озаботиться безопасностью родных и близких. Загнанный зверь всегда старается бить по самому больному месту. Уж это воевода знал по личному опыту охотника и воина.

Самым слабым звеном кольчуги Свенельда была его совсем еще крошечная внучка, дочь Мстиши и приемной дочери князя Мала. Он долго уговаривал родителей перевезти дочь из древлянских лесов в Киев, убеждая, что лист проще всего спрятать в лесу. Однако молодые родители расставаться с нею не хотели, а князь Мал молчаливо поддерживал их несогласие.

Великий князь пока не предпринимал никаких действий. Сидел в маленьком городке, стараясь вернуть безоглядную веру дружины в своего вождя, по опыту зная, что ворчание и разброд до добра не доведут. Он хорошо кормил своих воинов, однако денег на украшения и подарки у него не хватало, а именно это и служило поводом для раздражения, потому что у Свенельда после похода на ясов денег хватало на все. Но князь Игорь не спешил, как обычно, а запасся терпением, отлично понимая, что в дружине – его последнее прибежище и защита. И больше всего боялся, что дружинники вот-вот сорвутся, потребуют возвращения в Киев, и тогда начнется неудержимый и окончательный распад его боевых сил.

И здесь, вдали от стольного града Киева, от жен, детей, от изодетых и изукрашенных воинов Свенельда, он чувствовал некую безостановочную работу, слышал шорох раздираемой на части силы своей дружины, но не знал, кто именно точит эту силу. Не помогали ни командиры, ни старые дружинники, ни многочисленные и щедро оплачиваемые соглядатаи. Дружинное братство и круговая порука были сильнее его самого. Великого князя Киевского.

У князя Игоря был неплохой запасной ход, который он приберегал до последнего. Этим последним ходом было повеление идти на полюдье в землю древлян. Но он сам, сам расщедрился и отдал право на это полюдье Свенельду, легко покорившему лесных славян. Отобрать данное право означало ссору с воеводой, а этого великий князь не просто не хотел – этого он побаивался.

Однако дружина продолжала тихо роптать. А когда обнаружились первые случаи побегов дружинников в Киев – несмотря на клятву, данную лично великому князю, за нарушение которой полагалась смертная казнь, – князь Игорь вынужден был сдаться. И объявил, что поведет дружину в землю древлян на полюдье.

В тот же вечер Адвольф на добром коне тайком выехал в Киев. Нещадно гнал всю дорогу, успел к полуночи найти Свенельда и доложил ему о решении великого князя.

– Возьмешь свежего коня и вернешься в дружину. Я найду вас, волки, как только великий князь войдет в пределы древлянских земель.

План Свенельда сработал без всяких изменений.

Глава семнадцатая

1

На другой день Свенельд посетил великую княгиню, предварительно уведомив ее через гонца. Ольга встретила его очень приветливо, похвасталась сыном, еле сдерживая собственное умиление. Воевода потрепал крепенького малыша за щечку, усмехнулся:

– Сам дедом стал, а на твоих руках собственного мальчонку вижу.

Ольга сурово нахмурилась.

– Оставь эти разговоры, Свенди. Мой сын, – она подчеркнула слово «мой», – законный наследник Киевского Великого княжения. Не хватало еще свар с боярами и славянами.

– Прости, королева русов, – Свенельд невесело усмехнулся.

– Поэтому… – Ольга наклонилась к ребенку, чтобы избежать суровых глаз воеводы. – Не трогай пока князя Игоря. Пока, Свенди. Пока сыну не исполнится хотя бы год.

– Именно год?

– Да. Мне так сказал христианский священник. Все передается через молоко, а я сама кормлю Святослава.

– Все передается через кровь. Ты забыла об этом, дочь Олега?

– Месть – не богоугодное дело, – тихо сказала великая княгиня, по-прежнему не поднимая головы.

– И это тоже сказал тебе священник?

– Да.

– Что ж, если ты считаешь месть за убийство отца делом, противным твоей совести, я возьму на свою душу не только отмщение за гибель своего отца Сигурда, но и за великого князя Олега Вещего, – Свенельд резко встал. – Прости, великая княгиня, и разреши удалиться.

И стремительно вышел, не ожидая ее слов.

В душе его опять вскипела такая мешанина из любви, злости, понимания и непонимания, что, если бы он остался хоть на миг, он бы все выложил великой княгине, любимой женщине и матери его сына. Но он вовремя ушел, а пока бродил по дворцовым переходам, разыскивая Ярыша, злость и непонимание улеглись на самое дно. И он встретил побратима почти спокойно. А после обычных вопросов о здоровье сказал:

– Бери коня посмирнее и – к древлянам.

Глаза Ярыша блеснули, как в старые времена:

– Неужто дождался я?

– Я тоже дождался, – усмехнулся Свенельд. – Пришла пора поквитаться и для тебя, и для меня, и для Горазда.

Воротившись домой, он тотчас же послал гонца к древлянскому князю Малу с берестой, пахнувшей сандалом. В ней воевода не только уведомлял князя о готовящемся походе княжеских дружин, но и просил как можно быстрее переправить в Киев его дочь и внучку. Славянский князь вовремя получил бересту, но с тем же гонцом отправил Свенельду свое послание. В нем он умолял воеводу заставить великого князя повременить с наступлением на Древлянскую землю.

Однако исполнительный Адвольф уже мчался в дружину на самом резвом скакуне из конюшни самого Свенельда.

2

Впрочем, Свенельд знал великого князя куда лучше, чем князь Мал. Игорь был весьма медлителен в принятии решений да и в самих действиях, коли уж решения со скрипом были приняты. Это не было осмотрительностью вождя – это была нерешительность вялого человека.

Гораздо больше Свенельда тревожила размолвка с великой княгиней, весьма похожая на семейную ссору. Без ее согласия на кровную месть обоих родов – рода конунга Олега и рода витязя Сигурда – невозможно было обойтись, хотя сам Свенельд в запальчивости и выкрикнул нечто подобное. Нет, поскольку тогда кровная месть превращалась в рядовое убийство.

А он так не любил каяться и просить прощения! Однако свалить всю вину на Мстишу было и опасно, и неверно. Внуки бы тогда не поняли жестокости его сына, приписав ее не необходимости, а лютости и жажде мучений.

Ольга капризна и несговорчива, как избалованный ребенок. Кто же избаловал ее? Мать умерла при родах, тогда – отец? Но конунг был суров и требователен ко всем в равной степени. Тогда кто же?..

Да они ее и избаловали. Там, на озерах с кувшинками в поместье воеводы Ставко. «Ольга – королева русов!..» – восторженно и вполне искренне вопили они. Но королев, как и королей, готовят с детства. Готовят долго и тщательно, гася в ребенке зачатки зазнайства и вседозволенности.

А что же делали они? Они лелеяли и зазнайство, и вседозволенность у маленькой Ольги. Они упоенно играли в королевский двор, зная о нем только то, что говорили легенды. И сотворили свою королеву.

Свенельд усмехнулся, внутренне признав, что более всего старался он. Он, влюбленный мальчишка, сам вознес свою королеву на невидимый трон…

И сама она с восторгом и упоением во все это играла. Воевода улыбнулся, вспомнив об иноходке. Да и сейчас играет. Как с тем же христианством.

Значит, эту игру придется продолжать. Иного пути нет, если он хочет заручиться ее согласием. Детство дается в долг, и этот долг платят под старость.

3

Свенельду и в голову не могло прийти, что великая княгиня Ольга думала в то время приблизительно то же самое. Не потому, что он ее не знал, а потому, что ничего в ней не видел, кроме той королевы русов, в которую они играли в детстве. Он не видел в ней матери, взрослой женщины и, что самое главное, великой княгини. Для него она по-прежнему оставалась дочерью конунга, а не супругой Великого Киевского князя.

Но он был бы очень недоволен, узнав, что в собеседники она избрала ромея Асмуса.

– Твоя досада идет от твоей доброты, а не от твоего гнева, королева русов, – приятно для любого слуха разглагольствовал личный дворянин великой княгини. – Ты рассуждаешь так, будто тебя обидел давний друг детства твоего. Но тебя, тебя, великую княгиню, оскорбил служилый боярин. Да, известный воевода, да, покоритель многих племен и народов, но пред тобою, равно как и пред самим Великим Киевским князем, он – первый среди челяди, и не более того. Оскорбив тебя, он оскорбил саму великокняжескую власть…

Ах, как проникновенно журчал его голос! Он способен был успокоить любую женскую душу, если бы душа эта жаждала успокоения. Но совесть успокоения не ищет.

– …королевское достоинство – а ты королева для всего просвещенного мира – требует отречения от детства. Короли всегда старше собственного возраста, потому что у них нет и не может быть ничего, кроме долга перед страной и народом, которым они повелевают…

Ею он повелевает, потому что он – великий воевода Свенельд – не просто друг ее детских игр и детских лет. Он – отец ее единственного ребенка, он сотворил то чудо, на которое оказался неспособным ее великий супруг.

Вот о чем думала княгиня Ольга, прекрасно понимая, что сказать об этом кому бы то ни было невозможно. И нужно играть в ту игру, которую выбрала для нее судьба. А лучше всего – молчать. Молчать и слушать, как журчит голос сладкозвучного ромея. И уютно думать при этом, что не видать этому византийскому соловью боярского пожалования. Хотя бы за то, что осмелился сравнить ее единственную любовь с челядином. Как он сказал?.. Первый среди челяди? Вот ему и быть первым среди челяди.

Вошел Ярыш. В походной одежде, с мечом на поясе и торжествующей улыбкой на заросшем лице.

– Прими мой поклон, королева русов, и дозволь распрощаться с тобой.

– Куда же ты собрался?

– Побратим пригласил меня на большую охоту, которую он подготовил вместе с князем Малом, великая княгиня.

В меру собственных возможностей Ярыш стремился говорить иносказательно, поскольку уж очень не доверял ромею. Однако все его отлично поняли, и Ольга сказала с плохо скрытым неудовольствием:

– Передай Свенельду, что я прошу отложить все охоты до начала осени.

– Почему?

– Потому что в сентябре моему сыну исполнится год. И до этого дня я не хочу, чтобы уши его слышали стоны, а в моем молоке – появился вкус крови.

– Я не понял… – растерялся Ярыш.

– Передашь не поняв! – резко перебила великая княгиня. – Вместе с моим приветом. Ступай.

Ярыш нерешительно потоптался, открыл рот, чтобы попросить разъяснений, но раздумал и, молча поклонившись, вышел.

4

Свенельда совсем не обескуражило желание великой княгини отложить до начала осени «большую охоту». Он полагал, что медлительность князя Игоря задержит перевод его сил в земли древлян до конца уборочных работ, на которые он вынужден был отпускать многих своих дружинников согласно давно сложившейся традиции. Старые дружинники имели свои земельные наделы, младшие – в своем большинстве – были сыновьями землевладельцев. По этой причине все боевые действия старались приурочить к тому времени, когда на полях будет убран хлеб.

Существовала и другая причина, заставлявшая воеводу принимать условия, поставленные княгиней. Князь Мал все еще не желал отпускать от себя свою крохотную внучку.

Поэтому Свенельд скорее обрадовался запрету великой княгини. Все складывалось, как он хотел, что еще больше укрепляло его веру в собственную прозорливость и расположение богов лично к нему. Великому воеводе Киевского княжества.

А княгиня Ольга не находила себе места, металась по переходам и покоям, о чем-то говорила с маленькими внуками Зигбьерна и с их мамками и не понимала, что с нею происходит. Пока не сказала старшей няньке Статне.

– Маета твоя от несогласия, великая княгиня, – вздохнула Статна, выслушав ее. – Если позволишь дать тебе совет…

Это было непозволительной дерзостью, почему она сразу же и примолкла.

– Говори! – велела Ольга.

– Тебя тревожит бес, великая княгиня. Его умеют изгонять только христианские священники.

Великая княгиня ничего не ответила, но через час внезапно выехала в Киев с небольшой охраной. И спешилась возле знакомого ей моленного дома, приказав стражникам ждать.

В моленном доме никого не было, часы службы то ли миновали, то ли еще не начинались. Но на звук шагов тотчас же вышел старенький священник, которого недавно привозил Асмус по повелению Ольги. И склонился перед нею:

– Великая княгиня…

– Меня грызут бесы, – выпалила Ольга. – Изгони их.

– Это не бесы, великая княгиня, – помолчав, тихо сказал священник. – Тебя мучает сознание греха.

– Так изгони этот грех!..

– От грехов избавляют исповедь и отпущение их, великая княгиня. Но исповедь – христианский обряд…

– Значит, я буду христианкой.

– Чтобы стать христианкой, мало одного желания, великая княгиня. Необходимо свершить таинство крещения.

– Чего же ты понапрасну тратишь время?

Священник испытывал мучительную нерешительность, ощущая радость, равную торжеству, и изнурительный страх, что великая княгиня глумится над ним, а потом… Потом рассмеется, и ладно, если он останется в живых после ее смеха. Погибнут его дело, его святая убежденность в том, что он призван спасти души этих варваров, погрязших в язычестве. Тогда все кончится. Все то, ради чего Византийская церковь послала его сюда.

– Крещение – великое таинство приобщения к Богу, – осторожно начал он. – Младенцев окунают в купель с освященной водой, чтобы омыть невольные грехи…

– Я – не младенец.

– Конечно, великая княгиня, конечно! Взрослым новообращенным лишь мочат темечко освященной водицей. Только темечко.

– Мочи, – сказала княгиня и даже наклонила голову.

– Необходимы восприемники, – заторопился священник. – Свидетели твоего святого приобщения…

– Они умеют молчать?

– Они поклянутся на кресте…

– Или будут на нем распяты.

– Да, да… – Священник совсем потерял голову: такая добыча ни разу еще не попадала в византийские сети. – Если повелишь, я позову их. Они тут, в моленном доме…

– Зови, – княгиня равнодушно пожала плечами.

– Сейчас, сейчас…

Священник, семеня, поспешно скрылся где-то в темной глубине. Ольга раздраженно ждала, досадуя на саму себя за странную причуду. Священник обернулся быстро, ведя с собою двух весьма пожилых людей в темных одеждах. Мужчину и женщину. Они низко поклонились великой княгине, мужчина стал помогать священнику, а женщина молча стояла поодаль.

Терпение Ольги трещало по всем швам, когда грек, уже облаченный в ризу, объявил о начале великого христианского таинства. Княгиня безмолвно выдержала всю службу, а когда она кончилась и священник торжественно поздравил ее, спросила:

– Теперь ты успокоишь бесов в моей душе?

– Я успокою смятенную душу твою, – ответил грек. – Через меня ты, новая сестра наша во Христе, общаешься с Богом нашим. Говори, что мучает тебя, не таясь, и ни одного слова твоего не вылетит из этого святого места.

– Я знаю, что мой супруг будет убит, но не в силах помешать этому.

Больше она ничего не сказала, как ни бился священник. Он отпустил ей грехи вольные и невольные, уверил, что на ней нет никакой вины, и распрощался. По дороге домой княгиня Ольга и впрямь успокоилась и более уже не терзалась, почему-то уверовав, что на ее сыне гибель князя Игоря никак не отразится.

А вечером того же дня из моленного дома вышли два странника. Они шли в Святую землю поклониться мученикам и угодникам, а в краюхе черствого хлеба лежало важное для Византии сообщение. В нем указывалось, что великая княгиня Ольга приняла святое крещение, но обряд сей следует повторить в Царьграде, буде княгиня Ольга туда приедет. Кроме того, там было предположение, что киевский князь Игорь будет устранен и что Византия отныне должна ориентироваться на княгиню Ольгу.

Глава последняя

1

Все дружинники младшей дружины великого князя Игоря единодушно отказались уезжать на подмогу при сборе урожая. Этим воспользовались старшие, которых великий князь отпускал по первой же просьбе. И отпускал даже с некоторым удовольствием, если это понятие вообще было применимо к нему. Чем меньше старшая дружина, тем изряднее можно будет одеть всех оставшихся и, конечно, личную стражу.

Но пока князь стоял на границе собственного княжения, не входя в пределы земли древлян. Не потому, что уж так чтил сложившийся обычай не воевать во время уборочных работ, а потому, что никак не мог на это решиться. Что-то удерживало его, а что, он не мог понять, и потому привычно выжидал.

А у древлян царили мир и веселье. Молодой отец Мстиша Свенельдыч решительно назвал свою маленькую дочку редким даже для русов именем Малфрида. Князю Малу это не очень-то понравилось, но Мстиша поведал ему о предсказании, согласно которому Малфрида должна родить великого князя. Мал нехотя согласился, но потребовал, чтобы следующие дети носили славянские имена. Мстислав обещал. Со своими родителями ему было проще: Свенельд был подготовлен заранее и жену Всеславу, новоиспеченную бабушку, уговорил. Но девочку с детства все равно звали на славянский лад – Малуша, и под этим именем она и вошла в русскую историю.

Разведка Свенельда работала бесперебойно, и потому воевода одному ему известными тропами сумел навестить князя Мала, подержал на торжественном пиру на руках девочку Малфриду и окончательно условился с вождем лесных славян:

– Дай Игорю немного нашей добычи для дружины и непременно покажи камни. От жадности слепнут и теряют рассудок. Он должен потерять рассудок, а с ним вместе и столь свойственную ему трусость.

– Он забудет о собственной голове, – усмехнулся князь.

– Только до этого я должен увести твою дочь и нашу внучку в безопасное место, – помолчав, очень серьезно сказал Свенельд. – У князя Игоря полно приспешников, таких же мстительных, как и он, князь Мал.

– Мстители найдут их в любом месте, воевода.

– Я поручу их заботам княгини Ольги.

Мал основательно подумал. Потом сказал:

– Думается мне, что у нас будет время, чтобы отвезти к великой княгине Отраду и нашу внучку. Князь Игорь медлителен, и девочка успеет окрепнуть.

Древлянскому князю очень не хотелось расставаться с богоданной дочерью и крохотной Малфридой-Малушей. Свенельд отлично его понимал, но не мог допустить, чтобы на их общую внучку падала хотя бы тень родовой мести. Род встает на род, это естественно, но дети и женщины должны быть ограждены от нее, поскольку есть такая возможность.

– Месяц, – жестко заявил он. – Даю тебе месяц, князь, и свое слово, что через месяц переправлю Отраду и Малушу к великой княгине под моей охраной.

– Нет уж, под моей! – сердито возразил древлянский вождь.

– Не будем спорить, – усмехнулся воевода. – Под твоей, так под твоей.

2

Освободившись от вечно ворчащей старшей дружины, князь Игорь не стал ждать окончания уборки хлебов, а двинулся в землю древлян. Не встретив никакого сопротивления, он подошел к столице древлян Искоростеню, остановил дружину и с охраной направился к запертым воротам. И как только он к ним приблизился, ворота тотчас же распахнулись, и навстречу великому князю выехал древлянский князь Мал.

Грубоватый вождь лесных славян рассыпался в любезностях великому князю, благодарил за неизвестные никому милости, а закончив, приказал сопровождавшему его боярину выплатить откуп княжеской дружине. Боярин молча вручил увесистый кожаный мешок командиру стражи, а князь Мал, чуть отведя в сторону великого князя, таинственно шепнул:

– Это – для тебя, великий князь. Здесь далеко не все, а все сполна получишь лично.

– Лично?

– Дружина у тебя больно жадна.

И, достав из-за пазухи кошель, раскрыл его перед князем Игорем. Искры нестерпимого блеска ограненных драгоценных камней брызнули перед глазами. А великий князь разбирался в камнях, любил их, понимал их немыслимую холодную красоту, и сил хватило только на то, чтобы хрипло спросить:

– Откуда?

– От отца досталось.

– А мне за что щедрость твоя?

– За то, чтобы ты дружину в мою землю не вводил. Народ они пограбят и обидят.

– Сам приеду, – великий князь пошел к коню. – Жди.

– Я тебя, великий князь, на подъезде встречу и леском сюда приведу. Не надо, чтобы челядь этот кошель видела.

Князь Игорь отсутствовал недолго, но этого времени вполне хватило, чтобы молодые волки Годхарда склонили вершины берез по указанию Ярыша. Накинули две веревки, прикрепили их концы к стволам соседних деревьев, а петли развернули на земле, присыпав первыми осенними листьями.

– Теперь уходите, – велел Ярыш, когда все было сделано. – Не надо вам, молодым, грех на душу брать.

– Из-за него наш отец погиб, – сказал старший.

– Из-за него многие погибли. Но то – наша боль. Родовая. Она затишья не знает.

– Хоть бы глазком поглядеть, как он за отца муки примет, – робко вздохнул младший.

– Коли ко мне в гости пожалуете, расскажу, – угрюмо усмехнулся Ярыш. – А сейчас ступайте.

Братья ушли. Когда они скрылись в густом подлеске, из соседних кустов вышли Горазд и Мстиша Свенельдыч. Молча осмотрели склоненные, туго натянутые веревками березы, присыпанные листвой петли. Потом Мстиша спросил, не глядя:

– Зачем ты их к себе позвал?

– Не знаю, – Ярыш вздохнул. – Может, им легче будет?

– От чего легче?

– Что не видели ничего. На душе спокойнее.

Видно было, что на душе самого Ярыша было совсем не спокойно. Мстиша внимательно посмотрел на него, хотел было что-то спросить, но в лесу послышались шаги.

– Идут, – сказал Горазд.

Все беззвучно скрылись в кустах, где молча разошлись каждый к своей веревке. И обнажили мечи.

На прогалину вышли оба князя. Игорь и Мал.

– Через поляну, – сказал древлянский князь.

– Иди вперед, – настороженно буркнул Игорь.

Вождь лесных славян молча пожал плечами, спокойно пересек поляну и остановился на противоположной стороне. Порылся под кустами, поднял кошель.

– Вот твои камни, великий князь.

Увидев кошель, князь Игорь пошел к нему, как завороженный, не глядя под ноги. Он был сейчас слеп и бесстрашен, как запоздалая осенняя муха.

– Руби! – крикнул Ярыш, как только увидел, что ноги великого князя Игоря попали в обе петли…

С шумом взметнулись освобожденные от растяжек березы, и разорванное пополам тело последнего Рюриковича закачалось над поляной.

Только никто не танцевал под хлеставшей с высоты кровью. Не те наступали времена…

Эпилог

С гибелью великого князя Игоря его супруга княгиня Ольга стала правительницей при малолетнем сыне Святославе, наследнике Рюриковского Великого княжения. Ее соправителем был назначен воевода Свенельд, которому отныне подчинялись все княжеские вооруженные силы, и великая княгиня Ольга могла более не беспокоиться за целостность и крепость Великого Киевского княжения.

Неспокойные славянские племена когда-то принесли роту князю Рюрику. По наследству она перешла к его сыну, но с гибелью последнего Рюриковича эта клятва верности уже теряла свою цену. Поэтому его прямым наследником был объявлен маленький Святослав, которого князь Игорь так вовремя поднял на руках перед боярами, признав своим сыном. Таким образом, Рюриковичи, исчезнув из истории де-факто, де-юре продолжали в ней существовать.

Правительница великая княгиня Ольга сделала много добрых дел для сближения русов со славянскими племенами. Она отменила полюдье, введя общие для всех подати, передала местную власть в руки славянских князей, приглашала их на государственную службу и щедро раздавала придворные чины и льготы. Князь Мал откупился вирой за то, что на его земле был убит великий князь, но славяне не считали его невиновным. Это нашло отражение в позднейших легендах о мести княгини Ольги, однако ропот шуршал повсюду, почему великая княгиня и правительница взяла к себе дочь Люта Свенельдыча Малфриду, которую упорно называли Малушей.

Пророчество кудесника сбылось: Малуша родила Руси одного из самых прозорливых и отважных князей, известного в былинах под именем Владимира Красное Солнышко. А ее мать, приемная дочь древлянского князя Мала Отрада, подарила истории легендарного богатыря Добрыню, чье родовое отчество Мстиславович, трудное для произношения, постепенно превратилось в Микитича, а потом и в привычного нам Никитича.

Асмусу было пожаловано боярство, но в число правителей он не попал, а был определен воспитателем Святослава. Ромей был настолько обижен, что то ли впрямую, то ли косвенно сумел объяснить своему воспитаннику, кто повинен в смерти его отца князя Игоря. Это привело к большим неприятностям для всего Киевского княжества и гибели самого́ великого полководца князя Святослава.

Узнав, что убийство отца произошло с согласия его матери великой княгини Ольги, Святослав в отместку решил вообще уничтожить само Киевское государство. И начал с того, что нарушил завет Олега Вещего никогда не воевать с Хазарией, так как она, контролируя Волгу, не давала кочевым народам прорваться в причерноморские степи, а тем самым и к границам Киевского княжества. Нанеся сокрушительный удар по Хазарскому Каганату, Святослав разрушил естественную плотину, и уже не отдельные орды номадов, а целые племена ринулись в богатые кормом степи Причерноморья. Они уничтожили окраинные селища Киевской Руси, уводя в рабство их жителей, а затем еще при жизни Святослава осадили и сам Киев, в котором затворилась княгиня Ольга с внуками и небольшой дружиной.

А князь Святослав успешно и весьма азартно воевал на юге вне пределов Киевской Руси. Он был талантливым полководцем и сокрушал противника немногочисленной, но отлично выученной дружиной, верящей в своего вождя. И вернулся в Киев, расчистив место для своего собственного государства. Вернулся, чтобы сказать матери и боярам роковые для Киевской Руси слова:

«Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае – там середина земли моей, туда стекаются все блага: из греческой земли – золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии – серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы».

Это означало, говоря современным языком, превращение Киевской Руси в колонию. И через три дня великая княгиня Ольга умерла.

Святославу не удалось осуществить свою мечту. Возвращаясь с византийских границ, он попал в засаду у Днепровских порогов, был убит, и печенежский хан Куря повелел сделать заздравную чашу из его черепа.

А сыновья Годхарда, Белый и Красный волки, все же навестили Ярыша. Посещение это вскоре закончилось шумной свадьбой: братья взяли в жены Ярышевых дочерей.

Они не сохранились в истории, но Летопись рассказывает о воеводе великого князя Владимира по имени Волчий хвост. Только, правда, не уточняет, какого он оказался цвета…

Александр Невский

Глава первая

1

Великий князь Владимирский Всеволод Большое Гнездо, сын Юрия Долгорукого и внук Мономахов, умирал несогласно. Может быть, потому, что жил согласно, разгромов и обид не претерпел, нагнал страху на половцев, а заодно и на сродственных князей, подтвердив и усилив роль и могущество великого княжения владимирского. А может быть, потому, что занемог внезапно, в кончину свою верить не желал и в гордыне от схимы отказывался. Об этом судачили ближние как в богатых шубах, так и в суровых рясах, но он-то понимал собственное несогласие: жаден был слишком. Жаден до жизни, до Большого Гнезда своего, устланного нежным черкесским пухом его женой, во святом крещении Марией, в любви и согласии одарившей его восемью сынами да четырьмя дочерьми. Но из всех двенадцати детей своих он больше всего любил третьего сына, Ярослава, в которого, как всегда казалось ему, и перелила Мария всю свою черкесскую страстность и красоту. Любил, баловал и прощал, но боялся, что по смерти его припомнят беспутному красавцу Ярославу и отцовскую слепую любовь, и отцовское слепое всепрощение. И это пугало и мучило великого князя настолько, что вместо скорбных попов да монахов повелел он собрать бояр, но смотрел на них грозно, вдруг разом все шепотки припомнив. Страшные то были шепотки да пересуды, будто отца его, великого князя и градостроителя Юрия Долгорукого, отравили руки, питье протянувшие, и шепотков этих никто так и не опроверг за всю его жизнь. А жизнь была наполнена победами и здоровьем, и, ощутив недомогание сильнее обычного, великий князь не согласился с ним, не восчувствовал знака, а вел себя так, будто завтра встанет, выпьет добрую чашу и помчит туда, куда поведут его либо дела, либо княжеский нрав. Но, будучи осмотрительным, все же повелел сынам быть под рукою. И прискакали все, под кем конь не споткнулся.

Только старший Константин не явился пред грозные очи отцовы. Был он, как утверждают, добр душой, заботлив и богобоязнен, с юности княжил в Новгороде, сумел не просто понравиться вздорным новгородцам – то не хитро, всяк знает, что плотники душою простоваты, – но и навел там порядок, кого надо – казнив, кого надо – помиловав. В него поверили, и он поверил, а отец до болезни неожиданно вызвал его и велел перебраться в Ростов, а потом вдруг передумал и с гонцом передал, чтобы Константин уступил Ростов Юрию. За такой изменчивостью неглупый сын углядел еще неясную интригу, Ростов уступать отказался и к отцу нарочно опоздал, ожидая, что там решат за него, а дальше видно будет. Всеволода это страшно разгневало, сгоряча он объявил второго сына Юрия своим преемником во владимирском столе, побушевал считанные минуты и отошел вдруг, как говорят, увидев в дверях опоздавшего Константина, но, однако, успел закрепить Новгород за любимцем Ярославом.

Вот какая передвижка наследников произошла у смертного одра Всеволода Большое Гнездо в считанные минуты. Никто, однако, спорить не осмелился, хотя Юрий гневно смотрел на расстроенного Константина. Остальные, как положено, горевали, а Ярослав три дня плакал, но, как утверждают современники, слезами скорее сладкими. Последнее неудивительно, поскольку засиделся горячий князь в тихом Переяславле-Залесском и получить во владение богатейший город того времени в двадцать один год от роду было куда как приятно, и приятность эту скрыть от очевидца он не сумел.

А после похорон братья разъехались по жалованным уделам, и борьба этих уделов между собой не только потрясла Великое княжество Владимирское, но и характеры самих осиротевших братьев. А ведь еще на поминках Константин сказал будто бы сам себе:

– В Греции хитрости учат, а не братолюбию.

Покойный отец их князь Всеволод и впрямь провел детство в Греции, но этих слов тогда будто не расслышали, а потом вспомнили о них. Как о пророчестве вспомнили, потому что сказано было вдруг и вроде бы не к месту. А оказалось – к месту…

А Ярослав поскакал в пожалованный ему Великий Новгород с малой дружиной, распевая на радостях стихири. Но друзья детства, окружавшие его, в пение не очень-то вслушивались, по опыту зная, что бешеная черкесская кровь всегда проявлялась непредсказуемо и вроде бы без всякого повода. А старший из друзей боярин Ратибор, отменный боец и воин, а еще более отменный пьяница, буркнул в бороду:

– Не на того гляди, кто поет, а на того, кто подпевает.

Вот тут-то все и поглядели на молодого дружинника Стригу, с недавней поры получившего право держаться княжьего стремени. Стрига был красив, весел и певуч, дерзок и нахален и точно знал, с какой стороны меч. Это нравилось: дружина ценила отвагу, ловкость и воинское умение. Но Стрига обладал и даром угадывать потаенные княжеские желания еще до появления внешних признаков, никогда не ошибался, и это – настораживало.

– Стригунок, – сквозь зубы процедил Ратибор.

С той поры меж собой все его так и звали, помалкивали да приглядывались, зная, как любит юный князь не столько пиры, сколько молодецкие попойки. Тут границ он не признавал, а ощутив после добрых кубков близость замены в себе самом беспредельной княжеской свободы на столь же беспредельную черкесскую волю, как-то по-особому собирал в одну полосу черные черкесские брови, и тогда как из-под земли появлялись веселые голосистые девки, и в этом «из-под земли да ко времени» и заключались особые таланты Стригунка. А с девками князь ярости не жалел, почему и закрепилось за ним не полученное при святом крещении христианское Федор, а княжее, от язычества идущее Ярослав. И тревожились, как бы с этого не началось и правление в Новгороде далеко от осуждающих глаз старых бояр и молодого великого князя Юрия, которого любил, слушался и даже побаивался Ярослав. Но все пошло не так. Не с дружеских попоек, а с гнева княжеского.

Первым делом Ярослав разогнал всю новгородскую власть, терпеливо и осмотрительно подобранную еще впавшим в опалу Константином. Сослав в Тверь нескольких людей именитых в цепях и позоре, отдал по навету двор вовремя сбежавшего дружка Константинова на поток и разграбление и взял под стражу его жену и сына. Эти весьма решительные действия дали толчок к столь же решительным действиям новгородской голытьбы, которая тут же разграбила еще три двора, убив заодно и их хозяев. Тут уж князю доложили своевременно, а он лишь плечами пожал:

– Стало быть, таков гнев Божий.

Однако гнев покарал самих грабителей совсем не Божьим помыслом, кого убив, кого поколотив. Вот это Ярославу не понравилось, и он тут же велел доставить к себе исполнителя сурового возмездия.

– Знаю его, знаю! – радостно объявил Стригунок, мечтавший отличиться не только в своевременной поставке веселых девок.

Никто идти с ним не рвался, пришлось взять десяток простых ратников, но он привел-таки на Ярославов двор рослого молодца с добрым мечом на поясе. Правда, молодец шел сам по себе на шесть шагов впереди ратников и самого Стригунка, что было непонятно, и Ярослав вышел на крыльцо. Молодец сдержанно поклонился и молча ждал, что скажет князь.

– Ты кто? – наконец спросил князь, поскольку молчание затягивалось.

– Ярун. Вольный человек.

– Брату моему служил или отъехавшему князю Мстиславу?

– Ни тому, ни другому. Брата твоего Константина в Новгороде уже не застал, а с князем Мстиславом мы нравом не сошлись.

– Нравом с князем? Дерзок. И кто же тебя кормит такого?

– Вот мой кормилец. – Ярун положил ладонь на простые, обтянутые черной кожей ножны меча. – Кормил деда, кормил отца, теперь меня кормит.

– Ты убил трех новгородцев?

– Пятерых, – уточнил Ярун. – Двое в Волхове плавают.

– Мечом?

– Зачем дедов меч о воров поганить? Против них и кулак сойдет.

– И крепкий же у тебя кулак? – вдруг оживился Ярослав.

– Спроси тех, князь, кто в Волхове плавает.

– А ну, Стригунок, покажи ему свои кулаки! – неожиданно предложил Ратибор.

– Что, прямо здесь?

– Спеси в нем не по чину, – недобро усмехнулся Ярослав. – Укороти наполовину.

Стригунок неторопливо и с явной неохотой снял меч и полукафтанье и начал заворачивать рукава нарядной рубахи, изучающе поглядывая на противника. Вольный человек тоже снял оружие, аккуратно отложив его в сторону, и сбросил верхнюю одежду, под которой оказалась простая сорочка. Заворачивать рукава он не стал, а только повел широкими плечами, разминая их перед схваткой.

– Бей, Стригун! – резко выкрикнул князь. Исполнительный Стригунок тут же рванулся вперед, однако весьма точно нацеленный кулак его никого не нашел, и Стригунок пролетел сквозь двор, пока не уперся в почерневшие от времени бревна тыльной стены церкви Успенья Божьей Матери. В полной растерянности он оглянулся и обнаружил Яруна на прежнем месте, у крыльца, все так же неторопливо разминающего плечи. Вид Стригунка был настолько растерянным, что княжеское окружение уже смеялось в голос. Точно пришпоренный этим смехом, Стригунок тут же бросился в новую атаку, опять никого не встретил и остановился, уткнувшись в ратников у ворот. И тут уж захохотали не только бояре.

– Да он драться не хочет! – обиженно воскликнул княжеский любимец.

– Велю, – весомо обронил князь.

Ему нравилась ловкость Яруна, веселила неуклюжая старательность Стригунка, но схватка должна была выявить победителя. Он уже понял, что им окажется «вольный», то есть не связанный никакими обязательствами неизвестный витязь, и в голове его шевелились кое-какие соображения, с которыми он сам пока еще не соглашался.

И опять Стригунок сорвался с места молча, без предварительного уведомления, которое предусматривали неписаные законы кулачных поединков. На сей раз Ярун не шагнул в сторону, а просто нырнул под нацеленный кулак, встретив нападающего резким ударом в подбородок. От этого удара Стригунка подбросило в воздух, и приземлился он всей спиной разом саженях в трех, как не без удовольствия отметил Ратибор. Ударился о землю, встать не смог, и к нему кинулись ратники. А никому не известный витязь спокойно оделся и прицепил меч.

– Проходи, – неожиданно сказал Ярослав и посторонился.

Ярун молча пожал плечами и мимо князя прошел в покои.

2

Князь угощал победителя в малой трапезной, приказав отменно накрыть стол, но сам не ел, так как дело происходило после полуденного сна. Ярун же поглощал яства усердно, стремясь не только насытиться, но и получить удовольствие. Он знал толк и в закусках, и в дичине, и в напитках, и это Ярослав приметил.

– Кто же ты будешь, Ярун? На простого дружинника не похож, а одежды твои куда хуже, чем у моих ратников.

– Скажу без имен, не гневайся, князь.

– Почему?

– А потому, что не хочу на их головы ни любви твоей обрушивать, ни тем паче гнева княжеского. Достойных в живых нет, а недостойные ни твоих, ни моих забот недостойны. Я – сын известного тысяцкого, вскормлен им, обучен и воспитан с любовью. Только он из битвы в домовине вернулся, никаких распоряжений отдать не успел, и при дележе имущества выяснилось, что я хоть и единокровный, да незаконный, а потому и показали мне от ворот поворот. Пока до Новгорода добирался, конь мой по дороге от стрелы пал. Вот эту стрелу я князю Мстиславу и принес. Отдай, говорю, обидчика на полную мою волю, потому как стрела эта с метой твоего дружинника, а целился он не в коня, а в меня. Князь Мстислав сказал на это, что нет у него такого в обычае, чтоб своих отдавать. Поспорили, повздорили да и разошлись.

– А пятерых зачем убил? Плечи застоялись?

– Несправедливостей не люблю, а татей – ненавижу. Они ведь не только мужей именитых убили, они и над женами их надругались, тебе это ведомо?

Ярослав промолчал. Витязь осушил кубок, закусывал изюмом с орехами и явно ждал, когда князь заговорит. Но князь продолжал молчать, потому что одно дело – спалить дом и убить хозяина, и совсем другое – обесчестить его жену. И он размышлял сейчас, как поведет себя новгородский владыка.

– А кому еще про то ведомо? – спросил он наконец.

– Не мой труд языком болтать, – сказал Ярун. – Забот у Новгорода и без меня хватит. Лето мокрое да холодное выпало, селяне и того не взяли, что в землю бросили. Ты с богатым смаком пируешь, а в Новгород голод стучится.

– Здесь я – господин.

– Здесь господин – сам Великий Новгород, князь. Не руби сук, на котором их волей сидишь.

– А ведь ты – новгородец. – Тонкая черкесская улыбка Ярослава не предвещала ничего хорошего, но об этом знали только приближенные. – Как смеешь учить меня, смерд!

– Все мы – смертны, – усмехнулся Ярун и встал. – За угощение низкий поклон тебе, князь. Признаться, неделю хлеб квасом запивал.

– В дружину пойдешь мою? У стремени место определю.

– У твоего стремени тот вьется, кому сейчас рыло чинят.

– Беру! – с гневом заорал Ярослав. – Скажи ключнику, чтоб выдал тебе все, на чем глаза остановишь. – И неожиданно дружелюбно улыбнулся: – И как ты угадал, что я дерзких люблю?

На том и порешили, потому что князь всегда упрямо добивался того, что вдруг взбрело в голову, а Яруну просто некуда было деваться. Единственное право, которое он себе все же выговорил, заключалось в том, что во дни буйных княжеских пирушек он непременнейшим образом должен был отряжаться руководить стражей.

– Новгородцы вас хмельных перережут. А тебя, князь, в исподнем в отчий край выставят. Это ведь – новгородцы.

С этим Ярослав согласился, но зато теперь Ярун покорно ездил возле правого княжеского стремени в богатых одеждах, новой броне, но с дедовским мечом в простых черных ножнах. А очухавшийся Стригунок замыкал последний ряд, хотя князь по-прежнему вспоминал о нем, когда возникали пред захмелевшими очами манящие воспоминания о сладостных утехах. Только тогда о Стригунке и вспоминали, а так вроде и не было его. И злая обида росла в нем, как поганый гриб, но все его шепотки и намеки Ярослав и слышать не желал.

Но и делать ничего не делал, а разбой в Новгороде тихо, но неуклонно возрастал. Правда, людей именитых больше не трогали, но зажиточных и торговых трясли чуть ли не раз в неделю, и владыка пока еще особо не вмешивался. Может, потому, что Ярун немедленно выезжал с отроками на место очередной татьбы, а может, просто пока приглядывался к новому князю. А рядом с разбоем прорастал и голод, уже став ощутимым по растущим ценам на самое простое пропитание, вплоть до репы. Посадник дважды посетил князя, упорно напоминая о бедствии, князь заверял, что обозы с хлебом вот-вот должны подойти, но сам ничего не делал. Не по злому умыслу, а только по легкомыслию. Послал, правда, человека к брату Юрию, но просьбы о хлебе не подтвердил по забывчивости, а вскоре с удивлением обнаружил, как оскудел его собственный стол.

– Смердящей едой кормить меня вздумали?

– Еду достанем, светлый князь! – бодро пообещал подвернувшийся под руку Стригунок. – Повели только!

Князь повелел, и через несколько дней, уже по зиме, ловкий подручный со своими отроками пригнал в Городище богатый обоз. С пшеницей и горохом, с белужиной, сигами и сушеными снетками, с южными лакомствами, ветчиной, салом и винами.

– Откуда? – сурово спросил Ярун, не получил ответа и объявил, что пировать не будет, но возьмет на себя охрану.

А Ярослав закатил пир. Гуляли на том пиру долго и шумно, орали до хрипа, жрали до икоты, пили до блевотины, требовали девок и тут же получали желаемое. Но когда наступило похмелье, а княжья голова еще не совсем прояснилась, явился от владыки почтенный старец, известный и Новгороду, и князю, и дружине, седой как лунь и весьма суровый.

– Твои люди, князь Господина Великого Новгорода, перехватили обоз, что шел во владыкин двор!

– Знать о том не знаю и ведать не ведаю. – Старец развернул свиток и торжественно зачитал:

«Да отстанем же от жадности своей, братия возлюбленная моя и ты, призванный народом новгородским князь Ярослав! Яко и апостол Павел пишет: всему же день, то день; всему же урок, то урок, и никому насилия не творить, не воровства не творить, не беззакония не творить».

А на словах добавил:

– Привези хлеб городу, князь, а коли не привезешь, то и отъедешь от Господина Великого Новгорода.

С тем и ушел, поклона не отдав. А князь, с хмельной головы впав в неистовство, тут же велел собираться всей дружине. Напрасно Ярун, Ратибор и еще несколько опомнившихся умоляли его отменить повеление, поехать к владыке с покаянием, вернуть ему пограбленный обоз и выдать Стригунка головой: Ярослав и слушать не желал. Обрывал разговоры, злился, а потом вдруг выкрикнул:

– Я здесь владыка!

Это уже звучало почти кощунством, и все замолчали. И начали готовиться к отъезду: кто в веселом ожидании сытости и довольства, а кто и со смятенной душой, и число таких увеличивалось, потому что – трезвели. А после полудня выехали настолько поспешно, что князь отменил даже послеобеденный сон, завещанный еще пращуром Владимиром Мономахом. Но оказалось, что вовремя выехали: на всех площадях, перекрестках и улицах толпился народ. Молчаливый, голодный и озлобленный.

Заночевали в поле, по-походному, но доспехи, правда, сняли. А на другой день на подъезде к Торжку ловко пущенная стрела вонзилась в не прикрытую кольчугой спину Яруна, ехавшего у правого княжеского стремени.

3

Очнулся Ярун в постели. Мягкой, пуховой, для него непривычной. И первым, что увидел, было светлое, милое девичье лицо, а первым, что услышал, был женский шепот:

– Отсасывай яд все время, Милаша. В нем не должно ни капли остаться. А я схожу за молоком.

«Яд, – с огромным усилием соображал Ярун. – Откуда яд?.. Стрела?..»

Яд применялся, но чаще охотниками, а дружинники им, как правило, не пользовались. Войны были удельными, по сути, родственными, и при всей их жестокости успех боя решался в рукопашном бою. Да и добывать яд умели немногие: и знание это считалось колдовским, и самих-то змей в Северной Руси было не так-то много. В сушеном виде его привозили с юга, стоил он недешево, да и кто стал бы его покупать?.. Эти мысли медленно ворочались тогда в зыбком сознании трудно боровшегося со смертью Яруна. Он не знал, что по повелению князя Ярослава его быстро домчали до одинокой небогатой усадьбы, когда-то пожалованной покалеченному верному дружиннику еще Всеволодом Большое Гнездо, на которой проживал сам хозяин с женой и дочерью да пятеро его работников. По счастью, жена умела бороться со змеиными ядами, унаследовав это уменье от своей бабки-знахарки, а потому взялась за лечение сразу. Лучшим лекарством она полагала беспрерывное отсасывание отравленной крови, горячие грелки к ногам да парное молоко, которое поначалу приходилось вливать насильно, разжимая крепко стиснутые судорогой зубы раненого.

– Отсасывай кровь, Милаша. Уморишься, я начну отсасывать.

Тринадцатилетняя девочка с большими бледно-голубыми, как незабудки, глазами старалась изо всех сил не просто во исполнение наказа матушки, но еще и потому, что уж больно пригож был могучий кареглазый витязь, ворвавшийся в ее тихую жизнь будто из сказки. Это ее озабоченное личико увидел Ярун, окончательно очнувшись после трехдневного отчаянного балансирования между жизнью и смертью.

– Ты кто?

– Я? Я – Милаша. Матушка, он очнулся, очнулся!..

Ярун и вправду полностью пришел в себя, но был настолько слаб, что его приходилось кормить с ложечки. Сначала мать и дочь делали это по очереди, но когда кормила дочь, больной ел заметно охотнее, и в конце концов право на эту заботу окончательно закрепилось за Милашей. А ведь каждый человек просто не в состоянии забыть того, кто когда-то выкормил его с ложечки…

Но память закладывается и закрепляется медленно. Память – охранная башня чувства, требующая не только прочного фундамента, но и неторопливой, старательной подгонки кирпичей. И кирпичики эти ложились один к одному каждый день, а выздоровление шло медленно.

А пока Ярун сражался с болезнью и строил свою башню, князь Ярослав разрушал свою.

Внезапно потеряв нового правостремянного, он почему-то решил, что стрела была направлена в его спину, счел это запоздалой местью новгородцев и, засев в Торжке, закрыл проезд в земли Великого Новгорода всем хлебным обозам. Голод, который уже ощущался в Новгороде, стал расти день ото дня. Ели собак и кошек, мышей и крыс, палых лошадей, сосновую кору, еловую заболонь, мох, лишайники, сено. Трупы валялись по улицам, детей с великой благодарностью отдавали всякому, кто хотел их взять, небо каждую ночь полыхало заревом очередного пожара. Дважды новгородцы отправляли послов к Ярославу, умоляя его сменить гнев на милость, и оба раза князь вместо ответа бросал послов в темницу.

И тут с юга в Новгород прибыл князь Мстислав с хлебными обозами. Раздал хлеб, а через три дня собрал вече и сразу же обратился к горожанам с весьма воинственной речью:

– Оставим ли послов своих, братьев своих в заключении и постыдной неволе? Да воскреснет величие Господина Великого Новгорода, ибо там Новгород, где Святая София! Рать наша малочисленна и подточена голодом, но Бог – заступник правых!..

Воинственность Мстислава объяснялась не только присущей ему бестолковой отвагой. Путь его к Новгороду был извилист, и на этих извилинах он успел договориться о помощи и со Смоленском, и со Псковом, а заодно наобещать и Константину, обиженному отцом, что восстановит его права. Южные княжества уже помирали медленной смертью, запутавшись в бесконечных братоубийственных войнах, а здесь, на севере, Мстислав вдруг увидел возможность сокрушить могущество Владимирского княжества под благовидным предлогом наказания Ярослава и Юрия за новгородский голод.

Однако силы для этого предстояло еще собирать. И пока Мстислав ретиво занимался этим, Ярославу донесли и о его речах, и о его приготовлениях. Рассвирепевший Ярослав тут же приказал дружине выловить всех новгородцев в окрестностях, заковать в цепи и отправить в Переяславль-Залесский, лишив имения и товаров. И скорбная процессия скованных цепями двух тысяч ни в чем не повинных людей поплелась сквозь снега, морозы и вьюги к месту далекого заточения.

И все пришло в движение с обеих сторон. Вооружались ратники, подтягивались союзники, точили оружие дружинники, и гонцы, нахлестывая коней, мчались от князя к князю, от города к городу. Очередная братоубийственная война уже тлела, разбрасывая искры взаимного недоверия и ненависти.

А Ярун ничего об этом не знал, потому что крохотная усадьба, в которой его приняли, как приняли бы сына, лежала в стороне от дорог. Он уже вставал и даже начинал ходить, с трудом таская ослабевшие и будто совсем не свои ноги, и первым делом навестил коня, который застоялся в конюшне, пока выхаживали его хозяина. Конь был гладок и ухожен, радостно заржал, увидев Яруна, и ткнулся мордой в его плечо. И если бы не Милаша, сопровождавшая Яруна с первого его шага, он бы наверняка упал от столь крепкого приветствия.

– Ему надо ходить, – сказала мать. – Так скорее дурная кровь очистится.

И они гуляли. По чищеным дорожкам усадьбы, по конюшням и коровнику, где Ярун отдыхал, пока Милаша доила коров. А кругом уже пахло весной, синел, оседая, снег, капало с крыш и восторженно орали петухи.

Странно, но они почти не разговаривали. Им нужно было только быть рядом, смотреть друг на друга и ощущать растущую близость. Порою за весь день бывало сказано два-три слова, и, как правило, Милашей, но однажды уютный звук упругих струек молока, бивших в ведро, был нарушен Яруном.

– У меня ничего нет, кроме меча, – сказал он. – Разве еще слово, которое даю с оглядкой, потому что не нарушаю. И один свет – ты, Милаша. Ничего не обещаю, но буду служить князю Ярославу так, что он даст нам и землю, и скот. Завтра я стану на колени перед твоим отцом и буду Богом молить его отдать мне тебя, если ты согласна.

Тем же вечером Ярун торжественно опустился на колени перед родителями Милаши, и жених с невестой получили благословение, скрепленное целованием иконы Божией Матери. И свадьба была назначена ровно через семь недель.

Только 20 апреля отец вернулся озабоченным. Он поставлял к столу Ярослава молоко да сыры, которые сам мастерски варил и выдерживал в темноте до полной спелости. Ярослав был щедр и милостив к старому дружиннику своего отца, но в то предвечерье хозяин вернулся встревоженным и, помолясь по приезде, отозвал Яруна.

– Князь Ярослав и брат его великий князь Юрий, боюсь, что в беде большой. Стан их окружен Мстиславом с новгородскими, смоленскими и псковскими полками. Не миновать усобицы.

– Коли князь в беде, так и я в седле.

Ярун тут же заседлал коня, прицепил дедов меч, низко поклонился будущему тестю и ускакал в густеющие сумерки, даже не попрощавшись со своею нареченной.

Холодно было, ненастно и сыро.

4

А еще днем, еще до того, как Яруну стало известно, что Ярославу грозит беда, князь Мстислав в последний раз направил послов к братьям, князьям Владимирским. И хоть летописи уверяют, что был Удалой весьма миролюбив, посольство было всего лишь поводом затянуть начало битвы: Мстиславу нужно было выстроить новгородскую рать, которую привел старший сын Всеволода Большое Гнездо, им же отвергнутый Константин. То ли князь Юрий догадался об этом, то ли Ярослав вообще ни о чем не желал думать, а только первым, поперед молчавшего Юрия ответил:

– Не время болтать о мире. Вы теперь – как рыба на песке. Зашли далеко.

– Князь Мстислав предлагает себя в посредники в вашем споре с Константином, – продолжал добиваться седобородый степенный посол. – Не лучше ли остановить братоубийство, пока не заревели трубы?

– Сам отец наш великий князь Всеволод не мог рассудить меня с Константином, – сказал Юрий. – Так к лицу ли Мстиславу быть нашим судьею?

– Пусть Константин одолеет нас в битве, тогда все – его, – поддержал Ярослав.

Послы удалились ни с чем, хотя задачу свою выполнили: и мир предложили, и время выиграли. А братья, довольные своей непреклонностью, пошли в шатер пировать.

А пир был воистину Валтасаровым. И за пением славы и хвалы князьям, за звоном кубков, криками, смехом и общим шумом буйного застолья никто так и не заметил огненных слов, начертанных божественным перстом. Правда, пожилой боярин, служивший еще князю Всеволоду, назойливо шептал на ухо князю Юрию, что-де стоит ли отвергать мир и не лучше ли признать Константина старейшим господином земли Суздальской.

– Воины смоленские весьма дерзки в битвах, а Мстислав в ратном деле не имеет соперников…

Но Юрий только отмахивался от его шепота, как от мухи. То были сумрачные времена обид и недоверия, когда подающий заздравный кубок вполне мог подсыпать в него яду, а обнимающий тебя брат – вонзить нож в спину, убедившись, что под рубахой нет кольчуги, и никто не верил никому. Верность рассматривалась как изощренная хитрость, а клятва ровно ничего не значила, поскольку все уж очень часто и охотно клялись. И даже святая клятва на кресте ни к чему не обязывала, потому что в случае нужды клятвенный крест меняли на другой, а потом неистово божились, что клялись на ином кресте, а значит, и торжественное целование не имеет теперь никакой силы.

– Да у нас тридцать знамен! – вопили за столом. – Тридцать знамен да сто сорок труб и бубнов!..

– Оглохнут!..

– Да мы их седлами закидаем!.. – весело орал Ратибор.

– Никогда еще супротивники наши не выходили целы из земель суздальских!.. – кричал Стригунок, вновь занявший место подле князя Ярослава.

– Верные слова. – Ярослав встал, и все замолкли. – И сила наша без пощады. Никого не жалеть, никого не щадить, даже тех, у кого оплечье золотое. За то вам брони, и одежда, и кони их.

– Пленить одних князей, – счел нужным уточнить князь Юрий. – Потом их судьбу решим.

Это было хотя бы разумно, но все уже захмелели, воодушевились и решили делить землю прямо тут, за пиршественным столом. Юрий кроме Владимира взял себе еще и Ростов, вернул Новгород Ярославу, отдал Смоленск брату Святославу… Легко и весело шел дележ шкуры неубитого медведя.

Как раз в разгар победных криков Стригунок и уловил, что черкесские брови Ярослава сами собой начали соединяться в одну линию. И жарко зашептал в ухо:

– Может, передохнуть хочешь, светлый князь? У меня в шатре такая ягодка-малинка…

Князь молча встал и начал выбираться из-за стола, расшвыривая пьяных сотрапезников.

А тем временем злые, голодные, продрогшие на промозглом ветру новгородцы, как медведь, чью шкуру столь ретиво делили за столом, медленно обходили горушку, на которой за частоколами укрепилась суздальская рать. Однако сторожевой полк легко отбросил атакующих, из-за этой самой легкости и не поставив в известность пирующее начальство.

– Спешите? – с укором спросил князь Мстислав отступивших. – А снег рыхлый, тут с умом надо.

– Сразимся пеши! – воодушевленно заорали новгородцы.

– Друзья и братья! – внезапно закричал Мстислав, уловив воодушевление. – Вошли мы в землю сильную, так призовем на помощь Бога и Святую Софию! Кому не умереть, тот и жив останется! Забудем на время жен и детей своих. Сражайтесь пеши, так оно сподручнее будет!

Новгородцы, а вслед за ними и смоляне спешились, сбросили верхнюю одежду, а смоляне – даже сапоги, и с громким кличем: «Новгород и Святая София!» – яростно полезли наверх по рыхлому, истоптанному снегу. Говорят, что в этот момент и показались первые лучи солнца 21 апреля 1216 года, победного для новгородцев и столь горестного для суздальцев…

Атакующие при всей ярости медленно поднимались в гору, защищенную не только частоколами и плетнями, но и суздальскими ратниками. Они занимали более выгодную для рукопашной позицию, и в какой-то миг показалось, что атака вот-вот захлебнется и новгородцы вместе с босыми смолянами покатятся вниз, сминая вторую линию, а заодно и княжеские дружины. Поняв это, князь Константин с криком: «Не выдадим добрых людей!» – впереди своей дружины бросился на помощь. Ловко орудуя боевым топором, он трижды прорывался сквозь суздальские заслоны, проламывая черепа собственным землякам. По натуре он был человеком отнюдь не воинственным, но в тот момент могла погибнуть вся его мечта вернуться в Новгород во славе победителя, и он забыл о пощаде. И началась битва, которую летописи описывают с ужасом, ибо сын шел на отца, брат на брата, холоп на господина, и никто не брал пленных.

Ярослав проснулся в чужом отдаленном шатре, когда его брат Константин уже остервенело крушил черепа. Оттолкнув разомлевшую в истоме очередную утешительницу, схватил меч, выбежал из шатра в одном исподнем, вскочил в седло и помчался в самую гущу схватки. Воином он был лихим и отчаянным, смерти не боялся – не до того было, власть терял! – и кричал, что пришел, что все должны прорываться к нему, что все вместе они отбросят врага в низину. Увидел Ратибора, увидел, как тот прорывался к нему, но упал, и с новым всплеском ярости ринулся на противника. И враги шарахались от его меча, ибо недаром за ним навсегда укрепилось языческое имя ищущего в ярости славу.

Но и новгородцы опомнились, и свои не подходили, и уже довелось отбиваться, спасая собственную жизнь. Уже повисли на поводьях, останавливая озверевшего от криков, крови, грохота и звона коня, уже выбили меч, уже тянули с седла, когда откуда-то появился вдруг всадник. Умело и расчетливо работая мечом, прорвался к Ярославу, подхватил с падающего коня, перебросил на свое седло и умчал из страшной, на удивление беспощадной сечи, в которой пленных оказалось всего около шестидесяти суздальцев, а на тот свет ушло девять тысяч двести тридцать три христианские души от христианских мечей и кривых ножей-засапожников…

Не жалея коня, Ярун мчался к той усадьбе, где был спасен от смерти, где нашел приют и ласку, любовь и невесту. Князь узнал его в первый миг, сказал: «Я знал, что ты поспеешь…» – и замолчал, впав в забытье. Не пришел в себя Ярослав и тогда, когда Ярун остановил взмыленного коня у крыльца, бросил выбежавшей Милаше: «Коня выводи», – и на руках внес князя в дом.

– Это князь Ярослав, – сказал он старику. – Сын твоего господина. Он вроде не ранен, только порезан: сеча там страшная.

Ярослав пришел в себя, когда хозяйка начала его перевязывать. Узнал Яруна, с трудом приподнялся, снял с шеи золотую цепь:

– Нагнись.

Ярун нагнулся. Князь надел цепь ему на шею, притянул голову, поцеловал в губы:

– Носи с честью, цепь на тебе княжеская. Ты мне жизнь спас, а порты спасти не смог. Скачи туда, в сечу не ввязывайся, собери наших. Константин с Мстиславом и сюда пожаловать могут. Не медли, Ярун.

К месту одного из самых кровавых сражений Ярун ехал осмотрительно. Часто видел пеших и конных воинов, но вовремя скрывался, и они его не замечали. Он уже понял, что суздальцы потерпели страшный разгром, и его удивило, что нигде не было заметно обозов с ранеными. Несмотря на молодость, он был опытным воином, понимал, что после такой сечи раненых должно было бы быть особенно много, а их не было вообще. Ни на возах, ни на конях, ни плетущихся пешком, поддерживая друг друга. И только добравшись до места битвы и оглядев его из укрытия, он настолько ужаснулся, что смог лишь с трудом перекреститься.

Все поле боя – склоны холма, низины и берег реки Липицы – было сплошь завалено раздетыми до исподнего трупами. Здесь не брали пленных и не щадили раненых, здесь старательно добивали всех, забирали оружие, сдергивали сапоги, снимали окровавленную посеченную верхнюю одежду. Со всех, без исключения. С дружинников и ратников, с холопов и бояр. Такого он еще не видывал. Никогда. И тогда он спешился, стал на колени и начал истово молиться не только о царствии небесном для павших, но и о милосердии, о котором забыли на этом поле. А потом сел в седло и отъехал прочь, поняв, что спасшихся надо искать подальше от этого опоенного кровью поля.

К концу третьего дня поисков он собрал два десятка дружинников, половина из которых была ранена. Дружинники оказались незнакомыми, служили князю Юрию, но золотая княжеская цепь на груди Яруна сразу убедила их в его праве отдавать приказы, и он повел их к усадьбе на крупной рыси. Добравшись до нее, велел всадникам спешиться, взбежал на крыльцо и распахнул дверь.

И остолбенел, увидев вдруг постаревшего, потерянного хозяина, жалко притулившегося пред иконой.

– Где князь Ярослав?

– Уехал, – не поднимая головы, тихо сказал хозяин. – За ним его дружинники прискакали.

– Ну и слава Богу, – Ярун перекрестился. – А ты почему будто из седла выбитый? Где Милаша?

– Увез он ее, – еле слышно ответил старик. – Мать с той поры в беспамятстве…

– Куда увез? – крикнул Ярун. – Куда умчал, спрашиваю?

– Будто в Переяславль…

Старик бормотал что-то еще, но Ярун уже выбежал на крыльцо:

– По коням!..

В княжеском дворце Переяславля пировали, когда распахнулась дверь и вошел Ярун. Все примолкли, а сидевший рядом с князем Стригунок посерел вдруг и протянул растерянно:

– Никак, с того света…

– Где Милаша, князь Ярослав? – тихо спросил Ярун. – Верни ее мне, и ни о чем боле не спрошу.

– Кто такая? – не без смущения забормотал Ярослав. – Ведать не…

– Милаша. Моя Милаша. – Ярун шагнул к столу, в упор глядя на Ярослава. – Так ты отплатил за спасение свое?

– Что с воза упало… – начал было Стригунок.

– А ты… – Палец Яруна уперся в него. – Ты молчи. Ты один знал, что я без кольчуги тогда выехал, ты… Ты страшной смертью умрешь.

– Молчать, смерд! – закричал наконец-то пришедший в себя князь. – Вон, пока жив. Видеть тебя не желаю!

– И я тебя, князь Ярослав, – тихо сказал Ярун. – Как вольный витязь объявляю тебе, что отъезжаю от тебя навсегда.

Рванул с шеи княжескую золотую цепь, швырнул ее на стол перед Ярославом и вышел.

Глава вторая

1

Субедей-багатур – приземистый, широкий и тяжелый, как веками обкатанный камень, – никогда не улыбался и никогда не повторял своих приказаний. Узкие глаза его умели смотреть не моргая, потому что этому его научила сама смерть, в лицо которой он глядел несчетное число раз. Голос его был глуховат и неразборчив, но никто никогда не осмеливался переспрашивать, что он сказал. Все знали, что он был великим воином, но великих воинов среди монголов хватало, а Субедей-багатур был один. Он читал битву, сидя в седле позади своих войск, но читал без ошибок, всегда вовремя отмечая ошибки врага. Его не любили все, даже сам великий Чингисхан: его чтили. И если остальные полководцы Чингиса были клинками, разящими врага, то Субедей-багатур был рукой, владеющей этими клинками.

Перед ним в походной юрте сидели командиры его туменов, поредевших во время трудного прорыва через Кавказ: Джебе-нойон, Тугачар и Голямбек, выдвинутый самим Субедей-багатуром. Сидели молча, не прикасаясь ни к питью, ни к еде, потому что к ним не прикасался сурово молчавший Субедей-багатур.

Он думал. Как всегда, неторопливо и основательно перебирал все известное по отдельности, не смешивая факты раньше, чем разберется с каждым, поймет его значение, место и самоценность и взаимосвязи, строго руководствуясь при этом точно поставленной ему лично задачей. Задача была ясной – великий Чингис всегда отдавал ясные приказы, – но прорыв через Кавказ потребовал больших жертв, помощи ждать не приходилось, и полководец решал сейчас, как исполнить повеление исходя из того, что имел. А имел он, в сущности, не более трех туменов да двух уцелевших на долгом пути корпусных командиров, не считая назначенного совсем недавно Голямбека. Два оставшихся в его руках клинка из пяти, когда-то выступивших в этот поход, – неподвижно застывших перед ним Джебе-нойона и Тугачара. От них сейчас зависело куда больше, чем от всех его потрепанных войск: по огромному личному опыту он знал, что битвы выигрывают полководцы, а совсем не число сабель. И, думая о повелении Чингисхана, взвешивая все, известное ему, Субедей-багатур ни на миг не забывал о тех, кому придется исполнять это повеление.

Джебе-нойон. Очень опытен и до сей поры не утратил способности вовремя оглядываться, несмотря на весь победный боевой путь. Это хорошо, очень хорошо, потому что вождь, не теряющий головы от первых успехов, всегда сумеет внести поправки в случае неожиданной контратаки, непредсказуемого удара или внезапного изменения самого ритма боя. Это хорошее качество, но именно из-за него Джебе и может замедлить преследование. А отступающий противник неравнозначен противнику отброшенному: он способен вновь собраться и с силой, и с духом.

Тугачар. Внук Чингисхана, а потому весьма самонадеян. Стремителен, горяч и склонен не просто верить в успех первого удара, но и увлечься им. Врубиться в ряды врага и, встретив внезапное сопротивление, оказаться в окружении, в ослепляющих молниях клинков со всех сторон. Конечно, он не ударится в панику и не допустит ее в рядах своих конников. Но он может погубить их и погибнуть сам. Это плохое качество, но оно же становится превосходным, когда Тугачар преследует сбитого противника. Он делает это без малейшего колебания, он беспощаден и жесток, он будет гнать отступающих до полного их уничтожения.

Голямбек. Смел, опытен, но – не монгол. Добровольно пришел на помощь еще на Кавказе, решая какую-то свою выгоду. Собрал тумен из местных народов, но годен пока только для задач вспомогательных.

Итак, Джебе – для начала битвы. Для момента равновесия сил, чтобы удержать врага, сбить его, спутать строй, смешать ряды и тем склонить чашу весов на свою сторону. И только после этого – стремительный и беспощадный удар Тугачара. Прорыв, бегство противника и преследование до полной и окончательной победы.

Осталось два вопроса: где и когда? Оба должен решить он, Субедей-багатур, потому что ответ на эти два вопроса – один. Там и тогда, где и когда будет ему выгодно. Для этого нужна разведка, но разведка требует времени. Значит, надо выиграть это время.

Время выиграет Голямбек. У него не монгольский тумен, поэтому им и должно пожертвовать.

Неспешно добравшись до этого решения, Субедей-багатур взял чашу и с удовольствием отхлебнул глоток кислого, отлично выдержанного кумыса. И его помощники тоже подняли свои чаши и тоже выпили по глотку.

– Чингис повелел захватить тучные пастбища, без которых мы не сможем покорить земли стран заходящего солнца, – торжественно начал Субедей-багатур. – Мы вышли на край степей, которые топчут половецкие табуны. Нам необходимо осмотреть их, узнать ограничивающие их реки и испытать силу половцев. Такова часть поручения, возложенного на нас. Голямбек, ты отвечаешь за дружбу и безопасность торговых людей. Что поведали они тебе о половцах и их соседях?

– В Половецкой земле несколько кочующих орд, но над ними нет единого хана. Однако при опасности они выставляют общее войско, которое может быть усилено дружинами их соседей – русичей, породнившихся с половецкими ханами. В странах, лежащих в краю холодного солнца, находятся сильные русские княжества, защищенные от степей полосой непроходимых лесов. Там негде пасти табуны, и это все, о чем поведали мне торговые люди.

– Станут ли они помогать половцам?

– Этого никто не знает.

– Значит, ты плохо расспрашивал их, – с неудовольствием отметил Джебе.

– Закон и обычай запрещают расспрашивать торговцев с пристрастием.

Субедей-багатур шевельнул рукой, и оба командира сразу примолкли.

– Чогдара, – негромко сказал он, ни к кому не обращаясь.

Один из двух телохранителей, неподвижно стоявших у входа, почтительно склонился и тут же вышел.

– Голямбек сделал возможное, а за невозможное не бранят, – сказал Субедей-багатур. – Каждый должен быть тем, кем должен быть.

Вошел молодой, ладно скроенный монгол. Низко поклонился у порога и лишь по мановению руки Субедей-багатура приблизился к боевым вождям. И замер в ожидании.

– Еще в Тавриде я повелел дать тебе трех русских купцов, чтобы они обучили тебя своему языку.

– Твое повеление исполнено, господин.

– Что ты узнал из бесед с русскими?

– Все трое оказались из северных княжеств. Из Новгорода, Владимира и Твери. Я знаю только то, что они мне поведали, господин.

– С кем они воюют?

– Между собой. Почти десять лет назад в одной из таких битв погибло около десяти тысяч воинов.

– Жаль, что они не воюют с половцами, а убивают друг друга.

– Я узнал, кто постоянно воюет с половцами, господин.

– Враг моего врага всегда может стать моим союзником. Ты это хотел сказать?

– Союзников определяет вождь, господин. Однако эти люди отлично знают половецкие степи, места кочевий и речные переправы.

– Что же это за народ?

– Их называют бродниками. Они живут на реке Дон, исповедуют веру во Христа и говорят на русском языке. Верховная власть принадлежит атаману, которого выбирает войсковое собрание. Круг, как они говорят. Сейчас ими правит атаман Плоскиня.

– Ты принес добрые известия.

Субедей-багатур надолго замолчал, и в юрте воцарилась тишина. Потом старый воин неторопливо наполнил собственную чашу кумысом и протянул ее молодому человеку. Чогдар благоговейно принял чашу двумя руками и с неторопливой торжественностью осушил ее до дна.

– Глупый человек исполняет повеление, непременно что-то при этом упустив, – сказал Субедей-багатур. – Умный исполняет его буквально и безошибочно. Но только мудрому дано расширить повеление во имя главной цели. Ты разумен, Чогдар. Ты поедешь к этим бродникам и убедишь их атамана не только дать нам самых опытных проводников, но и ударить половцам в спину по моему приказу. Такие услуги требуют жертв, а жертвы – оплаты. Оплатой будет наше покровительство, и ты, Чогдар, моим именем дашь атаману Плоскине в этом высокую клятву.

2

В Киеве узнали о вторжении задолго до того, как Субедей-багатур отдал Чогдару повеление ехать к бродникам. Еще зимой к князю Мстиславу Галицкому примчался гонец от его тестя половецкого хана Котяна с известием, что воинственная татарская орда, перевалив Кавказский хребет, ворвалась в кубанские степи, где не только разогнала аланов и потрепала черкесов, но и разгромила зимовавшие там коши половцев.

– На вас идут, князь! На Киев! Пощады не знают, и силы их огромны!

Известия эти Удалого не испугали, поскольку ему хорошо была знакома склонность половцев к сильным преувеличениям, но – насторожили. Появление новых кочевников на границах Руси неизбежно нарушало и без того шаткое равновесие между Киевом и землей Половецкой, а родственные узы – он был женат на дочери Котяна – обязывали помочь. Он не любил своего двоюродного брата Мстислава Киевского, но в данном случае без поддержки обойтись было невозможно, и он немедленно созвал на съезд владетельных князей. Князья откликнулись не столько из-за нашествия, сколько из соображений политических, поскольку почти все были связаны с половцами либо родственными узами, либо договорными обязательствами, да и ссориться с Котяном никто не хотел. Половецкие сабли не единожды участвовали в бесконечных удельных распрях, посильно помогая «ровно нести Русь», давно утратившую не только веру в необходимость единения, но уже свыкшуюся с мыслью «если не я за себя, то кто же за меня?».

Потому-то и съезд для тех смутно-дробленых времен оказался весьма представительным, собрав сразу шестерых князей, из которых трое оказались тезками: Мстислав Удалой, Мстислав Киевский и Мстислав Черниговский, из-за чего его долгое время называли съездом «трех Мстиславов». А кроме них прибыли еще три удельных князя: Северский, Смоленский и Волынский. Однако число «6» оказалось неудачным, поскольку было четным, и высокие представители ловко использовали эту арифметику, лавируя так, чтобы в результате все время появлялось равенство «3 + 3», не давая тем самым большинства ни одной из сторон. Это был испытанный прием толчения воды в ступе, пока не лопнет терпение. Не без основания полагали, что такового менее всего у Мстислава Удалого, но как раз-то Удалому больше всех нужно было согласие, и он терпел. Терпел до тех пор, пока не заорал народ киевский на обледенелом Владимирском спуске, после чего с облегчением вздохнул и тайно перекрестил пупок.

Киевляне восторженно встречали приезд самого хана Котяна с богатыми дарами: невольницами и рабами, золотом и коврами, драгоценной посудой и кавказскими клинками особой выделки и закалки. Скрипели арбы, свистели бичи погонщиков, стонали от натуги волы и ревели верблюды, и народ киевский восторженно приветствовал это красочное и шумное шествие.

– Мы нынче иссечены будем, а вы – завтра, – сказал Котян князьям.

Это пророчество, щедрые дары да и само присутствие Котяна сразу изменили соотношение сил в пользу Мстислава Удалого. Весомая фигура половецкого хана, а еще более блеск многотысячных сабель его воинов нарушили удобное равенство «3 + 3».

– Лучше встретить врага на чужой земле, чем на своей, – подвел итог спору Мстислав Удалой.

Решили встречать на чужой, но кого именно, представляли себе с трудом. Разведка Удалого доносила, что неизвестные кочевники слабы и малочисленны, потому что Удалому хотелось побеждать, а очевидцы из половцев теперь помалкивали или соглашались, так как очень боялись напугать князей раньше времени. А из Смоленска уже выступила рать, и даже суздальцы выставили особый отряд под командованием сына князя Константина Василька. Впрочем, он успел дойти только до Чернигова.

– Тысяч сто соберем, – говорил Удалой. – Считайте, больше, чем надо. Раскрошим татар этих в окрошку, а тех, кто уцелеет, за Волгу выметем.

Хвастовство перед боем вошло на Руси в привычку с печальных времен бесконечных и бессмысленных удельных войн, равно как и недооценка противника, выражаемая в насмешливо презрительной форме. До битвы на реке Липице это сходило с рук, но беда в том, что и липицкую резню не восприняли тогда как предостережение. Не любили предки наши вспоминать о поражениях, да и мы не любим и вспоминаем только победы, забывая при этом, что победы ничему не учат. Учат только поражения.

А на киевском съезде князей уже почти решили, что победа над таинственными татарами как бы одержана и осталось только проводить уцелевших за Волгу. Поспешно определили, что все рати и дружины собираются в Олешье у устья реки Хортицы на Днепре, а там, мол, видно будет. Но общего командира так и не выбрали, понимая, что и выбрать-то его не удастся. И каждый князь был волен решать, куда, зачем и как идти, когда начинать битву и стоит ли ее вообще начинать.

По ранней весне конница из Киева двинулась правым берегом Днепра к месту общего сбора. А как спало бурное половодье, туда же на ладьях поплыло и пешее войско.

И тут неожиданно прибыло татарское посольство. Мстислав Удалой отъехал встречать свою дружину, и всем руководил Мстислав Киевский, его двоюродный и очень нелюбимый брат. Послы предложили вечную дружбу при условии, что русские не станут помогать половцам. Это Мстислава Киевского, естественно, устроить не могло, и он, не раздумывая, приказал убить высоких послов.

– Послов убили? – переспросил Субедей-багатур, когда ему доложили об ответе Мстислава Киевского. – Всех десятерых? Неразумно. Пошлите еще пятерых, пусть говорят резко и оскорбительно. Врага надо злить.

Он был хмур и казался опечаленным. Не потому, что убили послов – потери считают после битвы, – а потому, что послы не выиграли времени. Сил было мало, очень мало, и следовало во что бы то ни стало создать у русских впечатление, что они уже победили. Еще до столкновения, до первой стрелы и до первой атаки. Военачальники, убивающие послов, рассчитывают на безнаказанность, и в этом их следует убедить. Пусть рвутся в бой, пусть жалят, пусть разбрасывают силы.

– За посольством пойдешь ты, Голямбек, – сказал Субедей-багатур после долгого раздумья. – И продолжишь их переговоры на языке сабель и стрел. Дразни и отходи так, чтобы они с разгона вылетели на основные тумены. И прижимайся к морскому берегу. Если понял, ступай.

Голямбек не совсем понял, но переспросить не решился. Его посылали как приманку, но он не знал, что ему делать дальше, чтобы не оказаться меж двух атакующих войск, развернутых в боевой порядок. Но вышел молча, хотя и со смятенной душой, точно предчувствуя, что из этой битвы ему не суждено вернуться живым.

В юрте остались три монгольских полководца, и двое из них не имели права на собственное мнение, а только на уточнение повелений. Субедей-багатур прекрасно знал об этом и начал говорить после того, как взвесил каждое слово:

– Если Голямбек сделает так, как должно, половцы окажутся на правом крыле атаки. Ты, Джебе, возьмешь на себя центр и будешь держать его, пока не поймешь, что половцы уже готовы бежать с поля битвы. Тогда забудешь обо всем и навалишься на них. И погонишь на княжеские конные полки, чтобы они смяли их, расстроили и увлекли за собой.

Джебе молча склонил голову. Он понял свою задачу, и смятения не было в его душе.

– Ты будешь держать левое крыло, Тугачар. Твой тыл будет прикрывать море, и никто не сможет тебя обойти. Твое оружие – стрелы и постоянное желание атаковать. Желание, – весомо подчеркнул Субедей-багатур. – Ты бросишь в атаку всех своих конников и все мои запасы только тогда, когда Джебе заставит половцев разворачивать коней. Вот тогда ты сломишь их последнее сопротивление и будешь гнать бегущих до самого Днепра.

И Тугачар молча склонил голову. Не потому, что у него не было вопросов, а потому, что время вопросов еще не настало.

– Передайте Чогдару, что Плоскиня и его бродники должны атаковать половцев только по моему знаку – когда я сяду на белую лошадь.

У Тугачара чуть дрогнули губы: вопросы не понадобились. Великий Субедей-багатур уже провел этот бой от начала и до конца.

3

Новые послы татар прибыли в Олешье, где находился Мстислав Киевский. На беседу с ними он скрепя сердце пригласил и Мстислава Удалого через совсем уж третьестепенного боярина. Мстислав отказался от такой чести довольно резко, и послов, к великому своему удовольствию, князь Киевский встречал один, без вздорно обидчивого родственника. И подивился их виду, когда они вошли. На сей раз послы выглядели стариками, а двое, что помоложе, явно были когда-то ранены в боях. «Боятся, что опять повешу, – не без самодовольства подумал князь. – До чего же глупый народ. А я их – отпущу!»

– Говори, что тебе велено, и убирайся, – пренебрежительно сказал он старшему послу.

– Итак, вы, неразумные, слушаясь половцев, будто рабы их, умертвили наших послов. Значит, вы хотите битвы. Да будет так! Бог един для всех народов, он нас и рассудит.

Несмотря на дерзость, послов отпустили с миром. Удалой узнал об этом, когда у него находился Ярун – новый приближенный, совсем недавно как-то сам собою ставший советником: Удалой ценил ясные головы.

– А ведь они нас боятся!

– Боялись бы, за Волгу бы ушли, – сказал Ярун. – Они хотят, чтобы мы думали, будто они нас боятся.

– Почему так полагаешь?

– Когда боятся, не злят попусту. Первые, говорили мне, с дарами приехали, а эти – с угрозой.

Князь надолго задумался. Хмурился, не соглашаясь, но верил Яруну. Сказал наконец:

– Поедешь к моему тестю хану Котяну. Скажешь, что я прошу передать под твое командование всю половецкую рать. И еще скажешь, чтоб воины его страха не знали, ибо силы наши велики, а отваги русичам не занимать. Против безбожных татар Киев встал, Смоленск, Путивль, Курск, Трубчевск, волынцы и галичане на тысяче лодий с моря по Днепру к нам подходят, а ведет их сам Юрий Домамерич, муж опытный и мудрый. Потому говорю известное тебе, что тесть мой хан Котян страхом надломлен. Вложи в него мужество, Ярун.

Ярун отъехал к половцам, а неугомонный Мстислав вскоре по его отъезде выслал в разведку юного князя Даниила с любопытствующими друзьями. Разведчики скакали весело, с шутками, смехом и чуть ли не с песнями, но – без дозоров, и если бы Голямбек не понял тайного смысла повеления Субедей-багатура, никто бы из гарцевавших разведчиков домой не вернулся. Но он – понял и, не принимая боя, стал отходить, приказав лучникам под страхом смерти не попадать в веселых князей.

– Худые воины! – с восторгом доложил Удалому юный князь по возвращении из разведки. – Да и стреляют хуже половцев!

– Куда отходили, понял?

– Похоже, что к Калке-реке.

– Значит, и нам туда пора.

На следующий день Мстислав Удалой с тысячью всадников, подкрепленных добровольцами, переправился через Днепр и вскоре настиг Голямбека. Противник не бежал, не атаковал и не оборонялся, а делал все вместе и как бы одновременно, то встречая русичей стрельбой из луков, то бросаясь в атаку, то отступая, неизменно и незаметно пятясь при этом к берегам реки Калки, где ждали тумены Джебе и Тугачара. Это расстраивало ряды, путало воинов, и Голямбеку приходилось личным примером показывать всадникам, что они должны делать. И ему удавалось это, пока четвертая рана окончательно не вышибла его из седла. Верные нукеры спрятали тяжело раненного в яме на кургане, но дозорные Мстислава нашли Голямбека, а Удалой выдал его Котяну на расправу.

Победоносная первая схватка не только вывела войско Мстислава Удалого на берег Калки, но вселила в князя твердую и очень радостную уверенность в легком и быстром разгроме неизвестных безбожников. Завтрашний день обещал стать днем его великой славы и посрамления занудного двоюродного брата Мстислава Киевского. И это особенно грело сердце.

4

Почти десять дней гоняло войско Удалого остатки татарского заслона по степи. Это было азартно и увлекательно, как охота, и, как на охоте, Удалой не задумывался, почему же все-таки разбитые татары не уходят за Калку, а продолжают группами по пять – десять человек оказывать ему сопротивление. Они кружили поодаль, уходя от столкновений, лишь осыпая стрелами, но не отступали, и он вынужден был замедлять собственное продвижение к реке. И было, было же время сообщить об этой странной охоте Мстиславу Киевскому, а он не отсылал гонцов, не приглашал не только для помощи, но и для простого совета.

Впрочем, как оба Мстислава – Киевский и Черниговский, – так и вся оставшаяся на Днепре русская рать знали о его вторжении в степь, о столкновениях, о пленении тяжело раненного татарского полководца и выдаче его на мучительную смерть половцам. И не только знали, но и решили неспешно двигаться прямо к Калке по расчищенному Удалым пути, что и позволило в конце концов соединиться на ее берегах всем союзным силам.

Однако Удалой, естественно, вышел туда первым поздним майским вечером. Заслона противник не выставил, и Мстислав тут же решил, что не худо бы ему поглядеть, не ушли ли татары подальше от его удальства. А молодой князь Даниил, терзаемый азартным любопытством, упросил Мстислава взять его с собой вместе с командирами волынских полков Семеном Олеговичем и Васильком Гавриловичем.

– А с войском кто останется? – поинтересовался Мстислав. – Его для битвы развернуть совсем не помешает.

– А меня князья Олег Курский да Мстислав Немой воинской премудрости учат, – с деланой наивностью пояснил Даниил. – Они и развернут, пока я глядеть буду.

– Хочешь, чтоб и я тебя поучил? – добродушно усмехнулся Удалой. – Ну добро, покажу, как на супротивника глядеть надобно.

Выехали с небольшим отрядом. А проскакав немного, увидели татарскую конную рать, развернутую в боевой порядок.

– Ждут, значит, – с явным облегчением сказал князь Мстислав. – Не ушли, так погоним. Погляди, Даниил Романович, что делать намереваются, а я за войском поскачу. Какой день-то сегодня?

– Святого мученика Ермия, князь Мстислав!

– Запомним его, князь Даниил. Крепко запомним!

Было раннее утро 31 мая 1223 года, день памяти святого мученика Ермия. Хорошо запомнили этот день наши предки: до наших дней памяти хватило.

Как только Удалой стал разворачивать коня, татарские дозоры, разъезжающие впереди выстроенного для боя тумена, наконец-то заметили, что за ними наблюдают. И едва князь Мстислав поскакал назад, как дозорный отряд с места в карьер бросился на князя Даниила. Ему бы следовало уносить ноги, пока не поздно, потому что сил у него было совсем мало, но смелый князь, выхватив меч, бросился навстречу татарам с громким восторженным кличем:

– Мой день сегодня!

Мстислав услышал его, но не остановился, а, доскакав до волынцев, крикнул, чтоб князю своему помогли, и помчался поднимать свои войска. А Мстислав Ярославич Немой, князь Луцкий и Пересопольский вместе с князем Олегом Курским без промедления повели волынцев на помощь своему юному князю.

Даниил был ранен в первом же сближении с противником, но в седле держался упорно. А Василька Гавриловича, сильно тронутого копьем, вынес из схватки собственный верный конь. Увидев, что Даниил еще держится, Мстислав Немой ринулся на татар, яростно работая мечом и разевая рот в безгласом крике. Рядом с ним отчаянно и бесстрашно дрался Олег Курский, но если бы не подоспел с основными силами Удалой, волынцам и их вождям пришлось бы туго.

А ведь мог и не успеть, и неизвестно, что в данном случае было выгодно объединенным русским силам: стремительная атака галичан во главе с Удалым или не столь поспешные, зато совместные действия всех подошедших к тому времени войск. Ведь волынцы еще держались, не были окружены и всегда могли отойти. Но горды были князья тех времен, и чаще всего горды неразумно.

А на берега Калки уже подтянулись все силы русских. Полки Мстислава Киевского, Мстислава Черниговского и остальных союзных князей.

– Много ли татар встретил, Удалой? – поинтересовался Мстислав Черниговский.

– Управлюсь, – отрезал Удалой. – Отдыхайте с дороги да пир готовьте.

И во главе своих галичан без оглядки помчался к месту битвы.

– Дозволь, батюшка, за князем Удалым последовать, – умоляюще обратился к Мстиславу Черниговскому его совсем еще юный сын. – Первое сражение мое будет с безбожными агарянами в защиту Святой Руси. Христом Богом прошу тебя, батюшка!

– Может, подсобим сродственнику? – неуверенно предложил князь Черниговский. – Святое дело, сын правду молвил.

– Негоже мне, великому князю Киевскому, без приглашения кашу Удалого расхлебывать, – процедил сквозь зубы смертельно обиженный Мстислав. – Да и отдохнуть с дороги не грех. – Он огляделся, крикнул воеводе: – Александр Дубровицкий, прикажи на том холмике укрепиться. Колья поставить да обозами огородиться. Засядем там да и будем глядеть, оттуда далеко видно.

– Ну а я не могу в стороне от битвы отсиживаться, – сухо сказал Черниговский. – Да и сына к сече приучать пора.

И на великую радость подростка-сына, повелел своей рати двигаться вослед Мстиславу Удалому.

Едва врубившись в первые ряды противника, Удалой понял, что перед ним совсем иные татары, не те, что десять дней бегали от него по степи. Он предчувствовал, что они окажутся иными, когда впервые увидел их развернутый для битвы строй, и, будучи опытным полководцем, кое-какие меры принял: приказал княжеским дружинам – наиболее мощной ударной силе его войска – в сражение не ввязываться до особого сигнала и послал гонца к Яруну, чтобы тот срочно выводил половцев на левое крыло и атаковал самостоятельно, по собственному разумению. На это требовалось время, но Удалого это не беспокоило: он верил в своих воинов, убежден был, что они не только продержатся, сколько нужно, но и растреплют по перышкам неразумных безбожников. Это соображение не мешало ему видеть всю битву, а в особенности собственный правый фланг, на котором что-то вроде бы задвигалось.

Удалой не знал, что Тугачар уже развернул свой тумен, уже оценил позицию и начал действовать в строгом соответствии с повелениями Субедей-багатура. Ни в одной армии мира тех лет не было столь жесткой, даже жестокой, дисциплины, как у монголов, чем во многом и объясняются их быстротечные победоносные войны. И, несмотря на нетерпеливый характер Тугачара и даже на то, что был внуком самого Чингисхана, в битву он не лез. Впрочем, командирам такого ранга категорически запрещалось лично участвовать в боях: они руководили своими войсками, стоя на возвышенностях позади сражающихся в окружении гонцов, адъютантов, а то и жен или любовниц, и вели бой, не участвуя в нем лично. И сейчас его воины лишь осыпали русские рати тучами длинных монгольских стрел, все время демонстрируя готовность атаковать. Это отвлекало Удалого, сдерживало и пугало его правое крыло, что снижало скорость наступления и сбивало его ритм.

