Максим Викторович Оськин

Осень 1914 года

Схватка за Польшу

© Оськин М.В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Введение

На протяжении ряда столетий Польша – Речь Посполитая – являлась своеобразными дверями между Западом и Востоком, западными дверями через мост восточнославянской территории. С одной стороны – мощные европейские государства, с которыми Польша непрестанно воевала, одновременно стремясь влиться в семью западноевропейских стран. С другой стороны – неостанавливающийся поток восточных народов, плескавшийся в ворота европейской цивилизации через могущественную Османскую империю. И здесь же до поры до времени в глубоких снегах таилась непознанная страна московитов – Россия, наследница евразийской Монгольской державы.

Отношения Польши и России нельзя назвать дружественными. Этому мешала и разница религий, почитавших друг друга еретическими, и борьба за возможность быть бастионом Европы на востоке маленького континентального пространства в преддверии необъятной Азии, и схватка за влияние на народы, некогда входившие в состав Великого княжества Литовского. Монголо-татарское нашествие отделило Россию от Европы, параллельно с этим передав Белоруссию и Украину под власть языческой Литвы, что вскоре стала частью католической Польши. И как ни крути, но факт остается фактом: Речь Посполитая в основе своей являлась государством католических панов и православных хлопов – одно только это закладывало краеугольный камень противостояния в русско-польских отношениях.

До поры до времени попытки России выйти из тени успешно отражались поляками. Поражение Ивана Грозного в Ливонской войне стало самым тяжелым, создав предпосылки для будущей Смуты. В этой борьбе Польша обычно выступала вместе со Швецией: обе эти великие региональные державы, если пользоваться современной терминологией, даже соперничая друг с другом и опустошая территорию друг друга, не забывали о России. Начало XVII века стало пиком польского влияния в Московии. Поляки владычествовали в Москве, возводили на русский трон своих ставленников, откалывали от России в свою пользу громадные куски земли, просто грабили земли соперника. Распрей не замедлили воспользоваться шведы, окончательно отрезавшие Россию от Балтийского моря.

Весь XVII век раздиравшаяся внутренними распрями своеобразная польская монархическая республика растрачивала свои силы на всех направлениях. Это и 15‐летняя война со Швецией, и 20‐летняя война с Россией из-за Украины, и никогда не прекращавшаяся война с Турцией. Разгром гигантской турецкой армии под Веной в 1683 году, в котором ключевую роль сыграла польская армия короля Яна Собеского, надломил страну. Теперь уже соседи возводили на польский трон своих ставленников, а на Востоке поднималась могучая православная империя – наследница Византии, – претендовавшая ни много ни мало уже на роль великой, а не региональной державы.

Российская империя Петра I Великого сумела занять этот постамент. Разгромленная Швеция была выбита из ряда региональных держав и, несмотря на ряд военных конфликтов с Россией в XVIII веке, так и не восстановила своего статуса. Польша же все больше и больше раздиралась на куски в борьбе аристократических кланов, и 1‐й раздел Польши Австрией, Россией и Пруссией в 1772 году стал закономерным итогом развития монархической республики, или республиканской монархии – без особой разницы. Последующие разделы Польши соседями в 1793 и 1795 годах уничтожили ее как независимую страну. Тем самым австрийцы и пруссаки существенно «округлили» свои владения, а русские, присоединив к православной монархии все православные восточноевропейские народы, избавились от призрака повторения Смуты начала XVII века.

Великая французская революция и Наполеоновские войны стали для поляков надеждой на восстановление государственности. Правда, нельзя забывать, что польская шляхта претендовала на независимую Польшу не в пределах собственно польских земель, населенных поляками, а на все наследство некогда могучей Речи Посполитой – то есть и на Восточную Пруссию, и на Белоруссию, и на Украину, и на Галицию. Поляки доблестно сражались во французских армиях на всех фронтах, но это не помогло. Франция была отброшена в свои границы, королевская власть восстановлена, Наполеон – сослан на остров Св. Елены, а Польша – вновь поделена между Австрией, Россией и Пруссией. При этом большая часть собственно польской территории теперь досталась Российской империи.

Польские восстания XIX века, добившиеся лишь ужесточения русского режима в Польше, в итоге вылились в насильственную русификацию Привислинского края, как официально стала именоваться Польша при императоре Александре III. Подобная же политика германизации, только с большим успехом, проводилась немцами, а вот в Австро-Венгрии польская шляхта обладала рядом привилегий. Неудивительно, что в случае Большой Европейской войны между державами Антанты и Тройственного союза, когда Россия оказывалась «по одну сторону баррикад», а Германия и Австро-Венгрия – по другую, именно польские земли становились наиболее вероятным пространством ведения военных действий.

Редко, когда все планы сбываются в той степени и последовательности, что задумываются задолго до начала их реализации. Предположение, высказываемое накануне Первой мировой войны Генеральными штабами великих держав Европы о скоротечности предстоящего конфликта, переносило тяжесть оперативно-стратегического планирования на первые операции в приграничной полосе. Конечно, никто не желает, чтобы пожар войны затронул его собственную территорию и население. Можно допустить, что какие-то районы подвергнутся нашествию неприятеля, однако если армия собирается наступать, то это нашествие представляется непродолжительным, а его последствия – незначительными.

Русская Польша, как то рисовалось в русском Генеральном штабе, вообще не должна была стать ареной предстоящих боевых действий против Германии и Австро-Венгрии. Русское военно-политическое руководство было полно самых искренних намерений немедленно же по окончании сосредоточения действующей армии перенести негатив такого явления, как война, на территорию противника. В самых смелых мечтах рисовалось, что армии Северо-Западного фронта решительным вторжением выбьют противника из Восточной Пруссии и изготовятся к рывку на Берлин по течению Нижней Вислы. В самом крайнем случае, как допускали в русской Ставке, часть ударной группировки может оказаться сосредоточенной в Варшаве, чтобы наступать в Познань и Силезию, прямо к Одеру. В то же время Юго-Западный фронт обязывался, разгромив австро-венгров в генеральном сражении у Львова, занять Галицию, подойти к Карпатам и создать условия для выхода на венгерскую равнину.

Иными словами, согласно русским расчетам, пострадать должны были польские земли Германской и Двуединой монархий. Противник же планировал войну с точностью до наоборот – перенос боевых действий в русские пределы, в том числе и в Центральную Польшу. Следовательно, чьи бы планы ни сбылись в реальности, польская территория вне принадлежности к тому или иному государству становилась ареной ожесточенной схватки многомиллионных армий.

Все необходимые предпосылки для осуществления данных замыслов в России были. Недооцененным оказался один фактор – противник. Переоцененным – полководческие способности высших военачальников Российской империи. В результате спустя месяц войны русская Ставка осознала, что если еще Галиция более-менее успешно занимается армиями Юго-Западного фронта, после ряда тяжелых кризисов сумевшими нанести поражение австро-венгерским войскам, то армии Северо-Западного фронта оказались отброшенными из Восточной Пруссии, а немцы уже изготовились по России.

Перенеся действия в Польшу, на левобережье течения Средней Вислы, австро-германцы наступлением по чужой территории обезопасили свою собственную от неприятельского (в данном случае русского) нашествия. Обладая маневренным превосходством и преимуществом качества командования и вооружения, всю осень немцы успешно сдерживали превосходящие по численности русские армии в пределах русской Польши. Русская Ставка, несмотря на глобальный план удара по Берлину, так и не смогла преодолеть этого пространства. К декабрю же, когда германское командование на Востоке получило подкрепление из Франции, а в России обозначился кризис вооружений, сделать это вовсе не представлялось возможным. Все еще надеясь на чудо, русские попробовали наступать в Восточной Пруссии, и дело закончилось поражением в Августовских лесах. После 1‐й Праснышской операции русский Северо-Западный фронт застыл в пассивности и бездействии до лета 1915 года, когда немцы перенесли главный удар на Восточный фронт и перешли в решительное наступление.

В течение всей Первой мировой войны поляки показали себя положительно со всех сторон. Во-первых, они проявили лояльность своим режимам. Австрийские, немецкие, русские поляки, как правило, честно сражались в войсках тех стран, чье подданство они имели. Австрийцы (успешнее) и русские (менее успешно) пробовали создавать национальные польские формирования, которые также принимали участие в войне. Во-вторых, когда Россия стала стремительно разваливаться под ударами великой русской революции, а поражение Центральных держав стало неминуемым, все поляки единодушно объединились в стремлении образования независимого государства. Разумеется, отдельные группировки боролись между собой за власть, но генеральная линия не менялась – полный суверенитет, который к тому же гарантировался победившей Антантой. Ход и исход советско-польской войны 1920 года является подтверждением тому. Этими сражениями фактически и закончилась Первая мировая война для Польши.

Первые же боевые действия на территории Польши произошли на второй месяц войны – начиная с конца августа 1914 года. Целый год, до осени 1915 года, противоборствующие стороны вели борьбу за Польшу. В конечном счете австро-германцы сумели отбить польские провинции у русских, ненадолго объединив их под своей оккупацией в ожидании конца войны, но тем самым положив грядущее воссоединение польских земель и обретение ими независимости по итогам Первой мировой войны.

Глава 1

Варшавско-Ивангородская наступательная операция

Подготовка операции

Первые операции кампании 1914 года на Восточном фронте – Восточно-Прусская наступательная и Галицийская битва – закончились как бы, условно говоря, «вничью». С одной стороны, своим безоглядным наступлением на запад вглубь Германии русские все-таки вынудили германское верховное командование растеряться и ослабить ударную группировку во Франции. Итогом стал проигрыш немцами Битвы на Марне, а с ней и блицкрига, что в наиболее вероятной перспективе вело и к проигрышу всей войны. С другой стороны, что касается непосредственно Восточного фронта, германцы сумели вытеснить русские армии Северо-Западного фронта из Восточной Пруссии, причем 2‐я русская армия А.В. Самсонова оказалась большей частью уничтожена под Танненбергом.

В германский плен всего за месяц упорных боев угодило 150 тыс. русских генералов, офицеров и солдат. Быть может, впервые в отечественной военной истории вследствие неумения собственного командования и возросшей огневой мощи техники в плену оказалась такая масса людей. При этом – при примерном исходном равенстве сторон в силах. В ходе Восточно-Прусской операции немцы, потеряв не более 70 тыс. чел., вывели из строя убитыми, ранеными и пленными до 250 тыс. русских солдат и офицеров. Соотношение – два к семи. Германская военная машина, большая часть которой в августе 1914 года была занята во Франции, отчетливо продемонстрировала свою выдающуюся боевую мощь, свою превосходную (в сравнении со всеми остальными) подготовку к современной войне и просто блестящее качество командного состава.

Таким образом, уже через месяц после начала войны в Российской империи стало ясно, что быстрой победы в войне не получилось, что нужно готовиться к тяжелым сражениям в ближайшей перспективе, что немцы оказались столь сложным противником, что против него предстоит действовать заведомо превосходными силами. В создавшейся обстановке Ставка Верховного командования во главе с дядей императора Николая II – великим князем Николаем Николаевичем – спешила возможно прочно закрыть все образовавшиеся бреши на Северо-Западном фронте.

Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы в русском, теперь уже оборонительном, фронте на германской границе образовались такие «дыры», что дальнейшее удержание обороны стало бы невозможным. В таком случае германское командование на Востоке – командарм-8 П. фон Бенкендорф унд Гинденбург и его начальник штаба Э. Людендорф – получило бы возможность нанести удар в тыл всей русской Польше – по важнейшему железнодорожному узлу Седлец.

В целях остановки вероятного наступления противника, который к 3 сентября 1914 года вытеснил русские армии Северо-Западного фронта из Восточной Пруссии, Ставкой были предприняты следующие мероприятия:

– был сменен главнокомандующий армиями фронта – Я.Г. Жилинского заменил отличившийся в Галицийской битве взятием Львова командарм-3 Н.В. Рузский. Среди офицеров считали, что «с вступлением Рузского в командование армиями прусского фронта наши действия там сразу приняли более идейный характер (стратегическая сторона). Жилинский этого не сумел сделать: его единственное стремление заключалось в том, чтобы армии не вырвались из его управления, поэтому он иногда душил частную инициативу и забывал все остальные»[1];

– на южном берегу реки Нарев воссоздавалась разгромленная и наполовину уничтоженная немцами русская 2‐я армия, командование над которой принял комкор-2 С.М. Шейдеман;

– в разбитую 1‐ю армию П.К. Ренненкампфа потекли новые дивизии второго стратегического эшелона, подходившие из глубины страны;

– в промежутке между 1‐й и 2‐й армиями разворачивалась новая, уже 10‐я по счету, армия, командование над которой принял В.Е. Флуг (к началу войны – помощник погибшего в Восточной Пруссии командарма-2 А.В. Самсонова в Туркестане).

В итоге к десятым числам сентября русские могли полагать свое положение на Северо-Западном фронте достаточно стабильным: против сильной 8‐й германской армии (восемь полевых армейских корпусов, две кавалерийские дивизии и несколько отдельных дивизий ландвера и крепостных гарнизонов) стояли сразу три русские армии (шестнадцать армейских корпусов плюс многочисленная конница). По крайней мере, теперь угроза германского броска на Седлец (в тыл всей русской Польше) была надежно ликвидирована. Следовательно, теперь нельзя было опасаться, что австро-германцы сумеют провести глубокую операцию на отсечение всего «Польского балкона» с последующим уничтожением здесь большей части русской действующей армии.

Нельзя не отметить, что германское командование на Востоке не располагало необходимыми для окончательного разгрома русских силами и средствами. Львиная доля германских войск все еще находилась во Франции, где 10 сентября немцы начали отступление от Парижа после поражения в Битве на Марне. В сложившейся обстановке Гинденбург и Людендорф пока еще могли располагать лишь теми войсками, что в данный момент находились в их распоряжении, – более девяти корпусов (в том числе сводные дивизии из гарнизонов крепостей и ландверный корпус Войрша) и две кавалерийские дивизии.

С другой стороны, в Галиции в ходе Галицийской битвы русские армии Юго-Западного фронта нанесли тяжелое поражение австро-венгерским войскам. Потеряв 230 тыс. чел., русские вывели из строя до 400 тыс. австрийцев. Если в сравнении с германской военной машиной русская оказалась ниже по своему качеству и подготовке, то австрийская была еще хуже русской военной машины. Однако австрийцы сумели более-менее организованно отступить, прикрыть свой отход сильными заслонами и навести порядок в потерпевших поражение войсках.

В ходе бестолково организованного преследования победоносные армии Юго-Западного фронта на ряде участков форсировали реку Сан, отбросив противника к Краковскому крепостному району, попутно обложив сильнейшую австрийскую крепость Перемышль, и к середине сентября медленно выдвигались вслед за отступавшим в Карпаты противником, понемногу подтягивая и устраивая свои тылы. Главнокомандование Юго-Западного фронта (главнокомандующий армиями фронта (главкоюз) Н.И. Иванов и начальник штаба фронта М.В. Алексеев), следуя указаниям Ставки, приковали большую часть войск к Перемышлю, впредь до устроения тылов армий фронта. Одна лишь 9‐я армия П.А. Лечицкого двигалась к Кракову, куда откатывалась главная неприятельская группировка.

В создавшейся обстановке угрозы разгрома вооруженных сил Двуединой монархии, пересечения русскими Карпат с последующим выходом на венгерскую равнину и вероятностью выхода Австро-Венгрии из войны австрийский главнокомандующий Ф. Конрад фон Гётцендорф (номинальный главком – эрцгерцог Фридрих) обратился к немцам с просьбой об оказании немедленной помощи. Дело в том, что австрийцы, в отличие от германцев, выполнили свою долю предвоенных обязательств: сумели притянуть на себя большую часть русских вооруженных сил в Галицийской битве (до 70 % войск первого и части второго эшелонов) до того момента, как немцы должны были вывести из войны Францию. Однако германцам так и не удалось нанести французам решительного поражения: чрезвычайно рискованный «план Шлиффена», воплощенный в жизнь в отвратительном исполнении начальника Большого генерального штаба Х. фон Мольтке-Младшего и его сотрудников, рухнул.

К 12 сентября Битва на Марне была окончательно проиграна и на парижском направлении немцы перешли к обороне. Но и более того: после разгрома 2‐й русской армии под Танненбергом германцы не выполнили и второго обязательства перед своим австрийским союзником – немедленный удар на Седлец, что должно было остановить прорыв русских в Галиции и помочь австрийцам благополучно отступить за реку Сан. Генерал Гинденбург, следуя указаниям кайзера Вильгельма II, предпочел сначала очистить Восточную Пруссию, но за это время австрийцы уже были разбиты и покатились на запад, к Карпатам. И только теперь, когда над Австро-Венгрией нависла угроза разгрома, германцы, вовсе не желавшие остаться без союзников, решились на помощь разваливающейся под русскими ударами австрийской военной машине. Притом отступление австрийцев подставляло под следующий русский удар богатейшую германскую провинцию Силезию, так что немцы не забывали и своего собственного добра: говорить здесь о бескорыстии не приходится ни в коем случае.

Первоначально командование 8‐й германской армии вроде как намеревалось произвести удар на Седлец, выполняя предвоенные договоренности с Австро-Венгрией. Однако 30 августа начальник австрийского Полевого генерального штаба Ф. Конрад фон Гётцендорф сообщил в германскую штаб-квартиру, что любая немецкая помощь, кроме переброски резервов через Краков, навстречу наступающему русскому Юго-Западному фронту, будет запоздалой. Через два дня Конрад повторил этот тезис в срочной телеграмме на имя своего германского коллеги Х. фон Мольтке-Младшего, а вечером 2 сентября австро-венгерский главнокомандующий эрцгерцог Фридрих переслал данное требование кайзеру Вильгельму II.

Выполняя приказ своей ставки, начальник штаба 8‐й германской армии Э. Людендорф распорядился отправить на помощь союзнику на линию Средней Вислы львиную долю войск 8‐й армии, а не два корпуса, которые просил Конрад. Людендорф задумал уже не просто подпорку для откатывавшейся к Карпатам австро-венгерской вооруженной силы, а новую операцию, долженствовавшую остановить продвижение русских на запад. В итоге 4 сентября германцы приступили к перегруппировке части своих сил на Востоке в Верхнюю Силезию и под Краков.

Между тем после победы в Галиции и укрепления оборонительных рубежей напротив Восточной Пруссии русское Верховное командование (Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, начальник штаба Н.Н. Янушкевич, генерал-квартирмейстер и фактический руководитель русской стратегии Ю.Н. Данилов) решает продолжить наступление. Для принятия именно такого решения существовало несколько предпосылок.

Во-первых, русская сторона все еще надеялась победоносно закончить войну в короткие сроки: если перед войной отводимое для достижения победы время определялось в шесть – восемь месяцев, то теперь, возможно, этим сроком становился год, но никак не более. Идеи блицкрига даже после поражения в Восточной Пруссии продолжали жить в оперативно-стратегической мысли русского Верховного командования, равно как и подавляющего большинства высокопоставленных военных и политических деятелей Российской империи. Катастрофа в Восточной Пруссии (даже не в смысле потерь, а в том отношении, что русские перволинейные дивизии не смогли разгромить численно уступавшего им противника, половина войск которого являлась запасными резервистами) была расценена лишь как неудача. Вдобавок, разумеется, следовало использовать победу в Галиции по максимуму, тем более, что этим было возможно компенсировать поражение от немцев.

Во-вторых, на возобновлении русского наступления на всех направлениях настаивали англо-французы. Союзники не могли быть уверены в том, что немцы надежно остановлены на Марне, а германское движение на север, к Ла-Маншу, убеждало англо-французов в мысли, что еще ничего не решено. Русские уже выполнили свой долг, притянув на Восточный фронт два немецких армейских корпуса в критический момент Битвы на Марне (и, следовательно, выполнили свою главную задачу, поставленную перед Российской империей межсоюзническими договоренностями), но союзникам этого казалось недостаточным.

Долг русских, по мысли англо-французов, состоял в том, чтобы окончательно сбить германские удары на Западном фронте. Русский посол в Париже А.П. Извольский (до 1910 года – министр иностранных дел) 4 сентября докладывал: «Роли союзных французской и русской армий по отношению к Германии сейчас определяются следующим образом: французы наступают, имея против себя пять шестых германских сил, а мы, как явствует из последних официальных телеграмм, остановились перед одной шестой этих сил. Объясняется это, конечно, тем, что мы имеем дело с двумя противниками, из коих Австрия выставила все, что имела. Полное поражение, нанесенное нами Австрии, приветствуется здесь самым восторженным образом… но как в публике, так и в военных кругах убеждены, что Россия достаточно могущественна, чтобы справиться с одной шестой германских сил, независимо от операции против Австрии. Для этого требуется полное напряжение наших сил против Германии именно в настоящий первый период войны. Между тем как будто выясняется, что мы не выставили против Германии всех этих сил, которыми мы можем располагать при сложившихся благоприятных обстоятельствах – нейтралитете Румынии и Турции и союзе с Японией…»

К сожалению, нельзя не признать, что претензии союзников к русской стороне являлись вполне оправданными. Действительно, на Востоке к началу сентября 1914 года со стороны немцев действовало всего лишь около 20 условных дивизий, считая и кавалерию, и ландвер, и крепостные гарнизоны. В то же время на Западе находилось 32 армейских корпуса (в том числе 11 резервных), до полутора десятков ландверных дивизий и четыре кавалерийских корпуса. Так что, в оценке соотношения сил и средств Германии на фронтах войны, французы, если и преувеличили, то ненамного. Неблагоприятное же для русских сложившееся к началу осени положение – результат первых операций, а именно – Восточно-Прусской наступательной операции.

В ходе Восточно-Прусской наступательной операции противники не имели решающего перевеса друг над другом. Однако русские все же превосходили неприятеля в количестве живой силы (особенно в кавалерии) и качестве войск (восемь десятых – перволинейные войска). В свою очередь, немцы еще не имели общего превосходства в количестве артиллерии, а преимущество в тяжелых орудий вполне нивелировалось высокоманевренным характером первых сражений и отсталой тактикой германских артиллеристов (весь первый год войны немцы фактически не умели стрелять с закрытых позиций, пользуясь дальнобойными свойствами тяжелых гаубиц). Другое дело, что германское командование притянуло в полевые части крепостные пушки, что придало устойчивость германской обороне, а русское командование не догадалось даже своевременно перебросить крепостные орудия крепостей Гродно и Ковно под Летцен, чтобы разом выдернуть эту занозу. Опять-таки 20‐й германский корпус вместе с ландвером успешно сдерживал в приграничных боях три русских армейских корпуса 2‐й армии (23, 13 и 15‐й), но так кто же заставлял командарма-2 наступать в лоб на тяжелую артиллерию, а также вовсе не использовать кавалерию (все-таки три кавалерийские дивизии)?

Исключительно один-единственный фактор – качество командования – не позволил русским раздавить 8‐ю германскую армию прикрытия и уже в начале сентября приступить к борьбе на Висле. Русское оперативно-стратегическое планирование, при всех своих недостатках бывшее, впрочем, неплохим, было вовсе сведено на нет уже в ходе боевых действий теми людьми, что задолго до войны готовились к занятию своих должностей. Кроме, правда, ключевой фигуры – генерала Самсонова, предназначавшегося по расписанию 1912 года на Юго-Западный фронт и не присутствовавшего на последних предвоенных совещаниях и военно-стратегических играх. В то же время французы, допустившие все возможные ошибки в своем плане войны, в конечном счете сумели остановить врага на ближних подступах к Парижу, пусть и ценой излишних потерь и напрасной уступки лишней территории.

Пожелания союзников совпадали с замыслами русского Верховного командования относительно дальнейших действий. Только теперь русские должны были наступать не частью сил (скажем, армиями Юго-Западного фронта), а непременно всеми войсками действующей армии, и прежде всего – против Германии. После того, как во Францию было сообщено о новых планах русской стороны, французский министр иностранных дел Т. Делькассе телеграфировал: «Французское правительство узнало с величайшим удовлетворением о проекте его высочества великого князя Николая, который, не останавливаясь перед препятствиями, решил после поражения Австро-Венгрии, наступать на Берлин со всеми силами, какие можно собрать». Таким образом, русское командование не собиралось отказываться от похода на Берлин, чтобы ослабить германский напор во Франции. Данная позиция встретила полное одобрение императора Николая II.

Еще один существенный нюанс планирования нового русского вторжения в Германию в самые короткие сроки заключался в том, что Ставка получила ложную информацию о предполагаемом усилении германской группировки во Франции. В таком случае, конечно, немцы могли еще раз попытать счастья ударом на Париж. И чтобы не допустить падения Франции, русские должны были решительно двигаться вперед. Как ни странно, эта информация была предоставлена все тем же Извольским. Ю.Н. Данилов впоследствии писал: «Телеграммами от 21 и 29 сентября [8 и 16 сентября по старому стилю] наш посол в Париже сообщал, что германцы подвозят на свой правый фланг значительные подкрепления и что в общем они имеют перевес над своими противниками по крайней мере в 250 тыс. человек. Армия их к тому же являлась снабженной многочисленной тяжелой артиллерией. По сведениям А.П. Извольского, у немцев к 10–15 октября заканчивают свое формирование до 10 новых корпусов, и тогда их превосходство в силах, говорил наш посол в Париже, может быть доведено до полумиллиона людей!» Конечно, такие сведения не могли быть правдивыми, и далее Данилов как бы оправдывается, что русская сторона все равно стала выполнять пожелания союзников, невзирая на заведомо неверную информацию: «Сведения А.П. Извольского о количестве новых германских формирований и, главное, о сроках их готовности не вполне сходились с данными Ставки и считались нами явно преувеличенными. Все же приходилось учитывать настроения Парижа и торопиться с оказанием новой помощи нашим западным союзникам»[2].

В ходе боев в Восточной Пруссии и Галиции русские фронты еще больше разделили свои наступательные усилия по расходящимся операционным направлениям. Армии Северо-Западного фронта, откатившись за естественные рубежи рек Немана и Нарева, никак не могли решиться перейти в новое наступление: Танненберг парализовал наступательную инициативу в умах русских военачальников. Не сумев вырвать победу равными силами в ходе Восточно-Прусской наступательной операции, русские опасались наступать и имея чуть ли не двойное превосходство в численности. В то же время резервы Ставки были переброшены на Юго-Западный фронт: 9‐я армия, сосредоточиваемая в середине августа под Варшавой для наступления в Германию, была отправлена на северный фас Юго-Западного фронта и приняла участие в Галицийской битве, облегчив переход 4‐й и 5‐й армий в контрнаступление 26 августа.

Австро-германцы же, отбиваясь в Галиции и вытесняя русских из Восточной Пруссии, также не оставили без внимания центр наметившегося в ходе первых операций Восточного фронта. Отход австрийцев вглубь Австро-Венгрии после поражения в Галиции совершался в общем направлении на северо-запад, главной массой к Кракову. Вслед за ними медленно продвигались и русские войска. Отступление противника сопровождалось выжиганием местности: «Австрийцы неистовствуют: жгут деревни без всякой надобности, угоняют лошадей, скот. Жители разорены совершенно. Необходимо им серьезно помочь, иначе – голод»[3].

В стратегическом начертании противники в августе – начале сентября 1914 года вели операции на флангах фронта – в Восточной Пруссии и Галиции. Теперь взоры обеих сторон обращались в центр – западный (левый) берег Вислы в ее среднем течении, представлявший из себя идеальный плацдарм для вторжения в Центральные державы. Заодно Средняя Висла являлась и идеальным полем для генерального сражения главной массой сил и средств, буде такая мысль о генеральном сражении возникла бы у полководцев противоборствовавших сторон.

И такая мысль возникла. Сначала – у Э. Людендорфа, предполагавшего разорвать русский фронт на две части мощным ударом в стык между русскими фронтами. Затем – у австрийцев и русских. Именно для этого Ф. Конрад фон Гётцендорф отводил свою главную группировку к Кракову, а Гинденбург уже организовал перегруппировку германцев от линии Мазурских озер в Верхнюю Силезию. А затем и в русской Ставке, где великий князь Николай Николаевич и его сотрудники оценивали замысел решительного вторжения в Германию: раз не получилось в Восточной Пруссии, следовало вернуться к старым планам наступления в Познань и Силезию на берлинском направлении.

Нельзя не сказать несколько слов о стратегических мыслях, вынашиваемых в русской Ставке, особенно – ее первого состава (до августа 1915 года). В ходе всей войны в России постоянным местом стало резкое противоречие между политическими и экономическими интересами страны и ее правящих слоев и стратегическими операциями. Российская империя жизненно нуждалась в черноморских проливах и влиянии на Балканах, а вместо этого русские армии постоянно били по германцам, пытаясь наступать сразу на Берлин. Главная причина этого – приоритета ударов по немцам в русской стратегической мысли – требование помощи союзникам, дравшимся во Франции. Как справедливо пишет один из советских исследователей, «…мы редко найдем такие операции русской армии, стратегические и оперативные предпосылки которых полностью совпадали бы с политическими интересами царизма. Большинство операций русской армии было продиктовано политикой Франции и Англии»[4].

Для осуществления замыслов Ставки 2‐я армия (С.М. Шейдеман) Северо-Западного фронта должна была двигаться к Варшаве, а 4‐я (А.Е. Эверт) и 5‐я (П.А. Плеве) армии Юго-Западного фронта – подтянуться к крепости Ивангород. Таким сосредоточением русская Ставка добилась сравнительно равномерного распределения сил по всему Восточному фронту. Теперь две армии блокировали Восточную Пруссию (1‐я и 10‐я), три армии выдвигались на линию Средней Вислы (2, 4 и 5‐я), одна армия (9‐я) двигалась к Кракову и еще две армии (3‐я и 8‐я) заняли рубеж реки Сан (осадив крепость Перемышль) и выйдя к Карпатам. Таким образом, как предполагалось Верховным главнокомандующим, в центре общего начертания фронта будет создан сильный кулак, который, опрокидывая слабые неприятельские заслоны на левом берегу Вислы, сможет двинуться в Познань и Силезию. Действительно, ведь германцы удерживали Восточную Пруссию, а разгромленные в Галиции австрийцы откатывались к Кракову и Карпатам – кто же будет защищать Познань?

В Ставке еще не знали, что австро-германское командование также решило прорвать русский фронт в центре, для чего производится перегруппировка части австрийских и немецких войск все на тот же левый берег Вислы, напротив района Лодзи. Итог этих взаимных перегруппировок – встречное сражение, где преимущество будет принадлежать тому, кто первым перегруппирует свои силы, сосредоточит их и бросит вперед, выигрывая темпы развития начатой операции.

Но перегруппировка еще только начиналась, а пока, к середине сентября, линия русского фронта представляла собой следующую картину (с севера на юг):

– 1‐я армия П.К. Ренненкампфа занимала оборону по реке Неман;

– 10‐я армия В.Е. Флуга занимала оборону по реке Бобр;

– 2‐я армия С.М. Шейдемана занимала оборону по реке Нарев.

Таким образом, армии Северо-Западного фронта перешли к стратегической обороне, опасаясь нового удара германцев, столь блестяще проявивших себя в ходе Восточно-Прусской наступательной операции, закончившейся поражением русской стороны.

– 4‐я армия А.Е. Эверта медленно выдвигалась походным порядком от реки Сан к крепости Ивангород;

– 9‐я армия П.А. Лечицкого неспешно преследовала австрийцев, отходивших к Краковскому крепостному району;

– 5‐я армия П.А. Плеве прикрывала с севера обложение крепости Перемышль, готовясь к движению на север за Вислу;

– 3‐я армия Р.Д. Радко-Дмитриева (сменил на этом посту Н.В. Рузского, получившего должность главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта) осадила мощную австрийскую крепость Перемышль;

– 8‐я армия А.А. Брусилова обеспечивала блокаду Перемышля с юга и выдвигалась к Карпатам.

Таким образом, армии Юго-Западного фронта, приводя себя в порядок после победы в Галицийской битве, временно перешли к обороне и перегруппировке, и только 9‐я армия двигалась вперед. В то же время немцы по просьбе австрийской стороны приступили к переброске в район Кракова своих войск – двух армейских корпусов и кавалерийской дивизии. Также сюда же подтягивался и потрепанный в боях в ходе Галицийской битвы на люблинском направлении германский ландверный корпус Р. фон Войрша.

Следовательно, австро-германцы успевали совершить новое сосредоточение первыми: главная масса австрийцев и так отходила в район предполагаемого сосредоточения, а немцы воспользовались своей разветвленной железнодорожной сетью для совершения перегруппировки. При всем том пока противнику на левом берегу Вислы противостоял только 1‐й кавалерийский корпус А.В. Новикова. Начальник штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексеев, как утверждает участник событий и будущий Маршал Советского Союза, «предвидел возможность наступления немцев на левом берегу Вислы, со стороны Кракова, а также из Силезии. Вот почему и был образован 1‐й кавалерийский корпус. Его задача состояла в том, чтобы вести разведку на левом берегу Вислы». Далее Б.М. Шапошников отмечает, что задачей 1‐го кавалерийского корпуса должен был бы стать стремительный набег в район сосредоточения немцев. «Если бы движение всех трех кавалерийских дивизий (8, 5 и 14‐й) на запад началось от Сандомира 2 сентября, то, делая по 30 километров в день, к 9 сентября они достигли бы линии Конецполь, Прадла, Мехув, форты Кракова, а к 12–13 сентября – района выгрузки частей 9‐й немецкой армии»[5].

Главной задачей кавалеристов, действующих на левом берегу Вислы, согласно приказу штаба 9‐й армии стала задача выхода в тыл отступающей 1‐й австрийской армии. Выполнить эту задачу не удалось, а время, необходимое для наступления к Кракову напрямую, было уже потеряно.

Как можно видеть из данного описания, к середине сентября между армиями русских фронтов образовался гигантский промежуток, достигавший чуть ли не 350 верст. И это – целиком левый берег Вислы (русская Польша) от крепости Новогеоргиевск и Варшавы до реки Дунаец. С русской стороны на Висле находились лишь небольшие гарнизоны в Варшаве и крепости Ивангород да кавалерийский корпус А.В. Новикова. Сознавая необходимость прикрытия разрыва, к Ивангороду двинулась 4‐я армия Юго-Западного фронта. Затем, после сосредоточения по Средней Висле значительных сил, можно было бы подумать и о наступлении в Германию. Пока же переброска 4‐й армии осуществлялась не по железной дороге, а походным порядком, что категорически понижало темпы движения.

Именно этот фронт – от Варшавы до крепости Ивангород – и должен был стать ареной новой операции. Дело в том, что австро-германцы, даже объединив усилия, не могли надеяться на победу над русскими в открытом фронтальном встречном сражении. Австрийцы только-только потерпели тяжелое поражение, а у немцев на Востоке все еще не хватало войск. Русские же получали в подкрепление подходившие из глубины страны Поволжские, Сибирские и Кавказские корпуса. Так что следовало бить в наименее защищенное место русского фронта, но при этом туда, где русские будут вынуждены так или иначе, но в любом случае обороняться. Понимая, что удар на Седлец имевшимися силами теперь уже неосуществим, а австрийцам необходимо помочь уже сейчас, то есть немедленно, штаб Гинденбурга решает перейти в контрнаступление на Средней Висле, в том числе и под Варшавой, чтобы опрокинуть слабые русские заслоны и спасти союзников от разгрома. Варшаву русские будут защищать при любом раскладе – это П. фон Гинденбург отлично понимал.

Производство данного маневра – мощный удар на ивангородском и варшавском направлениях с целью разрыва монолитности неприятельского фронта – разумеется, замышлялось задолго до войны. Мостовая переправа у Ивангорода – упраздненного перед войной как крепость, но не разрушенного, а всего лишь заброшенного – позволяла войскам маневрировать на обоих берегах Вислы. Именно в этом и заключался смысл создания этой крепости во времена императора Николая II.

В свое время граф А. фон Шлиффен, предполагая оставление Восточной Пруссии на первом этапе войны (вплоть до разгрома Франции), намеревался использовать оставляемую на Востоке армию прикрытия совместно с австрийцами с самого начала открытия военных действий. Так как задачей Восточного фронта прежде всего стояло продержаться до того момента, как победоносные германские войска будут перебрасываться из Франции, то германский ландвер (а Шлиффен собирался оставить на Востоке только ландвер) должен был оперировать не в Восточной Пруссии, а на левом берегу Вислы. Удар на Ивангород, его захват и угроза всему русскому центру, по мысли Шлиффена, должны были парировать русское превосходство в численности и позволить союзникам – австро-германцам – продержаться те четыре недели, что требовал от австрийцев германский Большой генеральный штаб.

Австро-венгерское наступление на люблинском направлении, едва не приведшее к крушению северного фаса русского Юго-Западного фронта, и Варшавско-Ивангородская операция подтверждают справедливость того шлиффеновского тезиса, что русские будут вынуждены бросать большие силы для удержания линии Средней Вислы. И, следовательно, тем самым будет выполнена поставленная перед войсками Восточного фронта задача. Новое руководство – во главе с Х. Мольтке-Младшим – изменило планы развертывания, предполагая драться в Восточной Пруссии, и теперь, спустя почти полтора месяца с начала войны, германскому командованию все равно пришлось вернуться к шлиффеновскому планированию. Участник войны справедливо пишет, что «этими примерами ярко подчеркивается жизненность идеи Шлиффена и правильная его оценка ивангородского направления»[6].

Поэтому уже со 2 сентября напор немцев на русскую 1‐ю армию П.К. Ренненкампфа, отступавшую из Восточной Пруссии после поражения Северо-Западного фронта в Восточно-Прусской наступательной операции, ослабевает, и лучшие германские корпуса с 4‐го числа перебрасываются через крепость Торн к Ченстохову. Вместе с четырьмя армейскими корпусами Гинденбург отправил практически всю тяжелую артиллерию. Одновременно Ф. Конрад фон Гётцендорф получил информацию о германском планировании, и немедленно приступил к подготовке контрнаступления на ходу, во время отхода к Кракову. Вместе с австрийцами германцы собираются нанести русским удар в центре фронта, в общем направлении на Варшаву – Ивангород. Именно эта идея стала определяющей для немцев при проведении операции[7].

В ходе первых операций в Восточной Пруссии и Галиции между русскими Северо-Западным и Юго-Западным фронтами образовался чрезмерно большой открытый промежуток. При этом в данном разрыве стояли лишь небольшие силы прикрытия, преимущественно из кавалерии, и при минимуме артиллерийских средств. Удар в этот промежуток мгновенно выводил ударную немецкую группировку на тылы одного из русских фронтов. Ожесточенные сражения на Западе не позволяли верховному германскому командованию помочь своим силам на Востоке. Так что Гинденбург мог рассчитывать исключительно на свои собственные силы в восемь полевых корпусов, крепостные ландверные дивизии и бригады да обещанные пополнения.

В то же время русские ничего не могли противопоставить неприятельскому наступлению на западном берегу Вислы, буде таковое воспоследует до окончания русской перегруппировки. Кроме незначительных конных заслонов перед Варшавой и кавалерийского корпуса А.В. Новикова, на пространстве в сто пятьдесят верст к 10 сентября в районе Варшавы находился довольно слабый Варшавский отряд, состоявший из 27‐го армейского корпуса Д.В. Баланина и 79‐й пехотной дивизии Н.И. Гаврилова (гарнизон крепости Новогеоргиевск).

План немцев

Э. Людендорф, разрабатывавший план предстоящей операции, предложил ударить в тыл Юго-Западного фронта русских, который по-прежнему теснил австрийцев к Карпатам. Ударить с северного фаса, то есть приблизительно из района русской крепости Ивангород, которую еще предстояло захватить, дабы обеспечить себе надежную и постоянную переправу через Вислу. Такой маневр должен был стреножить развитие русского наступления в пределы Австро-Венгрии, а при удаче и привести к разгрому армий северного крыла русского Юго-Западного фронта. Согласно намеченному планированию, германцы перебросили на юг основные силы своей 8‐й армии (теперь получившей наименование 9‐й армии), оставив против всего Северо-Западного фронта лишь заслоны, за которыми сохранилась нумерация крупных подразделений 8‐й армии.

Поддавшись на немецкую уловку, русское командование продолжало полагать, что немцы по-прежнему держат в Восточной Пруссии большие силы, чтобы иметь возможность отбить новое русское вторжение. Германцы же, искусно имитируя бурную деятельность в своей провинции, уже львиной долей своей восточно-прусской группировки переправлялись эшелонами в Познань. Заодно это обстоятельство помогло и в радиоигре с неискусными в этом деле русскими.

В сентябре немцы уже полностью овладели русским радиокодом, что позволило им досконально знать тактические действия русских. Впоследствии русские неоднократно меняли ключ, но сама система шифра оставалась прежней. Так что австро-германская шифровальная служба разгадала шестнадцать русских шифровальных ключей, прежде чем русские сообразили поменять саму систему шифровки. Эти данные в совокупности с секретными приказами, взятыми с пленных и убитых офицеров русского Генерального штаба, позволили Людендорфу установить сроки готовящегося русского наступления в Силезию, переброски Сибирских корпусов на театр военных действий и т. д.[8]

Итак, для удара на западном берегу Вислы с дальнейшим выходом в тыл русскому Юго-Западному фронту предназначалась вновь образованная 9‐я германская армия:

– четыре полевых корпуса (11, 17, 20‐й армейские и Гвардейский резервный);

– сводный корпус из крепостных войск (35‐я резервная дивизия и ландверная дивизия генерала Бредова);

– ландверный корпус генерала Войрша;

– 8‐я кавалерийская дивизия.

Новую армию возглавил все тот же П. фон Гинденбург при своем теперь уже неизменном начальнике штаба Э. Людендорфе. При этом 8‐ю армию, оставшуюся в оперативном подчинении генерала Гинденбурга (наделен правами главнокомандующего на Востоке) в составе которой оставалось два с половиной корпуса (1‐й армейский и 1‐й резервный), 3‐я резервная дивизия, ландвер (ландверная дивизия генерала фон дер Гольца, несколько ландверных бригад, гарнизон Кенигсберга) и 1‐я кавалерийская дивизия, возглавил Р. фон Шуберт.

Первоначально как раз генерал Шуберт должен был стать командармом-9. Правда, его роль должна была стать столь же номинальной, как и роль Гинденбурга, так как начальником штаба 9‐й армии в любом случае назначался Людендорф. Однако вскоре кайзер Вильгельм II переиграл назначения. Это было вызвано проблемой соподчинения с союзниками. Как только стало известно, что немцы все-таки образуют новую армию напротив линии Средней Вислы, чтобы контрударом опрокинуть русское движение за Вислой и Саном, австро-венгерское командование немедленно потребовало подчинения ему 9‐й германской армии.

Шуберт по своему чину являлся генералом от кавалерии, то есть был в одинаковом чине не только с Конрадом, но и с австрийским командармом-1 В. фон Данклем. Согласно межсоюзным соглашениям, в данном случае австрийцы имели право требовать подчинения себе 9‐й германской армии. Разумеется, немецкое верховное главнокомандование не желало такого поворота событий, тем более что слабости оперативной мысли австро-венгерского руководства уже выявились в проигранной Галицийской битве. Не последней причиной этого проигрыша было весьма вялое и нерешительное руководство войсками 1‐й армии со стороны генерала Данкля.

Согласиться на подчинение 9‐й германской армии союзнику, как справедливо полагалось немцами, означало бы использовать превосходные по своему качеству войска далеко не в максимальной степени. Тем более, что Людендорф посылался на Восточный фронт не для того, чтобы играть в бирюльки, а чтобы остановить русское вторжение в Германию и Австро-Венгрию малыми силами, так как большая доля германских армий продолжала драться во Франции. В германской армии существовал промежуточный чин между общепринятым генералом рода войск (генерал от инфантерии, от кавалерии, от артиллерии) и генерал-фельдмаршалом. Это – чин генерал-полковника. Именно в данный чин был произведен П. фон Гинденбург еще при назначении на должность командарма-8 в начале войны. Соответственно, исходя из принципа старшинства, Гинденбург не мог быть подчинен ни одному из австрийских командармов, так как все австро-венгерские командармы в сентябре 1914 года (кроме командующего на Балканах фельдцейхмейстера О. фон Потиорека) являлись генералами родов войск.

В связи с этими принципами, как только австрийцы предложили подчинить 9‐ю германскую армию австро-венгерскому командованию, командармом-9 был немедленно назначен Гинденбург. Ключевой же вопрос – фактический руководитель – начальник штаба Э. Людендорф – остался на своем месте. Новым назначением кайзер Вильгельм II, по замечанию австрийцев, «ликвидировал и самый вопрос об австро-венгерском главном командовании, так как генерал-полковник по своему служебному рангу был выше командующего армией союзника».

Решаясь на наступление, германская группировка была разделена на две части. Группа А. фон Макензена (17‐й армейский корпус самого генерала Макензена и Сводный корпус Р. фон Фроммеля) должна была наступать на варшавском направлении, дабы сдержать возможный контрудар русского Северо-Западного фронта от столицы русской Польши. Главные же силы под командованием самого Гинденбурга (11‐й армейский корпус О. фон Плюскова, 20‐й армейский корпус Ф. фон Шольца, Гвардейский резервный корпус М. фон Гальвица, ландверный корпус Р. фон Войрша, две бригады из крепости Торн, конница) переходили в наступление против русской крепости Ивангород.

Австрийская сторона желала, чтобы немцы теперь, после того как в августе они отказались от удара на Седлец, напрямую обороняли бы Австро-Венгрию. Австрийское руководство настаивало на переброске 9‐й германской армии под Краков с последующим ее подчинением австрийскому командованию, которое было убеждено в неизбежности русского удара по столице австрийской Польши. Действительно, в первой половине сентября, уже частично блокировав крепость Перемышль, в русской Ставке задумались и об осаде Кракова. Согласно данным разведки и лазутчикам, на австро-германском совещании в Переворске 22 августа было решено составить гарнизон Кракова пополам из немцев и австрийцев общей численностью 85 тыс. чел., в том числе 42 тыс. германского ландвера и ландштурма. Из города выселялись «все, прожившие в городе менее года и не имеющие запасов провизии на три месяца», так как к 15 сентября Краков был обеспечен продовольствием на этот срок. К 17 сентября из 150 тыс. населения города уже выехало около 70 тыс., в том числе почти все евреи, так как «у всех сложилось убеждение, что после падения Перемышля русские войска с легкостью овладеют крепостью». Некоторые агенты уверяли даже, что гарнизон составлен из одних только немцев[9].

Русские ошибались – немцы вовсе не собирались таскать каштаны из огня ради своих союзников, да и действовать намеревались исключительно наступательно. Резко отказавшись от подчинения австрийцам, П. фон Гинденбург (в австро-германской служебной иерархии генерал Гинденбург теперь был старше даже австрийского главнокомандующего эрцгерцога Фридриха, не говоря уже о Конраде) потребовал от своего Верховного командования активного содействия со стороны австрийцев. В качестве «залога доброй воли» к стенам Кракова был отправлен германский 11‐й армейский корпус, который был включен в 1‐ю австрийскую армию. Разумеется, что немцы не могли ослабить самих себя, а потому взамен 11‐го корпуса в северную германскую группу были переданы две австрийские кавалерийские дивизии: 3‐я кавдивизия 20‐му германскому армейскому корпусу и 7‐я кавдивизия Сводному корпусу генерала Фроммеля.

В результате нажима со стороны немцев Ф. Конрад фон Гётцендорф обязался выставить для совместных с германцами действий свою 1‐ю армию из четырех практически полнокровных корпусов (сюда были отправлены все резервы из прочих армий), которой по-прежнему командовал В. фон Данкль. Также для усиления темпов наступления 1‐я австрийская армия получила пять кавалерийских дивизий. С другой стороны, австрийцы не оставались внакладе – вся операция задумывалась прежде всего для того, чтобы остановить русский Юго-Западный фронт и не дать вывести из войны Австро-Венгрию.

Конечно, с поражением Дунайской монархии Германия тоже была обречена на быстрый разгром. Защищая австрийцев, немцы, разумеется, защищали самих себя. Таковы свойства коалиционной войны. И все-таки австро-венгерские войска должны были участвовать в задуманном Людендорфом контрнаступлении хотя бы уже только потому, что в противном случае немцы были бы отброшены, а австрийская армия, с громадной долей вероятности, просто уничтожена.

Получалось, что основная масса германской 9‐й армии должна была бить в незащищенный стык между русскими фронтами, в то время как 1‐я австрийская армия привлекала к себе возможно больше неприятельских войск, обеспечивая германский удар с юга, откуда к Средней Висле двигались русские армии Юго-Западного фронта. Но и это не все: австрийцы, в свою очередь, обязывались перейти всеми силами во фронтальное наступление на армии русского Юго-Западного фронта, охватывая левый фланг русских. Для этого предназначались все прочие армии – 2, 3 и 4‐я: наступление на фронте Перемышль – Сандомир.

В этот момент все русские свободные резервы отправлялись Ставкой как раз на Юго-Западный фронт, пытавшийся нахрапом взять Краков. Использование русских резервов в Галиции (9‐я армия) позволило генералу Людендорфу перехватить инициативу на варшавском направлении и своим контрнаступлением сорвать начавшееся наступление русских на левом берегу Вислы. Однако эта операция отвлекла на себя более половины всех сил австро-германцев, а потом и русских, постепенно втягивая в себя все новые и новые силы противоборствующих сторон, став самой крупной операцией на Восточном фронте в 1914 году.

Таким образом, соединенными усилиями австро-германцев между русскими фронтами вбивался ударный клин, который должен был зайти в тылы русского Юго-Западного фронта и очистить от русских Среднюю Вислу. Как только план был согласован и утвержден, австрийцы стали ускоренными маршами отходить на северо-запад в общем направлении на Краков, отрываясь от преследования со стороны русских, чтобы, принимая на ходу пополнения, выйти в районы предстоящего развертывания. Ускоренный отход под прикрытием плотной кавалерийской завесы позволил противнику оторваться от русских, скрыть перегруппировку и облегчить неожиданность своего наступления. Помимо того, отступавшие из Галиции части получили передышку, выйдя из непрерывных месячных боев.

Русское командование Юго-Западного фронта, потеряв реальное соприкосновение с противником и предполагая, что тот беспорядочно отступает к Карпатам, наметило наступление тремя правофланговыми армиями (4, 5 и 9‐й) на Краков, в то время как левофланговые армии (3‐я и 8‐я) должны были продолжить преследование отступавшего неприятеля. Более того, после окончания Галицийской битвы в войсках Юго-Западного фронта началась, по выражению В.М. Драгомирова, «бестолковщина». После решительной победы и захвата огромного пространства при удавшемся отступлении противника, возникло недоумение по поводу дальнейших действий. Напомним, что русское планирование предусматривало разгром неприятеля в решительном сражении близ границы, после чего начиналось движение вглубь вражеской территории, и просьбы противника о мире. Теперь же, когда противник все еще не сдавался, а Ставка не предлагала какого-то четкого планирования ввиду отсутствия общего широкого плана кампании, армии стали передвигаться взад-вперед, что только утомляло войска[10].

Резкая перемена довоенного планирования в изменившейся вследствие мероприятий Конрада реальности вынуждала русское командование импровизировать на ходу. Поэтому и писал А.А. Брусилов уже в ноябре: «…С начала войны я никак не мог узнать плана кампании… В чем же заключался наш новый план войны, представляло для меня полную тайну, которой не знал, по-видимому, и главнокомандующий фронтом»[11]. Деятельность фронтов зависела от стратегии Ставки, где лишь один генерал-квартирмейстер Ю.Н. Данилов мог вообще заниматься этим делом, и он был единственным высоким чином, кто целенаправленно готовился к занятию своей должности перед июлем 1914 года.

В свою очередь, главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта Н.В. Рузский, не заметив начавшейся перегруппировки германцев, продолжил медленное отступление тремя армиями (1, 2, 10‐я) перед двумя с половиной корпусами германцев, которые были оставлены здесь Гинденбургом в 8‐й армии. Причина тому – принцип сосредоточения сил, последовательно применяемый противником в ходе военных действий. Командарм-8 Р. фон Шуберт растянул свои войска на широком фронте, но единственный бывший в его распоряжении кадровый корпус (1‐й армейский) сосредоточил в районе городка Сувалки.

Ударами 1‐го армейского корпуса, усиленного двумя кавалерийскими бригадами, и одновременным давлением прочих войск по всему фронту немцы сумели внушить русской стороне мысль о примерном равенстве сил сторон. Со своей стороны, сумбур оперативной мысли в русских штабах только усиливал царившую после августовского поражения в Восточной Пруссии психологическую сумятицу. Главнокомандование фронта и армий предпринимало массовые перегруппировки, как правило, бесцельные и ненужные, выматывавшие силы войск еще до боев. Участник войны – эриванец – вспоминал о маршах первой половины сентября на подступах к Восточной Пруссии: «Мы две недели колесили по Сувалкской губернии, нигде не находя противника. Временами вдали гудел бой, видно было зарево, но мы никак не могли войти в соприкосновение с противником… Нас поднимали обыкновенно в четыре часа, полк выстраивался. Проходил час, два, три, мы все стояли и мокли под дождем. Как назло, стояла дождливая осень. Наконец, часам к восьми получали приказание о выступлении. Куда мы шли – не знали до ротных командиров включительно, хотя с уверенностью можно было сказать, что и штаб полка был осведомлен в этом направлении не лучше нас. Шли обыкновенно весь день… Когда начинало темнеть, нас останавливали около какой-нибудь деревни и опять чего-то ждали. Стояли, ждали, мокли. Часов в семь или восемь вечера отдавался приказ располагаться на ночлег, но хорошо, если в этой деревне, а то два раза оказывалось, что мы должны ночевать в деревне, которую прошли часа два тому назад. Делать было нечего – поворачивали обратно, часам к десяти приходили на место, а в четыре часа нас подымали вновь. С тех пор прошло уже много лет, но я еще ясно переживаю всю бестолочь походного движения того времени, бесцельно выматывавшего нервы и понижавшего боеспособность частей. Обидно было сознавать, что управляют нами неумелые и незаботливые руки»[12].

Лейб-гвардии Эриванский полк входил в состав 2‐го Кавказского корпуса П.И. Мищенко (Кавказская гренадерская дивизия). Этот корпус в начале сентября был переброшен с Кавказа на Северо-Западный фронт, приходивший в себя после поражения под Танненбергом. Отсюда и хаотичные метания войсковых соединений: все-таки двухнедельное движение близ линии фронта и без единой встречи с врагом – это слишком. В этом явлении крылось первое, пока еще до конца не осознанное последствие августовского уничтожения 2‐й армии А.В. Самсонова в Восточной Пруссии, – преувеличенное мнение о качестве германской военной машины, закономерно на определенном этапе перерастающее в своеобразную «германобоязнь» высшего русского генералитета.

Между тем отход армий Северо-Западного фронта только увеличивал расстояние между сосредоточивающейся для наступления группировкой и северным крылом. Своим отступлением генерал Рузский еще больше оголял варшавское направление, оттягивая свои войска к северо-востоку. Более того – главкосевзап вообще предложил отвести 2‐ю армию на линию Белосток – Бельск, что отдавало врагу Варшаву без сопротивления. Даже у такой неволевой и малокомпетентной Ставки, как русская, подобное предложение вызвало недоумение, смешанное с негодованием. Ясное дело – не мог же Н.В. Рузский, только-только совершивший стремительный карьерный взлет (первый из командармов, повышенный до главнокомандующего армиями фронта – фактически четвертое лицо в военной иерархии действующей армии после Верховного главнокомандующего, его начальника штаба и главкоюза Н.И. Иванова), пожертвовать этой карьерой. Вот и отступали армии Северо-Западного фронта перед противником, уступавшим им в численности по меньшей мере вчетверо.

Вполне возможно, что как раз в этот момент великий князь Николай Николаевич в первый раз и задумался над тем, кого он поставил во главе одного из двух русских фронтов, коль скоро предполагается дальнейшее отступление шестнадцатью армейскими корпусами. Французы имели довольно точные сведения о германских войсках, скованных на Западе, а потому русское Верховное командование также представляло себе силы немцев с точностью до одного-двух корпусов. Верховный главнокомандующий отлично понимал, что Гинденбург не имеет в своем распоряжении и десяти корпусов, так к чему же отступать еще дальше, сдавая без боя линию Вислы, откуда должно было развиваться новое наступление? Так что вместо разрешения на отход генерал Рузский получил совершенно логичный и оправданный противоположный приказ о переброске 2‐й армии к Варшаве и подготовке нового наступления в Восточную Пруссию силами 1‐й и 10‐й русских армий.

План русских

В это же время, когда австро-германцы составляют активное наступательное планирование, русская Ставка, воодушевившись победой армий Юго-Западного фронта в Галиции и остановив немцев на Северо-Западном фронте, принимает план продолжения общего наступления. Как и в начале боевых действий, великий князь Николай Николаевич ставит приоритетной целью вторжение в Силезию и Познань, то есть предполагает перейти в наступление как раз от Варшавы. Парадоксально, но на этот раз достаточно хаотическая стратегия русской Ставки по счастливой случайности совпадает с районом будущего решительного наступления противника.

Для производства вторжения в германские пределы на Средней Висле образовывалась новая мощная группировка пока под, понятное дело, непосредственным руководством Верховного главнокомандующего. В эту группу армий должны были войти 4‐я армия А.Е. Эверта и 9‐я армия П.А. Лечицкого из состава Юго-Западного фронта, а также 2‐я армия С.М. Шейдемана из состава Северо-Западного фронта. По мере развития операции предполагалось привлечь в данную группировку и 5‐ю армию П.А. Плеве. Таким образом, наступать на Берлин должны были армии обоих фронтов.

Это подразумевало, что оба фронтовых командования так или иначе окажутся вынужденными постоянно вливать новые силы и средства в ударную группировку, буде она и перейдет под непосредственное руководство Верховного главнокомандующего. Так что именно здесь, на Восточном фронте, впервые появляется новая форма военного искусства – операция группы фронтов, пусть пока еще и в своем зачаточном состоянии планирования и нерешительного воплощения. С.Н. Михалев говорит: «Первая мировая война составила первый этап в развитии новой формы боевых действий – стратегической операции. К выполнению таких операций привлекались впервые возникшие стратегические структуры – фронты (группы армий), и возникают попытки сосредоточения усилий двух-трех таких объединений для достижения единой стратегической цели. Так зарождалась операция группы фронтов, полное оформление которой последовало спустя два десятилетия, во Второй мировой войне»[13].

Как видно, в Ставке вполне логично рассудили, что остающихся наличных сил во фронтах вполне хватит, чтобы решить свои задачи. Юго-Западный фронт (три армии – 5, 3 и 8‐я) должен был продолжить давление на австрийцев (тем более что было решено образовать из резервных второочередных дивизий Блокадную армию для осады крепости Перемышль, дабы высвободить из-под нее полевые войска). Северо-Западный фронт, в свою очередь, должен был сковать противника, находящегося в Восточной Пруссии. Напомним, что даже и в случае перехода 2‐й армии под Варшаву у генерала Рузского все же оставалось две армии против двух с половиной корпусов у неприятеля в 8‐й германской армии генерала Шуберта. Как минимум – двукратное превосходство в силах, и притом что русские здесь пока еще оборонялись.

Ситуация стремительно менялась на глазах, так как стало ясно, что противник готовит контрнаступление. Русская Ставка к 14‐му сентября получила вполне определенные данные о сосредоточении немцев в Познани, а потому стало ясно, что большая часть германских сил и средств готовится к действиям на левом берегу Вислы. Следовательно, 1‐я и 10‐я армии Северо-Западного фронта имели против себя не более половины наличных сил немцев – не более четырех корпусов. Отсюда проистекал и приказ о переброске 2‐й армии к Варшаве: германцы вполне могли предупредить русских в наступлении (что и произошло на деле), а сдавать врагу без сопротивления столицу русской Польши великий князь Николай Николаевич, в отличие от генерала Н.В. Рузского, не собирался.

Как видим, русское командование также оценило важность западного берега Вислы для развертывания следующей наступательной операции, которую требовали от русской стороны англо-французские союзники, ведшие напряженную борьбу в Северной Франции и Бельгии. Тем не менее географический фактор представлял любую крупную операцию на левом берегу Вислы весьма рискованным делом. Сначала требовалось занять Восточную Пруссию и Галицию, чтобы прикрыть свои операционные линии Балтийским морем и Карпатскими горами. При этом, учитывая разницу в боевом отношении между немцами и их союзниками, выгоднее было бы наступать основной группировкой в Галиции, что вынуждало германцев либо маневрировать на Нарев и далее на Варшаву, либо немедленно поддержать австрийцев, чрезвычайно ослабляя при этом силы прикрытия в Восточной Пруссии.

Такую перегруппировку армий Юго-Западного фронта и предпринял начальник штаба фронта М.В. Алексеев, когда убедился, что преследование, предпринятое русскими по окончании победоносной Галицийской битвы, выдохлось. Согласно замыслу штаба Юго-Западного фронта, 4, 5 и 9‐я армии сосредоточивались на северном фасе фронта, против Кракова, пока 3‐я армия блокировала осажденную австрийскую крепость Перемышль, а 8‐я армия прикрыла южный фланг фронта напротив Карпат. Следовательно, фактически три армии могли приступить к сражениям на левом берегу Вислы. И само это сосредоточение произошло не потому, что так желала Ставка, шедшая на поводу у союзников, а потому, что его произвел лучший стратег России – М.В. Алексеев, отлично понимавший, что теперь основные усилия противоборствующих сторон Восточного фронта с неизбежностью сосредоточатся на левом берегу Вислы.

Итак, в Ставке не собирались отказываться от наступления в Познань и Силезию. Безусловно, «поход на Берлин» как идея, вынашиваемая стратегами Ставки с начала войны, был вполне возможен даже и без предварительного овладения Восточной Пруссией, со стороны которой наступающей вглубь Германии русской группировке всегда потенциально грозил фланговый удар. Такое наступление было возможно при одном условии: сообщения и операционные линии группы армий вторжения должны обеспечиваться со стороны Восточной Пруссии и Померании еще такой же группировкой, что предназначалась для движения на Берлин (а лучше – двумя, чтоб уж наверняка).

Но встает вопрос: где их было взять, эти войска?

К этому моменту численность армий Северо-Западного фронта в круглых цифрах исчислялась в 435 тыс. штыков и сабель, в том числе:

– 1‐я армия: 135 тыс.;

– 10‐я армия: 150 тыс.;

– 2‐я армия: 100 тыс.;

– Варшавский отряд: около 50 тыс.

Численность армий Юго-Западного фронта исчислялась в 665 тыс. штыков и сабель, в том числе:

– 9‐я армия: 180 тыс.;

– 4‐я армия: 100 тыс.;

– 5‐я армия: 125 тыс.;

– 3‐я армия: 120 тыс.;

– 8‐я армия: 140 тыс.

Некомплект войск расценивался в 320 тыс. чел. на Северо-Западном фронте и в 230 тыс. на Юго-Западном фронте. Это следствие громадных потерь в первых операциях (Восточно-Прусской, наступательной Галицийской битве), особенно – после поражения в Восточной Пруссии. Но вместе с этим Ставка имела существенные резервы: шесть резервных дивизий в 6‐й армии прикрытия на балтийском побережье, четыре второочередных дивизии в 7‐й армии прикрытия в районе Одессы; еще не подошедшие из глубины империи 2‐й Кавказский корпус, 1‐й и 2‐й Сибирские корпуса. В перспективе – отдельные 3, 6, 9, 10, 12, 13, 14‐я сибирские пехотные дивизии, из коих 9‐я и 10‐я еще даже не приступили к мобилизации.

Новое оперативное планирование, посвященное подготовке вторжения в пределы Германии в общем направлении на Берлин, стало предметом для обсуждения на совещаниях великого князя Николая Николаевича с главнокомандующими фронтами в Холме 8 и 12 сентября. Будучи уверено в перевесе сил над противником, Верховное командование сочло возможным предпринять наступление в Германию силами трех армий от линии Средней Вислы. Соответственно, как сказано выше, несколько изменялась группировка сил Юго-Западного фронта, так как было понятно, что одних только армий Северо-Западного фронта не хватит, чтобы наступать в Германию. Штабом Ставки предусматривалось сосредоточение основной массы сил и средств на левом берегу Вислы: 4, 5 и 9‐я армии Юго-Западного фронта перебрасывались с реки Сан к Ивангороду; 2‐я армия Северо-Западного фронта – к польской столице. Как говорит А.К. Коленковский, «основная оперативная цель русского плана заключалась в комбинации двойного удара с фронта Ивангород – Сандомир 4, 5 и 9‐й армиями, и от Варшавы 2‐й армией»[14].

Понятное дело, что планов без недостатков не бывает. Но в данном случае, как то обычно для России, недостатки порой даже перевешивали достоинства. Во-первых, эта предполагаемая перегруппировка, вследствие хаоса в транспорте и разбитых боями дорог, производилась преимущественно походным порядком, что в осенних условиях чрезвычайно изматывало войска. В грязи прежде всего застревали обозы и артиллерия, продовольствие и боеприпасы, так что начать операцию русские войска должны были бы, еще более уступая противнику в огневом отношении. Но, главное, русские теряли темпы сосредоточения, что и позволило противнику не только первым осуществить концентрацию сил для контрнаступления, но и первым броситься вперед в условиях, когда русские армии еще только выдвигались к назначенным местам развертывания.

Во-вторых, вместо того, чтобы объединить ударную группировку под своим непосредственным руководством, или, на худой конец, временно создать новую группу армий (фронт) (правда, под чьим командованием?), Верховный главнокомандующий пока оставил предполагаемые для наступления войска под руководством их собственных фронтов. Тем самым выходило, что главнокомандующие фронтами, помимо выполнения своих собственных задач (наступление в Восточную Пруссию на Северо-Западном фронте и вторжение в Карпаты на Юго-Западном фронте), должны были одновременно и руководить действиями своих армий на левом берегу Вислы.

При этом главная часть руководства вверялась главкоюзу, так как в наступлении должны были участвовать три армии Юго-Западного фронта (в его отсутствие непосредственно в Галиции 3‐я и 8‐я армии были объединены под общим оперативным руководством командарма-8 А.А. Брусилова); главкосевзап, в свою очередь, всеми силами стремился саботировать участие 2‐й армии в обеспечении операции с севера, и только германское наступление вынудит генерала Рузского отказаться от своих сепаратных намерений.

При такой постановке руководства ожидать существенных результатов от наступательной операции вряд ли было возможно в принципе. Однако, так или иначе, Н.В. Рузский должен был остановить дальнейший отход 2‐й армии и усилить по меньшей мере двумя корпусами Варшавский район. Главкоюзу же надлежало переместить в район Ивангорода армию в составе трех корпусов и одной кавалерийской дивизии[15].

В то же время имелась и альтернатива. Сразу по окончании первых операций штаб Юго-Западного фронта также предложил Ставке перевести основную массу войск на левый берег Вислы, но действовать в направлении на Краков, а не на Берлин. Овладение краковским крепостным районом означало, что Северные Карпаты окажутся под контролем русских, а неприятель в лице австрийцев уже не будет иметь крепостей на пути к Будапешту и Вене в обход Карпат с севера. Однако штаб Ставки и сам же великий князь Николай Николаевич, находившиеся под давлением союзников, подразумевавшего оказание англо-французам немедленной помощи, поддержали планы главкосевзапа Н.В. Рузского, также настаивавшего на действиях против Германии.

Но! Верноподданнически поддержав планирование Верховного командующего, генерал Рузский тем самым вовсе не подразумевал ослабления сил своего собственного фронта против Восточной Пруссии. Согласно мнению главкосевзапа, войска для новой группы армий должен был предоставить Юго-Западный фронт, а сам Н.В. Рузский лишь «согласился» на переброску в Варшаву только что подошедшего на Северо-Западный фронт 2‐го Сибирского корпуса А.В. Сычевского. Подобные действия командования Северо-Западного фронта в зародыше срывали планы Ставки. Но даже и тогда великий князь Николай Николаевич не сумел сразу же настоять на своем. В результате своеобразного торга, и только уже в условиях начавшегося с 15 сентября австро-германского наступления на Ивангород, главкосевзап соизволил двинуть к Варшаве походным путем ослабленную 2‐ю армию (всего-навсего два армейских корпуса – 1‐й (А.А. Душкевич) и 23‐й (В.Н. Данилов).

Ясно, что для организации крупномасштабной стратегической операции, имея сравнительно неустойчивую в организационном плане военную машину, требовалось тщательное согласование потребностей и планов фронта с возможностями тыла. Если П. фон Гинденбург получил пополнения, три боекомплекта на каждую винтовку и каждое орудие, то русские были далеки от идеала. О надлежащей инфраструктуре (прежде всего – железных дорогах) оставалось только мечтать, но даже и субъективный фактор работал против русских. Так, личная вражда между военным министром и Верховным главнокомандующим привела к тому, что военный министр В.А. Сухомлинов и правительство в целом «были недостаточно осведомлены о стратегических планах Ставки и военном положении на фронте»[16].

Отсутствие информации не позволяло военному министерству своевременно и оперативно реагировать на те изменения в боевой деятельности войск, что должны были происходить в самой ближайшей перспективе, и потому действующая армия страдала от этой неразберихи. И платила кровью войск. А ведь координация деятельности военного министерства и Ставки Верховного командования, безусловно, позволяла соединить воедино оперативное планирование и снабжение фронта необходимыми резервами и материальной частью в нужное время. Ненормальная ситуация, сложившаяся в русских военных верхах, имела следствием постоянные неудачи первоначальных замыслов, а сражения становились успешными только при условии огромного напряжения и значительных потерь. Как пишут отечественные авторы, «отсутствие единой и могучей воли над обоими фронтами и сильные трения между Ставкой и обоими штабами сводили все мероприятия к большому запаздыванию в выполнении идеи, что всегда давало преимущество Гинденбургу, быстро и решительно шедшему по намеченному пути»[17].

Существенными недостатками страдала и принципиальная организация русской военной машины. Русское оперативное планирование в отношении войсковой организации целиком исходило из констатации стандартных войсковых единиц – дивизий. Между тем всегда следует учитывать общее артиллерийское оснащение данной группировки и качественный уровень соединений. Если в начале войны все дивизии действительно могли считаться стандартными, то есть перволинейными, то затем ситуация стала изменяться. В действующие войска стали вливаться второочередные (резервные) дивизии, из которых часто составляли новые корпуса. В сами же перволинейные дивизии после больших потерь в августе были влиты новые резервисты, которые по своей подготовке, бесспорно, уступали кадровым солдатам. Если в первых сражениях большая часть русской действующей армии состояла из кадровых солдат и наиболее подготовленных запасных (дравшиеся на положении рядовых унтер-офицеры запаса), то к середине сентября резервисты уже существенно «разбавили» качественный состав русских армий. К ноябрю (Лодзинская оборонительная операция) эта ситуация усугубится до того, что станет существенным фактором борьбы русской действующей армии на Восточном фронте.

В наступлении качество дивизий не учитывалось вообще: предполагалось, что каждая из них сможет выполнить свою боевую задачу вне зависимости от уровня подготовки личного состава. Иначе говоря, русское высшее командование фактически не учитывало качества дивизий: перволинейная или второочередная; только что прибывшая на фронт или уже измотанная в первых операциях; имеющая некомплект или полностью укомплектованная и т. д. В то же время несомненно, что изменение качества войск логично ведет и к изменению соотношения сил на каждом данном участке фронта. Учет качества частей и уровня их технического оснащения лежал на плечах войсковых штабов, но, как правило, этого не делалось. У германцев же все было с точностью до наоборот: если тяжелые задачи и возлагались на ландверные войска, то только потому, что на данном участке вообще невозможно было поставить перволинейные соединения, либо вследствие того, что последние выполняли еще более трудные задачи.

К началу Варшавско-Ивангородской операции качество русских подразделений еще не успело сильно измениться, по сравнению с первыми столкновениями: ситуация резко повернется лишь в конце 1914 года, но сам характер планирования подразумевал, что на «мелочи» подобного рода высшими штабами будет обращаться самое минимальное внимание. Главное же, что никто вообще не задумался о возможности вторжения в Германию: наступательный порыв штабистов Ставки был куда приоритетнее.

В итоге русское планирование предусматривало фронтальное наступление силами 4‐й, 5‐й (Рузский добился-таки своего) и 9‐й армий с одновременным фланговым ударом 2‐й армии по германской 9‐й армии, сосредоточивавшейся напротив русского плацдарма на Висле. Прочие войска (1‐я и 10‐я армии Северо-Западного фронта и 3‐я и 8‐я армии Юго-Западного фронта) предпринимали частные наступления для обеспечения главной операции: Северо-Западный фронт вторжение в Восточную Пруссию, а Юго-Западный фронт должен был идти вперед на фронте от Кракова до крепости Перемышль.

Таким образом, оперативное планирование русской Ставки в середине сентября 1914 года носило целиком политический и географический характер. Сама конфигурация российской государственной границы («Польский мешок») являлась заведомой угрозой в случае наступательных операций противника на русских флангах. Поэтому первоначально русским Генеральным штабом для наступления и были избраны Восточная Пруссия и Галиция, чтобы захватом оконечностей неприятельского базиса выровнять наш фронт. Требование похода на Берлин без обеспечения с флангов действительно было возможно лишь при огромном перевесе в силах, которого просто не могло быть.

Точно так же в 1945 году, когда войска 1‐го Белорусского фронта в ходе проведения Висло-Одерской наступательной операции подошли к границам Германии, в Ставке ВГК и командовании 1‐го Белорусского фронта (Г.К. Жуков) встал вопрос о рывке на кажущийся беззащитный Берлин. Схожесть ситуации налицо: только вместо Вислы – Одер, а вместо Восточной Пруссии – Померания. В конце января Жуков приступил к подготовке наступления на Берлин, хотя разрыв армий его фронта с соседом – 2‐м Белорусским фронтом К.К. Рокоссовского – должен был лишь неумолимо возрастать. Немцы же 26 января образовали в Померании новую группу армий «Висла», которая готовилась к нанесению контрудара по наступавшему 1‐му Белорусскому фронту в его необеспеченный стык со 2‐м Белорусским фронтом. Планы наступления на Берлин войсками 1‐го Белорусского и 1‐го Украинского фронтов (И.С. Конев) были утверждены Ставкой. Однако перед глазами советского командования стоял пример наступления армий советского Западного фронта на Варшаву в 1920 году, когда М.Н. Тухачевский решил рискнуть и, не имея сил для отражения возможного контрудара, бросился на польскую столицу, не обеспечив свои тылы. Результат известен: сокрушительное поражение Западного фронта и контрнаступление поляков в Литве, Белоруссии и на Украине. К 1–2 февраля 1945 г. 1‐я гвардейская танковая, 8‐я гвардейская, 33‐я и 69‐я армии на широком фронте вышли к Одеру, захватив ряд плацдармов на его левом берегу. До Берлина оставалось всего шестьдесят километров. Но разрыв между советскими фронтами увеличился до двухсот километров, и из восьми общевойсковых армий, имевшихся в составе 1‐го Белорусского фронта, Г.К. Жуков был вынужден повернуть на север, против померанской группировки противника, четыре армии. По мере дальнейшего продвижения к Берлину ударная мощь советских войск должна была только снижаться, а вероятность разгрома стала чрезвычайно велика. Разумеется, в этих условиях наступление на Берлин пришлось отложить. Как пишет сам маршал Г.К. Жуков, подводя черту под критическими нападками, «в феврале 1945 года ни 1‐й Украинский, ни 1‐й Белорусский фронты проводить Берлинскую операцию не могли»[18].

Отметим все выгоды русского фронта в 1945 году по сравнению с 1914 годом. Во-первых, Г.К. Жуков стоял на Одере, а не на Висле. То есть в 1914 году противник получал дополнительные двести километров пространства, а следовательно, и массу времени для организации контрудара (с Запада на Восток германские дивизии могли быть переброшены в течение нескольких дней: на переброску одной пехотной дивизии требовалось трое суток). Проще говоря, никто не позволил бы русским армиям просто так подойти к Берлину, так что сама немецкая столица как географический и стратегический объект была недосягаема для русских в 1914 году после поражения в Восточной Пруссии: можно говорить лишь об очередном ослаблении Французского фронта перебросками германских дивизий на Восток.

Во-вторых, советская действующая армия образца 1945 года, безусловно, уже превосходила немцев и в технике, и в материальном обеспечении, и в полководческом искусстве командования. Русская же армия 1914 года, напротив, во всем перечисленном уступала врагу, превосходя его только лишь в численном отношении войск и в определенной степени в боевых качествах солдатского состава.

В-третьих, в 1945 году войска маршала Г.К. Жукова имели за плечами блестящий успех Висло-Одерской наступательной операции, в ходе которой было разгромлено 60 германских дивизий при сравнительно небольших потерях за такую победу в 200 тыс. чел., из коих около четверти – безвозвратные. В 1914 году русские армии Северо-Западного фронта только-только потерпели поражение в Восточной Пруссии, потеряв 250 тыс. чел., из коих более двух третей – безвозвратные (убитые и пленные). Как видно, моральный потенциал совершенно различен!

Но только Лодзинская операция ноября – декабря 1914 года окончательно убедит русскую Ставку, что без предварительного занятия Восточной Пруссии широкомасштабные наступательные операции на левом берегу Вислы невозможны.

Начало операции

Союзнические обязательства и личные устремления русского командования побуждали идти в Германию, имея конечной целью Берлин. Районами развертывания ударной группировки были намечены левый берег Вислы с тет-де-понами Варшава (2‐я армия) и крепость Ивангород (4‐я и 5‐я армии). Также в междуречье Вислы и Сана должна была действовать еще и 9‐я армия. Наступательная операция четырех армий должна была, по замыслу русского командования, дать Берлин в руки русской действующей армии. Для воплощения плана наступления в жизнь Ставка перебросила в Ивангород управление 4‐й армии во главе с ее командармом А.Е. Эвертом из состава Юго-Западного фронта и приступила к образованию из подходящих войск второго эшелона новой 4‐й армии. Новая армия должна была обеспечить устойчивость Краковской операции, задуманной главкоюзом Н.И. Ивановым и его начальником штаба М.В. Алексеевым.

Примечательно, что в отношении наступления на Краков Ставка самоустранилась от руководства, передав его генералу Иванову, а сама целиком сосредоточилась на операции вторжения в Германию (при этом все тот же Н.И. Иванов должен был также руководить и этим наступлением). Для второй группировки свои соединения должен был выделить Северо-Западный фронт, однако главкосевзап Н.В. Рузский, затеявший подготовку по овладению линией Мазурских озер, не давал войск. В этих условиях оба главнокомандующих фронтами просили времени, чтобы провести необходимые перегруппировки и дать войскам отдохнуть. В свою очередь, великий князь Николай Николаевич, всецело занятый созданием новой 4‐й армии, согласился на отсрочку перегруппировки и даже приостановил своей директивой от 12 сентября возобновление наступления Юго-Западного фронта до 20‐го числа, чтобы перейти в наступление сразу обоими фронтами. Тем не менее Верховный главнокомандующий категорически потребовал от Н.В. Рузского переброску в район Варшавы не менее двух армейских корпусов.

Забегая вперед, надо сказать, что весь первый период Варшавско-Ивангородской операции генерал Рузский старался саботировать указания Ставки по выделению войск из состава Северо-Западного фронта под Варшаву. А в конечном итоге повернул дело так, что оказался заодно и «героем Варшавы». Впрочем, справедливости ради следует отметить, что в таковые «спасители» его пытались произвести «штабные интриганы», по выражению М.Д. Бонч-Бруевича, и определенные круги польского истеблишмента. Шли даже переговоры о преподнесении польской общественностью почетной шпаги «За спасение Варшавы». Тем не менее генерал Рузский отказался от всех этих ненужных почестей[19]. Однако в памяти общественности имя Н.В. Рузского стало прочно связываться с отражением германского наступления на Варшаву в 1914 году.

Действия не торопившегося с переброской войск в район польской столицы главкосевзапа Н.В. Рузского дали противнику необходимое время для завершения своего сосредоточения (почти целая неделя) и оставили варшавское направление неприкрытым, ибо главкосевзап придержал на Нареве 2‐ю армию С.М. Шейдемана, которую ранее подразумевалось заблаговременно выдвинуть к Варшаве. В свою очередь, начальник штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексеев, своевременно получивший разведданные о начавшейся перегруппировке противника, еще 12 сентября предложил развернуть 3‐ю армию на реке Нида, притянув ее несколько севернее. Также начальник штаба Юго-Западного фронта предполагал перебросить часть войск в Варшаву. Генерал Алексеев полагал, что с задачей преследования отступающего в Карпаты противника справится и одна 8‐я армия А.А. Брусилова, раз уж австрийцы приступили к новому сосредоточению против северного фаса Юго-Западного фронта. Но Ставка, увлекшись планом Н.В. Рузского по наступлению в Восточную Пруссию, оставила предостережения начальника штаба Юго-Западного фронта без последствий.

Не получив разрешения Ставки на усиление Варшавского отряда, штаб Юго-Западного фронта был вынужден обратить свое внимание на вверенную фронту кавалерию. Еще 3 сентября для прикрытия промежутка между Варшавой (находится в ведении Северо-Западного фронта) и Ивангородом (находится в ведении Юго-Западного фронта) был сформирован кавалерийский корпус А.В. Новикова. В состав корпуса вошли:

– 5‐я кавалерийская дивизия А.А. Морица;

– 8‐я кавалерийская дивизия Г.А. Зандера;

– 14‐я кавалерийская дивизия самого А.В. Новикова, которого в ходе операции на данном посту замещал И.Г. Эрдели;

– 4‐я Донская казачья дивизия В.М. Хитрово;

– 5‐я Донская казачья дивизия Г.М. Ванновского;

– Отдельная казачья Туркестанская бригада.

Сознавая, что для прикрытия необходимы подразделения, знакомые с местностью, еще в разгар Галицийской битвы А.В. Новиков потребовал, чтобы крепость Ивангород, помимо отправленного на помощь кавкорпусу 72‐го пехотного Тульского полка, прислала ему конную пограничную сотню. Однако ее временный комендант, командир 2‐й бригады 18‐й пехотной дивизии Е.М. Михелис, отказал. Впоследствии усилившийся войсками Ивангород все-таки отправил Новикову пограничников. Командарм-9 П.А. Лечицкий распорядился, чтобы две пешие сотни пограничников Сандомирской бригады были переброшены для усиления Тульского полка в «операции против Сандомира»[20].

В целом в составе гарнизона, 18‐го армейского корпуса и отряда генерала Новикова воевали четыре сотни 15‐й Новобржеской (полковник А.А. Плесковский) и две сотни 16‐й Сандомирской (полковник барон В.А. Боде) пограничных бригад под командованием помощника командира 15‐й бригады полковника В.П. Иваницкого. Как отмечал комендант Ивангорода А.В. фон Шварц, «в период боев под Ивангородом сотни несли ответственную разведывательную службу, давая целый ряд ценных сведений о группировке сил противника»[21].

Между тем, чтобы не давать войск под Варшаву, главкосевзап неожиданно предложил новое немедленное наступление в Восточную Пруссию. И Верховный главнокомандующий, всегда твердо помнивший, что англо-французские союзники требуют от него наступления и только наступления, соглашается на это. Теперь русские должны были наступать на всех направлениях одновременно. Поставив перед собой задачу наступления на Берлин, Ставка неожиданно соглашается и с планом штаба Северо-Западного фронта по предварительному овладению Восточной Пруссией. Эта мысль, вне сомнения, с объективной точки зрения была верной. Однако отводимые для данной операции сроки, а также выделяемые силы и средства заставляют задуматься о возможности успеха. В августе месяце немцы уже разбили в Восточной Пруссии две русские армии, причем одна из них (2‐я) потеряла большую часть своего состава. Теперь же для нового вторжения сосредоточивается три армии (1, 2, 10‐я), но ведь и враг получил подкрепления.

В русской Ставке по-прежнему мыслили категориями быстротечной войны, а опыт уничтожения армии А.В. Самсонова под Танненбергом заставил Верховного главнокомандующего и его сотрудников лишь просто увеличить группировку, но никак не пересмотреть само планирование операции. Н.В. Рузский, в свою очередь, достаточно верно определил причины поражения в августе, заключавшиеся в раздробленности усилий русских армий и их разгрома по частям. Теперь же три армии составляли куда более плотный фронт, а сосредоточенные в 10‐й армии силы позволяли надеяться на успех. Но и этим планом опять-таки совершенно не учитывались контрдействия противника, хотя исход Восточно-Прусской наступательной операции должен был указать, что мысль штаба 8‐й германской армии во главе с Э. Людендорфом – это и есть основной козырь германских войск на Восточном фронте. Н.В. Рузский же полагал суть готовящейся операции в медленном, но верном движении трех русских армий вглубь Восточной Пруссии, перед которыми точно так же медленно, но верно будут отходить неприятельские корпуса.

И о таком думали в тот момент, когда враг уже произвел перегруппировку и готовился броситься на Варшаву, чтобы разом овладеть центром русского фронта, отбросить русских за Вислу и выручить откатывавшихся к Кракову австрийцев! Маневр и темп операции должны были увеличить мощь готовящегося Людендорфом удара. Тем не менее согласие великого князя Николая Николаевича на это наступление позволило генералу Рузскому долгое время саботировать вопрос о переброске 2‐й армии под Варшаву и, как было сказано выше, отправить ее в столицу Польши тогда, когда противник уже подходил к стенам города.

Еще на совещании Ставки с главкомами фронтов в Холме 9 сентября М.В. Алексеев и Н.И. Иванов, согласившиеся выдвинуть 4‐ю армию к Ивангороду, дабы прикрыть разрыв между фронтами, предложили отменить движение 2‐й армии Северо-Западного фронта на линию Нарева. Они справедливо полагали, что сил 1‐й и 10‐й армий для борьбы против немцев и так будет достаточно. Алексеев настаивал на немедленно выдвижении 2‐й армии на линию Вислы, чтобы совместными усилиями ударить по немцам. Однако Рузский отказался немедленно подкрепить Варшавский отряд, заявив, что для захвата Восточной Пруссии необходимы все наличные силы и средства фронта. Таким образом, не только 1‐я и 10‐я армии, расположенные по линии Немана, никоим образом не могли участвовать в борьбе на Висле, но даже и 2‐я армия первоначально оттягивалась на сто верст от Варшавы на восток, откуда, собственно говоря, и намечалось наступление на Берлин.

Парадокс: готовится вторжение на Германию, но на данном направлении совершенно нет войск. И что характерно, горевшая жаждой реванша за августовское поражение Ставка поспешила согласиться с Рузским. В итоге в Варшаву направлялись два Сибирских корпуса, медленно подходившие из глубины России, а также сюда подтягивались части Юго-Западного фронта. Плюс вроде бы все-таки выдвигавшиеся к Варшаве два армейских корпуса из состава 2‐й армии, которые в любой момент могли быть повернуты главкосевзапом к крепости Новогеоргиевск для обеспечения вторжения Северо-Западного фронта в Восточную Пруссию с западного (левого) фланга. Все это должно было образовать Принаревскую группу под начальством коменданта крепости Новогеоргиевск Н.П. Бобыря.

Этим решением армии Юго-Западного фронта растягивались на широком фронте по рекам Висле и Сану, что не позволяло создать сильной группировки ни на одном из стратегически важных направлений. Напор на австрийцев снижался, что позволило Ф. Конраду фон Гётцендорфу перегруппировать свои войска и привести их в порядок после поражения в Галицийской битве. Но главное – маневр Гинденбурга по сосредоточению основной германской группировки напротив линии Вислы от Ченстохова до Торна остался русскими незамеченным вплоть до 14‐го числа.

Понятное дело – новое наступление русских должно было иметь следствием очередные переброски германских войск из Франции, что в стратегическом плане лишало Германию возможности победить в этой войне. И это – результат русской наступательной инициативы в 1914 году. То есть, по замечанию историка, «предпринятая российским ВГК в конце сентября [по новому летоисчислению] попытка переноса усилий на левобережье Вислы с целью нанесения поражения германским войскам на Средней Висле и выхода к верхнему течению Одера с дальнейшим вторжением в Силезию и развитием наступления вглубь Германии была блокирована германским командованием путем переброски на Восточный фронт с сентября по декабрь 1914 года 22 дивизий (увеличением здесь количества германских войск более чем в 2,5 раза) и развертыванием встречного наступления на Ивангород и Варшаву»[22].

Немцы не мешкали! Как только были получены сведения о начале русского сосредоточения (из перехваченных русских радиограмм), австро-германцы приступили к энергичной перегруппировке. В ночь со 3 на 4 сентября германское командование начало переброску четырех армейских корпусов в новый район сосредоточения. По железнодорожным магистралям Кенигсберг – Краков и Летцен – Крейцбург в сутки шло по восемьдесят эшелонов (одна пехотная дивизия). Австро-германцы готовились открыть «Осенний поход 1914 года» – как называют эту операцию в зарубежной историографии.

Переброска ударных группировок закончилась к 14‐му числу. Следовательно, кто не терял времени, так это немцы, отлично понимавшие, что более слабый должен наступать, чтобы вырвать инициативу и продержаться до подхода стратегических резервов (в Германии в это время приступили к формированию свежих четырех корпусов). Гинденбург и Конрад окончательно закончили свое сосредоточение к 15 сентября, за пять дней до предполагаемого наступления русских армий по всему фронту. Главный удар должен был наноситься в направлении на крепость Ивангород, встык между русскими фронтами.

Занятие Ивангорода позволяло германцам перенести боевые действия на правый берег Вислы и, таким образом, контролировать ход операции в свою пользу: фланговый удар в любом направлении опрокидывал русские армии на Висле. Чтобы прикрыться от возможного удара со стороны Варшавы (где русских войск практически не было), немцы встали на своем левом крыле уступами, чтобы можно было по необходимости мгновенно развернуться фронтом влево и не дать обойти свой фланг. Подобный оборонительный порядок в тактических масштабах принимал для своего левого крыла еще Юлий Цезарь в сражении при Фарсале с численно превосходящей армией Помпея в 56 году до нашей эры.

Перед началом операции австро-германцы имели в ударных группировках 315 тыс. штыков и сабель при 1600 орудиях. В том числе у немцев в 9‐й армии 135 600 штыков, 10 400 сабель, 956 орудий; у австрийцев в 1‐й армии 155 000 штыков, 15 000 сабель, 667 орудий. Общая численность всех австрийских армий в это время – 480 000 штыков, 27 000 сабель, 1573 орудия. Всего 1‐я австрийская армия получила 35 % личного состава и 42 % всей артиллерии. При этом как раз в данный момент на Восточный фронт из-под стен французских и бельгийских крепостей прибыли австрийские 305‐мм полевые мортиры.

Противостоявшие неприятелю русские 2‐я армия (С.М. Шейдеман) Северо-Западного фронта, а также 4‐я (А.Е. Эверт), 5‐я (П.А. Плеве) и 9‐я (П.А. Лечицкий) армии Юго-Западного фронта, насчитывали в своих рядах 520 тыс. штыков и сабель при 2400 орудиях. Перевес в численности – пять к трем:

Вне сомнения, что вследствие громадного некомплекта в частях русские армии имели в своем составе жидкие дивизии со слабой артиллерией, так как обозы не успевали подтягиваться к маневрировавшим войскам. Поэтому несколько странно читать, что соотношение сил составляло восемнадцать австро-германских дивизий к шестидесяти русским[23]. Немецкий автор считает как один к трем в пользу русской стороны по дивизиям. Как видно, помимо опоры на германские данные периода войны, как правило, отличавшиеся большой лживостью в пропагандистских целях, можно еще и считать так, как выгодно: лишь бы подтверждать сложившийся еще в 1914 году миф, как непобедимый Гинденбург успешно громил многократно превосходящие «орды русских варваров».

В действительности к началу австро-германского наступления русские армии в своем большинстве даже еще не приступили к развертыванию, так как замышляемая Ставкой Верховного командования перегруппировка, по окончании победоносной Галицийской битвы только-только начиналась. Большая часть русских дивизий и корпусов еще находилась далеко от места развернувшегося сражения, не закончив своего сосредоточения. По этой же причине все почти две с половиной тысячи орудий никак не могли поддержать дравшиеся войска. На направлениях главных ударов немцы имели неоспоримое преимущество, а чрезвычайная разбросанность русских войск не позволяла организовать действенного контрудара по крайней мере в течение полутора недель.

Наступление на Ивангород

Днем 14 сентября австро-германцы заняли исходное положение на фронте Калиш – Краков и ранним утром 15 сентября перешли в наступление по линии Опатов – Сандомир в общем направлении на крепость Ивангород. Для обеспечения удара с севера из крепости Торн к Кутно двинулись две отдельные бригады крепостной пехоты. Германская группировка двигалась на линию Средней Вислы строго с запада, имея Ивангород на острие своей атаки. В качестве же обеспечения южного крыла удара два корпуса 1‐й австрийской армии (5‐й армейский корпус фельдцейхмейстера П. Пухалло фон Брлога и 10‐й армейский корпус Г. Мейскнер фон Цвейенштайма), имея впереди 9‐ю кавалерийскую дивизию, двигались по правому берегу Вислы в направлении устья Сана. Ивангород расположен на месте впадения Сана в Вислу. То есть контроль над крепостью означает не только возможность переноса боевых действий на восточный берег Средней Вислы, но и контроль над Саном.

Гинденбург рассчитывал нанести быстрый удар по правому флангу русского Юго-Западного фронта, сбить его и зайти русским в тыл. Одновременно с этим австрийцы должны были наступать на левый фланг русских и затем соединиться с немцами где-нибудь в окрестностях Перемышля. Поразительно, но как раз этим днем датировано письмо Н.Н. Янушкевича к военному министру В.А. Сухомлинову, где Начальник штаба Верховного главнокомандующего весьма негативно оценивал тактическую подготовку войск: «Наша громоздкость в маневрировании уже не раз была причиной неудач»[24]. Так не следовало еще больше нагромождать войска! Русские растягивались на сотни верст с одновременным сосредоточением массы войск на Немане, совершенно в стороне от пространства главной операции.

Можно сразу сказать, что наступление в Восточную Пруссию провалилось совершенно. Так, 2‐я армия вскоре была отозвана под Варшаву, а наступление 1‐й и 10‐й армий, включавших в себя девять корпусов, было успешно отражено двумя усиленными германскими корпусами (1‐й армейский и 1‐й резервный корпуса, 3‐я резервная дивизия, ландвер, 1‐я кавалерийская дивизия, всего – около 90 тыс. штыков и 6 тыс. сабель). Просто 8‐я германская армия Р. фон Шуберта опиралась на заблаговременно подготовленную систему укреплений, а русские войска под водительством Н.В. Рузского никак не могли отказаться от методов фронтальной атаки. Так как немцы были все-таки несколько оттеснены в Пруссию в боях 15–30 сентября, Ставка объявила сражение «победой», но, как видим, немцы, в принципе, и не могли разбить русских, имевших в своих рядах как минимум четырехкратное превосходство в живой силе. Зато действия 8‐й армии сковали русские резервы до 20 сентября, как раз в момент броска ударной группировки П. фон Гинденбурга к Варшаве и Ивангороду.

Главным виновником фактического провала операции (уничтожить немцев ведь все равно не удалось) был выставлен командарм-10 В.Е. Флуг, которого отстранили с поста. Признавать собственную вину, заключавшуюся в оперативно-тактическом неумении организовать не только фронтовую, но даже и отдельные армейские операции, Н.В. Рузский не собирался, что он неоднократно докажет и впоследствии. При этом главной причиной поражения стал отказ штаба фронта от маневра: русские части двигались вперед «стеной корпусов», нанося фронтальные удары в лоб. Разумеется, что при своем превосходстве в боеприпасах и артиллерии защищавшиеся на естественных рубежах, дополненных искусственной фортификацией, немцы сравнительно легко отражали русские атаки: «Тяжелое фронтальное наступление привело армию [10‐ю] к линии Мазурских озер, но не дало обладания ими; путь маневра Главнокомандующий фронтом не допускал. Противник же, уверенный в нашей привязанности к фронтальным лобовым атакам, спокойно снимает отсюда свои силы и оставшимися полутора корпусами связывает наши превосходные силы»[25].

Наступление главной неприятельской группировки на крепость Ивангород проходило сразу с двух направлений. 9‐я германская армия наступала на западном берегу Вислы, причем группа А. фон Макензена обеспечивала удар главных сил с севера. В то же время 1‐я австрийская армия В. фон Данкля двигалась на Ивангород в междуречье Вислы и Сана, имея операционную линию на краковский крепостной район. Как видно, Гинденбург надвигался меж Вислой и ее небольшим притоком Пилицей, а группа Макензена, перейдя Пилицу и имея исходной базой Познань, продвигалась к Лодзи. Ясно, что решительное наступление должно было быть обеспеченным наилучшим образом. А потому австрийские 2‐я (Э. фон Бём-Эрмолли), 3‐я (С. Бороевич фон Бойна: комкор-6, сменивший Р. фон Брудермана) и 4‐я (эрцгерцог Иосиф Фердинанд, вскоре после начала операции сменивший М. фон Ауффенберга) армии также перешли в наступление на фронте от реки Дунаец, прикрывавшей Краков, до Средних Карпат. По мысли австро-германского командования, темпы наступления и превосходство в силах и средствах на решающих направлениях должны были сбить русских в кучу, после чего следовало приступить к уничтожению окруженного противника. Соответственно, в Восточной Пруссии 8‐я германская армия также приступила к нанесению непрерывных контрударов по наступавшим русским армиям Северо-Западного фронта.

На протяжении трех с половиной переходов австро-германцы увидели перед собой лишь конные разъезды противника – столь велико оказалось опоздание русской стороны с сосредоточением. В начале операции перед противником оказалась лишь конная завеса, разбросанная на двухстах километрах. Объединивший управление конницей в своих руках комдив-14 А.В. Новиков стал отступать перед напором неприятеля.

Это понятно: ни при каких условиях русская кавалерия (пять конных дивизий общим числом не более 15 тыс. сабель) не могла противостоять врагу. По своему ружейному огню кавалерийская дивизия равняется одному-двум пехотным батальонам (германская пехотная дивизия – 12 батальонов), а по артиллерийскому огню параметры и вовсе несоизмеримы (8 легких орудий в русской кавалерийской дивизии против 72 орудий, в том числе полтора десятка тяжелых, в германской пехотной дивизии). Тем не менее русская конница сыграла свое дело, несколько сбив темпы неприятельского наступления.

Ставка хотя и с опозданием, но определила направления главных ударов неприятеля. Уже 23 сентября Н.Н. Янушкевич сообщал Н.В. Рузскому: «Не предрешая обстановки, создание которой, к сожалению, пока в руках германцев, необходимо, однако, предвидеть возможность наступления их на левом берегу Вислы в направлениях на Варшаву и Ивангород»[26]. Направление главного удара австро-германцев было довольно очевидно. Ведь русские войска сосредоточивались близ крепости Ивангород для наступления, а Варшава, столица Польши, сама по себе являлась лакомым объектом для действий против нее. Соответственно, для того, чтобы удержать за собою линию Вислы, необходимо было прикрыть оба пункта переправы и не допустить, чтобы противник переправился через реку. Но в любом случае русские чрезмерно опаздывали с сосредоточением, что позволило австро-германцам сразу же захватить инициативу.

Конный корпус генерала Новикова, где особенно выделялась своими активными действиями как раз его собственная 14‐я кавалерийская дивизия, с непрерывными боями отходил на восток, сдерживая противника. Значение сопротивления кавкорпуса генерала Новикова заключалось не в нанесении противнику существенных потерь – для этого не было никаких предпосылок ввиду слабости кавалерии в огневом отношении, а в срыве германских темпов наступления. Присутствие русской конницы вынуждало противника двигаться не в маршевых колоннах, а в боевых порядках, что снижало скорость движения врага. Самое драгоценное в этот период – время – выигрывалось русской стороной.

Половина сил кавалерийского корпуса Новикова отходила к Ивангороду: 4‐я и 5‐я Донские казачьи дивизии и Туркестанская бригада, в то время как 5, 8 и 14‐я кавалерийские дивизии откатывались к Опатову (где находились две гвардейские стрелковые бригады П.А. Дельсаля). На южном же берегу Вислы, между Вислой и Саном, перед 1‐й австрийской армией отходили 10‐я (граф Ф.А. Келлер), 12‐я (А.М. Каледин), 16‐я (А.М. Драгомиров) кавалерийские и 2‐я казачья Сводная (А.А. Павлов) дивизии. Действия кавалерии, в принципе, не отличались особенной самоотверженностью: та же 14‐я кавдивизия за полтора месяца войны потеряла всего 32 человека убитыми и 137 – ранеными[27].

Поэтому австро-германцы сравнительно легко преодолевали обозначаемое сопротивление русских. Скорее, сами же немцы действовали сравнительно вяло на первой стадии развития операции, но нельзя не отдать должного и русским конникам: постоянные приостановки неприятельской пехоты на любом более-менее пригодном для обороны рубеже, с непременным подтягиванием артиллерии, не позволили противнику выйти к крепости Ивангород в намеченные генералом Гинденбургом сроки. Именно теперь, по истечении двух дней с начала операции, противники распознали замыслы друг друга. Гинденбург понял, что русские готовили собственное наступление от линии Средней Вислы, а потому удара во фланг якобы зарвавшимся русским армиям Юго-Западного фронта уже не получится. Так что с переменой информации следовало менять и план действий: фланговый удар заменялся на решительный прорыв центра русского фронта в его наиболее слабом месте, после чего австро-германцы намеревались совместными усилиями разгромить войска русского Юго-Западного фронта еще до того, как им успеют помочь армии Северо-Западного фронта.

Разумеется, этим слабым местом могла быть только крепость Ивангород, который перед войной был разоружен, а его долговременные укрепления – заброшены. Постоянного гарнизона, знакомого с местностью, крепость уже не имела, так как расположенный в крепости в начале войны 72‐й пехотный Тульский полк давно находился в составе своей 18‐й пехотной дивизии. Во-вторых, для того, чтобы нанести русским решительное поражение, австро-германцам так или иначе пришлось бы переправляться через Вислу. Постоянная мостовая переправа была только в Ивангороде.

Движение на Варшаву всеми силами 9‐й германской армии вынудило бы немцев потерять темпы операции и, вероятнее всего, даже захватив Варшаву, противник не смог бы развить своего успеха, так как русские армии уже приняли бы сосредоточенные порядки. Так или иначе, но особенного выбора у немцев не было: если Гинденбург и Людендорф желали наступать, да еще и с решительными целями, то двигаться они могли только на крепость Ивангород.

В свою очередь, получив исчерпывающую информацию о германском наступлении и уже завязавшихся боях русской конницы в ста верстах от Ивангорода, русское командование, вынужденное отказаться от прежнего наступательного плана, на ходу принимает контрмеры. Еще 14 сентября организация обороны западного (левого) берега Вислы была передана в ведение Юго-Западного фронта: «В штабе юго-запада, при сознании, что Ставка под влиянием штаба северо-запада легко смотрит на вопрос о сохранении Варшавы, было решено переместить операционную линию юго-запада с правого берега Вислы на левый, чем достигалось лучшее прикрытие Варшавы»[28].

Интересно, что штаб Юго-Западного фронта, только-только получив исчерпывающие сведения о движении неприятеля, задумал собственный рискованный контрманевр. Когда враг только бросился на Ивангород, русское командование предполагало дать австро-германцам втянуться в бои за крепость, а тем временем организовать мощный контрудар с решительными результатами. А именно: М.В. Алексеев предполагал перебросить русские главные силы (4‐я и 5‐я армии) через Вислу и занять Кельцы, отрезав тем самым отход неприятелю на запад. Но из этого плана ничего не вышло, так как темпы русского сосредоточения безнадежно запаздывали от наступательного темпа австро-германцев. Оставалось рассчитывать лишь на фортификацию Ивангорода и Варшавы да доблесть их немногочисленных гарнизонов. Так или иначе, но на первом этапе операции русская сторона была вынуждена перейти к обороне вдоль линии Вислы[29].

Так что, на вооружение русской стороны был принят план Ставки. Ведь другого планирования, собственно говоря, и не было. Соответственно директиве Верховного главнокомандующего, смысл русского контрманевра заключался во встречном ударе русских 9‐й и 4‐й армий от Ивангорода по северному и южному берегам Вислы с одновременным фланговым ударом по зарвавшемуся врагу 2‐й армией от Варшавы. При этом прочие армии Юго-Западного фронта – 5, 3 и 8‐я – также обязывались наступать вдоль всего течения реки Сан, дабы сковать неприятельские резервы.

И здесь надо сказать, что оперативное контрпланирование Верховного командования вновь было сорвано главкосевзапом. Генерал Рузский полагал, что для борьбы со слабой 8‐й германской армией (7 пехотных и 1 кавалерийская дивизия) ему не хватит 14 пехотных и 7 кавалерийских дивизий – в 1‐й и 10‐й армиях. Поэтому штаб Северо-Западного фронта не только заблаговременно не создал маневренной группы у Варшавы (это было предписано Ставкой еще 10‐го числа), но и продолжал всячески тормозить переброску к польской столице 2‐й армии.

18 сентября на очередном совещании в Холме (штабе Юго-Западного фронта) было решено, что под Варшаву будет переброшена 5‐я армия Юго-Западного фронта. Это было уже чересчур: Юго-Западный фронт растягивался и на германский участок общего фронта, а Северо-Западный фронт, и без того насыщенный резервами, еще более уплотнялся. В перспективе такой подход грозил разрывом Юго-Западного фронта на части и его крушением под ударами противника. Надо сказать, что великий князь Николай Николаевич, вполне сознавая некомпетентность своего штаба и не умея руководить всей русской действующей армией, периодически созывал совещания с главнокомандованиями фронтов, где старался, как правило, избрать в качестве генеральной линии дальнейших оперативных действий некий компромисс.

Таким образом, на самом высшем уровне было признано, что Северо-Западный фронт провалил дело организации обороны на Средней Висле. Ведь Н.В. Рузский даже считал возможным оставление Варшавы, намереваясь закрепиться на правом берегу Вислы. Но Н.И. Иванов «настоял на необходимости удержать Варшаву и использовать ее как плацдарм для перевода нескольких армий на левый берег Вислы и дальнейшего наступления на Берлин»[30]. Лишь теперь (на третьи сутки с начала германского наступления) наконец-то было признано, что именно здесь наносится главный удар неприятеля. В итоге линия Вислы целиком поступила под руководство штаба Юго-Западного фронта. Пока же следовало сдержать врага на западном берегу Вислы, впредь до развертывания 4, 5 и 2‐й армий.

Конница уже отходила под ударами немцев. А с 18 сентября уже и вся русская 9‐я армия П.А. Лечицкого начала отход под напором неприятеля к Висле. Командарм-9 отходил к крепости Ивангород, дабы сохранить под своим контролем место слияния Вислы и Сана в качестве базиса для последующего контрнаступления. В то же время Ставка, сосредотачивая в Ивангороде 4‐ю армию, спешно перебрасывает в Варшаву 2‐ю армию Северо-Западного фронта: безнадежное запоздание во времени переброски 5‐й армии не позволило бы сохранить за собой польскую столицу.

Командарм-4 А.Е. Эверт сгоряча даже предложил осуществлять перегруппировку на левом берегу Вислы, чтобы заодно таким образом и усилить войска прикрытия. Не желая отдавать врагу плацдарм, генерал Эверт настаивал и на риске движения армейской маршевой колонны перпендикулярно наносимому удару неприятеля. Однако главкоюз совершенно справедливо отклонил такой вариант, ибо к 18 сентября австро-германцам оставалось до Вислы только три перехода, а следовательно, русские корпуса и отдельные дивизии могли легко быть разбитыми поодиночке сосредоточенными ударами превосходящего неприятеля.

Великий князь Николай Николаевич все-таки надеялся нанести удар во фланг наступающим немцам со стороны Варшавы, в то время как 4‐я и 9‐я армии перейдут в наступление с фронта. Для этого 19 сентября 2‐я армия была временно подчинена главкоюзу Н.И. Иванову, который казался Верховному главнокомандующему более знающим и авторитетным командиром. Однако план Ставки не принимал во внимание, что обстановка могла резко измениться. Запоздалое сосредоточение 2‐й армии по вине командования Северо-Западного фронта, долженствовавшего приступить к переброске еще как минимум с 12‐го числа, предоставляло выигрыш темпов в руки Гинденбурга.

Для окончания сосредоточения 2‐й армии требовалось не менее десяти суток, поэтому Ставка и оттянула под Варшаву конный корпус А.В. Новикова. Теперь русская конница, отходившая ранее к Ивангороду, должна была сделать крюк в шестьсот верст, чтобы выполнить задание Ставки. А.А. Керсновский несправедливо упрекает генерала Новикова в том, что он действовал вверенной ему конницей как ездящей пехотой вместо того, чтобы ударить по неприятельским тылам. В это время конский состав русской кавалерии уже выдохся, вымотался и нуждался в замене или долговременном отдыхе. По распоряжению Верховного главнокомандующего вместо этапных конских лазаретов уже формировались особые депо для обессиленных лошадей, а штабы приступали к реквизиции местных польских лошадей. Инспектировавший конницу Северо-Западного фронта управляющий Государственным коннозаводством и будущий министр внутренних дел князь Н.Б. Щербатов в телеграмме в Ставку от 28 сентября отчитывался: «Ознакомившись на месте с состоянием конского состава кавалерии и конной артиллерии корпуса генерала Новикова, даю разрешение брать по реквизиции лошадей». Реквизиция предполагалась по 600 лошадей на дивизию, так как каждая дивизия новиковского кавалерийского корпуса должна была отправить по 800 лошадей на «этапный лазарет, широко оборудованный для принятия совершенно непригодных к боевой работе лошадей». Помимо прочего, Щербатов советовал: «Дабы предохранить лошадей от набивок, необходимо иметь под каждым седлом теплое одеяло, как это делают австрийцы»[31].

Следовательно, удар в тыл немецкой группировки не мог стать сильным вследствие слабости сил русского кавалерийского корпуса в огневом отношении, а противник двигался столь сосредоточенно, что надежно прикрывал свои коммуникации. Представляется, что задачей генерала Новикова прежде всего стояло сбивать темпы неприятельского наступления на Вислу. Эта задача и решалась русскими кавалеристами как постепенный отход от рубежа к рубежу по всему фронту германского удара.

Другое дело, что в тактическом смысле А.В. Новиков не всегда умело организовывал бой. Так, 21 сентября, Новиков по распоряжению штаба 9‐й армии выдвинул вперед отряд П.А. Дельсаля (подошедшие на подмогу из-под Опатова Гвардейская стрелковая бригада и 2‐я стрелковая бригада). Это объясняется прежде всего намерением генерала Новикова дать передышку коннице под прикрытием пехоты. Понятное дело, что немцы (три армейских корпуса против, по сути, одной русской пехотной дивизии) легко раздавили противника. Со стороны германцев здесь сражались 11‐й армейский корпус О. фон Плюскова и Гвардейский резервный корпус М. фон Гальвица, поддержанные несколькими австрийскими пехотными дивизиями.

В сражении под Опатовым отряд генерала Дельсаля, поддержанный лейб-гвардии Кавалергардским полком, был разбит и потерял до 7 тыс. чел. и 18 орудий. Бригадный врач бригады Н.М. Пунин сообщил домой, что после боя под Опатовым во 2‐м стрелковом полку осталось только двести человек[32]. Правда, в полках Дельсаля основным виновником поражения считали начальника штаба 9‐й армии А.А. Гулевича. Командиры 3‐го и 4‐го стрелковых полков были возмущены, что генерал Гулевич назначается командиром корпуса (правда, Гулевич так и не стал комкором, но зато вскоре получил орден Св. Георгия 4‐й степени) и должен был быть наказан[33].

Командарм-9 П.А. Лечицкий в докладе главкоюзу Н.И. Иванову от 28 сентября подробно разобрал ситуацию с опатовским сражением: директива штаба Юго-Западного фронта от 14 сентября приказала сосредоточить 4‐ю и 9‐ю армии на участке Вислы между Ивангородом и устьем Сан. Таким образом, «армии предстояло совершать отступательно-фланговый марш от реки Вислоки в район Юзефов – Чекеш – Красник по лесным дорогам, испорченным дождями, и переправляться через Сан по временным мостам». И самое главное – «выигрыш времени получал громадное значение в совершавшейся операции». Под Опатовым Дельсаль укреплял позиции «при помощи тысячи человек местных жителей», а отход был тщательно спланирован: «Части отряда, будучи охвачены с двух флангов, отходили перекатами, вводя в действие пулеметы, наносившие врагу громадные потери и своей гибелью выручавшие отходящих». Потери Гвардейской стрелковой бригады составили 67 офицеров и 3471 солдат; потери 2‐й стрелковой бригады – 12 офицеров и 3681 солдат. В заключение генерал Лечицкий ходатайствовал о награждении П.А. Дельсаля Георгием 4‐й степени, каковое ходатайство в октябре было удовлетворено. Примечательно, что опатовский бой оказался настолько ожесточенным, что стороны не брали пленных и даже добивали их. В своем рапорте сам же генерал Дельсаль указал, что большие потери противника подтверждаются показаниями пленных, «большая часть которых была заколота ввиду невозможности охранять их при отходе»[34].

Выдвинув вперед пехотный арьергард, по примеру чуть ли не отряда П.И. Багратиона под Шенграбеном в 1805 году, русское командование запамятовало, что при мощи современной артиллерии уничтожение небольшого прикрытия есть дело небольшого временного отрезка. Незначительная подвижность пехотного отряда в данном случае играет против такого сопротивления. В то же время конница, используемая в качестве ездящей пехоты, всегда имеет возможность после очередного удара превосходящего в силах врага оторваться от преследования за счет скорости хода.

Однако враг задержался на целый день, что ослабило удар по правому флангу Юго-Западного фронта, и это уже – ошибка немцев. Конечно, можно было бы действовать и много успешнее, но задним числом легко рассуждать. Ведь П. фон Гинденбург был уверен, что под Опатовом он встретится со всей русской 9‐й армией П.А. Лечицкого. Немцы имели сведения о переправе русской 9‐й армии на левый берег Вислы (это были отдельные соединения), а потому 9‐я германская армия повернула на юго-восток, чтобы разгромить русских.

Как указывалось, здесь германцы разбили только две стрелковые бригады, поддерживаемые кавалерией. А между тем направление движения главной германской группировки было уже сбито со строго западного на юго-западное. То есть этот «удар по воздуху» (а как еще назвать бой трех корпусов с одной дивизией?) прежде всего в сильной степени понизил темпы германского наступления. А кроме того, вынудил немецкое командование потерять время на перегруппировку и вывести свои главные силы 9‐й армии прямо на русскую крепость Ивангород.

Барахлившая связь между всевозможными подотчетными инстанциями также не способствовала налаживанию оптимального руководства развернувшимся сражением. Связь действующих под Варшавой войск была раздроблена аж между пятью техническими начальствами: крепостная сеть (начальники крепостей), железнодорожная сеть, постоянная телеграфная сеть, телефонная сеть Варшавского общества Цедергрен, полевой телеграф. Положение со связью несколько выправили лишь к окончанию боев в Варшавско-Ивангородской операции, но только в 1915 году она стала довольно надежной. А пока же германцы могли свободно читать большую часть русских приказов и распоряжений по армиям фронта.

Начало двадцатых чисел сентября стало кризисным моментом в развитии Варшавско-Ивангородской операции. К 22 сентября австро-германцы прижали русскую 4‐ю армию А.Е. Эверта (вернее, ту ее часть, что уже успела дойти к месту сражения) к Висле у Ивангорода. Следовательно, русские уже не могли удержать за собой западного берега Вислы, что вынуждало русское командование отходить за реку, пытаясь при этом удержать в своих руках хотя бы плацдармы на левом берегу. Иными словами, если первоначально русское командование предполагало предпринять встречное сражение на левом берегу Вислы, то опоздание в сосредоточении привело к тому, что в заданном районе оказывались только 9‐я армия П.А. Лечицкого и отдельные подразделения сосредоточивающейся 4‐й армии.

В связи с тем, что 9‐я армия стала отступать на юго-запад, свертывая свои коммуникации, немцы прикрылись от войск генерала Лечицкого австрийскими корпусами 1‐й армии В. фон Данкля, а сами двинулись к крепости Ивангород. Стоявшие на их пути немногочисленные войска 4‐й армии не могли сдержать натиска противника и стали отходить за Вислу, оставляя плацдармы на западном берегу реки, так как было ясно, что после окончания сосредоточения 4‐й и 5‐й армий русские вновь перейдут в контрнаступление. Главное – не допустить, чтобы враг переправился на восточный берег Вислы. Точно таким же образом за Сан были оттеснены соединения 3‐й армии, блокировавшие с севера осажденную крепость Перемышль. Характерно, что при отходе под напором неприятеля за реку Сан комкоры 3‐й армии просили штаб армии оставить ряд плацдармов, дабы потом было легче переходить в контрнаступление. Но начальник штаба армии В.М. Драгомиров отказал. Офицер-артиллерист говорит об этом: «Отмеченное многими послевоенными писателями пристрастие [наших военачальников] к географии ставило часто наши войска в трудное положение… предмостья улучшили бы значительно наше положение и сократили бы потери – ведь не собирались же мы закончить войну сидением на Сане!»[35]

Здесь надо сказать, что, согласно стратегическим предположениям русского Генерального штаба перед войной, весь стратегический левобережный висленский плацдарм в начале войны должен был быть сдан врагу без боя. Намерение наступать против Восточной Пруссии и Галиции делало, следовательно, западный берег Вислы третьестепенным театром. Именно поэтому здесь не проводилось строительство дорожной инфраструктуры: «За последнее десятилетие перед войной строительство стратегических шоссе происходило только на правом берегу Вислы». С 1908 года работы были вообще заброшены, и все силы направлялись на правый (восточный) берег Вислы. На левобережье же «существовавшую там сеть дорог искусственно не поддерживали по настоянию военного ведомства, так как по плану сосредоточения Вооруженных сил за этот период предполагалось развертывание русской армии произвести под прикрытием реки Вислы и Буго-Нарева»[36].

В связи с этим военное министерство укрепляло крепости напротив намеченных объектов наступления, а так как выделяемых средств на все про все не хватало, то крепости Ивангород и Варшава подлежали упразднению. Уже перед войной эти районы в фортификационном отношении были совершенно заброшены, инфраструктура нарушена, а форты частично даже разрушены. Поэтому, когда мы говорим о борьбе за крепости Ивангород и Варшава, то подразумеваем не первоклассные укрепления, подобные русскому Новогеоргиевску, австрийскому Перемышлю или германскому Кенигсбергу, а о том, что русские инженеры успели восстановить к моменту подхода австро-германцев к данным географическим пунктам.

А между тем значение Ивангорода и Варшавы как крепостных сооружений было громадным. Ведь они, по сути, запирали собой линию Средней Вислы, имея внутри себя мосты, и являясь мощнейшими тет-де-понами на западном берегу Вислы. В свое время К. фон Клаузевиц говорил: «Никогда крепость не выполняет столько задач, не берет на себя столько ролей, как в том случае, когда она расположена на берегу большой реки. Здесь она обеспечивает нашу переправу в любое время, препятствует переправе неприятеля на расстоянии нескольких миль в стороны, господствует над торговлей по всей реке, принимает в себя все суда, заграждает дороги и мосты и дает возможность защищать реку косвенным путем, а именно – путем занятия позиции на неприятельском берегу. Ясно, что этим многосторонним воздействием она в значительной мере облегчает оборону реки и должна рассматриваться как существенная часть этой обороны […] крепости, расположенные по обеим сторонам реки или на неприятельской стороне, представляют собою не только щит, обеспечивающий от переправы ближайшие, выше и ниже расположенные участки, но и средство заграждения притоков, а также средство быстрого захвата и сосредоточения в своих пределах средств переправы». Без обладания хотя бы одной из этих крепостей немцам нельзя было и думать о контроле над линией Средней Вислы, а следовательно, и о прорыве русского фронта.

Разрушено было далеко не все, и значительная часть крепостной артиллерии еще стояла в крепостях. Помимо прочего, комендантом Ивангорода был назначен энергичный, только что произведенный генерал-майор (герой Порт-Артура и георгиевский кавалер) А.В. фон Шварц (сменил на этом посту генерала Михелиса), который сумел к этому времени перебросить в крепость ряд тяжелых батарей из оставшегося вдали от места сражения Брест-Литовска. Генерал Шварц превосходно понимал, что слабый гарнизон может отстоять крепость только при превосходстве в артиллерийском огне. Поэтому вскоре в крепость было доставлено несколько дальнобойных морских орудий.

Эти 47‐мм морские пушки прибыли в крепость вместе с отдельным морским батальоном особого назначения в четыре сотни штыков во главе с капитаном 1‐го ранга Мазуровым. В тот момент, когда австро-германцы подошли к крепости, именно моряки в жесточайшей рукопашной схватке, ведшейся без единого выстрела, сумели отстоять предмостное укрепление и продержаться до того момента, как к Ивангороду подоспел Гвардейский корпус В.М. Безобразова. Потери моряков оказались настолько велики, что уже после окончания сражения за Ивангород, 14 ноября, А.В. Шварц приказал командирам оборонявших крепость ополченских бригад выбрать по 200 нижних чинов «для прикомандирования впоследствии к Отдельному батальону 2‐го балтийского флотского экипажа для подготовки их в качестве прислуги при орудиях»; причем «исключительно охотников»[37].

Крепостные батареи Ивангорода, усиленные переброшенными из Брест-Литовска батареями, были сосредоточены на фланговых позициях, притом что центр местности перед Ивангородом был затоплен. Немцам не удалось подавить русские орудия за все время своего присутствия под ее стенами. В свою очередь, русский артиллерийский огонь корректировался с аэростата, что позволило артиллеристам крепости успешно вести контрбатарейную борьбу. Это же помогло русским сохранить инфраструктуру в крепостном районе: «2 октября, благодаря корректированию стрельбы крепостной артиллерии по осадной батарее противника, громившей железнодорожный мост через Вислу, была сохранена единственная в то время надежная переправа через эту реку. 6 октября с аэростата было обнаружено, что немцы оставляют позиции под крепостью»[38].

В свою очередь, 23 сентября части 9‐й армии оставили Сандомир, а затем вслед за 4‐й армией очистили левый берег Вислы. Корпусам генерала Лечицкого пришлось отходить под ударами австрийцев форсированными маршами на сотню верст в глубину. И точно так же войска командарма-9 пытались удержать за собой плацдармы, дабы иметь возможность после подхода резервов перейти в контрнаступление. Но удержать плацдармы не удалось: немцы не хуже русских понимали их значение для последующих русских контратак.

Гренадерский корпус И.И. Мрозовского, закрепившийся на левом берегу Вислы, в двенадцати верстах южнее крепости у городка Ново-Александрия, не сумел воспользоваться поддержкой крепостной артиллерии и был с большими потерями отброшен противником на правый берег. Исследователь характеризует значение узловых предмостных позиций – Гура-Кальвария, Козенице, Ивангород и Ново-Александрия – следующим образом: «Решающая роль этих пунктов для развития операции привлекла к ним и внимание противника, почему именно здесь и развернулись упорные бои»[39]. Общие потери в боях перед крепостью составили до 35 тыс. чел., из которых 3,5 тыс. пришлось на долю гарнизона, а прочие – гренадеры и 3‐й Кавказский корпус В.А. Ирманова, удерживавший козеницкий плацдарм.

К 24 сентября германцы вышли к крепости Ивангород, находившейся в весьма неудовлетворительном состоянии. Русский Генеральный штаб перед войной предполагал ведение маневренной наступательной войны с быстрым переносом боевых действий в неприятельские пределы. В таком случае Ивангород оказывался в глубоком тылу действующей армии. Так что теперь, когда враг бросился на Вислу, следовало срочно восстановить все что можно, дабы удержать данный тет-де-пон через Вислу и Сан, запиравший собой единственную переправу через Вислу от Варшавы до галицийской границы. В ходе всей Варшавско-Ивангородской операции роль Ивангорода была чрезвычайно важна: прикрывавшая мостовые переправы через Вислу русская крепость приковала к себе всю неприятельскую группировку под непосредственным командованием самого Гинденбурга. Это было достигнуто, во-первых, за счет постройки новых полевых укреплений.

Маленькие форты крепости располагались всего лишь в двух – двух с половиной верстах от мостов через Вислу. То есть мосты могли быть легко разрушены даже корпусной артиллерией немцев, после чего штурм крепости становился легким делом. Поэтому новый комендант Ивангорода вынес оборонительную линию вперед, на расстояние 8—10 верст от Вислы. Недаром сами же немцы незадолго перед войной отмечали именно местность как средство, благоприятствующее обороне: «Малая глубина крепости, недостаток в безопасных от бомб помещениях для людей, наконец, то обстоятельство, что местность впереди фортов северо-восточного фронта значительно превышает фортовую линию, – вот особенно слабые пункты обороны Ивангорода. Выгода обороны – в бесчисленных болотистых низменностях, очень затрудняющих не в морозное время, ведение ближних подступов. К этому следует добавить, что на западном фронте подготовлено и легковыполнимо наводнение местности»[40].

Во-вторых, оборона крепости была усилена вследствие нетрадиционного размещения артиллерийских батарей крепости по плану выдающегося инженера, не понаслышке знакомого с вислинскими крепостями, – коменданта Ивангорода А.В. Шварца. Кроме того, комендант сумел организовать затопление прилегающей местности перед самими укреплениями, вынесенными на правый берег, чтобы затруднить открытую атаку малоготовых крепостных фортов. В итоге доступными для атаки стали только фланги крепостной позиции, где Шварц сосредоточил всю бывшую в его распоряжении крепостную артиллерию. Уже по окончании сражения за Ивангород, 13 октября, комендант докладывал в штаб 4‐й армии, что для поддержки наступления Гвардейского и 25‐го армейского корпусов «артиллерия крепости действовала в двух главных группах» под его общим руководством. Первая группа находилась под командованием командира крепостной артиллерии подполковника В.И. Рябинина, а вторая группа – Голомбская – под командованием командира 3‐й батареи лейб-гвардии конной артиллерии С.К. Войно-Панченко, командированного командиром Гвардейского корпуса В.М. Безобразовым «в предвидении возможности переправ войск через ивангородские мосты и развития операции на юго-западном направлении». В итоге, как резюмировал генерал Шварц, «крепости удалось работать в условиях беспрерывного взаимного ориентирования в целях наилучшего использования артиллерийского огня»[41].

Справедливо сознавая невозможность удержаться на левом берегу Вислы в междуречьях Сана и Вислы (1‐я австрийская армия против 9‐й русской армии), Пилицы и Вислы (9‐я германская армия против 4‐й русской армии), русское Верховное командование отдало приказ об отходе за Вислу с одновременным удержанием плацдармов на ряде участков. Противник подошел к Ивангороду, который, будучи включен в общую систему русской обороны по Висле, стал важнейшим опорным пунктом на пути вражеского наступления. В районе крепости завязались упорные бои, причем германцы здесь утратили свое превосходство в артиллерии: крепостные батареи Ивангорода оказали существенную поддержку частям полевой армии, оборонявшей переправы через Вислу. Летчики 14‐й воздухоплавательной роты инженера капитана А.Н. Вегенера, базировавшейся в крепости, корректировали огонь тяжелых крепостных батарей, что 2 октября позволило уничтожить германские тяжелые полевые гаубицы, сохранив тем самым саму переправу для последующего контрнаступления. Шварц оценивал работу летчиков следующими словами: «Разведка и наблюдение за действиями нашей артиллерии принесли неоценимую пользу как в корректировке огня крепостных батарей, так и в выяснении расположения противника»[42].

Правда, русские практически не могли маневрировать артиллерийскими резервами вследствие отсутствия рокадных железных дорог, но зато за саму крепость, способную постоять за себя в общем фронте обороны, фактически можно было не беспокоиться. А после искусственного затопления прилегающей территории германцы были вынуждены и вовсе отойти от крепостных фортов. В итоге германцы так и не сумели переправиться через Вислу: к крепости Ивангород уже подошли авангарды 4‐й армии, а австрийцы уперлись в реку, защищаемую частями 9‐й армии. Гинденбургу не удалось ни переправиться через Вислу и Сан, ни уничтожить русских еще до переправ.

Попытки форсировать реки с боем с помощью временных мостов и понтонов подразумевали простое фронтальное столкновение, грозившее чрезмерными потерями и утратой преимущества в выигрыше темпа. Нельзя не отметить, что отсталость германских артиллеристов в тактическом отношении позволяла русской артиллерии успешно бороться с противником, уступая врагу в тяжелой артиллерии и количестве снарядов. Уже в Гумбинненском сражении 7 августа 1914 года в ходе Восточно-Прусской наступательной операции Северо-Западного фронта русская легкая артиллерия, ведшая огонь с закрытых позиций, успешно противостояла тяжелым немецким батареям 8‐й германской армии, стрелявших с открытых позиций. Немцы научатся современной артиллерийской тактике только к лету 1915 года. Так и здесь: участник войны, командовавший батареей в составе войск 3‐го Кавказского корпуса В.А. Ирманова, отмечает, что тяжелые германские гаубицы при перестрелке через Вислу и Сан не прятались на обратных скатах складок местности, а просто маскировались в кустарниках на открытом месте. В итоге офицеру 6‐й артиллерийской батареи удалось за два дня своими трехдюймовками уничтожить две тяжелые немецкие батареи, за что большая часть личного состава получила георгиевские награды[43].

Неправильная тактика немецких артиллеристов сыграла свою негативную роль. Перед войной артиллерийские уставы разных стран гласили, что основной задачей артиллерии в бою является ведение контрбатарейной борьбы, а удары по неприятельской пехоте – это уже второстепенная цель. Первые же бои выявили ошибочность такого подхода, так как именно большие потери в пехоте всегда деморализуют войска, а уничтожение наступающей по открытой местности пехоты в маневренном бою есть цель приоритетная. Вдобавок русские батареи умели отлично маскироваться и применяться к местности, действуя с закрытых позиций.

Тем не менее изменение тактических воззрений должно основываться не только на уничтожении врага, но и на сбережении крови собственных войск, поэтому для каждого конкретного боя артиллерия должна выбирать приоритетную цель, ориентируясь на изменения обстановки и приспосабливаясь к этим изменениям. Так, в ночь на 27 сентября авангарды 25‐го армейского корпуса форсировали Вислу и закрепились, чтобы выполнить соответствующие директивы Ставки, отдавшие распоряжение создавать плацдармы на левом берегу Вислы. Однако утром к этому участку подошли большие силы противника – венгерские дивизии, которые стали теснить русских. Удержать плацдарм оказалось невозможным, и русские стали переправляться обратно по единственному мосту, находившемуся под обстрелом тяжелой германской артиллерии. Прорыв пехоты неприятеля к мосту означал бы уничтожение всей переправившейся через Вислу группировки русских войск. Поэтому несколько русских легких батарей встали на действие прямой наводкой «на картечь» и успешно отбивали атаки венгров. Русские артиллеристы, дравшиеся в сфере действия ружейного огня противника, продержались почти шесть часов, и, хотя почти все орудия пришлось оставить неприятелю, пехота успела переправиться на восточный берег реки. Причина того, что катастрофы с частями 25‐го армейского корпуса не произошло, заключалась в том, что неприятельская артиллерия вместо того, чтобы уничтожить русские батареи, стреляла по мосту, безуспешно пытаясь разрушить его: «Успеху русских артиллеристов способствовало отчасти то обстоятельство, что артиллерия противника занята была главным образом обстрелом моста через Вислу, а огонь по русским батареям вела большей частью на перелетах, по-видимому, опасаясь поразить свою пехоту, наседавшую на русских»[44].

Следовательно, германским артиллеристам тяжелых батарей не удалось выполнить своей основной задачи – разбить русские пушки, чтобы те не имели возможности поддерживать огнем свою пехоту. Эффективность контрбатарейной борьбы на первом этапе войны у немцев была невысока. Перед войной русские генштабисты отмечали, что именно такие задачи ставили перед тяжелой гаубичной артиллерией германцы, что теперь им не удавалось воплотить в жизнь в полной мере. В частности, отмечалось, что «в соединении с легкой полевой гаубицей, теперь благодаря введению снаряда 06, также получившей возможность борьбы со щитовой артиллерией, а также в соединении с полевой пушкой, если удастся и для последней создать подходящий снаряд, тяжелая полевая гаубица должна, поэтому не только завязывать решительный артиллерийский бой, но и вести его. Имея возможность в короткий срок уничтожить в три-четыре раза большую, по числу орудий, неприятельскую артиллерию или, по крайней мере, подавить ее огонь, она обязана возможно скорее освободить от артиллерийской борьбы полевую артиллерию, дабы последняя с возможной скоростью и в возможно большем количестве могла обратиться к исполнению своей прямой обязанности – непосредственной поддержке пехоты»[45].

Таким образом, план П. фон Гинденбурга и Э. Людендорфа оказался фактически сорванным уже 27 сентября: австро-германцы заняли западный берег Вислы на протяжении ста верст (не считая реки Сан, где дрались преимущественно австрийцы), но форсировать реку, чтобы выйти в тыл русским, не удалось. Получалось, что операция потерпела крах даже при том, что русские заслоны были разбиты на всех направлениях и отброшены за Вислу. Теперь уже русские могли спокойно наращивать свою группировку за водной преградой, чтобы затем перейти в контрнаступление. Часть второочередных дивизий, расположившихся в тыловых крепостях и городах, были постепенно притянуты к месту сражения. А с первых чисел октября в район между 4‐й армией Юго-Западного фронта и 2‐й армией Северо-Западного фронта, то есть между Ивангородом и Варшавой, перебрасывалась 5‐я армия П.А. Плеве.

Для сокращения количества эшелонов (железные дороги не справлялись со столь массовыми оперативными перевозками: сосредоточение двух армий в сжатые сроки) по железнодорожной магистрали отправлялась только пехота, а обозы и артиллерия двигались походным порядком. Следовательно, русские полевые войска, и без того бедные в техническом отношении по сравнению с неприятелем, ослаблялись еще более в огневом отношении. Однако подобное развитие дел являлось неизбежностью: главная задача русских армий состояла в недопущении форсирования противником Вислы.

Время играло против австро-германцев: к концу сентября русские должны были получить превосходство, сразу же по окончании перегруппировки. В связи с общим неравенством в силах (подкреплений Гинденбургу не было) австро-германское командование не имело возможности для пассивного выжидания развития событий. Переход инициативы в руки неприятеля рано или поздно подразумевал поражение, а потому теперь уже П. фон Гинденбург, Э. Людендорф и Ф. Конрад фон Гётцендорф были вынуждены на ходу изменять планы.

Впрочем, особенных альтернатив у Гинденбурга и не было: наступать можно было только туда, где русские заслоны были немногочисленны. Не сумев форсировать Вислу в период русской перегруппировки, дабы бить русских по флангам сосредоточенными ударами, перпендикулярно к маршевому движению русских армий следовало изменять направление наступления. Понимая, что преимущества движения на его стороне: инициатива действий и мощная железнодорожная сеть, Людендорф решает немедленно ударить на Варшаву. Это было единственно верное в сложившейся ситуации решение: как говорит теория, «наступление следует вести против таких пунктов в глубине расположения противника, которые он обречен защищать. При этом наступающие войска порождают сразу множество угроз, то есть создают оперативную тень, в которую попадают войска противника. А потому наиболее перспективным будет самый дальний маневр, который мы сможем совершить до перехода операции в стадию контрудара»[46].

Ясно, что Варшаву, являвшуюся центром русского наступательного плацдарма в германские пределы и важнейшим узлом коммуникаций, русские должны были защищать так или иначе. Ведь даже после отражения атаки под Ивангородом захват Варшавы резко понижал русскую наступательную инициативу на левом берегу Вислы. А блокирование в таком случае опорного пункта крепости Новогеоргиевск от Варшавы и крепости Торн означало, что русские фактически будут выбиты и с наревского направления удара в Восточную Пруссию.

Нельзя забывать, что политическая борьба за сочувствие польского населения, в XVIII–XIX веках распределенного между тремя державами – Российской империей, Пруссией (Германией) и Австро-Венгерской монархией – только еще начиналась. Из действующей армии писали, что поляки предпочитают австрийцев (помещики и интеллигенция), а при выборе из двух зол предпочитают русских немцам – германцы находились на последнем месте в ряду предпочтений поляков. Офицер-гвардеец, чей полк в начале войны перебрасывался в 9‐ю армию через варшавский железнодорожный узел, писал домой: «Отношение местного польского населения не только трогательно, но действительно выше всякой похвалы; видно искреннее их желание оказывать содействие нам чем могут. Наплыв местных добровольцев громадный. Дамы потеряли головы от восторга и устраивают везде шумные овации. Когда мы проходили через Варшаву, на нас сыпались цветы, солдатам совались в руки деньги, папиросы и т. п. Мы все шли с букетами»[47]. Поэтому значение польской столицы было чрезвычайно важным в политическом отношении. Как считает С.Г. Нелипович, русское командование сочетало «в анализе варшавской позиции и значение ее для обороны страны, и для наступления, причем и в том и в другом случае дело шло о действиях, имеющих решающее значение для хода и возможного исхода войны. Германские стратеги 1914 года также рассматривали Варшаву не как место, где можно было бы окружить и уничтожить массы русских войск, а как политический центр, овладение которым сразу же приведет к коренному перелому в ходе войны на Востоке»[48].

Напомним, что в начале наступления на варшавском направлении действовала группа А. фон Макензена силами в два армейских корпуса. Но эти войска не имели решительной самостоятельной задачи, всего лишь прикрывая наступление главной группировки на крепость Ивангород. Теперь же, когда удар на Ивангород фактически провалился (к 27‐му числу австро-германцы вплотную подошли к устью Сана и Вислы и окончательно остановились), главный удар переносится как раз в группу генерала Макензена.

Помимо 17‐го армейского и Сводного корпусов, Макензен получил еще и 20‐й армейский корпус Ф. фон Шольца. Кроме того, ландверный корпус Р. фон Войрша также должен был способствовать удару на Варшаву. Прочие силы 9‐й германской армии – Гвардейский резервный и 11‐й армейский корпуса – остались у Ивангорода. Располагая всеми необходимыми сведениями о действиях русских, получаемые путем радиоперехватов, германское командование спешило воспользоваться теми выгодами, что давала медленность русского сосредоточения.

Гинденбург получил данные о том, что в настоящий момент в Варшаве находится только пара второочередных резервных дивизий, да по левому берегу Вислы туда же отходит кавалерийский корпус А.В. Новикова. В то же время к польской столице вот-вот должен подтянуться 2‐й Сибирский корпус, а затем и целых две армии – 2‐я армия Северо-Западного фронта и 5‐я армия Юго-Западного фронта. Понять русский план не составляло особенного труда: перегруппировка сразу двух армий под Варшаву означала предстоящее контрнаступление на левом берегу Вислы. Следовательно, захват А. фон Макензеном Варшавы, помимо своего политического резонанса, в корне срывал русское планирование: русские оказывались сразу же запертыми на восточном берегу Вислы, что не позволило бы им нанести решительный удар с далеко идущими целями глубокого вторжения в Германию.

Таким образом, германское командование, раз уже не удалось разрезать надвое русский фронт, решило просто сдержать русский «паровой каток», заперев его естественной преградой. То есть теперь в операции немцы поставили перед собой оборонительную цель, что в случае занятия Варшавы означало бы фактический выигрыш операции, ибо в таком случае:

– линия Вислы контролируется австро-германцами;

– русские не имеют возможности предпринять наступление с левобережного плацдарма в Германию, согласно предвоенным франко-русским соглашениям;

– напор на австрийцев со стороны русского Юго-Западного фронта резко ослабевает, так как большая часть русской действующей армии скована на Висле.

Все это позволяло иметь успех с меньшими силами. Поэтому, перенося удар на Варшаву, Гинденбург и Людендорф все еще надеялись на благоприятный исход непредвиденно затягивающейся операции.

Удар на Варшаву

Не теряя ни минуты, 24‐го числа группа А. фон Макензена двинулась на Варшаву. Русская конница, в силу своей огневой слабости, не могла сдержать германского напора, тем более что немцы, не желавшие новой и уже окончательной неудачи, не останавливались ни перед чем. Противник стремился выиграть темпы операции, опередив те русские войска, что будут посланы к польской столице для создания обороны на полуразрушенных варшавских фортах. Уже на следующий день германцы заняли Лодзь, а 26 сентября, в день первого обстрела крепости Ивангород, подошли к району Варшавы, войдя в местечко Гройцы. Таким образом, перейдя к стратегической обороне под Ивангородом, Э. Людендорф перенес наступательные усилия на варшавское направление.

Вероятное взятие столицы русской Польши давало германцам массу козырей. Помимо контроля над переправой (а следовательно, возможности остановить русских на линии Вислы, прикрывшись естественной преградой), немцы получили бы в свои руки промышленную столицу запада Российской империи. Еще и население: в России к 1913 году было всего несколько городов, численность населения которых приближалась бы к полумиллиону человек (столицы – Санкт-Петербург и Москва – более миллиона каждый, Одесса, Киев, Рига и Варшава). К началу войны в Варшаве проживало около 450 тыс. жителей.

Вдобавок при подходе к Варшаве противник получил ценную информацию. В местечке Кутно в немецкий плен угодил сам варшавский губернатор С.Н. Корф: «Он поехал осматривать в Сохачеве, Ловиче и Кутно госпитали. Под Кутно встретил отступающих перед немцами солдат и стражников, которые сообщили ему, что в Кутно уже немецкие разъезды. Он, по обыкновению, разыграл храбреца и поехал дальше… там и остался»[49].

Оставленный Людендорфом заслон (два корпуса) на месте слияния Вислы и Сана сумел отбить попытки 4‐й русской армии А.Е. Эверта занять плацдармы на левом берегу в районе Ивангорода, обеспечив своим главным силам маневр против столицы Царства Польского. Своим движением немцы растянулись по западному берегу Вислы, создав сильные группы на тех участках, что подлежали форсированию со стороны русских. Преимущество в железнодорожном маневре помогло немцам бросить в наступление на Польшу основную массу своих подразделений, участвовавших в операции.

К моменту германского наступления на Варшаву столицу русской Польши прикрывал только слабый Варшавский отряд, который, к тому же, был разбросан по значительному периметру обороны от Варшавы до крепости Новогеоргиевск. Начальником Варшавского отряда был назначен П.Д. Ольховский (главный начальник Петроградского военного округа) при начальнике штаба И.З. Одишелидзе (перед войной – начальник штаба Туркестанского военного округа). В состав отряда входили 27‐й армейский корпус Д.В. Баланина, а также второочередные 63‐я (А.Ф. Зубковский) и 77‐я (Л.С. Барановский) пехотные дивизии. При этом 27‐й армейский корпус был выдвинут к крепости Новогеоргиевск. Всего в районе Варшавы и крепости Новогеоргиевск находились 65 пехотных батальонов (690 офицеров и 52 459 штыков), 47 эскадронов и сотен, 1629 орудий и 202 крепостных пулемета (в том числе все стационарные крепостные пулеметы и 1459 орудий в Новогеоргиевске, а не в Варшаве).

Сдержать германский натиск Варшавский отряд своими силами не мог: переброска части крепостных орудий и пулеметов из Новогеоргиевска только-только началась, а 27‐й армейский корпус не успевал закрыть Варшаву, даже двигаясь форсированными маршами. Однако русские все-таки успели! В этот же день, 26 сентября, на пути немцев грудью встал 2‐й Сибирский корпус А.В. Сычевского (из состава 10‐й армии, где теперь оставалось «всего лишь» пять корпусов). Несмотря на неравенство сил, сибиряки успели занять позиции и приготовиться к отражению атак. Но вся 2‐я армия по-прежнему никак не успевала к месту сражения вследствие запоздания своего движения по воле главкосевзапа Н.В. Рузского.

Ни целиком, ни по частям 2‐я армия С.М. Шейдемана не смогла бы отбросить немцев от польской столицы, в лучшем случае – удержать сам город. После своего подхода к Висле два корпуса 2‐й армии оказались бы прикованы к бою за Варшаву, а контрнаступление требовало иных масштабов. В результате первоначальные планы сторон, нацеленные на овладение стратегической инициативой, а не сражением за Варшаву, оказались сорваны обозначившейся логикой боя за польскую столицу: «Штурмовать город с миллионным населением, защищенный фортами и крепостной артиллерией, германцы не собирались, но в ходе операции все-таки его атаковали, употребив до 30 % имеющейся пехоты и 50 % кавалерии». Рузский же не собирался защищать Варшаву, намереваясь отступить на правый берег Вислы, но Иванов настоял на обороне, что и было сделано[50].

В то время как немцы двигались к Варшаве, соединения 4‐й и 9‐й армии были скованы в районе Ивангорода, увязнув в боях за плацдармы. Теперь единственным резервом для контрманевра становилась 5‐я армия П.А. Плеве, перебрасываемая в район между Варшавой и Ивангородом. Это движение впредь до своего завершения ослабляло оба фронта. Перегруппировка русских облегчила австрийцам наступление на крепость Перемышль, где русская оборона от Перемышля до румынской границы теперь держалась только на 8‐й армии А.А. Брусилова (3‐я армия также была втянута в бои на реке Сан). Но сражение за Варшаву было гораздо важней.

26 сентября главкоюз Н.И. Иванов, отчетливо сознававший гибельность пассивной обороны по речным берегам, отдал директиву о переходе в наступление. Согласно приказу штаба Юго-Западного фронта, 4‐я и 5‐я армии должны были переправиться на левый берег Вислы, захватить плацдармы (в первую голову – у Ново-Александрии) и твердо укрепиться на захваченных позициях. Одновременно главные силы – 2, 4 и 5‐я армии – должны были занять исходное положение для перехода в контрнаступление; при этом 9‐я армия обеспечивала развертывание со стороны 1‐й австрийской армии, а Наревская группа (27‐й армейский и 1‐й Туркестанский корпуса) прикрывала проводившуюся операцию с севера.

Директива главкоюза не подлежала немедленному исполнению: во-первых, армии не успевали развернуться к намеченному сроку; во-вторых, мостовые переправы отсутствовали, что не позволило бы русским захватить плацдармы на западном берегу на широком фронте. Вдобавок противник также отлично сознавал опасность русской переправы у Ново-Александрии. Сюда была двинута сводная группа М. фон Гальвица в составе Гвардейского резервного корпуса, одной дивизии из ландверного корпуса Войрша и бригады 20‐го армейского корпуса.

Между тем 27 сентября немцы подошли к Варшаве, начав ее артиллерийский обстрел. Соединения 2‐го Сибирского корпуса стали отходить на линию старых фортов (Варшавская крепость также находилась в запущенном состоянии), и противник уже, казалось бы, торжествовал победу, так как русские не имели тяжелой полевой артиллерии. Офицер Варшавской крепости писал в тыл: «Объявление войны поразило нас как громом: крепость разоружена, то есть большая часть орудий и людей переведены в другие пункты, большая же часть фортов, окружающих цитадель в несколько поясов, взорвана»[51].

28‐го числа командарм-2 С.М. Шейдеман отвел части 2‐го Сибирского корпуса за еще уцелевшие форты. В ожесточенных сражениях перед Варшавой, у местечек Блоне и Гройцы, составлявшие 2‐й Сибирский корпус 4‐я (Н.Ф. Краузе) и 5‐я (Г.Г. Лилиенталь) Сибирские стрелковые дивизии были совершенно обескровлены. Тем самым уже в первом же сражении под Варшавой войска 2‐го Сибирского корпуса потеряли свой кадровый состав. На стыке с сибиряками дралась 24‐я пехотная дивизия Н.П. Рещикова из состава 1‐го армейского корпуса.

Однако сил все равно не хватало, а просчеты командиров усугубляли положение вещей. Так, у местечка Надаржин того же 28 сентября потерпела поражение бригада 24‐й дивизии в составе 95‐го Красноярского и 96‐го Омского пехотных полков под командованием полковника Н.А. Лохвицкого. Особенно тяжелые потери понес Омский полк, оставивший противнику треть личного состава пленными (в том числе командир полка и его штаб), шесть полевых гаубиц, одно легкое орудие и восемь зарядных ящиков. Катастрофа произошла по вине штаба корпуса, где комкор-1 Л.О. Сирелиус не желал верить в донесения об обходе немцами левого фланга бригады и не дал своевременного разрешения на отход. Лишь отвага роты сибиряков, придержавшей германцев, дала возможность основным силам бригады отступить.

Русских войск не хватало для того, чтобы занять весь периметр обороны крепости, ведь инициатива действий принадлежала неприятелю, и русские не могли разгадать, куда в каждый следующий момент направит свой главный удар генерал Макензен. Окружность Варшавской крепости составляла 47 километров. При этом первая линия обороны на западном берегу насчитывала 12 фортов, вторая линия – 5 фортов и 3 промежуточных укрепления. Ядро крепости – совершенно устарелая Александровская цитадель с шестью крепостными фортами. На правом берегу в качестве предмостного укрепления располагался старый форт «Сливицкий».

В этот момент, который стал ключевым в ходе Варшавско-Ивангородской операции, к городу подошли головные эшелоны с войсками 2‐й армии:

– 1‐й Сибирский корпус М.М. Плешкова (передан во 2‐ю армию из состава 10‐й армии 22‐го числа);

– 4‐й армейский корпус Э.Х. Султан Гирей Алиева (передан во 2‐ю армию из состава 1‐й армии 22‐го числа).

Как видим, наступление германцев побудило-таки Н.В. Рузского усилить 2‐ю армию еще двумя корпусами. При этом два корпуса были переброшены по железной дороге, а прочие два двигались походным порядком. Прибытие этих войск из глубины страны спасло исход Варшавско-Ивангородской операции, так как с захватом Варшавы немцы получали возможность развития наступательных действий на правом берегу Вислы с поддержкой из района крепости Торн. Генерал-квартирмейстер Ставки Ю.Н. Данилов по окончании осенних боев в Польше писал, что победа была обеспечена прежде всего благодаря непрерывному притоку резервов на театр военных действий. Данилов отметил: «Весь успех первой операции на левом берегу Вислы следует приписать своевременному и непрерывному в период с 18 сентября по 6 октября притоку войск к Варшаве. Лишь после того, как к этому пункту прибыли 1‐й и 2‐й Сибирский корпуса и 63‐я пехотная дивизия, успех склонился на нашу сторону»[52].

Прибывавшие к Варшаве сибирские войска были брошены в бой прямо с колес и без артиллерии, так как времени на какую-либо перегруппировку уже совершенно не оставалось. Проходившие через город сибиряки восторженно встречались варшавянами – более 4 тыс. горожан вступили добровольцами в русскую армию. Во время сражения за город из Варшавы выехало до 260 тыс. жителей, 200 тыс. из них впоследствии вернулись после окончания боев[53].

Весь день 29‐го числа под Варшавой шли ожесточенные встречные бои, в которых немцы, обладавшие превосходством в артиллерийском огне (артиллерия сибиряков не успела за пехотой), стали постепенно оттеснять русских к городу. Но и немцы несли ни с чем не сообразные потери: непрерывные русские контрудары вынудили А. фон Макензена ввести в бой все свои резервы до последнего человека. Противник только усиливал свой нажим, а возможности оборонявшихся частей были не беспредельны, почему все-таки немцам удалось оттеснить 2‐ю русскую армию на линию старых фортов Варшавской крепости.

В городе уже готовились к эвакуации. К 30 сентября немцы были в 7–8 верстах от варшавских фортов второй линии, а тяжелые германские снаряды падали уже чуть ли не в центр города. Военный генерал-губернатор А.Ф. Турбин даже получил распоряжение из Ставки о спешной эвакуации Варшавы. Проживавшая тогда в Санкт-Петербурге З. Гиппиус 30 сентября записывала в дневнике: «Сегодня известия плохи, а умолчания еще хуже. Вечером слухи, что германцы в пятнадцати верстах от Варшавы. Жителям предложено выехать, телеграфное сообщение прервано. Говорят – наш фронт тонок. Варшаву сдадут. Польша, несчастная, как Бельгия, но тоже не одним, а двумя несчастиями. У Бельгии цела душа, а Польша распята на двух крестах»[54].

В этих условиях командование фронта распорядилось отвлечь противника переправой ряда войск через Вислу с последующим захватом плацдармов. Для этого предназначались те подразделения, что в данный момент находились на марше, но не успевали к Варшаве ранее разрешения кризиса в сражении в предполье. Поэтому корпуса А.Е. Чурина (2‐й армейский) и В.Н. Данилова (23‐й армейский) получили приказ переправиться через реку, дабы помочь сибирякам, шаг за шагом отступавшим к Варшаве. В составе 2‐го армейского корпуса (26‐я пехотная дивизия А.Н. Порецкого и 43‐я пехотная дивизия В.А. Слюсаренко) к этому моменту насчитывалось всего 23 потрепанных батальона при 132 орудиях. Состав 23‐го армейского корпуса был еще слабее: 3‐я гвардейская пехотная дивизия В.В. Чернавина, 8‐й пехотный Эстляндский полк из состава 2‐й пехотной дивизии и 38‐й Донской казачий полк. Итого – около 14 тыс. штыков и сабель при 32 пулеметах и 56 орудиях.

За неготовностью понтонных средств попытки переправы у Гуры-Кальварии (2‐й и 23‐й армейские корпуса, предназначенные было для вливания в 5‐ю армию, чего так и не вышло) и Ново-Александрии (4‐я армия А.Е. Эверта), чтобы заставить противника раздробить свои силы, не удались. И дело не в том, что русские не сумели переправиться в принципе, а в том, что разрозненные плацдармы могли быть легко уничтожены противником. Иначе говоря, закрепление русских корпусов 2‐й армии на левом берегу Вислы означало бы, что немцы получают возможность бить русских по частям. Поэтому даже те войска, что уже сумели переправиться через Вислу, вскоре были отведены обратно, за водную преграду. Ю.Н. Данилов указывает, что «отход 2‐й армии на линию варшавских фортов ставил в изолированное положение переправившийся на левый берег Вислы 23‐й корпус, которому генерал Иванов приказал отойти обратно на правый берег реки. Движение это было выполнено в ночь на 12 октября [нового стиля], и по окончании такового мосты через Вислу у Гуры-Кальварии были уничтожены»[55].

Переправившиеся было Гренадерский и 16‐й армейский корпус были отброшены обратно за Вислу. И лишь бригада 3‐го Кавказского корпуса сумела удержать плацдарм у Козениц в сфере действия крепостной артиллерии Ивангорода. На Козеницкий плацдарм были сосредоточены 3‐й Кавказский и 17‐й армейский корпуса, создавшие опору для последующего контрнаступления. Это был большой риск – в случае решительного удара противника по плацдарму вся русская масса не успела бы переправиться. А в случае разрушения понтонных мостов германской тяжелой артиллерией – вообще никто: уничтожение двух корпусов – это лишь немногим меньше, чем в танненбергской катастрофе. Другое дело, что немцы направляли свой удар на Варшаву, и свободных войск для ликвидации козеницкого плацдарма у них не было. Участник этих боев вспоминал: «Офицеры штаба фронта мне потом рассказывали, как тяжело им было рисковать возможной перспективой катастрофы – гибели целых двух корпусов»[56].

29‐го сентября к Варшаве наконец-то подошел 27‐й армейский корпус Д.В. Баланина, что позволило русским укрепить оборону. Теперь на пути дивизий генерала Макензена, не считая варшавского гарнизона, находились целых четыре русских корпуса. Правда, бросаемые в бой по мере подхода войска не имели тылов, а к тому же перемешались. В результате, сражаясь вокруг большого и богатого города, сибиряки не всегда получали достаточного снабжения. Генерал для поручений при Верховном главнокомандующем Б.М. Петрово-Соловово 5 октября докладывал великому князю Николаю Николаевичу: «Из заявления начальствующих лиц и расспросов нижних чинов выяснилось, что хлеба часто не было. Так, некоторые части даже в десяти верстах от Варшавы не имели хлеба три дня. Многие конные части заявляли, что на правом берегу Вислы часто овса и сена не бывало… Походных кухонь в резервных войсках нет, а в некоторых частях кавалерии – развалились»[57].

Сосредоточение в варшавском районе целой армии подрастратило продовольственные запасы города и региона, что потребовало немедленной помощи польской столице. После снятия осады 16 ноября и.д. (исполняющий должность. – Ред.) варшавского генерал-губернатора телеграммой в МВД возбудил ходатайство о доставке в Варшаву 800 тыс. пуд ржаной обдирной муки. Через три дня министр внутренних дел Н.А. Маклаков отдал распоряжение об удовлетворении ходатайства «из заготовленных главноуполномоченным по заготовке хлеба для нужд армии запасов» по заготовительной цене, без наценок. Междуведомственное заседание по продовольственному делу при Управлении сельской продовольственной части МВД, отвечавшее за помощь разоренным войной районам, приняло решение об отправке хлеба в Польшу из Тамбовской, Нижегородской и Самарской губернии. Помимо того, отвечавшее за заготовку продовольствия для армии Министерство земледелия обязывалось передать Варшавской, Люблинской и Радомской губерниям запасы пшена и ржи, на данный момент невостребованные войсками[58].

Кроме того, члены солдатских семей, выселенцы, беженцы первоначально могли воспользоваться льготой по бесплатному проезду в тыл и обратно. С 28 августа и до конца года был установлен следующий порядок: «Нуждающимся лицам, выселенным из губерний Царства Польского и Западного края по случаю военных событий и желающим вернуться на родину, предоставлен бесплатный проезд по казенным железным дорогам в вагонах 3‐го или 4‐го классов по билетам, выдаваемым в обмен на удостоверения, полученные от губернаторов и градоначальников тех губерний и городов, куда означенные лица были выселены». 21 ноября МВД разъясняло, что бесплатные билеты по железным дорогам выдаются «только бедствующим семьям нижних чинов запаса и ополчения, отправляемым на родину, и притом не более одного раза на каждую семью», а потому родственники раненых, приезжающие для свидания с ними в госпитали, таких льгот не имеют. То есть речь шла о семьях солдат, которые после призыва солдата возвращались в родные места к родственникам[59].

Однако вернемся к варшавскому сражению. Численное преимущество германской стороны, бывшее в войсках Макензена к началу броска, оказалось сведено на нет, и Макензен мог рассчитывать только на свою артиллерию. Тяжелые орудия позволили германцам теснить русских, но при этом общий темп продвижения вперед был столь невелик, что стало ясно, что взять Варшаву одним броском не удалось. Следовательно, сила русских будет теперь только возрастать. В свою очередь, русский комкор-27 29‐го числа получил распоряжение командарма-2 С.М. Шейдемана возглавить оборону Варшавы – Баланин сменил начальника Варшавского крепостного района Ольховского на его посту вплоть до подхода всей 2‐й армии.

В тот же день состоялось очередное совещание Верховного главнокомандующего с командованием Юго-Западного фронта в Холме. Великий князь Николай Николаевич повелел немедленно перейти в наступление силами обеих армий – 4‐й от крепости Ивангород и затем 2‐й армией от Варшавы. Приказ Ставки гласил: «Ни под каким видом Варшавы не отдавать и немедленно перейти в энергичное наступление». Решительность царского дяди сознавалась и войсками. Например, письмо середины октября с варшавского фронта подчеркивало – «Особенного внимания, уважения и любви заслуживает наш Верховный главнокомандующий. Я лично, да и все мы, воины, преклоняемся перед его упорством и настойчивостью в достижении поставленных целей. Он во многом напоминает Петра Великого. Это поистине народный герой. С таким главнокомандующим было бы мудрено проиграть кампанию. Войска прямо-таки обожают его»[60].

Таким образом, командарм-2 обязывался подготовить контрнаступление, воспользовавшись как своими корпусами, так и все еще находящимся на западном берегу Вислы конным отрядом Г.Р. Шарпантье – Кавказская кавалерийская дивизия, три бригады 1‐й гвардейской кавалерийской дивизии и Астраханский казачий полк. И уже 30 сентября части 2‐й армии нанесли под Варшавой ряд контрударов, сумев оттеснить противника от города.

Интересно, что на этом совещании Верховный главнокомандующий предложил образовать на базе 2‐й армии третий фронт. То есть создать сильную группировку, которая в дальнейшем должна будет преследовать противника на левом берегу Вислы и нацеливаться на Берлин. Данное решение было своевременным и верным со всех сторон: как с точки зрения перспективы дальнейших действий, так и с позиций организационного плана внутри русской военной машины, так и, наконец, в отношении предполагаемого нового комфронта. Главнокомандующим новым фронтом Ставка предложила назначить начальника штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексеева. Однако главкоюз Н.И. Иванов соглашался на такую рокировку только в том случае, если должность генерала Алексеева займет генерал-квартирмейстер Ставки Ю.Н. Данилов. Такой вариант был отвергнут уже великим князем Николаем Николаевичем. В итоге созданная группировка по окончании Варшавско-Ивангородской операции будет вновь раздроблена между фронтами, что в начале ноября позволит противнику опять вырвать инициативу – ударом на Лодзь.

Совещание в Холме 29 сентября проводилось по инициативе Н.И. Иванова, который неуверенно почувствовал себя в напряжении встречных сражений, развернувшихся на громадном пространстве. Да и за 8‐ю и 3‐ю армии, временно объединенных под управлением командарма-8 А.А. Брусилова, в конечном счете отвечал все равно штаб Юго-Западного фронта. Главкоюз жаловался Верховному главнокомандующему на командарма-2 С.М. Шейдемана и вообще на обстановку, сложившуюся на варшавском направлении. После докладов Иванова, Шейдемана и Алексеева великому князю Николаю Николаевичу «стало ясно, что дело в самом Иванове, который не справляется с управлением огромной массой войск». Поэтому с 30 сентября зона ответственности Варшавского района вместе с 2‐й и 5‐й армиями была вновь передана под руководство Северо-Западного фронта[61]. В этой операции начальник штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексеев получил очередной опыт управления огромными массами войск. Это пригодится Алексееву в кампании 1915 года, когда в должности главкосевзапа ему придется руководить сразу восемью армиями.

Когда ответственность за оборону Варшавы окончательно перешла в ведение командования 2‐й армии Северо-Западного фронта, было бы логичным передать управление войсками, дравшимися на варшавском направлении, под эгиду Северо-Западного фронта. Кроме того, штаб Юго-Западного фронта готовился перейти в контрнаступление войсками 4‐й и 9‐й армий от крепости Ивангород. Следовательно, до того единая по привязке к местности операция разбилась на две – отражение атак А. фон Макензена на Варшаву и бои на реках Сан и Висла от Ивангорода до Перемышля против главной австро-германской группировки. Поэтому на совещании в Холме по предложению главкоюза Н.И. Иванова район Варшавы, 2‐я и 5‐я армии, конный корпус генерала Новикова были переданы в ведение главкосевзапа Н.В. Рузского. Итак, руководство оборонительными боями со стороны штаба Юго-Западного фронта обеспечило начавшийся проигрыш германцами времени, а также – установление жесткой обороны на пути наступления неприятеля.

Зато генерал Рузский получил возможность возглавить сражение за Варшаву в тот момент, когда главный кризис в развитии операции фактически уже миновал. Именно этот переход варшавского района под эгиду генерала Рузского и позволил последнему разрекламировать себя в тыловой прессе как «героя Варшавы» (можно сказать, «двойной герой» – еще и после Львова). Нельзя не сказать, что подобная ротация управления войсками Варшавского укрепленного района вызывалась и субъективным фактором. Во время всей операции Ставка не смогла добиться от фронтов своевременного предоставления необходимых резервов для защиты Варшавы. Командование фронтами старалось свалить тяжесть выделения сил и средств на соседа. Тогда Верховный главнокомандующий предпринимает оригинальное решение: варшавское направление поочередно передается то в ведение Юго-Западного, то Северо-Западного фронта, что вынуждало главнокомандующих фронтами посылать на угрожаемые участки свободные силы. Такое положение несло в себе определенные невыгоды: постоянное изменение установленного подчинения тылов и оперативных отношений дезорганизовывало боевую работу войск, но иного выхода не было.

Дело в том, что руководство фронтов сразу же по началу войны получило слишком большие полномочия, а назначение Верховным главнокомандующим не самого императора Николая II, а великого князя Николая Николаевича позволяло своенравным генералам в определенной степени корректировать распоряжения Ставки. Юридически все это предполагалось определяющим документом, согласно которому функционировала действующая армия, – «Положению о полевом управлении войск в военное время». Но зато столицу русской Польши удалось отстоять, а заодно и подготовиться к контрнаступлению – участок к северу от реки Пилица с Варшавой и крепостью Новогеоргиевск был передан в состав Северо-Западного фронта, когда момент, угрожавший тем, что немцы были готовы вот-вот ворваться в город, уже миновал.

В это время русская Ставка смогла частично переломить продолжавшиеся с самого начала войны требования французов о русском наступлении на Берлин. В Ставке, ошеломленной стремительностью неприятельского движения и силы удара, считали, что германцы перебросили на Восточный фронт от шести до десяти корпусов. Выходило, что «французское командование, осознавая, что наступление французских войск не сможет привести к решительному поражению Германии, все так же рассматривало наступление на Русском фронте как основной путь к скорейшей победе. В то же время русская Ставка после поражения в Восточной Пруссии и возникновения угрозы австро-германского наступления на Варшаву считала наиболее перспективным нанесение удара французскими войсками»[62]. Русские ошибались. Как получил Гинденбург в августе два корпуса и кавалерийскую дивизию, так пока и все – вплоть до окончания Лодзинского сражения. Но эта ошибка позволила русской стороне несколько сбить накал французских требований. И хотя полностью отказаться от замысла наступления на германскую столицу в Ставке не решились (Лодзинская операция началась как превентивный контрудар немцев по разворачиваемой на берлинском направлении русской группировке), но свои аппетиты в отношении претензий на русскую кровь французская сторона поумерила.

С 30 сентября по 5 октября под Варшавой продолжались ожесточенные встречные бои впереди городской укрепленной линии. Корпуса Варшавской группы 2‐й армии – 1‐й и 2‐й Сибирские, 1‐й и 4‐й армейские – атаковали противника строго по фронту. Высокие качества личного состава сибирских соединений позволили свести на нет превосходство противника в артиллерии, хотя успех противоборства и давался большой кровью. С фронта с восторгом писали: «Сибирцы дерутся великолепно. Надо сказать, что в их рядах почти нет запасных, так как и в мирное время они содержатся почти на военном положении. Это, конечно, влияет на их боевые качества»[63].

Еще с начала XX столетия «сибирские стрелки комплектовались из южных сибирских губерний, все были как на подбор рослые здоровые румяные красавцы – один другого лучше. Вообще, в воинские части на Дальний Восток присылалось лучшее комплектование во всех отношениях, так как не было смысла возить почти вокруг света на пароходах слабых новобранцев. Сибиряки южной части Сибири отличались, кроме внешнего вида, своим прирожденным умом и смышленостью. Поэтому несложную военную науку они очень легко и скоро воспринимали, и из них получались прекрасные солдаты»[64]. Подобное комплектование Сибирских частей продолжалось и накануне Первой мировой войны. Если же знать, что на Дальний Восток отправлялись служить в основном отлично аттестованные начальством офицеры, то в среднем офицерский состав сибиряков также превосходил большую часть корпусов Европейской России.