А битва тем временем продолжалась, складываясь в общем благоприятно для атакующих. К ним постепенно подтягивались свежие силы: уже ввязались в бой войска только что подошедшего Мстислава Черниговского, дружина князя Смоленского присоединилась к резервным дружинам Удалого, а Ярун на левом крыле уже начал разворачивать половцев.

Как ни покажется странным, но все удачно складывалось и для Джебе. Его тумен еще держался, несмотря на большие потери от умелых и яростных мечей. Он не утратил общего руководства, его командиры строго придерживались данных им перед битвой приказов, сохраняя общий строй, а главное, Джебе знал, что за его спиной – Субедей-багатур с его необъяснимым даром держать в руках поводья сражений.

А Субедей-багатур в это время недвижимо сидел на кошме, расставленной на самом высоком холме, неотрывно следя за битвой узкими немигающими глазами.

В бою наступило шаткое равновесие, которое азартный Удалой уже считал победой. Сейчас должен был ударить Ярун со своими половцами, смять и окончательно сокрушить непонятное упорство татар в центре, после чего можно было давать отборным дружинам приказ на стремительный удар, прорыв и последующее преследование вплоть до Волги. И Удалой уже считал минуты…

Но минуты считал и Субедей-багатур. И сосчитал их раньше Удалого. Он вдруг неторопливо поднялся с кошмы и неторопливо сел в седло ослепительно-белого коня, стоявшего за его спиной.

Это и было сигналом к атаке. Бродники во главе с атаманом Плоскиней и Чогдаром тут же ринулись на половецкие тылы. Их было куда меньше, чем половцев, но на их стороне была внезапность и вековая ненависть. Перед ними был извечный враг, неумолимо вытеснявший их из богатых степей в солончаковые водоразделы, регулярно угонявший их табуны и скот, грабивший их становья и уводивший молодежь в полон. Бродникам было за что мстить, и они – мстили. Их стремительный и совершенно неожиданный удар в спину застал половцев врасплох, они даже не успели развернуться лицом к противнику и побежали, но не к ожидающим их русским ратям, а туда, куда привыкли удирать: в степь, где стояли изготовленные к бою княжеские дружины – резерв и основная ударная сила Мстислава Удалого.

И опытные, закаленные в боях дружинники не смогли выдержать этого внезапного налета разгоряченных коней с перепуганными всадниками в седлах. Они были не просто смяты и расстроены, – нет. Огромная половецкая масса как бы втянула их в себя, захватила, увлекла, рассеяла, а большей частью унесла с собой подальше от ревущей сечи.

Удалой не успел опомниться, не успел понять, что же произошло, как Тугачар перешел в бешеную атаку на его правое крыло. Уже намахавшиеся мечом, уже порядком взмокшие русские воины на считанные минуты растерялись, но этого было достаточно, чтобы Джебе перестроил свои ряды. И перешел в наступление.

И тогда побежали все, бросая раненых и умирающих, обозы и скот, щиты и мечи. Подобного бегства давненько не случалось на Руси: беглецы в трое суток покрыли расстояние, на которое сами же совсем недавно затратили десять. Бежали только что отважно сражавшиеся и не побывавшие в битве княжеские дружинники, половцы и обозники берендеи, черниговцы и смоляне, волынцы и галичане, но одним из первых через три дня к Днепру прибежал князь Мстислав Удалой. Его гнал не только страх, но стыд и позор. В два бича.

Но и страх тоже понятен: за разгромленными войсками безостановочно гнались одвуконь татары из тумена Тугачара. Это от их клинков пали в сече князья Святослав Каневский и Изяслав Ингваревич, Святослав Шумский и Юрий Несвижский. И Мстислав Черниговский тоже погиб вместе с сыном, которому так хотел показать победоносную битву. А с ними вместе сложил голову каждый десятый русский воин.

Удалой взмокшей спиной почувствовал дыхание преследователей уже у Днепра, где в порубежном заслоне стояли семьдесят богатырей во главе с легендарным Алешей Поповичем.

– Алеша, выручай! – закричал князь, бросившись к богатырской заставе.

Алеша выручил. И пока он и семь десятков его отборных воинов погибали под татарскими саблями, Удалой успел добежать до лодок, влез в одну и… И велел изрубить остальные, чтобы татары, а заодно и свои, не поспевшие к берегу, не смогли переправиться через Днепр.

А великий князь Киевский Мстислав, во святом крещении Борис Романович, прозвищем Добрый, все еще сидел в заколье на берегу Калки. Его обложили не слишком большие татарские силы, его киевляне легко отбивались, припасы были, и князь твердо рассчитывал отсидеться, пока враг сам не уйдет туда, откуда нагрянул. Может быть, так бы оно и вышло, если бы атаман Плоскиня не счел своим долгом лично доложить Субедей-багатуру, что его личный представитель Чогдар то ли убит, то ли тяжело ранен, а только исчез неведомо куда.

– Я доверил тебе сына моего друга, – тихо сказал Субедей-багатур, почти не разжимая губ.

– Мои люди ищут его, – поспешно заверил Плоскиня.

– Мне пора уходить, но киевский князь убил моих послов, и я не могу уйти. Приведи ко мне киевского князя, и я сниму с тебя твою вину.

Чогдар предупредил атамана, что суровый монгольский полководец никогда не тратит слов попусту, и Плоскиня уже на следующий день начал действовать. Он явился к осажденным в качестве посредника и сказал Мстиславу Киевскому, что татары готовы отпустить его и других князей за выкуп. Мстислав долго колебался, но Плоскиня говорил убежденно, заверяя его, что осады противник не снимет, а как только вернутся с Днепра войска, пойдет на штурм, и никому тогда не будет пощады. Угроза возымела действие, но великий киевский князь потребовал клятвы на кресте. Атаман горячо поклялся на собственном крестильном, торжественно, при свидетелях поцеловал нагрудный княжеский крест, и участь князя Мстислава Киевского, его помощников и соратников была решена. Он со всей своей ратью сдался на милосердие победителей, пообещав за себя любой выкуп. А татары на его глазах сначала хладнокровно вырезали все десять тысяч русских воинов, потом связали самого князя Мстислава Киевского, его зятя Андрея и князя Дубровицкого, уложили их на землю, накрыли досками и шумно пировали на этих досках, пока князья не задохнулись под ними.

Первое столкновение с татарами завершилось полным и очень жестоким разгромом объединенных сил Южной Руси, но никому и в голову не пришло задуматься о его причинах. Никто не счел поражение уроком, который следует изучить, продумать, понять или хотя бы не забывать о нем. Наоборот, все старались забыть его как можно скорее, но через четырнадцать лет пришлось вспомнить, оплатив собственную беспамятность невероятными жертвами и страданиями. На Русь пришел Бату-хан с очень хорошим советником. С постаревшим, но не утратившим прозорливости и редкого полководческого дара Субедей-багатуром.

Глава третья

1

Злым был февраль соленого от крови года. Злыми были морозы, злыми колючие ветры, злыми переметчивые, сухие, как прах, снега и даже обледенелые метелки ковыля звенели на ветру зло. Зло было кругом, во всей степи, во всем мире и в каждом доме, потому что зло посеяли люди, и оно взросло и окрепло, опившись кровью и обожравшись трупным мясом. Это было жирное, облипчивое зло, и казалось, что его уже невозможно смыть с души своей.

«И восстал брат на брата, и род на род,

и племя на племя. И убивали друг друга,

и выкалывали глаза, и урезали языки,

и насиловали дев и молодых жен, бросая их умирать

на перекрестках никому не нужных дорог…»

Трое путников в стеганых ватных кафтанах медленно и неукротимо брели сквозь переметчивые снега огромной – от горизонта до горизонта – мертвой степи. Первый и замыкающий были рослыми мужами, широкие груди которых, развернутые плечи и прямые спины еще издали убеждали, что руки их никогда не сжимали чапиги сохи или плуга, но с детства приучены были к мечу. Правда, меч в простых, обтянутых черной кожей ножнах имелся только у торящего дорогу, а у его спутников на широких поясах висели кривые татарские сабли, пополам разрезающие падающий конский волос. Меж двумя мужами шел юноша, на едва меченных усах которого еще не задерживался иней, а щеки были румяны и свежи. Но шагал он упрямо, сабля не путалась в ногах, спину не гнул и от встречного ветра не ежился.

За ними давно уже шла волчья стая. Не по следам, не шаг в шаг, а развернув крылья свои полуохватом. Волки не торопились, зная, что добыче некуда деться на заснеженной скатерти дикой степи.

Было еще светло, и солнце желтым кругом висело за спинами путников. Мглистые тучи обрезали его лучи, и людям не приходилось топтать собственные тени усталыми ногами. Это было солнце без тени, будто тени унесли с собою те, кому повезло погибнуть в ту страшную зиму.

– Остановимся, – сказал первый, выбрав низинку, в которой можно было укрыться. – И перекусить надо, и передремать не грех. Мы найдем топливо, Чогдар?

– В степи топливо под ногами, – с еле заметным акцентом ответил второй воин, снимая котомку. – Ты мне поможешь, Сбыслав.

Юноша, сбросив свою ношу, тотчас же пошел вслед за Чогдаром, а оставшийся начал разгребать снег, готовя место для костра.

В эту зиму оттепелей не случалось, ветер беспрестанно ворошил снега, и докопаться до земли казалось делом нетрудным. Однако под снегом в смерзшейся густой и перепутанной траве руки наткнулись на кости, и воин долго выдирал их оттуда, бережно откладывая в сторону. А потом извлек из-под снега грубый нательный крестик, старательно отер его, прижал к губам и спрятал за пазуху.

Вернулись спутники. Чогдар нес в поле кафтана груду смерзшегося конского навоза, а Сбыслав – рыхлую охапку полегшего под снегом кустарника.

– Кони стояли, – сказал Чогдар, высыпав навоз.

– А люди легли. – Старший показал свою находку и перекрестился.

И спутники его перекрестились. Помолчали.

– Наша с тобой война, Ярун, – вздохнул Чогдар.

– Наша, – согласился Ярун и протянул найденный крестик юноше. – Христианская душа на этом месте в рай отлетела. Носи у сердца, сын. Память должна обжигать.

– Да, отец. – Сбыслав торжественно поцеловал крестик и спрятал его на груди.

– Волки близко, – сказал Чогдар, вздувая костер. – Сидят караулом.

– К огню не сунутся.

– Не к тому говорю, Ярун. Кости человеческие грызть начнут, по степи растаскают. Уж лучше в огонь их положить.

Потом они молча жевали сушеную рыбу, ожидая, когда поспеет похлебка в котелке. Студеная синева наползала со всех сторон, а они чутко дремали, закутавшись в широкие полы кафтанов и спрятав лица в башлыки.

Невдалеке завыл волк. Ярун сел, помешал варево, попробовал.

– Похлебаем горячего, да и в путь.

Хлебали неторопливо, истово, старательно подставляя под ложки куски черствых лепешек. Тоскливо выли волки в густеющих сумерках, не решаясь приблизиться к огню.

– Зверь убивает пропитания ради, – сказал вдруг Сбыслав. – А чего ради человек убивает человека?

– Несовершенным он в этот мир приходит, – вздохнул Ярун. – Душа должна трудиться, и пока трудами не очистится, нет ей покоя. Труды, размышления и молитвы взрослят ее, сын.

– Жирный кусок – самый сладкий, – добавил Чогдар. – А из всех сладких кусков власть – самая жирная. – Он облизал ложку и спрятал ее. – Пора в путь, анда.

Все трое молча поднялись, затянули на спинах длинные концы башлыков, надели котомки и, перекрестившись, тронулись дальше. Шли прежним порядком: Ярун торил дорогу, Чогдар замыкал шествие, а Сбыслав держался середины.

Позади у догорающего костра тоскливо выли волки. Конечно, лучше было бы ночевать у огня, а идти днем, но в те года горящий в сумерках одинокий костер был опаснее самых ярых зверей.

Добыча удалялась, и стая преодолела извечный страх перед огнем. Матерая волчица обвела ее стороной, быстро поставила на след, и волки, пригнув лобастые головы, крупной рысью пошли вдогон. Бежали молча, цепочкой следуя за вожаком, но, приблизившись, взрычали, роняя слюну, и снова стали обходить с двух сторон, перейдя внамет, чтобы поскорее отрезать путь людям, замкнуть кольцо и ринуться в одновременную атаку. Путники остановились, выхватив из ножен оружие. Чогдар развернулся лицом к тылу, Ярун мечом держал нападающих зверей спереди, а юный Сбыслав, укрывшись меж их спинами, отражал волчьи броски с обеих сторон. Ему первому и удалось полоснуть самого неосторожного острым клинком по горлу. Волк взвыл, отлетев в сторону, забился, разбрызгивая кровь по сыпучему нехоженому снегу.

– Один есть, отец!

– Береги дыхание. Еще одного зацепим, и можно будет идти.

Второго волка широко располосовал Чогдар. Запах горячей крови и смертный вой бившихся в агонии раненых животных сразу остановили стаю. Беспомощная добыча была рядом, и молодой волк не выдержал первым, яростно бросившись на подбитого собрата. И вмиг стая распалась на две кучи, с рычанием разрывая теплые, бьющиеся на снегу тела.

– Вперед, – сказал Ярун, бросив меч в ножны. – Может, отстанут.

И они вновь зашагали по степи, оставив позади волчье пиршество и часто оглядываясь. Но то ли уж слишком волки были голодны, то ли свежая кровь раззадорила их, а только не раз и не два пришлось путникам прислоняться спинами друг к другу, отбивая очередные налеты. И если бы дано было нам увидеть отбивающихся от волков смелых и хорошо вооруженных воинов сверху, то нашему взору представилась бы большая двуглавая птица, быстро и беспощадно отражающая вражеский натиск с двух сторон одновременно…

2

Великий князь Владимирский Ярослав Всеволодович третьи сутки безвыходно молился в своей молельне. Дважды в день ему молча ставили чашу с ключевой водой, накрытую куском черствого хлеба, но никто не осмеливался тревожить князя, стоявшего на коленях пред образом Пресвятой Богородицы Владимирской. Шептались:

– Молится князь.

Помалкивали, ходили беззвучно, боялись скрипнуть, стукнуть, даже кашлянуть боялись.

– За нас, грешных, Господа молит и Пресвятую Богородицу.

Но так считали, а Ярослав давно уже не молился. Чувствуя потребность унять боль сердца и маету души, он искренне желал уединения и молитвы, но молитвы, которые он помнил, уложились в час, потому что не его это было дело. И он не утешился, но осталось уединение, и он нашел утешение в нем. Он хотел понять, как же случилось так, как случилось, и почему именно так случилось, и откуда у него, воина и великого князя, это невыносимо тоскливое, высасывающее чувство вины. И князь Ярослав беспощадно вспоминал всю свою пустую, суетную и, как показало время, бессмысленно грешную жизнь…

Нет, он задумался о ней не тогда, когда хоронил павшего в бою с татарами на реке Сити любимого брата Юрия. Не тогда, когда вместе с уцелевшими после разгрома горожанами и дружиной расчищал стольный город Владимир от пожарищ и трупов. Впервые задумался он о своей жизни тогда, когда из Москвы вернулся ставший ныне старшим сын Александр, посланный очистить Москву так, как сам отец очистил Владимир. Но с этих трудов Александр вернулся потрясенным.

– Почему люди так жестоко воюют, отец?

– Воюют из-за того, чего разделить нельзя, сын. Из-за власти. Не делится она, Александр.

Не на полудетский вопрос сына он тогда ответил, он себе самому ответил и разбередил душу. И как только отправил Александра наводить порядок в родном гнезде – в Переяславле-Залесском, так и заперся от всех в душной полутемной молельне. Наедине с собой, с воспоминаниями, с совестью, вдруг шевельнувшейся в, казалось бы, навсегда вытоптанной собственной душе. Да, он помогал утвердиться на великокняжеском столе старшему брату Юрию: именно этим он всегда оправдывал всю непоследовательность своего поведения, всю вздорность своих претензий, все нарушения собственных клятв и обещаний. Этих обещаний хватало для безмятежности души и дремоты совести, но после жестокого разгрома татарами Владимира, убийств его жителей и гибели брата Юрия их уже не хватает. Недостает их для внутренней твердости, для опоры духа, а это значит, что внутренне, не для всех, а для себя самого, он еще не великий князь, ибо не можно стать великим, коли плавает душа твоя, как копна в половодье, став убежищем для перепуганных мышей, а не опорой для потрясенных человеков…

– Господь всемилостивый, Пресвятая Богородица, направьте, подскажите, посоветуйте, как не плыть мне рыхлой копешкой по течению, где найти твердь в прахе мира сего? И куда, куда направить ковчег Руси моей с человеками и скотами ее?..

Князь Ярослав и сам не заметил, как заговорил вслух, не молясь, не спасения души ища, а ответов.

– Велика ты, неохватно велика мудрость Божия: не смертью лютой наказал ты меня за грехи мои непрощаемые, не слепотой, не хромотой, не болезнями, не людским презрением даже, – нет! Ты самым страшным наказал меня, Господи: великой властью в годину разгрома народа моего. За что же, Господи, за что? Что заупрямился и не увел войско за Липицу-реку? Но ведь верил в победу, в то, что седлами новгородских плотников закидаем. И все верили. А сейчас-то, сейчас что делать мне один на один с бичом Божьим при полном разоре земли моей…

Скрипнула дверь, грузно шагнули через порог за спиной.

– Кто посмел? – в гневе вскинулся Ярослав.

– Не гневайся, великий князь, – негромко сказал простуженный хриплый голос. – Издалека гость пришел, с битвы на реке Калке. Пятнадцать лет шел тебе рассказать, как первым бился с татарами.

Ярослав тяжело поднялся с занемевших колен. Взял свечу, посветил, вгляделся:

– Ярун?

– Ярун. Твой стремянной, постельничий и думный.

– А сейчас какого князя постельничий?

– Не вели казнить, великий князь, – усмехнулся Ярун. – Знаю, три дня в молитвах не утешения ты искал, а света. И я его искал, когда пятнадцать лет у бродников табуны пас. Не пора ли поглядеть, что нашли мы оба, князь Ярослав? С разных сторон мы глядели, разное видели, а оно – одно.

– В стенах сих о Боге говорят, Ярун.

– Так повели в палаты пройти. Измерзлись мы в дороге до костей, князь. Изголодались донельзя, и плечи уж стонут от волков отмахиваться.

– «Мы» сказал?

– Со мной – сын и анда. Побратим, значит.

Ярослав долго молчал, всматриваясь в осунувшееся, почерневшее от ветров и мороза лицо неожиданного гостя. Глубоко запавшие глаза выдержали его взгляд со спокойствием и суровостью, и князь первым опустил голову.

– Эй, кто там?

В приоткрывшейся двери тотчас же появился юнец.

– Проводить гостей в мои покои.

Юнец исчез. Ярун молча поклонился и пошел к выходу. А князь, еще раз истово перекрестившись, с той же свечой в руке направился внутренними переходами в свою опочивальню. Редкая стража молчаливо склоняла головы, ладонями прижимая мечи к бедрам, но Ярослав привычно не замечал ее, размышляя о внезапном появлении некогда едва ли не самого близкого сподвижника, спасшего его жизнь во время липицкой резни и неожиданно отъехавшего от него не к кому-нибудь, а, как говорили, к его злейшему врагу – галицкому князю Мстиславу Удалому. Здесь было над чем подумать, и Ярослав не торопился.

Когда он, переодевшись, вошел в палату, там уже сидели гости, вставшие и склонившие головы при его появлении: Ярун, сильно отощавший, несокрушимо румяный юноша и коренастый незнакомец с узкими щелками глаз на скуластом, до черноты обветренном лице. Все трое были одеты в потрепанные полукафтанья, суконные порты и грубые разбитые сапоги. Князь отметил это мельком, задержав взгляд на почти безбородом скуластом лице, и вместо приветствия резко спросил:

– Осмелился нехристя ввести в палаты мои, Ярун?

– Он крещен в нашу веру, великий князь, и при святом крещении получил христианское имя Афанасий. Кроме того, он – мой побратим, хоть и сражались мы с ним друг против друга на реке Калке. Знает обычаи татарские, и лучшего советника нам не сыскать. А юноша – сын мой, названный Сбыславом.

– Молод еще для княжьих бесед.

– Повели накормить да уложить спать, великий князь. Мы шли ночами с Дона ради его спасения.

– Что же ему угрожало?

– Смерть. Он убил татарского десятника в честном поединке.

– Эти десятники разорили мои земли, а с ними, выходит, может справиться безусый мальчишка? – Ярослав хлопнул в ладони, и в дверях тут же вырос гридень. – Парнишку накормить, уложить спать. Утром дать одежду младшего дружинника. Ступай.

Последнее относилось к Сбыславу. Юноша низко поклонился и вышел вслед за гриднем.

– Садитесь, пока в трапезной накрывают. – Подавая пример, Ярослав сел за стол. – Но доброй беседы не будет, пока ты, Ярун, не объяснишь мне, почему отъехал к врагу моему. Если тебе мешает сказать правду этот новокрещенец, попросим его выйти, но без правды не останемся.

– У меня нет тайн от побратима, – усмехнулся Ярун. – Я отбил тебя от новгородцев на Липице и привез в свой дом. Три дня ты отходил от стыда и страха, а на четвертый умчался в Переяславль, захватив с собою мою невесту.

– Милаша была твоей невестой? – с некоторой растерянностью спросил Ярослав. – Я не знал этого, Ярун.

– Если бы знал, все равно бы увез, потому что я знаю тебя, князь Ярослав.

– Тому, кто ее увез, ты предрек страшную смерть, и твое пророчество сбылось. Во время похода в Финляндию Стригунок три дня и три ночи тонул в трясине. Кричал, плакал, а потом завыл, но никто так и не помог ему. – Ярослав вздохнул. – Тоже ведь мой грех. Краденое не на благо, это всем ведомо. В двадцать третьем годе Милашу захватили литовцы, пока я то ли новгородцев мирил с псковичами, то ли псковичей с новгородцами.

– У литовцев ее отбил я, – сказал Ярун. – Тосковал по ней очень, думал хоть глазком глянуть, а налетел на литовцев. Сумел отбить и умчал на Дон.

– Так кто у кого украл? – Князь, темнея лицом, повысил голос. – Кто у кого украл, смерд?..

– По приезде она родила мальчишку, – не слушая, продолжал Ярун. – А через месяц преставилась.

И перекрестился. И наступило молчание.

– Значит, Сбыслав… – наконец хрипло выговорил Ярослав.

– Вот почему мы привели его к тебе, князь, – тихо сказал Ярун. – Сына должен спасать отец, а татары у тебя уже побывали и вряд ли придут еще раз.

– Он… Сбыслав знает?

– Зачем ему знать?

Князь обхватил руками голову, закачал ею, склонившись над столом. Вздохнул, скрипнул зубами, строго выпрямился.

– Отдохнете и все трое отъедете под руку сына моего Александра. Будешь ему советником, Ярун. Советником, дядькой, нянькой – всем. А ты, – Ярослав глянул из-под насупленных бровей на молчаливого Чогдара, – станешь им же для Сбыслава. За каждый волос ответите, пестуны! За каждый волосок с голов сынов моих спрошу с вас страшно. Пошли в трапезную. Накрыли уж там, поди, звона не слышно.

3

За трапезой князь Ярослав не торопил гостей с рассказами, ожидая, когда выпьют первую чашу и утолят первый голод. Молчание позволяло наблюдать, и он внимательно приглядывался к татарину, потому что тот был чужим и случайным, даже нарочито случайным спутником давно известного Яруна. Рассказу Яруна князь поверил сразу не только потому, что не сомневался в искренности старого соратника, но и сам знал, что Милаша ждала ребенка. А чужелицый, молчаливый истукан с отсутствующим взглядом был пока для него пугающе непонятен. Ярун назвал его побратимом, но это не являлось чем-то исключительным. Все дружинники, крещеные и некрещеные, не забывали и языческих обрядов, призывая перед битвой не миролюбивого христианского Бога, а воинственного Перуна древности. И это воспринималось естественно, и сам князь пред боем думал о нем, а не клал поклоны перед иконой, которую, кстати, с собой в походе не таскали, оставляя в городах, чтобы священнослужители могли помолиться за их победу по полному чину. На Руси еще господствовало двоеверие, да и какого Бога следовало молить, когда новгородцы резали суздальцев, владимирцы – киевлян, а смоляне – псковичей? Бог-то оказывался общим для всех как раз тогда, когда уверовавшие и не уверовавшие в Него убивали с особым рвением, жгли чужие селения с особым удовольствием и насиловали христианских дев, не сняв креста ни с себя, ни с жертвы. Нет, не побратимство настораживало князя Ярослава, а сам избранный Яруном побратим.

Князь много был наслышан о татарских лазутчиках. Да и как иначе можно было объяснить столь глубокое проникновение в залесские земли степняков с десятками тысяч коней? Значит, либо знали они дороги и тропы, броды и переправы, либо имели проводников-изменников, а только ни один татарский отряд не заблудился, и темник Батыя Бурундай безошибочно вывел своих всадников к реке Сити, где князь Юрий собрал все свое войско для последнего решительного сражения, не озаботившись даже выставить сторожи. И был захвачен врасплох, поскольку Бурундай атаковал с ходу. Кто и как провел их к нужному месту и в нужный час?

Вот о чем думал Ярослав, пока гости утоляли голод. Но как только заметил, что к ним пришла первая сытость, спросил:

– Вы оба бились на Калке, хотя и по разные стороны. Я знаю о ней только то, что татар было несметное число. Так ли это?

– Там было три корпуса, – сказал Чогдар. – Но был и лучший из лучших – Субедей-багатур. Он один стоит трех туменов.

– Добрый воин?

– Ясная голова всегда думает за противника. У него была особенно ясная голова, но русские его не интересовали. Он отправил в Киев послов, и киевские князья совершили роковую ошибку, убив их.

– Мы часто убиваем послов, чтобы тот, кто послал их, понял, что мы его не боимся.

– Посол – всегда гость, великий князь, – с подчеркнутой весомостью произнес Чогдар. – Кочующие в степях не прощают убийства гостей – так завещал сам Чингисхан. Вот почему все князья, принявшие это решение, или уже казнены или будут казнены.

– Однако Киев еще не пал.

– Он будет стерт с лица земли. Никогда не убивай послов, великий князь.

– У нас другие законы.

– Законы диктуют победители. Только победители.

В голосе Чогдара все более отчетливо слышались нотки надменного превосходства, столь свойственного монголам. Ярун почувствовал это и тут же перехватил разговор:

– Я был сбит с коня в первой же атаке бродников. Половцы устроили такую тесноту и свалку, в которой невозможно было устоять. Не знаю, кто ударил меня ножом в спину, а только я упал не на землю, а на Чогдара. Его еще раньше сбили сулицей, и он был без сознания. Сверху валились кони и люди, убитые и раненые, и мы оказались под горою трупов. Дышать стало нечем, и если бы очнувшийся Чогдар не разрезал застежки на моей броне, я бы не сидел сейчас перед тобой, князь Ярослав.

– Почему ты спас своего врага? – спросил Ярослав.

– Нашими врагами были половцы, великий князь, – пояснил Чогдар. – И не я спас Яруна, а он спас меня. Я успел только разрезать его застежки и потерял сознание. Он вытащил меня из-под трупов и вернул мне жизнь.

– Значит, битву проиграли половцы? – Князя не интересовали подробности.

– Битву проиграли наши князья, – вздохнул Ярун. – Они опять дрались каждый за себя и выронили сражение из рук. И сейчас они воюют каждый за свой удел, и нас будут бить поочередно, пока кто-нибудь не сломит их самоуправства.

– А теперь скажи мне, татарин, почему Батый пришел на мои земли? Наших полков не было на Калке.

– Я могу только думать, но не знать, великий князь, – с достоинством ответил Чогдар. – Но думать могу, потому что пять лет проскакал рядом со стременем самого Субедей-багатура. И я думаю, что эта война не против твоих земель.

– Но Батый привел тьмы-темь именно сюда, в залесские княжества! Как ты это объяснишь, опираясь о стремя своего Субедея?

– Насколько я понял из рассказов их проводников бродников, Бату-хан привел на твои земли всего три тумена. Тридцать тысяч конников.

– Не верю! – Ярослав с силой ударил кулаком по столу, подпрыгнули чаши, пролилось вино из кубков. – Чтоб тридцать тысяч смогли в два зимних похода пожечь Рязань, Владимир, Суздаль, Москву и еще десять городов? Да еще разбить моего брата на Сити? Не верю!..

– Они умеют воевать, – чуть улыбнулся Чогдар. – Они никогда не ждут противника, а бросаются в бой первыми, выпуская тысячи стрел. Но и эта атака – всегда видимость. Субедей-багатур учил, что победа достается тому, кто обошел противника и замкнул кольцо. Бату-хан шел через твои земли, великий князь, чтобы замкнуть кольцо в войне с половцами.

– И это тебе наболтали бродники?

Чогдар чуть пожал плечами:

– В твоей земле нельзя пасти конские табуны. Зачем степняку земля, если по ней нельзя кочевать?

– Значит, Батый шел к половцам в тыл?.. – Ярослав вздохнул, горестно покачав головой. – Ты подтвердил мои мысли. Я тоже считал это набегом и умолял моего брата без боя пропустить татар. Но он был очень горд, упокой, Господи, его мятежную душу…

4

Во время позднего застолья разговор не сложился так, как хотелось Ярославу, а потом вообще ушел в сторону, утеряв смысл воинской беседы, и князь был им недоволен. Может быть, поэтому и спал плохо, хотя никогда на бессонницу не жаловался, да и в молельне часто впадал в дрему. А тут сон вообще пропал, и мысли, горькие и тревожные, в безостановочном хороводе кружились и кружились в затуманенной усталой голове.

Кружились вокруг одного и того же, хотя князь изо всех сил старался не думать о том, что более всего тревожило его душу. Новость, ради которой Ярун пришел к нему, ошеломляла, беспокоила и мучила настолько, что Ярослав долго не решался коснуться ее, потому что раскаленной до белого каления представлялась она. У него было много сыновей, смелых и веселых, задумчивых и безмятежных, горячих и уравновешенных, но живших покуда в мире и согласии, исполняя суровый отцовский наказ. Но объявился новый сын, рожденный от незаконной любви, но – любви, а не похоти: уж он-то это знал точно, перебрав несчетное количество как веселых, так и рыдающих. И Милаша рыдала поначалу, а потом – полюбила, и он – полюбил, едва ли не впервые в жизни и полюбил-то по-настоящему. А тут – литовцы…

А тут – Ярун. Ярун не Милашу спас – их дитя он спас, почему и прощен был сразу и навсегда. И сына он признал без колебаний, не мог не признать, но одно дело признать, другое – найти ему место не в сердце своем – в княжестве. А как на нового брата, да еще и незаконного, сыны посмотрят? Глеб Рязанский в семнадцатом годе пригласил к себе в гости своих единокровных братьев да всех и зарезал за братской пирушкой. Шесть человек зарезал, к половцам сбежал, с ума сошел да и помер. А там и комета явилась копейным образом. Знамение?.. Восьмого мая тридцатого года земля затряслась, да так, что церкви каменные расселись, а неделю спустя солнце днем померкло и живое все замерло. Знамение. Грехов наших ради…

А у него грехов – что блох на шелудивой собаке. Половину пленных финнов приказал порешить, голода испугавшись. Сам не видел, как резали их, но уж очень тогда Стригунок старался, гнилая душа. А через день в трясине оступился, и никто ему руки не протянул. Живому человеку руку помощи не протянули, потому что о душу его никто мараться не хотел. Страшно, когда душа, дыхание Божье, в человеке раньше тела помирает…

Ворочался великий князь на перинах, вздыхал, то и дело вставал квасу испить, но потом, слава Богу, задремал. И гостей встретил доброй улыбкой, велел ключнику одеть их подобающим высоким чинам образом и, пожелав поскорее набраться сил, оставил их, сославшись на дела государственные.

Дел и впрямь стало невпроворот. Ведь не только разоренной землей, но и всем великим княжеством Владимирским занимался теперь он. Похоронами и утешениями, податями и прокормом, торговлей и воспомоществованием осиротевшим. Ничем таким прежде он не занимался, и никакого долга он не ощущал. Он способен был ощущать только власть и все делал для того, чтобы ухватить этой власти побольше. Сталкивал лбами дальних родичей, ссорил близких, отъезжал то в Псков, то в Новгород, откуда его гнали, а он снова лез и снова смущал и только сейчас понял, что расплачивается ныне за свою неуемную страсть раскачивать сложившийся порядок. Понял, проехав по сельским пепелищам, по разрушенным городам, по новым погостам с неосевшими могильными холмиками, под которыми гуртом, второпях отпетые, лежали те, кому не удалось избежать ни татарской стрелы, ни татарской сабли. Да, он сохранил свою дружину, уведя ее с кровавого Батыевого пути, но сколько осиротевших, погоревших и искалеченных свалилось на него и в стольном городе, и в других растоптанных городах! А ведь была еще ранняя весна, и уже не было прокорма для скотины и еды для людей. И в обычные-то годы в это время пустые щи хлебали, а ныне…

– Гость к тебе, великий князь, – доложил появившийся боярин. – Из Смоленска спешит.

– Зови.

У Ярослава не было особых забот в Смоленском княжестве, но за Смоленском стояла Литва, с которой приходилось считаться. Еще до Батыева нашествия он приметил умного и весьма наблюдательного купца-смолянина, поговорил с ним с глазу на глаз да и сбросил ему мытные налоги в обмен на новости с Запада. Толковый оказался мужчина, довольно знал и по-литовски, и по-польски, и по-немецки, умел слушать, видеть и помалкивать.

Купец вошел степенно, степенно перекрестился, степенно отдал князю низкий поклон, коснувшись пальцами пола.

– Садись, Негой. Где бывал, что видел, что люди говорят?

– Был в Полоцке, великий князь. За Полоцком – рать литовская, видел сам: сено им поставлял. Слыхал, на Смоленск идти хотят, а потом и к твоим землям. О Вязьме много говорили.

– И меня уже не боятся? А ведь трепал их, помнить должны.

– Считают, что тебя, великий князь, добро татары потрепали. Ежели возьмут Смоленск и Вязьму, Москва следующей будет.

– Добрые вести, Негой, очень добрые. – В бороде Ярослава блеснула прежняя улыбка, бледная, полузаметная и не обещающая ничего хорошего. – Я с лихвой оплачу твои товары, а ты немедля вернешься в Вязьму. И будешь громко жаловаться, что у нас полный разор, торговлишка захирела, ратников уж и не набрать, а князь, мол, увел свою дружину в Новгород.

– Все исполню, великий князь. Ежели нет повелений, дозволь удалиться. Сегодня же уведу обозы в Вязьму.

Негой отдал полный поклон и тут же вышел. Князь хлопнул в ладоши и, не оглядываясь, сказал возникшему в дверях боярину:

– Яруна ко мне. Одного.

Когда Ярун вошел, князь старательно писал тростниковой палочкой. Он любил писать и никогда не занимал писцов личной перепиской.

– Где татарин?

– Твоими скакунами любуется. С ним Сбыслав.

– Сбыслав. Почему так назвал?

– Мила велела перед смертью. Чтоб слава его сбылась.

– Отдыхать тебе не придется, – сказал Ярослав, закончив письмо. – Литва на Смоленск наседает. Отвезешь повеление Александру, пусть идет на княжение в Новгород со своими отроками. Приглядывай за ним, Александр горяч, бабка у него – половчанка.

– Коли горяч да отходчив, беда невелика.

– И разумен. Разумнее Федора.

– Упокой, Господи.

– Знаешь, когда Федор умер? За два дня до свадьбы собственной. – Ярослав вздохнул. – И меды, что для свадьбы изварены были, на поминки пошли. Теперь Александр – старший. Андрей молод и бестолков. А с новгородцами надо – с толком. – Князь протянул свиток Яруну, задержал в руке. – Самолюбив Александр по молодости своей, но разумное слушать умеет, не в пример Андрею. Повеление отдашь лично.

– Все исполню, князь Ярослав.

– И о татарине. Почему он в христианство переметнулся?

– А он и был христианином, только другого толка. Говорит, в степи много таких.

– Дай-то Бог. – Князь помолчал, припоминая, не забыл ли чего сказать. – Отобедаете, поспите, как обычай велит, и – в дорогу. – Ярослав вдруг порывисто поднялся, обнял Яруна, трижды расцеловал, сказал тихо: – Прости, Ярун, Бога ради, прости за Милашу.

– Не простил бы, Сбыслава бы не привел.

– Тайну Сбыслава в сердцах сохраним. Братоубийства боюсь, раздора боюсь, смуты боюсь. Нам сейчас покой нужен, Ярун. Ступай, еще успеем проститься.

Ярун молча поклонился и вышел.

5

Конюхи прогуливали княжеских лошадей в большом конюшенном дворе, где и застал Ярун своего анду и Сбыслава. Юноша с горящими глазами смотрел, как игриво бегают по кругу молодые выхоженные кони.

– Красота-то какая, отец! – восторженно сказал он. – Особо вон тот, чалый.

– Добрый аргамак, – согласился Чогдар. – А под седлом не ходил. Видишь, как голову задирает?

– Эх, поиграть бы с ним… – вздохнул Сбыслав.

– А усидишь?

Все оглянулись. У ворот стоял князь Ярослав.

– Усижу, великий князь.

– Подседлайте чалого.

– Дозволь без седла, великий князь, – взмолился Сбыслав.

– Вот как? – Князь улыбнулся. – Добро, коли так. Если три круга на нем продержишься, подарю. Взнуздайте ему коня.

– Великий князь… – Сбыслав задохнулся от радости. Пока конюхи втроем взнуздывали горячего аргамака, Чогдар сказал несколько слов, которых Ярослав не понял. Но Сбыслав быстро ответил на том же языке, и князь негромко спросил Яруна:

– Сбыслав понимает татарский?

– Анда его научил, – улыбнулся Ярун. – А еще кипчакскому и арабскому. Хороший толмач будет, князь Ярослав.

Взнузданный жеребец яростно грыз удила, нервно перебирая передними ногами, вздергивал головой, не давался, и его еле удерживали двое рослых конюхов. Сбыслав сбросил верхнюю одежду, перемахнул через загородку, прыжком влетел на спину неоседланного коня.

– Пускай!..

Конюхи бросились в стороны, одновременно отпустив удила, и жеребец, пытаясь сбросить непонятную тяжесть со спины, резко поднялся на дыбы, громко заржав. Но Сбыславу не впервой было укрощать непокорных: он успел припасть к лошадиной шее и, коротко подобрав поводья, резко рванул их вниз. Чалый с места сорвался в карьер, то вдруг взбрыкивая, то поддавая крупом, но юноша был цепок, как кошка, всякий раз вовремя чуть отпуская поводья, что заставляло аргамака сразу же рваться вперед.

Так продолжалось почти два круга. Чалый пытался во что бы то ни стало сбросить седока, а всадник стремился не просто усидеть, но и убедить жеребца, что самое лучшее для него – покориться воле наездника. Все конюхи, сам великий князь, Ярун и Чогдар, позабыв о прочих делах, уже не могли оторвать глаз от захватывающего поединка яростного жеребца и упрямого ловкого юноши.

– Ты учил? – спросил Ярослав.

– Чогдар, – улыбнулся Ярун. – Добрый учитель.

– Добрый наездник. – В голосе князя прозвучала гордость.

– Сейчас чалый задом начнет бить, – предсказал Ярун.

– Не сбросит?

– Сбыслав на плечи ему съедет. Даром, что ли, без седла поскакал.

– Не в первый раз, стало быть?

– В первый раз ему, почитай, лет десять было.

Жеребец вдруг остановился и упорно начал взбрыкивать, резко поддавая крупом. Сбыслав ожидал этого, всем телом чувствуя неоседланную конскую спину, и, плотно слившись с нею, просто чуть передвинулся вперед, к лошадиным плечам, где толчки почти не ощущались. Теперь следовало выждать, когда чалый уморится, чтобы, не давая ему передышки, послать коня вперед. И как только аргамак пропустил следующий удар крупом, Сбыслав тут же отдал ему поводья. Конь бешено рванулся вперед, но выскользнуть из-под всадника так и не смог, потому что Сбыслав просто сдвинулся назад, крепко стиснув спину шенкелями. С гиком промчался два круга и резко осадил взмыленного жеребца точно перед самыми опытными зрителями, с торжеством воскликнув:

– Я победил его, отец!

– Молодец, – неожиданно сказал великий князь. – Твой конь отныне.

Поймал несколько удивленный взгляд Сбыслава, нахмурился, сдвинул брови. Ему стало неуютно от собственной искренности, но выручил старший конюх:

– Дозволь, великий князь, горбушку хлеба парню дать. Пусть жеребца прикормит.

– Добро, – хмуро согласился Ярослав. И буркнул Яруну, не глядя: – Жду всех троих на обеде.

Князь отменил собственное повеление Яруну после полуденного сна без промедления отъехать к Александру. Повеление предполагало, что обед не будет общим, не превратится в прощальный, но теперь Ярослав уже не мог отказаться от удовольствия отобедать с внезапно обретенным сыном. Пусть незаконным, пусть неведомым, но своим. Отважным, умелым и ловким. «Моя кровь, – с гордостью думал он, возвращаясь с конюшенного двора. – И смелость моя, и ловкость моя, и ярь моя безрассудная. Поговорить с ним надобно, порасспрашивать его, послушать…»

Он распорядился накрыть в малой трапезной, никого из ближних бояр и советников на обед не пригласил, а сел так, чтобы сын оказался через стол к нему лицом. Поглядывал на него, даже раза два улыбнулся, а начать разговор не мог, и беседу поддерживать пришлось Яруну, потому что его анда разговорчивостью не отличался, а Сбыславу по возрасту полагалось отвечать только на вопросы старших. Беседа вертелась вокруг коней, их особенностей, выездки и характера и была общей, поскольку все четверо толк в конях понимали.

– Сила татар в том, что всадник и лошадь у них одно целое. Сутками с коней не слезают, так ведь, Чогдар?

– Пересаживаются на запасную, когда конь устает, – пояснил Чогдар. – Каждому надо иметь три, а то и пять лошадей. Боевую, две запасные да две вьючные.

– На коня мальчонку еще во младенчестве сажают, – сказал Ярун. – Так мы с андой Сбыслава и воспитывали. Ездить на коне раньше выучился, чем по земле ходить.

Сбыслав быстро глянул на князя, смутился, опустил глаза и почему-то покраснел.

Ярослав улыбнулся:

– Татарского десятника в честном поединке убил, а краснеешь, как девица.

– Он осмелился отца плетью ударить, – не поднимая головы, сказал юноша.

– А отец сам за себя и постоять не мог?

– Мог, но не успел. Я того десятника в ответ два раза своей плетью огрел, он сразу за саблю схватился, а мне Чогдар свою саблю бросил и крикнул, чтоб я нападал, а не защищался.

– Нападение – лучшая защита, – подтвердил князь. – И не боялся? Он, поди, постарше тебя был, покрепче да и поопытнее, а?

– Я знал два боя, а он – один, великий князь.

– Что значит – два боя?

– Отец меня русскому бою учил, а Чогдар – татарскому, – смущаясь, пояснил Сбыслав. – Я знал, как десятник будет биться, а он не знал, как буду биться я.

– А мечом владеть умеешь?

– Учусь, великий князь.

– Плечи у него еще не созрели, князь Ярослав, – рискнул вмешаться Ярун. – А меч, как известно, плечом крепок.

– Учись, Сбыслав, сам тебя проверю. – Князь помолчал, похмурился, точно не соглашаясь с собственным решением, сказал, глядя в стол: – Рано вам еще к Александру ехать, здесь пока поживете. Так оно лучше сложится.

И, встав из-за стола, поспешно вышел из трапезной, ни на кого так и не посмотрев.

Глава четвертая

1

Беспощадная татарская стрела, пронзившая тело Великого княжества Владимирского, на целых семь недель застряла в деревянных стенах мало кому доселе известного городка Козельска. Жители его, посовещавшись и поспорив, твердо решили сложить свои головы за веру христианскую. Говорили потом, будто какой-то чудом бежавший из Коломны взлохмаченный неистовый поп настолько потряс горожан проклятиями и пророчествами, что и христиане, и язычники едва ли не впервые согласно порешили город не сдавать, с чем и ввалились на княжеский двор.

– Не бывать Козельску под погаными!

– Добро, коли так, – сказал юный князь Василий. – Сложим головы свои за землю Русскую и святой православный крест.

И начались семь недель небывалого по ожесточению атакующих и мужеству осажденных беспрерывного сражения. Татары били по городу из многочисленных боевых машин-пороков, осыпали его стрелами, лезли на приступ, сменяя друг друга. А город стоял, и горожане без сна и отдыха бились на его горящих стенах врукопашную: мужчины резались на ножах, женщины и дети лили со стен кипяток и смолу, сбрасывали на татар камни и бревна.

И никто не приходил на помощь. Ни свежие, так и не увидевшие татар смоленские полки, ни войска князя Михаила Черниговского, ни великий князь Владимирский Ярослав, аккурат в это время разбиравшийся с литовцами в земле Полоцкой. Каждый торопился извлечь пусть маленькую, но свою, личную, крохотную выгоду из горьких слез и смертных мук детей и женщин несчастного Козельска. Издревле героизм на Руси измерялся одним аршином – мученичеством.

На сорок девятый день пал самый гордый город того слезного времени. Рассвирепевший Батый лично приказал убить всех. И всех убили. Женщин и детей, раненых и умирающих. А юный князь Василий, как говорят летописи, захлебнулся в крови.

– Злой город, – сказал Бату-хан и повелел готовить победный пир.

Пожары не тушили, трупы защитников не убирали, а раненых среди них не было. Поставили парадную ханскую юрту из белого войлока, разожгли в центре ее костер, расстелили ковры, и в назначенный час в нее первыми вошли внуки и правнуки великого Чингисхана. Бату и его друг двоюродный брат Мункэ, старший брат Бату сильный, но туповатый Орду, Байдар и Тудэн, Гуюк и племянник его Бури. Они расселись на белом войлоке почета, и только после этого вошли их полководцы во главе с Субедей-багатуром. Вошли и остановились, ожидая, пока старый Субедей сядет на особый войлок, расстеленный отдельно между местом чингисидов и местом их воевод. И как только это произошло, молча уселись сами, без учета чинов и заслуг, но и при этом рослый суровый Бурундай оказался в первом ряду вместе с коренастым улыбчивым Бастырем и любимцем Бату-хана молодым Неврюем.

– Небо любит наши победы, – сказал Бату, выждав очень важную паузу. – Разящие монгольские сабли ослепляют наших врагов, а их меткие стрелы не знают промаха…

– Меткие стрелы застряли в жалкой изгороди Злого города на целых сорок девять дней, – язвительно и громко перебил Гуюк. – Если бы русские не дрались между собой, нас бы давно отбросили за Волгу.

Его племянник Бури неожиданно захохотал. Это прервало оцепенение, вызванное неслыханной дерзостью Гуюка. Зашептались ханы на белом войлоке, заворчали воеводы. И неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы вдруг Субедей-багатур резко не выкрикнул:

– Чингис слышит все!..

Сразу стало тихо. Бату выдержал вторую, не менее важную паузу, сказал негромко, но достаточно ясно и четко:

– Я сожалею о невоздержанности моих двоюродных братьев. Не меня оскорбила их неумная выходка – она оскорбила нашу доблесть и наши победы. Властью, врученной мне сыновьями великого Чингисхана, повелеваю моим неразумным братьям немедленно покинуть мою армию, вернуться к отцам своим и рассказать им, за что именно они изгнаны.

– Мы такие же внуки Чингиса, как ты, Бату, и ты не смеешь… – начал было Гуюк, но, увидев белые от гнева глаза Бату, замолчал, опустив голову.

Первым поспешно вышел Бури. Гуюк был потверже характером, но и ему не хотелось через день-другой погибнуть от удушья или яда. И, выждав приличествующее его достоинству время, он удалился следом за ближайшим другом. На победном пиру наступило тягостное молчание, поскольку все присутствующие отлично знали, что подобные ссоры между чингисидами добром никогда не кончаются.

На рассвете изгнанные царевичи выехали в Каракорум вместе со свитами и личной охраной. Из всех родственников их провожал только туповатый Орду, да и то потому, что так и не понял, что же произошло, и не одобрял гнева младшего брата. А проводив, заглянул в юрту Бату:

– Уехали.

Бату промолчал, лично наполнив кумысом чашу для старшего брата.

– Зачем обижать своих братьев?

– Знаешь, почему мы побеждаем, Орду?

– Потому что мы сильнее всех.

– Потому что наш великий дед завещал нам суровый порядок. Никто не имеет права перебивать командира. Никто не имеет права смеяться над нашими победами. Никто не имеет права пить кумыс, когда чаша его сотрапезника пуста!

Последние слова Бату выкрикнул, чтобы Орду запомнил хотя бы этот пример. Орду виновато ухмыльнулся, наполнил чашу Бату, и братья согласно сделали по глотку.

– Метла чисто выметает сор, но может ли вымести сор каждый прутик, из которого она связана? Русские княжества – прутики, не связанные в метлу. И каждый князь собственным прутиком пытается расчистить себе дорогу.

– Не говори так со мною, брат! – взмолился Орду. – Я не понимаю твоих слов, потому что никогда ничего не подметал.

– Меня заставил задуматься об этом злой город Козельск, – вздохнул Бату. – Но ты прав, каждому нужно говорить то, что он хотел бы услышать.

2

«Каждому следует говорить то, что он хотел бы услышать, – думал князь Ярослав, внимательно слушая полоцкого князя Брячислава. – Хозяин льстив без меры, верить ему нельзя, но мы нужны друг другу…»

Совершенно неожиданно для всех, а может быть, и для самого себя, Ярослав покинул Владимир, где так звонко стучали топоры. Его не оставляла мысль, что литовцы не просто возьмут Смоленск, но переманят его жителей на свою сторону, тяжким грузом повиснув на ногах Новгорода. Мысль была мучительной, потому что Александру такой груз был бы совсем ни к чему, а выход виделся один: навязать литовцам кого-то другого для дальнейших планов. Кого-то для них неожиданного и в то же время вполне подходящего, для чего необходимо было показать, что Смоленск он, великий князь Владимирский, им так просто не отдаст. И, три дня полюбовавшись ловкостью новообретенного сына, Ярослав поднял дружину и ринулся к Смоленску.

Впрочем, эту спасительную мысль он выдумал сам для себя, но тут же вцепился в нее как клещ. На самом-то деле все было куда проще: он бежал от собственного незаконного, так счастливо и так не вовремя свалившегося на него сына. Он хотел расстаться с ним, отправив его в Новгород, но сил таких в его душе не нашлось. А расстаться следовало, и он сам для себя придумал предлог, чтобы сбежать.

Такой стремительности литовцы, убежденные в бессилии Владимирского княжества, не ожидали. Ярослав легко уговорил смолян в необходимости совместных действий и столь же легко отбросил литовцев смоленскими же полками, поскольку всячески берег свои: помогло то, что полоцкий князь Брячислав вовремя предложил свою помощь исходя из каких-то личных побуждений. И сейчас на дружеской пирушке следовало выяснить, что у него на уме и почему вдруг он избрал союзником столь далекого от него владимирского князя.

– Господь благоволит истинным ревнителям веры православной. – Брячислав заливался соловьем, хотя выпито было немного. – Из племени твоего, великий князь, взял Он в чертоги свои лишь брата твоего князя Юрия, упокой, Господи, его душу, да сына Федора…

– Да, – не выдержав, вздохнул Ярослав. – И меды, на свадьбу наваренные, ушли на помин души.

– Александр – сила твоя, Александр, великий князь! – засиял, залучился улыбками Брячислав. – Видел я его на Федоровых поминках: могучий муж растет. И ростом выше всех, и голосом мощнее, и красотой мужеской, и силой богатырской…

Говорил он что-то еще, но Ярослав уже не вслушивался. Улыбался в бороду, вовремя поддакивал, а сам думал: «Значит, Александр: на нем лиса застряла. За княжество боишься, радушный хозяин? Это понятно: Литва да немецкий орден на границах. Но что-то тут уж очень просто для такого льстеца…»

– Хоть и христиане мы, князь Ярослав, а древние обычаи грех забывать, – продолжал тем временем Брячислав. – Ты впервые великую честь мне оказал, дом мой посетив. А по дедовским заветам третью чашу почетному гостю хозяйка поднести должна, да только хворает она сильно. Дозволь дочери моей завет сей исполнить.

– Ты хозяин в доме своем, князь Брячислав.

Брячислав с достоинством кивнул головой и хлопнул в ладоши. Тотчас же распахнулась входная дверь, и пунцовая от волнения девочка лет четырнадцати торжественно вплыла в малую трапезную. Роста она была невеликого, но столь хороша и свежа, столь непосредственна и по-домашнему уютна, что сердце опытного женолюба невольно обволокло нежностью.

– Неоценимы сокровища дома твоего, князь Брячислав. – Ярослав, улыбаясь, любовался девочкой. – Как же зовут голубоглазую жемчужину сию?

Хозяин с ответом не торопился, давая гостю время вдосталь налюбоваться. Девочка смущалась, краснела, но руки ее, державшие поднос с кубком, до краев наполненным вином, ни разу не дрогнули.

– Пожалуй высокого гостя почетом дома моего, Александра.

Дочь шагнула к Ярославу, низко склонилась перед ним и протянула поднос, на который не пролилось ни капли из переполненного кубка. Ярослав подошел, поднял кубок:

– Пошли, Господь, счастье дому сему!

Выпил вино до дна, поставил пустой кубок на поднос и трижды поцеловал заалевшую девочку в пухлые губы. Александра еще раз низко поклонилась и вышла, как вошла, – плавно, торжественно и бесшумно.

– Хороша твоя Александра! – с чувством сказал Ярослав. – Видит Бог, хороша!

– И разумна, и дом в руках держать умеет, когда я в отъезде, – как бы между прочим, улыбаясь, дополнил Брячислав. – Грамоте добро обучена, знает литовский, польский и немецкий. А внуки какие будут, князь Ярослав!

– Да-а, – протянул гость, все еще пребывая в очаровании.

– Пресвятая Богородица при крещении имена назначает, – продолжал хозяин. – У тебя – Александр, у меня – Александра.

– Не просватал еще?

– Многие сватались, да не те многие. Не их поля ягодка, мною взращенная и мною выпестованная. Красный товар – красному купцу. – Брячислав наполнил кубки. – Коли сойдемся да свадебку сыграем – через год внука нянчить будешь.

– Добро бы она ему кубок поднесла.

– На свадьбе поднесет.

– Своенравен он.

– От такой и своенравные не отказываются.

Долго длился этот разговор, и в конце концов Ярослав не устоял. Ни по разуму, ни по сердцу, хотя по сердцу, пожалуй, больше, чем по разуму: окруженное хищными врагами и уже порядком обессиленное Полоцкое княжество было для его сына скорее утратой, чем приобретением. Но уж больно хороша была дочь Брячислава, а вино его – крепко и обильно.

От такого собственного решения князь Ярослав впал в смятение, но смятение волнующе-радостное, а потому и пир их продолжался трое суток с небольшими перерывами на сон. То ли хозяин пил более осмотрительно, то ли Ярослав в смятении своем волнующем приглушил привычную осторожность, а только в конце концов вышли они на весьма тонкую беседу, начало которой Ярослав начисто забыл.

– Не захворала жена моя, князь Ярослав. Украли ее у меня, силой увезли, пока я тевтонов от границ отбивал.

– Кто?

– Слава Богу, дочку дворня спрятала…

– Кто посмел, спрашиваю?

– Слыхал я, он сейчас в Киев ушел. Может, в Каменце жена моя горючими слезами обливается?

– Да кто обидчик твой, князь Брячислав?

– Да князь Михаил Черниговский.

Неизвестно, что повлияло на князя Ярослава больше: то ли грядущее родство с князем Полоцким, то ли причиненное тому тяжкое оскорбление, то ли хмельной угар, то ли вдруг пробудившиеся в нем воспоминания о собственной бестолковой молодости, то ли все вместе взятое. А только сорвался он с места и с малой дружиной ринулся вдруг в неблизкое Черниговское княжество. И дошел-таки, на одном упрямстве дошел, даже протрезвев по дороге. Дошел, чудом каким-то избегнув встреч с многочисленными татарскими отрядами, разъездами и дозорами, расколошматил незначительную самооборону Каменца, захватил жену удравшего в Венгрию Михаила Черниговского, бояр ее и множество полона и потащил все это зачем-то в Полоцк. И на обратном пути опять умудрился нигде не столкнуться с татарами, которые подтягивались к Киеву.

Действовал великий князь Владимирский то ли в состоянии молодецкого азарта, более всего уповавшего на издревле знаменитый русский «авось», то ли в легком умопомрачении, поскольку не смог бы объяснить, ради чего он это делает, даже на Страшном Суде. А было это всего лишь обычным, хотя и несколько запоздалым проявлением дикой удельной княжеской воли – «что хочу, то и ворочу». Точнее, ее рецидивом, если вспомнить его вполне искреннюю боль, маету и смятение по возвращении в разоренный Владимир.

Опомнился он на подходе к рубежам Полоцкого княжества, когда от полоненного им солидного боярина узнал, что захваченная жена Михаила Черниговского приходится родной сестрой самому Дани-илу Романовичу Галицкому, князю дерзкому и отважному, ссориться с которым было совсем не с руки. По счастью, и это миновало Ярослава: очень скоро его войско, обремененное пленными и добычей, нагнал гонец самого Даниила с лаконичной письменной просьбой: «Отдай мне сестру». Князь Ярослав с огромным облегчением освободил жену Михаила Черниговского вместе с боярами и всей челядью, но награбленное и каменецких пленных не отдал, что, впрочем, было в обычае тех разбойных времен.

3

Все вроде было в обычае, а совесть княжеская на этот раз не находила себе места. Он не пытался ни спорить с нею, ни соглашаться, а просто отдал всю добычу будущему свояку, подтвердил сговор и чуть ли не в день возвращения выехал, не дав отдохнуть ни коням, ни дружине. Князя Брячислава восстановление чести чужими руками настолько обрадовало, что уговаривал он Ярослава остаться вяло и неинтересно, и великий Владимирский князь, до раздражения недовольный собой, отбыл из гостеприимного Полоцка. Сперва вроде бы домой, но на первом же перекрестке свернул к Новгороду.

Старший сын князь Александр Ярославич встретил его в одном поприще от города: его заставы и дозоры действовали четко даже в этой покойной земле. Обласкал, сопровождал стремя в стремя, все доложил и даже не ел с утра, чтобы разделить утреннюю трапезу с отцом.

– Кого изволишь пригласить, батюшка?

– Вдвоем, – буркнул Ярослав: его грызла совесть.

Завтракали наедине в малой трапезной. Ярослав молчал и жевал скучно, но у сына было редкое чутье и столь же редкое дарование ждать, невозмутимо и непринужденно поддерживая разговор.

– Орден пока псковичей больше беспокоит, но я людей разослал, они мне все доносят. И о действиях, и о продвижениях, и даже о планах…

Ярослав слушал, ел и откровенно разглядывал сына. После предложения князя Брячислава и последующего сговора он впервые увидел сына мужем. Высоким, с широкими налитыми плечами, умным приветливым лицом. От него веяло мужественной силой и спокойной уверенностью, и Ярослав сейчас не просто любовался им, но и с горечью подумывал, а не поторопился ли он со сватовством. Но княжье слово было законом, взять назад его было невозможно, и он, терзаемый этим, неожиданно перебил Александра:

– Князя Брячислава Полоцкого знаешь?

– Как-то встречались.

– Дочь его видел?

– Не приходилось. А что?

– Просватал я тебя.

Александр молчал. Он на редкость умел владеть собой, однако новость выбила его из седла настолько, что подходящих слов не находилось.

– Подушка меж тобой и Литвой будет, – малоубедительно продолжал отец. – Да и тебе пора о моих внуках подумать, поди, уж быка кулаком на землю валишь.

– Быка валю, – скупо улыбнулся Александр. – Хороша ли невеста моя?

– Хороша! – оживился Ярослав. – Чудо как хороша.

– Надо бы поглядеть.

– Обычай не велит.

– Знаю. Я Андрея пошлю. У него на этот счет глаз острый.

– Андрей – брат твой, дело особое. – Ярослав подумал, вдруг подался вперед, перегнувшись через стол. – Помнишь, я тебе о Яруне рассказывал? Ну, который спас меня у Липицы? Объявился он. С сыном. И нужно его сына с Андреем на смотрины послать.

– Не родственник он нам, отец.

– Больше чем родственник! – Ярослав неожиданно повысил голос, но тут же спохватился: – Взгляд у него со стороны, понимаешь? И Яруну честь окажем.

– Как повелишь, батюшка.

Ярославу не понравился не столько покорный, сколько спокойно-сдержанный ответ Александра. Если бы была у него какая-то на примете, он бы так себя не вел. Он бы либо взбунтовался, как, допустим, Андрей, либо заупрямился бы, как покойный Федор. Нет, судя по тону, женитьба на ком бы то ни было была сейчас для него безразлична. Его мучили какие-то иные, далекие от женских утех мысли. Так вдруг показалось Ярославу, и он спросил:

– Не к месту я, похоже, со сватовством своим?

– Мне уже девятнадцать, батюшка, пересидел я в парнях. Так что все вовремя. А вот душу свою настроить на свадьбу пока не могу, ты уж не серчай. Иным она занята, если по совести тебе сказать. Русь меж молотом и наковальней оказалась, и сплющат ее завтра в лепешку или добрый меч на нее откуют, это ведь не Божья – это наша забота.

– Твой Новгород татары не разоряли и, дай Бог, сюда и не пожалуют. А немцы… Ты да Псков – как-нибудь сдюжите.

– Русь для меня – не Новгород со Псковом и даже не земля Владимиро-Суздальская, отец. Русь – это все, все наследство прапрадеда моего Владимира Мономаха. А над нею тевтонские мечи с запада да татарские сабли с востока. Почему мой дядя великий князь Юрий битву на Сити бесславно проиграл и там же голову сложил?

– Татар было – несметное число…

– Не надо, отец. Такое объяснение не для князей, а для моей голытьбы да для твоих смердов, а нам правде надобно в лицо смотреть, глаз не отворачивая. Мы за них отвечаем, а не они за нас, и спросится с нас на Страшном-то Суде. С нас, батюшка. Так ответь мне, князю Великого Новгорода, своему старшему сыну, почему татары прошли сквозь земли суздальские, рязанские, северские, черниговские, как стрела сквозь простыню?

Князь Ярослав надолго задумался. Хмурил брови, крутил поседевшей головой, страдая и маясь, потому что не решался. Потом вздохнул, перекрестился, сказал угрюмо:

– Я свою дружину не отдал брату своему, когда он силы собирал для решающей битвы на Сити. Уж как он просил меня, про то я сам на Страшном Суде отвечу. А потому не отдал, что две вещи раньше его понял. Первое, что Батый в наших землях не задержится, другая у него цель. И второе, что битву Юрий не выиграет, только людей зря положит. И прав оказался, потому что так и случилось. И по-иному случиться не могло.

– Почему?

– А я тебе, Александр, задумал монгола одного в советники передать, – неожиданно хитро улыбнулся Ярослав. – Он ко мне пришел вместе с Яруном, со своими поссорившись. Крещение святое принял, воин опытный и человек разумный. Вот ты у него и спросишь, только знай, что с норовом он.

– А я и сам с норовом! – рассмеялся Александр. – Спасибо, батюшка, за такого советника, он мне сейчас больше любой невесты нужен. Куда как больше!..

– Так посылать на смотрины Андрея вместе со Сбыславом?

– С каким еще Сбыславом?

– Сыном Яруна. Я говорил тебе.

– Стоит ли какого-то Сбыслава в дела наши семейные посвящать? – с плохо скрытым неудовольствием спросил Александр.

– Стоит, – помолчав, очень серьезно сказал Ярослав и вздохнул: – Когда-нибудь я тебе все объясню. Обещаю. А пока на слово отцу поверь.

– Значит, так тому и быть, – сказал Александр. – Может, и вправду чужие глаза зорче смотрят.

4

На том они тогда и расстались, и Александр поспешил уйти, сославшись на то, что отцу надо отдохнуть с дороги, а ему – заняться неотложными делами. Но никаких неотложных дел у него не было, а была тоскливая боль, которую приходилось скрывать, а сил на это уже не хватало. Эта боль сжала его сердце при первом упоминании о сватовстве, потому что Александр был влюблен. Влюблен впервые в жизни, и так, как влюбляются в девятнадцать лет. И чтобы объяснить свое внезапное смятение, затеял разговор государственный, отлично понимая, что иного отец просто не поддержит и даже не поймет. А влюбился он в сестру своего друга детства, а ныне дружинника Гаврилы.

Гаврила был на редкость силен и крепок, не по возрасту сдержан и солиден, отчего все приближенные молодого князя называли его только по имени и отчеству: Гаврилой Олексичем. Он с детства был главным советником Александра, хотя официально таковым числиться по молодости не мог. Но молодость проходит, а редкое спокойствие, разумность и уменье взвешивать слова и поступки дарованы были Олексичу от рождения, поэтому он всегда выглядел старше и опытнее всех друзей детства, окружавших Александра. И сестра его Марфуша обладала не столько красотой, сколько фамильной рассудительностью, спокойствием и редким даром угадывать заботы Александра задолго до того, как они его посещали. Вот почему, едва расставшись с отцом, новгородский князь сразу же укрылся в своих личных покоях и приказал найти Гаврилу Олексича.

– Сказали, что срочно звал меня, князь Александр?

– Садись.

Гаврила сел, а князь продолжал ходить. Метаться, как тотчас же определил Гаврила и стал размышлять, что могло послужить причиной такого волнения всегда очень сдержанного и спокойного друга детства. Он верно связал этот всплеск с внезапным появлением великого князя Ярослава, их разговором наедине и теперь ждал, что из этого разговора сочтет нужным поведать Александр.

– Отец жениться велит.

– Пора уж.

– А Марфуша как же? Ведь люблю я ее, Олексич!

Гаврила осторожно вздохнул. Он тоже любил свою сестру, считал себя ответственным за нее, берег и холил, но – не уберег. Свадеб отцы, а уж тем более князья, не отменяли, дело считалось решенным после сговора, а отсюда следовало, что Марфуша удержит при себе новгородского князя в лучшем случае только до рождения законного ребенка от законной жены.

– Ты – Рюрикович, Ярославич. Тебе о потомстве думать надобно, а не о любви. А Марфуше я сам все объясню, так оно проще будет.

– Ссадили меня с горячего коня на полном скаку, – горько усмехнулся Александр. – И кто же ссадил – родной отец, Олексич.

– Так не прыгай в это седло сызнова, – очень серьезно сказал Гаврила. – Ни себя, ни ее боле мучить не след.

– Знаю!.. – вдруг с отцовским бешенством выкрикнул всегда сдержанный Александр, но спохватился, замолчал. Сказал сухо: – В Полоцк с дарами от меня ты поедешь вместе с Андреем и каким-то там Сбыславом. Отец мне этого Сбыслава зачем-то навязал. О дарах сам подумай, мне невмоготу.

– Подумаю, Ярославич, не тревожь себя понапрасну. Только… – Гаврила чуть замялся, но сказал, глядя прямо в глаза: – С Марфушей ты больше не встречайся.

– Что ты мне указываешь…

– Указывать я могу только сестре собственной. И укажу. А тебе могу только напомнить, что ты – князь Новгородский. И – наш. Надежда наша. Дозволь уйти, воду в ступе толочь начинаем.

На следующий день Ярослав объявил, что срочно отъезжает, поскольку дел – невпроворот. Дела и впрямь были, но выехал он столь стремительно совсем по другой причине. Он считал, что ему очень ловко удалось связать Сбыслава с Александром личными узами, был весьма доволен собой и спешил подготовить внезапно обретенного сына к встрече сначала с Андреем, а потом и с самим Александром. И встреча Сбыслава с Андреем его беспокоила куда больше, чем с Александром.

Ярослав имел основания полагать, что Андрей унаследовал его характер, но это никакой радости не вызывало. Андрей был человеком скорее шумным, чем веселым, скорее взбалмошным, чем порывистым, скорее упрямым, нежели волевым. Короче говоря, он был полной противоположностью Александру, который очень его любил, может быть, именно из-за этого, как любят то, чего нет в тебе самом. Но получилось, что Андрей и Сбыслав оказались практически погодками, и Ярослав опасался, что склонный к кичливости и, увы, не очень умный Андрей начнет добиваться первенства самым простейшим путем: насмешливым пренебрежением к никому не известному безродному дружиннику, включенному в состав столь деликатной миссии прежде всего для оказания услуг лично ему, великокняжескому сыну и брату жениха. Объяснить что-либо Андрею было невозможно, а значит, оставалось одно: подготовить к такому обороту самого Сбыслава. Но по приезде он все же решил сначала посоветоваться с Яруном.

– Не беспокойся, князь, – улыбнулся Ярун. – Сбыслав дорожит честью и всегда сумеет постоять за себя.

– За мечи не схватятся?

– Это может случиться. Но на втором выпаде Сбыслав выбьет меч из руки Андрея.

– Его учили лучшие!..

– А Сбыслава учил я, пока ты литовцев бил да Александра сватал. Так что лучше будет, если ты ему об Андрее рассказывать не станешь. Пусть сам разбирается. Ему ведь князем не бывать, за себя самого драться придется.

Разговор этот Ярославу не очень понравился, но, подумав, он все же пришел к выводу, что Ярун прав. И Сбыслав, до счастья обрадованный почетным поручением, выехал на встречу с князем Андреем без всяких особых разъяснений. Великий князь, переборов желание, не вышел провожать его, но распорядился выдать ему почетную одежду, оружие и трех отроков в услужение, рассудив, что это поймут как знак высокой миссии. А Чогдар прикрепил к седлу Сбыслава татарский аркан.

– Вроде не положен он княжескому дружиннику, – засомневался Ярун. – У Андрея нрав капризный.

– Хочешь молодому князю понравиться, так удиви его.

– Он коню моему больше удивится, – улыбнулся Сбыслав.

Однако Сбыславу довелось не просто удивить князя Андрея, но и спасти его княжескую и молодецкую честь, что в те времена ценилось едва ли не дороже спасения жизни.

5

То были времена не только пустячных обид, глупых ссор и кровавых поисков правды, но и пока еще не поколебленного двоеверия. Христианство еще не проникло в сельские глубинки, жалось к городам да княжеским усадьбам, а деревня спокойно обходилась без него, продолжая жить, как жила веками. Маломощная Церковь, не рискуя заниматься широким миссионерством, отыгрывалась в городах, авторитетом своим всячески мешая выдвижению язычников на должностные места, сколь бы эти язычники ни были умны, самобытны и талантливы. Крещение резко облегчало карьеру, а потому многие и крестились отнюдь не по убеждению, а ради собственной выгоды, и людям с развитым ощущением собственного достоинства дороги наверх оказывались плотно перекрытыми церковными властями. Такова была простейшая, но весьма неумная мера понуждения к принятию христианства, к которой Церковь прибегала для пополнения рядов своих верных сторонников. На этой почве возникали частые недоразумения, споры и ссоры, а поскольку за ножи тогда хватались с той же легкостью, что и в наши дни, кровавых столкновений хватало, и побежденные бежали туда, куда не рисковал заглядывать никакой враг на Руси, – в ее нехоженые и немереные леса.

В таком лесу, притихшем и мрачном, и случилась с великим князем Ярославом обидная неприятность, о которой он никому не рассказывал и не любил вспоминать. Он возвращался во Владимир без охраны, только со слугою да двумя гриднями, когда из густого подлеска выпрыгнул вдруг плечистый парень с гривой нечесаных волос и увесистой дубиной в руках. Замахнулся этой дубиной, испугав вставшего на дыбы коня, и Ярослав от неожиданности чудом не вылетел из седла.

– Божьи дома строишь, а народ в ямах живет!.. – орал парень, размахивая дубиной. – С голоду пухнем, с голоду, а ты у своего Христа собственные грехи замаливаешь!.. Посчитаюсь я с тобой, князь, дай срок, посчитаюсь! Кирдяшом меня зовут, запомни!..

И исчез в кустах столь же неожиданно, сколь и появился. Воплей его князь Ярослав нисколько не испугался, но обиделся, долго досадовал и никому ничего не сказал про внезапное столкновение с каким-то там Кирдяшом.

Где-то в таких местах и состоялась первая встреча Сбыслава с княжичем Андреем. Княжич перекусывал в дороге, ожидая неведомого спутника, когда прискакала четверка всадников, а впереди нее – богато одетый дружинник. Сбыслав увидел князя еще издалека, спешился заранее и подошел, остановившись в трех шагах.

– Меня зовут Сбыславом, – сказал он, поклонившись. – Здравствуй, княжич Андрей.

– Узнаю жеребца. – Андрей и не глянул на нарядного дружинника. – Отец знает, что ты его украл?

– Великий князь Ярослав подарил мне его, когда убедился, что конь меня узнает.

Сбыслав щелкнул пальцами, и жеребец тотчас же подошел к нему, ласково ткнув мордой в плечо.

– А что это за веревка к седлу приторочена? – не унимался княжич.

– У каждого свое оружие.

– Веревкой отбиваться будешь? – засмеялся Андрей. – Послал мне батюшка защитничка!

Десяток охранников и княжеские слуги громко расхохотались. Сбыслав понял, что этим князь Андрей определил его роль и место, но промолчал.

– Ладно, в путь пора. – Андрей легко вскочил с попоны, бросил Сбыславу через плечо: – Твое место – в тыловой стороже.

Сбыслав учтиво поклонился: старшим здесь был княжич, и ему принадлежало право решать, кого он видит в молодом отцовском дружиннике – то ли начальника личной охраны, то ли сотоварища в пути, то ли полноправного члена свадебного посольства.

Все определилось в обед. Решив не обострять отношений, Сбыслав старательно исполнял обязанности начальника тыловой охраны, следуя за князем Андреем, его дружинниками и челядью на предписанном татарами расстоянии двойного полета стрелы. Поступал он так не только потому, что этот разрыв был самым разумным, а просто по незнанию русских воинских обычаев, которые предусматривали зрительную связь при всех условиях. Поэтому когда Андрею вздумалось повелеть остановиться для обеда и последующего послеобеденного отдыха на опушке, он выехал из леса с известным запозданием. Княжич уже лежал на попоне, дружинники успели расседлать коней, а челядь разжигала костер.

– Загнал ты отцовского жеребца! – с неудовольствием сказал Андрей. – Погоди, не расседлывай, я прыть его проверю.

– Он еще своенравен, княжич, и слушается только меня, – осторожно предупредил Сбыслав.

– Я тоже своенравен! – Андрей вскочил с попоны, ловко взлетел в седло. – Подай повод.

– Княжич Андрей, конь недостаточно объезжен…

– Я сказал, дай поводья!

Вырвал повод, поднял жеребца на дыбы и с силой огрел его доброй плетью из сыромятного ремня. От незнакомой боли конь сделал дикий скачок и сразу пошел бешеным карьером. Напрасно Андрей рвал его рот удилами, изо всех сил натягивал узду: аргамак, озверев, не чувствовал ни всадника, ни боли, то вдруг становясь на дыбы, то взбрыкивая, то с силой поддавая крупом. Княжич уже потерял поводья, уже не управлял жеребцом, а просто держался за все, за что только мог уцепиться, лишь бы не оказаться на земле на глазах собственных дружинников.

И все растерялись, с разинутыми ртами глядя на взбесившегося коня, который – вот-вот еще мгновение! – должен был сбросить на землю порядком растерявшегося княжича. Сбыслав опомнился первым просто потому, что ожидал подобного. Вскочил на ближайшего неоседланного коня, резко свистнул. Знакомый свист на миг остановил чалого, но Сбыславу этого оказалось достаточно: он умел справиться с любой лошадью, а потому заставил ту, незнакомую, что была под ним, с такой силой рвануться вперед, что настиг жеребца, на скаку прыгнул ему на шею и повис, поджав ноги. Аргамак попытался было встать на дыбы, но сил на это не хватило, и он со злости больно куснул хозяина за плечо. Сбыслав подхватил поводья и спрыгнул на землю, крепко взяв под уздцы разгневанно всхрапывающего жеребца.

– Успокой его, княжич, – он подал поводья Андрею. – Пусть шагом пройдется.

И, не оглядываясь, пошел к своим. Велел им расседлать коней, развести костер, готовить обед.

– А ты – ловок, – сказали за спиной.

Сбыслав оглянулся. Перед ним верхом на взмыленном аргамаке сидел княжич Андрей.

– А ты – смел, – улыбнулся Сбыслав.

Андрей спешился:

– Эй, кто-нибудь, выводите коня.

Дружинник принял повод, повел чалого шагом в сторону от костра, людей и лошадей.

– Пойдем на мою попону, – сказал Андрей, все еще избегая смотреть Сбыславу в глаза. – Она помягче.

Обедали они вдвоем. Говорили о лошадях, о способах их выездки, княжич поражался уменью Сбыслава цепко держаться на коне без седла.

– Татары да бродники только так коней и объезжают, – объяснил Сбыслав. – Так быстрее, конь сразу тело человеческое чувствует, силу его. Меня монгол воспитывал, отцов побратим.

– Слыхал я, монголы да татары добро из лука стреляют.

– Это кто как обучится, только стреляют они по-другому. – Сбыслав обернулся, крикнул через плечо: – Принесите-ка лук да колчан со стрелами!

Это была проверка, и сердце его чуть сжалось. Но лук доставили без промедления, а Андрей спросил, загоревшись:

– По-татарски стрелять умеешь?

Вместо ответа Сбыслав встал, спросил дружинника, что протягивал колчан и лук:

– Сухое дерево видишь?

– Далековато будет.

– Ты уж постарайся.

Дружинник поднял лук, наложил стрелу, прицелился, отпустил тетиву, и стрела, с шорохом пронзив воздух, сбила кору дальнего сухого дерева.

– Хорошо! – с удовлетворением заметил Андрей.

Сбыслав взял лук, не прицеливаясь, вскинул его, одновременно натягивая тетиву, но не правой рукой, в которой была зажата стрела, а левой, которой держал лук. И стрела точно вонзилась в ствол.

– Не прицелившись? – ахнул княжич.

– Я целился, когда поднимал лук, – сказал Сбыслав. – Татары натягивают тетиву луком, а не сгибают лук тетивой. Вот тогда и ищут цель, потому что глаз уже лежит на стреле. Получается точнее, а главное, быстрее.

– Научишь. – Андрей, улыбаясь, погрозил пальцем. – Всем их воинским премудростям научишь. Ну что, в дорогу пора? Ты рядом со мной, Сбыслав, вдвоем ехать веселее.

Дальше они ехали рядом, ели вдвоем и спали на одной попоне. Чогдар был прав: главное было – удивить, а Сбыславу удалось сделать это дважды за один обед.

Глава пятая

1

Гаврила Олексич ожидал их в одном поприще от Полоцка, как и было оговорено. Андрей горячо представил Сбыслава, Олексич отнесся к нему с видимым уважением, но въезжать в Полоцк было поздно, и княжич предложил легкую дружескую пирушку. Гаврила Олексич с этим согласился, послал вперед гонца, чтобы уведомить князя Брячислава, и сказал новому знакомцу:

– Может, подстрелишь чего? Дичи здесь много, а время к вечеру клонится.

Настороженный Сбыслав и в этом уловил проверку, усмехнулся, выразил полную готовность, но от лука отказался:

– Для дела монгольский лук нужен, но без дичины не останемся.

Выехали втроем, прихватив двух дружинников. Андрей был недоволен, ворчал:

– Коней гонять будем, а они и так устали.

Коней берегли, ехали шагом по опушкам да перелескам, выслав для разведки дружинников. Гаврила Олексич мягко расспрашивал Сбыслава, кто да как обучал его татарской стрельбе, но в отличие от княжича выразил опасение, что так просто лучников не переучишь.

– Руки с детства приучают. Да и лук у них другой, и стрелы другие, сам говорил.

Подскакал один из дружинников, высланных на поиск зверья.

– В березняке – олениха с олененком.

– Гаврила Олексич, разреши одному попробовать, – взмолился Сбыслав. – Свежатиной угощу.

– Пробуй, – усмехнулся Олексич.

– Заедешь с напарником с наветренной стороны и тихо, без шума вытеснишь олениху из березняка на поляну, – наказал Гаврила дружиннику.

Тот умчался выполнять приказание, а Сбыслав, отцепив от седла аркан, старательно сложил его ровными кольцами и зажал в правой руке.

– Ждите за кустами на опушке. Дай Бог, чтоб повезло.

Густым ельником объехав поляну, Сбыслав прикинул, где может появиться олениха с олененком, укрылся в зарослях и стал ждать, все время оглаживая чалого, чтобы тот не вздумал заржать. С выбранного места просматривался кусок березовой рощи, и он терпеливо ждал, когда там появятся звери.

Дружинники верно поняли задачу: не кричали, не гнали оленей, ехали шагом, спокойно разговаривая. Насторожившаяся, но совсем не испугавшаяся олениха, услышав посторонний шум, беззвучно и неспешно повела своего олененка из березнячка к поляне, чтобы, оглядевшись, перебежать в безопасное место.

Сбыслав заметил оленей на опушке рощи. Подобрался, изготовился, насторожил жеребца и резко отдал ему повод, как только добыча вышла из березняка на поляну. Дорога в рощу оленям была отрезана, и олениха метнулась вперед, намереваясь пересечь поляну. Но и олененок сдерживал ее бег, и аргамак мчался наметом, и Сбыславу не нужно было догонять зверей, а лишь сблизиться с ними на удобное для броска расстояние. И, почувствовав это расстояние, он встал на стременах, раскрутил над головою аркан и ловко метнул его вперед. И как только петля упала на шею олененку, резко рванул аркан на себя, левой рукой сдерживая коня. Олененок упал, забился, но Сбыслав на скаку с седла прыгнул на него и полоснул по горлу острым поясным ножом.

– Разделывайте, – сказал он подскакавшим дружинникам, смотал аркан, вскочил в седло и на крупной рыси подъехал к наблюдавшим за незнакомой охотой товарищам.

– Молодец, – улыбнулся Олексич. – Первый раз степную охоту вижу. Ловко.

Потом они сидели у костра, ели нежную, чуть поджаренную на угольях оленину и говорили об охоте. Собственно, разговор вели Андрей да Сбыслав, азартно перебивая друг друга, а Олексич, слушая их, удивлялся странному сходству двух совершенно посторонних молодых людей. Не внешнему, а скорее внутреннему. И поймал себя на мысли, что Сбыслав хочет и, когда нужно, умеет понравиться, но мысль эта была для него почему-то неприятной.

На следующее утро они приехали в Полоцк, где были встречены с почетом и почти родственным вниманием. После доброго разговора с тремя официальными представителями жениха Брячислав устроил большой пир, выкатив бочку вина для челяди. Однако Александры на пиру не оказалось, а появилась она лишь в самом конце в окружении трех злющих бабок от сглазу. Они поговорили с нею около часа (в основном говорил Гаврила Олексич, Андрей таращил хмельные глаза, а Сбыслав предпочитал улыбаться да помалкивать) и пришли к единодушному выводу, что невеста весьма красива, умна, добра и улыбчива. И с этим общим впечатлением и отбыли в Новгород на третий день. Неблизкая дорога, попутные охоты и вечерние беседы у костра еще более сблизили всех троих, а на подъезде к великому городу порывистый княжич предложил Сбыславу:

– Старшим дружинником пойдешь ко мне? Воеводой сделаю и боярство пожалую.

Ответить Сбыслав не успел. Успел только покраснеть да обрадоваться до сердцебиения.

– Нет уж, князь Андрей, хоть и лестно твое предложение, – усмехнулся Гаврила Олексич. – Александру, как старшему, первое слово принадлежит, и я ему это посоветую. Да и батюшка твой, как мне известно, того же хочет.

Александру было обо всем доложено, но не хором, а каждым по отдельности: хоровых докладов князь не любил. О чем говорили княжич и Гаврила, Сбыслав не знал, потому что был принят третьим, но свое мнение о невесте у него имелось.

– Что хороша невеста твоя, как цвет весенний, тебе, князь Александр, уже сказали. А я добавлю только, что умна она, добронравна и очень к себе располагает.

– Беру тебя в свою дружину, – сказал Александр. – А воеводой и уж тем паче боярином моим стать, то только от тебя зависит.

И неожиданно одобряюще улыбнулся.

2

О дне свадьбы условились быстро, но о месте ее договориться оказалось труднее. Брячислав не без оснований настаивал, чтобы торжество это отмечено было в Полоцке, на родине невесты, но Александра этот выбор никак устроить не мог.

– Мне не в Полоцке княжить, а в Новгороде. А новгородцы – люди обидчивые.

– А не там и не там, – разрешил спор Ярослав. – Венчайся в Торопце, а свадебный пир закати в Новгороде. И все будут довольны, даже Брячислав. Подуется да и отойдет.

Так и сделали, и в Новгород князь Александр въехал с законной женой Александрой, когда там к пиру готовились. Но еще до пира пожелал принять благословение новгородского владыки Спиридона, после чего нашел время с ним уединиться.

– Мудро поступил, князь, – сказал владыка, – И не столь потому, что новгородцев не обидел, сколько потому, что новости у меня неутешительные. Папа Римский Григорий Девятый буллу шведам направил. Дорогонько та булла мне стала, однако точную копию имею. В булле сей Папа жалует шведам льготы франкских крестоносцев, если они оружно выступят против финнов и Господина Великого Новгорода.

– Финны отцу моему великому князю Ярославу крест целовали на верность.

– Отец твой великий князь Ярослав две тысячи только одних пленных вырезать приказал. По-твоему, финны забыли сие?

– Забыть такое невозможно, владыка, однако финны шведов очень не любят.

– О любви ты с молодой женой поговори, князь. Поговори да на север поглядывай. Зимой они вряд ли выступят, собраться не поспеют, но готовиться все одно придется.

– Запад меня куда больше сейчас тревожит, чем север, – сказал Александр. – На западе враг погрознее.

– И Полоцку угрожает, – усмехнулся владыка. – Смотри, князь, тебе решать, где грозы грозят.

Об этой тайной беседе Александр поведал только отцу. Ярослав расспросил Александра сначала о смотринах, выведал, что Сбыслав всем пришелся по душе, а уж потом и об опасениях владыки Спиридона.

– О граде своем святой отец душой болеет, как и должно архипастырю, – сказал он, внимательно выслушав сына. – Но ты прав: шведы зимой не полезут, а финны без драки свою землю не отдают. Конечно, из-за моего греха некоторые и переметнутся, но не там у тебя чирей зреет, не там, Александр. Глаз с запада не спускай и ни одного ратника оттуда не снимай, враг там пострашнее северного. Крестник у меня в Ижорской земле, Пелгусием звать, а во святом крещении Филиппом. Передам ему, чтобы к тебе прибыл, прими с честью, старейшина он ижорский. Расскажи ему все, что мне рассказал, и попроси за рубежами присматривать. Пелгусий – человек надежный, верь ему. А сам на ливонцев во все глаза гляди и во все уши слушай.

Новгород устроил своему князю великий пир. Гуляли в Ярославовом дворище, во всех концах и на всех площадях не без драк, конечно, но весело и шумно, от всей души. Будто предчувствовали, что подходит пора тяжких испытаний и что многим из них не судьба дождаться второго такого же веселого пира.

А на третий день развеселья, бубнов, дудок да плясок примчался гонец из Владимира на взмыленном коне.

– Грамота тебе, великий князь!

Ярослав принял грамоту, сдвинул брови: мало радостей они в те времена приносили. А развернув, заулыбался вдруг, стащил с пальца перстень, бросил его в серебряный кубок, лично налил вина и протянул гонцу:

– Прими за добрые вести!

– Что, батюшка? – спросила сидевшая слева от него Александра.

– Что?.. – ошалело переспросил Ярослав. – Родные мои, друзья дорогие, народ Господина Великого Новгорода, сын у меня родился! Выпьем во здравие его и супруги моей Федосьи Игоревны!

Осушил до дна поданный кем-то кубок, расцеловался с богоданной дочерью Александрой, сказал, улыбаясь растерянно и счастливо:

– Сыновья на меня посыпались, будто яблоки с яблони!..

3

Через сутки пир начал угасать, как угасает пожар. Не вдруг, не разом, а поначалу разбившись на очаги, потом – на приятельства да товарищества и только после этого тлея где-то на родственно-семейном уровне. При этом, естественно, поднимался чад, вспоминались старые обиды и счеты, что в драчливом Новгороде легко переходило в потасовки. Тут-то и начали подсчитывать убытки, и жених был неприятно удивлен, когда столь развесело-гостеприимный Новгород предъявил ему счет, который выставил сам посадник, при этом, правда, щедро сбросив подарки.