Как и напротив крепости Ивангород, ни одна из противоборствующих сторон не сумела собрать достаточных сил для решительного разгрома противника. Это сражение истощило силы сторон, но в связи с тем, что русские получали резервы, постепенно преимущество перешло на их сторону. Как говорит исследователь, «в большинстве случаев из-за недостаточного количества выделяемых сил, медленных темпов продвижения и слабости управления задуманные маневры на флангах не получали развития, и войска вынуждены были применять фронтальные способы наступления, по существу, отбрасывая от себя противника. Поэтому практически все операции армий маневренного периода войны выливались во встречные сражения»[65].

Итак, оборона Варшавы с перспективой последующего контрудара возлагалась на постоянно пополнявшуюся 2‐ю армию Северо-Западного фронта. К 1 октября 2‐я армия С.М. Шейдемана имела в своем составе:

– 1‐й армейский корпус А.А. Душкевича в составе 22‐й (С.Д. Марков) и 24‐й (Н.П. Рещиков) пехотных дивизий: 403 офицера, 25 267 штыков, 114 орудий, 47 пулеметов;

– 4‐й армейский корпус Э.Х. Султан Гирей Алиева в составе 30‐й (Э.А. Колянковский) и 40‐й (Н.Н. Короткевич) пехотных дивизий: 300 офицеров, 24 931 штык, 99 орудий, 58 пулеметов;

– 1‐й Сибирский корпус М.М. Плешкова в составе 1‐й Сибирской стрелковой дивизии Н.А. Третьякова и бригады 2‐й Сибирской стрелковой дивизии С.М. Поспелова: 329 офицеров, 24 289 штыков, 106 орудий, 52 пулемета;

– 2‐й Сибирский корпус А.В. Сычевского в составе 4‐й (Н.Ф. Краузе) и 5‐й (Г.Г. Лилиенталь) Сибирских стрелковых дивизий: 232 офицера, 11 320 штыков, 125 орудий, 41 пулемет.

Всего 2‐я армия насчитывала в своих рядах 1,5 тыс. офицеров и 100 тыс. штыков при 230 пулеметах и 632 орудиях.

В то же время 27‐й армейский корпус (Д.В. Баланин) и 1‐й Туркестанский корпус (М.Р. Ерофеев) сосредоточивались севернее Варшавы: главкосевзап, опасаясь германского удара со стороны Восточной Пруссии, собирал там сильный кулак, который мог пригодиться и впоследствии для наступления на западном берегу Вислы. Эти два последних корпуса передавались в 1‐ю армию, которая перегруппировывалась севернее польской столицы для развития наступления вглубь Германии, начиная с левого берега Вислы, а заодно и сдерживая вероятный удар 8‐й германской армии из Восточной Пруссии. Надо сразу сказать, что опасения штаба Северо-Западного фронта были абсолютно беспочвенными, так как 8‐я германская армия была прочно скована на Нареве и Немане силами двух русских армий – 1‐й и 10‐й.

От германской крепости Торн наступали только две германские крепостные бригады (одна дивизия), а генералу Рузскому здесь чудились два, а то и все три армейских корпуса (до шести дивизий). В эти дни Н.В. Рузский, понимая, что противнику уже не удастся взять Варшаву и, следовательно, лавры победителя достанутся 2‐й армии, а значит главнокомандованию Северо-Западного фронта, принялся за подготовку очередного наступления в Восточную Пруссию. Тем самым высшее руководство в боях за польскую столицу на деле перешло к командарму-2 С.М. Шейдеману.

За неделю боев германцы были оттеснены от Варшавы на десяток верст, и теперь можно было твердо сказать, что, невзирая на ряд первоначальных тактических успехов, немцы потерпели оперативное поражение. Теперь появились и пленные: «Видел толпы пленных, которых вели по улицам Варшавы: оборванные, голодные и вид имеют жалкий. Прохожие давали им куски хлеба, которые они с жадностью хватали»[66]. Русские авангарды сумели удержать натиск противника на Висле до подхода главных сил (5‐я армия П.А. Плеве) к Варшаве, и операция фактически уже была проиграна немцами. Свою роль сыграл и тот факт, что Сибирские корпуса поспели как раз к моменту сражения за Варшаву, а немцы еще не успели сформировать свои резервы или перебросить войска с Западного фронта.

Отразив удар врага, теперь уже русские теснили неприятеля на запад. Генерал Шейдеман все-таки нерешительно продвигался вперед: штаб фронта заваливал его предостережениями относительно возможного немецкого удара от крепости Торн. Чем противник мог бы нанести такой удар – бог весть! И тем не менее 2‐я армия двигалась вперед сравнительно медленно, теряя время на обеспечение своих флангов от несуществующей угрозы. И это притом, что с севера 2‐ю армию прикрывали целых два корпуса.

В это же время по всей линии Вислы шла напряженная борьба за плацдармы. Австро-германцы стремились вытеснить русских на правый берег Вислы, дабы не допустить русского контрнаступления, неизбежного после сосредоточения достаточных сил, перебрасываемых из Галиции, а русские, напротив, старались зацепиться за левый берег, дабы иметь к началу готовящегося контрудара достаточно удобные и вместительные плацдармы.

К 1 октября на фронте Варшава – Ивангород со стороны германцев действовали 2, 12, 20, 27‐й армейские и Гвардейский резервный корпуса + ландверный корпус Р. фон Войрша. Русские же силы первоначально, как и у противника, были раздроблены на две крупные группировки – под Варшавой (2‐я армия) и у крепости Ивангород (4‐я армия). Если корпуса 2‐й армии, удержав линию крепостных фортов, так или иначе находились на левом берегу Вислы, то войска 4‐й армии были стеснены на небольшом Козеницком плацдарме, занятом 29 сентября частями 3‐го Кавказского и 17‐го армейского корпусов.

Основная роль в борьбе за вислинские плацдармы отводилась 4‐й армии Юго-Западного фронта. К 1 октября в состав 4‐й армии А.Е. Эверта входили:

– 16‐й армейский корпус В.Н. Клембовского в составе 41‐й (Ф.К. Язвин) и 47‐й (В.В. Болотов) пехотных дивизий: 256 офицеров, 25 878 штыков, 103 орудия, 44 пулемета;

– 17‐й армейский корпус П.П. Яковлева в составе 3‐й (П.В. Ползиков), 35‐й (П.П. Потоцкий) и 61‐й (П.Н. Симанский) пехотных дивизий: 543 офицера, 40 428 штыков, 110 орудий, 82 пулемета;

– Гренадерский корпус И.И. Мрозовского в составе 1‐й (А.И. Постовский) и 2‐й (Н.Г. Ставрович) гренадерских дивизий: 277 офицеров, 24 104 штыка, 88 орудий, 43 пулемета;

– 3‐й Кавказский корпус В.А. Ирманова в составе 21‐й (С.Б. Садык Бек Мехмандаров) и 52‐й (В.В. Артемьев) пехотных дивизий: 261 офицер, 24 190 штыков, 84 орудия, 61 пулемет;

– Уральская казачья дивизия А.М. фон Кауфман-Туркестанского: 22 сотни при 12 орудиях;

– гарнизон крепости Ивангород с отдельными частями.

Всего 4‐я армия насчитывала почти 2 тыс. офицеров, 155 тыс. солдат при 643 орудиях и 317 пулеметах.

Сосредоточив всю свою наличную артиллерию напротив русских плацдармов, противник не предоставлял русским возможности к расширению плацдармов. А у самого Ивангорода немцы стояли прямо под стенами фортов крепости (там, где местность не была затоплена), не позволяя командарму-4 А.Е. Эверту воспользоваться долговременными мостами крепости для переправы через Вислу своих войск. Роль артиллерии в этих боях стала решающей: «В зависимости от того или другого вида обороны, от свойств берегов, наличия мостов и переправ артиллерия будет или частично переброшена на противоположный берег, или вся будет расположена на берегу, занятом обороняющимся. В первом случае ее боевая работа будет в прямой зависимости от действий своих войск и войск противника. Во втором случае на нее могут быть возложены следующие задачи: 1) огневое прикрытие всего обороняемого водного пространства; 2) борьба с артиллерией противника; 3) сосредоточение огня на наиболее вероятных пунктах переправы противника; 4) огневое преграждение распространению переправившегося противника и уничтожение его живой силы; 5) подготовка переправы своих войск и огневое окружение дальнейшего беспрепятственного их наступления»[67].

Понятно, что, помимо Козениц, следовало создавать еще и еще плацдармы, дабы наступать на широком фронте, не позволяя противнику маневрировать резервами. Такой подход дробил меньший по численности войск германский фронт, вынуждая Людендорфа разбрасывать силы и средства на угрожаемые направления. Например, в боях начала октября на реке Сан у городка Рудник, защищаемом частями 33‐й пехотной дивизии А.А. Зегелова (21‐й армейский корпус), своевременная огневая поддержка 21‐го мортирного дивизиона позволила русским удержать свой берег реки. Затем с помощью мощных ударов гаубиц русские захватили плацдарм на левом берегу Сана, причем легкая артиллерия прикрывала непосредственно саму переправу пехоты, а гаубицы своим огнем преградили подход австрийским резервам к атакуемому участку реки.

В борьбе за переправы и удержание плацдармов зачастую все решала инициатива низших командиров. Так, одна из бригад 52‐й пехотной дивизии (В.В. Артемьев), входившей в состав 3‐го Кавказского корпуса В.А. Ирманова, переправилась через Вислу к югу от Пясечно и вступила в бой. Однако южнее потерпела поражение и была отброшена за Вислу 2‐я гренадерская дивизия Н.Г. Ставровича, и фланг кавказских стрелков оказался оголенным. Генерал Ирманов получил приказ на отход на правый берег реки, чтобы не быть разбитым. Комкор отказался исполнить приказ, ибо был уверен в своих войсках и намеревался, наоборот, переправить на занимаемый плацдарм весь корпус. Разумеется, Ирманов рисковал всем в случае неудачи: карьерой и положением. Войска 3‐го Кавказского корпуса переправились на левый берег и сдержали натиск австрийцев: тем самым русская сторона получала еще один плацдарм, столь необходимый для контрнаступления, который был сделан лишь потому, что командир корпуса, старый порт-артурец В.А. Ирманов, осмелился ослушаться приказа растерявшегося армейского штаба. Как говорит исследователь: «В данном случае генерал Ирманов знал, что основная задача – выручка Варшавы – остается в силе и что приказание об отходе вызвано неуверенностью высшего командования в возможности удержаться 3‐му Кав[казскому] корпусу на левом берегу Вислы. В действительности удачный ход боев 52‐й дивизии создавал возможность закончить переправу на этот берег другой (24‐й) дивизии того же корпуса, а испытанная стойкость обеих дивизий обещала полный успех»[68].

Надо сказать, что сражение, которое вели войска 3‐го Кавказского корпуса, вероятно, находилось, что называется, «на грани фола». Воевавший тогда в составе 3‐го Хоперского казачьего полка будущий лидер Белого движения А.Г. Шкуро вспоминает, что будь австро-германцы поупорнее, то они смогли бы вырвать победу. Кавказцы ожидали помощи со стороны гренадер, но те запаздывали с перегруппировкой, и потому противник имел превосходство в силах на данном участке фронта. Шкуро полагает, что еще одна мощная атака немцев 6 октября смогла бы сбросить русских в Вислу, однако вследствие назревшего в ходе операции общего перелома в ночь на 6‐е число противник стал отходить[69]. Если даже А.Г. Шкуро и преувеличивает, то, очевидно, ненамного. Действия частей 3‐го Кавказского корпуса и его командира отличались той дерзостью, что при высочайшем риске обыкновенно ведет к победе.

В те дни, как дивизии 2‐й и 4‐й армий пытались оттеснить противника от Вислы на варшавской и ивангородской переправах, чтобы дать перейти реку своим главным силам, между ними была развернута 5‐я армия П.А. Плеве в составе двух армейских корпусов – 5‐го (А.И. Литвинов) и 19‐го (В.Н. Горбатовский). В состав 5‐го корпуса входили 7‐я и 10‐я пехотные дивизии: 373 офицера, 30 567 штыков, 106 орудий, 60 пулеметов. В состав 19‐го армейского корпуса входили 17‐я и 38‐я пехотные дивизии: 357 офицеров, 26 302 штыка, 108 орудий, 59 пулеметов. А также 5‐я Донская казачья дивизия Г.М. Ванновского: 24 сотни при 12 орудиях. Итого 5‐я армия имела в своих рядах 730 офицеров, 57 тыс. штыков, 226 орудий и 119 пулеметов, а также 41 конную сотню армейской и войсковой конницы.

Генерал Плеве получил приказ Ставки об организации немедленной переправы и наступления на Лович, однако за совершенным отсутствием понтонов и мостового материала переправиться долгое время вообще не удавалось. Но в любом случае у австро-германцев не хватало сил и средств, чтобы надежно прикрыть всю линию Вислы. По сути, 5‐я армия должна была переправляться без должного неприятельского противодействия. В то же время в междуречье Вислы и Сана уже готовилась к переходу в контрнаступление 9‐я армия П.А. Лечицкого. И более того, по линии реки Сан изготовились к ударам прочие армии Юго-Западного фронта – 3‐я и 8‐я, чтобы вновь отбросить врага к крепости Перемышль и броситься к Карпатам.

В состав 9‐й армии к 1 октября входили:

– Гвардейский корпус В.М. Безобразова в составе 1‐й (В.А. Олохов) и 2‐й (А.А. Ресин) гвардейских пехотных дивизий, гвардейской стрелковой бригады (П.А. Дельсаль) и отдельной кавалерийской бригады барона К.-Г. Маннергейма: 521 офицер, 30 977 штыков, 128 орудий, 88 пулеметов, 12 конных эскадронов;

– 14‐й армейский корпус И.П. Войшин-Мурдас-Жилинского в составе 18‐й (П.О. Папенгут), 45‐й (П.Т. Николаев) и 80‐й (А.А. Герцык) пехотных дивизий, а также 2‐й стрелковой бригады В.А. Яблочкина: 449 офицеров, 37 135 штыков, 180 орудий, 82 пулемета;

– 18‐й армейский корпус Н.Ф. фон Крузенштерна в составе 23‐й (С.А. Воронин), 37‐й (А.М. Зайончковский) и 83‐й (К.Л. Гильчевский) пехотных дивизий: 593 офицера, 33 330 штыков, 157 орудий, 96 пулеметов;

– 13‐я кавалерийская дивизия князя Г.А. Туманова: 18 эскадронов при 8 пулеметах и 6 орудиях;

– 1‐я Донская казачья дивизия Г.И. Чоглокова: 20 сотен при 7 пулеметах и 12 орудиях.

Всего в составе 9‐й армии находилось более 1,5 тыс. офицеров, 100 тыс. штыков, 483 орудия и 281 пулемет, а также 76 эскадронов и сотен конницы.

Таким образом, замыслы германского командования на Востоке провалились: Гинденбургу не удалось ни разорвать надвое русский фронт ударом на Ивангород, ни отбросить русских за Вислу посредством захвата Варшавы. На всех направлениях русские уже к 10 октября имели превосходство в силах, а боеприпасы обеих стороны уже подходили к концу: то есть немцы не смогли бы использовать свое преимущество в артиллерии.

Германское командование также «потрепало» себе нервы. В период отчаянной схватки за Козеницкий плацдарм Э. Людендорф получил сведения авиационной разведки, что южнее Ивангорода русские выстроили понтонный мост и переправляются с боем. В этот момент немцы уже не имели резервов, парировать русский фланговый удар было нечем, и потому обстановка могла легко скатиться в катастрофу. Людендорф нашел в себе силы перепроверить донесения летчика, прежде чем отдать приказ о неподготовленном отходе, и выяснилось, что летчик ошибся, приняв за русскую переправу понтонный мост напротив Козениц[70].

Кроме того, готовность армий Юго-Западного фронта к контрнаступлению на реке Сан предполагала, что австрийцы вряд ли сумеют сдержать новый русский напор и покатятся назад, на укрепления Краковского крепостного района. Это означало бы, что южный фланг германской группировки окажется оголенным и разгром будет только делом времени. Разброс немецких войск на большом пространстве от Ивангорода до Варшавы подразумевал бы, что русские сумеют легко прорвать немецкий фронт на любом из направлений, как только переправятся через Вислу.

К 5 октября в ходе Варшавско-Ивангородской операции назрел кризис, который своей потенцией должен был сделать наступающую сторону обороняющейся. Контрнаступление частей 2‐й армии, позволившее отодвинуть немцев от Варшавы и вынудившее противника притянуть в группу Макензена разбросанные по линии Вислы резервы, позволило войскам 5‐й армии переправиться через Вислу выше Варшавы. Тем самым был создан плацдарм, который угрожал ударом встык между корпусами группы Макензена и основными силами 9‐й германской армии. Исследователь пишет: «Исход боев за Варшаву был уже решен: у Макензена просто уже не было столько сил, чтобы окружить 2‐ю армию в городе или же штурмовать форты»[71].

Русские, сумев удержать наступательный порыв противника на оборонительных рубежах, не допустили захвата ключевых пунктов на Висле и создали перевес в силах и средствах. При неравенстве сил переход к обороне на существующих рубежах для австро-германцев грозил разгромом, если вообще не катастрофой. Согласно теории, кризис операции есть «истощение оперативных резервов, истраченных на поддержание высокой тактической плотности значительно расширившегося фронта наступления. Интересы боя съели интересы операции. Это показывает, что ударная армия, стремящаяся глубоким наступлением достичь крупной оперативной цели, должна располагать такими силами, которые к моменту наступления кризиса операции смогли бы обеспечить ей одновременное поддержание высокой плотности и тактических, и оперативных ударов (то есть одновременное питание боя по фронту наступления и операции по глубине)»[72].

Дальнейшее упорство в боях вдоль речного предела могло стоить слишком дорого. Поэтому уже в начале октября, когда ожесточенные сражения еще полыхали по обоим берегам Вислы, австро-германское командование принимает план отступления на запад. Ясно, что отступление следовало предпринимать быстрое и скрытное, если только П. фон Гинденбург и Ф. Конрад фон Гётцендорф не желали, чтобы русские настигли их в паре переходов от Вислы и, пользуясь своим численным превосходством, просто раздавили. Для этого русская сторона уже имела силы. Как говорит Б.М. Шапошников, «бесперспективная операция немцев на левом берегу Вислы приближалась к логическому концу. У них не хватало сил, а русские войска с каждым днем наращивали свои силы за Вислой и в районе Варшавы»[73].

Чтобы не дать себя разбить, отступать следовало компактными группировками. Для этого Гинденбург передал ивангородское направление под ответственность австрийцев – 1‐й армии В. фон Данкля, а сам подготовил операционные линии для отхода 9‐й германской армии в Познань. В связи с тем, что выделить сильные арьергарды не представлялось возможным, немецкое командование распорядилось подготовить к разрушению всю ту территорию, по которой будет проходить отход.

Людендорф подстраховался заранее – приказ о подготовке к возможному разрушению всех восстанавливаемых железных дорог поступил в войска еще 13 сентября, то есть за сутки до начала наступления на крепость Ивангород. Поэтому германские железнодорожные батальоны, восстанавливавшие железнодорожную сеть в исходном районе, должны были одновременно с восстановительными работами принимать подготовительные меры на случай разрушения этих дорог. Как говорит немецкий автор, «основательные разрушения всех путей сообщения должны были задерживать русских и препятствовать их быстрому продвижению. Помимо разрушения железнодорожной сети, необходимо было так разрушить железные дороги, чтобы эксплуатация их оказалась невозможной… Большой объем предположенных разрушений обуславливал планомерную подготовку…»[74].

Минировались все мосты и железные дороги. Германцы закладывали фугасы даже под шоссе: русские ни в коем случае не должны были догнать отходящего противника. При этом 1‐я австрийская армия генерала Данкля, потерявшая в боях под Ивангородом до 50 тыс. чел., должна была сыграть роль одного большого арьергарда. Именно ей поручалось активными действиями прикрыть предстоящий отход как 9‐й германской армии в Познань и Силезию, так и отступление 2‐й и 3‐й австрийских армий к Кракову. В итоге 6 октября П. фон Гинденбург приказал немедленно прервать операцию на варшавском направлении и выйти из соприкосновения с противником, оторвавшись от русских на несколько переходов.

Готовясь к отступлению из-под польской столицы, немцы умело применили маскировку. На всех открытых с русской стороны позициях были построены ложные батареи и пулеметные гнезда. Несколько легких орудий, остававшихся в арьергарде, перевозились вдоль линии фронта, и своей редкой стрельбой они создавали иллюзию присутствия немецких войск на своих позициях под Варшавой. Кроме того, А. фон Макензен отдал приказ об отходе в день, который являлся «выходным», то есть в эти дни (раз в неделю) немцы не усердствовали в позиционной борьбе, ограничиваясь вялой стрельбой. Точно так же противник предпринял все возможные меры для того, чтобы затруднить русским войскам преследование. Участник войны сообщает: «Отступая, немцы весьма искусно портят за собою путь. То же было и при отходе их из-под Варшавы. Все шоссе они перерыли в шахматном порядке ямами, повзрывали мосты и вывезли все продовольственные запасы жителей разоренного ими края. Таким образом, все наши части были связаны обозами, и не могли от них уйти. Дожди затрудняли и без того тяжелое движение по грунту»[75].

К 6‐му числу австро-германцы не только потерпели окончательный крах в своем замысле, но и начинали отступать по всему левому берегу Вислы на запад. Прежде всего, опасность угрожала германским флангам. Но если крайний правый фланг общей германской группировки, разбросанной вдоль линии Средней Вислы, обеспечивали австрийцы, то крайний левый фланг, северо-западнее Варшавы, «повисал в воздухе». Определенную роль в обеспечении левого фланга имела восточно-прусская группировка. Однако ее общая слабость не давала возможности нанесения сильного удара по 2‐й русской армии. Кроме того, два русских корпуса (27‐й армейский и 1‐й Туркестанский), выдвинутые в район Кутно, прикрыли главные силы 2‐й армии от угрозы со стороны Восточной Пруссии.

В то же время на левом германском фланге собирался сильный конный кулак русских. Приоритетная роль здесь принадлежала 1‐му кавалерийскому корпусу А.В. Новикова. Участник войны, в период Варшавско-Ивангородской операции командарм-2, пишет: «Варшавская операция и последовавшее затем успешное преследование явилось в значительной мере результатом систематического выдвижения русской конницы в обход левого фланга 9‐й германской армии»[76]. Чтобы прикрыть свой фланг, А. фон Макензен выдвинул туда бригаду генерала Врохейма и отдельные подразделения ландштурма. Следует сказать, что, так как начальник штаба кайзера Э. фон Фалькенгайн отказал Гинденбургу в новых подкреплениях, германское командование на Востоке было вынуждено закрывать все прорехи третьестепенными войсками – ландштурмом, практически не имевшим артиллерии и пулеметов. Такое положение вещей предполагало, что русская кавалерия сумеет прорвать жидкие оборонительные линии этих отрядов и создать искусственные фланги для главных группировок. В результате Гинденбург и Людендорф, сознавая неравенство сил и невозможность противостоять русским во фронтальном сражении, приняли единственно верное решение: отступать.

В свою очередь, русское командование, уже ясно осознав, что неприятель выдохся, а соотношение сил не позволяет австро-германцам надеяться на успех в случае продолжения операции, предписало своим армиям готовиться к переходу в контрнаступление. Примерная численность русских армий в период подготовки и проведения контрнаступления армиями Северо-Западного фронта к 6 октября:

Можно видеть, что вследствие ввода в сражение все новых и новых резервов, восполнявших понесенные потери, к моменту отхода германцев русские имели в своих рядах 85 % первоначальной группировки. Потери были велики, а компенсировать их в должной степени было нечем, так как внутри страны не успевали готовить резервистов. Телеграмма командарма-1 П.К. Ренненкампфа начальнику штаба Северо-Западного фронта В.А. Орановскому от 12 октября требовала – «необходимо назначить новых командиров, лучше всего уже командующих опытных, доказавших способность держать полк в железных руках, и пополнить полки офицерами, ибо… прапорщик не справится с ротой, особенно в резервном полку»[77].

Русское контрнаступление

Ряд авторов и участников войны считает, что наступление австро-германцев на линию Средней Вислы, вылившееся в Варшавско-Ивангородскую операцию, было умело спровоцировано русским командованием. Именно крепостные районы должны были сыграть роль опорных точек общего русского фронта, от которого и должно было последовать контрнаступление. Один из исследователей так говорит о русских крепостях на Средней Висле: «Роль этих крепостей передового театра войны ясно проявилась в нынешнюю войну в боях на реке Висле. Допуск немцев в Зависленье был ловким стратегическим приемом, заманившим их на рискованное наступление к Висле, где мы опираемся на солидную естественную преграду с обеспеченными переправами… крепостей. Сосредоточение наших сил было выполнено в полной безопасности, и наступление противника остановлено»[78].

Данную точку зрения поддерживает и В.Е. Борисов, бывший доверенным лицом начальника штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексеева по оперативной части. Генерал Борисов пишет: «Мы уже 24 августа (6 сентября), еще до окончания Галицийского сражения, но уже по взятии Львова (21 августа) составили план движения правого фланга Юго-Западного фронта через Ивангород на Радом и выдвигали на Калиш кавалерийскую массу в восемь дивизий, чтобы привлечь немцев на себя. И Людендорф шел на нас по нашей указке»[79]. Но вряд ли все было так вот просто – и рискованное маневрирование русских, и наступающие по русской указке немцы. Вернее, что русская Ставка не отважилась бы на подобную уловку, даже если такая мысль и зародилась в умах стратегов Ставки. Тем не менее победа была очевидной, и первой задачей являлось надлежащее использование достигнутых результатов.

Поражение противника в боях по всему фронту (и прежде всего неудача группы А. фон Макензена под Варшавой) позволило русскому Верховному командованию наконец-то перейти в контрнаступление. Ставка назначила общее наступление 2, 4, 5 и 9‐й армий на 6 октября, но из-за неготовности ряда частей Юго-Западного фронта пришлось принять план главкосевзапа Н.В. Рузского о последовательном постепенном переходе в наступление, начиная с севера, со 2‐й армии. Новые сроки были отнесены на 7–8 октября.

Ударная группировка русских была сосредоточена на правом фланге общего фронта наступления, во 2‐й армии: 2‐й и 23‐й армейские корпуса при поддержке кавалерии сводных корпусов генералов А.В. Новикова и Г.Р. Шарпантье (пять кавалерийских дивизий). После Северо-Западного фронта к наступлению подключались и войска главкоюза Н.И. Иванова, теснившие противника на левом берегу Вислы и в междуречье Сана. Следовательно, в наступлении должны были принять участие армии обоих фронтов – Северо-Западного (2‐я и 5‐я армии) и Юго-Западного (4‐я и 9‐я армии).

Проведение наступления затруднялось прогрессировавшим недостатком боеприпасов. Уже к этому времени, спустя всего лишь около трех месяцев с начала войны, в русской действующей армии стал ощущаться недостаток в артиллерийских снарядах. Вызывает недоумение, каким же образом русское военное министерство и Генеральный штаб собирались выиграть войну за полгода, если снарядов хватило в изобилии только на два месяца? Просчеты в определении артиллерийского снаряжения и снабжения не позволяли проводить операции с той интенсивностью, что мог бы дать размен металла на солдатскую и офицерскую кровь. Ставка делала все что могла, но вопрос снабжения зависел от военного министерства, а предвоенное образование необходимых запасов – от Генерального штаба, высшие чины которого являлись сотрудниками Ставки и превосходно знали положение вещей. Уже 18 сентября Начальник штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевич телеграфировал военному министру В.А. Сухомлинову: «В конце сентября и первых числах октября следует ожидать весьма крупных упорных и продолжительных сражений. Докладываю об этом по поручению Верховного главнокомандующего, который просит, насколько возможно, развить доставку огнестрельных припасов, особенно артиллерийских патронов и ружей. А также подвоз укомплектований и подготовку для приема и размещения раненых внутри империи».

16 октября в ходе развития наступательных действий на левом берегу Вислы великий князь Николай Николаевич лично послал телеграмму на Юго-Западный фронт, признающую нехватку снарядов и предлагавшую в качестве паллиативной меры сокращение числа орудий в батареях. Последняя мера особенно сильно ударит по боевым возможностям войск в ходе Лодзинской оборонительной операции ноября – декабря 1914 года. В телеграмме говорилось: «Считаю необходимым принять энергичнейшие меры к уменьшению или упорядочению расхода патронов. Их нет. Сделал невозможное, повелел обездолить других, назначив два петроградских, два кавказских и полтора самарских [артиллерийских парка]. Вы отлично знаете порядок их доставки. Прошу Вас принять все меры к переходу к шестиорудийным батареям и запрещению стрельбы без действительной нужды». В итоге накануне наступления Н.И. Иванов сообщал своим командармам: «Имею сведения, что в предшествовавших боях требовали, чтобы артиллерия становилась и вела интенсивный огонь на предельных дистанциях или обстреливала цели такие, огонь по которым не мог дать существенного результата. Все это ведет к бесполезной трате [артиллерийских] патронов, в которых ощущается недостаток. Обращаю на это настойчиво внимание начальников. Требую, чтобы артиллерия тратила патроны вдумчиво, доводя силу огня до полного напряжения только тогда, когда это действительно необходимо по ходу боя для содействия атаке пехоты»[80]. Генерал Иванов сам был артиллеристом и, безусловно, понимал абсурдность требования стрелять «вдумчиво». Однако суровая реальность была куда абсурднее действительной нужды и требований обстановки.

В это время австро-германцы, прикрываясь сильными арьергардами, уже отходили на запад, пытаясь оторваться от возможного преследования прежде, чем русские соберут все силы. Гвардеец – участник войны так пишет об отходе неприятеля: «С 13 октября по первые числа ноября гвардия продолжала свое победоносное продвижение на запад. Австрийцы всячески старались нас удержать арьергардными боями, до которых они были большие мастера. Эти небольшие бои сильно затрудняли наше наступление, ибо очень часто приходилось, имея впереди себя лишь небольшие части противника, нередко состоявшие из спешенной кавалерии с приданной ей артиллерией, перестраиваться в боевой порядок, вести правильное наступление и в результате тратить на это много времени. Под прикрытием этих арьергардов австрийские главные силы стремительно отходили на свою новую оборонительную линию, проходящую на высоте Кракова, вблизи самой границы»[81].

Впрочем, намерение германского командования о выходе из сражения так и не было вовремя распознано русской стороной. Ведь как раз в этот момент германцы окончательно признали свое стратегическое поражение в Варшавско-Ивангородской операции и отказались от взятия Варшавы, для чего теперь уже явно не хватало сил. Хотя в тактике, подвижности и маневре неприятель значительно превзошел русских, нанеся им большие потери при меньшей численности войск. Великий князь Николай Николаевич так и не сумел использовать почти двойное общее превосходство в силах вплоть до подхода группы генерала Макензена к Варшаве: на решающих направлениях австро-германцы всегда превосходили русских как в численности, так и в технике. Вот и теперь: Гинденбург опять смог скрыть свои замыслы.

Быстрый отход противника для предприятия новой перегруппировки при только-только обозначившемся наступлении русских не был своевременно раскрыт русской Ставкой. Австро-германцы стали отступать столь же неожиданно для неприятеля, как и ударили несколькими неделями раньше на Ивангород с последующим переносом наступления на варшавское направление. Внезапность отхода стала для русских неожиданной, что могло только озадачить высшие штабы. Смущение от быстроты немецкого отступательного маневра наряду с разрушением местности (с фронта сообщали – «немцы, отступая, уничтожают все: мосты, телефоны, уводят всех лошадей и коров и ни за что не платят. Крестьянская Польша разорена вдребезги, хуже, чем после большого пожара»[82]), не позволили русским своевременно оценить обстановку, организовать правильное преследование и довершить поражение противника.

Отход группы Макензена (с 7 октября) и начало русского контрнаступления (2‐я армия, с которой, по плану генерала Н.В. Рузского, должно было начаться русское наступление) совпали во времени. Немцы прикрыли свой отход кавалерийской завесой: группа генерала Фроммеля из 5‐й (переброшена из Франции) и 8‐й германских кавалерийских дивизий, а также 7‐й австрийской кавалерийской дивизии. В свою очередь, Н.В. Рузский, как и ранее Н.И. Иванов во время отхода австрийцев из Галиции перед началом Варшавско-Ивангородской операции, не смог использовать свою кавалерию для решительного преследования и разведки.

Чтобы оторваться от русского преследования, германцы прибегли к разрушению всей дорожной инфраструктуры, что оставалась за их спиной при отступлении от Вислы. Мосты, железнодорожное полотно, дороги – все подлежало уничтожению, лишь бы вырвать немного времени для новой перегруппировки. Германским командованием были отданы следующие указания о подрывных работах в период отступления от линии Вислы: «а) у железных мостов требовалось разрушить главный пролет, береговые и промежуточные опоры; б) у каменных мостов – разбить замок свода наибольшего радиуса; при малых опорах по возможности взорвать и опоры; в) на станциях требовалось снять остряки стрелок и увезти их с собой; разбить стрелочные подушки и взорвать крестовины. Кроме того, следовало привести в негодность поворотные круги и устройства для управления сигналами и переводами, взорвать водоподъемные станции и водонапорные башни, и сжечь все станционные здания и наличные запасы шпал»[83].

Немцами были разрушены железнодорожные линии Скаржиска – Колюшки, Лович – Лодзь – Серадзь, Лович – Кутно, Скерневицы – Петроков – Ченстохов, Ивангород – Домбров. Во время отхода Гинденбурга от Варшавы и Ивангорода разрушения местности были столь велики, что русские инженерные войска восстановили все уничтоженное добро лишь через десять дней, и тогда русские армии смогли наконец-то развернуться. Русские восстановительные работы проходили с интенсивностью в 15 км в сутки, причем наряду с частями 4‐го железнодорожного батальона работали и организации Варшавско-Венской железной дороги. Общее руководство работами осуществлял помощник начальника Варшавско-Венской железной дороги инженер Франк.

За эти десять дней германцы успели занять исходное положение перед новым наступлением во фланг русской наступательной группировке, только-только закончившей свое движение вперед в ходе Варшавско-Ивангородской операции. Да! В этот самый момент, когда, казалось бы, воля австро-германских командиров надломлена тяжестью поражения, генерал Э. Людендорф уже составил план новой наступательной операции во фланг русской группировки со стороны крепости Торн – на Лодзь. Но для этого требовалось время, то самое время, за которое русские невольно увязнут в разрушенной части Польши, почему австро-германцы и разрушали все за своей спиной.

В это время русские наступали как бы двумя группами: 2‐я и 5‐я армии нацеливались на берлинское направление, а 9‐я и 4‐я армия оттесняли противника к Краковскому укрепленному району. Русское Верховное командование полагало возможным вести сразу две операции: готовиться к глубокому вторжению в Германию и одновременно добить австрийцев. Тому факту, что подобный план мог быть вообще принят, способствовало оперативное руководство войсками армий разных фронтов со стороны русского командования. Как отмечает С.Н. Михалев, «к числу пороков российского стратегического планирования относится и распределение сил на ТВД: отсутствие ярко выраженных ударных группировок на главных операционных направлениях – на заходящих флангах фронтов в районе передового театра. В то же время действия двух фронтов по расходящимся направлениям предопределяли ослабление центра стратегического фронта в районе Польского выступа на лодзинско-варшавском направлении, что при отсутствии в руках Верховного главнокомандования сильного резерва было чревато серьезными последствиями»[84].

К началу контрнаступления русское командование провело некоторую ротацию соединений между вверенными ему армиями двух фронтов. Группа армий Северо-Западного фронта состояла из восемнадцати пехотных и шести кавалерийских дивизий: 2‐я армия – 1, 2, 4, 23‐й армейские корпуса, 2‐й и 5‐й Сибирские корпуса, 1‐й кавалерийский корпус, Сводная гвардейская казачья дивизия. 5‐я армия – 5‐й и 19‐й армейский корпуса, 1‐й Сибирский корпус, 5‐я Донская казачья дивизия, Туркестанская казачья бригада. Группа армий Юго-Западного фронта насчитывала двадцать три пехотные и пять кавалерийских дивизий: 4‐я армия – Гренадерский, 16‐й и 17‐й армейские, 3‐й Кавказский корпуса, 75‐я пехотная дивизия, Уральская казачья дивизия, Забайкальская казачья бригада. 9‐я армия – Гвардейский, 14, 18 и 25‐й армейские корпуса, 13‐я и 3‐я Кавказская кавалерийские дивизии, 1‐я Донская казачья дивизия[85].

Дабы прикрыть общий отход, когда группа А. фон Макензена приступила к отступлению от Варшавы, австро-германское командование попыталось еще раз переломить ход сражения в свою пользу на ивангородском направлении. Австрийцы атаковали крепостной район и снова были отброшены огнем русской артиллерии. Докладывая 6 октября начальнику штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексееву о сражении за Ивангород, комендант крепости А.В. фон Шварц особо отметил, что «ответный огонь ведется главным образом крепостными пушками. Гаубицы употребляются лишь по их прямому назначению для обстреливания тех мест, которые крепостными пушками по местным условиям не могут быть взяты. Расход снарядов был вызван главным образом необходимостью помочь корпусам, ведущим бой в сфере крепости»[86].

Теперь бои продолжились с прежним ожесточением: одни уже почувствовали вкус скорого перехода в наступление, другие же не желали признаваться в поражении. 8 октября русская 4‐я армия расширила свой плацдарм, все-таки заняв Козеницы. Участник войны справедливо писал: «Это был перелом. Наша пехота, подошедший 3‐й Кавказский корпус генерала Ирманова, взяла штурмом Козенице, и началось отжимание противника от Вислы…»[87] В боях за козеницкий лес полевым войскам помогали снаряженные в Ивангороде три автомобиля с пулеметами[88] 7‐й автомобильной роты подполковника В.С. Матвеева.

Опять-таки в условиях лесных массивов управление армией со стороны командарма, а корпусами – со стороны комкоров успех давала частная инициатива. Так, в боях за Козеницкие леса активное участие принял 16‐й армейский корпус П.А. Гейсмана. Комкор-16 одновременно принял командование и над понесшим серьезные потери в предшествующих боях 17‐м армейским корпусом П.П. Яковлева. В сражении противники перемешались, попеременно пытаясь обойти фланги друг друга. 3 октября противник обошел 35‐ю пехотную дивизию П.П. Потоцкого, выбив ее из Станиславова. Тогда начальник штаба 41‐й пехотной дивизии присоединил всю имевшуюся артиллерию и ударил врагу в тыл по собственной инициативе. Оправившиеся от неожиданного поражения солдаты и офицеры 35‐й дивизии также пошли в атаку и очистили от врага Станиславов.

Именно здесь, в Козеницких лесах, австрийцы, усиленные германским ландверным корпусом Р. фон Войрша, в последний раз потеснили русских. Дело в том, что П. фон Гинденбург, желая вывести из-под удара свою 9‐ю армию, переложил тяжесть ведения дальнейшей борьбы на австрийцев. И даже более того – вместо обычного обеспечения отхода немцев Гинденбург заставил командующего 1‐й австрийской армией В. фон Данкля вновь наступать на Ивангород, дабы наступательными боями возможно лучше сковать русских, уже изготовившихся к контрнаступлению. Для усиления удара и пришлось передать генералу Данклю корпус генерала Войрша. Командарм-1 даже получил приказ от Ф. Конрада фон Гётцендорфа о том, что после штурма крепости Ивангород 1‐й армии надлежит наступать на Варшаву совместно с немцами. Вполне вероятно, что Конрад все отлично понимал, а потому в состав наступательной группировки вошли всего лишь два армейских корпуса, и даже без конницы.

Разумеется, что Гинденбург уже и не думал ни о каком наступлении: немцы откатывались от Варшавы и уже приступили к подготовке полного отхода из-под стен Ивангорода. Таким образом, германцы просто-напросто прикрылись наступлением своих союзников, чтобы успешно отступить, а австрийцы тем самым были обречены на разгром. Вышло, что противник вновь бросился к русской крепости, получив заведомо невыполнимую задачу. Однако в самом Ивангороде уже приступил к переправе на западный берег Вислы Гвардейский корпус В.М. Безобразова, а у Ново-Александрии – 25‐й армейский корпус А.Ф. Рагозы. Еще южнее на левом берегу Вислы вступили в бой войска 3‐й армии Р.Д. Радко-Дмитриева – переправой 9‐го (Д.Г. Щербачев) и 11‐го (В.В. Сахаров) армейских корпусов у городков Монастерж и Лежахов руководил начальник 6‐го понтонного батальона полковник Г. Гамзагурди, за что и был награжден орденом Св. Георгия IV степени.

Для разгрома противника русские должны были создавать на образуемых плацдармах преимущество в силах и средствах. Если учесть, что переправа через Вислу проводилась на нескольких участках, то русским пришлось предпринимать значительные перегруппировки. Погода не благоприятствовала наступающему (отступающий все равно отступал). Участник войны Д. Беляев сообщает, что во время движения частей 1‐й гренадерской дивизии А.И. Постовского от города Ново-Александрия до намеченной переправы Гренадерского корпуса через Вислу близ устья реки Пилица «все время стояла холодная дождливая погода. Люди на ночевках не успевали просушить одежду и обувь; увязали в грязи при совершении переходов; были значительно утомлены, благодаря чему настроение было пониженное»[89].

В это время часть солдат, пытаясь уклониться от боя, отсиживалась в ближайшем войсковом тылу, что не являлось дезертирством. Просто люди устали так, что желали хоть немного отдыха. Фронтовик писал домой об осенних переходах: «Идя походом, попадаются отсталые, бродяги, мародеры, босые, у многих сапоги изодраны, скитаются по деревням, разыскивая свой полк, хотя он рядом. Во время боя подстреливают себе пальцы и из окопов выставляют руку, ловя пулю, так как издан приказ, что всякий подозрительно раненый будет предан полевому суду»[90]. Высшие штабы также обратили внимание на уклонение от боя. Приказ Н.В. Рузского от 4 октября гласил: «Вновь замечено, что при выносе раненых с поля сражения раненых сопровождают не только санитары, но и другие нижние чины, не предназначенные для этой цели, чем ослабляют ряды войск. Предписываю вынос раненых производить исключительно при помощи санитаров, отнюдь не допуская оставления строя другими нижними чинами»[91].

В ожесточенных и жестоких по своему накалу боях 10–12 октября в Козеницких лесах упорство австро-германцев было сломлено. Двое суток и днем и ночью, без перерыва, войска противоборствующих сторон непрестанно переходили в штыковые контратаки, пытаясь вырвать инициативу. Усилия каждого полка, если не батальона, были важны для общего успеха. Например, в этих боях 70‐я пехотная дивизия Н.В. Белова, как писал домой офицер этой дивизии, «прикрывала переправу всего 16‐го и других корпусов. Если бы мы сдали, то была бы страшная катастрофа»[92].

Русские Гвардейский, Гренадерский, 3‐й Кавказский, 16‐й и 17‐й армейские корпуса выбили противника из лесных массивов и развернулись в линию. Бои носили встречный характер, а потому потери австрийцев достигли половины первоначального состава. Солдаты и офицеры 9‐й армии только в этих боях взяли в качестве трофеев более 15 тыс. пленных и 24 орудия. Участник событий вспоминал, что громадную роль в боях перед Ивангородом сыграла артиллерия, чей огонь направлялся воздухоплавателями: «Стрельбой нашей артиллерии, корректировавшейся с аэростата, неприятельские позиции были буквально засыпаны снарядами. Стрельба эта была столь удачна, что противник бежал из окопов, не приняв атаки нашей пехоты. Это решило судьбу боя под крепостью в этот период»[93].

Характерно, что за все время артиллерийской дуэли у стен крепости австро-германцы не сумели подбить ни единого крепостного орудия, ибо противнику так и не удалось выявить расположения ни одной из русских тяжелых батарей. Русская полевая артиллерия, уступавшая немцам в калибре, всеми силами старалась помочь крепостным батареям. Это – объективный факт нехватки тяжелой артиллерии в войсках – понимали и в высших штабах. Например, в приказе по войскам фронта от 16 октября Н.В. Рузский в ответ на сообщения, что войска жалуются на впечатление от огня тяжелой германской артиллерии, приказал «внушить войскам, что сила огня тяжелой артиллерии проявляется главным образом при стрельбе на большие дистанции, и лучшим средством ослабить потери от этого огня – это приблизиться к противнику на меньшую дистанцию, так как на средних, а особенно на близких дистанциях сила огня тяжелых орудий значительно слабее; переменить же позиции тяжелая артиллерия скоро не может»[94].

Бои в Козеницких лесах и болотах в ходе всей Варшавско-Ивангородской операции отличались столь великим ожесточением, что даже Э. Людендорф не преминул отметить их: «Все войска, принимавшие участие в этих боях, вспоминают о них с ужасом». Потери только 1‐й австрийской армии в ходе операции составили более 50 тыс. чел. Русские же потери под крепостью за все время боев под Ивангородом составили около 35 тыс. чел., в том числе 3,5 тыс. пришлось непосредственно на долю гарнизона. Помощник градоначальника Львова, посетивший Козеницы сразу после австро-германского отступления, вспоминал: «Было видно, что здесь недавно проходили бои. Встречались брошенные военные повозки различного типа – германские, австрийские и наши. Выделялись наскоро устроенные окопы, свежие могилы – отдельные и групповые. Временами ощущался порядочный трупный запах, шедший из дебрей леса, – там оставались непогребенными останки как наших, так и неприятельских воинов»[95].

13‐го числа войска генерала Данкля беспорядочно покатились на запад, смешиваясь с арьергардами отходящей 9‐й германской армии. Теперь становилось ясно, что имевшихся в распоряжении австро-германского командования сил не хватало для того, чтобы нанести русским решительное поражение. Единственное место, где можно было бы взять резервы, – это Французский фронт. Через два дня, 15 октября, Ф. Конрад фон Гётцендорф писал своему коллеге начальнику германского Большого генерального штаба Э. фон Фалькенгайну, сменившему Мольтке-Младшего: «Я считаю, что в первые шесть недель [войны] решения следовало искать на западе, то есть на французском театре войны, но что теперь оно может быть найдено только на Восточном театре войны, в русской Польше, потому что угроза для Германии оттуда более велика, чем со стороны Запада. Когда с Россией будут решительно сведены счеты, то потом с большим спокойствием можно будет искать решения на Западе»[96]. Генерал Фалькенгайн был не согласен с Конрадом в оценке ситуации на фронтах войны и потому вновь отказал Гинденбургу в подкреплениях. Массовые переброски немецких войск из Франции и Бельгии на Восточный фронт начнутся только в середине ноября, ближе к окончанию Лодзинской операции.

В эти же дни русские перешли в медленное наступление на всех направлениях. Так, 13‐го числа 9‐я армия П.А. Лечицкого форсировала Вислу и нависла над флангом австро-германцев (со стороны немцев в Козеницком сражении участвовали ладверный корпус Р. фон Войрша и Гвардейский резервный корпус М. фон Гальвица). А группа А. фон Макензена 11–12 октября была отброшена за Равку: русская 2‐я армия наконец-то сумела развернуться на широком пространстве, прикрыв свои фланги кавалерией. Более того, 13‐го числа корпуса 5‐й армии переправились у Равы. Таким образом, помимо того, что австро-германцы были потеснены по всему фронту, командование русского Северо-Западного фронта располагало еще и двумя свободными корпусами 5‐й армии, которые могли быть брошены во фланг любой неприятельской группировке: группе генерала Макензена или всей 9‐й германской армии.

Невзирая ни на что, врагу все-таки удалось, прикрываясь арьергардами, вывести из сражения свои главные силы. Во многом этому способствовало неудовлетворительное управление русскими войсками со стороны командиров, над которыми довлела психология поражения под Танненбергом в августе 1914 года. Одной из главных причин тяжеловесности русского командования в осуществлении маневренных действий и успехов противника на решающих направлениях было то обстоятельство, что русские планы привязывали оперативные замыслы к естественным рубежам, игнорируя действия неприятеля. В итоге значительно стеснялся маневр и самостоятельное творчество исполнителей – командармов и комкоров. Чем дальше, тем больше такое тяготение довлело над оперативным искусством русского командования, что в итоге делало ведение боев все хуже и хуже[97].

Со вступлением операции в свой второй период (русское контрнаступление) все большее значение получал рубеж реки Пилица, который располагался между Варшавой и Ивангородом на левом берегу от Вислы. То есть Пилица разламывала фронт противника на две части, мешая его маневрированию между участками фронта, на которых шли бои. Если при наступлении это обстоятельство не слишком сказывалось, то теперь стало совершенно иначе. Теперь Гинденбург, отводя группу Макензена, что находилась севернее Пилицы, притягивал к себе и расположенную южнее этой реки 1‐ю австрийскую армию генерала Данкля, отходившую перед русскими 4‐й и 9‐й армиями. В свою очередь, Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич 15 октября сообщал из Ставки императору Николаю II: «Вчерашний громадный успех на фронте Ивангорода, южнее Пилицы, был неожиданным подарком Господа Бога. Мы только мечтали, что 14‐й, 25‐й и Гвардейский корпуса еще немного загнут свой фронт, охватывая правый фланг противника. Бог же помог сокрушить их на всем этом фронте и принудить к отступлению». И далее, считая, что австро-германцы продолжат сопротивление по прогнувшемуся оборонительному фронту, великий князь добавлял: «Из Ивангорода берем тяжелые орудия, более удобные для перевозки. Это необходимо для облегчения взятия укрепленных позиций, наличие которых несомненно»[98].

В этот момент кайзер Вильгельм II назначил П. фон Гинденбурга главнокомандующим Восточным фронтом. Борьба с численно превосходящим противником, да вдобавок в партнерстве с таким слабым военным союзником, каковым являлась Австро-Венгрия, требовала единого командования. Только в этом случае германское руководство смогло бы сосредоточивать максимум сил и средств в наиболее нужное время на самом решительном пункте. Таким образом, командарм-9 П. фон Бенкендорф унд Гинденбург получил пост «главнокомандующего на Востоке», что подчиняло ему обе германские армии – 8‐ю и 9‐ю, да вдобавок и ставило в равное положение с Ф. Конрадом фон Гётцендорфом. По предложению Гинденбурга командующим 9‐й армией был назначен А. фон Макензен. Теперь генерал Гинденбург получил власть над всеми германскими войсками, действующими на Востоке, – 8‐й и 9‐й армиями, – а также над корпусными округами 1, 5, 6, 17 и 20‐го армейских корпусов в Пруссии, Померании, Познани и Силезии с находящимися в этих провинциях крепостями.

Пока же немцы должны были своевременно и успешно выйти из фронтального сражения, не сулившего им успеха. Впрочем, главкосевзап Н.В. Рузский вел преследование развернутым фронтом в одну линию без выделения ударных участков. Поэтому германцы удачно сдерживали русских арьергардными боями, чтобы успеть перегруппировать силы: пока на одном участке фронта русские соединения дрались, на другом спокойно вели преследование отходящего без боя неприятеля. В результате немцам удалось удержать укрепленные позиции от Ковеля до Брезин севернее Пилицы, после чего корпуса русской 5‐й армии увязли в боях за эту линию.

Даже отступая, германцы пытались нанести русским невосполнимые потери. Германцы, имевшие более сильную артиллерию, брали верх в тактических схватках, а русское командование вместо решительного заходящего маневра своим правым флангом (2‐я армия и кавалерия Новикова) тщетно билась фронтальными ударами о германские полевые укрепления. В таких позиционных боях немалую роль играла частная инициатива низших командиров. Например, в одном из писем с фронта сообщалось – «7‐я [пехотная] дивизия на хорошем счету. Славу ее составляет начальник штаба [полковник И. Р.] Довбор-Мусницкий, который фактически командует дивизией». Получив в бою под небольшим городком Варкой в 50 верстах к югу от Варшавы приказ отступить, он, напротив, бросился вперед, сказав в адрес корпусного начальства: «Что они понимают, старые жопы». В результате, противник был отброшен, а Довбор-Мусницкий представлен к производству в генералы[99].

Гинденбург, решив разгромить русскую 5‐ю армию, стянул в район Верхней Пилицы три корпуса, заслонившись от армий Юго-Западного фронта 1‐й австрийской армией В. фон Данкля. Такой маневр в случае удачи позволял германцам возобновить борьбу на варшавском направлении, фактически сорвав русское контрнаступление. Однако части 4‐й и 9‐й русских армий, переправившись через Вислу, своим наступательным порывом сковали не только австрияков, но и два корпуса из ударной группировки, собранной Гинденбургом. Успех переправы 4‐й и 9‐й русских армий был обеспечен умелой обороной Ивангорода, в результате которой удалось удержать небольшой плацдарм перед крепостью и сохранить мосты через Вислу[100].

Русские также немного «подыграли» противнику. Штаб Северо-Западного фронта опасался германских контрударов (севернее Варшавы была образована новая 1‐я армия из четырех корпусов, а ее прежние корпуса были переданы в безразмерно разросшуюся 10‐ю армию), а потому 2‐я армия двигалась вперед очень и очень нерешительно. Кроме того, вяло действовала и конница – 1‐й кавалерийский корпус А.В. Новикова – ставшая в результате разрушения немцами коммуникаций той единственной силой, что могла догонять откатывавшегося на запад противника. Но русская кавалерия не сумела догнать неприятельскую пехоту. Во многом такое положение создалось вследствие того, что штаб фронта не верил в возможности русской кавалерии и потому не ставил ей четких и нацеленных задач. Участник войны сообщает: «Рейды конного корпуса, в связи с общим преследованием противника на фронте 2‐й армии могли бы докончить поражение врага. Но конный корпус получает бесконечное число противоречивых распоряжений и неопределенных задач, вроде “действовать на фланги и тыл”, которые действительно связывали инициативу и без того малорешительного комкора и создавали невероятную толчею»[101].

Правда, следует также сказать, что отступавшая немецкая пехота не была приведена в расстройство, подобно австрийцам в ходе отступления из Восточной Галиции в августе месяце, и потому русские конные атаки практически не могли увенчаться успехом. Нерасстроенная пехота, да еще при поддержке пулеметов, практически всегда сумеет устоять перед атакой конной лавы. Б.М. Шапошников, в это время находившийся в штабе 1‐го кавалерийского корпуса, приводит пример того, как русская кавалерийская бригада нагнала одну из германских колонн, отступавших из-под Варшавы на запад, и ничего не смогла сделать. «Выход одной из бригад конницы на фланг отступавшей немецкой колонны из трех родов войск быстро вылился в оборонительный бой конницы, взятой под самый действительный огонь артиллерии противника и пригвожденной им к месту. Немецкая пехота не растерялась и быстро использовала против неожиданности свое могучее средство – огонь»[102].

Вдобавок обозы, отстававшие на переправах через Вислу, еще больше тормозили контрнаступление русских, вынуждая придерживать головные части. И все-таки Ставка отдала приказ о возобновлении преследования. Участник боев говорит о преследовании неприятеля от Ивангорода в октябре 1914 года следующим образом: «До 20 октября неприятель отходил еще в полном порядке, цепляясь за каждый местный рубеж. Каждый переход вперед русские армии делали лишь после упорного боя. Армейская конница, хотя и получала приказы на переходы, выполняя которые, она должна была бы быть впереди пехоты и развить энергичное преследование врага, но в действительности пехотные части шли вперед в тесном соприкосновении с неприятелем и плечо к плечу вплотную между собой. Так что конница не могла, при полном желании, выдвинуться перед фронтом пехоты, а при попытках к тому начальники пеших частей выражали лишь свое неудовольствие. В такой обстановке волей-неволей конница фактически шла в тылу пехоты, чем навлекала на себя, в свою очередь, неудовольствие со стороны командования армий»[103].

17 октября в решительное наступление перешла 2‐я армия (к вечеру этого дня русские вошли в Лодзь), 18‐го числа – 5‐я, 19‐го – 4‐я, 20‐го – 9‐я армия. То есть Юго-Западный фронт (4‐я, 9‐я армии) также наносил главный удар своим правым флангом. Таким образом, фронт противника дробился на две группы – немцы отходили на запад и северо-запад, австрийцы – на юго-запад. В сражении 18–20 октября на реке Опатовка австрийцы (1‐я армия) были окончательно разгромлены русской 9‐й армией. Небольшие воспоминания об опатовском сражении оставил начальник 18‐й пехотной дивизии (14‐й армейский корпус) П.О. Папенгут. Начдив пишет, что 18 октября дивизия выступила двумя колоннами: правая – Е.М. Михелиса, бывшего в начале войны временным комендантом Ивангорода (2‐я бригада, 2‐й дивизион 18‐й артбригады и 14‐й мортирный дивизион) и левая – М.П. Михайлова (1‐я бригада и 1‐й дивизион 18‐й артбригады). После незначительного боя у деревни Малицы вечером было получено сообщение о бое 45‐й дивизии к югу от Опатова. Михелис решил ее поддержать двумя батальонами 71‐го пехотного Белевского полка. В 10 часов утра 19 октября 1‐й батальон подполковника И.Д. Даценко захватил австрийские пулеметы штыковой атакой (4 пулемета и более тысячи пленных) и неприятель побежал, преследуемый белевцами. В 6 часов утра 20 октября вся дивизия пошла в атаку, где более прочих отличился 72‐й пехотный Тульский полк, занявший деревню Влотов, и захвативший 9 орудий, пулеметы и пленных. Днем к австрийцам подошло подкрепление, и они оттеснили дивизию. В 5 часов дня, чтобы не терять людей под плотным огнем, Папенгут отдал приказ атаковать всем одновременно. Атака, начатая в 6.00 вечера Белевским полком, привела к тому, что австрийцы, имевшие превосходство в силах, побежали. Общие трофеи 18‐й пехотной дивизии составили 3 гаубицы, 16 легких орудий, 17 пулеметов и 3000 пленных, в том числе 74 офицера. Потери – 34 офицера и 1764 солдата[104].

На следующий день 3‐й Кавказский корпус из состава 4‐й армии стал охватывать австрийский фланг, и генерал Данкль, поняв, что сделать уже ничего не удастся, отдал приказ о скорейшем отходе к Краковскому крепостному району. Казалось бы, что дело за малым – организовать преследование и добить расстроенные ряды врага. Однако этот успех дался дорогой ценой: контратаки австрийцев под Сандомиром и на р. Сан против 3‐й армии побудили главкоюза Н.И. Иванова направить наступление 4‐й и 9‐й армий южнее, на помощь 3‐й армии Р.Д. Радко-Дмитриева, на краковское направление. Именно поэтому были остановлены 2‐я и 5‐я армии, чрезмерно растянувшие свой фронт. Перенос русской стороной усилий на Юго-Западный фронт помог 9‐й германской армии выскользнуть из возможного окружения: вместо направления 4‐й и 5‐й армий на северо-запад, чтобы перехватить пути отхода германцев, русское командование поворачивает эти армии на краковское направление, на юго-запад. Благодаря этому Гинденбург смог отвести свои войска и приступить к перегруппировке для предстоящего контрудара.

Совершенно неожиданно для войск директивой Верховного главнокомандующего от 20 октября наступление армий Северо-Западного фронта прямо в западном направлении было приостановлено, чтобы «оказать полное содействие правофланговой армии [4‐й] Юго-Западного фронта для овладения Радомским районом». Дело в том, что главкоюз Н.И. Иванов под предлогом угрозы русскому наступлению с южного фланга потребовал переноса главного удара против австрийцев. Просто-напросто командарм-4 А.Е. Эверт, вместо того чтобы выйти на правый фланг 9‐й германской армии, сдерживавшей русскую 5‐ю армию П.А. Плеве, наступавшую по фронту, испугался неблагоприятного развития боев на своем собственном южном фланге, где наступала 9‐я армия П.А. Лечицкого, и потребовал помощи от 5‐й армии.

В итоге произошел сдвиг армий, нацеленных Ставкой на Германию, к югу, преимущественно против Австро-Венгрии. Пока главкосевзап Н.В. Рузский перегруппировывал свои резервы на юг и юго-восток, войска Юго-Западного фронта продолжали идти вперед, тесня откатывающихся австрийцев. Следовательно, после данной директивы от 20 октября уже не Юго-Западный фронт стал равняться по армиям Северо-Западного фронта, наносившим главный удар под Варшавой и Ивангородом, а наоборот.

Вторжение в Германию было поставлено в зависимость от исхода сражения на ченстохово-краковских позициях. Перемена направления главного удара, наряду с нерешительным преследованием по разбитой боями территории, позволила 9‐й германской армии выскользнуть из совсем было уже обозначившегося кольца. Как считали уже после войны советские военные специалисты, «9‐я германская армия могла быть окружена. Она ускользнула от окружения благодаря нерешительности Ставки, центробежных стремлений фронтов и невыполнению задач командующими 2‐й и 4‐й армиями, из коих первый не сумел выйти в левый фланг и тыл немцам, а последний вместо содействия 5‐й армии и обхода правого фланга немцев запросил себе помощи от 5‐й армии»[105].

20 октября директивой Ставки 2‐я и 5‐я армии были остановлены, чтобы приступить к перегруппировке сил. Продвинувшись на пять переходов от исходного положения на Висле вглубь разбитой территории, было необходимо восстановить сеть железных и шоссейных дорог в армейских тылах. В это время русские корпуса оторвались от своих баз на сто пятьдесят верст и стали испытывать значительный недостаток в тыловом обеспечении и подвозе: боеприпасах, продовольствии, фураже. Ведь, помимо самого расстояния, разрушение дорожной сети, предпринятое германцами в громадных размерах в период отступления в Познань, носило характер не подлежавшего восстановлению в ближайшие сроки. Согласно отчету Министерства внутренних дел от 30 октября 1914 года, в ходе боевых действий поля были напрочь вытоптаны, а скот реквизирован. Подвоза провианта и фуража войскам из-за боев не было, и единственным подспорьем стал картофель, который к периоду боев еще не был выкопан. Министр Н.А. Маклаков указал, что его ведомство должно озаботиться пропитанием населения и яровым обсеменением полей после того, как противника выбьют из Польши. Наибольшей проблемой, с точки зрения Маклакова, стала нехватка лошадей, реквизируемых, да и просто забираемых противоборствующими армиями[106].

В результате преследование отходящего противника со стороны русских велось одной только кавалерией, да и то накоротке. Русские авангарды довольно скоро потеряли соприкосновение с противником, а вскоре вслед за этим встала и конница. Вдобавок Верховное командование поспешило остановить войска, опасаясь, что враг сумеет ответить чувствительными контрударами. Потеря соприкосновения с неприятелем означала, что русские теперь не имели достоверных сведений о германском сосредоточении.

Гинденбург воспользовался этим, чтобы провести перегруппировку под крепость Торн, оказавшись тем самым уже не строго на запад, а на север от выдвинутой вперед 2‐й русской армии. Как говорит по этому поводу А.А. Керсновский, «…германская армия и четыре австрийских – все те силы, что месяц тому назад шли отвоевывать Галицию и думали одним залпом смести “ивангородский курятник”, находились в полном отступлении. Настал момент напрячь все наши силы и энергичным преследованием добить врага. Но Ставка была не в состоянии принять решение, достойное полководца. С 15 по 18 октября она решила преследовать, отказалась от преследования, опять решилась на преследование и снова отказалась. Достойным удивления является не то, что русская армия не могла победить Германию и Австро-Венгрию, а то, что она вообще могла воевать при наличии подобного руководства!»[107]

Следует сказать несколько слов и о сражениях на флангах грандиозной Варшавско-Ивангородской операции, развернувшейся вдоль линии Средней и Верхней Вислы. На Северо-Западном фронте главкосевзап Н.В. Рузский после вытеснения 8‐й германской армии за Мазурские озера и Августовские леса опять сумел настоять на наступлении в Восточную Пруссию силами 1‐й и 10‐й армий, дабы утвердиться на Нижней Висле. Подразумевалось, что германцы, ослабленные на северном участке своего фронта, не смогут оказать достойного сопротивления, подобно ходу и исходу Восточно-Прусской операции.

Пока на юге 4‐я и 9‐я армии продолжили наступление против 1‐й австрийской армии В. фон Данкля, прикрывавшего главные австрийские силы эрцгерцога Фридриха в районе крепости Перемышля, левофланговые 3‐я и 8‐я армии Юго-Западного фронта также теснили врага – без овладения течением реки Сан было невозможно дальнейшее продвижение на левый берег Вислы. У Кельцы 21 октября 4‐я армия сломила сопротивление австрийцев, и неприятель начал общий отход к Карпатам. 24‐го числа великий князь Николай Николаевич сообщал французскому главнокомандующему Ж. Жоффру: «Развивая наши успехи на Висле, наши войска одержали полную победу. Австрийцы бегут в беспорядке по всей линии фронта в Галиции. Таким образом, тот стратегический маневр, на который я вам указывал в начале его исполнения, счастливо закончен и, бесспорно, увенчался самым важным успехом, достигнутым нами с начала войны. Желаю и твердо надеюсь, что наша общая задача будет быстро и полностью разрешена, убежден, что окончательная победа будет на стороне союзников»[108].

К этому времени войска 3‐й (Р.Д. Радко-Дмитриев) и 8‐й (А.А. Брусилов) армий сумели отбить натиск трех австрийских армий – 2, 3 и 4‐й. Части 3‐й армии сумели отразить попытки австрийцев переправиться через Сан, а после перехода русских армий в контрнаступление сами перешли реку и двинулись к Кракову. Русские генштабисты так писали о Кракове перед войной: «На западе Галиции находится сильная крепость Краков на Висле (160 тыс. жителей), имеющая целью воспрепятствовать как наступлению с севера, так и с востока по долине Вислы, которая довольно сужена в этом месте отрогами Бескидов. Краков составляет последний оплот против армии, преодолевшей и Днестровскую и Санскую линии укреплений и вторгающейся в Силезию и Моравию»[109].

К 28 октября 3‐я армия подошла к Дунайцу, где фронт временно и стабилизировался. В ожидании исхода сражений в Польше и Карпатах Ставка приступила к формированию осадного парка для намечавшегося обложения, а возможно, и штурма Кракова. Телеграмма из Ставки М.В. Алексееву от 31 октября сообщала, что «Верховный главнокомандующий избрал генерала Лайминга для командования войсками, назначенными для атаки крепости Краков, с возложением должности начальника штаба на генерала Елчанинова, инспектора артиллерии на генерала Руктешеля, инспектора инженеров на генерала Шварца». Для осады Кракова был предназначен дивизион Кронштадтского мортирного полка – шесть 11‐дм мортир, четыре 120‐мм пушки и тяжелые батареи крепостей Северо-Западного фронта. Осадный парк для Кракова русские перевозили в Ивангород, где должен был сначала располагаться осадный штаб – ковенская осадная артиллерийская бригада с прожекторами, саперные роты, авиационный отряд. Штаб группы собирался в Брест-Литовске в начале ноября, и от штаба Юго-Западного фронта для обсуждения вопросов подготовки к осаде столицы австрийской Польши генерал Алексеев командировал капитана А.Х. Базаревского[110].

Совещание по вопросу о подготовке артиллерийской группы для осады Кракова было созвано 2–3 ноября 1914 года в Бресте под председательством коменданта Брест-Литовской крепости В.А. Лайминга. В совещании приняли участие начальник брест-литовской крепостной артиллерии А.К. фон Руктешель, комендант Ивангородской крепости А.В. фон Шварц, представитель Ставки, получивший назначение в штаб Осадного отряда, – полковник А.А. Свечин и представитель штаба Юго-Западного фронта А.Х. Базаревский. При обсуждении численности выделяемой для осады пехотной группировки Свечин и Базаревский заявили, что фронт может дать не более пяти второочередных дивизий, но генерал Шварц настаивал на привлечении 1–2 армейских корпусов, считая меньшее количество войск бессмысленной тратой времени и усилий. После прений В.Н. Лайминг поддержал младших, и сошлись на 1 перволинейной дивизии, 4 второочередных дивизиях, 4 бригадах ополчения, 2 кавалерийских дивизиях, 2,5 сотнях пограничной стражи из Ивангорода, 2 казачьих сотнях из Бреста. В то же время артиллерийская группа должна была составить около сотни тяжелых стволов. Во имя взятия Кракова великий князь Николай Николаевич предполагал выделить бригаду из Ковно и по дивизиону тяжелой артиллерии из Кронштадта, Гродно, Осовца и Новогеоргиевска. А именно: 8 42‐лин. пушек из Осовца, 4120‐мм пушки из Кронштадта, 12 6‐дм гаубиц из Ковно, 24 6‐дм пушки из Осовца, 24 6‐дм пушки из Гродно, 12 6‐дм пушек из Ковно, 8 6‐дм пушек Канэ из Кронштадта, 6 11‐дм мортир из Кронштадта и 50 пулеметов. Инженерные войска состояли из усть-двинской, ковенской и осовецкой саперных рот + 2 саперные роты из Иркутского военного округа; помимо того, совещание дополнительно ходатайствовало перед М.В. Алексеевым о двух саперных батальонах из состава действующих войск[111].

Характерно, что данная группа (в совокупности 7–8 дивизий) предназначалась лишь для блокады города на северном берегу Вислы, а на южном из-за нехватки войск можно было вести только наблюдение. Составленный брестским совещанием «План овладения крепостью Краков» четко указывал: «Составляя план овладения крепостью, надо иметь в виду и рассчитывать на строгую экономию сил». Сам Краков расположен на левом (северном) берегу реки; на правом берегу – предместье Подгурже. Их соединяют два железнодорожных и два постоянных городских моста. Подытоживая обсуждение вероятной осады, совещание установило: «Крепость Краков преграждает главные пути нашего наступления в обход Карпат с запада, господствует над прочими путями в этом направлении, защищает переправу на р. Висле и прикрывает левый фланг оборонительной линии австрийцев на р. Висле». Первая линия фортов вынесена на 7–8 верст от центра, общий обвод крепости северной части – 45 верст. Поэтому требуется либо 5–6 корпусов, чтобы полностью окружить город, либо ограничиться блокадой северного берега[112]. Соответственно выделенной войсковой группировке и было принято решение о блокаде самого Кракова, но не о полном его окружении. Однако до осады Кракова дело так и не дошло.

Пока войска генерала Радко-Дмитриева оборонялись на Сане, 8‐й (Н.А. Орлов), 12‐й (Л.В. Леш) и 24‐й (А.А. Цуриков) армейские корпуса 8‐й армии втянулись в ожесточенное сражение с 2‐й и 3‐й австро-венгерскими армиями на фронте от Стрыя до Хырова. Двадцать пять дней русские отбивались от превосходящего неприятеля, а затем перешли в контрнаступление. К концу октября корпуса генерала Брусилова втянулись в предгорья Карпат. Недостаток сил не позволял армиям Юго-Западного фронта рассчитывать на большие успехи. Например, командарм-8 31 октября сообщал в письме супруге: «Теперь, с Божьей помощью, врага осилим… Но беда в том, что все войска уводятся к северу, против Германии, а меня тут оставляют одного и дают невыполнимую задачу»[113].

Тем временем начальник штаба главнокомандующего на Востоке П. фон Гинденбурга генерал Э. Людендорф сумел провести перегруппировку для контрудара в правый фланг вяло наступавшим армиям русского Северо-Западного фронта. Отсутствие должного преследования и последующая приостановка наступления позволили немцам оторваться от русских, потеряв соприкосновение с ними, что обеспечило скрытность германской перегруппировки. Мощная железнодорожная сеть позволила немцам быстро перебросить в крепость Торн почти всю 9‐ю армию, которая, казалось бы, только-только отходила на Ченстохов, строго на запад от линии медленно двигавшегося русского фронта.

К концу операции, когда австро-германцам удалось оторваться от русского преследования, соотношение сил, бывшее перед началом германского наступления на крепость Ивангород, за счет постоянного вливания в действующие войска резервов не особенно изменилось. Несмотря на то что противоборствовавшие стороны на огромном пространстве более месяца вели напряженные и ожесточенные бои, отличавшиеся высокой кровопролитностью, к моменту остановки русских армий, двигавшихся по Польше вслед за отступавшим противником, стороны имели почти то же число штыков и сабель, что и месяц назад. Как будто бы можно было начать все сначала. Тем не менее потери противников в операции были значительны: австро-германцы потеряли до 110 тыс. чел., в том числе австрийцы – 75 тыс. Русские – несколько больше. Но в любом случае австро-германскому командованию не удалось добиться своей цели: мощным ударом в незащищенный стык между русскими фронтами разорвать единство русского Восточного фронта, после чего сосредоточенными ударами отбросить их на восток от линии Вислы, попутно уничтожив пару русских армий в «котлах».

Возобновление фронтального сопротивления на пути движения русских армий в Силезию и Познань не обещало успеха, прежде всего вследствие неравенства в силах. К тому же, вновь разгромленные австрийцы были способны только к сопротивлению на укрепленных линиях. Пассивная оборона в Польше вынудила бы германское верховное командование снова приступить к переброскам войск из Франции на Восточный фронт. А между тем немцы еще рассчитывали нанести англо-французам крупное поражение в Северной Франции, в ходе «Бега к морю». Следовательно, Гинденбург и Людендорф по-прежнему были вынуждены рассчитывать исключительно на свои собственные силы, которых было явно недостаточно для ведения фронтальной обороны. Именно поэтому германское командование на Востоке, не дожидаясь, пока русские войска приведут себя в порядок и лавиной двинутся в Германию, произвело перегруппировку к крепости Торн, дабы фланговым ударом на Лодзь опрокинуть всю русскую наступательную группировку Северо-Западного фронта.

Эта операция, последовавшая всего через несколько дней по окончании Варшавско-Ивангородской операции остановкой русского преследования, получит наименование Лодзинской.

Итоги операции

Варшавско-Ивангородская операция стала одним из грандиознейших сражений Первой мировой войны: в ней участвовало более 900 тысяч человек, входивших в состав шести противостоящих друг другу армий – на Восточном фронте она стала крупнейшей вплоть до Брусиловского прорыва 1916 г.[114] Тем более оно было крупным по меркам начала войны. История войны говорит: «По количеству участвовавших в ней сил и по своему стратегическому замыслу [операция] являлась одной из крупнейших операций Первой мировой войны. В ней принимала участие примерно половина всех русских сил, действовавших против Германии и Австро-Венгрии. Русское командование предприняло решительное наступление от Средней Вислы с целью глубокого вторжения в пределы Германии. Искусно осуществленная перегруппировка крупных сил к Средней Висле подчеркнула огромное значение в современной войне железных и шоссейных дорог для массовой переброски войск с одного участка фронта на другой»[115].

Стратегические замыслы сторон, возлагаемые для решения в данной операции, также являлись прямо-таки глобальными: разгромить противника и дойти до Берлина с русской стороны и разорвать неприятельский фронт надвое, разгромив силы одного из русских фронтов, тем самым завершив русскую наступательную инициативу в кампании 1914 года – с германской стороны. Более последовательной в этом сражении была именно русская сторона, но немцы добились большего оперативного успеха. Ученый пишет: «Для немцев эта операция шла вразрез с планом войны, который требовал отвлечения минимального количества сил на Восток. Для русских – она являлась развитием основного плана войны… Во всяком случае, немцы выполнили своим наступлением три важные задачи: задержали наступление русских на Силезию, ввязали русские армии в бой на огромном протяжении и прикрепили развертывание русских в известном направлении, что при отсутствии дорог делало для них невозможным быстрые переброски больших сил»[116].

В ходе сражений под Варшавой и крепостью Ивангород был развеян тот миф, что уже вовсю пропагандировался Центральными державами, – миф о непобедимости германской армии. Сначала в середине сентября французы остановили натиск германской военной в битве на Марне, а теперь и русские не просто сдержали напор врага, но и погнали его на запад. Это действительно была победа – крупная победа над германцами, которая хотя и досталась тяжело, с большими потерями, но от этого не стала менее значимой.

Недостатки в умении и гибкости руководства русскими фронтами и армиями компенсировались частной инициативой низших командиров и упорством личного состава русских войск. А превосходство австро-германцев в огневом отношении (количество орудий и пулеметов на пехотный полк) было сведено на нет численным превосходством русской стороны: три пятых участников данной операции носили русскую военную форму. Вдобавок, если немцам русские все же несколько уступали, то австрийцев, безусловно, превосходили. Главная причина поражения австро-германцев в ходе Варшавско-Ивангородской операции заключается в соотношении сил. Никакое маневренное искусство Э. Людендорфа и превосходство германцев в артиллерии и боеприпасах не смогло сломить русских, несших большие потери, но оказавших такое давление на противника, что немцы усомнились в успехе. «Это численное превосходство в конечном результате не только уравновесило недостаток техники и ограниченность артиллерийского огня, но и доставило нам тот стратегический успех, который завершил операцию… ценою крови и жизни тех жертв, которых не было бы при равном с противником снабжении наших войск»[117].

Обе стороны активно применяли маневр для достижения своих целей, в чем особенно преуспели, несомненно, германцы. Однако и русская сторона, еще не скованная параличом командной воли высших штабов, предприняла ряд смелых маневренных действий – рокировка 4‐й и 5‐й армий на Среднюю Вислу, борьба за вислинские плацдармы, удары в стыки австрийцев и немцев во время контрнаступления – что и принесло русской стороне победу. Тем не менее здесь уже отчетливо выявился тот кризис в полководческой мысли отдельных крупных военачальников, что впоследствии передастся едва ли не всему высшему русского генералитету поголовно. Так, главкосевзап Н.В. Рузский смог действовать исключительно фронтальными ударами при как минимум двойном превосходстве в живой силе. Главкоюз Н.И. Иванов, чье упорство поддерживалось умом его начальника штаба М.В. Алексеева, также порой испытывал колебания в реализации собственных замыслов, но действия подчиненных ему великолепных командармов (Павел Адамович Плеве и Платон Алексеевич Лечицкий) своевременно возвращали руководству фронта веру в свои силы. В целом же «именно тандем Н.И. Иванова и его начальника штаба М.В. Алексеева обеспечил твердой волей, умелой и своевременной распорядительностью успех в перегруппировке русских армий и сорвал наступательный план Гинденбурга» на Варшаву[118].

Помимо прочего, Варшавско-Ивангородская операция стала одной из немногих в маневренный период войны, в которой неплохо проявило себя и русское Верховное командование во главе с великим князем Николаем Николаевичем. Замысел русского оперативно-стратегического планирования, случайно совпавший с планированием неприятеля, вынудил русскую сторону перейти на первом этапе операции к обороне, в чем русские всегда были традиционно сильны. А маневрирование зонами ответственности фронтов стало весьма удачной импровизацией, позволившей сдержать натиск неприятеля и вырвать победу. Первый русский Верховный главнокомандующий в Первой мировой войне справедливо обвиняется исследователями в том, что он, как правило, вместо того, чтобы брать руководство в крупнейших операциях в свои руки, занимался согласованием действий и замыслов фронтовых командований. Компромисс – не лучшее средство для достижения победы! Однако как раз в Варшавско-Ивангородской операции метод передачи линии Средней Вислы под руководство разных фронтов оправдал себя.

В свою очередь, ряд ошибок допустил и противник. Очевидно, Гинденбург и Людендорф воодушевились слишком уж легко доставшейся им победой в Восточно-Прусской операции, где немцы всегда, от Танненберга до Мазурских озер, имели превосходство в силах на решающем направлении, а русское командование (особенно сверхбездарнейший главкосевзап Я.Г. Жилинский) оказалось чересчур слабым по своей подготовке по сравнению с неприятелем. Теперь П. фон Гинденбург так и не сумел должным образом организовать совместные действия своей 9‐й армии с 1‐й австрийской армией, что логично вылилось в снижение натиска и мощи удара, а затем и в поражение. А.К. Коленковский говорит об этом следующим образом: «В то время, когда 9‐я германская армия вела бои под Варшавой и Ивангородом, 1‐я австрийская армия почти бездействовала у устья Сана и на Верхней Висле. Наоборот, когда немцы после поражения под Варшавой и Ивангородом начали отходить, 1‐я австрийская армия снова по требованию Гинденбурга бросается на Ивангород и терпит жестокое поражение. Напрасно австрийцы ждали помощи от Гинденбурга; он со своими корпусами в это время старался оторваться как можно дальше от русских, оставляя австрийцев в одиночестве»[119].

Варшавско-Ивангородская операция стала зарождением нового явления современной войны – операции группы фронтов. Как показано выше, в операции непосредственное участие принимали три армии Юго-Западного фронта (4, 5 и 9‐я) и одна армия Северо-Западного фронта (2‐я). Затем 5‐я армия была передана в подчинение Северо-Западного фронта, после чего русское контрнаступление проводилось приблизительно равными группировками двух фронтов, где 2‐я и 5‐я армии действовали исключительно против германцев, 4‐я армия – преимущественно против австрийцев и 9‐я армия – против австрийцев.

Стратегия связывает ход военных действий воедино. Окончание каждой операции должно создавать выгодные предпосылки для производства новой операции, еще более упрочивающей положение. В то же время, дабы реже вмешиваться в действия войск в ходе операции и иметь возможно меньше проблем по управлению и руководству армиями, необходимо как можно лучше продумывать и планировать предстоящую операцию. По окончании Варшавско-Ивангородской операции, отбросив противника от Варшавы и Ивангорода, русское Верховное командование, окрыленное успехом, готовит глубокое вторжение в Германию. При этом творец русской военной стратегии на данном этапе генерал-квартирмейстер Ставки Ю.Н. Данилов не озаботился осведомиться состоянием войск и их материальной части: предполагалось, что противник находится в еще более худшем положении. Чрезмерно оптимистическая реляция из действующей армии от 25 октября гласила: «Расширяя в течение восемнадцати дней наш успех по всему пятисотверстному фронту, мы сломили повсюду сопротивление врага, который находится в полном отступлении… Одержанная победа позволяет нашим войскам перейти к новым задачам, с приступом к которым начнется новый период кампании».

Не закрепив инициативы действий и приступив к сложной перегруппировке войск, русская Ставка прозевала маневр германских войск, тщательно подготовивших контрнаступательную операцию во фланг русской наступательной группировки армий Северо-Западного фронта. Утром 29 октября немцы начали Лодзинскую операцию, похоронившую русское оперативное планирование, изначально не подготовленное сообразно обстановке, но основанное только на голом стремлении наступать в пределы Германии во что бы то ни стало.

1.1. Сражение за Ивангород

Разворачивая наступательное сражение на Средней Висле, германское командование рассчитывало запереть русских в «польском балконе», ликвидировав тем самым угрозу Германии до окончания операций во Франции. Русская перегруппировка армий Юго-Западного фронта обозначила фланговую угрозу германской 9‐й армии. Тем самым «ее обходной маневр был сведен на нет, так как теперь не она выходила на тылы армий Юго-Западного фронта, а две русские армии угрожали ей с правого крыла из-за Вислы. При этом использовались удобные места переправ, к которым русские успели раньше противника. Такими узловыми предмостными позициями стали Гура-Кальвария, Козенице, Ивангород и Ново-Александрия. Решающая роль этих пунктов для развития операции привлекла к ним и внимание противника, почему именно здесь и развернулись упорные бои»[120].

Крепость Ивангород создавалась в сороковых годах XIX века. Форт № 1 на правом берегу Вислы при впадении в нее реки Вепрж был построен в 1845 году. Форт № 2 – на левом берегу в 1847‐м. Форты разных берегов были соединены постоянным мостом – впоследствии через Вислу и Вепрж были построены железнодорожные мосты, что чрезвычайно повысило военно-оперативное значение крепости. Тем самым укрывавшиеся за Вислой русские войска при переходе в наступление переносили бы военные действия в пределы Австро-Венгрии. Н.Н. Головин пишет: «Возможность для нас маневрирования на обоих берегах реки Вислы обусловливалась обладанием постоянной мостовой переправой у Ивангорода. В этом и заключалась стратегическая идея постройки императором Николаем I Ивангородской крепости»[121]. Крепость получила название в честь любимца императора Николая I – фельдмаршала Ивана Федоровича Паскевича-Эриванского. В 1880‐е годы граф Э.И. Тотлебен выстроил четыре форта на правом берегу и три на левом. Форт № 6 – форт Ванновский в честь военного министра Александра III – П.С. Ванновского.

В 1908 году военным ведомством было решено упразднить крепость. И, подобно варшавским фортам, разрушить укрепления, чтобы они не достались противнику. Однако для разрушения Ивангорода понадобилось бы целых четыре миллиона рублей, а взять их было неоткуда. В итоге крепость просто забросили, что спасло ее от участи Варшавы. В военном министерстве спохватились только через три года, когда стало ясно, что Ивангород будет служить тыловой базой для развертывания под Люблином 4‐й армии Юго-Западного фронта, которая должна была играть главную роль в операции на окружение и уничтожение главной австро-венгерской группировки в Галиции.

Однако к началу войны в отношении повышения боеспособности крепости почти ничего не успели сделать. Впереди Ивангорода «находилась созданная с началом войны сильная окопная позиция». Также – цитадель на правом берегу и семь вынесенных фортов («кирпичные, с тонкой бетонной кладкой») по обоим берегам Вислы[122] + Усть-Вепржская батарея. В артиллерийском отношении ситуация была еще хуже. В 1913 году на вооружении Ивангорода находились только восемь тяжелых орудий, в том числе четыре – неисправных.

За две недели до начала боев под Ивангородом его комендант докладывал главкоюзу Н.И. Иванову о состоянии крепости после месячной подготовки: обвод крепости по линии семи старых кирпичных фортов составил 18 верст, в поперечнике – 5–6 верст. По линии передовых позиций обвод – 30 верст (в том числе – 11 верст позиции на левом берегу Вислы), для чего гарнизона из 16 пехотных батальонов и 6 ополченских дружин недостаточно (батальон на версту). К этому времени все окопы были снабжены козырьками и блиндажами с бойницами с покрытием из рельс и плит. Железнодорожный мост через Вислу (ширина реки 150–270 саженей) – 240 саженей на два пути. Нижний мост – пешеходный – был дополнен плотовым мостом на шаландах, а также готовились материалы для еще двух плотовых мостов[123].

В том же 1913 году была восстановлена должность коменданта Ивангорода, но сама крепость не восстанавливалась. Исполняющим обязанности коменданта стал командир 2‐й бригады 18‐й пехотной дивизии Е.М. Михелис, которому в этой должности по объявлении мобилизации подчинялись переброшенные в крепостной район 72‐й пехотный Тульский полк А.А. Курбатова и 14‐й Донской казачий полк А.А. Карнеева из состава 14‐й кавалерийской дивизии. В крепости также располагались три пеших сотни 14‐й пограничной Ченстоховской бригады (Н.Н. Балабан) под командованием помощника командира бригады полковника А.М. Чмыхова. Начальником штаба у Михелиса состоял командир ивангородской крепостной саперной роты подполковник Ф.А. Гульбе.

Сознавая временность своего пребывания на посту коменданта, Е.М. Михелис первоочередное внимание обратил на усиление обороноспособности крепости. Уже с 13 июля (объявление предмобилизационного периода) личный состав Тульского полка активно участвовал в укреплении крепости Ивангород, уделяя особое внимание форту «Ванновский»[124]. Второй задачей коменданта стало поддержание дисциплины в гарнизоне. Например, приказ Михелиса от 30 июля относился к офицерскому составу: «Имею достоверные сведения, что гг. офицеры частей гарнизона находят досуг для игры в карты, расстраивая этим свои скромные средства. Воспрещаю игру в карты в крепости. Все имеющиеся карты, как подержанные, так и новые, сдать немедленно начальникам частей и уничтожить». А приказ от 31 июля говорил о нижних чинах: «Объехал деревни, примыкающие к форту Ванновский и VI; встретил там шляющихся солдат разных частей; жители жаловались, что солдаты грабят у них фрукты; у тульца и сапера отобрал таковые лично…»[125] Не были забыты и праздники. 22 июля в день тезоименитства императрицы Марии Федоровны в крепости состоялся молебен. 30 июля – молебен в честь цесаревича Алексея.

Временное подчинение крепости находилось в ведении командира 14‐го армейского корпуса И.П. Войшин-Мурдас-Жилинского, в состав которого входила 18‐я пехотная дивизия. Корпус развертывался в районе Люблина и первоначально занимал наиболее близкую позицию, примыкавшую к Висле. В начале войны в гарнизон Ивангорода были отправлены 72‐й пехотный Тульский полк с двумя батареями 18‐й артиллерийской бригады. Развернувшаяся на Юго-Западном фронте Галицийская битва потребовала для себя все перволинейные кадровые войска, и 8 августа 72‐й пехотный Тульский полк выступил из крепости на поддержку конного отряда А.В. Новикова (в тот же день Ивангород был объявлен в осадном положении). Из тульцев в Ивангороде остались поручик Кудрейко – «для уничтожения мобильного плана», поручик Белецкий – «для ликвидации полковой лавки», поручик Осипов – «заведующий полковой хлебопекарней», казначей и капельмейстер; из нижних чинов – 13‐я рота (224 чел.) для несения караульной службы, 172 нестроевых и денщиков, 71 хлебопек и 22 писаря[126].

Взамен крепость должна была получить второочередные войска и ополченцев в качестве гарнизона, так как своей пехоты в крепости не было. На постоянной основе здесь квартировали несколько вспомогательных команд: мастерская (саперная команда), военно-голубиная почтовая станция, промежуточный продовольственный магазин, военная мукомольня, гарнизонная хлебопекарня, дезинфекционный отряд. Некогда созданные 1‐й и 2‐й Ивангородские пехотные полки, развернутые из крепостных батальонов в 1897 году, были расформированы 1 ноября 1910 года. Соответственно, оставались лишь пешие пограничные сотни 14‐й пограничной Ченстоховской бригады. Постепенно штаб Юго-Западного фронта стал передавать крепости артиллерию. К 24 августа в Ивангородской крепости насчитывалось 2960 солдат (в основном артиллерийской прислуги), 87 лошадей, 5 штаб-офицеров, 52 обер-офицера, 4 медицинских врача. Артиллерия: 44 тяжелые крепостные пушки, 24 6‐дм скорострельные гаубицы и 8 пулеметов[127].

По окончании Галицийской битвы, выигранной у австрийцев Юго-Западным фронтом, в качестве гарнизона была прислана бригада второочередной 75‐й пехотной дивизии М.И. Штегельмана, личный состав которой в основном состоял как раз из мобилизованных поляков. Генерал Штегельман назначался начальником обороны Ивангородского района, но именно комендант играл решающую роль в деле борьбы за крепость. В связи с тем, что генерал Михелис должен был занять свое место в полевых войсках, 15 августа штаб Юго-Западного фронта назначил комендантом крепости преподавателя Николаевской инженерной академии и участника обороны Порт-Артура полковника А.В. фон Шварца с одновременным его производством в генерал-майоры. Спустя два дня новым начальником штаба крепости был назначен старший адъютант Брест-Литовской крепости капитан К.К. Дорофеев. Начальник инженеров крепости – генерал-майор Е.И. Попов, командующий крепостной артиллерией – полковник В.И. Рябинин.

Усиление гарнизона означало, что роль крепости будет заключаться в обеспечении русского наступления в Галицию от возможного контрудара с левого берега Вислы, от Кракова. То есть, еще до того момента, как обозначилась угроза крепости, ее уже стали приводить в порядок в преддверии предстоявших операций. Следовательно, «прибытие в Ивангород военного инженера полковника Шварца означало радикальное изменение во взглядах на стратегическое значение Ивангорода, изменение, происшедшее под влиянием вступившего 20 июля в Верховное главнокомандование великого князя Николая Николаевича. Теперь наконец принимаются меры для быстрейшего приведения Ивангорода в обороноспособность»[128]. Действительно, только-только прибыв в крепость, генерал Шварц сразу же попросил командира 14‐го армейского корпуса И.П. Войшин-Мурдас-Жилинского оставить на время две роты корпусных саперов для крепостных работ.

Заняв пост коменданта крепости Ивангород, А.В. фон Шварц первостепенной задачей поставил немедленное восстановление и усиление крепостных сооружений, заброшенных перед войной в связи с решениями военного ведомства о «ненужности» Ивангорода в случае конфликта с Германией и Австро-Венгрией. В числе прочего, к примеру, генерал Шварц просил Ставку и штаб Юго-Западного фронта передать крепости 5 тыс. «шашек дымовой завесы», 15 тыс. штук рельс, 10 тыс. ножниц, «100 фонических телефонов и 10 номераторов», 15 больших прожекторов или 50 малых, 7 тыс. бойничных щитов, 6 телеграфистов и 30 телефонистов, 5 тыс. рабочих. В конце августа А.В. Шварц доносил командарму-4 А.Е. Эверту, которому подчинялась крепость, что, кроме железнодорожного моста, в крепости построен судовой мост и надо бы вернуть в крепость взятый 9‐й армией пароход «Нарев»[129].

В это время австро-германские войска уже двигались к Ивангороду на западном берегу Вислы, занимая губернии русской Польши и оттесняя немногочисленные заслоны. Соответственно, в преддверии надвигавшейся осады Ивангород стал насыщаться войсками. Костяк гарнизона составили 298‐й пехотный Мстиславский пехотный полк А.Р. Будиловича и 299‐й пехотный Дубненский полк А.-М.Ф. Вильчинского 75‐й пехотной дивизии. 2‐ю бригаду дивизии возглавлял А.В. Ромашев. Примечательно, что оба этих командира – полковники Будилович и Вильчинский – скончались от ран, полученных в сражении под Ивангородом, уже в ходе преследования отступающего неприятеля.

Мстиславцы и дубненцы были выдвинуты вперед на запад от крепости, стараясь отодвинуть пока еще немногочисленные неприятельские отряды от Ивангорода. Сталкивавшиеся в отдельных стычках в Западной Польше соединения формирующихся противоборствующих группировок постоянно перемешивались, выбивая друг друга из того или иного местечка или города. Так, 15 августа немцы заняли Радом, разбили станцию и обыскали квартиру начальника местной жандармерии. Однако немцы уходили дальше, и 18 августа они начали грузить вагоны с трофеями – эшелоны уходили на Скаржиско и туда же проходили войска с артиллерией. Утром 21 августа в город вошла русская конница, а затем и 299‐й пехотный Дубненский полк, захватив грузы, которые немцы не успели вывезти. Для этого кратковременного освобождения центра Радомской губернии А.В. Шварц отправил полковнику А.-М.Ф. Вильчинскому бронепоезд, велев поставить на него два пулемета в голове и хвосте. В сентябре же противник вновь занял Радомскую и Келецкую губернии, отбросив русских к Ивангороду, причем при отступлении от Скаржиско и Радома к Ивангороду русские старались всячески испортить железнодорожные пути[130].

В сентябре в крепость прибыли ополченские бригады – 19‐я А.И. Панафутина и 24‐я Н.В. Краснокутского. В состав прибывшей 21‐го сентября 19‐й бригады государственного ополчения входили тамбовские дружины: 109‐я (И.М. Студенецкий), 110‐я (А.Ф. Квинто), 111‐я (Л.Н. Кобранов), 112‐я (В. Петропавловский), 113‐я (Е.Ф. Лучинский, затем – А.А. Латынин), 114‐я (В. Грин); саперная полурота и 8‐я особая Донская казачья сотня войскового старшины П.И. Леонова. В состав 24‐й бригады входили курские дружины: 139‐я (полковник Магденко), 140‐я (подполковник Сеземов, затем – Белявский), 141‐я (А.В. Космин), 142‐я (Д.В. Арандт), 143‐я (Н.В. Павловский), 144‐я (Н.П. Палей), 24‐я ополченская конная сотня Н.Н. Розалион-Сошальского. Наконец, к началу сражения за крепость успела подойти бригада 81‐й пехотной дивизии – 321‐й Окский и 322‐й Солигаличский полки.

Крепость активно готовилась не только к обороне, но и к вероятной переправе подходивших к Ивангороду после победы в Галицийской битве 4‐й и 9‐й армий. Кроме постоянных мостов, наводились понтонные и плотовые мосты из плотов, например у Павловиц. За организацию и заведывание переправой по мостам отвечал командир 3‐го понтонного батальона полковник Я.С. Станкевич, а лейтенант 1‐го отдельного батальона гвардейского экипажа Мессинг, прибывший в крепость с сотней моряков 15 сентября, руководил переправой на пароме и пароходах. Речные суда должны были сыграть важную роль в обороне, с одной стороны, переправляя войска через Вислу, с другой – охраняя переправы и проводя разведку с воды. Дабы обеспечить безопасность, по распоряжению командарма-9 П.А. Лечицкого генерал Шварц в начале сентября совсем перекрыл пассажирское движение по Висле, ранее ограниченное с 18.00 до рассвета[131].

В отряд Мессинга входили пароходы «Комета» (капитан И.Р. Кеймор) и «Приятель публики» (К.О. Олишерский). Для усиления речного отряда 23 сентября в состав гарнизона под командованием капитана 1‐го ранга Кржижановского прибыли еще девять пароходов – «Краков», «Плоцк», «Варта», «Венера», «Куявяк», «Кратер», «Вавель», «Сандомирец» и «Закавказец»[132]. Вдобавок был захвачен и переименован в «Ивангород» австрийский пароход «Тынец».

Как показано выше, по окончании Галицийской битвы и отрыва отступавших австрийских армий от вялого русского преследования противник приступил к немедленной перегруппировке, намереваясь занять линию Средней Вислы, где постоянные мостовые переправы в Ивангороде и Варшаве являлись приоритетными целями. Начало Варшавско-Ивангородской операции потребовало от русского командования организации контрусилий и удержания в своих руках ключевых точек. Соответственно, в ивангородский район двинулись 4‐я и 9‐я армии Юго-Западного фронта, в то время как 2‐я армия Северо-Западного фронта обязывалась прикрыть Варшаву.

К 8 сентября под Ивангород начал прибывать 3‐й Кавказский корпус В.А. Ирманова (как и А.В. фон Шварц, Ирман был участником обороны Порт-Артура), который приступил к наведению дополнительных паромных и понтонных мостов у Ново-Александрии и Гуры-Кальварии[133], где за переправу отвечал подрывной отряд поручика Мухина. Следующим к Ивангороду подошел Гренадерский корпус И.И. Мрозовского. Дабы скоординировать действия в предстоящем сражении, 21 сентября Шварц (в должностном отношении имевший права командира корпуса) пригласил Мрозовского приехать в крепость на совещание с ним и Ирманом о плане неизбежной обороны Ивангорода[134].

В ожидании подхода австрийцев А.В. фон Шварц распорядился затопить местность перед крепостью и организовать артиллерийскую поддержку остававшихся на левом берегу Вислы авангардов 3‐го Кавказского и Гренадерского корпусов, создавших плацдармы на момент будущего контрнаступления. Расположенные в окрестностях Ивангорода небольшие деревушки и населенные пункты – Ирена (ближайший пригород, посад), Стенжица, Сецехов, Горбатке, Рыки, Руды, Коциелки, Мощанка, Мащеевице, Моленды, Ополье, Базанов – либо сжигались, либо оказались затоплены. Приказ Шварца от 23 сентября 1914 года гласил: «Офицеры и солдаты гарнизона крепости Ивангорода! …завтра у нас будет бой. Завтрашний день покажет, чего каждый из вас стоит как воин великой русской армии… Каждый из вас должен знать, что крепость наша закрывает немцам дорогу в Россию и мешает им овладеть Варшавой и Польшей. Знайте также, что если нам удастся отстоять нашу крепость, то это будет началом конца немецкого царства, так как немцы привели сюда свои последние войска и помощи у них больше нет… Не бойтесь смерти. Кому что суждено, то с ним случится. Кто будет убит, умрет смертью героя, а уцелевшие расскажут о его подвигах»[135].

24 сентября русские корпуса завязали бой в крепостном предполье, постепенно отходя на ивангородские переправы, и потому австро-германские войска вышли к крепости 26 сентября, где уже были окончены основные работы по усилению обороны крепости. В первый же день первой осады Ивангорода 26 сентября – 14 октября 1914 года (вторая осада будет через год, 8—22 июля 1915 года) А.В. фон Шварц послал телеграмму М.В. Алексееву и А.Е. Эверту: «Неприятель начал обстреливать артиллерийским огнем передовые позиции и линию фортов левого берега. Сейчас началась ружейная перестрелка»[136].

Имея превосходство в силах и особенно в полевой тяжелой артиллерии, 9‐я германская армия сумела отбросить русских за Вислу, однако генерал Ирманов сумел удержать за собой Козеницкий плацдарм, образованный действиями сводного отряда из состава 21‐й пехотной дивизии (С.Б. Садык Бек Мехмандаров) 3‐го Кавказского корпуса. Состав отряда: три батальона 84‐го пехотного Ширванского полка, 4‐я батарея 21‐й артиллерийской бригады, взвод казаков 3‐го Хоперского полка Кубанского казачьего войска и несколько отрядов саперов. Командовал отрядом начальник 2‐й бригады 21‐й пехотной дивизии Н.М. Иванов, награжденный за бои на Козеницком плацдарме орденом Св. Георгия 4‐й степени и Георгиевским оружием.

Основные дальнейшие события под Ивангородом развернулись как раз в сражении за этот плацдарм – 13 суток непрерывных боев, в ходе которых был тяжело ранен и взят в плен командир Ширванского полка, убиты все командиры батальонов, всего же офицерский состав полка потерял более половины офицеров. Лишь своевременная переправа 83‐го пехотного Самурского полка из состава той же самой 2‐й бригады позволила удержать плацдарм. Как говорит исследователь, «в тяжелейших условиях им удалось отстоять Козенице и выиграть время для подготовки контрнаступления»[137].

84‐й пехотный Ширванский полк имел своим шефом самого царя. Поэтому неудивительно, что император, непосредственно оторванный от армии, наблюдал за действиями этих частей. Телеграмма императора Николая II от 10 октября благодарила героические подразделения 3‐го Кавказского корпуса: «Сердечное спасибо моим дорогим ширванцам после тринадцатидневного горячего боя с трудным противником в день 26‐летней годовщины моего назначения шефом полка. Радуюсь несказанно, что упорство врага сломлено доблестью испытанных старых Кавказских полков – ширванцев и самурцев»[138].

Определенную поддержку 4‐й армии оказывали войска 9‐й армии П.А. Лечицкого, скованной боями с австрийской 1‐й армией, но тоже нацеленной на образование плацдармов. На большей части течения Вислы русские попытки переправы были отбиты германской артиллерией. Тем не менее 83‐й пехотной дивизии К.Л. Гильчевского (18‐й армейский корпус 9‐й армии) удалось-таки создать плацдарм. Войска, без понтонов и поддержки тяжелой артиллерии, при минимуме пулеметов, произвели демонстративную переправу через Вислу у Петравина, дабы облегчить действительное ее форсирование севернее, в районе Ивангорода. Дивизия генерала Гильчевского сбила австрийцев с занимаемых ими позиций и сумела удержаться. Трофеи оказались достаточно велики, что в дальнейшем позволило русским полкам насыщаться пулеметами за счет противника. Письмо с ивангородского фронта сообщало своему адресату: «Полк имеет теперь пулемет в каждой роте, а так как захвачено много их патронов, то они теперь в бою пускают эти пулеметы в дело, стреляя и их разрывными пулями. Эти пули прямо варварские: входное отверстие одно, а выходных два-три или даже целая дыра»[139].

Как показано выше, не сумев с ходу взять Ивангород, германская 9‐я армия бросилась к Варшаве, где также потерпела фиаско. Между тем русская группировка на Средней Висле лишь усиливалась за счет подхода резервов. Соответственно, ожесточенность сражений за плацдармы достигла своего пика к тому моменту, когда одна сторона (австро-германцы) уже готовилась отступать, а другая сторона (русские) делала все возможное, чтобы ускорить отход неприятеля. В районе Козеницкого плацдарма русские шаг за шагом расширяли контролируемую территорию, готовясь перейти в наступление. Командарм-4 А.Е. Эверт 5 октября сообщал главкоюзу Н.И. Иванову: «За истекшие четыре дня 3‐му Кавказскому и 17‐му корпусам не удалось продвинуться вперед долее четырех верст, а за сегодняшний день прошли не более ста шагов. Наша артиллерия израсходовала очень много патронов, но и ее содействия оказалось недостаточно для выигрыша большого пространства»[140].

Действительно, австро-венгерским войскам на время удалось перехватить инициативу и, потеснив русских, создать впечатление выигрыша сражения за Козеницкий плацдарм. Этот кризис был создан в войсках 17‐го армейского корпуса П.П. Яковлева. 2 октября комкор-17 получил ряд непроверенных и преувеличенных в отрицательном смысле сведений о тяжелом положении 3‐го Кавказского корпуса, об отходе Гренадерского корпуса на правый берег Вислы у Новой Александрии. Также в штаб 17‐го корпуса поступили панические телеграммы из штаба 5‐й армии о том, что противник на всех направлениях перешел в наступление. В связи с тем, что отход соответствовал его собственным настроениям, генерал Яковлев приказал вверенным ему дивизиям отходить к переправе, дабы затем переправиться на правый берег Вислы. Такой шаг донельзя осложнял положение 3‐го Кавказского корпуса, который в таком случае оставался бы с противником в одиночестве. Между тем обстановка в этот момент вовсе не была столь негативной, как это представлял себе комкор-17. Начдив-61 впоследствии вспоминал: «Неприятель, направляя главные силы на Варшаву, не теснил ни части 3‐го Кавказского корпуса, ни 17‐го корпуса и был, по-видимому, весьма рад, что эти части не очень напирают на его правый фланг. Самый факт нахождения обоих корпусов на левом берегу реки при условии, что боевые действия в этом районе не будут пассивны, так как это позволило бы немцам провести их планы в отношении Варшавы, приобретало столь большое значение, что все неудачные попытки соседей перейти на противоположный берег не могли, очевидно, быть причиной для отказа от достигнутого уже успеха»[141].

Все это сознавало высшее командование. Узнав об отходе 17‐го армейского корпуса к переправе у деревни Павловице, командарм-4 А.Е. Эверт послал П.П. Яковлеву грозную телеграмму. В этой телеграмме между прочим лично в отношении комкора-17 было сказано, что как только последний его солдат перейдет на правый берег Вислы, генерал Яковлев будет смещен с должности командира корпуса. Естественно, что отступление было тотчас прекращено, и войска вернулись на прежние позиции севернее деревни Едвабно. Правда, на этом злоключения 17‐го армейского корпуса не закончились. Во время контрудара австро-венгров 8 октября часть русских полков, объятая паникой и не имея командиров, побежала. В итоге австрийцы удерживали за собой Едвабно и Августовский лес, угрожая русскому плацдарму вплоть до 13 октября, когда в наступление перешли 3‐й Кавказский и переправившийся ему на поддержку Гвардейский корпуса.

В ситуации нехватки кадров, так как штаб крепости создавался, что называется, «на ходу», любой опытный человек для Шварца был на вес золота. Одним из таких профессионалов стал участник обороны Порт-Артура в 1904 году начальник Радомского жандармского управления князь А.П. Микеладзе. Дело в том, что личный состав Радомского губернского жандармского управления был прикомандирован к штабу крепости. После занятия Радома немцами Микеладзе, который, в принципе, имел возможность выехать в тыл, напротив, явился в Ивангород и предложил свои услуги генералу Шварцу на любом возможном посту. Как указывал сам А.В. Шварц в приказе по крепости от 23 ноября, князь Микеладзе «прибыл во вверенную мне крепость и предложил добровольно свой служебный опыт и знания по части гражданского управления крепостным районом или в крайнем случае быть полезным по санитарной части крепости». С 16 августа до 22 ноября жандармский генерал выполнял обязанности помощника коменданта по гражданской части. Помимо того, Микеладзе взял на себя санитарную часть крепостного функционала: «Право разрешать все вопросы по организации и правильному функционированию крепостных госпиталей» (114‐й и 115‐й полевые запасные госпитали) и открыл головной эвакуационный пункт 9‐й армии. Шварц считал, что князь Микеладзе «оставил по себе среди гарнизона крепости самые лучшие воспоминания, как отзывчивый начальник и товарищ среди своих временных сослуживцев и подчиненных». О деятельности А.П. Микеладзе на посту инспектора госпиталей Шварц с восторгом докладывал и главкоюзу Н.И. Иванову: «В течение трех месяцев совершенно безвозмездно и с замечательной энергией, положив много труда по устройству госпиталей, перевозке раненых с полей сражений, эвакуации их в тыл и санитарному благоустройству крепости, не имея при себе никакого штата»[142].

Уже во время сражения штаб Юго-Западного фронта продолжал усиливать собственно ивангородский гарнизон. Прежде всего – обязательной в оборонительном бою артиллерией. 1 октября 1914 года в Ивангород прибыл 1‐й тяжелый артиллерийский дивизион 3‐й тяжелой артиллерийской бригады полковника Я.Л. Мусхелова. Как видим, постоянная переброска в Ивангород тяжелых (нередко – крепостных) пушек, позволила генералу Шварцу активно помогать полевым корпусам. Однако, как верно говорит В.В. Глазков, «…в 1914–1915 годах формирование тяжелых батарей приняло, по сути, характер ситуационного реагирования. Они могли иметь разный состав (от шести до трех орудий) и сводиться в дивизионы по две, три или четыре батареи. Дивизионы по два, три, четыре и более сводились в полки и бригады, именуемые то тяжелыми, то полевыми тяжелыми, то осадными, то позиционными. Кроме того, существовало немало отдельных батарей и дивизионов, в более крупные соединения не входивших»[143]. Поэтому Шварц постоянно импровизировал в отношении имеющейся в его распоряжении артиллерии в организационном отношении.

Потерпев неудачу под Варшавой, штаб германского командования на Востоке принял решение об отступлении от линии Средней Вислы, чтобы произвести перегруппировку в район крепости Торн для последующего удара по армиям русского Северо-Западного фронта в районе Лодзи. Для прикрытия этого маневра 1‐я австрийская армия В. фон Данкля должна была вновь атаковать Ивангород, чтобы скрыть немецкое отступление. Австрийским ударом 9—13 октября началось второе сражение под Ивангородом.

К этому моменту гарнизон Ивангорода уже мог не опасаться нового штурма. К 9 октября в распоряжении А.В. фон Шварца находились 26 штаб-офицеров, 424 обер-офицера, 27 324 штыка, 165 шашек, 4192 артиллериста при 24 скорострельных орудиях, 64 крепостных, 72 полевых, 24 гаубицах и 50 пулеметах. В том числе 298‐й пехотный Мстиславский полк насчитывал 3550 чел. при 8 пулеметах, 299‐й пехотный Дубненский – 3450 при 6, 322‐й пехотный Солигаличский – 3300 при 8, 32‐й пехотный Окский полк – 4000 штыков, но совсем без пулеметов. Помимо того, 290 чел. в составе роты Гвардейского экипажа, 600 – в отдельном батальоне 2‐го Балтийского флотского экипажа; пешие курские дружины насчитывали 5300 чел., пешие Тамбовские дружины – 5870, 24‐я ополченская конная сотня – 160 чел., Ивангородская крепостная артиллерия – 3300 артиллеристов при 28 пулеметах. Приданные крепости три батареи 81‐й артиллерийской бригады – 800 чел.[144]

10 октября через Ивангород на левый берег Вислы стал переходить Гвардейский корпус В.М. Безобразова, имея в авангарде кавалерийскую бригаду К.-Г. Маннергейма. Через два дня в поддержку гвардейцам у Ново-Александрии переправился 14‐й армейский корпус И.П. Войшин-Мурдас-Жилинского, довершая перелом в сражении в пользу русских. В этом сражении русские 4‐я и 9‐я армии потеряли по 20 тыс. чел.: «Успех 9‐й русской армии уже к полудню 13 октября поставил 1‐ю австро-венгерскую армию в критическое положение»[145], после чего Данкль приказал отступать. В ночь на 14 октября австрийцы стали отходить на запад, причем не оказывая особенного сопротивления вплоть до Радома.

Оценивая поддержку крепости, 12 октября генерал Безобразов телеграфировал командарму-4 А.Е. Эверту: «Успешные бои на фронте корпуса позволяют ему выйти из сферы непосредственного содействия крепости Ивангород… постоянная помощь и поддержка, которую я неизменно встречал от крепости как в деле артиллерийской подготовки атак пехоты и снабжении снарядами, так и в деле размещения войск и штабов. Высокополезная отзывчивость генерала Шварца, шедшего навстречу интересам общего дела, выше похвал». В свою очередь, отчитываясь тому же Эверту об окончании обороны, А.В. Шварц особо указал, что в крепости все это время находился великий князь Николай Михайлович, посещавший госпитали и бывавший на обороняющихся фортах[146].

Через две недели после окончания боев Ивангород посетил император Николай II, который, отдав бремя управления военными действиями Ставке во главе с великим князем Николаем Николаевичем, постоянно бывал в войсках. Царь принял доклад коменданта А.В. фон Шварца о троекратном отражении крепостью атак и осмотрел ее форты. Николай II наградил генерала Шварца Георгиевским оружием, а исполнявшего обязанности начальника штаба крепости капитана Дорофеева лично произвел в подполковники. При отъезде из крепости царь заявил: «Сердечно благодарю вас за доблестную одухотворенную оборону; передайте это всему гарнизону, особенно крепостной артиллерии». В своем приказе Шварц, в свою очередь, благодарил войска за проявленную доблесть и отвагу[147]. В своем дневнике император так отметил впечатление от визита в Ивангород 30–31 октября 1914 года: «Впечатления от всего виденного за оба дня самые сильные и глубокие. Каков комендант, таковы его штаб и весь гарнизон – особенно крепостная артиллерия»[148].

С окончанием боев под крепостью для Ивангорода война отнюдь не заканчивалась, и комендант по-прежнему активно усиливал вверенный ему крепостной район. Личный состав ополченских бригад, в помощь которым нанимали крестьян окрестных деревень Лучиново, Владиславов, Филиппово, Юзефов и др., был занят на инженерных работах вокруг крепости, прежде всего в Черном лесу и Козеницах. В ноябре 1914 года А.В. Шварц сообщал начальнику штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексееву, что на позициях трудятся около 15 тыс. рабочих и ожидается еще 10 тыс. человек. Среди производимых работ числятся ремонт опорных пунктов, «рубка лесов, мешающих обстрелу», «возводятся блиндажи для резервов, заполняются промежутки окопами»; «на всем фронте позиции опорные пункты и окопы доведены до полной профили. Будучи занятой, позиция представляет уже сейчас серьезное сопротивление. Приступлено к устройству блиндажей и искусственных препятствий», «по всему нашему фронту возведены полевые укрепления… Приступлено к устройству блиндажей и препятствий». Новые укрепления соединялись с Ивангородом телефонной связью и узкоколейными полевыми железнодорожными линиями. Как считал Шварц, для начала будет «достаточно 50 верст при 150 вагонетках и 150 платформах». Позиционные работы продолжались до конца года. Так, телеграмма А.В. Шварца радомскому губернатору Д.И. Засядко от 31 декабря 1914 г. просила «распоряжения, чтобы из деревень в крепостном районе, в частности Козеницкого уезда, не производилось нарядов на поставку подвод и рабочих в другие уезды, так как таковые нужны для крепостных работ. Взятые подводы прошу возвратить возможно скорее»[149].

Глава 2

Крепостная борьба в Польше в 1914 году

Крепостная система Российской империи на границах с Германией и Австро-Венгрией, невзирая на договоренности Священного союза по окончании Наполеоновских войн, стала укрепляться сразу после того, как Центральная Польша с Варшавой перешла во владение России в 1815 году. Костяк этой обороны составляли старые крепости, существовавшие веками, но теперь они должны были быть укреплены согласно новейшим подходам и получить современное вооружение. В‐третьих, русские крепости в Польше должны были служить не только против «врага внешнего», то есть австро-германцев, но и против «врага внутреннего», то есть поляков, чья лояльность к российской короне постоянно подвергалась сомнениям. Несмотря на всевозможные внешние реверансы со стороны России, нельзя было забыть, что поляки с 1789 года воевали на стороне Французской революции, рассчитывая на восстановление Речи Посполитой в пределах до 1‐го раздела Польши. Именно поэтому немцы и русские, разделившие Польшу в результате трех разделов, а впоследствии упрочившие этот факт после падения Наполеона, зорко следили за проявлениями польского сепаратизма.

Польское восстание 1830–1831 годов, подавление которого обошлось России большими жертвами, укрепило нового императора Николая I в необходимости проведения репрессалий в отношении непокорной провинции. Конституция, дарованная императором Александром I, была отменена, а по самой Польше стали строиться новые укрепления старых крепостей, призванные задавить любой бунт в зародыше. Во многом этот подход оправдался в ходе подавления нового восстания 1863 года. Таким образом, крепостная система на западных границах Российской империи в основе своей была заложена в 30–40‐е годы XIX столетия, с тех пор только совершенствуясь и «наращивая мускулы».

Спустя полвека эта система, конечно, во многом устарела. Во-первых, сражения развертывались теперь в виде армейских, а то и фронтовых операций на пространстве в десятки верст по фронту и столько же в глубину. Во-вторых, скорострельная и тяжелая артиллерия предъявила к фортификационным сооружениям повышенные требования в смысле их боеспособности. Также для того, чтобы противостоять полевой артиллерии, крепости должны были располагать современными образцами артиллерии. Между тем тяжелых полевых батарей не хватало и для полевых армий.

В новых условиях ведения военных действий требовались новые крепости в виде укрепленных районов (УРов). Первыми и единственными к июлю 1914 года новые требования осознали немцы, укрепившие Восточную Пруссию крепостными районами типа УРов в том понимании, каковым это стало в 1930‐е годы. В начале же столетия русские «крепости, стратегически распланированные при Николае I как двойные тет-де-поны на важнейших реках Польши, утратили в XX веке значительную часть смысла своего существования… Переправы через реки могли осуществляться при современных мостовых средствах в любом месте и требовали гораздо большего фронта, чем им обеспечивали даже первоклассные крепости. Последние выполняли свою маневренную роль, когда фронт генерального сражения не превосходил десятка верст. Новые условия требовали долговременного укрепления не одного пункта на реке, а всего ее течения; укрепленный рубеж создавался переплетом огня тяжелой артиллерии по всей реке. Если бы на Немане, Бобре и Нареве мы имели такую стратегическую опору, наши операции в мировой войне были бы действительно облегчены крепостями»[150].

Поражение в Крымской войне 1853–1856 годов резко ослабило Российскую империю. Стало ясно, что в современной войне никакая многочисленность войск при отсутствии техники и коммуникаций не спасет от разгрома. Австро-прусская (1866) и Франко-прусская (1870–1871) войны вывели единую Германию в лидеры мировой военщины. На западной границе России выросла страшная сила, способная и в одиночку схватиться с ослабевшей Российской империей. Образование Тройственного союза в 1882 году лишь укрепило эту опасность. В свою очередь, победа России над Турцией в войне 1877–1878 годов оказалась вымученной и ознаменовалась большими потерями, первопричиной которых стало отвратительное качество высшего командования и отсталость в вооружении даже от турок. Сразу по окончании войны с Турцией и Берлинского конгресса, лишившего Россию большей части плодов военного успеха, стали разрабатываться первые решительные планы предстоящей борьбы с Германией.

Позиция немцев, на Берлинском конгрессе поддержавших давних недругов России – Великобританию и Австро-Венгрию, показала, что в будущем Германия станет скорее противником, нежели союзником России. Следовало позаботиться не только о перевооружении армии, но и об укреплении западных границ. Одним из первых за составление планирования, которое в то время выражалось в виде «Записок» на имя военного министра или лично императора, взялся главный герой Русско-турецкой войны и наиболее выдающийся полководец России со времен Суворова и Кутузова – М.Д. Скобелев. В своих мыслях Скобелев опирался как на оценку возможностей противников, так и на состояние современной ему России, пока вынужденной брать на вооружение оборонительный образ действий. При этом, хотя в конце XIX века между Россией и Германией еще не существовало непреодолимых противоречий, убежденный франкофил Скобелев считал, что чем раньше начнется подготовка к войне с Германией и ее союзниками по Тройственному союзу, тем меньше жертв это будет стоить России.

Агрессивная политика Берлина, пока еще четко не намеченная «железным канцлером» О. фон Бисмарком в качестве рывка к европейской гегемонии, уже была просчитана в России. И первыми противниками империи могли считаться те великие державы, что соседствовали с Россией на западных границах. Поэтому «заранее, в 80‐х годах XIX века, к будущей войне с Германией призывал готовиться Скобелев. Сразу же после посещения германских маневров 1879 года им был разработан план войны с учетом недостатков немецкой тактики и стратегии: рутины охватов, слепой веры в стремительное наступление, пренебрежении к инженерному оборудованию позиций. Вместо системы крепостей он полагал необходимым установить по западной нашей границе “Варшаво – Новогеоргиевско – Глубо – Наревский плацдарм наподобие Плевны”, противопоставить немецким молниеносным действиям стратегию затяжной войны на истребление и истощение в расчете, что армию противника “доконает время”, а также “солдатская твердость и стойкость”. На случай быстро организованного вторжения противника М.Д. Скобелевым планировалось проведение глубокого кавалерийского рейда по немецким тылам силами великолепной среднеазиатской и кавказской конницы для нанесения материального ущерба, сеяния паники и страха. По окончании мобилизации и вступлении в войну главных сил предполагалось в первую очередь разбить и вывести из войны австрийцев, а затем уже развернуть наступление на Германию»[151]. Как видим, М.Д. Скобелев оценивал не только Германию, но и Австро-Венгрию в качестве наиболее вероятных врагов России в ближайшей перспективе. В своих записках Скобелев закладывал фундамент современной фортификации, заключающейся не в системе отдельных крепостей, а в сочетании их «плацдармом» в таком качестве, что после Первой мировой войны назвали бы укрепленным районом стратегического характера.

Принимая для первого этапа войны (впредь до окончания мобилизации, проводимой в России малыми темпами из-за неразветвленной сети железнодорожных коммуникаций) оборонительный способ действий, впоследствии русские предполагали вести наступательную войну. И прежде всего – против Австро-Венгрии. Для того чтобы выдержать первый этап войны, Польша и укреплялась фортификационными сооружениями. Затем сосредоточивавшаяся русская армия и должна была переходить в контрнаступление.

Эти взгляды разделялись всеми высшими руководителями русской военной машины. С 80‐х годов XIX века Генеральный штаб считал, что в случае одновременной войны с Германией и Австро-Венгрией предстоит вести против одной из сторон наступательные, а против другой – оборонительные действия. Соответственно, для этой задачи подготовлялся укрепленный «Привислинский район» – русская Польша. Крепости Новогеоргиевск, Варшава и Ивангород давали русским возможность маневрировать по обоим берегам Вислы. Фланговые район Нарева и люблинское направление искусственно были превращены в бездорожье, усиленное крепостями. К концу века русская крепостная система была в основном завершена: Ивангород был выстроен в 1837–1853 годах. 1842 год – Брест-Литовск. Осовец – 1882–1887 годы. Ковно – 1889 год.

Крепости должны обеспечивать свободу маневрирования полевых армий на обоих берегах водных рубежей, при этом надежно закрывая свой берег от вражеских атак: «Крепостью или крепостным районом надо называть заблаговременную и гармоническую (согласованную во всех отношениях) подготовку всех средств борьбы, необходимых для прочного удержания за собой избранного пункта (или района)»[152]. Следовательно, контролируя правый (восточный) берег Вислы до окончания на западных границах сосредоточения действующей армии весь Польский выступ оставался бы вне неприятельского вторжения.

В Польше были расположены громадные воинские склады, выстроены передовые коммуникации, подготовлены условия местности для вторжения во вражеские пределы. Это все – не говоря уже о потере самого пространства, которое затем пришлось бы брать обратно кровью, не говоря о политическом престиже государства и работе оккупированной территории (люди, промышленность, сельское хозяйство и проч.) в пользу противника. Исходя из данных постулатов, руководители русского военного ведомства стремились усилить обороноспособность выдвинутого вперед и подверженного фланговым ударам Польского выступа крепостями. В конце XIX века, когда острие российской внешней политики стало ощутимо смещаться на Дальний Восток, безопасность западного театра стала еще более насущной задачей.

Новый военный министр А.Н. Куропаткин, – бездарный полководец, но выдающийся администратор, – делал все от него зависящее, чтобы даже увязшая в Азии Россия (здесь, конечно, предполагалось противостояние прежде всего не с Японией, которую до 1896 года не рассматривали в качестве вероятного достойного противника, а с Великобританией) могла бы удержать Польшу в случае одновременного конфликта в Европе. Сам же военный министр, писавший о себе в третьем лице, так характеризовал собственные усилия по обороноспособности западной государственной границы в отношении крепостей: «В общем, Куропаткин имел в виду создать огромный, недоступный вторжению укрепленный район на нашем передовом театре: Новогеоргиевск, Варшава, Ивангород (по реке Висле) – Западный фронт; Ивангород, река Вепрж, Коцк-Влодавский озерно-болотистый район – Южный фронт и, наконец, Северный фронт – по Нареву с крепостями Новогеоргиевск, Зегрж, Пултуск, Рожаны, Остроленка, Ломжа, крепость Брест-Литовск…»[153]

Появление фугасных снарядов и дальнобойной артиллерии вынудили инженеров перестраивать крепостные системы. В России работы начались после Русско-японской войны – новые крепости должны укрепляться так, чтобы противостоять возросшей мощи орудий. Вплоть до начала Первой мировой войны предполагалось, что крепость должна выдержать и полную осаду, дожидаясь деблокады со стороны временно отступившей полевой армии. Опыт покажет, что ни одна полностью блокированная крепость не может выдержать обстрела тяжелыми калибрами до 420‐мм включительно, что крепостной район может драться только в тесной «связке» с полевыми войсками.

Но все это станет ясно лишь в 1914 году. Пока же две основные идеи, вынесенные будущим героем обороны крепости Ивангород, военным инженером А.В. фон Шварцем из опыта борьбы за Порт-Артур, заключались в следующем: «1) необходимость заблаговременной подготовки стрелковой позиции в промежутках между фортами и 2) необходимость прочных закрытий для стрелков на фланках фортов от огня». Схема современной сухопутной крепости по Шварцу: «В центре – защищаемый город, обнесенный оградой; по периферии – отдельные укрепления, форты, с батареями между ними. Форты, промежутки между фортами и батареи составляют позицию боя, ограда же является как бы запасной, последней позицией. Кроме того, по площади, ограниченной линией фортов и оградой города, разбросаны пороховые погреба и пути сообщения, связывающие линию боя с городом»[154].

После поражения в Русско-японской войне 1904–1905 гг. и потрясений первой русской революции 1905–1907 гг. русская военная мощь оказалась надломленной. Помимо падения боеспособности вооруженных сил (революционное движение в войсках), резко сократилось финансирование военного ведомства. Конечно, и прежде получавшие кредиты чуть ли не в самую последнюю очередь крепости должны были в полной мере испытать на себе последствия смутного периода. Генерал-квартирмейстер Генерального штаба Ю.Н. Данилов, в течение всего межвоенного периода занимавшийся планированием войны против Центральных держав, указывает: «Все наши крепости ко времени приступа к переоценке их значения имели крайне устарелое начертание в плане, состояли из укреплений и построек несовременного типа и профилей, снабжены были артиллерией “музейных” образцов и, обобранные в период Японской войны, были почти лишены необходимых запасов… технически наши крепости являлись вполне немощными и в таком виде могли принести полевой армии лишь один вред. Они требовали наделения их многочисленными гарнизонами, тем большими, чем несовершеннее было техническое их устройство, и этим весьма существенно должны были ослаблять численно нашу живую силу в поле. Но даже широко снабженные гарнизонами, эти крепости не могли ни при какой обстановке явиться опорными пунктами для маневрирования полевой армии. Напротив, эта последняя вынуждалась постоянно считаться со слабой сопротивляемостью крепостей и необходимостью оказывать им поддержку во избежание возможного их падения. Из изложенного видно, что военному ведомству предстояло заняться коренным переустройством наших крепостей, каковое едва ли не граничило с почти полным возведением их заново. Для этого требовались огромные денежные средства, отпуск коих мог идти лишь в ущерб ассигнованиям на полевую армию»[155].

Между тем франко-русские соглашения требовали в случае Большой Европейской войны немедленного наступления русских армий на запад, так как к 1906 году – отставке составителя германского планирования будущей войны графа А. фон Шлиффена – было понятно, что отказываться от «Плана Шлиффена» немцы не намерены. Российская финансово-экономическая зависимость от союзника понуждала русских выполнять соглашение. Ведь французы дали деньги на подавление революции. А потом предоставили кредиты на строительство стратегических железных дорог, которые строились в Польше и Литве и должны были ускорить русское сосредоточение во имя срыва «Плана Шлиффена», предполагавшего в качестве первоочередной цели германской агрессии сокрушение Франции.

Плачевное состояние русской крепостной системы требовало громадных денежных вливаний. Военный министр Российской империи в 1905–1909 годах А.Ф. Редигер вспоминал, что после Русско-японской войны «все наши крепости были далеко не закончены, вооружены по большей части устарелыми орудиями и не имели нужных запасов. На довершение постройки верков и на снабжение крепостей современной артиллерией нужно было около 800 млн рублей. То есть такая сумма, добыть которую нечего было и думать. На одни инженерные работы в крепостях требовалось около 300 млн рублей, а ежегодно на это отпускалось всего около 6 млн! Таким образом, все эти работы могли бы быть выполнены в пятьдесят лет»[156]. С 1909 года ситуация все-таки стала более благоприятной. Чтобы сохранить в своих руках передовой театр и не допустить срыва неприятельским ударом мобилизационных мероприятий, русские единовременно выделили значительные средства на реорганизацию крепостей, как только это позволило финансовое положение страны. Так, выделенные в 1910 году военному министерству 715 млн рублей подразделялись: 147 млн на пополнение материальной части, 81 млн на тяжелую артиллерию, 373 млн на крепости, 114 млн на строительство стратегических шоссе.

Восстановление военно-морского флота, погибшего на Дальнем Востоке, да и без того безнадежно устаревшего после создания «Дредноута», поглощало массу средств. Поэтому новый военный министр (с 1909 года) В.А. Сухомлинов решил реорганизовать русскую крепостную оборону на западе страны. Было решено отнести развертывание полевых армий вглубь, на линию Белосток – Брест-Литовск, что подразумевало оставление без боя всего Польского выступа. Соответственно, существовавшие там крепости подлежали упразднению. В связи с нехваткой времени вышло так, что старое уничтожалось, а новое еще не успело вступить в строй. Поэтому, как справедливо пишет А.М. Зайончковский, «мнение о том, что Россия вступила в мировую войну почти без инженерной подготовки театра предстоящей борьбы, не будет слишком преувеличено»[157].

Первоочередному упразднению подлежали крепости Варшава и Ивангород, удержать которые на начальном этапе войны генерал Сухомлинов не рассчитывал. Старые укрепления подлежали уничтожению, чтобы противник, заняв данные пункты, не смог ими воспользоваться в своих интересах. Это было логично в случае принятия на вооружение оборонительного плана войны, а иного в условиях разрушенной армии после революции 1905–1907 годов не могло и быть.

Вынесенной вперед оставалась только крепость Новогеоргиевск, которая поглотила слишком много средств, чтобы просто так отказаться от нее. Но теперь на Новогеоргиевск возлагалась задача ведения круговой осады в начале войны. При этом усиливались те крепости, которые было решено сохранить. Таким образом, возведенная еще многолетним начальником Главного штаба Н.Н. Обручевым и его последователями крепостная система в Польше, незадолго перед войной была практически полностью разрушена, а нового еще не успели сделать вследствие нехватки финансирования и господства наступательных тенденций в настроениях командного состава. Разрушение крепостной системы, выстроенной на принципах эпохи военного министерства фельдмаршала Д.А. Милютина, производилось прежде, чем позади, на линии предполагаемого развертывания новых крепостей, была возведена новая система.

Здесь следует сказать несколько слов о той крепостной системе, от которой отказались в 1910 году. До 1903 года военное ведомство, выразителями идей которого стали Н.Н. Обручев, а затем и А.Н. Куропаткин, укрепляло речные линии Немана, Нарева и Средней Вислы мелкими укреплениями, разбросанными в ключевых точках этих линий. Руководители военного ведомства исходили из того представления, что искусственные преграды должны предоставить возможность удержания противника, преследующего наши войска в случае отступления. Армии, получившие передышку для отдыха, перегруппировки, усиления резервами под прикрытием укреплений могут вновь перейти в наступление, пожертвовав при отходе возможно меньшей частью российской территории. Та же военно-фортификационная мощь обеспечивала прикрытие развертывания русских армий в период мобилизации, их сосредоточение в пограничных районах и изготовку к наступательным действиям.

Однако уже после окончания Русско-японской войны 1904–1905 годов стали раздаваться первые смелые высказывания отдельных военных и государственных деятелей о необходимости упразднения крепостной системы государственной обороны Российской империи. Определяющим аргументом служил простой расчет соответствия между громадными материальными затратами на крепости и необходимостью полевой армии в технических средствах ведения боя. Россия была связана с Францией взаимными обязательствами на случай войны. Творец германской стратегии ведения войны на два фронта – граф А. фон Шлиффен – уже в 1906 году уходит в отставку, оставляя своим преемникам план первоочередного удара по Франции.

В результате к русско-германской границе протягивались стратегические железнодорожные линии, выдвигались кавалерийские дивизии прикрытия, а обязательства, данные союзникам по Антанте, предусматривали вторжение русских армий на территорию Германии, в Восточную Пруссию. Хорошо, конечно, иметь и крепости, и необходимое вооружение и технику для полевых войск, но финансирования не хватало, и следовало выбирать первоочередность вкладывания бюджетных средств. Как представляется, приоритет полевой армии несомненен: в современной войне крепость как самодовлеющее целое не оправдывала себя и, главное, тех затрат, что отпускались на ее строительство и дальнейшее содержание в ущерб усилению полевой армии.

Еще в 1903 году император Николай II под давлением военного министра пришел к выводу об упразднении ряда второстепенных крепостей. Однако даже и в этом случае высвободившиеся средства было предположено пустить на развитие и совершенствование оставшихся и вновь строившихся первоклассных крепостных систем. Впрочем, приведение в исполнение и этого половинчатого решения растянулось на годы. Так, при составлении сметы военного министерства на 1908 год, предполагалось отпустить 10,8 млн рублей на перевооружение артиллерии скорострельными орудиями, а 4 млн – на заготовление предметов крепостного вооружения[158]. Военное ведомство не торопилось отказываться от содержания «дорогостоящих игрушек».

Опыт Русско-японской войны был воспринят совершенно не так, как этого следовало бы ожидать. Героическая оборона Порт-Артура давала основания для вывода в пользу крупных крепостей, способных действовать как в сочетании с действиями полевых армий, так и совершенно самостоятельно. В итоге военное ведомство упразднило сложившуюся систему оборонительных линий на западных границах, заменяя их огромными ловушками для собственных войск. То есть – крепостями с круговой обороной, контролировавшими постоянные мостовые переправы на речных водоразделах, имевших стратегическое значение. Казалось бы, что и волки сыты, и овцы целы: происходит сокращение крепостных сооружений, и в то же время армия получает прочный оперативный базис для развития операций.

Однако же, как всегда, благие по внешности намерения имели исключительно отрицательные последствия. Сомкнутые крепости, якобы прикрывающие железнодорожные узлы или речные переправы, становились архаизмом. Как раз не разрушаемая оборонительная система, а вновь укрепляемые крепости были бессильны против новейшей техники. Задолго до войны главный противник-стратег России граф А. фон Шлиффен указывал в своей работе «Полководец», что во всех войнах и сражениях, которые пришлось вести Германии в новое время (Кениггрец, Гравелот, Седан, Париж) неприятельские крепости только помогали немцам. Яростный проповедник молниеносного удара и непрерывного наступления, Шлиффен писал о неприятельских крепостях: «Они непроизвольно привлекали противника, не решающегося атаковать, задерживали его и способствовали или облегчали его окружение». А один из крупнейших российских военных теоретиков называет крепости «колоссальным материальным призом»[159]. Вероятное упование противника на свои крепости побудило немцев к развитию тяжелой артиллерии, ставшей в Первой мировой войне основным средством устойчивости войск при обороне и главной силой во время наступления даже и в поле.

Но и это не все. Такой подход получил вполне логичное теоретическое обоснование. Некоторые военные деятели незадолго перед началом мировой войны указывали на тот факт, что с 80‐х годов XIX столетия, когда стало очевидным, что Германия и Австро-Венгрия являются наиболее вероятными противниками Российской империи в будущем, вдоль западной границы создавалась стратегическая оборонительная система, опасная разве только для уровня военной техники XIX века. Стереотипы прошлого продолжали довлеть над умами современности. Оборонительные сооружения на западе страны приковали к себе многочисленные гарнизоны, подчинили идею дислокации армии и, главное, провели в жизнь пассивно-оборонительные взгляды на военное дело[160].

В сознание русских военачальников вкладывалась та мысль, что не разгром войск противника, а удержание территории обеспечивает владение ею. В начале Первой мировой войны это скажется с очевидностью (1‐я русская армия под Кенигсбергом или остановка трех армий Юго-Западного фронта перед крепостью Перемышль по окончании Галицийской битвы). Районы крепостей заставляли отвлекать значительные массы войск и боевой техники для второстепенных действий, ослабляя тем самым наступательную способность полевых армий. Хотя точно так же крепость, взаимодействующая с полевой армией, предопределяет фронтальное столкновение, заставляя противника тем самым отказаться от фланговых ударов. С одной стороны, крепости способны удержать резервы противника в самый решительный момент, выигрывая время для подрыва неприятельского маневра на выигрыш темпа. С другой – притягивая к себе собственные силы, оперативно связывают их в этом районе, побуждая подставляться под удары врага (Верден в 1916 году).

Бесспорно, крепостные районы усиливают обороноспособность страны. Хорошо, если они есть, так как определенную позитивную роль крепости сыграют, по крайней мере будут иметь такой шанс. Например, в августе 1914 года французские крепости Верден и Туль получили значение опорных пунктов полевых войск. Стремясь сохранить единство фронта, крепостные части действовали во фланг и тыл обходящих германских войск, лишь бы избежать осады и неизбежной капитуляции. Крепость Туль послала на фронт тяжелую артиллерию и боеприпасы, ибо прочность общей обороны откатывавшейся к Парижу французской армии зависела в первую очередь от взаимосвязи полевых армий и крепостей: «В значительной степени благодаря крепостям французский фронт не был прорван как минимум в двух местах и тем обрушен»[161]. В то же время наиболее современная крепость Мобеж, вынесенная на границу с Бельгией, капитулировала всего через десять дней после обложения, несмотря на 50‐тысячный гарнизон при 350 орудиях. Крепость отвлекла на себя 7‐й германский резервный корпус, но трофеи немцев оправдали себя, в то время как затраты французов на строительство крепости представляются во многом напрасными. Как бы то ни было, хорошо иметь крепости, но иметь сильную полевую армию с тяжелой артиллерией еще лучше. И если денег на все не хватает, то следует выбирать.

С 1910 года воззрение руководителей военного ведомства Российской империи претерпело кардинальные изменения. Отказ от системы фельдмаршала Милютина стал достаточно неожиданным решением, вызвавшим оппозицию в среде высшего генералитета. Различия в подходах к крепостям, а значит, и к принципам развертывания и сосредоточения на западной границе, велики: «Центр тяжести милютинской системы обороны лежал в удержании в своих руках в первый, самый трудный для русских период войны, Польского мешка (Привислинский край), как отличного исходного пункта для дальнейших наступательных операций в наиболее выгодных направлениях. К этой идее и была приспособлена вся система крепостей. Центр тяжести Сухомлиновской идеи обороны лежал во фронтальном развертывании все наших армий, примерно на линии Вильно – Белосток – Брест – Ровно – Каменец-Подольский, разделенных Полесьем. В зависимости от этого Сухомлиновым была намечена и соответствующая система крепостей, по крайней мере для Северо-Западного фронта, по линии развертывания, то есть Ковно, Гродно, Осовец и Брест». При этом раскладе милютинская фортификация оставалась впереди на 250 верст и, следовательно, была подвержена ударам противника еще до того, как туда подоспеют отмобилизованные русские армии. А если вспомнить, что В.А. Сухомлинов уничтожал крепостные войска, полагаясь на наступательную мощь полевых войск, то эти крепости становились бы легкой добычей неприятеля. Но при этом сохранение Новогеоргиевска, от которого не смогли отказаться по внутриполитическим соображениям («русский форпост в Польше»), разрушало всю стройность новой системы. А.М. Зайончковский далее говорит: «Шатание крепостной мысли за последние пять лет перед войной привело к тому, что мы выступили на войну, собственно, совсем без крепостей, за исключением, может быть, одного Новогеоргиевска. Старых крепостей не поддерживали, а о сооружении новых и о переустройстве Ковно составляли проекты еще в 1912 году. Было потеряно пять лет невознаградимого времени для подготовки к войне»[162].

Справедливо, что проекты крепостей Гродно и Ковно были готовы только в 1912 году. Ковно, Гродно и Брест-Литовск стали финансируемыми крепостями потому, что на эту линию относилось развертывание. Следовательно, тем самым упразднялась предполагаемая еще Д.А. Милютиным и Н.Н. Обручевым центральная группировка войск. То есть это решение фактически предопределило разрозненное сосредоточение фронтов, которые, соответственно, теперь должны были бить не вразрез обоих противников, а, напротив, по флангам – Восточная Пруссия и Львовский район австрийской Галиции. В то же время мелкие фортификации вообще находились в заброшенном состоянии. Такие укрепления, как «Олита, Меречь, Ломжа, Остроленка, Пултуск, Зегрж, состояли из оборонительных сооружений полудолговременного типа, без постоянного артиллерийского вооружения; в районе Остроленка, Пултуск и Меречь возведение оборонительных сооружений было начато лишь после объявления войны»[163].

Крепости должны не допустить переноса борьбы внутрь своей страны, и не нарушать внутренней работы государства. Речной барьер Вислы с крепостями – это операционный базис, в котором путем применения долговременной фортификации и железных дорог до возможного предела облегчено маневрирование полевых армий. В то же время милютинская система развертывания требовала всемерного развития крепостей передового театра, включая Зегрж, Ивангород, Ломжу. Военный министр В.А. Сухомлинов уничтожил эти крепости, отнеся развертывание назад. Поэтому одна из причин невозможности русского развертывания действующей армии на Средней Висле в июле 1914 г. – отсутствие крепостей в Польском выступе.

Русские оборонительные линии по Неману, Бобру и Нареву позволяли обороняться малыми силами, что давало возможность бросить все силы против Австро-Венгрии. Однако уточненные положения франко-русской конвенции вынуждали русских также наступать и против германцев. Это – разброс сил. Как пишет В.А. Меликов, «сухомлиновский вариант стратегического развертывания требовал не эшелонирования на основных направлениях в глубину с наличием удобно расположенных резервов для маневрирования, а, напротив, фронтального развертывания всех армий царизма на линии Вильно – Белосток – Брест-Литовск – Ровно – Каменец-Подольский, разделенной почти на два равных участка благодаря огромному лесисто-болотистому району Полесья. И вместо крепостей передового театра Сухомлинов строил и укреплял крепости в районах Ковно – Гродно – Осовец – Брест-Литовск»[164]. В итоге старые крепости забросили, а новые еще не успели построить.

Так, Гродно строилась в качестве совершенно новой крепости. Это строительство велось именно в связи с изменением в планах сухомлиновского развертывания. Гродно строилась по типу большой маневренной крепости, но крепость совершенно не была закончена и играла лишь роль укрепленной переправы. Точно так же и Ковенская крепость находилась к моменту мировой войны «в совершенно незаконченном виде»[165].

Система больших маневренных крепостей на передовом театре, предназначенная для обеспечения развертывания полевых армий на главных направлениях – Новогеоргиевск, Варшава, Ивангород, Ковно, Ломжа, Осовец, Брест-Литовск, получила высокопарное наименование «Порт-Артур на Висле». При этом, крепость Новогеоргиевск считалась «передовой крепостью в Европе» еще со времен Александра III, сохранив этот статус до капитуляции летом 1915 г.[166] Тем болезненнее было воспринято падение Новогеоргиевска как в России, так и за границей.

С 1910 года пришлось отказываться от этого, разоружая Варшаву, Ивангород и Ломжу. Причина отказа от крепостной системы «Порт-Артура на Висле»: разница в сроках сосредоточения и мобилизации. В Генеральном штабе подсчитали, что если немцы ударят на Востоке главной силой, то русские смогут принять удар лишь на линии Ковно – Гродно – Брест-Литовск, которые и стали укреплять. В случае же первоочередного удара германских армий на Западе русские все равно должны были наступать, и крепости не могли пригодиться. Отсюда и отнесение линии на восток.

В свое время, в XVII столетии, «король-солнце», французский король Людовик XIV, повелел выдающемуся инженеру Себастьяну Ле-Претр де Вобану возвести по западной границе Франции сплошную линию укреплений – «железную границу» от Ла-Манша до Швейцарии. Это строительство потребовало столько средств, что опустошило казну, вынудив сократить объемы финансирования вооруженных сил. В итоге французская армия, ранее превосходившая противника в артиллерии, стала уступать австрийцам, испанцам и немцам. Масса солдат была задействована на гарнизонной службе, зато в полевых войсках людей всегда не хватало. То есть, постройка первоклассных крепостей привела к пассивности в характере ведения войны, что в конечном счете не позволило имевшим для того шанс французам вырвать европейскую гегемонию.

Крепости были призваны играть роль центров сопротивления при содействии операциям полевых армий. Сила обороны такой крепости строилась на применении артиллерийского огня с возможно более дальних дистанций и проведении контратак подвижных частей гарнизона. Подвоз боеприпасов и переброска резервов возможны лишь в случае отсутствия блокады крепостного района и сохранения непосредственной связи с фронтом полевых войск.

Отступление полевой армии в крепостной район для создания угрозы флангу и коммуникациям противника было решительно отвергнуто уже после Франко-прусской войны 1870–1871 годов. Гибель осажденной армии маршала Ф.-А. Базена в Меце доказала, что при современном состоянии техники (тяжелая артиллерия больших калибров) и сети коммуникаций (возможность быстрой переброски подкреплений железнодорожным маневром) осаждающий может удержать блокаду сравнительно малыми силами, высвобождая главные силы для продолжения наступления вглубь территории противника. Хотя такие выводы были сделаны и с опозданием (тот же Мец все-таки приковал к себе германские армии; блокада Плевны в 1877 году осуществлялась главными силами русской армии, хотя ситуация вовсе и не требовала этого), но к началу XX века положение вещей стало очевидным. Упорная осада японцами Порт-Артура в 1904 году прежде всего объясняется необходимостью для японцев уничтожить русский флот, чтобы обеспечить себе безусловное превосходство на море (являвшееся ключом к выигрышу войны) даже и при подходе Балтийских эскадр русского Военно-морского флота.

Согласно планам В.А. Сухомлинова, перестройка крепостей должна была быть закончена в 1921 году. Кто бы дал России такой срок в эпоху империализма? Соответственно, кредиты отпускались соразмерно – по два-три миллиона в год. Причина отсталости России в крепостном отношении заключается как раз в этой самой соразмерности – на все тратили постепенно. А следовало бы сначала бросить все имевшиеся в наличии деньги на тяжелую артиллерию, потом – еще куда-то, и так далее. В зависимости от наиболее насущных нужд. А так не успели ничего.

Представляется, что приоритет тяжелой артиллерии перед крепостями в Польше очевиден: Россия имела активно-наступательное планирование, и тыловые крепости были вовсе ни к чему, пока не была, как говорится, «пришита последняя пуговица» в полевых войсках. Даже те мероприятия, что все-таки были сделаны, не доводились до конца вследствие сопротивления поклонников крепости: «Пожалуй, наиболее крупной ошибкой было ограничение реформы Сухомлинова уничтожением крепостной пехоты. Следовало уничтожить и артиллерию сухопутных крепостей, переформировав ее в запряженные тяжелые батареи и создав при них обширную систему скрытых кадров для формирования новых тяжелых батарей при мобилизации»[167]. В итоге в 1910–1914 годах, когда армия жизненно нуждалась в тяжелой артиллерии и реформе по изменению числа орудий в полевых батареях, увеличиваются кредиты на устройство и усиление крепостей. Правда, теперь деньги отправлялись лишь на ключевые районы: Новогеоргиевск, Гродно, Брест, Ковно.

Что касается финансирования, то после единовременного вливания, рассчитанного на восстановление, подорванное событиями 1904–1907 годов, оно не было слишком большим для крепостей. Если учесть сметы бюджетной комиссии Государственной Думы, где ассигнования рассрочивались на пять – десять лет, то каждая первоклассная крепость (Владивосток, Кронштадт, Севастополь, Новогеоргиевск, Осовец, Брест-Литовск, Гродно) могли рассчитывать на ежегодный кредит в 2–5 млн рублей. Между тем один современный форт стоил 3 млн рублей. Русские крепости (где, по крайней мере, была крепостная артиллерия) перед Первой мировой войной, это: морские крепости Петроград, Выборг, Кронштадт, Свеаборг, Севастополь, Очаков, Керчь, Михайловское, Владивосток, Николаев. А также сухопутные крепости Ковно, Усть-Двинск, Варшава, Новогеоргиевск, Брест-Литовск, Ивангород, Осовец, Ломжа, Гродно, Карс, Александрополь, Кушка, Термез. Часть их была упразднена и заброшена.

В любом случае артиллерийское вооружение русских крепостей не отвечало требованиям современной техники. Участник Первой мировой войны, чья батарея в самом начале была переброшена в Брест, писал: «Крепость Брест-Литовск в настоящее время могла бы только сыграть некоторую роль в общей боевой линии как укрепленный опорный пункт. Как крепость она уже устарела и характером своих фортов, и своим вооружением. И только в недавнее время было приступлено к постройке нескольких новых фортов, отвечающих современным требованиям. Что касается вооружения крепости, то таковое почти полностью состояло из орудий образца 1877 года, в настоящее время малопригодных. Из всего артиллерийского вооружения крепости только две или три шестидюймовые гаубичные батареи новейшего типа представляли собой действительно серьезное вооружение, но и те были уже предназначены к отправке на фронт»[168].

По табели вооружения русские крепости в 1913 году должны были иметь 4884 орудия. Состояло на вооружении и заказано – 2813. Некомплект – 43 %. Часть заказных орудий не поступила. Также в крепостях находилось более 3 тыс. орудий устаревших систем, уже принципиально снятых с вооружения и фактически не могущих сыграть никакой роли в обороне. Артиллерийское вооружение крепости подразделялось на следующие отделы: 1) постоянное вооружение фортового пояса; 2) вооружение крепостной ограды; 3) частные артиллерийские резервы (для отражения атаки открытой силой); 4) главный резерв (вооружение фортового участка, избранного неприятелем для постепенной атаки); 5) запас артиллерии. Согласно теории, вооружение крепостных фортов состояло из противоштурмовых орудий (3‐дюймовые и 57‐мм скорострельные пушки) и пулеметов (шесть – восемь единиц на форт), фланкирующих орудий (57‐мм скорострельные пушки). Вооружение долговременных промежуточных батарей – дальнобойные 6‐дм и 42‐лин. пушки; 6‐дм и 8‐дм гаубицы; мортиры. Артиллерийский резерв крепости составляли полевые орудия – 3‐дм пушки, 48‐лин. гаубицы и 6‐дм полевые мортиры. Характерный же крепостной тип орудий – 6‐дм пушки, 6‐дм гаубицы, 8‐дм мортиры. Например, для крепости в 16 фортов необходимо иметь более тысячи орудий, в том числе 700 пушек ближнего боя или мелкого калибра и 516 пушек и гаубиц дальнего боя или крупного калибра[169].

Большинство орудий, состоявших на вооружении крепостных районов русской Польши, были переданы в крепости из расформированной осадной артиллерии. В основном это пушки образца 1877 года, которые в большинстве своем могли стрелять лишь со стационарных, заранее подготовленных платформ. Как говорилось выше, если недостаток орудий в крепостях составлял в среднем около 45 % от положенного количества, то некомплект новейших орудий доходил до 80 %. Новых же тяжелых гаубиц в ряде крепостей не было вовсе за полным их отсутствием. Таким образом, «большинство орудий, состоявших на вооружении сухопутных крепостей, было устаревших образцов, не отвечавших современным требованиям, хотя ко многим орудиям был применен вместо черного бездымный порох и некоторые лафеты были усовершенствованы, что повысило баллистические качества орудий и увеличило скорость стрельбы»[170].

Сила обороны крепостей, как правило, строилась на вынесенных вперед фортах, чтобы предохранить от разрушения дальнобойной артиллерией цитадели и складов. Еще после Франко-прусской войны 1870–1871 годов стало ясно, что технические требования повысившейся дальнобойности артиллерии вынуждают выносить перед крепостями линию фортов с тем, чтобы не допустить артиллерийского обстрела ядра крепости. Однако такая система практиковалась гораздо раньше. Как отмечает советский редактор издания труда К. фон Клаузевица «О войне», «в эпоху Клаузевица Пруссия уже развивала свои крепости на Рейне как крепости-лагери, с этой целью на расстояние двух-трех километров от ядра крепости выносилось несколько фортов. Такие крепости-лагери являлись прекрасным убежищем для прусских войск, расположенных в рейнских провинциях Пруссии, отделенных от основного материка прусской территории, и позволяли этим войскам переждать натиск французов до момента прибытия главных сил прусской армии. Таким образом, линия вынесенных фортов образовалась первоначально под давлением оперативных, а не технических требований».

Но форт есть всего лишь только убежище для живой силы. Вся оборона строится на промежуточных батареях, контролирующих как огневую мощь фортов, так и промежутков между ними. И здесь главную роль в обороне крепости играет артиллерия, сосредоточенная на промежуточных батареях. Так, Р.И. Кондратенко, своевременно построивший эти батареи в Порт-Артуре (литерные батареи или, например, прославленная А.С. Степановым в эпопее «Порт-Артур» Залитерная батарея), сумел удержать крепость. Но против Порт-Артура тогда не действовали тяжелые пушки. Напротив, в 1914 году бельгийский Льеж пал так быстро потому, что там не было промежуточных батарей, и немцы, бросившись между фортами, сразу же взяли город, после чего уже разбивали тяжелой артиллерией форты. Общий вывод и для Западного, и для Восточного фронтов: «Отдельные крепости нельзя было удержать. Объединение ближней и дальней обороны было нецелесообразно. Все формы являлись исключительно благоприятными целями для артиллерии. Они также были малоцелесообразны и как опорные пункты ближней борьбы. Все укрепления подготавливались к штурму 42‐см мортирами. Фортовые укрепления часто изнемогали от одного морального воздействия артиллерийского огня. Бронированные орудия, имевшие наблюдение внутри укрепления, оказывались бесполезными. Если они и не были разрушены, то становились небоеспособными в результате сотрясений или повреждения механизмов вращения»[171].

В русских крепостях не было современных пушек, способных на равных биться с немецкими осадными группами. Цитированный выше П. Клокачев указывает, что вооружение долговременных промежуточных батарей – это дальнобойные 6‐дм и 42‐лин. пушки, а также 6‐дм и 8‐дм гаубицы. Этих орудий современных образцов, как и промежуточных батарей и узлов, без которых линия фортов теряла свое значение, в русских крепостях практически не было. Отсюда и быстрое падение крепостей в кампании 1915 года. Согласно всеподданнейшему докладу по военному министерству за 1914 год, к 1 января 1915 года в крепостях состояло около 7634 орудий и 3234 полупудовые мортиры[172]. Однако в львиной своей доле все это был устаревший хлам. Эти орудия не годились ни для обороны самой крепости, ни для усиления полевых армий.

Недаром все мало-мальски годные для ведения современной борьбы батареи осенью 1914 года были переданы фронту и передовым крепостям, а для штурма Перемышля не было соответствующих тяжелых калибров, что вынудило главнокомандование Юго-Западного фронта блокировать австрийскую крепость и осаждать ее измором. Пришлось обращаться к иностранным закупкам. Так, в 1914 году русское военное ведомство закупило в Японии старые, но все-таки пригодные для войны тяжелые орудия, которые почти все пошли в крепости взамен изымаемых оттуда русских крепостных пушек для полевых армий, брошенных в Карпаты и Восточную Пруссию.

Нехватка осадной артиллерии побудит русское командование широко (по меркам 1914 года, конечно) использовать бомбардировщики при осаде неприятельских крепостей. Начиная с декабря 1914 года «подробная разведка укреплений, наведение артиллерии и бомбометание собственно с аэропланов намного упростили процесс взятия крепостей. К подобному активному использованию авиации русское командование принудило отсутствие тяжелой осадной артиллерии и катастрофический недостаток в этот период в русской армии артиллерийских снарядов»[173]. Противник же оказался в ином положении. Тяжелые гаубичные батареи австро-германцев щедро снабжались боеприпасами, что в 1915 году стало одной из главных причин быстрого крушения русской крепостной системы в Польше.

Согласно предвоенному реформированию сухопутной армии, предпринятой министерством В.А. Сухомлинова, крепостные войска упразднялись совсем, а мобилизационные формирования относились вглубь страны, ближе к источникам живой силы. Эта мера должна была усилить мощь полевых армий. Ведь теперь из резервистов должны были формироваться второочередные дивизии, которые подлежали переброске на театр военных действий. Причина тому – недостаточная сила ударной группировки вследствие технической слабости; количество живой силы должно было возместить нехватку техники. Таким образом, «поскольку теперь мобилизация армии должна была производиться в центральных регионах России, оборонительная роль западных крепостей в начальной фазе войны становилась избыточной. Более того, Сухомлинов утверждал, что в любом случае прогресс дальнобойной артиллерии лишал существование крепостей всякого смысла – стоимость их содержания, не говоря уже о необходимости усовершенствования, чтобы они могли противостоять огневой мощи современной артиллерии, составляла сотни миллионов рублей – сумма, которую разумнее было пустить на текущие армейские нужды»[174].

Еще 8 мая 1908 года начальник Генерального штаба Ф.Ф. Палицын писал премьер-министру П.А. Столыпину: «… живая сила государства, армия, в современном ее виде слаба и числом, и устройством. Имея за собою обширные пространства, мы в случае неуспеха не приспособлены – по своему устройству, численности своих обученных запасных и заготовке средств – вести на Западе войну длительную. Мы рассчитываем на такую борьбу, ссылаясь на пример Отечественной войны, но, надо признать, средств к такой борьбе и надлежащей подготовки у нас в наличности нет»[175]. Но о крепостях не забыли. Для создания постоянных гарнизонов крепостей Гродно, Ковно, Новогеоргиевск, Осовец и Брест-Литовск должны были быть сформированы третьи бригады в составе перволинейных 2, 16, 26, 28 и 38‐й пехотных дивизий.

Слабость крепостных войск была известна уже давно. Крепостные войска до своего упразднения все полевые занятия и маневры проводили в крепостном районе и поэтому отлично знали местность. Но если немцы в состав постоянных гарнизонов назначали местных жителей, состоявших в запасе, то русские, имея крепости на территории Польши, не могли взять с противника пример: полякам не доверяли. Отсюда и слабость крепостных гарнизонов как войсковых единиц. Участник войны вспоминал: «Если крепостная артиллерия была падчерицей среди частей нашей артиллерии, то такими же пасынками были в пехоте крепостные пехотные батальоны. Думаю, что вакансии в эти пехотные батальоны были среди юнкеров военных училищ еще менее популярны, чем вакансии в крепостную артиллерию среди юнкеров артиллерийских училищ. И словно для того, чтобы подчеркнуть приниженное положение крепостной пехоты, им было присвоено приборное сукно крайне невзрачного коричневого цвета». Прозвища – «крем-брюле» и «шоколадные батальоны»[176].

Причины такого отношения к крепостной пехоте ясны: войны всегда велись вне России, а крепостные войска – это преемники так называемых гарнизонных войск. Стоит также вспомнить, что в свое время гарнизоны многих крепостей состояли из инвалидных команд. Крепостными гарнизонные войска вообще стали именоваться только с 1859 года. Безусловно, хорошо иметь постоянные подразделения в качестве гарнизонов крепостей. Например, французский автор считает, что «укрепления приобретают ценность только с течением времени, когда они действительно находятся в исправном состоянии, когда их защитники приобретут известный опыт и будут уже закалены войной… Человек, внезапно оторванный от занятий мирного времени, лишь постепенно привыкает к опасности, которая в начале войны всегда принимает неожиданный характер. Многие крепости первой линии не пали бы так скоро после нескольких месяцев кампании»[177]. Но русские были вынуждены выбирать слишком по многим позициям. И на этот раз компромисс не годился: русские ударные группировки обязывались на наступление в самом начале войны, и потому приоритетом ставилась полевая армия.

Расформировав перед войной крепостные войска, русские не имели права использовать крепости иначе как в линии полевых войск (Осовец – единственный пример), но никоим образом – сами по себе. Между тем все вышло как раз наоборот: продолжало господствовать воззрение на крепость как фортификацию, способную к изолированной обороне. Упразднение крепостных войск должно было увеличить силу полевой армии. Надо вспомнить, что русская армия вообще готовилась, по выражению И.И. Вацетиса, в качестве сильнейшего удара для выигрыша генерального сражения, долженствовавшего, согласно существовавшим воззрениям, решить исход войны.

Однако уже в ходе сосредоточения масса второочередных дивизий мгновенно была разбросана по крепостям в качестве прикрытий, что лишило полевые армейские корпуса живой силы. А ведь те же австрийцы сразу же влили резервные дивизии в армейские корпуса, а немцы вообще до войны предусмотрели их объединение в резервные корпуса. Промах был осознан достаточно быстро, но к этому времени уже последовал Танненберг. То есть дело не в упразднении крепостных войск, а в инертности мышления: правильную меру (огневая ружейная мощь каждого армейского корпуса, по итогам сухомлиновской реорганизации, увеличивалась на треть) умудрились загубить в ходе войны, запирая эти войска в крепостях, которым никто не угрожал, что существенно сказалось на ходе первых операций.

В 1905 году фельдмаршал А. фон Шлиффен говорил: «Современные большие крепости не имеют целью способствовать оборонительным операциям. Напротив, они предназначены сделать способными к наступлению даже численно более слабые силы, давая возможность войсковым соединениям, пользующимся крепостями, наносить внезапные удары в самых различных направлениях и прикрывая их фланги и тыл». Не прошло и двух лет, как русские вновь меняют свое оперативно-стратегическое планирование. По настоянию штабов военных округов развертывание опять было вынесено вперед, к линии государственной границы. Правда, в связи с планами Генерального штаба, предусматривавшего одновременное наступление в Восточную Пруссию и Галицию, крепости Средней Вислы не стали восстанавливаться.

В 1912 году планы русской мобилизации и сосредоточения были изменены. В отношении же крепостей было установлено, что впредь до усиления полевой армии изменений в крепостные районы вноситься не будет. Следовательно, Россия встретила Первую мировую войну в крепостном отношении на параметрах 1910 года. Это – укрепленный правый (северный) фланг против наиболее сильного противника (Германии): крепостные районы Новогеоргиевска, Осовца, Ковно. Это – начавший восстанавливаться тыл в виде крепостей Гродно и Брест-Литовск. При всем том левый (южный) фланг, находившийся против более слабого противника (Австро-Венгрия), в крепостном отношении восстанавливаться не стал, так как русское планирование войны было рассчитано на победу над австрийцами в приграничном сражении генерального свойства.

Поэтому заброшенный было Ивангород за год до начала войны получил вновь своего коменданта. Но ни постоянного гарнизона, ни артиллерии туда так и не было поставлено. Упразднение крепостных войск перед войной вынудило оборону крепостей возложить на полевые войска прикрытия. Именно поэтому 72‐й пехотный Тульский полк А.А. Курбатова с двумя батареями 18‐й артиллерийской бригады остался для обеспечения важного железнодорожного узла Ивангород и прикрытия переправ через Вислу и Вепрж[178]. А комендантом крепости являлся командир 2‐й бригады 18‐й пехотной дивизии Е.М. Михелис, с началом войны, естественно, убывший на фронт.

Точно так же не стала восстанавливаться в крепостном отношении и Варшава, ибо переноса боевых действий на линию Средней Вислы не предполагалось. Единственно, что перестали уничтожать старые форты. Забавно, но факт: первыми из крепостей, которым предстояло выдержать сильнейшие удары неприятеля, если не считать маленького форта-заставы Осовец, стали именно заброшенные крепости – Варшава и Ивангород. Именно эти пункты вместе с Осовцом и несли на себе тяжесть крепостной борьбы на Восточном фронте в кампании 1914 года. Время прочих крепостей настанет в 1915 году.

Оборона линии Средней Вислы Варшава – Ивангород стала ключевой в первый год войны, так как закрывала собой дорогу в пределы русской Польши, одновременно являясь базисом, прикрывающим сосредоточение ударной русской группировки, готовящейся к вторжению в пределы Германии (от Варшавы) либо Австро-Венгрии (от Ивангорода). Столица Польши – Варшава – перешла под владычество российской короны по окончании Наполеоновских войн согласно решениям Венского конгресса, разделившего Европу между державами-победительницами и определившего сферы их влияния. Все эти годы – сто лет до начала Первой мировой войны – русские считали поляков своими ненадежными подданными и старались всеми силами удержать Польшу в составе империи.

Взаимовлияние двух народов носило причудливый характер. С одной стороны, памятуя Смуту начала XVII века и роль в ней Речи Посполитой, русские всячески подавляли проявления польской самостоятельности и суверенитета, не желая повторения горьких уроков прошлого. Поляки были ограничены в некоторых правах на территории государства (университеты, офицерские чины и проч.). Высшие лица Российской империи после восстания 1863 года уже не помышляли даже о предоставлении Польше какой-либо автономии – лишь начало Первой мировой войны вынудило российские власти задуматься над данной проблемой.

С другой стороны, в целях сохранения своего господства над Польшей – пограничной с германскими странами (Германия и Австро-Венгрия) территорией – русские были вынуждены всеми силами развивать Привислинский край. Здесь возводилась стратегическая железнодорожная сеть, несравненно более густая, нежели в целом по стране (после обретения Польшей независимости в 1917 году все это достанется новому суверенному государству). Здесь возводились крупные заводы (достаточно упомянуть только Лодзинский промышленный район). Поляки в львиной своей доле верно служили России в вооруженных силах и на всякой другой государственной службе. Польские землевладельцы имели несравненно большие права, нежели трудившиеся на их землях белорусы и украинцы. Перечисление всего просто невозможно.

Политика русификации Польши и Финляндии, проводившаяся правительствами последних российских императоров Александра III и Николая II, только способствовала усилению и углублению противоречий между двумя народами. Характерным признаком этого недоверия стало строительство немного севернее Варшавы мощной крепости Новогеоргиевск – бывшего Модлина. В самой же польской столице также была возведена цитадель, обеспечивавшая контроль над всегда могущим загореться в мятеже городом. Значение Варшавы как крепости на западной границе России невозможно переоценить. В свое время еще готовившийся к вторжению в Россию Наполеон говорил: «Это будет настоящая крепость великого герцогства. В ней должно поместить арсенал, магазины артиллерийские и комиссариатские и все запасы так, что если бы и Варшава взята была, то эта крепость осталась бы и доставляла бы господство над обоими берегами Вислы и Нарева».