– Денежки счет любят, князь Александр.

– Жмоты, – сказал Александр отцу, повелев тем не менее рассчитаться без торгов.

– На том и стоят, – усмехнулся Ярослав. – У них каждое лыко – в новые лапти, потому-то в сапогах и ходят.

Он спешил к жене, но отъезд отложил до утра, чтобы посидеть по-семейному. Хотел было пригласить Сбыслава с Яруном, но не решился, и за столом собрались сыновья да новая родня. Но родственная беседа длилась недолго, поскольку доложили, что к ним сильно рвется странник из Ливонии.

– Зови, – распорядился Ярослав.

– Чудной он какой-то, великий князь.

– И чудного послушаем.

Позвали, и в трапезную ввалился громоздкий старик в отрепьях с грозно горящими очами.

– Сладко едите да горько пьете! – заорал он с порога, потрясая кривым указательным пальцем с огромным желтым ногтем. – А братьям вашим гвозди в лбы загоняют, а сестер ваших на глазах отцов с матерями распинают, а отцов ваших…

– Выйди, Александра, – сказал Ярослав. – Кто забивает, кто распинает, говори толком, пока за дверь не выбросили.

Княжич Василий, младший брат Александра, усадил странника, велел накормить. Но старец от хмельного отказался, налегал на скоромное и ворчал:

– Забыли вы своих за рубежами, врагам на истоптание бросили. О своих животах печетесь, а те животы и не в счет вам? А я своими очами семь распинаний видел, семерых мучеников, гвоздями ко кресту прибитыми, и очи мои не померкли, а огнем зажглись неистовым. Почему же я не ослеп, когда муки сии зрел? Потому что вознесения ждал!

– Кощунствуешь, старик, – строго сказал князь Брячислав.

– Кощунствую?.. За веру православную несчастные смерть на кресте приняли, лютую смерть, а куда же Христос с Матерью своею смотрели? Этого бы и дьявол не вытерпел, слезами бы умылся, а они глаза отвели. Перекрещивают Русь, а кто перекрещиваться не желает, того – на крест! На крест!

– Лютуют ливонские рыцари? – спросил Ярослав.

– Лица зри, а не рыцари! – заорал вдруг старик. – Отродье дьявольское с запада грядет, и шеломы у них с рогами. И пощады нет, и Бога нет, и вас, князья русские, тоже нет, потому как земли ваши на себя отбирают!

– Татары у нас на хвосте, слыхал, поди? – негромко спросил Александр.

– Нету правды, – горько вздохнул старик. – Нигде нету правды. Ни в Боге, ни в дьяволе, ни на небе, ни на земле, ни в вас, князья русские. Видать, ушла она в иные страны-государства за грехи наши тяжкие…

С трудом его выставили, накормив и переодев. А беседа больше не клеилась, сидели молча.

– Да, этот враг страшнее татарского, – вздохнул Александр. – Куда как пострашнее.

Князья Северо-Восточной Руси внимательно следили за медленным, но неуклонным проникновением крестоносцев в Прибалтику. Им было известно, что весной тридцать седьмого года в папской резиденции близ Рима было достигнуто соглашение об объединении ордена меченосцев Ливонии, залившего кровью земли латов, ливов и уже вторгшегося в Эстонию, с Тевтонским орденом, свершившим то же самое в землях прусов и куршей. Объединение существенно усилило их и поставило под опеку папской курии, выдавшей индульгенцию про запас под будущие земли и будущие поборы. Знали и о самой индульгенции, открыто называвшей православную Русь страной еретиков и безбожников. Знали и о способах порабощения покоренных народов, на землях которых в обязательном порядке возводились замки как опорные пункты военной, церковной и хозяйственной деятельности. Литва еще сохраняла независимость благодаря сильной центральной власти, но таковой не было ни у латов, ни у ливов, ни у эстов. Если бы не злосчастная липицкая резня, не бездарно проигранная битва на Калке, не кровавый рейд Батыя, Русь никогда не допустила бы орден к своим границам, но «если бы» – всегда горький вздох сожаления, а не суровая действительность.

– Так я пришлю Пелгусия, – сказал Ярослав, прощаясь.

С ним уезжали все родичи, даже Брячислав. И Александр никого не упрашивал задержаться, и дела были серьезными, и жена молодой. Проводил дорогих гостей на одно поприще, как положено, но по возвращении поехал не к супруге, а к новым пестунам и советникам, прибывшим на свадьбу вместе с князем Ярославом. Их встретили с почетом, несмотря на свадебные хлопоты, выделили небольшую усадьбу рядом с княжескими хоромами, дворовых, челядь, охрану, добрых коней в конюшне и скотину для прокорма. Сбыслав поселился с ними, но нес службу под рукой Гаврилы Олексича, а потому дома бывал редко.

– Как устроились?

– Прими благодарность нашу, князь, – сказал Ярун. – Может, отобедаешь с нами?

– И отобедаю, и кубок подниму, и побеседуем.

Пока готовили угощение, Александр рассказывал о новостях, что сгустились как на севере, так и на западе, и даже о посещении неистового старца. Тут пригласили в трапезную, и беседа продолжилась уже за обедом.

– С новосельем вас, дядьки мои и советники, – улыбнулся Александр, поднимая кубок. – Люди вы опытные, воины знатные, думцы мудрые, а время и вам и мне дорого. Так что не обессудьте, с дела начну. – Осушил кубок, разгладил кудрявую, старательно подстриженную бородку, спросил вдруг: – Скажи, Чогдар, что на моем месте сделал бы сейчас учитель твой Субедей-багатур?

– Врага надо бить по частям, – подумав, неторопливо ответил Чогдар. – Неожиданно и малыми силами. Твоя сила – внезапность, а будет ли такая у шведов, если они прорвутся к твоим границам?

– Насколько я знаю от отца, шведы в тех краях давненько не появлялись.

– Чингисхан создал особый корпус для выявления тайных лазутчиков. Он следил за купцами, путниками, неизвестными бродягами задолго до того, как войско начинало готовиться к походу.

– То – великий хан, а я всего лишь приглашенный на княжение военный предводитель, – сказал Александр. – И это – Новгород, в котором целый конец занимают иностранные купцы, а добрая треть новгородцев их поддерживает.

– Тем более такой корпус тебе необходим, – сказал Ярун.

– У меня лишь малая дружина, на которую я могу рассчитывать, дядька Ярун. И любая вербовка сразу станет известной.

– Во-первых, вербовать можно и тайно, – сказал Чогдар. – А во-вторых, сама твоя дружина.

– Их знают в Новгороде поименно.

– Сбыслава не знают, – заметил Ярун. – Пусть Олексич поручит это ему. Сбыслав умен и осторожен…

– Ну, когда ему надо, он умеет удивлять, забывая об осторожности, – улыбнулся Александр. – И удивлять умеет, и понравиться умеет, мне Олексич рассказывал.

– Так это же и хорошо, – заметил Чогдар. – Удивление привлекает людей, а уменье понравиться закрепляет привлекательность. Сбыслав – отменный охотник, нас кормил на Дону. Владеет арканом, как степняк, луком, как татарин, а монгольский лук и стрелы я ему сделаю.

– Подумай, Александр, – сказал Ярун. – Мы должны о шведах знать все, а они о нас – ничего.

– Или неправду, – заметил Чогдар. – Неправда, в которую поверил враг, – половина успеха.

Александр промолчал и молчал до конца застолья, но друзья не расстраивались, понимая, что князь думает, взвешивая все «за» и «против». В конце концов за ним лежало последнее слово, которое всегда было очень весомым.

4

Последнее слово так и не прозвучало во время обеда, но советники нимало не расстроились, понимая, что зерно посеяно и рано или поздно проклюнется. В конце концов в этом и заключалась их служба: сеять зерна для урожая, который собирали не они.

Александр не утаил от Гаврилы Олексича разговора с назначенными отцом пестунами и советниками. Олексичу понравилась идея позаимствовать у монголов опыт тайной разведки, да и к предложению поручить Сбыславу главную роль он отнесся одобрительно:

– Умеет и улыбаться, и помалкивать. Среди чужих всю жизнь прожил, такое не забывается. Только ты, князь, сам с ним поговори. Больно уж поручение ответственное да не очень почетное.

Сбыслав воспринял поручение без восторга, но и без неудовольствия. Сказал, что понимает важность, но опыта не имеет и что неплохо бы собраться всем посвященным для обсуждения не столько того, что надо, сколько того, как надо. С этим Александр согласился и, найдя благовидный предлог, собрал всю заинтересованную пятерку.

– Как? – спросил Ярун, когда выяснил цель тайного совещания. – Думали мы об этом с андой и на том сошлись, что так, чтоб комар носа не подточил.

– На торг Сбыслава не определишь, купцы враз поймут, с кем дело имеют, – сказал Гаврила. – Охота – лучше всего. И удовольствие знатное, и азарт всех равняет, и языки развязываются. Может, князь Александр, тебе Сбыслава ловчим определить?

– Сие преждевременно, – вздохнул Александр. – И должность эта родовитости требует, и помнит Новгород, что ты, Олексич, из Полоцка вместе со Сбыславом вернулся.

– Вот в Полоцке и поискать, – сказал молчавший доселе Чогдар. – На пиру князь Брячислав со мной говорил, а рядом с ним был какой-то Яков.

– То Яков Полочанин, родственник князя Брячислава, – подтвердил Александр. – Его тесть при дочери оставил, супруге моей Александре.

– То и знатно, – подхватил Ярун. – Новгородцы его не знают, а родовитости для чина ему не занимать.

– И Сбыслав при нем – вроде друга-советника, – заметил Александр. – Что ж, попробовать можно.

– Сперва человека надо попробовать, – заметил Чогдар. – Умеет ли он язык за зубами держать.

– Это непременно проверим, – оживился Гаврила. – Яков – парень холостой, и высокий чин ему в молодецкой компании праздновать. Вот туда мы со Сбыславом и напросимся: Сбыслав к гостям присмотрится, а я – к хозяину. Каков во хмелю, каков в трезвости, каков с похмелья. Коль пьян да умен – два угодья в нем!

Через день после этого разговора князь Александр официально назначил Якова Полочанина своим ловчим, а неофициально посоветовал ему во всем полагаться на Сбыслава, поменьше говорить да побольше слушать. И уже на первом дружеском пиру, куда Гаврила Олексич зазвал видную новгородскую молодежь, Сбыслав быстро сошелся с самым известным в городе драчуном и забиякой Мишей Прушанином.

– Тут не мечи, а калиты на поясе носят, – презрительно говорил Миша, опрокинув пару кубков доброго вина. – Слава Богу, татары у Игнатьева креста остановились, а то бы бояре наши на позор без боя город сдали. Сам – сын боярский, отца и приятелей его вдосталь наслушался и в городскую дружину ушел. По мне добрый меч да удаль дороже весов да прибыли, хоть отец и грозится наследства лишить. Плевать мне на его богатства, я с татарами посчитаться должен.

– Где ж ты их найдешь, Миша? – улыбнулся Сбыслав. – Татары там, где конские табуны пасти можно, им трава нужна, а не земля. А вот немцы, слышал я, как раз до земли охочи. Говорят, уж в псковские земли заглядывают и к новгородским подошли. Конечно, торговые люди поболе об этом знают, им немцы препятствий не чинят.

– Спорят много, когда и до крика. Одни говорят, что, мол, захиреет Великий Новгород без заморской торговли, другие – что Святую Софию на позор немцам отдать все одно что мать родную из дома выгнать, третьи – что меж двух огней мы, и из двух зол придется рано или поздно меньшее выбирать.

– А сам как думаешь?

– Немцы, какие ни есть, но – христиане. А татары – язычники поганые. Что ж тут думать?

– Жил я среди этих язычников. Жадны, грубы, спесью надуты, грабить горазды и нас за людей не считают.

– Вот!

– Только ни земли, ни веры нашей не трогают. У них закон строгий: чужих богов не обижать. Да и в Новгород они не полезут, далеко слишком. А до немцев – рукой подать.

Миша тогда отмолчался, перевел разговор на другую тему, а через несколько дней новый княжеский ловчий устроил охоту. К тому времени Чогдар соорудил монгольский лук – длиннее русского и тугой до невозможности. Даже богатыри вроде Гаврилы Олексича и Миши с трудом сгибали его, но – русским способом, тетивой, а не левой рукой, и стрелы их летели пока что мимо цели. Вот тут-то Сбыслав и блеснул мастерством, вызвав не только удивление, но и огромное уважение. А когда показал свое уменье пользоваться арканом, чего совершенно не знали новгородцы, слава лучшего охотника сразу закрепилась за ним. Из никому не известного дружинника князя Александра он вдруг стал человеком видным и авторитетным, и теперь уж каждому лестно было поговорить с ним.

Так сложилась охотничья компания, попасть в которую хотелось многим. И Александр, и посадник щедро выдавали разрешения на охоту в своих угодьях, особенно если к этой охоте желали примкнуть разного рода почетные гости, в том числе и иностранные, часто посещавшие Новгород по торговым делам.

Сбыслав передавал все затеянные или услышанные им разговоры слово в слово Гавриле Олексичу. Память была отменной, но главное заключалось в том, что Сбыслав не считал себя вправе самому решать, что достойно размышлений и княжьих ушей, а что – нет. Право это принадлежало его начальнику, с детских лет имевшему прямой доступ к Александру в любое время. Олексич был человеком весьма осмотрительным, а потому стал приглашать Сбыслава к себе домой, где и выслушивал его доклады без опасения, что их услышит кто-либо другой. Однажды это совпало с обедом, и Гаврила, выслушав подчиненного, пригласил его к столу:

– Сестра моя, Марфуша. Матушка наша у старшей сестры проживает, ну а меня Марфуша обихаживает. Жаль, что с тобой охотиться не может, хорошим была бы помощником.

– Помощником? – спросил Сбыслав, с трудом отрывая взгляд от задумчивого, трагически строгого лица девушки.

– Ты говорил, что вчера беседу на немецком языке слышал да не понял ни слова. А Марфуша немецкому обучена.

– Я три языка знаю, могу и четвертый выучить, – сказал Сбыслав и тут же пожалел, что сказал, потому что начал краснеть.

– А что? – оживился Олексич. – Дело полезное. Может, поможешь нам, сестра?

– Попробую, – тихо сказала девушка.

5

– Крещеный чудин тебя спрашивает, князь, – доложил любимый слуга Александра Ратмир. – Именем Филипп. Говорит, что великий князь Ярослав велел…

– Зови, – оживился князь. – Закусить в малой трапезной накрой.

Вошел ижорский старейшина Филипп-Пелгусий – рослый, степенный, немолодой. Молча перекрестился на образ в углу, молча отдал поклон.

– Здравствуй, Филипп. Или Пелгусий? Как лучше называть?

– Лучше Пелгусием. С детства привык.

– Не застыл в дороге?

– Медвежья шуба и старые кости согреет.

– А старый мед и того пуще!

Ратмир был ловок, быстр и исполнителен, и разговор князь продолжил уже за трапезой. Подняв первый кубок за отцова крестника, сразу же перешел к делу:

– Что о шведах слыхать?

– Сунулись было к финнам, да в снегах завязли, это знаю точно. Среди финнов смущение, кое-кто и в шведскую сторону поглядывает, известия точные. Думаю, как море вскроется, кораблями пойдут. Это бы проверить нехудо, князь Александр.

Через несколько дней предположения Пелгусия нашли косвенные подтверждения. Рижский купец на охотничьей пирушке похвастался выгодным подрядком:

– Канаты в Стокгольм поставить подрядился.

– Стало быть, прав Пелгусий, – вздохнул князь, когда Гаврила Олексич доложил ему о подслушанном Сбыславом разговоре. – Могут и к нам летом пожаловать.

– Значит, готовиться надо, князь Александр.

– Отец запретил с западной границы силы снимать. А готовиться, конечно, надо. Коней кормить получше, выездки делать, брони и оружие проверить. Вот ты этим и займись, Олексич, а я с дядьками потолкую.

Потолковал. Советники кое-что уточнили, подумали. Потом Ярун сказал:

– Насчет того, что с запада войска снимать нельзя, великий князь верно сказал. И немцы обрадуются, и шведы будут знать. Своими силами отбиваться придется. Много ли их у тебя?

– Дружина моя да новгородская городская. Ею Миша командует. Но небольшая она.

– Вели этому Мише добровольцев набрать. Не скупись, лучше у отца денег займи.

– Денег я у владыки возьму. После победы он их с бояр стребует.

– Молодец, что в победу до битвы веришь! – улыбнулся Ярун.

– Приблизить ее этот… Пелгусий может помочь, – сказал Чогдар. – Пусть заранее слушок пустит, что сильно ты его обидел.

– Он – отцовский крестник.

– А ты у него дочь совратил, – очень серьезно продолжал Чогдар. – Пусть он об этом шведам поплачется.

Александр хмуро молчал, не соглашаясь. И Ярун призадумался, сурово сдвинув брови.

– Обман противника – не обман, а военная хитрость, – вздохнул Чогдар, поняв их внутреннее несогласие. – Пелгусию станут доверять, и ты о шведах многое узнаешь. А узнав, своих людей сбережешь.

– Только без дочерей, – твердо сказал Александр. – Слух в голенище не спрячешь, а я недавно свадьбу сыграл.

– Придумаем что-нибудь, – усмехнулся Чогдар. – Это ведь я так, для примера. Но шведов надо обмануть. Надо, чтоб они в Пелгусия поверили, в стан свой пускали. Тогда и победа придет.

Александр долго не соглашался. Было в нем рыцарское представление о чести, почерпнутое из сочинений Плутарха, которого он читал запоем еще в детстве, основанное на молодости, которую еще не пережил, несмотря на самостоятельность, властность, ответственность и женитьбу. Он избрал своим примером Александра Великого, восхищался им, стремился ему подражать, выискивая в его подвигах только благородство и как-то мимо пропуская все, что не укладывалось в созданный образ, даже убийство Македонским собственного молочного брата Клита, не говоря уж о беспощадности к поверженным. Но довод Чогдара о сбережении его воинов, его ровесников, которых он знал поименно, перевесил. Именно этот довод победил в нем наивное чувство личной чести, породив представление о чести полководца, в первую очередь отвечающего за судьбу родины и жизнь подвластных ему людей.

– Ваша правда.

Через несколько дней он отправил к Пелгусию Гаврилу Олексича, ясно объяснив ему, чего он должен добиться. Гаврила провел разговор с ижорским старейшиной с присущим ему тактом и настойчивостью, хотя и путь, и переговоры потребовали времени. Сбыславу докладывать оказалось некому, но обучение языку он не прерывал, а Олексич этому не препятствовал.

У каждого человека наступает период могучего стремления любить, и Сбыслав не миновал его. Отрочество и юность он провел в положении изгоя, поскольку оказался вне общин как бродников, так и татар, с девушками знакомиться ему запрещалось, и единственное возрастное стремление переросло в жажду, в тяготившую его самоцель. Марфуша оказалась первой девушкой, с которой ему довелось не только сидеть за столом, но и разговаривать, сердце было распахнуто настежь, и он влюбился впервые в жизни. И испытывал невероятное счастье и подъем, несмотря на то что объект его любви был по-прежнему отрешен и задумчив. Он просто не замечал этого, считая, что виноват сам, что пока еще не заслужил ее внимания, но не терзался, поскольку не знал, что Марфуша переживает горький период крушения собственной любви.

Гаврила Олексич вернулся уже весной, в самую распутицу, но с добрыми вестями. Пелгусий быстро понял, чего от него хотят, мысль одобрил и сам нашел предлог для обиды помимо дочери, которой, к слову сказать, у него и не было. Слухи следовало распускать заранее, чтоб стали привычными, но при этом возникало одно неудобство: он лишался возможности лично связываться с князем Александром. Но и это неудобство было в конце концов разрешено:

– Я тебе, Олексич, бересту с сыном пришлю, коли надобность возникнет.

Надобность появилась в самом начале лета: берестяной свиток доставил Олексичу младший сын ижорского старейшины.

«Разреши сон мой, друже. Привиделось мне, будто стою я на берегу озера Нево и вижу судно, а в судне том – князья святые Борис да Глеб в одеждах червленых. Тревожит меня видение сие».

– Что на словах передать велено?

– Отец ждет встречи.

– Где?

– Я укажу.

Выезд на встречу обставили, как выезд на охоту. Кроме Якова Полочанина и Сбыслава взяли Ратмира да Савку из младшей дружины, а в охотниках числились сам Александр, Ярун и Чогдар. Гавриле Олексичу князь поручил сделать смотр городской дружины Миши Прушанина, уже пополненной добровольцами, а деньги на вооружение дал владыка Спиридон по личной просьбе князя Александра.

Свидание с Пелгусием состоялось в глухом лесу, куда провел всадников сын старейшины. В тесной охотничьей избушке с трудом разместились четверо старших. Молодежь несла охрану, а Ратмир хлопотал у костра с ужином.

– Что шведы пожаловали, из бересты твоей понял, – сказал князь, обняв отцовского крестника. – Много ли пожаловало?

– Изрядно, и еще ждут, потому и от берега не отходят. Командует зять короля ярл Биргер. Принял он меня, тобою обиженного, обещал заступничество, а просил проводников.

– Кони на берегу?

– На берегу, князь. Пасутся.

– Дозоры сильные?

– Сторожи держат только по Ижоре. По берегам сторожей нет.

– Вот тут-то у них и дырка, – сказал Ярун.

– Тут кто раньше поспеет, – вздохнул Александр. – Мы из Новгорода или помощь из Швеции.

– Когда обедают? – вдруг спросил Чогдар.

– В одиннадцать.

– Много едят?

– Изрядно, сам с ними ел. Набить живот любят.

– Проголодался, дядька Чогдар? – улыбнулся Александр. – Сейчас Ратмир нас на славу угостит, он это умеет.

– Я определил время твоей атаки, князь, – сказал Чогдар. – Двенадцать часов, когда животы набьют. А своим воинам ни ужинать, ни тем паче завтракать не давай, пусть голодными дерутся. Самый сладкий пир – пир победы.

А вскоре после возвращения в Новгород пожаловал посол от ярла Биргера с гордым ультиматумом:

– Я в твоей земле – если можешь, обороняйся!

– В Новгороде все решают посадник, Совет господ, владыка и вече, посол, – спокойно ответил Александр. – На это нужно две недели. Если хочешь, жди здесь, если хочешь, жди там.

– Мы будем ждать две недели.

– Проводить с честью.

– Напрасно ты отпустил его, князь Александр, – с неудовольствием сказал присутствовавший на беседе посадник. – Новгород послов не отпускает.

– А я – отпускаю. Посол – человек подневольный, он передал только то, что ему велено передать.

– Он выведает все о наших силах.

– Каких? – улыбнулся Александр. – В Новгороде моя младшая дружина да новгородская вольница. Он увидит их и доложит Биргеру, что Новгород к битве не готов.

А когда недовольный посадник ушел, сказал Олексичу:

– Передай Мише, чтоб этой же ночью начал сплавлять свою дружину по Волхову. Через двое суток выступим и мы.

Глава шестая

1

Вечером того же дня князь собрал военный совет. Кроме старших дружинников, Яруна и Чогдара, на нем присутствовал и командир городской пешей дружины Миша Прушанин. Он первым доложил, что его войско уже погрузилось на судна и ждет лишь команды к отплытию.

– Греби день и ночь, – сказал Александр. – На подходе тебя встретит Пелгусий и скрытно обведет вокруг шведского лагеря. Наступать будешь по берегу и отрежешь шведов от кораблей. Выбери мужиков покрепче да посноровистей, пусть сходни порубят.

– Понял, князь Александр.

– Кони, – напомнил Ярун.

– Да, кони. – Александр скользнул взглядом по лавкам, где сидели дружинники. – Сбыслав, пойдешь с Мишей. В бой не ввязывайся, пока коней не уведешь.

– Я их до боя уведу, князь Александр, – улыбнулся Сбыслав. – Дозволишь идти?

– Ступайте.

– Позволь Сбыславу совет дать, князь, – сказал Чогдар. – Зааркань жеребца, который табун водит, вскочи на него и не жалей плети. За ним остальные пойдут. Это первое. А второе – тебе пеши сражаться. Возьми мой топорик, ты им лучше, чем мечом, владеешь.

– Спасибо, дядя Чогдар. Пошли, Миша?

– С Богом! – напутствовал Александр.

Сбыслав и Миша низко поклонились и вышли. Князь вздохнул:

– Младшей дружине наступать вдоль берега навстречу новгородцам, а поведет ее Гаврила Олексич. Не давайте шведам опомниться и отрезайте их от судов. Я ударю по центру, как только вы крутую кашу заварите. Что скажете, дядьки мои?

– Все быстрота решит, – сказал Ярун. – Шведов раз в пять больше, чем всех сил в твоей руке.

– Монгольские полководцы в битвах не участвуют не потому, что смерти боятся, а потому, что в бою битва не видна, – предостерег Чогдар. – Дозволь нам с андой за нею понаблюдать.

– Нет, – решительно сказал Александр. – Вы мне здесь нужны, в ворота немцы ломятся. А магистр посерьезнее королевского зятя Биргера, без доброй разведки в бой не полезет. Вот вы и подумайте, как мне с их разведкой бороться.

Советом все остались довольны, поскольку были еще очень молоды, бесстрашны и жаждали славы. А Сбыслав был просто счастлив, потому что получил личное и очень ответственное поручение от самого князя Александра. И лишь одно омрачало его настроение: отплыв в ночь вместе с Мишей Прушанином, он так и не попрощался с Марфушей, которая после третьего урока начала уже неуверенно улыбаться.

2

Миша распределил гребцов в четыре смены, плыли без остановок, спали сидя и ели всухомятку, чтобы как можно быстрее поспеть к Неве. Несмотря на молодость и неопытность, Миша прекрасно понимал, что весь план князя Александра построен на быстроте и внезапности, а потому не жалел сил. Однако он не забывал и об охранении, и по обоим берегам скрытно шли дозоры. Впрочем, надобность в них вскоре отпала: Пелгусий, зная о его тайном продвижении, выслал навстречу своих наблюдателей под начальством сына.

– Шведы о вас и ведать не ведают, – сказал он. – Посол слух привез, что в Новгороде паника началась.

– А задержи мы этого посла, все бы наоборот было, – сказал Сбыслав Мише Прушанину. – Князь Александр наперед все продумал.

– Недаром в шахматы любит играть, – усмехнулся Миша.

На каторжной этой гонке выиграли сутки. Миша велел хорошо спрятать суда и отдыхать, а сам вместе со Сбыславом отправился на тайную встречу с Пелгусием.

– В следующую ночь обведу вокруг их застав, – сказал Пелгусий. – Место укрытое, но костер разводить нельзя. Выставь, Миша, сторожи и жди двенадцати часов. Только есть никому не давай. Завтра день святого князя Владимира, я шведам пир обещал. Пусть обожрутся.

– Где кони? – спросил Сбыслав.

– Сын покажет. Есть скрытные подходы.

– Охрана большая?

– Трое финнов, остальные – мои, – усмехнулся Пелгусий. – Финнов уберут, когда ты скажешь.

– Что же мне, кричать, что ли?

– Зачем? Финны сына моего знают, он к ним подойдет, их и повяжут без хлопот.

– Значит, утром. Если раньше времени табун угнать, шведы всполошатся и от пира откажутся.

В ночь сын ижорского старейшины удачно провел новгородскую дружину к месту, откуда им надлежало атаковать. Миша выслал усиленные сторожи, остальным строго-настрого запретил есть, но посоветовал поспать перед боем. А в утреннем тумане сын Пелгусия вместе со Сбыславом подобрались к мирно пасущемуся табуну и залегли в кустах.

Табун был невелик – видно, шведы не всех коней свели на сушу. Присмотревшись, Сбыслав легко выделил косматого жеребца, по-хозяйски покусывавшего других лошадей и часто вскидывавшего голову, осматриваясь.

– Чуткий вожак, – сказал Сбыслав, сняв с пояса аркан. – Может увести табун к стану, если что почует. Сделаем так. Иди к пастухам, заведи разговор, но финнов бери, когда я жеребца заарканю. Не раньше. И смотри, чтоб не заорал кто.

– Не заорут.

– Разверни финнов лицом к солнцу, чтобы меня не заметили. А как увидишь, что жеребец на аркане, вяжи их сразу.

– Понял. И пошел.

Юноша кустами обошел лощинку, чтобы солнце светило ему в спину, и, уже не скрываясь, направился к пастухам, гревшимся у догорающего костра. Они встали ему навстречу, что-то говорили, незаметно окружив финнов. Все пока складывалось удачно, и Сбыслав, пригнувшись, скользнул в самую гущу табуна. Недовольно пофыркивая, кони уступали ему дорогу, а вожак настороженно поднял голову. Этого было достаточно для того, чтобы Сбыслав раскрутил аркан и метнул его на вздернутую шею жеребца. Петля упала точно, вожак негодующе заржал, встал на дыбы и рванулся вперед. Сбыслав ожидал, что не удержит первого рывка, но, падая, все время выбирал аркан, натягивая его изо всех сил. Жеребец оказался упрямым, вдосталь потаскал по лугу, однако аркан делался все короче и короче. Шею стягивало все сильнее, и он в конце концов остановился. Сбыслав вскочил на ноги, с силой рванул ремень на себя, пригибая лошадиную голову к земле, а подобравшись поближе, одним махом взлетел на спину жеребца. Жеребец забился, пытаясь встать на дыбы, но дыхания не хватило, и он, хрипя, помчался туда, куда направил его Сбыслав, используя аркан как уздечку. И весь табун, развернувшись, тут же помчался следом за вожаком.

К тому времени финнов уже повязали, и пастухи побежали следом за уходящими лошадьми. Сбыслав проскакал с версту, добрался до лесной опушки, почувствовав, что окончательно измотал жеребца, и, спрыгнув на землю, привязал конец аркана к дереву. Взмыленный конь тяжело поводил боками, но Сбыслав тут же ослабил ему петлю и успокоил, похлопывая по мокрой шее. Жеребец поднял голову, призывно заржал, и кони остановились, окружив его полукольцом.

Подбежали пастухи. Сбыслав велел приглядывать за табуном, ни в коем случае не отвязывая вожака. А сыну ижорского старейшины сказал:

– К новгородцам веди кратчайшей дорогой. А то еще без меня в битву ввяжутся.

Он порядком устал в этом поединке с косматым жеребцом, но был доволен, что исполнил и повеление князя, и совет Чогдара. Все сложилось удачно, и сейчас ему больше всего хотелось добраться до боевого топорика, владеть которым Ярун со своим побратимом научили его еще в детстве.

По молодости лет никто из новгородцев не спал. Сидели кучками, тихо переговариваясь, а Миша не отрывал глаз от песчаного круга с палкой посередине.

– Помотал меня жеребец, – сказал Сбыслав.

– Отдохни. Тень до черточки дойдет, и мы пойдем. Лучников я уже выслал, они и начнут, пока мы разворачиваться будем.

Сбыслав лег на спину, раскинув руки. Чогдар еще в детстве научил его отдыхать, мысленно расслабляя мышцы от ступней до пальцев рук, и ему хватало четверти часа, чтобы полностью восстановить дыхание и вновь ощутить силу во всем теле.

– Пора, – сказал Миша, вскочив. – Новгородцы, с нами Бог и Святая София!

3

– Новгородцы пошли! – еще издали закричал дозорный.

– С Богом! – Гаврила Олексич вскочил в седло, выхватил меч, поймав сверкающим лезвием полуденное солнце 15 июля 1240 года. – За землю Русскую!..

Шведы, распустив пояса и ослабив застежки броней, еще сидели у костров, когда посыпались первые новгородские стрелы. Воинами они были опытными, появление лучников паники не внесло, но все внимание их обратилось сейчас против врага видимого. И они развернулись против него, подставляя спины конному удару младшей княжеской дружины.

Так началась эта полуденная битва, которой суждено было стать образцом двух одновременных фланговых ударов на все времена средневековых войн.

Миша Прушанин, несмотря на захватывающую ярость боя, ни на миг не забывал о главной задаче: оттеснить шведов от кораблей и порубить сходни. Отобранные им заранее крепкие и умелые мужики, следуя за спинами сражающихся товарищей, крушили сходни топорами, сталкивая обломки в воду. Сбыслав дрался рядом с новгородским вождем, ловко орудуя боевым топориком, против которого шведы, непривычные к такому оружию, ничего не могли поделать своими тяжелыми мечами.

Как ни велика была внезапность двух одновременных ударов, шведы в панику не ударились. Умело перестроившись на два фронта, они сдержали натиск пеших новгородцев, но с дружиной Олексича им этого сделать не удалось. Однако отступали они медленно, с уцелевших судов уже сбегала на берег подмога, Александр со старшей дружиной что-то задерживался с ударом, и Гаврила понял, что наступление рискует захлебнуться и надо решаться на действия неожиданные.

– Савка, целься на шатер Биргера! – крикнул он. – Ребята, держите середину, а десятка – за мной!..

Во главе десятки он стал смещаться к берегу, чтобы помочь новгородцам и отрезать шведов от судов со своей стороны. Дружина начала ломать собственный фронт, разделяясь на три части, что заставило шведов в свою очередь расколоться на отдельные отряды. Неизвестно, как бы это повлияло на ход дальнейшей битвы, если бы не грозный топот сотен конских копыт.

Из-за береговой гряды на боевом галопе вылетела княжеская дружина. Впереди мчался Александр в развевающемся за плечами алом княжеском плаще. Слева, отстав на полкорпуса, скакал Яков Полочанин, справа – преданный Ратмир. Эта тройка врубилась в центр битвы подобно клину, мгновенно расстроив кое-как организованную оборону шведов и влив новые силы в чуть притормозившие атакующие фланги.

И здесь впервые появился зять шведского короля ярл Биргер. Он вышел из шатра в полном боевом снаряжении, спокойно, без торопливости сел в седло тут же подведенного жеребца и опустил забрало. Странно, но звон опущенного забрала расслышали многие, потому что битва как бы замерла при его появлении.

– Мне ярла Биргера!..

Голос князя Александра все летописи отмечают особо, а здесь он прогремел подобно трубе, перекрыв лязг оружия и крики продолжавших бой новгородцев. Вероятно, Биргер тоже что-то сказал, потому что его личная охрана, подобранная из рослых, сильных и очень опытных воинов, послушно раздвинулась, образуя коридор между двумя полководцами.

Слуга подал Биргеру копье, но, взвесив его на руке, ярл бросил копье на землю и вытащил из ножен длинный рыцарский меч. И Александр тут же вернул свое копье Ратмиру, но не потому, что оно пришлось не по руке, а исходя из неписаных законов рыцарских поединков, обязывающих соперников сражаться однотипным оружием. И выхватил меч. Свой, славянский, заведомо короче рыцарского.

Они послали коней с места в карьер одновременно. Расстояние было невелико, и в голове князя билась одна мысль: рыцарский меч. «Отдать первый удар, – лихорадочно думал он. – Отбить его щитом, непременно щитом. И не рубить, а ткнуть мечом в щель забрала. Только бы попасть, попасть…»

Ярл придержал своего коня перед сближением, видимо, надеясь, что противник проскочит мимо, подставив незащищенную спину. Он был опытным воином и давно отработал этот прием еще на рыцарских поединках. Но князь зорко следил не только за Биргером, но и за его жеребцом и, увидев, как вдруг резко пригнулась его морда, тут же рванул поводья, подняв собственного коня на дыбы. Для ярла это было неожиданностью, что и позволило Александру не только осадить коня, но и бросить поводья, потому что для боя ему нужны были обе руки.

Эта маленькая заминка не дала Биргеру возможности сообразить, что ему сознательно отдают первый удар. Конь его тоже был отлично выезжен, больше слушаясь шенкелей, чем поводьев, и Биргер нанес свой удар двумя руками. Таким ударом можно было бы разрубить человека до пояса, но Александр не только был очень силен. Он с детских лет обучался рубке и на мечах, и на саблях, и пешим, и конным, а потому чуть наклонил щит, встречая удар. За такие приемы расплачивались вывернутой кистью, но князь знал, на что он идет. Тяжелый рыцарский меч скользнул по поверхности щита, не ожидавший этого Биргер раскрылся, и Александр прямым выпадом вонзил острие своего меча туда, куда и намеревался: в щель между шлемом и забралом. Ярл выронил меч, упал на круп жеребца, и опытный конь тут же умчал его к своим.

Только тогда князь почувствовал острую боль в запястье левой руки. Но, превозмогая ее, победно потряс мечом и выкрикнул:

– Бить до победы!..

Могучий торжествующий рев был ему ответом. И рев этот исходил из русских глоток: шведы уже поняли, что битва проиграна.

– Не давай бежать!.. – кричал Гаврила Олексич, стремясь пробиться к шведскому кораблю.

Он видел, что телохранители несут по сходням раненого Биргера. Сумел пробиться, въехал на сходни, но конь не принял шаткой основы под ногами. Заметался, затанцевал, мешая рубке, и рослые стражники, не рискуя связываться с Гаврилой, просто столкнули его вместе с конем в воду. Однако он удержался в седле, заставил коня подняться на берег и вновь ринулся к судну самого ярла. Но пока пробивался, судно успело отвалить.

А Савка добрался-таки до златоверхого шатра Биргера. Спешился, ворвался внутрь, зарубив то ли слугу, то ли охранника, и топором подрубил центральный столб. Шатер рухнул, вызвав восторженные крики русских и долгожданную панику в шведских рядах.

Князь Александр больше не принимал участия в битве. Не только потому, что болели растянутые сухожилия левой руки, но главным образом потому, что дело уже было сделано. Он сидел на холме, с которого хорошо была видна вся затихающая битва, отплывающие уцелевшие корабли, мечущиеся по берегу шведы. Ратмир откуда-то притащил воды, делал князю примочки. Это снижало боль, но рука распухала на глазах.

– Ратмир, шведы к князю рвутся!..

Голос Якова Полочанина раздался где-то совсем близко. Ратмир, сунув Александру меч, помог князю подняться и без раздумья бросился на призыв Полочанина.

Это была последняя отчаянная атака не поддавшихся общей панике старых опытных воинов. Ее отбили легко и быстро, потеряв при этом всего одного человека. Ратмира. Любимого слугу князя Александра. Тогда ему об этом не сказали, но он понял, потому что его рукой занялся вернувшийся из боя Яков.

К закату битва кончилась. Шведов частью перебили, частью загнали в воду, где им осталось только утонуть. Усталая тишина опустилась на кровавое поприще, и тогда Александр спросил, не глянув:

– Ратмира нашли?

– Я его в приметное место отнес.

Князь замолчал. Ныла рука, тупая усталость сковала тело, но больше всего ныла душа. Тоскливой, ни на миг не отпускающей болью. Возвращались друзья – усталые, счастливые, шумные, – но, увидев замкнутое суровое лицо Александра, сразу замолкали. Последним подошел Пелгусий:

– С великой победой тебя, Александр Ярославич. Особо великой, потому что наших всего двадцать погибло, а шведов – несчетно. Прикажешь пир готовить? У меня много чего припасено, в победе твоей не сомневался.

– Русские на крови не пируют, – сурово сказал Александр.

Глава седьмая

1

Новгород встречал победителей колокольным звоном. Ликующие толпы горожан высыпали на площади и улицы, восторженные крики заглушали все иные шумы и разговоры, и девушки кидали цветы под ноги княжьего жеребца.

У Софийского собора Александр спешился, стремительно взбежал на паперть.

– С победой тебя, Господин Великий Новгород! – Голос его перекрыл колокольный звон, который тотчас же и умолк. – С победой тебя, народ новгородский! Но дозволь сначала возблагодарить Господа нашего Иисуса Христа, преклонить колена пред заступницей нашей Святой Софией да отстоять панихиду по всем павшим на поле брани!

– Возблагодарим Господа и низко поклонимся удальцам, коих взял Он к себе, дабы служили Престолу Его так, как служили Великому Новгороду и князю Александру, нарекаемому отныне и во веки веков славным прозвищем Невского! – торжественно возвестил владыко.

Вечером посадник давал пир для победителей, приказав выкатить на площади бочки хмельного для простого люда. В Грановитой палате Новгородского детинца пировали победители, городские и духовные власти, боярство да представители людей именитых. После первых заздравных кубков, сопровождаемых криками «Слава!», после воодушевленно пропетой хвалы князю Александру Невскому торжественная часть пира была исчерпана, возник шум, смех, отдельные беседы, и князь решил сказать, что тревожило его, еще до того, как пирующие перепьются.

– Мужеством простых воев одержана победа на Неве-реке, но победа над ярлом Биргером совсем не означает победы над королевством Шведским. Великий Новгород – кусок лакомый, от таких не отказываются и после того, как обожглись. И если на западе стоит Псков и иные крепости, то север наш ничем не прикрыт. А на юге – татары, чудом не ворвавшиеся в новгородские пределы. Значит, надо строить добрые опоры на севере. Надо думать о завтрашнем дне, о безопасности внуков своих и о могуществе Новгорода. Это стоит денег, больших денег, и вы, господа Великого Новгорода, должны их дать. И не подаянием, кому сколько не жалко, а налогом на имущество каждого.

Княжеская речь была выслушана со вниманием и в тишине, но тишина эта стала мертвой, как только Александр замолчал. И зависла над пирующими столами.

– Дадут они, как же, – громко сказал Миша Прушанин. – Для них калита куда как родины дороже.

– А ты, Мишка, хоть полгривны заработал? – ехидно спросили с дальнего стола.

– Миша славу вечную заработал, – громко сказал Гаврила Олексич. – И слава его потяжельше всех ваших гривен, вместе взятых.

– Ты чужие гривны не считай!

– Не с руки нам с Западом ссориться…

– Новгород нашим богатством стоит и стоять будет.

– Верно! Откупимся, коль чего не так сойдется…

Шум нарастал, в нем уже глохли отдельные слова, голоса крепчали, но Александр молчал, темнея лицом. И сидел, уронив на стол могучие руки, кулаком валившие наземь быка.

– А куда казна Биргера подевалась? Неужто поверим, будто он без нее приходил.

– Вот ты, князь Невский, на нее крепости и строй…

Александр резко выпрямился, отшвырнул кресло. Обвел столы суровым взглядом, и шум сразу стих.

– Если Совет господ не изыщет денег на строительство укреплений, я отъеду из Господина Великого Новгорода!

И быстро вышел из Грановитой палаты.

2

Успокоился князь только к ночи. Ходил по палатам, распугивая челядь, и только Александра решалась к нему подступиться:

– Отдохни, не терзай себя.

– А ты чего за мной, как тень, бродишь? В тягостях ведь, о младенце подумай.

– Ты пока мой младенец. Ложись, я тебе песенку спою…

Наконец князь послушался. Лег, и Александра прилегла рядом. Ласкала, тихо пела колыбельную, и Невский под утро задремал.

А утром, еще до трапезы, пришли Ярун и Чогдар. Так и не уснувшей Александре осторожно доложили о них, и к ранним посетителям вышла она, запретив будить мужа. Гости низко поклонились, и Ярун сказал:

– Здравствуй, княгинюшка. Знаем, что не ко времени, но сердце не на месте. Как он-то? Уснул хоть немного?

– К рассвету только и задремал. Садитесь, гости дорогие. Не завтракали, поди? Сейчас распоряжусь.

Княгиня вышла, а гости сели. Тишина стояла, будто челядь по-мышиному по всем переходам перебегала. А потом вдруг раздались хозяйские шаги, и в палату вошел Александр.

– Здравствуй, князь Александр Ярославич Невский, – торжественно сказал Ярун. – Разбудили мы тебя все-таки.

– Мономах завещал с солнцем вставать. Чем пир кончился?

– Не знаем, мы все вслед за тобой ушли.

– Миша Прушанин половину бояр переколотил, – усмехнулся Чогдар. – А Васька Буслай – вторую половину. Повязать пришлось да в поруб сунуть за буйство.

– Олексич вытащит, – улыбнулся Невский. – Хотел сегодня же к отцу ехать, чтобы о битве рассказать: он такие рассказы любит. Да не могу после вчерашнего. Дожать боярство надо, деньги из них выдавить! Придется вам во Владимир поспешать, дядьки мои.

Вошла княгиня Александра. Склонилась в легком поклоне:

– Прошу к столу, гости дорогие.

Ярун с Чогдаром выехали через два дня. В битве они не участвовали, но поскольку были людьми ответственными, то старательно расспросили всех, в том числе и отпущенного на свободу Мишу. А Новгород гудел то ли с перепою, то ли прослышав, что боярство умудрилось обидеть на пиру победителя шведов. Гудел, но пока еще не дрался.

Выехали после полуденного сна, когда спа́ла жара. От охраны, а тем паче от слуг отказались, хотя князь советовал не пренебрегать высоким своим положением.

– Мы – воины, Ярославич. Сами управимся.

Управились. Но не так просто, как рассчитывали.

Переночевали в роще на попонах, положив под головы седла. Встали с зарею, перекусили, заседлали коней и сразу же тронулись в путь, поспешая к великому князю. И еще до обеда быстро и как-то очень бесшумно были окружены татарским отрядом в два десятка всадников.

– За меч не хватайся, – тихо сказал Чогдар. – Говорить буду я.

Говорил он спокойно и коротко, а кончилось тем, что им пришлось ехать совсем в иную сторону в татарском окружении. Правда, держались татары вежливо, хоть и настороженно, но сути это не меняло.

– Говорят, что без разрешения начальника отпустить не могут, – пояснил Чогдар.

Ярун промолчал. Он полностью доверял своему побратиму, понимая, что в создавшемся положении Чогдару удобнее вести переговоры, но был встревожен. В конце концов не выдержал:

– Неужто набег?

– Сказали, что посланы переписывать мужское население.

– Опять ясак?

– Хуже. Для пополнения армии.

Наконец прибыли на берег реки, где горели костры, паслись расседланные кони и стояла юрта. Воины, сидевшие у костров, особого внимания на них не обратили, а доставивший их командир разъезда, спешившись, прошел в юрту. А они продолжали сидеть в седлах, пока из юрты не появился все тот же командир и что-то крикнул.

– В юрту зовет, – сказал Чогдар, спешиваясь.

Прошли в юрту. Сидевший в ней худощавый татарин чиновничьего вида строго нахмурился и что-то сказал. Командир разъезда, сложив на груди руки, что-то виновато забормотал, и тут вдруг Чогдар, отстранив его, шагнул к чиновнику, закричав гневно и грозно. Чиновник мгновенно вскочил, виновато залопотал, кланяясь в пояс. Чогдар указал ему место у порога, чиновник тотчас же просеменил туда, а Чогдар спокойно уселся на его войлок.

– Садись рядом, анда. Он посмел сказать мне, монголу, что я должен встать перед ним на колени.

Все сразу же прояснилось, Чогдар и Ярун вдруг сделались высокочтимыми почетными гостями. Им, кланяясь в пояс, подносил кумыс сам тощий чиновник, а его воины уже разделывали барашка.

– Он прибыл переписывать всех мужчин, годных для войны, – сказал Чогдар. – Это плохо, потому что призванных бросают в наступление первыми.

– Надо доложить об этом князю Ярославу.

– Надо соблюдать обычаи, – важно сказал Чогдар. – Они устраивают пир в нашу честь.

Пировали три дня: степные обычаи были строгими, и Чогдар не мог их нарушить. На пиру он рассказывал о великой победе Новгородского князя Александра Невского, воины громко кричали: «Урр!..» – и потрясали саблями в честь победителя шведов.

На четвертый день выехали в сопровождении почетного эскорта. Ехали медленно, потому что обеды превращались в обильное угощение, и Чогдар воспринимал это как должное, не желая нарушать устоявшихся обычаев. Впрочем, вполне возможно, что он вел бы себя по-иному, если бы знал, что нарочный, высланный чиновником еще в день их появления, мчится в ставку Бату-хана, нахлестывая коня.

3

Великий князь Ярослав уже знал о Невской победе и был счастлив. Он встречал посланцев сына с великой честью и еще более великой сердечностью, жадно и по многу раз расспрашивая о деталях.

– Стало быть, Сбыслав угнал коней у шведов?

– Сбыслав не только спешил шведов, князь Ярослав, – с гордостью и удовольствием рассказывал Ярун, – он прорубил дверь топориком Чогдара в рядах шведских воинов для дружинников Миши Прушанина.

– А Александр сразу же вызвал Биргера на поединок?

– И сражался с ним равным оружием, не уронив чести княжеской.

Чогдар помалкивал, невозмутимо выслушивая хвалу князю Александру и его дружинникам. Но когда Ярослав в третий раз стал обсуждать поединок Александра с ярлом Биргером, позволил себе вмешаться:

– Не гневайся, великий князь, но доблесть твоего сына не в поединке со шведским ярлом.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Доблесть полководца в том, что он, наступая малыми силами, не только разгромил врага, но и потерял при этом всего два десятка своих воинов.

– Да, князь Ярослав, это – его заслуга, – сказал Ярун. – Князь Мстислав Удалой проиграл битву на Калке, имея численное превосходство, а князь Александр Невский выиграл сражение у превосходящего по силам противника, потеряв всего двадцать своих витязей. О таких победах я до сей поры что-то не слыхивал.

– Внезапность, быстрота и полное окружение, – весомо, загибая пальцы на каждом слове, пояснил Чогдар. – Твой сын – полководец, великий князь.

Князь Ярослав был достаточно опытен и закален в битвах, но воевал по старинке, уповая на удачу да личную отвагу. Поэтому и расспрашивал в первую очередь о том, что знал, понимал и чтил:

– Ну, без доблести тоже…

– Тоже, – согласился Чогдар. – Русские – доблестные воины, потому-то Бату-хан и повелел призвать их в свою армию.

– У меня нет сил запретить ему это, – вздохнул Ярослав.

– Когда нет сил, используют хитрость, великий князь. Объяви сам запись добровольцев в армию Бату-хана.

– И в чем же здесь хитрость?

– Добровольцев не бросают в бой первыми, – сказал Чогдар. – Кроме того, их хорошо готовят и хорошо вооружают.

– Чтоб я отправил православных сражаться за язычников… – Князь отрицательно покачал головой. – Церковь меня не простит.

– На Руси язычников больше, чем христиан, – сказал Ярун. – Подумай, князь Ярослав. Чогдар сказал верные слова.

– Проливать русскую кровь…

– А чью кровь ты проливал на Липице? – усмехнулся Ярун. – На такое даже татары не пойдут.

– Не пойдут, – подтвердил Чогдар. – Они не доверяют никому и не допустят, чтобы кровные народы сражались друг с другом.

Князь Ярослав не мог решиться на то, чтобы его подданные добровольно пошли сражаться на стороне вчерашних жестоких поработителей. Он ощущал это не просто как нечто глубоко безнравственное, но и как личный неотмолимый грех. И для него, много нагрешившего, преступить через новый, особо тяжкий грех было невыносимо мучительно, особенно потому, что выбор он вынужден был делать сам.

– Как скажет Церковь, – наконец вымолвил он. – Как она скажет, так я и сделаю.

Церковь не только поддержала предложение князя о добровольцах, но и весьма обрадовалась. Ее это устраивало едва ли не больше, чем Ярослава: Русь раздирало двоеверие, а отток язычников вселял надежду на окончательное торжество православия. Оставалось склонить к этому татар, но Чогдар не видел здесь особой причины для тревоги:

– Добровольцам верят больше.

А вскоре неожиданно пожаловало татарское посольство. Его возглавлял сам Бурундай, лучший полководец Бату-хана, еще совсем недавно наголову разгромивший войска великого князя Юрия на реке Сити. В этом можно было увидеть как унижение, так и особую честь, и Ярослав предпочел увидеть второе. Даров посольство не привезло, подчеркнув тем самым, что рассматривает Владимирское княжество землей покоренной, но Бурундай лично преподнес князю Ярославу богато изукрашенную ханскую саблю.

– Великий Бату-хан чтит отважных.

Переводил его личный переводчик: округлый чиновник с мягкими жестами и хитрыми глазами. Ярослав, как водится, поблагодарил, восхитился подарком – кстати, вполне искренне, поскольку сабля была и впрямь хороша, – и завел обычный для первого знакомства разговор о здоровье хана, о трудном пути. Бурундай отвечал кратко и вполне вежливо, а потом вдруг резко что-то сказал толмачу.

– Бурундай гневается на меня, что я плохо перевожу, – сказал чиновник. – И просит тебя, князь, позвать своего толмача.

Ярослав хотел было отговориться, что такового, мол, не имеет, но вовремя заметил острый, проверяющий взгляд Бурундая и понял, что хитрить нельзя.

– Посол прав, мой толмач владеет двумя языками одинаково, и это позволит нам лучше понять друг друга.

И повелел позвать Чогдара.

– Скверно, – сказал Чогдар, надевая самую богатую одежду из всех, пожалованных ему Ярославом. – Если Бату-хан посчитает меня перебежчиком, мне несдобровать, анда.

– Скажи им, что служишь князю Александру и ни разу не обнажал сабли против татар.

– Думаю, что они уже знают об этом.

Однако первая встреча с представителями самого Бату не предвещала ничего настораживающего. Мало того, Чогдар и Бурундай совершенно одинаково приветствовали друг друга, а толстенький чиновник согнулся в три погибели и тут же вышел. От князя Ярослава это не укрылось, и он понял, что неожиданный приезд столь высокого посла объясняется не встречей Бурундая с ним, великим князем Владимирским, а встречей с Чогдаром. И встречей на равных, потому что тотчас же припомнил слова Чогдара о том, что он вырос, держась за стремя Субедей-багатура.

Чогдар переводил легко и быстро, сразу перейдя к деловой стороне, порою забывая о князе и вступая с Бурундаем в спор, который Ярославу не переводил. Впрочем, князя это скорее радовало: он не только полностью доверял Чогдару, но и понимал, чего тот добивается от сурового и неуступчивого Бурундая.

– Бурундай весьма одобряет твое решение, великий князь, начать запись добровольцев в татарскую армию, – сказал Чогдар. – Он полагает, что Бату-хан отметит твое усердие, однако настаивает, чтобы об этом было доложено Бату-хану лично.

Что-то в тоне переводчика насторожило Ярослава, но что именно, он никак не мог уловить. И чтобы выиграть время, успеть понять, решил уточнить:

– Это должно быть официальное посольство?

– Нет, великий князь. Докладывать должно доверенное лицо, уполномоченное на то тобою.

«Александр! – с ужасом подумал Ярослав. – Они хотят заполучить моего сына в заложники…» И спросил:

– Он назвал имя?

– Да, великий князь. Бату-хан требует меня.

4

Александр Невский щедро наградил воинов, особо отличившихся в сражении со шведами. Гаврила Олексич и Сбыслав получили золотые цепи за особые заслуги, правда, не с княжеской шеи, и Олексич пригласил Сбыслава отпраздновать это событие в домашней обстановке. Высокая княжеская награда да еще и приглашение на домашнее торжество настолько взволновали и обрадовали юношу, что он невольно позабыл о свойственной ему сковывающей застенчивости. Шутил и смеялся за столом, говорил громче обычного, описывая подвиги Олексича, смело смотрел Марфуше в глаза и поднимал чарки вровень со старшим другом. Вполне возможно, что он и перебрал бы тогда через край, если бы Гаврилу Олексича не потребовал к себе князь прямо посередь пира.

– Я с тобой, Олексич. – Сбыслав вскочил, трезвея на глазах.

– Ты с Марфушей. Невский и тебя бы позвал, коли бы был нужен. Пируйте, скоро вернусь.

И вышел. И молодые люди остались одни, не решаясь ни поднять глаз, ни шевельнуть языком.

– Знаю, от семейного пира оторвал, – сказал Александр, как только Олексич появился в дверях. – Спешки вроде никакой нет, может, и зря оторвал, но беспокойно мне стало после этой грамоты.

Невский ткнул пальцем в свиток, лежавший на столе, и вновь зашагал по палате, заложив руки за спину. Это всегда было признаком особой озабоченности, Гаврила знал об этом, а потому без приглашения молча сел на лавку.

– Издалека переслали, из Цесиса, дорого стала мне, да того стоит. – Александр сел к столу, взял свиток. – Это – устав Тевтонского рыцарского ордена. Писан по-немецки, так что читать буду сам и только главное. Может, квасу хочешь с похмелья-то?

– Похмелье завтра будет.

– Это ты верно сказал. – Невский развернул свиток и начал читать, с листа переводя на родной язык: «Наш устав: когда хочешь есть, то должен поститься, когда хочешь поститься, тогда должен есть. Когда хочешь спать, должен бодрствовать, когда хочешь бодрствовать, должен идти спать. Для ордена ты должен отречься от отца и матери, от брата и сестры, и в награду за это орден даст тебе хлеб, воду и рубище». Что скажешь?

– Нелюди.

– А нас татарами путают. Вот чем надо пугать! – князь потряс свитком. – Но – нельзя, своего человека подведем.

– Такие никого не пощадят.

– Татары тоже не щадят после первой стрелы. Но коли до первой стрелы успел покорность изъявить, не трогают. Грабят, но не трогают.

– Чогдар рассказывал?

– Не только Чогдар. Жители всех городов, которые без боя сдались, все живы остались. А татары пограбили да и ушли. А церкви не грабили. Ни церкви, ни монастыри. Чогдар мне объяснил, что закон Чингисхана им это запрещает. Яса называется. А это, – он опять потряс свитком, – это – немецкая яса.

– Да, эти обжираться перед битвой не будут.

– Сбыслав у тебя пирует? – неожиданно спросил Александр.

– Все-то тебе ведомо, Ярославич, – усмехнулся Гаврила. – В моем доме хмель для него послаще вареного.

Александр нахмурился, по-отцовски грозно насупив брови. Потом сказал, вздохнув:

– А может, оно и к лучшему, Олексич.

К тому времени длительное молчание за столом уже прервалось путаной и горячей речью Сбыслава. Если бы не уверенность в себе, весомо оттягивающая шею золотой цепью, если бы не первые робкие улыбки Марфуши во время их занятий немецким языком, если бы не хмель, с особой силой ударивший вдруг в голову после внезапного вызова Гаврилы Олексича к князю Александру Невскому, он вряд ли отважился бы на такое откровение. Но он – отважился, выпалил все, что бурлило в нем, и замолчал, опустив глаза.

– Мне и горько и радостно сейчас, и радости во мне даже чуть больше, чем горечи, – тихо сказала Марфуша, не замечая слез, которые текли по ее щекам. – Как я могла бы быть счастлива, Боже правый!.. Как счастлива… Только дала я обет пред Господом нашим уйти в монастырь, как только женится брат мой Гаврила Олексич и в доме его появится хозяйка. Прости меня, витязь, ради Христа, прости меня…

Глава восьмая

1

Батый жестоко расправился с Киевом, брошенным собственными князьями. Киевляне под руководством воеводы боярина Димитрия с мужеством обреченных бились на стенах и улицах «Матери городов русских», однако участь города и его жителей была решена. Израненного воеводу притащили во временную ставку Батыя.

– На тебе нет вины за убийство наших послов, – сказал Бату-хан. – Сражался ты отважно, как подобает настоящему воину. Я дарую тебе жизнь и свободу, когда наши знахари излечат твои раны.

– Боль от сабель и стрел твоих воинов ничто по сравнению с болью земли Русской, – с трудом, но твердо выговорил боярин Димитрий. – Неужто воины твои еще не насытили жестокость свою, а ты, хан, не натешил еще тщеславие свое? Возьми назад дар свой и предай меня самой мучительной казни, только не лютуй боле на Руси.

– Ты не только доказал свою отвагу, но любовь к земле своей, – усмехнулся Бату-хан. – Я подумаю о твоей просьбе, когда знахари залечат твои раны.

Во время этого разговора Бурундай и Чогдар в сопровождении небольшого отряда стражи подъехали к ставке Бату-хана. В пути они почти не разговаривали, поскольку в среде монгольской воинской знати это считалось дурным тоном. Однако еще в первый день их бешеной скачки со сменными лошадьми Чогдар не удержался от вопроса, весьма его беспокоившего:

– Ты – знаменитый воин, Бурундай. Почему же тебя поставили во главе посольства к признавшему свою покорность Владимирскому князю?

– Потому что я знаю тебя в лицо. Ты помнишь наши встречи, Чогдар?

– Помню. Ты держался за второе стремя Субедей-багатура.

– Тогда у тебя не должно быть больше вопросов.

Чогдар понял все и более вопросов не задавал. Тот ничтожный чиновник, который осмелился потребовать от него, знатного монгола, изъявления покорности, послал донесение об их встрече, и Бурундаю повелели доставить его самому Бату-хану для суда и расправы.

Но по прибытии в ставку Бурундай приказал выделить ему юрту, подобающую его прежнему высокому статусу, слугу и все мыслимые удобства для походной жизни. Два дня Чогдара никто не беспокоил, никто не ограничивал его свободы, а низшие офицеры, не говоря уже о простых воинах, с подчеркнутым почтением приветствовали его. Он не обольщался, зная непростой характер Бату-хана и отлично представляя его занятость. И все же здесь было над чем подумать, и он – думал.

Вечером второго дня пришел сам Бурундай. Раскланявшись, как с равным, молча пригласил следовать за собой. Они вышли из юрты, но направились не к белому шатру хана, а в иное, весьма скромное жилище, лишь ненамного больше юрты, которую отдали Чогдару. Однако у входа оказалась охрана, Бурундай вошел один, но вернулся быстро, сам откинул полог перед Чогдаром и молча кивнул, приглашая войти.

Чогдар перешагнул порог и остановился. В центре юрты почти без дыма горел костер, с противоположной стороны которого виднелась плохо освещенная грузная фигура. Больше в юрте никого не было, но Чогдар уже понял, кто сидит перед ним, и склонился в глубоком поклоне.

– Садись с той стороны, с какой было стремя, которого ты держался.

Чогдар прошел на подсказанное место, еще раз поклонился и сел. Субедей-багатур наполнил его чашу кумысом, поднял свою и сказал:

– Я давно похоронил тебя в сердце своем, но рад видеть живым.

Здесь полагалось лишь отвечать на вопросы, но поскольку вопрос не прозвучал, Чогдар склонил голову и пригубил кумыс только после того, как это же сделал великий полководец Чингисхана.

– Монголы – маленький народ, но он катит сегодня колесо времени по огромным странам и многочисленным народам, – сказал Субедей-багатур. – Почему же руки сына моего друга не помогают нам толкать это колесо туда, куда направил его Чингис?

– Меня спас от смерти русский витязь среди голой степи. – Чогдар говорил медленно, обдумывая каждое слово. – Я не знал, куда ты увел свое победоносное войско, мой господин. Я долго был между жизнью и смертью, но спасший меня витязь кормил, поил и защищал меня. Он стал моим андой, мы побратались по монгольскому и русскому обычаям и жили среди бродников, защищая их табуны от половецких набегов. Объясни мне, мой господин, есть ли в этом моя вина.

Субедей-багатур молчал, размышляя. И теперь Чогдар наполнил кумысом их опустевшие чаши.

– Ты ушел служить русскому князю, исполняя волю своего анды?

– Мы вынуждены были бежать под руку русского князя, чтобы спасти жизнь сына моего анды. Защищая честь отца, он убил татарского десятника в честном поединке.

– Убийство наших людей карается смертью.

– Он служит князю Александру и доказал свою доблесть в битве на Неве, мой господин.

В тусклых глазах Субедей-багатура впервые вспыхнул огонек:

– Мы слышали об этой битве. Кажется, князь получил прозвище Невского?

– Он потерял всего два десятка воинов, сражаясь против шведских рыцарей, в несколько раз превосходящих его силы.

– Ты подробно расскажешь об этой битве самому Бату. И рассказ твой должен ему понравиться. – Субедей-багатур помолчал. – А что касается сына твоего анды… Как его зовут?

– При рождении его нарекли Сбыславом, при крещении – Федором.

– Пусть он навсегда забудет о первом имени. Пред нашими законами провинился Сбыслав, а Федор ни в чем пред нами не виноват.

Сердце Чогдара забилось настолько сильно, что он позволил себе осторожно вздохнуть. В словах всемогущего советника самого Бату-хана он услышал ясный намек на собственное прощение. Вопрос теперь заключался в том, какую цену за его жизнь потребует жестокий, расчетливый и проницательный внук великого Чингисхана.

2

На следующий день Чогдара принял сам Бату-хан. В ханскую юрту провожал его опять Бурундай и опять лишь доложил и тут же вышел. И сердце Чогдара опять стиснуло острым ощущением опасности, когда он переступал через порог. А переступив, как и полагалось, пал на колени, не смея поднять головы.

– Как ты, монгол, посмел войти в мою юрту в одежде покоренных мною русичей? – грозно спросил Бату. – Может быть, ты больше не монгол?

– Я родился и умру монголом. Как и ты, мой хан!

Дерзость была неожиданной и для самого Чогдара. Его сознательно оскорбили, а он ответил на оскорбление так, как ответил бы любому, уже не страшась никаких последствий.

– Нет, ты все-таки монгол! – рассмеялся Бату. – Тогда встань и подойди к моему костру.

Чогдар повиновался и, минуя двух стражников, пошел вперед, остановившись на шаг до костра. Он смотрел только на хана, приняв предложенные им правила рискованной игры, в которой уже не ожидал выигрыша. Оставалось проигрывать с достоинством, и он был внутренне к этому готов, но когда уголком глаза увидел сидевшего рядом с Бату Субедея-багатура, готовность его несколько поколебалась. Он надеялся, очень надеялся на защиту своего старого покровителя после вчерашнего разговора, но систему этой защиты понял только после очередного вопроса Бату-хана:

– Так почему же ты не потребовал у Бурундая халата, приличествующего твоему высокому роду?

– Я служу Новгородскому князю Александру Невскому, мой хан.

– Тому, который разгромил шведов, потеряв при этом, как мне сказали, всего двадцать воинов?

– Именно за эту битву он и получил прозвище Невского, мой хан.

– Опытный воин?

– Ему всего двадцать лет.

– Столько же, сколько моему сыну Сартаку, – отметил Бату. – Он рожден быть полководцем. Я высоко ценю битвы, оплаченные малой кровью, но о столь низкой цене еще не слыхивал. Он уповал на своего всемогущего Бога?

– Он уповал на быстроту, неожиданность и отвагу. Невский вызвал предводителя шведов на поединок именно тогда, когда это было необходимо, и победил его.

– Он вырастет в грозного воина, – задумчиво сказал Бату.

Неожиданный переход от заинтересованности к угрюмой задумчивости насторожил Чогдара. Он впервые разговаривал с Бату-ханом, но хорошо знал чингисидов, а потому решил еще раз рискнуть, высказав свое мнение до вопроса повелителя:

– Невский поглощен одной мыслью, мой хан: как оборонить Русь от нашествия крестоносцев.

– Ты осмеливаешься скакать впереди меня, – с неудовольствием заметил Бату. – Садись по левую руку и подробно расскажи нам о битве. И не забывай при этом подливать кумыс в чаши старших.

Это звучало почти прощением, но цена за это прощение названа еще не была. Низко поклонившись, Чогдар опустился на указанное место, наполнил чаши кумысом, сделал глоток после старших и приступил к подробному рассказу.

Он понимал, сколь многое зависит от того, удастся ли ему заинтересовать опытного и грозного полководца, и вдохновение пришло, как спасение свыше. Сдержанно описал подготовку к неминуемой схватке, хорошо организованную князем Александром разведку и вытекающий из всех собранных сведений план предстоящего сражения.

– Значит, шведы расположились, имея за спиной реку? – неожиданно перебил Бату.

– Да, мой хан. Причем это очень широкая и глубокая река. Видимо, они рассчитывали отступить на суда, причаленные к берегу, но князь Александр предусмотрел это и лишил их возможности маневрировать.

– Каким образом?

– Он заранее, до удара по центру своей дружиной, приказал правому и левому крылу атаковать вдоль берега, тесня противника и уничтожая сходни, по которым можно войти на корабли.

– И конница шведов не смогла вовремя отбросить их? Невский очень рисковал.

– У шведов уже не было конницы. – Чогдар позволил себе улыбнуться. – Сын моего анды Сбы… Федор еще на рассвете угнал табун.

– Получается, что он все предусмотрел, учитель?

Вопрос относился к Субедей-багатуру.

– Полководцы делятся на тех, кто побеждает силой, и на тех, кто побеждает головой, – неспешно, как всегда основательно подумав, сказал старый воин. – И вторые куда опаснее первых. Глаза Невского смотрят сейчас на Запад. Надо все сделать для того, чтобы у него не было причин оглядываться.

– Поясни свою мысль.

– Князь Ярослав, отец Невского, предлагает поставить в наши войска добровольцев. Русичи – отважные и умелые воины и по доброй воле будут сражаться еще отважнее. Особенно если мы поручим запись добровольцев самому князю Ярославу.

– Я не доверяю побежденным.

– А русские князья не доверяют друг другу. Вбей клин между ними, и они тут же обвинят князя Ярослава, что он переметнулся на нашу сторону.

– И мы сможем спокойно продолжать поход на Запад, добивая убегающих половцев. – Бату в упор посмотрел на Чогдара и неожиданно улыбнулся. – А ты останешься здесь.

На бесстрастном лице Чогдара не дрогнул ни один мускул, хотя он понял, что этим Бату приговаривает его к смерти. К особо мучительной казни, которой подвергали только представителей знатных монгольских родов, чью кровь нельзя было проливать. Им просто ломали хребет, как сломали его старшему сыну самого Чингисхана Джучи. Отцу Бату-хана.

– Я повинуюсь, мой хан.

– Повелеваю тебе честно и отважно служить князю Невскому. Но при этом всегда помнить свои собственные слова: «Я родился и умру монголом».

– Служить двум повелителям?

– Одному, – сурово поправил Бату. – Монголы не повелители твои, а братья по крови.

– Но мой анда – русский витязь, а побратимство предать невозможно…

– Учитель, объясни этому бестолковому, что он должен делать! – с раздражением сказал Бату.

И вновь Субедей-багатур основательно поразмышлял, прежде чем говорить.

– Ты должен всем своим опытом, знаниями и саблей служить князю Александру Невскому. Ты должен помогать князю Ярославу во всех его разумных делах и поступках. Ты должен склонить князя Александра…

– У Невского – свои заботы, – перебил Бату. – Сначала – Ярослав.

– Ты должен склонить князя Ярослава добровольно, без повеления Бату-хана, прибыть в ставку с изъявлением покорности, – невозмутимо продолжал Субедей-багатур. – Ты должен без промедления сообщать нам о всех сговорах, действиях и слухах, которые могут осложнить нашу благосклонность к Невскому или его отцу. Все ли ты понял как надо?

– Я понял все, но пока не знаю как. В моем подчинении только русская челядь.

– Хан повелел заменить татарских переписчиков на баскаков. Они будут следить за набором добровольцев и переправлять их к нам. Сведения будешь передавать через их людей. А чтобы они немедленно исполняли твою волю, покажешь им знак своей власти.

С этими словами Субедей-багатур достал золотую пайцзу и протянул ее Чогдару.

3

С того дня, как Чогдар уехал вместе с Бурундаем в ставку Батыя, Ярун не находил себе ни места, ни занятия. Прожив достаточно времени вместе со своим побратимом хотя и на территории бродников, но в непосредственной близости от татар, он хорошо знал как их обычаи, так и их беспощадную жестокость. Чогдар нарушил не только обычай, но и закон, перейдя на службу к покоренному врагу, что рассматривалось как измена. За это во всех случаях предполагалась смертная казнь, и Ярун не надеялся, что его другу удастся ее избежать. Их прощальный разговор до сей поры звучал в его ушах. Может быть, потому, что был очень кратким даже для сдержанного монгола.

– Береги Сбыслава, анда.

– Скажи, что во всем виноват я. Я заставил тебя служить князю Ярославу.

– Береги Сбыслава. Если они узнали обо мне, они могут узнать и о нем. У них длинные руки.

Он не обнял своего друга и анду, а низко поклонился ему, точно уже шел на казнь.

А Ярослав донимал требованиями немедленно прислать к нему именно Сбыслава, которого жаждал наградить за подвиги в битве на Неве.

– Его уже наградил Александр. Как ты объяснишь две награды за одно сражение?

– Я имел в виду подарок. Просто подарок отца сыну, доказавшему свою доблесть.

– О том, что Сбыслав твой сын, знают только три человека. А твой старший сын умен и проницателен. Кроме того, там безопаснее. Подальше от татар.

С этим доводом князь в конце концов согласился. Ярун догадывался, что настойчивость князя Ярослава объяснялась не столько вспыхнувшей любовью к прижитому на стороне сыну, сколько стремлением искупить свой грех. В последнее время ощущение личной греховности вновь овладело великим князем, он вдруг зачастил в церковь и начал прилежно молиться, чего прежде за ним особо не наблюдалось. Правда, потрясенный разорением собственной земли, перезахоронением убитого брата и многочисленными жертвами мирного населения, Ярослав в посте и молитве провел три дня, но по приезде Яруна оставил это занятие, посчитав, что покаялся достаточно, а появление Сбыслава вообще воспринял как знак особого благорасположения сил небесных. Теперь начинался как бы второй круг. Но если первое покаяние было искренним и отражало душевные порывы, то нынешние посещения Ярославом церкви, а в особенности ее иерархов, возникли от причин вполне земных. Единогласная поддержка священнослужителями предложения о записи язычников-добровольцев в татарские войска навела Ярослава на мысль об объединении не только владетельных князей ради спасения Руси, но и самого народа, разделенного не просто границами уделов, но и двоеверием, и здесь без помощи Церкви он ничего не мог сделать. Ярун не знал истинных причин внезапного религиозного рвения великого князя, и оно ему не нравилось. А сам Ярослав скорее нащупывал почву, чем строил общий храм для всей Руси. А потому ничего никому и не говорил, поскольку пока еще только смутно ощущал необходимость обращения к Церкви, не понимая ее великого значения для судьбы всего русского народа.

– А ты чего в церковь не ходишь, Ярун?

– Я во Христа верую, а не в попов. Во Христа и во спасение свое.

– О спасении Руси думать надо.

– Русь только меч спасти может, князь Ярослав. Силу копить надо. Невский это понимает, не в обиду тебе будь сказано.

Был длинный вечер с легким морозцем, низкое серое небо задернуло землю от слабеющего в предзимье солнца, но они продолжали сидеть в густеющей темноте. Прихлебывали медовый перевар, нехотя закусывали, перебрасывались словами, и каждый думал о своем. Они любили сумерничать вдвоем, привыкли друг к другу и не испытывали неудобств от молчания. Челядь знала о сложившихся привычках, появлялась, когда звали, и зря на глаза не лезла. А тут вдруг распахнулась дверь:

– Князь Александр во дворе!

Раздались четкие, будто кованые, шаги, рука отстранила обрадованного отрока, и в палату, пригнувшись, вошел Невский.

– Чего в темноте сидите? Не поймешь, кому и поклон отдать.

Разобрались с поклонами. Забегала челядь, появился свет.

– Где жить повелишь, батюшка?

Невский выглядел усталым. Осунулось лицо, занавесились насупленными бровями карие глаза, непривычная ранняя морщина появилась на крутом переносье.

– Да ты, никак, хвораешь, сын?

– Бог миловал.

Александр отвечал кратко, катая желваки на обтянутых скулах: только борода вздрагивала. Ярослав растерялся, побежал кому-то что-то указывать…

– Стало быть, отъехал ты из Господина Великого Новгорода, – сказал Ярун.

– Умен ты, дядька Ярун, – невесело усмехнулся Невский. – Куда это отец направился?

– Разволновал ты его. А он своих волнений показывать не любит.

– Семейное у нас, – вздохнул Александр. – Я тоже не люблю. Особо если жалеть начинают.

– Я новгородцев жалею.

Князь промолчал, и Ярун понял, что не следует травить незажившие раны. Стал расспрашивать о Сбыславе, о Гавриле Олексиче, с горькой озабоченностью рассказал, как вытребовали Чогдара к самому Батыю.

– Сам Бурундай приезжал?

– Он, Ярославич.

– Мне говорили, что Бурундай лично убил великого князя Юрия.

– Того не может быть. Во-первых, темникам запрещено вступать в бой без крайней необходимости, а во-вторых, рыцарских поединков они не признают.

– Почему?

– Полководцам нельзя рисковать. Они за всю битву в ответе.

Вернулся Ярослав, сам позвал в трапезную. Пока сын ел, рассказывал ему о своих делах. О том, что решил объявить запись добровольцев-язычников, о роли Церкви, которую следует всемерно поддерживать.

– Думал об этом, – сказал Невский. – Только лебезить не надо: на шею сядут и ноги свесят. А помогать нужно. И не просто добрым словом, но и силой, коли понадобится.

– Да кто ж против служителей Господа осмелится…

– В Новгороде уже осмелились. Три дня вече гудело, орало, дралось и последними словами поносило владыку Спиридона. Чуть до дреколья дело не дошло, я уж своих дружинников в охрану выдвинул.

– Это в благодарность-то за Невскую победу!.. – всплеснул руками великий князь.

– Чернь благодарности не знает, батюшка. На меня и владыку умелые люди ее натравили. Как собаки кинулись, а бояре – за спиной.

– А встречали, помнится, славой, хвалой да радостными слезами, – вздохнул Ярун.

– Кому – славная победа, а кому и дырка в калите. – Александр залпом выпил кубок, отер бородку. – Добрая половина новгородских купцов с западными странами торгует, а шведы, с немцами столковавшись, морские пути перекрыли. Вот боярство и заворчало. Сперва тихо, шепотком, а потом и в полный голос. Мол, никакие победы барыша не стоят. Ну и вздули цены на все, что могли. И на меня закивали: вот, новгородцы, кто виноват, что вы животы подтянули. Прости, батюшка, но честь мне дороже новгородского княжения.

Ярослав нахмурился. Князь Александр наполнил кубок, молча отхлебывал по глотку.

– К чарке потянуло? – с неодобрением отметил Ярун.

– Не ворчи, дядька. Сунули меня мордой в холодные помои.

– А про орден забыл? – вдруг резко спросил великий князь. – Собой любуешься, свою обиду лелеешь? Ливонские разъезды по Псковской да Полоцкой земле, как по своей, разъезжают. А с твоим отъездом и в Новгородской окажутся!

– Умыться грязью и промолчать советуешь, батюшка?

– Во имя Руси я татарской грязью умыться готов, а ты новгородской брезгуешь? Время смирения, сын, смирения и расчета, а не ссор меж собой. Пора собирать камни, Александр Ярославич Невский, а не разбрасывать их!

Наступило молчание. Даже в глаза друг другу смотреть избегали.

– На все нужно время, князь Ярослав, – осторожно сказал Ярун. – В молодые годы и малая обида ершом в горло идет. Себя самого вспомни.

– Где семья? – отрывисто спросил Ярослав.

– Велел Олексичу в Переславль отвезти вместе с отроками моими.

– И что делать думаешь?

– Зайцев гонять, – усмехнулся Александр. – Сбыслав обещал монгольской стрельбе меня обучить.

Ярослав хотел было что-то спросить, но вовремя опомнился. Только судорожно глотнул.

– Дозволь удалиться, батюшка, – сказал Александр, вставая. – Трое суток в седле.

– Добрых снов.

Невский, поклонившись, пошел к выходу. У дверей вдруг остановился, резко развернувшись:

– А Новгород я немцам не отдам, отец. Не отдам!..

И вышел.

4

– А ведь не отдаст, – улыбнулся Ярун, когда за Александром закрылась дверь.

– Обиделся он, видишь ли, – вновь заворчал князь Ярослав. – Нашел время для обид.

– Будто ты с обидами не нянчился. Липицу вспомни.

– Ты мне не указывай, что вспоминать! – с юношеским гневом вдруг заорал Ярослав. – Не топчи мозоли мои душевные.

Ярун помолчал, ожидая, когда у князя пройдет внезапная вспышка раздражения. А когда грозно сдвинутые брови вновь вернулись на свои места, спросил:

– За псковские земли опасаешься?

– Почивать не надумал? Тогда посиди, не до сна мне что-то, Ярун. – Князь помолчал. – За Псков боюсь. Псков – ключ к Новгороду.

– Ордену Псков не взять.

– А смутить псковитян можно. Псков исстари на варяжской торговле сидит. И земли занять могут. А вышибать всегда трудно, сам знаешь. Не смирился мой сын еще, не смирился. Больно лихо понесло его после первой победы.

– Александр разумен, князь Ярослав. Успокоится, и все у него на места встанет.

– Время не наверстать. – Ярослав помолчал, сказал с горечью: – И Чогдара нет. А татары – есть.

Упоминание о Чогдаре полоснуло Яруна по сердцу. Да и великого князя, видимо, тоже, потому что беседа увяла в собственных размышлениях собеседников. Так молча и разошлись.

Александр уезжал в Переяславль-Залесский, всего-то два дня погостив у отца. Князь Ярослав велел Яруну сопровождать сына и быть при нем безотлучно. А при прощании сказал с глазу на глаз:

– Александр самолюбив, еще по-детски болячки расчесывает. Ты помни об этом, Ярун, и нажимай с осторожностью насчет ордена. И сведения, сведения из Новгорода чтоб шли поначалу к тебе. Отбирай, с чем князя знакомить, а с чем – обождать, пока успокоится. Все ты понял, так что в добрый путь. С Богом!..

И крепко обнял Яруна.

А на следующий день приехал Чогдар. Когда доложили, Ярослав не выдержал и сам вышел навстречу.

– Не чаял, признаться, живого увидеть. И без стражи отпустили?

– Стражу я сам отпустил. Как только въехали мы в твою землю, великий князь.

– Стращали?

– Не без того. Отпустили с повелением служить князю Александру Невскому так, как служил бы самому Бату.

Это сравнение насторожило великого князя. Он уже оценил и ум, и осторожность Чогдара, прекрасно понял, что тот сказал сейчас именно то, что хотел сказать, но на что намекал при этом, Ярослав понять не мог. Однако от расспросов удержался.

Разговор продолжился за трапезой, причем начал его Чогдар:

– Сам Бату-хан соизволил принять. На беседе присутствовал Субедей-багатур, его главный советник, которого он называет учителем. Это меня и спасло, великий князь.

– Ну и слава Богу. – Ярослав поднял кубок, пригубил, поставил на место. Подумал, спросил в упор: – Что ты должен передать мне в обмен на собственную жизнь?

– В обмен на собственную жизнь я должен защищать твоего сына и всеми мерами помогать ему в его борьбе с орденом.

– Батый стал беспокоиться о судьбе Руси? – усмехнулся Ярослав.

– Бату-хан беспокоится только о своей судьбе, великий князь. Но война Александра Невского с крестоносцами на севере помогает ему в его войне на юге, – невозмутимо пояснил Чогдар. – Цели Бату-хана и твои, великий князь, сейчас совпадают. И надо сделать все, чтобы они совпадали всегда.

– Ну и что же я должен сделать? – хмуро спросил князь.

– Бату одобрил твое предложение о записи добровольцев. Он отзовет переписчиков и заменит их баскаками.

– Что такое баскаки?

– Военные чиновники. Будут забирать у тебя добровольцев и отправлять их в войска для обучения. – Чогдар помолчал. – Заодно им поручено следить за тобой, великий князь.

– Следить?

– Следить. Под видом сбора дани.

Ярослав горько усмехнулся:

– Уже обкладывают. Значит, скоро и на рогатины погонят.

– Не так скоро, великий князь. Бату-хан хочет добить половцев, которых Котян увел за Карпатские горы. Западный поход уже объявлен.

5

Если кровавый рейд Батыя на северо-восточные княжества Руси был всего лишь глубоким обходным маневром земли Половецкой, то предстоящий прорыв в центральноевропейские государства предполагал фронтальный удар, то есть совершенно иную тактику и стратегию. На Руси татаро-монголы всячески избегали затяжных боев, сберегая собственные силы и время, не разоряли сдавшиеся на милость города и нигде не оставляли гарнизонов, поскольку не считали эти земли своим тылом. Достаточно сказать, что из всех двухсот девяти укрепленных городов было разрушено только четырнадцать, а население многочисленных деревень, как правило, разбегалось по лесам, в которые татары забредать не решались. Залесская Украина, как тогда называли Северо-Восточную Русь, не являлась целью, а была всего лишь средством разрешения стратегической задачи.

И в западном походе южнорусские княжества не являлись непосредственной целью: целью была Паннония, в степи которой откочевал Котян с сорока тысячами своей орды. Но они лежали на направлении главного удара, оказываясь, таким образом, ближайшим тылом наступающих на Европу войск Бату-хана. И тыл этот следовало обеспечить не только для бесперебойного снабжения армии, но и для того, чтобы не получить внезапного удара в спину. Как сам Батый, так и его полководцы, а в особенности Субедей-багатур, уже оценили доблесть, упорство и отвагу русских организованных сил. И отлично знали, кто способен их организовать и повести за собой. Князь Даниил Романович Галицкий.

Даниил Галицкий был на двадцать лет старше Александра Невского, но его детство куда трагичнее. Потеряв в четыре года отца, Даниил с огромным трудом был спасен матерью, сумевшей увести ребенка в Польшу к князю Лешку. Но и там было неспокойно, и его переправили к венгерскому королю Андрею, при дворе которого он получил достойное будущего короля воспитание, а в двенадцать лет – в Волынское княжество. Воинскому мастерству его учил Мстислав Удалой в войнах с Польшей, Венгрией и с татарами на Калке. Последний пример разочаровал Даниила, и в последующих почти беспрерывных удельных войнах он обходился уже без своего учителя. А в тридцатом году сумел овладеть Галичем, воссоединив таким образом Волынскую и Галицкую земли.

Татарскому военному руководству боевая биография князя Даниила Галицкого была хорошо известна. Князь был опытен, отважен, умен и вполне мог организовать сопротивление нашествию. Это предположение и высказал Бату-хан своему главному советнику.

– Если врагам есть вокруг какого вождя объединяться, значит, надо искать тех, кто объединяться не хочет, – сказал Субедей-багатур, помолчав, как всегда. – Говорили мне, будто есть такая земля на реке Буг. Жители ее не доверяют цепким рукам князя Галицкого.

– У нас тоже цепкие руки, учитель. И об этом известно всем. Почему недруги Галицкого непременно станут нашими друзьями?

– Надо заплатить подороже.

– Поясни свою мысль.

– Мы пошлем к ним не войска, а послов. Послы должны от твоего имени, хан Бату, обещать, что мы обойдем их земли и не заставим их воинов сражаться в наших войсках.

– Договор – это весы, – сказал Бату. – А я пока вижу свою перегруженную чашу. Это подкуп, а не договор.

– Нагрузим их чашу пшеницей и просом в качестве платы за нашу милость. Кроме того, это поможет нам в снабжении армии.

Посольство было послано немедленно и вскоре действительно обнаружило вольную землю, которая называлась землей Болоховской. Их князья были независимы, очень дорожили этим, больше опасались воинственного Даниила Галицкого, а потому согласились на все условия, предложенные татарским посольством.

Но князю Галицкому и в голову не пришло объединяться с кем бы то ни было перед татарским нашествием. Он просто оставил все свои земли и укрылся в Венгрии, бросив Южную Русь под копыта татарских коней. Видно, опять заныла рана от татарского копья, полученная им еще на реке Калке.

Глава девятая

1

По первому снегу пришел из Смоленской земли, не тронутой татарскими нашествиями, богатый обоз во Владимир. А Негой явился к великому князю, опередив свой обоз почти на сутки.

– Что везешь? – спросил Ярослав, прекрасно поняв, что верный и весьма осмотрительный торговый гость не зря явился в одиночестве.

– Не гневайся, великий князь, новости невеселые, – приглушенно сказал Негой, хотя беседа их, как всегда, протекала с глазу на глаз. – Не успел сын твой князь Александр покинуть Новгорода, как зашевелились в Ливонии. Узнал об этом от верных людей, сам поехал в Псков и еле ноги унес.

– Псковичи выгнали, что ли?

– Ливонцы при мне Копорье взяли и к Изборску подошли. В Пскове свара великая, боярство народ мутит, город сдать хочет.

– Пскова им на копье не взять, Негой.

– А зачем копье, если ворота распахнуты, великий князь? Потому-то и спорят, и за дреколье хватаются. Больше всех там Твердило мутит, у него весь торговый оборот с Западом связан. Говорил я с ним, знакомцы все-таки. О Руси поведал, о злом бедствии татарском, а у него – один ответ: большая калита копья ломает. И прямо сказал, чтобы я ноги уносил, пока цел.