Совместно с крепостью Новогеоргиевск Варшава составляла тот стратегический заслон, что прикрывал русское сосредоточение и развертывание на западной границе. Вместе с тем выдвинутый вперед Польский балкон являлся базой снабжения русских войск, действующих в Европе. После же активного железнодорожного строительства Варшава стала крупнейшим узлом коммуникаций русской Польши. Немцы так писали о значении варшавского крепостного района: «Находясь при слиянии больших водных оборонительных линий пограничной полосы, он прикрывает самым надежным образом происходящее за ними первоначальное сосредоточение русских войск. В случае же наступления немцев на линию рек Вислы и Нарева вынуждает их избирать пункты переправ через них в значительном удалении от района, а после переправы оставлять против него серьезные силы. В случае наступления русских в Германию укрепленный район послужит стратегическим тет-де-поном и местом склада различного рода запасов для операций против немецких крепостей»[179].

Составление стратегического планирования в России в середине XIX века по окончании Крымской войны 1853–1856 годов привело к тому важному выводу, что польская столица должна являться крепостью. А именно – крепостью современного типа, имеющей не только укрепленный центр, но являющейся самой центром крепостного района. Варшава стала обноситься фортовым поясом, дабы не допустить обстрела города и его жизненных точек современной дальнобойной артиллерией. Опыт осады Парижа немцами в 1870 году не прошел даром, а Варшава справедливо представлялась русским форпостом, вынесенным вперед для удара по великим европейским державам в случае военного конфликта с ними.

Исследователь пишет, что «в 1880 году победили генералы Главного штаба, считавшие необходимым сделать город Варшаву большой крепостью. Они аргументировали свою позицию тем, что город и переправы легко, несмотря на цитадель, попадут в руки противника со всеми его богатейшими средствами. Тогда, если бы цитадель и обстреливала переправы, они все-таки находились бы в руках населения и неприятеля, и упорная оборона Новогеоргиевска не имела бы того значения, как в том случае, если бы Варшава как крепость находилась в наших руках, позволяя также пользоваться ей для активных операций на левом берегу Вислы. Все железнодорожные пути от германской границы заперты Варшавой. Она же не дозволяет захватить железнодорожные мосты, она же принимает в себя весь подвижной состав железнодорожной заграничной колеи, протянутой от Вены и Берлина даже до правого берега реки включительно. Она же должна была образовать краеугольный устой будущего обширного стратегического плацдарма на передовом театре войны»[180]. Эти выводы последовали на основании оценки итогов Русско-турецкой войны 1877–1878 годов.

Заключение франко-русского союза в 1892–1893 годах привело к дальнейшему укреплению западного плацдарма Российской империи. Теперь, когда Европа разбивалась на противостоящие и готовые сойтись в Большой Европейской войне военно-политические блоки, Германия и Австро-Венгрия стали восприниматься в качестве потенциальных врагов. В Польше начинает строиться стратегическая железнодорожная сеть, призванная ускорить сосредоточение русских армий на западной границе. В Польше расквартировывается все больше и больше войск, долженствовавших принять на себя тяжесть первых операций. То есть в Польшу вкладывается все больше и больше средств.

Ясно, что это укрепление не могло пройти и мимо крепостей. В том числе и мимо Варшавы. Суть проблемы заключалась в том, нужен ли России выдвинутый на запад стратегический плацдарм или нет. Франко-русские договоренности предполагали необходимость русского удара по Германии, а значит, ведения наступательных действий с самого начала войны. Тем не менее «в середине 90‐х годов прошлого столетия укрепленный район в Польше подвергался самой разнообразной критике. Часть военных специалистов, основываясь на действиях соседей, считала, что он безусловно необходим, а другая находила неполезным внушать полевым войскам “паническое” настроение, укрывая их под защитой крепостей. Полемика в военной литературе, на тактических и стратегических играх военных округов, была весьма яростная, но все же одержало верх мнение стоявших за такой широкий плацдарм»[181]. Таким образом, Варшава должна была оставаться крепостью. И не просто крепостью – но крепостным районом современного типа.

Начало XX века спутало все прошлые расчеты. Поражение в Маньчжурии и Первая русская революция стали причиной расстройства финансов Российской империи. Дело дошло до того, что премьер-министр С.Ю. Витте был вынужден просить деньги по всей Европе на подавление революционного движения. Соответственно, после 1906 года резко уменьшилось финансирование Вооруженных сил. В этой обстановке стало не до крепостей. Средства на поддержание крепостных районов в должном состоянии отпускались скудные и явно недостаточные. На повестку дня встал вопрос о существовании крепостей вообще. И здесь вновь сыграли свою роль статьи франко-русского союзного договора.

Совместное оперативно-стратегическое планирование французского и российского Генеральных штабов в своей основе опиралось на противодействие германскому плану войны, известному как «план Шлиффена». Не имея объективных возможностей для одновременной равной борьбы на двух фронтах, граф Шлиффен в своем планировании перенес тяжесть первого немецкого удара на Францию. Тому было много причин. Это и малая глубина французского театра войны, что позволяло немцам добиваться победы, не растекаясь своими армиями по громадному пространству, как в России. Это и вероятность того, что итальянцы отвлекут на себя часть французских войск, а австро-венгры, напротив, сумеют сковать большую часть русской действующей армии. Это и коммуникационная составляющая, на которую опиралась превосходно оснащенная технически германская армия.

Умелое манипулирование союзными договоренностями относительно ведения наступательных действий в сочетании с объективными трудностями денежных вливаний в Вооруженные силы привели к тому, что военный министр сумел добиться упразднения передовых крепостей – Варшавы и Ивангорода, запиравших линию Средней Вислы. От упразднения уцелел только Новогеоргиевск. Подъем российской экономики с 1910 года побудил военное ведомство в 1912 году принять на вооружение новое планирование, основанное на сосредоточении шести армий вдоль государственной границы. Однако это решение было принято под давлением штабов военных округов (прежде всего Киевского военного округа) и против желания военного министра и его ставленников в Генеральном штабе. Пользуясь тем, что развертывание предполагалось вне Вислы, военный министр все-таки не стал восстанавливать уже к тому времени «заброшенные» крепости.

Объективная оценка есть вещь тяжелая. Современники, исходя из уже известного хода событий Первой мировой войны, единодушно критикуют В.А. Сухомлинова, сменившего курс развития русских крепостей после замены прежнего министра А.Ф. Редигера. Например, комендант Ивангорода вспоминал, что при генерале Сухомлинове «в военном министерстве укрепилась новая идея – уничтожения крепостей. Почти в течение четырех лет оказалось невозможным поднять вопрос о перестройке крепостей, что нанесло непоправимый вред нашей военной готовности»[182]. Оценивая же принимаемые решения издалека, надо отметить, что мнение военного министра относительно крепостных районов передового театра нельзя воспринимать однозначно.

С одной стороны, действительно, упразднение крепостей ослабило русскую оборону на западной границе. С другой – финансирования все равно не хватало (самый наглядный пример – невозможность своевременного перевода легких 3‐дм батарей с 8‐орудийного на 6‐орудийный штат), масса денег ушла на восстановление флота, да и план войны был наступательным. Крепости все равно не могли финансироваться иначе, как по остаточному принципу. Что сказали бы современники, если бы русский Северо-Западный фронт в августе 1914 года не был разбит под Танненбергом, а сумел бы уничтожить германскую 8‐ю армию и выбить немцев из Восточной Пруссии, создав тем самым условия для броска на Берлин? Именно так и должны были действовать русские армии в начале войны. А войсками, руководимыми бездарными военачальниками, в войне руководил все-таки не генерал Сухомлинов. Что тогда сказали бы современники, видя, что войскам не хватает технических средств ведения боя, но зато на Висле стоят современные крепости, оставшиеся в глубоком тылу? Кого тогда бы корили за напрасную трату средств на чисто оборонительные сооружения?

Другое дело, что можно было бы просто «забросить» упраздняемые крепостные районы и ограничиться этим. Тем более что угроза войны так и витала в воздухе. Но нет – в своем стремлении предусмотреть каждую мелочь, упуская из виду самое главное, упразднением не ограничились. Было решено уничтожить уже имевшиеся укрепления, чтобы они не достались противнику (напомним, что по плану 1910 года линия Средней Вислы сдавалась без боя). Во имя этого форты варшавского крепостного района стали взрывать, одновременно таким мероприятием ликвидируя ставшие ненужными запасы черного пороха, скопившиеся на складах. Бывший военный инженер так вспоминал об уничтожении варшавского форта литеры «Ч» старым порохом перед войной: «Электрический запал сделал свое дело, и через какой-то момент раздался страшный взрыв. Место нахождения форта было окутано желто-черным дымом. Затем среди клубов этого дыма появился в воздухе весь форт… Трудно сейчас сказать, сколько мгновений он стоял в воздухе, а потом рухнул, также со страшным грохотом, и все пространство было заполнено желтым дымом, столбами пыли и какими-то осколками камня, дерева… На другой день утром рабочие отобрали оставшиеся нужные куски, землю распахали, разровняли, и… форта не стало»[183].

Как известно, развитие военных действий в начале войны пошло не по самому оптимистичному сценарию. В Галиции австрийцы были разбиты, но не уничтожены. В Восточной же Пруссии русские вообще были разгромлены, несмотря на общее превосходство в силах. Сказался тот самый фактор, что привел к поражению на Дальнем Востоке в 1904–1905 годах: отрицательный подбор высшего генералитета. Отразив атаки русских, немцы сами перешли в контрнаступление.

Имея меньше живой силы, но обладая преимуществом в маневренности, германское командование (командарм-8 П. фон Гинденбург и его начальник штаба Э. Людендорф) перенесло удар на наименее защищенный участок боевых действий – линию Средней Вислы. Русские были вынуждены бросать сюда армии из района Нарева и из Галиции, однако противник был быстрее. Чтобы устоять, крепости должны были сдержать напор врага. Но Варшава и Ивангород уже четыре года как были упразднены, гарнизоны распущены, более-менее новая артиллерия раскассирована по другим крепостям, а часть фортового пояса вообще взорвана.

Уже 25 сентября 1914 года начальник инженеров Варшавской крепости сообщал командарму-2 С.М. Шейдеману: «На правом берегу реки Вислы все варшавские укрепления срыты. В настоящее время возводятся полевые окопы для прикрытия [варшавского пригорода] Праги на правом берегу». Крепостные районы по своему характеру переходили в управление начальника инженерных снабжений армий фронта, в руках которого сосредоточивались: «1) содержание сведений о наличии инженерных запасов в армиях, крепостях, а также в инженерных заведениях и складах тылового района; 2) содержание сведений о главнейших инженерных работах, производимых в районе армий, и о необходимых материалах и предметах инженерного снабжения, подлежащих заготовке и высылке распоряжением начальника инженерных сообщений для осуществления намеченных работ; 3) разработка соображений и распоряжений по снабжению войск, управлений, учреждений и заведений, а также крепостей, подчиненных главнокомандующему армиями фронта, всеми необходимыми предметами инженерного довольствия; 4) производство сношений с главным военно-техническим управлением о своевременной высылке в район военных действий необходимых предметов инженерного довольствия, коих не имеется на месте; 5) указания по производству инженерных работ в техническом отношении, по правильному использованию технических инженерных средств и по содержанию их в исправности; 6) отдача распоряжений по производству всех оборонительных работ в тыловом районе»[184].

Между тем Варшава и Ивангород, контролируя постоянную мостовую переправу через Вислу, являлись ключевыми пунктами в борьбе за Польский выступ. Их занятие австро-германцами означало ведение изнурительной борьбы в Польше, где преимущество получало не численное превосходство, а технические средства ведения боя. Состояние же польской столицы для выполнения оборонительных функций являлись плачевными: «Укрепления 11 фортов первой линии обороны и 6 фортов второй линии были взорваны при ликвидации крепости, за исключением оборонительных казарм. В крепостной артиллерии было 28 полевых и 52 тяжелых орудия, при потребности в 500; в 27‐м армейском корпусе было две артбригады и мортирный дивизион»[185]. Просчеты в состоянии крепостных районов пришлось восполнять избыточной кровью пехоты, дравшейся в неблагоприятных условиях. Русские Сибирские корпуса сражались в численном меньшинстве (впредь до подхода резервов) и нехватке техники (под Варшавой не хватало ни артиллерийских орудий, ни снарядов для уже имевшихся).

Во время Варшавско-Ивангородской операции не имевшие тяжелых батарей русские войска, отжимаемые неприятелем к Висле, нуждались в искусственных укреплениях. Причина тому – превосходство противника на первом этапе операции во всех отношениях. Главное – в маневренности и движении, что позволяло немцам иметь превосходство и под Ивангородом и под Варшавой до тех пор, пока к оборонявшимся русским соединениям не подоспели перебрасываемые подкрепления, а на левом берегу Вислы не были образованы плацдармы, отвлекшие на себя часть неприятельских сил. Как писал современник, «в этот момент ожесточенной борьбы на р. Висле за переправы особенно чувствовалось уничтожение предмостных фортов у Варшавы и Ивангорода»[186]. Пехоте пришлось принять бой в наскоро сооружаемых полевых укреплениях. Это – под ударами тяжелой германской артиллерии.

Гарнизон Варшавы к 15 октября 1914 года состоял всего из 12 батальонов ополчения: 131 офицер и 9885 солдат, плюс одна сотня и две саперные роты при 42 крепостных пулеметах и 110 орудиях. Благо что немцы не сразу ударили по Варшаве, пытаясь взять Ивангород, и только будучи отраженными, перенесли удар на польскую столицу. Это дало русским время, чтобы перебросить Сибирские корпуса (стрелки вступали в бой «с колес») и позволить отступавшему перед группой Макензена к Варшаве 27‐му армейскому корпусу построить хоть какое-то подобие траншейных линий. Кроме того, была оказана помощь и со стороны соседа – крепости Новогеоргиевск.

В период Варшавско-Ивангородской операции гарнизон Новогеоргиевска (комендант – Н.П. Бобырь, начальник штаба – А.Г. Елчанинов) состоял из бригады перволинейной 2‐й пехотной дивизии и второочередной 79‐й пехотной дивизий. Артиллерия: 38 рот крепостной артиллерии (1459 орудий и 202 крепостных пулемета), 4 крепостных и 26 саперных рот, 2 речные минные роты, 1 крепостная воздушная рота, 1 авиационный отряд, отдельная бригада пограничной стражи, 6‐й Донской казачий полк, отдельный батальон Гвардейского экипажа (360 штыков). Всего – около 25 тыс. чел.[187] Часть этих войск приняла участие в сражении под Варшавой. В конечном итоге польская столица была удержана, а в варшавском крепостном районе – сосредоточена русская ударная группировка, перешедшая в контрнаступление и вынудившая немцев отступать на запад, к государственной границе.

Схожая судьба в значении исхода первых операций на Восточном фронте осенью 1914 года ожидала и крепость Ивангород (польский Демблин). Однако Ивангород имеет и принципиальное отличие от Варшавы. Русские крепости Новогеоргиевск, Ивангород и Брест-Литовск были крепостями вне городов и, соответственно, практически не подвергали опасности боевых действий населявших их мирных жителей. Если обычно крепость включала в себя значительный город и железнодорожный узел (та же Варшава), то русские были вынуждены строить такие локальные крепости в Польше, так как не доверяли местному населению после восстаний 1830–1831 и 1861–1863 годов. Опираясь на данные крепости, русские войска могли бы раздробить восстание поляков на локальные районы, изолировать их друг от друга и затем уничтожить по частям.

План обороны крепости, разработанный комендантом А.В. фон Шварцем, согласно его же воспоминаниям, заключался в следующем: «1) отстаивать главную оборонительную линию малыми силами, не превосходящими трети гарнизона; 2) иметь под рукой сильные пехотные резервы из двух третей гарнизона; 3) усилить гарнизон главной оборонительной линии большим числом пулеметов и легких пушек; 4) установить небольшое количество крепостной артиллерии из длинных орудий на левом берегу; 5) вывести из крепости часть наиболее годной артиллерии и расположить ее на правом берегу Вислы в двух группах [по 36 и 24 орудия, с тем, чтобы вести перекрестный огонь]; 6) не ставить на позиции ни тяжелой полевой артиллерии, ни полевой скорострельной, но держать их в качестве подвижного резерва и по ходу боя направлять их в те места, где артиллерия противника берет верх над нашей»[188].

Повторимся, что к началу войны в Ивангороде почти не было артиллерии, но внимание Ставки означало, что комендант может рассчитывать на ее содействие. Взять орудия из полевых армий было невозможно в связи с тем, что войска и без того нуждались в артиллерии, а тяжелых гаубиц имели минимальное количество – по одному тяжелому мортирному дивизиону на армию. Таким образом, Ивангород мог получить пушки только из других крепостей, пока оказывавшихся в глубоком тылу и не подверженных угрозе. При всем том генерал Шварц прекрасно сознавал, что захламленные и устаревшие форты не смогут противостоять натиску противника, щедро оснащенного тяжелой полевой артиллерией (немцы имели тяжелый дивизион в каждом перволинейном армейском корпусе; австрийцы – по нескольку единиц на армию). Между тем надо было помнить старую истину, что «участь современной крепости решается на линии фортов». И драться крепость должна до конца войны.

Следовало использовать географию. А именно – возможность применения искусственного наводнения с целью затруднить врагу подступы к крепости на левом берегу Вислы. Поэтому уже с начала августа, еще до окончания сосредоточения армий Юго-Западного фронта на границе, по приказу коменданта стали понемногу затапливать впереди лежавшую местность. Чтобы ускорить работы, после личной беседы А.В. Шварца с комкором-14 в Ивангород прибыли инженерные офицеры и саперы. Советский исследователь сообщает, что в маневренный период войны «большие фортификационные работы производились сравнительно редко, и командование ряда корпусов и дивизий, не зная, как использовать своих саперов, посылало их впереди пехоты для резки проволочных сетей и метания ручных гранат. Саперы несли большие потери, а когда война приняла позиционный характер и пришлось производить большое количество оборонительных работ, то саперов уже не хватало, войска же сами, без руководства саперов, работать почти не умели. Работы по укреплению позиций шли медленно и носили неорганизованный характер»[189]. Но в сентябре 1914 года саперов еще хватало. И значит, у обороняющихся в крепостных районах войск были учителя.

Постепенно в Ивангород стала приходить и артиллерия. Первыми прибыли 26 тяжелых орудий из крепости Брест-Литовск. Уже 17 августа начальник штаба Ивангородской крепости К.К. Дорофеев, перед своим назначением в Ивангород служивший в Брест-Литовске, телеграфировал коменданту Брест-Литовска В.Н. Лаймингу и своему бывшему начальнику: «Окажите посильную помощь. Создана крепость, укрепленный район, ось маневрирования армий. Указанная обстановка вполне оправдывает просьбы коменданта Шварца. Михелис сменен». На следующий день телеграмма была повторена[190]. Лайминг откликнулся, прислав в Ивангород первые крепостные пушки.

К 19 августа в крепости уже стояло 84 крепостных орудия, в том числе 6‐дюймовые пушки и гаубицы. Тяжелая артиллерия старых образцов может стрелять лишь из неподвижного состояния в специально оборудованном окопе, что требует много времени на установку орудия, которое в итоге нельзя перемещать и которое имеет ограниченный обстрел. Следовательно, инициатива в артиллерийском маневрировании переходит к противнику. Так было во время осады Порт-Артура в 1904 году. Допустить подобного развития событий было нельзя.

А.В. Шварц сумел добиться выделения для вверенной его руководству крепости тридцати шести 6‐дюймовых гаубиц образца 1900 года (дальность стрельбы до 9 км), которые стали перемещаться по секторам на наиболее опасные участки, дабы поддерживать стационарные пушки. В середине сентября прибыл морской батальон 2‐го балтийского флотского экипажа капитана 1‐го ранга Мазурова с морскими орудиями: двадцать четыре 47‐мм и четыре 75‐мм пушки. 47‐мм морские пушки, за установку которых отвечали старший лейтенант Невдачин и кондуктор Шерстобитов, активно использовались как средство противопулеметной борьбы и разрушения проволочных заграждений. Тем самым комендант сумел усилить наиболее доступные для неприятельских ударов участки обороняемой крепостью позиции. Безусловно, успеху оборонительных мероприятий способствовал тот факт, что А.В. фон Шварц был специалистом по фортификации, а в 1909 году активно выступал против сухомлиновских действий по упразднению варшавской и ивангородской крепостей: «Крепость есть такой сложный организм, который требует отличного знания и понимания плана обороны, назначения верков, знания всей местности, впередилежащей и в районе ее укреплений, и большой вдумчивости ко всему этому»[191].

В период Галицийской битвы августа Ивангород оставался в стороне от боевых действий. Но уже в середине сентября германская 9‐я армия, усиленная 1‐й австрийской армией, перешла в контрнаступление на левом берегу Вислы, тесня слабые русские заслоны в лице 1‐го кавалерийского корпуса А.В. Новикова. Русские отходили к переправам – в Ивангород и Варшаву. По пятам двигался неприятель, рассчитывая с ходу захватить крепость и образовать плацдарм на правом берегу Вислы, чтобы иметь постоянную фланговую угрозу для наступающих к Карпатам русских. Уже во время боев перед Ивангородом в крепость подходили новые орудия из Новогеоргиевска, что позволяло наращивать артиллерийский обстрел противника.

Начало обстрела крепости противником – с утра 27 сентября. В это время крепость перешла в подчинение 9‐й армии П.А. Лечицкого, и некоторое время крепостные орудия помогали полевым войскам, отходившим за Вислу и Сан. Накануне Гренадерский (И.И. Мрозовский) и 3‐й Кавказский (В.А. Ирманов) корпуса отошли за Вислу. При этом генерал Ирманов постоянно пытался контратаковать, помогая защитникам крепости. В ожидании подхода соединений 4‐й армии А.Е. Эверта А.В. Шварц затопил местность, усилил фланги тяжелыми батареями и сумел удержать крепость. То есть южный фас линии Средней Вислы благодаря обороне Ивангорода остался за русскими. Противник не смог ни переправиться через Вислу, ни хотя бы захватить расположенные на ее правом берегу крепостные форты.

Все это стало следствием деятельности нового коменданта, в кратчайшие сроки обеспечившего крепость артиллерийским вооружением, восстановившего обороноспособность старых фортов и сумевшего грамотно использовать сильные стороны крепостного района в оборонительном сражении. Письмо из Ивангорода в начале октября 1914 года сообщает об успехах обороны: «Крепость наша оказывает существенное содействие полевым войскам, обеспечивая своим огнем их маневрирование, отдых, снабжение всякого рода. Мы уже неоднократно удостаивались благодарности нашего главнокомандующего и самого Верховного»[192]. Роль руководителя обороны здесь неоценима. Верно, что «управление крепостью, то есть руководство обороной, зависит от коменданта, а уменье употреблять крепость на театре боевых столкновений зависит от стратегического замысла полководца. То есть от умения целесообразно сопоставить операцию полевой армии со степенью сопротивления, какую может оказать данная крепость, и с той активной ролью, какую может проявить ее гарнизон сам или та часть полевых войск, которая будет придана крепости именно с целью проявления необходимой с ее стороны активности»[193].

Безусловно, значение Ивангорода в Варшавско-Ивангородской наступательной операции не ограничивалось только сковыванием перед своими фортами значительной части неприятельской ударной группировки. Назначение крепостей по К.И. Величко – «охранение важных стратегических пунктов на главном театре войны с целью в возможно широкой мере способствовать как оборонительным, так и наступательным операциям (маневрированиям) полевых армий». Крепость Ивангород выполнила свое главное назначение – отвлечь как можно большую часть неприятельских сил на осаду, чтобы полевые войска могли успешнее противостоять остальной части неприятельской армии. В этом районе были скованы силы 1‐й австрийской армии, а также трех германских корпусов, составлявших половину группировки 9‐й германской армии П. фон Гинденбурга (другая половина – группа А. фон Макензена, наступавшая на Варшаву).

Энергичные действия коменданта, активно сотрудничавшего с полевыми войсками, обеспечили создание плацдармов, ставших необходимыми русской стороне для перехода в контрнаступление. Причем как во время боев за саму крепость, так и по их затухании, во время перехода русскими линии Вислы. Согласно донесениям командарма-4 А.Е. Эверта и командарма-9 П.А. Лечицкого, Ивангород «обеспечил армии тремя переправами: у Ново-Александрии, Ивангорода и Павловице, и довольствовал хлебом одновременно части двух корпусов. Особенно же существенную пользу приносил армии огонь крепостной артиллерии, содействовавший переправе у Ново-Александрии и подавлявший огонь многочисленной германской артиллерии, громившей с укрепленных позиций наши [3‐й] Кавказский и 17‐й корпуса в течение упорных 13‐дневных боев под крепостью и у Козенице. Совместными усилиями войск и крепости Ивангорода, помогавшей также общему делу неоднократными вылазками, враг побежден и бежит на всем фронте»[194]. Тяжелые батареи Ивангорода своим огнем сумели оттеснить противника от естественных оборонительных речных рубежей. Это позволило корпусам 4‐й и 9‐й армий выстроить понтонные переправы, перевести войска на образованные плацдармы и удержать их за собой в условиях, когда противник непрерывно контратаковал, пытаясь отбросить русских за Вислу.

Победа в Варшавско-Ивангородской операции, в ходе которой противник был оттеснен к Кракову и немецкой Познани, имела своим основанием успешную оборону Ивангорода и Варшавы. Удержание линии Вислы при одновременном сохранении плацдармов на ее левом берегу позволило русским армиям, спешно перебрасываемым сюда на десятки километров (как правило, походным порядком), перейти в контрнаступление. В 1923 году в эмиграции ближайший сотрудник М.В. Алексеева (в 1914 году – начальник штаба Юго-Западного фронта) В.Е. Борисов писал: «Поражение, нанесенное нами Людендорфу в сентябре – октябре 1914 года, при попытке его захватить линию р. Вислы, во многом произошло от укреплений Новогеоргиевска, Варшавы, Ивангорода. Без них много шансов, что германцы утвердились бы на всем берегу Вислы, и тогда Горлицкий удар Макензена мог бы быстро повести к очищению нами польского мешка еще в мае 1915 года».

Падение любой из крепостей означало, что противник свяжет основную массу русской действующей армии в Польше, не давая развить успех в Карпатах и не позволяя готовить новый удар по Германии. Первым камнем преткновения, к тому же оборонявшимся в неравной борьбе, стала крепость Ивангород. Именно в этот момент перебрасываемые в Польский выступ армии Юго-Западного фронта находились на марше, в раздробленном положении, что угрожало бы их разгромом по частям сосредоточенной австро-германской группировкой, штурмовавшей Ивангород. Если падение Варшавы вело бы к сковыванию русских в Польше, то падение Ивангорода могло стать началом уничтожения тех русских соединений, что находились в Польше южнее района Варшавы.

Комендант Ивангорода следующим образом оценивает роль своей деятельности: «В конечном результате успех всего маневра, задуманного генералом Алексеевым и заключавшегося в удержании правого фланга немцев перед Ивангородом, чтобы бросить из Новогеоргиевска на левый фланг немцев всю нашу 2‐ю армию, этот успех обязан Ивангороду, ибо он выполнил свой долг. Если бы, наоборот, мы не справились с этой задачей и неприятель овладел Ивангородом и перешел бы Вислу, не только план генерала Алексеева был бы сведен на нет, но нашим 4, 5 и 2‐й армиям, оперировавшим на север от Ивангорода, угрожала бы катастрофа. Равно как и войска 9‐й и 3‐й армий на юг от Ивангорода оказались бы в исключительно тяжелом положении»[195].

После общего отхода неприятеля от Вислы и начала русской перегруппировки 17 октября в крепости состоялся парад под командованием начальника 19‐й бригады государственного ополчения А.И. Панафутина, благодарственный молебен, проведенный холмским епископом Анастасием, и награждения участников ивангородской обороны[196]. Масса русских солдат и офицеров по справедливости получила боевые награды. Ведь успешная оборона крепости Ивангород явилась одним из главных условий для выигрыша Варшавско-Ивангородской наступательной операции, в которую русские войска вступили в заведомо неблагоприятных условиях.

Не будет лишним указать, какие условия по статуту предполагались для награждения солдат Георгиевским крестом именно при обороне крепостей: «…Кто при осаде крепости или укрепления с явной опасностью для жизни, руководя командою рабочих или лично, исполнит важную работу со значительным выигрышем времени: а) по приспособлению места к постановке орудия или пулемета в районе апрошных работ; б) по доведению сапы до подошвы гласиса; в) при венчании гласиса; г) при переходе через ров; д) при совершении приступа в голове атакующих войск; е) по приведению в оборонительное состояние обвала; ж) по устройству сапных работ на бруствере занятого верка; з) при совершении таковых работ против ретраншемента». При обороне крепости: «а) при выведении контр-апрошей; б) по приспособлению места к постановке орудия или пулемета в районе контр-апрошных работ; в) при разрушении работ осаждающего при вылазках; г) по исправлению важных повреждений укрепления; д) по устройству ретраншементов; е) при разрушении входа в неприятельскую минную галерею при вылазках». Оборона Ивангорода стала наиболее ярким положительным во всех отношениях примером крепостной борьбы на Восточном фронте в кампании 1914 года.

2.1. Питание и снабжение

В начале войны летом 1914 года приграничная полоса была богата на сельскохозяйственную продукцию, и ее получение не представляло большого труда. Задача заключалась в способности интендантских органов вплоть до окончания отмобилизации тылов доставить продукты питания войскам. Иными словами, войска полагались не столько на подвоз продовольствия и фуража из тыла, сколько на получение местных средств – закупка провианта у местного, в данном случае преимущественно польского, населения. Первоначально эти закупки производились без особенных усилий, так как войска платили щедро, сельскохозяйственная продукция была в наличии, театр военных действий не был еще истощен сражениями и воюющие стороны были уверены в предстоящей быстрой победе.

В августе 1914 года проходившие через Польшу войска получали столь высокий паек, что часть его просто не съедалась. Соответственно, люди старались заменять ежедневную пищу более калорийными и вкусными продуктами: хлеб – на мясо, черный ржаной хлеб – на пшеничный белый и т. д. Например, в начале августа через польскую столицу на фронт перебрасывался 5‐й Каргопольский драгунский полк. В одном из приказов по частям, командир драгун полковник А.А. Шмидт отметил: «Замечено мною было в Варшаве и здесь, что нижние чины продают за бесценок черный хлеб или же просто бросают его в расчете, что им на привале будет куплен новый хлеб. Объявить всем, что всякий нижний чин не только обязан хранить бережливо выдаваемое ему продовольствие, но и обязан съедать его, дабы иметь силы в предстоящей ему боевой работе»[197].

Совершенно разное положение дел сложилось в тех армиях Северо-Западного фронта, что оперировали в Польше (2‐я армия) и в Восточной Пруссии (1‐я армия). Разбросанную на расстоянии в 150 верст 2‐ю армию в железнодорожном отношении питала лишь слабая ветка на левом фланге армии. Полтора корпуса получали довольствие, а еще 3,5 корпуса, наступавших через лесные массивы с редкими шоссейными дорогами, – нет. Зато в 1‐й армии, в сентябре вновь вторгшейся в Германию после поражения в августовской Восточно-Прусской наступательной операции, господствовало изобилие: «Ели все время до отвала, а когда стали на месте, люди бросились на картофель. Из-за мобилизации его много осталось невыкопанным. Все свободное время солдатня варила картофель со шкварками и ела его в дополнение к казенной обильной порции каши и мяса в таком количестве, что было несколько случаев заворота кишок»[198].

Западные регионы Российской империи – Привислинские губернии (русская Польша) и Белоруссия – являлись производителями картофеля в общегосударственном масштабе. Отсюда и большие запасы картофеля в Польше, так как здесь население собирало этого продукта больше, нежели могло само потребить (рыночно-товарный сбор), а в связи с началом войны большая часть продукта, в мирное время шедшего на продажу, осталась в регионе. Недаром осенью из армии писали, что картошка – «поистине спасительница»[199].

В западных губерниях собирали по 20–30 пудов картофеля на душу населения, в то время как, например, в Новгородской губернии – около 9 пудов[200]. Такая разница помогла русским войскам в самоснабжении этим продуктом. Ввиду отставания обозов и продолжавшейся всю осень сумятице в деятельности интендантства картофель служил первым продуктом среди номенклатуры местных средств, на которые приходится ориентироваться войскам во время маневренных действий. Картофель – продукт неприхотливый, элементарный в готовке, а осенью 1914 года оставался на полях, то есть мог быть изъят немедленно, и необязательно у населения, а собственными силами.

В начале осени, когда пришлось пополнять разбитые в Восточной Пруссии армии и подвозить новые войска, формируя 10‐ю армию В.Е. Флуга, все железные дороги громадного района должны были работать на эти перевозки. К тому же стали подходить тылы ранее созданных 1‐й и 2‐й армий, что лишь увеличивало грузопоток. Докладная записка Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича императору Николаю II от 7 сентября 1914 года утверждала, что «обеспеченность снабжения Северо-Западного фронта вытекает из возможности пользоваться магистралями, ведущими к Петрограду и Москве»[201]. Поэтому подвоз грузов в столицы (особенно в Петроград) сокращался, а на фронт – усиливался. Этот же походный хаос становился причиной перманентного отставания тыловых служб от своих войск.

В ходе Варшавско-Ивангородской наступательной операции Привислинский край оказался до крайности насыщен войсками трех держав, местное население и хозяйство – разорено, отдельные районы по нескольку раз переходили из рук в руки. Недаром участники сражений в Польше вспоминали, что если летом – в начале осени господствовало продовольственное изобилие, то с середины осени 1914 года они голодали так, как никогда более за всю войну. Ведь войска действовали в несколько раз разоренной местности, и опереться на местные средства в снабжении войск продовольствием и фуражом не могли.

Не получая полноценного интендантского снабжения, войска вынуждены были отвлекаться на заготовки местных ресурсов для питания личного состава. Например, 25 сентября генерал-квартирмейстер 1‐й армии К.К. Байов телеграфировал в штаб фронта: «Недостаточность перевозочных средств объясняется необходимостью подвозить фураж и отсутствием корпусных транспортов для второочередных и кавалерийских корпусов и дивизий… отсутствие фуража в дивизионном обозе заставляет корпусные транспорты, а также заменяющие их армейские транспорты обратить исключительно на подвозки фуража, который обеспечивает 4‐дневный запас овса»[202].

Войскам приходилось жить ежедневным подвозом. А так как хаотичность маршей запутывала деятельность интендантства, то продовольствия не хватало, и голодающие солдаты часто сдавались в плен без сопротивления только ввиду исчерпания своих физических и моральных сил. Точно так же нехватка еды подрывает дух войск и может стать причиной панических настроений. Генерал Симанский называет в качестве одной из причин возникновения паники в войсках в начале войны именно бесцельные по своей сути марш-маневры. Он пишет: «Безостановочная гонка частей то вперед, то в сторону, вследствие чего тыловые учреждения не в состоянии были за ними поспевать, а если поспевали, то неопытные руководители не умели правильно организовать их деятельность, что вызывало физическое переутомление частей и одновременно их голодание…»[203]

Исходя из нехватки фуража, войска реквизировали его на месте, в польских и литовских губерниях. В целом около 10 % сена и клевера было реквизировано для нужд армии; реквизировался и овес, и еще больше продукции было просто выжжено, уничтожено или брошено. В массированных операциях армии противников перемешивались, и то русские на немецкой территории, то немцы – на русской забирали продукты и фураж, разоряя приграничье. Войска на театре военных действий истощали запасы населения реквизициями, что при отсутствии подвоза негативно сказывалось на этом населении[204].

Местные власти этих потребляющих регионов, разумеется, просили помощи. Например, ковенский губернатор в донесении в МВД присовокуплял: «Вследствие неурожая яровых хлебов и реквизиции таковых семян для посева не хватит, и к весне необходимо будет доставить населению семена для продажи, так как в ссуде оно не нуждается»[205]. А донесение гродненского губернатора показывало: «Тревога, переживаемая населением в связи с военными событиями, носит характер беспокойства за вторжение неприятеля в родные пределы и наряду с тем существует большое стремление жителей оказывать государству посильную помощь, которая активно проявляется в приносимых с охотой материальных пожертвованиях на военные нужды в пользу раненых воинов и семейств запасных. А также и в содействии военному делу личным трудом: привлеченное к работам в крепостях и к обслуживанию проходящих частей войск и обозов подводами население губернии несет эту повинность безропотно с глубоким сознанием важности этих работ на общую пользу отечества; усердие населения особенно усилилось после попытки неприятеля вторгнуться на территорию губернии»[206].

В ходе Варшавско-Ивангородской операции сентября – октября 1914 года, характеризовавшейся огромным размахом боевых действий и используемых в боях войск, успех снабжения сражавшихся соединений во многом зависел от их расположения – рядом с коммуникациями или нет. Казалось бы, что присутствие в тылу большого города – Варшавы – не должно было вызвать затруднений с питанием даже и весьма многочисленных войск. Тем не менее интендантство еще не справлялось с подвозом, а занимавшаяся закупками продуктов питания для армии организация Министерства земледелия только создавалась.

Продвижение русских армий Северо-Западного фронта, базировавшихся на Варшаву (польская столица являлась промежуточной базой для четырех армий и крепости Новогеоргиевск, почему здесь располагалось три продовольственных магазина), тормозилось хроническим отставанием тылов. Дело в том, что в период наступления германской группы А. фон Макензена на польскую столицу все запасы тылового обеспечения были в срочном порядке эвакуированы на правый берег Вислы. С переходом в контрнаступление предметы тылового снабжения должны были быть переброшены вслед за наступавшими войсками на левый берег.

С востока к Варшаве подходят две мощные железнодорожные магистрали: Северо-Западная и Привислинская. На левом берегу из города выходят железнодорожные ветки на Торн, Калиш и Сосновицы. Однако между станциями правого и левого берегов через железнодорожный мост вела только единственная передаточная ветвь в одну колею. Поэтому припасы просто-напросто не успевали перебрасываться на западный берег Вислы, чтобы обеспечить армии всем необходимым – прежде всего продовольствием и боеприпасами. Русским железнодорожникам пришлось даже организовать перевоз грузов через речную преграду по двум обыкновенным мостам колесным транспортом, после чего грузы уже забивались в поезда[207].

Будучи отражены от Варшавы и начав отход, немцы разрушали все коммуникации на пути своего отступления. 14 октября германский главнокомандующий на Востоке П. фон Гинденбург распорядился выйти из боев на всех участках и что есть мочи, разрушая инфраструктуру, отступать на линию Калиш – Ченстохов – Краков. Как писал об этом его начальник штаба Э. Людендорф, «порча железных и проезжих дорог была подготовлена образцово. Опыт показал нам, что современные армии могут удаляться от конечных станций железных дорог примерно на 120 километров. Таким образом, если бы нам удалось разрушить железные дороги, как я надеялся, мы могли рассчитывать, что русские массы временно задержатся, еще не переходя нашу границу, даже если мы не будем прибегать к бою… Войска разрушали мосты на дорогах без промедления. Была проделана большая работа. Результатом явилось постепенное замедление неприятельского наступления и конечная его остановка на заранее предусмотренном удалении»[208].

С увеличением количества войск на театре военных действий увеличивалась и нагрузка на интендантскую инфраструктуру. В частности, для людей не хватало даже и табаку, который занимает весьма важное место в повседневном быте бойца. Командованию пришлось даже иногда выдавать вместо табака деньги в надежде, что солдаты сами где-либо приобретут курево. Например, приказ Н.В. Рузского от 14 октября по армиям Северо-Западного фронта указывал: «Ввиду невозможности для нижних чинов на театре военных действий покупать табак собственным попечением приказываю установить новый вид отпуска нижним чинам от казны довольствия их табаком, определив размер дачи по 4 золотника [золотник – 4,3 грамма] в день на каждого человека. Некурящим, или почему-либо не получившим табак, выдавать деньгами помесячно, считая предельную цену за фунт табаку 38 копеек»[209].

Если без табака еще можно как-нибудь потерпеть, то без хлеба воевать уже невозможно, а полевые хлебопекарни не успевали производить хлеб для войск в требуемых количествах. Если же помнить, что большинство второочередных дивизий, уже участвующих в боях, пока не имела хлебопекарен (либо их не хватало на все полки), то проблема являлась еще более острой. Здесь появлялся упомянутый фактор – несвоевременность поступления хлеба в войска. Так, командир 23‐го армейского корпуса В.Н. Данилов 15 октября сообщал командарму-2 С.М. Шейдеману: «Хлеб везется за 125 верст и еще далее, по такой сырости покрывается плесенью и даже внутри зеленью. Необходимость полевых хлебопекарен настоятельная. Все операции сойдут в ничто, если солдат будет без хлеба, то есть голоден… Полевая хлебопекарня складывается в один час времени. Следовательно, можно держать всегда в одном переходе»[210].

Чтобы бороться с данным явлением, командование открывало «усиленные хлебопекарни» в городах и крепостях, чтобы содействовать полевым хлебопекарням в их нелегкой работе. Можно привести пример такой пекарни в Москве, где с 3 октября 1914 года начала работу пекарня московского городского самоуправления, делавшая сухари для армии. Пекарня была «оборудована электрическим освещением, водопроводом, канализацией; для хранения хлеба устроены деревянные стеллажи на 12 500 пудов; для согревания воды поставлены две пары котлов, а для получения кипятка – особый кипятильник. Для облегчения труда рабочих приобретены четыре мешальных машины с четырьмя электромоторами и с двенадцатью подвижными чанами; перемещение хлеба от печей в склад производится при помощи 50 подвижных вагонеток». Устройство пекарни, где трудилось 336 чел., стоило 36 тыс. руб., а с печами – 86 тыс. руб. Производительность такой пекарни – свыше 150 тыс. пудов сухарей в месяц. Сушилка располагалась в деревне Нижние Котлы, где «хлеб режется машинами и высушивается в сухари»[211].

Разумеется, производимый городскими хлебопекарнями в Польше продукт поставлялся войскам несвоевременно. То есть к моменту своего прибытия к людям хлеб переставал быть свежим и годным для принятия в пищу. Выходило, что зря пропадал и труд хлебопеков, и мука, из которой изготовлялся этот хлеб. Подвозимые интендантством продукты неизбежно запаздывали в поступлении войскам, и наиболее подверженные порче из них, портились и становились негодными для употребления. Отсыревание муки стало обыденным явлением, что вело к невысокому качеству выпекаемого полевыми хлебопекарнями хлеба. Полевые хлебопекарни не справлялись, а людям требовался свежий хлеб. Исследователь пишет о периоде Лодзинской оборонительной операции армий Северо-Западного фронта в ноябре 1914 года: «Хлебопекарни Северо-Западного фронта были открыты в Ломже, Седлеце и Варшаве. Их суточная выпечка достигала 1 тыс. кг, а в период подготовки была увеличена до 3 тыс. кг. Хлеб доходил до войск на 7–8 день после выпечки и часто оказывался с плесенью, поэтому войска предпочитали получать его из корпусных хлебопекарен»[212]. Именно к корпусным хлебопекарням временно приписывались не имевшие полевых кухонь второочередные дивизии.

Основной причиной недохвата продфуража в войсковых соединениях, конечно, была недостаточно энергичная деятельность тылов. Приказ по армиям Северо-Западного фронта от 17 октября сообщал: «Если войска испытывают подчас недостаток в продовольствии, то это происходит не от отсутствия последнего в районе действий войск и в ближайшем тылу, а вследствие полного неумения хозяйственной части штабов армий и корпусных управлений распоряжаться теми средствами, которые им предоставляются, а равно по причине крайне неумелого руководства службой обозов»[213]. В войсках же считали, что интенданты просто не умеют своевременно доставить продфураж.

Однако обвинения хозяйственников в неумении являлись несправедливыми, так как работе препятствовал объективный фактор громадного размаха ведшихся военных операций. Вдобавок продовольственные ресурсы Польши уже истощались, ими пользовались все воюющие стороны (а боевые действия, напомним, велись в русской Польше), и местные жители старались припрятывать продукты для своего будущего потребления, не зная, что будет в ближайшее время. Письмо из действующей армии дает более верную картину: «Переходы были до того быстры, что интендантство не успевало нам доставлять питание; по пути мы скупали овес, сено, хлеба негде было купить, соли тоже… хлеба нет и нет. Целый месяц недоедания. Сейчас получают по ¼ фунта вместо 2 фунтов… Объедаем местное население до последней картошки, скупаем принудительно все съедобное»[214].

Когда 20 октября директивой Ставки 2‐я и 5‐я армии были остановлены, чтобы приступить к перегруппировке сил, им было необходимо восстановить сеть железных и шоссейных дорог в армейских тылах, растянувшихся на пять переходов от исходного положения на Висле вглубь разоряемой территории. Отсутствие лошадей, нехватка железнодорожных мощностей, общее разорение края стали препятствием на пути русских планов быстрого удара против Германии. 20 октября командарм-2 С.М. Шейдеман сообщил начальнику штаба Северо-Западного фронта В.А. Орановскому: «Снабжение армии продовольствием, фуражом и снарядами при дальнейшем ее движении может быть поставлено в критическое положение. Формирование вольнонаемных транспортов невозможно за полным недостатком ныне лошадей в крае. Крайне необходимо немедленное восстановление железнодорожного сообщения, иначе всякий подвоз предметов довольствия войск прекратится, или же армии придется сделать приостановку на несколько дней до восстановления железных дорог»[215].

В это время русские корпуса оторвались от своих баз на 150 верст и стали испытывать значительный недостаток в тыловом обеспечении и подвозе: боеприпасах, продовольствии, фураже. Ведь, помимо самого расстояния, разрушение дорожной сети, предпринятое германцами в громадных размерах в период отступления в Познань, носило характер не подлежавшего восстановлению в ближайшие сроки. Как свидетельствует участник событий, во время боев на левом берегу Вислы смена войск в каждом районе была постоянной, «и каждый вновь пришедший старший военный начальник распоряжался в данном районе по своему усмотрению. Реквизиция помещений, скота, перевозочных средств, продуктов, фуража, топлива и пр. производилась хищническим способом, обратившим местность, где прошло хотя бы несколько военных частей, в пустыню. Когда же в некоторых местах наши войска стали отходить и без натиска противника, то запылали ими же зажженные деревни, хотя эти выжженные места мы через несколько дней занимали вновь»[216].

То же самое в свое время наблюдалось и в Восточной Пруссии, и в Галиции, за тем исключением, что здесь русские стояли вроде бы на своей собственной земле. Такой подход, конечно, мало учитывал интересы местного населения. Но низшие командиры хотя бы понимали, что ресурсы оставляемой территории могут пригодиться армиям в будущем в вероятном контрнаступлении. Например, 24 октября начальник штаба 1‐й армии И.З. Одишелидзе доносил в Ставку, что «из пограничной полосы Риго-Шавельского района приказано угнать скот и вывезти фураж, что ставит войска этого района в тяжелое положение». Командарм-1 считал, что «обстоятельства не требуют вывоза продуктов и отгона скота вовнутрь страны, ибо армия наступает, и желательно, чтобы войска имели все необходимое поближе»[217].

В конце октября армии Северо-Западного фронта требовали от штаба фронта подвоза фуража, дабы иметь возможность продвигаться вперед – «при дальнейшем наступлении потребуется подвоз в армию овса, ибо местного фуража почти нет, и на сбор его при быстром наступлении не бывает времени, а транспортных средств в армии для подвоза его не имеется». Для людей же требовали сухари, запасы которых в войсках истощались, и это срывало подготовку войск к атакам[218]. Чтобы упорядочить дело снабжения и перераспределения продуктов, приказ главкосевзапа Н.В. Рузского от 25 ноября устанавливал войсковой и тыловой районы. Рузский разграничивал ответственность: «Предписываю частям войск, управлениям, учреждениям и заведениям производить покупку и заготовку предметов довольствия исключительно в своих районах. Покупка же и заготовка означенных предметов вне своих районов, а также внутри империи, безусловно воспрещается»[219].

Местные средства польского театра войны были исчерпаны, почему к концу 1914 года войска Северо-Западного фронта должны были питаться преимущественно подвозом. Главный начальник снабжений Северо-Западного фронта Н.А. Данилов 27 января 1915 года сообщал в Ставку: «В настоящее время на месте можно находить в значительном количестве только один картофель; все остальное и даже дрова для хлебопечения (требуются сухие) приходится подвозить». Правда, пока еще – из ближайшего тыла. Весной 1915 года в тыловых губерниях производились перепись и учет ресурсов регионов, чтобы иметь возможность использовать их в перспективе[220].

Как показывает исследователь, в начальный период войны, до зимы 1915 года, борьба за ресурсы на Восточном фронте носила «лишь вспомогательный и случайный характер, когда русская армия была вынуждена прибегать к ресурсам гражданского населения для обеспечения военных действий в материалах, продовольствии и фураже в силу невозможности интендантских служб выполнить свои обязанности». До весны шла защита этих ресурсов как «превентивный характер в виде реквизиций скота и лошадей в прифронтовых областях» в связи с ударами противника. И лишь в период Великого отступления – главный этап борьбы – происходила массовая реквизиция «живой силы и материальных ресурсов»[221]. Эти ресурсы – «местные средства» – требовали не только своего учета, но и доставки в войска по составленным планам, чтобы не срывать реквизиции друг друга.

Перенос усилий на войсковые перевозки неизбежно вел к понижению прочего грузопотока. Например, до восстановления второй колеи участка Радом – Кельцы было невозможно подвезти продовольствие пострадавшему населению. А весной надо будет везти еще и зерно на посев[222]. Поэтому, не имея возможности получить дополнительные вагоны, войска привлекали к перевозке грузов (прежде всего продфуража) гужевой транспорт местного населения. Вдобавок успех немцев на Лодзинском направлении, когда 2‐я русская армия оказалась почти окруженной в Лодзи, вызвал новый всплеск массовых перевозок.

Конечно, практика реквизиций вызвала массу злоупотреблений, с чем пытались бороться высшие штабы. Так, приказ генерала Рузского от 11 ноября напоминал «военным властям, что, согласно существующим постановлениям, расплата с населением за подводную повинность должна производиться беззамедлительно, и что виновные в неисполнении сего должны быть привлекаемы к законной ответственности». Требование повторилось 12 декабря, а 28 декабря Рузский настаивал на оплате транспортных услуг населения: «Из донесений гражданских властей усматривается, что многие войсковые части, требуя от населения для перевозки грузов подводы, считают, что поставка населением перевозочных средств никакой оплате не подлежит. Подтверждаю, что за все взятое от населения добровольно или принудительно, будь то продукты, рабочие руки или подводы, должно платить по ценам не выше предельных и не ниже местных справочных»[223].

Тем не менее навести порядок не удавалось, и не вследствие злонамеренных действий военных властей. Просто соединения и подразделения нуждались в питании, а железнодорожный транспорт не справлялся ввиду неотлаженной организации тыла. Так или иначе, население прифронтовой территории объективно обрекалось на несправедливости со стороны войск, которые, разумеется, должны же были что-то кушать, о чем извещались самые высшие инстанции. Например, член Государственной думы священник И. Лаукайтис 15 января 1915 года направил телеграмму великому князю Николаю Николаевичу, в которой жаловался, что население Сувалкской губернии привлекается местными властями к подводной повинности со времени объявления мобилизации, что является для него «крайне пагубным и разорительным. Наряды подвод назначаются на неопределенный срок, вследствие чего подводчики не могут достаточно запастись ни провиантом, ни фуражом». Чаще всего войска используют подводчиков на срок от двух до семи недель, «причем по большей части не дают корма ни для людей, ни для лошадей. Иногда же забирают у подводчиков лошадей или заставляют их доставлять провизию и снаряды на передовые позиции, отчего были случаи гибели людей и лошадей». По словам священника, «помещики и более зажиточные крестьяне при помощи гминных управлений умеют освобождаться от подводной повинности, между тем к поставке подвод привлекаются семьи запасных, призванных на войну». Лаукайтис просил Ставку «облегчить тяжелую участь населения Сувалкской губернии по поводу ненормального снабжения армии нарядами подвод». Великий князь Николай Николаевич со ссылкой на это письмо обратился к Рузскому: «Обращаю Ваше внимание на совершенную недопустимость продолжающегося беспорядка в этом деле» и потребовал «принять действительные меры»[224].

Глава 3

Лодзинская оборонительная операция

Планирование операции

Еще в ходе Варшавско-Ивангородской операции (15 сентября – 26 октября 1914 года), как только наметился первый успех русских армий в боях под Варшавой, штаб Ставки Верховного командования сообщил союзникам, что русской стороной принимаются все возможные меры для выполнения обязательств франко-русской конвенции. Эти обязательства, принятые еще в 1892 году и затем постоянно уточнявшиеся вплоть до начала Первой мировой войны, подразумевали оттягивание русской действующей армией на Восточный фронт максимального количества германских дивизий из Франции (приоритет удара по Франции в начале войны был выдвинут «планом Шлиффена», который немцы и попытались привести в исполнение с началом войны).

Уже при сосредоточении корпусов действующей армии в июле 1914 года, согласно мобилизационному расписанию, в приграничной полосе в районе Варшавы была образована новая (не предусмотренная предвоенным планированием) сильная группировка из четырех корпусов, предназначенных для глубокого вторжения в пределы Германии на познанском направлении и далее на Берлин. Эта группировка, подчиненная непосредственно Верховному главнокомандующему, вскоре получила наименование 9‐й армии. Образование 9‐й армии из перволинейных корпусов посредством их «выдергивания» из армий обоих фронтов затем должно было быть подкреплено последующим созданием и 10‐й армии. Эта армия уже составлялась бы из подходивших из глубины страны Сибирских и Кавказских корпусов.

Однако сражения в Галиции (поражение на северном фасе на первом этапе Галицийской битвы) и Восточной Пруссии (разгром под Танненбергом) вынудили русское командование вновь разбросать собранные войска у Варшавы по фронтам, дабы переломить исход первых операций в свою пользу. Против немцев в первую голову, пошли те корпуса, что должны были бы войти в 10‐ю армию, против австрийцев – те, что были сосредоточены в 9‐й армии. И если в Восточной Пруссии германцы все-таки одержали победу, выбив русские армии Северо-Западного фронта со своей земли и нанеся им большие потери, то в Галиции, напротив, введенные в бой корпуса, составившие 9‐ю армию, позволили русским разгромить австрийцев и отбросить врага к Кракову и Карпатам.

Тем не менее противник не отказался от идеи перехвата стратегической инициативы в свою пользу, и в середине сентября австро-германцы, объединенные под общим руководством нового германского командующего на Востоке П. Бенкендорфа унд фон Гинденбурга, вновь бросились вперед. Воспользовавшись тем, что армии русских Северо-Западного и Юго-Западного фронтов после первых сражений нуждались в перегруппировке и подтягивании тылов, австро-германцы в течение более чем месяца последовательно пытались прорвать русский фронт сначала в районе крепости Ивангород, а затем – под Варшавой. Немцы поставили перед собой далеко идущие цели: разорвать русский фронт надвое и уничтожить неприятеля по частям.

Противодействуя противнику, а также выполняя и свои собственные оперативно-стратегические замыслы, русские армии стали занимать линию Средней Вислы – предполье на западном берегу великой польской реки, предназначенное для подготовки глубокого вторжения в Германию. Русское командование сумело сосредоточить у столицы Польши три армии и захватить ряд плацдармов на левом берегу Вислы, после чего русские перешли в контрнаступление, отбросив противника на запад на более чем полторы сотни верст от Варшавы. И все-таки противник сумел оторваться от русского преследования, испортив все дороги и железнодорожные пути в районе развернувшихся сражений, после чего к 25 октября 1914 года русские войска остановились примерно на линии Калиш (в руках немцев) – Ченстохов (в руках русских) – Краковские позиции (в руках австрийцев).

Сражения на Западном фронте, в Северной Франции, продолжались с неослабевающей яростью, и англо-французы опасались, что германцы, столь блестяще выказавшие себя в боях, все-таки сумеют возобновить решительный натиск на Париж. Тот самый натиск, что едва-едва не привел к победе немцев в Битве на Марне (когда лишь ошибки германского Верховного командования, отправившего на Восточный фронт два армейских корпуса и кавалерийскую дивизию, позволили французам отбросить неприятеля от своей столицы). Теперь же, когда опасность германского броска, при превосходстве германцев в тяжелой артиллерии все еще существовала, союзники продолжали настаивать на наступлении русских армий вглубь Германии.

Доводы французской стороны базировались на данных о подготовке в Германии новых многочисленных войск, которые будто бы должны быть отправлены на Западный фронт. Речь шла об отправке немцами в Бельгию четырех новых корпусов, только-только сформированных внутри Германии из добровольцев. Англо-французы же настаивали, что перевозимые на Запад войска идут за счет ослабления немцами Восточного фронта. Отсюда был сделан логичный вывод – русская сторона обязана усилить натиск против Германии. Требования союзников вынудили русскую Ставку форсировать подготовку нового вторжения в Германию, причем теперь уже – сразу на Берлин по кратчайшему направлению от линии Средней Вислы. Британский военный министр лорд Г. Китченер, как пишет А.А. Свечин, «через английского военного агента в Ставке обратился к русскому Верховному командованию с просьбой не останавливать наступательных операций против Германии и получил перед Лодзинской операцией удовлетворительный с нашей стороны ответ»[225].

Результаты русской победы в Варшавско-Ивангородской операции давали повод для такого оптимизма, несмотря на потери русских и время года: ноябрь в Польше совсем не то, что ноябрь во Франции. Участник этих сражений вспоминает: «В Царстве Польском осень обыкновенно было лучшее время года. 1914 год составил исключение; осень стояла холодная и дождливая. Дороги были отвратительные. Ежедневные нелегкие переходы в боевой обстановке еще очень затягивались, так как… артиллерию на всех трудных участках пути приходилось вытаскивать на руках. Выступая с ночлега рано утром, часто приходили на новый ночлег уже в темноте. И так изо дня в день»[226]. Теперь оставалось лишь дождаться, пока русские исправят инфраструктуру в зоне боевых действий, подтянут обозы и пополнят ряды действующей армии людьми и боеприпасами.

Ко всему прочему, в Российской империи самые высокие лица воспринимали французские проблемы как свои собственные, а то даже и более того. В 1914 году великий князь Николай Николаевич всецело находился под влиянием требований французов, настаивавших на том, чтобы русские вновь и вновь оттягивали на себя новые и новые дивизии противника с Западного фронта наступлением на Берлин. Следовательно, удержание за собой вислинского плацдарма у Варшавы и перелом в ходе Варшавско-Ивангородской операции, по мнению Ставки, создавали благоприятные предпосылки для составления нового плана по вторжению в Германию. Для сравнения: в августе 1915 и марте 1916 года русское командование будет просить англичан оказать русским содействие действиями своего флота, дабы не допустить ударов немцев на море в Рижском заливе. Обе просьбы англичане, разумеется, оставили без последствий, так как их выполнение ставило под угрозу вероятной потери нескольких кораблей, а непосредственной выгоды для Англии не давало[227].

Понимая сложившуюся обстановку, неприятельское командование, в свою очередь, деятельно готовилось к отражению нового русского наступления на левом берегу Вислы. Угроза со стороны русских Силезскому промышленному району и в перспективе Берлину вынудила Э. Людендорфа (начальник штаба Гинденбурга и действительный автор военных замыслов германского командования на Востоке) уже в период отступления от Варшавы приступить к разработке новой контроперации. Очередной контрудар приходилось предпринимать, не дожидаясь подкреплений с Запада, где противники по-прежнему пытались захватить пространство, чтобы охватить фланги – так называемая операция «Бег к морю». То есть, на Восточном фронте немецким командирам все еще приходилось рассчитывать лишь на свои собственные силы.

Нехватка сил и средств в ударной германской группировке уже стала главной причиной успеха русских армий под Варшавой и Ивангородом, но и теперь германское командование на Востоке не могло рассчитывать на подкрепления. Еще ранее все свободные резервы были взяты во Францию, а формировавшиеся новые четыре корпуса находились еще на предварительной стадии обучения личного состава. Для генерала Гинденбурга оставались лишь кавалерия, за ненадобностью переброшенная с Запада, и те немногочисленные пополнения из Восточной Пруссии и германской Польши, что уже прошли частичную подготовку (вливались в уже существующие подразделения для восполнения потерь в личном составе).

После того как австро-германцы 14 октября начали общее отступление от Варшавы и Ивангорода, русские армии по истечении пяти переходов по преследованию неприятеля были остановлены для подтягивания тылов и восстановления разрушенных коммуникаций. Большие потери, перерасход боеприпасов и начавшаяся осенняя распутица тормозили продвижение русских войск, всегда чрезмерно отягощенных обозами и тылами. К тому же Людендорф, получив сведения о том, что резервов для него нет и в ближайшей перспективе не будет, прибег к той же тактике «выжженной земли», что немцы применили и в Восточной Пруссии в августе месяце.

Уничтожение дорожной инфраструктуры отступавшими германскими частями вынуждало русских сбавлять темпы преследования, а вскоре и вообще останавливаться. Тем самым немцы выигрывали время для организации нового маневра: успешное маневрирование силами и средствами в условиях превосходства русских в численности стало единственным (но зато и сколь действенным) козырем Гинденбурга и Людендорфа в кампании 1914 года. Этот метод был с успехом апробирован в Восточно-Прусской операции, подтвердился на деле в Варшавско-Ивангородской операции и теперь должен был в очередной раз спасти германские войска от неминуемого разгрома.

Пока 9‐я германская армия А. фон Макензена, отбитая от Варшавы, откатывалась к предвоенной государственной границе, стремясь оторваться от русского преследования, на прочих участках русско-германского фронта дела также шли неважно. В Восточной Пруссии части 8‐й армии Г. фон Франсуа медленно отступали под натиском корпусов русских 1‐й (П.К. фон Ренненкампф) и 10‐й (Ф.В. Сиверс) армий. В Ставке почитали это движение существенным успехом. Так, Георгиевским оружием был награжден организовавший наступление 10‐й армии ее генерал-квартирмейстер барон А.П. фон Будберг. Несколько иронизируя над своим награждением, Будберг писал домой: «Мне удалось очень сильно повлиять на успех наших действий в октябрьских боях, и это вознаградило за все труды и лишения. Правда, что наградили меня слишком щедро, дав Георгиевское оружие. Смешно носить оружие с надписью “За храбрость”, не быв в бою и не видав даже немецкого солдата иначе как пленным. Вообще, в штабе можно умереть от переутомления, но не от пули или шрапнели»[228].

Также германское командование должно было учитывать, что понесшая большие потери в боях у крепости Ивангород 1‐я австрийская армия В. фон Данкля отходила в краковский укрепленный район, оголяя центр на стыке немецких и австрийских армий. Таким образом, теперь немецкая промышленная Силезия осталась прикрыта лишь слабыми и разрозненными германскими частями, бессильными противостоять численно превосходившим русским войскам (2‐я, 5‐я и подтягивавшаяся к ним 1‐я армии Северо-Западного фронта). Если учесть, что в это же время 3, 4 и 9‐я армии Юго-Западного фронта готовились к штурму Краковско-Ченстоховских позиций, 1‐я австрийская армия не имела возможности помочь своим союзникам.

Итак, русская Ставка готовилась к возобновлению наступления в Германию. Для этого к стоявшим на познанском направлениям войскам стала выдвигаться и 1‐я армия: в Ставке посчитали, что для поражения слабых немецких заслонов в Восточной Пруссии достаточно и одной 10‐й армии. Получившая оперативную передышку 1‐я армия потратила середину октября на подготовку личного состава. Приказ командарма-1 от 17 октября гласил: «Впредь до перехода армии в наступление необходимо использовать свободное время на строевое и тактическое обучение войск, имеющих в своих рядах большой процент запасных. Это является в особенности важным для второочередных частей. Для этого ежедневно производить строевые и тактические учения мелкими частями, конечно, не сопровождая их стрельбой»[229]. Получается, что штаб фронта мог рассчитывать, что 1‐я армия, понесшая большие потери в августовской Восточно-Прусской операции, вновь явится значительной силой в предполагавшемся наступлении.

Соответственно, против 9‐й германской армии, только что с большими потерями отступившей от Варшавы, теперь стояли сразу три русские армии – 1‐я (П.К. Ренненкампф), 2‐я (С.М. Шейдеман) и 5‐я (П.А. Плеве). Главную русскую группировку, полностью входившую в состав Северо-Западного фронта, находившегося под командованием Н.В. Рузского (в начале войны – командарм-3), в любой момент могла поддержать и действовавшая с ней на стыке 4‐я армия (А.Е. Эверт) Юго-Западного фронта. В Восточной же Пруссии русские вновь перешли государственную границу и заняли Сталлупенен и Гольдап.

В сложившейся обстановке простое фронтальное сопротивление русским армиям вторжения не могло обещать успеха. Следовательно, немцы должны были прибегнуть к какому-либо нетрадиционному решению, ибо соотношение сил продолжало оставаться на стороне русских. Кроме того, запасы боеприпасов обеих сторон подходили к концу, и потому германские войска уже не могли столь действенно использовать артиллерийский огонь, который дал им преимущество в Восточно-Прусской наступательной операции и позволил одержать ряд успехов в Варшавско-Ивангородской наступательной операции.

Пока армии Северо-Западного фронта, стоявшие напротив Восточной Пруссии, пытались продвинуться вперед, по окончании Варшавско-Ивангородской операции главные силы (центральная группировка на западном берегу Вислы) русских Северо-Западного и правого крыла Юго-Западного фронтов приводили себя в порядок. Директивой Верховного главнокомандующего от 20 октября 2‐й и 5‐й армиям предписывалось остановить преследование и приступить к подготовке к глубокому вторжению в пределы Германии силами трех армий Северо-Западного фронта при поддержке 4‐й армии Юго-Западного фронта. При этом 1‐я армия должна была обеспечивать правый фланг ударной группировки, а 4‐я армия – левый фланг.

Подразумевалось, что общее превосходство в силах позволит успешно оттеснить неприятеля, потерпевшего поражение в Варшавско-Ивангородской операции, от линии Средней Вислы к Верхнему Одеру. А там впереди уже лежала беззащитная Германия. Так, приказ по 4‐й армии от 30 октября (на второй день с начала германского контрнаступления на Лодзь) гласил: «Войска 4‐й армии!.. Вы выдержали покрывшие вас славой тяжелые двухнедельные Козеницкие бои, вы сломили упорство противника и преследовали его на протяжении двухсот верст почти до укреплений Кракова… Теперь вы стоите на пороге земли вражеской. Славные полки вверенной мне армии! Верховный главнокомандующий приказывает вам вступить в пределы Германии и нанести окончательное поражение врагу…»

Безоглядному наступлению препятствовал тот факт, что германцы все еще удерживали в своих руках территорию Восточной Пруссии, которая охватывала зону русского продвижения на запад с севера. Потерпев поражение на Висле, Э. Людендорф передал оборону коммуникаций, ведущих в Силезию, ослабленным австрийским частям, поддерживаемым прусскими ландверными войсками. А сам приступил к переброске немецких дивизий в пространство между реками Варта и Висла, которое нависало над северным фасом готовящейся к наступлению вглубь Германии русской ударной группировки. Понимая, что вся его сила в движении, маневре и силе удара, Людендорф собирает все свои силы в кулак на наиболее уязвимом для русских направлении – открытом правом фланге. Такое сосредоточение косвенно прикрывало все пути в Германию, так как занятие фланговой позиции по отношению к русскому наступлению позволяло генералу Людендорфу одним фланговым ударом сбить русские армии в кучу, где численное превосходство не будет играть выдающейся роли.

Преимущество фланговой позиции и заключается в возможности защиты отдельных районов при сохранении всех сил сосредоточенными для проведения главной операции. Это есть защита уже только одной угрозой удара. Неравенство в силах вынуждало немцев спешить с контрнаступлением, чтобы перехватить инициативу действий до того, как русские сами перейдут в наступление, поэтому с точки зрения соотношения сил и средств Гинденбург и Людендорф начали операцию преждевременно и с недостаточными для решительного успеха силами просто потому, что их не было.

План немцев

Германское командование на Востоке замыслило активными действиями слабых заслонов связать по фронту русских, наступающих в Силезию и Познань, а затем опрокинуть всю русскую наступательную группировку фланговым ударом со стороны крепости Торн (польская Торунь). То есть ударная группировка собиралась к северо-западу от Варшавы прямо по диагонали. Если учесть, что русские армии вторжения (2‐я и 5‐я) были выдвинуты вперед польской столицы, то ясно, что немцы готовились ударить точно с севера. При этом немцы могли выбирать направление главного удара: либо точно на Лодзь, встык между русскими 2‐й и 1‐й армиями, либо на польскую столицу, в лоб по 1‐й армии, но зато – в тыл 2‐й армии. Как говорит теория, «избранный район прорыва должен в принципе совпадать с наиболее выгодным оперативным направлением, причем последнее чаще всего определяется географическим объектом, через который проходят коммуникации противника»[230].

Как и сражение под Танненбергом, контрудар от крепости Торн во фланг наступающему на левом берегу Вислы в Познань противнику также разрабатывался еще до войны. Как и в операции против 2‐й русской армии А.В. Самсонова в августе 1914 года, Людендорфу было необходимо с энергией и творческим подходом воплотить в жизнь предвоенные теоретические наработки. Для противостояния такому русскому наступлению в германских провинциях Познани и Силезии создавалась крепостная система: Познань – Бреславль – Шрим – Оборник. Эти крепости (Шрим и Оборник – просто форты) должны были сковать русское наступление по фронту, в то время как немецкие маневренные армии должны были ударить во фланг.

В то же время 1‐я русская армия П.К. Ренненкампфа еще подтягивалась от Варшавы к Ловичу: тем самым в полосе главного германского удара оказывались лишь две русские армии из трех – 2‐я и 5‐я. Ведь корпуса 1‐й армии только-только выполняли задачу штаба фронта по наступлению в Восточную Пруссию и были выведены из намечавшейся операции незадолго до контрудара германцев. И лишь теперь, когда Ставка твердо распорядилась о сосредоточении ударной группировки из трех армий, а главкосевзап Н.В. Рузский понял, что в Восточной Пруссии обороняются лишь заслоны, справиться с которыми вполне по силам и одной 10‐й армии, 1‐я русская армия двинулась на соединение с 2‐й армией. Поэтому Людендорф предполагал сковать корпуса 1‐й русской армии в районе Ловича, не допустив их соединения с войсками 2‐й армии, которые надлежало охватить и уничтожить. Для действий против 1‐й русской армии предназначались составленный из крепостных частей и ландштурма сводный корпус генерала Цастрова при поддержке кавалерийского корпуса Г. фон Холлена (прибытие которого из Франции ожидалось к 15 ноября).

Расчет германского командования строился на факторе внезапности и мощи неожиданного для противника удара. Русские не ожидали главного контрудара от Торна, рассчитывая на сопротивление немцев по фронту в Познани и Силезии. Парадокс: в ходе боев под Варшавой генерал Рузский чрезвычайно беспокоился об опасности угрозы из района крепости Торн, отвлекая на данное направление силы (два корпуса), которые были очень нужны под Варшавой. Теперь же, когда выяснилось, что главные силы немцев, сведенные в 10‐ю армию, действуют на левом берегу Вислы, об угрозе с фланга было немедленно забыто, и русские ограничились лишь заслонами, располагаемыми вдобавок близ крепости Новогеоргиевск.

Иными словами, штаб Северо-Западного фронта всегда искал противника там, где его не было, ослабляя свои войска на направлениях главного удара. Зато, когда это было необходимо, нужных войск не оказывалось там, где действовал враг. Это – результат полководчества Н.В. Рузского и его штаба, где первую скрипку играл упрямый и бескомпромиссный ретроград генерал-квартирмейстер М.Д. Бонч-Бруевич (начальник штаба фронта – В.А. Орановский, чья роль была фиктивной).

Неожиданность удара, наряду с русским рассредоточением на данный момент времени, должны были восполнить нехватку численного состава войск, которыми располагали Гинденбург и Людендорф. В свое время об этом превосходно сказал К. фон Клаузевиц: «Внезапность является средством достижения численного превосходства, но на нее сверх того следует смотреть как на самостоятельный принцип вследствие ее морального воздействия. В тех случаях, когда внезапность достигается в высокой степени, последствиями ее являются смятение и упадок духа противника; а насколько эти явления умножают успех, тому имеется достаточно примеров – и крупных, и мелких. Здесь, собственно, речь идет не о внезапном нападении, которое относится к атаке, но о стремлении вообще застать своими мероприятиями противника врасплох, а в особенности поразить его внезапностью распределения наших сил, что в одинаковой мере мыслимо и при обороне, а в обороне тактической играет особенно важную роль».

Для прикрытия предполагающегося наступления с фронта в районе севернее Ченстохова сосредотачивалась группа Р. фон Войрша в четыре дивизии. Между ударной группировкой и группой Войрша, в северо-западном углу общего фронта, располагались ополченские части Бреславльской и Познаньской крепостей – сковывание противника по фронту ландверными частями, в то время как перволинейные войска совершали маневр на охват и окружение неприятеля, стало «фирменным знаком» германской военной машины в период маневренной войны. В любом случае австро-германское руководство не могло допустить победоносного продвижения русских армий по фронту. Поэтому, помимо германских заслонов, развертывавшиеся на силезском направлении, русские 4‐ю и 5‐ю армии должны были останавливать не только германские заслоны, но и австрийцы. Русский офицер-кавалерист Г. Гоштовт впоследствии вспоминал: «Крупные боевые операции начала ноября, под Лодзью с одной стороны и под Краковом с другой, притянули к себе главную массу войск, как наших, так и у противника. На участке же возле стыков фронтов расположение войск было разреженное. Все же у нас в 4‐й армии к началу ноября наблюдалось двойное преимущество сил над противником, что создавало явную угрозу Силезскому каменноугольному району, – этому жизненному нерву германской военной промышленности, – и, естественно, сильно озадачивало германское главное командование. По его настояниям австрийцы перебросили с Карпат на участок Русец – Новорадомск свою 2‐ю армию ген. Бём-Эрмолли в составе двух армейских корпусов – IVи XII. В эту же армию включался и действовавший здесь до этих пор конный корпус Хауера, состоявший из 3‐й и 9‐й кавалерийских дивизий и двух пехотных батальонов. На левый фланг армии немцы передвинули свою испытанную 1‐ю гвардейскую резервную пехотную бригаду полковника графа Ностица, и, кроме того, добились подчинения 2‐й австрийской армии командовавшему по соседству к югу германской войсковой группой генералу фон Войрша»[231].

2‐я австрийская армия Э. фон Бём-Эрмолли должна была сковать 5‐ю русскую армию П.А. Плеве: по замыслу Людендорфа, войска русских 2‐й и 5‐й армий не должны были соединиться прежде, чем 2‐я армия С.М. Шейдемана будет полностью уничтожена. Характерно, что 2‐я австрийская армия спешно перебрасывалась в район Крейцбурга из Краковского укрепленного района, дабы обеспечить правый фланг германских войск в предстоящей операции. Для действий по фронту Ченстохов – Краков предназначались 1‐я (В. фон Данкль) и 4‐я (эрцгерцог Иосиф-Фердинанд) австрийские армии. Содействие австрийского главнокомандующего Ф. Конрада фон Гётцендорфа, как видно, наряду с прочим являлось важной слагаемой успеха.

Австро-германцы замышляли очевидные очередные «Канны», где северной клешней должна была выступить 9‐я германская армия, наступавшая из Торна, а южной клешней – 2‐я и 1‐я австрийские армии, наступавшие из района Кракова. Следовательно, минимальный успех (в случае удачи прорыва только немцев, как и получилось в действительности) должен был дать окружение одной 2‐й русской армии. Максимальный успех (удача прорыва не только немцев, но и австрийцев) – окружение двух (2‐й и 5‐й), а то и трех (+ 4‐я армия) русских армий. Такие действия в случае максимальной победы действительно останавливали бы русское наступление на запад как минимум на год. Подобная подготовка со стороны Конрада фон Гётцендорфа, располагавшего потрепанными и обескровленными войсками, при нехватке боеприпасов, приобретавшей все более «катастрофический характер», являлась самоотверженной: «Данные австро-венгерским командованием указания для наступления доказывали наличие у него сильной воли, свойственной ему вопреки всяким разочарованиям. Все признаки говорили за то, что крупным массам русского “парового катка” мог быть нанесен успешный удар двойным наступлением из Торна и Кракова. Лишь бы хватило собственных сил против гигантских масс противника»[232].

Главнейшим фактором успеха немецким командованием ставился вопрос о переходе в наступление первыми: в соответствии с этим ударная группировка должна была быть переброшена к Торну в кратчайшие сроки по железной дороге Ченстохов – Велюнь – Торн. Пока русские готовились к наступлению, в районе крепости Торн – Ярочин сосредоточивалась ударная (все та же самая, что и для наступления на Варшаву) 9‐я армия А. фон Макензена в составе пяти с половиной армейских корпусов и пяти кавалерийских дивизий, из коих две – венгерские гонведы. В состав 9‐й армии вошли части гарнизона крепости Торн, а также 1‐й и 3‐й кавалерийские корпуса, переброшенные из Франции. Из пяти пехотных корпусов два – 1‐й (К. фон Морген) и 25‐й (Р. фон Шеффер-Боядель) резервные – перебрасывались из состава 8‐й армии, дравшейся в Восточной Пруссии с русской 10‐й армией. Именно 25‐й резервный корпус вкупе с приданной ему конницей должен был идти на острие удара как наименее потрепанный в предшествовавших боях.

Будучи Главнокомандующим германскими войсками на Востоке, П. фон Гинденбург смог перегруппировать силы между 9‐й и 8‐й армиями, так как 8‐я армия пока занимала относительно пассивную позицию в Восточной Пруссии. Вся германская конница сводилась в довольно многочисленные конные группы М. фон Рихтгофена и Р. фон Фроммеля общей численностью до 12 тыс. сабель. Столь значительная численность германской конницы объясняется тем обстоятельством, что новый начальник германского Генерального штаба Э. фон Фалькенгайн, занявший место начальника штаба верховного главнокомандующего (главковерх – сам кайзер Вильгельм II), перебросил на Восток пять кавалерийских дивизий, совершенно ненужных в позиционной войне, рамки которой окончательно принял Французский фронт.

Занятие района развертывания проходило в строгом соответствии с предвоенной практикой. То есть в соответствии с теми воззрениями, что задолго перед войной проводил в жизнь наиболее известный немецкий начальник Большого генерального штаба граф А. фон Шлиффен, составивший единственно вероятный для победы план войны для Центральных держав. Как отмечает русский военный теоретик – участник войны, А.А. Свечин, «основная идея Шлиффена требует не только охвата, но занятия охватывающего положения особенно сильными частями, чтобы фланговый удар их смял весь неприятельский фронт… У Шлиффена имелось сочетание решительной оперативной установки с ударностью, направленной на фланг и тыл противника»[233].

Помимо усиления ударной группировки конницей с Французского фронта и корпусами 8‐й армии, при подготовке Лодзинской операции впервые с особенной силой сказалась тщательно разработанная перед войной система пополнения действующих войск. Так, 14 октября немцы начали общее отступление за Вислу, к 22 октября их арьергарды отошли в Силезию, а уже 26‐го числа закончилась переброска ударных частей на фронт между крепостью Торн и рекой Вартой. Столь сложный и одновременно быстрый маневр мог быть выполнен только при том условии, что железнодорожные коммуникации будут подготовлены задолго перед войной.

И действительно, крепость Торн служила базой для развертывания ударной германской группировки как в случае удара по наступающим из Восточной Пруссии русским армиям, так и по направлению на Варшаву в случае развертывания боевых действий на левом берегу Вислы. Французский автор отметил: «Германский Генеральный штаб воспользовался преимуществами этой мощной организации своей железнодорожной сети во всех сражениях с русской армией в Польше. Германская армия могла с наибольшей скоростью перемещаться по внутренним линиям и быстро посылать необходимые пополнения для задержания продвижения русских войск или перехода в наступление. Большей частью своих побед над русской армией Гинденбург обязан превосходству организации германской сети и искусству, с которым он ею пользовался»[234].

В период переброски главных сил к Торну в линейные дивизии были влиты 40 тыс. подготовленных резервистов: в основном это были добровольцы, по преимуществу интеллигентная молодежь 18–19 лет, отличный материал для офицерства военного времени; их гибель, как и во Фландрии на Западном фронте, не вызывалась особой нуждой. Но это позволило немцам 29 ноября начать Лодзинскую операцию, в то время как русские еще не получили людских пополнений после боев под Варшавой и Ивангородом.

Таким образом, германские резервы пошли на Восточный фронт, где Гинденбург должен был предотвратить наступление русских вглубь Германии, а не на Запад, где Фалькенгайн готовил новый удар во Фландрии. Переброски с Французского фронта и направление резервов Гинденбургу вынудили немцев уже в середине ноября прекратить активные действия на Западе. Очередной подготовкой наступления русские вновь вынудили противника отправить свои резервы на Восточный фронт, хотя в них отчаянно нуждались и войска, сражавшиеся во Франции.

Нельзя не отметить, что Э. Людендорф, практически не имевший хорошо подготовленных резервов, вновь один из полнокровных корпусов составил из гарнизонов крепостей и укреплений Бреславля и Познани. Эти части должны были сдержать русский напор на запад. Немцы, и без того имевшие превосходство в артиллерии, как и в Восточно-Прусской операции, вновь смело выводили в поле крепостные гарнизоны. Русские же всюду продолжали оставлять заслоны, словно возрождая осужденную еще генералиссимусом А.В. Суворовым кордонную систему, канувшую в вечность вместе с восемнадцатым столетием. В Японской кампании главнокомандующий А.Н. Куропаткин также отличился приверженностью к кордонам, что стало одной из существенных причин конечного поражения в Русско-японской войне 1904–1905 годов. Это пагубное дело не отмерло вместе со своими горе-полководцами и к началу Первой мировой войны.

Помимо прочего, Людендорф сознательно пошел на чрезвычайное ослабление 8‐й армии О. фон Белова, которая получила задачу оборонять Восточную Пруссию. Немцы превосходно знали, что в русских армиях к концу октября некомплект порой достигал 50 % состава, а для артиллерии не хватало боеприпасов, подвоз которых не поспевал из-за разрушения железнодорожной сети в районе боевых действий. Теперь 8‐я германская армия не могла поддержать войск генерала Макензена своим наступательным порывом, но зато вполне могла обороняться ничтожными силами на рубеже Летценских укреплений и реке Ангерап, успешно сковывая русскую 10‐ю армию и резервы Северо-Западного фронта.

С передачей двух корпусов генералу Макензену в 8‐й армии осталось всего 2,5 армейских корпуса и 1 кавалерийская дивизия против 6 армейских корпусов и 8 кавалерийских дивизий (пусть и неполного состава) в русской 10‐й армии Ф.В. Сиверса. Однако генерал Людендорф обоснованно предполагал, что с началом германского наступления русские не сумеют воспользоваться численным превосходством на восточно-прусском направлении и всецело сосредоточат свои усилия на отражении удара группировки Макензена.

Главный удар немцев должен был быть нанесен на Лодзь, освобожденную русскими войсками в ходе Варшавско-Ивангородской операции середины сентября – октября 1914 года. Город Лодзь, расположенный в немногим более чем ста верстах строго на юго-запад от Варшавы, в начале XX столетия являлся вторым по величине и значению городом в русской Польше. Экономическое значение Лодзи росло с каждым годом продвижения Российской империи на пути капиталистического развития. В конце октября 1914 года, когда враг уже однажды побывал в городе, пусть и довольно непродолжительное время, в районе Лодзи сосредотачивались части 2‐й русской армии С.М. Шейдемана, которая должна была идти на острие русского удара в Германию.

Стратегическая оборона для немцев означала поражение, так как местность не благоприятствовала обороне в той чрезвычайной степени, что необходима для сдерживания наступления сильнейшей стороны заведомо более слабым противником. В отличие от горной местности, где так удобно обороняться, левый берег Вислы есть сравнительно ровное пространство, способствующее действиям больших войсковых масс. При русском превосходстве в численном составе германцы не могли обороняться и с неизбежностью должны были наступать. К ноябрю после поражения в Варшавско-Ивангородской операции немцы были слишком слабы, чтобы обороняться. Неожиданное контрнаступление – вот козырь германцев. При этом противник рассчитывал не просто сорвать русское наступление, но даже и уничтожить русскую 2‐ю армию в районе Лодзи, дабы вынудить русское командование совершенно отказаться в обозримом времени от наступательных планов на Восточном фронте.

Все это, как говорилось выше, готовилось при некотором преимуществе русской стороны в численном отношении. Так что принятие Гинденбургом и Людендорфом контрнаступательного планирования с ярко выраженным упором на победу характеризует германское командование с самой лучшей стороны: пассивное сопротивление на всех направлениях так или иначе обрекало немцев на конечное поражение в самом ближайшем времени. Задуманный удар должен был потрясти весь русский фронт, чтобы лишить русских наступательной инициативы и вырвать оперативную паузу на зиму 1914/15 года, во время которой, как предполагалось, будут подготовлены человеческие резервы, а промышленность перейдет на военное производство.

Русский участник войны оценивает немецкое оперативное планирование как «авантюристический план действий Гинденбурга и Людендорфа против русских, который сводился к вклинению левым флангом 9‐й армии в глубокий мешок между 1‐й и 2‐й русскими армиями»[235]. Тем не менее германцы не имели альтернативы: все прочие варианты были бы еще хуже. Немцы умело применили сочетание мощности и рассчитанности контрудара по русским армиям, готовившимся к наступлению. Уже одним только этим немедленное русское вторжение срывалось, что в преддверии ноябрьской распутицы, вероятнее всего, предполагало приостановку вторжения до января.

Было и еще одно обстоятельство, уже сыгравшее чуть ли не главную роль в отражении русского вторжения в Восточную Пруссию в августе месяце: проблемы русских со связью. Немцы отлично знали о русских планах, так как быстро расшифровывали все перехватываемые директивы и приказы неприятеля. То есть Э. Людендорф знал дату предстоящего русского наступления, а потому и распорядился начать контрнаступление днем раньше, чтобы стреножить русский удар в самом зародыше. Один из русских военных эмигрантов впоследствии выразил это следующим образом: «Подобно Бонапарту в 1796 году, Людендорф, имея перед собой в три раза превосходящего численно противника, благодаря своей виртуозности, а также отчасти инертности русских начальников, находит способ сосредоточить к различным полям боя, где он ищет решения, силы в два раза бо́льшие, нежели у противника. Разница лишь в том, что Бонапарт находил только в себе вдохновение для своих бессмертных маневров, а Людендорф, владея секретным шифром противника, знал каждый вечер перехваченные боевые радиоприказы русского командования»[236].

План русских

В то же самое время ничего не подозревавшая о германской перегруппировке русская Ставка составляла свой собственный план наступления в глубь Германии. Согласно оперативному планированию, 10‐я (Ф.В. Сиверс) и 1‐я (П.К. Ренненкампф) армии Северо-Западного фронта должны были утвердиться на Нижней Висле, оттеснив противника за Мазурские озера. Юго-Западный фронт обеспечивал вторжение со стороны Венгрии. И, наконец, собственно армии вторжения – 2‐я (С.М. Шейдеман), 4‐я (А.Е. Эверт), 5‐я (П.А. Плеве), 9‐я (П.А. Лечицкий) – в составе 16 армейских корпусов и 9 кавалерийских дивизий предполагались для широкомасштабного наступления по 250‐километровому фронту, которому, судя по замыслу, предстояло стать стратегическим. Таким образом, к предстоящему наступлению привлекались армии сразу обоих русских фронтов – Северо-Западного (2‐я, 5‐я армии) и Юго-Западного (4‐я, 9‐я армии). При этом 1‐я русская армия должна была послужить вторым эшелоном на направлении главного удара, который наносился 2‐й и 5‐й армиями: против армий Юго-Западного фронта находились сильные краковские позиции, которые еще предстояло взломать, что в условиях нехватки боеприпасов вообще и отсутствия тяжелой артиллерии в частности было очень и очень нелегко.

Следовательно, общего твердого управления этой группировкой не было обеспечено. Если 1, 5 и 2‐я армии входили в состав Северо-Западного фронта, то 4‐я и 9‐я армии – в состав Юго-Западного. При этом войска 9‐й и 4‐й армий уже втягивались в сражение за Ченстохово-Краковский укрепленный район, а потому, следовательно, помимо немцев, русской группировке противостояли еще и три австрийские армии, дравшиеся на северном фасе своего фронта. То есть наступление вглубь Германии с линии Средней Вислы уже с самого начала обрекалось на неуспех: дойти до Берлина было бы весьма проблематично. Осенью русская Ставка требовала одновременного наступления на всех возможных направлениях: в Восточной Пруссии, Силезии, Галиции, Карпатах. Но подавляющего превосходства в силах и средствах, чтобы проводить наступление на всем Восточном фронте у русских не было.

Чтобы пробиться в одном месте или отразить неприятельские контрудары в другом, Ставка постоянно тасовала резервы с одного фланга на другой. В итоге наступательный порыв армий распылился, и в ноябре Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич с изумлением осознал, что мы уже не наступаем, а обороняемся.

Вдобавок такое наступление было совершенно не подготовлено в железнодорожном отношении. Перед войной на левом берегу Вислы русский Генеральный штаб не строил стратегических железнодорожных линий, так как предполагалось, что противник, превосходящий русских в сосредоточении, займет Лодзинскую провинцию уже в начале войны. В итоге к русско-германской границе по Висле от Варшавы до крепости Ивангород выходило только три русские колеи против десяти германских. У русских это – Варшаво-Венская железная дорога и слабая ветка на Калиш (разгромлен в начале войны немцами). Также на левом берегу Вислы была выстроена ветка на Млаву, но она вела в Восточную Пруссию – на Сольдау.

Кроме того, в связи с тем обстоятельством, что немцы еще до войны предусматривали фланговый контрудар от крепости Торн по наступающим русским армиям на левом берегу Вислы, противник построил в Познани сильную рокадную линию, соединявшую Силезию с Торном. Маневрируя на своих железнодорожных магистралях, немцы всегда могли сосредоточить ударный кулак практически в любом необходимом для контрнаступления месте. Вот этот-то возможный маневр и не учитывался русскими, не имевшими собственных условий для широкой переброски целой армии по железной дороге буквально за неделю.

В свою очередь русские, не имея даже и достаточных для снабжения трех армий железных дорог, вытянутых в меридиональном направлении, должны были наступать большими и громоздкими компактными группировками, дабы не дать разбить свои армии поодиночке. Кстати говоря, именно в связи с железнодорожным обеспечением операции 1‐я русская армия выстраивалась фактически «в затылок» 2‐й русской армии – снабжать две армии по одной железнодорожной ветке можно было только таким образом.

Но пока что наступление являлось непреложной данностью, а планирование готовилось исходя из имевшихся данных о неприятеле. Согласно этим данным, считалось, что большая часть 9‐й германской армии отошла к Ченстохову, около двух корпусов – к Велюню и Калишу. Выходило, что на направлении наступления 2‐й русской армии останутся лишь заслоны в один-два корпуса, которые, бесспорно, будут быстро смяты, после чего русские двинутся в Силезию и Познань. Было отмечено, что со стороны Торна обороняются около двух дивизий: именно эти данные и послужат исходными для высших русских штабов в начальный период германского наступления. Передав имевшуюся информацию в подотчетные инстанции, великий князь Николай Николаевич потребовал от командующих фронтами представить собственные идеи по поводу предстоящего наступления.

Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта Н.В. Рузский предложил наступать тремя группировками от Восточной Пруссии до Галиции. Ударная часть – 2, 5, 4‐я армии. Корпуса 1‐й армии прикрывают главную группировку со стороны Восточной Пруссии. Нельзя не отдать должное организационному дару генерала Рузского: он фактически предлагает разделить разросшийся Северо-Западный фронт на два (23 октября именно Н.В. Рузский вновь предложил создать против Восточной Пруссии самостоятельный фронт[237], сознавая, что одновременно руководить и наступлением вглубь Германии, и сковывать восточно-прусскую группировку противника, дело нелегкое). Также главкосевзап предлагает наступать сразу на всем Восточном фронте, чтобы не давать неприятелю возможности маневрировать резервами, перебрасывая их на избранные направления.

Главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта Н.И. Иванов предложил перебросить большую часть подразделений огромной и неповоротливой 10‐й армии в 1‐ю и 2‐ю армии, долженствовавшие прикрыть наступление ударной группы из 4, 5, 9‐й армий как раз со стороны Торна. Следовательно, тем самым главный удар должен был наноситься не в Германию, а против Австро-Венгрии (это предполагает намечаемая генералом Ивановым группировка). Такой план фактически предусматривал, что удар будет произведен в стык между австрийским и германским участком общего фронта. Еще 21 октября начальник штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексеев в докладной записке на имя Иванова предложил сосредоточить две трети сил против австрийцев, обойти превосходными силами по левобережью Вислы краковский укрепленный район и добить австро-венгерскую армию наступлением с севера в Венгрию. Соответственно, армиям Северо-Западного фронта по этому плану отводилась роль прикрытия со стороны вероятного германского контрудара на выручку союзникам, а наступление на Берлин откладывалось.

Таким образом, штаб Юго-Западного фронта во главе с М.В. Алексеевым предусматривал возможность германского контрудара во фланг наступающим русским армиям с севера. Однако план Н.И. Иванова смещал фронт наступления к югу – в район Кракова и Верхней Вислы, в то время как план Н.В. Рузского имел в виду силезско-познанское направление, которое кратчайшим путем вело к Берлину. Понятно, что предложение главкосевзапа более отвечало намерениям великого князя Николая Николаевича. Так что начальник штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевич отказал штабу Юго-Западного фронта в штурме Краковского крепостного района, предпочитая наступать прямо на Берлин. Верховный главнокомандующий, рассмотрев предложения главнокомандующих фронтами, принял немного измененный план генерала Рузского как более отвечающий склонным к скорейшей «выручке» союзников идеям Ставки.

Ближайшей целью для армий вторжения великий князь Николай Николаевич поставил «безостановочное продвижение на исходную линию для глубокого вторжения в Германию». Целью конечной – пролом главной массой войск неприятельской обороны между Вислой и Судетами. При этом, как обычно, разгром живой силы противника предполагался лишь как помеха на пути достижения намеченной линии Ярочин – Кемпен – Катовице – Освечин. Тем самым в качестве главной цели ставился географический фактор, без учета возможных контрмер со стороны противника. И противника – как то показали бои в Восточной Пруссии и под Варшавой – весьма и весьма деятельного и предприимчивого, склонного к риску и дерзости. То есть «незримым русским главнокомандующим» в 1914 году, по меткому выражению А.А. Керсновского, был «дух Вейротера»[238] – австрийского рутинера эпохи Наполеоновских войн – личности, прекрасно известной читателю по «Войне и миру» Л.Н. Толстого.

Оперативно-стратегическое планирование русской Ставки основывалось на достижении географических «линий» и «рубежей», условно выделяемых на военно-топографической карте. При этом собственно разгром противника отходил на второй план, а отсутствие контрманевренной группы и сильных фронтовых резервов предполагалось возместить армиями и корпусами, прикрывающими фланги ударной группировки[239]. Тем самым с объективной точки зрения действия русских военачальников вновь ставились в зависимость от действий противника, который получал возможность для захвата инициативы. Также достижение рубежа шириной в двести километров означало, что удар будет наноситься не сосредоточенным кулаком, а распыленной ладонью.

Имелось и еще одно «но» не в пользу плана генералов Н.И. Иванова и М.В. Алексеева, исходившего из более разумной оценки складывавшейся обстановки: предложения штаба Юго-Западного фронта подразумевали значительную перегруппировку сил и средств, что неизбежно оттягивало сроки наступления. Между тем, помимо требований союзников, Ставка, не имевшая достоверных сведений о местонахождении главных сил противника (семь кавалерийских дивизий, наступавших от Варшавы вслед за откатывавшимися немцами, так и не смогли вскрыть замыслов неприятеля), опасалась, что германцы успеют перегруппироваться и снова пойдут в наступление, перехватывая инициативу действий. Именно поэтому общее наступление было назначено на 30–31 октября, то есть на его подготовку и передышку войск, донельзя измотанных в тяжелейшей Варшавско-Ивангородской операции, где в единоборстве столкнулось до миллиона человек, отводилось всего десять дней. Не зная исходного положения врага, Ставка стремилась своим наступлением навязать противнику свою волю и направление действий.

Однако пока Ставка и штаб Северо-Западного фронта переписывались о производстве необходимой перегруппировки, неприятель уже успел произвести скрытое сосредоточение кулака в девять корпусов, причем всего в каких-то трех-четырех переходах от русского расположения. Надо учесть, что хотя немцы перебрасывали войска по свежим неразрушенным железным дорогам, то и тогда расстояние для них было гораздо большим, нежели для русских подкреплений, шедшим к своим через Варшавский железнодорожный узел. Ведь с центрального и юго-западного оперативных направлений, на которых шли бои в ходе Варшавско-Ивангородской операции, германские войска перебрасывались на крайний правый фланг. Тот самый фланг, что нависал над выдвинувшимися вперед 2‐й и 5‐й русскими армиями.

Разрушение местности, по которой продвигались те русские армии, что, согласно замыслу Верховного главнокомандующего, должны были наступать вглубь Германии, не позволило предпринимать наступательную операцию сразу же по окончании боев под Варшавой. Отсутствие лошадей, нехватка железнодорожных мощностей, общее разорение края стали препятствием на пути русских планов быстрого удара против Германии. К сожалению, в негативе отмечались и русские войска. Так, врач 19‐й бригады государственного ополчения писал из Ивангорода: «Мародерство в некоторых полках доведено до крайности». Особенно грабят казаки[240]. К концу 1914 года выжженная боевыми действиями Польша, как показано выше, представляла собой совершенное разорение. Этот фактор также осложнял движение русских вперед, ибо подвозить с инфраструктурно слабого тыла приходилось не только резервы и боеприпасы, но и продовольствие с фуражом, которых теперь уже невозможно было достать на месте.

Ожесточенные и упорные сражения на левом берегу Вислы вполне логично проистекали из предвоенного оперативно-стратегического планирования русского Генерального штаба. В начале войны русские совершенно сознательно принесли в жертву отдельные пограничные районы к западу от Вислы. Предвоенное стратегическое планирование предусматривало перенос центра тяжести на операции с ограниченными целями: вытеснение и/или уничтожение противника в Галиции и Восточной Пруссии с последующим овладением Карпатскими перевалами и всем течением Вислы. Тем самым Восточный фронт выравнивался географически и русские армии получали выгодное оборонительное начертание фронта, так как предполагалось, что немцам удастся-таки осуществить планирование графа А. фон Шлиффена и занять Париж, уничтожив при этом большую часть французской армии. Поэтому, кстати говоря, русские военачальники надеялись на тяжелый разгром германской армии прикрытия (8‐й) в Восточной Пруссии и главных австрийских сил в Галиции: это чрезвычайно облегчало русским дальнейшую борьбу, которая в худшем варианте предполагалась как единоборство Российской империи со всем Центральным блоком – Германией и Австро-Венгрией.

Не выполнив задач по разгрому неприятеля и даже, напротив, потерпев катастрофу в Восточной Пруссии (с точки зрения русского планирования исход Восточно-Прусской операции являлся катастрофой), Ставка под давлением союзников в качестве приоритетного взяла на вооружение план «марша на Берлин». Сентябрьское контрнаступление австро-германцев на Варшаву спутало карты великого князя Николая Николаевича, однако после оттеснения противника от польской столицы русское Верховное командование упрямо требовало от своих войск вторжения в Германию. Этой идеей и было проникнуто оперативное творчество Ставки после окончания Варшавско-Ивангородской операции.

Сосредоточение

Как говорилось выше, в качестве приоритетного обстоятельства германское командование ставило переход в контрнаступление от крепости Торн до того, как русские двинутся вперед, на Познань. 9‐я германская армия заканчивала свое развертывание к вечеру 28 октября, поэтому русский план изначально запаздывал с осуществлением и потому с самого начала обрекался на неудачу. Разногласия же между фронтовыми командованиями еще более ухудшали темпы сосредоточения войск. Ведь даже и теперь, когда Ставка определила свои ближайшие задачи, штаб Юго-Западного фронта тянул одеяло на себя. Так, 21 октября начальник штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексеев докладывал главкоюзу Н.И. Иванову, что главным врагом по-прежнему являются австрийцы, так как основные силы немцев связаны на Западе. По мысли генерала Алексеева, пока противник не начал масштабные переброски войск из Франции, следовало добить Австро-Венгрию, ибо «через нее пролегают для нас пути к Берлину». Поэтому необходимо уже теперь перебросить все резервы в Галицию, отказавшись от похода в Германию.

Уже осенью 1914 года М.В. Алексеев предполагал, что в ближайшем будущем неприятель перенесет свои усилия на Восточный фронт. В качестве панацеи он предлагал разгромить австрийские вооруженные силы, чтобы облегчить себе предстоящую борьбу. Алексеев отчетливо видел, что если австрийцев русские успешно бьют, то в отношении германцев русские берут лишь численным превосходством и большими потерями, что не в последней степени было связано с неравенством в артиллерийском огне. Тяжелая артиллерия немцев при равенстве в легких трехдюймовых орудиях явилась громадным козырем в деле борьбы за тактическое преимущество на поле боя. Соответственно, свои тактические выгоды неприятель умело использовал и при оперативном планировании: например, крепостные части, до крайности усиленные тяжелыми батареями, сдерживают русское наступление на познанском направлении, пока лучшие перволинейные части бьют русским во фланги посредством искусного маневрирования.

Однако за четыре дня до начала немецкого удара Начальник штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевич отметил на полях докладной записки М.В. Алексеева «Не могу разделить этих соображений»[241]. Следовательно, даже когда план действий уже был определен, бесплодная переписка продолжалась. Бюрократия, как то было в России извечно, душила все; зато не дремали немцы.

Германский командарм-9 А. фон Макензен решил компенсировать малочисленность сил неожиданностью своего удара, и потому начал наступление, не дождавшись подхода Сводного корпуса из гарнизонов. Эти войска – корпуса «Познань» и «Бреславль» – затем постепенно вводились в сражение, и поэтому удар оказался несколько меньшим по глубине, нежели мог быть изначально. Участие крепостных гарнизонов в полевой операции стало следствием как общей нехватки сил у германского командования на Востоке, так и больших потерь, понесенных сторонами осенью 1914 года. Ведь в сражениях за Польшу главную роль играли немецкие армии: «Если потери австро-венгерских войск в боях октября – декабря 1914 года были в целом ниже, чем в Галицийской битве, то потери германских войск возрастали с каждой новой операцией и в Лодзинской кампании достигли максимума, превысив потери за весь предыдущий период. Германское командование было вынуждено в силу этого вводить в бой и части ополчения, и запасные войска, выводить в поле гарнизоны крепостей, не имевшие достаточной боевой подготовки»[242].

Как видим, решение Макензена и Людендорфа было совершенно правильным, ибо оно опередило наступление русских всего лишь на одни сутки, но зато сразу же вырвало инициативу действий в новой операции. Вне сомнения, что неприятель знал о русских сроках путем радиоперехватов: точная информация давала врагу решительный козырь в предстоящей игре, позволив бить на упреждение. Но ведь мало знать о намерениях неприятеля – следовало еще и воспользоваться этим.

План Макензена заключался в том, чтобы, оттеснив 1‐ю русскую армию, которая и так отставала с выдвижением за реку Бзура, за речные рубежи, затем окружить и разгромить русскую 2‐ю армию в районе Лодзи, отрезав ее от главной группировки. В лучшем случае – и 2‐ю и 5‐ю армии сразу. Производству удара должна была способствовать местность: наступление в междуречье Вислы и ее притоков позволяло раздробить русские силы на части и громить их по частям же. Эта задача достигалась как созданием перевеса сил на решающих направлениях, так и уничтожением инфраструктуры (мостов, железных дорог) в возможных районах русских контрударов.

В это время русские 2‐я (С.М. Шейдеман) и 5‐я (П.А. Плеве) армии выдвинулись вперед на левом берегу Вислы, занимая исходные позиции перед наступлением. Их северный фланг со стороны Торна, где сосредоточивалась группировка генерала Макензена, несколько оттянувшись назад, прикрывала 1‐я армия П.К. Ренненкампфа. В самом же разрыве между 1‐й и 2‐й армиями, на линии Кутно – Лович, располагался 2‐й армейский корпус А.Е. Чурина.

Южнее ударной группировки занимала позиции 4‐я армия А.Е. Эверта, подчинявшаяся главнокомандованию Юго-Западного фронта, действовавшему против австрийцев в Карпатах и на краковском направлении. Прочие правофланговые армии Юго-Западного фронта должны были нажимать на австрийцев, сравнивая фронт с линией выдвижения армий Северо-Западного фронта, чтобы прикрыть его левый фланг после перехода в наступление. Выходит, что наступление как руководящая идея предполагалось для всей русской действующей армии целиком, где направлением главного удара стало берлинское.

Русский фронт от Торна до Кракова протяженностью в 400 верст имел всего лишь четыре железнодорожные линии через Влоцлавек, Серадзь, Ченстохов и Олькуш. Эти линии подходили к Висле всего на двух переправах: у Варшавы и у крепости Ивангород. Слабость русского тыла наряду с теми разрушениями, что произвел отступающий от Варшавы неприятель, не давали возможности русской Ставке осуществить широкомасштабное вторжение в Германию уже по одному только вопросу тылового обеспечения. В связи с этим ряд авторов даже считает, что германское командование на Востоке поторопилось нанести удар от Торна на Лодзь, не позволив русским армиям Северо-Западного фронта еще больше втянуться в ловушку Познани и Силезии. Тем более что из Франции к концу ноября должны были подойти подкрепления[243].

В то время как главные силы германцев уже разворачивались на северном фланге главной русской группировки, главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта Н.В. Рузский предполагал главные силы противника у Ченстохова, куда наступали армии Юго-Западного фронта и где отчаянно оборонялись австрийцы. Главкосевзап считал, что неприятель может попытаться вновь ударить на Варшаву с западного направления. Поэтому генерал Рузский не принял мер для скорейшего выдвижения вперед соединений 1‐й армии, которая должна была прикрыть путь с севера на Лович и Варшаву, а заодно и правый фланг 2‐й армии. В результате войска П.К. Ренненкампфа медленно, подтягивая тылы, выдвигались к линии Вислы, находясь еще за притоком Вислы Вартой. К моменту германского удара на фланге 2‐й армии стоял лишь 5‐й Сибирский корпус из состава 1‐й армии.

Нельзя не заметить, что в русской действующей армии налицо был разброс сил: громадная группировка 10‐й армии, оставшаяся напротив Восточной Пруссии, вообще выключалась из задачи вторжения в Германию, а Северо-Западный фронт лишался резервов, необходимых для развития возможного успеха. Расчет же штаба Северо-Западного фронта всецело строился на численном соотношении сил, так как было известно, что немцы, пытающиеся прорвать англо-французский фронт во Фландрии, пока уступают русским в числе штыков и сабель. Н.В. Рузский и его сотрудники полагали, что численное преимущество одной цифрой решит исход предстоящего наступления.

Однако в штабе фронта забыли о весьма важной вещи – некомплекте в частях и соединениях: «Следствием неукомплектованности явилось отсутствие сильных фронтовых и армейских резервов, которые создаются для развития успеха в наступательной операции для парирования возможных контрнаступательных действий противника. Войска фронта представляли собой цепочку растянутых армий и корпусов, без идеи маневра с открытым правым флангом, как бы предлагающим себя для удара и последующего разгрома»[244]. В ходе операции эти резервы пришлось выделять из действующих войск. Это требовало спешки, перегруппировок на пределе сил, неизбежного запоздания с выходом в заданные районы. В итоге немцы, имевшие ударную группировку, ударившую первой, и вводившие затем вслед за ней прибывавшие резервы, всегда имели преимущество на направлении главного удара, что позволило им добиться впечатляющих успехов в операции. Русское число позволит лишь локализовать германские успехи, да и то после поворота на помощь 5‐й армии П.А. Плеве, чье участие в наступлении первоначально предполагало вспомогательный, подчиненный характер.

Более того, подразумевалось, что энергичное наступление войск 10‐й армии с целью скорейшего овладения Восточной Пруссией позволит русским выпрямить фронт по Висле. При этом особенно не задумывались о тщательном техническом обеспечении подобной армейской операции. Предполагалось, что «успех этого наступления раз навсегда обеспечит правый фланг и тыл нашего стратегического фронта от ударов, опасность коих будет даже возрастать по мере движения нашего в глубь неприятельской территории…» Впрочем, после овладения нижним течением Вислы бо́льшая часть войск 10‐й армии также должна была принять участие в наступлении на Берлин.

Таким образом, эта проблема, как и разработка планов глубокого вторжения в Германию, тоже была самоуспокоительным мифом, совершенно не соответствовавшим силам армий Северо-Западного фронта. Предложение генерала Алексеева о возобновлении наступления на Краков было куда более реальным, однако не могло произвести такого эффекта, как наступление на Берлин, а потому Ставка и поддержала главкосевзапа. Однако в это время 5‐я армия уже понемногу втягивалась в бои на ченстоховском направлении, способствуя 4‐й армии Юго-Западного фронта. То есть получалось, что непосредственно на Германию теперь нацеливались даже только лишь 2‐я и 1‐я армии, стоявшие уступом друг за другом. Подобная группировка сил и средств никоим образом не способствовала решению задачи о наступлении, однако высшие штабы не обращали на этот факт должного внимания. Три стратегические цели – Восточная Пруссия, Берлин, Краков – вновь разбросали силы русских, не позволив ни на одном из них сосредоточить реальные возможности.

Разрывы между разбросанными в пространстве Западной Польши русскими армиями достигли критической величины. В наиболее уязвимый из них – между 2‐й и 1‐й армиями – и ударили немцы, одним махом расколов надвое русскую наступательную группировку. К тому же штаб фронта, очевидно, рассчитывал на простое фронтальное вытеснение противника, так как развернутая русская группировка не соответствовала операции на маневр, ибо была выпячена в центре (2‐я армия) с фланговыми отставаниями (1‐я армия с севера и 5‐я армия с юга от 2‐й армии). Такое развертывание определилось, во-первых, вследствие расположения войск после боев за Варшаву и последующего преследования отступающего противника и, во-вторых, ввиду требований Ставки о скорейшем переходе в наступление.

Следовательно, неверное представление о группировке противника с самого начала предоставило инициативу действий и крупный тактический успех в руки германцев. О сосредоточении крупных масс противника у Торна разведка донесла еще 27 октября, а 28–29 числа в штаб Северо-Западного фронта шли телеграммы, говорившие об угрозе германской группировки на правом фланге 2‐й армии[245], но генерал Рузский не верил разведданным. Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта ограничился лишь выдвижением за реку Варта незначительного заслона из состава 1‐й армии – 5‐го Сибирского корпуса Л.Л. Сидорина. Нельзя не сказать, что еще 26 октября Рузский докладывал в Ставку, что противник, по всей видимости, готовится нанести встречный удар наступлению 2‐й и 5‐й армий. Но по мысли главкосевзапа этот удар мог быть возможен только в лоб на левом берегу Вислы, правда, возможно, «соединенный с ударом в правый фланг 2‐й армии со стороны Нижней Вислы», где обнаружено сосредоточение неприятеля. То есть Н.В. Рузский принял главную германскую группировку за вспомогательную, и наоборот.

В то же время Ставка определенно опасалась возможного удара по флангам наступающей массы. Германцы уже показали себя искусными знатоками фланговых ударов, в то время как русские всегда запаздывали с контрмерами. Кроме того, неожиданно быстрая перегруппировка и сосредоточение противника перед Варшавско-Ивангородской операцией заставляли лишний раз призадуматься. Поэтому штаб Ставки настаивал на проведении активной разведки усилиями Северо-Западного фронта, «дабы обеспечить себя от неожиданных атак, особенно на флангах своего расположения». Так, 28‐го числа Начальник штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевич еще раз предупреждал Н.В. Рузского о вероятности германской перегруппировки, но одновременно напоминал и о неизбежности общего перехода в наступление. Однако, как говорилось выше, ошибка Н.В. Рузского в оценке обстановки и недооценка им возможности германцев к сосредоточению на своем крайнем правом фланге стала роковой. Приостановка армий фронта при сохранении наступательной группировки подставила ее под фланговый удар неприятеля, начавшего операцию заблаговременно, предупредив тем самым русских на 1–2 суток[246].

Развертывание русских армий для предполагаемого 30 или 31 октября наступления не позволило вести на первом этапе германского контрудара успешных оборонительных действий. Выигрывая темпы развития успеха, немцы всегда имели инициативу и превосходство на избранных направлениях. Парировать германское преимущество было возможно лишь проведением соответствующего контрманевра, а до того можно было рассчитывать только на численное превосходство, чтобы притормозить развитие неприятельского движения и выиграть необходимое время для организации и подготовки такого контрманевра.

Надо отметить и еще одну характерную деталь. Если в Восточно-Прусской наступательной операции Верховный главнокомандующий держал под контролем Ставки два армейских корпуса из состава 2‐й армии, что во многом способствовало поражению русских под Танненбергом, то теперь дело обстояло совсем наоборот. На этот раз Ставка решила отстраниться от непосредственного вмешательства в производство операции – по крайней мере, на ее первом этапе. Учитывая шлейф «славы», тянувшийся за генералом Рузским после Львова, и собственные оперативно-тактические ошибки в прошедших сражениях, великий князь Николай Николаевич предоставил свободу инициативы полностью в руки Рузского, который должен был возглавить вторжение в Германию. При этом штаб Ставки не внес никаких уточняющих положений в разработанный штабом Северо-Западного фронта и впоследствии утвержденный Ставкой план наступления. Единственное, на чем настаивал Верховный главнокомандующий, – это поджимание сроков перехода в наступление, чтобы не потерять темпа после окончания Варшавско-Ивангородской операции.

Соответственно, Н.В. Рузский фактически становился главным ответственным лицом за исход операции: слава победы или горечь поражения прежде всего ложились на его ответственность. Однако даже 31 октября, когда Макензен рвался в тыл 2‐й армии, а 4‐я армия перешла в подчинение Северо-Западного фронта, Янушкевич указывал, что Рузскому предоставлено решение вопроса о времени перехода в общее наступление (в Ставке еще верили, что удар от Торна – вспомогательный). Сосредоточение сил и средств на избранном направлении с заблаговременным перехватом инициативы позволили командующему 9‐й германской армией А. фон Макензену реализовать на практике принцип частной победы и одержать первые тактические успехи, не переросшие, впрочем, в оперативно-стратегическую победу исключительно из-за недостатка сил. Германские сосредоточенные удары по наиболее уязвимым местам неприятельского фронта резко отличались от русской практики наступления растянутыми фронтальными линиями с лобовыми ударами, влекущими за собой громадные людские потери.

Ну что ж: немцы доказали, что они долго и упорно готовились к войне, подготовив не только превосходные войска, но и самый лучший командный состав в мире на тот момент времени. А русским оставалось учиться у противника, развязавшего войну в наиболее удобный для себя момент, чтобы затем бить врага его же оружием.

Германское наступление

Утром 29 октября 9‐я германская армия, имевшая в своем составе 155 тыс. штыков и сабель, 450 пулеметов и 960 орудий, перешла в наступление, начав Лодзинскую операцию против армий русского Северо-Западного фронта. С учетом вспомогательных корпусов «Грауденц», «Познань», «Бреславль» и «Торн», предназначенных для развития успеха в качестве резервов, германские силы доходили до 280 тыс. штыков и сабель при 1450 орудиях и 700 пулеметах.

Командарм-9 генерал Макензен сразу получил 5 армейских корпусов и 2 кавалерийских корпуса. В состав 9‐й германской армии вошли:

– 11‐й (22‐я и 38‐я пехотные дивизии) армейский корпус О. фон Плюскова;

– 17‐й (35‐я и 36‐я пехотные дивизии) армейский корпус Г. фон Панневица;

– 20‐й (37‐я и 41‐я пехотные дивизии) армейский корпус Ф. фон Шольца;

– 1‐й (1‐я и 36‐я резервные дивизии) резервный корпус К. фон Моргена;

– 25‐й (49‐я и 50‐я резервные) резервный корпус Р. фон Шеффер-Бояделя;

– 1‐й (6‐я и 9‐я кавалерийские дивизии) кавалерийский корпус М. фон Рихтгофена;

– 3‐й (5‐я и 8‐я немецкие, а также 7‐я австрийская кавалерийские дивизии) кавалерийский корпус Р. фон Фроммеля.

Немецкие корпуса имели в своем составе по 26 тыс. активных штыков при 160 орудиях. Кавалерийские дивизии насчитывали по 4,5 тыс. сабель при 12 орудиях. Два вспомогательных корпуса из четырех были введены в сражение уже в ходе начавшейся операции – с 5 ноября. Это были корпус «Познань» (четыре ландштурменные бригады) генерала Коха и корпус «Бреславль» (три ландштурменные бригады) генерала Менгеса общим числом в 41 тыс. штыков при 84 орудиях. Кроме того, в корпус «Бреславль» была влита тяжелая артиллерия: сорок 21‐см мортир (десять батарей) и четыре австрийские 30,5‐см мортиры. Несколько вспомогательных дивизионных подразделений, подкрепленных неполными перволинейными бригадами, сдерживали русских на западной польской границе.

Безусловно, многие германские соединения были потрепаны в предшествующих сражениях вдоль линии Вислы и у Варшавы, и вливания новобранцев не могли полностью восполнить убыль кадровых бойцов. Поэтому ставка была сделана на относительно свежие резервные корпуса. Людендорф и Макензен намеревались разбить молотом из 1‐го резервного, 20‐го армейского и 25‐го резервного корпусов русские заслоны, после чего в неприятельский тыл должен был броситься 25‐й резервный корпус при поддержке 3‐й гвардейской резервной дивизии.

17‐й и 11‐й армейские корпуса сдавливали русские фланги, а конница находилась в оперативном резерве. Кроме того, к моменту развития операции должны были подойти вспомогательные корпуса из крепостей, которые вновь выводились в поле. Понятно, что численность штыков в этих «вспомогательных» корпусах не доходила до штатной: просто части крепостных гарнизонов получали столь высокое наименование, дабы не образовывать из них полевых дивизий под определенными номерами.

В свою очередь, русские армии в начале операции насчитывали в круглых цифрах приблизительно 370 тыс. штыков и сабель при 770 пулеметах и 1200 орудиях (по данным Г.К. Королькова).

1‐я армия П.К. Ренненкампфа – 98 700 штыков и 11 400 сабель при 234 пулеметах и 381 орудии:

– 1‐й Туркестанский корпус (1‐я и 2‐я туркестанские стрелковые бригады, а также 11‐я Сибирская стрелковая дивизия) М.Р. Ерофеева;

– 6‐й армейский корпус (4‐я и 16‐я пехотные дивизии) П.С. Балуева. Корпус имел тяжелый артиллерийский дивизион в восемь орудий;

– 5‐й Сибирский корпус (50‐я и 79‐я пехотные дивизии) Л.Л. Сидорина;

– 6‐й Сибирский корпус (13‐я и 14‐я Сибирские стрелковые дивизии) Ф.Н. Васильева;

– 6‐я кавалерийская дивизия В.Х. Роопа;

– 4‐я Донская казачья дивизия В.М. Хитрово;

– 2‐я казачья Сводная дивизия А.А. Павлова;

– Уссурийская конная бригада Л.П. Киселева.

2‐я армия С.М. Шейдемана – 150 000 штыков и 13 100 сабель при 357 пулеметах и 504 орудиях:

– 1‐й армейский корпус (22‐я и 24‐я пехотные дивизии) А.А. Душкевича;

– 4‐й армейский корпус (30‐я и 40‐я пехотные дивизии) Э.Х. Султана Гирея Алиева;

– 2‐й армейский корпус (26‐я и 43‐я пехотные дивизии) А.Е. Чурина;

– 23‐й армейский корпус (3‐я гвардейская пехотная дивизия, одна бригада 2‐й пехотной дивизии, 1‐я стрелковая бригада) В.Н. Данилова;

– 2‐й Сибирский корпус (4‐я и 5‐я сибирские стрелковые дивизии) А.В. Сычевского;

– Кавказская кавалерийская дивизия Г.Р. Шарпантье;

– 5‐я кавалерийская дивизия А.А. Морица;

– 8‐я кавалерийская дивизия Г.А. Зандера;

– 14‐я кавалерийская дивизия И.Г. Эрдели.

Все армейские корпуса 2‐й армии, кроме 1‐го, имели в своем составе по одному тяжелому артиллерийскому дивизиону в двенадцать полевых гаубиц. Также 5, 8 и 14‐я кавалерийские дивизии были объединены в 1‐й конный корпус А.В. Новикова.

5‐я армия П.А. Плеве – 90 900 штыков и 5200 сабель при 182 пулеметах и 306 орудиях:

– 5‐й армейский корпус (7‐я и 10‐я пехотные дивизии) А.И. Литвинова;

– 19‐й армейский корпус (17‐я и 38‐я пехотные дивизии) В.Н. Горбатовского;

– 1‐й Сибирский корпус (1‐я и 2‐я сибирские стрелковые дивизии) М.М. Плешкова;

– 5‐я Донская казачья дивизия Г.М. Ванновского;

– Туркестанская казачья бригада.

Все три корпуса 5‐й армии имели в своем составе по тяжелому артиллерийскому дивизиону в двенадцать полевых гаубиц.

Германское командование, понимая, что все возможные резервы уже переброшены для начавшейся операции, сделало ставку как на инициативу и превосходство на избранных направлениях (то есть тактику), так и на огневое преимущество. Уступая русским в количественном отношении живой силы, немцы обеспечили себе превосходство в числе орудий, в том числе еще большее в тяжелой артиллерии, если вспомнить о числе тяжелых гаубиц в германских и русских дивизиях и корпусах. Артиллерийская мощь (каждый германский корпус дополнительно получил по два дивизиона тяжелой артиллерии, по преимуществу крепостной – по тридцать два орудия) давала войскам генерала Макензена неоспоримый выигрыш на поле боя. Также русская сторона вовсе не имела подавляющего численного превосходства: русское преимущество в четверть исходной массы вполне компенсировалось неравенством в артиллерийском отношении и темпами атаки германцев. Это не говоря о том, что основная масса 1‐й русской армии была отрезана от соседних армий водоразделом Вислы, а потому и не могла сразу же принять участия в сражении.

Дабы обеспечить беспрепятственное продвижение вглубь русского расположения, немцам следовало первоначально уничтожить русские корпуса, стоявшие на пути 9‐й армии А. фон Макензена – 5‐й Сибирский корпус из состава 1‐й армии и 2‐й армейский корпус из состава 2‐й армии. Первоначально генерал Макензен назначил сроки наступления на 31‐е число, но потом, когда были получены сведения о движении сибиряков Л.Л. Сидорина к Влоцлавеку, перенес удар на 29 октября. Во-первых, немцы опасались, что их план раскрыт и теперь русские займут позиции на пути удара. Во-вторых, продвижение 5‐го Сибирского корпуса вперед подразумевало, что очищается пространство для переправы всех прочих корпусов 1‐й армии, постепенно подтягивавшихся к Варте и Висле.

Итак, первый удар германской 9‐й армии пришелся на 5‐й Сибирский корпус 1‐й армии, который был отделен от всей остальной армии рекой Вартой, за которой медленно разворачивались главные силы 1‐й армии. Видя, как немцы сминают отчаянную оборону сибирских стрелков, командарм-1 П.К. Ренненкампф тут же распорядился о переправе подкреплений гибнущему в неравной борьбе 5‐му Сибирскому корпусу. Для этого предназначался 6‐й Сибирский корпус Ф.Н. Васильева.

К моменту германского наступления расстояние от русских дивизий 5‐го Сибирского корпуса до немецкой крепости Торн было меньшим, нежели до авангардов 6‐го Сибирского корпуса. Кроме того, корпус не имел корпусной артиллерии, а в ротах не хватало штатной численности штыков. Правый фланг частей генерала Сидорина прикрывался рекой Висла, а на левом фланге стояла Сводная казачья дивизия. Впрочем, в течение всего дня 29 октября боев еще не было: напомним, что немецкая 9‐я армия располагалась в 40 км от русских передовых линий, а потому к вечеру противники только-только вошли в соприкосновение друг с другом.

Но уже на следующий день неприятель обрушился на 5‐й Сибирский корпус тремя своими корпусами при поддержке конницы. Надо сказать, что комкор-5 Л.Л. Сидорин успел-таки подготовить две полевые оборонительные позиции. А потому, когда натиск врага стал уже совсем невыносим, входившие в состав корпуса 50‐я (Н.С. Бердяев) и 79‐я (Н.И. Гаврилов) пехотные дивизии стали отходить на вторую линию обороны. Этим русские не позволили противнику прорвать свой фронт или обойти фланг. В создавшейся обстановке требовалось скорейшее содействие 5‐му Сибирскому корпусу со стороны прочих сил 1‐й армии. Однако командующий 1‐й армией П.К. Ренненкампф, которому и подчинялись эти Сибирские корпуса, не сумел своевременно переправить попавшему под немецкий каток корпусу Сидорина 6‐й Сибирский корпус. Во-первых, в связи с тем, что корпус генерала Васильева не успевал подойти к началу сражения. Во-вторых, ввиду того что штаб фронта заблаговременно не озаботился наведением мостов через Вислу у расположенного несколько выше по течению реки городка Плоцк, своевременной помощи вообще и быть не могло. В итоге «трем корпусам Ренненкампфа пришлось смотреть, как бьют четвертый, не будучи в состоянии ему помочь»[247].

Тем временем Сидорин прочно занял оборону у Влоцлавека, облегченную тем обстоятельством, что скверные дороги не позволили Макензену раздавить русских скоординированным мощным ударом сразу трех корпусов. При этом сибиряки продолжали медленно пятиться под ударами германских подразделений. Оборону русской стороны облегчил и тот факт, что немецкие дивизии атаковали разновременно, по частям, по всему фронту обороны сибиряков. Германская артиллерия также не сумела оказать своей пехоте того содействия, что требовалось для решительного разгрома русского корпуса. Но в любом случае, будучи оттеснены несколько назад и в сторону, русские очистили немцам дорогу для продолжения броска вглубь русских порядков, к Кутно и далее на Лович, что выводило неприятеля на коммуникации 2‐й армии, сосредоточенной у Лодзи.

Так как последующие основные события развернулись как раз в полосе сосредоточения 2‐й русской армии, то, соответственно, и вся операция получила название Лодзинской оборонительной операции.

Невзирая на превосходство неприятеля на направлении главного удара, 20‐й германский армейский корпус опоздал к моменту сражения с русским авангардом, и генерал Сидорин успел подготовиться к отражению атаки. Медленному темпу развитию операции немало способствовало и то обстоятельство, что данный район, чрезвычайно выгодный в своем географическом начертании для германского наступления, был беден в коммуникационном отношении. В. Кречман пишет: «Начертание железнодорожной сети было малоблагоприятно для германского наступления. Кроме имевшейся на левом фланге армий одноколейной линии от Торна через Влоцлавек на Лович, другого рельсового соединения нормальной колеи не было во всем районе до линии Остров – Серадзь – Лодзь. На использование этой линии для снабжения армии можно было рассчитывать лишь при дальнейшем развитии операции»[248].

Следовательно, немцы должны были использовать какие-либо иные средства транспорта. Ведь Гинденбургу и Людендорфу было крайне важно завершить перегруппировку до того, как русские армии сумеют развить наступление в пределы Германии. Действительно, 2‐я и 5‐я русские армии вполне могли оттеснить слабые германские заслоны на левом берегу Вислы, прикрывавшие Силезию и Познань, в то время как 1‐я армия успевала бы выдвинуться и закрыть варшавское направление, намеченное немцами для контрудара в Лодзинской операции.

Весь план германцев и строился на том, чтобы вбить клин между 1‐й и 2‐й русскими армиями, после чего уничтожить последнюю. Дабы ускорить перемещения войск, немцы активно использовали технику. В связи с тем, что дороги раскисли, для производства перегруппировки германским командованием были использованы три тысячи грузовых автомобилей[249]. Для сравнения с русскими, у которых и близко не было таких возможностей. Когда в сентябре начальник 1‐го кавалерийского корпуса А.В. Новиков просил у коменданта крепости Ивангород А.В. фон Шварца автомобили, тот ответил, что все аж шесть крепостных машин были отправлены в штаб 4‐й армии в Люблин[250].

К вечеру 31 октября командарм-1 все-таки переправил на помощь своим два полка, оседлавшим наспех найденные лодки, но только к 3 ноября весь 6‐й Сибирский корпус смог принять бой (пусть войска и вводились в бой по частям) рядом с 5‐м корпусом. Для переправы двух дивизий из-за головотяпства штаба фронта, штаба 1‐й армии и их начальников понадобилось больше пяти суток. Противник в первый же день сумел оттеснить русских с направления главного удара, и хотя 5‐й Сибирский корпус не был раздавлен, он все же уступил пространство, необходимое неприятелю для продолжения операции.

Следующим объектом германского удара стал русский 2‐й армейский корпус А.Е. Чурина, располагавшийся на путях подхода немцев к линии развертывания на реке Бзура. Именно с этого рубежа А. фон Макензен рассчитывал бросить в тыл 2‐й русской армии свои ударные части. Чтобы устоять, комкор-2 занял позиции близ города Кутно, захват которого неприятелем выводил напрямую в русские тылы. При этом противник получал возможность охватить не только 2‐ю армию, но и 5‐ю. Германское командование должно было торопиться: с утра 1 ноября русские армии Северо-Западного фронта, согласно директиве главкосевзапа, должны были перейти в общее наступление, а темпы германского продвижения пока еще были невелики: упорное сопротивление сибиряков под Влоцлавеком потребовало отвлечения сил сразу трех немецких корпусов. А кроме того, русские так и не предоставили противнику района для безопасного развертывания: 5‐й Сибирский корпус занял плацдарм, с которого войска 1‐й армии могли впоследствии перейти в контрнаступление на исходные германские позиции.

Соответственно, на 1 ноября Макензен приказал главной массе своих войск – 1‐му резервному, 25‐му резервному, 20‐му армейскому и 17‐му армейскому корпусам – решительными действиями разгромить русский 2‐й корпус, чтобы наконец-то приступить к операции на охват русской 2‐й армии. Конница обеспечивала фланги главной группировки, а в район крепости Торн тем временем уже подтягивались сводные корпуса из крепостных гарнизонов. Тем не менее в бою 1 ноября генерал Чурин сумел удержать свои позиции до вечера, сопротивляясь сразу трем германским корпусам: русские 26‐я (А.Н. Порецкий) и 43‐я (В.А. Слюсаренко) пехотные дивизии даже переходили в частные контратаки, отбрасывая наседавших немцев. И вновь, как и в случае с 5‐м Сибирским армейским корпусом, немцы не сумели не только уничтожить русских, но даже и выбить их с занимаемых позиций. И это невзирая на свое трехкратное численное превосходство. Во многом такое положение объясняется как вводом в бой наступавших войск «пакетами», по очереди, так и неумением германских артиллеристов стрелять с закрытых позиций, что позволяло вдвое более слабой русской артиллерии успешно драться с немецкими батареями.

Тем временем в штабе Северо-Западного фронта еще не придавали значения сражениям, развернувшимся на северном фланге 2‐й армии. Высшие русские штабы бездействовали целых два дня с начала операции, готовясь к выполнению задачи по наступлению в Германию, почему и войска 2‐й и 5‐й армий продолжали готовиться к наступлению строго на запад, невзирая на артиллерийскую канонаду с севера. Главкосевзап Н.В. Рузский посчитал начавшееся сражение боями местного характера, а отход сибиряков – неустойчивостью войск и неумением начальников. В Ставке же еще 31‐го числа полагали, что германцы только-только начали свою перегруппировку и боями на северном фасе пытаются прикрыть свое расположение. Так, 1 ноября великий князь Николай Николаевич передал 4‐ю армию в подчинение Северо-Западному фронту (при этом армия оставалась на довольствии Юго-Западного фронта) и поручил генералу Рузскому начать наступление.

В чем причина столь запоздалой реакции на действия противника и нежелания отказаться от собственных замыслов, которые оказались несостоятельными в стремительно меняющейся оперативной обстановке? Ведь не только же дело в отсутствии необходимой информации и ее своевременной и надлежащей обработке? Хотя нельзя не сказать и о неудовлетворительной разведке, ведшейся в кампании 1914 года конницей, которая не могла дать нужных результатов. Мизерное количество авиации на театре военных действий в начальный период войны накладывало ведение разведки на кавалерию. Конница же плохо справлялась с этой своей обязанностью: «Результат такой разведки конницы для нас налицо – русские массы ощупью, медленно ползли вперед, давая возможность деятельному противнику – немцам, быстро перегруппировывавшимся, наносить громовые удары и со слабыми силами бить превосходного в числе “слепого” противника… Сюрприз Лодзинской операции во многом является плодом бездеятельности конных русских масс на Торнском направлении…»[251]

Представляется, что суть проблемы здесь кроется в том упорстве русской стратегической мысли Ставки и штаба Северо-Западного фронта, что перерастает в упрямство. Срыв намерений глубокого вторжения в Германию и, вполне вероятно, достижения победы в войне уже в ходе первой кампании был глубоко неприемлем для русского командования. Именно поэтому до самого последнего момента, когда немцы уже бросили в тыл 2‐й русской армии обходящую группировку и отсекли 2‐ю армию от 1‐й, в Ставке медлили. А под влиянием Ставки медлил и главкосевзап, чье честолюбие вновь подверглось испытаниям.

Запрограммировав ход военных событий на Северо-Западном фронте, высшие штабы не желали признать, что их план, столь великолепный на бумаге, проваливается в самом начале своего осуществления. И проваливается не потому, что неприятель имеет материальное и численное превосходство, но потому, что противник оказался более инициативен, активен и склонен к риску своего планирования. Советский военный психолог Б.М. Теплов писал о подобном: «Ум полководца никогда не должен быть заранее скован и связан предварительными точками зрения. Полководец должен иметь достаточный запас возможных планов и комбинаций и обладать способностью быстро применять их или выбирать между ними. Человек, склонный превращать работу анализа в подтверждение заранее принятой им идеи, человек, находящийся во власти предвзятых точек зрения, никогда не сможет быть хорошим полководцем»[252].

Пока русские готовились свято выполнить заветы недоброй памяти аустерлицкой диспозиции Ф. фон Вейротера, войска генерала Макензена стремительно двигались вперед, сминая по частям разрозненно вводившиеся в бой русские корпуса. Пока 170 тысяч германцев кромсали на части 120 тысяч русских солдат и офицеров передовых корпусов 1‐й армии и правофланговые части 2‐й армии, до которых добрались уже 1 ноября, ясно обозначив маневр на окружение, русские пытались провести в жизнь прежние, мгновенно устаревшие планы. В это же самое время почти 200 тысяч русских, понукаемые Ставкой и штабом Северо-Западного фронта, уже начали свое движение в никуда, ибо перед 2‐й и 5‐й русскими армиями оставались лишь исключительно слабые заслоны. Еще же 200 тысяч штыков и сабель по-прежнему продолжали придерживаться ченстоховского направления, куда наступали армии Юго-Западного фронта.

Любой удар парируется прежде всего контрударом, для чего потребны свежие войска. Тем не менее, за исключением уже фактически вступившей в сражение 1‐й армии, резервов у генерала Рузского не было. Если в начале войны войска 6‐й и 7‐й обсервационных армий послужили резервом для подпитки операций, да вдобавок подходили войска второго и третьего эшелонов сосредоточения, то теперь в Ставке даже и не подумали о необходимости образования стратегического резерва. Подразумевалось, что противник после поражения в Варшавско-Ивангородской операции перейдет к жесткой фронтальной обороне, при преодолении которой русские будут иметь преимущество в живой силе, что должно будет дать общий выигрыш намечавшейся операции.

Практика начальной фазы войны, казалось бы, подтверждала предвоенный постулат о необходимости сосредоточения всех усилий на избранном направлении, что требовало ввода в бой всей массы войск. Следовательно, казавшиеся незыблемыми довоенные постулаты к этому времени еще не были переосмыслены в умах русского Верховного командования еще и вследствие опыта первых боев. В первых операциях медленность русского сосредоточения, как это ни парадоксально, позволила вырвать победу в Галицийской битве и не допустить германского броска на Седлец после гибели 2‐й армии А.В. Самсонова под Танненбергом.

Идея если и не стратегического, то оперативного резерва была тщательно разработана еще до войны. Однако русское Верховное командование жило одной только идеей наступления во что бы то ни стало: частные резервы могли быть создаваемы лишь из второочередных дивизий или ополченских дружин, так как к октябрю практически все перволинейные войска уже были задействованы в боях. Поэтому технически обеспеченным немцам и удавалось так легко останавливать русский порыв сравнительно меньшими силами. Великий князь Николай Николаевич стремился бросить в бой все, что только возможно, а в итоге останавливать немцев приходилось войсками, перебрасываемыми не из тыла по железным дорогам, а с соседних участков фронта пешим порядком, что сильно утомляло войска, изматывая их еще до непосредственного вступления в бой. Лишь в августе 1915 года – через год войны – вновь назначенный Начальник штаба Верховного главнокомандующего М.В. Алексеев приступит к образованию стратегического резерва из трех армейских корпусов.

Если немцы и впрямь не имели резервов, но зато перешли к стратегическому маневрированию, то русские вообще пока не задумывались о создании резервов на случай неприятельского контрудара, хотя войска для этого, вне сомнения, имелись. Та же 10‐я армия, например. Незнание обстановки, переоценка собственных возможностей и недооценка германского контрманевра сыграли против русских, все еще надеявшихся развить достигнутый под Варшавой успех и ворваться в Германию на плечах расстроенного поражением врага.

Дело противоборства с неприятелем осложнилось еще и тем роковым обстоятельством, что как раз в этот момент Ставка вдруг перешла к реорганизации артиллерии. Причиной проведения данной реформы стала общая нехватка орудий для новых формирований ввиду малого их производства отечественной промышленностью: уже теперь предвоенная смета Генерального штаба относительно числа артиллерийского вооружения для действующей армии стала давать сбои. Согласно требованиям штаба Ставки (приказ по армиям Северо-Западного фронта от 19 октября), вместо тяжеловесных 8‐орудийных батарей образуются более гибкие в управлении и маневре 6‐орудийные. Однако общего увеличения числа батарей в дивизии – вместо шести 8‐орудийных восемь или даже более 6‐орудийных – не произошло. Образующиеся «излишки» отправлялись на переформирование в новые части. То есть против 72 легких орудий в германской дивизии в русской дивизии теперь считалось даже не 48, а всего-навсего 36 пушек. И это не считая подавляющего преимущества немецкой стороны в тяжелых гаубицах.

Таким образом, русские приняли удар под Лодзью, будучи ослабленными в артиллерийском отношении, что еще больше увеличивало потери пехоты: во-первых, уменьшилась огневая поддержка; во-вторых, русские генералы по-прежнему считали число штыков, а не количество организационных единиц (дивизий), сочетавших в себе огневую мощь и маневр современной войны. Странно, что реорганизация проводилась накануне предполагавшегося генерального наступления: проще было бы разделить все батареи на полубатареи, как это уже практиковалось войсками в предшествовавших сражениях. И тогда было проще держать часть этих полубатарей в резерве, раз уж для всех орудий уже теперь не хватало снарядов. То есть чуть ли не главной причиной данной реорганизации послужила начинавшая проявляться нехватка боеприпасов, что не позволяло использовать в бою всю наличную артиллерию. Тем не менее масса артиллерийских обозов, которые реформированию практически не подверглись, скапливались в обозах корпусов, еще больше стесняя действия войск в маневренном отношении.

В.И. Гурко, впрочем, говорит, что реорганизация была связана с необходимостью выведения в резерв тех орудий, стволы которых исчерпали свой ресурс выстрелов. Промышленность не могла дать фронту необходимого количества 3‐дм пушек, и потому, по мнению Гурко, нехватка снарядов стала в определенной мере благом, так как орудия могли износиться даже раньше, нежели успели бы закончиться все выстрелы. Предполагалось, что изношенные пушки будут отремонтированы в тылу, где из них будет образован резервный парк, посредством которого возможно бы стало заменять очередные партии орудий с износившимися стволами[253]. Как бы то ни было, но эти пушки шли новым формированиям и в свои части уже не возвращались. А русские дивизии и корпуса, по причине ли отсутствия снарядов, или вследствие износа стволов и невозможности их своевременной замены, так или иначе были вынуждены драться в неравных с противником условиях.

Пока германцы громили сибирские дивизии генерала Сидорина, даже и на пятый день операции штаб фронта оставался в неведении относительно ее истинных масштабов. Сведениям, шедшим с атакуемого фронта, не верили. Так, 3 ноября генерал-квартирмейстер Северо-Западного фронта и ближайший помощник главкосевзапа М.Д. Бонч-Бруевич в телефонном разговоре со Ставкой сообщил генерал-квартирмейстеру Ставки Ю.Н. Данилову: «5‐й Сибирский корпус сдал у городка Влоцлавека перед небольшими силами противника, которые наступали. Никакого внезапного нападения не было. Части этого корпуса, отходя, не оказывали противнику должного сопротивления, понесли, по их мнению, значительные потери… Благодаря отходу 5‐го Сибирского корпуса 2‐й армейский корпус обходился немцами с флангов и также отошел, наличность малой стойкости очевидна»[254].

Как говорилось выше, еще 1 ноября три германских корпуса навалились на правый фланг 2‐й русской армии, где стоял 2‐й армейский корпус А.Е. Чурина. Следуя примененному принципу раздробления цельности русского фронта, немцы оттеснили корпус генерала Чурина от своих главных сил, к Кутно. На следующий день еще два германских корпуса атаковали 23‐й русский армейский корпус В.Н. Данилова, медленно выдвигавшийся на правый фланг 2‐й армии. В этот тяжелый момент германцам чрезвычайно помогла их конница. Когда 2‐й русский корпус был оттеснен к Кутно, где он занял жесткую оборону, в тыл русским была переброшена 6‐я кавалерийская дивизия Э. фон Шметтова. Спешившиеся германские конники обошли войска генерала Чурина и одним ударом захватили Кутно, взяв при этом 1200 пленных.

При отходе из Кутно штаб армейского 2‐го корпуса не удосужился предупредить следовавшие в арьергарде войска, что город очищается. Вышло, что 1‐я бригада 26‐й пехотной дивизии (101‐й Пермский и 103‐й Петрозаводский пехотные полки) вошла в город, не подозревая о том, что Кутно уже занят немецкой кавалерией. Когда изнуренные отходом русские втянулись на узкие улочки, спешившиеся германские конники ударили по ним из всех видов стрелкового оружия. Вот откуда взялись тысяча с лишним русских пленных под Кутно – из-за халатности командования корпуса. В двух полках, и без того потрепанных предшествовавшими боями, после выхода из кутненской ловушки осталось около шестисот штыков. В итоге 2‐го ноября 2‐й армейский корпус был вынужден отступить на два перехода на восток, что привело к очищению участка территории между реками Бзура и Висла к северу от Лодзи[255]. Это еще более усугубило положение обойденной с тыла 2‐й русской армии, так как позволило ударной группировке углубиться в прорыв, отрезая Лодзь с востока.

В ходе Лодзинской операции германская конница очень активно действовала в пешем строю, пользуясь своей маневренностью для охвата русских флангов и выхода в тыл русским. Так, действовавший против русской 43‐й пехотной дивизии В.А. Слюсаренко германский кавалерийский полк постоянно «нависал» над флангом русской пехоты. Тем самым немцы постоянно держали русских под угрозой конной атаки, что и без того усугубляло моральное состояние русских пехотинцев, знавших, что в тыл прорвалось более трех германских пехотных дивизий, охватывавших Лодзь с востока. Кроме того, немцы старались вести ночную стрельбу и следовали за каждым движением русских параллельными маршами. В конечном итоге русская пехота оказалась психологически надломленной, что и сказалось в бою за город Кутно, взятому спешенными немецкими кавалеристами. Как пишет участник войны, «в результате трехдневного назойливого “приставания” к [русской] пехоте маневром и огневыми нападениями на рассвете конница настолько вымотала пехоту, что при нападении на расположение ее утром четвертого дня имела над ней полный и решительный успех». Это – «моральное воздействие конницы на пехоту во впечатлении пехоты лишь одним созданием неизбежности и неотвратимости столкновения с надвигающейся конной лавиной»[256].

Первая неделя Лодзинской операции стала наиболее успешной для противника в отношении военнопленных. Впоследствии, когда германская ударная группировка бросилась в русские тылы, пленных некуда было девать вплоть до прорыва группы Шеффера из окружения, откуда немцы вывели 16 тыс. русских пленных. Перед тем же русские пленные пополнили германские трофеи как раз в момент вклинивания немецких корпусов между 2‐й и 1‐й русскими армиями, когда русские войска принимали бой, уступая в силах и средствах на направлениях главного удара.

По немецким данным, русские 2, 5 и 6‐й Сибирские, а также 2‐й и 23‐й армейские корпуса в сражениях вокруг Лодзи и на подступах к ней, потеряли 25 тыс. чел. только пленными. Удивляться нечему – слишком много резервистов старших возрастов получили войска на пополнение своих рядов. Так, командир 104‐го пехотного Устюжского полка (26‐я пехотная дивизия из состава 2‐го армейского корпуса) писал домой: «В большом полку не все герои, и особенно из числа дядей, которые думают только о жратве, бегут при первом выстреле, ранят сами себя в палец, а затем, попав в тыл, врут: “Все побито, офицеры разбежались, мы остались одни, что же нам было делать” и т. д. Мне таких дядей дали 1260 человек, они, конечно, сильно подпортили полк… Пока нам будут давать стариков, возможны всякие эксцессы вплоть до разбегания по хатам с позиции и сдачи в плен при отступлениях, когда надзор невозможен»[257].

Сосредоточенными ударами немцы раскидали русские корпуса в стороны, вынуждая их драться поодиночке, что всегда давало германцам несомненный перевес в силах и средствах на всех направлениях. Следовательно, уступая русским в исходной группировке, противник и теперь продолжал своими действиями создавать для себя перевес на всех участках развернувшегося сражения. А штаб Северо-Западного фронта продолжал почивать на предвкушаемых лаврах предстоящего наступления в Германию.

Н.В. Рузский, еще и второго числа считал, что от Торна наступают лишь две пехотные дивизии противника (25‐й резервный корпус, пленных из которого удалось взять сибирякам генерала Сидорина). Поэтому 1 ноября генерал Рузский переподчинил 2‐й армейский корпус 2‐й армии командарму-1 П.К. Ренненкампфу и приказал ему выбить неприятеля из района Кутно контрударом трех корпусов:

– 5‐го Сибирского (упорно дравшегося у Влоцлавека);

– 6‐го Сибирского (медленно переправлявшегося на помощь 5‐му Сибирскому корпусу);

– 2‐го армейского (уже оттесненного от Кутно).

В этот момент на северном фасе русской группировке не хватило бы не только сил трех корпусов, но и целой армии, однако переубеждать Н.В. Рузского генерал Ренненкампф, более-менее осознавший масштабы действий врага, не осмелился. Тем более что 1‐я армия так или иначе все равно обрекалась на контрудар по основанию германского клина, все глубже вбиваемого в русскую наступательную группировку. Так что командарм-1 занялся переправой своих корпусов на плацдармы, удерживаемые сибиряками Сидорина и армейцами Чурина.

В то же время, по мысли штаба фронта, 2‐я армия, которая уже попадала в окружение, должна была, следуя ранее поставленной задаче, наступать на запад. Командарм-2 С.М. Шейдеман сразу же, как только получилось известие о боях на его северном крыле с сибиряками, заподозрил неладное. Но и он, в свою очередь, к сожалению, также не отважился противоречить своенравному генералу Рузскому. Поэтому генерал Шейдеман пошел на компромисс между требованиями штаба фронта и собственной реальной оценкой сложившейся обстановки: наступление 2‐й армии, начавшееся 31 октября, протекало вяло, уступами, с поочередным прикрытием правого северного фланга двигавшимися вперед эшелонами.

Возможно, именно это пассивное продвижение вперед под понуканиями Н.В. Рузского и его фактического начальника штаба М.Д. Бонч-Бруевича (номинальный начштаба – В.А. Орановский) и спасло 2‐ю армию от сокрушительного поражения. Действительно, а что ожидало бы русских, задержи немцы свой контрудар на несколько дней? Полагая, что главные силы противника по-прежнему занимают Ченстохово-Краковскую укрепленную линию, штабы Ставки и Северо-Западного фронта толкали вверенные им войска на разгром. Чем дальше втягивались бы русские на запад, нацеливая удар трех армий в никуда, тем вернее они бы затягивали петлю на собственной шее, оголяя коммуникации. Как можно было ожидать, что немцы, существенно уступавшие русским в количестве штыков, будут пассивно ждать удара? Для чего же тогда перед войной строилась разветвленная сеть железных дорог? Участник операции справедливо считает, что «германское главнокомандование могло создать для наших армий более грандиозную катастрофу, чем оно создало для 2‐й армии генерала Самсонова, если бы начало свой контрманевр дня на три-четыре позже, потому что оперативные части Северо-Западного фронта и Ставки находились в состоянии полного гипноза»[258].

Демонстрируя наступление на запад, согласно приказам штаба фронта, командарм-2 стал постепенно сдвигать к северу свои войска: первым был выдвинут 23‐й армейский корпус В.Н. Данилова, который уже 1‐го числа вступил в бой. Также на северный фас армии перебрасывался 2‐й Сибирский корпус А.В. Сычевского – сибиряки к вечеру того же дня, 1 ноября, столкнулись с авангардами германского 17‐го армейского корпуса. В то же время 1‐й (А.А. Душкевич) и 4‐й (Э.Х. Султан Гирей Алиев) армейские корпуса продолжили свое движение на запад, куда двигались и войска 4‐й и 5‐й армий. Понятно, что разновременный ввод в бой отдельных корпусов против превосходящих сил неприятеля, в то время как половина армии наступала в том направлении, где врага вообще не было, рано или поздно должен был привести к поражению. И такая обстановка складывалась исключительно по вине штаба фронта, жаждавшего новых побед.

Генерал Рузский уже в Галиции отличился тем, что занял покинутый австрийцами Львов, одновременно выпустив из готовившегося окружения полмиллиона австрийцев. За это командарм-3 получил сразу два Георгиевских креста (4‐й и 3‐й степеней) и повышение на должность главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта. Солдаты и офицеры корпусов 2‐й армии были вынуждены драться против троекратно превосходивших сил немцев только потому, что их командиры (в частности, командарм-1 и командарм-2), подавляемые беспринципностью генерала Рузского и его сотрудников, не могли собственной инициативой исправить вопиющие ошибки штаба фронта.

Между тем вплоть до вечера 2‐го ноября штаб фронта, убежденный в том, что со стороны Торна наступает не более двух германских дивизий, приказал контратаковать врага силами корпусов 1‐й армии, переправлявшихся через Вислу. Разумеется, никакого контрудара тремя корпусами не получилось: против русских здесь стоял не один корпус, а вся 9‐я германская армия. Под превосходящими ударами противника русские стали отходить на Лодзь, очищая левый берег Вислы. Разрываясь между требованиями Н.В. Рузского и перспективой надвигающегося поражения, командарм-2 не нашел ничего лучше, как все-таки обозначить наступление, одновременно укрепляя свой правый фланг.

В то время как войска левого фланга армии продолжали движение вперед, корпуса правого фланга, напротив, отходили к окрестностям Лодзи, встречая врага. Так, на помощь отступающему 23‐му корпусу, где 1 ноября скоропостижно скончался его командир В.Н. Данилов (его сменил находившийся в распоряжении штаба Северо-Западного фронта Л.О. Сирелиус), что еще больше усугубило управление войсками, был двинут 2‐й Сибирский корпус А.В. Сычевского. Разумеется, что ввод войск в сражение «пакетами» не мог дать победы, однако смягчало горечь поражения, раз уж штаб фронта никак не мог разобраться в ситуации.

2 ноября противник вклинился в промежуток между русскими 1‐й и 2‐й армиями, начав маневр по оттеснению 1‐й армии за Вислу и Варту и окружению 2‐й армии. Здесь немцы применили тактику расчленения противостоящей группировки мощными, технически оснащенными группами прорыва. Причем в Лодзинской операции таких групп было две – генералов Р. Шеффера-Бояделя и Р. Фроммеля. Что давало противнику основания для победных расчетов? Прежде всего, разумеется, – неуклюжесть оперативно-тактических действий русских масс, столь неумело руководимых высшими штабами. Кроме того, неприятель рассчитывал на сохранение тех темпов операции, что будут необходимы не только для окружения 2‐й русской армии, но и для ее уничтожения. Еще перед войной по итогам маневров 1909, 1910 и 1911 годов германский Большой генеральный штаб сделал следующий вывод: «Мы научились планомерно подготовлять войска к большим напряжениям… Превосходство в способности к большим переходам в будущей войне может дать нам весьма важное преимущество перед нашими противниками… Превосходство в способности к большим переходам для нас является средством победы, которое мы должны сохранить за собой во что бы что ни стало»[259].

Это превосходство отчетливо выявилось в Лодзинской операции, когда главной ставкой русских стало не полководчество военачальников, а героизм войск. Главным результатом первого этапа наступления для германцев стал «провал» между русскими армиями Северо-Западного фронта. После поражения 2‐го армейского корпуса под Кутно связь между 1‐й и 2‐й армиями была потеряна, и противник с удвоенной яростью бросился к Лодзи, заслонившись от генерала Ренненкампфа сильными арьергардами. Лишь отчаянное сопротивление сибирских стрелков у Влоцлавека, позволившее удержать плацдарм на Висле под огнем тяжелых гаубиц, сохранило для русских возможность контрудара в тыл зарвавшемуся врагу.

Пока же штаб фронта «почивал на лаврах назревавшего собственного поражения», командарм-2, уже давным-давно все понявший, начинает переброску части своих сил на угрожаемые участки. Однако, чтобы не быть обвиненным в нарушении приказа, он продолжает медленное продвижение вперед головными корпусами. Забегая вперед, скажем, что это ему не помогло: оба командарма – С.М. Шейдеман и П.К. Ренненкампф – будут обвинены Н.В. Рузским в неудаче и отстранены со своих постов. Оба генерала допустят еще немало ошибок в ходе операции, но главный виновник чрезвычайно неудачного ее начала и хода – штаб Северо-Западного фронта во главе с генералами Н.В. Рузским и М.Д. Бонч-Бруевичем, как то и положено в России для вышестоящих инстанций – выйдет сухим из мутной воды.

Несомненно, что Кутненское сражение трех русских корпусов 2‐й армии 1–3 ноября в междуречье Вислы и Варты окончательно похоронило надежды Ставки на вторжение в Германию еще осенью 1914 года. Немцы неудержимо шли вперед, а русские высшие штабы все еще дремали в самоуспокоении. После падения Кутно утром 3 ноября германский командарм-9 А. фон Макензен стал прорываться к Ловичу, центру русских коммуникаций, чтобы отрезать 2‐ю русскую армию от Варшавы и прижать ее к тому участку Вислы, где нет мостов. После этого немецкий военачальник мог выбирать цель в зависимости от выгоды обстановки: разгром 1‐й русской армии или окружение 2‐й армии.

Главкосевзап Н.В. Рузский «прозрел» только к середине дня 2 ноября, когда немцев было уже нельзя остановить просто так, одними лишь оборонительными действиями на занятых позициях. Советский исследователь так оценивает деятельность главкосевзапа и его сотрудников в первые дни развития операции: «Работа штаба фронта… с 8 по 15 ноября [нового стиля] характеризуется: 1) недооценкой имеющихся сведений о противнике; 2) недооценкой или незнанием противника; 3) предвзятым мнением штаба Северо-Западного фронта, что противник там, куда отошел; 4) оперативной невосприимчивостью высших штабов русской армии»[260].

Осознание масштабов теперь уже вполне вероятного поражения могло ужаснуть кого угодно. По сути, неприятель, заведомо уступавший в силах и средствах, сейчас вполне мог уничтожить чуть ли не половину наличных сил Северо-Западного фронта. И только теперь главнокомандующий армиями фронта отдает приказ о приостановке наступления 2‐й армии и переброске 5‐й армии П.А. Плеве форсированными маршами под Варшаву и Лодзь. Войска 4‐й армии А.Е. Эверта также были остановлены впредь до выяснения обстановки: германский клин, угрожавший рассечь русскую группировку надвое, создавал все предпосылки для уничтожения русских по частям. И первой жертвой должны были стать подразделения 2‐й армии, большая доля которых уже вступила в бой с противником, всюду имевшим превосходство в силах и средствах.

Таким образом, теперь за потерю времени и темпов со стороны штаба фронта и лично его командующего приходилось платить:

– «избыточной» кровью солдат и офицеров упорно дравшейся в самых неблагоприятных условиях 1‐й армии;

– угрозой окружения и последующего уничтожения войск 2‐й армии;

– напряжением физических и нравственных усилий войск 5‐й и 4‐й армий, столь поздно получивших приказ идти на выручку.

Разумеется, что противник времени не терял: потеря темпа операции на первом этапе вследствие отчаянного сопротивления русских 5‐го Сибирского и 2‐го армейского корпусов должна была быть возмещена скоростью броска вперед после развертывания ударной группировки, а также вводом в бой на русских флангах дополнительных сил. Для этого сосредотачиваемые в районе Калиша сводные корпуса «Познань» и «Бреславль», усиленные конницей 3‐го кавалерийского корпуса, должны были ударить в стык между 2‐й и 5‐й русскими армиями. Бесспорно, немцы имели здесь недостаточно сил, но зато и русские не могли ввести в сражение все свои ресурсы: корпуса 2‐й армии отступали к Лодзи, дабы не дать себя окружить, а войска 5‐й армии должны были двигаться навстречу прорывавшейся 9‐й германской армии.

Согласно германскому тактическому замыслу, сводные корпуса из крепостных гарнизонов должны были «стреножить» русскую перегруппировку, дабы дать возможность Макензену выполнить приказ Гинденбурга по охвату Лодзи и уничтожению в ее районе нескольких русских корпусов. Более того, вялое русское сопротивление в районе наступления 9‐й армии побудило германское командование задумать маневр по двойному охвату русской 2‐й армии: силами войск Макензена с северо-востока и усилиями корпусов «Познань» и «Бреславль» с юго-запада. Но ведь у генерала Рузского оставалась еще и 4‐я армия!

Гинденбург и Людендорф не забыли и о войсках генерала Эверта: напротив русской 4‐й армии разворачивалась 2‐я австро-венгерская армия Э. фон Бём-Эрмолли. Не менее рьяно и отважно, но, правда, менее успешно, нежели немцы, бросились вперед и австрийцы. При этом австро-венгерское командование отдавало себе ясный отчет как в роли своей атаки, так и в слабостях русских войск. Отданный перед началом наступления приказ Конрада гласил: «Результат завтрашнего наступления имеет решающее значение для успеха всей войны. Перед нами нет никаких превосходных сил. Противник истощен, ему не хватает боеприпасов и продовольствия. Он страдает также от некомплекта боевого состава. Все должны осознать, что потеря времени непоправима. Непреклонный дух всех руководителей и их личное воздействие в бою должны сделать успех всеохватывающим и крупным».

Здесь бои приняли позиционный характер с самого начала, однако австро-венгры сумели сковать своими атаками 4‐ю русскую армию, вынужденную в очередной раз, после августа месяца обороняться против превосходящих сил противника, так как 5‐я армия П.А. Плеве должна была поворачиваться на помощь войскам генерала Шейдемана. Опять-таки, как обычно в нелегких боях и суровых природных условиях осенней Польши, сдачи в плен являлись нередкими. Например, 14 ноября врач 241‐го пехотного Седлецкого полка (61‐я пехотная дивизия) писал: «Измотавшиеся солдаты восемь дней просидели бессменно в окопах при довольно сильном морозе без теплой одежды, потеряв всякую бодрость, и ночью подверглись нападению австрийцев и почти без выстрела сдавались в плен». Вопрос о том, кому куда сдаваться, «решается чуть ли не по большинству голосов». Так как злобы к австрийцам не питают, то и берут в плен легко, и сами сдаются легко[261].

В отличие от неприятеля, высшие русские штабы уже не успевали все предусмотреть и все прикрыть. Согласно новым распоряжениям штаба фронта, 1‐я армия должна была держаться у Ловича до прибытия подмоги, ибо потеря этого населенного пункта открывала дорогу на Варшаву и тылы 2‐й и 5‐й армий. Соответственно, 2‐я армия должна была сопротивляться до последнего, не давая себя окружить: освободившиеся из-под Кутно немцы уже подходили к окраинам Лодзи, куда командарм-2 успел-таки оттянуть свои центральные корпуса.

Перегруппировка частей 2‐й армии производилась в жесточайшем цейтноте, так как враг наседал отовсюду, и потребовалось надрывать силы людей, изматывая войска маршами еще до вступления в бой. Теми самыми маршами, что могли быть своевременно остановлены, пожелай штаб фронта прислушаться к информации, поступавшей от армейских и корпусных разведок. К концу октября русские войска совершенно вымотались: «Все чудовищно истощены после всех маршей, контрмаршей, наступлений и отступлений. Лошади совсем выдохлись»[262]. Так, части 1‐го армейского корпуса, перебрасываемые к Варте, должны были по грязи и под дождем за 36 часов пройти около 80 верст, чтобы успеть прикрыть образовавшийся после поражения 2‐го армейского корпуса провал в русской обороне.

Однако противник выигрывал темпы операции, а значит, сохранял в своих руках инициативу действий. Это позволило Макензену успешно действовать на всех направлениях наступления германских корпусов. Следовательно, потеря времени стала основной причиной поражения на первом этапе операции, так как это обстоятельство еще долго сказывалось на контрмерах армий Северо-Западного фронта по отражению германского наступления[263]. Теперь для производства контрманевра приходилось выводить предназначавшуюся для контрудара группировку из боя, чтобы сосредоточить ее в исходном положении. На южном фасе развернувшегося сражения 4 ноября 1‐й кавалерийский корпус А.В. Новикова, прикрывавший стык 2‐й и 5‐й армий, был оттеснен на восток, к Лодзи, но корпуса 5‐й армии, предводимые энергичным генералом Плеве, сумели вовремя выйти к местечку Пабянице, где и нанесли поражение германскому корпусу «Познань».

Своевременность движения частей 5‐й армии объясняется тем, что командарм-5 на собственный страх и риск предпринял перегруппировку, еще не дожидаясь приказа штаба фронта. Очевидно, П.А. Плеве сознавал, что Рузский и его сотрудники не «вытягивают» такую сложную задачу, как управление группой армий. Дело в том, что еще 30–31 октября разведка Туркестанской казачьей бригады (разъезд 2‐го Уральского полка под командованием хорунжего Солодовникова) сумела установить, что в районе Верушов – Прашка германские войска сменяются австрийцами. Командарм-5 сразу же оценил ценность добытой информации и стал выводить дивизии из боя, дабы бросить их к Лодзи, справедливо полагая, что австро-венгров сумеют удержать и немногочисленные заслоны. Все это, по свидетельству участника операции, «позволило 5‐й армии идти к Лодзи, не обращая на свой тыл никакого внимания»[264].

Итак, русские резервы в лице 5‐й армии выдвигались по направлению к острию германской ударной группировки, но до их встречи еще было далеко. На направлении главного удара неприятеля резервов у Н.В. Рузского не оказалось, поэтому он принялся за создание импровизированной группы, получившей наименование Ловичского отряда. Для того чтобы сбить темп германского наступления в тыл русских армий, под Лович штаб фронта бросал все наличные резервы, вплоть до отдельных полков, вследствие чего возник отдельный ловичский гарнизон, а потом и Ловичский отряд, подчиненный штабу 1‐й армии.

Первоначально в состав отряда вошли:

– отряд полковника П.С. Максимовича (9‐й и 12‐й Туркестанские стрелковые полки, полк Офицерской стрелковой школы);

– бригада 13‐й пехотной дивизии;

– 43‐я пехотная дивизия (В.А. Слюсаренко) из состава 2‐го армейского корпуса;

– 6‐я Сибирская стрелковая дивизия (О.А. фон Геннингс) из состава 10‐й армии;

– 25‐й Донской казачий полк;

– шестнадцать легких батарей и одна мортирная батарея.

Командование отрядом принял на себя начдив-43 генерал Слюсаренко. По мере развития операции состав Ловичского отряда изменялся, постепенно увеличиваясь. Например, 9—10 ноября в бою за город Стрыков атаки 9‐го и 12‐го Туркестанских стрелковых полков поддерживали шесть пулеметных бронемашин 1‐й пулеметной автомобильной роты полковника А.Н. Добржанского и два пушечных автомобиля. С подходом каждого нового большого соединения менялся и начальник Ловичского отряда (8 ноября Слюсаренко будет заменен генералом Шуваловым), пока старшинство не перешло к командиру 6‐го Сибирского корпуса Ф.Н. Васильеву. Но это случится уже после Брезин, о чем речь несколько ниже.

4 ноября бои вокруг Лодзи заполыхали по всему фронту: с севера, востока и запада. В данном регионе Польши традиционно проживало много немцев, часть из которых даже не являлась российскими подданными. Как свидетельствуют участники тех боев, немецкая часть населения данных районов, естественно, оказывала помощь немцам, а не русским. Офицер-кавалерист впоследствии вспоминал: «Во время боев под Лодзью большую помощь немецким войскам оказывали немецкие колонисты, в большом количестве населявшие этот район. Находясь с разъездом в этих местах, мне часто приходилось сталкиваться с ними, и необходимо отметить их крайне враждебное отношение к нашим войскам. Укрывательство немецких солдат и офицеров, заведомо ложные сведения, которыми они снабжали наши войска, отказ в продовольствии и вызывающе дерзкое поведение – все говорит об излишней доверчивости к ним русского правительства»[265]. Поэтому, уже осенью 1914 года немецких колонистов стали выселять из западных районов страны. Вскоре репрессивная политика в отношении национальностей, заподозренных в сочувствии врагу, была распространена и на всю Российскую империю.

Лишь на юге, откуда двигался командарм-5 П.А. Плеве, войска 2‐й армии не имели перед собой противника. Поэтому именно здесь и должно было быть замкнуто кольцо окружения русской лодзинской группы. После того как русские были отброшены к Ловичу, а 2‐й Сибирский корпус очистил Брезины, в прорыв бросилась ударная германская группировка – 25‐й резервный корпус, 3‐я гвардейская резервная дивизия, 9‐я кавалерийская дивизия, объединенные под общим командованием комкора-25 Р. фон Шеффер-Бояделя. Численность ударной группировки – 48 тыс. штыков и сабель. В арьергарде группы Шеффера двигалась 6‐я кавалерийская дивизия. Именно для отражения наступления данной группировки и был создан Ловичский отряд.

Как видим, вся пехота ударной группировки состояла из новых дивизий – 49‐я и 50‐я резервные дивизии 25‐го резервного корпуса, как и 3‐я гвардейская дивизия, были сформированы при мобилизации. Правда, в состав последней вошло немало и кадровиков: перед войной прусская гвардия состояла из одиннадцати полков, что было явно более, чем нужно для формирования 1‐й и 2‐й гвардейских пехотных дивизий военного времени.