Такие же известия получил и Ярун в Переяславле-Залесском от Миши Прушанина. Миша прямо писал, что Псков сдадут раньше, чем его береста дойдет до князя Невского. Озабоченный советник хотел было показать послание Александру, но, хорошенько подумав, решил пока обождать. Ярославич еще не остыл от обиды, сгоряча мог и отказать в помощи, а князья слова свои брать назад не любили.

Грозные новости накатывались волнами, приходили одна за другой. Через день после отъезда Негоя – он у великого князя никогда не задерживался, осторожен был – к Ярославу прибыло важное и весьма представительное посольство во главе с владыкой Спиридоном, несколькими разумными боярами да Мишей Прушанином. Новгородская знать недолюбливала его за буйный нрав, но в данном случае учла особое расположение Невского к проверенному боевому соратнику.

– Немцы во Пскове, великий князь, – с горечью сказал владыка. – Отряды их уж в тридцати верстах от Новгорода жителей грабят, обозы перехватывают, а где и селения жгут. Дай Александра Ярославича.

– У моего сына – своя голова, – весьма сухо ответил Ярослав. – Если без князя невмоготу, берите Андрея.

– Нет, великий князь, без Невского Новгороду не обойтись.

– Кого Новгород обидел, тому пусть и кланяется.

– На колени встану! – чуть не со слезами выкрикнул Миша. – Ни перед кем еще не вставал, а перед ним – встану.

– И я встану, – сказал новгородский воевода Домаш Твердиславич.

– В Переяславле сейчас Александр. Отдохните и поезжайте к нему. Как решит, так тому и быть.

– Некогда нам отдыхать, – угрюмо сказал Домаш. – Вели только коней заменить.

– Коней вам заменят. Перекусите с дороги – и с Богом.

– Напиши слово свое отцовское, великий князь, – попросил владыка Спиридон. – Сын чтит тебя.

– Напишу. Чогдар передаст.

Гостей кормили на скорую руку, не до пиров было. Пока они наспех закусывали, Ярослав написал несколько слов, вручил свиток уже готовому к отъезду Чогдару:

– Сделайте с Яруном все, чтобы Александр вернулся в Новгород. Скажешь, что я дам ему свою дружину. Ее приведет Андрей.

Чогдар молча поклонился. А посольству сказал:

– Говорить с князем Александром Невским будете, когда он вас позовет.

Великий князь дал запасных лошадей. Поспешали, как только могли, спали в санях да в седлах, наспех меняли коней. За два поприща до Переяславля Чогдар сказал владыке:

– Я поскачу вперед, святой отец.

– С Богом, сын мой.

Нахлестывая коня, Чогдар помчался в город. А прибыв в Переяславль, первым делом разыскал Яруна.

– Немцы в Пскове. За мной – послы из Новгорода.

– Вот во что нам княжеские обиды обходятся, – в сердцах сказал побратим. – Немедля идем к Александру.

В отцовском послании, которое передал Невскому Чогдар, была всего одна строка: «ЗАБУДЬ ОБИДЫ, ПОМНИ О РУСИ», но Ярославич почему-то читал ее долго и очень внимательно. Наконец буркнул Чогдару, не глядя:

– Говори, что знаешь.

Чогдар доложил все, что знал от Ярослава, коротко и точно. И замолчал. Молчал и Александр.

– Псков, Изборск, Копорье, Тесов, – начал было перечислять потери Ярун.

– Брать – не отдавать, – резко перебил князь. – Скажи Ратмиру… – Он запнулся, вздохнул, перекрестился. – Успокой, Господи… Савке скажи, чтоб воинский наряд мне приготовил.

Ярун вышел. Александр походил, подумал. А спросил не о том, о чем размышлял:

– Почему тебя из Орды отпустили?

– Потому что я тебе служу.

– И Батый это признал?

– Бату-хан высоко оценил твою победу, князь Невский. И Субедей-багатур тоже.

Александр не смог сдержать горделивой усмешки. Чогдар скупо улыбнулся и добавил:

– Сейчас вы вместе тянете одну арбу. Конь Бату-хана на юге, конь Александра Невского – на западе.

– Я понял твою мысль, Чогдар. Встречай послов и сразу – ко мне.

Новость о военных действиях ливонцев не была для Невского неожиданной. Он предполагал, что так и должно быть, что разгром шведов не остановит крестоносцев, битва на Неве скорее походила на стратегическое прощупывание, нежели на серьезный фланговый удар. Новостью оказался сам план очередной войны: захват северных укрепленных городов с последующим ударом по центру. Это у ливонцев получилось, с помощью изменника Твердилы Иванковича им удалось без штурма захватить Псков, но вместо того чтобы развивать наступление в центре, крестоносцы вдруг затоптались, явно чего-то выжидая. Чего они могли ожидать? Скорее всего, еще одной шведской вылазки: либо через финнов, либо через южное побережье Балтики. А если это так, если он верно рассчитывает стратегический план ливонцев, то следует прежде всего лишить их надежды на шведскую военную помощь…

Александр размышлял об этом, надевая с помощью Савки полный воинский наряд. Обида, которую просил забыть отец, все еще занозой сидела в его душе, все еще тревожила и раздражала, но сейчас о ней следовало забыть. Сейчас все мысли должны быть сосредоточены на главном: отобрать у ливонцев захваченные русские земли, отбросить подальше от Новгорода и Пскова, а там… Там Андрей приведет отборную отцовскую дружину, о которой до времени никому знать не следует. До времени решающего сражения с основными силами ордена.

Вошел Чогдар:

– Послы во дворе, Александр Ярославич.

– Вынимай их из саней немедля. Шуб не давай снимать, пусть им жарко станет. Ярун, останься. Савка, вели в трапезной накрывать, только чтоб без шума. Если добром порешим, добром и попируем.

– Неужто сможешь не подобру решить? – неодобрительно спросил Ярун, когда Чогдар и Савка вышли.

– Я им покажу, кто здесь князь, – проворчал Невский. – И пусть хорошенько запомнят. И ты мне в этом не мешай, дядька Ярун.

Первым в жарко натопленную малую палату вошел владыка Спиридон, двумя руками неся перед собой нагрудный крест. Следом, теснясь, ввалилось боярство в тяжелых неуклюжих шубах. Закланялись, касаясь пальцами пола, вразнобой приветствовали хозяина и его советников. Александр молча принял благословение владыки, молча смотрел на посольство, хмуро, по-отцовски сведя брови.

– Прости Новгороду вечевую брань, Александр Ярославич, – со вздохом начал Спиридон. – Гордыня твоей Невской победы власть над людскими душами взяла. Возомнили о себе людишки мелкие, а народ новгородский ответ сейчас держит.

– Прости, Ярославич! – выкрикнул Миша.

– Прости, князь. – Домаш согнулся в поклоне и продолжил, не разгибаясь: – Ты один Господин Великий Новгород спасти можешь.

Александр шагнул, поднял Домаша с поясного поклона:

– Ты тевтонским мечам не кланялся, Домаш.

– А я ни перед кем колен не преклонял! – крикнул Миша, со стуком падая на колени. – Но пред тобою, Ярославич, за землю Новгородскую…

– За землю Русскую встань, Миша, – строго сказал Александр, и Миша сразу поднялся. – И если все встанем за Русь Святую…

– Встанем, князь!.. – вразнобой, но весьма воодушевленно заговорило распаренное жарою и неуступчивостью Невского посольство. – На святом кресте клянемся…

– Кто сдал Псков? – перекрывая возгласы, спросил Александр. – Кто сдал Копорье, Изборск, Тесов? Поименно – смерть. И им, и их пособникам. Условие первое.

– Изменникам – смерть! – подтвердил Домаш.

– Всех новгородских смутьянов – в поруб. Сам их судьбу решу, и ты, владыка Спиридон, мне в этом не перечь. Условие второе.

– Они уже в порубе, – сказал Миша.

– Условие третье. Вечевой колокол должен молчать, пока я войны с орденом не закончу. Его первый удар либо победу нашу возвестит, либо – гибель земли Новгородской.

– Да будет так, – сказал владыка.

– И последнее. Я вернусь в Новгород только как полновластный князь. Ни Совет господ, ни посадник, ни ты, владыка Спиридон, моим повелениям перечить не должны.

На сей раз посольство промолчало. Глядели в пол, вздыхали и даже не переглядывались. Слишком уж тяжким и опасным представлялось последнее условие: издревле приглашаемый в качестве, по сути, наемного военачальника князь требовал сейчас всей полноты власти.

– Носитесь вы, новгородцы, со своей вольностью, будто девки с девичеством, – с неодобрением сказал Ярун. – А свобода не вольности требует, а боли да крови.

Послы продолжали угрюмо молчать.

– Не самолюбие тешу, – вздохнул, помолчав, Александр. – Спросите Чогдара, почему татары малыми силами всю Русь расклевали.

Чогдар достал из собственного колчана пучок длинных монгольских стрел, протянул Мише:

– Сломай.

Миша глянул на холодно замкнутое лицо Невского, ухмыльнулся, взял пучок двумя руками и попытался резко согнуть. Стиснул зубы, жилы вздулись на лбу, но пучок стрел даже не прогнулся.

– Стрелы у вас крепкие, – смущенно признался он, возвращая пучок Чогдару.

Невский выдернул стрелу, легко, пальцами, переломил ее, бросил на пол.

– Я не самовластия ищу, я Русь в пучок собрать должен. А начинать приходится с гордого Господина Великого Новгорода. Так покажите же пример всей Руси, новгородцы, без опаски за вольности свои.

– Господин Великий Новгород принимает все твои условия, князь Александр Ярославич Невский, – торжественно произнес Спиридон. – Приди и спаси землю Русскую.

Александр шагнул к нему, преклонил колено:

– Благослови, святой отец.

И резко склонил голову на грудь.

2

Обрадованное посольство во главе с владыкой после двухдневного отдыха поспешило в Новгород, но Домаша Твердиславича и Мишу Прушанина Александр оставил в Переяславле. За ними стояли новгородские дружины, без которых начало вооруженной борьбы с орденом было невозможно. Не теряя времени, Невский собрал всех своих думцев, советников и воевод, едва проводив за ворота посольство.

– Ливонцы ждут, что мы очертя голову Псков отбивать кинемся, – сказал он, открывая военный совет. – Говорите, не чинясь, что думаете. С чего лучше начинать, с чем обождать, а что и напоследок оставить.

Участники высокого совета переглядывались, мялись, но первым говорить никто не рвался. Александр усмехнулся:

– Горячие головы и в битве опасны, согласен. Тогда самых опытных спросим. Что скажете, советники мои?

Побратимы переглянулись. Ярун чуть наклонил голову, и Чогдар сразу же встал:

– Если главные силы в Пскове и вокруг него, то следует их растащить. Медведь в борть залез, значит, надо стать пчелами.

– Жалить надо, Чогдар прав, – проворчал Гаврила Олексич.

– Было бы кому жалить, давно бы до смерти зажалили, – вздохнул Домаш.

– Неужто никто из Пскова не бежал? – спросил Ярун. – Неужто все под ливонцами так и остались?

– А ведь и верно! – встрепенулся Миша. – В Новгород псковичан понабежало много, говорил с ними. Злы!

– Вот ты, Миша, их еще пуще и раззадорь, – улыбнулся Невский. – Сколоти да обучи добрую дружину. А свою отдай Домашу.

– Это как же так? Я их собирал, я их обучал, я их в битву водил, а теперь…

– А теперь отдашь, новую соберешь и обучишь.

– А оружие да брони где взять? – не сдавался Миша. – Оружейники бесплатно и ножа-засапожника не дадут, а псковичи в одних портах к нам прибежали.

– Дадут, – сурово обронил князь. – А если кто не даст, волей своей отберу. Так им и скажи. Родину защищаем, не до барышей сейчас. Завтра же одвуконь в Новгород поскачешь, и моим именем… – Невский со стуком уронил на стол пудовый кулак. – Понял? Исполняй.

– Понял, Ярославич. – Миша встал. – Твоим именем!..

И тут же вышел. И все почему-то засмеялись.

– Горяч, – сказал Домаш.

– Оттого-то я его в Новгород и отправил, – отметил Александр. – У тебя, Домаш, голова похолоднее, а потому обе эти дружины ты должен в пчел превратить.

– Лучше – в ос, – негромко уточнил Чогдар. – Пчела жало оставляет, а сама гибнет. Нам нужны осы. Ужалил и отлетел.

– Татарский бой, – усмехнулся Ярун. – Чогдар дело говорит, Ярославич.

– Ливонцы то ли шведам, то ли датчанам берега расчищают, – сказал князь. – Значит, первое дело – не дать им там высадиться. Это – на тебе, Домаш, на твоих новгородских дружинах. Сперва выведай все, потом соображай, где и как бить. Второе: надо народ поднимать, без рати не обойдемся. Рать – твоя забота, дядька Ярун. Нажми на посадника, на владыку, но народ подними, обучи и вооружи.

– Чем? Ни мечей, ни брони не хватит.

– Копьями да баграми, – сказал Домаш. – Этому их долго учить не придется, сызмальства приучены.

– Тебе, Чогдар, лучников готовить. Чтоб коней рыцарских со второй стрелы валили. Ты, Олексич, мою дружину готовь. Оружие раздай, брони, коней замени, кому требуется. Завтра в Новгород выедете, а я – дня через три. За это время разберетесь, еще совет проведем и начнем ливонцев щекотать. Яков и Сбыслав, останьтесь, остальные – с Богом.

Все молча вышли. Сбыслав и Яков Полочанин тоже молчали, понимая, что их задания будут только для их ушей.

– Поедешь к князю Андрею, Сбыслав. Приглядывай, горяч он не в меру, но тебя слушать должен. Отцовскую дружину пока в новгородские земли не водите. Идите к границе кружной дорогой, станьте скрытно и ждите моего гонца. Никаких охот, никаких пиров, дозоры – вокруг всего стана, чтоб и мышь не проскочила. Выедешь завтра. Ступай, на прощальном пиру свидимся.

Сбыслав молча поклонился и вышел.

– Тебе, Яков, задание особое, – приглушенно сказал Александр, помолчав. – Я о немцах должен знать все, они обо мне – ничего. Людей для этого подбирай особо надежных, сам понимаешь. Есть у тебя такие на примете?

– Найдутся.

– Хорошо бы пару-тройку к немцам заслать.

– Постараюсь, Александр Ярославич.

– Враг у нас сильный и опытный, да, кажется, воюет по старинке. И старинку эту я должен понять… – Князь вздохнул. – В Новгород мне надо, очень надо, а я – тяну.

– Что ж так? Ждешь чего?

– Жду, Яков. – Невский неожиданно улыбнулся. – Княгинюшка моя вот-вот рожать собирается…

3

Едва войско Бату перевалило Карпаты, как впереди него карающей вороньей стаей понеслись страшные легенды, докатившись в конце концов до Франции. Легенды живописали не только монгольскую беспощадность, стремительность их ударов и тучи их стрел, закрывавших солнце, но и небывалые размеры самого татаро-монгольского войска. До ужаса напуганные не столько непривычным обликом врага, сколько необычными его действиями, ратники и рыцари, успевшие убежать правители и перепуганные монахи рассказывали о несметной татарской силе. Говорили, что само войско занимает пространство на двадцать дней пути в длину и пятнадцать в ширину, что за ними по доброй воле следуют несчетные табуны диких коней, а неугодившие в цель стрелы сами собой возвращаются в колчаны всадников. Казалось, Европа готова была без боя расступиться перед нашествием неведомых полчищ, если бы было куда расступаться. Казалось, еще одно усилие, еще рывок, еще одна решающая битва…

Но как раз-то сил на последнюю решающую битву у Бату-хана уже не было. Растянутый тыл оказался пройденным, а не покоренным, разгромленные в трех сражениях поляки не считали себя побежденными, Германия странно отступала, Котян, поссорившись с венграми, ушел в Болгарию, и Бату вдруг ощутил, что утрачивает цель. Ощущение было настолько тревожным, что он оставил армию на верных полководцев и вернулся за советом к Субедей-багатуру, который по тяжести лет уже не мог пересечь Карпаты, и даже юрту, из которой он почти не выходил, тащила дюжина особо выносливых волов.

– Ты чересчур перетянул тетиву, – сказал учитель, когда Бату объяснил ему сложившуюся обстановку. – А цель ушла. Так куда же полетит стрела, если больше нет цели?

– Моя цель – половцы. Я разобью их и вернусь в Венгрию. Там есть где пасти табуны.

– Мое сердце билось вместе с сердцем великого Чингисхана, – помолчав, сказал Субедей-багатур. – Не так точно, может быть, отставая на один удар, оно билось и с его сыновьями. А сейчас оно точно замерло, и я уже не ощущаю ударов сердца великого хана Угедея.

– Угедей умер? – шепотом спросил Бату.

Советник промолчал, опустив тяжелые веки на никогда не мигающие глаза.

– Бурундай и Неврюй добьют Котяна и без меня, – продолжал вслух размышлять Бату. – Если я опоздаю в Каракорум на курултай…

– То останешься жив, – весомо сказал Субедей-багатур. – На курултае великим ханом изберут Гуюка. А Гуюк не забывает обид.

– Его обиды настигнут меня и здесь.

– От Каракорума до Волги долог путь. И кто знает, что может случиться на этом пути?

– Ты говоришь загадками, учитель.

– Половецкая степь просторнее степей венгерских, Бату-хан. Если оградить ее силой побежденных русичей, она станет неприступной. У русичей есть два вождя, способных сделать твою орду непобедимой даже для злопамятного Гуюка. Это Александр Невский и Даниил Галицкий.

– Князь Даниил удрал в Венгрию.

– Он вернется, когда ты уведешь войска в половецкую степь. Но ждать – значит терять время. Чтобы его не терять, прикажи Невскому изъявить свою покорность.

– Невский смотрит на Запад. Это твои слова, учитель.

– Сделай его взор еще более пристальным.

– Как, учитель? Ты опять заговорил загадками, а мне некогда разгадывать их.

Субедей-багатур долго молчал. Бату уже начал проявлять признаки нетерпения, когда он сказал:

– Ничто не вечно, хан, кроме разумной власти. Неразумная власть всегда ищет врагов, разумная – союзников. Может быть, это мой последний совет. Обдумай его, внук великого деда.

Он устало прикрыл глаза, и Бату тихо вышел из его юрты. Он с детства восхищался непонятной для него прозорливостью лучшего полководца монголов, прислушивался к его советам, но был достаточно опытен и самолюбив для того, чтобы не следовать им слепо и непродуманно. Тем более что напутственными словами учителя было напоминание о его великом деде.

Бату-хан всегда гордился своим высоким положением, а жена его Баракчин-хатун не уставала напоминать, что такие синие глаза, как у него, были только у самого Чингисхана. Глаза – окна души, и Бату верил, что какая-то часть великого основателя империи монголов передалась ему и, размышляя о советах Субедей-багатура, всегда прикидывал, как бы использовал эти советы сам Чингисхан.

А Чингис завещал никогда не оскорблять чужих богов, но молиться только своим. Мать Бату была христианкой несторианского толка, кое-что вложила в сына, но еще больше – во внука, и его любимый Сартак не скрывал своих симпатий к христианству, продолжая превыше всего чтить собственных богов. И Бату достаточно разбирался в многочисленных потоках и ручейках общей веры во Христа, чтобы понять разницу в поведении двух знаменитых русских князей. Александр Невский защищал православную веру и Русскую землю, не сходя с нее. Даниил Галицкий бежал от его войск в католическую Европу, оставив родную землю. И твердая последовательность Александра была куда ближе ему, чем суетность Даниила Галицкого.

Впрочем, было и кое-что еще, что легло ему на сердце. Рассказ Чогдара о Невской битве, которую князь Александр выиграл заведомо меньшими силами, потеряв при этом всего двадцать воинов. Он не одобрял рыцарского поединка Александра с ярлом Биргером, потому что полководец, с его точки зрения, должен думать не о личной отваге, а о битве в целом и о своих воинах, но не мог не признать мужества русского князя. А Сартак вообще пришел в восторг, когда Бату рассказал ему о поединке, и умолял отца поскорее познакомить его с Невским.

Но если предчувствие не обманывает старого учителя? Если великий хан Угедей, отец Гуюка, и вправду уже умер или вот-вот умрет? Что будет тогда с ним, с самим Бату? Субедей-багатур прав: на курултае великим ханом изберут Гуюка, прямого преемника Угедея. Там, в далеком Каракоруме, все решают сильные кланы, хитрые чиновники да старые ветераны, для которых он, Бату-хан, всего лишь предводитель пограничной орды на далекой окраине, а Гуюк… Гуюк – рядом. Вдова Угедея Туракина, властолюбивая, глупая и жадная, по обычаю до курултая будет править при помощи опытных советников да старых друзей, имея доступ к ханской казне. А курултай – через пять лет, когда съедутся в Каракорум все чингисиды и представители всех воюющих армий. Пять лет – большой срок. Пугающе большой срок…

Значит, надо кончать войну в Европе и стягивать войска в один кулак. И – искать союзников. Иного выхода нет.

4

То ли предчувствие, то ли расчет, то ли уверения многочисленных женщин из окружения Александры оказались точными, а только через сутки после военного совета счастливый Невский поднял на руках своего первенца. И прибыл в Новгород в радостном настроении.

Думцы его времени не теряли, но новгородцы хмуро помалкивали, не очень-то рвались исполнять их просьбы и требования, и дела шли хорошо пока только у Миши Прушанина.

– Идут псковичи, Ярославич! – с восторгом сообщил он. – Молодые новгородцы тоже вроде бы не против, но денег требуют. Мол, семьи оставить придется, а кто прокормит?

– Правильно требуют, – сказал Невский. – Я это на Совете господ решу. С глазу на глаз.

И велел посаднику в тот же день собрать Совет господ.

Совет собрался в Грановитой палате, но князь выходить к нему не торопился. Знал, что следует потомить, а потом появиться с требованиями и от этих требований уже не отступать. Он вошел в полном боевом наряде с красным княжеским корзно за плечами, в котором ходил только на битвы. В том числе и на Невскую, и корзно должно было об этом напомнить. Не поклонился и не сел, а сразу начал говорить громко и четко, и могучий голос его гулом отражался от стен:

– Распри, козни да крикливое ваше вече ничего, кроме слез да горя, Руси не принесло. Псков сдан изменниками, побережье потеряно, под самим Господином Великим Новгородом бродят шайки ливов, чуди и прочих наемников ордена. Они не просто грабят, они путь крестоносцам прокладывают, и если мы всех сил в один кулак не соберем, быть Новгороду пусту и в католическую веру перекрещену. А Русь сейчас одной святой православной верой держится, и нет у нее иной опоры.

Он замолчал, ожидая вопросов, гневных возгласов или хотя бы сдержанного перешептывания, но истинные владетели Новгорода, потомственные «золотые пояса», тоже продолжали выжидательно молчать.

– О моих условиях вы знаете, – с прежним напором продолжал он. – Условия приняты вашими представителями, скреплены крестным целованием, но к ним добавились новые. Новгород выставит еще одну дружину, на которую понадобятся кони и полное вооружение. Понадобится и денежное вознаграждение добровольцам, чтобы семьи их не бедствовали, а вдовам и сиротам – двойная доля. Долю эту определять вам, потому что за спасение платят либо кровью, либо золотом.

При упоминании о золоте среди бояр пробежал легкий гул, но Невский поднял руку, и сразу же наступила тишина.

– Без сильного ополчения нам от ливонцев не отбиться. Враг беспощаден, опытен, вооружен лучше нас, а ключ от Господина Великого Новгорода – Псков – отныне в его руках, есть на что опереться. И опору эту придется брать до решающей битвы. Ополчение будет собирать Ярун, и как он скажет, так должно вам и исполнить. Все расходы – только с вас, с боярства да богатых купцов. Жителей не трогать, они мужьями да сыновьями жертвуют. Спорьте хоть до драки, но когда солнце сойдет с небосвода, я приду за ответом.

И вышел, не дав им опомниться. Он ни словом не обмолвился о том, что отец отдал ему свою лучшую, закаленную в битвах дружину не только потому, что известие о столь могучей поддержке могло подтолкнуть прижимистых торгашей стать еще более прижимистыми, а потому, что среди них наверняка присутствовали люди, разделявшие прогерманские настроения, а знакомить орден со своими планами было совсем ни к чему. Наоборот, необходимо было создать впечатление, что Новгород оказался столь же одинок, как и Псков, и вынужден напрягать все свои силы.

Все было верно. И новые требования, и резкость, и твердость, и все же Невский не был доволен собой. Его терзала мысль, что он где-то упустил главное, что не сумел доходчиво, спокойно, по-человечески объяснить, какая страшная опасность нависла над всей Новгородской землей и что опасность эта куда пострашнее татарской, потому что татары не претендовали ни на землю, ни на веру, а католический Ливонский орден отбирал и то и другое. Александр то неподвижно сидел, уставясь в одну точку, то вдруг вскакивал, коваными шагами меряя палаты и переходы, а за ним бродил Савка, предлагая то ли попить, то ли перекусить.

– Да отвяжись ты! – рявкнул в конце концов Александр. – Лучше поди на солнце глянь.

– Садится! – радостно сообщил Савка, буквально исполнив повеление князя. – Одна горбушка осталась!..

– Поправь корзно, – сказал Невский. – Про себя десять раз отсчитай и распахивай двери настежь.

Савка в точности проделал все, и князь шагнул в Грановитую палату. На миг задержался, бросив взгляд на окно («Солнце село, значит, вовремя…»), и большими, коваными, только ему присущими шагами прошел к пустовавшему креслу, по обе стороны которого сидели владыка Спиридон и посадник. И едва он тронулся с места, как все тотчас же встали. «Решено!..» – с облегчением подумал Невский, поняв, что ершистый Совет господ с этого мгновения передает ему всю полноту власти.

Это была победа. Действительным хозяином Господина Великого Новгорода был в то время отнюдь не посадник, занимавшийся городскими хозяйственными делами и мало вникавший в дела иные, не владыко, осуществлявший власть церковную и, несмотря на огромный авторитет, избегавший без особой надобности лезть в дела мирские, и уж тем паче не шумное, бестолковое новгородское вече, не имевшее самостоятельности, а лишь утверждавшее уже решенное в Грановитой палате и с удовольствием заканчивающееся каждый раз потасовками. Действительными хозяевами огромного торгового города были те, у кого в руках была сосредоточена основа существования Новгородской боярской республики: деловые связи, деньги и способы их оборота. Тридцать знатнейших боярских семейств, имеющих наследственное право заседать в Совете господ, «золотых поясов» Новгорода, решающих его судьбу. И совсем не добровольно, а лишь из боязни потерять все (и власть – прежде всего), они скрепя сердце отдали Александру Невскому свои наследственные права. Только на время, с тайным расчетом вернуть все, как только князю удастся либо разгромить захватчиков, либо – на худой конец – отбросить их от границ новгородских земель.

Князь Александр прекрасно понимал вынужденность этой уступки, но с присущей ему неуклонной твердостью намеревался выжать из нее все, что только возможно, чтобы укрепить имеющиеся под рукой воинские силы. И уже на следующее утро созвал своих воевод и советников.

Теперь он был по-деловому краток. Сообщив об удовлетворении всех своих требований Советом господ, сказал:

– Домаш, чтоб новгородцев успокоить, выгони для начала всех грабителей за пределы земли нашей. Действуй быстро и жестко, но разумно: вожаков вешай, остальных отпускай. Копорье возьму сам, как только Олексич дружину приведет. Миша, оплата обещана, вдовам и сиротам – двойная доля. В свою дружину бери не только новгородцев, ижорцев бери, ладожан, всех, кому ливонцы жизнь пересолили. А вы, дядьки мои, ополчение готовьте. Лучников, Чогдар, лучники мне нужны! Рыцарей мечом не перешибешь, тут еще думать и думать надо… Как там Субедей-багатур говорил?

– Если хочешь победить сильного, сам выбери место для битвы.

– Место, – вздохнул Невский. – Что ж, Псков вернем и о месте подумаем.

Вскоре Гаврила Олексич привел Александру его дружину. Полагалось бы попировать с нею, но Невский все пиры отменил, дал сутки на отдых скорее коням, чем людям, и, ни на что более не отвлекаясь, повел свои личные княжеские силы прямиком на Копорье. Дел было много, очень много, но что-то словно подталкивало его именно в этом направлении. Он не знал, что, и только потом понял. Предчувствие…

5

Он ощущал его не как нечто тревожное, а как нетерпение. Быстрота вообще была свойством его натуры, выражаясь и в любви к быстрой скачке, и в стремительной походке, и в немедленном переходе к действию, если это действие он считал достаточно продуманным. А вот размышлял неспешно, не рывками, а строго последовательно, то и дело перекатывая уже, казалось бы, продуманное назад, чтобы проверить еще раз, чтобы убедиться не только разумом, но и чувством. И когда разум и чувство переставали в нем спорить, действовал стремительно, ни на что более уже не отвлекаясь.

Он шел к Копорью, плотно окружив дружину дозорами («сторожами», как это тогда называлось), приказав хватать любого, кого бы дозоры эти ни встретили на своем пути. А вперед отправил Савку с десятком отроков, лично отобрав особых любителей охоты. Тайный этот бросок удался вполне: и дозоры вовремя похватали кого следовало, кого не следовало, и Савка со своими отроками без шума снял стражу из вожан, которые переметнулись к ливонцам, служа не за страх. Троих из стражников Савка доставил живыми, Невский допросил каждого по отдельности, обещая жизнь за правду, и выяснил, что небольшой ливонский гарнизон недавно отстроенной крепостцы и ведать не ведает о его приближении. За ночь Невский обложил Копорье со всех сторон, сосредоточив ударные отряды против трех крепостных ворот.

– Что скажешь, Олексич? – весело спросил он ближайшего друга и советника.

– Дозволь на переговоры пойти, Ярославич, – степенно сказал Гаврила. – Кровушку лить понапрасну – великий грех.

– А если рыцари повесят тебя?

– Вот тогда ты за меня и рассчитаешься.

На рассвете Гаврила Олексич без оружия подъехал к центральным воротам. Его сопровождал трубач с пикой, на острие которой болтался белый лоскут. После первого же трубного рева ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить парламентера с трубачом, и закрылись, как только они въехали в крепость.

– Отметь тень, Савка, – сказал Невский. – Как только на шаг отползает, атакуем одновременно. Приказ передашь командирам лично. Заодно проверь, готовы ли у них тараны.

Савка отметил тень и напрямую, не щадя коня, помчался к изготовленным для штурма отрядам. По нему постреляли лучники со стен, но как-то и негусто, и нехотя. Савка передал приказ, лично убедился, что в середине каждого отряда припасено по доброму бревну на ремнях, которые должны были доставить к воротам три пары особо крепких дружинников, и вернулся к Невскому. Но доложить не успел, потому что крепостные ворота приоткрылись и из них целыми и невредимыми выехали Гаврила Олексич с трубачом.

– Отпустили, – вздохнул князь и перекрестился.

– Не поверили, – усмехнулся Гаврила, подъехав. – Не мог-де большой отряд подойти незаметно, а от малого мы-де всегда отобьемся. Подумалось мне, Ярославич, что так оно даже лучше, и переубеждать их я не стал. Рыцарей там человек тридцать, а чуди да вожан раза в три поболе.

– Трубы!.. – во всю мощь голоса выкрикнул Александр, выхватив меч из ножен. – Покажем, что не шутки играть пришли!..

Взревели трубы, и все три отряда одновременно помчались к крепостным воротам. Подскакав к ним, передовые расступились перед теми, кто за их спинами вез на ремнях тараны, и тяжелые бревна начали ритмично и гулко бить в створы ворот.

Первыми рухнули центральные ворота, и первым в крепость ворвался Невский. Впрочем, схватка была короткой: и ворвавшиеся вослед за князем всадники оказались в более выгодном для боя положении, поскольку рыцари так и не успели сесть на коней, а ритмичные удары таранов и оглушительный рев боевых труб мало способствовали упорству кнехтов из чуди и вожан. Чудины бросились сами открывать ворота нападающим, вожане попытались было разбежаться, но дружина быстро сбила их в кучу.

– Рыцарей милую за разумность, – сказал Александр. – Чудь – за помощь, хоть и запоздалую, но не всех. И вожан не всех. Сами вытолкайте тех, кто уговаривал вас ливонцам служить, а Новгород предать. Помедлите – каждого десятого на частоколе вздерну.

Ни вожане, ни чудины медлить не стали, буквально выбросив из толпы наиболее ретивых сторонников немцев. Было их десятка два, и все они тотчас же стали на колени.

– Изменникам – смерть, – сурово сказал Невский. – Рыцарей я Новгороду покажу, чтоб знали, что не так страшен черт, как его малюют. А вас, кнехты, милую. Расскажите, что увидели, всем в своих селениях. Повесить изменников на частоколе. Немедля!

– Князь Александр, дозволь нам самим справедливый твой приговор исполнить и тем грех с души снять. – Из толпы помилованных кнехтов шагнул рослый, заросший светлой до белизны бородой чудин.

– А у тебя, видать, совесть не всю еще купили, – усмехнулся князь. – Разумные слова. Действуй.

Под руководством рослого чудина кнехты быстро развесили изменников по всему частоколу. Дружинники тем временем запрягли в найденные телеги рыцарских коней и погрузили в них все отбитое оружие.

– Добро поработал, – сказал рослому чудину Невский.

– Дозволь слово молвить, князь. От сердца слово, поверь.

– Говори.

– Дозволь послужить тебе не за страх, не за честь, а по совести. Изгои мы бессемейные и безземельные, но битвы не страшимся.

– И много ли вас таких?

– За полсотни я тебе ручаюсь.

– Как зовут?

– Урхо. Богатырь, по-нашему.

– Хорошее имя, – улыбнулся Александр. – Богатырей ценю. И верю им. Я с дружиной и пленными рыцарями вперед уйду, времени у меня мало. А ты, Урхо, спалишь крепость дотла, а телеги с оружием доставишь мне в Новгород вместе с теми, за кого поручился.

И снова Новгород встречал Невского колокольным звоном, искренней радостью и всеобщим воодушевлением. Только Чогдар почему-то не улыбался, и Александр это сразу же отметил.

– Случилось что?

– В твое отсутствие приезжал в Новгород посланец от Бату-хана. Велено тебе без промедления прибыть в его ставку на Волге.

– Как звучало то, что передал гонец Батыя?

– «Хочу тебя видеть, чтобы показать мощь и силу державы моей», – сказал Чогдар. – Это – обычное повеление хана, другое меня насторожило. Посланцем был простой чербий, то есть младший офицер.

– Ну так я же еще не великий князь, – усмехнулся Александр. – Батый нрав мой проверяет, так думаю. А я обиды не покажу, и какой же чин он ко мне после этого пришлет?

– К отъезду все готово, мы с андой подарки подобрали. Одна просьба… даже не просьба, князь, необходимость. Тебе нужен свой толмач, которому ты полностью доверяешь. Мы с Яруном решили, что ты должен взять с собой Сбыслава. Он знает не только язык, но и все обычаи. А там промахиваться нельзя.

– Со Сбыславом поеду с удовольствием.

– С Федором, – весомо уточнил Чогдар. – Сбыслав убил татарского десятника, а Федор перед татарами безвинен.

– Верно, – сказал Александр. – Это ты вовремя мне подсказал, Чогдар. Пошли кого-нибудь предупредить… Федора, что мы встретимся с ним во Владимире.

– Ярун уже послал гонца к князю Андрею.

– Значит, все в порядке. – Невский вздохнул. – Не вовремя. Ох, как же это не вовремя!.. И – скверно. Очень скверно.

Чогдар тоже считал, что очень скверно. Приказ включить в поездку Сбыслава он получил от того же чербия, но не от имени Бату-хана, а от имени Субедей-багатура. И это – настораживало.

6

Обоз был невелик. Пароконная телега с дарами, отобранными Яруном и Чогдаром: уж он-то знал особые пристрастия монголов, а потому и даров было немного. Такая же телега с продовольствием да пожитками, небольшая, скорее почетная, нежели боевая, стража и совсем немного челяди, которой распоряжался Савка, заменивший погибшего Ратмира. Ехали быстро, поскольку временем Невский дорожил, и скорость эту определяли князь и Сбыслав, всегда скакавшие впереди.

– Когда позовут, ноги поднимай повыше при входе в юрту, – втолковывал Сбыслав. – Споткнуться о порог – значит оскорбить хозяев. Монголы особенно следят за этим.

– Ноги у меня длинные.

– Придется пить кумыс. Постарайся не пролить ни капли.

– Придется, – недовольно вздохнул Александр. – Отпустил мне этот грех владыка Спиридон. Очень он противный?

– Привыкнешь, так и вкусным покажется, – улыбнулся Сбыслав. – Противно, что чаш они не моют. Летом запрещено им мыться.

– Почему?

– Религия запрещает. А может, обычай. Войдешь в юрту, сразу опустись на колени и не вставай, пока хан не позовет. Тогда иди прямо к нему, смотри в глаза и остановись за шаг до костра. Кстати, через огонь нельзя перешагивать ни в коем случае.

– Что-нибудь я обязательно перепутаю.

– А ты на меня почаще поглядывай, князь. И делай так, как я.

– Чем кормят они, Сбыслав?

– Федор я, – усмехнулся Сбыслав. – Смотри, князь, не оговорись. Монголы злопамятны и мстительны, дядька Чогдар меня особо предупреждал. А кормят тарой, поджаренным пшеном то есть. Редко – мясом. Кобылятиной да бараниной. Едят руками, руки вытирают о сапоги либо о войлок. Тебе могут позволить тряпицу. Ножи для еды носят на поясе, а мясо обрезают возле самых губ одним движением ножа. Ножи эти у них особенно острые. Нельзя дотрагиваться ножом до огня и ломать кость о кость.

– Хоть записывай за тобой, – проворчал Александр.

– Путь неблизкий, и так запомнишь. Если пригласят на охоту, избегай молодых птиц, а во взрослых не промахивайся. И еще: пользуйся монгольским луком, ты из него отлично стреляешь.

– Как я понимаю, твоя задача – все сделать для того, чтобы я Батыю понравился. Так, что ли?

– Так, – помолчав, сказал Сбыслав. – Если есть у монголов хорошие черты в характере, то главная из них – преданность в дружбе. Для друга они все сделают. Даже больше, чем все.

Вечером началась гроза. Александр и Сбыслав лежали на попонах в наспех поставленном походном шатре. Вспышки молний на мгновение освещали пространство, оглушительно, с долгими перекатами рокотал гром, от ливня сотрясались полотнища.

– Чего примолк? – спросил князь.

– Мощь слушаю. Я ведь в степях вырос, здесь грозы пострашнее северных. Но я их люблю. Может, потому, что не пугал никто. Меня ведь воины вырастили. Отец нянчил да пеленал, а Чогдар кобыльим молоком выпаивал. Кобылицу для меня отдельно держали, и, отец рассказывал, я к ней сам подползал, когда есть хотел. А она ложилась и вымя подставляла. Как-то горячка схватила, так дядька Чогдар меня татарским способом на ноги поставил.

– Что за способ?

– Кровь с молоком.

– То-то ты краснеешь, как девица, – усмехнулся Александр. – Прямо как мой Андрей.

Гонца выслали заранее, а за два поприща до Батыева становища их встретил конный татарский отряд. Он был небольшим, и командовал им даже не чербий, а какое-то совсем уж лицо незначительное, больше похожее на чиновника, чем на войскового командира. Он спешился первым, с почтением поклонился Невскому и вполне сносно пояснил по-русски:

– Я послан встретить тебя, князь Невский, чтобы проводить в отведенную тебе юрту. Завтра утром тебя примет сам Бату-хан, но твоим людям запрещено покидать отведенное для них место.

– Со мною – мой толмач.

– Толмач есть твои уши и твои слова.

Чиновник еще раз низко поклонился, сел в седло и неторопливо двинулся в сторону от дороги. Татары молча пропустили скромный обоз Невского и последовали за ним то ли в качестве конвоя, то ли в качестве почетного сопровождения.

– Бату еще раз напоминает тебе о смирении, князь, – тихо сказал Сбыслав. – Придется потерпеть.

– Надо мной ливонцы меч занесли, – сквозь зубы процедил Александр. – Выдержим и это… Федор.

Они объехали огромное, беспорядочно разбросанное становище и оказались возле двух юрт, меньшая из которых выглядела весьма привлекательно. Возле входа в нее было воткнуто копье с привязанным к нему конским хвостом, почему-то выкрашенным в ярко-красный цвет.

– Бунчук не забыли – и то слава Богу, – заметил Сбыслав.

– А почему он крашеный?

– Знак того, что жители этой юрты находятся под особым покровительством самого хана.

– Здесь вы будете жить, пока хан не соизволит отпустить вас, – сказал толмач. – Завтра утром я приеду за тобой, князь Невский.

Но до утра было еще далеко. Князь и Сбыслав едва успели помыться и привести себя в порядок, как в юрту вбежал взволнованный Савка:

– Татары! Давешний толмач со слугами…

Толмач вошел без приглашения, с почтением поклонился у входа:

– Хан повелел снабжать тебя едой со своего стола.

И тотчас же слуги внесли два серебряных блюда с дымящимся мясом, два серебряных кувшина, два кубка и – отдельно – деревянный поднос с кусками холодного мяса.

– Личный дар тебе, князь Невский, от царевича Сартака.

Еще раз поклонившись, толмач попятился на три шага и вышел вслед за слугами.

– Это – честь, – сказал Сбыслав. – Не зря дядька Чогдар им о Невской битве рассказывал. – Он отрезал кусочек мяса с деревянного подноса, попробовал. – Молочная кобылятина. Вяленая, копченая и еще какая-то. Вкусно!..

– А в кувшинах что? Кумыс?

– Кумыс в кувшины не наливают. – Сбыслав плеснул в кубок. – Вино, Ярославич!

– Венгерское, – определил Александр, попробовав. – И кувшины с кубками венгерские. Ханская добыча из последнего похода. Садись, Федор, пировать будем.

– Доброе вино, – оценил Сбыслав, с удовольствием осушив кубок. – Если Сартак будет присутствовать на твоей встрече с Бату, одари его чем-нибудь.

– Чем?

– Не знаю. Ты – воин, и он – воин, сам подумай. Но – надо, Ярославич. Бату в Сартаке души не чает, мне Чогдар рассказывал.

7

Утром за Невским приехал не толмач, а молодой, стройный монгол в богато расшитой одежде и при сабле, ножны которой были щедро украшены драгоценными камнями. Вошел в юрту, с достоинством склонил голову перед князем и даже представился:

– Неврюй.

– Темник Неврюй, – тихо пояснил Сбыслав. – Любимец Бату-хана. Велит следовать за ним.

– А дары?

– Он просит поручить доставку даров твоему человеку. Куда и как доставлять, скажет его человек.

– Доставишь дары, Савка, – сказал князь. – Поясни Неврюю, что Савка – мой оруженосец. И что мы готовы предстать перед ханом.

Неврюй, улыбнувшись, что-то сказал.

– Ты забыл меч, князь Невский, – буквально перевел Сбыслав. – Должно быть, оружие охране сдавать положено.

У входа их ждали кони. Не свои, а монгольские, по-иному подседланные, с наборными уздечками. Каждого коня держал под уздцы коновод-татарин, пока Невский, Неврюй и Сбыслав садились в седла. Неврюй первым тронул своего коня, за ним последовали князь и Сбыслав, а татары-коноводы замыкали кавалькаду.

Ехали шагом мимо беспорядочного нагромождения юрт, которому еще только предстояло стать столицей Золотой Орды Сараем. Пока это был огромный стан без улиц и переулков, наполненный гамом, собачьим лаем, блеянием овец и детской беготней. Но все как-то вдруг расступилось, и они выехали на просторную площадь, окруженную юртами куда более светлого оттенка, чем юрты на окраине. В центре площади возвышался вполне европейского типа шатер, покрытый золототкаными коврами, а не привычным войлоком, возле входа в который стояла рослая, хорошо вооруженная охрана. Неврюй подъехал к расположенной поодаль коновязи, спешился, бросил поводья коноводу и жестом указал князю Александру на золотой шатер.

– Хан Бату ждет.

Невский и Сбыслав последовали за ним. Стража, пропустив темника, решительно скрестила копья перед князем, но Неврюй что-то резко сказал, и путь был мгновенно открыт.

– Он сказал: пропустить с оружием, – шепнул Сбыслав, благоразумно оставивший свою саблю в юрте. – Не споткнись о порог.

Оба полотнища входа из плотного шелка золотистого цвета были подняты, и Александр успел заметить, что никакого порога нет, а вместо этого натянут шнур того же золотистого цвета. И старательно переступил через него, высоко задирая длинные ноги.

В шатре было достаточно светло. В центре его стоял самый настоящий золоченый трон, на котором восседал сам Бату, справа от него – тоже в европейском кресле, но пониже – массивный старик в скромном халате, а слева в таком же кресле – молодой человек с коротко подстриженной черной бородкой, в богато расшитом золотом темно-зеленом кафтане. Все это вместе успел схватить напряженный до предела взгляд Невского, едва он переступил через шнур. Сбыслав тут же, подавая пример, упал на колени, но князь, на мгновение задержавшись, вдруг понял, что вся эта троица ждет сейчас, как поступит он, победитель шведских рыцарей. И встал на одно колено, двумя руками сняв шлем и низко склонив голову.

– Приблизься, князь Невский, – негромко сказал Бату-хан.

Невский поднялся с колена и пошел, глядя только в глаза Батыя. Успел подивиться их холодной голубизне и остановился за три шага до трона.

– Ты поступил разумно, без промедления исполнив мое повеление. – Бату-хан говорил медленно, чтобы Сбыслав успевал перевести его слова. – Мне известно, что тебе нелегко было это сделать, потому что западные рыцари предприняли новый поход против твоих земель.

– Я сам перешел в наступление, великий хан…

Бату коротко рассмеялся:

– Я еще не великий хан и ты еще – не великий князь. Но как знать, как знать. Враги почувствовали твою силу?

– Я копьем взял их крепость Копорье, повесил изменников и привел пленных рыцарей в Новгород.

– У тебя большие потери?

– Один раненый.

– Один раненый?.. – Бату не смог скрыть удивления. – Это – пример для тебя, Сартак. Достойный и славный пример. Садись рядом с моим сыном, князь. Вы – ровесники, а ровесникам всегда есть о чем поговорить. Неврюй, подай кресло князю Невскому.

Темник молча принес кресло. Невский поклонился хану, прошел к креслу и сел рядом с царевичем. Они посмотрели друг на друга, и Сартак первым широко и дружелюбно улыбнулся.

Сбыслав тут же перешел за князем, став за его плечом. Он старался переводить не только слова, но и интонации. Безукоризненность его языка не могла не обратить на себя внимания Батыя.

– Твой толмач говорит на нашем языке правильнее, чем многие из моих монголов. Он заслужил, чтобы ты представил его мне.

– Он не только толмач, хан Бату, он – мой друг и доверенное лицо. В битве на Неве он отличился дважды, за что я пожаловал ему золотую цепь. Зовут же его Федором. Он – сын знаменитого воеводы Яруна, скрестившего свой меч с саблей великого полководца Субедей-багатура в битве на реке Калке.

Тяжеловесный старик, сидевший по правую руку хана, довольно крякнул, и Александр понял, что не ошибся. Он уже догадался, кто может сидеть на столь почетном месте, и говорил больше для него, чем для Батыя, помня особые наставления своих дядек-советников.

– Великий Субедей-багатур перед тобой, князь.

Невский стремительно встал, прижал руку к сердцу и низко поклонился могучему старику.

– Молодость пролетает, как стрела, пущенная туго натянутой тетивой, – сказал Субедей-багатур. – Но эта стрела редко попадает в цель, потому что молодость не знает своей цели. Я прожил длинную жизнь, но впервые вижу молодую стрелу, которая дважды поразила цель. И я очень рад, что дожил до этого дня.

Невский еще раз встал, чтобы поклониться старому полководцу, но стремительность его на сей раз была столь велика, что меч ударил Сартака по колену.

– У тебя тяжелый меч, – улыбнулся царевич, потирая ушибленное место.

– Этот меч был со мной в Невской битве, – мгновенно нашелся Александр. – Именно им я поразил ярла Биргера в лицо во время нашего поединка. – Он отстегнул меч и двумя руками протянул его Сартаку. – Позволь подарить его тебе, царевич Сартак, в знак нашего знакомства и, надеюсь, нашей прочной дружбы.

Глава десятая

1

Батый задержал Александра Невского ровно на три дня. Уже в первый день начались послеполуденные пиры, на которых перед князем непременнейшим образом ставили серебряный кувшин с вином, но Невский столь же непременнейшим образом поднимал первую чашу с кумысом, желая здоровья и благополучия хозяевам, и лишь после этого переходил к вину. Поступал он так не из лести, а из желания убедить Батыя в своем искреннем уважении к обычаям грозных владык степей, которым вынужден был, равно как и его отец, платить обременительную десятину с дыма и стад, с лесов и рек. Но твердо решил ни о чем не просить, отлично понимая, что просящий всегда сгибает спину. Он ждал деловых переговоров, на которых вполне могла бы появиться возможность намекнуть на трудности разоренных земель, вынужденных вести тяжелую войну с могучим Ливонским орденом. Но вместо переговоров шли беседы о битвах и воинском мастерстве, о русских и татарских обычаях, об оружии и лошадях, о степях и лесах.

На вторую ночь ударил ощутимый мороз: гроза, которую пережидали в походном шатре Александр со Сбыславом, оказалась прощальной. На степь надвигалась зима, первый ночной морозец положил травы, и Сартак с разрешения Бату-хана пригласил Невского на охоту.

– Не целься в молодых птиц, – предупредил Сбыслав.

Он и темник Неврюй – как выяснилось, друг детства Сартака – были приглашены тоже, но ехали чуть позади князя и царевича, соблюдая дворцовый этикет. За ними на почтительном расстоянии следовали ловчие, слуги и небольшая отборная охрана.

В отличие от молчаливого отца Сартак был весьма разговорчив, а главное, на редкость искренен. Ему чрезвычайно нравился Невский – ровесник, добившийся похвалы самого Субедей-багатура! – а потому он болтал, расписывая красоты прижатой морозом степи. Александр понимал лишь отдельные слова, которые его заставил вызубрить Сбыслав. Это ставило князя в зависимое положение, чего он совершенно не выносил, а потому и спросил вдруг разболтавшегося царевича:

– Ты говоришь по-кыпчакски?

Он имел в виду половецкий язык, но сознательно назвал половцев их родовым, а не русским именем (русские называли этих пришлых степняков половцами за цвет их волос, напоминающий полову), чтобы не поминать монгольских врагов всуе.

– Говорю! – с радостным удивлением сказал Сартак. – Его понимают все татары, а мне приходится отдавать им повеления.

– Вот и давай беседовать на их языке.

– Откуда ты его знаешь, князь Александр?

– Моей бабкой была половчанка. В наших землях шла тогда большая смута, каждый князь воевал только за себя и за свой удел. Потому-то и брали в жены половчанок, чтобы заручиться поддержкой сильных половецких ханов.

– И вера во Всемогущего Бога не препятствовала этому? – спросил, помолчав, Сартак.

Невский сразу уловил тон, каким царевич произнес эти слова: в нем прозвучало христианское почтение. И не удержался от удивленного взгляда. Сартак поймал его, положил руку на колено Александра, сказал приглушенно:

– Я – сторонник несторианского учения. Мы считаем православных еретиками, но тебя, Александр, это не касается. Ты – пример для меня не только потому, что так сказал мой отец.

– Постараюсь оправдать, царевич…

– Никаких царевичей и никаких князей! – решительно перебил Сартак. – Я – Сартак, ты – Александр. Мы – ровесники и друзья.

И поскакал вперед, застеснявшись внезапного взрыва искренности. Невский догнал его, некоторое время ехали молча.

– В Ясе твоего великого прадеда сказано об уважении ко всем богам. А наши церкви и монастыри обложены десятиной.

– Я – чингисид и чту Ясу превыше Библии. Эта досадная ошибка будет исправлена. Церкви, монастыри и все священнослужители будут освобождены от всех налогов.

Сартак говорил, строго глядя перед собой и ни разу не назвав князя просто Александром. Невский понял, что он все еще ощущает досаду от своего искреннего порыва. А может быть, не досаду, а сожаление? Как бы там ни было, а пока следовало помолчать, предоставив царевича собственным размышлениям.

Но молча ехать, по счастью, пришлось недолго. То ли Сартак чересчур углубился в собственные думы, то ли князь оказался более внимательным, но именно он первым заметил тяжелый взлет двух взрослых, откормленных дроф. И требовательно протянул руку:

– Лук! Лук и стрелу!

Несколько обескураженный царевич безропотно исполнил просьбу. Александр наложил стрелу, вскинул лук, прицелился и натянул лук по-монгольски…

– Отец! – восторженно закричал Сартак, вбегая в шатер. – Александр Невский умеет стрелять по-нашему! Он одной стрелой поразил дрофу!..

В шатре в ожидании молодежи сидели Бату и Субедей-багатур. Радостно взволнованный царевич умчался снимать охотничье снаряжение и готовиться к пиру.

– Ты был прав, учитель, посоветовав поближе познакомиться с Невским, – сказал Бату, теплой улыбкой проводив сына. – Каждый день мы открываем в нем новые и весьма приятные черты.

– Постарайся прожить подольше, хан, – с неожиданной угрюмостью проворчал Субедей-багатур.

– Ты опять заговорил загадками.

– Я всегда говорил тебе правду. И сейчас скажу, хотя эта правда тебе очень не понравится.

– Так говори.

– Невский очень умен, – основательно подумав, сказал Субедей-багатур. – Если бы он был монголом, к его имени непременно добавили бы прозвище сэчэн. Александр-сэчэн.

Советник замолчал. Молчал и Бату: «сэчэн» по-монгольски означало «мудрый», и здесь было над чем призадуматься.

– Ты еще не закончил разговор, учитель.

– Горячую кость обгладывают неторопливо, хан. Сартак отважен, искренен, порывист, но – простоват. Александр-сэчэн уже объездил его, осталось лишь перехватить поводья. Так что живи подольше, хан Бату.

Бату долго молчал, хмуро сдвинув брови. Сказал, спрятав вздох:

– Я не властен над собственной смертью, учитель. Я властен над жизнью и смертью любого из моих подданных. Если в этом твоя загадка…

– Не в этом! – с неожиданной резкостью перебил старый полководец. – Ты спешишь по проторенной дороге, это легко, но бессмысленно. Тебе нужно искать друзей рядом с собой, пока враги далеко. Да, в твоей власти убить Невского, но я ничего глупее не слышал за всю свою долгую жизнь. За Невского поднимется вся Русь, и ты окажешься меж двух жерновов, которые сотрут тебя в пыль. Ответь мне, кто не смеет выдернуть поводьев из чужих рук?

– Сын у отца, – неуверенно сказал Бату.

– Сын у отца, – подтвердил Субедей-багатур. – Вот загадка, которую придется решать.

– Как?! – выкрикнул Бату, подавшись вперед. – Как, старик, можно решить загадку, которую решить невозможно?

– Невский мудр, но не способен на хитрость, потому что выше любой хитрости. Рассудителен, потому что понимает, куда именно клонит собеседник, уже в начале беседы. Благодарен, потому что слишком горд для того, чтобы просить. Исполнен искреннего почтения к старшим, потому что очень силен сам.

Бату настороженно молчал.

– Наконец, он очень любит своего отца.

– Все сыновья любят своих отцов, – проворчал хан. – Это естественно, но какой вывод должен сделать я?

– Оскорбление отца больше личного оскорбления. Благоразумно было бы не унижать князя Ярослава повелением прибыть с изъявлением рабской покорности.

– Мои рабы не должны знать исключений! – резко сказал Бату.

– Сделай вид, что ты про него забыл, – осторожно подсказал Субедей-багатур. – Он удивится, встревожится и приедет на поклон сам.

Бату, размышляя, медленно кивал головой.

2

Вечером был прощальный пир, а на утренней заре Невский выехал домой. Его провожали Сартак с Неврюем и сотней гвардейской стражи Бату-хана. И опять князь с царевичем ехали впереди, опять Сартак болтал ни о чем, а Александр лишь поддерживал беседу, недоумевая, до какого же предела их решили провожать с таким почетом.

Рубежом оказались две новые юрты из серого армейского войлока, расположенные прямо подле дороги. Перед той, что была побогаче и повместительнее, стоял бунчук с соловым конским хвостом. Четыре дня назад, когда Александр проезжал по этим местам, никаких юрт здесь не было, и это его удивило.

– Отец повелел продолжить ямской путь до стольного города великого князя Ярослава, – улыбнулся Сартак. – На каждом перегоне гонцы смогут менять коней, а посольства и торговые караваны укрываться от непогоды. Это еще более сблизит нас, Александр.

– По твоей просьбе, Сартак? Прими мою благодарность.

– Гонец, исполняющий мою просьбу, обгоняет тебя на три перегона, и ты узнаешь о ней по приезде. Мысль о ямской дороге подсказал отцу Субедей-багатур. Такому полководцу, как князь Невский, не следует терять время попусту, сказал он.

– Я воспользуюсь этой дорогой, как только вышвырну ливонских рыцарей из наших земель.

– Буду ждать тебя с победой. – Сартак опять улыбнулся, но на этот раз с некоторым смущением. – Федор научил меня двум русским словам. До свидания, Александр.

Прощальные слова Сартак произнес по-русски с немыслимым акцентом. И Невский повторил их:

– До свидания, Сартак.

На этом они тогда и расстались. Сбыслав получил от Неврюя богато отделанную саблю, а Сартак лично надел князю на безымянный палец дорогой перстень с изумрудом. Это Александра несколько расстроило, потому что оружие он любил несравненно больше драгоценностей, но Сбыслав все объяснил:

– Ты же вручил ему боевой меч, князь.

– Ну и что? Вполне естественно отдарить меня тем же.

– Естественно для нас, но не для монголов. Обмен оружием – начало обряда побратимства.

Обратный путь проделали куда быстрее, потому что не связывал обоз. Пустые телеги плелись, как могли, а князь со Сбыславом, Савкой и небольшой охраной гнали, сколько выдерживали кони, потому что ямской путь еще не достиг Владимира. Здесь уже стояла зима, на поля лег снег, и, въехав в родные места, все придержали коней и торжественно перекрестились.

– Заедем к отцу, попаримся – и в Новгород.

– Даже сына не навестишь?

– Недосуг мне, Сбыслав, – вздохнул Невский. – Этой зимой Псков брать надо.

Князь Ярослав настолько обрадовался благополучному возвращению сына, что и от слезы не удержался. Смахнул ее с бороды ладонью, улыбнулся смущенно:

– Старею, сын. Что сперва – баню или пир?

– Баню, батюшка. Грехи смыть.

– А может, потом попаришься? – В глазах великого князя светилось что-то радостное, уже не имевшее отношения к возвращению сына. – Есть за что полные кубки поднять.

– Что-нибудь из Новгорода? – оживился Александр.

– В Новгороде вроде все в порядке, но не оттуда нежданные вести пришли. От Батыя два гонца друг за другом пожаловали.

– Ну, с этим и обождать можно. Гони нас в баньку, отец!

Баня ждала: как раз с этого дня Ярослав велел топить ее круглосуточно. Парились долго, с огромным удовольствием, поддавая парку и нещадно хлеща друг друга вениками. Но как ни шумно, как ни весело было, Александр все время думал о странной радостной искорке, которая светилась в глазах отца, гадая, с чем приятным мог прислать гонцов хан Батый.

Все разъяснилось на пиру. Подняв первый кубок, как положено, за счастливое возвращение, Ярослав тут же велел заново наполнить их, с долей добродушного лукавства поглядев на сына.

– А ты не зря в Орду съездил.

– Не томи, батюшка.

– Два гонца – два известия. С какого начинать?

– В том порядке, в каком гонцы приезжали.

Невскому нужна была последовательность явно приятных новостей, чтобы попытаться понять ход мыслей Батыя. Этим он хотел проверить свою собственную способность вести государственные переговоры, которые, кстати сказать, вел впервые в жизни, и опыт мог пригодиться.

– Хан Батый освободил мои и твои земли от десятины на все время войны с ливонцами! – торжественно возвестил Ярослав. – Так что, сыны мои дорогие… – Великий князь запнулся, но никто и бровью не повел, приняв это обращение, как обращение старшего к младшим. – Не зря вы, значит, к самому дьяволу в пасть залезли. Вот за вас и выпьем до дна кубки свои!

И, подавая пример, лихо, как в молодости, осушил кубок до дна да еще и перевернул его.

– Добрая новость, батюшка, – улыбнулся Александр, подумав, что о ней совсем не следует знать новгородцам, а особенно – Совету господ. – Ну а вторая в чем?

– Закуси сперва, – усмехнулся Ярослав. – За это время кубки наполнят. Сбыслав, ты что это на капусту навалился? Мясо, мясо молодому есть надо, плечи для меча крепить!

– Мясом нас татары обкормили, – сказал Сбыслав. – А вот капустки у них нет, великий князь.

– И второй гонец с доброй новостью прискакал. – Ярослав поднял заново наполненный кубок. – С повелением Батыя освободить церкви, монастыри и всех священнослужителей от всяческих поборов.

– Сартак! – неожиданно для самого себя громко сказал Невский. – Вот, стало быть, каков подарок его… Мы на этом подарке, батюшка, не только Церковь поднимем, но и к себе привяжем покрепче. И будет стоять Русь православная, как утес в море, и никакая буря ей не страшна станет!..

3

В Новгороде их ожидали тоже добрые новости. Гаврила Олексич с княжеской дружиной Невского отбил Изборск, Домаш Твердиславич с новгородцами взял Тесов, а Миша с только что сколоченной из псковичей, ладожан, ижорцев и новгородских добровольцев второй дружиной гонял разрозненные ливонские отряды, рассудив, что бои, стычки да преследования – лучший способ обучения. Об этом с радостью доложил Домаш, потому что Олексич был чем-то явно озабочен и особого оживления не выказывал.

Как ни странно, князя скорее озадачила, чем обрадовала эта череда приятных известий. Он не был суеверным, но странная пассивность ливонцев его насторожила. «Значит, к Пскову стягиваются, – думал он. – Там кулак соберут, чтобы меня под стенами встретить и потрепать перед решающей битвой». Но о своих соображениях никому не сказал, решив сначала все разузнать у Якова Полочанина в личной беседе.

– Обоз с оружием, что в Копорье отбили, в Новгород пришел?

– Пришел, Ярославич, – сказал Домаш. – А с обозом – семь десятков чуди под командой Урхо. Миша их в свою дружину забрал.

– Не зря, значит, я ему поверил, – усмехнулся Александр. – Вели, Домаш, пир готовить.

На пиру Невский рассказал о поездке в ставку Батыя, а Домаш – о подробностях битвы за Тесов. Гаврила Олексич о взятии Изборска говорил мало и без особой охоты. Но было шумно и весело, поздравляли друг друга с удачами, и озабоченность Олексича заметил только Сбыслав. Встревожился и, выбрав удобную минуту, спросил с глазу на глаз:

– Что с Марфушей?

– Пока ничего, но… – Гаврила вздохнул. – Похоже, в монастырь пожитки собирает. Может, оно и к лучшему. Не знаю пока. Сам еще не разобрался.

– Обидел ее? – нахмурился Сбыслав.

– Нет. – Олексич помолчал, прикидывая, стоит ли рассказывать, но поделиться хотелось. – В Изборске ливонцы заложников держали. И среди них – вдова боярская с дочерью: мужа у нее рыцари на кресте распяли, когда он в их веру перекрещиваться отказался. На глазах у жены и дочери. Псы – одно слово. Ну, я их решил к Марфуше отвезти: усадьбу у них спалили, родных нет, достатка тоже. И страшного натерпелись превыше сил человеческих. – Он вздохнул. – А зима, бездорожье, путь неблизкий, и… – Он вдруг улыбнулся. – легла мне на сердце дочь боярская, Сбыслав. Худа была, одни глазищи в пол-лица. И улыбаться разучилась, думал, что навсегда. А при расставании улыбнулась вдруг, и будто теплом меня обдало. Только от Марфуши ничего не скроешь. Я – обратно, в Изборск. Отряд там организовал для самообороны, два десятка дружинников оставил и – назад, в Новгород с пленными и захваченным оружием. И – сразу домой. Глянул: оттаяла моя Несмеяна. И порозовела, и улыбается. А вечером мне Марфуша и говорит: «Вот твоя половиночка, братец ты мой дорогой. Сыграем свадебку, и уйду я в монастырь с легкой душой. Грех свой великий замаливать…»

– Грех?.. Какой грех, какой? – с отчаянием спросил Сбыслав.

– Неужто не знаешь? – искренне удивился Олексич. – Так ведь любовь у них была с князем Александром. А ему отец на Брячиславне Полоцкой жениться велел…

Этот разговор состоялся, когда Невский уже ушел, а пир замирал, увядая в хмелю. Вместе с князем ушли и Ярун с Чогдаром, сославшись на усталость, а на самом-то деле – чтобы побеседовать с Александром по душам. Доложили, что ополчение готово и уже обучается, что лучшие стрелки из лука отобраны придирчивым Чогдаром. А потом потребовали, чтобы князь подробно рассказал о каждом дне в ставке Батыя, не упуская никаких мелочей.

– Выходит, выделили тебя с великим князем Ярославом из всех удельных князей, – сказал Ярун с явной озабоченностью. – И десятину отменили, и Церковь особо отметили. Почему так сделано, анда? Чингисиды зазря и в глаза-то не глянут. Может, стравить нас с другими князьями да княжатами хотят?

– Говоришь, с мечом тебя к Бату-хану пропустили? – еще раз уточнил Чогдар.

– Я хотел в юрте его оставить, но темник Неврюй напомнил мне, чтоб непременно меч с собой взял.

– Значит, это заранее решено было. Такая честь оказывается только особо уважаемым полководцам, – продолжал неспешно размышлять Чогдар. – И огнями при входе не очищали?

– Нет, прямо в шатер провели. Шатер Батый из Венгрии привез. Шатер и трон венгерского короля. И даже вино предложили, но я по твоему совету, дядька Чогдар, с кумыса начал.

– Правильно сделал. Монголы любят, когда гость уважает их обычаи. Чингисхан требовал ссорить между собой покоренные народы, а Субедей-багатур делать это умеет. Нет, похоже, что здесь – другой замысел. Похоже, что Бату-хан очень нуждается сейчас в союзниках. А это может означать, что…

Чогдар неожиданно замолчал. Невский и Ярун выжидательно молчали тоже, отлично понимая, что только Чогдар знает таинственную душу завоевателей и может дать наиболее верное толкование всей цепочке их неожиданных поступков.

– Много юрт вокруг ханского шатра? – неожиданно спросил Чогдар.

– Очень много. Стоят кое-как, будто их из горсти высыпали, – сказал Невский. – Ни улиц, ни проулков, а народу – тьма.

– Будут там и улицы, и проулки, – усмехнулся Чогдар. – Думается мне, что Бату отводит свои войска из западных стран, несмотря на приказ великого хана Угедея пробиваться в глубь Европы. А неисполнение повеления великого хана карается смертью, от которой не спасает даже родство с самим Чингисханом. В каком случае можно рискнуть и не исполнить повеления великого хана? Только в одном: когда великого хана уже нет в живых.

– Ну, это только предположение, Чогдар, – усомнился Ярун. – Тут еще бабушка надвое сказала.

– Вероятное предположение, весьма вероятное, – сказал Невский. – Батый собирает вокруг себя все свои силы. С какой целью он так делает, Чогдар?

– Если Угедей и вправду умер, то через пять лет на курултае будет избран новый великий хан. Бату – любимый внук Чингисхана, но его отца Джучи не любила армия, и в конце концов ему сломали хребет. И сделано это было по настоянию тех самых ветеранов, которые подпирают трон великого хана в Каракоруме. Они не позволят провозгласить Бату новым великим ханом, потому что боятся за собственные жизни. Смерть отца должна быть отмщена. Что тогда делать Бату? Искать союзников, что он и начал делать. Я размышлял, идя от конца к началу, от следствий к причине, и тебе, князь Александр, судить, насколько мне это удалось.

– Я очень благодарен тебе, дядька Чогдар. Как по-твоему, какими силами располагает Батый?

Чогдар пожал плечами:

– Бату-хан воюет шесть лет. Он пополняет свою армию за счет покоренных им народов: ты сам говорил, что большинство уже говорит по-кыпчакски.

– Так мне сказал Сартак.

– Он сказал правду. В армии Бату-хана стало очень много заволжских тюрок: мы с Яруном столкнулись с одним из них. Только не сделай из этого вывод, что можно поднять восстание.

– Мне тоже нужны союзники. Католические рыцари куда опаснее для Руси, чем осевшие в степях татары, с которыми, как выяснилось, можно не только говорить, но и торговаться. – Александр встал. – Вы очень помогли мне сегодня. Очень. Идите почивать, мне предстоит еще одна беседа.

– Мало спишь, Ярославич, – посетовал Ярун. – Гляди, не загони себя раньше времени.

– Надо, дядька Ярун, надо, – вздохнул Невский. – Ливонцы – враг нешуточный.

Советники вышли, и тут же в двери заглянул Савка.

– Пришел?

– Ждет.

– Зови. Вина подай да еды, какая под руку подвернется. Проголодался я что-то.

– К вину ветчина хорошо идет, Ярославич.

– Давай, давай.

Савка приоткрыл дверь, разминулся на пороге с Яковом Полочанином.

Яков был на пиру, поднял первый кубок и тут же ушел, сославшись на срочные дела. Пока Савка накрывал на стол, он и Александр перебрасывались ничего не значащими словами, но как только Савка управился со своими обязанностями, князь сразу же отпустил его. И Савка вышел, с особой тщательностью прикрыв за собою двери.

– Рассказывай, Яков.

– Троих мне удалось просунуть в Псков, хотя щелочка была узенькая. Один – по торговой части, двое пристроились при Твердиле. Люди надежные, смотреть и слушать умеют.

– Как передают, что видят и слышат?

– Через торговца.

– И что именно?

– Выделю главное, Ярославич. Первое: войска ливонцев стягиваются к Пскову, а в лоб его не взять. Второе: сильно лютуют рыцари. Церкви какие позакрывали, в каких конюшни устроили. Народ бурлит внутренне, в голос побаиваются. Но до времени все.

– До времени не давай им подниматься, – строго сказал Александр. – Время я укажу.

– Такой наказ я уже отдал. Один из моих людей завел знакомство с воротниками. Пока приглядывается, прощупывает их. Если все будет ладом, сговорит ворота тебе открыть.

– Вот за это выпить стоит, – сказал князь, наливая кубки. – Ты ешь, Яков, попировать от души нам с тобой не удалось сегодня.

– Ничего, Ярославич, мы еще попируем. Мы попируем, а враги наши кровавыми слезами умоются.

– Ты чего-то осерчал, Яков.

– Полоцк литовцы взяли. Твой тесть, а мой родич князь Брячислав в сечи пал. Только сегодня узнал об этом…

4

Никогда еще в короткой жизни Сбыслава не было такой мучительной ночи. Бессонница сменялась короткими провалами забытья, которые не приносили облегчения, переполненные кошмарами и видениями. Он впервые испытывал тупую, безнадежную боль в сердце, впервые понял, что такое отчаяние, впервые ловил себя на мысли, что ненавидит Невского, и тут же испуганно гнал эту мысль. Он не был религиозным, поскольку вырос среди воинов, не умевших молиться, а лишь исполняющих необходимые обряды, да и то кое-как, и не знал, как получить облегчение в откровении. Он страдал, метался и маялся, потому что физически ощущал, сколь дорога ему Марфуша, ныне уходящая от него навсегда.

Его кумир, вождь, друг и живой, зримый пример князь Александр Невский оказался причиной гибели всех его юношеских надежд и тайных мечтаний. Оказался обманщиком чистой, бесхитростной девушки, отдавшей князю свою святую первую любовь, вручившей ему не только свое сердце, но и свое будущее, свою честь да и саму жизнь свою. Сбыслав не желал разбираться в далеких от его забот отношениях между князем-отцом и князем-сыном, не желал задумываться над политическими расчетами владетелей, не желал признавать, что и сама-то первая любовь князя Александра могла оказаться всего-навсего юношеским увлечением, не желал понимать, сколь часто власть имущие оказываются рабами сложившихся обстоятельств, что они куда менее свободны в своих поступках, чем последние среди их подданных. Ничего он не желал понимать, потому что с обостренной болезненностью переживал крах собственной первой любви. И чувствовал, что должен исчезнуть из Новгорода, в котором пока еще жила Марфуша, и с глаз Невского, который сломал ее жизнь.

– Отпусти меня к своему брату Андрею, князь Александр.

– Ты мне нужен здесь, Сбыслав.

– Андрею я нужен больше, чем тебе. Никогда ни о чем не просил, князь Александр, а сейчас – Богом прошу.

В пустых, словно отсутствующих глазах Сбыслава, в напряженном тоне его голоса было что-то настолько незнакомое, что Невский решил не настаивать. Однако он не привык, чтобы ему перечили, а потому сразу же отыскал причину для собственного отступления:

– Добро, отпущу. Только ты сначала заедешь в Переяславль и от моего имени прикажешь, чтоб ни словечком не обмолвились Александре, что князь Брячислав погиб. Отец мне говорил, что она после родов до сей поры в себя прийти не может.

Сбыслав тут же выехал, объяснив Яруну, что исполняет повеление Невского. И всю дорогу с непонятым самому себе злорадством думал о том, что едет если не к виновнице Марфушиного безутешного горя, то уж, во всяком случае, его причине. А приехав, с княгиней видеться не стал, но ближней ее боярыне сказал, что князь Брячислав погиб. Боярыня заголосила, запричитала, а Сбыслав вскочил на коня и помчался к князю Андрею. И всю дорогу был весьма доволен своей утонченной местью.

Пожалел он о ней потом. Когда умерла княгиня Александра.

Но это несчастье случилось не вдруг и не сразу, а потому и не помешало Невскому со всей свойственной ему решимостью готовиться к взятию Пскова штурмом. «На копье», как тогда говорили. Решимость объяснялась долгими тщательными размышлениями, итог которых он и сообщил ближайшим соратникам:

– Ливонцы уже стянули и продолжают стягивать в Псков все силы. И нам надо вытянуть их оттуда. Бери обе новгородские дружины и иди в Ливонию, Домаш. Жги их замки, которые послабее, вешай фогтов, изменников, перебежчиков и рыцарских прикормышей беспощадно. И – вперед, вглубь, пусть решат, что ты в их земли мстить пришел. Тогда за тобою бросятся: добро-то спасать надо. Подпусти, жаль, как Чогдар советует, но в битву не ввязывайся. Уводи их от Пскова подальше. Понял задачу?

– Нагнать страху и оттянуть от Пскова войска, Ярославич. Когда оттяну и запутаю, поспешать к вам.

– Верно, Домаш. Ступай и не медли. – Невский обождал, когда новгородский воевода выйдет, и продолжил: – Гонца – к Мише. Пусть ведет свои отряды к Пскову, только без лишнего шума. Готовь мою дружину, Гаврила Олексич. К Пскову сам ее поведу.

– Двумя дружинами Псков взять надеешься? – спросил Ярун. – Гляди, Ярославич, маловато сил у тебя для такого города.

– Тремя, – уточнил Александр. – К тому времени Домаш подойдет.

А сам подумал, что взял бы и двумя, если бы лазутчики Якова вовремя открыли ему ворота.

– Главная наша сила – быстрота, решительность и внезапность. Всех подозрительных задерживать, всех явных разведчиков вешать немедленно. И с виселиц не снимать! Пусть для страха повисят, пока я Псков не возьму.

И так твердо сказал, так решительно прозвучал трубный его голос, так грозно сверкнули глаза, что все поняли: Псков будет взят.

А Чогдар – мысли он читал, что ли? – сказал с глазу на глаз:

– Псков ты и двумя дружинами возьмешь, если перед тобой ворота откроют. Обид много накопилось, а обиды у воинов ярость рождают.

– Верно ли я решил Домаша в Ливонию послать, дядька Чогдар?

– Субедей-багатур как-то сказал, что все полководцы делятся на тех, кто побеждает силой, и на тех, кто побеждает головой, – скупо улыбнулся Чогдар. – Всегда побеждай головой, князь Невский, и равного тебе не будет в Русской земле.

В триединство побед Александра Невского уже верили все его подчиненные – от воевод до рядовых ратников: внезапность, решительность и быстрота. Верили, как верят в удачливого полководца, понимая, что и внезапность, и решительность, и быстрота зависят от каждого, а значит, и сама битва тоже зависит от каждого ее участника. Это осознание своего личного вклада в исход сражения сплачивало войска Невского сильнее самой жестокой дисциплины, даже той, которой славилась монгольская армия: каждый воин проникался уверенностью в собственных силах, ощущал плечи соратников и был готов к самым неожиданным действиям противника. И не боялся этого противника, зная, что он, он лично, сильнее, быстрее и решительнее любого врага.

И все любили своего молодого могучего вождя, как ни одна армия тех кровавых и бурных времен.

5

Странное предчувствие Субедей-багатура обернулось пророчеством, а весть о кончине великого хана Угедея привез Бату сам бывший советник правителя Монгольской империи мудрый китаец Ючень. Едва войдя в юрту и распластавшись ничком, он громко сказал:

– Ключ иссяк, бел-камень треснул.

Бату-хан не удивился известию о смерти Угедея потому, что с детских лет безоговорочно верил в таинственную прозорливость своего главного советника и учителя. Зато он настолько был поражен появлением советника покойного великого хана, что не удержался от вопроса, который ему, внуку Чингисхана, задавать было неуместно:

– Что заставило тебя, советник, передать мне весть, для которой сгодился бы любой сотник?

– То же, что, я надеюсь, удержит тебя, хан Бату, от поездки в Каракорум на курултай.

– Ты боишься, что Гуюк осмелится поднять руку на лучшего и проверенного помощника его отца?

– В этом у меня нет ни малейших сомнений, хан Бату. Твой улус далеко от палачей Гуюка, а кроме того, ты – любимый внук великого Чингиса, и цвет твоих глаз обещает тебе великую силу и великую власть.

Именно об этом без устали толковала Бату его любимая жена Баракчин-хатун, мать Сартака. И это поразило хана больше, чем появление Юченя. Он лично наполнил его чашу кумысом и велел послать за Субедей-багатуром.

– Отец, Субедей-багатур не в состоянии подняться с ложа, – растерянно доложил Сартак, узнавший эту новость от посланца.

– Он болен?

– Да, отец.

– Надо немедленно идти к нему. – Бату-хан был растерян настолько, что казался испуганным. – Мой учитель не может уйти в иной мир, не дав мне последнего совета…

Субедей-багатур встретил его словами:

– Вызови Чогдара и оставь его при себе. Чогдар умен и хорошо знает Ярослава Владимирского и Александра Невского. В них сейчас твое спасение, синеглазый внук Чингиса…

Об этих воистину исторических событиях, произошедших в огромной и доселе единой Монгольской империи, Невский ничего не знал. А если бы и знал, они вряд ли изменили бы его действия. Он основательно и неторопливо все продумал, принял твердое решение и отказываться от него не собирался.

Войска князя Александра быстро стягивались к Пскову, широко разбросав дозоры. Это было новшеством: до сей поры русские полководцы не утруждали себя ни разведкой, ни особым охранением, по старинке ограничиваясь «сторожами», лишь сообщающими о появлении противника. Но и Домаш Твердиславич, и Миша Прушанин, получив строжайший наказ Невского, без колебаний хватали всех встречных, лишая противника сведений о действиях новгородских дружин. А Домаш, вторгшись в ливонские земли, прилюдно и беспощадно вешал немецких старост-фогтов, их наушников и предателей из местного населения, не препятствуя, впрочем, бегству женщин и детей. Не потому, что жалел: на войне – воюют, жалеют после войны, а потому, что эти насмерть перепуганные беженцы разносили слухи, многократно умноженные собственным ужасом.

– По моим сведениям, рыцарские отряды начали покидать Псков, – доложил Яков Полочанин.

– Молодец Домаш. Удалось уговорить псковских воротников открыть нам ворота?

– Все не удастся, но за одни ручаюсь, Ярославич. У каждых ворот – ливонская стража. Ее еще переколоть надо.

– Знаешь, Яков, одни лучше, чем все, – подумав, сказал Невский. – Рыцарям в самом Пскове бой навязать нужно. Улицы узкие, а город – чужой. Во что бы то ни стало пусть откроют мне только центральные ворота. О времени сообщу загодя. И неплохо бы псковичам оружие как-то передать.

– А где его взять, Ярославич? За пару добрых мечей да кольчуг ныне деревеньку отторговать можно, после ливонского погрома татей много развелось. Разбойничают и чудь, и латы, и литовцы, да и сами псковичи из разоренных мест.

– Мечи да легкую бронь я тебе дам, Домаш пять саней из Ливонии прислал. Как в Псков это переправить, вот вопрос.

– Это не вопрос, – улыбнулся Яков. – Мой торговый человек в город сено поставляет для рыцарских коней. Туго у них с конским кормом, Ярославич.

– Петлю затянем, еще туже станет.

Петля для Пскова уже готовилась. На подходе к городу войска шли только в сумерках да ночами, в короткое светлое время отстаиваясь в лесах. Вскоре подоспел и Домаш с новгородской дружиной, своевременно оповещенный гонцами. Расположились на расстоянии ночного перехода, сосредоточившись против трех основных ворот, и Невский велел отдыхать без шума, песен и даже без костров. Удар должен был быть внезапным, а время его требовалось точно согласовать с Яковом Полочанином.

А Яков вдруг перестал получать вести от своих лазутчиков, что весьма тревожило его. Встревожился и Невский, но поскольку был человеком действия, решил объехать новгородские дружины вместо бесплодных размышлений. Хотя думал о прервавшейся цепочке постоянно, потому что взять знаменитую псковскую крепость ударом в лоб было невозможно. В нее можно было только ворваться через открытые ворота, что и сделали ливонцы руками предателя Твердилы Иванковича.

У Домаша все выглядело по-хозяйски основательно. Уставшие от боев в Ливонии дружинники отдыхали, точили оружие, латали одежду, ухаживали за лошадьми.

– Каков хозяин, таков и двор, – удовлетворенно отметил Невский.

– Нам передых ко времени, – сказал воевода. – И люди устали, и кони подбились.

– Сено-то есть?

– Овес есть, – улыбнулся Домаш. – В последнем замке хозяин запасливым оказался, я и прихватил этот запас с собой. Могу, Ярославич, и с тобой поделиться, ежели попросишь.

– Не попрошу, – усмехнулся Невский.

С этой доброй усмешкой он и отъехал в дружину Миши Прушанина. Но усмешка исчезла еще на подъезде, когда князь услышал звон молота, почуял запах горящих углей и увидел пылающий горн.

– Кузню развернул? – рявкнул он, грозно сдвинув брови.

– Кузня у меня в низинке, никто не углядит, – спокойно пояснил Миша, нисколько не испугавшись княжеского рыка. – Передо мной – речка, снег сдуло, и коли кони поскользнутся, мне пехом поспешать к Пскову придется.

– А о чем раньше думал, воевода?

– Раньше со мной Урхо не было.

Только сейчас в красноватом свете горна Александр узнал в рослом чумазом, полуголом, несмотря на мороз, кузнеце чудина из Копорья, которому поверил сразу и в котором, как выяснилось, не ошибся. Урхо поклонился ему и вновь взялся за рычаг мехов, раздувая угли.

– При чем тут чудин?

– При том, что в их краях льда больше, чем снега, – терпеливо продолжал объяснять Миша. – И потому они совсем другие подковы куют. Сам глянь, Ярославич.

Он взял из кучи уже готовую подкову, протянул Невскому. Князь внимательно осмотрел ее, повертел, тронул пальцами шипы.

– Остры и длинны. Затупятся быстро.

– До Пскова хватит. А конь на льду устойчив и страха не знает. Сам проверял.

Александр молчал, задумчиво продолжая вертеть в руках подкову.

– Скоро ль на Псков поведешь, Ярославич? – спросил Миша.

– Вестей оттуда нет, – вздохнул Невский. – А без вестей куда же вести? На стены?

– На ворота оно бы сподручнее, – вздохнул и Прушанин.

– Особо – на открытые, – буркнул князь. – Пустой пока разговор, Миша.

– Дозволь, князь, словцо сказать. – Урхо низко поклонился. – Ты мне поверил, а я в тебя поверил, князь Невский. Дозволь помочь чем могу.

– Чем же ты помочь мне можешь?

– Я в Псков пойду. И разгляжу все, и ворота открою, какие укажешь и когда укажешь.

– Да в тебе – добрая сажень росту! – с неудовольствием сказал Александр. – Сразу приметят – и в петлю.

– И хорошо, если приметят, князь. Я у ливонцев год служил, многих кнехтов знаю, даже рыцарей. И по-ихнему говорю. Скажу, что от своих отбился, от новгородцев бегу.

– А если тех встретишь, кого я в Копорье отпустил? – помолчав, спросил Невский.

– В улей не залезешь, так и меду не поешь. Поверь мне, Александр Ярославич. Я себе клятву дал до смерти тебе служить.

– Поехали! – вдруг решительно сказал князь.

– А подковы как же? – оторопел Миша.

– Подковы сам откуешь, – усмехнулся Невский. – Ишь, какие плечи наел…

К рассвету князь вместе с Урхо, Савкой и двумя личными телохранителями вернулся в свою дружину и велел тотчас же разыскать Якова. Чудина он до времени велел Савке спрятать, а заодно подыскать ему положенное кнехту оружие. А как только появился Полочанин, сразу же рассказал ему о новом лазутчике.

– Скажешь чудину о своих людях. Вместе – сподручнее.

– И хочется, и колется, Ярославич, – вздохнул осторожный Яков. – Он год у ливонцев служил, а ну как опять послужит? И моих людей погубит, и тебе Пскова не видать.

– Мне его и так и так не видать. – Невский помолчал, сказал твердо: – Верю я ему. И Миша верит: мы с ним поговорили, пока Урхо копоть с себя смывал. Да и выхода иного у нас нет, Яков. А Псков брать надо, без Пскова я эту войну, считай, проиграл…

Урхо благополучно переправили в Ливонию, где все еще помнили нашествие новгородцев, хотя они и отошли в свои земли. Засылкой лазутчика кружным путем лично руководил недоверчивый Яков Полочанин, который и доложил Невскому об успехе задуманного.

– Наблюдал я за ним, Ярославич, сколько мог. На моих глазах к нему еще семь кнехтов пристали. Я в кустах хоронился, но видел сам.

Ждать пришлось долго, почти что до Рождества Христова. Морозы стояли настолько свирепые, что Невский был вынужден разрешить костры.

– Только в шалашах и шатрах.

– Угорят, Ярославич, – усомнился Домаш.

– А татары почему не угорают? Потому что над костром в юрте – дырка. Дым вытягивает, а тепло остается.

Невский жадно подмечал все полезное не потому, что видел в учении некую самоцель, а потому, что по-иному поступать не мог. Стремление перенести чужой опыт на собственную почву всегда опережало в нем расчетливую оценку: интуиция срабатывала раньше.

Воины его грелись у костров и спали в тепле. Правда, шестеро новгородцев Домаша угорели насмерть, а в Мишиной дружине запылали два шалаша, но люди быстро приладились, обвыкли и уже не мерзли на лютом морозе. Невский научил своих людей бороться с холодом в тяжких походных условиях, что было чрезвычайно важно для Руси, воевавшей, как правило, только в зимнее время, щадя посевы.

Вести из Пскова пришли, когда никто, кроме самого князя, в них уже не верил: в ночь перед Рождеством. Армия Невского Рождество отмечать не собиралась не только потому, что в ней не было священников, а потому, что сам состав ее на две трети был языческим. Завет Христа «не убий» в те времена понимался буквально и никак не сочетался с основной задачей профессионального дружинника. Но Рождество Христово совпадало с днем солнцеворота, древнейшим языческим праздником славян, и к нему – готовились. И мяса раздобыли, и хмельное князь разрешил. Правда, только пиво, но и тому были рады.

– Из Пскова монашек пришел! – взволнованно прошептал на ухо Яков, ворвавшись в шатер Невского. – От Белого известия.

Белым они условились именовать Урхо. Поэтому князь без всяких расспросов накинул шубу и вышел вслед за Полочанином.

Монашек в драной рясе был тощ, молод и мал. Присев на корточки, он грел у костра захолодевшие руки, но тут же встал и низко поклонился, когда вошли Александр и Яков.

– Не вскакивай, грейся, – сказал Невский. – И говори, с чем пришел да кто послал.

– Послал человек саженного росту, – как-то особо подчеркнуто ответил монашек, послушно присев у костра. – Велено передать только самому князю Александру Ярославичу Невскому.