Пока главные силы группы Шеффера двигались в русский тыл, германская 6‐я кавалерийская дивизия, так же как и 9‐я кавалерийская дивизия, входившая в состав 1‐го кавалерийского корпуса М. фон Рихтгофена, прервала железнодорожное сообщение Петроков – Варшава, отрезав войска командарма-2 С.М. Шейдемана от 1‐й армии. Железная дорога была взорвана. В этот момент на пути прорвавшегося в русский тыл противника оказались только конные части. Пока командование собирало в районе Ловича все возможные войска, 50‐км разрыв между 1‐й и 2‐й армиями занимали не объединенные общим командованием Сводная казачья (А.А. Павлов), Кавказская кавалерийская (Г.Р. Шарпантье) и 5‐я кавалерийская (А.А. Мориц) дивизии. То есть использование конных масс вновь было донельзя примитивным: в качестве заслона, причем ни один общевойсковой начальник не получил власти над кавалерией, чтобы рационально использовать ее для достижения общей цели операции.

В связи с глубоким вклинением вглубь русского расположения германской ударной группы генералы Плеве и Шейдеман, посовещавшись, решили перейти в наступление всеми свободными силами своих армий, дабы остановить движение группировки Шеффера. Этот план был одобрен штабом фронта, который вдобавок распорядился 1‐й армии во что бы то ни стало пробиться к правому флангу 2‐й армии и разорвать «мешок». Для осуществления всех этих задач русским дивизиям предстояло совершить длительные марш-маневры по раскисшим осенним дорогам. Пока русские изматывали свои войска перегруппировками и маршами, расплачиваясь за недальновидность и ошибки высших штабов, германцы продолжали иметь частные успехи по всему фронту прорыва, углубляя и расширяя его по фронту и в глубину русского расположения.

Ввиду того что русские, в принципе, всюду имели численное превосходство, Э. Людендорф искусно сочетал фланговые обходы с артиллерийским ударом, что давало немцам преимущество на самом поле боя. Русские же командармы, стремившиеся к реализации количественного перевеса в живой силе, никак не могли принудить противника ввязаться во фронтальное столкновение. Несогласованность действий родов войск на поле боя, вызванная объективной нехваткой снарядов, усугубила ситуацию. Например, артиллерийский офицер-разведчик писал домой, что пехота часто сдается и тем подставляет артиллерию; треть потерь – это сдавшиеся. Офицер описал случай, когда второочередная рота решила сдаться в плен, причем не пустила пулеметы, которые пулеметчики хотели вывезти в тыл. Оба офицера – артиллерийский разведчик и пулеметчик – спаслись только тем, что на лошадях ускакали к своим, и то их хотели задержать, стреляли в спину и ранили пулеметчика[266].

5 ноября 4‐я русская армия А.Е. Эверта была возвращена в состав Юго-Западного фронта, так как она продолжала свое наступление в Карпаты и на Ченстохово-Краковскую оборонительную позицию австрийцев совместно с 3‐й армией Р.Д. Радко-Дмитриева и 9‐й армией П.А. Лечицкого. Но даже и 7‐го числа главкоюз Н.И. Иванов, жалуясь Верховному главнокомандующему на большие потери и недостаток вооружения, намекал, что неплохо было бы подчинить и 5‐ю армию Юго-Западному фронту: «Каждое движение генерала Плеве может иметь решающее значение для 4‐й и 9‐й армий»[267].

Уму непостижимо: 2‐я армия погибает под ударами противника, а генерал Иванов просит передать единственную резервную армию Северо-Западного фронта в свое распоряжение. Впрочем, в Ставке даже и теперь продолжали питать надежды на возможность наступления в Германию, так что столь парадоксальный замысел главкоюза был не единичным явлением. И дело даже не столько в сепаратных устремлениях командования Юго-Западного фронта, сколько в той ненормальной ситуации, что создалась при введении в действие «Положения» об управлении войск в военное время, где фронты получали громадную оперативно-стратегическую самостоятельность в том случае, если пост Верховного главнокомандующего занимал не сам император Николай II. М.Д. Бонч-Бруевич пишет о данном явлении: «Фронты в большинстве случаев, не получая определенной оперативной задачи, которая вытекала бы из ближайшей задачи войны, сами задавались оперативными целями, о чем и сообщали в Ставку, прибегая, как это особенно резко выразилось в Юго-Западном фронте относительно замысла Карпатского похода, даже к сокрытию начала подготовки задуманной операции, дабы впоследствии поставить Верховное главнокомандование перед совершившимся фактом и получить таким путем утверждение своих планов. Операция, задуманная главкомом того или иного фронта, обыкновенно страдала несоответствием общему положению дел на всем фронте и казалась целесообразной только с точки зрения местных фронтовых интересов. Бывали такие периоды, когда оперативные замыслы фронтов даже исключали друг друга. Главковерх не находил в себе решимости отменять такого рода сепаратные выступления, искал соглашательства между фронтами, которое, конечно, не могло привести к каким-либо решениям, соответствующим действительной стратегической обстановке, и давало лишь простор безыдейным столкновениям на полях сражений. Безыдейность, так сказать, полное отсутствие какого бы то ни было замысла операции приводило к тому, что боевые действия развертывались без всякого плана; операция не имела ни начала ни конца… Зачастую бывало и так, что главкомы, не успев замыслить операцию и не получив задания от главковерха, просто бездействовали; тогда противник предупреждал их и подчинял действия наших армий своей инициативе. В таких случаях Ставка металась и еще более выводила фронты из равновесия; ее вмешательство обыкновенно шло вразрез с рациональными выходами фронтов из создавшегося положения; инициатива, утраченная фронтами, в таких случаях оказывалась потерянной совершенно безвозвратно. Боевые действия в таких условиях развивались вне влияния воли полководца, как-то стихийно для нас и вполне планомерно для противника»[268].

Утром 5 ноября германцы, поняв слабую боеспособность русской 1‐й армии в наступлении, но зная стойкость русских солдат в обороне, решают окружить только 2‐ю армию С.М. Шейдемана. Опять-таки командарм-9 А. фон Макензен применил излюбленные немцами двойные «клещи»: с юго-востока начал обходной маневр 20‐й армейский корпус (русский правый фланг), а усиленный 25‐й резервный корпус, которым командовал генерал Шеффер, – с севера на юг. Именно группировка Шеффера и наносила главный удар, отрезая русскую 2‐ю армию от 1‐й. Непосредственно на Лодзь наступали лучшие силы – 3‐я гвардейская резервная дивизия К. фон Лицмана, а подразделения 25‐го резервного корпуса расширяли прорыв.

Вдобавок германская конница своими ударами в глубине русского расположения внесла в русские тылы еще большее смятение, заставляя обозников бросать все и спешить под защиту полевых частей. Немцы, охватив части 2‐й армии С.М. Шейдемана с востока, опасались, что русские сумеют прорваться на юг, навстречу 5‐й армии П.А. Плеве. Тем самым группа генерала Шеффера должна была продвигаться все дальше, окончательно захлестывая русскую 2‐ю армию в районе Лодзи: ведь наступавшие на южный фас 2‐й армии германские войска (корпус «Познань» и 3‐й конный корпус) в боях 3–4 ноября были отброшены дивизиями русской 5‐й армии с большими потерями для немцев.

Наконец-то опамятовались и русские. Штаб Северо-Западного фронта приступил не просто к образованию заслонов на пути прорвавшегося в тыл 2‐й русской армии противника, но к перегруппировке войск, еще не втянутых в бои. В этот же день 5 ноября Н.В. Рузский, докладывая в Ставку о положении дел в районе Лодзи, признал обстановку тяжелой и назвал те причины, которые лежали в основе складывания данной обстановки. В числе этих причин были названы недостаток информации, заниженная оценка германской ударной группировки, недостаточно энергичные действия армейских командований. О том, что же в таком случае, собственно говоря, делал штаб фронта и в чем заключается его роль в управлении войсками, генерал Рузский не торопился говорить. Исследователь так характеризует данные действия штаба Северо-Западного фронта: «Все приведенные Рузским причины имели целью не столько объяснение событий, сколько самооправдание, так как об истинных причинах такого развала фронта Рузский умалчивал или не понимал их. К этим причинам надо отнести начало операции с нецелесообразным планом наступления, опоздание с началом контрманевра, нецелесообразный план для вступления в сражение, опоздание перевозок из 10‐й армии, а также мотание войск до потери ими боеспособности как от физической усталости, так и от начинающегося развиваться недоверия к способностям своих вождей»[269].

Тем не менее дело организации отпора врагу все-таки сдвинулось с мертвой точки. На 6‐е ноября войска 1‐й армии были разделены на две группы:

– сковывающая группа Л.Л. Сидорина (5‐й Сибирский и 6‐й Сибирский корпуса) с задачей удерживать плацдарм у Влоцлавека, одновременно приковывая к себе не менее одного германского корпуса;

– наступающая группа А.Е. Чурина (2‐й армейский корпус, Ловичский отряд, Сводная казачья дивизия) с задачей двигаться в тыл ударной неприятельской группе генерала Шеффера, дабы остановить ее и уничтожить;

– кроме того, в район обороны правого фланга 2‐й армии должен был перейти конный корпус А.В. Новикова (8‐я и 14‐я кавалерийские дивизии). Сюда же двигались 5‐я кавалерийская дивизия (А.А. Мориц), 1‐я Сибирская стрелковая дивизия (Н.А. Третьяков), 10‐я пехотная дивизия (Н.Я. Лопушанский)[270].

Следовательно, как видим, львиная доля усилий по отражению глубокого германского охвата ложилась на плечи 1‐й армии, раз уж 2‐я армия отбивалась в Лодзи, а 5‐я армия была еще на марше. Однако командарм-1 П.К. Ренненкампф не сумел в должной мере организовать взаимодействие вверенных ему частей, а также скоординировать действия всех крупных подразделений. В течение трех дней, когда решалась судьба 2‐й армии у Лодзи, командарм-1 никак не мог организовать надлежащего по своей силе и размаху контрнаступления. Имея в своем распоряжении два Сибирских корпуса на висленском левобережном плацдарме и Ловичский отряд, твердо стоявший на пути к Варшаве, русские лишь слабо отбивались от одного-единственного арьергардного германского 1‐го резервного корпуса К. фон Моргена, оставшегося в качестве заслона.

Правда, слабость русского Ловичского отряда заключалась в том, что его по преимуществу составили второочередные дивизии, укомплектованные совершенно безобразно подготовленными резервистами поздней осени 1914 года. Не включенные в состав армейских корпусов второочередные дивизии «являлись естественным резервом армий и направлялись обычно туда, где обстановка складывалась неблагоприятно, попадали в подчинение начальникам, которые их не знали и которые, естественно, берегли свои части за счет чужих, пришедших к ним на время». Второочередные дивизии часто использовались наравне с перволинейными соединениями, которым заведомо уступали в боеспособности вследствие слабости своего кадрового состава, и потому «после первых операций мировой войны в русской армии создалось в общем неблагоприятное мнение о второочередных дивизиях. Им ставилась в вину малая стойкость, тяжеловесность, неспособность к маневрированию… в отношении ко многим второочередным дивизиям создалось снисходительно-пренебрежительное отношение со стороны полевых частей и недоверие со стороны командования»[271].

Лодзинская операция оказалась настолько тяжела для людей, что случаи паники, необоснованной сдачи в плен и ненужного отступления были нередким явлением. Офицер ловичского отряда писал домой: «Происходит настоящая бойня: из полков остается по 1 офицеру и по 200–300 нижних чинов»[272]. О боях под Ловичем начальник штаба 55‐й пехотной дивизии А.А. Незнамов сообщал, что второочередные дивизии порой бежали от шрапнели противника. Так, в 55‐й пехотной дивизии П.М. Захарова сдалась большая часть 217‐го пехотного Ковровского полка, причем командир его, полковник Д.С. Наумовский, пытавшийся остановить солдат, был ими «сдан в плен» у Стругенице. Сдалась и большая часть двух батальонов 220‐го пехотного Скопинского пехотного полка. Незнамов подытоживает: «Где были офицеры, там еще эти второочередные войска кое-как дрались, держались и отстреливались по крайней мере; где их было очень мало или не было (за убылью) вовсе – там сдавались в плен без всякого сопротивления»[273]. В результате к 9 ноября в 55‐й пехотной дивизии в наличии осталось весьма малое число штыков: 217‐й полк – 4 офицера и 530 солдат, 218‐й полк – 6 офицеров и 550 солдат, 220‐й полк – 6 офицеров и 316 солдат. Правда, 219‐й пехотный Котельнический полк находился в резерве, а потому оказался в полном составе и тут же был введен на передовые рубежи.

В ходе боев 5–6 ноября немцы сумели обойти правый фланг 2‐й армии и тем самым отрезали 2‐ю и 5‐ю армии от 1‐й и от баз снабжения. Охватывающая группировка Р. фон Шеффер-Бояделя получила возможность зайти в тыл 2‐й русской армии, что отрезало от штаба фронта не только Шейдемана, но и 5‐ю армию П.А. Плеве, двигавшуюся на север форсированными маршами в осенней грязи по разбитым дорогам. В лодзинском «котле» оказались сразу четыре корпуса 2‐й русской армии – 2‐й Сибирский и 1, 4 и 23‐й армейские. Немецкая ударная группировка, выполняя приказ Макензена, форсированными маршами спешила вперед: в сутки группа Шеффера проходила до 50 километров. Утром 8‐го числа подразделения германской 3‐й гвардейской резервной дивизии ворвались на восточные и южные окраины Лодзи, столкнувшись там с развернутым 1‐м русским армейским корпусом. Контрударом немцы были отброшены и кризис ликвидирован.

Но оставались еще германские войска, наступавшие с запада, северо-запада и юго-запада. Вокруг Лодзи образовалась «подкова» германских войск, оставивших в распоряжении русской 2‐й армии лишь узкий выход на юго-запад. Левофланговый 20‐й германский корпус Р. фон Фроммеля совсем уже было замкнул 2‐ю армию в кольцо, но подход спешивших на помощь частей 5‐й армии отбросил врага как раз в самый критический момент – 6 ноября. Дело в том, что войска 5‐й армии к этому времени уже были скованы по фронту частями 2‐й австрийской армии, наступавшими у Литомирска. Передача в состав Юго-Западного фронта 4‐й армии А.Е. Эверта позволила вывести 5‐ю армию из боя, отправив ее на север, к Лодзи.

То есть в этот день, 6 ноября, австрийцы не смогли сковать русскую 5‐ю армию под Ченстоховом, куда теперь вклинились войска переданной Юго-Западному фронту 4‐й русской армии. Это позволило П.А. Плеве бросить все свои силы на помощь 2‐й армии, пока вышестоящие штабы находились в состоянии прострации. Как говорит А.А. Керсновский, «инициатива всецело принадлежала германцам. Ставка потеряла дух и устранилась от управления… Рузский слал в пространство “директивы”, одну невыполнимее другой. Не получая указаний либо получая заведомо невыполнимые, войсковые штабы принимали каждый свои решения, а войска своей кровью искупали растерянность Ставки и бездарность штаба фронта»[274].

Представляется забавным, но факт: возможность спасения самой сильной армии фронта (2‐й) зависела от усилий самой слабой (5‐й), уступавшей ей в исходной численности почти вдвое. Некомпетентность главкосевзапа Н.В. Рузского и его помощников, наряду с нерешительностью командарма-2 и растерянностью командарма-1, сыграли эту злую шутку. Сам же командарм-2 С.М. Шейдеман, чьи войска были скованы по всему фронту беспрерывно наступавшим на всех участках неприятелем, не имел резервов для того, чтобы нанести противнику сильный контрудар.

Теперь вклинившийся в русское расположение противник имел к западу от себя 2‐ю (почти полное окружение) и 5‐ю русские армии, а к востоку, на дороге в Варшаву и далее за Вислу, – 1‐ю русскую армию. Получалось, что в то же самое время, как немцы старались отрезать русскую 2‐ю армию, русские пытались окружить ударную германскую группировку Р. фон Шеффер-Бояделя. Естественным путем образовывалось классическое оборонительное сражение маневренной войны, о котором говорил К. фон Клаузевиц: «Наступающий при помощи общего охвата стремится сделать успех более обеспеченным и в то же время придать ему больший размах, а обороняющийся отвечает на него частным охватом, а именно – охватом той самой части неприятельской армии, которая направлена в охват. Этот частный охват можно мыслить достаточным для того, чтобы парализовать действие охвата наступающего, но из него не может развиться столь же широкий общий охват неприятельской армии, как это может удаться наступающему».

Общее соотношение сил и средств не позволяло немцам быть сильными везде. Поэтому выставленный против 1‐й армии заслон был невелик; а между тем командарм-1 П.К. Ренненкампф находился всего в двух переходах от тыла германской охватывающей группировки Шеффера. Командарм-2 С.М. Шейдеман пытался контрударами отодвинуть неприятеля, чтобы получить необходимое для маневра пространство. Притом командарм-2 получил строжайшее предписание из Ставки с категорическим запретом покидать Лодзь. Успеху обороны 2‐й армии чрезвычайно способствовало обилие артиллерии – Шейдеман имел в своему распоряжении больше пушек (более 500 единиц), нежели соседние 1‐я или 5‐я армии, двигавшиеся ему на помощь. Заняв жесткую оборону и сконцентрировав войска в одной точке (четыре корпуса на защите одного города), Шейдеман сумел отбить неприятельские атаки, полагаясь на артиллерийский огонь.

Понимая, что исход сражения под Лодзью висит на волоске, а с разгромом 2‐й армии рухнет единство русского оборонительного фронта, Верховный главнокомандующий не мог допустить еще и кризиса непосредственного управления. Оценка ситуации будет еще более интересной, если упомянуть, что Ставка вполне допускала поражение армий Северо-Западного фронта и заранее просчитывала возможности для отступления. Телеграмма Начальника штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевича штабам фронтов от 7 ноября гласила: «Верховный главнокомандующий высказал, что прежде всего крайне необходимо исчерпать все средства, дабы сломить сопротивление противника. Если же победа будет не за нами, то придется отходить к Висле и Сану, остановившись во что бы то ни стало на заранее подготовленных позициях левого берега Вислы и удерживая в своих руках переправы на Сане»[275].

Если противник имел компактные, сосредоточенные в кулаки группы войск, то русские равномерно распределяли свои силы и даже не имели армейского резерва. В итоге когда одни соединения дрались, другие бездействовали, так что 2‐й армии не удалось собственными усилиями разомкнуть кольцо окружения. В этот критический момент глубокого германского прорыва в русский тыл русские 5‐я и тем более 2‐я армии остались без тылового обеспечения. Группа генерала Шеффера перерезала обе железные дороги, являвшиеся коммуникациями русских, – Варшавско-Венскую и Калишскую. Заняв узловую станцию Колюшки, немцы оставили русских без доставки из тыла снарядов, патронов и продовольствия. Русские производили подвоз предметов тылового снабжения в обход на Петроков, что существенно удлиняло время подвоза. Боеприпасы же доставлялись автомобильными ротами из Варшавы по шоссе Варшава – Гройцы – Нове-Място – Опочно – Сулеев – Петроков[276].

Тем не менее русские службы тыла сумели выполнить свою задачу и снабдить полуокруженные русские войска боеприпасами. Так, с 2 по 14 ноября количество снарядов для артиллерии во 2‐й армии существенно увеличилось[277]:

Не последнюю роль в снабжении окруженной в Лодзи 2‐й русской армии сыграл подвиг капитана 4‐го железнодорожного батальона А. Савельева, который, поставив впереди бронепоезд, за 12–13 ноября провел в Лодзь два эшелона с боеприпасами и продовольствием[278].

В боях 6–8 ноября вокруг Лодзи уже немецкие войска центра и правого фланга отбивали русские контратаки, так как здесь соединения 2‐й и 5‐й армии получили численное преимущество. Германский 1‐й резервный корпус был остановлен перед самым Ловичем, а затем и отброшен на северо-запад. В этот момент командование русскими 2‐й и 5‐й армиями было сосредоточено в руках командарма-5 П.А. Плеве, который и предписал всем корпусам наступать. Тем самым генерал от инфантерии Павел Адамович Плеве собирался не дать немцам возможности сомкнуть «клещи» на южном фасе войск генерала Шейдемана.

Все же подход 5‐й армии не мог исправить ситуации коренным образом. Как говорилось выше, 8 ноября немцы ворвались на южную окраину Лодзи, и лишь решительный контрудар всех войск, что оказались под рукой, позволил командарму-2 С.М. Шейдеману удержаться. Но если сил армии одного генерала Плеве было маловато, хотя с его приходом к Лодзи и переходу общего руководства к командарму-5 русские могли чувствовать себя гораздо уверенней, то на востоке стояли еще массы войск генерала Ренненкампфа. Теперь вся надежда выиграть сражения была поставлена в зависимость от действий 1‐й армии, которая 9 ноября перешла в решительное наступление.

Русское контрнаступление

Чтобы иметь успех в сражении, базис и идея предстоящего маневра закладываются в основу операции уже при развертывании предназначенных для наступления войск. Одной из главных задач полководца является развертывание своих сил и средств перед сражением в самом выгодном положении для вступления в бой. Командарм-1 П.К. Ренненкампф, как и большинство русских генералов периода Первой мировой войны, предпочитал наступать равномерными силами, растягивая фронт, чтобы противник не сумел обойти фланги. Поражение в Восточной Пруссии в августе 1914 года еще больше усилило эту «флангобоязнь» русских военачальников (как раз Ренненкампф и испытал это на себе). В итоге необходимые перегруппировки производились уже в ходе самого сражения. Целью маневра в таком случае ставился захват пространства, а не разгром неприятеля, и к моменту решительной атаки войска подходили донельзя измотанными.

Кроме того, русское наступление обычно велось на ощупь вследствие слабости разведки, невзирая на многочисленную конницу. Германцы же читали русские шифры и потому, как правило, действовали наверняка. Таким образом, хотя 1‐я армия имела численный перевес более чем в три раза перед немецким заслоном, но наступление развивалось вяло и нерешительно, с постоянным подтягиванием отстающих частей и остановкой авангардов в ожидании выравнивания фронта.

В тот момент, когда 2‐я и 5‐я армии дрались в полуокружении под Лодзью, главкосевзап Н.В. Рузский имел под своим командованием в лодзинском сражении фактически лишь одну 1‐ю армию. Недолго думая, главнокомандующий армиями фронта взвалил бремя наступления (и, следовательно, ответственности) на генерала Ренненкампфа, который теперь должен был одновременно и прорываться на помощь к своим, и прикрывать Варшаву у Ловича. Одновременно штаб фронта выехал из Варшавы в Седлец – на двести километров в тыл. Этим генерал Рузский обеспечил себе «невиновность» в случае неудачи (непосредственно не руководил сражением) и подготовил триумф в случае успеха (1‐я армия оставалась под номинальным командованием штаба фронта и лично его главнокомандующего). Кроме того, в случае перехода военного счастья к неприятелю персона самого главнокомандующего оказывалась вне угрозы, даже если бы торжествующий враг и ворвался в Варшаву.

Вечером 7‐го числа 2‐я и 5‐я армии были объединены под командой П.А. Плеве, который, следовательно, получил возможность координировать усилия частей двух армий для прорыва из окружения. Именно на славу генерала Плеве и должны быть отнесены все лавры в отражении неприятельского наступления под Лодзью в наиболее тяжелый момент операции – разумеется, что Н.В. Рузский сделает все, чтобы эти лавры достались штабу фронта, столь постыдно покинувшему свои войска в самый тяжелый момент.

В свою очередь, немецкий командующий войсками 9‐й армии А. фон Макензен не сумел вовремя оценить обстановку, и нескоординированные между собой удары русских армий навстречу друг другу все-таки поймали в «мешок» группу генерала Шеффера. С севера части Ловичского отряда (с 7 ноября Сводный корпус) и кавалерия вышли на пути сообщения германской обходящей группы. В то же время войска 5‐й армии отбили попытки группы Р. фон Фроммеля пробиться к генералу Р. фон Шеффер-Бояделю и разомкнуть кольцо окружения. Как пишет военный историк, «редкое явление одновременного двойного окружения создалось под Лодзью вследствие затяжки первой – германской – операции во времени, по недостатку выделенных для окружения сил и незавершения окружения, благодаря силе сопротивления, проявленной русскими на левом фланге 2‐й армии. Это дало возможность русскому командованию, направившему силы на выручку 2‐й армии со всех сторон, отрезать от своих и окружить вышедшую в тыл 2‐й русской армии германскую группу генерала Шеффера»[279].

В тыл группе Р. фон Шеффер-Бояделя выходили огромные силы русских (по сравнению, разумеется, с войсками самого генерала Шеффера):

– Ловичский отряд, уже превысивший своей численностью корпус;

– кавалерийский корпус А.В. Новикова, усиленный 10‐й пехотной дивизией;

– 3‐я Кавказская кавалерийская и Сводная казачья дивизии, объединенные под командованием Н.Н. Казнакова;

– на пути группы Шеффера, кроме того, стояли подразделения 1‐го армейского и 2‐го Сибирского корпусов.

Таким образом, если брать все силы, сосредотачиваемые противниками в районе городка Брезины, где и должно было, по русскому замыслу, замкнуться кольцо окружения группы Шеффера, то русские имели превосходство в пехоте минимум в два раза, а в коннице – более чем в три с половиной раза. Заслон непосредственного разрыва между 1‐й и 2‐я армиями, обеспечение их стыка возлагалось на 5‐ю кавалерийскую (А.А. Мориц) и 10‐ю пехотную (Н.Я. Лопушанский) дивизии. С этого момента началась борьба за темпы ведения операции на прорыв: кто более подвижен, тот и выскользнул. Волей-неволей недостаток сил вынуждал Макензена и Людендорфа перейти к прекращению операции, чтобы не потерпеть итогового – и тяжелого – поражения.

Исходя из вышеописанного, можно отметить, что германцы обладали большей подвижностью, в то время как русские имели численный перевес, а с 9 ноября и переломили инициативу. Это обстоятельство даже при всей тяжеловесности русского командования позволяло успешно раздавить попавших в окружение немцев. Но если немцы имели единую группировку, сосредоточенную Р. фон Шеффер-Бояделем в кулак, то русские войска, окружившие противника, были раскиданы на значительном пространстве и не имели единого командования: даже конница твердо не подчинялась общевойсковым начальникам. Поэтому русские кавалеристы вместо решительного удара по растянувшимся германским обозам ограничивались ведением разведки (данные этой разведки, впрочем, вовсе не сообщались в Ловичский отряд, и потому непонятно, для кого же вообще велась эта пресловутая разведка) и нерешительным продвижением на юго-запад вслед за неприятелем.

Прояснив сложившуюся обстановку, германское командование поняло, что проиграло: Гинденбургу пришлось отказаться от плана окружения и уничтожения 2‐й русской армии. Ведь даже и введенные в прорыв вслед за группой Шеффера корпуса «Торн» и 17‐й армейский были блокированы подходившими войсками 1‐й русской армии П.К. Ренненкампфа, так и не сумев пробиться к генералу Шефферу. Поэтому вечером 8 ноября Р. фон Шеффер-Боядель, уже потерявший в боях восточнее Лодзи три четверти состава своих войск, получил приказ начать отступление. При этом германцы должны были пробиваться навстречу своей деблокирующей группировке на северо-запад, дабы оторваться от наседавшей русской конницы и Ловичского отряда.

Впрочем, Э. Людендорф попытался вырвать инициативу еще раз. 9‐го ноября германцы рванулись на Лович, который как раз в этот момент оказался оголенным: стоявший там Сводный корпус наступал на запад, оттесняя главные силы 9‐й армии генерала Макензена на северо-запад. На их пути грудью встали 13‐я и 14‐я Сибирские дивизии П.А. Андреева и К.Р. Довбор-Мусницкого. Германцам удалось было оттеснить русских и смять ловичский гарнизон, однако перелом в общем сражении уже явственно обозначился, да и Ренненкампф успел перебросить сюда подкрепления, после чего неприятелю не оставалось ничего иного, как отступать.

При разработке мер противодействия противнику великий князь Николай Николаевич понял оперативную несостоятельность своих ближайших сотрудников – Начальника штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевича и генерал-квартирмейстера Ю.Н. Данилова. Верховный главнокомандующий вызвал в Ставку начальника штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексеева, предложив ему представить свой вариант действий. Тем не менее великий князь Николай Николаевич не выразил желания поменять своих помощников немедленно. В качестве своеобразного компромиссного варианта управления войсками действующей армии на самом высоком уровне в марте 1915 года М.В. Алексеев будет назначен главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта. Под Лодзью и впоследствии в Августовской и 1‐й Праснышской операциях Верховный главнокомандующий на деле убедится в способностях генерала Рузского и его помощников. В итоге, войска Северо-Западного фронта получили достойного руководителя, но Юго-Западный фронт поплатился за такое решение разгромом 3‐й армии под Горлице – Тарновом, началом Великого отступления 1915 года и скорой сменой Верховного командования.

Итак, 9 ноября в ходе развития Лодзинской операции и ее перелома в пользу русских, сумевших склонить успех на свою сторону доблестью солдат и численным превосходством, под самой Лодзью образовался «слоеный пирог»: обходившие фланги друг друга противники перемешались, и вышло так, что окружавшие сами стали окруженными. Ударная германская группа Р. фон Шеффера-Бояделя, почти уже окружив русские силы в районе Лодзи, сама попала в окружение после перехода русских 1‐й и 5‐й армий в контрнаступление. При этом Шеффер не сразу узнал об отражении движения войск Фроммеля с запада и продолжал двигаться на соединение с ним, чтобы замкнуть кольцо окружения вокруг русской группировки под Лодзью. Тем самым немцы едва-едва сами не затянули петлю на собственной шее, залезая все дальше в петлю. И все это – итог более чем умелых действий германцев в отношении глубокого маневра.

Соотношение сил уже 9‐го числа не позволяло немцам надеяться на победу, а потому после того, как рвавшиеся на помощь Шефферу войска Р. фон Фроммеля были отбиты частями 5‐й русской армии, а Шеффер получил об этом сведения, германский военачальник должен был подумать о спасении своих людей. К нашему разочарованию, германские генералы были воспитаны в традициях стыда пленения. Поэтому генерал Шеффер принял твердое решение о прорыве, нисколько не думая о сдаче и ни на мгновение не усомнившись в том, что доблесть погибшего всегда предпочтительнее срама плененного. Недаром русский офицер в эти дни писал домой о немцах, окруженных под Лодзью: «Окружить-то мы их окружили (полтора или два корпуса), но они и не думали сдаваться, а дрались и дерутся до сих пор с необычной яростью… Одним словом, мы имеем перед собою такого врага, что если Бог даст нам их одолеть, то мы будем иметь право гордиться своими войсками больше, чем когда бы то ни было за всю нашу историю»[280].

Действия группы Шеффера координировались из штаба германской 9‐й армии, находившегося по ту сторону линии фронта в Гогензальце, так как у генерала Шеффера была в распоряжении мощная радиостанция. Тем самым барон Р. фон Шеффер-Боядель мог действовать в соответствии с ударами деблокирующих войск. К этому моменту группировка Шеффера (25‐й резервный корпус, 3‐я гвардейская дивизия К. фон Литцмана, 1‐й кавалерийский корпус М. фон Рихтгофена) насчитывала всего 13 тыс. активных штыков и сабель. При этом генерал Шеффер вел за собой 16 тыс. русских военнопленных и 64 (!) трофейных орудия[281]. Пленные тащили на своем горбу немецких раненых, пушки, обозы, нисколько не смущаясь явным пособничеством врагу, находившемуся в окружении.

Это говорит не об отсутствии храбрости или доблести, а о том, насколько уже к осени 1914 года были плохи отдельные русские подразделения, состоявшие из свежепризванных запасных и ополченцев. Участник боев под Лодзью, обер-офицер Бакулин, так говорит о ратниках ополчения, влитых в действующие войска к данному времени: «С ратниками была беда, приходилось поступать с ними решительно. На все наряды они заявляли, что “мы ратники”, значит, делать ничего не должны… Присылали даже таких ратников, которые не умеют заряжать винтовок. На наряды в секреты, караулы и дозоры приходилось самому вместе со взводным прикладами выгонять из окопов, так как на слова не обращали внимания, услыхавши, что их зовут, залезали еще глубже в окоп и зарывались в солому. Мученья было с ними много. Когда вызывались ратники, никто не изъявлял желания, поэтому приходилось прямо назначать по очереди из каждого взвода. Иногда выгонять из окопов приходилось только под угрозой, что буду стрелять в окоп, где лежат солдаты. Часто ратники обращались ко мне с просьбой, нельзя ль как им помочь уйти из действующей армии на основании того, что они ратники»[282].

Казалось бы, что надо бросать все и быстро пробиваться, чтобы спасти хотя бы людей, пока кольцо «мешка» было еще жидким и неплотным. Однако противник, воочию видевший недостатки высших русских командиров, принял другое решение: ввести русских в заблуждение относительно своей численности и идти вперед. Иначе говоря, генерал Шеффер, даже рискуя быть уничтоженным, не пожелал бросить ни трофеи, ни раненых. Такое решение ставило проведение прорыва на грань громадного риска. Русский участник войны – военный корреспондент «Биржевых ведомостей» В.В. Муйжель – так описывает положение войск группы Шеффера во время Лодзинской операции: «Они сумели сохранить артиллерийские парки, но обоз их отбит. Они бродят, как колоссальная стая голодных зимних волков по разоренному краю, где несколько раз прошли несколько армий. Все, что можно было взять у населения, взято месяца полтора тому назад… И вот в этом разоренном замерзшем полумертвом краю, кочуя из деревни в деревню, без пристанища, в морозы, бродит толпа в 40 тысяч человек с лошадьми, орудиями, снарядами. Выхода им нет – это ясно и для них, и для нас. Им остается или сдаться, или умереть, они выбирают последнее»[283]. Какая разница между Шеффером и высшими русскими командирами 2‐й армии, погибшей в августе 1914 года в Восточной Пруссии!

Положение немцев казалось безнадежным, в русской Ставке и штабе Северо-Западного фронта предвкушали триумф, чтобы хоть немного рассчитаться за Танненберг. Тем не менее Р. фон Шеффер-Боядель принял твердое решение пробиваться вместе с артиллерией и трофеями. В связи с тем, что главную угрозу для германской группировки представляла русская кавалерия, двигавшаяся за противником по пятам, следовало ввести в заблуждение именно нерешительных русских кавалерийских начальников.

Наседавшая на немцев русская конница А.В. Новикова не решилась на решительную атаку, ибо Шеффер сумел создать впечатление, что вся масса людей, им ведомых (то есть в том числе и пленные), есть солдаты. Поэтому генерал Новиков и насчитал в составе окруженной неприятельской группировки более 25 тыс. активных штыков, в то время как больше половины из них были русские военнопленные. Противник сумел создать такое впечатление, оказывая отчаянное сопротивление своими арьергардами, которые более чем вдвое уступали русской коннице в силах. Они состояли из спешенной кавалерии при поддержке батальона пехоты. В результате «вместо сосредоточенного удара (в данном случае в конном строю) в одном избранном решающем направлении дивизии корпуса спешиваются и завязывают тягучий стрелковый бой при поддержке своих батарей, действуя разрозненно…»[284]

Здесь нельзя не сказать, что командарм-1 П.К. Ренненкампф настойчиво требовал от своих подчиненных кавалеристов немедленной атаки на германскую группу ген. Р. фон Шеффер-Бояделя. Например, 9‐го числа начальник 1‐й гвардейской кавалерийской дивизии Н.Н. Казнаков получил от генерала Ренненкампфа телеграмму следующего содержания: «Предписываю вам совместно с Кавказской кавалерийской дивизией генерала Шарпантье, которая подчиняется вам, ударить в тыл германской армии, действующей против нашей 2‐й у Лодзи. Помните, что у вас лучшие полки кавалерии Российской империи. Требую действовать смело и решительно, не останавливаясь ни перед какими потерями»[285].

Нет сомнения, что примерно такие же телеграммы получили и Р.Г. Шарпантье, и А.В. Новиков. Как верно говорит исследователь, в период Брезинского прорыва «кавалерия Новикова, Шарпантье и Казнакова опять выказывала чудеса бездействия»[286] – приказ командарма выполнен не был. На следующий день, 10‐го числа, конница вела вялый огневой бой несколькими спешенными сотнями с немецкими заслонами, а на ночь генерал Казнаков, невзирая на протесты офицеров своего штаба, приказал уходить назад, в городок Ежов (Ежево). В ночь же на 11 ноября немцы прорвались к своим.

Во время прорыва германцев в тыл русским между крайними пунктами, удерживаемыми русскими войсками, Лодзью (юго-запад) и Ловичем (северо-восток), образовался 40‐километровый разрыв. То есть всего лишь сорок километров разделяли Ловичский отряд, преследовавший отступавшего врага, и попавшие в окружение части 2‐й армии. По мере углубления германского прорыва его ширина истончалась с каждой верстой, пока не достигла критической отметки. После начала русского контрнаступления группу генерала Шеффера от своих отделяли какие-то 18–20 км, но уже перекрытые русской конницей и сибиряками. Русская 6‐я Сибирская стрелковая дивизия О.А. фон Геннингса заняла местечко Брезины, где проходила последняя дорога к свободе для группировки Шеффера. Части 6‐й Сибирской стрелковой дивизии подошли к Брезинам днем 8 ноября.

Вечером 23‐й Сибирский полк атаковал Брезины, занятые слабым немецким отрядом, ожидавшим подхода всех сил генерала Шеффера, но был отбит. В полдень 9 ноября 6‐я дивизия ворвалась в горящий город, выбив оттуда противника, отход которого был прикрыт плотным артиллерийским огнем. Сводная казачья дивизия, также подошедшая к месту боя, не приняла участия в преследовании, позволив врагу уйти. В городе сибиряки выручили шестьсот русских пленных. На следующий день совместно с бронепоездом 4‐го железнодорожного батальона была взята станция Колюшки.

6‐я Сибирская стрелковая дивизия продолжила наступление на юг, однако к этому времени к Брезинам стали подходить основные силы группы Р. фон Шеффер-Бояделя. Во встречном бою южнее городка русские понесли большие потери, доходившие до 50 % исходного состава. Примечательно, что здесь германская артиллерия пожертвовала собой, чтобы нанести русским невосполнимые потери: немецкие батареи выезжали перед своими стрелковыми цепями и до последней возможности били в упор по русской пехоте. Сибиряки даже захватили одну легкую и одну тяжелую батареи, но зато потери 6‐й Сибирской стрелковой дивизии существенно превосходили потери немцев: это в значительной степени деморализовало войска, понизив их боеспособность. Но главное – в это холодное время года, в обстановке ежедневных тяжелых боев и утомительных маршей войска 6‐й Сибирской стрелковой дивизии три дня не получали горячей пищи и вообще испытывали недостаток в снабжении продовольствием.

Русская же артиллерия держалась в нескольких километрах от места боя, а потому в наиболее ответственный момент, когда стороны сходились вплотную, была лишена возможности оказать своей пехоте артиллерийскую поддержку. А на следующий день немцы преспокойно отобрали свои пушки назад. Тем не менее занятие русскими Брезин совершенно изолировало германцев, связанных вдобавок собственными многочисленными ранеными, обозами и большим числом русских военнопленных. Но дело в том, что начальство Ловичского отряда именно в это время менялось в очередной раз. Вышло, что организовать довершение окружения неприятеля было некому, вдобавок конница отошла на север. Оставалась надежда на вышестоящие штабы.

Парадоксальным образом немцы испытали на себе тот фактор случайного счастья, что зачастую решает исход сражения. Как раз в этот момент не разобравшийся в обстановке штаб Северо-Западного фронта приостановил наступление группы А.Е. Чурина (2‐й и 23‐й (Л.О. Сирелиус) армейские корпуса), теснившей немцев у Кутно. Согласно замыслу германского командования, германский 20‐й армейский корпус Ф. фон Шольца должен был сковать войска русского Ловичского отряда, чтобы дать возможность группе Шеффера вырваться из намечавшегося окружения. Под натиском русского 1‐го армейского корпуса А.А. Душкевича германский 20‐й корпус отступил своим левым флангом, лишь увеличив разрыв между собой и группой генерала Шеффера. Однако входившие в состав Ловичского отряда 43‐я (В.А. Слюсаренко) и 63‐я (А.Ф. Зубковский) пехотные дивизии по приказу штаба 1‐й армии бросились вслед за откатившимся неприятелем. Тем самым 6‐я Сибирская дивизия осталась в одиночестве против группы Шеффера. Русская же кавалерия поддержки сибирякам не оказала.

Одновременно генерал Рузский отдал приказ об общем отходе армий фронта на восток в ночь на 11‐е число. То есть, поняв, что 2‐я армия теперь может выйти из окружения, комфронта отказался от продолжения борьбы за инициативу действий и решил перейти к оборонительным действиям, полагая исход боев под Лодзью проигранным. Следовательно, несмотря на то что командарм-1 П.К. Ренненкампф опротестовал перед Ставкой решение генерала Рузского и распорядился продолжить наступление, приказ штаба фронта внес определенную сумятицу в штабы армий и корпусов, вследствие чего окружение германской группы генерала Шеффера не было завершено плотным обложением. Как говорилось выше, на пути немцев стояла всего лишь одна русская дивизия, к тому же чрезвычайно ослабленная предшествовавшими боями. Кроме того, П.К. Ренненкампф также ошибся и дал А.Е. Чурину неверное направление, что еще больше облегчило генералу Шефферу задачу.

Следовало решаться! В ночь на 11 ноября немцы, накануне вечером выведшие из боя все свои части и сконцентрировавшие их для решительного броска на северо-запад, начали прорыв на северном направлении. Русская конница обнаружила это только утром. Разумеется, было уже поздно: в пять часов утра германская 3‐я гвардейская дивизия К. фон Литцмана ворвалась в Брезины, откуда до передовых немецких расположений оставалось всего несколько километров. Темпы германского продвижения были поистине черепашьими: за семь ночных часов было пройдено всего 12 км. Однако и этого хватило, чтобы вырваться из «мешка»[287].

Вечером 10 ноября после ожесточенного боя с врагом начдив-6 генерал Геннингс отвел дивизию севернее городка, полагая, что выдохшийся противник Брезинам не угрожает. Ворвавшиеся в город немцы едва не взяли в плен случайно оказавшегося в Брезинах начальника штаба Ловичского отряда генерала Васильева, который должен был сменить генерала Шувалова на должности начальника отряда. Васильев под прикрытием конвоя сумел ускользнуть: в случае его пленения триумф немцев был бы просто блестящ. Само собой разумеется, что штаб 6‐й Сибирской дивизии не организовал заблаговременной обороны, считая по собственному образцу, что все уже кончено. Предупредить о движении врага также никто не озаботился. Посему и удар по Брезинам стал неожиданным и мощным.

Как обстояло дело? Штаб Ловичского отряда был уверен, что победа уже в руках. Вечером 10‐го в Брезины прибыл начальник штаба 1‐го кавалерийского корпуса П.И. Залесский, который должен был условиться с генералом Васильевым о дальнейших действиях. Генерал Залесский лично провел разведку, убедившись, что до победы еще далековато, так как проехать на автомобиле в Лодзь ему не удалось. Однако слушать его никто не стал: штаб Ловичского отряда пребывал в благодушной уверенности, что группа Шеффера обречена. П.И. Залесского спасла случайность: «Я отправился в гостиницу, лег спать; но знакомый уже с событиями в Восточной Пруссии, в Ловиче, в Стрыкове, я не разделся. А в два часа утра 11 ноября немцы были в городе Брезинах!»[288]

Начдив 6‐й Сибирской дивизии бежал с поля боя вместе со своим штабом, никого не предупредив: уже по окончании операции О.А. фон Геннингса отыскали в Скерневицком госпитале с «расстроенными нервами». Командование остатками дивизии принял начальник 6‐й Сибирской артиллерийской бригады В.П. Зелинский, попытавшийся утром 11 ноября организовать контрудар на Брезины. Командир 2‐й бригады 6‐й дивизии А.С. Сулевич, отлично понявший, что ночью город был занят превосходными силами с многочисленной артиллерией, высказался против контрудара, настаивая на жесткой обороне, после чего был отстранен Зелинским от командования бригадой (Сулевич уехал в штаб Ловичского отряда, а вечером именно он возглавит остатки дивизии), что и спасло его от плена. Командование дивизией, согласно старшинству, перешло к артиллеристу – русская контратака была сразу же отбита, и немцы тут же сами перешли в наступление, воспользовавшись растерянностью среди русских.

Около часу дня сам новоиспеченный начдив Зелинский и комбриг-1 Л.Н. Быков сдались в плен, после чего всякое управление схваткой было потеряно, и Р. фон Шеффер с триумфом вышел из окружения. Немцы не только разбили сибиряков, но и вывели с собой как собственных раненых, так и всех захваченных пленных и трофейные орудия и пулеметы. Как считает генерал-квартирмейстер германского командования на Востоке М. Гофман, «заслуга прорыва должна быть, безусловно, приписана 3‐й гвардейской дивизии и ее командиру, генералу Литцману»[289].

Правда, триумф превосходства в организации маневра был омрачен значительными потерями: со времени своего ввода в прорыв группа генерала Шеффера потеряла более 40 тыс. чел., так что из «мешка» вышло всего-навсего около 6 тыс. боеспособных штыков и до 1,5 тыс. сабель 6‐й и 9‐й кавалерийских дивизий генерала Рихтгофена. Однако ведь даже эта горстка отважных людей вышла из окружения с пленными и трофеями. Успех немцев был тем более впечатляющ, что немецкая 3‐я резервная дивизия сумела удержаться у Ружице и не допустить флангового удара по прорывающейся группировке. Ведь командарм-5 П.А. Плеве все-таки попытался настичь уходившего неприятеля, создав сводную группу М.М. Плешкова, однако у него ничего не вышло, так как немцы успели прикрыть своих. Да и время для успеха преследования было бесповоротно упущено.

В чем главная причина успешного выхода измотанного и обескровленного громадными потерями германского отряда из русского окружения? Прежде всего, конечно, это дерзость, упорство и отвага самих немцев и их командиров, ни на минуту не усомнившихся в том, что лучше умереть, чем сдаться. Будь такой настрой у русских командиров во 2‐й армии в августе 1914 года, Гинденбург никогда не получил бы десятки тысяч русских пленных под Танненбергом. Но это – причина субъективная, а соотношение сил у Брезин было таково, что объективно русская «сила» должна была сломить германскую, что называется, «солому», как бы отважна и смела она ни была, в любом случае.

Вторая и главная причина – это крайне неудачная русская организация. Образование сводной группы – Ловичского отряда – позволило массе низших командиров пролонгировать указания начальника этого отряда. Тем более что эти начальники менялись чуть ли не каждый день, а последний из них – Ф.Н. Васильев – едва не угодил в плен в день принятия своей должности. Особенно в этом неподчинении отличились командиры кавалерийских дивизий, воевавшие не просто сами по себе, а чуть ли не державшие нейтралитет в сражении, где погибали немногочисленные русские пехотные подразделения. Это уже – вина высшего командования и прежде всего штаба Северо-Западного фронта.

Нельзя забывать, что Полевой устав 1912 года, по которому учились воевать русские войска, разрешал образование сводных отрядов «силой до корпуса». А автором этого устава, по воле военного министра В.А. Сухомлинова, являлся как раз Н.В. Рузский, который в ноябре 1914 года, занимая одну из высших должностей в русской действующей армии, применил свои же собственные идеи на практике. Разумеется, эти идеи успешно провалились, так как пагубность образования таких «отрядов» была выявлена еще Русско-японской войной 1904–1905 годов. Н.Н. Головин пишет: «Наша старая школа тактики очень грешила тенденцией воевать “отрядами”, то есть случайными соединениями. Даже наш Полевой устав 1912 года не мог отрешиться от этой вредной для ведения большой войны тенденции… “Случайный” начальник не мог вызвать того максимума напряжения войск, без которого победа над серьезным противником в современном сражении невозможна. Кроме того, сама “производительность” боевой работы всякого “случайного” соединения значительно уменьшается вследствие возрастания “внутренних трений” между мало знающими друг друга начальниками и войсками и вследствие отсутствия надлежаще организованного органа управления (штаба)»[290].

Невзирая на успешный выход из окружения, главная цель немецкого прорыва так и не была достигнута: русская 2‐я армия С.М. Шейдемана сумела удержать свои позиции вокруг Лодзи. Немцам не хватило сил, и русская 5‐я армия П.А. Плеве, разомкнув неприятельские «клещи» восточнее 2‐й армии, едва-едва не уничтожила зарвавшегося врага. Генерал Шеффер бросился на север, в район ответственности русской 1‐й армии, где и сумел прорваться, воспользовавшись тем, что командарм-1 П.К. Ренненкампф и его штаб, вынужденные одновременно руководить и боями под Ловичем, и у Кутно, и против группы Шеффера, не сумели надлежащим образом разобраться в ситуации. Неверное направление войск Ловичского отряда позволило противнику все-таки уйти.

Притом потери русских, вроде бы превосходивших немцев в числе, оказались чрезмерно большими. Даже пришлось временно пополнять ряды перволинейных корпусов за счет резервных, подошедших на фронт позже. В одном из фронтовых писем прямо говорится, что два раза 2‐й Сибирский корпус, где служил автор, был разбит наголову – «что называется, начисто – из корпуса не набралось дивизии». Дабы восполнить потери, расформировали 6‐й Сибирский корпус + 60 эшелонов новобранцев – настолько обескровленными оказались русские соединения. Например, в 25‐м Сибирском стрелковом полку (7‐я Сибирская стрелковая дивизия) из 4 тыс. солдат и 50 офицеров осталось соответственно 700 и 4 человек[291].

По мнению А.К. Коленковского, одна из основных ошибок германского командования в Лодзинской операции, не позволившей немцам одержать убедительную победу прорывом на Лодзь, «заключалась в том, что оба немецких фланга, которые должны были сомкнуть кольцо окружения, оказались для этой цели слабыми. Поэтому корпусу “Познань” и 3‐му кавалерийскому корпусу генерала Фроммеля не только не удалось обойти русских, но эти корпуса сами оказались битыми на протяжении всей операции. Что касается главной охватывающей группы Шеффера, которой удалось врезаться в стык 1‐й и 2‐й русских армий, то успешный результат ее продвижения получился не благодаря мощи и искусству, а только потому, что группа не была своевременно обнаружена и обходила фланг 2‐й армии без сопротивления со стороны русских. [Кроме того], ошибкой Гинденбурга следует считать и недооценку с его стороны силы 5‐й русской армии, которая, как железный клин, врезалась между заходящими флангами немцев и не позволила им сомкнуться».

Всегда и всюду при образовании так называемого «слоеного пирога» из перемешавшихся частей двух противоборствующих сторон успех обозначится на стороне тех войск, у которых будет дисциплина и сильная воля к победе. Сибиряки, доблестно дравшиеся четырехкратно меньшими силами, выказали эту волю, в отличие от своего командира. Характерно, что под Брезинами точь-в-точь повторилась ситуация августа месяца в Восточной Пруссии. Во время гибели 6‐й Сибирской стрелковой дивизии и прорыва германцев из кольца, главные силы Ловичского отряда стояли всего-навсего в 5 км (!) от поля боя, а авангарды 2‐й армии – в 8—10 км. И никто не сдвинулся с места. Конница вообще уклонилась от участия в сражении, точно так же, как и во 2‐й армии А.В. Самсонова в августе 1914 года, послужив напрасным балластом. Бой шел целый день, генерал Шеффер выводил из «кольца» обозы, батареи, пленных, а русские дивизии безмолвно стояли рядом, созерцая происходящее[292].

Накануне русским командованием в этот район были поданы специальные поезда для отправки немецких пленных в тыл. Перехватившие телеграмму с этой информацией немцы полагали, что в развитии операции наступил самый критический момент. В свою очередь, русские штабы справедливо считали, что объективно группа Шеффера не сумеет уйти. Но фактор военного счастья и бездействие конницы сыграли немцам «в руку». Горстка пехоты дралась, в то время как две пехотные дивизии и ряд кавалерийских бригад даже не пытался вступить в бой. Как и всегда, кровь героев-сибиряков пролилась напрасно: от 6‐й дивизии осталось лишь полторы тысячи человек. Кроме того, немцы взяли в плен раненых сибиряков: 3,5 тыс. солдат и 40 офицеров.

Кавалерийские командиры, по сути, начисто отказались спасать собственную пехоту. Так, после своего спасения из объятых преступным благодушием Брезин П.И. Залесский бросился в Ежево, где находилась 1‐я гвардейская кавалерийская дивизия Н.Н. Казнакова. Генерал Казнаков категорически отказал П.И. Залесскому в просьбе немедленного контрудара на Брезины, чтобы спасти людей, предпочитая весь день 11 ноября простоять на месте. Повторилась ситуация осени 1877 года, когда в три разных дня турки сумели провести в осажденную Плевну по Софийскому шоссе более десяти тысяч повозок с грузами. Эти материалы позволили Осман-паше укрепиться и продержаться до 10 декабря. Шеститысячная масса русской конницы безмолвно наблюдала за передвижением грузов в Плевну, которая вообще-то была вроде как осаждена и блокирована[293].

Между тем это спасение пленных было не только возможным, но и легкодостижимым. Когда немцы уже спешно покидали поле боя под Брезинами, опасаясь русской конницы, впереди показался конный разъезд, как потом выяснилось – германский, сумевший «проскочить» к группе Шеффера с запада. Этот разъезд ввел немцев в такую панику (кавалеристы были приняты за русские авангарды), что более тысячи пленных просто разбежались по окрестным лесам, легко обезоружив слабый немецкий конвой. А что могли бы сделать две-три русские кавалерийские дивизии, которые безучастно следили за выходом измотанных и обескровленных германских подразделений из «мешка»?

Примечательно, что сами кавалеристы считали, что в ходе операции работают много и необходимо для выигрыша сражения. Офицер-конник писал домой: «Наша кавалерия в период этих позиционных боев непосредственного участия в бою не принимает, но ни одного дня нет отдыха. Помимо работы разъездами, мы под Ловичем все время затыкали прорывы, образовавшиеся на фронте, садились в пехотные окопы и целыми днями высиживали в них»[294]. Многое говорит фраза об отсутствии «непосредственного участия в бою». Равно как «высиживание» в окопах «целыми днями», в то время как пехотинцы погибали тысячами.

Главным виновником удавшегося прорыва германцев из окружения по праву является главнокомандующий Северо-Западным фронтом Н.В. Рузский. Как говорилось выше, 9 ноября он отдал распоряжение об отходе в ночь на 11‐е число с северного участка всех трех армий. Конечно, генерал Рузский опасался, что противник сомнет северное внешнее кольцо окружения. Но надо было рисковать, а не отдавать врагу инициативу, заранее полагая сражение проигранным. Командармы П.А. Плеве и П.К. Ренненкампф выступили против такого решения, вновь отдававшего инициативу противнику, однако своевольный комфронта сумел-таки настоять на выполнении приказа.

Начавшийся было отход, грозивший обратиться в беспорядочное бегство (сам-то Н.В. Рузский уже давным-давно отбыл в Седлец), был остановлен волей Верховного главнокомандующего, превосходно сознававшего опасность подобных действий. Сам по себе факт отмены приказа штаба фронта волей Ставки говорит о многом: и о хаосе в управлении войсками Северо-Западного фронта, и о личных качествах главкосевзапа. Однако приостановка организации контрудара со стороны войск 1‐й и 5‐й армий имела следствием то обстоятельство, что на пути вырывавшегося Р. фон Шеффера в Брезинах оказалась только одна русская 6‐я Сибирская дивизия. Подкрепить ее по собственной инициативе командарм-1 П.К. Ренненкампф не решился, опасаясь своего же начальства, предпочитавшего потерпеть поражение, но не признать собственных ошибок.

Вырвавшись из-под Брезин, тем самым немцы фактически свернули операцию, переходя к статус-кво на русско-германском фронте, сложившемся после Варшавско-Ивангородской операции, только теперь уже во фронтальном противостоянии. И все-таки в какой-то мере Э. Людендорф поторопился отступить. В десятых числах ноября к Гинденбургу стали подходить подкрепления, перебрасываемые с Западного фронта – 8 дивизий (4 корпуса). Из сравнительно сносных условий Франции и Бельгии германские войска попадали в непролазную грязь Восточного фронта, где, в отличие от англо-французов, противник и не думал переходить к обороне, а, напротив, стремился пробиться в Германию во что бы то ни стало. Немецкий автор отмечает, что «в осенние месяцы 1914 года часть, получившая приказ отправиться с Западного фронта на Восток, воспринимала это почти как наказание»[295].

Переброска резервов, начатая заблаговременно и оказавшая, следовательно, свое негативное влияние на немецкое оперативное планирование на Французском фронте, окончательно свернула накал боев во Франции и Бельгии. Как пишет Э. фон Фалькенгайн, в ходе «Бега к морю» у германского командования возникла идея прорвать мощным ударом французский фронт силами 2‐й армии в Артуа или Пикардии. Однако вмешался властный фактор Русского фронта: «Эту мысль все же пришлось бросить. Для ее осуществления не хватало сил после того, как все резервы, как живой силы, так и снарядов, были потрачены для Восточного фронта»[296].

К концу боев под Лодзью с Западного фронта на Восток прибыли:

– 2‐й (3‐я и 4‐я пехотные дивизии) армейский корпус А. фон Линзингена;

– 13‐й (26‐я пехотная и 25‐я резервная дивизии) армейский корпус М. фон Фабека;

– 3‐й (5‐я и 6‐я резервные дивизии) резервный корпус Г. фон Безелера;

– 24‐й (47‐я и 48‐я резервные дивизии, 4‐я кавалерийская дивизия) резервный корпус Э. фон Клэра.

Пополненные германские корпуса насчитывали более 100 тыс. активных штыков и сабель при 640 орудиях. 47‐я резервная дивизия вскоре убыла в 4‐ю австрийскую армию, а взамен из армейской группы Р. фон Войрша прибыла 1‐я гвардейская резервная дивизия. Сделай немцы эту переброску немного раньше, всего на полторы-две недели, отказавшись от продолжения бесцельных боев на Ипре, и Гинденбург получал все шансы на уничтожение 2‐й русской армии и на разгром 5‐й. Теперь же резервы могли лишь остановить преследование со стороны русских после отступления разгромленной группы генерала Шеффера. Впрочем, и теперь можно было дать русским увлечься контрнаступлением и подставить свой фланг, чтобы потом вновь опрокинуть 1‐ю русскую армию. Но немцы опять предпочли стянуть все силы в кулак и сдержать русских в лобовых встречных боях, где артиллерийское преимущество было на стороне германцев.

Еще в начале Лодзинской операции германское Верховное командование намеревалось нанести русским решительное поражение посредством сосредоточения мощной группировки из дивизий, переброшенных из Франции и Бельгии на Восток. Не сумев добиться решающего успеха на Западе, но нанеся англо-французам ряд тяжелых поражений, германцы собирались уже в 1914 году перенести свои усилия на Восточный фронт с тем, чтобы остановить готовящееся русское наступление вглубь Германии. И все-таки «в последний момент Фалькенгайн отказался от переброски крупных сил с Западного фронта на Восток, поручив Гинденбургу и Людендорфу вести операцию в основном теми силами, которыми они располагали»[297].

Таким образом, к нашему счастью, увлечение германского Верховного командования действиями на Западе фактически спасло русские армии Северо-Западного фронта от тяжелого поражения. С тем оперативным руководством, что продемонстрировали в ходе Лодзинской операции главкосевзап Н.В. Рузский и штаб Верховного главнокомандующего, страшно даже подумать об исходе сражения, будь у Людендорфа 29 октября на 8—10 пехотных дивизий (4–5 армейских корпусов с соответствующей артиллерией) больше.

После выхода из окружения группы Шеффера П. фон Гинденбург, не желая прерывать удачно складывавшуюся операцию, изменяет план действий. Приняв активную оборону по фронту за основу, 15 ноября А. фон Макензен вновь ударил на Лович, контратакуя пытавшуюся приступить к преследованию русскую 1‐ю армию. Не теряя времени на перегруппировку и получив первые подкрепления, германцы попытались переломить сражение в свою пользу и как минимум отбросить русских на правый берег Вислы. Во встречных боях, длившихся 17 дней, наступательный порыв германцев был остановлен. О тяжести этих боев говорит участник Лодзинской операции, воевавший в рядах 2‐го Кавказского корпуса Л.В. Леша, входившего в состав 1‐й армии: «22 ноября ночью в районе селения Сохачева-Сковорода мы сменили 3‐ю Сибирскую стрелковую дивизию. Линия позиций была условная: окопов или не было, или они были разрушены. Наскоро были вырыты новые. Проволочных заграждений поставить не удалось, так как сейчас же начались бои. Немцы, получив подкрепления и подвезя новые тысячи снарядов, вновь начали атаки. У нас же наступил трагический момент… Было получено секретное предписание – расходовать не более четырех снарядов в день на орудие. Мы поняли, что артиллерия фактически вышла из строя… Атаки продолжались до 29 ноября и отбивались штыками и ружейным огнем»[298].

В последний день операции был восстановлен единый фронт русских армий Северо-Западного фронта. Громадные потери стали ценой за успех стратегической обороны. Участник Лодзинской операции так вспоминал о ноябрьских сражениях: «Все эти бои – такой ужас, что и теперь я могу понять тех людей, которые в предвидении ожидающих их ужасов седеют, простреливают себе руки, ноги, лишь бы уйти из строя, или стреляются насмерть. Я их теперь не могу осуждать, потому что современная война требует такого страшного напряжения нервов, что они могут не выдержать»[299]. Некомплект войск в частях русских армий был просто громаден, превосходя наличный состав. К 17 ноября во 2‐й армии налицо состояло 874 офицера и 63 282 солдата. Некомплект – 2383 офицера и 95 343 солдата. В 5‐й армии находилось 1228 офицеров и 80 945 солдат. Некомплект – 1165 офицеров и 32 493 солдата. В 1‐й армии состояло 2892 офицера и 173 143 солдата. Некомплект – 4083 офицера и 174 648 солдат.

Тем не менее в оборонительных боях по окружности вокруг Лодзинского района успех склонился на сторону русских, и стало ясно, что враг не пройдет. Казалось бы, что надо использовать победу для новых ударов по врагу. Однако высшее командование мыслило иначе, перенеся направление главного удара на краковское направление, в полосу ответственности Юго-Западного фронта. Вероятно, попыткой взять Краков Ставка намеревалась компенсировать неудачу под Брезинами с окруженной было, но все-таки вырвавшейся из «котла» группой Шеффера.

Действительно, в эти же дни, когда в Центральной Польше полыхало Лодзинское сражение, в Южной Польше русская 3‐я армия Р.Д. Радко-Дмитриева подступила к краковским редутам, которые защищались не стойкими частями, а надломленными австрийцами, последовательно разгромленными в сражениях 10–14 ноября. Краковский крепостной район укреплял северный фас австрийского фронта, находившийся на стыке с немцами и располагавшийся напротив русского левобережного плацдарма на Висле. К началу декабря «маневр силами 3‐й армии усилил русские войска на подступах к Кракову и позволил создать подвижной резерв в два корпуса. Но и эти войска были втянуты в бои на внешнем поясе краковских фортов. Даже в случае удачи предстояла долгая осада крепости, по силе подобной Перемышлю»[300].

Древняя столица Польши, после Наполеоновских войн перешедшая к Австрии, кроме того, являлась и железнодорожным узлом. Краков позволял маневрировать силами и средствами на левом берегу Вислы в случае, если бы русские перенесли свое развертывание в Польский выступ, как то задолго до 1914 года предлагалось Д.А. Милютиным и Н.А. Обручевым, а затем развивалось М.В. Алексеевым. Участник войны характеризует значение города следующим образом: «Важнейшим стратегическим пунктом Западной Галиции являлся Краков. Он лежал на кратчайших путях, ведущих из России в Вену. В пятидесяти километрах к западу от него, через пограничную станцию Гранипа, проходила Варшаво-Венская железная дорога. Через самый же Краков проходила главная магистраль, связывавшая Галицию с Австрией. В районе Кракова оба берега Вислы принадлежали Австро-Венгрии, почему, владея Краковом, австрийцы получали возможность свободы маневра на обоих берегах Вислы. Все это заставило австро-венгерский генеральный штаб сделать из Кракова сильную крепость»[301].

В Кракове сходились все точки обороны и наступления на наиболее удобном для полевых действий равнинном театре. Ведь в этом случае не пришлось бы преодолевать Карпаты, расходуя людей и боеприпасы в малоперспективных горных боях. Русские генштабисты отмечали, что Краков «обеспечивает австрийцам беспрепятственное маневрирование на обоих берегах Вислы, господствует над всеми кратчайшими операционными путями русской армии к Вене в обход Карпат, а в случае наступления австрийцев в наш передовой театр по западному берегу Вислы будет им служить опорным пунктом»[302]. Комендантом Кракова был генерал-лейтенант К. Кук.

В состав русской 3‐й армии к этому моменту входили 9‐й (Д.Г. Щербачев), 10‐й (Н.И. Протопопов), 11‐й (В.В. Сахаров), 21‐й (Я.Ф. Шкинский) армейские корпуса, а также второочередная 74‐я пехотная дивизия И.К. Багговута. Конница 3‐й армии: 7‐я (Ф.С. Рерберг) и 16‐я (А.М. Драгомиров) кавалерийские дивизии, а также 3‐я Донская казачья (князь А.Н. Долгоруков) и 2‐я Кубанская казачья (М.С. Тюлин) дивизии. Русская разведка доносила, что австрийцы лихорадочно готовятся к обороне, надеясь сделать Краков вторым Перемышлем, сковав в его районе силы пары русских армий. Австрийский шпион показал, что «с падением Перемышля и Кракова у австрийцев не останется никакой надежды на победу»[303].

В войсках были уверены как в победе, так и в перспективе удара – обойти Карпаты с севера и выйти на венгерскую равнину, где можно было бы использовать численное превосходство русской действующей армии и поскорее завершить войну. Офицер так оценивал ситуацию: «В общем, настроение в войсках бодрое, всюду царит уверенность в победе, но в то же время все страшно жаждут мира, и солдаты постоянно спрашивают меня, не пишут ли чего в газетах об этом. Война физически и психически утомила всех, и все хотят отдыха, а бои идут без перерывов почти ежедневно». С фронта писали: «Теперь мы находимся в 50 верстах от Кракова, будем его штурмовать, и тогда судьба Австрии будет решена». Однако продолжение письма совсем неоптимистично – «Жизнь наша с каждым днем становится все труднее и ужаснее. Кормят плохо: хлеба дают полфунта в день – вот и живи, как хочешь. Пока спасаемся картошкой»[304]. Задачей командования было выиграть сражение за Краков.

Выдающийся военный инженер К.И. Величко считает, что Краков как крепость был еще более мощным, нежели даже крепость Перемышль, в начале сентября приковавшая к себе три русские армии Юго-Западного фронта, в том числе и 3‐ю армию, теперь шедшую на штурм Кракова. Угроза Кракова определялась еще и его географическим положением: «Его северные форты расположены были почти на самой русской границе. Имелась сильная, но устаревшая центральная ограда и две линии фортов, внешняя из которых имела форты современного типа и сильные промежуточные позиции. Имелся также постоянный охранительный гарнизон»[305]. Конечно, наличие крепости Краков в тылу способствовало упорству и повышению духа в отступавших австрийских войсках. Пленные австрийцы показывали, что в Кракове «местность впереди фортов минирована на ширину пяти верст. Минные заграждения устроены автоматически взрывающимися и при произвольном замыкании тока»[306]. Немецкий исследователь справедливо пишет, что «во время сражения под Краковом и Ченстоховым крепость служила мощной поддержкой вплотную позади фронта и своей готовностью предоставить все необходимые силы приняла могучее участие в победном исходе этих сражений»[307].

В связи с тем, что все свободные силы были задействованы в боях под Лодзью, между левым флангом 3‐й армии и правым флангом 8‐й армии А.А. Брусилова, ведшей сражение в Карпатах, образовался незащищенный провал в сто километров. Ф. Конрад фон Гётцендорф решил воспользоваться оплошностью штаба Юго-Западного фронта и направил во фланг 3‐й русской армии оперативную группу Й. Рота в составе австрийского 14‐го армейского корпуса и германской 47‐й резервной пехотной дивизии. Австрийский 14‐й армейский корпус комплектовался в Тироле и состоял из трех пехотных дивизий, составленных из солдат немецкой и венгерской национальности. Для усиления удара контратакующие австро-венгерские соединения получили из Кракова 14 тяжелых батарей, в том числе две батареи 30,5‐см мортир и две батареи 240‐мм гаубиц.

В группу Рота, помимо прочего, вошли 39‐я гонведная дивизия генерала Хадфи, 11‐я и 10‐я кавалерийские дивизии генерала Арца, отряд генерала Смекаля (6‐я кавалерийская дивизия, 13‐я и 45‐я ландверные дивизии), сводная пехотная бригада генерала Реймана. Общее число штыков в группе Рота доходило до 25 тыс. при 164 орудиях (в том числе 12 тыс. чел. и 36 орудий германцев). 20 ноября австро-германцы перешли в контрнаступление восточнее краковского укрепленного района. В качестве максимальной цели Конрад рассчитывал окружить 3‐ю русскую армию и уничтожить ее перед фортами Кракова.

На первом этапе контрудара план Ф. Конрада фон Гётцендорфа увенчался успехом: к 30‐му ноября австро-германцы опрокинули русский кавалерийский корпус А.М. Драгомирова (7‐я и 16‐я кавалерийские дивизии) и завязали бой с русским 11‐м армейским корпусом. Постепенно в разгоравшееся на левом фланге 3‐й русской армии вступали все новые силы. В то время как командарм-3 Р.Д. Радко-Дмитриев был вынужден перебросить на угрожаемое направление 10‐й и 21‐й армейские корпуса, Конрад последовательно вводил в прорыв 45‐ю и 30‐ю пехотные дивизии, затем – 39‐ю гонведную и 11‐ю кавалерийскую дивизии, наконец, 15‐ю пехотную дивизию, две бригады ландштурма, сводную бригаду Вейса.

Благодаря действиям австрийцев в разрыве между русскими 3‐й и 8‐й армиями было ослаблено давление русских на Краков, где оборонялись 11‐й армейский корпус С. Любичича и 17‐й армейский корпус К. Критека. В отряд генерала Любичича входили бригада 11‐й пехотной дивизии, 3, 8, 15, 30‐я пехотные дивизии. В отряд генерала Критека – бригада 11‐й пехотной дивизии, 19‐я пехотная дивизия, 41‐я гонведная дивизия, отряд полковника Браумера (1‐я и 35‐я ландштурменные бригады). Сражение под Краковом оказалось настолько же ожесточенным, как и за Лодзь, только здесь русские пытались наступать, а не оборонялись. Офицер 8‐й армии писал домой, что в полку осталось всего 12 офицеров из 78, в том числе 3 прапорщика. Противник оказался слишком силен: «Корпуса все венгерские и дерутся нисколько не хуже немцев, с отчаянным упорством»[308]. Также напомним, что 4‐я русская армия А.Е. Эверта оказалась скована австрийцами и не сумела оказать помощи 3‐й армии в связи с необходимостью закрыть тот провал в общем фронте, что образовался после переброски 5‐й армии П.А. Плеве к Лодзи.

И как раз теперь штаб Северо-Западного фронта принял решение об отступлении! В тот момент, когда все русские армии должны были идти вперед, чтобы обеспечить фланг 3‐й армии Юго-Западного фронта, Н.В. Рузский настоял перед Верховным главнокомандующим об отступлении к Висле, причем с очищением Лодзи, которую так и не сдали корпуса упорно дравшейся в окружении 2‐й армии. Тем самым войскам 3‐й русской армии, сумевшим удержать фронт и не только не давшим окружить себя, но и отбросившим противника, также пришлось отходить. Это сражение носит название сражения при Лиманове-Лапануве, в котором, по австрийским данным, австро-венгры потеряли 90—100 тыс. чел. против 110 тыс. у русских[309]. За эту победу генерал Рот был награжден крестом ордена Марии-Терезии и получил приставку к фамилии – «фон Лиманов-Лапанув».

Войска генерала Радко-Дмитриева были вынуждены отступить на те позиции линии Горлице – Тарнов на реке Дунаец, что удерживались 3‐й армией вплоть до середины апреля 1915 года, когда австро-германцы произведут Горлицкий прорыв. Именно Краков, который так и не был взят русским Юго-Западным фронтом в ноябре 1914 года, в апреле 1915 года послужит базой развертывания для австро-германской группировки, проводившей контрудар, следствием которого стало Великое отступление русской армии. Теперь же Конрад заявил – «отечество было предохранено от русского вторжения!»: «В свете законов коалиционной войны Краковско-Ченстоховская операция стала первым успешным опытом совместных и скоординированных действий Центральных держав. Им удалось, не достигнув нигде решающего успеха, тем не менее вынудить к частичному отступлению русские армии обоих фронтов»[310].

Отход русских в ходе Краковско-Ченстоховской операции показал австрийцам, что их дела не так уж и плохи: а ведь ряд высших австро-венгерских военачальников уже стали сомневаться в возможности удержать русское наступление вглубь Венгрии к Будапешту. Славянские подразделения австро-венгерских вооруженных сил колебались, сдаваясь русским целыми батальонами. Так, 6 декабря 124‐м пехотным Воронежским полком 31‐й пехотной дивизии (10‐й армейский корпус 3‐й армии), возглавляемым полковником Е.В. Энвальдом, на высоте 341 было взято в плен 802 солдата, 2 офицера и 3 врача одного из чешских полков[311]. Одно из фронтовых писем описывает такой казусный случай сдачи в плен австрийской роты в конце 1914 года: «Командир роты – славянин из запаса – был в мирное время секретарем общества, цель которого была присоединение к России. В начале войны его арестовали, а затем предложили на выбор – или сидеть в тюрьме, или командовать ротой. Он согласился на последнее. Все время его рота была в тыловых учреждениях, а теперь попала в действующие части, и в первом же деле он сдал роту целиком, даже без потерь»[312].

С другой стороны, колебания стали присущи и обескровленным, потрясенным большими потерями русским полкам. Прежде всего – после боев за Лодзь. Выше говорилось о нелегкой судьбе 23‐го армейского корпуса, сражавшегося в лодзинском «мешке», да еще и потерявшего умершим своего комкора В.Н. Данилова в разгар этих самых боев. Здесь люди также сдавались в плен, ротами поднимая белый флаг. Например, 26 декабря командующий Отдельным корпусом жандармов В.Ф. Джунковский сообщал в Ставку о сдаче в плен трех рот 2‐го батальона 8‐го Эстляндского полка (2‐я пехотная дивизия). Основной причиной сдачи стало пополнение их ратниками запаса, причем «оказывается, что многие из маршевых команд распрогандированы социалистами». По сообщению командира полка, пулеметы открыли огонь по изменникам и уложили большинство сдающихся – до 400 чел.[313]

Угроза форсирования русскими Карпат была настолько реальна, что выправить положение дел австрийскому командованию удалось не без великого труда. Решающая роль здесь принадлежит Ф. Конраду фон Гётцендорфу, который сумел ударом оперативной группы Й. Рота переломить ситуацию, вынудить русских приостановиться перед штурмом Кракова и, наконец, заставить поверить русскую Ставку в необходимость общего отхода. Участник войны так говорит о роли Конрада в ноябрьских операциях: «Но, что самое важное, ему удалось доказать своим войскам, что они могут не только отступать перед русскими, но также задерживать их и даже заставлять их отходить. Иначе говоря, он вдохнул им долю веры в свои силы и разбил сложившуюся в рядах австрийских войск легенду о непобедимости русских войск. Этой Краковской операцией он предотвратил окончательный развал своей армии уже в конце 1914 года…»[314]

Великий князь Николай Николаевич, которому показалось, что русское наступление отбито на всех направлениях, согласился с мнением главкосевзапа об общем отходе армий обоих фронтов на левом берегу Вислы несколько к востоку. Тем самым армии Северо-Западного фронта отдавали неприятелю Лодзь, что предполагало отказ от развития операций на левом берегу Вислы и, значит, от нового наступления в Германию. А армии Юго-Западного фронта естественным образом оказывались вынужденными вести бои в Карпатах, так как севернее гор 3‐я армия Р.Д. Радко-Дмитриева была отведена от Кракова. Отступление без видимого давления противника было тяжело воспринято в войсках. Офицер лейб-гвардии Семеновского полка вспоминал: «Это было первое отступление полка с начала войны. До 1‐го декабря полк знал только наступление и преследование. Если не удавалось сбить противника, полк переходил к обороне, но ни разу с начала кампании не уступал противнику ни пяди захваченной им земли»[315].

С одной стороны, генерал Рузский опасался поражения, но ведь разгрома уже удалось избежать, и немцы были отброшены. Конечно, Гинденбург и Людендорф получили еще восемь пехотных дивизий, однако наступление от Лодзи гарантировало успех под Краковом, так что следовало поступиться напрасной осторожностью. На совещании в Седлеце 16 ноября засомневавшийся в успехе великий князь Николай Николаевич принял сторону генерала Рузского, чересчур сгустившего краски, и повелел армиям Северо-Западного фронта начать медленное отступление. Тем самым взятие Кракова стало невозможным, ибо над войсками 3‐й и 4‐й армий, штурмовавших Ченстохово-Краковскую позицию, нависали германцы.

За всем этим как-то забылось, что, собственно говоря, победителями из Лодзинской операции вышли все-таки русские, сумевшие отбиться и сорвать немецкое атакующее планирование. Несмотря на энергичные протесты П.К. Ренненкампфа и П.А. Плеве, 22 ноября Н.В. Рузский под предлогом улучшения обстановки, отдал приказ об отступлении. И 23 ноября немцы без боя вошли в добровольно очищенную русскими Лодзь: «Грамотное отступление 2‐й армии спасло Лодзь – город, полный припасов»[316]. Ту самую Лодзь, которую три недели, истекая кровью, отстаивали от германского сапога доблестные дивизии 2‐й армии.

Отход соединений 2‐й армии из Лодзи прикрывался броневиками 1‐й автопулеметной роты полковника А.Н. Добржанского. Броневики последними оставили город, выйдя из него по разным дорогам. В следующие дни броневики последними отступили из Ловича, взорвав все пять мостов через реку Бзура, что позволило отступившим русским дивизиям «занять удобную оборонительную позицию»[317]. Когда русские очищали Лодзь, лежащую в котловине, они оставили часть артиллерии на высотах. Немцы поэтому вошли не сразу – «Лодзь некоторое время оставалась пустой. Большой, кишевший промышленной жизнью, впоследствии переполненный войсками, лазаретами, обозами, видавшими и немцев, и русских, город был пуст»[318].

Удобный плацдарм на левом берегу Вислы был сдан без боя: теперь в распоряжении русских остался лишь небольшой варшавский тет-де-пон. Вдобавок город Лодзь являлся крупнейшим промышленным центром Российской империи и одним из крупнейших городов страны (в 1897 году Лодзь входила в первую семерку наиболее населенных городов России; к 1913 году – в первую десятку). Этот отход внутри страны ясно дал понять, что прорыв в Германию в кампании 1914 года окончился провалом и что теперь следует готовиться к новому военному году. Императрица Александра Федоровна в письме царю от 21 ноября писала: «Так тягостно думать о наших страшных потерях – многие раненые офицеры, всего с месяц уехавшие от нас, вернулись вновь ранеными. Дал бы Бог скорее конец этой гнусной войне, но что-то ей как будто не предвидится конца!»[319]

Интересно, что французы продолжали полагать, что перебросок из Франции в Россию не было и что французские войска на пределе сил продолжают исполнять свой союзнический долг. Великий князь Николай Николаевич, сообщая Ж. Жоффру о германских перебросках с Западного фронта на Восточный, указал, что в случае продолжения прибытия на Восток германских войск он будет «вынужден отказаться от свой нынешней тактики и перейти к системе окопной войны, практикуемой на франко-бельгийском фронте». Русский Верховный главнокомандующий настаивал на усилении активности французов. В свою очередь, французский главнокомандующий сообщил, что в Россию переброшена только кавалерия[320]. Французы были не правы – во второй половине ноября в Россию с Французского фронта прибыли четыре армейских корпуса.

Тактический по своей сути успех Гинденбурга изменил всю стратегическую обстановку на Восточном фронте. Противник получил свежие подкрепления в тот момент, когда у русских иссякли резервы, а в действующей армии не хватало 870 тыс. винтовок. М.В. Алексеев в телеграмме в мобилизационный отдел Главного управления Генерального штаба от 3 ноября 1914 года жаловался, что «система запасных батальонов не дает никакого результата, так как нет обещанного непрерывного притока массового пополнения». Алексеев соглашался даже на плохо вооруженные пополнения, сознавая, что готовить бойцов тыл не успевает: «Крайне желательна немедленная массовая высылка пополнений в размере не менее 270 тыс. обмундированными, снаряженными и по крайней мере наполовину вооруженными». Через неделю и.д. начальника Генерального штаба М.А. Беляев телеграфировал военным округам, что Ставка «настойчиво просит о непрерывной высылке возможно большего количества пополнений. Если задержка высылки пополнений происходит по причине недохвата винтовок, можно высылать роты вооруженными третью винтовок»[321].

Русские войска были измотаны до последней степени, и только упорное сопротивление на укрепленных рубежах не давало противнику возможности предпринять новый маневр на флангах русского оборонительного фронта. Письмо из действующей армии, датированное 16 декабря, гласило: «Война всем надоела… Непрерывные бои по двадцать – тридцать суток дают себя чувствовать, и результатом такого утомления является апатия»[322]. Немцы чувствовали это. Как утверждает М. Гофман, Людендорф умолял свою ставку дать Восточному фронту еще два корпуса, чтобы нанести удар по Варшаве, пока главные силы русских скованы под Лодзью. Но операции во Фландрии также требовали войск, и находившийся в Познани начальник оперативного отдела ставки полковник Г. Таппен отказал в просьбе[323].

Трудно сказать, кто был прав в этой ситуации. С одной стороны, русские войска успешно отбивали неприятеля, рвавшегося через Лодзь к Висле. С другой стороны, противник получил резервы, а в армиях Северо-Западного фронта не хватало снарядов, поэтому генерал Рузский и перестраховался. Очевидно лишь, что Н.В. Рузский, как и большинство высших русских генералов, так и не смог изжить в себе ту «германобоязнь», что определилась внутри русского генералитета уже после разгрома 2‐й армии А.В. Самсонова в Восточно-Прусской операции. Как говорит исследователь – участник войны, «проявленное немцами полное напряжение всех материальных и моральных сил в заключительном акте Лодзинской операции, какового напряжения не было на стороне русских, и привело немцев к победе»[324].

Теперь смыслом действий армий Северо-Западного фронта становилась осторожность, а не дерзновенный порыв, основанный на риске. Также не подлежит сомнению, что генерал Рузский, оценив первые итоги Лодзинской операции, решил не рисковать. И его трудно винить за это. В Российской империи до конца войны не нашлось полководца, который сумел бы навязать германцам свою волю в смысле психологии. Как австрийцы так и не смогли оправиться после Галицийской битвы в отношении превосходства русских (Брусиловский прорыв закрепил эту тенденцию), так и русские точно так же до самого конца помнили Восточно-Прусскую операцию. В итоге инициатива мысли и психологии на полях ожесточенных сражений в оперативно-стратегическом масштабе стала зависеть от воли врага. Поэтому русские уступали немцам порой даже в обороне (не говоря уже о наступлении; провал атаки армий Западного фронта генерала А.Е. Эверта в 1916 году под Барановичами стал самым впечатляющим событием этого плана), неизменно превосходя австрийцев.