– Я – Невский.

Монашек внимательно посмотрел на Якова Полочанина, которого, видимо, ему описали точно. Яков кивнул, и только после этого посланец Урхо начал говорить то, что ему было велено.

– С нужными людьми встретился. С воротниками главных ворот договорился. Торговый человек попался с оружием, претерпел все пытки, ничего не сказал и был мученически распят, упокой, Господи, душу его…

Монашек встал, торжественно перекрестился и отдал поклон на восход. Князь и Полочанин перекрестились тоже.

– О семье узнай, – буркнул Александр Якову. – Продолжай.

– Оружие понемногу достают сами. Стражу перережут и ворота откроют, когда ты повелишь.

– В Рождество не успеем. – Невский задумался. – Какие еще праздники отмечают рыцари?

– Праздник Обрезания Господня.

– На какое число приходится?

– На шестое января.

– Вот в этот день пусть и открывают. Как только мои трубы услышат. Вели накормить его, Яков. Горячего, горячего дай.

– Благодарствую, – монашек поклонился. – Прозяб я сильно. А путь неблизкий, во тьме проскользнуть надобно.

– Как ты из Пскова выбрался?

– Протоиерей отец Арсений добрый совет дал. Миро, дескать, у нас кончилось, а как без него богослужение творить? Иуду проклятого Твердилу Иванковича пришлось о помощи просить. Уговорил он фогта меня, хилого раба Божия, за миром послать.

– А коли на возврате миро показать потребуют? – спросил Яков.

– Так ведь оно у меня с собой, – робко улыбнулся монашек. – Отмолю пред Господом грех сей. Может, отпустит мне его.

– Отпустит. – Невский вдруг шагнул к монашку, обнял его, поцеловал в лоб. – Ступай с миром.

А вернувшись в свой шатер, сказал Савке:

– Скажешь Гавриле, чтоб немедля гонца к Яруну в Новгород слал. Пора ополчение к Пскову подтягивать.

В ночь на 6 января Невский выдвинул все три дружины к самому Пскову. Взяв на себя центральные ворота, приказал остальным оцепить крепость, а как только ливонцы откроют ворота для бегства, врываться в город и бить врага нещадно, пока оружие не бросит и наземь не ляжет.

– Трубить мои трубы будут, поэтому свои оставьте, чтоб ошибки не вышло.

Рев княжеских труб застал рыцарей на заутрене в соборе, превращенном ими из православного в католический. Пока ливонцы соображали, пока выбегали из собора да искали своих оруженосцев с лошадьми, Невский уже ворвался в город через распахнутые ворота, и для рыцарей начался воистину ад кромешный. Город был враждебным, узкие улочки его вели неведомо куда, и на каждой улице, в каждом переулке ливонцев ожидали засады, завалы, внезапные нападения псковичей, а то и просто жерди, вовремя просунутые сквозь забор под ноги рыцарских коней.

Удар был внезапным, стремительным и беспощадным. Семь десятков отборных ливонских рыцарей пали в битвах на узких улочках, множество ратников и кнехтов из чуди и вожан. Победители встретились с ликующим народом на вечевой площади в звоне колоколов и восторженных криках псковичей.

А Невский задержался, высматривая с седла кого-то среди толп ликующего народа. И, увидев саженную белоголовую фигуру, махнул рукой и спешился.

– Прими мой поклон, богатырь, и вечную благодарность. – Он трижды расцеловался с Урхо. – Цепь ты заслужил, а чтоб ждать ее веселее было… – Он с трудом сорвал с пальца отцовский перстень и попытался было надеть его на палец Урхо, но перстень никак не влезал.

– Не трудись, Ярославич, я его на груди носить буду. – И два богатыря расхохотались столь оглушительно, что вдруг притихла даже шумная вечевая площадь. И взревела еще оглушительнее, когда князь Александр Ярославич поднялся на паперть собора.

– С победой вас, соратники мои! – Трубный его голос перекрыл шум, все затихли. – Псков свободен, и вы, псковичи, свободны отныне и навсегда!

Вновь ликующе взревела площадь. Невский поднял руку, и шум сразу стих.

– Пленных рыцарей беру с собой – новгородцам показать. А добыча – вам. Отощали вы за время ливонского господства. Пленных фогтов вам отдаю. Сами решайте, что с ними делать.

– На виселицу их!.. – дружно ответила площадь.

– Значит, так тому и быть. Но погодите, успеете еще повесить.

Князь повернулся к стоящему на коленях Твердите Иванковичу. За ним услужливые псковичи поставили и его семью. Жену, двух дочерей и сына. Невский долго смотрел на них, а народ ждал, затаив дыхание.

– С сыном изменника вопрос ясен: дурное семя щадить нечего. А женщины в чем провинились? Отпусти их, Псков. Будь великодушным в первый день своей свободы.

Женщинам тут же развязали руки. Но не позволили матери проститься с сыном и мужем, и все трое ушли, рыдая навзрыд. А площадь продолжала молчать, выжидающе глядя на князя.

– Что вы на меня уставились? – тихо спросил Александр и неожиданно рявкнул во всю мощь: – Сами решайте, псковичи!..

Площадь загудела, народ бросился на предателя и его сына, и слабые крики их утонули в мстительном реве. Невский обошел бушующую толпу, сел на коня, которого держал Савка, но с места сразу не тронулся.

– Может, зря я их на мучения отдал? – вздохнул он.

– Нет, не зря, Ярославич, – сурово отрезал всегда улыбчивый Савка. – Их не за Псков так казнят. Их за всю Русь в землю сейчас вбивают!

Глава одиннадцатая

1

Гонец, посланный в Новгород за ополчением, нашел там одного расстроенного Яруна.

– Чогдара Батый к себе вызвал. А лучники его у меня в ополчении. Немного их, правда, придирчив мой побратим, зато стреляют отменно.

И без промедления повел кое-как вооруженное холопское ополчение к Пскову. Под руку князя Александра.

А в день, когда был взят Псков, на дружинном победном пиру Невский появился вместе с Урхо. На чудине было княжеское полукафтанье, поскольку никакое иное влезть на него не могло.

– Вот вам, дружина моя, новый боевой товарищ. Все вы его знаете, и всем вам ведома и сила его, и отвага, и верность, и то ведомо, что именно ему мы обязаны тем, что взяли Псков малой кровью. А потому и поднимем первый кубок за его здравие.

Кубков было много, радостного шума и общего веселья тоже, но где-то между пятым и седьмым кубком Гаврила Олексич, запечалившись вдруг, сказал сидевшему рядом князю:

– Отпусти ты меня в Новгород, Ярославич. Не задержусь: туда – обратно да сутки в Новгороде.

– Случилось что?

– Зазноба у меня там, – вздохнул Олексич. – Зазноба там, а заноза – здесь. – И гулко ударил себя кулаком в грудь.

Невский усмехнулся:

– Хорошо, что сердца слушаешься. Поезжай, Олексич… Да, пошли кого-нибудь из дружинников порасторопнее к князю Андрею. Пусть ко мне поспешает. Ливонцев отбросили, но главная битва еще впереди.

Зная князя Андрея, Гаврила Олексич послал к нему опытного дружинника, которого Андрей должен был помнить. А дружиннику сказал:

– Нрав Андрея тебе, Будимир, ведом, наверняка гульбой сейчас занимается. Гульбу прекратить, дружину поднять и двигаться немедленно. У Невского счет на дни пошел.

А сам тотчас же выехал в Новгород. Но не в санях, верхом с верным слугою-оруженосцем, потому что спешил. И не очень-то придерживался извилистой разъезженной дороги, а спрямлял ее, где только мог. Не потому лишь, что дорога петляла, как змея, а и потому, что по ней потоком шли обозы с продовольствием, оружием и одеждой для воинских сил князя Александра. И, укорачивая напрямую очередную дорожную петлю через лес по совсем уж заметенной тропке, был внезапно остановлен тремя десятками заросших по брови, кое-как вооруженных мужиков.

– Стой, боярский выродок!..

Олексич вместе со слугой-оруженосцем в силах был пробиться и ускакать, но на незнакомой лесной тропе мог оказаться завал, и тогда отбиваться было бы куда сложнее. Да и коня мог потерять, а пешком до Новгорода добираться было совершенно немыслимо.

– Шубу сымай!..

– Шубу? – Гаврила расстегнул шубу и расправил ее, чтобы быстрее выхватить меч, если дело дойдет до схватки. – А рожи-то у вас новгородские.

– Жердями! Жердями его с коня спешьте сперва!.. – громко крикнул кто-то, до времени скрывавшийся под еловой заснеженной лапой. – Он же мечом пробьется, для того и шубу расстегнул!..

– Правильно атаман говорит, пробьюсь, – спокойно сказал Олексич, лихорадочно припоминая, где он слышал этот голос. – А не пробьюсь, так половину из вас порешу. Я – дружинник, я с рыцарями воевал, пока вы тут купчишек грабили.

Лесная ватага озадаченно примолкла. Потом кто-то – не тот, что под елью хоронился, – выкрикнул:

– Жердями, сказано вам! Жердями его…

– Молчать!.. – изо всех сил рявкнул Олексич, почувствовав, что перехватывает разговор. – Молчать, когда с вами воин говорит, золотую цепь получивший за Невскую битву. Мы вчера Псков на копье взяли, Новгород все силы напрягает, чтоб ливонцев отбросить, а вы татьбой занимаетесь? Совесть-то есть у вас или труха гнилая вместо нее? Ну, порешите вы меня, правую руку Невскому отрубите, и рыцари сюда ворвутся. Что делать тогда новгородцам, отцам и матерям вашим, братьям и сестрам? В лесах всю жизнь отсиживаться?

– Невского наши бояре из Новгорода выгнали, – не очень уверенно сказал атаман под елью. – Врешь ты все, шкуру свою спасаешь.

– Это Гаврила-то Олексич врет? – неожиданно возмутился оруженосец, хлопнув себя руками по бедрам. – Ну и глупый же ты, парень. Да вчера на дружинном пиру…

– Правда, что ты – сам Олексич? – спросил атаман, не обратив внимания на выкрик оруженосца.

– Буслай, что ли? – усмехнулся Гаврила, с огромным облегчением почувствовав, что драки не будет. – Ну, вылезай, чего хоронишься? Мало, видать, я тебя в поруб сажал за буйство твое. Вылезай, вылезай, узнал ведь.

Из-под ели скорее смущенно, чем неохотно, вылез добрый детина в драной шубе, с мечом на поясе и без шапки. Шапку ему заменяла грива давно не стриженных волос. Подошел, глянул искоса и опустил голову.

– Ну, я.

– Разбоем занимаешься? Смотри, Буслай, матери скажу, она тебя прилюдно за волосья оттаскает.

Ватага засмеялась.

– Цыц! – крикнул легендарный драчун Господина Великого Новгорода. – А почему, Олексич? Да потому, что по этой дороге те купчишки товары возят, которые и Новгород продали, и самого князя Невского из него выгнали. Вот мы им калиты и дырявим.

– А не лучше ли рыцарскую броню дырявить, Буслай? С твоей-то силой, с твоим-то уменьем.

– Так ведь не простят нам, поди, Олексич, – вздохнул атаман. – Нагрешили…

Гаврила встал на стременах, поднял руку:

– Именем князя Александра Ярославича Невского прощаю вас, если добровольно в ополчение перейдете под руку воеводы Яруна!

– Веди, – сказал Буслай. – За князя Невского да землю Русскую и помереть не страшно.

Испытание выпало не только Гавриле Олексичу, но и гонцу Невского Будимиру. Правда, не в дороге. Олексич был прав, напомнив дружиннику о непредсказуемости князя Андрея, нрав которого очень уж напоминал нрав его отца Ярослава в молодости. Стоять на границе новгородских земель, имея строгий запрет даже на охоты, – такое испытание требовало выдержки, спокойствия и воли, то есть как раз того, что постоянно, изо дня в день, Андрей проявлять был не в состоянии. Он скучал, терзался, изнемогал в тоске, но все же как-то держался, пока не вернулся Сбыслав. На радостях начались бесконечные пиры, переросшие вскоре просто в попойки, которым странно молчаливый Сбыслав почему-то не препятствовал. А прежде, до поездки в Орду, мягко, но твердо не давал князю разгуляться. И неглупый Андрей это быстро подметил.

– По девице маешься?

– Нет у меня девицы.

– Ну, девицы всегда есть, – улыбнулся Андрей. – Тут неподалеку – сельцо, боярин стар и хлебосолен, а девки у него!.. На любой вкус.

Раньше и речи не могло быть ни о каком сельце: Сбыслав строго исполнял повеления Невского. А стоило ему уехать – и сельцо появилось. Только не появилось желания воспрепятствовать: угнетала его тоска, тяжесть на сердце и равнодушие. Отговаривался он вяло, и Андрею не составило труда уговорить друга.

Поехали с небольшой, умеющей помалкивать охраной. И хозяин угощал на славу, и красные девки подносили кубки с поцелуями, и не догадался никто, что Сбыслав целует женщину впервые в жизни…

И дальше было – тоже впервые в жизни, только не прибавило это Сбыславу радости. Не ощутил он порога, через который перешагнул, не почувствовал он ни нежности, ни благодарности к той, которая помогла ему наконец-то стать мужчиной. Он почувствовал чисто физическое, телесное облегчение, а душа так и осталась в неведении, не присутствуя при этом, а как бы глядя со стороны, сквозь занавес тоски.

– Ну, как девка? Понравилась? – спросил наутро Андрей.

– Понравилась, – ответил.

И остались еще на неделю. Пока Будимир не отыскал их в этом сельце.

– Как посмел войти ко мне? – по-отцовски сдвинув брови, с гневом спросил князь Андрей.

– Я во Псков вошел без ливонского дозволения, князь, – с суровым достоинством сказал Будимир. – Старший брат твой князь Александр Невский повелел передать, чтобы ты немедля поднимал дружину отцовскую и поспешал к нему.

– Я сам знаю, что мне делать!

– Ладно, ночь подожду. А утром поскачу прямо к великому князю Ярославу, доложу о твоих утехах, а заодно и о просьбе Невского передать дружину под руку Гаврилы Олексича.

Ничего такого Невский не говорил, но Будимир знал, как разговаривать с вздорным княжичем.

– Ступай вон! – вскочив, заорал Андрей. – Вон!..

– Горяч ты, князь, – улыбнулся Сбыслав, ощутив вдруг прилив прежних сил. – А ну как отец лишит тебя возможности горячность эту в решающей битве Невского с ливонцами проявить? Дружина-то все равно уйдет. С тобой или без тебя – это сам решай.

– Ну так собирай ее, чего сидишь? – крикнул Андрей и вышел, громко хлопнув дверью.

Через сутки дружина выступила. Вел ее хмурый и очень недовольный Андрей.

2

Получив повеление хана, Чогдар не стал задерживаться в Новгороде, но задержался у великого князя, отослав гонца на ближайшую ямскую станцию, поскольку до Владимира татары их еще не довели. Он не был встревожен этим внезапным вызовом, но все же думал, зачем и кому – самому Бату или Субедей-багатуру – он вдруг понадобился. Посланный за ним сотник от ответов уклонялся, поэтому Чогдар и решился на свидание с Ярославом.

Он помнил совет своего покровителя, неисполнение которого могло быть расценено как нарушение приказа, хитрить не умел и перешел к делу, едва опрокинув первый кубок:

– К Бату надо ехать добровольно, великий князь.

– Знаю, – вздохнул Ярослав. – Да вот – беда у нас. Невестка моя до сей поры с постели не встает. Александр с Андреем в Ливонии, а ну как, не дай Бог, преставится, когда я в отъезде буду?

– Невский не знает о ее болезни?

– И не должен знать, – нахмурился великий князь. – С тревогой на сердце войска не водят.

Ярославу и впрямь нельзя было уезжать, и Чогдар об этом больше не говорил. Старался, как мог, отвлечь Ярослава от тяжких дум, рассказывал о Яруне, об ополчении, о лучниках, которых обучал стрелять. Так прошло три дня, он уже собирался в дорогу, когда от Невского примчался гонец с сообщением, что князь Александр взял Псков.

– Вот этой радостью от Батыя и сам прикроешься, и меня прикроешь, – сказал великий князь. – Отслужим благодарственный молебен, попируем и – распрощаемся. Ненадолго, надеюсь.

Распрощаться пришлось навсегда. Но тогда они этого не знали.

Еще издали, едва въехав на площадь, Чогдар увидел перед ханским шатром бунчук с длинным черным хвостом, обернутый черным войлоком. И придержал коня.

– Кто умер?

– Не знаю, – растерянно сказал сотник.

– Нашего учителя, великого полководца Субедей-багатура больше нет среди нас, – угрюмо сказал Бату-хан. – Тело его следует сейчас в Каракорум, где будет предано земле с ханскими почестями. Траурный караван ведет мой брат Берке, которого я отозвал с Кавказа. Ты опоздал проститься с андой собственного отца, Чогдар.

– Я…

– Твоя печаль больше, чем твоя вина. – Бату вздохнул. – Перед кончиной он вспомнил о тебе. Ты заменишь его возле моего стремени и возле моего трона. Такова его последняя воля.

– Кто же может заменить Субедей-багатура?

– Угедей умер, – не слушая, продолжал Бату. – Угедей умер, и Каракорум отозвал тумены Гуюка и Бури. То, что ты сейчас услышишь от меня, должно умереть в твоем сердце.

– Оно умрет там.

Бату сам наполнил чашу Чогдара кумысом. Чогдар с поклоном принял ее двумя руками и почтительно выпил вслед за ханом.

– У меня осталась тысяча чжурчженей и тысяча мангутов. Всего две тысячи монголов, остальное – кипчаки, татары, аланы и русичи. На курултае великим ханом провозгласят Гуюка. Это сказал знающий человек Ючень, сбежавший ко мне. Но куда бежать мне, мой советник?

– Никуда, мой хан, – спокойно ответил Чогдар. – Надо искать союзников в русских княжествах, и такие союзники есть. Князь Александр Невский взял Псков и этой зимой даст ливонцам решающую битву.

– И ты убежден, что он выиграет ее?

– У меня нет сомнений.

Бату задумался, и Чогдар сам наполнил чаши кумысом.

– Ты убежден, что он не поднимет восстания против меня?

– И в этом у меня нет сомнений. Князь Александр очень умен для того, чтобы драться на два фронта. А ливонцы для него куда опаснее, чем мы.

Последнее Чогдар сказал с известным напряжением, но вовремя. Бату почувствовал это и улыбнулся.

– Мой анда – русский воевода Ярун, – тотчас же напомнил Чогдар. – Я на собственном опыте убедился, сколь русские верны законам побратимства.

– Ты второй раз говоришь мне об этом. Как я должен понимать твою забывчивость?

– Земли завоевывают, сидя в седле, но управлять с седла землями невозможно, мой хан. Я не очень доверяю китайцам, но Ючень мудр и искушен в делах правления.

– Этим он и будет заниматься. Только налогами и казной, и ничем более. Зачем ты напомнил мне о своем побратимстве, Чогдар?

– Невский много рассказывал мне о Сартаке, которому подарил свой победоносный меч, – осторожно, обдумывая каждое слово, сказал Чогдар. – Может быть, наступило время, когда Сартаку следует подарить свою саблю князю Александру?

Бату задумался, хмуро осмысливая услышанное. Взял наполненную Чогдаром чашу, отхлебнул глоток.

– Субедей-багатур считал тебя своим сыном, потому что твой отец был его андой. Есть ли подобный обычай у русичей?

– Да, мой хан. Я считаю сына своего побратима своим сыном, а он меня – своим вторым отцом.

Бату неожиданно тихо и облегченно рассмеялся.

– Мой мудрый учитель Субедей-багатур не ошибся со своим последним советом. Насколько я знаю, у русских есть обычай всегда пить за что-то. Выпьем за здоровье и победы князя Невского, Чогдар!

И первым поднял чашу с кумысом.

3

В ожидании отцовской дружины Невский вновь отправил Домаша терзать ливонцев в их землях, усилив его удары самостоятельно действующей дружиной Миши Прушанина. Вновь запылали замки и селения, закачались на виселицах предатели и фогты, и беженцы заметались по всем дорогам. Заодно новгородцы отбивали запасы продовольствия и сена, потому что Псков голодал, а обозы из Новгорода медленно тащились по зимним дорогам.

Была и еще одна причина, почему князю Александру необходимо было держать рыцарей в постоянном напряжении. За спиной ордена стояла вся Европа, из которой бесперебойно шли не обозы с продовольствием, а рыцарские отряды. Пополнение это было неиссякаемым, тогда как новгородцы напрягали последние силы, но кроме припасенной на крайний случай дружины великого князя Ярослава помощи ждать больше не приходилось. И Невский трепал противника, не давая ему опомниться, как только мог и где только мог.

Так продолжалось до весны, хотя самой-то весны как-то особо не чувствовалось. Ночью по-прежнему стояли сильные морозы, днем, если распогоживалось, на солнце таяло, но уже к вечеру замерзало снова. Доман и Миша, посовещавшись, решили поберечь коней и спе́шили свои дружины, пригнав всех лошадей Невскому.

– Разумно, – сказал князь. – Кони отдохнут и подкормятся.

Конские табуны привели самые опытные, знающие толк в лошадях дружинники Миши Прушанина. Их старший и докладывал князю Александру о причинах такого решения, а после княжеского одобрения протянул Невскому увесистую торбу.

– Миша велел тебе передать. Отряд в пять рыцарей нам попался, сдаться не пожелали, гордые очень. Положили мы их, а Миша наказал подковы с их коней тебе отвезти.

Князь внимательно осмотрел подковы. Шипы на них были тупыми и закругленными.

– Как по-твоему, давно коней ковали?

– Нет, князь Александр, – сказал старший, обследовав подковы. – Ковка свежая, даже заусенцы не стерлись.

– Понятно, – усмехнулся Невский. – Савка, покорми гостей да Урхо ко мне мигом!

Урхо появился тотчас же. Тщательно изучил Мишин подарок, усмехнулся:

– На льду ливонцев встречать решил, Ярославич?

– Не решил еще. Но ты собери кузнецов, обучи их своей ковке и раздувай горны. Чтоб на всю отцовскую дружину подков хватило. Так, про запас. На всякий случай.

Урхо сменил богатую одежду старшего дружинника на кожаную робу кузнеца и раздул горны. А Невский велел Савке разыскать Якова Полочанина.

– Ливонцы собираются в Дерптском епископстве во главе с магистром, – сказал Яков. – Помощь рыцарям подходит чуть ли не ежедневно. Слух прошел, что Папа издал буллу о новом крестовом походе против еретиков, то есть против нас, православных. Но относительно буллы еще надо проверить.

– Когда могут выступить?

– Уже на полях руку набивают, верные люди сами видели. Выстраиваются клином – железной свиньей, как новгородцы говорят. В середине клина и позади него бегут кнехты. Кнехтам выданы прямоугольные щиты, мечи, копья, а лучникам – луки с короткими тяжелыми стрелами. Говорили мне, что такой стрелой можно кольчугу пробить, а у нас все ополчение в тегиляях: поскупился Новгород.

– Значит, к ближнему бою готовятся, – вздохнул Александр. – Рыцарские кони в броне?

– В броне. Панцирь на груди и железная пластина на морде. Переносье прикрывает.

Александр задумался. Спросил вдруг:

– Сколько полная рыцарская броня весит?

– Не взвешивал, Ярославич… – растерялся Полочанин.

– Так взвесь! – резко сказал Невский, но тут же взял себя в руки. – Конь в броне, рыцарь в броне – с места рысью не тронешься, разгон нужен. Зато коли разгонятся – не остановишь.

– Одно слово – свинья, – вздохнул Яков. – А брони я взвешу. Мое упущение, князь.

– Срочно вели Домашу одного такого рыцаря мне привезти. Живого или мертвого, но лучше живого. И потом пусть дружину отводит свою и Миши Прушанина тоже… – Невский подумал, похмурился: – К Чудскому озеру.

Домаш был на редкость исполнительным человеком, но и до него дошли слухи, что ливонцы получили крупное рыцарское пополнение и усиленно готовятся к решающему сражению. Понимая, как Невскому дорого время, он сразу же отправил дружину куда было указано, оставив при себе небольшой отряд наиболее опытных воинов. И, выполняя приказ, напал на рыцарский дозор, но воинское счастье на сей раз ему изменило, и князю Александру доставили в смертных санях не ливонского рыцаря, а самого Домаша Твердиславича.

– Эх, Домаш, Домаш… – только и сказал Невский.

Он не просто любил новгородского воеводу за доблесть и преданность, рассудительность и спокойное достоинство. Он уже определил ему место в битве именно с учетом этих качеств – самое трудное, в центре боевого порядка во главе «чела», то есть центрального полка, на который падал первый, и самый тяжкий, удар ливонской «железной свиньи». Теперь вместо него приходилось искать такого же стойкого и опытного командира, и Александр все время думал об этом.

Вскоре подошел Ярун с ополчением, и Невский тут же спросил у него совета.

– Отдай мне свою спешенную дружину, а Гаврилу Олексича поставь на левую руку во главе дружины покойного Твердиславича.

– А почему не наоборот? – без улыбки спросил князь: сейчас ему было не до улыбок.

– А потому, Ярославич, что за моей спиной встанет ополчение, а они меня знают и мне верят.

– Ну, а ополчением кто командовать будет?

– Есть такой, – улыбнулся Ярун. – Олексич ко мне Буслая привел с его татями. Уж его-то мои ополченцы хорошо знают, как раз для них воевода.

– Это правда, драться он умеет, – в глазах Невского блеснула усмешка. – Они с Мишей пол-Новгорода переколотили. – И, подумав, добавил: – Как только Андрей отцовскую дружину приведет, собери всех воевод, дядька Ярун. Место поедем искать, где с ливонцами встречаться.

4

До прибытия дружины Невский не терял даром времени. К нему водили знатоков Чудского озера из местных жителей, каждого он подробно расспрашивал, и в результате у него сложилось мнение, что лучшего места для битвы, чем урочище Узмень, ему не найти. И как только пришла отцовская дружина, ночью выехал в урочище с воеводами, советниками и опытными воинами, на которых полагался.

К тому времени вернувшийся Гаврила Олексич уже принял осиротевшую дружину Домаша. Он не беспокоил Александра – да и никто не беспокоил, каждый занимался своим делом, и даже перестановки в командовании воеводы провели без его участия, – но радость настолько распирала его, что не выдержал и приехал к Невскому чуть раньше назначенного часа.

– Что в Новгороде слыхать? – отрывисто спросил князь.

– О моей свадьбе разговоры, – широко улыбнулся счастливый жених. – Почтишь присутствием, Ярославич?

– Когда?

– После битвы с рыцарями.

– Чего же не до? – усмехнулся Невский.

– Так боязно молодую вдовой оставлять.

– С такими мыслями ко мне больше не подходи.

– Шучу я так, Ярославич, – Гаврила Олексич продолжал несокрушимо улыбаться. – В битву женихом идти надо. Ярости больше.

– Мне не ярость твоя нужна, а ясная голова, – проворчал Александр. – Ярости у твоих дружинников хватит, каждый за Домаша посчитаться хочет. В Буслае уверен?

– Уверен, Ярославич. Он в Новгород во славе мечтает вернуться.

– Тогда ступай и вели ему с нами на озеро ехать. Есть у меня одно соображение насчет его ратников.

Из отцовской дружины Александр взял с собой в урочище только князя Андрея да почему-то Сбыслава. Но отряд выглядел внушительно, потому что воевод, советников да опытных воинов, мнением которых Невский дорожил, набралось много. Поспешали всю ночь, к рассвету прибыли на крутой берег урочища Узмень, где их ждали два местных рыбака.

– Что углядели, отцы? – спросил Невский.

– Иди за нами.

Старики отвели князя на высокий обрыв. Впереди смутно поблескивало огромное озеро, левее чернела одинокая скала.

– Вороний камень, – пояснил один из стариков. – До другого берега, Соболицкого, семь верст.

– Снег в этом месте еще зимними ветрами сдуло, – добавил второй. – Видишь, как лед блестит?

– Сбыслав, проскочи до Вороньего камня и глянь оттуда, виден ли обрыв, на котором мы стоим.

Осторожно сведя аргамака на лед, Сбыслав вскочил в седло и помчался к скале. Все молча смотрели за ним, и когда конь упал на льду, многозначительно глянули на князя.

– У него жеребец еще не перекован, – с неудовольствием отметил князь Андрей.

– У ливонцев тоже, – усмехнулся Александр. – А что, отцы, куда тут ветер по утрам дует?

– С берега, Александр Ярославич. Утром с берега, вечером с озера. Всю зиму так.

Вернулся Сбыслав. Ввел чалого на обрыв, пешком подошел к Невскому.

– От Вороньего камня обрыв не виден, Ярославич. Лед припорошен снегом, скользко. Даже коня не удержал.

– Не побился твой аргамак? – спросил Андрей.

– Он падать умеет.

– Савка, накорми да обогрей наших проводников, – сказал Александр. – Примите мою благодарность, отцы, очень вы мне помогли.

Дождался, когда Савка уведет рыбаков, сказал негромко:

– Стало быть, здесь их и встретим. О чем думаешь, дядька Ярун?

– Место доброе, – согласился Ярун. – Даже ветер с берега, лучникам стрелять сподручнее. Только с чего это рыцари на льду битву принимать станут, Ярославич? Воины они опытные.

– В Палестинах эти опытные воевали, – заметил Яков Полочанин. – А полезут потому, что так им Псков легче обойти.

– Если так прикидывать начнем, то и бить нас начнут, – вздохнул Невский. – Нельзя врага недооценивать, нельзя, товарищи мои, за это большой кровью расплачиваются. Будем считать, что по доброй воле на лед они не полезут. Значит, надо их сюда заманить.

– Субедей-багатур туменом пожертвовал, чтобы Удалого на Калку привести, – сказал Ярун.

– Он и людей не считал, и с людьми не считался. – Невский нахмурился, подумал, вдруг оживился. – Ярун и Андрей, выделите лучших всадников под команду Сбыслава, оденьте их поярче да понаряднее, мой стяг дайте. Разгроми их дозоры, Сбыслав, заставь «свиньей» построиться и приведи эту «свинью» сюда в боевом порядке.

– Понял тебя, Ярославич! – радостно заулыбался Сбыслав.

– Только не горячись, очень прошу, не горячись, – предупредил князь. – В битву не ввязывайся, кусай их беспрестанно, но вовремя отходи. Олексич, дай ему двадцать добрых лучников для прикрытия.

– Я тебе укажу, кого именно, – сказал Ярун. – Мне Чогдар их уменье показывал. Только проследи, чтобы им новые лапти сплели. Свежее лыко хорошо лед держит.

– И пусть Урхо лично у всех коней подковы посмотрит. – Невский помолчал, мысленно проверяя самого себя. – Так, с передовым полком вроде разобрались. Теперь о дружинах правой и левой руки. Главная задача: не позволять рыцарскому клину развернуться. Трудно придется, знаю, но надо, надо заставить ливонцев атаковать головной полк в лоб. Чело в чело.

Князь замолчал, представив себе всю жестокость предстоящего столкновения разогнавшейся рыцарской «железной свиньи» со стоящей в пешем строю собственной дружиной. Он понимал, что жертвует ею, но иного выхода не видел. Да и не было этого иного выхода.

– Поначалу надо сдержать их, дядька Ярун. Порыв сбить, сломать само рыло «свиньи», а когда поймешь, что сбил, расступись и жми с боков. Саму голову жми, но напора не ослабляй.

– Я понял, Ярославич.

– Тогда они на тебя, Буслай, навалятся.

– Сдюжим, Александр Ярославич. – Буслай гулко вздохнул вдруг пересохшим горлом.

– Помолчи, – строго одернул Невский. – Мне от тебя не сила нужна, а воинское соображение. Дюжь сколько сможешь, только пятиться не забывай. К обрыву вот этому их подводи. А когда почуешь, что обрыв рядом, расступись. Быстро расступись, чтоб ливонцы в берег врезались. Рыцари тяжелые, кони их к этому времени устанут, вот тут-то они и затопчутся. Вот тогда пусть мужики твои за багры хватаются и начинают рыцарей с седел стаскивать. А которые половчее, пусть ножами-засапожниками жилы их коням режут. Свалка должна начаться, и тогда мы с братом отцовской свежей дружиной по тылу их ударим. Сзади.

– Чтоб и внукам заказали в землю Русскую соваться! – восторженно воскликнул Миша Прушанин.

– За внуков не поручусь, а дети – не сунутся, – улыбнулся Невский.

И все – вразнобой, недружно – рассмеялись, но смех тот был напряженным, словно смеялись они через силу…

Глава двенадцатая

1

Однако дня решающей битвы князь Александр тогда не назначил. Не от него зависел этот день, а только от готовности войск.

– Когда перековку коней закончишь, Урхо?

– К пятнице управлюсь.

– К четвергу, – подумав, сказал Невский. – В пятницу утром дружина должна выступить.

– Будет к четвергу, если еще кузнецов дашь.

Александр отправил к Урхо всех кузнецов, которых сумели разыскать псковские власти. Теперь он не делал тайн из подготовки своих войск к сражению.

– В ночь на субботу санные обозы псковичей должны быть на Узмени. Все выгрести из города, селищ и весей.

А на последнем военном совете сказал коротко:

– Суббота. Передовой полк выезжает в ночь. Тогда же начинают строиться дружины и ополчение. Сбыслав, ты готов? Тебе первому горячие щи хлебать, первым и выедешь.

– Готов, Ярославич. И я готов, и дружина моя готова.

– Все проверить лично, воеводы. Каждый нож и каждый ремешок. Все, кончили советоваться.

Урхо сам подковал чалого. Обнял Сбыслава:

– Скачи смело. Там встретимся.

Перед отъездом Сбыслав заехал к отцу. Ярун не отлучался из дружины, строго исполняя повеление Невского. Впрочем, он сделал бы то же самое и без всяких повелений.

– Вижу, аркан захватил.

– Пригодится, – улыбнулся Сбыслав. – Спасибо тебе, что Будимира мне отдал.

Ему было совсем не до улыбок: отец выглядел не просто озабоченным, но и усталым. Но он улыбался ему, как улыбался только в детстве.

– Ты отдохни перед битвой. Очень прошу, отец.

– Знаешь, кто твой отец? – неожиданно спросил Ярун, помолчав.

– Самый опытный воевода, – опять улыбнулся Сбыслав.

– Твой отец… – Ярун вдруг замолчал, помотал седой головой. – Да, сын. Великий князь Ярослав наградил меня золотой цепью за битву на Липице. Я уже потерял счет своим боям.

У Сбыслава больно сжалось сердце.

– Это – последний, отец. Потом ты уйдешь на покой и будешь нянчить моих детей. Береги себя для внуков.

Он крепко обнял Яруна, вскочил на жеребца и умчался, не оглядываясь. Не мог он оглянуться, сил у него на оглядку уже не было.

Не успела за Сбыславом осесть снежная пыль, не успел Ярун вернуться к своей дружине, как из Владимира на измотанном коне примчался вестник.

– Тебе послание от великого князя Ярослава, боярин.

Ярун развернул свиток:

«КНЯГИНЯ АЛЕКСАНДРА БРЯЧИСЛАВНА ПРЕСТАВИЛАСЬ. САМ РЕШИ, КОГДА СКАЗАТЬ СИЕ АЛЕКСАНДРУ. ЯРОСЛАВ».

– Сядешь в моем шатре и будешь сидеть, пока все войска не уйдут, – сказал он гонцу, спрятав свиток на груди и удержав себя от крестного знамения. – Потом ешь, пей, баню требуй – челядь все сделает. Но если проговоришься, что с вестью от великого князя прискакал, она… она тоже все сделает. Понял меня?

– Понял, боярин.

– Ступай. Слуга проводит.

«Вестник, – думал он, возвращаясь в дружину. – С недоброй вестью, ох, какой недоброй… И Сбыславу чуть не проговорился. К чему бы все это?.. Господи, упокой душу рабы твоей Александры…»

Все были заняты своими делами, спали урывками, и проводить Сбыслава пришел только Гаврила Олексич.

– Шафером пойдешь ко мне?

– А когда же свадьба?

– А как ливонцев разгромим, так и сыграем.

Олексич пребывал в отменном настроении, шутил, улыбался. Теперь он верил в свою судьбу.

– А что же Марфуша? – тихо спросил Сбыслав.

– Проводил я ее в монастырь. – Гаврила вздохнул, но, правда, не слишком горестно. – Сразу после сговора и ушла. Теперь, сказала, есть у тебя хозяюшка, братец ты мой.

Сбыслав ожидал, что растревожится, что защемит сердце, но ничего не ощутил, кроме легкой грусти. Либо все мысли его были сейчас заняты только предстоящей битвой, либо перегорела в нем его первая любовь…

Дружины и отряды, пешие и конные, шли и шли на Чудское озеро к урочищу Узмень вслед за передовым полком Сбыслава. Там уже стоял княжеский шатер, подбитый для тепла сукном, откуда к Сбыславу вышел и сам Невский.

– Войска пошли?

– Должны уже идти. Ополчение обогнал по дороге.

– Трудно будет в клин ливонцев сбить.

– Думал об этом, Ярославич. Лучников по обе стороны поставлю, чтоб по кнехтам стреляли. Рыцари станут их прикрывать, а прикрыть можно только клином.

– Может быть. У меня отобедаешь или с дружиной?

– С дружиной, Ярославич. Ты уж прости.

– И это верно, – скупо улыбнулся Александр. – Поедите и ложитесь спать. Ввечеру разбудят, и сразу – по коням. Побереги себя.

– Ты себя береги, Ярославич. Ты – спасение Руси, а мы – лишь меч в твоей деснице.

Поздним вечером Сбыслава разбудил Савка:

– Наказ тебе от князя. Есть не давать, сразу – в путь.

В поводу свели коней на лед. Будимир чуть не упал. Смешно замахал руками, кто-то из дружинников рассмеялся.

– Что ж ты Урхо не попросил подковать себя?

Сбыслав вскочил в седло, разобрал поводья. Чалый поводил ушами и недовольно фыркал, кося глазом. Сбыслав успокаивающе похлопал его.

– Второй раз не упадешь, не бойся. Посадите лучников на коней, им сегодня много бегать придется. Будимир, возьми двоих и – в дозор. Ну, с Богом!..

До Соболицкого берега добрались быстро. Кони поначалу осторожничали, но, убедившись, что не скользят, пошли ходкой рысью. Увидев впереди лесистый пологий склон, Сбыслав остановил чалого, поднял руку, и дружина тут же осадила коней.

– Лучникам спешиться и разбиться на два отряда, как учил. Княжеский стяг должен быть всегда со мной. За правым плечом. Ждем Будимира. Не разговаривать и ничем не звенеть.

Будимир вскоре появился, но – левее. Подъехал к Сбыславу.

– Ливонцы идут к озеру походным порядком. Дозор из кнехтов мы порешили, тела я бросил на дороге. Она – левее, Сбыслав.

– Веди.

Будимир отвел передовой полк к месту, куда выходила дорога. Ливонцы еще не появлялись, но из прибрежного леса уже доносился перестук копыт, тяжкий топот и лязг оружия.

– Лучники, встаньте по обе стороны выхода на озеро. Рыцарей пропустите, стрелять только по кнехтам. Глядите, чтоб не обнаружили нас раньше времени.

– Мы на лед ляжем, – сказал старший. – До поры.

– Пору сами определяйте.

– Кнехты – в темном. И определить легко, и целиться легко.

– Ступайте. Дружина, товарищи мои, братья мои, исполним с честью повеление князя Невского.

– Исполним с честью, – осторожным гулом откликнулась дружина. – Веди нас, воевода.

Сердце Сбыслава билось гулко и радостно. Он впервые самостоятельно командовал отборным отрядом и ощущал сейчас такой подъем, на котором не оставалось места для страха. Все заполнила высокая гордость воина, защищающего сейчас не своего князя, не свой удел, а всю землю Русскую.

2

Гул и топот огромного войска вдруг замер. Сбыслав с тревогой оглянулся на Будимира.

– Дозор свой нашли, – усмехнулся опытный воин. – Сейчас разведку вышлют и на нас поглядят.

– Дружине не двигаться, – сказал Сбыслав. – Ждите моей команды. Стяг повыше!

Последние слова он выкрикнул громко, потому что из леса на берег один за другим выехали пять рыцарей в белых накидках с красным католическим крестом, закованных в броню с ног до головы. Занимался тусклый рассвет субботы 5 апреля 1242 года.

Вероятно, рыцари увидели их, потому что придержали коней, а потом четверо осторожно спустились на лед.

– Один с докладом назад поскакал, – сказал Будимир. – Все правильно, сейчас в гости пожалуют.

Проехав немного, рыцари остановились, точно спускались только для того, чтобы опробовать лед. Но в лесу за их спинами вновь возник шум, топот и звон, закачались голые кусты, и на берегу показались всадники в белых накидках поверх кованых рыцарских лат.

– Мечи у них длиннее наших, – сказал Будимир Сбыславу. – И тяжелее. Не старайся отбивать, старайся извернуться.

Рыцари спускались на лед, подстраиваясь к первой четверке. И ряд за рядом, ряд за рядом все появлялись и появлялись на берегу.

– Сколько же их… – растерянно прошептал какой-то дружинник.

– Сколько есть, все наши будут! – громко сказал Сбыслав. – Кидай на лед полушубки, дружина! Мертвым не холодно, а живым скоро жарко станет!..

И первым бросил на лед крытый алым сукном полушубок.

Не ожидая выезжающих из леса, спустившиеся на чуть припорошенный снегом озерный лед рыцари тронули коней. Число их все время возрастало, потому что помощь подходила уже сплошным потоком, но передовые ехали пока шагом, то ли поджидая, то ли не решаясь перевести коней на рысь.

– Ждем, ждем, ждем… – все время повторял Сбыслав, точно отсчитывая появлявшихся противников.

Головной отряд ливонцев опробовал-таки медленную рысь. Однако кони шли неохотно, с опаской, а один заскользил вдруг, чудом не упав. Дружина облегченно расхохоталась, поняв свое преимущество, а рыцари тут же придержали лошадей.

– Что, не нравится? – весело крикнул один из дружинников.

– А где же кнехты? – озабоченно спросил Сбыслав, перестав считать то и дело выезжающих из лесу ливонцев.

– Появятся, – усмехнулся Будимир. – На скользком льду без лучников им никак не обойтись.

Головной отряд окончательно остановился. Стало чуть посветлее, рыцари стояли совсем близко, и дружинники с удивлением разглядывали боевые шлемы с птичьими когтями, рогами и звериными лапами на некоторых из них.

– То рыцари именитые, – пояснил Будимир. – А вот и кнехты!

На лед высыпала пехота. Оскальзываясь и падая, поспешила к передовому отряду. И тут же по обе стороны их темного пятна появились новгородские лучники. Кнехты падали от их стрел, пока не сообразили остановиться, прикрывшись щитами.

– Пора! – крикнул Сбыслав, выхватив меч из ножен. – Бери их в клещи, дружина!..

Воинами ливонцы были многоопытными, но медлительными. Их тяжелые длинные мечи не подпускали дружинников близко, но при этом и сами ливонцы почти не двигались с места, поскольку в узкие прорези шлемов следить за юркими всадниками им было трудно. Закованные в броню лошади на льду чувствовали себя неуверенно, и дружинники пока легко уходили от рыцарских ударов.

– Не давай себя окружать!.. – кричал Сбыслав, бросая чалого из стороны в сторону. – Поглядывай за лучниками, Будимир!..

Лучники пока держали кнехтов в глухой обороне за щитами. Их легкие стрелы летели дальше, да и сами они были подвижнее, а новые лапти почти не скользили на льду. В первые минуты боя все складывалось удачно.

Но из леса на озеро все шли и шли как рыцари, так и кнехты, и рано или поздно преимущество русичей обречено было утонуть в численном превосходстве противника. Это понимал и каждый дружинник, и каждый лучник, но приказ на отход мог дать только сам воевода.

Сбыслав понимал, что отходить придется, но откладывал свое решение. Ливонцы упорно продолжали наращивать силу головного отряда, но строиться «железной свиньей» не торопились, а время шло. «Кнехты!.. – вдруг сообразил Сбыслав. – Лучники с ними без нас не управятся…» И, увернувшись от очередного рыцарского выпада, крикнул:

– За мной!.. Заходи им с тыла!..

Будимир с частью дружины держал ливонцев с левой стороны, но Сбыслав был уверен, что он поймет, как надо действовать. И, горяча чалого, повел своих дружинников в обход огороженного длинными мечами рыцарского отряда. Обогнул неповоротливый ливонский строй, проскочил под носом подходивших к ним подкреплений и с разгона обрушился на засевших за щитами кнехтов. Удачно проломил заслон из щитов и занес меч на легко вооруженную пехоту. За ним в брешь ворвались его дружинники, яростно работая мечами, и кнехты не выдержали удара. Строй их рассыпался, и они побежали, сразу став удобной целью для новгородских лучников.

– Отходи!.. – закричал Сбыслав. – Не гоняйтесь за ними! Не гоняйтесь!..

Он видел, что Будимир уже повел своих всадников к лучникам, которые с ходу прыгали на крупы дружинных коней.

Разгром первого отряда кнехтов был столь стремительным, что рыцари не успели тронуться с места, чтобы помочь своей пехоте. Кони дружинников уже не боялись льда, уже приспособились к нему, а потому и мчались на полном скаку. Сбыслав обвел своих всадников вокруг головного ливонского заслона, на ходу сбросив с коня на лед спешившего от берега одинокого рыцаря, и вновь оказался перед ними. И ливонцам снова пришлось разворачивать своих тяжелых, медлительных лошадей.

– Отходим! Пусть кони отдышатся!

Он на рыси отвел дружину, оставшись в пределах видимости противника. Но ливонцы пока за ними не двинулись, то ли ожидая подкрепления, то ли решая, что делать с кнехтами. Подъехал Будимир.

– За такой налет тебя сам Невский похвалил бы, воевода. Теперь ливонцы подумают, как им кнехтов уберечь.

– А на берег они не уйдут? – обеспокоенно спросил Сбыслав.

– Да они по всему озеру за нами гоняться будут! Сколько ты потерял?

– Трое ранены, один убит. А у тебя?

– Двое убито, – вздохнул Будимир. – Гляди, Сбыслав, ливонцы перестраиваются.

Рыцари усвоили урок. Подходившие к ним подкрепления не пристраивались позади головного отряда, а становились по бокам, наращивая крылья.

– Похоже, «свинья» зарождается? – сказал Будимир.

– Возьми половину дружины, обойди их слева и еще раз потрепи кнехтов. Я их с морды покусаю, пока ты обходить будешь.

Второй удар прошел не столь удачно, как первый. Кнехтов частью порубили, частью разогнали, но и сами при этом потеряли пятерых дружинников. Ливонцы были настороже, несмотря на то что Сбыслав отчаянно атаковал их в лоб, отвлекая от Будимира.

– Вовремя мы их клюнули, – отдуваясь, сказал Будимир. – А что «свинью» строят, это точно. Им из обоза длинные копья везут, сам успел углядеть.

«Железная свинья» росла на глазах. Сбыслав беспрестанно налетал на ее вытягивающуюся морду, кусал и жалил, как только мог, но в последней атаке перед ним неожиданно выросла щетина длинных рыцарских копий. Он потерял трех человек, сам еле усидел в седле, получив касательный удар в левое плечо, и понял, что пора прибегнуть к последнему средству. К отступлению, переходящему в бегство, но бегство к своим. К выстроенным для битвы войскам Александра Невского.

И вспомнил о битве на Калке, о которой ему много рассказывали и отец, и Чогдар. Сейчас он повторял тот маневр, который когда-то позволил Голямбеку заманить Удалого на место решающей битвы ценою собственной жизни.

Только этим способом ему удалось бы выполнить приказ князя Александра буквально: привести усталую «свинью» к месту, которое Невский выбрал для решающего сражения. И вновь вспомнил о Калке и Субедей-багатуре.

Нелегко пришлось его дружине. Ливонцы шли на медленной рыси, хорошо прикрыв свою пехоту крыльями клина. Шли упорно, строго держа равнение в рядах и на ходу отбивая стремительные удары дружины Сбыслава длинными копьями. Потеряв еще десяток дружинников, он счел, что раздразнил рыцарей достаточно, и прекратил налеты, изображая обреченное бегство, однако точно с такой же скоростью, с какой двигалась ливонская «свинья». А разглядев в легком рассветном сумраке выстроенные в боевом порядке войска Невского, велел своим дружинникам, как было условлено, прибавить ходу, оторваться от клина и рассыпаться по обе стороны, чтобы не оказаться между молотом и наковальней.

3

Выстроенные строгим клином рыцари приближались медленно, но упорно. Крылья клина надежно прикрывали пехоту, впереди, на острие атаки, располагались наиболее опытные бойцы в рогатых шлемах, выставив перед собой длинные, прочно упертые в опоры копья. Никто не отставал и не выходил из рядов, и вся эта мощная, закованная в железную броню «свинья», как называли такое построение новгородцы, казалась – да и была – устрашающе неудержимой. И тяжелый вздох пронесся над полками русичей, на которые вот-вот должна была обрушиться тяжкая, несокрушимая, как молот, сила первого удара. Удара с разгона, пусть не очень большого, не столь стремительного, но подготовленного всей огромной тяжестью неторопливо рысящей «свиньи».

Но на подходе к выстроенным загоном («пяток», как это тогда называлось) полкам русичей, где опорной стенкой служила дружина Невского, подпираемая сзади ополчением, а левым и правым забором – новгородские дружины, перед атакующими с ходу ливонцами выросли вдруг лучники, и сотни стрел одновременно ударили по рыцарским лошадям. Заржали первые раненые кони, пугая остальных, сбили строй, и железная рыцарская «свинья» потеряла накопленный разбег. А лучники продолжали осыпать стрелами, не отходя и не пятясь, чтобы не потерять прицел и скорость стрельбы. Они понимали, что обречены, что будут растоптаны рыцарскими конями или иссечены рыцарскими мечами, но за их спинами стояли сейчас последние русские полки.

Нет, десятилетиями отработанный ливонский строй не распался. Но смешался, на считаные секунды потеряв строгую стройность и накопленный разбег, и рыцарям пришлось начинать его снова. Но уже не с рыси, а с шага, потому что копыта их коней утратили чувство надежного сцепления с чуть прикрытым снегом озерным льдом. При вклинении в поставленный русичами «пяток» ливонцам все же удалось немного разогнать лошадей, однако их первоначальный удар был существенно ослаблен, и дружина Невского, которой командовал Ярун, сдержала натиск.

И все утонуло в звоне стали, треске ломаемых копий, лошадином ржании и реве тысяч человеческих глоток.

В битву вступила не только дружина Яруна, но и новгородцы. Рыцари атаковали их походя: главные их усилия были направлены на то, чтобы поддержать рвущийся вперед клин и не ослаблять его напора. Но и Гаврила Олексич, и Миша Прушанин сами одновременно ударили по обеим сторонам «свиньи», выполняя указание Невского – сковать ливонцев, не дать им развернуться и выпустить пехоту, а затем навязать свой бой, тесный и вязкий, в котором плохо видящие в узкие прорези неповоротливые рыцари теряли преимущества своего тяжелого вооружения. Такая тактика требовала жертв, на каждого бронированного всадника бросались по три-четыре дружинника, но кто же считает жертвы в бою? Жертвы считают после боя.

Невероятный звон и грохот битвы соответствовали ее накалу и самой значимости ее: здесь решалась судьба будущего всей Руси. От неистового рева яростных глоток глохли обозники из Пскова, прибывшие в урочище Узмень с многочисленными санными обозами, качались верхушки елей, разбежались и затаились звери, стонала вся округа, и птицы далеко облетали это страшное ледовое побоище. Некогда было перевести дух, некогда было утереть ни пот, ни кровь, некогда было помочь раненому другу выползти из горячей кровавой каши. Некогда, и один Бог знает, сколько раненых растоптали чужие копыта и свои сапоги да лапти… Бесплатный сыр во все времена бывает только в мышеловках. Валюта истории – кровь да муки человеческие.

По крутому обрыву Узменьского урочища среди женщин и стариков обозников метался Яков Полочанин. Ему Невский приказал подготовить все, что может понадобиться после кровавой сечи: обозы для раненых, шубы, полости, сено, горячую воду и похлебку для уцелевших. Князь предусмотрел все, и Яков исполнил все, но от этого ему было не легче. С высокого берега он видел, как бьются и как гибнут его товарищи, слышал их крики и стоны, а потом… потом перестал видеть.

Вместе с криками, хрипами и предсмертными стонами из распаленных глоток десятков тысяч людей вырывались клубы пара. Они застывали в морозном воздухе, пеленой зыбкого тумана покрывая поле сражения, и красное солнце без лучей вскоре повисло над побоищем, тускло отражаясь в клинках и латах. И ни обозники на берегу, ни Александр Невский у Вороньего камня уже ничего не могли разглядеть, уже потеряли из виду саму битву.

– Что видишь, Савка? – кричал князь Андрей снизу.

– Ничего не вижу!.. – отзывался с вершины Вороньего камня Савка. – Марево над ними!.. Туман…

А Невский молча мерил озерный лед у подножия камня коваными шагами. За ним метался Андрей.

– Что делать?.. Что делать, брат?.. Если Ярун не сдержит удара, мы опоздать можем…

– Не спешить, – резко сказал Александр. – И Ярун не подведет, и дружина сдержит. Все сдержат!..

4

Яруну приходилось тяжко. Он был немолод, пять раз ранен в предыдущих боях, да и силы были уже не те. Сердце то начинало бешено частить, то вдруг замирало, и тогда он лишь вяло отбивал рыцарские удары. Но ни на шаг не отступал, подавая пример, и пока еще счастливо уворачивался от длинных ливонских мечей. Никаких команд он отдавать не мог, потому что все слова глохли в реве и звоне, да дружина его и не нуждалась сейчас ни в командах, ни в советах.

Ливонцам пока не удалось разорвать единый строй княжеских воинов. Дружинники дрались сплоченно, вовремя прикрывая левое плечо соседа, остановив первый натиск и навязав тесный и вязкий бой на месте. Они падали от рыцарских копий, но место павшего тотчас занимал воин второго ряда, не давая вновь поднять копье. И каждый раненый, каждый умирающий делал то же самое, руками хватая пронзившие их копья и постепенно лишая рыцарей этого опасного оружия, зачастую ценой собственной жизни. Таков был закон дружинного братства и дружинной чести: умирая – помогай товарищам своим.

За спинами погибавших дружинников стоял грозный рев сотен мужицких глоток: только так могли поддерживать сейчас княжеских воинов мужики Буслая. Ливонцы предполагали, что за дружиной окажется ополчение, видели ожидающих своей очереди угрюмых смердов, но не видели да и не могли видеть почти отвесного озерного берега позади них. Не разглядели смертельной ловушки, подстроенной Невским, и изо всех сил стремились сейчас попасть в нее.

Левое плечо Яруна прикрывал Урхо, поскольку щиты здесь ничем помочь не могли. В такой тесноте ими уже нельзя было пользоваться, они мешали соседям, и полагаться приходилось на друга слева да на собственный меч. И другом и живым щитом Яруна в этой битве был светловолосый чудин.

Урхо сражался без боевого шлема, потому что не смог подобрать ничего подходящего для собственной головы. Он приспособил мисюрку – кольчужное оголовье с железной верхушкой, прикрывавшей темя, – и соломенные кудри его, достигавшие плеч, взмокли и потемнели от пота. Меч чудин отковал для себя сам, так как обычные мечи были для него легки и маловаты, и пока уверенно отбивал им выпады рыцарей, норовя при этом свободной левой рукой перехватить древко копья. Дважды ему удавалось вырвать эти копья из ливонских рук, а один раз и стянуть с седла зазевавшегося рыцаря, которого тут же добили дружинники.

Железный, ощетиненный копьями клин все же заставил попятиться дружину. Отступали они одновременно, и это входило в задачу, которую поставил Невский: сдержать первый натиск, медленно отойти, ввести ополчение в битву и с двух сторон зажать рыло «свиньи». Но при отступлении дружинники невольно начали рвать строй, в разрывы кое-где уже вторглись рыцари, что было чрезвычайно опасно. Ярун скорее уловил это своим затуманенным сознанием, чем понял всем предыдущим опытом воина и воеводы, на мгновение оглянулся, проверяя, насколько многочисленны эти разрывы, потерял из виду противника, и тотчас же тяжелый меч опустился на его шею, проломив кольчужное оголовье.

– Я почувствовал его боль, Ярославич, – рассказывал Невскому впоследствии Сбыслав. – Такая боль вдруг свела мне шею, ты и не поверишь…

– Верю, Ярунович, – вздохнул Александр.

Отступая под натиском «железной свиньи» вместе со своим передовым полком, Сбыслав отошел к левому крылу русского построения, оказавшись на левом фланге осиротевшей дружины новгородцев, которой после гибели Домаша Твердиславича командовал Гаврила Олексич. Пропустив острие клина мимо себя, он повел дружину в наступление, не давая правому крылу крестоносцев возможности развернуться. Здесь было полегче, попросторнее, чем в том месте, где «свиное рыло» столкнулось с княжеской дружиной Яруна. Бой приняли только два-три внешних ряда рыцарей, а основная масса продолжала рваться вперед, чтобы не нарушать построения, да и задержавшиеся для отражения фланговой атаки крестоносцы вынуждены были лишь обороняться, что давало новгородцам известные преимущества.

– Эх, про багры не подумали! – сокрушался Олексич, хотя никто не мог его слышать в грохоте битвы. – Поддых бы им, поганым…

Тот же маневр предпринял и Миша Прушанин со своей дружиной, яростно налетев на левое крыло атакующего клина крестоносцев. И здесь два-три ряда рыцарей вынуждены были остановиться и принять навязанный им бой, что не только не позволило развернуть крылья, но в известной мере и облегчило участь княжеской дружины. Новгородские дружинники Миши бились с неистовым, почти восторженным кличем, беря пример со своего разудалого вождя, который не мог сражаться молча просто в силу собственного неуемного нрава: для него каждая битва была всего лишь продолжением веселых вечевых потасовок.

Потом, после побоища, когда начались воспоминания, рассказы и беседы, дружинники князя Александра никак не могли понять, что заставило Урхо прикрыть своим телом тяжело раненного Яруна. Но он – прикрыл, и тотчас же два копья вонзились в его широкую, как телега, спину, пробив кольчугу насквозь. Чудской богатырь нашел в себе силы привстать и резко повернуться, тяжестью собственного тела вырвав оба древка из рыцарских рук. Как ни странно, но эта двойная гибель на какое-то крохотное мгновение остановила бой, что позволило дружинникам сомкнуться, а затем в порядке отступать, втягивая крестоносцев в свежие ряды разъяренных мужиков Буслая.

Тем временем на левом крыле Сбыслав, предоставив новгородцам самим нажимать на рыцарей, успел собрать своих конников и во главе их внезапно для ливонцев прорвался внутрь клина, на зажатую крыльями собственного прикрытия пехоту. Пробил второпях неровно построенное щитовое заграждение, обрушив на кнехтов мечи и копыта, и они заметались в тесноте, уходя от мечей и копыт и путая строгий рыцарский строй.

Но ливонцы быстро оправились и от этого внезапного удара. Рыцари внутренних линий клина тут же развернули своих коней против немногочисленных всадников Сбыслава, со всех сторон набегала пехота, грозя полным окружением, и Сбыслав сорвал голос, собирая своих людей. Прорываться назад, к Олексичу, было уже поздно, и он без колебаний повел свой небольшой отряд к дружине Миши Прушанина, атакующей левое крыло крестоносцев. Немногие вернулись из этого дерзкого налета, но главное было достигнуто: они еще раз задержали ливонцев, смешали строгое построение клина и ослабили силу его натиска на неопытное и плохо вооруженное ополчение.

Мужики Буслая встретили рыцарей столь бесстрашно и дружно, что те поначалу даже несколько растерялись: противник сражался неизвестными им способами. Смерды не придерживались единой линии, кидались вдруг, скопом, пятеро на одного, бросали драные полушубки на мечи и тут же хватались за них, стаскивая рыцарей с седел. Их тяжелые топоры и дубины гнули железо доспехов, ливонцы глохли и теряли сознание от грохота ударов по глухим шлемам, мужики гибли десятками, но на месте павших тут же оказывались другие.

– Бей их, мужики!.. – неистово орал Буслай, размахивая припасенным колуном на длинной ручке, при удачном ударе которого шатались и падали рыцарские кони.

Ливонцам самое время было раздаться и выпустить из глубины клина пехоту, чтобы та стрелами расчистила им путь. Но все их попытки развернуться упорно сдерживали отошедшие на обе стороны «свиной головы» дружинники Невского, обретшие новое дыхание и новую ярость. Клин затоптался, сзади его поджимали накатывающиеся ряды рыцарей из глубины, которым уже невозможно было остановиться. В пылу схватки Буслай уже позабыл о приказе Невского чуть отступить и пропустить рыцарей к береговому обрыву, но ливонцы обречены были сами исполнять тактический замысел своего противника: им необходимо было во что бы то ни стало вырваться из свалки, а прорываться оказалось возможным только вперед. Воинами они были опытными, а потому утроили свои усилия, понимая, что в этой сумятице все преимущества перешли на сторону оборонявшихся.

Острие клина затупилось, уткнувшись в дружное и отчаянное сопротивление, разгон «железной свиньи» захлебнулся в тесной и вязкой обороне, и рыцарям пришлось скорее проламываться на простор, чем с ходу пробиваться к нему. Но они проломились, частью изрубив, частью потоптав упрямых мужиков. Проломились, успели дисциплинированно перестроиться, набрать новый разгон и… и на этом разгоне уперлись заново созданным острием в непреодолимый береговой обрыв урочища Узмень. Кони их завязли в наметенном под крутым берегом снегу, клин стал плющиться, расползаться, а сзади накатывали все новые и новые волны рыцарей и кнехтов.

– Уперлись!.. – в восторге заорал Савка с вершины Вороньего камня. – Рылом в обрыв уперлись!..

– Наш черед, брат, – облегченно вздохнул Александр, перекрестившись и надевая боевой шлем. – За Русь!..

5

Закаленная в боях, хорошо отдохнувшая дружина великого князя Ярослава на ходкой рыси ударила с тыла в ливонский клин. И хотя не успевших принять участие в сражении рыцарей в нем было несравненно больше, чем в голове «свиньи», им пришлось останавливаться и разворачиваться для боя. Это требовало времени, но как раз времени Невский им и не дал. Кони отцовских дружинников были перекованы, лучше держались на льду, а значит, хорошо слушались повода и не боялись скачки. Да и сами дружинники были куда подвижнее и легче закованных в глухие латы, грозных, как башни, но и неуклюжих, как башни, рыцарей. Они привыкли сражаться в монолитном строю, но всадники князя Александра не дали им возможности выстроиться. Битва сразу распалась на отдельные схватки, в которых малоподвижные и плохо видящие сквозь узкие прорези шлемов ливонцы были обречены.

А ударного мощного клина более не существовало. Упершись в крутой обрыв, он разбился, сплющился, распался на две плохо организованные группы, которые цепко держали новгородские дружинники. Уцелевшие ополченцы во главе с Буслаем тут же навалились на них снова, в ход пошли багры, крючья, топоры да ножи-засапожники. Рыцарей стаскивали с седел, резали сухожилия их лошадям, прыгали на крупы позади всадников, хватали их и вместе с ними падали на окровавленный лед, и нет слов, чтобы описать всю ярость и жестокость этого побоища.

Вначале организованнее всех сопротивлялись кнехты. До сей поры они сплоченно бежали внутри клина, лишь изредка, если удавалось, завязывая скоротечные бои в разрывах рыцарского строя. Теперь, когда этого строя не стало, кнехты, огородившись щитами, образовывали островки сопротивления, защищаясь стрельбой из луков и не пытаясь спасаться бегством. Кажется, они первыми поняли, что ливонцы потерпели поражение, и выжидали сейчас, когда угаснет ярость, чтобы сдаться победителям на милость.

Но рыцари продолжали сопротивляться упорно и умело, то ли из гордого чувства собственной избранности, то ли просто потому, что понимали, сколь опасно отступать по льду, подставляя противнику беззащитную спину. Умело отбиваясь от ливонских мечей и нанося мощные ответные удары, князь Александр ни на миг не упускал из виду сражения в целом. Он не мог увидеть всего, находясь в центре схватки, но по реву и звону битвы, по скученности воинов отчетливо представлял себе общую картину. Голова «свиньи» была практически отрезана, не могла уже выбраться из капкана и повлиять на дальнейший ход битвы, но еще вполне боеспособная огромная масса центра не утратила пока возможности развернуться, прорваться, выставить заградительный отряд и под его прикрытием организованно отойти к Соболицкому берегу.

– Савка!.. – закричал он, не оглядываясь, понимая, что верный оруженосец прикрывает сейчас его левое плечо. – Скачи к Олексичу! К Олексичу!.. Пусть загнет свое крыло и отрежет рыцарям отход!..

Савка помчался, ища кратчайший путь меж остервенело сражающимися группами. Он сумел прорваться, передал Гавриле приказ Невского, от него тут же поспешил к Мише Прушанину, но пересечь поле битвы вторично ему не удалось. Может быть, поторопился, может быть, понадеялся на удачу, может быть, не успел увернуться, а только тяжкий тевтонский меч нашел его незащищенную спину…

В невероятной сумятице решающей рукопашной схватки Гаврила Олексич все же умудрился исполнить приказ Невского и закрыл рыцарям отход к Соболицкому берегу. И вовремя: они начали отступать по знакомому пути, но вразброд, без команды, стихийно, и новгородской дружине Олексича удалось повернуть их в иную сторону. В глубину озера, в обход дружинников Миши Прушанина. Миша увидел в панике отходящих ливонцев и бросился наперехват, вскочив на потерявшего седока ливонского коня и далеко опередив своих дружинников. И здесь удача изменила неистовому новгородскому воеводе: с разбега он не сумел отвернуть чужого коня от прямого удара мечом. Жеребец упал вместе с всадником, и Мишу Прушанина втоптали в лед копыта тяжелых рыцарских коней…

Это заметил Сбыслав и помчался на помощь вместе со своими уцелевшими дружинниками из передового заслона. За ними с яростным ревом бежали новгородцы, ослепленные неистовой жаждой мести. Сбыслав первым доскакал до раздавленного бездыханного друга, спешился, упал на колени, поднял окровавленную голову…

– Вдогон!.. – прокричал кто-то рядом.

Подле остановил коня радостно возбужденный князь Андрей с мечом в руке.

– Мишу убили…

– Вдогон, Сбыслав! Мише уже не поможешь!..

Паническое бегство охватило всех ливонцев. Уносили ноги из кровавой сечи рыцари, нещадно понукая коней. Кони скользили, часто падали, и тогда на неуклюжего спешенного рыцаря скопом бросались новгородцы. Бежали кнехты, побросав щиты и луки, без сопротивления подставляя беззащитные спины, но новгородцы на них не разменивались. Их яростной целью были только рыцари, и в этом преследовании пленных они не брали.

Отрезанные от ближайшей до спасительного противоположного берега дороги, ливонцы просто стремились уйти подальше от ярости победителей, поэтому и убегали в неведомую им сумрачную даль огромного ледяного пространства. Бежали они вразнобой, каждый сам по себе, но при этом инстинктивно старались держаться вместе, поближе друг к другу. Не для обороны – они о ней уже не думали, – а из страха перед неизвестностью, из боязни заблудиться, а то и потеряться в сумрачных и безмолвных ледяных просторах.

За ними упорно гнались и конные, и пешие, и остановить их было сейчас невозможно. Конные дружинники, во главе которых скакали князь Андрей и Сбыслав, висели на хвосте отступающих, не задерживаясь в схватках, а стремясь лишь сбить, спешить рыцарей, предоставляя остальное пешим новгородским дружинникам, потерявшим двух любимых своих воевод. Спешившийся рыцарь на льду да в одиночестве сражаться уже не мог (лишь наиболее упорные из них обреченно отмахивались мечом), и подавляющее большинство опускалось на колени, кладя перед собой меч. Первым из них не повезло, потому что новгородцы еще не утолили ослепляющей жажды мести, но последующих уже просто вязали, надевали им петли на шеи и вели в тыл.

Это потом объяснили, что бегущие, не знающие особенностей Чудского озера рыцари с ходу вылетели на место, где били ключи, а потому и лед над ними был тонок. Лед тонок, а ливонцы тяжелы, да – с бега, да – скопом, и это стало последней точкой как их массового бегства, так и массового преследования. Раздался треск, по льду побежали трещины, и черная смертная вода хлынула поверх него.

А рыцарские кони не могли остановиться. Увлекаемые общим потоком бегущих, они вылетали на треснувший, во многих местах уже залитый водой лед, падали, кроша и ломая его, и огромная прорубь все росла и росла. Закованные в броню рыцари камнем шли ко дну вместе с лошадьми, и только легкие кнехты некоторое время еще держались на плаву, цепляясь за ускользавшие из рук обломки льдин.

И многим из настигающих ливонцев русских дружинников не повезло тоже. Распаленные скачкой кони не слушались поводьев, всадники поздно замечали опасность и десятками летели в последнюю купель вослед за рыцарями.

Не удержал коня и князь Андрей. Правда, он успел выдернуть из стремян ноги, а попав в воду, успел и уцепиться за льдину, но льдина вертелась в проруби, и князь вертелся вместе с нею.

Сбыслав еще издали учуял опасность и начал осаживать своего аргамака. Спрыгнув с седла, он схватил притороченный аркан, свободный конец которого был надежно закреплен за луку седла, бросился к краю ледяного пролома и метнул аркан Андрею. Князь из последних сил барахтался в проруби, судорожно цепляясь за льдину закоченевшими руками. Однако у него хватило сил, чтобы поймать петлю.

– Держись!.. – кричал Сбыслав. – Держись, вытащу!..

Он стал тянуть Андрея к себе, с трудом удерживаясь на мокром скользком льду. И – не удержался: вдруг поехали ноги, и Сбыслав тут же оказался в ледяной воде. Но аркан из рук не выпустил, хотя окунулся с головой.

– Тонем!.. – отчаянно выкрикнул Андрей. – Тонем, брат, тонем!..

Сбыслав не мог ответить: от холода перехватило горло. Но – свистнул. Свистнул негромко, сведенными от холода губами, но вымуштрованный чуткий конь среди воплей людей, треска льда и шумных всплесков воды уловил знакомую команду. Уловил, осторожно развернулся и во всю прыть помчался назад. Аркан натянулся, чалый чуть дернул боком, заскользив вдруг, но удержался на ногах и снова погнал вперед, вытаскивая на крепкий лед Андрея и Сбыслава. Выбравшись из полыньи, Сбыслав первым делом ножом перерезал аркан и подхватил Андрея.

– Бежать надо! Бежать, Андрей, а то заледенеем…

– Сил нет, Сбыслав…

– Через силу бежать. Через силу!..

– Погоди… Отдышаться дай…

– Нет! – кричал Сбыслав, колотя кулаками князя. – Вперед! Вперед, Андрей!.. Помрем ведь…

Он силой заставил князя Андрея встать, потащил за собой, вцепившись в кольчужное ожерелье и все время крича: «Вперед, вперед!..» И Андрей покорно, хотя и через силу бежал за ним, и то ли ледяная вода, то ли горячие слезы текли по его юному, неузнаваемо осунувшемуся лицу…

А жеребец, ощутив свободу, остановился и призывно заржал. Качаясь и падая, Сбыслав и Андрей кое-как добежали до него.

– За стремя хватайся!.. – задыхаясь, из последних сил прокричал Сбыслав. – За стремя!..

Так, держась за стремена по обе стороны чалого и громыхая обледеневшими кольчугами, они добрались до своих. До самого Александра Невского.

– Снимите с них железо! – гаркнул Александр. – Шубы им и свежих коней!..

– Он… Он спас меня, Александр… – задыхаясь, бормотал Андрей. – Он, Сбыслав…

– Не забудут этого ни сыны наши, ни внуки, ни правнуки, боярин Сбыслав Ярунович!.. – торжественно воскликнул Александр Невский.

И, сняв боевой шлем, широко перекрестился на темнеющий восток.

Глава тринадцатая

1

Князь Андрей и новожалованный на поле брани боярин Сбыслав Ярунович на свежих конях быстро добрались до самого Узменьского урочища, хоть путь их был завален трупами, умирающими и ранеными, а конские копыта скользили по обильно пролитой крови. От неимоверной усталости и всего пережитого князь сразу же впал в беспамятство, а Сбыслав, выпив две добрые чарки горячего меда, ощутил вдруг небывалый приступ голода. Яков Полочанин, уложив Андрея в шатре под тремя шубами, угощал молодого боярина тут же, жадно расспрашивая о побоище.

– До смертного часа глаза мои кровь не забудут, а уши – крики людские, – угрюмо сказал Сбыслав. – Тяжкое испытание послал Руси Господь, и больно душе моей, Яков.

– Но побили ведь их. Побили, побили!..

– Сам поглядишь. Тебе трупы да раненых вывозить.

– Слышишь трубы княжеские, Ярунович?

– Стоны я слышу. – Сбыслав встал. – И жив ли отец, не знаю. И где чалый, спаситель мой? Хоть бы догадались попонами его прикрыть… Дай коня, Яков. И обозников на лед гони, там раненых много.

Толком не отдохнув – да дело молодое! – он добрался до центрального места побоища. Ревели трубы, заглушая стоны, уцелевшие дружинники и ополченцы в запале еще что-то кричали, размахивая оружием, плакали и смеялись одновременно, но князя Александра Сбыслав не нашел. Зато нашел своего аргамака. Он стоял под княжеским стягом, заботливо укутанный попонами. Сбыслав обнял его за длинную шею, поцеловал в морду, угостил краюхой хлеба, густо посыпанной солью.

– Пить тебе не давали?

Вздохнул чалый.

– Терпи, нельзя сейчас. И меня жди. Я отца найти должен.

Оскользаясь в крови, он долго бродил по истоптанному льду. С ним заговаривали, кто-то обнимал, кто-то целовал – Сбыслав потом ничего не мог вспомнить. Растаскивая тела убитых, всматривался в смертные лица, расспрашивал раненых и уцелевших, да во все всмотреться, всех расспросить было невозможно.

Стон стоял над застывшим Ледовым побоищем, точно стонало все огромное Чудское озеро. Страшный, уходящий в небытие стон умирающих, истекающих кровью, замерзающих воинов, превратившихся вдруг в беспомощных парнишек, зовущих маму. И слово это витало поверх всего поля сражения в тяжких испарениях отлетающих душ.

Стало уже темно, но кто-то сунул Сбыславу факел, кто-то помогал ему растаскивать тела: он потом не мог вспомнить этих добрых людей, как ни старался. Его качало от невероятной усталости, но он упрямо искал отца. И – нашел.

– Прощай.

Почему-то рядом оказался Буслай с кое-как перевязанной головой.

– Ярун, что ли?

– Отец.

– Куда же ты его тащишь? Эй, мужики, подсобите боярину. – Буслай обнял Сбыслава за плечи. – Обопрись на меня, я – здоровый. И слезы не удерживай, я тоже реву. Все мы сейчас – дети…

В стонущем окровавленном поле мелькали факелы. Обозники и женщины из Пскова подбирали раненых и вывозили их на берег, оставляя мертвых до утра. Хотели помочь смердам, тащившим тело Яруна, но Буслай не дал:

– К Невскому его. То сам воевода Ярун.

Сменяя друг друга, мужики-ополченцы дотащили тяжелое тело воеводы до княжеского шатра на берегу. Смерды, сняв шапки и низко поклонившись Яруну, ушли, а Буслай остался. Сбыслав снял с отца шлем, бережно перебирал седые спутанные кудри.

– Железо с него сними, – тихо сказал Буслай. – Холодно в нем, поди.

Вдвоем они с трудом стащили броню с начинавшего коченеть тела. Сбыслав стал оправлять сбившуюся, залитую кровью одежду, наткнулся на свиток за пазухой, развернул.

– Что там? – спросил Буслай.

– Князя найди.

Буслай сразу же ушел, не спрашивая, зачем да почему. Не до того было: все в этот час говорили коротко, отрывисто, потому что в душах еще не улеглась битва. Еще воевала душа каждого, еще кипела и пенилась, и покойными были только мертвые.

Быстро подошел Невский. Опустился на одно колено, снял шлем.

– Дядька мой… – Поцеловал Яруна в лоб, поднялся. – В Псков отвезешь его. Там отпевать будем. Скажи Якову, Буслай, чтоб розвальни дал. Осиротила тебя судьба, Ярунович.

Сбыслав молча протянул Александру послание великого князя Ярослава.

2

Во всех соборах, церквах, а то и просто у братских могил на погостах отпевали погибших. И хоть великая была победа, хоть каждый и ощущал ее, скорбно было во Пскове и в Новгороде. Невский старался попасть на все последние поклоны, ел урывками, почти не спал, почернел и осунулся настолько, что борода торчала клином.

– Простит меня княгинюшка моя, что не простился я с нею.

Князь Андрей свалился в горячке, Гаврила Олексич тяжко страдал от ран, и Александра повсюду сопровождали Сбыслав и Яков Полочанин да иногда Буслай, которого заметно приблизил Невский, будто увидел в нем знакомые черты погибшего Миши Прушанина. А как засыпали последнюю братскую могилу, сказал:

– Принимай Мишину дружину, Буслай.

– Не потяну, Ярославич.

– Потянешь.

На следующий день Невский выехал в Новгород, оставив отцовскую дружину на Будимира во Пскове. Это удивило Сбыслава, но Александр лишь буркнул в ответ:

– Отсюда до литовцев ближе.

– Дружину потрепали сильно, Ярославич.

– Этим Будимир займется. А ты, боярин, отвезешь Андрея во Владимир, расскажешь отцу о побоище и выпросишь для меня его дружину.

Невский был хмур и озабочен. Внезапное известие о кончине жены, большие потери и огромное напряжение последних недель выбили его из привычной колеи. Он понимал, что орден потерял еще больше и тоже нуждается в мире, но велел Якову Полочанину разговаривать с его послами как победитель, твердо отстаивая свои условия. Успех следовало закрепить, и, буркнув Сбыславу о литовцах, князь сознательно выдал свой замысел. Впрямую не поддерживая ливонцев, Литва косвенно помогала им, захватывая соседние русские княжества, и гибель Брячислава Полоцкого, помноженная на смерть его дочери, камнем висели на совести Александра. Сбыслав сразу понял причину такого решения, потому что знал о смерти княгини Александры, но Яков не знал и заспорил, утверждая, что и сил мало, и людям отдохнуть надобно.

– Я сказал!.. – рявкнул Невский, и Литовский поход был решен.

– Трепал я литовцев многажды, – вздохнул великий князь Ярослав. – Воины они упорные, да и сил у них сейчас поболе, чем у Александра, но победы дух умножают. А такой, как победа ледовая, на много поколений хватит.

Этот разговор возник, когда князь Андрей уже настолько поправился, что начал принимать участие в беседах. А еще до этого, в первый же день приезда во Владимир, он рассказал отцу, кто его спас, хотя сам Сбыслав об этом не обмолвился ни словечком. И в первый же вечер, когда Андрей, поведав о подробностях спасения, еще метался в поту и жару, великий князь принес ларец, открыл его и торжественно надел на шею Сбыслава тяжелую княжескую цепь.

– Это цепь твоего отца, Сбыслав. Носи с честью.

А ночью молился и плакал счастливыми слезами, поражаясь Провидению Господню, которое восчувствовал в переплетениях судьбы, гордился отважными сыновьями и глубоко скорбел о Яруне.

– Бог дал, Бог взял. Все мы в руце Его.

Андрей выздоравливал медленно, и великий князь с молодым боярином каждый вечер засиживались допоздна. Сбыслав подробно рассказывал о Ледовом побоище, а князь Ярослав жадно расспрашивал, восторгался, горевал и умилялся. Он всегда был человеком открытым, порою непредсказуемо импульсивным, но с годами растерял дерзкое свое упрямство, стал мягче, добрее и сентиментальнее. Постепенно отходил от общерусских дел, перестал видеться с Негоем, а после взятия Невским Пскова окончательно замкнулся на собственном княжестве. Строил церкви и монастыри, не только упорно насаждая христианство, но и, пользуясь ханской милостью, ловко пряча в их имуществе собственные доходы от татарских баскаков. И совсем уж неожиданно для многих в тот жестокий век открыл первый приют для вдов, сирот и обесчещенных девиц.

– Дружину Александру надобно заново собирать, отец, – сказал Андрей, впервые оставшись на вечернюю беседу. – Он ее в лоб поставил, под удар самых отборных рыцарей.

– Подсоблю. – Великий князь долго смотрел на осунувшегося, повзрослевшего сына, улыбнулся вдруг: – В Переяславль не хочешь поехать? Отдохнешь, поправишься.

– Да ну! – отмахнулся Андрей. – Скучно там.

– Там дочь Даниила Галицкого гостит. Приехала на похороны княгинюшки Александры да и задержалась. Девица красивая, собой видная, так что не заскучаешь. Вместе княжича Василия пестовать будете.

– А Сбыслав? – помолчав, спросил Андрей.

– Сбыслав мне нужен, – сказал великий князь. – Батый велел Александру после победы над ливонцами в Орду приехать, а он не сможет сейчас. Значит, о побоище Сбыславу придется рассказывать. Да и мне пришла пора хану поклониться, от этого уже не отвертишься. А ссориться с ними нам сейчас совсем не с руки, сыны мои. Не с руки. Так что поезжай-ка, Андрей, в Переяславль один, а мы со Сбыславом – в Орду. Так-то оно вернее будет. И князю Невскому поспокойнее. Как рассудишь, боярин?

– Ехать надо, – сказал Сбыслав. – Татары обидчивы и злопамятны, особенно в мелочах. А там Чогдар пока в чести.

– Стало быть, как воды спадут, так и выедем, – решил Ярослав. – А ты, Андрей, сейчас в Переяславль собирайся. Пока Даниловна там гостит.

Но в Орду выехали нескоро, и великий князь знал, что выедут они нескоро, а говорил так только для того, чтобы поскорее спровадить Андрея в Переяславль. Уж очень ему понравилась чернобровая рассудительная дочь Даниила Галицкого, а сватать Ярослав любил.

Да и дел было невпроворот. Отсеяться следовало с большим запасом, потому что вся тяжесть ливонской войны легла на Псков и Новгород, которым и в мирные-то времена не хватало своего хлеба. И беженцев с тех опаленных сражениями земель уже появилось немало, и князь полагал, что появится их еще больше, когда подсчитают новгородские семьи потери своих кормильцев. Поэтому решил вдоль всех дорог, ведущих к Новгороду, засеять «сиротскую долю». Так тогда назывались посевы репы, гороха, редьки да брюквы, брать которые мог любой нуждающийся в пропитании. И о жилье для беженцев подумать следовало, а вопрос этот был сложным, потому что и своих бездомных да безземельных еще хватало со времен татарского нашествия. И великий князь вместе с думными боярами да церковными иерархами давно уж ломал над этим голову. Привычный мир изменился как-то сразу, вдруг, и некогда беспечный, своенравный и своевольный Ярослав менялся вместе с этим миром.

– Господи, не покинь меня во дни мои многотрудные, – истово молился он вечерами. – Господи, вразуми меня…

Андрей вместе со Сбыславом уехали в Переяславль. Впрочем, Сбыслав лишь довез туда Андрея, распрощавшись чуть ли не на пороге. Уж очень боялся он столкнуться глазами с той боярыней, которой сказал когда-то о гибели князя Брячислава.

И опять вечерами они долго сидели за беседой. Исчерпав в конце концов тему самого побоища, перешли на его участников, которых знал великий князь и о которых подробно расспрашивал. Так дошли до Гаврилы Олексича, и Ярослав вытянул из Сбыслава сведения о свадьбе, отложенной до победы.

– Негоже, Сбыслав, в такой час радостный друга бросать. Поезжай, отгуляй свадьбу, мой подарок молодым передашь.

И была свадьба, не очень-то шумная, но – дружная. Олексич еще покряхтывал от болей в переломанных ребрах, но держался молодцом, как и положено жениху. Одно огорчало: Невский не смог почтить их своим присутствием, залечивая внутреннюю боль и досаждающие мысли стремительными бросками и яростным мечом. Но о свадьбе не забыл: прислал Якова Полочанина с дарами из Литвы.

А ведь хотел приехать и, что уж греха таить, мог приехать. Но в последний момент дела повернулись неожиданно.

3

– Литовцы просят о свидании, Ярославич, – доложил Яков за сутки до намеченного отъезда на свадьбу.

– Я бить их пришел, а не видеться с ними.

– Намекают, что этого хочет Миндовг.

– Миндовг?..

Имя великого князя Литовского было хорошо знакомо Невскому. Не только потому, что князь был дерзок в замыслах и удачлив в битвах, но и потому, что был ровесником Александра. Об этом когда-то поведал хорошо знавший литовцев покойный Брячислав, и совпадение поразило Невского, потому что позволяло сравнивать судьбы. Общим оказался не просто год рождения – общими оказались задачи, которые ставила жизнь перед молодыми князьями: борьба с удельной раздробленностью мечом и с внешней опасностью – тонким расчетом.

– Сведи меня с ним и поезжай в Новгород.

Яков оговорил время и порядок свидания и отправился на свадьбу. А Невский в назначенный вечер выехал в оговоренное место с двумя отроками и небольшой стражей во главе с Будимиром.

На опушке леса их ждал литовский отряд той же численности. От него отделился всадник в нарядной одежде и легком шлеме с белым султаном.

– Миндовг, – определил Александр, тронув коня навстречу.

Съехались, остановившись в шаге друг от друга, и Миндовг первым снял шлем и склонился в седле.

– Прими поклон, великий князь Невский, – по-русски довольно свободно сказал Миндовг.

– Прими и ты мой поклон, великий князь Литовский.

Они сблизились и крепко пожали друг другу руки.

– Неподалеку – уединенный хутор, – сказал Миндовг. – Если ты не против, мы могли бы поговорить там за кружкой доброго литовского пива, князь Александр.

Хутор стоял на острове посреди болота, к нему вела почти невидимая тропа, но Миндовг хорошо ее знал. Там их ждала немногочисленная челядь, в доме был накрыт стол. Князья, не сговариваясь, взяли по одному отроку, приказали страже совместно охранять их и уселись друг против друга.

– Я очень благодарен тебе, Александр, – сказал Миндовг после первой заздравной кружки. – Больше того, я – твой должник, потому что ты выполнил за меня добрую работу – набил заносчивые морды моим своенравным племянникам.

– Сочтемся, – без улыбки отметил Невский. – Ты прикрыл ливонцам правое крыло в этой войне, а я-то думал, что орден такой же враг Литвы, как и Руси.

– Даже больше, – вздохнул Миндовг. – Только Литва – не Русь, и крестоносцы – не татары. И если тебе приходится лишь притоптывать в лад татарскому барабану, то я вынужден плясать под ливонскую дудку. И при этом прикидывать, когда же мне принять католичество, чтобы спасти свой народ.

– Вера скрепляет народы.

– Какая, Александр? Наша с тобой, то есть княжеская? Она кончается за порогом наших усадеб, а народ живет так, как жили его предки, и верует в то, во что веровали предки. И я все время прикидываю, с кем же мне выгоднее быть: с чужим Богом или со своим народом?

– Выгоднее?

– Ты тоже прикидываешь, князь. Прикидываешь, кому что обещать, кому как сказать, кого чем пожаловать. А ведь тебе куда легче, чем мне. Ты отбиваешься от запада и востока, а я – на все четыре стороны: на севере – от крестоносцев, на западе – от Польши, на юге – от Даниила Галицкого и на востоке – от тебя. А ведь я с орденом пить пиво не собираюсь. Я с тобой хочу его пить.

– Пиво сначала надо сварить, Миндовг.

– Давай варить, Александр. – Миндовг помолчал. – В Кенигсберге перед собором каждый день собирается орущая толпа. Им показывают покалеченных твоими воинами рыцарей, а рыцари поясняют, что ты – азиатский варвар хуже татар. Но рыцарям верят в Европе, потому что так угодно Папе, и все готовятся к новому крестовому походу против русских еретиков. Орден вот-вот придет в себя и начнет наращивать силы.

– И ты опять займешь место на их левом крыле, – усмехнулся Александр.

– Если мы с тобой ничего не предпримем, меня заставят занять это место. У нас в запасе не так-то много времени, чтобы помешать этому, Александр. Ты повел против меня отцовскую дружину, потому что твою собственную потрепали крестоносцы, а у Европы опытных воинов – бездонная бочка. Через десять – пятнадцать лет они соберут могучую армию и вновь ринутся на тебя. «Дранг нах остен» написано на их знаменах, потому что в Европе стало тесно.

– Где собираются уцелевшие после ледового разгрома рыцари? – помолчав, спросил Невский.

– В земле куршей.

– Совсем рядом с тобой, Миндовг, – улыбнулся Александр.

– Потому-то я и пригласил тебя на это свидание, – буркнул Миндовг, наливая пиво в кружки. – Перестань клевать меня в задницу, и я отточу свой клюв.

– Литовцы убили моего тестя, полоцкого князя Брячислава.

– Каждый из нас, Невский, собирает в единое целое свои народы. Перед нами великая цель, которую нельзя разменивать на кровную месть. Недопустимо разменивать.

– Перед нами – великая цель, – задумчиво повторил Александр.

Он прихлебывал густое черное пиво, неторопливо размышляя. Литовский князь открыто дал понять, что добьет самых опытных рыцарей до подхода основных подкреплений из Европы, если Невский прекратит Литовскую войну. Это было выгодное предложение: выигрывалось время для того, чтобы передохнуть, восстановить собственную дружину, залечить раны. Миндовг все больше нравился ему, хотя его расчетливое, по сути торгашеское отношение к религии досадно противоречило представлениям Александра. Кроме того, требовалось выяснить, почему столь важный договор великий князь Литовский решил провести с глазу на глаз, без хитроумных советников.

– Если ты поверишь в мое слово так, как я поверю в твое, нам не понадобятся ни письменные обязательства, ни свидетели, – пояснил Миндовг, когда Александр прямо спросил его об этом. – У ливонцев много купленных языков и купленных ушей.

– Когда ты можешь выполнить свою долю наших условий?

– Через год после того, как ты прекратишь войну против меня. Нам невыгодно обманывать друг друга, Александр.

– Ты опять заговорил о выгоде, – с неудовольствием сказал Невский. – Вера для тебя – товар, военный договор – тоже товар. Неужели все продается и все покупается?

– Все, когда речь идет о судьбе народа. О том, выживет он или будет растоптан, как растоптаны пруссы, курши, твои половцы. И ты тоже что-то продашь, что-то купишь, когда на кон будет поставлено само будущее русичей. Мы оба готовы к любым мукам в загробном мире, только бы народы наши избежали ада на земле. Или я ошибся в тебе, Александр?

– Не ошибся, Миндовг, – улыбнулся Невский и протянул через стол руку. – Вот тебе мое слово.

4

Из Каракорума вести приходили более или менее регулярно: перед бегством Ючень построил прочную цепочку из своих людей. Но вести были неутешительными. До курултая власть по законам Ясы принадлежала вдове Угедея Турачине, однако войском безраздельно распоряжался Гуюк. И, судя по всему, подтягивал к столице империи верные ему тумены, отодвигая подальше сторонников Бату-хана. Казней, правда, еще не было, но как Ючень, так и Чогдар не сомневались, что, собрав надежных сторонников, Гуюк начнет устранять неугодных ему офицеров и чиновников.

Бату свято исполнял последнюю волю Субедей-багатура, повелев Чогдару находиться при нем в качестве главного советника. Однако пока обязанности последнего сводились к частым беседам с ханом, в которых особой надобности в советах не возникало. Для себя Чогдар объяснял это свойственной Бату недоверчивостью, старался быть кратким и точным в ответах, когда к нему обращались с вопросом, и – ждал, понимая, что иного ему сейчас просто не дано. Кроме того, существовал лукавый, умный и проницательный Ючень, своевременно подбросивший Бату-хану мысль о строительстве собственной столицы. В этом был резкий вызов Каракоруму и всей центральной власти, что особенно нравилось властителю Золотой Орды.

Степную столицу, заранее названную Сараем (Дворцом), строили по плану Юченя, согласованному с Бату-ханом. План предусматривал центральную площадь с огромным ханским дворцом, от которой расходились прямые дороги по основным направлениям: в собственно Монголию, на Кавказ, в Крым, в Киев, Рязань и Владимиро-Суздальское княжество. Пленных и рабов хватало, кибиточный город рос со сказочной быстротой, дороги с обязательными ямскими поставами на каждом дневном перегоне протягивались, естественно, медленнее, но строительная лихорадка заменяла вынужденное отсутствие военных походов. Будущая столица оказалась главным занятием как для хана, так и для его окружения, вокруг нее были сосредоточены все ожидания, советы и споры, и главный строитель – а таковым, естественно, стал Ючень – мудро и неторопливо подбирал ключи ко всем сколько-нибудь значимым сердцам.

Это не ускользнуло от Чогдара, насторожило, но особенного беспокойства не вызвало. Во-первых, возведение города и прокладка дорог требовали денег, в которых надлежало отчитываться по окончании работ, а Бату отличался известной скупостью. А во-вторых, и это главное, наследник престола царевич Сартак не разделял общего восторга, относился к Юченю настороженно и демонстративно предпочитал ему Чогдара.

– Даже прирученная лиса по ночам жрет кур из хозяйского курятника, – громко говорил он, нимало не беспокоясь о том, что эти слова тут же повторят Юченю. – Поедем на охоту, Чогдар, у меня першит в горле от поднятой пыли.

Однако Ючень был опытным царедворцем, отлично понимал, что Золотая Орда есть его последнее прибежище, а ее владыка не вечен. Он изо всех сил избегал споров, а уж тем паче прямых столкновений с любимым сыном властелина и был подчеркнуто почтителен с Чогдаром. Бату-хан все видел и все понимал, но ни во что не вмешивался, не давая перевеса ни одной из сторон в этой возне под войлоком. Чогдар нужен был ему не столько для грядущих войн, сколько ради упрощения отношений с северными русскими княжествами, Ючень – для той же роли на востоке, а потому преждевременно было кого-то выдвигать в первый ряд перед собственным троном. Наоборот, небольшой раскол среди вельмож сейчас выглядел предпочтительнее показного единодушия, поскольку достаточно ясно выявлял их настроения и надежды на будущее. Все зависело от завтрашнего дня, но сам завтрашний день от Бату уже не зависел. Все решали сто сорок тысяч монгольских воинов и неисчерпаемая казна Чингисхана. И – рука, которая получит на грядущем курултае право первой залезть в эту казну.

– Господин главный советник, могу ли я испросить разрешения уделить мне совсем немного вашего драгоценного времени?

Ючень умел быть на редкость медоточивым, сладким до приторности, но Чогдар терпел, не позволяя себе даже сдвинуть брови. Только улыбка – мягкая, вежливая, поощрительная – должна была служить отмычкой будущей беседы.

– Внимательно слушаю вас, господин старший советник. Не угодно ли присесть?

Ючень первым явился на беседу с глазу на глаз, доселе такого не случалось. Следовательно, возникли какие-то новые обстоятельства, грозящие пошатнуть неустойчивое равновесие под войлоком. Чогдар прошел хорошую школу в юности, держась за стремя самого Субедей-багатура, а потому был подчеркнуто вежлив, сам наполнял чаши кумысом и ни о чем не спрашивал. Говорящий первым всегда высовывается из-за собственного щита, каким бы лукавством он ни обладал.

– Важные известия из Каракорума, господин главный советник. Источник заслуживает доверия.

Ючень замолчал, но Чогдар лишь поощрительно улыбнулся.

– Гуюк уговорил свою матушку ханшу Туракину предоставить христианам-несторианцам преимущественные права, весьма похожие на те, которые великий Бату-хан даровал Русской Православной Церкви.

И вновь китаец многозначительно помолчал, но, не дождавшись ни слова от собеседника, вынужден был сам продолжать разговор.

– В монгольской армии много христиан, господин главный советник. Да, внешне они соблюдают обряды своей племенной религии, тем более что несторианство обходится без церквей. Веруют во Христа, но не признают божественности Божьей Матери, считая ее Христородицей, то есть обыкновенной женщиной, лишенной святости. Римская Католическая Церковь считает их самыми греховными еретиками. Греховнее православных и, главное, опаснее их.

И опять – молчание. Ючень очень хотел вовлечь Чогдара в беседу, но Чогдар строго руководствовался правилом Субедей-багатура, вызубренным еще в детстве: «Никогда не иди туда, куда тебя подталкивают».

Однако молчание затянулось, и он вынужден был сказать:

– Я слушаю очень внимательно.

– Благорасположение к несторианам не может не насторожить католическую Европу. Особенно если Гуюк попробует привлечь на свою сторону православные русские княжества. Рим вынужден будет благословить новый крестовый поход.

– Русские княжества далеко от Каракорума.

Это был пробный шар. Чогдар решил прибегнуть к нему, потому что понял главное: Гуюк избрал Европу целью собственного великого похода. Кроме захвата несметных богатств, этот поход преследовал еще одну задачу: полное развенчание Бату-хана как полководца, не сумевшего закрепиться в Центральной Европе. Ход был неплохо продуман, но успех его зависел от выбора православных русских княжеств, и Чогдару необходимо было знать, что предпринял Каракорум для привлечения их на свою сторону. Или – что может предпринять.

– В Золотую Орду уже послан гонец с предупреждением ханши Туракины, что отныне ярлык на великое княжение будет выдаваться русским князьям только в Каракоруме, господин главный советник, – со значением произнес Ючень.

Это известие означало, что Гуюк перешел к решительным действиям по ограничению власти Бату-хана, и, по сути, являлось объявлением ползучей негласной войны за влияние на русские православные княжества. А силы были далеко не равны, даже если не брать во внимание бездонную казну Чингисхана.

– Осознаешь ли ты, первый советник, особое значение сообщенных мне сведений? – тихо спросил Чогдар.

– Ни одна живая душа не узнает о них без вашего повеления, господин главный советник.

– В том числе и сам Бату-хан.

– В том числе и сам Бату-хан, – послушно повторил Ючень, уловив блеск секиры палача в холодных глазах Чогдара.

– Ощути, насколько прочно я запечатал твой язык, Ючень. Если ощутил, ступай. Все новости будешь передавать мне лично. Учти, я – воин и принимаю решения очень быстро.

Полученные известия имели настолько грозовой оттенок, что Чогдар сразу же пошел к хану, как только Ючень, пятясь, покинул его шатер. Он был убежден в молчании китайского советника не столько потому, что верил его слову, сколько потому, что знал о его трусости, но поторопиться все же следовало.

По счастью, Бату сразу же принял его. Коротко изложив суть многозначительных вестей, Чогдар замолчал, предоставляя хану время взвесить их, осознать и сделать выводы. Хан молчал долго, и на его бесстрастном, замкнутом для всех глаз лице ничего не отражалось.

– Князь Ярослав способен сказать «нет»? – наконец спросил он.

– Скорее, не способен. Он слишком много грешил в юности.

– Да, – вздохнул Бату. – Грехи молодости всегда подтачивают твердость старости. Значит, он может оказаться податливым на лесть, а в Каракоруме льстить умеют. Повели ему прибыть ко мне.

– По моим сведениям, он сам готовится предстать перед тобою.

Бату-хан задумчиво покачал головой.

– Подождем. Как по-твоему, что будет с нами, если Гуюк, став великим ханом, решится на европейский поход?

– Мы исчезнем, как пыль на ветру, мой хан.

– Мы исчезнем, – согласился Бату. – А русские княжества превратятся в дойную корову ненасытного Гуюка. Значит, мы должны воспрепятствовать этому походу. Как? Став поперек пути на Волге? Но разве может плетень сдержать степное половодье?

– Это возможно только с помощью русских дружин.

– Невский не станет помогать нам, если его отец поддержит Гуюка. Что можно сделать, чтобы князь Ярослав отказался от совместного похода на католиков? Не отвечай сейчас, Чогдар, но все время думай об этом. Мой учитель Субедей-багатур очень любил тебя…

5

Орду, оставленный Бату-ханом главнокомандующим, выводил татарские войска из Центральной Европы через Болгарию, чтобы не пересекать вновь разоренные земли. Он был старательным исполнителем и плохим полководцем, сознавал это, а потому во всем, что касалось боевых действий, полагался на Бурундая. Даниил Галицкий, правильно поняв татарский маневр, тут же вернулся в свои княжества, однако, будучи человеком дальновидным, предпочел временно осесть на севере своих владений. И здесь неожиданно получил предложение о мирных переговорах.

Предложение поступило от литовцев. Обезопасив себя с востока, Миндовг решил то же самое сделать и на юге, чтобы без особого риска исполнить данное Невскому обещание. Даниилу, озабоченному восстановлением былого могущества своих земель, предложение о мире было на руку, и свидание состоялось.

– Я знаю о твоих настроениях, князь Даниил, но должен прямо сказать, что буду бить крестоносцев всегда и везде, даже если мне самому придется для этого принять католичество, – сказал Миндовг.

– Татарские язычники тебе милее христиан?

– Между татарами и Литвой стоит Александр Невский, а между мною и католиками нет никого, князь Даниил.

– Следует ли мне из сказанного тобой сделать вывод, что мы не должны влезать в дела друг друга? – помолчав, уточнил Галицкий.

– Ради этого я здесь. – Миндовг неожиданно улыбнулся. – Впрочем, как знать, может быть, нам стоит когда-нибудь подумать о делах семейных? У меня растет дочь, у тебя – сын. Родственные связи крепче всех договоров, князь Даниил.

Пока Даниил и Миндовг решали вопросы дружественного невмешательства, Александр сворачивал боевые действия в Литве. Он понимал, что при таком повороте событий теряет Полоцкое княжество, но дробить силы было и неразумно, и опасно. Ливонский орден медленно и упорно наращивал мощь: Миндовг лишь подтвердил то, о чем доносили Невскому его собственные разведчики. Настало время думать о союзниках, и в этом смысле великий литовский князь преподал Александру весьма полезный и своевременный урок. И Невский выехал в родовое Переяславское княжество, минуя Новгород, а дружину оставил на Будимира.

Ехал он с небольшой охраной и почти без всяких дорожных осложнений, если не считать стремительной и победной стычки с крупным литовским отрядом в глухом уголке смоленских земель. В стычке никого не потеряли, литовцы исчезли в лесах, а как въехали в родное княжество, конь Невского потерял подкову.

– Стало быть, здесь и заднюем. Тут где-то усадьба старого отцовского друга. Дайте мне заводного коня, пока этого будете перековывать.

И выехал один, а потом радовался, что один выехал. Всю жизнь радовался.

Он быстро разыскал усадьбу, в которой был еще отроком вместе с отцом. К ней вокруг озера вела полузаросшая дорога, но Невский решил сократить путь и поехал напрямик через рощу, держась озерного берега. Стояло знойное лето, жарким настоем смолы и земляники дышал сосновый бор, в безветрии звенели комары.

И неожиданно совсем рядом раздался девичий смех. Александр придержал коня, отвел рукой сосновую лапу.

В десятке шагов от него на берегу озера сидела немолодая матрона в окружении смешливых молоденьких девушек. Распущенные волосы их были украшены венками из белых кувшинок.

– Васса! – вдруг строго крикнула матрона. – Хватит купаться! Вылезай!..

Из воды на берег неторопливо стала подниматься стройная, совсем еще юная девушка в длинной белой рубашке из тонкого, хорошо выделанного полотна. Рубашка была насквозь мокрой – девушка в ней купалась, – липла к телу, а солнце просвечивало ее насквозь…

Сердце Александра бешено забилось. Изо всех сил сдерживая дыхание, он осторожно опустил сосновую ветку и шагом тронул коня в лес. Подальше от берега…

Он раньше девушек добрался до усадьбы. Старый отцовский друг невероятно ему обрадовался, закатил пир, и на этом пиру барышня Васса поднесла дорогому гостю кубок чести.

На другое утро он выехал в Переяславль и улыбался всю дорогу. Но если бы знал, кого в это время принимает отец, улыбка бы надолго сошла с его лица…

– Прелат Римской церкви Доменик! – доложил ближний боярин.

– Ох, не к месту, не к месту! – всполошился Ярослав. – Что делать, Сбыслав, что делать?

– Принять.

Прелат был учтив и любезен. Восторгался просторами, восхищался реками и всячески избегал богословских споров, сразу обозначив свою позицию:

– Мы вместе веруем во единого всемогущего Бога, великий князь. И считаем, что настала пора забыть о наших религиозных разногласиях пред новым испытанием Божьим – нашествием нечестивых из диких степей. И православный князь Михаил Черниговский уже дал согласие участвовать во вселенском Лионском соборе.

Гость, не обозначив дня отъезда, вежливо поучаствовал в предложенной Сбыславом охоте, ловко уходил от неудобных для себя вопросов и с удовольствием рассказывал, сколь богата и сильна Европа. Ярослава это вполне устраивало – он никогда не любил излишних напряжений ума, но Сбыслава весьма тревожила причина, побудившая католического прелата вдруг заявиться в православное княжество. И как только Доменик однажды вскользь помянул о татарах, Сбыслав тут же заявил с подчеркнутой резкостью:

– Татары не видят в нас еретиков в отличие от Римской Католической Церкви!

– Это естественно, мой юный вельможа, – вежливо улыбнулся прелат. – Они – язычники. Им не дано постигнуть великого учения Христа.

– А нам, православным, дано?

– Заблуждения – путь к познанию, мой юный вельможа.

– И ты, прелат, приехал развеять наши заблуждения?

– Я приехал с надеждой познакомиться с великим полководцем князем Александром Невским, которым восторгается вся Европа, мой…

– Чтобы подсыпать яду в его кубок?

– Сбыслав, Сбыслав, – встревожился Ярослав. – Не надо спорить с высоким гостем.

– С высоким лазутчиком, – презрительно сказал Сбыслав. – Доложи своим магистрам, что Русь – жива, прелат!

И вышел. Он был раздражен и встревожен и почему-то все время думал о князе Александре.

– Извини, высокий гость, несдержанность боярина, – смущенно бормотал Ярослав. – Молод еще.

– К счастью, не все так думают, – натянуто улыбнулся Доменик. – Князь Даниил Галицкий придерживается иного мнения, что всегда обеспечит ему могучую поддержку Европы. Я очень надеялся увидеть твоего сына, великий князь, Александра Невского, деяния которого хорошо нам известны, но, видимо, не судьба. Пора домой. Путь неблизкий.

На следующий день прелат Доменик убрался восвояси как раз в то время, когда Невский подъезжал к родному Переяславлю.

– Брат приехал!.. – радостно закричал Андрей. – Княжна Даниловна, это же брат мой родной, сам Александр Невский!..

Никогда Александр не видел брата столь восторженно вдохновленным, сияющим и звонким. А увидев легко сбегающую по ступеням крыльца чернобровую красавицу, понял, что легкомысленного и взбалмошного Андрея настигла-таки первая любовь.

– Меж нами – сговор, – таинственно поведал в бане Андрей. – Если отцы не благословят, тайно обвенчаемся…

– Благословят, – улыбнулся Александр.

А про себя подумал вдруг, что если бы объединились в прочный братский союз три князя – и Русь была бы спасена, и Литва. Сначала подсобили бы Миндовгу выбросить рыцарей из Прибалтики, а потом – все вместе – и с татарами разобрались. Или – наоборот: сначала разгромили бы татар, а потом все дружно – рыцарей… И горько усмехнулся, поняв вдруг, что навсегда расстался с мечтами на льду Чудского озера.

Отслужил панихиду по своей княгинюшке, поиграл с сыном, попировал с братом и его возлюбленной и, не задерживаясь, выехал к отцу. И всю дорогу думал о странном чувстве, которое возникло в нем после знакомства с дочерью Даниила Галицкого. Всем хороша была девица – и красотой, и статью, и умом, а что-то восставало в нем не против нее, а против ее брачного союза с Андреем. А потом понял что: воля. Скрытый за девичьей скромностью огромный запас воли, которой так не хватало князю Андрею…

Он не стал говорить отцу о своем прозрении. Наоборот, он всячески подчеркивал важность этого союза, намекал, что Андрею давно пора остепениться, чем очень радовал великого князя, мечтавшего об этой свадьбе.

– Даниил Галицкий – владыка могучий, – говорил отец. – Его вон Европа поддерживает. Большой выигрыш, если мы такого родственника заполучим.

Александр поддакивал, а сам думал, что Даниила Галицкого поддерживают как раз те силы, с которыми он, Невский, уже дважды скрещивал мечи. И невольно вспомнил рассуждения князя Миндовга о вере: похоже было, что Галицкий придерживался такого же мнения во имя спасения собственных земель. Не народа, на них проживающего, а самих земель как таковых.

Сбыслава в тот первый вечер за столом с ними не было: он чувствовал себя виноватым, побаивался гнева Невского, не зная, что Ярослав ни словечком не обмолвился ни о госте, ни тем более о ссоре с прелатом. Александр воспринял это без всякого удивления, полагая, что боярину не место за родственной беседой, даже если этот боярин и спас любимого сына. А вот Ярослав чувствовал себя неуютно, страдал, вздыхал и хмурился. И в конце концов не выдержал:

– Может быть, позовем Сбыслава? Мне с ним в Орду ехать, может, у тебя какие пожелания…

Бормотал, суетился и страдал хранящий великую тайну князь. Если бы не добытая самим Сбыславом мечом и отвагой слава и почет, ему, пожалуй, было бы проще. Но прижитой сын доказал, с точки зрения Ярослава, свое право на признание родственных отношений и личное княжеское достоинство, а вот сказать об этом… Нельзя было сказать, никак нельзя, и это обстоятельство терзало и мучило великого князя настолько, что он так и не сказал о неожиданном госте. И терзаемый виной Сбыслав тоже не сказал.

Александр встретил Сбыслава очень приветливо, почти сердечно. «По-родственному, – ликовал великий князь. – Чует сердце, чует!..» Но дело было не в чутье Невского, а в дружинном братстве: князь Александр тепло приветствовал боевого друга, личной храбростью доказавшего свою преданность, не более того. И кубки стали чаще осушаться, и беседа потекла оживленнее.

– Я не задержусь у тебя, отец, ты уж прости, – сказал Александр, когда Сбыслав ушел и пришла пора расстаться на ночь. – Вот в Орду провожу непременно, а сейчас… – Он вздохнул. – Дружину надо заново создавать. А поездки не страшись. Спутник у тебя надежный, толмач отменный, да и вообще Сбыслав для нас с Андреем вроде как брат.

Признание сдержанного немногословного старшего сына привело Ярослава в сильнейшее волнение, от которого он первое время вообще ни слова не мог вымолвить. А пока справлялся с заиканием, успокоился и сказал совсем не то, что собирался:

– Я перед отцом его, Яруном, в долгу неоплатном. А он в Ледовом побоище пал.

– Понимаю, отец. Мы все перед ними в долгу.

– Знал бы ты тяжесть его…

На следующий день пир начался рано, потому что Невский решил на заре отъехать к своей дружине. А поскольку он оказался прощальным, Сбыслав явился на него в лучшей одежде с княжеской цепью на груди.

– Красный ты жених, боярин! – улыбнулся Александр. – Вернетесь из Орды – и окрутим его, отец.

И снова сердце Ярослава замирало от умиления, снова он боролся с мучительно сладостным желанием прямо сейчас, за пиршественным столом, сказать правду, признать Сбыслава своим законным сыном и тем снять с души тяжкий камень греха. И – не решался, колебался, вздыхал, пока вдруг не доложили:

– Посланец из Орды, великий князь!

– Проси.

Вошел статный молодец в полутатарском-полурусском наряде с изукрашенной саблей на поясе. Сдержанно поклонился и сказал на чистом русском языке:

– Здрав будь, великий князь Ярослав. Здравы будьте, князья и бояре. От главного советника великого Бату-хана Чогдара с поклоном есаул Кирдяш.

– Кирдяш?.. – Ярослав, багровея, поднимался из-за стола. – Не ты ли, холоп, на меня, своего господина, дрыном замахивался?..

– Что было, то быльем поросло. А нынче я – казак, вольный человек, командир личной охраны Орду-хана, князь Ярослав.

Все это молодец выпалил с вызовом и дерзкой насмешкой, словно заранее готовился произнести именно эти слова и именно так, как произнес.

– Убавь голос, не с равным говоришь, – негромко, но очень весомо сказал Сбыслав. – Говори, что велено, и убирайся.

Кирдяш посмотрел на молодого боярина с княжеской цепью во всю грудь и неожиданно улыбнулся:

– Никак Сбыслав? Тебе – особый поклон от Чогдара. – Поклонился, вновь оборотился к Ярославу: – Воевода прав, прости мою дерзость, великий князь. Чогдар велел передать тебе, чтоб ты поторопился в Золотую Орду. Это очень важно, так он сказал.

– Все? – грозно спросил Ярослав, все еще ощущая глубокую обиду.

Есаул поклонился с куда большей почтительностью:

– Дозволь личную просьбу, великий князь.

– Нет!

– Дозволь ему, отец, – тихо сказал Невский. – Ты же сам разрешил добровольную запись в татарские войска. Вот он и записался, и отвагой в битвах завоевал и чин, и волю. Так, Кирдяш?

– Так оно и было, князь Александр Ярославич. И еще – награда от Орду-хана. – Сотник достал из-за широкого татарского пояса замшевый мешочек, встряхнул: тяжело звякнуло золото. – Дозволь мне выкупить у тебя, великий князь, отца и мать, брата и сестру. Если посчитаешь, что золота здесь мало, буду твоим должником.

– Отпусти их без выкупа, отец, – сказал Александр. – Храбрость золотом не измеришь.

Ярослав угрюмо молчал.

– Отпусти, – умоляюще вздохнул Сбыслав. Ярослав быстро глянул на него и неожиданно улыбнулся:

– Отпускаю на полную волю.

– Благодарю тебя нижайше, великий князь. – На сей раз Кирдяш отдал полный поклон, коснувшись пальцами пола. Выпрямился, широко, счастливо улыбнулся. – Вечный должник твой, Ярославич!..

И вышел. Все заулыбались с радостным облегчением, а Невский сказал:

– Не будем же множить врагов, но будем везде искать союзников. И воспрянет Русь!..

Александр уезжал на утренней заре, а потому и пир рано кончился. Разошлись по покоям, но задолго перед рассветом Невского внезапно разбудил отец.

– Не спится? – улыбнулся Невский. – Мне тоже. Верно мы сделали, отец, когда дозволили смердам-язычникам в татарские добровольцы записываться. И Церкви облегчение, и нам проще, и… им попросторнее. Собственной отвагой теперь жизнь свою устраивают. Как Кирдяш.

Не об этом он думал, не о добровольцах-язычниках. В полудреме то и дело возникало перед ним одно видение: девушка в белой, плотно облегающей тело рубахе, выходящая из воды. Васса… Но отец озабоченно молчал, вздыхал, хмурился и на слова сына не обратил внимания.

– Не вставай, не вставай. – Ярослав присел на ложе, уронив руки меж колен. – Всю ночь не спал, молился, у Господа совета спрашивал. И – решился.

Великий князь замолчал. Александр с тревогой посмотрел на него:

– Что с тобой? Худо?

– Худо, – тотчас же согласился Ярослав. – До чего же тяжко мне тайну свою великую в душе носить. А тут – расстаемся. Когда свидимся, один Бог знает, да и свидимся ли вообще…

– Ну что за мысли, отец. Сказал, что приеду.

– Не перечь мне, Александр, не надо. Тебе как старшему все скажу, а ты сам решишь, что с тайной этой делать, ежели не суждено мне будет вернуться. А до того никому не говори, никому. Запрещаю.

– Все исполню, – тихо сказал Невский, почувствовав, что отец его серьезен сейчас, как никогда.

Великий князь помолчал, борясь в душе с последними сомнениями. А потом спросил вдруг, глядя в пол:

– Сбыслав на Андрея похож?

– Очень, – Александр улыбнулся. – Прямо как брат родной, все заметили.

– А он и есть брат. И твой, и Андрея. Он – мой сын. От Малаши, невесты Яруна. Я силой увез ее.

И наступило длительное молчание. Ярослав испытывал тревожное облегчение. Будто сбросил камень с души, а вот куда сбросил, было пока неясно. А Невский, ощутив огромную, жаркую радость, быстро опомнился, и жар этот радостным крупным потом выступил на лбу.

– Сбыслав об этом знает?

– Нет. Знали трое, но Ярун погиб, а Чогдар далеко. Да и не скажет никогда: он Яруну, побратиму своему, клятву дал. Знаем теперь об этом только мы с тобой, Александр.

– И никто не должен больше знать, – жестко сказал Невский. – Никто, ни одна живая душа. Я сейчас же уеду, не хочу со Сбыславом встречаться, трудно мне. Ты уж прости.

И стремительно вскочил с ложа.

Глава четырнадцатая

1

Александр уехал спешно, еще до рассвета, наспех перекусив. Великий князь был растерян и подавлен, понимал и в то же время не хотел понимать сына, но не перечил. Странно, но после Ледового побоища он вообще перестал ему перечить. Даже в мелочах. Будто поменялся с сыном прожитыми годами.

Невский нещадно погонял коня, словно убегал и от отца, и от вдруг свалившегося на голову брата, и от себя самого. Признание Ярослава было столь непредсказуемо пугающим, столь угрожало смешиванием всех планов и расчетов, что он никак не мог собрать воедино разбежавшиеся мысли. Перед ним чередой проходили многочисленные младшие братья, любимый Андрей со своей первой любовью, сложные отношения с татарами, с Миндовгом, с Новгородом, собственной дружиной, но думать сейчас он ни о чем не мог. Даже о Вассе. Он, победитель шведов и крестоносцев, князь, удостоенный личного прозвища, умеющий предугадывать события и всегда точно знающий, чего он хочет, был растерян, как парнишка на льдине, внезапно оторвавшейся от берегового припоя.

Нет, он ни в малой степени не изменил своего отношения к Сбыславу. Он по-прежнему любил и уважал его, как любят и уважают отважного и преданного соратника, но внезапно обретенный брат самим своим возникновением путал устоявшийся порядок, а тайна его происхождения могла оказаться сильнейшим оружием в руках любого противника, будь то ливонцы, татары или жадные и недальновидные собственные удельные князья. А Невский так близок был к осознанию своей исторической миссии собирателя и спасителя русских земель…

И все могло рухнуть. Мог проговориться отец, в минуту отцовской расслабляющей нежности доверившись вздорному и, увы, неумному Андрею. Тайну мог в собственных или ордынских интересах использовать Чогдар, шепнув о ней жестокому и беспощадному Бату-хану. Могли. Случайно или по стечению обстоятельств, но – могли, потому что тайна перестает быть управляемой, если о ней знает кто-то еще, кроме тебя самого. Александр был в меру доверчивым, но недоверчивым был сам век, в котором доверие продавалось и покупалось в зависимости от желания и цены. Значит, перед тем как начать действовать, следовало просчитать желания и готовность платить за них.

И Невский остановил коня. Спешился, походил, подумал. А потом вновь сел в седло и свернул с Новгородской дороги к усадьбе у озера с белыми кувшинками, из которых девушки так любят плести венки.

За конем Александра еще не успела осесть пыль, когда из княжеских хором выбежал Сбыслав.

– Уехал Ярославич? – растерянно спросил он. – А я и попрощаться-то с ним не успел.

– Спешил он очень, – вздохнул великий князь. – Привет тебе просил передать и… и просьбу, чтобы ты о подарках хану подумал.

Как раз в этот день Бату получил подарок от старшего брата. Сам Орду-хан прибыл в Сарай накануне, но о даре не обмолвился ни словечком, потому что его обозы еще не подошли. Только загадочно ухмылялся и был весьма доволен собой.

А вот Бату был собой недоволен. Вести, сообщенные ему Чогдаром, угрожали не столько его жизни – жизнь была судьбой, с которой спорить не следовало, – сколько власти, которую он безгранично расширил сам. Но укрепил ли он ее? Четыре тысячи монголов – Бату не принимал в расчет войска покоренных народов – против ста сорока тысяч монголов Гуюка: сопоставление, не внушающее довольства. Рассчитывать на дружины Невского сейчас нельзя: они зализывают раны, нанесенные рыцарями, а для такого лечения нужно время. Чогдар напомнил ему о Данииле Галицком, вернувшемся в свои владения, но Даниил бежал от самого Бату в католическую Европу, и неизвестно, какие обязательства вынужден был взять на себя за собственное спасение. Это необходимо проверить, но проверка тоже потребует времени. Значит, надо выигрывать это время. Как его можно выиграть? Показным смирением, иных способов нет. А первый знак смирения – исполнение повеления ханши Туракины направить князя Ярослава в Каракорум за ярлыком на великое княжение. И прав Чогдар: не нужно торопить Ярослава с приездом в новую столицу Золотой Орды Сарай. Пусть Ярослав потянет время со своей личной ответственностью перед Каракорумом.

А Каракорум разгневан не на шутку. Самовольное строительство второй столицы в Монгольской империи было чудовищно дерзким вызовом, и, судя по копившимся неприятностям, с ним лучше бы было подождать. Но Ючень так мягко убеждал, так льстиво упрашивал, что, кажется, пришла пора с ним навсегда расстаться. Но не сейчас, все зависит от того, как Каракорум примет князя Ярослава…

– Прости, брат, я распутывал собственные мысли. Что ты говорил мне?

– Я привез тебе славный дар из польских земель, Бату. Позволь показать его.

Бату молча кивнул.

– Доставить мой дар моему великому брату! – крикнул Орду.

Два рослых молодых нукера тотчас же внесли в тронный зал вновь отстроенного дворца большой скатанный ковер. Положив его перед Бату-ханом, низко поклонились ему и, взявшись за край, развернули одним рывком, выкатив к ногам хана стройную золотоволосую девушку в белом платье. Девушка тотчас же вскочила, гневно сверкая большими голубыми глазищами.

– Хороша? – с торжеством спросил Орду. – Ее зовут Гражина, и ярости в ней, как у барса. Ее захватил десятник Кирдяш и отдал мне, как абрикос с дерева.

– Хороша, – протянул Бату, мгновенно припомнив, что блондинки всегда были слабостью Гуюка. – А главное, к месту, брат мой. Прими мою благодарность.

Он тотчас же повелел увести Гражину в свои личные покои, дать служанок и приставить стражу. И улыбался в подстриженную бороду, уже зная, какой ценный подарок поедет в обозе князя Ярослава в Каракорум. Дар, который, без сомнений, отвлечет Гуюка от его бурной деятельности и заключит в собственные объятия.

Все это промелькнуло в голове Бату-хана, когда он вежливо наполнял чашу Орду кумысом. Братья сделали по глотку, и младший сказал, неторопливо утерев бородку ладонью:

– Ты порадовал мое усталое сердце, Орду. Ты отлично руководил войсками, ты привез богатую добычу, а дар твой превышает все добрые слова. Я знаю, что всегда могу опереться на твое могучее плечо.

– Всегда, Бату, – прочувствованно признался Орду.

– Я пью мед из твоих уст, брат. И запомню вкус этого меда. Может быть, мне придется попросить тебя…

Бату неожиданно замолчал.

– Жду твоих повелений, брат.

– Просьба, Орду, только просьба. Ты старше меня, мы оба внуки великого Чингиса, и я могу лишь просить.

– Проси, – согласился несколько опешивший от такого заряда лести простоватый Орду.

– Отдохни пока, – серьезно сказал Бату. – Хорошо отдохни, потому что просьба будет. Будет, Орду.

И поднял чашу с кумысом.

2

Ярослав выехал в Золотую Орду, когда уже встали первые морозы и лег первый снег. До этого неторопливо отбирал дары, лично и весьма придирчиво ощупывая каждую меховую шкурку: Александр сказал, что татары особенно ценят именно такие подарки. Потом пришла уборочная, потом – что-то еще, что позволило потянуть с отъездом, хотя Сбыслав не забывал мягко напоминать о необходимости поторопиться. А он все тянул и тянул, потому что необъяснимо боялся этой поездки. И, назначив день, сутки молился, а после говел, испросив у архиепископа отпущения всех грехов загодя.

Он очень надеялся, что Александр исполнит свое обещание и приедет проводить его, но Невский так и не приехал. «Боится свидания со Сбыславом», – с горечью понял Ярослав, но удивленному этим Сбыславу объяснил, что князь Александр, видно, очень уж занят.

– Я теперь ему не помощник. Сам дела вершит.

Правда, из Переяславля примчался Андрей, но был каким-то странным. Не к месту улыбался, не к месту спрашивал, не к месту восторгался княжной Настасьей Даниловной Галицкой, все – не к месту. Ярослав настолько расстроился, что прервал его восторги в самом неподходящем месте:

– Обнимитесь, сыны, и – с Богом.

Братья обнялись с искренней любовью, не обратив внимания на очередную оговорку. А великий князь только крякнул с досады.

Выехали с отборной охраной и огромным растянувшимся обозом: великий князь не скупился на подарки. Обоз неспешно тянулся позади, ехали только в светлое время и, хотя запрягали затемно, за день еле-еле добирались до очередной ямской поставы. Зато, правда, ночевали в тепле и удобстве, и Ярослав не мог не отдать должного татарской заботе о дорогах, до которых у русских князей никогда почему-то не доходили руки. Утром, плотно позавтракав, выезжали вперед с личной челядью и отборными отроками и до обеда не останавливались, коротая путь в бесконечных беседах.

Великий князь очень любил эти неспешные беседы ни о чем. Он уже оценил Сбыслава, понял, что он и умнее, и сдержаннее Андрея, но живее и откровеннее Александра, вечно занятого своими, не всегда понятными отцу мыслями. Признанный им, но не объявленный во всеуслышанье, по сути, тайный сын с каждым днем казался ему ближе и понятнее старших, законных сынов, и разговоры текли легко и непринужденно. Он не смущал отца непререкаемой резкостью Александра и не раздражал взбалмошностью Андрея: он успокаивал, не поддакивая и не льстя.

– Бог ожидал покаяния христианского и обратил татар вспять после разгрома на Калке, – говорил Ярослав. – Но мы не вняли гласу Его, и Бог позволил татарам вернуться. И ни один из князей не пришел друг другу на помощь. И я не пришел, хотя стоял с дружиной совсем рядом с несчастным Козельском. И в этом великий мой грех.

– Может быть, не великий грех, а великое прозрение, – сказал Сбыслав. – Козельску невозможно было помочь даже ценой собственной гибели не только потому, что татар было больше, а потому, что они находились на вершине победной славы.

– Ты говоришь разумные слова, но разум и грех живут не в одном гнезде. От греха ноет сердце, а не голова, если жива душа.

– Разве душа не живет в каждом христианине?

– Если бы, Сбыслав, если бы… – Ярослав грустно усмехнулся. – Я прожил большую… нет, не столько большую, сколько грешную жизнь и понял, что все люди состоят из душ живых и душ мертвых.

– Ты имеешь в виду христиан и язычников?

– Я имею в виду всех разом. И среди христиан есть души мертвые, и среди язычников – души живые. Мне трудно это объяснить тебе, я – не поп, но твердо знаю, что это – так. И ты всегда старайся окружать себя живыми душами, Сбыслав. Живыми, какому бы Богу они ни поклонялись.

Да, стареющий великий князь чрезвычайно ценил эти беседы. Как всякий человек, проживший богатую событиями жизнь, он ощущал потребность передать накопленный опыт следующему поколению, но это следующее поколение не желало воспринимать чужого опыта просто потому, что он – чужой. Андрей немедленно уплывал легкомысленными думами своими в собственный мир, глядя отсутствующими глазами, а Александр тут же приводил пример из текущей жизни, требующий сегодняшнего решения, после чего отец, как правило, обиженно замолкал. А Сбыслав – слушал и задавал вопросы с живой заинтересованностью, а не просто из вежливости, что теплом обдавало изношенную душу Ярослава.

Впрочем, где-то на середине их неблизкого пути Ярослав прекратил назидательные беседы. Помрачнел, стал часто задумываться и задавать вопросы Сбыславу. О монголах и татарах, об их законах и обычаях. Сбыслав отвечал коротко и только по существу, не загромождая память необязательными подробностями, а стараясь, чтобы великий князь запомнил главное. О пороге, которого нельзя касаться, о кумысе, которого нельзя пролить, о первых поклонах хану и о первом взгляде на него.

– Кумыс очень противный? – Ярослава мучила предстоящая проба неизвестного напитка, хотя он загодя получил отпущение этого греха.

– Вроде густой сыворотки, – ободряюще улыбнулся Сбыслав. – Когда свыкнешься, вкусным кажется.

– Ты свыкся?

– С детства. Чогдар поил. Монголы кумыс целебным считают.

– Хмельной?

– Как наше пиво. Много выпьешь, так и захмелеть можно.

– Напиваются?

– Редко, пьяных не любят. А если и напьются, то никогда не бранятся и не дерутся.

– Зачем же тогда пьют? – искренне удивился Ярослав.

За два дня до прибытия в Сарай Сбыслав посоветовал великому князю надеть княжескую одежду, самую богатую шубу и пересесть в сани.

– Для чего же в сани?

– В любой час может появиться ханская почетная стража. Ею может командовать даже темник, но ты, великий князь, принимай его, сидя в санях.

– Спесь, что ли, сбиваем?

– Спесь с них этим не собьешь, но честь свою подчеркнуть следует. Пусть знают свое место. И еще… – Сбыслав смутился. – В Орде меня зовут Федором, великий князь. Забудь о Сбыславе, очень прошу. Сбыслав убил татарского десятника, такого они не забывают.

– Это я знаю, – проворчал Ярослав, нехотя усаживаясь в расписные княжеские сани.

Сбыслав укутал медвежьей полостью его ноги, вскочил в седло, поправил богато отделанную саблю – подарок темника Неврюя – и занял свое место впереди растянувшегося каравана.

В первый день этих перемен ничего не произошло, и великий князь был недоволен. Удобное и теплое место в санях лишало его приятных бесед со Сбыславом.

– Ты поторопился.

– В нашем положении лучше на сутки поторопиться, чем на час запоздать, великий князь. Завтра утром нас непременно встретят.

Сбыслав оказался прав: едва тронулись после завтрака, как впереди послышался конский топот, и к обозу подрысила гвардейская сотня под ханским бунчуком. Впереди ехал темник Неврюй и неизвестный Сбыславу могучий монгол в теплом халате из золоченой парчи. Именно он первым и подскакал к Сбыславу.

– Где князь Ярослав?

– В санях, мой господин, – почтительно склонившись в седле, сказал Сбыслав, мгновенно сообразив, что обогнать Неврюя может только более знатный вельможа.

– Ты монгол?

– Я – русич, но меня воспитал Чогдар, анда моего отца Яруна.

– Что-то слышал о тебе. Стой здесь. Позову, когда придет нужда.

Незнакомый вельможа поскакал к саням, а к Сбыславу подъехал Неврюй. Улыбнулся, как доброму знакомому:

– Мне приятно, что ты не позабыл моего подарка.

– Приветствую тебя, отважный Неврюй, – поклонился Сбыслав. – Прости за вопрос: что это за вельможа?

– Орду-хан. Старший брат Бату.

– Я должен быть возле моего князя! – встревожился Сбыслав.

– Не спеши, – усмехнулся Неврюй. – Орду очень гневается, когда нарушают его повеления.

– Но великий князь ни слова не понимает по-монгольски!

– А Орду – по-русски. Они в равном положении, сын Яруна.

Но великий князь и старший брат великого хана Золотой Орды были совсем не в равном положении. Ярослав сидел в богатых санях, а Орду – в седле. Кроме того, Орду знал, кто перед ним, а Ярослав – не знал, и поэтому хан поклонился первым, а князь лишь кивнул головой, на что, впрочем, Орду не обратил никакого внимания. Он старательно, как всегда, исполнял наставления своего брата, а потому торжественно отбарабанил заученное приветствие. Ярослав не понял ни единого слова и сердито потребовал позвать Сбыслава, что Орду воспринял как ответное приветствие и еще раз поклонился.

– Хорошо они беседуют, – тихо рассмеялся Неврюй. – Будь внимательным, боярин, сейчас Орду подаст тебе знак.

Орду и впрямь, не оглядываясь, поднял руку, видимо посчитав, что дословно выполнил наказ любимого брата. Нарядный темник хлопнул чалого и сказал Сбыславу:

– Зовет. Быстро!

3

Вторую неделю Невский гостил в усадьбе у пруда с белыми кувшинками, позабыв о всех неотложных делах. И не только потому, что с каждым днем юная Васса нравилась ему все больше, но и потому, что ощущал, как постепенно сходит на нет его тревога, как улетучиваются беспокойные мысли, как прежняя твердая уверенность вновь поселяется в его душе. Он не отказывался от кубка, но не любил пиров за бессмысленную, с его точки зрения, трату времени, с удовлетворением обнаружил эту же черту и в хозяине, и ему было хорошо.

Хозяева догадывались, по какой причине старший сын великого князя, знаменитый победитель крестоносных рыцарей, вдруг избрал местом отдыха их скромное поместье: держась в присутствии девушки вполне естественно, Александр ничего не мог поделать с выражением собственных глаз. Но ничего не смел объяснить даже намеком, хотя формальный срок траура уже истек. Он не попрощался с Александрой Брячиславной, не проводил ее в последний путь, и это до сей поры камнем лежало на его сердце. А мечтать он не любил, хотя с удовольствием предавался мечтам в отрочестве, но тяжесть меча, поднятого еще в юности, навсегда убила все мечтания, заменив их продуманным и многократно взвешенным расчетом. Нет, он не огрубел, не стал суше от этой замены. Просто ему довелось прямо из юности шагнуть во взрослую жизнь, минуя молодость. И, может быть, поэтому он впервые ощутил, что такое первая любовь, ясно поняв, что Марфуша была всего-навсего увлечением, а Александра – политической необходимостью.

И отъехал со смятением в душе, ни слова не сказав о своих чувствах ни родителям Вассы, ни самой девушке. А – хотел, очень хотел и признаться возлюбленной, и заручиться благословением, но… Но внутренне уже ощущал себя великим князем, обязанным прятать личные пристрастия во имя политических интересов, ради завтрашнего благополучия всей Русской земли. Всей: он никогда не забывал о своем прапрадеде великом князе Владимире Мономахе.

Но на обратном пути думы о Сбыславе его больше не тревожили. Они уже улеглись в душе его, уступив свое место думам иным. Конечно, очень выгодно было бы взять в жены вторую дочь Даниила Галицкого – не Настасью, чтобы не рассориться с влюбленным Андреем, – но женитьба братьев Ярославичей на двух сестрах из одного гнезда усилила бы прежде всего самого князя Даниила. Породниться с Миндовгом? Но Миндовг откровенно признался, что готов принять католичество во имя спасения Литвы. А он, Александр, размышлял о своей готовности пойти под венец во имя чисто политических соображений, и в этих соображениях православие оставалось главным условием возрождения могучего государства, его незыблемым фундаментом. Да и сколько дочери Миндовга может быть лет? Восемь? Десять?.. Ждать, пока подрастет?

Может быть, он бы и пришел к выводу, что должен подождать. Но где-то там, под внешним слоем мыслей, как в засаде, таилась главная: жениться на дочери Батыя. Во имя прочного мира для Руси…

К этому времени Гаврила Олексич окончательно оправился после ран, полученных на льду Чудского озера, и деятельно занимался княжеской дружиной. Марфуша приняла иночество под именем Меланьи. У самого Гаврилы родился первенец, нареченный Иваном, в семье царили мир да любовь, и Олексич был счастлив, как никогда доселе.

– Ярославич?!

– Здравствуй, Гаврила Олексич.

После пира, на котором настоял хозяин, после того, как была представлена молодая жена и показан младенец, боевым друзьям наконец-таки удалось уединиться. Гаврила обстоятельно доложил о дружине, о состоянии коней и вооружения и замолчал в некотором удивлении, потому что гость слушал рассеянно, вполуха, и мысли его были далеко.

– Чем обеспокоен, Ярославич?

– Что? – очнулся Невский. – Отец в Орду уехал. Вместе со Сбыславом. А я не проводил.

– За Сбыславом как за каменной стеной!

– Это верно. Только на душе смутно, Олексич.

– Жениться тебе нужно, Александр Ярославич, – решительно сказал Гаврила. – Вот я женился, и всем сразу стало хорошо. И мне, и супруге моей, и… Марфуше.

– В монастыре? – усмехнулся Александр.

– Успокоилась она там. И ты успокоишься, Ярославич. Мир в душу войдет, а смута – выйдет. Поверь.

– Мир не в душе нужен, а на Руси. И – долгий, долгий мир. Чтоб не только сын твой, но и внук меча в руки не брал. Вот тогда и людишек прибавится, и силы вернутся. – Александр вздохнул. – Может, мне ради такого дела на Батыевне жениться, Олексич?

– Шутишь все, – неодобрительно заметил Гаврила.

– Не до шуток сейчас. Ты вон дружину никак собрать не можешь.

– Рожать сынов нужно в любви и согласии, а не от Батыевых дочек. Пригляди девку красную, княжну или боярышню. Самому недосуг, так я тебе пригляжу.

– А что, Олексич, может, ты и прав, – вдруг улыбнулся Невский. – Сватом моим будешь?

– За честь почту великую!

– Считай, договорились, – сказал князь и опять замолчал.

– А кого сватать-то? – с некоторой растерянностью спросил Гаврила. – Есть кто на примете?

– На примете есть, только… Виноват я перед Александрой. И пока вину эту с души не сниму…

– Да в чем ты виноват, в чем? – горячо зашептал Олексич. – В том, что Ярун, упокой, Господи, его душу, послание тебе не передал? Так в том его вина, а не твоя.

– Нет на нем вины, потому что не мог он такое известие мне перед решающей битвой передать. Не мог. Вот и припрятал до конца, а конец его раньше нашел, чем нас – победа.

– Так, Ярославич, – сокрушенно покивал головой Гаврила и перекрестился. – Только вины на тебе нет, Александр Ярославич. Никакой нет вины, не терзай ты свою душу.

4

Бату принимал великого князя Ярослава с подчеркнутым вниманием. Позволил не проходить очищение огнем перед входом во дворец, не падать ниц и пить вино вместо кумыса. И три дня вел короткие и вполне мирные беседы ни о чем. Все это очень нравилось Ярославу, но совсем не нравилось Сбыславу. Бату-хан явно тянул время, но ради чего тянул, Сбыслав понять не мог, а Чогдар избегал встреч наедине.

– Сам найду тебя, когда будет нужно.

Главному советнику хватало забот и без великого князя. Неприятные вести продолжали поступать из Каракорума не только через посредство мудрого и дальновидного Юченя. Гуюк, лишенный доступа к казне, нашел способ привлечь на свою сторону монгольских офицеров, раздавая китайские шелковые ткани направо и налево, откровенно заигрывал с несторианами и весьма благосклонно отзывался о православии. Он явно готовился к западному походу, чтобы заодно навсегда похоронить Золотую Орду под копытами своей армии.

Да и с запада известия были настораживающими. Даниил Галицкий упорно добивался единовластия в борьбе с собственным боярством, Михаил Черниговский в открытую заигрывал с католичеством, а Бату вынужден был вывести войска с правобережных земель Днепра. Единственной его опорой могли стать северные княжества Руси, но Гуюк был несоизмеримо сильнее, а обещания сильного всегда весомее обещаний загнанного в угол. В создавшемся положении Бату видел единственную возможность спасти свою власть и себя самого только в каком-то очень хитром ходе. Хитром и неожиданном для Каракорума. Но – каком?..

Именно это он намеревался обсудить с Юченем с глазу на глаз: врожденная недоверчивость оказалась сильнее всех заветов Субедей-багатура. Нет, он не отстранял Чогдара: он поручал ему дела западные, только и всего. Побратим русского воеводы, обласканный великим князем Владимирским, мог оказаться не совсем беспристрастным в самом главном совете.

«Никогда не доверяй своей первой мысли. Первая мысль может прийти и из живота, если ты слишком много выпил кумыса».

Так говорил Субедей-багатур, и Бату вовремя вспомнил его слова. И тогда же подумал, что два советника лучше, чем один, если первый будет слышать советы второго, а второй – не знать, что он слышит. И сам спрятал Чогдара за шелковыми занавесями позади трона до того, как вошел Ючень.

– Как заставить Гуюка совершить непоправимую ошибку? – спросил Бату без всяких предисловий.

– Если позволит великий хан, я бы подумал об охоте, – вкрадчиво начал Ючень. – Все готово к удовольствию, ловчие расставлены, загонщики погнали дичь на господина, господин пришпорил коня, а конь – захромал. Что потребует господин?

– Свежего коня, – угрюмо сказал Бату.

– Свежего коня, – учтиво улыбнулся китаец. – Но пока его подвели, дичь ушла. И снова надо расставлять ловчих и рассылать загонщиков. И заново гнать дичь.

Бату хмуро молчал.

– Неожиданность – первый шаг к растерянности, великий хан. А растерянность – первый шаг к ошибке.

– Ты боишься, – бледно улыбнулся Бату. – Чего ты боишься, мудрый? Проговориться?

– Нет, великий хан. Советник только советует, решения принимает повелитель.

– Куда я должен вбить гвоздь, чтобы захромал конь Гуюка? – уже с раздражением спросил Бату. – И что это за конь? Я не вижу вывода, который должен вытекать из твоей басни про охоту.

– Я имел в виду растерянность, мой повелитель. – Ючень склонился в низком поклоне. – Хан Гуюк должен ощутить пустоту. Пустота – второй шаг от растерянности к ошибке.

Бату откинулся к спинке трона, полузакрыв глаза. Китаец юлил, чтобы не попасть на крючок, это было понятно. Но понятным оказалось и то, что он обязан был проглотить этот крючок. В конце концов, советники для того и существуют, чтобы брать на себя ответственность в советах, которые впоследствии можно объявить плохими. Даже преступными, если это станет необходимым.

– Хромота не создаст пустоты. Ее можно излечить. Или не заметить.

– Ты совершенно прав, великий хан. Конь должен пасть.

– Конь Гуюка?

– Запасной конь хана Гуюка, мой повелитель. Он вынужден будет либо искать замену, либо вообще отложить ханскую охоту.

– Ты имеешь в виду охоту на меня?

– Повелители любят охотиться на тигров, великий хан.

«Он почти проговорился, – с удовлетворением подумал Бату. – Осталось совсем немного». И спросил:

– Какой масти должен быть запасной конь Гуюка?

– Русой, мой повелитель.

– Такой масти нет, китаец.

– Она появится, если ты, великий хан, исполнишь повеление ханши Туракины.

– Долог путь от Сарая до Каракорума, – вздохнул Бату. – На столь долгом пути русый конь может пасть сам собой от многих причин.

– Может, великий хан. Но тогда, – Ючень понизил голос, – тогда жеребенок может больно лягнуть не Каракорум, а – Сарай.

– Да, осиротевший жеребенок ищет ласковую руку, – задумчиво сказал Бату. – Ступай, китаец. Я хорошо запомнил твои слова, и мне будет над чем подумать.

Пятясь и низко кланяясь, Ючень покинул тронную залу.

– Все слышал? – спросил Бату, когда Чогдар появился из-за шелковых занавесей.

– Да, мой хан. Юченю легко советовать, он не ломал хлеб с князем Ярославом.

– Хороший ответ воина, Чогдар. Но мне нужен совет советника.

Чогдар угнетенно молчал.

– Однажды ты порадовал меня, заявив, что умрешь монголом. Ты не жалеешь об этих словах?

– Я родился, живу и умру монголом, – Чогдар вздохнул. – И понимаю, как важно найти выход, чтобы спасти Золотую Орду.

– И Русь, – тихо подсказал Бату. – Русь Александра Невского. Поход Гуюка сметет ее с лика земли. Вместе с нами. Значит, он не должен состояться.

– И ради этого, по мысли Юченя, должен пасть старый конь, – невесело усмехнулся Чогдар. – Кто же пустит в него последнюю стрелу?

– Орду. Мой старший брат.

Это был пробный шар: Бату не спускал с Чогдара настороженных глаз. Но советник отрицательно покачал головой, так и не заметив, что за ним следят.

– Нет, мой хан, это невозможно. Каракорум ополчится на тебя вместе с князем Александром. Нет, ты должен быть вне подозрений. Рука должна быть либо из Каракорума, либо…

Чогдар внезапно замолчал. Бату подождал немного и тихо, осторожно повторил:

– Либо?..

– Либо она вообще не нужна. Если князь Ярослав откажется принимать участие в большой охоте Гуюка.

Уверенная улыбка впервые появилась на озабоченном лице степного властелина:

– Ты успокоил мысль, которая как овод жужжала в моей душе. Ючень петлял, как заяц на волчьей тропе. Для начала он рассорил меня с Каракорумом, уговорив строить собственную столицу, а когда это ему удалось, попробовал навсегда развести меня с Невским. Побеседуй с князем Ярославом, пока этого не сделал лукавый китаец, вздумавший пить кумыс из двух чаш одновременно.

– Постараюсь направить великого князя по нужной нам тропе. – Чогдар поклонился и пошел к выходу.

– Пришли ко мне моего брата, – сказал Бату. – Ючень не решится пренебречь приглашением вместе поохотиться, а Орду очень точно умеет промахиваться.

– Это лучше публичной казни, – улыбнулся Чогдар. – Тайные враги должны исчезать без следа.

– После твоего разговора с князем Ярославом я сам сообщу ему о поездке в Каракорум. Его путь зависит от вашего свидания, но он не должен об этом знать. Ступай. Не забудь прислать ко мне Орду.

Чогдар молча поклонился.

5

– Прости, великий князь, что не сразу навестил тебя.

– Таким гостям всегда рады, – Ярослав добродушно улыбнулся вошедшему Чогдару.

Он был доволен, а Сбыслав просто счастлив. Пировали почти как прежде, князь расспрашивал о новой службе, о Сарае и дворцовых обычаях, а Сбыслав рассказывал о Ледовом побоище, о гибели отца, о воинской мудрости Александра Невского. Чогдару было не очень удобно прерывать дружескую беседу, но все же он нашел повод повернуть разговор в нужное ему русло.

– Новгородские, псковские да и твои земли, великий князь, большой урон понесли. И не только людьми. Городки да деревни пожжены, скот порезан, посевы вытоптаны. Руси сейчас, как никогда, мир нужен.

После этого вступления Чогдар предполагал перейти к обсуждению вечного союза с Золотой Ордой и крайней опасности каких бы то ни было договоренностей с ближними и дальними соседями. Но Ярослав тут же вцепился в начало беседы, пропустив мимо ушей многозначительный конец:

– Твоя правда, Чогдар. И беженцев поток, и голод стучится. Но я, сколь только мог, расширил посевы…

Князь долго и с удовольствием распространялся о собственной предусмотрительности, перевести беседу в иное направление уже не было возможности, и Чогдару оставалось только попросить Сбыслава проводить его.

– Посети мою юрту, Федор Ярунович. Все не так просто, как представляется князьям.

В охраняемой снаружи юрте горел огонь, за которым ухаживал молчаливый отрок. Он подал кумыс и тут же исчез, тщательно задернув за собою полог.

– Гуюк готовит поход в Европу, – сказал Чогдар, наполнив чашу гостя. – Путь пролегает через наши степи, а потому неминуемо коснется Руси. Ты знаешь военные законы монголов и понимаешь, чем это грозит.

– Прокорм огромного войска, дополнительная дань и насильственная мобилизация, – вздохнул Сбыслав. – Владимирская Русь вряд ли поднимется после этого похода.

– Конница Гуюка растопчет Золотую Орду и превратит русичей в рабов, – жестко сказал Чогдар. – Гуюк беспощаден, вероломен и лжив. Сейчас ему нужны союзники, почему Ярославу и велено прибыть в Каракорум за ярлыком на великое княжение.

– Он примет этот ярлык с благодарностью, потому что тщеславен и уже не умен.

– Примет. А в благодарность за него заключит с Каракорумом союз против Бату. То есть против собственного народа.

– Да, он не откажется от великого княжения. Не откажется…

Сбыслав погрузился в тревожную задумчивость. Чогдар дал ему время поразмышлять, поднял чашу с кумысом.

– За здоровье князя Александра Невского, Сбыслав.

– Я понимаю твою мысль, Чогдар, – сказал Сбыслав, пригубив кумыс. – Невский сначала думает о Руси и русском народе и только потом – о себе.

– Боюсь, что не до конца понимаешь, потому что не представляешь, что сделает Гуюк, заручившись поддержкой князя Ярослава.

– У него будут развязаны руки.

– Он пошлет убийц к Невскому, – Чогдар произнес эту фразу медленно, выделив каждое слово. – Бату видит в князе Александре могучего завтрашнего союзника, а Гуюк – завтрашнего вождя общерусского восстания против второго монгольского нашествия. Не удивлюсь, если узнаю, что убийцы уже скачут к нему.

– Его надо предупредить! – встревожился Сбыслав. – Ты должен это сделать, Чогдар.

– Я непременно это сделаю, но куда он денется от тайных убийц из Каракорума? Они могут быть русичами, половцами, немцами – кем угодно, казна Чингисхана неистощима.

– Он может укрыться в Европе. Временно.

– Европа с удовольствием выдаст его Гуюку.

– Вот тут ты ошибаешься, Чогдар, – улыбнулся Сбыслав. – Европа очень хочет с ним познакомиться. Князя Ярослава с этой целью навещал прелат Римской Католической Церкви Доменик. Но я понял его козни и сделал так, что он быстро убрался восвояси.

– Невским заинтересовались римские католики? – спросил Чогдар, старательно прикрывая настороженность удивлением. – Это весьма любопытно. Расскажи об этом прелате подробнее, Федор.

Молодой боярин с удовольствием поведал отцовскому побратиму все, что знал о прелате Доменике. О разговорах на пирах и охоте, о его вопросах и своих ответах, о ссоре, которую он устроил нарочно, чтобы поскорее избавиться от назойливого разведчика. Чогдар слушал внимательно, ни разу не перебив. А когда Сбыслав закончил рассказ, уточнил:

– Значит, князь Михаил Черниговский дал согласие участвовать в Лионском соборе?

– Так сказал прелат Доменик.

– А Даниил Галицкий?

– О нем он не говорил. Почему ты спрашиваешь об этом, Чогдар?

– Потому что мы – и Русь, и Золотая Орда – стоим на порубежье Запада и Востока, Сбыслав. И нам должно быть ведомо все. И дела Рима, и дела Каракорума. Будь очень внимательным там, сын моего анды. Так уж случилось, что от решения князя Ярослава зависит не только судьба наших народов, но и жизнь Александра Невского.

Вечером того же дня Бату услышал подробный пересказ этой беседы от своего главного советника. Долго молчал, размышляя. Потом сам наполнил чашу Чогдара кумысом и сказал:

– Значит, князь Михаил Черниговский. Правда, от него мало что зависит, но мой дед повелел сурово наказывать перебежчиков. А что же Даниил Галицкий?

– Боярин Федор Ярунович о нем ничего не знает.

– Но мой советник знать должен все! – резко отрубил Бату.

Чогдар молча склонил голову.

– Ты очень вовремя подсказал этому молодому боярину, что Гуюк может подослать к Невскому убийц. (Хан тут же сменил гнев на милость.) Кстати, это вполне вероятно, и от нас к Невскому не должны проникать непроверенные люди. Завтра я приму князя Ярослава и объясню ему, что ярлык на великое княжение выдают только в Каракоруме. А тебе следует продолжить разговоры с боярином Федором…

С шумом вошел Орду. Преклонил колено перед Бату-ханом:

– Прости, великий брат мой. Я целился в сайгака, но моя проклятая рука послала стрелу в спину твоего советника Юченя!

Выпалив эти слова, Орду громко расхохотался. Он очень любил шутки именно такого свойства.

Глава пятнадцатая

1

У Гражины было не столько тяжелое, сколько сумбурное детство. Родившись в польской вельможной семье, она впервые попала в плен в пять лет, поскольку владения ее отца располагались в неустойчивом треугольнике, стороны которого граничили с Галичиной, Венгрией и собственно Польшей. Ровно через год она оказалась пленницей галичан, была возвращена в лоно родной семьи, но через три года вновь оказалась в венгерском плену. Такая смена обстановки продолжалась вплоть до тринадцати лет, из чего она вывела вполне определенные правила поведения: не плакать, не жаловаться, никогда не говорить правды и изощренно кокетничать во имя спасения собственной жизни. Оставаясь католичкой, она уже ни во что не верила, в том числе и в родную семью, полагаясь только на собственные силы.

В четырнадцать ее взял замуж венгерский вельможа, порядком поизносившийся в беспутной жизни. Детей у него – во всяком случае законных – не было, и истрепанный граф, который оказался на сорок лет старше своей красавицы полячки, вознамерился получить от нее долгожданного наследника, ради чего полгода копил силы под наблюдением отцов Церкви, убедившей его не трогать соблазнительную супругу в прямом смысле слова. Однако нашествие татар спутало его расчеты, поскольку при поспешном бегстве он потерял собственную жену.

Гражину перехватил по дороге Кирдяш со своими десятью головорезами. Но, разобравшись – а он был весьма сообразительным парнем, – решил не прикасаться к столь роскошной добыче. Следует сказать, что обиженная невниманием мужа, истосковавшаяся полячка сделала все возможное, чтобы побудить витязя на дерзкие поползновения, но все оказалось напрасным: Кирдяш устоял перед изощренным соблазном и впоследствии не пожалел об этом. Он подарил ненадкусанный персик самому хану Орду, за что получил не только офицерский чин, но и добрую калигу с золотом. А смертельно оскорбленная мужским невниманием Гражина вскоре в прежнем же естестве оказалась запертой в золоченой клетке самого Бату-хана.

У нее было все, что она могла пожелать. Даже полуподруга-полунаперсница-полуслужанка Ядвига. У нее не было только одного: свободы выбора. Выбор сделал Бату, едва Гражина вскочила на ноги, когда ее выкатили из ковра.

Среди утонченной роскоши ее заточения никогда не появлялся ни один мужчина. А ни разу не испытавшая ни первой боли, ни первого наслаждения пленница, зная все о первой боли и последующих упоительных мгновениях только из рассказов наперсниц, вынуждена была предаваться радужным мечтаниям и плотской тоске, разнообразя то и другое лишь периодическими истериками. И – ждать неизвестно чего.

Впрочем, не так уж неизвестно. Познав собственную цену всем опытом своей сумбурной жизни, Гражина прекрасно понимала, что и на сей раз ее либо подарят, либо обменяют, либо продадут. Таковы были три занавеса, наглухо задернувшие перед нею виды собственного будущего. И неистовая тигриная ярость постепенно вызревала в ее порывистой, неуравновешенной и недоброй душе.

А Сарай жил неторопливой, незаметной, но весьма напряженной жизнью. После несчастного случая на охоте состоялись шумные и весьма почетные похороны советника Юченя, так как Бату не хотел, чтобы Каракорум догадался о провале своего разведчика. А потом – уже тихо, втайне – правительство занялось тщательным подбором подарков будущему великому хану Гуюку, правящей до времени ханше Туракине и особенно – влиятельным вельможам. Выискивались наиболее умелые среди знаменитых русских оружейников и золотых дел мастеров, привозились – одна к одной – волоокие русские красавицы с косами до пят, создавались команды из кузнецов, плотников, скорняков и резчиков по камню и дереву. Отряды баскаков шныряли по всем русским княжествам, отбирая лучших из лучших, иногда захватывая их силой, реже – подкупая выгодной работой на чужбине. Бату начал играть в большую игру, ставки были высоки, и в средствах он не стеснялся. Вынужденная отдавать свое основное богатство Русь нищала на глазах, что выводило из себя даже степенного, уравновешенного Гаврилу Олексича.

– С Прусской улицы всех оружейников Орда сманила! И с Торговой стороны Карпа-кольчужника со всем семейством!

– Богато платят. Мы столько не можем.

– А сами с чем останемся?

– Новых вырастим, Олексич. Народ у нас даровитый.

– И с тобой не советуются. Обидно, Ярославич.

– Не той обидой маешься. Сильными станем – первыми кланяться начнут.

Невского беспокоила возросшая активность Орды и больно задевала их бесцеремонность: о нем словно забыли. Словно и не было похвальных слов Субедей-багатура, благорасположенности Бату, дружеских знаков Сартака. Но сделать он ничего не мог: в новгородских землях татары никого не принуждали ехать в далекий Каракорум, обещая лишь хорошие заработки. А на Руси нелегкий штучный товар резко подешевел не по капризу заказчиков, а потому, что бесконечные раздоры, нашествия да войны вконец разорили страну и уважающие свой труд мастера готовы были ехать за тридевять земель ради спокойствия и достойной их таланта оплаты. Александр это понимал, отъездам не препятствовал, но ему было досадно.

– Родину не любят, жадобы, – ворчал Гаврила.

– Трудно Русь в непогоду любить, Олексич. Знобко в ней сейчас. Знобко, страшно и голодно.

– Все вроде – так, а все одно – не так.

Кроме беспокойства, досады и обиды, Невский ощущал и маету, но совсем по иному поводу, нежели Гаврила Олексич. Дева у пруда снилась по ночам, маняще улыбаясь на утренних зорьках, а думы о ней не исчезали и днем. Ничего подобного он прежде никогда не испытывал, это радовало, но – изматывало, потому что не отпускало. А поехать к ней зимой не решался, поскольку подобное посещение невозможно было объяснить простым желанием отдохнуть от государственных дел. Он жаждал доброй беседы, но сильно расстроенный утечкой наиболее мастеровитых рук Гаврила Олексич пребывал в постоянном несогласии и для душевных бесед никак не подходил.

– Марфуша варенья прислала и записку. – Олексич зачитал письмо, не спрашивая Александра: – «ЧУЮ, ЧТО НЕСПОКОЙНА ДУША ТВОЯ, БРАТЕЦ МОЙ СВЕТЛЫЙ. ПОВИДАЙ МЕНЯ, ОБЛЕГЧИ ДУШЕНЬКУ…»

– Едем! – вдруг решительно сказал Невский, скорее почувствовав, чем поняв, как нужна ему сейчас женщина, когда-то сделавшая его мужчиной.

Собрали даров для всей обители – стерлядки да осетрины, семги да сигов, грибков да меду. А для Марфуши князь припрятал личный подарок – золотой крестик доброй псковской работы. Выехали на следующее утро.

– Здравствуйте, светлые витязи, защитники и устроители земли Русской! – в пояс поклонилась бывшая разумница Марфуша. – Примите благословение от грешной черноризицы Меланьи.

Расцеловались по-родственному. Инокиня всплакнула, Александр нахмурился, а Гаврила поспешно сказал:

– Дары сестре-хозяйке вручу.

И тут же вышел, как то было условлено с князем. Но заранее условиться – одно, а остаться наедине с первой любовницей – совсем иное, и Невский, смутившись, забормотал что-то об отце, отъехавшем в Орду, о дружине, об Андрее. Но, упомянув о Настасье, тут же угрюмо и замолчал.

– Смущен не ты, князюшко мой, смущено сердце твое, – тихо сказала Марфуша. – Доверься ему, отпусти на волю его.

– Правду ты сказала, Марфуша…

– Прости, князь, Меланья я во иночестве.

– Прости, сестра Меланья. Не было у меня никаких тайн от тебя, все тебе выкладывал, и легко мне было жить, – вздохнул Александр. – А сейчас навалились эти тайны на меня так, что задыхаюсь я под ними.

– Я душу тебе свою подставлю. Переложи, сколь нужным сочтешь, за тебя все отмолю.

– Встретил я девицу, добрую и разумную, – Невский говорил, не поднимая глаз. – И будто обожгла она меня, будто… – Александр помолчал. – Но я – князь, я Руси принадлежу, а не воле собственной. Скажи, сестра, имею я право на любовь, как человек, или должен, как князь русский, просить Батыя отдать мне в жены дочь?

– Бог душу дарит, а Матерь Божья – сердце любящее, – тише, чем обычно, сказала монахиня. – Когда посещает человека истинная любовь, сама Пресвятая Матерь Божия в сердце его заглядывает. Покорись ее выбору, Александр, и благодать Небесная сойдет на тебя.

– Значит…

– Покорись любви, и обретешь покой.

– Благодарю, благодарю тебя, Map… сестра, – горячо сказал Невский, впервые улыбнувшись. – Камень ты сняла с души моей.

С грустной, еле обозначенной, но очень взрослой улыбкой смотрела на него Марфуша. Князь смутился, полез за пазуху, достал крестик.

– Прими на память о грешном Александре.

Монашенка отрицательно покачала головой:

– Золота без греха не бывает. А моя опора – смирение гордыни моей. Как же наречена дева, избранная тобою?

– Васса.

– Васса, – со странным, гулким выдохом повторила инокиня, согнулась в поясном поклоне и, не разгибаясь, добавила торжественно, будто клятву произнесла: – Еже-день повторять буду имя сие в своих молитвах. Бога и Матерь Его Пресвятую буду молить, чтобы родила тебе жена, нареченная Вассой, сильных сынов и здоровых дочерей, дабы никогда не пресекся высокий род твой на Святой Руси…

Крупные слезы одна за другой гулко капали на каменные плиты пола…

2

На обратном пути из монастыря Невский был грустен, молчалив и задумчив. А едва войдя в палаты, сказал:

– Собирайся.

– Куда? – несколько оторопел Гаврила.

– Сватать меня. Кого еще возьмешь?

– Андрея. Тесть будущий кто, князь или боярин?

– Друг отцов. До боярина не дослужился. Не все ли равно?

– Это я насчет подарков. Каждой рыбке – свой червячок, Ярославич.

– Золотая рыбка! – вдруг рявкнул Александр. – Полюбил я ее, ясно это тебе?..

После столь громогласного рыка Олексич больше с расспросами к Невскому не приставал. Но подарки подобрал, рыку этому соответствующие, да и в состав посольства, сопровождающего уполномоченных князем сватов, включил людей знаменитых и известных. А когда все было готово, лично приехал за князем Андреем.

– Сватать люблю! – живо откликнулся Андрей. – Но не за так, Гаврила Олексич. Слово дай, что за меня к князю Даниилу Галицкому старшим сватом пойдешь, тогда хоть сейчас с тобой выеду.

– Считай, что уже дал, – улыбнулся Гаврила. – А где же невеста твоя, князь?

– К отцу отпустил. Сватов ждать да наряды шить.

Андрей собрался быстро, и через неделю сваты с весьма крупным обозом (Гаврила Олексич не забыл слов о «золотой рыбке»!) выехали в неблизкую усадьбу. Ехали не торопясь, подлаживаясь под медленный обоз, часто останавливаясь, чтобы не заморить лошадей. Князь Андрей и, как правило, Олексич часто обгоняли караван, чтобы поохотиться и тем скрасить унылые общие обеды. Иногда к ним присоединялся и Яков Полочанин, которого Гаврила с трудом выпросил у Невского для большего представительства, поскольку остальные бояре были в возрасте, предназначаясь в основном для совместных воспоминаний с хозяином и – почета. Но Яков добровольно взял на себя обязанность приглядывать за обозом, а потому часто задерживался где-то в хвосте.

– Европу хочу поглядеть, – болтал неугомонный Андрей. – Моя Настасья Даниловна много чудесного рассказывала о ней.

– Что же чудесного-то?

Гаврила Олексич настолько утомился от болтовни князя, что частенько подумывал, не напрасно ли он его пригласил сватом: дернул же черт за язык… Однако лукавить и подлаживаться он не умел, а потому быстро усвоил тон плохо скрытого раздражения и всегда – супротив. Что бы при этом ни говорил Андрей. Но князь был на редкость легкомысленным, чужого настроения не замечал, а свое скрывать не считал нужным.

– А то хотя бы, что города у них – сплошь из камня. А у нас только церкви, монастыри да хорошо, если крепости. Даже терема княжеские из дерева строим.

– Жить в каменных палатах не пробовал? Сыро в них. И душно.

– Зато снаружи – вид. Сразу видно: дворец. А у нас – просто большая изба.

– Зато коли сгорели при набеге, то отстроить заново да получше прежнего – неделя топорного стука.

– Зато у них неверующих нет. Чуть что – сразу еретиками объявляют и – к палачу.

– Вот палачей у них хватает. Это ты точно сказал.

– Их вера народ вокруг государя сплачивает! – горячился Андрей. – А наша Церковь? Татарские руки лижет!

– Зато людей живьем не жжет. И к крестам не приколачивает.

Гаврила Олексич старался – по возможности, конечно – говорить спокойно и вразумительно, но Андрей разгорячился не на шутку:

– Ее отец князь Даниил Галицкий единения добивается. Единения всех славян для борьбы с проклятыми татарами!

– Чтоб католиков сюда запустить? Они живо Русь в свою поганую веру перекрестят.

– По доброй воле! По доброй воле только!..

Олексич не придал значения этому разговору: болтает влюбленный юнец, ну и пусть себе болтает. А потому и не пересказал его князю Александру, не желая огорчать его. А напрасно. Это были первые ростки того бурьяна, который с трудом, болью и кровью пришлось выкорчевывать Невскому с помощью острых сабель темника Неврюя.

Но то случилось нескоро: бурьяну суждено было еще прорасти. А дела текущие складывались пока вполне благополучно. Сватовство удалось на славу: и старый хозяин был счастлив, и супруга его в чувственный обморок упала от такого известия, и, главное, сама Васса разрыдалась восторженными слезами.

Да, все пока было хорошо. Яростная ссора братьев, после которой Невский, исчерпав все возможности вразумить Андрея, помчался в Орду, чтобы предупредить о готовящемся антитатарском восстании и попросить помощи против младшего брата, была еще впереди…

3

– В Каракорум поедешь ты, Орду. Так мы решили с советником, – Бату кивнул на скромно помалкивающего Чогдара. – Отдашь Гуюку самый низкий поклон, подтвердишь нижайшую покорность и скажешь, что я не смог приехать только потому, что заболел.

– Ты заболел, мой брат? – с беспокойством спросил Орду.

– Нет, – с неудовольствием отмахнулся Бату. – Я заболею, когда ты будешь поздравлять нового великого хана Гуюка после курултая.

– Хан Бату почувствует это, – счел нужным пояснить Чогдар.

– Ага! – согласился ничего не понявший Орду. – У меня хорошая память, и я все запомнил.

– Ты всегда был для меня примером, старший брат, – проворчал Бату. – Потом ты лично передашь Гуюку мой подарок. Хорошо бы сначала завернуть его в кошму, а потом развернуть перед великим ханом, чтобы она выкатилась к его ногам.

– Кто должен выкатиться?

– Гражина.

– Но я подарил ее тебе от любящего сердца, мой брат.

– Знаю, Орду, но я слишком стар для таких роскошных подарков. Береги ее пуще глаза в пути.

– Я возьму сотню отборной стражи под начальством есаула Кирдяша. Он подарил Гражину мне, я – тебе, а ты – Гуюку. Я все запомнил, великий брат мой.

– Это хорошо, – утомленно вздохнул Бату. – И ты запомнишь все, что скажет тебе мой советник Чогдар перед самой поездкой. Каждое слово запомнишь, Орду, это очень и очень важно. И сделаешь так, как он скажет.

– Да, мой великий брат.

– Это очень важное задание, и поэтому я доверяю его только тебе, старший брат.

– Я все исполню, брат.

– Все, что скажет Чогдар. Слово в слово.

– Слово в слово.

Орду ушел. Бату упорно молчал, сдвинув брови и занавесившись от всего мира непроницаемой броней внутреннего отстранения, в котором монголы не знали равных. Чогдар обождал вполне приличествующее самым глубоким размышлениям время, неторопливо наполнил чаши кумысом и позволил себе осторожно вздохнуть.

– Он сделает, – тихо сказал Бату. – Он все сделает, как надо нам, мой советник.

– А поймет ли хан Орду, что именно нам надо?

– Это зависит от тебя, Чогдар. Орду глуп, но не окончательно бестолков. Постарайся неторопливо внушить ему прежде всего порядок его поступков. Орду раб порядка. Если он его усвоил, он будет двигаться точно по твоей дороге.

Бату помолчал, подумал, поднял свою чашу. Чогдар следом за ним отхлебнул глоток, выжидающе глядя на хана.

– Дорога моего брата должна быть прямой, как стрела, – наконец сказал Бату. – Без петель и крутых поворотов. Тогда он пойдет по ней без колебаний.

– К сожалению, мой хан, эту дорогу нельзя сделать стрелой, – вздохнул Чогдар. – Ее изгибы зависят как от поведения Гуюка, так и от поведения князя Ярослава. Предположим, Гуюк не потребует от владимирского князя участия в Западном походе.

Бату отрицательно покачал головой:

– Только в том случае, если он сам откажется от похода. Но это невозможно. Чтобы спокойно править, он должен уничтожить меня. А для этого есть только один путь: переманить русичей на свою сторону.

– Ты прав, мой хан. Но позволь высказать второе предположение. Ярослав откажется от союза с Гуюком.

– И не получит ярлыка на великое княжение. Как-то ты сказал мне, что князь бессмысленно растратил свою молодость на женщин и жалкие схватки за власть, Чогдар. У изношенной души нет сил противиться тщеславию.

– За его спиной – сыновья, и прежде всего – Александр Невский, мой хан. В старости думают не столько о своей славе и власти, сколько о славе и власти сыновей.

– О славе сыновей – да. О власти их – никогда. Разве что – на смертном одре. Но…

Бату неожиданно замолчал. И молчал долго. Настолько, что Чогдару пришлось заново наполнить чаши.

– Но я поговорю с ним.

И улыбнулся столь змеиной улыбкой, что по спине Чогдара вдруг пробежал холодок.

– О чем, мой хан? – тихо спросил он, хотя подобных вопросов не дозволялось задавать повелителям.

– О вечном чувстве вины отцов перед сыновьями. Оно существует. Существует, Чогдар, это необъяснимое чувство вины. Именно под его влиянием мы и балуем своих сыновей, и многое прощаем им или делаем вид, что просто не замечаем их выходок.

– Даже перед Александром Невским?

– Он тоже – сын. А Ярослав – отец. И за что-то ему должно быть очень стыдно, что-то должно его тревожить. У отца всегда длиннее жизнь, чем у сына, потому что он идет из прошлого, а сын уходит в будущее. Два каравана с разной поклажей, лишь совпавшие на каком-то отрезке пути.

Бату поднял свою чашу и неожиданно улыбнулся, задумчиво покачав рано поседевшей головой. Но улыбка его была очень печальной. Скорее даже горькой, как показалось Чогдару.

4

Орду очень возгордился прежде всего тем, что ему поручено представлять на великом курултае самого Бату. Однако редко посещавшее его ощущение своей особой значимости никоим образом не отразилось на его дотошной, даже въедливой исполнительности. Он отчетливо представлял трудности и опасности невероятно длинного, рассчитанного на огромный срок пути, высокую значимость собственной миссии и бесценность даров, предназначенных будущему великому хану всей Монгольской империи, а потому первым делом основательно подумал о защите. Однако ничего особенного в голову ему не пришло, кроме уже оговоренного начальника стражи Кирдяша и сотни его отборных головорезов.

– Бери только тех, в ком уверен, – важно втолковывал он есаулу. – Может, и от трех сотен отбиваться придется.

– А полтораста нельзя взять? – спросил осторожный Кирдяш.

– Сто, – отрезал Орду, показав при этом почему-то растопыренную пятерню. – Так велел сам Бату-хан.

Ничего подобного Бату не велел, его брат сам назвал число боевой охраны, но ссылка на повеление избавляла от споров, которых Орду не выносил.

– Большой обоз будет? – Есаул решил двигаться окольным путем.

– На конях и на волах, – пояснил Орду. – Получается два, потому что мы с князем Ярославом оглохнем от тележного скрипа, если будем ехать с воловьей скоростью.

– Два обоза, – продолжал рассуждать Кирдяш, надеясь хоть что-то втолковать своему высокому начальнику. – Значит, придется делить стражу пополам. Пятьдесят – конному обозу, пятьдесят – воловьему.

– Должно быть сто!

– Сто никак не получается, хан Орду. Сто хватит, чтобы охранять тебя и князя Ярослава, а кто же будет охранять обоз? А там ведь не только еда для нас, там – подарки великому хану.

– Там – Гражина.

«Стало быть, полячка у них – как калита с золотом: друг друга подкупают», – подумал Кирдяш, но вслух сказал:

– Тем более, хан Орду. Сто и сто – две сотни, меньше никак не выходит.

– Сто и сто – две сотни, – повторил, сложив в уме, Орду. – А нужно – по сотне на обоз. Отбери двести пятьдесят.

Такая арифметика Кирдяша устраивала, и он сразу же попросил дозволения уйти, пока Орду снова не занялся сложением.

– В конном обозе главные – я и князь. Да еще его толмач, боярин Федор. В воловьем – Гражина. Она должна ехать в удобной юрте и не ведать ни о каких трудностях. Во второй юрте поедут ее служанки, надо, чтобы она сама их выбрала. Придется спросить разрешения моего брата, чтобы ты ее навестил. Я скажу, когда.

Вскоре Орду сообщил через посыльного, что Кирдяш может повидаться с Гражиной, рассказать ей о грядущем мучительно длинном путешествии и о совершенно особом вознаграждении по достижении Каракорума. И есаул в сопровождении двух тощебородых старцев, говорящих только по-монгольски (это предусмотрительный Кирдяш проверил еще по дороге к золоченой клетке), был препровожден в тщательно охраняемую часть ханского дворца.

– Кого видят мои очи? Моего бессердечного спасителя!

Гражина принимала неожиданных гостей, продуманно расположившись на ковровом ложе среди якобы небрежно разбросанных подушек. Просторная гостиная являла собой странную смесь Востока и Запада, но для этой встречи была избрана азиатская аранжировка. «Знает, куда повезут, – подумал наблюдательный и далеко не глупый Кирдяш. – Ох, ловка девка! С такой – ушки востро…» И, поклонившись со сдержанной почтительностью, сказал приглушенно:

– Старики ни бельмеса ни по-польски, ни по-русски, но лучше их отсадить подальше.

– Посадите почтенных старцев в самые почетные кресла, – небрежно распорядилась хозяйка.

Татарские служанки тотчас же отвели аксакалов в дальний угол, где стояли огромные кресла явно венгерского происхождения. Они не сопротивлялись, но один из них что-то наставительно втолковывал служанкам.

– Ты – подарок, – сказал Кирдяш, когда процедура усаживания была благополучно завершена.

– Я родилась подарком и всю жизнь была им. Ты никогда не представлял себе жизнь подарка, витязь? Драгоценности, богатые наряды, меха, исполнение капризов – и вечная золотая клетка.

Гражина начала злой иронией, но закончила горькой усмешкой. И есаул удержал вздох, уловив искренность этой горечи.

– Все мы – рабы, что на коне, что в клетке. Стоит ли об этом думать, Гражина? Надо просто жить.

– А что это значит – просто жить, витязь?

Кирдяш помолчал, теребя кисти широкого татарского пояса. Он понимал, что хитрая паненка перехватила разговор, но это обстоятельство пока его особенно не тревожило. Судьба у них была общей, в конце концов, он сам признался ей в этой общности, только Гражина не обратила никакого внимания на вырвавшееся признание, поскольку умела думать лишь о себе самой.

– Я был простым смердом князя Ярослава. Деревенька наша угодила на путь Батыевых коней, народ по лесам разбежался, а от изб – одни угольки. А зима лютая, татары все запасы выгребли, так бедствовали, что дети к утру замерзали. А князь, вместо того чтобы избы людям строить, начал церкви возводить, мужиков от пашни отрывая. Не стерпел я, в леса ушел, одиноких купчишек, которые и сами-то концы с концами не сводили, грабил да пугал. Ну, жил. Зло жил, непросто, себя терзал и ненавидел за такое житье. А потом по своей воле в татарские войска ушел. К месту, я по природе – буян. Приметили, в десятники выдвинули. И еды вдоволь, и одежа, и конь добрый; еще-то чего, спрашивается? Ан нет, все едино спал плохо. А потом вон тебя полонил, хану Орду отдал, за что мне – офицерский чин и горсть золота. И помчался я тогда во Владимир отца с матушкой да брата с сестрой на волю выкупать. Все готов был отдать князю Ярославу за их свободу. Только Невский да боярин Сбыслав… Нет, не Сбыслав, – поспешно спохватился Кирдяш. – Сбыслав – это другой. Боярин Федор Ярунович упросили князя Ярослава без денег моих родных отпустить.

– Щедро.

– Щедро, – согласился есаул, в запале от собственной исповеди не уловив насмешливой иронии. – Отвез родных к бродникам, избы им поставил, скотину купил – и живут! И я живу. И сплю хорошо, потому что с совестью в полном согласии. Я сплю, и она – спит, я бодрствую, и она – бодрствует. И понял я тогда, что жить, просто – жить, можно только с совестью в ладу.

– А что это такое: совесть?

– Ну… Не знаю. В душе она. Если растревожишь, спать по ночам не дает. Значит, она есть.

– Душа, совесть, бессонница, – презрительно, через оттопыренные губы сказала Гражина. – Тебе бы не в офицеры идти, а в монахи. Они эту жвачку все время отрыгивают и жуют, жуют и отрыгивают. Как коровы. Что наши, католические, что ваши, православные, – одного поля ягоды.

– Я попам не верю, – нахмурившись, сказал Кирдяш. – Попы врут без всякой совести, а наши боги, древние, никогда не врут.

– Все врут, витязь, – усмехнулась Гражина. – Князья и ханы, попы и твои древние идолы – все! И чтоб этим враньем не захлебнуться, надо совесть себе подчинить, а не ей подчиняться. Приструнить ее, как служанку, и сразу легче жить станет. Тем более что никакой совести вообще нет. Выдумка это. Выдумка, витязь! Сабля да отвага – вот и вся твоя совесть.

– А что же тогда есть, если нет совести? Ведь что-то же должно быть! Не скоты же мы и не звери.

– Что?.. И скоты и звери, успокойся. Скоты и звери, но и скотам и зверям одно нужно, чтобы жить не тужа. Одно-единственное!

– Что же им нужно, коли совести в них нет? Что, барс ты синеглазый в девичьем облике?

– Что?..

Гражина вдруг подалась вперед, в синих глазах замелькали золотистые искорки. Выкрикнула в лицо есаулу:

– Свобода!..

5

Наконец-то Бату соизволил назначить деловую встречу, о чем Ярославу шепнул Сбыслав, увидев, что с повелением прибыл сам Неврюй, любимец великого хана и личный друг Сартака. Поэтому оба готовились и одевались с особой тщательностью.

– Стареем мы, князь Ярослав, стареем, – со вздохом сказал Бату. – А сыновья наши растут и мужают, и в этом единственное утешение старости.

Беседа начиналась странно, однако Ярослав уже привык во всем полагаться на Сбыслава. И, сокрушенно покачав головой, вздохнул в свою очередь.

– Твоя правда, великий хан. Сейчас только и понимаешь, что наши сыны и есть наше богатство.

Сбыслав сразу насторожился: Бату повел не тот разговор, на который он рассчитывал, перекинувшись с Неврюем несколькими словами. Поэтому старался переводить очень точно, передавая не только интонацию, но даже вздохи.

– В Китае ходят бумажные деньги. Тоже богатство но – без веса. Без уверенности в руке. – Бату извлек из складок халата золотистую бумажку. – Говорят, за этот листочек можно купить верблюда, но я не ощущаю такой покупки в своей ладони.

– Это какой-то обман, – согласился Ярослав, вежливо осмотрев бумажную купюру. – Золото есть золото, а это… Это не золото.

– А считается золотом. Как сыновья, князь Ярослав. Все считаются твоими детьми, но все ли они из чистого золота? Как проверить, золото они или бумажка, на которой написано, что она – золото?

– По весу, великий хан. Только по весу.

– А где же весы?

– В сердце отцовском.

– Там место совести, а не весов. Грехи молодости изнашивают наши сердца, так можно ли им доверять?

– Грехов там много, твоя правда, великий хан, – сокрушенно вздохнул Ярослав. – Коли молодость – калита с мечтами, то старость – калита с грехами. Время расплаты, так Господь наш рассудил.

– Время расплаты, – согласился Бату. – И много ты грешил, князь Ярослав?

– Много, – строго сказал князь и перекрестился. – Прости, Господи, грехи мои вольные и невольные.

– Бог у вас добрый, – усмехнулся хан. – Все прощает.

– Ах, кабы все… – Ярослав сокрушенно помолчал и тихо добавил: – Есть грехи непрощаемые, великий хан.

– Что же тяготит твою совесть, князь Ярослав? К сыновьям несправедлив был? Обижал их?

– А кто из отцов не обижает сыновей, великий хан? И я обижал. Но невольно, без расчета и зла.

«К чему он ведет беседу? К чему?» – лихорадочно соображал Сбыслав, старательно переводя.

– Тем, что властью до сей поры не поделился?

– Н-нет, – подумав, но все же не очень уверенно сказал князь. – Власть только сперва для себя, а потом – для сынов.

– И ты готов отдать ее сыновьям?

– Вживе – нет, – сурово ответил Ярослав.

– Значит, все-таки ради своей власти в Каракорум поедешь? – со странной медлительностью улыбнулся Бату. – Ярлык на великое княжение там теперь выдают, князь Ярослав. Путь долог и труден, хватит ли сил?

– У нас иначе нельзя, великий хан. Держать власть – значит уделы держать. Отдашь ее – тут же уделы перегрызутся. Не-ет, на Руси власть вживе не отдают.

– Даже Александру Невскому?

«Вот оно, главное…» Сердце Сбыслава екнуло, но голос не дрогнул.

– Даже ему для его же блага, – вздохнул великий князь. – Сейчас он – за моей спиной.

– А так – за моей будет, – неожиданно резко сказал Бату.

Ярослав смешался, улыбнулся неуверенно, развел руками:

– Не гневайся, великий хан, но… не управишься ты с уделами, всяк в свою сторону тянуть станет. Такая замятия начнется…

– Значит, только после смерти с властью расстанешься, князь Ярослав? Не раньше?

– Раньше никак невозможно, великий хан… Ярослав замолчал, пытаясь поймать взгляд Бату-хана, и – не поймал. Не мог поймать, потому что Бату в упор смотрел на Сбыслава.

– Ты поедешь вместе с моим братом в Орду, – сказал Бату-хан, не обратив никакого внимания на бормотание князя. – Он будет представлять меня в Каракоруме. Прислушивайся к его мудрым советам, боярин Федор Ярунович…

6

Заключительную фразу беседы Сбыслав перевел без обращения. Это было просто, потому что Бату немыслимо искажал русские имена то ли сознательно, то ли из-за трудностей их произношения, а князь настолько был погружен в собственные мысли, что не обратил на это никакого внимания. Последние рассуждения хана о власти повергли великого князя в смятение, поскольку понять их истинный смысл он никак не мог. Что в них содержалось: собственные невеселые мысли самого Бату, намек ему, Ярославу, что настала пора подумать о добровольной передаче власти, или угроза отобрать ее своим повелением, если великий князь не пожелает понять намека? Последнее соображение казалось ему предпочтительным, и Ярослав, потерзавшись, спросил об этом Сбыслава.

– Не думай об этом, великий князь, – успокоил его Сбыслав. – Бату ссориться с Каракорумом не станет.

А сам думал, что Золотая Орда уже поссорилась с империей и что в словах Бату – скорее предупреждение, чем угроза. Предупреждение, что любая оплошность там, в Каракоруме, здесь будет стоить Ярославу великого княжения, несмотря на ярлык самого Гуюка. С этой целью был упомянут и Александр Невский как вероятный преемник: именно это казалось главным и именно это – настораживало. Уж слишком прямолинейной была эта догадка, а прямолинейность никогда не числилась в арсенале монгольской придворной дипломатии.

«На Руси власть вживе не отдают», – вдруг вспомнились Сбыславу дважды повторенные слова Ярослава. И сразу же другое всплыло в памяти: разговор с Чогдаром. «Гуюк пошлет убийц к Невскому, как только заручится поддержкой Ярослава», – сказал тогда главный советник Бату.

Чогдар – главный советник. Главный, значит, у Бату-хана нет от него секретов.

Кое-как, сославшись на необходимость встречи с Неврюем (другого имени просто не пришло в голову), Сбыслав уговорил Ярослава отпустить его тотчас же. Бросился искать Чогдара, но – не нашел. Решил ждать подле ханского дворца, и тут на него наткнулся Кирдяш.

– Повезло мне, боярин. Я как раз за тобой иду, Орду разрешил юрту осмотреть. Заодно и с главным подарком познакомлю: ехать-то нам – стремя в стремя.

– Я Чогдара жду.

– Он – у хана вместе с Орду, там – длинный разговор. Пойдем, не пожалеешь. Да и случай такой второй раз может не представиться.

Идти с есаулом Сбыславу не хотелось, но возвращаться к Ярославу не хотелось больше: беседа с Бату все еще звучала в его ушах. Со вздохом согласился, а потом… Потом пришлось часто вспоминать об этом согласии.

Нарядная, хорошо утепленная юрта стояла на огромной платформе, опиравшейся на множество больших деревянных катков. Рядом достраивалась вторая такая же платформа, и поэтому юрты на ней еще не было.

– Через всю степь поволокут, аж до Каракорума, – пояснил Кирдяш. – По тридцать шесть пар волов в каждую. То-то скрипу будет: дегтя татары не признают.

– Для хана Орду?

– Орду – воин, его в юрту не заманишь. В этой главный подарок для хана Гуюка поедет, а во второй – ее служанки.

– Кого – ее?

– Подарка. Погоди здесь, мне велено ей юрту показать.

Кирдяш тут же исчез, и Сбыславу сразу стало неуютно. Он был в богатой одежде (одевался ведь с особым тщанием!), с Неврюевым даром на поясе, а вокруг сновали славянские плотники да мрачные половецкие рабы. Деваться было некуда, и он вошел в юрту.

Юрта, затянутая изнутри красным (татары особенно любили этот цвет) китайским шелком, выглядела подготовленной для показа будущей хозяйке: в центре располагался аккуратный очаг, вокруг него лежали ковры и многочисленные подушки, а часть жилого круга была огорожена шелковым занавесом. Сбыслав сел у занавеса и приготовился ждать.

День начался загадочно, и это его тревожило. Последние слова Бату адресовались ему, но сказаны были так, чтобы их и слышал, и запомнил Ярослав: «Прислушивайся к его мудрым советам, боярин Федор Ярунович». Мудрые советы хана Орду, над которым добродушно подсмеивались все старшие офицеры? Для чего сказал эту фразу Бату? Фразу, в которой явно не сходились концы с концами… Для него? Вряд ли. Значит, для великого князя. Зачем?.. Какие советы вложат в голову туповатого, но старательно исполнительного Орду перед выездом в Каракорум?..

Привычный перестук топоров за стеной роскошной юрты внезапно перекрылся какими-то иными звуками, но Сбыслав уже настолько погрузился в размышления, что ни к чему не прислушивался. И очнулся от насмешливого возгласа:

– О, ясновельможный пан! Да простит он глупую девицу, что вторглась в его мысли без разрешения.

У входа стояла Гражина во всем великолепии красоты и наряда. Сбыслав тотчас же вскочил, поклонился и поспешно сказал, что разрешения должен был бы испросить он…

– Ясновельможный пан тоже подарок?

– Это боярин великого князя Ярослава Сбы… Федор Ярунович, – пояснил вошедший следом Кирдяш, вновь споткнувшись на имени.

– О, какое разочарование, ясновельможный пан, – Гражина улыбалась самой обворожительной из всех своих улыбок. – Два подарка в одни руки могли бы следовать в одной коробке.

– Эту тигрицу зовут Гражиной, – пояснил Кирдяш. – Будь осторожен, боярин, ее когти изодрали не одно мужское сердце.

– Какое прекрасное имя, – скованно улыбнулся Сбыслав.

– Ясновельможный пан находит его прекрасным? Я польщена и смущена одновременно. В таких словах всегда есть надежда, без которой не прожить бедной сироте, особенно когда ее везут все дальше и дальше от руин отчего дома. Чего ты стоишь за моей спиной, есаул? Вели подать венгерского.

– А что скажет Орду?

– Ты больше думай о том, что скажу ему я.

Кирдяш недовольно хмыкнул, но вышел из юрты. Молодые люди остались одни, и наступило молчание.

– Как я сегодня счастлива, – тихо сказала Гражина и вздохнула. – Встретить вас в этом желтолицем аду, пан Сбыслав…

– Сбыслав?..

– Таково настоящее имя ясновельможного пана, не так ли?

– Имя – для Руси. Для желтолицего ада я – Федор.

– Я догадалась. Но позвольте мне без посторонних называть вас славянским именем. Умоляю, ясновельможный пан. Мы – два славянских цветка в безбрежном желтом океане…

Вошел Кирдяш с серебряным кувшином и тремя чарками.

– Твоя старшая служанка подняла вой, – сказал он, наполняя чарки.

– Огрей ее плетью, есаул.

– Так я и сделаю в следующий раз.

– Я открываю счет счастливым дням! – Гражина подняла чарку.

– С новосельем тебя, тигрица, – усмехнулся Кирдяш.

– С нововесельем, – строго поправила Гражина. – С моим нововесельем, рыцари!

Она лихо опрокинула чарку, по-детски причмокнула, хотела что-то сказать, но не успела. Раздался рык, и в юрту ворвался Орду.

– Ты посмела принять постороннего мужчину, несчастная? – заорал он с порога. – Я посажу тебя в клетку, а его запрягу вместо вола!..

– А я расцарапаю себе лицо и скажу великому хану, что ты пытался силой овладеть подарком самому Гуюку! – гневно, с горящими глазами выкрикнула Гражина. – Не смей приходить ко мне без приглашения! На это имеет право только есаул Кирдяш и… и мой друг боярин Федор Ярунович!

И запустила серебряной чаркой в лицо старшего брата Бату. Орду легко поймал чарку, раздавил ее в ладони, усмирил тем собственный гнев и неожиданно добродушно улыбнулся:

– Вот такой ты мне больше нравишься. А пить надо кумыс. Или кровь с молоком. Они дают здоровье.

Кинул на ковер раздавленную чарку и вышел из юрты.

7

Огромный обоз, которому предстояло пересечь Великую Степь, собирался в военном лагере под охраной ханской гвардии. Сюда свозили меха из Руси и узорчатое оружие с Кавказа, трофейные рыцарские доспехи, золотые и серебряные изделия русских и европейских мастеров, посуду и драгоценности, мед и воск, вина и сладости. Здесь все переписывалось и грузилось в повозки под бдительным оком любимой жены Бату Баракчины, матери Сартака. Когда все было готово, она же и доложила Бату, спросив лишь об одном:

– А как будут добираться до Каракорума русские умельцы?

– Пешком, – ответил Бату.

– Это очень далеко.

– Дойдут.

– Дозволь хоть несколько повозок для детей и женщин, мой синеглазый хан.

Бату улыбнулся, ласково провел жесткой ладонью по седеющей голове жены:

– Ты очень разумна. Распорядись.

Ему было наплевать на русских мастеров не столько из присущего монголам равнодушия к судьбам покоренных народов, сколько из-за того, что эти мастера предпочли Каракорум Сараю. Но он искренне любил свою старшую жену и порою исполнял ее просьбы.

Великий князь Ярослав был предупрежден, подарки будущему великому хану и правящей ханше Туракине подобраны, огромный обоз готов к путешествию по Великой Степи, но у Бату не было ощущения, что он все сделал как надо. Любая незамеченная ошибка могла свести на нет всю его тонкую игру и даже подтолкнуть Гуюка к новому нашествию, и поэтому он тянул с отправкой обоза, понимая при этом, что перетягивает лук, не отпуская стрелу в полет. Неизвестно, сколько времени он пребывал бы в колебаниях, если бы Чогдар не огорошил его малоприятной новостью:

– Даниил Галицкий присоединил к Волынскому княжеству галицийские земли. Кроме того, он уже дал согласие на брак своей дочери с братом Александра Невского Андреем.

– У этого Андрея большая дружина?

– Нет. Но его очень любит князь Александр.

– Как Бурундай мог допустить усобицу между русскими?

– Бурундай сам привез эти известия и просит твоего дозволения доложить лично, мой хан.

Бурундай доложил, что никакой драки меж волынцами и галичанами не было и он не имел повода вмешиваться. С точки зрения Бату, это было хуже, чем усобица: русичи начали искать союзов. К этим поискам он отнес и сообщение о сватовстве Андрея: любовь в столь высоких сферах даже не предполагалась. Бату хмуро размышлял, Чогдар и Бурундай молча ждали, что он скажет.

– Бурундай лично отвезет мое повеление Даниилу Галицкому. Повеление должно быть письменным. И очень коротким.

– Какова его мысль, мой хан?

– Два слова: «Дай Галич». Он не поймет и приедет ко мне. Ничего не объясняй ему, Бурундай, но напомни, что ты стоишь в двух дневных переходах.

Даниил Галицкий и в самом деле ничего не понял. Кому он должен был «дать Галич»? Когда? В какой форме и почему? Повертел грамоту в руках и спросил об этом молчаливого Бурундая.

– Повеления хана не требуют моих пояснений, князь Даниил.

– Но меня призвали на княжение сами галицкие бояре.

– Тебе придется объяснить это самому хану Бату, князь. Иначе я спрошу об этом галицких бояр: мои тумены стоят в двух дневных переходах. Выбирай, но лучше подумай о подарках хану.

Даниил Галицкий счел за благо подумать о подарках. А пока думал, пружина, закрученная им на западе, раскручивалась на востоке.

– Когда кони начинают тянуть в разные стороны, нужно обрубить постромки самой застоявшейся, – сказал Бату. – Завтра отправишь караван в Каракорум, а сегодня повелишь боярину Федору прийти ко мне.

Из этих слов следовало, что хан последние наставления Сбыславу намеревался дать с глазу на глаз. Чогдара это обеспокоило, о чем он и сказал, передавая повеление.

– Никогда не доверяй чингисидам, Сбыслав, но всегда выполняй их повеления слово в слово. Это единственный способ выжить под их властью. Отныне тебе предстоит действовать даже без моего слабого щита. Орду вспыльчив, но добродушен и отходчив. Гуюк – лжив и злопамятен.

– Ты уже предупреждал меня об этом, Чогдар. Я знаю степные законы, не волнуйся за меня, дядька.

– Ты – сын моего покойного анды, – вздохнул Чогдар. – О ком еще мне беспокоиться, кроме тебя?

– О князе Невском.

За Сбыславом явился сам Неврюй, что резко повышало значимость аудиенции. Придирчиво осмотрел наряд Сбыслава, улыбнулся:

– Мы не скоро увидимся с тобой, боярин.

– И увидимся ли вообще, – невесело усмехнулся Сбыслав.

– Будем надеяться. – Неврюй вдруг понизил голос. – Тебя ожидает очень важный разговор. Сужу об этом по тому, что хан лично приказал мне охранять покои, в которых будет проходить беседа.

Бату хорошо продумал предстоящий разговор, а потому начал его сразу, без длинных вступительных рассуждений, которых требовал степной этикет.

– Союз между мной и Русью предопределен самим Небом. Русь – это либо запад, либо север: либо Даниил Галицкий, либо Александр Невский. Кто из них окажется моим союзником, а кто – моим врагом, зависит только от тебя, боярин Федор.

Сбыслав молча склонил голову: время вопросов еще не настало.

– Есть такая индийская игра: шахматы. Ты умеешь в нее играть?

Сбыслав еще раз молчаливо поклонился.

– Мат тебе ставить не будут: конец игры невыгоден Гуюку. Но ему нельзя и проигрывать эту партию. Отсюда следует, что тебе постараются навязать вечный шах. Наполни наши чаши, боярин.

Сбыслав налил кумыс, отхлебнул после глотка старшего, как того требовал обычай, и терпеливо ждал, когда Бату опять начнет разговор.

– Князь Ярослав играет в шахматы?

– Я много раз играл с ним и всегда с трудом проигрывал, хан Бату.

– Так я и думал, – усмехнулся Бату. – Значит, он с восторгом уцепится за выигрыш, который ему подсунет Гуюк. Но его выигрыш означает наш проигрыш. Наш. Меня и князя Невского. Как ты выйдешь из такого положения?

– Из-под вечного шаха выйти невозможно, хан Бату.

– Думай, боярин, думай сейчас, там думать будет поздно.

– Выигрыш ничто, если проигравший не сможет им воспользоваться.

– Не сможет им воспользоваться, – с удовольствием повторил Бату. – Твой конь на верном пути, боярин.

– Но вечный шах – не путь, а лишь топтание на месте.

– Из-под вечного шаха тебя выведет Орду. Он так и не научился играть в мудрые игры, но при подсказках способен передвигать фигуры.

– Я не осмелюсь подсказывать внуку великого Чингиса.

Бату молчал, прихлебывая кумыс. Опорожнил чашу, которую тут же наполнил Сбыслав, вздохнул:

– Ему подскажет человек, который будет представлять меня без всякой огласки.

– Я буду иметь право знать его?

– Это ты, боярин. Ты будешь представлять меня для Орду в Каракоруме.

Сбыслава бросило в жар. Пока он приходил в себя, Бату достал золотую пайцзу и протянул ему.

– Благодарю за великое доверие, хан, но даже золотая пайцза – ничто для чингисидов.

– Пайцза даст тебе свободу передвижения в логове змей, боярин. А чтобы ты представлял мою волю перед моим братом, нужно что-то очень простое… – Бату задумался. – Простое, очень простое, потому что сложное не удержит его голова…

– Слово? – рискнул подсказать Сбыслав.

– Слово может быть сказано кем-то случайно. А вот… Поговорка! – Бату встрепенулся. – «Ключ иссяк, бел-камень треснул». Он знает ее.

– Ее знают все монголы. Случайность не исключается, хан Бату.

– Если ты скажешь, что эту поговорку ему просил напомнить я, случайности не будет.

– Пожалуй, – согласился Сбыслав.

– Гуюк ни под каким видом не должен воспользоваться плодами своего выигрыша, – сказал хан и сам наполнил чаши. – Когда нет в живых выигравшего, нет и победы.

Сбыслав подавленно молчал.

– Только этим ты спасешь Русь от второго нашествия и сохранишь жизнь Александру Невскому, – почти торжественно сказал Бату. – Подними свою чашу, боярин. Мы выпьем за твой подвиг во имя твоей родины и наших народов. Да будет!..

– Да будет… – глухо откликнулся Сбыслав.

Глава шестнадцатая

1

Никогда еще не было у Сбыслава такой мучительной, бессонной ночи. Не потому, что волновался перед отъездом в Великую Степь: по молодости его манило в неизвестность, в путешествия, в новые страны, к новым народам. И даже не потому, что конец путешествия означал начало большой и очень сложной игры, в которой ему ни в коем случае нельзя было проигрывать. Нет, он не мог уснуть потому, что волею могущественного хана стал не просто единственным ферзем на шахматной доске хитро задуманной партии, но одновременно и единственным игроком, знающим заранее, какой именно ход должен сделать противник. Он сейчас не думал ни о Руси, ни о Золотой Орде, ни даже об Александре Невском, которого искренне любил и почитал, – мысли его заняты были только собственным всемогуществом. Он ощущал его физически – до ломоты плеч, до головокружения, до сладкой тянущей боли в сердце: ведь под его дудку обязаны были сплясать самые гордые и заносчивые чингисиды. И это недоброе чувство настолько заполняло его душу, что в ней уже не оказалось места сожалению. И ни на мгновение не возникало мысли о той страшной цене, которую предстояло ему заплатить за торжество собственного тщеславия.

Нет, неверно, неверно: вначале она шевельнулась, эта мысль, такая мелкая, жалкая и ничтожная по сравнению с грандиозной задачей, поставленной самим Всемогущим Небом перед ним, вчерашним сиротой, подпаском у бродников. И шевелилась, пока на помощь не пришла простая железная логика: кто-то ведь должен уступать место завтрашнему дню. И что такое одна человеческая жизнь по сравнению с судьбами двух народов?..

Однако Бату никогда не стал бы великим ханом, если бы шел к цели одной тропой. В то время когда он намеками давал понять Сбыславу, что тот должен делать, Чогдар прямым солдатским языком отдавал приказ есаулу Кирдяшу:

– Следи за боярином Федором, помогай ему, ни во что не вмешивайся и все запоминай. Когда настанет время расспросов, все без утайки выложишь Бату. Все. Ты понял?

– Значит, не выгораживать Сбыслава, а… топить?

– Докажи, что не случайно вчерашний смерд князя Ярослава стал есаулом хана Орду.

Кирдяш криво усмехнулся, помотав головой:

– Не по-нашему это.

– Что именно?

– Своих предавать.

– Насчет своих ты вовремя мне напомнил, есаул. Ты поставил своим родным дома, купил им скотину и коней, и это очень правильно. Они хорошо устроились, я навещал их.

– Ты хочешь сказать, советник…

– Я уже сказал, Кирдяш, – сухо ответил Чогдар. – Дома легко горят, а чужих бродники охотно продают в рабство. Не вернись к разбитому корыту, как говорят славяне.

– Я сделаю все, как ты велел, – сквозь зубы процедил Кирдяш.

– И с голов твоих родных не упадет ни один волосок. От Бату ты получишь чин, который тебе и не снился, а от меня – калиту с золотом в приданое твоим сестрам. Ступай и все исполни.

Ах, как невыносимо скрипели оси у огромных платформ с юртами и десятков арб и повозок! Как стонали волы, как ревели верблюды и как весело ржали кони, почуяв дорогу…

Великий князь Ярослав тоже ехал в юрте, установленной на платформе: так распорядился Бату, учитывая возраст и высокое положение путешественника. Но собственный верховой конь Ярослава всегда был под рукой, и князь при желании мог отвести душу в привычном седле. И это скрашивало бесконечно однообразное, нудное скрипящее путешествие через всю Монгольскую империю.

Да и Сбыслав постоянно находился рядом. Правда, он несколько изменился со времени той незабываемой дороги в Золотую Орду, когда они вдвоем уезжали вперед и вели бесконечные добрые беседы: стал суше и строже, мало улыбался, еще реже – шутил, и вертикальная складочка, что начала вдруг возникать на его переносье, выглядела особенно значительной, когда в ответ на просьбу Ярослава проехаться вместе вдоль всей огромной ленты каравана он строго вздыхал:

– Не могу, великий князь, ты уж прости. Я должен находиться при хане Орду безотлучно.

А караван, начинаясь сторожевым дозором есаула Кирдяша и заканчиваясь стадом баранов да табунком лошадей, взятых в дорогу для прокорма, растянулся на много верст. Его бдительно охраняли отборные воины Кирдяша и личная почетная стража хана Орду, но приглядывать за порядком следовало, и Сбыслав, Кирдяш, а то и сам Орду два-три раза в день непременно объезжали медленно ползущую ленту от головы до хвоста и от хвоста до головы.

В этих надзорных поездках Сбыслав непременно заглядывал в нарядную юрту главного подарка. Гражина неизменно встречала его приветливой улыбкой, тут же приказывала служанкам удалиться, оставляя только особо доверенную Ядвигу, скорее наперсницу, нежели прислугу. Ядзя умела молчать, лгать и изворачиваться не хуже своей госпожи, была осторожна и сообразительна и прекрасно понимала, что ее собственная судьба целиком зависит от расположения хозяйки.

– Ясновельможный пан стал большим начальником?

– Большим стал караван. И расстояние от него до Сарая.

Сбыслав начал говорить медленно и коротко, важно вздыхать и строго сдвигать брови на переносице. Наблюдательная хозяйка мгновенно отметила эту перемену, сделала правильный вывод, но иногда переполнявшая ее злая ирония одерживала верх над выверенной осторожностью.

– Но расстояние до Каракорума будет при этом сокращаться. Каким же станет ясновельможный пан, когда мы окажемся на окраине столицы полумира?

– Я утрою свою бдительность и свое недоверие.

– Пан боится моего внезапного побега с погонщиком волов?

– Пан ничего и никого не боится. Однако дар может помутнеть от тоски, злости и несварения желудка.

– Понимаю. Твою бдительность щедро оплатили, – сухо сказала Гражина, вдруг перестав кокетничать. – О неподкупности славян мне с детства толковали во всех дворах Европы. Может быть, все дело только в цене?

Именно после этого разговора она круто изменила не только темы разговоров со Сбыславом, но и само свое поведение. До сих пор их отношения строились на дружеской иронии для всех и понимании собственных полунамеков только для самих себя. Однако хмурая важность молодого боярина отринула эту форму общения, сделав невозможным равенство юности. Это был вызов, и Гражина его приняла. У нее было свое оружие, которое, правда, следовало применять осмотрительно и – небольшими дозами.

В древнейшем искусстве обольщения Гражина имела весьма солидный опыт, несмотря на юный возраст. Для нее это была не самоцель, не способ самоутверждения, а средство выживания, которое она интуитивно постигла еще в детстве. Понравиться означало уцелеть, получить лучшую еду, платья, сласти, место в доме, который всегда оказывался чужим. Она взрослела, а условия не менялись, и дом продолжал оставаться не гнездом, а клеткой, в которой безопаснее было жить любимым зверьком, нежели просто зверьком на продажу. К природному кокетству и обаянию добавлялся опыт, а поскольку она была достаточно умна, то опыт наиболее изощренный и отточенный, проверенный, продуманный и действенный.

Пред таким противником Сбыслав был беззащитен. В нем жило постоянное, изматывающее по ночам желание любить, но он не знал, что это такое, поскольку ни разу не встретился с ответной влюбленностью, даже для Марфуши он оказался просто соломинкой, брошенной утопающему. Силы были далеко не равны: Гражина намеревалась штурмовать крепость, в которую еще не прибыл гарнизон.

А степь была заснеженной, морозной, бескрайней и пугающе чужой. А колеса скрипели, волы стонали, караван тащился с черепашьим упорством и скоростью, и время остановилось.

– Меня впервые продали, когда мне было пять лет. Нет, даже не продали, а выменяли на кровного жеребца. Ты не знал матери, а я росла вообще без родителей, мы оба – яблочки, закатившиеся в сухой бурьян далеко от родимого ствола…

Это была дальняя разведка боем в поисках подступов к сердцу собеседника, и если Гражина прекрасно разобралась в том, что из себя представляет Сбыслав, то молодой боярин и до сей поры видел в ней только прекрасную оболочку. А внезапное вознесение его в сферы высокой ханской политики настолько кружило голову, что вдруг возникшее внимание девушки он воспринял всего лишь как дань его личным достоинствам, оцененным самим Бату-ханом. Это ласкало самолюбие, разогревало тщеславие и глушило все прочие чувства. Даже осторожность, не забывать о которой ему настоятельно советовал Чогдар.

В первом разговоре Гражина не позволила себе ни одной слезинки. Голос ее звучал тихо и печально, робкая улыбка как бы подсвечивала горесть пережитого, а редкие вздохи служили скорее демонстрацией роскошной груди, нежели боли одиночества.

– Мне было шесть лет, когда я впервые поняла, что у меня нет ни защитников, ни даже сочувствующих, что я живу в мире, в котором каждый сражается только ради себя. Помню, меня ввели в залу, в которой находились одни мужчины, и… – Гражина очень рассчитанно помолчала и столь же рассчитанно потупила глаза. – Совлекли с меня все одежды. Все, до единой. И мужские глаза рассматривали обнаженного ребенка, как рассматривают товар…

На самом-то деле ничего подобного с нею никогда не случалось, но задача требовала сочинения, а не истины, потому что сочинение воспринимается чувствами, а любая истина – только разумом. На этом этапе требовалось включать именно чувства, и глаза Сбыслава тут же отразили их включение. «Святая простота! – подумала она. – Ну, тогда не жди пощады, заносчивый представитель хана!..» И вздохнула:

– Наверно, я говорю что-то совсем тебе неинтересное. Прикажи служанке подать вина.

– Нет-нет, рассказывай.

Он сам принес вино и сладости, сам наполнил серебряные чарки. И от вздоха не удержался:

– Представляю, каково тебе было…

– И это – только начало, мой витязь, – загадочно сказала Гражина. – Только начало…

2

– Даниил Галицкий приближается к Сараю, мой хан, – доложил Чогдар. – С ним небольшая охрана, обоз с дарами и Бурундай.

– Он не успел подружиться с князем?

– Бурундай суров и неприветлив с детства.

– Пусть утроит свою неприветливость, – усмехнулся Бату. – Он должен довести Галицкого до раздражения, которое придется скрывать в моем дворце.

Чогдар лично передал это повеление Бурундаю, посоветовал поселить князя Даниила в юрте на окраине Сарая и выдержать там два-три дня. Бурундай так и сделал, не без удовольствия определив Галицкому совсем уж бедное жилье. И ушел, не сказав ни слова. Еды не давали, князь, его отроки и небольшая охрана питались всухомятку тем, что захватили с собой, но Даниил испытывал не раздражение, а весьма серьезную озабоченность, не понимая, за что ему демонстрируют столь подчеркнутое невнимание.

Бурундай объявился через два дня. Вошел в юрту с плетью в левой руке и мокрых сапогах, сказал, даже не притронувшись к лисьему малахаю:

– Следуй за мной один.

У входа в юрту ждали две монгольские лошади, на которых князь Даниил и Бурундай добрались до ханского дворца. Здесь знаменитый темник велел спешиться, сдать меч охране на входе и ожидать. Сам полководец тут же скрылся во дворце, но ждать князю пришлось недолго. Тот же Бурундай вскоре попросил идти за ним.

Князь Даниил шел следом за на редкость неприветливым темником, высоко задирая ноги во всех дверных проемах, хотя никаких порогов там не было. Только перед входом в тронную залу оказалась натянутая веревка, через которую Галицкий благополучно перебрался, увидел восседавшего на троне хана и тут же преклонил колена.

– Приблизься, князь Даниил Галицкий, – сказал Чогдар, исполнявший на этой встрече обязанности толмача.

Галицкий выпрямился, прошел к трону, еще раз низко поклонился и, как того требовали монгольские обычаи, уставился на хана, стараясь не моргать.

– Ты привез мне Галич? – мягко спросил Бату, выждав некоторое время просто для важности.

– Я привез тебе свою покорность, великий хан.

– Это разумно: покорность важнее городов, которые я могу взять сам. Король Венгрии отказался сдать мне свою столицу, а я все равно сижу на его троне. Ты узнаешь его трон, князь Галицкий?

Подтверждение означало, что князь Даниил бывал на приемах у венгерского короля, отрицание могло вызвать сомнения в его правдивости, но Галицкий соображал быстро:

– Твое могущество попирает троны государей, великий хан.

– Такой ответ требует заздравной чаши, – усмехнулся Бату. – Он понравился мне, и поэтому я позволяю тебе пить венгерское вино из венгерского серебра, князь Галицкий. И вспоминать о Венгрии, в которую ты так любишь от меня бегать.

Князь Даниил насторожился, соображая, чего больше в словах хана: добродушной иронии или скрытой угрозы. Но владыка степей улыбался вполне благосклонно, и Галицкий предпочел на время забыть о скрытой угрозе.

Наконец-таки появилось вино, и Даниил сделал глоток с видимым облегчением. Дикарский напиток из немытых чаш вызывал в нем неодолимое отвращение, да и Церковь всегда решительно выступала против богопротивного кумыса. Чогдар подметил это, подумав, что Галицкий совершает сейчас пусть мелкую, но незабываемую ошибку.

А Бату стал еще ласковее. Тут же пожаловал Галицкому доброе звание «мирника», приняв тем самым его земли под свою защиту, вежливо расспрашивал о здоровье, о семье.

– До нас дошел слух о твоей семейной радости, князь Галицкий. Так ли это, или степь, как всегда, переполнена злыми ветрами да сладкими слухами?

– Если великий хан имеет в виду сватовство князя Андрея Владимирского, то я пока не дал дочери своего благословения, – осторожно сказал Галицкий.

– Что же удерживает тебя от родства со столь сильными русскими князьями?

– Я еще не видел жениха, великий хан.

– Тогда сделай крюк на обратном пути, чтобы поглядеть на него.

– Я непременно воспользуюсь твоим советом, великий хан. Однако мне бы хотелось… – Даниил спохватился. – Я позволю себе просьбу, великий хан.

– Любопытно было бы узнать, чего желает столь знаменитый князь, известный даже, как мы слышали, во французском городе Лионе.

«Он знает все о Лионском соборе! – со страхом подумал Галицкий. – Он просто ждет моего подтверждения…» И сказал, поклонившись:

– Бояре города Галича добровольно пригласили меня на княжение, великий хан. Однако без твоего соизволения я не смею принять эти земли под свою руку.

– Эти земли оказали неразумное сопротивление моему старшему брату хану Орду. Могу ли я, всего лишь младший брат, распоряжаться его собственностью.

– Но, великий хан, жених моей дочери был бы счастлив, узнав, как возросло ее приданое.

– Неразумное сопротивление, – словно не слыша его, задумчиво сказал Бату. – Неразумное упрямство тоже есть неразумное сопротивление. Как мне выйти из этого круга, князь Галицкий?

«Лионский собор, – верно понял Даниил. – Какое счастье, что я отказался участвовать в нем…»

– Я стараюсь избегать неразумных решений, великий хан, – сказал он. – Меня пытались заманить на Лионский собор, но я понял, насколько это неразумно, и решительно отказался.

– У всех ли князей Западной Руси хватило на это мудрости?

– Мне неизвестно, кто из князей был на Лионском соборе, великий хан.

– Не надо хитрить, здесь знают всё, – по-русски сказал Чогдар, переводя последние слова князя Даниила.

– Прошу великодушно простить меня, великий хан, – тотчас же подхватил Галицкий. – Я совсем забыл, что на Лионский собор князь Михаил Черниговский послал митрополита Петра Аскерова. Но сам ехать отказался.

Видит Бог, он хотел спасти своего родственника. Но и татары знали все, и земля Галицкая была такой желанной.

– Чем же занимался Лионский собор, кроме молитв и проклятий безбожникам? Что ведомо тебе, князь Галицкий, твоим советникам или галицийским боярам?

Вежливая беседа постепенно оборачивалась жестким допросом: Бату умел играть на всех струнах. И улыбка стала холодной, точно вдруг примерзнув к устам.

– Папа Иннокентий Четвертый объявил крестовый поход на Восток, великий хан. Но подписи князя Михаила Черниговского нет под согласительным документом.

– Но там есть подпись митрополита Петра Аскерова, не так ли? Ему не следует возвращаться из Европы, а тебе, князь Галицкий, следует подумать о новом митрополите. Он должен полностью разделять твое отношение к Золотой Орде: ярлык, который ты можешь получить, предусматривает твою покорность. Ты подтверждаешь свою покорность нам, князь Галицкий?

– Клянусь в этом именем Господа и Пресвятой Богородицы, великий хан.

– Я испрошу прощения у своего старшего брата, – вздохнул Бату. – Завтра мой советник вручит тебе ярлык на княжение в галицких землях.

– Благодарю тебя, великий хан. – Князь Даниил склонился в низком поклоне.

– Да, еще одно. Если Михаил Черниговский хочет получить ярлык на свои земли, пусть без страха жалует в Сарай. Не отговаривай его, князь Галицкий.

– Я сошлюсь на свой пример, великий хан.

Даниил, пятясь, покинул тронную залу.

– Что скажешь, советник? – спросил Бату.

– Он предаст тебя, мой хан.

– Но не сейчас, – улыбнулся Бату. – Когда человеку дарят его собственный халат, это обидно, но все же лучше, чем ничего. Обида – ничтожная монета, но если Галицкий начнет складывать свои обиды в копилку… Передай Невскому, чтобы очень хорошо слушал и был весьма осторожен в обещаниях.

– Гонец выедет на заре.

– Когда идешь с хромым, надо припадать на собственную ногу, чтобы хромота спутника была не так заметна, – вдруг сказал хан. – Пусть эти слова скажет Невскому твой гонец, Чогдар. Невский сам разберется, где и когда ему следует чуть поджать свою ногу.

3

Князь Даниил намеревался на обратном пути из Сарая посетить Владимир и без совета Бату. Однако не ради близкого знакомства с будущим зятем, а ради свидания с Александром Невским. Он понимал, что его поездка на поклон к степному владыке не останется незамеченной, а поскольку его земли лежали у западных границ Руси, то совсем не мешало заручиться поддержкой известного Европе русского полководца.

А мелкие монетки обид, тускло позвякивая, продолжали одна за другой падать в глубокую копилку его души. Он понимал, что не следует их холить и лелеять, что подобный груз способен лишь отяготить его, досадовал на себя, но ничего не мог поделать. Мешала и княжеская гордость, и личная слава, и прожитые годы, и то саднящее ощущение потревоженной совести, когда во спасение от ее голоса ищут обид и копят их, хотя следовало корить прежде всего себя. Ведь мог же он, мог не выдавать Михаила Черниговского, сославшись на свою неосведомленность. Но испугался, что ярлыка не получит, что Галич потеряет, что…

И знаменитый князь изо всех сил сам заволакивал ясный разум пеленой обид, ничтожных по сравнению с его высоким положением и с предстоящими высокими делами. Бату верно просчитал влияние непомерного княжеского самолюбия на все последующие поступки князя Даниила.

Галицкий вполне достойно держался на пиру, терпеливо выслушивая восторги безмерно счастливого князя Андрея, благодушно улыбался, изо всех сил скрывая растущее раздражение. Ему не терпелось поскорее уединиться с Невским, излить душу и потолковать о возможных совместных действиях против безбожных татар. Но эта беседа состоялась только поздним вечером, когда наконец-таки угомонился не в меру возбужденный жених.

Князь Александр предполагал, о чем зайдет беседа наедине. За сутки до приезда Даниила Галицкого примчался личный гонец Чогдара, передавший странную фразу Бату, которую после некоторого размышления Невскому удалось разгадать. Ему советовали очень мягко, дипломатично отказаться от авантюрных предложений обиженного князя Галицкого, сохранив свободу действий для себя. В этом его интересы полностью совпадали с интересами Золотой Орды, поскольку Александр Невский уже здраво осознавал, что борется не за личную власть, не ради уязвленного самолюбия, а только во имя сохранения Руси как внутренне самостоятельного, уже сложившегося народа со своими традициями, языком и религией. Не державы и даже не государства, а – народа, во имя которого можно и должно идти на все мыслимые жертвы.

– Сердце от обиды заходится, – вздохнул Галицкий, как бы настраивая на вполне определенный лад предстоящую беседу.

Подобное начало хозяину не понравилось, потому что звучало как-то не по-воински и не по-княжески. Он сам никогда не жаловался и не терпел подобных откровений.

– Кострами очищали? – резче, чем намеревался, спросил он. – Заставляли кумыс пить? Галич отобрали? Нет? Стало быть, и обиды твои пустые, князь Даниил Романович. Тебе честь оказали как воину, и не след черноту в душе своей копить.

– Злее зла честь татарская, – криво усмехнулся Галицкий. – Нехристи гордость русскую попирают, а вы, князья Владимирские, потакаете им в попирании сем.

Не так складывалась беседа, совсем не так, как было нужно князю Даниилу. Он нахмурился, отхлебнул из кубка и только было решил начать разговор по-иному, как разговор этот перехватил Александр.

– Есть у нас поговорка: «В Ростовской земле князей – в каждом селе». Слыхал такую? Растаскали мы землю собственную по уделам и множим число их. Под рукой моего прадеда Юрия Долгорукого пятнадцать уделов было, а под рукою отца – к полусотне подходит, и все на прежней земле, в Великом княжестве Владимирском. Какая уж тут гордость, когда в каждом селе – один конь, да и тот хром на обе ноги. Вот о чем голова болит, князь Даниил Романович: как земли заново в единую горсть собрать.

– Другая у нас поговорка, князь Александр, – вздохнул Галицкий. – «Лучше убитым лежать, чем полоненным бежать». Разве ж позволят тебе поганые прежнюю силу княжества восстановить? С бедного легче три шкуры содрать, нежели у богатого одну шубу отнять, разве не знаешь об этом? И они знают. Вот о чем головы наши болеть должны, князь Александр Ярославич.

– С больной головой в битву не лезут.

– А на лечение времени нет! Батый пугает больше, чем кровь льет, и пугает жестоко, это он умеет. Почему пугает? Не потому ли, что на иное уж и сил-то не хватает? А вы, князья Владимирские, передышку ему даете. Грызть его надо сейчас, со всех сторон грызть!

– На радость крестоносцам, князь Даниил Романович? Этого они только и ждут. На две стороны мечом не намашешься.

– Европы испугался? Там такие же, как мы. Тому же Богу поклоняются и кумыс не пьют. Всегда договориться можно.

– Договориться? – усмехнулся Невский. – Сорок лет назад Константинополь добро договорился с рыцарями: месяц город грабили, а разграбив, спалили. Где сейчас православная Византия, из которой наша святая вера пришла? Нет ее: на том пепелище – Латинская империя. То же и с Русью будет, если мы с тобой их клятвам поверим и спинами к ним оборотимся.

– Это смотря как договориться, князь Невский. Католики унию предлагают…

– Тех же щей, да пожиже влей!..

Нет, не сумел Невский поджать ногу, шагая рядом с хромым. Тем более что Галицкий шагал размашисто и гнала его не только личная обида, но и личный расчет: отбросить татар от своих земель мечами воинов Северо-Восточной Руси. Князь Александр понял это сразу и сразу же ощетинился, уже с трудом сдерживая гнев.

– Сам Папа Римский присягнуть готов, что ни один воин на нашу землю не вступит, если мы унию подпишем. Русь спасем, Невский, отчину нашу!

– Как раз-то Русь и потеряем, князь Галицкий. Русь – это народ, а не просто земля оттич и дедич. Сам народ! Его вера, обычаи, законы, его песни и пляски.

– Так что же, по-твоему, лучше отатарить ее, лишь бы власть свою не утерять?

– Власть мне вручил народ, когда Невским нарек. И я ему служу, ему, народу русскому, а не собственным расчетам. – Александр посмотрел на красного от сдерживаемого гнева Галицкого, улыбнулся неожиданно. – Полно, Даниил Романович, орать-то друг на друга. Поднимем кубки да остудимся малость. Так-то оно лучше будет. Почти что родственники, считай.

Они долго и неспешно прихлебывали из кубков, стараясь не глядеть друг на друга, но постепенно приходя в себя. «Родственники, – хмуро размышлял Галицкий. – Что ж, тогда разговор еще продолжим, князь Невский. По-родственному, через любимого братца…» И сказал с горечью:

– На Руси князья всегда первыми себе крамолу куют. Судьбина у нас такая, что ли…

– Нрав у нас и до сей поры варяжский, а не судьбина, князь Даниил Романович, – вздохнул Невский. – Пращур наш Рюрик и с того света нам покоя не дает. «Это мое и это – мое тож». Разве не так, брат Рюрикович?

Через три дня Галицкий отъехал все с тем же раздражением против самого себя, от которого так и не удалось избавиться. Невский не пожалел и не посочувствовал, и это тоже стало обидой.

Конечно, татары, только татары были повинны в том, что ему, самому князю Даниилу Романовичу Галицкому, пришлось выдать тайные планы князя Михаила Черниговского, и тут личной вины его нет и быть не может. Эта спасительная мысль наконец-таки утвердилась в нем, потеснив растревоженную совесть, и князь Даниил обрел и прежнюю страсть к бурной деятельности, и прежний покой. Враг, заставивший его внутренне терзаться столько времени, был найден, пощады ему быть не могло, но следовало поступать крайне осторожно, чтобы татары, чего доброго, не подсказали Михаилу Черниговскому, кому тот обязан немилостью самого Бату. Но он все же назначил своего хранителя печати митрополитом вместо Петра Аскерова, как того требовала Золотая Орда.

4

Гуюк знал о караване, в котором ехал князь Ярослав Владимирский за получением ярлыка на собственные земли, как то было заведено у монголов для правителей покоренных народов. Как только огромный обоз переправился через Волгу, впереди его помчались гонцы, с каждым перегоном увеличивая разрыв. Сарай не делал из этого тайны, потому что личным представителем хана Бату и был назначен его старший брат.

Насколько Каракорум недолюбливал Бату, настолько же благоволил к Орду. Добродушный и недалекий внук Чингисхана очень не любил ссор, страдал из-за них и старался сглаживать все шероховатости хотя бы между ближайшими родственниками. При этом он сам лично ни на что не претендовал, к власти не стремился, поскольку до ужаса боялся ответственности, и был вполне доволен судьбой. Властный, умный, жестокий и недоверчивый Бату был не просто полной противоположностью старшего брата, но противоположностью активной и непредсказуемой, что вызывало хмурую озабоченность в Каракоруме. К этому примешивались и личные мотивы: как сама ссора Бату с Гуюком, так и теплые проводы изгнанного из Западной армии Гуюка старшим братом ее командующего. Такое не забывалось даже в те свирепые времена, и Бату знал, кого послать вместо себя на великий и смертельно опасный для него курултай.

Гуюк это сразу же понял, сказав с усмешкой:

– Так и быть, пожалую Бату мирником. Если согласится, может быть, и хребет спасет.

А караван полз через Великую Степь с каждого тусклого рассвета и до каждого тусклого заката. Стонали волы, свистели бичи, скрипели арбы, и замертво падали от страшной усталости и холода рабы-погонщики. Но ничто не могло остановить этого неукротимого движения, и умерших хоронили по ночам.

Десятники будили своих людей еще затемно, когда чуть подсвечивался восток. Рабы и рядовые жевали поджаренное пшено, запивая его кипятком, и спешили по своим раз и навсегда определенным местам. И тотчас же появлялся сам Орду, не позволявший себе ни единого опоздания. Молча проезжал вдоль растянувшегося каравана, следя за порядком, а когда трогались в путь, непременнейшим образом отправлялся завтракать в подвижную юрту князя Ярослава. У входа в нее всегда ожидал Сбыслав, чтобы переводить слова своего повелителя, но беседы никогда не возникало: Орду молчал, как валун, а Ярослав бормотал случайные слова, что, впрочем, не мешало им вполне дружелюбно относиться друг к другу.

Иногда их раннюю трапезу посещал и Кирдяш. Осунувшийся, почерневший от морозных ветров, злой, но неунывающий. Ему приходилось несладко, поскольку он каждую ночь тщательно проверял стражу, досыпая днем в седле. Ярослав с трудом выносил его посещения, но Орду всегда радовался появлению начальника охраны, и строптивому князю оставалось только терпеть собственного холопа за собственным столом.

– И естся у тебя, великий князь, и пьется добро! – говаривал Кирдяш, осушая кубок старого медового перевара.

– Могущий пити да пьет, – через силу улыбался Ярослав.

Сбыслав нехотя переводил Орду каждое сказанное слово, нехотя ел и нехотя пил, потому что с некоторых пор мысли его были далеко. В самой середине каравана.

Во время их ранних трапез Гражина еще нежилась в пуховиках. Иногда спала, но чаще в сладкой полудреме вспоминала последнее свидание с молодым и некогда таким заносчивым боярином и хорошо продумывала свидание следующее. Добыча ее уже пугалась в сетях, иногда пытаясь разорвать их, но при этом запутывалась еще больше. Теперь следовало неспешно накидывать петельку за петелькой, делая это мягко и в отлично рассчитанный момент, и главный дар Бату-хана был невероятно доволен собой. Затеянная игра не только давала возможность поработить возомнившего о себе выскочку, но и так мило скрашивала нудную дорогу, так развлекала и отвлекала одновременно, что порою тигрица чувствовала себя почти счастливой.

Гражина всегда сама выбирала, о чем должна быть беседа, не только потому, что это входило составной частью в искусство обольщения, но и потому, что Сбыслав с женщинами беседовать так и не научился. Он был способен на сумбурную вспышку искренности, как то однажды случилось наедине с Марфушей, но не более того, почему и прикрывался вначале сковывающей застенчивостью, а потом – тщеславной надменностью. И то и другое равно раздражало собеседницу, что в конечном итоге и навело Гражину на мысль проучить заносчивого и нелюбезного молодого человека.

Обычно они встречались после обеда, когда князь Ярослав, по заведенному издревле обычаю, ложился поспать часа два-три. Хан Орду полагал, что Сбыслав в это время находится при князе, а князь – что он сопровождает Орду. Таким образом сами собой возникали два часа свободы, и верная наперсница Гражины Ядзя осторожно проводила Сбыслава в юрту, а его коня привязывала к платформе, на которой ехали служанки.

Гражине уже удалось не только заставить русского боярина внимательно слушать себя, но и слушать сочувственно. При последующих встречах она старалась углубить достигнутое и добилась этого довольно легко. Теперь пришла пора от сочувствия переходить к заинтересованному искреннему взаимопониманию, как мостику, способному соединить две души, заброшенные жестоким роком в желтый степной ад. Для этого необходимо было заставить жертву рассказывать о себе, и непременно – о детстве, ибо ничто так не расслабляет мужчин, как воспоминания о былой безмятежности, защищенности и бестревожности собственного существования. И это ей тоже удалось.

Монотонно скрипела и раскачивалась платформа, а вместе с нею и юрта, стонали волы, и ничего больше не было в мире.

– Я не помню своей матери. Она умерла, когда мне был всего месяц, и моей кормилицей стала кобыла. Чогдар говорил, что она ложилась и подставляла мне вымя.

– Чогдар?

– Побратим моего отца. Он теперь – главный советник самого Бату-хана.

– Какая высокая честь!

– О, Чогдар стоит ее. Он не только обучил меня всем видам монгольского боя, но и языкам.

– А что же твой батюшка?

– Он пал в Ледовом побоище.

Сбыслав тяжело вздохнул, подумав, как бы гордился сейчас отец невероятными, скачкообразными успехами сына, ставшего не только воеводой и боярином, но и особо доверенным лицом самого Бату-хана. Гражина тоже вздохнула:

– Не печалься, мой витязь. Горем горю не поможешь.

И осторожно нежной рукой, почти невесомо коснулась его длинных вьющихся волос. Сбыслав вздрогнул, но не отодвинулся, а, наоборот, непроизвольно подался вперед, точно его качнула вдруг дернувшаяся платформа. «Ого! – мелькнуло в голове Гражины. – Костер готов, осталось высечь искру…» И она мягко, с подчеркнутым нежеланием убрала руку. Они помолчали.

– Я очень любил отца, – сказал Сбыслав, точно оправдываясь. – Он заменял мне матушку, деда, бабку – всех вместе. И спас меня, когда мы бежали от татар через студеную зимнюю степь.

– Бежали от татар? – Гражина удивленно подняла тщательно подбритые брови. – Зачем же было бежать, если побратим твоего отца был знатный монгол?

– Так уж случилось. – Сбыслав помолчал, колеблясь, стоит ли посвящать Гражину в свою главную тайну, но желание похвастать собственной удалью оказалось сильнее благоразумия. – Мы жили у бродников, и однажды в их станицу приехал татарский отряд. Отец не снял шапки, и татарский десятник ударил его плетью. А я вырвал у него плеть и огрел его ею по лицу. Десятник выхватил саблю, но Чогдар бросил мне свою, и я уложил татарина в честном поединке.

– Сколько же тебе было лет?.. – искренне ахнула Гражина.

– Четырнадцать или пятнадцать, но я тогда умел неплохо постоять за себя. А уж за отца…

– Витязь мой!..

Она вдруг распахнула объятия, и Сбыслав упал в них, точно его опять толкнула вовремя качнувшаяся платформа. Упал и крепко прижал к себе девушку, жадно, судорожно и поспешно целуя все, до чего мог добраться: шею, ушки, щеки…

– В цепи их, Кирдяш!..

Молодые люди отпрянули друг от друга. У входа стояли Кирдяш и хан Орду.

5

Кирдяш выжидающе смотрел на Орду, не торопясь ни выполнять его приказа, ни звать стражу.

– Его – в цепи, а с нею я сам поговорю, – уточнил хан, немного отойдя от гнева.

А молодые люди продолжали молчать, хотя уже пришли в себя от первого ужаса и сейчас судорожно соображали, что же делать. Сбыслав после первого окрика вскочил, но за саблю не хватался и головы повинно не опускал: в запасе у него был щит против любых действий Орду, о чем он никогда не забывал.

– Не гневи его, боярин, – негромко сказал Кирдяш, подойдя к Сбыславу. – Дай мне саблю, и все обойдется. Он отходчив, и будет лучше, если я тебя уведу.

Сбыслав тоже считал, что лучше уйти; но оставалась Гражина. Он понимал, что не может облегчить ее участь, однако уходить без прощального жеста было слишком позорно. А потому, вручая саблю есаулу, он поймал-таки напряженный взгляд Гражины и сказал:

– Выиграй время, и я спасу тебя.

И вышел вслед за Кирдяшом.

Весь этот разговор шел на русском языке, почему Орду и не понял ни единого слова. Да и понимать-то было некогда, поскольку он пытался оценить создавшееся положение. С одной стороны, искренняя вспышка праведного гнева была вполне закономерной, но с другой… С другой – драгоценный дар Гуюку и толмач русского князя, которому покровительствует Чогдар. Здесь требовалось некое равновесное решение, но подобная потребность просто не умещалась в его вечно затуманенной голове, приспособленной кое-как разбираться с одной задачей, но уж никак не с двумя одновременно. Поэтому единственным выходом для него всегда была и оставалась солдатская последовательность любых действий и любых поступков.

– Ты дерзнула пойти против повелений моего великого брата, – сказал он, грозно сдвинув брови. – За это полагается смерть, но я сделаю еще страшнее. Я изуродую твое лицо, выколю один глаз и отдам тебя вонючим погонщикам.

– И тем нарушишь повеление своего великого брата. – Гражина еще не пришла в себя, еще не выстроила обороны, но умела прекрасно владеть собой и выигрывала время. – Явиться к хану Гуюку без такого подарка, как я…

– Подарок будет, – Орду раздвинул губы в злой ухмылке. – Твоя служанка Ядвига тоже молода и златокудра…

«Ядзя!.. – мелькнуло в голове Гражины. – Ах ты, гадюка подколодная!..»

– Это ведь она сказала мне о ваших тайных встречах, за что достойна высокой награды.

«Он выполнит свою угрозу! – с ужасом поняла Гражина. – Надо отвести его мысли, отвести мысли!..» И сказала, заставив себя насмешливо улыбнуться:

– Ядвига сказала тебе то, что должна была завтра сказать я. Но она глупа, а глупость либо слишком спешит, либо очень опаздывает, но никогда не попадает в нужный момент. Я встречалась с боярином князя Ярослава с единственной целью: выведать его тайну для справедливого суда хана Бату.

– Ты вертишься напрасно, змея. Мой сапог уже прижал твой хвост.

Гражина молча пожала плечами. Она забросила приманку, и теперь оставалось только ждать, когда вкус ее оценит тупой мозг Орду.

– Какая тайна?.. – спросил Орду, наконец-таки сообразив. – Боярин Федор – сын анды главного советника моего брата.

– Боярин Сбыслав.

– Что?.. – Орду поморгал. – Какой еще Сбыслав?

– Тот, который убил вашего десятника в станице у бродников. Если мне не изменяет память, за это полагается смертная казнь?

Орду молчал, честно пытаясь разобраться в новом повороте разговора. Да, за убийство полагалась смертная казнь без всяких исключений и вне зависимости от того, когда именно было совершено преступление, – это Орду знал твердо. Но при чем тут боярин Федор?.. И кто такой боярин Сбыслав?..

– Настоящее имя боярина Федора Яруновича – Сбыслав, – терпеливо растолковывала Гражина. – В молодости он убил вашего десятника и бежал во Владимирские земли под защиту князя Ярослава.

– Опять изворачиваешься?

– Спроси у него сам. – Она помолчала, но поскольку хан никак не мог прийти к какому-либо решению, добавила: – Меня готовили для ханского ложа, Орду, и учили не только вашему языку, но и Ясе твоего великого деда. И я готовилась тоже, почему и решила выведать у боярина всю правду, чтобы он не избежал справедливого возмездия, как того требует закон самого Чингисхана. Ступай.

И утомленно откинулась на подушки. Сердце ее бешено билось, потому что сейчас должно было решиться все. Вся ее судьба. Но глупый хан еще топтался, и Гражина расслабленно добавила:

– Да, и пришли ко мне Ядзю. Она поступила правильно, и я хочу ее отблагодарить.

Орду яростно хлопнул плетью по сапогам и вышел. Слезы тут же хлынули из глаз Гражины, но она поспешно вытерла их, вскочила, наполнила два разных серебряных кубка вином, достала ладанку, высыпала из нее весь яд в тот кубок, который был поменьше. Поставила их на поднос у входа и вновь устало раскинулась на подушках.

Все это время Кирдяш и обезоруженный Сбыслав ходили неподалеку от платформы, поскольку караван продолжал двигаться. Сильный морозный ветер сек лица, проникал сквозь шубы, есаул мерз, но боярин не замечал ни ветра, ни холода. Преступление его было велико, а значит, плата за прощение должна была ему соответствовать. Он быстро нашел чем расплатиться, но считал преждевременным предлагать столь дорогостоящую цену, а потому думал и думал, изыскивая более простой способ собственного спасения.

Наконец из юрты появился хан Орду. С платформы сел в седло, хмуро сказал Кирдяшу:

– Вели поставить мою юрту и развести огонь.

Есаул тотчас ускакал, а Орду столь же хмуро приказал Сбыславу следовать за ним.

– Где твой конь?

– У юрты служанок.

– Значит, у тебя его нет. Пойдешь пешком.

Последние слова хан сказал злорадно, поскольку в них содержалась высшая форма презрения. Но Сбыслав не торопился со своим признанием и покорно шагал рядом с седлом. «Ничего, потерпим, – зло думал он. – Будет и на моей улице праздник…»

Орду водил Сбыслава с добрый час, продемонстрировав его унижение не только погонщикам, но и страже. Боярин продрог до костей, пока наконец хан не повернул к своей походной юрте. Возле нее стоял Кирдяш, доложивший, что огонь разведен. Орду важно кивнул, и в юрту они вошли втроем.

– Останься у порога, раб, – сурово сказал Орду, проходя к огню. – Знаешь, кто это, есаул?

– Боярин и толмач князя Ярослава…

– Это – убийца нашего чербия, сбежавший к князю Ярославу! И зовут его не боярин Федор, а – Сбыслав. Так?

– Да, мое рекло – Сбыслав, а христианское имя – Федор.

– Ты убил чербия?

– В честном поединке. Спроси об этом у Чогдара, он был свидетелем.

– Чогдар далеко, а закон – рядом. Но я спрошу Чогдара при тебе, когда ты вернешься в Сарай рабом. А сейчас снимешь одежду, наденешь отрепья, и есаул отведет тебя к погонщикам волов.

– Хан Бату повелел мне кое-что сказать тебе, Орду.

– Я сам спрошу у своего брата, что он тебе повелел!

– Повторяю. Хан Бату повелел сказать тебе…

Сбыслав говорил раздельно, нажимая на каждое слово, чтобы Орду не только умерил свой торжествующий гнев, но и услышал и, главное, вспомнил то, что должен был знать.

– Так говори!

– Прикажи есаулу выйти из юрты. – Сбыслав позволил себе усмехнуться. – Пусть пока проведает Гражину.

– Сначала отдай мне кинжал, – хмуро сказал Кирдяш.

– Пусть проведает Гражину, – сквозь зубы процедил Сбыслав, не спуская глаз с растерянного хана.

– Проведай Гражину, – послушно повторил Орду. Красные пятна выступили на обветренных скулах Кирдяша. Он громко, с вызовом вздохнул, но послушно покинул юрту. Сбыслав спокойно прошел к огню и, присев на корточки, протянул к нему иззябшие руки.

– Как ты смеешь греться у моего костра без моего дозволения… – грозно засопел Орду.

– Бату-хан повелел сказать тебе: «Ключ иссяк, бел-камень треснул», – негромко сказал боярин, не глянув на хозяина.

– «Ключ иссяк, бел-камень треснул», – почему-то послушно повторил Орду, но опомнился. – Ты?!

– Я.

– Но… Но ты был у Гражины?.. Зачем ты был у Гражины?..

– Я высоко чту тебя, хан Орду, – вздохнул Сбыслав. – И буду высоко чтить всегда. Но ты должен отчитываться передо мной, а не я – перед тобой. Так повелел твой великий брат хан Бату.

– Да, да, он говорил мне, говорил… – в полной растерянности забормотал Орду. – Что я должен делать?

Сбыслав не успел ответить. Заколыхался войлочный полог, и в юрту вошел Кирдяш.

– Служанка Гражины добровольно выпила яд…

6

Князь Михаил Черниговский больше отличался чванством и суетностью, нежели хладнокровием и расчетом. То намереваясь дать отпор татарам, то вдруг бросая собственный город и спасаясь бегством за границу, он терял, не решаясь ничего спасти, и в результате потерял все. Даже собственную жену, которую захватил князь Ярослав, пока муж обретался в бегах, но отдал, как только этого потребовал Даниил Галицкий. Судьба, которую он созидал для себя собственными руками, оказалась судьбой изгнанника. Михаил Черниговский постоянно ощущал собственное унижение, но сил признать, что виновником является он лично, в душе не нашлось. Зато в ней нашлось иное: желание во что бы то ни стало разыскать того, кто обрек его на унизительную жизнь вечного беглеца и просителя. И вскоре он с известным облегчением отыскал супостата, сломавшего всю его доселе такую распрекрасную жизнь: татары. Нечестивые язычники, сатанинская саранча, заклятые враги христианского мира. С этим воинственным стягом он метался по всей Центральной Европе, но европейские властители были заняты своими делами, воевать за Черниговские земли и уязвленное самолюбие князя Михаила никто не рвался, и тому пришлось воротиться в Чернигов. Но как же неспокойно было на душе, как металась она ночами, как терзала суетливого честолюбца! Вот что пишет Карамзин об этой странице Михайлова жития:

«Узнав, что сын его, Ростислав, принят весьма дружелюбно в Венгрии, что Бэла 4-й, в исполнение прежнего обязательства, наконец выдал за него дочь свою, Михаил вторично поехал туда советоваться с Королем в средствах избавить себя от ига Татарского, но Бэла изъявил к нему столь мало уважения и сам Ростислав так холодно встретил отца, что сей Князь с величайшим неудовольствием воротился в Чернигов, где сановники Ханские переписывали тогда бедный остаток народа и налагали на всех людей дань поголовную от земледельца до Боярина. Они велели Михаилу ехать в Орду. Надлежало покориться…»

Пока готовили дары да обозы, князь Михаил решил потолковать с Даниилом Галицким, который, по слухам, в Орде был принят с почетом. Вообще-то родственники друг друга недолюбливали, что, впрочем, естественно: деятельный, энергичный и знающий, чего он хочет, Галицкий был полной противоположностью князю Черниговскому. В иных обстоятельствах Даниил постарался бы избежать свидания, но совесть была нечиста и чувство вины перед мужем собственной сестры и до сей поры нет-нет, а тревожило его.

– Обложили нас треклятые агаряне. – Князь Михаил решил начать беседу со вздоха: привык к таким запевам во время слезных блужданий по властительным дворам Европы. – Отвернул Господь лик свой от Святой Руси.

– Стало быть, не такая уж она святая, – не сдержался Галицкий: его всегда раздражал родственник, а теперь стал невыносимым, поскольку из-за него тревожилась собственная совесть. – Смирению Господь учит, а не суетным вздохам.

– Значит, ехать советуешь? – спросил Черниговский, уловив хозяйское неприятие начала беседы.

– От поклонов голова не отваливается, князь Михаил.

– А честь наша княжеская?

– Нам с тобой о чести говорить не пристало. О чести один Невский толковать может, потому что он с мечом на своей земле стоял, пока мы с тобой по Европам бегали.

Галицкий завидовал Невскому, а после беседы с глазу на глаз и невзлюбил его, но сейчас перед ним сидело суетливое ничтожество, которое хотелось только царапать да унижать. Ведь из-за него же, из-за его неумной суетливости ему, князю Даниилу Галицкому, пришлось выложить Батыю правду о Лионском соборе и его решениях.

– Боязно, – тяжело вздохнул князь Михаил.

Это прозвучало искренне, как предчувствие, и Галицкий ощутил эту искренность. Налил вина, протянул кубок князю:

– Нам, князь Михаил Всеволодович, время нужно выигрывать. Покорностью, смирением, унижением – чем угодно, но выигрывать. Ждать, когда Батый от нас отвернется. А он – отвернется: на востоке, в самой Монголии, у него дела тревожные.

– С равным – смирен, с высшим – почтителен, но как мне покорность изыскать в сердце моем перед немытой гадиной степною? Как? Где силы взять для покорности и смирения моего?

Сказано было с таким искренним надрывом, что князь Даниил понял вдруг, что не от слабости души метался Михаил Черниговский, а только от слабости разума своего.

– В вере Христовой, князь.

– Верую, – Черниговский широко, истово перекрестился. – Верую в Отца и Сына и Святаго Духа. Верую в Пресвятую Богородицу Деву Марию. Верую в грозных архангелов Господних, в воскрешение из мертвых и в Страшный Суд тоже верую. И чту, высоко чту угодников Божиих, мучеников и страстотерпцев, блаженных и юродивых. На сем камне стою, князь Даниил Романович, и с того камня не сойду и до смерти своей…

Князь Михаил Всеволодович Черниговский, человек совсем негосударственного ума и тем паче негосударственного поведения, мелочный и суетный, трусоватый и честолюбивый, не сошел с Христова камня в свой страшный последний час. Жизнь его не была примером последующим поколениям, но смерть – была, почему Церковь и причислила его к лику святых. Жить недостойно, но умереть достойно – такой же подвиг, как и достойно жить.

Михаил прибыл в Сарай с внуком Борисом, любимым боярином Федором и небольшой свитой. Это случилось утром, и, как ни странно, всех прибывших на поклон к Бату тотчас же повели к дворцу прямо из саней. Бывалых – а таковые нашлись в свите – это обеспокоило, но князь не обратил внимания на них, продолжая идти вперед с высоко поднятой головой. Поверх шубы успели набросить алое княжеское корзно, и оно знаменем развевалось за ним.

Так они пешком дошли до дворца, перед которым на сей раз ярко полыхали четыре священных костра. Перед ними стоял верховный шаман в длинном черном одеянии и островерхой шапке. Он поднял руку, шествие остановилось, и шаман что-то выкрикнул.

– Ты должен пройти меж огней, князь, – шепнул Федор. – Пройти и поклониться.

– Не будет так, – с неожиданной для него твердостью сказал Черниговский. – Я пришел поклониться их царю, а не идолам.

– Он говорит, что тогда ты умрешь, – тихо сказал Федор. – Поклонись, князь, мы отмолим твой грех.

– Нет! – вдруг громко выкрикнул Михаил и, сорвав с себя корзно, сунул его Борису. – Возьми славу мира, внук, я возжаждал славы небесной.

– Кара-гулмус! – Шаман упер палец в князя. – Кара-гулмус!..

Из-за его спины появились обнаженные по пояс помощники с длинными жертвенными ножами в руках. Свита испуганно подалась назад, и только боярин Федор не оставил своего князя в смертный час, разделив его участь.

– Мужи достойные, но смерть им была предначертана свыше, – равнодушно отметил Бату, когда ему доложили о казни Михаила Черниговского и его боярина Федора.

В кровавый тот день Чогдара в Сарае не было: Бату послал его на юг, к Сартаку, который отвечал за зимовку скота в Кубанских степях. Вернулся он спустя часа два после бессмысленной и, главное, совсем не по адресу исполненной казни, когда русским только-только отдали истерзанные тела князя и боярина, а кровь еще не всосал мокрый истоптанный снег. Поспешно порасспросив свидетелей о происшедшем, Чогдар прошел прямо к Бату.

– Я казнил предателя, как того требуют законы Чингиса.

Чогдар хмуро молчал: ему не по душе была эта показная никчемная жестокость. Впрочем, и хан испытывал нечто вроде угрызений. Досаду совести, если так можно выразиться. Она скреблась внутри, и Бату, не спросив ни о Сартаке, ни о зимовке, начал подробно рассказывать о казни, за которой лично наблюдал из дворца.

– Мы вновь напомнили о своей суровости, и правильно сделали. И толпа поддержала нас: голову князю отрубил русский доброволец именем Доман. Такое рвение достойно награды.

Чогдар склонил голову, по-прежнему пребывая в отрицающем безмолвии. Бату недовольно пробурчал:

– Вижу, но не понимаю. Объясни.

– Моя обязанность – говорить правду. Если я неправильно понимаю свою обязанность, повели мне удалиться.

– Я слушаю.

– Кровавый скакун спотыкается чаще рабочей лошади, это понятно. Непонятно, как он умудрился споткнуться на ровной дороге.

– Мне нужна ясность! – зло выкрикнул Бату. – Я не желаю распутывать твои заячьи петли.

– Судя по первым словам, ты доволен казнью Михаила Черниговского. Но есть человек, который возрадуется больше тебя.

– Кто?

– Гуюк, мой хан. Этот подарок ему куда дороже белокурой Гражины.

Бату недовольно засопел: Чогдар нащупал его досаду, которая, правда, несколько запоздало возникла в его душе.

– В то время как Гуюк всячески заигрывает с православными, ты начал их прилюдно казнить.

– Православные не посылают своих представителей на католические соборы!

– Не слышал, что князь Михаил принял католичество.

– Он сделал бы это завтра!

– Вот завтра его и следовало казнить.

– Замолчи, раб!.. – рявкнул Бату.

Наступило тягостное молчание. Хан раскраснелся от гнева, но от гнева на самого себя, а не на своего советника. Досада превратилась в саднящую занозу, а Чогдар вгонял ее еще глубже в его душу.

– Я не собирался этого делать, но повздорил с Баракчин, – проворчал наконец Бату. – Она соскучилась по внуку, а я не могу отозвать Сартака с зимовий по капризу женщины. Как там мой внук Улакчи?

– Здоров и весел.

– Скажешь это Баракчин. – Бату помолчал. – Ты прав, Чогдар. Во всем виновато дурное настроение с утра.

– Боюсь, что я испорчу тебе его еще больше. К нам спешит католический посол Плано Карпини.

– Может, мне лучше уехать к Сартаку на зимовья?

– Наоборот, мой хан. Вызови Сартака сюда и прими посла с большой честью. Но ничего не обещай, а лучше всего отправь его к Гуюку. Пусть Каракорум сам разбирается с католиками. И как бы там ни разобрались, православным это все равно не понравится.

– Недаром тебя любил Субедей-багатур. – Бату расплылся в довольной улыбке. – Отдохни с дороги и навести вечером Баракчину. Она тоскует по своему маленькому внуку.

Чогдар поклонился и вышел. Отдых и впрямь был необходим: он устал безостановочно гнать с Кубани, лишь меняя коней на поставах. Да и для беседы с любимой женой Бату требовалась свежая голова: Баракчин сочетала мужской ум с женской проницательностью, умела и незаметно подсказать, и столь же незаметно выведать то, что ей было нужно. Правда, более всего ее занимали свои дети и внуки, и тут следовало держать ухо востро, потому что Сартак пристрастился на Кубани к местному вину, забыв целительный кумыс.

Он вышел на дворцовую площадь, где еще толпился народ, жадно обсуждавший подробности утренней казни. Кого здесь только не было: татары, кипчаки, остатки разгромленных Бату торков, переселенные сюда с Днепра для ухода за скотиной берендеи, русские язычники, бежавшие от церковных и княжеских преследований, мордва и черемисы, бродники и волжские болгары. В этом многоязычии сами собой выделились два языка, ставшие основными в общении как городских обывателей, так и пришлых по своим делам: кипчакский и русский, на котором говорили не только собственно русичи, но и бродники, торки, берендеи, мордва и многие иные, покоренные победителями или насильственно переселенные ими в эти места из русских княжеств.

– …я же холоп его, смерд поротый был!.. – захлебываясь в торжествующем восторге, по-русски рассказывал коренастый мужчина в полутатарской одежде с простой шашкой, заткнутой за широкий пояс. – Уж помытарил меня князюшко мой, повластничал, дочку мою себе забрал за долги. Но посчитался я с ним, посчитался!.. Как рубанул, так и голова набекрень…

Чогдар остановился, с усилием припомнив названное Бату имя.

– Доман?

– Доман, господин, – живо откликнулся беглый язычник, сияя всем обликом своим и готовностью исполнить что ни повелят.

Чогдар прикинул расстояние, чуть отклонился назад и, выхватив саблю, нанес знаменитый монгольский удар от левого плеча к правому. Сверкающая улыбкой голова слетела с плеч, в небо ударил фонтан крови, тело какую-то долю секунды еще стояло, но тут же и рухнуло наземь. Чогдар отер полой халата лезвие, кинул саблю в ножны и, не оглядываясь, пошел к коновязи сквозь враз примолкшую, поспешно расступающуюся толпу.

7

Еще на Лионском соборе, призвавшем католический мир к новому крестовому походу на татар, а заодно и на всех еретиков, было принято решение направить посольство к правителям Монгольской империи. Папа Иннокентий IV руководствовался при этом не только возможностью выиграть время для организации активной борьбы с татарами, не только сбором известий о таинственных степняках, но и ходившими по Европе слухами, что где-то на Востоке, в сердце диких степей, существует некий оазис христианства, возглавляемый каким-то пресвитером Иоанном. Главой посольства был назначен шестидесятичетырехлетний францисканский монах Иоанн Плано Карпини, ученик самого Франциска Ассизского, человек разумный и весьма опытный, поднаторевший в спорах с сектантами и еретиками, твердый в вере и лично преданный Папе Иннокентию. И в пасхальное воскресенье 16 апреля 1245 года Плано Карпини выехал из Лиона к монгольскому хану, имея на руках личное послание Папы. Направившись через Польшу, посольство в Мазовии повстречалось с князем Васильком, братом Даниила Галицкого. Он растолковал Карпини, что без подарков ехать в ханскую ставку неразумно, если не бессмысленно вообще, снабдил их мехами и помог добраться до Киева, откуда и начиналась собственно Монгольская империя, и по пути Карпини с горечью отметил пустынность и разоренность русских княжеств, опустошенных татарским нашествием и беспрестанными набегами литовцев.

– Покарал нас Господь за княжьи усобицы, – вздохнул Василек. – А коней вам менять надобно. Татары ни сена, ни соломы на зиму не заготавливают, и лошади их обучены снег копытить и кормиться сами.

Карпини приказал сменить изнеженных европейских лошадей на неприхотливых татарских и тут же выехал в Сарай через опустевшую, заснеженную и метельную землю Половецкую, запивая натаянной из снега водою полусырое пшено.

– Папский посол приближается к Сараю, – доложил Чогдар. – Сартак обгоняет его на день пути. Еще раз прошу, мой хан, встретить их весьма торжественно. Это непременно дойдет до Гуюка, он вынужден будет поступить так же, что очень не понравится православным.

Бату долго размышлял. Навечно обветренное, красноватое лицо его дрогнуло в усмешке.

– Придумай послу личное поручение к князю Ярославу. Такое, чтобы он вынужден был встретиться с ним в Каракоруме. Это не понравится ни православным, ни католикам.

Ранним утром прибыл с Кубани Сартак, а к вечеру и Плано Карпини. Чогдар объяснил царевичу необходимость пышного приема и его ритуал, и через сутки папскому послу сообщили, что хан Золотой Орды готов его принять.

В среду Страстной недели, ровно через год по выезде из Лиона, Плано Карпини бестрепетно прошел меж двух очистительных огней и был допущен шаманами во дворец. Францисканец, старательно подобрав полы длинной орденской одежды, ловко перешагнул через протянутую поперек дверного проема веревку, увидел восседавшего на троне хана и преклонил колена.

– Встань и проследуй, – сказал Чогдар.

Карпини поднялся с колен и, как его учили, пошел прямо к трону, искоса внимательно оглядев тронную залу.

На сей раз народа в ней было много и даже играла музыка, замолкавшая, когда кто-нибудь начинал говорить. На троне восседал Бату-хан вместе с Баракчин, его братья, дети и родственники сидели на скамьях, а остальные вельможи на ковре у их ног – мужчины на правой, а женщины на левой стороне. Рядом с троном стоял Чогдар, свободно переводивший с сарацинского языка на монгольский.

Карпини громко назвал себя, свой сан и цель прибытия и вручил Чогдару письма Папы Иннокентия. Чогдар указал ему место на левой стороне, внимательно просмотрел письма и передал Бату-хану экземпляры на татарском языке. Пока хан неторопливо читал их, Карпини подали вино в золотом кубке, и тотчас же тихо заиграла музыка, варварская для итальянских ушей папского посла.

Закончив чтение, Бату поинтересовался здоровьем Папы Иннокентия и его высокого посла, и аудиенция была закончена. Хан, чингисиды и вельможи покинули тронную залу под пение невидимого хора. Карпини и Чогдар остались одни.

– Тебя уведомят, когда хан примет решение, посол, – сказал Чогдар. – И повелят ехать в Каракорум к хану Гуюку. Дорога туда и длинна, и трудна, но в моей власти сделать ее проще и легче.

– Прояви добрую власть, великий вельможа. Пощади старость мою и немощность.

– Я дам тебе ярлык на проезд по государственным постам. Если исполнишь мою личную просьбу.

– Говори, великий вельможа.

– В Каракорум выехал русский князь Ярослав. Ты увидишься с ним в Каракоруме и передашь от меня небольшую посылку.

– Что в посылке, если смею спросить?

– Грибы да огурцы соленые, – усмехнулся Чогдар. – Стосковался князь Ярослав по родимой пище.

– И больше ничего? – недоверчиво спросил Карпини, не сумев скрыть удивления.

– И больше ничего, – успокоил посла Чогдар. – От меня поклон ему и его боярину. И еще…

Он замолчал.

– Еще?.. – осторожно напомнил посол.

– Боярина зовут Федор Ярунович. У него могут возникнуть просьбы к тебе. Обещай исполнить.

– Но я – посол Папы.

– Боярин знает наши обычаи, и просьбы его не будут выходить за рамки заведенного порядка, не беспокойся. Кроме того, он – человек очень влиятельный и может оказать тебе большую помощь.

– Я все исполню, великий вельможа.

В пятницу Страстной недели Плано Карпини получил повеление срочно отбыть в Каракорум, следуя по государственным поставам.

Глава семнадцатая

1

Сбыслав более не рисковал встречаться с Гражиной, хотя решение это далось ему тяжело и мучительно, тяжелее и мучительнее вынужденного расставания с Марфушей. Шагая по ступенькам крутой служебной лестницы, он взрослел вместе с каждой ее ступенью, и если любовь к Марфуше была ослепительным увлечением юного и наивного дружинника, то внезапно настигшая его страсть к Гражине оказалась мужской страстью много испытавшего и многому научившегося воеводы и боярина. Она билась в нем вместе с сердцем, ночами опережая размеренные удары и мешая не только спать, но и думать, пить и есть днем. Он мрачнел и худел, но твердо держал себя в руках, отлично понимая, что второй ошибки ему не простит даже добродушный, превыше всего и всех почитающий брата-правителя хан Орду.

Он гнал из души все мечты и воспоминания. Он не в меру перегружал себя работой, став придирчивым, суровым и неразговорчивым. Он твердо решил добиваться только благоволения тех, от кого зависела его судьба, и в данный момент – хана Бату. Потом, потом он замолит свой великий грех перед Невским небывалой преданностью и старательной службой и только после этого позволит себе подумать о личной судьбе. Не о любви – хватит горьких опытов! – о выгодной невесте из могущественной семьи. Может быть, даже княжеской. А пока исполнит то, что повелел Бату-хан.

Когда Сбыслав утвердился в этой мысли, когда окончательный выбор был сделан, он успокоился. Успокоился, но уже не стал ни менее придирчивым, ни менее суровым, ни более разговорчивым. Это осталось в нем, в его душе навсегда, точно так же, как на теле воина навсегда остаются шрамы былых сражений.

– Мужаешь, Сбыслав, – с удовлетворением отметил Ярослав. – Ну, и слава Богу, так и должно.

Но Сбыслав не возмужал. Он просто стал другим, хотя сам искренне не замечал этого.

А скрипящий караван их уже миновал злые ветры и снега и тащился сейчас по зеленеющей, усыпанной расцветающими тюльпанами и по-весеннему щедрой монгольской степи. Радостно ржали кони, мычала уцелевшая скотина, и даже рабочие волы шагали бодрее. А Сбыслав с гордостью думал, как же предусмотрительно он поступил, оставив чалого во Владимире на отборном овсе, душистом сене и ключевой воде.

– Обманули мы зиму, – улыбался в густо поседевшую бороду князь Ярослав. – Глядишь, и татар этих обманем. Обманем, Сбыслав, с Божьей помощью…

– С Божьей помощью не обманывают, князь Ярослав.

Молодой боярин говорил эти слова с улыбкой, изо всех сил сдерживая раздражение. В душе по-прежнему занозой сидела Гражина, он запретил себе видеть ее хотя бы издали, твердо придерживался этого запрета, но легче ему не становилось.

И с Кирдяшом отношения разладились. Внешне они ничем этого не выражали, но внутренне каждый был скован и немногословен, кое-как выдавливал улыбку и старался уйти под любым предлогом. Словом, изменилось все, что должно было измениться, а что не должно, то тоже изменилось, но по какой-то иной, чужой, не своей воле, и Сбыслав впервые в жизни ощутил полное одиночество. Ему бы ужаснуться вовремя, что-то изменить, шагнуть навстречу сердечному теплу, а он съежился клубком и выбросил во все стороны колючки.

В ежедневных беседах, которые с удовольствием вел Ярослав со своим боярином, Сбыслав участвовал только своим присутствием. Кратко отвечал, сухо улыбался, скованно кивал, никогда не проявляя ни желания вступать в разговор, ни даже показного интереса. Но великий князь умудрялся ничего не замечать.

Чаще всего Ярослав вспоминал родину, и чем дальше они уходили от нее, тем чаще и теплее вспоминал. Не проявляя особого беспокойства, он предавался добрым воспоминаниям, в которых непременно присутствовали его старшие сыновья Александр и Андрей. Он упивался этими воспоминаниями, детством и отрочеством любимых сыновей, их юной дерзостью и бесшабашностью, мог часами говорить о каких-то пустяках, не замечая, что терпение Сбыслава уже исчерпано, что держится он одной волей своею, что пора заканчивать нудно затянувшуюся беседу.

– Каждый из братьев – на особинку, и ты, Сбыслав, тоже. Будто от разных отцов…

Даже таких оговорок, вылетавших из таявшей от любви души, не замечал Сбыслав. Впрочем, великий князь их тоже не замечал. То ли потому, что прошло время, то ли оттого, что удалились они от родимой Руси на бессчетные расстояния, то ли просто потому, что одряхлел вдруг от злого бесконечного скрипа тысяч незнакомых с дегтем колес, свиста бичей, стона волов и рабов.

Караван двигался теперь заметно быстрее: и солнце вставало пораньше и попозже садилось, и люди стали расторопнее, и скотина шагала веселее. Теперь останавливались еще засветло, и рабы-погонщики, едва выпустив из ярем волов, черным скопом бросались вместе с ними на пастбище. Рвали съедобные травы прямо из-под копыт скотины, выкапывали коренья и, едва отерев их, с жадностью запихивали в рот и жевали, жевали. И никто не препятствовал: стража и сама собирала черемшу.

С каждым переходом приближался Каракорум.

Даже Гражина знала, как быстро он приближается, несмотря на то что судьбой и заботами есаула Кирдяша была надежно изолирована от всех, кто мог что-либо сообщить ей. И в самом деле была одна, даже без привычной и некогда любимой наперсницы Ядвиги, с таким торжеством поднявшей когда-то мило предложенный хозяйкой малый серебряный кубок с венгерским вином. Но не бесилась, не сходила с ума от тоски и ровно ничего не обещающего одиночества. Она думала, холодно и спокойно раскладывая карты собственной судьбы.

Опасно оставлять тигрицу без внимания. Но об этом вспомнили потом, когда вспоминать было поздно. Да и вспомнил-то, собственно, один Кирдяш, так и умерший наедине с этими воспоминаниями.

Все мы умираем наедине с собственными воспоминаниями. В каком бы веке мы ни жили.

С каждым днем приближался Каракорум. Однако увидеть столицу огромной Монгольской империи было суждено далеко не всем спутникам скрипучего каравана. В нее были допущены только вольные и невольные русские мастеровые-переселенцы, чиновники, сопровождающие дары Бату, Гражина со своими служанками да рабы-погонщики. И хан Орду, который сам этого пожелал.

2

Гигантский обоз, доставлявший к хану Гуюку великого князя Ярослава, личного представителя Бату и драгоценные дары, был остановлен в трех поприщах от Каракорума. Отряд ханских гвардейцев, заведомо превышавший стражников Кирдяша, перекрыл все пути, и впервые за все время путешествия скрип несмазанных осей прекратился при ослепительном свете весеннего солнца.

– Мне хана Орду, – резко сказал выехавшему навстречу Кирдяшу Бури: он командовал этим отрядом. – Отправляйся за ним, есаул. Остальным не трогаться с места.

И наступило молчание, прерываемое лишь вздохами усталых волов. Молчала охрана, молчали переселенцы и рабы, слуги и погонщики, татары и русские. А Сбыслав на всякий случай укрыл Ярослава в его юрте, попросив не высовываться, пока обстановка не прояснится.

Кое-что все же сообразив, Орду надевал парадный халат, когда Кирдяш сообщил ему о требовании командира монгольских гвардейцев. Требование не произвело на Орду никакого впечатления, если не считать, что он весьма недовольно засопел при этом. Он по-прежнему неторопливо подбирал оружие, соответствующее личному представителю Бату и – халату.

– Кто осмелился позвать меня?

– Не знаю, – пожал плечами Кирдяш. – Халат на нем дорогой.

– Я огрею его камчой за грубость, – проворчал Орду, садясь в седло.

Однако угроза так и осталась угрозой. Как только Орду и Кирдяш приблизились к монгольским гвардейцам, их командир спешился и направился к ним. Хан придержал коня, а Бури, подойдя, вдруг припал к его ноге:

– Великий хан Гуюк и весь Каракорум приветствуют тебя, мудрый и великодушный хан Орду!

Гуюк еще не был избран великим ханом, но приветствие настолько оказалось лестным, что Орду не обратил внимания на весьма многозначительную оговорку.

– Здравствуй и ты, Бури, – суровое лицо хана расплылось в улыбке. – Хорошо ли перезимовали ваши стада и ладно ли чувствует себя хан Гуюк?

– Зима была суровой, хан Орду. Но весна пришла пораньше, и Гуюк решил отъехать на юг, к стадам. Русских мастеров, все дары и рабов решено оставить в Каракоруме.

– Со мною следует русский князь Ярослав, – важно сказал Орду. – Ему тоже ждать в Каракоруме, пока не иссохнет степь?

– Курултай состоится в летнем стане ханши Туракины Сыр-Орде. Там собирают всех гостей и послов, и для князя Ярослава поставлен достойный шатер.

– А где должен быть я?

– Ты волен выбирать свое место сам, великодушный Орду, – Бури вежливо поклонился. – Ты – гость особого почета.

Орду не смог сдержать самодовольной улыбки. Но, поулыбавшись, вдруг спохватился:

– С князем Ярославом едет боярин Федор, его толмач и советник. У него должна быть отдельная юрта.

– Ему поставят юрту, хан Орду.

– Да, мой брат в знак примирения прислал Гуюку рабыню, достойную его внимания.

– Гуюк примет этот дар от тебя в Каракоруме, как только русский князь будет размещен со всеми удобствами в Сыр-Орде.

– А где мой брат Берке, который сопровождал печальный караван Субедей-багатура?

– Гуюк отпустил его после похоронного обряда. Берке спешил на Кавказ.

Это известие Орду весьма обрадовало: рабски подчиняясь Бату, он вовсе не желал подпасть под влияние хана Берке, но чувствовал, что попадет непременно. Берке был умен, расчетлив, умел выжидать и старался действовать неожиданно. Орду хорошо помнил общие детские игры, в которых он всегда проигрывал именно Берке: Бату иногда позволял себе великодушие, добровольно уступая старшему брату, но Берке не сделал этого ни разу.

– Я хочу как можно скорее увидеть Гуюка, чтобы лично вручить ему бесценный дар моего брата Бату.

Орду выехал в Каракорум вместе с бесценным даром, почетной стражей и Бури. Кирдяшу было приказано сопровождать русских мастеровых и остальные дары в столицу, а гвардейцы хана Гуюка препроводили князя Ярослава, Сбыслава и челядь в отведенное им место в летней ставке ханши Туракины. Впрочем, по повелению Гуюка гвардейцев вскоре сменил Кирдяш со своими стражниками. Так закончился суровый переход через Великую Степь, и все были довольны. Кроме боярина Сбыслава.

Ни Бури, ни тем более Гуюк не обратили на русского боярина никакого внимания. С чисто монгольским высокомерием они его просто не замечали, а если их взгляды когда-либо случайно останавливались на нем, то холодно и отрешенно смотрели сквозь, будто молодого советника и толмача князя Ярослава вообще не существовало на свете. Для тайного повеления Бату в этом заключалось огромное преимущество, но Сбыслав был еще очень неопытен, по-юношески обидчив и безмерно раздут собственными представлениями о себе самом. О своих достоинствах, своей прозорливости и своем особом месте в большой ханской игре. Бесспорно, искорки всего этого были в действительности, но он самолюбиво раздувал их, стремясь к огню, способному ярко высветить лично его в будничных сумерках, в которых замечали только облеченных почти божественной властью, не задумываясь над тем, что если это ему и удастся, то он и окажется первым, кто сгорит в его пламени.

Но пока он был отрезан от высшей власти и понятия не имел о том, что там происходило.

Орду представил Гражину Гуюку столь же эффектно, как когда-то представил ее хану Бату: дар внесли в ковре и выкатили из него к ногам Гуюка.

– Эта кобылка еще необъезжена, – с удовольствием отметил Орду. – Но строптива.

– Я сделаю ее покорной после курултая, – самодовольно улыбнулся Гуюк. – Добрая камча любит нежную кожу.

Он сказал эти слова, не зная, что Гражина уже достаточно понимает монгольский язык. Впрочем, если бы и знал, то сказал бы то же самое, потому что никогда не утруждал себя подбором слов в разговорах с рабынями. Но беда, как выяснилось, заключалась в том, что гордая полячка, с детских лет считавшая себя дорогим подарком, никогда не ощущала при этом рабской сущности подобного положения. Желтый ад Азии отличался от разноцветного ада Европы прежде всего тем, что называл вещи своими именами.

3

Летняя резиденция ханши Туракины Сыр-Орда еще только строилась, а точнее – росла вширь, поскольку приглашенные как на грядущий курултай, так и на жительство просто ставили юрты на свободном месте или разбивали шатры. Прибывавшие военачальники жили в отдельных поселениях вместе с охраной, для иностранных гостей и послов выделили особую часть степного города, и только князь Ярослав пользовался особой привилегией. Во-первых, он имел право на личную охрану, которой командовал Кирдяш, а во-вторых, его просторный шатер стоял в непосредственной близости от ставки хана Гуюка.

Это обстоятельство переполнило его гордостью. Поделиться было не с кем, и он едва ли не ежедневно напоминал об этом особом почете Сбыславу.

– Рядом поселили. Плетень к плетню. Стало быть, ценят меня тут.

Сбыслав прекрасно понимал причину особого внимания Гуюка к старому князю, с трудом терпел самодовольные признания, но в конце концов не выдержал и стал сбегать под любыми предлогами. Бродил с Кирдяшом по Сыр-Орде, которая росла на глазах, бессистемно застраиваясь юртами и шатрами. Кирдяш подмечал все новое, необычное, удивлялся, много говорил, но Сбыслав отвечал коротко, зачастую невпопад. Он думал, что ему, пожалуй, так и не удастся выполнить возложенную на него судьбой тайную задачу, потому что Орду все еще оставался в Каракоруме вместе с Гуюком.

– Гляди, боярин, торговлишка зашевелилась!

Летнее стойбище росло неудержимо, что вполне естественно привело к возникновению торговых рядов. Сбыслав на это почти не обратил внимания, но Кирдяш очень оживился:

– Пойдем по рядам потолкаемся, а? Говорили мне, шелка тут дешевые. И вообще любопытно.

Сбыслав отказался, вернулся к себе, а вскоре явился Кирдяш с новостями:

– Среди торговых людей и наши оказались. Русские. Торгуют тут помаленьку, говорят, выгодно. Один из них сказал, что с князем Ярославом давно знаком. Негоем его зовут. Из Смоленска, что ли.

– Знаю Негоя, знаю, – обрадовался Ярослав, услышав об этом. – Надо бы повидаться. Скажи, чтоб пришел.

Негой явился сразу же, как только передали ему княжеское приглашение. Степенно вошел, степенно поклонился, не отказался от угощения. Чувствовалась в нем уверенность и довольство собой, собственной решимостью и оборотистостью, почему он говорил непривычно много и непривычно покровительственно.

– Зря мы пугаемся их, великий князь, пра-слово, зря. Торговля здесь и выгоднее, и безопаснее, потому как торговых людей они не обижают и поборы у них твердые. Путь, правда, неблизок, зато товары тут особые. Китайские да индийские. Товары редкие.

– То-то я их на Руси не видел, – угрюмо заметил Сбыслав.

– Обнищал на Руси покупатель, – вздохнул Негой. – То набег, то война, то дружка с дружкой. Какая ж торговля, когда народ размахался? А торговым людям порядок нужен. Спокой и порядок, почему мы товары свои на Русь и не возим.

– А с кем же тогда торгуете? – спросил Ярослав.

– С купцами ордынскими. Они – люди надежные.

– С Ордой торгуете, а Русь без торговли хиреет, – вздохнул Ярослав. – Все о своей выгоде печетесь.

– Торговли без выгоды не бывает, великий князь. Вот ужо наведете порядок, мы и вернемся. И дом там, и семейство там.

– А вера Христова?

– С верой тут не притесняют, любому Богу молись, когда хочешь. Даже больше скажу, великий князь. К православным они сейчас очень привержены, даже поборы нашему брату снизили. Все вроде бы ладно, да тоска гложет. – Негой тяжело вздохнул, сокрушенно покачав головой. – И народ чужой, и земля чужая, и даже ветер наш сюда не долетает…

Собеседники никак не разделили его тоски. Это может показаться странным, но Сбыслав был озабочен тайными поручениями Бату-хана, Кирдяш исполнял те же обязанности, что и в Золотой Орде (только здесь было вольготнее), а князь Ярослав пребывал в сладком томительном ожидании небывалого почета и славы. И еще его наполняло чувство личной самоценности, которое на родине не ощущалось с такой силой не только потому, что имя старшего сына сияло куда ярче, но и потому, что каждодневные дела отбирали все силы, не давая ни славы, ни удовлетворения. А здесь… здесь можно было тешить свое самолюбие и чувствовать свою значимость, не испытывая при этом ни забот, ни хлопот. То есть всего того, что действует на дряхлеющие натуры с особой неумолимостью, болезненно терзая лохмотья изношенной воли.

За все теперь отвечал любимый старший сын Александр. За безопасность границ и торговлю. За отношения с Западом и Золотой Ордой. За разоренный Псков и грозящий Новгороду очередной голод. За вдов и сирот. За раненых и искалеченных боевых товарищей. За достойное содержание всех дружин. И за все великое княжество, еще не залечившее ран после кровавого нашествия Батыя.

4

И почти все эти обязанности оказались для Невского внове. С юных лет став приглашенным князем Новгородской боярской республики, Александр всегда оставался предводителем ее вооруженных сил, отвечающим только за внешнюю безопасность и спокойствие на границах новгородских земель. Хозяйственными делами занимался посадник, внешней и внутренней политикой – Совет господ, торговые связи были отлично отлажены, и даже уровень семейных и бытовых ссор строго контролировался как обычным правом, так и решающим словом новгородского владыки. А на долю князя оставалась боевая готовность дружин, состояние их коней и вооружения, сторожевая пограничная служба да поддержание княжеского авторитета как последней инстанции в случае нарушения согласия между исполнительной и законодательной властью в лице посадника и Совета господ. При отсутствии внешней угрозы Новгород весьма часто приглашал на княжение даже детей, учитывая авторитет и реальную силу отцов, всегда готовых помочь сыновьям при малейшем осложнении обстановки. В этих случаях мальчик оказывался просто-напросто заложником Господина Великого Новгорода, что вполне устраивало обе стороны.

– Господин Великий Новгород отпускает тебя, Александр Ярославич Невский, с условием, что отдашь ты сына своего Василия на княжение, – торжественно возвестил посадник в ответ на просьбу Невского отпустить его во Владимир на время отсутствия уехавшего в Орду отца.

На этом и расстались. Князь Александр полагал, что ненадолго, что и отец его вскоре вернется, и он сам в случае нужды будет наезжать в Новгород, но и отца отправили в Каракорум, и дел оказалось столько, что ни о каких отлучках из Владимира уже не могло быть и речи.

Втайне Невский предполагал, что пестуном его малолетнего сына княжича Василия останется Гаврила Олексич, но при решающем разговоре старый друг лишь вздохнул и горестно покачал головой:

– Прости, Ярославич, запаленный конь долго не служит. Поручи это Якову, так оно надежнее будет.

– Яков мне во Владимире нужен.

– Кашель меня бьет, князь Александр, дурной кашель. Видать, все здоровье мое на Чудском льду осталось. Подсоблю, сколь могу, но ты Якова все же оставь при княжиче. Я тебе всегда правду говорил и сейчас говорю. Слишком уж много сил та Ледовая битва у нас забрала.

Ледовое побоище и впрямь унесло столько жизней, сил и средств, что Невский, узнав даже приблизительное число, ужаснулся. Все вместе взятые потери всех предыдущих войн, сражений и боевых стычек не шли ни в какое сравнение с потерями на льду Чудского озера. Новгород и Псков оказались обескровленными, да и огромное Владимирское княжество еще не могло похвастаться приростом мужей, способных уверенно взяться за оружие. Затяжные и как бы перетекающие одна в другую войны последнего десятилетия истощили людские запасы всех земель Северо-Восточной Руси, отток язычников-добровольцев в войска Золотой Орды добавил свою лепту в потери, и Невский отчетливо понимал, что в создавшемся положении необходимо всеми путями и средствами избегать военных осложнений по крайней мере в течение добрых двадцати лет. Вопрос касался уже не национальной гордости и уж тем паче не княжеских амбиций: вопрос встал о самой судьбе народа русского. Быть ему или не быть.

Жестокая борьба с жадной до чужих земель Европой, постоянная угроза с Запада и столь же постоянный экономический и моральный нажим с Востока определили внешнюю политику Северо-Восточной Руси на весь остаток тринадцатого столетия. От ее правителей обстоятельства потребовали, выражаясь современным языком, уменья пройти по качающейся проволоке над бездонной пропастью. И первым на эту шаткую опору ступил князь Александр Ярославич Невский.

Неожиданно из Орды приехал чербий – младший офицер татарских войск из добровольцев-русичей. Привез поклон от Чогдара и просьбу собрать малую посылочку с любимыми яствами князя Ярослава.

– В Каракорум римский посол едет, – пояснил чербий.

Близкие слуги советовали послать малосольных огурчиков в меду да соленых груздей, до которых великий князь был большим охотником. Александр добавил сушеной рыбки (тогда она называлась «ветряной»), передал чербию:

– Ты в Каракорум поедешь?

– Пока мне неведомо.

– Ну, ступай. Чогдару поклон.

Грустно ему было разговаривать с молодым – пушок на щеках – чербием: почти все старые, проверенные боями друзья и советники либо пали в битвах, либо были покалечены настолько, что уже не могли исполнять прежних обязанностей. Но не только пустоты в личном окружении заставляли Невского днями и ночами ломать голову над тем, как облегчить жизнь потерявшим работоспособность боевым товарищам, как обеспечить прожиток тысячам вдов и сирот. Отцовской казне он сам нанес тяжелый удар, сгоряча, не зная всех обстоятельств, выпросив у него денег на восстановление, а заодно и перевооружение собственной, крепко потрепанной в последней битве дружины. Теперь-то он знал все: отец еле сводил концы с концами, раздавая пособия вольным землепашцам, чтобы народ не помер с голоду. Знать-то знал, но калеки оставались калеками, вдовы – вдовами, а сироты – сиротами, и надо было, необходимо было где-то раздобыть средства для того, чтобы им помочь. С этой мыслью он ложился спать и вставал с нею же.

И вдруг из Новгорода приехали старые друзья.

– Что с Василием?

– Княжить учится, – усмехнулся Яков Полочанин. – Соратников ему мы подобрали добрых и знающих, а Буслай помощь обещал. Он сейчас – в чести. В посадники нацелился.

– А я попрощаться с тобой, Ярославич, заехал, – сказал, вздохнув, Гаврила Олексич. – Псков моей теще земли вернул, да усадьба сожжена дотла, восстанавливать хозяйство надо, а то детей не прокормлю. Отпустишь, Ярославич?

Боевой друг мучительно кашлял, застенчиво сплевывая кровь в тряпицу. Он осунулся, постарел и похудел, и Невский с болью понял, что дни его сочтены. Переглянулся с Яковом.

– Тяжки тевтонские мечи, Ярославич, – невесело усмехнулся Полочанин. – А у Гаврилы и казны нет, и усадьба сожжена, и жена – в тягостях.

– Второго сына ждешь? – улыбнулся Невский.

– Это – как Бог даст, – откашлявшись, серьезно сказал Олексич. – Но прожиток семье я дать должен. Успеть, пока на ногах стою.

– Не смогу я отблагодарить тебя как должно за труды твои ратные, – сокрушенно вздохнул Александр. – Ты уж прости князя своего, Гаврила Олексич.

– Ты меня великой честью жаловал, князь Александр Ярославич. А честь для воина дороже золота. Куда как дороже.

За вечерней дружеской пирушкой сам собою зашел разговор о делах, о трудностях, с которыми нежданно-негаданно пришлось столкнуться Невскому.

– Баловал меня Господь до Ледовой битвы, – вздыхал Александр. – Помалу жертв требовал за победы наши, и, видно, возгордился я. А на льду столько потерял да стольких искалечил…

– Не ты терял, не ты калечил, – строго сказал Гаврила. – Враг достался нам в силе великой, конный и оружный, а ты его разгромил наголову и тем Русь спас. Вот о чем потомки наши думать будут, вот за что вечно пред тобою склоняться.

– Так-то оно так, Олексич, да не о том тужит князь, – сказал Яков. – О том он тужит, что не каждому достойному на боярышне жениться довелось.

– Этой кручиной и я маялся, когда пластом после битвы лежал. Прикидывал, сколько искалеченных, сколько вдов да сирот на Руси окажется. И о том, как бы получше устроить их, тоже думал… – Гаврила Олексич вдруг оживился. – Помнишь, Ярославич, как пред Невской битвой ты меня к Пелгусию посылал? Ижорцы – рыбаки отменные, чем и кормятся, а рек да земель свободных у них на всех достанет. Так, может, тебе с Пелгусием поговорить? Невода чинить и безногий может.

– А безрукий? – усмехнулся Яков.

– А безрукий за кусок хлеба лямку от невода по берегу потащит! – неожиданно резко ответил всегда спокойный и очень сдержанный Гаврила Олексич.

За столом наступило неуютное молчание.

– Не так важно, как кто к труду своему примерится, как то, что люди при общем деле будут, – сказал Александр. – Олексич прав насчет Пелгусия. Человек он добрый, мудрый, отцов крестник к тому же. Если бы еще согласился рыбу нам напрямую поставлять, без новгородских налогов. Разорительны они для меня.

– Псковичей да новгородцев ижорцы бы приютили, и то было бы славно, – вздохнул Гаврила. – Доверь мне, Ярославич, самому с Пелгусием поговорить.

– Ты же вроде на Псковщину уезжать собрался?

– С этим погодить придется. От усадьбы – одни головешки, отстроиться сперва надо.

Князь вдруг встал и молча вышел. А Полочанин сказал виновато:

– Ты уж прости меня, Гаврила Олексич. С языка сорвалось.

– Я так и понял.

И оба улыбнулись друг другу, как в былые времена.

Вошел Александр. Протянул Олексичу кожаный мешочек:

– На усадьбу тебе. Прости, что больше не могу.

– Что ты, Ярославич…

– Бери, бери, пока не передумал. Мы с тобой не один кусок хлеба пополам ломали, чего уж там…

Измотанный кашлем и болями Гаврила вскоре ушел спать, а князь и Яков продолжали неторопливо беседовать, прихлебывая медовый перевар. А потом Полочанин спросил неожиданно и без всякого повода:

– На Запад совсем не оглядываешься, князь Александр?

– Под ноги смотрю, как бы на ровном месте не споткнуться, – хмуро сказал Невский. – А что там нового?

– Зашевелились ливонцы. Из Европы подкрепления чуть ли не ежедневно идут, лагерь в Куршской земле организовали. И всех новых там битые тобою на льду рыцари нашему способу боя обучают. Кольчуги наши рубить учат, мечи переламывать, от мужицких багров спасаться. Так что лет через пять готовься к новому свиданию.

– Большой лагерь?

– Большой. А будет еще больше: рыцари-то со всей Европы идут.

Невский вскочил, заметался по малой трапезной, печатая кованые шаги. Остановился перед Яковом столь внезапно, что Полочанин невольно встал.

– Поедешь к Миндовгу и скажешь… Нет, спросишь, с кем он намеревается пить литовское пиво. Если ответит сразу, отдашь ему мое послание. Я утром напишу. И быстро поедешь, Яков, быстро!.. Чем быстрее, тем скорее беду предотвратим. Или горько о той встрече пожалеем, которую ты мне когда-то устроил…

5

Прежде чем разбираться в целях, стремлениях и действиях великого литовского князя Миндовга, надо понять условия, в которых он вынужден был осуществлять свои намерения. Точнее, свои мечты о свободном, едином и сильном княжестве Литовском, над которым висели не только тевтонские, но и русские мечи.

Литву населяли два родственных литовских племени: аукштайты на востоке и жемайты («жмудь» древнерусских летописей) на западе. Именно им, жемайтам, выпало на долю отражать первые попытки тевтонской агрессии, что во многом и определило их суровый и недоверчивый характер. Отступив в непроходимые болота и труднодоступные для рыцарей дремучие леса, они не только сохранили независимость, но и весьма успешно отражали немецкое нашествие. Князю аукштайтов Миндовгу удалось объединить два родственных народа, что и сделало его великим князем. Однако за согласие надо было платить, и Миндовг не предпринимал никаких серьезных шагов, не заручившись поддержкой жемайтов.

– Привет тебе, посол князя Александра Невского.

– Поклон тебе, великий князь Литовский.

Миндовг встретил Якова Полочанина у входа, проводил к резному столу, усадил на резную скамью.

– Как чувствует себя князь Александр?

– Здоров. Велел спросить тебя, когда же ты угостишь его кружкой доброго литовского пива?

Миндовг улыбнулся:

– Тевтоны Клайпеду заняли, последний замок жемайтов на побережье. Злы мои родственники, аж зубами скрежещут.

– Не понял, великий князь. Ты уж прости.

– Я в пятнадцать лет без отца остался, и добрый наставник мой совет дал поискать жену в землях жемайтов: их князь в битве пал, оставив малолетнюю дочь. Я поехал к ним с дружбой, строго исполнил все обычаи, заколол черного козла на святой горе Рамбинас во славу бога Перкунаса и его жены Лаймы и попросил у старейшин руку княжеской дочери. И получил не только красавицу жену, но и великое литовское княжение. А ровно через год мои объединенные силы наголову разгромили тевтонов у Шяуляя, после чего остаткам Тевтонского ордена ничего не оставалось делать, как объединиться с орденом ливонцев.

– Ты в шестнадцать лет разгромил рыцарей? – удивленно спросил Яков.

– Повезло, – усмехнулся Миндовг. – С той битвы жемайты окончательно уверовали в меня, но я ждал повода, чтобы в битву их вела ярость, а не только мое повеление. Жемайты сдержанны и медлительны, но в ярости своей идут до конца.

– Рыцари создали учебный лагерь…

– …у озера Дурбе, – подхватил Миндовг. – Лагерь обнесен крепким тыном, имеет трое ворот: на запад, север и восток. У каждых ворот – ночная стража из четырех кнехтов. Мои разведчики давно следят за этим рыцарским гнездом.

– К лагерю есть скрытые подходы?

– Нет, тевтоны умеют выбирать места для своих лагерей. Но нет и южных ворот, потому что с юга лагерь прикрывает непроходимое болото.

– Понимаю, ты хочешь ударить с юга, – сказал, помолчав, Полочанин. – Но как ты сам перейдешь это болото?

– По мосту, – улыбнулся Миндовг: у него было сегодня хорошее настроение. – Я не терял времени даром и приказал построить кулгринду.

– Что построить?

– Подводную дорогу в болоте, меня научили этому жемайты. Строится дубовый мост двенадцать шагов в ширину, грузится камнями, уходит в воду, но в трясину ты не провалишься. Я переправлюсь с юга, без шума сниму стражу, разобью таранами все ворота одновременно и ворвусь в сонный лагерь. Рыцарям некогда будет надевать панцири, а без брони они такие же воины, как и литовцы. Нет, хуже: литовцам есть за что умирать. Что скажешь, боярин?

Яков основательно прикинул весь военный план литовского полководца. Сказал с осторожностью:

– Твой план всем хорош, великий князь, только…

– Договаривай.

– Ты не очень представляешь, что надо делать, ворвавшись внутрь. Где спит командир, где стоят рыцарские кони, где хранится оружие и брони? Твои разведчики не были в самом лагере. Не гневайся, великий князь.

– Не были, – нахмурившись, сказал Миндовг. – Тевтоны не подпускают литовцев даже к воротам… – Он неожиданно вскинул голову, спросил в упор: – Ты говоришь по-немецки?

– Говорю, – растерянно подтвердил Яков.

– Латынь знаешь?

– Немного…

– Вот мы с тобой и пойдем в лагерь. Мы с тобой – странствующие монахи-францисканцы.

– Творить честной крест по-католически? – нахмурился Полочанин.

– Ты – воин или поп? – рявкнул Миндовг. – Готовься, учи их молитвы и тренируй руку для католического перекрестья. Сейчас будем обедать, а пока дай мне послание Невского.

Может быть, потому, что Миндовг рано лишился отца и матери, в его характере сохранилась достаточная доля юношеского азарта. Он не просто был смелым – литовцы вообще не из трусливой породы, – он был смел авантюрно, любил риск и понимал в нем толк, чего, к примеру, был начисто лишен его ровесник Александр Невский, не избегавший риска только в том случае, если цель этот риск оправдывала. Он уже загорелся, рьяно готовился к предстоящей разведке и лично подвергал испытаниям Якова Полочанина, проверяя знания католических обрядов, которые знал в совершенстве. Поступал он так, конечно же, не ради собственного авантюрного решения, а потому, что понял, насколько прав был Полочанин.

Через сутки им доставили грубошерстные францисканские плащи с капюшонами, и Миндовг заставил Якова тут же надеть эту одежду и надел ее сам, чтобы привыкнуть к ней и достаточно ее обмять.

– Говорить буду я, – наставлял он. – У тебя – обет молчания. Грешник ты, боярин.

Через три дня их тайными тропами перебросили в окрестности озера Дурбе. День они понаблюдали за рыцарями, а на рассвете их, уже наряженных францисканцами, провели к западной дороге. Великий князь Литовский и боярин князя Невского вышли на нее и побрели к лагерю, бормоча по-латыни католические молитвы.

В лагерь их пропустили беспрепятственно. Рыцари просили благословения, преклоняя колено и снимая шлемы, но благословлял только Миндовг, а Яков, пряча лицо, без устали бормотал католические молитвы. К счастью, рыцари латынь не понимали, и все сходило с рук.

Желающих получить отпущение грехов было достаточно, тем более что среди них оказались и больные, которых пришлось навещать, и монахи бродили по всему лагерю, где хотели. Трудности возникли тогда, когда рыцари вознамерились задержать их до приезда епископа, но Миндовгу удалось убедить хозяев, что негоже задерживать Божиих людей, давших обет отслужить заупокойную мессу над водами Чудского озера.

Через сутки их отпустили, дав на дорогу хлеба, соли да луку. Когда лагерь скрылся из глаз, они юркнули в лес и вскоре были среди своих.

– Ты отважный воин, боярин, прими мою благодарность, – сказал Миндовг. – На тебе – склад с броней и тяжелым вооружением, веди своих людей прямо к нему. Что не удастся увезти с собой, изломать и сжечь. А сейчас спи весь день. В полночь выступаем.

Весь день Миндовг уточнял с командирами отрядов порядок их действий внутри рыцарского лагеря. Кому и как разбираться с противником, с продовольственными складами, с лошадьми и – особо – со старыми воинами. С теми, которые уцелели в Ледовом побоище и сейчас стремились передать свой тяжкий опыт прибывшему из Европы пополнению.

– В плен не брать, – сурово наказывал Миндовг. – Каждый мертвый рыцарь – кружка литовского пива князю Александру Невскому.

Якова Полочанина разбудили за час до выступления, но есть он не стал, помня слова Чогдара, что самый сладкий пир – пир после победы. Выступили в полной темноте, и Яков подивился бесшумности передвижения довольно большого и хорошо вооруженного войска. Жемайтийская пехота была в лаптях, а княжеская дружина старательно обвязала лыком все оружие и железные сочленения броней, чтобы ненароком не звякнуть металлом. Вскоре началось болото, но войско не сбавило шага, продолжая идти в воду. Яков с некоторой опаской тронул следом своего коня – ему дали кряжистую и сильную лошадь местной породы жемайтукай, привыкшую к болотам, бродам и переправам, – и конь послушно зашагал в черную воду, то ли зная, что там есть прочная опора, то ли чувствуя ее. «Кулгринда, – вспомнил Полочанин. – Подводный мост…»

Выйдя из болот, войско разбилось на три отряда и разъехалось, чтобы сосредоточиться против каждых лагерных ворот. Разведчики бесшумно подобрались к часовым и сняли их, и тотчас же все три отряда пошли в атаку. И опять Полочанин очень удивился: литовцы атаковали не только без труб и бубнов, что обычно делали русские для поддержания духа своих воинов, но даже без крика, столь обычного при любом штурме. Нет, Миндовг воевал исходя не из обычаев, а из реальных условий, и Якову это понравилось. «Надо будет Невскому рассказать…» – подумал он, и в этот момент одновременно раздались тяжелые глухие удары. Литовцы проламывали таранами лагерные ворота, и опять – без труб и воплей атакующих. Только тяжкие удары дубовых бревен по дубовым воротам…

Прикрытые этими ритмичными ударами, конные дружинники Миндовга приблизились к воротам. Воины сбросили лыко с оружия, обнажили мечи и, как только рухнули первые ворота, столь же молчаливо ворвались в лагерь.

Штурм занял совсем немного времени, и немногим рыцарям удалось спастись бегством, потому что возле ворот и шли основные стычки. Лишенные коней и практически безоружные, рыцари метались по всему лагерю, но литовские конные дружинники не преследовали их. Их добивала жемайтийская пехота, которая метала топоры с тридцати шагов, всегда безошибочно попадая в цель.

– Поклон Невскому передашь, боярин, – сказал Миндовг после боя. – И скажешь ему, что я всегда готов к новому союзу.

На память о битве Яков увозил личный подарок великого Литовского князя – кинжал в дорогих ножнах и литовский пояс, связанный и изукрашенный женой Миндовга Лаймой.

6

Яростная степная весна была в самом разгаре. Буйно цвели тюльпаны, неумолчно орали птицы, ожило все зверье, и звон комаров не затихал ни ночью, ни днем.

Вместе со степью бурно расцветала и летняя ставка ханши Туракины Сыр-Орда. Юрт, кибиток и шатров стало столько, что даже любознательный Кирдяш опасался заходить далеко в их бессистемное нагромождение, чтобы не заблудиться, и стал придерживаться центральной торговой площади, где завел много знакомцев среди монгольских и иностранных купцов.

Начали прибывать и посольства покоренных стран, спешащих засвидетельствовать свою покорность завтрашнему великому хану монголов. Приехали два грузинских царевича, представитель армянского царя, посол багдадского калифа со своими слугами и свитами, но без личной охраны, что сразу же отметил князь Ярослав. Все посольства размещали на особо отведенной территории недалеко от Золотого шатра Гуюка.

– Все вместе, а меня – отдельно, – с торжеством сказал Сбыславу Ярослав. – Хоть и плетень к плетню, а мы и тут – на особинку!

Сбыславу казалось, что князь глупеет на глазах, что прежнее величественное достоинство все заметнее заменяется в нем самодовольной спесью. Он понимал, что виной тому немыслимо тяжкий путь через Великую Степь, ловил себя на вдруг возникающей острой жалости к старику и тут же пугался этой жалости, поспешно вытесняя ее раздражением. Но он ошибался. Князь Ярослав не впал в старческое слабоумие, был еще достаточно бодр для своих лет, отдавал себе отчет в происходящем, но испытывал при этом огромную неуверенность. Оторванный от сыновей, от привычной, устоявшейся жизни и привычных забот, он боялся внезапного ханского гнева, раздражения, каприза, которые могли привести к роковому – не столько для него, сколько для его княжества – решению не давать ему, лично ему, Ярославу, ярлык на великое княжение. Это привело бы к непредсказуемым последствиям, нарушило бы устоявшийся порядок, вызвало бы цепь интриг в среде удельных князей и могло бы если не навсегда, то на весьма длительное время лишить его сыновей, внуков и правнуков великокняжеского достоинства и власти. Ярослав был младше Константина и младше Юрия, он лишь случайно, стечением обстоятельств, занял великокняжеский стол, ясно понимал и эту случайность, и то, что удержать этот стол в своем роду может только с помощью монгольских ханов. Если бы это зависело от Бату, Ярослав бы особенно не беспокоился: за его спиной стоял Александр, к которому явно благоволила Золотая Орда. Но здесь, в сердце Монгольской империи, властвовал враг Бату, о чем Ярослав прекрасно был осведомлен. Здесь имя его сына могло послужить толчком для совершенно обратных действий: стремясь насолить Бату, Гуюк вполне мог бы нанести удар по зарождавшемуся союзу Золотой Орды с Владимирским княжеством, лишив его, князя Ярослава, ярлыка на великое княжение. Вот что беспрестанно мучило Ярослава, вот почему он с такой детской непосредственностью подмечал особые знаки внимания со стороны завтрашнего великого хана Гуюка.

Ничего этого Сбыслав не был в состоянии понять. Он твердо знал одно: Гуюк будет всячески льстить князю Ярославу, чтобы заручиться его поддержкой как в своей борьбе с Золотой Ордой, так и в грядущем походе на Западную Европу. Это ему объяснили доходчиво и ясно, на этом основывалось его особое задание, и только его, Сбыслава, личное вмешательство могло в конечном итоге спасти как Русь, так и Александра Невского. И, искренне жалея Ярослава, он невероятно раздражался признаками растущего в нем слабоумия. Разумеется, со своей точки зрения, потому что иначе не в состоянии был объяснить мелочные, по сути детские, восторги старика.

А вскоре любопытный, общительный, неутомимый, а потому и много чего знающий есаул Кирдяш огорошил новостью:

– Попы твои приехали, князь!

– Какие мои попы? – оторопел Ярослав.

– Ну, не твои, не твои. Православные. Я на торгу со служкой их познакомился.

– Не шутишь?

– Был бы крещеным, перекрестился бы.

– Ко мне позови их, – разволновался князь. – Непременно пусть придут. И поскорее! Я ведь почти год как не говел, а в стране этой басурманской…

Ярослав примолк, опасливо поглядывая на есаула.

– Верное слово, великий князь, басурманская страна, – вздохнул Кирдяш. – Я хоть и не крещеный, а все же свой, владимирский. И так мне все тут… не наше все. Ладно, приведу я к тебе попов, ежели служка не соврал.

Служка не соврал, и через день к Ярославу пожаловали трое: священник средних лет, невысокий дьякон с могучей грудью и молоденький, навечно, казалось, перепуганный чем-то пономарь. Все трое сразу же повалились в ноги, возопив:

– Здрав буди, великий князь! Оборони и защити нас от злобы и неистовства агарян нечестивых!..

Ярослав лично поднял их с колен, обласкал, успокоил, и они поведали ему о своих горестях, внезапно, молнии подобно, на них свалившихся.

– Из Рязанской земли мы, великий князь, – рассказал священник отец Евген. – Мирно жили, богобоязненно, нашествие претерпели, пожары и смертоубийства, думали, что прошли уж испытание Господне. Да вдруг налетели нечестивые, схватили нас троих и, с родными попрощаться не дозволив, погнали через степи сюда. В седлах спали, в седлах ели, в седлах нужду малую справляли, поверишь ли, великий князь! Все скорее, все – бегом, бегом, в жажде великой и в сухоядении плетью нас сюда гнали. За что, зачем, почему – никто ничего не говорил…

– Знать, Господь Всемилостивый ко мне вас прислал, – с чувством сказал Ярослав. – Мне в подмогу пред испытанием великим. Говеть желаю, святой отец. Назначь мне пост, испытание да молитвы укажи, которые читать мне надобно, к исповеди и очищению духовному готовясь. Знак то Божий, что здесь вы оказались в самое роковое и важное для Руси время. Великий знак!..

7

Князь Ярослав не успел толком ни поста выдержать, ни всех служб и молитв, положенных церковным чином, отстоять, как в Сыр-Орду с шумом, ревом труб и кликами толпы прибыла ханша Туракина. Мать хана Гуюка, вдова Угедея и регентша Монгольской империи до решения великого курултая. Ее обнесенная тыном ставка располагалась на берегу небольшого озера, ворота всегда были на запоре и бдительно охранялись усиленной стражей. Молча проехав через гигантское скопище юрт и шатров под оглушительный рев труб и крики толпы, ханша скрылась в огромном, богато украшенном шатре и более оттуда не появлялась. Это дало возможность отцу Евгену кое-как, второпях и не совсем по чину, причастить жаждущего спасения великого князя к церковным таинствам, отпустив ему все его грехи. И, как оказалось, вовремя: через несколько дней приехал сам Гуюк со свитой, гвардией, вельможами и ханом Орду, который тут же навестил Ярослава.

– Завтра с послами и вельможами пойдешь славить ханшу Туракину.

– Как славить?

– Сидеть на коне, пить кумыс и кричать хвалу, когда другие закричат.

– Кумыс?! – Ярослав пришел в ужас, все говение оказывалось напрасным, а он так старался.

– Ладно, вино пей, – смилостивился Орду.

Сбыслав уточнил: славить полагалось четыре дня, причем каждый день – в новом платье. У князя было три парадных наряда, но оказавшийся тут же Кирдяш обещал что-нибудь придумать.

На следующий день утром князь Ярослав выехал на коне с доброй сбруей славить Туракину. Со всех сторон к распахнутым настежь воротам ставки вдо́вой ханши ехали монгольские вельможи, и серебро так сверкало на сбруях, что князь приуныл. Однако быстро утешился и даже возгордился, убедившись, что он – единственный из всех иноземцев, удостоенный чести сидеть в седле. Остальные стояли на собственных ногах в тяжелых парадных одеяниях, млели и прели, но кричали слова хвалы, как только кто-либо из вельмож начинал вопить. Поорав, вельможи спокойно разговаривали друг с другом и все время пили кумыс. Гремели трубы, а как только они замолкали, начинались песни хора, спрятанного где-то за шатром. Потом очередной вельможа выкрикивал хвалебные слова, все – пешие и конные – подхватывали их, и все начиналось сначала.

В первый день вельможи были одеты в белые халаты, а действо продолжалось ровно четыре часа. На второй день они сменили одежду на темно-красную, а орали хвалу и пили кумыс на час меньше. На третий халаты оказались синими, и хвала сократилась до двух часов. А на четвертый день Кирдяш ничего придумать не смог, и князю пришлось ехать в парадной шубе, а вельможи оказались в алых халатах. Ярослав прел в соболиной шубе под, как на грех, особо ослепительным солнцем. Правда, мука сия продолжалась всего час, после чего к хвалящим впервые вышла ханша Туракина. Постояла, послушала хвалу, махнула рукой, и ритуал был завершен.

– Только мне разрешили в седле сидеть, заметил? – с невероятной гордостью сказал князь Сбыславу. – Великая честь нам оказана. Великая!

Сбыслав уже обратил внимание на особую честь, сразу выделившую русского князя из множества послов и представительств иных стран. Это весьма насторожило его, и он постарался встретиться с Орду до того, как Гуюк повелит Ярославу явиться к нему.

– К князю Ярославу во Владимир приезжал личный посол Папы Римского прелат Доменик. Скажи об этом Гуюку. И добавь, что Ярослав в любое время может переметнуться к католикам.

Исполнительный Орду доложил, но Гуюк пренебрежительно отмахнулся:

– Навет, мой добрый Орду. Наши разведчики ничего об этом не сообщают, а им ли не знать. Завтра мы устроим православный молебен, а после него сразу же пригласим русского князя на беседу.

Утром к Ярославу примчался навечно перепуганный пономарь:

– Хан повелел молебен отслужить в свое здравие, великий князь!

– Одеваться! – князь хлопнул в ладоши. – И боярина ко мне. Живо!

Когда появился Сбыслав, Ярослав пребывал в торжественно-приподнятом настроении. Даже что-то гнусаво напевал под нос.

– Православный молебен в собственное здравие Гуюк заказал. Может, и вправду к нашей вере склоняется? То-то бы ладно было, как думаешь?

– Думаю, что им верить нельзя.

– Ну, с верой кто же играет? Чужого Бога обидеть – великий грех.

– К союзу против Бату он тебя склонять будет, князь Ярослав, – вздохнул Сбыслав. – Ничего не уступай, будь твердым, очень прошу.

– Ну, этот-то хан посильнее Батыя будет.

– А Батый – ближе. И с Невским у него дела неплохо складываются. И церкви наши да монастыри он от поборов освободил. Помни об этом, князь, ни на что не поддавайся.

Но Ярослав слушал уже вполуха. Великое княжение, ради которого он проделал далекий мучительный путь, было совсем рядом – руку протяни. И он уже протянул эту руку, он уже ощущал в ней сладкую тяжесть подтвержденного высокого звания, уже стращал им своенравных удельных владык, уже прокладывал новые торговые пути и выгодно женил своих младших сыновей…

Молебен во здравие будущего великого хана монголов прошел по полному чину, и князь Ярослав воодушевленно подпевал маленькому церковному хору. И Гуюк вместе с Орду отстояли всю службу, правда, так и не сняв высоких ханских шапок и ни разу не перекрестившись. А как только закончилась служба и отец Евген благословил всех присутствующих, Гуюк молча кивнул Ярославу и сам откинул золоченую парчу входа.

В шатре Гуюк предложил князю вина, пил кумыс, вежливо расспрашивал о здоровье, как того требовал степной обычай. Закончив обязательное при переговорах вступление, сказал задумчиво:

– Здоровье семьи и ее достаток – что еще нужно благородной старости? А ей еще нужна уверенность в безопасности рубежей. Ей нужны поверженные во прах враги и трепет соседних народов.

«Так, – подумал Сбыслав, старательно переводя ханскую речь. – Он перешел к смыслу этой встречи».

– В старости особенно тщательно надо считать врагов.

– Христос учит прощать своих врагов, – смиренно вздохнул Ярослав.

– Прощать после того, как они покорно склонили свои головы перед тобою, – весомо сказал Гуюк. – И внимательно пересчитывать эти склоненные головы, чтобы никого не забыть. Ты пересчитал своих врагов, князь Ярослав?

– У меня врагов что грехов, а грехов что врагов.

Князь ответил маловразумительно, но Сбыслав постарался перевести его ответ в точности. И осторожно порадовался: ему показалось, что Ярослав вовремя заметил ловушку и сейчас всеми силами пытается ее миновать.

– Хороший ответ, – Гуюк тихо посмеялся. – Не оставляй же своих грехов во вьюках своих внуков. Знание своих друзей и точный счет своих врагов – поводья твоей победы. Понимаю, что это нелегко, потому что друзья улыбаются при свете солнца, а враги скалят зубы в ночи, но я искренне люблю тебя, великий князь, и искренне желаю помочь.

– Он назвал меня великим князем? – со счастливой, но пока еще неуверенной улыбкой спросил Сбыслава Ярослав. – Великим? Ты точно перевел?

– Я всегда перевожу точно, – сухо ответил толмач: ему очень не понравилось княжеское оживление.

– Значит, все решено? Он ведь не мог оговориться, правда? Слава тебе, Господи…

– Известно ли великому князю имя его главного врага?

То ли Гуюк понимал русский язык, то ли легко высчитал причину княжеской радости, а только далее он обращался к Ярославу как к великому князю, ни разу не позволив себе оговорки.

– Его имя – католическая Европа, и твой старший сын Александр это хорошо понял. У тебя не будет покоя, пока ты не поставишь сапог на шею своего врага. Помоги же своему сыну сокрушить крестовых рыцарей, великий князь.

– Европа очень сильна…

– Против нас двоих не устоит никто, – гордо сказал Гуюк. – В нашем государстве должно всходить и заходить солнце, так говорил мой великий дед Чингисхан. И оно будет всходить и заходить в нем, если мы протянем друг другу руку дружбы.

– Мой сын Александр изрядно потрепал рыцарей, но понес большие потери, – лопотал Ярослав, стремясь найти хоть какую-то причину, только бы не ввязаться в военный союз с Гуюком. – Наши дружины требуют новых людей, коней, оружия…

– Я дам тебе денег. Много денег, и ты восстановишь свои силы в прежней славе. А потом, когда Европа рухнет к нашим ногам, я отдам тебе всю Русь, великий князь. И дети твои будут одни править в ней, как мои дети во всей остальной части мира.

– Но, великий хан…

– Нет, русские полки не пойдут в Европу под мечи крестоносцев. Они будут обеспечивать мой тыл от неразумных. Только мой тыл, великий князь, это не так-то трудно будет сделать после моего первого удара.

– Только тыл?

– Только тыл и дороги, по которым пойдет снабжение моей армии.

– И ты… ты, великий хан, готов дать в этом высокую клятву?

– Клянусь памятью деда моего!

– Да, – вздохнув, сказал Ярослав. – Это – высокая клятва, великий хан. И мои дети будут княжить на всей Руси?

– Твои дети будут княжить на всей Руси. И больше никто. Ни одна ветвь рода твоего.

– Думай, князь Ярослав, – по-русски негромко сказал Сбыслав. – Это – петля. Смертельная удавка для Руси. Это – второе нашествие…

– Это – счастливый случай, который не выпадет второй раз, – резко оборвал Ярослав. – Передай хану, что на этих условиях я согласен на союз.

– Поклянись и ты, – сказал Гуюк, когда Сбыслав перевел ему последнюю фразу Ярослава.

Он выкрикнул что-то, чего Сбыслав не перевел. И тотчас же в шатер вошел отец Евген, торжественно неся перед собою наперсный крест.

Глава восемнадцатая

1

Из Галича вернулся опечаленный Андрей. В городе своенравные бояре начали бурную антикняжескую возню, и Даниил был вынужден покинуть его. Недолго думая, он бросился за подмогой к татарам, татары двинулись к городу, и тут уж стало не до свадьбы. Тем более что Даниил Галицкий вовремя одумался, помчался на запад, втравил в борьбу венгров и поляков, а пока все три силы колотили друг друга, напрочь позабыв о первоначальной цели, умчался на север и стал ждать, чем все это закончится. А князь Андрей, несолоно хлебавши, возвратился к родному очагу.

– Да все образуется, – сказал Александр. – Кто бы кому бы ни намял бока, а князь Даниил Романович своего не упустит. И Галич вернет, и дочь за тебя выдаст.

Он тоже вынужден был отложить свою свадьбу. Не до того ему было, хотя сослался он на отцовское отсутствие. А на самом-то деле и хлопот хватало, и беспокойства, потому что от Якова Полочанина не поступало пока никаких известий.

Через несколько дней Яков вернулся сам. Очень довольный, с драгоценным кинжалом и богатым поясом на кафтане.

– Миндовг в пух и прах разгромил рыцарский учебный лагерь на озере Дурбе, – сияя, доложил он. – Старые рыцари перебиты все до единого, а заодно и много молодых. Оружие и брони Миндовг частью увез, частью изломал и все спалил дотла. Мы с ним прикинули, что рыцарям теперь лет десять головы ломать, не меньше.

– Слава Тебе, Господи! – Невский с облегчением перекрестился. – Одной занозой меньше. Теперь главное – восток.

Он походил, печатая кованые шаги. Отхлебнул стоя вина, похмурился.

– Мы с Андреем в Орду поедем и отца будем ждать там. Там сейчас судьба Руси решается, Яков, там. Нам бы лет пятьдесят без войн – и воскреснем. Ты за меня здесь останешься за боярами приглядывать.

Стали готовиться к поездке, которой Андрей был даже рад: тоска заедала. Однако пока готовились, пока подарки отбирали – важное было дело, поскольку, как выяснилось, татары оказались очень обидчивыми, – всполошился капризный Новгород. Как да почему – никто понять не мог, а сына Александра Невского тем не менее из города выгнали, пригласив вместо него князя Ярослава Ярославича Тверского, сына отбывшего в Каракорум великого князя Ярослава. Узнав об этом, Невский рассердился не на шутку, поднял дружину и повел ее на Новгород. К счастью, ума у родного брата хватило: убрался восвояси без брани, новгородцы согласились принять назад княжича Василия, но времени на этом потеряли немало.

– Глупцы Русь на куски дерут, – раздраженно говорил Невский, вернувшись с этого малопочтенного похода. – Это – мое, то – мое и то мое тож. Жадность нас губит, Андрей, и губить будет, покуда за всю землю Русскую думать не научимся. Таких нещадно бить надо, про всякое родство забыв. Чтоб им и впредь неповадно было.

Промолчал тогда князь Андрей. То ли еще по-юношески испытывая любовь и почтение к старшему брату, то ли просто час его еще не пришел. Он вообще вернулся из Галича не только очень расстроенным, но и во многом иным. Избегая впрямую спорить с Невским о том, что враг с Запада куда опаснее врага на Востоке, стал ссылаться на особенности Руси, на ее традиции, имея в виду чаще всего как бы само собой разумеющееся право ее князей как представителей единого Рюриковского рода отстаивать собственную независимость.

– Пращур наш Ярослав Мудрый это завещал.

– Резню на Липице завещал?

– Так уж сложилось, брат. Прошлое не переделаешь.

– Гнилое прошлое с корнем вырвать надо!

Андрей несогласно замыкался и уходил. Невский понимал, что он на перепутье, в чем-то пытается разобраться, что-то переосмысливает, и старался не очень нажимать. Брат перестал говорить о татарах, будто и не было их вовсе, и князь Александр втайне считал, что он понял необходимость долговременного союза с ними. И это Невского сейчас вполне устраивало.

Наконец они выехали в Орду, благополучно добрались до Сарая, где их встретил Чогдар. Встреча была теплой, почти родственной, но даже на дружеском пиру главный советник золотоордынского хана ни словом не обмолвился о том, когда же их примет Бату или хотя бы царевич Сартак. Поразмыслив, Невский понял причину: он сам предпринял эту поездку, цели ее хану были неясны, и потому он выжидал, когда князь Александр изложит их его советнику. Но Чогдар в первый вечер избегал деловых разговоров, откровенно ограничив беседу кругом семейных и дружеских воспоминаний.

– То, что Миндовг вырезал самых опытных волков, заставит орден сильно призадуматься.

– Он расчистил мой западный тыл.

– Западный тыл расчистил ты сам, князь. Литовские мечи подняла против рыцарей твоя верная политика. Врага хорошо бить чужими руками. И держать чужими руками. Но для этого надо точно знать, что для тебя в этих чужих руках – мед или яд.

На этой многозначительной фразе тогда и закончился их разговор. А продолжился через день, когда Чогдару удалось соблазнить князя Андрея охотой, на которую его пригласил темник Неврюй.

– Гуюк готовит второе нашествие. Он объявил себя покровителем православия и врагом католической Европы и уже стягивает в Каракорум войска из Персии и Китая.

Чогдар помолчал, давая Невскому время хорошенько обдумать новости. Потом добавил, подчеркнуто понизив голос:

– Это – приманка. На самом-то деле он хочет уничтожить Бату и окончательно поработить Русь, которая вынуждена будет кормить его прожорливое войско.

– Ты отправил Андрея на охоту не из-за этого разговора, Чогдар.

– Ты мудр, князь, – усмехнулся Чогдар. – У меня есть люди при Данииле Галицком. Он ведет крупную двойную игру и с Западом, и с нами. Ему нужен ты, вот почему он отложил свадьбу и отправил Андрея к тебе.

– Андрей ни о чем подобном со мною не говорил, – сказал Невский. – Правда, признался, что считает удельных князей вправе самим решать свои внешние дела.

– Ты не находишь, что это – подход к оправданию их противоордынских настроений?

– Возможно, – сказал Невский, подумав. – Но ты знаешь моего брата. Андрей прост, такие петли не для его разума.

– Они вполне по силам разуму Галицкого.

– Меня куда больше беспокоит отец в Каракоруме, чем Андрей, Чогдар.

– Меня тоже. Без согласия великого князя Гуюк не пойдет на нас. Но – лесть, посулы, уговоры. Выдержит ли этот нажим его усталая душа?

– С ним – Сбыслав.

– Что может сделать молодой боярин, исполняющий роль толмача?

– Он не только боярин и толмач. Он…

Невский осекся. Поднял голову, в упор посмотрел на Чогдара.

– Сбыслав не знает о том, о чем знаем мы с тобой и князь Ярослав, – тихо сказал Чогдар. – Однако во имя спасения Руси он способен на крайности. Ты представляешь себе эти крайности?

Невский угрюмо молчал. Чогдар налил вина, придвинул кубок.

– Не пришла ли пора подумать о новом брате, князь Александр? Твоя левая рука должна стать столь же могучей, как твоя десница.

И поднял свой кубок.

2

Разговор Гуюка с Ярославом не шел у Сбыслава из головы. Хан переиграл великого князя по всем статьям, переиграл легко, одними посулами, ничего, по сути, не дав, но получив слово о военном союзе, подтвержденное клятвой на кресте. Случилось то, чего так опасались в Золотой Орде: завтрашний великий хан монголов обеспечил свое наступление на Запад поддержкой всех русских сил, и теперь помешать этому могла только внезапная и, главное, своевременная смерть Ярослава.

Не впрямую, намеками и беспощадным анализом обстановки как Бату, так и Чогдар давно подготовили к этой мысли Сбыслава. Но оказалось, что быть готовым и осуществить подготовленное и продуманное на деле – разные вещи. Бестрепетно размышляя об этом, Сбыслав и представить не мог, сколь трудно придется ему, когда настанет пора действовать. Отчаяние и реальная, физически ощутимая боль в сердце вдруг разом обрушились на него, мешая сосредоточиться, подумать, сплести хоть какие-то силки, попав в которые, Ярослав оказался бы клятвопреступником, за что, по монгольским законам, полагалась только смертная казнь. Тогда бы встал вопрос о новом великом князе, что потребовало бы много времени, и Русь была бы спасена.

Да, Русь была бы спасена от второго нашествия…

Он не думал о своей жизни. Он думал о жизни великого князя Ярослава, которую необходимо было оборвать. И Сбыслав почти не спал и почти не ел, худел, мрачнел и метался, напрасно надеясь убежать от самого себя.

– Опять не ешь ничего, Сбыслав? Что с тобой?

– Мутит меня что-то.

На третий день Сбыслава разыскал есаул Кирдяш:

– Хан Орду ждет тебя вечером.

Сбыслав помолчал. И молчал, когда Кирдяш зашел за ним, чтобы проводить в юрту своего хана.

– Холодно у них тут, – возмущался есаул. – Вроде лето, а по ночам зуб на зуб не попадает. Непутево живут!..

– Гуюк сказал, что ярлык на великое княжение князю Ярославу передаст его мать, ханша Туракина. Всем послам положено чтить ее и славить, а она угощать славящих на том пиру будет. Обычай такой. А меня Гуюк попросил представлять всех потомков великого Чингисхана. Как старшего внука.

Последние слова Орду сказал, раздувшись от важности. Но Сбыслав ясно расслышал почему-то только одно: угощать. И белкой шмыгнула мысль: «Травиться там у вас…» Он сразу же изгнал ее из головы, постарался тут же забыть…

– Я передам князю Ярославу.

Орду явно ждал каких-либо поручений или хотя бы вопросов, но Сбыслав вдруг заторопился, словно рассчитывал на то, что мелькнувшая нечаянно мысль останется здесь. А ночью опять не спал, опять вздыхал и ворочался, но эти два слова – «травиться там» – время от времени вдруг возникали в голове. А под утро в тягостной полудреме подумалось, что хорошо бы, князь Ярослав съел на пиру что-то, заболел бы и помер. И никто бы не был виноват: на роду, видать, такая смерть написана ему.

Утром он постарался избавиться от предрассветных мыслей, впервые почувствовал, что проголодался, ел и пил вдосталь. А великий князь Ярослав очень радовался:

– Слава Богу, Сбыслав, слава Богу! То хворь местная из тебя выходит, я тоже два дня есть ничего не мог. Как на руки их гляну, так с души воротит.

Двумя днями позже вдруг объявился Негой. Князь обрадовался старому знакомцу, сразу же принял. А Негой сказал:

– Посол от самого Папы Римского прибыл. С тобой, великий князь, встретиться хочет, толмач его говорил.

– Зачем? – Ярослав испугался: Гуюку могла не понравиться такая встреча.

– Вроде из самого Владимира тебе посылка.

– Посылка?.. Какая посылка?

– Не знаю, великий князь.

– У ханши Туракины сами собой встретитесь. – У Сбыслава вдруг зачастило сердце. – Там все послы будут, никто и внимания не обратит, князь Ярослав.

– Да, да, у ханши Туракины, – Ярослав обрадовался столь простому решению щекотливого вопроса. – Так и скажи толмачу. Там и договоримся, где посылку передать. А сюда нельзя ему, никак нельзя.

Он уже хотел было выгнать Негоя, как выгоняют дурного вестника. Но помедлил, досада прошла, да и давний знакомец рассказывал вещи любопытные.

– Золотых дел мастер из Ростова Кузьма говорил мне, что новый шатер хану Гуюку ставят. Богатый шатер, столбы золотом окованы. Кузьма в нем трон из слоновой кости соорудил.

И трон, и шатер Гуюку понравились. Он милостиво улыбнулся золотых дел мастеру из Ростова, велел Бури щедро отблагодарить его, но домой пока не отпускать.

– Со мной на Русь вернется. Хватит ему на Бату работать.

Этот разговор случился как раз в тот день, когда Негой приходил к князю Ярославу. А когда последние приготовления в коронационном шатре был завершены, Гуюк назначил час великого курултая.

– Допусти к войлоку почета князя Ярослава, мой добрый Орду.

– Он – не монгол.

– Правильно. Но потому-то и допусти. Его одного из немонголов. Единственного. От такой чести он до самой смерти пить из моей ладони будет.

Орду был очень недоволен нарушением древних обычаев. Но спорить с будущим великим ханом не решился, только сопел, вздыхал и гонял приближенных, поскольку отвечал за всю церемонию.

– Скажи князю Ярославу, что Гуюк удостоил его великой чести, – велел он Кирдяшу.

Есаул доложил, и это известие вызвало смятение как у князя, так и у его ближнего боярина. Ярослав едва не лишился речи, а Сбыслава бросило в жар: он понял смысл дерзкого хода Гуюка. Хан вынуждал единственного официального представителя Руси принимать участие в церемониале провозглашения Гуюка великим ханом всей Монгольской империи. Это возмутило бы и русских князей, и русскую Церковь, неминуемо раскололо бы все русское общество, внесло смуту и расчистило бы Гуюку путь к окончательному покорению русского народа. «Невскому конец, – с ужасом думал Сбыслав. – Зачем тогда Ледовое побоище? Зачем столько жертв? За что погиб отец?..» Ему стало так плохо, что он бы, вероятно, упал или натворил Бог знает что, если бы не вовремя пришедшая мысль: «Бату и Чогдар предполагали именно это. И поручили мне спасти Русь. А с нею и Золотую Орду. Из двух зол выбирают наименьшее…»

3

Накануне Великого курултая – церемонии провозглашения Гуюка великим ханом Монгольской империи – Сбыслав не сомкнул глаз. Сказать, что он строил планы, о чем-то думал, значило бы не сказать ничего. Он ни о чем не думал. Он не мог думать: перед ним разверзлась бездна, и ничего, кроме черноты, он в ней не видел. Просто метался без сна.

Утром 24 августа тысячи людей в парадных одеждах двинулись к коронационному шатру Гуюка, стоявшему на берегу ручья в горделивом одиночестве. С рассветом началось славословие, перемежаемое хвалебными песнями. Это продолжалось мучительно долго, до полудня, когда все вдруг смолкло, и старый седой шаман повернулся лицом к югу, подняв руки. И тотчас же все монголы, а вслед за ними и остальные присутствующие на церемонии тоже повернулись лицами на юг и тоже воздели руки. Началась длинная заунывная молитва с резкими выкриками шамана и хором голосов, пока верховный шаман вдруг не развернулся лицом к северу, дико выкрикнув:

– Вот он, светлый!

Все повернулись. За их спинами на белом, без единого пятнышка, жеребце сидел Гуюк в торжественном ханском наряде.

– Объявляю вам сына своего! – выкрикнула ханша Туракина, поднятая офицерами на золототканом ковре.

Орду, как старший, подошел к Гуюку, подержал стремя и протянул руку, на которую и оперся будущий великий хан, спешиваясь. В полном молчании повел его в шатер, занавеси которого были высоко подняты, где и усадил его на отделанный золотом трон из слоновой кости работы русского мастера Кузьмы Ростовчанина. Следом за ним двинулись остальные приглашенные, но в сам шатер вошли только чингисиды, видные полководцы и – самым последним – князь Ярослав. А войдя, преклонили колени.

– Мы хотим и требуем, чтобы ты повелевал нами! – громко провозгласил Орду, и все присутствующие в шатре повторили его слова.

– Желая иметь меня великим ханом, готовы ли вы исполнять мою волю? – спросил Гуюк. – Являться, когда позову вас, идти, куда велю, и предать смерти всякого, кого наименую?

– Готовы! – хором ответили ханы, полководцы и толпа за шатром.

– Слово мое да будет отныне разящей саблей монголов! – выкрикнул Гуюк.

Орду и Бури подошли к трону, помогли Гуюку спуститься вниз и усадили на расстеленный по полу белоснежный войлок Почета. Вельможи, находившиеся в шатре, тотчас же подняли войлок, а с ним вместе и нового великого хана. И князь Ярослав тоже держался за уголок этого белого войлока.

– Над тобою Небо и Всевышний, под тобою земля и войлок! – торжественным хором возвестили ханы и полководцы. – Если будешь любить наше благо, уважая ханов и вельмож по их достоинству, то царство Гуюка прославится в мире, земля покорится тебе, и Бог исполнит все желания твоего сердца. Но если обманешь надежду подданных, то будешь презрен и столь беден, что самый войлок, на котором сидишь, обратится в дыру.

Вельможи бережно опустили войлок Почета. Гуюк встал, и все, кто находился в шатре и за его пределами, опустились на колени.

– Прими дары наши, великий хан! – возопило и поле, и шатер, и ритуал был завершен.

Начался пир, всем присутствующим развозили кумыс и варенное без соли мясо. В том числе и вельможам: пир был ритуальным. Князь Ярослав сумел избегнуть чаши с кумысом, но мясо пришлось есть, и он давился от отвращения: несоленая жирная баранина застревала в горле.

– Великий почет Руси оказали, – с торжеством объявил он пробившемуся к нему Сбыславу.

– А как угощение? – холодно спросил Сбыслав.

– Потерпим, потерпим! Во имя Руси…

– Во имя… – вздохнул Сбыслав.

Вечером того же дня великий хан Гуюк принял послов. Он сидел на троне слоновой кости под зонтиком, украшенным драгоценными камнями. Плано Карпини оказался первым европейцем, увидевшим зонтик; этот предмет настолько его поразил, что он трижды упомянул о нем в своих воспоминаниях. Равно как и о пяти сотнях телег, нагруженных золотом, серебром и китайским шелком: Гуюк был едва ли не самым богатым властелином своего времени, что потрясло князя Ярослава.

– Он мир завоюет!

Сбыслав тоже подумал об этом, но от замечаний воздержался. Он был раздавлен пышным днем коронации, потому что ясно осознавал, что судьба не оставила ему иного выхода, кроме того, о котором он до сей поры вспоминал только как о запасном, а потому и почти невероятном.

– Господин позволит ничтожному монаху задать вопрос?

Сбыслав оглянулся. Перед ним в рясе францисканского ордена стоял папский посол Плано Карпини.

– Имя вашего превосходительства Федор Ярунович?

Карпини говорил по-русски. Кое-как, но объясняться можно было без переводчика, и Сбыслав молча поклонился.

– Его высокопревосходительство господин главный советник Бату-хана просил передать вам, господин, свой нижайший поклон.

– Произнесенное вами имя не следует часто поминать в этой земле, господин посол.

– Извините мою ошибку. По просьбе упомянутого лица я привез подарок его сиятельству князю Ярославу.

– Примите мою благодарность, я представлю вас князю. Но не сейчас и не здесь. На приеме у ханши Туракины, если вы не против.

Карпини рассыпался в благодарностях, а Сбыслава опять бросило в жар. Он сделал первый шаг, еще не продумав всего пути, но уже понимая, что это – путь. И как только Карпини отошел, тут же принялся искать Орду: первый шаг – самый трудный – требовал второго. Не менее трудного.

Найти хана Орду было несложно: сложно было увести его для разговора наедине. Самодовольный Орду раздулся от важности, оказавшись главной персоной в окружении великого хана. Тем более что перед тем, как появиться Сбыславу, Гуюк сказал ему с глазу на глаз:

– Знаешь, о чем мечтает сейчас твой великий хан, Орду? О бесценном даре, который ты мне доставил. Я уже повелел разбить для нее шатер.

Это был намек на щедрую награду. А Орду, несмотря на воинский аскетизм и прирожденную доброту, очень был неравнодушен к дорогому оружию. И решил во что бы то ни стало выпросить его у счастливого великого хана.

– Я занят, – с неудовольствием сказал он. – Зачем ты меня тревожишь?

– Ключ иссяк, бел-камень треснул, – сквозь зубы процедил Сбыслав.

– Да, да, – Орду сразу присмирел. – Что я должен делать?

– Исполнять то, что я прикажу. Первое: рассказать Туракине, что князь Ярослав поддерживает связь с католиками через прелата Доменика.

– Великий хан Гуюк не поверил…

– А Туракина должна поверить! Пусть она спросит о Доменике самого Ярослава, когда будет вручать ему ярлык. И пусть обратит внимание, как его будет поздравлять Плано Карпини.

– Я обращу ее внимание.

– Что она сделает, увидев все своими глазами?

– Туракина – сибирячка и сделает то, что скажет ей шаман.

– А что он скажет?

– Не знаю.

– Он должен сказать… – Сбыслав гулко проглотил ком в горле. – Два слова: тихая смерть. Тихая смерть, запомнил? Тихая – значит, без боли. Без боли. Так повелел Бату.

– Без боли, – послушно повторил Орду, привычно не вдумываясь в смысл произносимых слов. – Так повелел Бату.

4

Князь Андрей был в восторге от охоты. Он так много говорил о ней, что Чогдар с усмешкой заметил:

– Он променяет на охотничьи забавы любое княжество.

– Жена не позволит, – буркнул Невский. – Может быть, дать ему волю, Чогдар?

То ли Чогдар услышал в этих словах намек, то ли хотел услышать, а только через несколько дней тот же Неврюй предложил Андрею большую охоту в Кубанских степях. На сайгаков и ланей, волков и пардусов, не считая других объектов. Туда собирался целый караван: охотники, загонщики, ловчие, охрана, челядь, рабы для черной работы и рабыни для утех. И князь Александр с облегчением дал на это свое согласие: они с Чогдаром понимали друг друга без слов.

– Завтра с Дона вернется Сартак, – сказал Чогдар, когда охотники уехали. – А послезавтра он подарит тебе, князь Александр, свою боевую саблю. Не выходи из юрты, пока я не позову.

Обмен боевым оружием служил прологом к обряду побратимства. Невскому рассказывали об этом и Ярун, и Чогдар, и Сбыслав, и он шел на него не просто с открытым забралом, но и с полным пониманием необходимости этого поступка. Татары отличались изощренным коварством не в силу собственного национального характера, а потому, что, по их представлениям, обман являлся делом почетным, им хвастались, как военной хитростью. Но своих не обманывали никогда и ни при каких обстоятельствах: подобное приравнивалось к предательству, за что полагалась смертная казнь. А побратим становился не просто своим, но, согласно Ясе, считался ближе и надежнее брата, потому что побратима воин избирал сам, лично, а в рождении брата принимали участие многочисленные монгольские боги, как черные, так и белые. Брат оказывался непредсказуемой смесью Добра и Зла, в которой человек был неволен, в то время как побратима он выбирал только по собственной воле.

Александр Невский хорошо разбирался в этой казуистике. Природа одарила его поразительным талантом продумывать ход событий на много шагов вперед. Но он знал и о строгих обычаях, предшествующих торжественному обряду. Особое внимание здесь отводилось размышлению, на что и намекнул Чогдар в последнем разговоре. И князь Александр терпеливо ждал в отведенной ему юрте.

Через два дня появился очень серьезный, почти торжественный Чогдар.

– Ты готов, князь Невский?

– Я готов.

Александр потянулся было за мечом, но Чогдар остановил его:

– Ты уже вручил свое оружие Сартаку. Там, – он выделил это слово, – передашь боевой меч еще раз. И повторишь за царевичем слова, которые он произнесет.

Они молча прошли во дворец, в который попали не через парадный, а через боковой вход. И оказались не в тронной зале, а в маленькой комнате, устланной коврами. На низеньком столике стояла серебряная чаша, наполненная кумысом.

Бату и Сартак уже ждали их с суровыми, непроницаемыми лицами. Но Невский поклонился только царевичу, понимая, что великий хан Золотой Орды присутствует здесь только как свидетель. Чогдар тут же подал ему меч, когда-то подаренный Сартаку, а Александр, взяв его, стал с другой стороны столика с серебряной чашей.

– Не горит трава без огня, не греется сердце без боевого друга, – торжественно произнес Бату.

Сартак вынул из-за пояса саблю в дорогих ножнах и через столик двумя руками протянул ее Невскому. Князь, приняв ее, тотчас же двумя руками протянул свой меч царевичу. Сартак, чуть выдвинув лезвие меча, поцеловал его:

– Пусть твое оружие отныне разит только наших общих врагов.

– Пусть твое оружие отныне разит только наших общих врагов, – эхом откликнулся Невский, в точности повторив все действия царевича.

Затем оба закатали левые рукава и протянули руки над чашей. Бату собственным ножом надрезал вену Александру, а Чогдар – Сартаку. Густая кровь закапала в чашу. Когда кумыс порозовел, Невский, как старший по возрасту, сделал первый глоток и протянул чашу Сартаку. В неторопливом, торжественном молчании они допили кумыс, и царевич впервые улыбнулся:

– Здравствуй, анда Александр.

– Здравствуй, анда Сартак.

И крепко, по-братски обнялись.

5

Двое ворот ставки ханши Туракины были распахнуты настежь, хотя стражу подле них не убирали. Во дворе с утра горели костры, над которыми висели огромные казаны, и ветер разносил грубый запах баранины далеко окрест, до самой Сыр-Орды. Мать великого хана монголов готовилась к большому приему.

Готовились и многочисленные гости: официальные послы, представители многих властителей зависимых, полузависимых и пока еще не покоренных монголами стран, цари, князья и ханы вассальных государств. От Желтого до Красного моря простиралась тогда власть степных владык – едва ли не самого малочисленного народа в собственной гигантской империи.

Князь Ярослав готовился к этой особо знаменательной для него встрече с раннего утра. Сегодня должна была осуществиться его вожделенная мечта, сегодня он должен был получить ярлык на великое княжение, не только подтверждающий главенствующее значение Владимирского княжества среди всех прочих русских княжеств, но тем самым и уберегающий Русь от распада и междоусобиц. Он воспринимал это как отпущение великих грехов собственной молодости, как очищение души, как знак особой милости Господа, которому усердно молился с ранним проблеском зари. Испытывая необыкновенное, праздничное оживление, старый князь весело распевал стихиры, не обращая внимания на суровое, замкнутое лицо родного сына, прижитого в истинной любви.

Несмотря на внешнюю суровость, Сбыслав был отчаянно пуст. Пуст до сухого стука, как гнилой орех с червивой сердцевиной. Он гнал из души все чувства, волей удерживая лишь последовательность собственных действий и не позволяя себе даже помыслить об их результате. Для него этот день должен был решить все. Во имя спасения Руси.

– Мы должны поторопиться, князь Ярослав.

– Но еще рано, Сбыслав. Негоже мне в такой день бежать поперед всех.

– Я хочу знать порядок. И сделаю так, чтобы ты получил ярлык в самом начале приема.

На самом-то деле он хотел поскорее увидеться с Орду, узнать, что тому удалось сделать, подтолкнуть его и направить. И еще ему хотелось, чтобы все уже кончилось, чтобы наступило завтра.

К счастью, они оказались не первыми. Это утешило самолюбие князя Ярослава и устраивало Сбыслава. Оставив князя в компании грузинских царевичей, он сумел быстро разыскать хана Орду.

– Ты сказал Туракине, что князь Ярослав через прелата Доменика поддерживает связь с Католической Церковью?

– Сказал, но она недоверчива. Как и ее сын великий хан Гуюк.

Это расстраивало все планы, но Сбыславу некогда было сейчас размышлять.

– Говорил с шаманом?

– Как велел мой брат Бату.

– Когда он скажет ханше о решении богов?

– Без совета с ним Туракина здесь не появится. Я лишился дорогого перстня, но шаман нагадает как надо.

– Скажи ханше, чтобы она сразу же вручила князю Ярославу ярлык.

– Сначала ей должны пропеть хвалу, – важно сказал Орду.

– Значит, после того, как пропоют! – резко оборвал Сбыслав.

Он кричал на чингисида: за это полагалась смерть. Но он уже ни о чем не мог думать. Он тронул камень, но камень не полетел вниз, а лишь чуть покачнулся.

Впрочем, внук Чингисхана воспринял резкость как нечто само собой разумеющееся. Как доказательство права молодого русского боярина говорить голосом самого Бату, а не просто отдавать распоряжения от его имени. И удесятерил старательность.

А приглашенные подъезжали и подъезжали. В огромном шатре стоял приглушенный гул голосов, но никакого движения не замечалось. Все держались своих мест, раз и навсегда определенных суровыми монгольскими офицерами. И, перетасовывая гостей по каким-то неведомым распоряжениям, они весьма деликатно вывели в первый ряд князя Ярослава еще до того, как вернулся Сбыслав.

– Почет оказали, – тихо торжествовал старый князь.

Сбыслав промолчал. Он уже приметил Карпини, стоявшего чуть ли не в последнем ряду, и сейчас размышлял, как же ему сделать то, что он успел придумать. Но тут взревели трубы, приподнялись крылья расшитого китайскими шелками полога, и четыре дюжих гвардейца внесли окованный листовым золотом трон, на котором важно восседала ханша Туракина. Следом шествовал надутый спесью Орду. Все присутствующие преклонили колени, трубы оборвали рев, и невидимый хор затянул хвалебную песню.

Наконец хор смолк. Туракина чуть повернула голову, украшенную осыпанной драгоценными камнями тиарой, и Орду почтительно склонился.

– Русский князь Ярослав! Приблизься!.. – торжественно, но очень уж громко возвестил он.

Ярослав поспешно и почему-то ссутулившись просеменил к трону, преклонил колено. Набеленное лицо ханши не выразило никаких чувств, будто и не было здесь ни старого русского князя, ни вообще кого бы то ни было. Сказала что-то Орду.

– Мать великого хана монголов ханша Туракина вручает тебе, князь Ярослав, ярлык на великое княжение в землях твоих! – прокричал Орду. – Властвуй, но всегда помни об этом часе!

Вновь пожалованный собственным званием Ярослав, кланяясь, удалился, облагодетельствованный и безмерно счастливый. Однако свое место отыскал не сразу, потому что Сбыслава нигде не было видно, а он в толпе запомнил только его. Однако его толмач и боярин вскоре появился, но не один. За ним, шаг в шаг, следовал посол Римского Папы Плано Карпини.

– Позвольте сердечно поздравить вас, ваше высочество…

Карпини, улыбаясь самой широкой из всех францисканских улыбок, говорил и говорил, но Сбыслав не слушал его. Они стояли в первом ряду гостей прямо против трона, на котором восседала недоверчивая сибирячка Туракина, и Сбыславу казалось, что он видит злой огонь в ее зеленых недобрых глазах…

Потом опять ревели трубы, звучали хвалебные песни, а в перерывах Орду представлял гостей Туракине: кто, откуда, какие привез подарки. На последнее делался особый упор, потому что монголы любили подарки, как дети. Сбыслав знал об этом, но его удивило, что дары князя Ярослава ни разу не упоминались. А поразмыслив, понял, что сделано это вполне осмысленно: власти Каракорума тем самым подчеркивали, что в данном случае дарят они и что их подарок просто невозможно с чем-либо сравнивать.

К тому времени все приготовления к пиру были уже завершены. Мясо отварено и разделано, кумыс разлит в чаны, все припасы выложены на низкие столы, возле которых были расстелены ковры. Орду пригласил присутствующих к трапезе, и все направились во двор. Молчаливые офицеры-распорядители не сортировали гостей по чинам и званиям, но для великого князя Ярослава сделали исключение, проводив его прямо к столу самой ханши Туракины.

Ханский стол ломился от мяса, жира и мисок с кумысом, но более ничего на нем не было. Рядом с великим князем Ярославом вскоре оказались грузинские царевичи, посол багдадского халифа, представитель армянского царя, князьки и ханы покоренных монголами народов. Заревели трубы, и к столу вышли присутствующие на празднестве младшие чингисиды во главе с Орду и самой Туракиной. Они встали с противоположной стороны стола, и ханша заняла место точно против великого князя Ярослава. И враз оборвался трубный рев.

– Мать великого хана монголов ханша Туракина жалует тебя, великий князь русский, угощением из собственных рук! – торжественно выкрикнул Орду.

Туракина взяла самый жирный кусок баранины и начала впихивать его в рот князя Ярослава. Князь давился, судорожно глотая несоленое мясо, по лицу его тек жир и слезы, он мучительно задыхался, но не посмел ни закрыть рта, ни отодвинуться от стола…

Великий князь не спал всю ночь. Мутило, тошнило, он страдал, изнемогая от озноба и обильного пота одновременно. Сбыслав ни на шаг не отходил от него, все понимая и задыхаясь от боли в сердце. Под утро Ярослав чуть забылся, и Сбыслав тут же помчался искать Орду, оставив великого князя на попечение верного слуги.

– Я исполнил повеление моего великого брата, – с гордостью сказал Орду. – Я всегда исполняю его повеления, боярин.

– Так исполни их до конца. – Сейчас Сбыслав ненавидел самодовольного хана так, как не ненавидел никогда и никого. – Скажи Гуюку, что князь Ярослав занемог и поэтому мы должны уехать. И сегодня же, сейчас же отправь Кирдяша к Бату-хану.

– Кирдяш – начальник моей охраны…

– Делай, как сказал! – почти истерически выкрикнул Сбыслав. – Я сам пошлю Кирдяша в Сарай твоим именем, занимайся нашим отъездом!

– А я…

– А ты останешься здесь следить за каждым шагом Гуюка.

Сбыслав быстро нашел есаула, передал ему приказ Орду срочно выехать к Бату и вручил свою золотую пайцзу.

– Меняй коней, спи в седле, но лети стрелой, Кирдяш.

– Ты знаешь, что я расскажу хану, боярин, – недобро усмехнулся есаул.

– Правду!

Кирдяш выехал без промедления, Орду добился разрешения Гуюка на отъезд князя Ярослава, и на следующее утро небольшой караван покинул Сыр-Орду. Его сопровождал важный чиновник великого хана, сотня охранников и много заводных лошадей. Гуюк сразу понял, что случившееся – дело рук его суеверной и глупой матери, а потому русский князь не должен был умирать в его ставке.

На третий день – уже в пути – князь Ярослав впал в забытье, а на теле его стали проступать странные синие пятна. Сбыслав не отходил от него, но душа была пуста. И душа, и сердце. Все уже выгорело в нем, он наблюдал за агонией спокойно и отстраненно, но последние слова расслышал, приникнув ухом к посиневшим губам:

– О возлюбленные мои, плод чрева моего… храбрый и мудрый Александр и поспешный Андрей… милый Василий и удалый Сбыслав… храните мир, храните Русь…

«Зачем он меня-то в родственный поминальник вплел?..» – со странной, болезненно щемящей досадой подумал Сбыслав.

И больше никаких чувств не шевельнулось в нем. Даже тогда, когда он закрывал глаза собственному отцу…

6

Загнав добрый десяток лошадей, Кирдяш добрался до Сарая в немыслимо короткий для тех времен срок. Весь в пыли, шатаясь от усталости, подошел к страже, прохрипел пересохшим горлом:

– К великому хану. Из Каракорума.

Он был принят сразу же. Вошел в малую залу, пал ниц.

– Князь Ярослав мертв, великий хан. Его отравила ханша Туракина по наущению боярина Федора Яруновича…

Кроме Бату, в зале находились Чогдар, Сартак и Невский. Никто не двинулся с места, только князь Александр побледнел как полотно. И перекрестился.

– Ступай, – тихо сказал Бату. – Вечером расскажешь подробно.

Кирдяш встал, низко поклонился и вышел. И наступило тягостное молчание.

– Боярин спас меня и тебя, Александр. – Бату вздохнул. – Но решать тебе.

– Решение одно, – сурово сказал Невский. – Отдаю его в твои руки.

Через два дня из Сарая по направлению к Великой Степи выехал небольшой отряд. Вел его Кирдяш. Невский следовал за ним и угрюмо молчал, если не приходилось утешать потрясенного Андрея. Ханская гвардейская стража, которой командовал Неврюй, ехала поодаль: даже темник не решался нарушить скорбь осиротевших братьев Ярославичей.

– Чувствовал я, сердцем чуял, что татарва проклятая батюшку отравит, – то и дело принимался бормотать Андрей. – Каленым железом выжигать их, осиновый кол им в черную душу…

Князь Александр с ним не спорил. Молча обнимал за плечи, брат успокаивался на время, а потом вновь бормотал проклятья. Слаб он был да и не весьма умен при этом, а таким всегда враги требуются. Привычнее им с ними. А главное – понятнее и легче. Размышлять не надо, все ясно и, главное, проще: вот они, враги, бейте их…

Все мысли Невского были сейчас заняты убийством отца. Он вспоминал разговоры с Бату и Чогдаром, взвешивал их, рассматривал в новом, трагическом свете, осознавая, что неокрепшими, неопытными руками Сбыслава сотворила Золотая Орда это черное дело, а теперь руками братьев убирает свидетеля, ставшего ненужным и весьма опасным. А Сбыслав и знать не знал, что убивает собственного отца. Он убивал старого тщеславного князя, гордо думая, что тем спасает Русь. И действительно спас ее ценою двух жизней: князя Ярослава и своей. Отца и сына, ибо за отцеубийство только одна кара – смерть.

Вскоре дозоры донесли, что скорбный караван приближается. Братья погнали коней и остановили их, запаленных, только возле кибитки с глухим дубовым гробом. Спрыгнули с коней, бросились к последней домовине, припали. Сбыслав молчал. Худой, постаревший, страшный.

– Умер в дороге, почти в сознание не приходя, – тихо сказал Сбыслав. – Вас поминал перед кончиной, братья Ярославичи, и меня. Почему-то…

– Ты… Ты!.. – Андрей, оторвавшись от гроба, двинулся к нему.

– Убери его, Кирдяш, – сказал Невский.

Есаул силой увел Андрея. Неврюй отозвал охрану, сопровождавшую тело великого князя, челядь – всех, кроме Сбыслава. Молча, прижав руку к сердцу, поклонился гробу и братьям и – отъехал.

– Отпевали?

– Нет. Гуюк задержал священников.

– Почему?

– Думаю, для того, чтобы сохранить при себе свидетелей крестного целования. Покойный князь Ярослав целовал крест на верность Гуюку.

– Ты убил его, ты!.. – истерично кричал Андрей издали: его в железных объятиях держал Кирдяш.

– Я спасал Русь. И тебя, князь Александр Ярославич. Как мог, – тихо сказал Сбыслав.

Он не просил прощения, не винился, ничего не пытался объяснить. Он говорил Невскому, во имя чего свершил то, что свершил. Невский понял это: разум его был омрачен только болью, да и в сердце ненависти не было.

– Ты убил отца. Отца. Нашего отца, Сбыслав, – он глубоко вздохнул, унимая боль. – Ты повинен в смерти.

– Как повелишь, князь Невский.

Сбыслав ответил очень тихо, губы его судорожно задрожали, но он унял эту дрожь и не опустил головы. Андрей вырвался из объятий Кирдяша, подбежал, закричал что-то глупое, мелкое, жалкое, даже беспомощное.

– Убей его, – резко сказал Невский.

– Что?.. – опешил Андрей.

– Убей его, – сурово повторил князь Александр. – Только не вопи, как баба.

– Я?.. – Андрей гулко сглотнул. – Я не могу. Он спас меня, спас, помнишь?..

– Возьми моего чалого, князь Андрей, – сказал Сбыслав, и Невский услышал горькую насмешку в его тоне. – Добрый конь, он во Владимире.

– Нет, ты сам, сам, – бормотал Андрей. – Ты – старший, ты…

– Кирдяш, уведи его, – резко сказал Невский.

Есаул обнял Андрея за плечи, отвел. Александр и Сбыслав остались одни. И оба молчали.

– Я не могу убить тебя, не могу!.. – вдруг со стоном выкрикнул Невский.

Закачался, закрыв лицо руками.

– Отдай палачу.

– Ты убил отца, Сбыслав, – тяжело вздохнув, сказал Александр. – Собственного отца.

– Неправда, – прошептал Сбыслав, вспомнив вдруг предсмертные слова князя Ярослава. – Нет, нет, что ты!.. Мой отец – воевода Ярун.

– Мы с тобой – братья. Ярославичи мы, Сбыслав. Ярославичи.

Сбыслав молчал. Неживая серость заливала лицо, он старел на глазах. Выкрикнул неожиданно:

– Кирдяш!

– Что? – недовольно спросил есаул.

Но подошел, оставив князя Андрея одного. Сбыслав снял подаренную Неврюем саблю, протянул:

– Убьешь меня.

– Ты мне не командир… – начал было Кирдяш, но замолчал, глянув на Невского.

– Не ведал, что творю, – горько вздохнул Сбыслав. – Прости меня, Александр.

– Понимаю, ты ведь и вправду думал, что Русь спасаешь. Сейчас каждый в одиночку Русь спасает, а надо бы – всем вместе. – Вдруг шагнул к Сбыславу, порывисто обнял. – Прости. Не оставили нам татары иного выхода, брат. Прости и прощай.

Князь Александр смотрел вслед Сбыславу, надеялся, что он оглянется, но брат скрылся за холмом, так и не оглянувшись. И Невский грузно осел на землю, стиснув голову ладонями.

Подошли Андрей и Неврюй, позволивший себе приблизиться, когда Сбыслав скрылся за холмом. И все молчали в до звона напряженном ожидании.

Наконец вернулся Кирдяш. Протянул Неврюю саблю в дорогих ножнах.

– Он велел тебе передать.

Неврюй взял саблю, резким ударом о колено переломил ее и отбросил в сторону.

Эпилог

Осталось досказать немногое. Старшие Ярославичи сыграли свадьбы и были счастливы, но не своим счастьем жил тогда человек. Каждый пытался по собственному разумению спасти Русь, и князь Андрей по сговору с Даниилом Галицким начал активную подготовку к восстанию. Исчерпав все доводы, Невский вынужден был рассказать о заговоре Бату, предав тем самым собственного брата. Темник Неврюй в пух и прах разнес заговорщиков, Андрей бежал в Швецию, но вскоре вернулся, по просьбе Невского был прощен и смирно жил в Суздале.

А Невский весь остаток своей недолгой жизни посвятил сплочению Руси и освобождению ее от участи покоренной страны. И в конце концов заключил договор с братом Бату великим ханом Золотой Орды Берке. Договор предусматривал вассальную зависимость Руси, при которой подать с каждого ее жителя (с «дыма») более не взималась. Русь облагалась общей данью, которую собирал князь, за что Золотая Орда брала на себя защиту ее внешних границ. Именно за этот подвиг Православная Церковь и причислила Александра Ярославича Невского к лику святых.

Есаул Кирдяш стал темником, хотя эту должность, по обычаю, имели право занимать одни монголы. Поэтому возможности его были немного ограниченны: он обязан был набирать в свой корпус только русских добровольцев и служить только на восточных границах Монгольской империи.

А гибель великого князя Ярослава и его сына Сбыслава оказалась напрасной: Гуюк не изменил своих планов и двинул-таки все свои войска на Запад, имея в виду прежде всего разгром Золотой Орды и окончательное порабощение русских княжеств. Но внезапно умер в начале похода.

О причине его смерти знал только темник Кирдяш. Ему рассказал хан Орду, вскоре после того погибший в битве на юге Китая.

– Он лежал на ковре в походной юрте, а рядом валялся серебряный венгерский кубок, – по секрету поведал он. – Гражина кричала мне в лицо, что желтый ад уже никогда не придет в Европу. И хохотала как безумная. Я повелел зашить ее в сырую верблюжью кожу и бросить в степи…

Content

Борис Васильев
Вещий Олег. Ольга – королева русов. Александр Невский (романы)

Вещий Олег

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Заключение

Ольга – королева русов

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава последняя

Эпилог

Александр Невский

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Эпилог