Жаль, что русская Ставка так и не поняла значения этого гигантского факта, по-прежнему стремясь бить сначала германцев, а уже потом всех прочих. Только победа приносит веру в свои силы: Петр Великий шел от Нарвы до Полтавы более восьми лет. А германозависимость в XX веке сумела изжить только блестящая плеяда советских полководцев Великой Отечественной войны, сумевших переломить в себе беду поражений в пользу психологии победителя. А уже от полководца воля распространяется в войска.

Итоги операции

Варшавско-Ивангородская и Лодзинская операции сентября – ноября 1914 года явились следствием общей основной идеи русского Верховного командования – наступления на запад с целью глубокого вторжения в Германию. Лодзинская операция, задумываемая русским командованием как вторжение в Германию ради оказания помощи союзникам, в очередной раз выказала несостоятельность подобной стратегии безудержного самопожертвования русской кровью во имя сбережения крови англо-французов. Не имея возможности равняться с германцами по огневой мощи и оперативно-тактической подготовке командного состава, русская Ставка тем не менее бросала все свои усилия на организацию наступательных усилий, прежде всего против немцев. Отныне, с ноября 1914 года и до конца войны, по выражению В.Е. Борисова, основной военной задачей русской армии стало «держать постоянно немца за горло, чтобы он не кинулся на нашего союзника, французов»[325].

Итоги боев под Лодзью вывили оперативную несостоятельность планирования русской Ставки, стремившейся основной массой войск прорваться вглубь Германии, оставив у себя в тылу Восточную Пруссию. Верховный главнокомандующий, разумеется, старался всемерно облегчить положение французов, расплачиваясь за это русской кровью. И все-таки теперь следовало задуматься и русским штабистам, воевавшим по картам, без учета вопросов элементарной стратегии, обеспечения войск, проблем работы тыла и так далее. Но лучше поздно, чем никогда. Как справедливо считал Н.Н. Головин, «Лодзинская операция ставит точку над стремлением нашего Верховного главного командования вторгнуться внутрь Германии и путем действия по кратчайшей операционной линии облегчить положение наших союзников на французском театре»[326].

Нельзя не заметить, что относительные неудачи (ведь прорваться к Силезии так и не удалось) действий русских армий на западном берегу Вислы в значительной степени проистекали из запрограммированности замыслов русского командования. Гинденбург и Людендорф превосходно знали, что стоит за попытками русской стороны организовать наступление в сердце Германии, – нажим со стороны англо-французов. Поэтому если действия русских были заведомо известны неприятелю, то сами немцы были стеснены лишь двумя факторами: нехваткой сил и вытекающей отсюда ограниченностью во времени, так как недостаток войск приходилось восполнять маневром.

Германское наступление как на Ивангород – Варшаву, так и на Лодзь, по сути своей являвшиеся контрнаступлениями в пику русской наступательной инициативе, всегда носило превентивный характер оперативной неожиданности для русской стороны. И прежде всего потому, что российская Ставка не имела понятия о том, откуда следует ожидать очередного германского удара, пытавшегося сорвать русские планы наступления на Берлин. Если в начале войны противники превосходно знали о намерениях друг друга (борьба за Восточную Пруссию и Галицию) и оттого готовились лишь к тактико-оперативным изменениям в ходе боев, то в сражениях на левом берегу Вислы русские столкнулись с тем неизбежно жестким отпором, что и должно было получить намерение действовать по самой прямой линии. Но при этом русская сторона недооценивала фактор времени и пространства, что и позволило более слабому в силах и средствах противнику умелым движением отразить русские удары.

В то же время определенные уроки получили и немцы. Если удар на Ивангород – Варшаву был организован по принципу простого встречного контрнаступления, где решающую роль имела мощь этого удара и слабость русских в зоне удара, то русские смогли отразить это наступление без особенного кризиса для себя. Фронтальное наступление привело к боям по всему фронту, где в конце концов успех принадлежал тому, кто имел больше войск. Но уже удар на Лодзь явился фланговым к русскому расположению, и в итоге только доблесть отчаянно сопротивлявшихся русских войск и нехватка собственных сил помешали германскому командованию одним-единственным ударом опрокинуть весь русский Северо-Западный фронт за Вислу с уничтожением одной, а то и двух русских армий.

Русская наступательная инициатива была подорвана прежде всего неумением командования высшего уровня. Даже в 1915 году, во время тяжелого отступления, русские солдаты и офицеры дрались так, как никогда не смогли бы драться немцы: без снарядов, без патронов, без орудий и пулеметов. Но высшие командиры имели только волю к обороне. Между тем этой кровавой осенью у германцев тоже заканчивались предвоенные запасы боеприпасов; в конце 1914 года с фронта упоминали, что немцы «начинают стрелять из разного музейного хлама, вытащили орудия, помнящие чуть ли не войну 70‐го года»[327]. Правда, в Германии уже переводили всю промышленность на военные рельсы. Лишь наступление Юго-Западного фронта 1916 года (против австрийцев) вернуло русским войскам и их военачальникам веру в свои силы.

Современными исследователями высказывается мысль, что Лодзинская операция – это «центральное сражение 1914 г. на Русском фронте как по количеству оттянутых германских войск, так и по принятию окончательного решения о переносе тяжести главного удара противником против России»[328]. Однако это «оттягивание» имело следствием чрезмерные потери. А.И. Деникин писал, что Лодзинская операция «была для нас явно непосильна, несвоевременна и не вызывалась положением англо-французского фронта»[329]. Тем не менее сражения под Лодзью оттянули на Восток еще восемь пехотных и одну кавалерийскую дивизию неприятеля. Всего же с сентября по декабрь 1914 года с Запада на Восток было переброшено 22 германские дивизии. Так что если Лодзинская операция и стала тактической победой русских, то для немцев она стала оперативной победой. А наиболее выигравшей стороной, как обычно, стали западные союзники Российской империи по Антанте.

Виновниками в провале наступления в Германию, в больших потерях от германского удара, в успехе прорыва группы Р. фон Шеффера из кольца штабом Северо-Западного фронта были выставлены командарм-1 П.К. Ренненкампф и командарм-2 С.М. Шейдеман. Генерал Рузский рассчитал верно: оба этих генерала не самым лучшим образом показали себя в предыдущих боях, а на П.К. фон Ренненкампфе уже висело подозрение за исход Восточно-Прусской операции. Кроме того, боевая репутация самого генерала Рузского, многократно растиражированная в тылу его друзьями и покровителями из оппозиционных кругов, задававших тон пропаганде военного времени, была безупречна. Помимо блестящего военного образования (автор Полевого устава 1912 года) и участия в Русско-японской войне, успешное занятие необороняемого противником Львова реяло над ним вплоть до падения самодержавия. Так что оба командарма довольно легко были отстранены от своих постов. Генералы немецких фамилий вообще удачно вписывались в схемы начатой Ставкой и подхваченной в тылу антигерманской пропаганды шпиономании.

Конечно, вина С.М. Шейдемана и П.К. Ренненкампфа в исходе неудачных боев не так уж и мала: вялые действия не есть лучший способ добиться победы. А тактическое неумение применять в сражении с подвижным и превосходно обеспеченным артиллерийскими средствами ведения боя противником свое численное преимущество также не красят командармов. Тем не менее за ход и исход операции должна отвечать высшая инстанция: штаб фронта и сам командующий. Командарма-1 подвела его собственная практика руководства вверенными войсками – руководство подчиненными с помощью угроз отчисления от должности в случае неудачи. Это чрезвычайно мешало комкорам и комдивам проводить нормальную боевую работу, выстроенную на доверии всех начальствующих инстанций друг к другу, – это и есть та самая составляющая, что позволяла немцам успешно драться четыре с половиной года войны против превосходящего противника.

Тот же А. фон Макензен, например, нисколько не пострадал от поражения своего 17‐го армейского корпуса в сражении при Гумбиннене в самом начале войны, а, напротив, стал первым комкором на Восточном фронте, кто пошел на повышение. Именно он 25 сентября возглавил ударную группу «Макензен» (17‐й и 20‐й армейские, Сводный корпус – по сути, армия), бросившуюся на Варшаву в ходе Варшавско-Ивангородской операции. В июне 1915 года произведен в генерал-фельдмаршалы. Впоследствии возглавлял операции по разгрому Сербии и Румынии.

Главную долю вины за то, что германцам удалось сравнительно успешно провести Лодзинскую операцию (остановка русского наступления в самом его зародыше до прибытия на Восточный фронт немецких корпусов из Франции), несет главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта и его штаб. В качестве одной из причин неудачи явился факт недавнего назначения на столь высокий пост: «Предстоящее наступление оказалось первой в новом ранге спланированной и утвержденной Ставкой (в ущерб своего плана) операцией фронта, в которой Рузский получил “первую скрипку”. Его поддерживал и заверял в успехе давний семейный приятель и верный соратник в оперативных замыслах генерал-квартирмейстер Бонч-Бруевич»[330]. Правда, прочие главкомы также впервые командовали фронтами, так как фронт (группа армий) вообще впервые появляется в практике именно в 1914 году. С некоторой натяжкой о подобном можно говорить разве что о последнем периоде Русско-японской войны 1904–1905 годов, особенно о Мукденской операции, где противники – А.Н. Куропаткин и маршал И. Ойяма – руководили действиями нескольких армий одновременно. Правда и то, что против немцев драться было чрезвычайно сложно, и если сравнить действия Н.В. Рузского с деятельностью его предшественника на посту главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта Я.Г. Жилинского, то Рузский предстанет в неплохом свете.

Помимо объективной ответственности, распоряжения генерала Рузского в начале операции позволили А. фон Макензену провести успешный маневр на окружение целой русской армии – только нехватка сил не позволила противнику довести операцию до ее логического завершения. А в конце операции именно директивы штаба фронта дали Р. фон Шефферу шанс уйти из «котла»: «В общем, руководство Рузского и его штаба фронта может служить образцом, как при превосходных силах можно проиграть операцию»[331]. Здесь же следует сказать, что и взятие Кракова не состоялось ввиду занятой главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта позиции, так как непонятную идею отступления к Висле поддержал и Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич.

В наибольшем выигрыше оказалось германское командование на Востоке. За совокупные заслуги по отражению русских ударов в германские пределы кайзер Вильгельм II повысил командование на Востоке в чине: П. фон Гинденбург стал генерал-фельдмаршалом, а Э. Людендорф – генерал-лейтенантом. Усиление русской наступательной инициативы на Висле в осенних сражениях позволило Гинденбургу настоять перед кайзером Вильгельмом II на переброске очередных подкреплений и резервов с Запада на Восток. Этому обстоятельству благоприятствовал и тот факт, что после первого сражения на Ипре во Франции окончательно установилась позиционная война: «Отлив в Польшу германских резервов был важен для англичан и французов потому, что давал им возможность скорее дать своим войскам зимний отдых, приступить к их пополнению и к накоплению запасов вооружения и снарядов. Но во всем этом русская армия, понесшая огромные потери в течение первых трех месяцев войны, нуждалась еще больше наших союзников»[332].

А если вспомнить, что в декабре 1914 года ни одна сторона не имела запасов снарядов, то понятно, что штурм англо-французских укреплений без должной артиллерийской поддержки не сулил успеха, что и подтвердили бои на Ипре. Следовательно, новые восемь дивизий, образованные в ноябре месяце внутри Германии, также были отданы Гинденбургу и Людендорфу. Это были первые дивизионные подразделения, в которых имелось уже не по двенадцать, как перед войной, а всего по девять батальонов. Зато в артиллерийском отношении эти войска были оснащены так же, как и полнокровные кадровые дивизии.

Русское же командование и в 1915 и в 1916 году продолжало пополнять потери в дивизиях до уровня шестнадцати батальонов, надеясь ружейным огнем возместить слабость артиллерии. По результату такого перенасыщения соединений пехотой резерв Ставки Верховного командования к концу 1914 года составляли всего лишь 4‐й Сибирский корпус и одна стрелковая бригада. Ясно, что такие расчеты лишь вели к резкому росту потерь, что в условиях гибели кадров скажется массовыми сдачами малообученного и отвратительно вооруженного пополнения в плен летом 1915 года.

В готовивших резервистов запасных батальонах не хватало ни инструкторских кадров, ни винтовок, ни опытных офицеров. Неправильная постановка дела обучения (выправка, маршировка, ружейные приемы, а не подготовка к бою) также не способствовала улучшению ситуации. В связи с этим 1 января 1915 года Верховный главнокомандующий в своем приказе настаивал: «Ввиду чрезвычайного переполнения тех запасных батальонов действующей армии, в которых ведется первоначальная подготовка новобранцев (ратников ополчения), предписываю в отношении означенных батальонов принять к исполнению следующее: 1) установить разделение каждой роты на 8 взводов и 32 отделения, в соответствии с чем увеличить на 4 должности взводных и 16 отделенных командиров штат постоянного состава роты; 2) для замещения означенных добавляемых 20 должностей выделить из числа нижних чинов переменного состава 20 человек наиболее подготовленных и отличающихся лучшим поведением; 3) независимо означенного увеличения постоянного состава, в каждой роте из нижних чинов переменного состава постепенно образовать особую категорию заместителей взводных и отделенных командиров в числе 30–40 человек на роту. Эти нижние чины, помогая означенным должностным в деле подготовки переменного состава, в качестве учителей, будут в то же время служить: а) для замещения должностей взводных и отделенных командиров в маршевых ротах; б) для назначения в учебные команды; в) для замещения младших должностных лиц при случайной убыли их. Как показал опыт и заявления строевого начальства, подготовка пополнений, поступающих в армию, стоит в настоящее время далеко не на надлежащей высоте»[333].

3.1. Железные дороги в кампании 1914 года

Война как явление не только социальное, но и техническое неизбежно влечет за собой разнообразные изменения в развитии народного хозяйства страны, участвующей в вооруженном конфликте. Чем более многочисленными становились армии, противостоящие друг другу, вовлекая в себя наряду с профессионалами мирных обывателей в результате введения всеобщей воинской повинности, тем значительнее для успеха становились факторы мирной жизни. Уже очень скоро страны стали заблаговременно готовиться к будущему противостоянию с вероятным противником, для чего работала вся страна. Современная война, ведущаяся десятками миллионов людей на фронте и в тылу, предполагает, что база победы будет заложена еще в мирное время. Древние римляне говорили: «Хочешь мира – готовься к войне». Такая подготовка войны велась задолго до первой крови, пролившейся в противоборстве.

К началу XX столетия прошли те времена, когда, по образному выражению древних, «война сама кормит себя». Вооруженные силы, сосредоточиваемые на театре военных действий, требовали своего питания всем необходимым: оружием, боеприпасами, резервами, продовольствием, вещевым имуществом и многим-многим прочим. На протяжении долгого времени определенным преимуществом в данном отношении пользовались те державы, в руках которых находились военно-морской флот, многочисленный морской транспорт и контроль за морскими коммуникациями. Державам же сухопутным приходилось концентрировать запасы на самом театре военных действий. Чтобы прикрыть их от ударов противника, близ границ возводились крепости – уже не как защита того или иного города, подобно эпохе Средневековья, а как усиление того или иного участка в общей оборонительной системе страны.

Изобретение железных дорог решительно повысило значение сухопутного транспорта, так как ранее на протяжении тысячелетий ведущая роль здесь принадлежала лошади. Первая мировая война, в которой столкнулась вся Европа, выведя на поля сражений десятки миллионов солдат и офицеров, наглядно показала ту выдающуюся значимость, что приобрел новый вид транспорта в современной войне: «Железная дорога нормальной колеи является существенно важным средством всякой значительной операции. Только она одна обладает достаточной пропускной способностью для обеспечения быстрой перевозки больших масс войск и выполнения огромной непрерывной работы, необходимой для питания войны материальной частью. Другие средства транспорта, не будучи столь же мощными, ни столь же экономичными, как железные дороги, могут лишь облегчать работу последних или же продвигать грузы в полосы, закрытые для железной дороги вследствие ее уязвимости»[334].

Железнодорожный транспорт является тем условием, которое необходимо готовить заблаговременно – слишком уж большие преимущества он дает той стороне, которая будет располагать транспортным превосходством. Поэтому подготовка великих держав Европы к Большой Европейской войне в железнодорожном отношении велась на протяжении нескольких десятилетий, активизировавшись, как только определились противостоявшие друг другу военно-политические группировки. Одним из значимых признаков военно-стратегических устремлений государств «была реализация крупных проектов железнодорожного строительства, рассматривавшегося в первой трети XX века как один из способов проведения “коммуникационной экспансии”, способной обеспечить стратегические и политические интересы государства»[335].

При этом если на морские коммуникации переместились линии снабжения целых стран, то железнодорожные линии стали работать непосредственно на войну, используясь военным командованием в качестве громаднейшего подспорья в ведении операций, в стремлении одержать победу. Все это было понятно задолго до первых выстрелов, а потому каждая из готовившихся к схватке стран, исходя, конечно, из своих финансовых показателей, готовила транспорт так, как то предполагали прежде всего оперативно-стратегические планы Генеральных штабов.

Громадные просторы Российской империи требовали ускорения сосредоточения русской вооруженной силы на западной границе, чтобы своевременно вступить в борьбу с противником. Поэтому русская железнодорожная сеть, имевшая стратегическое значение, в первую голову преследовала цель массовой переброски войск в кратчайшие сроки на театр войны. Этой задаче и было подчинено железнодорожное строительство в России накануне Первой мировой войны: «Роль и значение, которое приобрел к началу XX века железнодорожный транспорт (а вместе с ним и железнодорожные войска), в полной мере проявились в ходе Первой мировой войны, явившейся жестоким и бескомпромиссным экзаменом железнодорожной политики, которая осуществлялась правительствами стран, вовлеченных в эту грандиозную битву. Действительно, состояние, начертание, пропускная способность и сроки мобилизации железнодорожной сети Российской империи в канун войны, способность железнодорожного транспорта обеспечивать экономические и военные потребности воюющей державы во многом являлись следствием железнодорожной политики государства, проводившейся им на протяжении XIX – начала XX столетия»[336].

Опыт войны показал, что железнодорожное хозяйство нуждается не только в сохранении накопленного потенциала, но и в его приумножении и дальнейшем усилении с каждым днем военных действий. Та сторона, что упускала из внимания критическую массу своего внимания к проблемам транспорта, проигрывала, невзирая на состояние ресурсной базы и внутриполитического климата. Войсковые перевозки достигали размеров, которые не могли быть предусмотрены перед войной: по железным дорогам с одного участка фронта на другой перемещались миллионы военнослужащих, притом что весь фронт в целом требовал еще и своего снабжения. В России военно-политическое руководство не сумело своевременно осознать ключевую роль транспорта для хода и исхода борьбы, а потому с каждым месяцем войны состояние русского железнодорожного хозяйства лишь усугублялось в сторону разрушения потенциала.

Военные действия периода Первой мировой войны, вплоть до выхода России из всемирного конфликта, затронули лишь западноевропейскую часть страны. Как предполагалось русским военным ведомством еще в XIX столетии, борьба против Германии и ее союзников будет проходить в русско-германской приграничной полосе, после чего (либо – сразу по окончании мобилизации) последует наступление русской армии вглубь Германии. Соответственно, русская железнодорожная сеть прежде всего насыщалась именно в западной части страны – Польше, Литве, Малороссии. Сильные железнодорожные узлы европейской части страны должны были концентрировать в себе усилия русской сети в случае войны, ускоряя переброски разнообразных грузов и людей в западные регионы.

Характерной особенностью железнодорожной сети западной части Российской империи, на которой развернулись боевые действия, является ее направленность с востока на запад страны. Она заключает в себе сравнительное богатство линиями, направленными из центра в сторону границы (линии сосредоточения войск из центра страны в пограничные районы), и почти полное отсутствие линий, идущих параллельно границе (рокадные линии), годных для перевозок вдоль фронта. В этом отношении русская приграничная сеть железных дорог отличалась в невыгодную сторону от приграничной сети потенциальных противников – Австро-Венгрии, и особенно Германии.

Строительство железных дорог в России являлось приоритетным действием государства. В борьбе с пространством государство вело неравную борьбу: слишком велики были российские просторы, и лишь слабость соседей служила залогом устойчивости восточных границ Российской империи. «Связность» русского пространства всегда была слабой, и потому роль железнодорожного транспорта здесь чрезвычайно велика. Новую историю России, «во многом с чистого листа – начнут писать железные дороги»[337]. Прежде чем проявилось экономическое значение нового вида транспорта, государство активно вело железнодорожную политику как фактор усиления военной мощи империи. Железные дороги играли роль одного из важнейших «локомотивов» промышленного переворота 1870‐х годов, а затем и капиталистической индустриализации страны – составной части буржуазной модернизации.

Традиционно, в России государство шло впереди частного интереса, что было обусловлено как слабостью отечественного капитала, так и ведущей ролью государства внутри страны, ставшей безусловной со времен монгольского завоевания. При этом железнодорожное строительство являлось одним из приоритетных направлений государственных усилий, направленных на капиталистическое развитие страны. И в русских пространствах это участие требовало немалых, а то и чрезвычайных мероприятий. В целом с начала железнодорожных работ в Российской империи до конца XIX века постройка железных дорог протекала следующим образом:

– при императоре Николае I за 1826–1855 гг. – 979 верст;

– при императоре Александре II за 1856–1881 гг. – 20 283;

– при императоре Александре III за 1882–1894 гг. – 11 760;

– при императоре Николае II за 1895–1898 гг. – 9003 версты.

Первая железнодорожная магистраль в России была выстроена в 1851 году: Москва – Санкт-Петербург. Уже тогда первой заинтересованной стороной были военные. Тем не менее строительство железных дорог до последней трети XIX века мало зависело от военного ведомства и его мнения. Обширность русской территории, связываемой железнодорожными коммуникациями, разбросанность населения, городов и природных ресурсов (сырья) требовали в первую голову учета экономических, а не военно-стратегических интересов Российской империи – «пути сообщения в каждой стране являются альфой и омегой ее экономического благосостояния, ее торгового баланса, ее культуры; они составляют мощь и богатство каждой нации»[338].

Запаздывание от Европы со строительством железных дорог, наряду с бурным промышленным развитием страны после отмены крепостного права и Великих реформ 1860‐х годов, побуждали правительство усиливать железные дороги внутри государства, нежели имея целью внешние интересы: «Создание сети железных дорог могло уменьшить… трудности [промышленного] развития. Но на ее планирование долгое время решающее воздействие оказывали помещики – производители зерна для экспорта. Интересы промышленного развития при этом отодвигались на второй план, они уступали первое место также соображениям неэкономического, прежде всего военно-стратегического порядка»[339]. Однако последнее присуще уже эпохе императора Александра III. Миролюбивый монарх отлично понимал, что мир ранее всего обеспечивается не международными декларациями и договорами, а мощью вооруженных сил государства. Поэтому укрепление русской сухопутной силы в 1882–1896 годах сопровождалось активным строительством военно-морского флота, ставшего третьим в мире, а также усилением крепостей на западной границе и ускоренной работой по возведению стратегической железнодорожной сети в европейской части России с явным уклоном к западу.

Все эти меры, несомненно, были направлены против Германии, образовавшей в 1879–1882 годах антирусский военно-политический блок в союзе с Австро-Венгрией и Италией. Апофеозом русской политики, направленной на противостояние с Германией и подготавливаемой ею агрессией за европейскую гегемонию, явился русско-французский союз 1892 года. К моменту вступления на престол достаточно молодого императора Николая II «в результате активного крепостного и железнодорожного строительства в правление императора Александра III была создана принципиально новая стратегическая обстановка на востоке Европы, и русская дипломатия получила мощную опору для самостоятельной позиции в “европейском концерте”»[340].

Итогом такого подхода со стороны русских стал отказ немцев от планов первого удара по России в случае Большой Европейской войны. Военное планирование начальника германского Большого генерального штаба А. фон Вальдерзее (преемника фельдмаршала Х. Мольтке-Старшего) предполагало удар по России при оборонительных действиях против Франции. Эти планы строились на признании кардинального преимущества австро-германцев в сосредоточении, что позволяло противнику занять русскую Польшу еще до окончания русских мобилизационных мероприятий. Теперь же, когда усиление русской стратегической сети позволило ускорить графики русского сосредоточения и русские армии могли встретить врага уже непосредственно в приграничной полосе, последовал отказ от приоритета первого удара на Востоке.

Намерения германцев переносятся на Запад, где малая глубина французского театра военных действий позволяла рассчитывать на вывод Франции из войны ранее, нежели на Востоке русские успеют преодолеть сопротивление австро-венгров и двинуться на Берлин. Кадровым ответом немцев на активное русское железнодорожное строительство явилось назначение на пост начальника Большого генерального штаба в 1891 году А. фон Шлиффена, который приступил к разработке нового плана войны, где первый удар должен был наноситься по Франции. Многолетняя работа графа Шлиффена над этим планом позволила германскому военно-политическому руководству в начале Первой мировой войны использовать именно его планирование, известное как «План Шлиффена».

Как бы то ни было, но и вероятный противник в будущей Большой Европейской войне – Германия и Австро-Венгрия – также усиливали свою железнодорожную сеть. Поэтому, невзирая на рост темпов строительства, русские продолжали отставать от Европы. В докладе от 14 марта 1900 года военный министр А.Н. Куропаткин указывал, что к западной границе в России подходит всего 7 линий (11 колей), которые могут подавать 167 поездов в сутки с десятого дня мобилизации. В то же время в Германии насчитывается 23 колеи (17 сквозных линий), а у Австро-Венгрии – 10 колей (8 линий). Взятые вместе, австро-германцы в общем могли подавать к государственной границе 812 поездов, считая с третьего дня мобилизации. Почти пятикратное превосходство в количестве австро-германцы, следовательно, усиливали еще и временным фактором. В связи с этим генерал Куропаткин ставил вопрос о немедленном развитии стратегических железных дорог: Киев – Ковель, Барановичи – Бобруйск – Могилев, Бобруйск – Шепетовка – Проскуров, Раздельная – Николаев – Херсон – Джанкой. Также военный министр требовал строительства второй колеи на линии Брянск – Брест-Литовск[341].

В начале XX века строительство железнодорожной сети в России протекало удвоенными темпами по сравнению с предшествующим столетием. С 1905 по 1913 год, когда внимание русской внешней политики вновь было перенесено на западную государственную границу, в строй было введено более 9 тыс. км железных дорог, причем значительная их часть являлась стратегическими и строилась на французские займы. В целом «экспорт вооружений и стальных рельсов был сопоставим с экспортом технологий. Французские и британские компании деятельно помогали России строить новые и расширить старые оружейные производства, развернув особо бурную деятельность после 1906 года. Вскоре призрак перевооруженной, технически модернизированной России, обладающей железнодорожной сетью, способной обеспечить быструю мобилизацию своих огромных людских ресурсов, стал все более настойчиво преследовать планировщиков германского Генерального штаба. Финансово-техническая смычка Парижа и Санкт-Петербурга в условиях поддержки со стороны Лондона придала вес опасениям германцев относительно возможности оказаться в окружении»[342].

Французские союзники, прекрасно понимавшие, что в случае войны с Германией один на один их неизбежно ждет крах, подобно ситуации 1870–1871 годов, давали займы специально под строительство западной сети железных дорог с тем, чтобы ускорить развертывание русских армий на государственной границе и их наступление в неприятельские пределы. Предоставление таких займов тесно связало Российскую империю с Антантой, так как финансовая зависимость есть наиболее влиятельная зависимость вообще. Предоставление займов позволило французам навязывать русской стороне стратегические обязательства относительно предстоящих боевых действий против Германии и Австро-Венгрии.

В частности, русские армии должны были начать вторжение в пределы Германии, если немцы нанесут главный удар по Франции, уже на четырнадцатый день войны, то есть еще до окончания сосредоточения. Следовательно, как отмечает А.А. Свечин, «военная конвенция представляла для России то значение, что она открывала широкую возможность размещения на французском рынке русских государственных займов для обеспечения планомерной подготовки к войне, главным образом для усиления русской железнодорожной сети с целью ускорения русского развертывания на германской границе. Франция видела в военной конвенции обеспечение перехода русскими войсками германской границы до момента решительного кризиса на французском фронте»[343].

Последствия проигранной Русско-японской войны 1904–1905 годов и Первой русской революции 1905–1907 годов тяжело сказались и на железнодорожном строительстве. Деньги требовались на все – и на возрождение вооруженных сил (особенно флота взамен погибшего в Цусиме), и на столыпинскую аграрную реформу, и на развитие промышленности, и на многое и многое другое. «Полоса высоких урожаев», как характеризует русское сельское хозяйство в 1907–1913 годах Н.Д. Кондратьев, фактически спасла Россию в преддверии Первой мировой войны. Однако же нежелание правительства П.А. Столыпина отдать пальму первенства внешней политике в ущерб внутреннему развитию не позволило военному ведомству получить все те средства, что истребовались им начиная с 1908–1909 годов. Премьер-министр прекрасно сознавал важность усиления государства в военном отношении, но все-таки надеялся на те самые «двадцать лет внешнего спокойствия» для реализации аграрной реформы, о которых он упоминал в своих программных выступлениях. В итоге «намеченную [перед войной] министерством [путей сообщения] программу значительного развития железных дорог правительство отказалось осуществить из-за финансовых трудностей. Казна не могла допустить “роскоши” развития железных дорог, исходя из потребностей экономического развития страны или из военных соображений. Реальное финансовое положение правительства не позволяло ему осуществить вполне назревшие и технически целесообразные мероприятия»[344].

Неудивительно, что русское железнодорожное строительство в западных областях страны, а также в отношении ключевых магистралей, велось на французские займы. В 1901 году французы в первый раз дали русской стороне деньги для строительства стратегических железных дорог. Как результат первых займов до начала Русско-японской войны 1904–1905 годов к западной русско-германской границе подходили четыре магистрали: Варшава – Брест-Литовск – Барановичи, Варшава – Седлец – Волковыск, Варшава – Гродно – Вильно, Кенигсберг – Гродно – Вильно. После преодоления революции в 1908 году началось строительство еще двух магистралей: Бологое – Седлец и Варшава – Санкт-Петербург, дававшие по настоянию французов, выделивших деньги на это строительство, максимальную провозоспособность русских войск, перебрасываемых к границе из внутренних областей России.

Две последние магистрали имели принципиально военное назначение, практически без экономической потребности в них. Однако же в случае войны эти линии получали важнейшее значение, а потому под их строительство и брались займы, что позволяло французам не только усиливать финансовую зависимость России от Франции, но и частично контролировать русское железнодорожное строительство. В 1914 году отечественный капитал составлял лишь четверть общих капиталовложений в железнодорожной инфраструктуре. Зависимость от союзников преодолевалась с громадным трудом: «Иностранный капитал был определяющим в формировании новой для России отрасли – железнодорожного транспорта, который стал главным ускорителем экономического роста в последнее двадцатилетие XIX века»[345].

Магистраль Бологое – Седлец позволила военному ведомству отнести рубеж стратегического развертывания с передового театра (Польский выступ) на линию Вильно – Белосток – Брест-Литовск. Русские опасались, что противник сумеет нанести мощный удар по еще не закончившим сосредоточение русским корпусам, что позволит австро-германцам бить русские войска по очереди. В то же время магистраль Санкт-Петербург – Варшава имела максимальную провозоспособность в 64 пары воинских поездов, по 50 вагонов в каждом, в сутки. В мирное время нужда в данных перевозках не испытывалась, однако в преддверии войны и подготовки к глобальному столкновению такие магистрали имели тройной против мирной потребности персонал и военизированный порядок управления. А по магистрали Бологое – Седлец в мирное время курсировал вообще лишь один-единственный поезд в сутки, вполне удовлетворявший потребности малонаселенного региона самой сердцевины Полесья.

Всего по иностранным железнодорожным займам Россия получила около миллиарда золотых рублей. В целом эта цифра – общая стоимость строительства Великого сибирского пути (вместе с КВЖД в Маньчжурии). Но и этого было мало. В связи с явной активизацией в подготовке агрессии в 1912–1913 годах французы во имя ускорения русского сосредоточения на границе с Германией требовали от Российской империи: 1) удвоения колеи линии Санкт-Петербург – Тапс – Валк – Рига – Муравьево – Кошедары. Это требование было сочтено бесполезным вследствие близости данной линии к государственной границе, что позволило бы противнику при неблагоприятном ходе событий захватить большую часть линии в свои руки; 2) удвоения колеи линии Брянск – Гомель – Лунинец – Жабинка (то есть усиления стратегической магистрали Орел – Варшава через крепость Брест-Литовск, являвшейся центром Восточного фронта). Выполнено; 3) учетверения путей Жабинка – Брест-Литовск. Выполнено; 4) учетверения колеи линии Седлец – Варшава. Взамен, по предложению начальника русского Генерального штаба Я.Г. Жилинского, строилась новая двухколейная линия Рязань – Тула – Варшава, но достроить к началу войны ее не успели. Также, строилась сильная линия Гришино – Ковель; 5) перешивки на русскую колею линий Варшаво-Венской дороги, идущих на австрийскую крепость Краков и германскую крепость Торн. Выполнено[346].

В целом основными стратегическими магистралями сосредоточения на западных границах непосредственно в Российской империи являлись железные дороги Брянск – Гомель – Жданка, Орел – Брест-Литовск, Седлец – Варшава, Ровно – Сарны. Именно они должны были вынести на себе главную тяжесть перевозок войск и военных грузов в период войны. Н.Н. Головин выделяет шесть сильных двухколейных магистралей и две одноколейные линии, ведущие в районы развертывания действующей армии: 1) Северо-Западная дорога: Петроград – Белосток – Варшава; 2) Бологое – Седлец; 3) Александровская дорога: Москва – Брест-Литовск – Варшава; 4) Полесская дорога: Брянск – Лунинец – Брест-Литовск; 5) Юго-Западные дороги: Киев – Казатин – Дубно; 6) Юго-Западные дороги: Одесса – Жмеринка – Волочиск[347].

В 1913 году Главное управление Генерального штаба составило новую программу строительства стратегических железных дорог общей стоимостью около 800 млн руб. и сроком на 6 лет. Но сделать по этой программе по причине начала войны ничего не успели. Данная программа подразумевала дальнейшее усиление железнодорожной сети на западной границе. В соответствии с ней предполагалось строительство двух новых магистралей, 4250 километров вторых путей, развитие узкоколейной сети, насыщающей вероятный тыл действующей армии. К 1914 г. «русская колея» (1524 мм) составляла 93 % всех железных дорог, европейская (1435 мм) колея – 1 %, и узкая колея – 6 %.

Перед войной в России уже был налицо недостаток провозной способности на всей русской сети. На конец 1913 года двухколейных дорог насчитывалось всего около 27 %, в том числе на частных дорогах – 12,5 %. Количество подъездных путей составляло около 3 % всей сети. В России значение подъездных путей к железным дорогам имели грунтовые дороги, почему железные дороги и служили главной и основной сетью транспортных коммуникаций. К 1911 году в Европейской России (без Финляндии) – 561 704 (или 526 433 версты) километров шоссе и грунтовых дорог. В том числе в Прибалтике и Белоруссии – 91 160, в Польше – 64 565, на Кавказе – 19 022. Всего на сотню квадратных километров приходилось лишь 10,4 км грунтовых дорог[348].

В свою очередь, в большинстве развитых стран путь в две-три колеи составлял от 40 до 60 % всех железных дорог. Таким образом, даже в мирное время транспорт работал с перенапряжением, не имея возможности сполна удовлетворить потребности российской экономики. А устранению этого очевидного недостатка «препятствовал весь характер русского железнодорожного хозяйства в предвоенный период 1907–1914 годов, когда ему ставилась главнейшая фискальная задача – максимальная доходность, а не органическая – содействие развитию производительных сил страны. Недостаточная экономичность хозяйства казенных железных дорог Министерство путей сообщения стремилось уравновесить скаредностью затрат на поддержание, возобновление и усовершенствование оборудования сети. В частности, наиболее страдал подвижной состав»[349].

Чем дальше вглубь России, тем слабее становилась железнодорожная сеть. Приоритет западных регионов отнимал средства и ресурсы у более восточных. Своеобразным рубежом, водоразделом между западной и восточной частью страны служила линия Волги и Урала. Так, с запада к Волге подходило десять железных дорог, а с востока – только четыре. Но даже и этого количества оказывалось много: через Волгу существовало лишь два моста. Важнейшая в стратегическом отношении магистраль Архангельск – Вологда являлась узкоколейной и одноколейной. Мало того, что по одной колее тяжело организовать встречное движение эшелонов, так еще и требовалось перегружать все полученные в Архангельске грузы в Вологде на линию широкой колеи. А ведь в 1914 году русские могли получать грузы от своих западных союзников лишь через Архангельск (или слишком уж далекий Владивосток). Проблема была частично разрешена лишь на третьем году войны. В 1916 году пропускная способность участка Архангельск – Вологда достигла более 600 вагонов в день – увеличение по сравнению с 1914 годом в 8,5 раза.

К 1914 году русские железные дороги насчитывали около 97 610 км (91 481 верста), в том числе в Европейской части – 81 427 (76 314) – 83,4 %. В связи с огромными просторами страны, по общей длине железнодорожных путей Российская империя находилась примерно на равном уровне со странами Европы, превосходя любую из них. В то же время по плотности железнодорожной сети Россия неизмеримо уступала противнику – не только Германии, но и Австро-Венгрии[350]:

Сеть железных дорог противника была значительно более разветвленной и многочисленной, нежели у русских. К русской границе со стороны Германии подходила 31 колея с пропускной способностью 550 эшелонов в сутки; со стороны Австро-Венгрии – 15 колей и 247 эшелонов. При этом через Нижнюю Вислу в пределах Восточной Пруссии проходило 10 сквозных линий: из Восточной Пруссии за Вислу уходило пять железнодорожных мостов с двумя колеями каждая. Вдоль своей границы немцы имели четыре рокадные линии, с пропускной способностью до 48 поездов каждая. Данный результат – это не столько следствие бурного экономического развития Германии и, соответственно, развития железнодорожной инфраструктуры, сколько деятельность германского военного ведомства, готовившегося к агрессивной наступательной войне.

Успешное противодействие русскому наступлению на Востоке должно было прикрыть разгром Франции на Западе: «Германское вторжение во Францию подготовлялось настолько тщательно и должно было так планомерно развиваться, чтобы никакие непредвиденные задержки не смогли сорвать разработанного расписания действий. Железнодорожная сеть в Германии была создана под руководством и наблюдением военных органов. Контроль этот осуществлялся так жестко, что даже узкоколейку или незначительную ветку нельзя было проложить без согласия и одобрения начальника Генерального штаба»[351].

В связи с тем, что Германия намеревалась выступить агрессором в готовившейся всеми великими державами Европы Большой Европейской войне, темпы операций были наиболее важны именно для немцев. «План Шлиффена», предусматривавший проведение блицкрига, дабы не оказаться перед перспективой борьбы на истощение, в которой Германия неизбежно проигрывала вследствие неравенства в ресурсах, был выстроен на превосходстве в маневре. Поэтому германское военно-политическое руководство отдавало приоритет строительству железнодорожной сети – как видно из цифр в таблице, общая протяженность германской сети всего на каких-нибудь полторы тысячи километров уступала русской, но при этом площадь территории России была несоизмерима с германской. Преемник графа А. фон Шлиффена на посту начальника Большого генерального штаба Х. Мольтке-Младший открыто заявлял: «Наш Генеральный штаб настолько убежден в пользе инициативы в начале войны, что предпочитает постройку железных дорог в сравнении с возведением крепостей».

Строительством сквозных магистралей через всю страну немцы обеспечили себе возможность будущего маневрирования силами между Францией и Россией: рассчитывая на блицкриг, где наступательные войсковые группировки сосредоточивались заранее, германцы тем не менее позаботились и о вероятности развития событий в неблагоприятном русле. В итоге германская дивизия могла быть переброшена с Западного фронта на Восточный и наоборот на 1200 км в сутки. Не считая времени на посадку и высадку, германская дивизия всего через двое-трое суток перемещалась из Фландрии или Вогез в Восточную Пруссию или Силезию[352].

Русским для переброски войск из Польши в Галицию требовалось гораздо больше времени. Всего немцы имели три сквозные линии для перебросок с Запада на Восток, не считая могучего берлинского железнодорожного узла[353]: Кенигсберг – Диршау – Штеттин – Гамбург; Торн – Познань – Берлин – Ганновер – Кельн – Аахен; Львов – Краков – Бреславль – Дрезден – Лейпциг. Как отмечает в своем очерке «Роль России в мировой войне 1914—18 годов» офицер-эмигрант П. Кривенко, «в течение всей войны германская Главная квартира широко пользовалась исключительными выгодами своей восточной пограничной сети железных дорог»[354]. То есть, сам «План Шлиффена» стал возможен лишь после двадцати лет специально ориентированного на блицкриг железнодорожного строительства.

Через русско-германскую границу шло восемь магистральных линий, в том числе три (Сосновицы – Ивангород, Сосновицы – Варшава, Эйдткунен – Ковно) двухколейные и пять (у Гербы, Калиша, Александрово, Иллово и Просткена) одноколейные. При этом часть своих железных дорог немцы намеренно обрывали, немного не доходя до линии государственной границы, с тем чтобы после переноса усилий на Восточный фронт в короткие сроки соединить свою сеть с русской путем сравнительно незначительного строительства и тем самым не потерять темпов предполагавшегося блицкрига. Как говорит французский автор, «характерной чертой стратегического расположения германских железных дорог вдоль русской границы являлось то, что во многих местах линии, ранее не доходившие до этой границы, были доведены до нее в годы, предшествовавшие войне, посредством устройства простых соединительных веток, которые должны были способствовать вторжению в Россию и русскую Польшу»[355].

Российское бездорожье издревле считалось одним из главных стратегических факторов повышения обороноспособности страны. Русская колея составляла 1524 мм, европейская – 1435 мм. Кроме того, в Германии, как и почти во всей Европе, шпалы делали из металла, что очень затрудняло перешивку европейской колеи под русский транспорт. Однако в изменившихся условиях современной войны начала XX века плохая обеспеченность театра военных действий путями сообщения прежде всего била по собственной армии и тылу. Ведь богатая железнодорожная сеть дает не только быстроту и удобство передвижения, но и непрерывность снабжения. А.М. Зайончковский писал, что в Первую мировую войну «еще раз подтвердилась уже известная истина, что армии, базирующиеся на разно развитую сеть железных дорог, ведут войну как бы в двух разных эпохах. Сравнение характера операций, с одной стороны, на русском, балканском и азиатском, а с другой стороны, на французском театре служит лучшим тому доказательством».

Что же касается немцев, то они объединяли железные дороги и шоссе в единую сеть, дабы всемерно облегчить себе противоборство с русскими. В начале войны «План Шлиффена» считал возможным оставление Восточной Пруссии и Познани ради выигрыша блицкрига во Франции – то есть на Восточном фронте в начале войны должны были оставаться заведомо более слабые по сравнению с русскими армиями вторжения силы. Но сдавать просто так территорию немцы не собирались – чем дольше держался бы Восточный фронт, тем больший шанс на успех получала операция на Западном фронте, выстраиваемая Шлиффеном в форме гигантских «Канн». Маневр должен был стать главным козырем германцев в борьбе на Востоке. Поэтому на восточной государственной границе Германии «все дороги, выводившие к границе, были замкнуты в одну линию, что давало возможность пользоваться односторонним движением с кружным движением порожняка. Начертание сети железных дорог охватывало границу с Россией плотным кольцом и очень облегчило Германии ведение операций против медленной, неповоротливой русской армии… Особенное внимание немцы уделяли подготовке станций высадок и обеспечению скорейшей выгрузки эшелонов»[356]. Именно дорожно-крепостная инфраструктура, наряду с грубейшими русскими ошибками, дали немцам победу в Восточно-Прусской операции августа 1914 года. Железные дороги маневрировали резервами, а шоссе были использованы колоннами германских 1‐го и 17‐го армейских и 1‐го резервного корпусов при замыкании кольца окружения под Танненбергом.

Получалось, что при слабо развитой железнодорожной сети русские должны были иметь (в отличие от, например, Франции и Германии) значительные запасы материального обеспечения действующей армии на самом театре военных действий, так как главная масса средств подвозится из глубины страны на тысячу, полторы тысячи и более километров. Отсюда и глубокая тыловая зона, подчиненная военному командованию: «Чем слабее развита сеть путей транспорта, следовательно, чем слабее и самый транспорт, а в соответствии с этим чем, следовательно, слабее и нерегулярнее движение транспорта – тем большие запасы должны быть в непосредственном распоряжении командования. Отсюда вытекает следствие, что чем большие запасы содержатся в непосредственном распоряжении командования, тем более глубоким должен быть полевой тыл, так как иначе нельзя разместить всю сумму больших запасов»[357].

Уже перед войной железнодорожное хозяйство Российской империи находилось не в самом идеальном состоянии. По подсчетам С.Г. Струмилина, общая сумма изношенности линий к 1913 году составила около 30 % всей суммы стоимости железных дорог России. Накануне войны в России в среднем на сто верст приходилось в полтора раза меньше паровозов, в три с лишним раза пассажирских вагонов, почти в полтора раза меньше товарных вагонов, нежели в державах противников и союзников. То есть железнодорожный потенциал страны был не только абсолютно, но и относительно слабее своих соседей. Иными словами, «транспорт, расходы на который представляют одну из важнейших слагаемых стоимости войны»[358], был подготовлен к будущей войне наиболее слабо. Расчеты на скоротечную войну учитывали слабость отечественного железнодорожного хозяйства, но любое затягивание конфликта неизбежно вело не только к стагнации ситуации, но и разрушению предвоенных достижений в данной сфере.

Согласно основополагающему документу Российской империи на случай Большой Европейской войны – «Положению об управлении войсками в военное время», страна искусственно делилась на две неравные части – «фронт» и «тыл». Соответственно, распоряжаться в них должны были военные (Ставка) и гражданские (Совет министров) власти. «Положение» составлялось из того расчета, что пост Верховного главнокомандующего займет сам император – глава всего государства. Следовательно, разделение воюющего государства на две части не будет иметь решающего значения, так как во главе обеих будет находиться одно и то же лицо. Образование специальной фронтовой зоны должно было лишь облегчать действия командования в своем ближайшем тылу.

Однако под давлением правительства, военных кругов и царских родственников Верховным главнокомандующим в июле 1914 года был назначен дядя царя – великий князь Николай Николаевич, пробывший на данном посту первый год войны – наиболее тяжелый и ответственный. И хотя и Ставка, и правительство были подотчетны императору Николаю II, между собой они зачастую вступали в трения, которые не могли не ослаблять общей обороноспособности государства. Достаточно сказать, что военный министр В.А. Сухомлинов, который фактически руководил вооружением и снабжением действующей армии в период войны, и великий князь Николай Николаевич были личными врагами друг для друга.

Что касается железнодорожного фактора, то железные дороги района «фронта» были подчинены начальнику военных сообщений при Верховном главнокомандующем, а железные дороги «тыла» – Министерству путей сообщения. За исключением наиболее отдаленных областей, которые не могли оказать определяющего влияния на формирование эшелонов с грузами и людьми для фронта, вся русская железнодорожная сеть к началу Первой мировой войны имела около 66 тыс. верст общей протяженности. Из них треть – 22 тыс. – с началом войны перешли под контроль Ставки Верховного командования, и 44 тыс. остались в ведении Министерства путей сообщения.

Район театра военных действий, подчинявшийся Ставке, ограничивался сравнительно ломаной линией железной дороги: Петроград – Бологое – Ржев – Витебск – Смоленск – Жлобин – Гомель – Киев – Кременчуг – весь Крым – северокавказское побережье Черного моря – Туапсе – Тифлис – Баку. В сеть полевого управления на театре военных действий входили девять главнейших магистралей: 1) Северо-Западные железные дороги; 2) Бологое – Седлецкая железная дорога; 3) Александровская; 4) Полесские; 5) Привислинские; 6) Либаво-Роменская; 7) часть Риго-Орловской; 8) часть Москово-Виндаво-Рыбинской; 9) Юго-Западные. А также Варшаво-Венская железная дорога европейской колеи на левом берегу Вислы[359].

Недостаточная густота приграничной сети железных дорог стала сказываться уже в первых же операциях начала войны. Русские отлично понимали свои слабые места, а потому стремились не допускать ошибок с самого начала. Дабы не перегружать железные дороги напрасными перевозками, заранее была разработана схема сосредоточения русских армий двух фронтов по периметру государственной границы согласно выработанному оперативно-стратегическому планированию на первый период военных действий. На Северо-Западном фронте, наступавшем в германскую Восточную Пруссию, слабым местом явилась неразвитая местность, выделенная для наступления 2‐й армии А.В. Самсонова. В период ослабления Российской империи после Русско-японской войны северный фас Польского выступа был намеренно оставлен русским Генеральным штабом в «заброшенном состоянии» относительно дорожной инфраструктуры. В августе 1914 года русским пришлось наступать здесь самим. Неудивительно, что оставленная без тылов и подвоза 2‐я русская армия была разгромлена и потеряла более половины своего состава за две недели боев.

Победа в Восточной Пруссии над русским Северо-Западным фронтом позволила немцам, поспешившим оказать помощь потерпевшим поражение в Галицийской битве австро-венграм, перенести боевые действия на левый берег Вислы, в русскую Польшу. Неравенство сил, выявившееся в ходе Варшавско-Ивангородской операции, тем не менее дало австро-германцам возможность вырвать у русских инициативу действий, не позволив русским ни форсировать Карпаты, ни тем более организовать марш на Берлин, чего от русских требовали французы. Удержав за собой переправы через Вислу в Варшаве и крепость Ивангород, русские использовали свой козырь – численное превосходство – и двинулись вперед. Отступая, австро-германцы разрушали за собой все дороги, превращая левый берег Вислы в непроходимую «пустыню».

Понукая фронты к подготовке для операции по вторжению в Германию в направлении на Берлин, Начальник штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевич сообщал фронтам 9 октября 1914 года, что великий князь Николай Николаевич приказывает: «1) восстановить по мере движения наших войск все железнодорожные линии левого берега Вислы, привлекая к сему не только военные власти, но и чинов Министерства путей сообщения; 2) приступить к устройству постоянных обеспеченных переправ через реку Вислу, дабы освобождать для движения за войсками понтонные средства; 3) организовать теперь же подготовку реки Вислы в инженерном отношении, а также работы по осуществлению высочайше утвержденного проекта Новогеоргиевской и других крепостей с теми изменениями Ивангорода, кои являются необходимыми по выяснившимся местным условиям»[360].

Немцы не дали русским времени для сосредоточения. Перебросив ударную группировку, для чего была использована австро-германская приграничная железнодорожная сеть, в район крепости Торн, германская 9‐я армия ударила по Лодзи, отрезая 2‐ю русскую армию от главных сил. В ходе Лодзинской операции ноября 1914 года австро-германцы, имея меньше сил, нежели противник, сумели остановить все русские попытки удара по Германии, пользуясь именно железнодорожным маневром. В то же время русские железные дороги все более забивались грузами, шедшими в действующую армию, начиная то разрушение, к каковому пришла Россия к концу войны. Дежурный генерал при Верховном главнокомандующем П.К. Кондзеровский описывает свои попытки выезда из крепости Брест-Литовск к линии фронта в ноябре 1914 года следующим образом: «…оттуда на Ивангород шла линия в одну колею, и путь был совершенно забит. Несмотря на небольшое расстояние, мы употребили на то, чтобы добраться до Ивангорода, без малого сутки. Почти на каждой станции мы простаивали буквально по несколько часов, ожидая, пока наконец следующая станция примет эшелон»[361].

Уже после первых месяцев войны стало ясно, что современная война требует всемерного развития инфраструктуры и главным образом железных дорог. Когда же выяснилось, что борьба затягивается и ожидать ее окончания в ближайшем времени не представляется возможным, то русские железнодорожники были вынуждены «засучить рукава». Чем дольше шла война, тем больше сил и средств надо было в нее вкладывать. Вклад в «нервы войны» – железные дороги – должен был быть одним из наиболее весомых. Начальник военных сообщений при Верховном главнокомандующем С.А. Ронжин вспоминал: «Можно сказать, что если в отношении развития путей сообщения театр военных действий подготовку и получил, то на ней лежал отпечаток того узко-предвзятого мнения о характере будущей войны, которое действительность не подтвердила, и мы были вынуждены к производству грандиозных работ в течение войны как на железных дорогах, так и на грунтовых путях»[362].

Заключение

В кампании 1914 года русские армии Восточного фронта провели ряд фронтовых операций, крупнейшими из которых явились Восточно-Прусская наступательная операция, Галицийская битва, Варшавско-Ивангородская наступательная и Лодзинская оборонительная операции. Эти операции, ведшиеся на всем громадном протяжении Восточного фронта, вылились в одно большое сражение в Польше и прилегающих к ней районам (Восточная Пруссия и Галиция). В то же самое время, когда львиная доля войск сторон участвовала в данных операциях, прочие части также не бездействовали, участвуя в тяжелых боях на флангах решительного столкновения (сражения 8‐й армии в предгорьях Карпат и 10‐й армии на Немане, Ченстоховско-Краковская операция ноября месяца и проч.). Бои отличались неведомой дотоле активностью, отчаянием и ожесточенностью. Отечественный исследователь говорит, что, в отличие от войн XVIII–XIX веков «Первая мировая принесла с собой прямо противоположный подход: провоцирование гигантских битв, в которых оперативный успех стоял на втором месте. Враг должен был быть прежде всего обескровлен»[363].

Самые первые операции – в Восточной Пруссии и Галиции – проводились на флангах единого театра военных действий, но и то постепенно смещаясь к центру (германцы после вытеснения 1‐й русской армии за Неман приступили к переброске своих войск в Польшу; откатившиеся за Сан австрийцы направили львиную долю своих сил к Кракову). Дальнейшие решительные операции велись уже в Польше. Как и предполагал еще накануне войны М.В. Алексеев, основные боевые действия велись по линии Средней Вислы.

Именно здесь наступали австро-германцы, и именно отсюда русское Верховное командование пыталось организовать стратегическую наступательную операцию армиями обоих фронтов по глубокому вторжению в пределы Германии. С 1906 года генерал Алексеев постоянно настаивал на сосредоточении основной массы русской действующей армии на левобережном плацдарме в русской Польше. Его предложения так и не были приняты во внимание Генеральным штабом, зато в 1914 году, сразу по окончании первых операций на флангах Восточного фронта, на Среднюю Вислу пришлось все-таки перебросить большую часть русских войск, но теперь уже под неприятельскую инициативу и на грани назревавшего поражения в борьбе за Польшу.

По своей сути, содержанием операций 1914 года стала борьба за Польшу и Вислу. Исходное географическое начертание линии государственной границы, разрезавшей единство неприятельской территории «польским балконом», вынудили русскую Ставку иметь Польшу в качестве базиса для развертывания операций против Германии и Австро-Венгрии. Нельзя не отметить, что русская стратегическая мысль колебалась между перенесением основных усилий то против Германии, то против Австро-Венгрии. Тем не менее военно-политическая зависимость Российской империи от союзников и, следовательно, Западного фронта, побудили русское Верховное командование сосредоточить силы, прежде всего против Германии. Целью такого планирования ставилось преимущественно оттягивание германских корпусов и резервов с Запада на Восток. Этот шаг был целиком оправдан тем тяжелым положением вооруженных сил Франции и Великобритании, что сложилось после первых же операций на Западном фронте.

Непосредственное выполнение своих задач русское Верховное командование видело прежде всего в действиях на кратчайших операционных линиях против своего основного врага – Германии. При этом лишь Восточно-Прусская операция, задуманная еще до войны, преследовала верную цель спрямления фронта по Висле, перед тем как приступать к глубокому вторжению в Германию. Исход Варшавско-Ивангородской и Лодзинской операций окончательно подтвердил предвоенные предположения русского Генерального штаба о том, что крупные операции на Висле невозможны без предварительной нейтрализации германской Восточной Пруссии.

В первых операциях русские фронты действовали разрозненно, под общим руководством Ставки Верховного командования. Между тем объединение их усилий на Средней Висле позволяло раздробить единство австро-германского фронта и нанести поражение австрийцам до того, как им придут на помощь немцы. Но усилия фронтов были объединены лишь в Варшавско-Ивангородской операции, навязанной русской стороне наступлением противника. Как говорит участник войны, «единая по основной стратегической идее, беспримерная по гибкости и последовательности оперативного творчества, грандиозная по своим историческим последствиям трилогия из Восточно-Прусской, Ивангород-Варшавской и Лодзинской операций сыграла роль генерального сражения между царской Россией и Германией». Последствиями этого стали крушение смысла для дальнейшего продолжения войны между Германией и Россией, а также переход доминирующей роли в мировом противоборстве к Великобритании[364].

Имея численное превосходство, русские армии успешно отражались германскими войсками, обладавшими преимуществом в подготовке высшего командного состава, выучке войск, артиллерийском отношении. Австрийцы же всегда уступали русским. К сожалению, этот факт не был осознан в российской Ставке, и удары наносились прежде всего по Германии, хотя для достижения решительного успеха следовало бы наступать в Австро-Венгрию. Этот вывод подтверждают и итоги первых операций: если Галицийская битва была выиграна русскими, то в Восточно-Прусской операции русским армиям Северо-Западного фронта было нанесено тяжелейшее поражение, по своим масштабам граничившее с разгромом. Опять-таки относительно благоприятный исход Варшавско-Ивангородской и Лодзинской операций был решен лишь численным превосходством и доблестью русских войск, своей кровью выправивших ошибки командования: но потери русских все равно превышали потери противника. Эта неготовность русской военной машины к надлежащему противоборству с германской военной машиной, к сожалению, впоследствии так и не побудила Ставку перенести основной удар в Австро-Венгрию.

В итоге все допускаемые до войны цифры потерь превзошли всякие ожидания. Только под Варшавой 21 сентября – 24 октября 1914 года русские потеряли 46 тыс. чел., в том числе почти 5 тыс. убитыми и 20 тыс. пленными[365]. Напомним, что война предполагалась относительно недолгой, хотя и чрезвычайно кровопролитной вследствие намерения нанести противнику решительное поражение в кратчайшие сроки посредством напряжения сил всей военной машины Российской империи. Неудивительно, что армия начинает уставать от войны, но одновременно люди еще рассчитывали на скорое ее окончание. Так, одно из фронтовых писем полно надежды: «Ты чересчур хватила, что война может продлиться три года. Я думаю, что она продлится еще не более шести месяцев». Другое считает, что следует решить судьбу войны на поле боя: «Говорят, что война затянется еще надолго, ибо немцы упорные, а другие говорят, что если мы выиграем настоящее сражение, то у немцев начнется голод и революция и они сами попросят мира»[366].

К концу же 1914 года оказалось, что успехи одержаны только на австрийском фронте, где армии Юго-Западного фронта уже приступили к штурму Карпат, хотя и были отбиты от Кракова, что не позволило преодолеть горную оборонительную систему в ее наиболее доступном месте. На германском же фронте русские были практически выбиты из Восточной Пруссии, да еще и отдали противнику часть выдвинутой на запад русской Польши – отступление армий Северо-Западного фронта от Лодзи. Тем не менее русская сторона жаждала реванша. Участник войны вспоминает, что к началу 1915 года «обе стороны, достаточно усталые (бои под Лодзью), опасливо выжидали, наблюдая друг за другом. В военной среде ждали весенних боев и победной развязки к лету»[367].

К концу 1914 года русско-германское противоборство, притом что большая часть германских сил и средств по-прежнему оставалась задействованной во Франции и Бельгии, после пяти месяцев ожесточенных кровопролитных сражений, находилась в точке статус-кво. А ведь резервы русских вооруженных сил, что, согласно существующему законодательству, могли быть использованы на фронте, приблизились к своему завершению. Кадровая армия была фактически выбита в ходе боев, второочередные дивизии по своему боевому потенциалу, за небольшими исключениями, не могли равняться с кадровыми войсками. Ополченцы вообще, как о том говорят многочисленные источники, не были надлежащим образом подготовлены, вооружены и экипированы.

Даже при условии, что в России уже начинался кризис вооружения, ставший следствием недостаточной подготовки промышленности страны к войне и нерасторопности военного ведомства в данной области, в глубине страны уже не оставалось тех войск, что могли бы переломить ситуацию на фронте. То есть уже не было свежих подготовленных частей, которые сумели бы повернуть фортуну лицом к действующей армии Российской империи. Войска обсервационных 6‐й и 7‐й армий уже состояли из второочередных частей, а внутри империи к декабрю 1914 года оставался следующий запас: 4‐й Сибирский корпус (9‐я и 10‐я сибирские стрелковые дивизии) и два полка 3‐й Туркестанской стрелковой бригады. Конечно, в Германии не было и этого, но зато в руках германского Верховного командования был тот козырь, что всегда смог бы остановить русское давление на Средней Висле, – те войска, что сражались во Франции. Сумев отразить попытки русского вторжения в Германию сравнительно малыми силами (пусть даже и потеряв при этом австро-венгерские вооруженные силы в качестве независимой силы), немцы к 1915 году получили возможность для стратегического маневрирования своими войсками между Западным (Французским) и Восточным (Русским) фронтами.

Русское военно-политическое руководство в ходе всей войны было вынуждено планировать новые и новые наступательные операции в Германию, что явилось следствием давления Великобритании и Франции. Борьба с Австро-Венгрией не рассматривалась союзниками в качестве приоритетной, и потому русские должны были постоянно бить по немцам – причем выбирая Германию в качестве врага, которого необходимо разбить прежде прочих – бить в ходе каждой военной кампании. Есть и другая точка зрения. Современный ученый говорит: «Первые же операции лета и осени 1914 года предопределили окончательный отказ российского военного руководства от поиска решения судьбы войны на правом крыле и в центре стратегического фронта». Поэтому с конца 1915 года Северный и Западный фронты, то есть силы, расположенные севернее Полесья, «отныне до конца войны были обречены на ведение стратегической обороны»[368]. Но планы кампании 1916 года, разрабатываемые в русской Ставке, подразумевали нанесение главного удара как раз силами армий Западного и Северного фронтов. Именно эти фронты действовали севернее Полесья. Другое дело, что ни личные качества главнокомандующих этими фронтами, ни средства прорыва обороны, бывшие в русской армии, в этот момент не оказались на высоте.

Полный крах планов всех воюющих сторон в 1914 году означал, что Первая мировая война затягивается на неопределенно длительное время. Провал идей блицкрига, которыми перед войной питались военные ведомства всех воюющих государств, предполагал переход главной роли в войне к экономическому потенциалу военно-политических блоков. Здесь преимущество постепенно переходило к Антанте. Причина несбыточности надежд – чрезмерное упование военных кругов милитаризующихся стран Европы на то, что современная война не может быть долгой по определению. Все эти расчеты рухнули в течение нескольких месяцев: «Возросшие возможности средств огневого поражения и связанные с этим тяжелые потери войск; серьезные недостатки в организации операций, прежде всего взаимодействия и управления; незначительное превосходство наступающего над противником на направлениях главного удара, которое к тому же, как правило, быстро утрачивалось; нехватка резервов и малая их подвижность; слабое материальное обеспечение и многое другое – все это явилось причиной того, что ни одной из воюющих сторон так и не удалось осуществить свой стратегический план в начале войны и добиться намеченной цели»[369].

Основным результатом кампании 1914 года для союзников стал прежде всего крах «Плана Шлиффена». Это означало не только затягивание войны, что объективно играло на Антанту, но и то, что коалиция держав Центрального блока будет вынуждена все больше и больше внимания уделять Восточному фронту. Поражения австрийцев и выявившаяся относительная слабость австро-венгерской военной машины вынудили немцев в 1915 году перенести главный удар на Восток. Это – продолжение и возобновление борьбы за Польшу и Галицию. Русская сторона, в свою очередь, разрабатывала планы вторжения в Германию, не располагая для этого ни должным количеством подготовленных резервов, ни надлежащим объемом боеприпасов.

В 1915 году полное владение инициативой со стороны неприятеля, его абсолютное превосходство в технике, бездействие союзников на Западе – все это практически исключало возможность собственного планирования у русских в кампании 1915 года, иначе как реагирующего на действия неприятеля в плане ведения обороны. Но даже и в конце 1914 года Верховный главнокомандующий пытался решить судьбу войны новым вторжением в Восточную Пруссию, и только поражение в январской Августовской операции вынудило его перенести главный удар в Карпаты. Вплоть до 1917 года русская Ставка пыталась искать исхода войны в непосредственной схватке с Германией.

Лишь к концу 1916 года русские полководцы осознали, что мировая борьба есть нечто качественно иное, нежели Наполеоновские войны с их безоговорочной стратегией сокрушения. Наконец, в условиях Первой мировой войны, когда средства прорыва укрепленного фронта еще уступали мощи обороны, выход следовало искать в ударе по более слабому неприятелю, дабы обрести преимущество в маневре. Поэтому планирование главного удара в кампании 1917 года на Юго-Западном фронте является вполне оправданным: к этому следовало прийти на год раньше, и не эмпирически (Брусиловский прорыв), а заранее – путем аналитической деятельности.

В 1914 году усилия русских фронтов оказались вновь раздробленными. Поиск успеха на флангах Восточного фронта, в Восточной Пруссии и в Карпатах не мог дать успеха в условиях кризиса пополнений и вооружения, назревших в русских армиях к концу года. А от совместных действий фронтов на Средней Висле после Лодзинской операции отказались. В итоге кампания 1915 года была начата также на различных операционных направлениях, что и предопределило поражения русских армий на всех участках Восточного фронта.

Избранная литература

Айрапетов О.Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917): 1914. Начало. М., 2014.

Варшавско-Ивангородская операция. Сборник документов империалистической войны. М., 1938.

Великая забытая война. М., 2009.

Величко К.И. Русские крепости в связи с операциями полевых армий в мировую войну. Л., 1926.

Вульфен К. Сражение под Лодзью. М., 1918.

Головин Н.Н. Галицийская битва. Первый период. Париж, 1930.

Данилов Ю.Н. Россия в Мировой войне 1914–1915 гг. Берлин, 1924.

История Первой мировой войны 1914–1918. М., 1975. Т. 1.

Керсновский А.А. История русской армии. М., 1994. Т. 3.

Коленковский А. Маневренный период Первой мировой империалистической войны 1914 г. М., 1940.

Корольков Г. Варшавско-Ивангородская операция. М., 1923.

Корольков Г.К. Лодзинская операция 2.11–19.12.1914 г. М., 1934.

Краткий стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Русский фронт. М., 1919. Вып. 2.

Кречман В. Восстановление германцами железных дорог во время войны 1914–1918 гг. Ч. 2. Л., 1928.

Лодзинская операция. Сборник документов империалистической войны. М. – Л., 1936.

Михалев С.Н. Военная стратегия: Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего времени. М., 2003.

Муйжель В.В. «…С железом в руках, с крестом в сердце». Пг., 1915.

Нелипович С.Г. Кровавый октябрь 1914 года. М., 2013.

Нелипович С.Г. Лодзинская кампания. 1914. М., 2019.

Нелипович С.Г. Русский фронт Первой мировой войны: потери сторон. 1914. М., 2019.

Нелипович С.Г. Варшавско-Ивангородская операция 1914 года. М., 2020.

Никольский Е.А. Записки о прошлом. М., 2007.

Свечин А.А. Эволюция военного искусства. М., 2002.

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1923. Вып. 2.

Суворов А.Н. Тактика в примерах. М., 1926.

Шапошников Б.М. Воспоминания. Военно-научные труды. М., 1982.

Шварц А.В. Оборона Ивангорода в 1914–1915 гг. М., 1922.

Хельмут фон Мольтке-Младший

Пауль фон Гинденбург и Эрих Людендорф. Художник Г. Фогель

Август фон Маккензен

Конрад фон Гётцендорф

Виктор Данкль

Н.В. Рузский

Н.И. Иванов

М.В. Алексеев

В.Е. Флуг

А.Е. Эверт

П.А. Плеве

П.А. Лечицкий

Р.Д. Радко-Дмитриев

А.А. Брусилов

Ю.Н. Данилов

В.А. Ирманов

И.И. Морозовский

А.В. Новиков

Д.Г. Щербачев

Немцы наступают на русские позиции. Битва на Висле. Часть 1. Иллюстрированные военные новости. 1914. № 21

Русские отражают атаку немцев. Битва на Висле. Часть 2. Иллюстрированные военные новости. 1914. № 21

Разгром немцев под Варшавой. Лубок. 1914 г.

Сибирские стрелки в Варшаве

Укрепления крепости Перемышль

Осада Перемышля. Лубок. 1914 г.

Первые партии пленных австрийцев у магистрата. Люблин

Пленные русские покидают крепость Новогеоргиевск

Казачий патруль на одной из улиц Кельце

Русские солдаты на улице в Кельце

Въезд артиллерии в город Красник

Бой под Лодзью. Лубок. 1914 г.

Вход в главный форт Брест-Литовской крепости

Гродненская крепость

Комендант Ивангородской крепости А.В. фон Шварц (впереди с Георгиевским крестом) с сослуживцами

Комендант крепости Осовец пробует хлеб у кухонь нового форта

Полевая кухня в крепости Осовец

Полевые хлебопекарни в Русской армии

Военные железнодорожники за работой

Перевозка военных грузов по железной дороге

Примечания

1

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 162.

2

Данилов Ю.Н. Великий князь Николай Николаевич. М., 2006. С. 205.

3

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 5.

4

Вольпе А. Фронтальный удар. М., 1931. С. 219.

5

Шапошников Б.М. Воспоминания. Военно-научные труды. М., 1982. С. 323, 325.

6

Берендс К. Стратегические вехи. М., 1925. С. 71, 158.

7

Корольков Г. Варшавско-Ивангородская операция. М., 1923. С. 138.

8

Батюшин Н. Тайная военная разведка и борьба с ней. М., 2002. С. 71.

9

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2067. Оп. 1. Д. 130. Л. 20.

10

Военный сборник Общества ревнителей военных знаний. Белград, 1925. Кн. 6. С. 152.

11

Брусилов А.А. Мои воспоминания. М., 1983. С. 112.

12

Попов К. Воспоминания кавказского гренадера. 1914–1920. М., 2007. С. 13.

13

Михалев С.Н. Военная стратегия: Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего времени. М., 2003. С. 795.

14

Коленковский А. Маневренный период Первой мировой империалистической войны 1914 г. М., 1940. С. 269.

15

Айрапетов О.Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917): 1914. Начало. М., 2014. С. 267.

16

История внешней политики России. Конец XIX – начало XX в. (От русско-французского союза до Октябрьской революции). М., 1999. С. 301.

17

Краткий стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Русский фронт. М., 1919. Вып. 2. С. 70.

18

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1990. Т. 3. С. 204.

19

Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам. Воспоминания. М., 1957. С. 50.

20

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 212. Л. 4, 148.

21

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 250. Л. 83.

22

Михалев С.Н. Военная стратегия: Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего времени. М., 2003. С. 644.

23

Раушер В. Гинденбург: фельдмаршал и рейхспрезидент. М., 2003. С. 56.

24

Красный архив. М., 1922. Т. 1. С. 251.

25

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1923. Вып. 2. С. 155.

26

Варшавско-Ивангородская операция. Сборник документов империалистической войны. М., 1938. С. 25.

27

Шапошников Б.М. Воспоминания. Военно-научные труды. М., 1982. С. 314.

28

Краткий стратегический очерк войны 1914–1918. Русский фронт. М., 1919. Вып. 2. С. 69–70.

29

Шварц А.В. Оборона Ивангорода в 1914–1915 гг. М., 1922. С. 27.

30

Нелипович С.Г. Кровавый октябрь 1914 года. М., 2013. С. 6–7.

31

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 513. Л. 118–120.

32

«Какой-нибудь месяц, и я – юнкер! Какое блаженство!» Из дневника кадета Льва Пунина. 1914–1915 гг. // Исторический архив. 2008. № 1. С. 161.

33

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 284.

34

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 496. Л. 27–31, 36.

35

Военная быль. 1974. № 129. С. 21.

36

Васильев Н. Транспорт России в войне 1914–1918 гг. М., 1939. С. 43.

37

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 217. Л. 12.

38

Дузь П.Д. История воздухоплавания и авиации в России (июль 1914 – октябрь 1917 г.). М., 1989. С. 286.

39

Нелипович С.Г. Кровавый октябрь 1914 года. М., 2013. С. 35.

40

Русские крепости и укрепления на фронте против Германии. Пер. с нем. Варшава, 1909. С. 11.

41

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 212. Л. 1181.

42

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 250. Л. 54.

43

Веверн Б.В. 6-я батарея 1914–1917 гг. Париж, 1938. Т. 1. С. 56, 59.

44

Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). М., 1949. Т. 3. С. 51–52.

45

Сборник ГУГШ. Вып. 53. СПб., 1913. С. 19.

46

Переслегин С.Б. Самоучитель игры на мировой шахматной доске. М. – СПб., 2005. С. 350.

47

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 201; Д. 341. Л. 183.

48

Нелипович С.Г. Варшавское сражение. Октябрь 1914. М., 2006. С. 5.

49

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 50.

50

Нелипович С.Г. Варшавско-Ивангородская операция 1914 года. М., 2020. С. 6.

51

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 178.

52

Лодзинская операция. Сборник документов империалистической войны. М. – Л., 1936. С. 484.

53

Нелипович С.Г. Варшавско-Ивангородская операция 1914 года. М., 2020. С. 141.

54

Литература русского зарубежья: Антология. М., 1990. Т. 1. Кн. 2. С. 228.

55

Данилов Ю.Н. Россия в Мировой войне 1914–1915 гг. Берлин, 1924. С. 217.

56

Георгиевич М.М. Свет и тени. Сидней, 1968. С. 47.

57

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 513. Л. 152.

58

ГАРФ. Ф. 1788. Оп. 11. Д. 34. Л. 1—10, 25.

59

Государственный архив Тульской области (ГАТО). Ф. 90. Оп. 1. Д. 39648. Л. 1, 253–254.

60

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 197.

61

Португальский Р.М., Рунов В.А. Верховные главнокомандующие Отечества. М., 2001. С. 27.

62

Павлов А.Ю. Скованные одной целью: Стратегическое взаимодействие России и ее союзников в годы Первой мировой войны (1914–1917 гг.). СПб., 2008. С. 23.

63

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 79.

64

Никольский Е.А. Записки о прошлом. М., 2007. С. 55.

65

Иминов В.Т. Эволюция военного искусства в годы Первой мировой войны // Военно-исторический журнал. 2004. № 8. С. 7.

66

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 20.

67

Шейдеман Ю.М. Артиллерия при обороне. М. – Л., 1928. С. 213.

68

Михеев С. Военно-исторические примеры к прикладной части тактики. М., 1921. С. 21–22.

69

Шкуро А.Г. Записки белого партизана. М., 1991. С. 14.

70

Свечин А.А. Тактический факт // Война и революция. 1934. № 7–8. С. 49.

71

Нелипович С.Г. Варшавское сражение. Октябрь 1914. М., 2006. С. 51–52.

72

Варфоломеев Н. Ударная армия. М., 1933. С. 77.

73

Шапошников Б.М. Воспоминания. Военно-научные труды. М., 1982. С. 345.

74

Кречман В. Восстановление германцами железных дорог во время войны 1914–1918 гг. Ч. 2. Л., 1928. С. 47.

75

Муйжель В.В. «…С железом в руках, с крестом в сердце». Пг., 1915. С. 7; Козельский О. Записки батарейного командира. Пг., 1915. С. 78.

76

Шейдеман С.М. Тактика конницы. М., 1920. С. 157.

77

РГВИА. Ф. 2019. Оп. 1. Д. 51. Л. 116.

78

Де-Опик Е. Крепости и современная война. Киев, 1914. С. 29.

79

Военный сборник общества ревнителей военных знаний. Кн. 2. Белград, 1922. С. 10.

80

Варшавско-Ивангородская операция. Сборник документов империалистической войны. М., 1938. С. 446, 448, 458.

81

Торнау С.А. С родным полком. Берлин, 1923. С. 45.

82

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 5 об.

83

Кречман В. Восстановление германцами железных дорог во время войны 1914–1918 гг. Ч. 2. Л., 1928. С. 47.

84

Михалев С.Н. Военная стратегия: Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего времени. М., 2003. С. 580.

85

Коленковский А. Маневренный период Первой мировой империалистической войны 1914 г. М., 1940. С. 277–278.

86

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 212. Л. 1002.

87

Военная быль. 1973. № 121. С. 43.

88

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 525. Л. 250.

89

Суворов А.Н. Тактика в примерах. М., 1926. С. 127.

90

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 202.

91

РГВИА. Ф. 2019. Оп. 1. Д. 1. Л. 101 об.

92

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 4.

93

Цит. по: Грибанов С.В. Пилоты Его Величества. М., 2007. С. 45.

94

РГВИА. Ф. 2019. Оп. 1. Д. 51. Л. 171.

95

Никольский Е.А. Записки о прошлом. М., 2007. С. 199.

96

Цит. по: Дашичев В.И. Проблема борьбы на два фронта в стратегии германского милитаризма // Германский империализм и милитаризм. М., 1965. С. 166.

97

Корольков Г. Варшавско-Ивангородская операция. М., 1923. С. 119.

98

Николай II и великие князья (родственные письма к последнему царю). М. – Л., 1925. С. 30.

99

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 199.

100

Шварц А.В. Ивангород в 1914–1915. Париж, 1969. С. 76.

101

Свечников М.С. Тактика конницы. М., 1924. Ч. 2. С. 47.

102

Шапошников Б.М. Конница (кавалерийские очерки). М., 1923. С. 51.

103

Суворов А.Н. Тактика в примерах. М., 1926. С. 306.

104

Папенгут П. О. Бой 18-й пехотной дивизии 18, 19 и 20 октября 1914 года под п. Опатов // Военная быль. 1964. № 68. С. 12–14.

105

Варшавско-Ивангородская операция. Сборник документов империалистической войны. М., 1938. С. 419.

106

РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 30. Л. 13–14.

107

Керсновский А.А. История русской армии. М., 1994. Т. 3. С. 228.

108

Цит. по: Пуанкаре Р. На службе Франции 1915–1916: Воспоминания. Мемуары. М. – Минск, 2002. С. 339.

109

Вооруженные силы иностранных государств. Вып. 3: Сухопутные силы Австрии. М., 1914. С. 28.

110

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 130. Л. 1, 4, 22.

111

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 130. Л. 40–41.

112

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 130. Л. 92–92 об.

113

ГАРФ. Ф. 5956. Оп. 1. Д. 5. Л. 127.

114

Нелипович С.Г. Русский фронт Первой мировой войны: потери сторон. 1914. М., 2019. С. 74.

115

История Первой мировой войны 1914–1918. М., 1975. Т. 1. С. 373.

116

Петров М.А. Обзор главнейших кампаний и сражений парового флота. Л., 1927. С. 339.

117

Корольков Г. Варшавско-Ивангородская операция. М., 1923. С. 251.

118

Нелипович С.Г. Кровавый октябрь 1914 года. М., 2013. С. 9.

119

Коленковский А. Маневренный период Первой мировой империалистической войны 1914 г. М., 1940. С. 282.

120

Нелипович С.Г. Варшавско-Ивангородская операция 1914 года. М., 2020. С. 23.

121

Головин Н.Н. Галицийская битва. Первый период. Париж, 1930. С. 527.

122

Нелипович С.Г. Варшавско-Ивангородская операция 1914 года. М., 2020. С. 35.

123

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 525. Л. 4.

124

РГВИА. Ф. 2686. Оп. 1. Д. 41. Л. 2.

125

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 467. Л. 87–88.

126

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 269. Л. 23–24.

127

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 717. Л. 18.

128

Головин Н.Н. Галицийская битва. Первый период. Париж, 1930. С. 88–89.

129

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 224. Л. 42, 81, 96, 112, 116, 121, 125 и др.

130

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 212. Л. 97–99, 128, 507.

131

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 212. Л. 45, 169.

132

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 467. Л. 148 об.

133

Айрапетов О.Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917): 1914. Начало. М., 2014. С. 266.

134

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 212. Л. 562.

135

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 250. Л. 353.

136

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 212. Л. 719.

137

Айрапетов О.Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917): 1914. Начало. М., 2014. С. 279.

138

Военно-исторический вестник. 1973. № 42–43. С. 22.

139

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 189.

140

Варшавско-Ивангородская операция. Сборник документов империалистической войны. М., 1938. С. 192.

141

Симанский П. Паника в войсках. М. – Л., 1929. С. 89.

142

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 224. Л. 326, 578.

143

Глазков В.В. Оружие Великой войны. Артиллерия Российской армии. М., 2018. С. 143.

144

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 269. Л. 717.

145

Нелипович С.Г. Варшавско-Ивангородская операция 1914 года. М., 2020. С. 174.

146

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 212. Л. 1152, 1213.

147

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 250. Л. 347.

148

Дневник Николая II (1913–1918). М., 2007. С. 184.

149

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 224. Л. 427, 541, 535, 649.

150

Свечин А. Эволюция оперативного развертывания // Война и революция. 1926. № 5. С. 14.

151

Офицерский корпус русской армии (опыт самопознания). М., 2000. С. 564–565.

152

Невский Г.Г. Долговременная фортификация. М., 1927. С. 7.

153

Куропаткин А.Н. Русская армия. СПб., 2003. С. 8.

154

Шварц А.В. Влияние данных борьбы за Порт-Артур на устройство сухопутных крепостей. СПб., 1910. С. 5, 7.

155

Данилов Ю.Н. Россия в Мировой войне 1914–1915 гг. Берлин, 1924. С. 42.

156

Редигер А.Ф. История моей жизни. Воспоминания военного министра. М., 1999. Т. 2. С. 73.

157

Зайончковский А.М. Первая мировая война. СПб., 2002. С. 48.

158

Государственная оборона России. Императивы русской военной классики. М., 2002. С. 366.

159

Цит. по: Стратегия в трудах военных классиков. М., 2003. С. 319; Постижение военного искусства. Идейное наследие А. Свечина. М., 2000. С. 357.

160

Государственная оборона России. Императивы русской военной классики. М., 2002. С. 350, 410–412.

161

См. Приложение II в: Галактионов М. Париж, 1914 (Темпы операций). М., 2001. С. 568–569.

162

Зайончковский А.М. Подготовка России к империалистической войне. М., 1926. С. 153–154.

163

Вацетис И.И. Операции на восточной границе Германии в 1914 году. М. – Л., 1929. Ч. 1. С. 7.

164

Меликов В. Проблема стратегического развертывания по опыту мировой и гражданской войны. М., 1935. С. 232.

165

Яковлев В.В. История крепостей. Эволюция долговременной фортификации. СПб., 1995. С. 287.

166

См. Афонасенко И.М., Бахурин Ю.А. Порт-Артур на Висле. Крепость Новогеоргиевск в годы Первой мировой войны. М., 2009.

167

Свечин А.А. Эволюция военного искусства. М., 2002. С. 781.

168

Веверн Б.В. 6-я батарея 1914–1917 гг. Париж, 1938. Т. 1. С. 33.

169

Клокачев П. Краткий курс атаки и обороны крепостей и минного искусства. СПб., 1913. С. 7.

170

Барсуков Е.З. Русская артиллерия в мировую войну. М., 1938. Т. 1. С. 45.

171

Людвиг М. Современные крепости. М., 1940. С. 35–36.

172

Военная промышленность России в начале XX в. (1900–1917). Сборник документов. М., 2004. С. 490.

173

Рохмистров В.Г. Авиация великой войны. М., 2004. С. 159.

174

Фуллер У. Внутренний враг: Шпиономания и закат императорской России. М., 2009. С. 90.

175

Цит. по: Сергеев Е.Ю., Улунян А.А. Не подлежит оглашению. Военные агенты Российской империи в Европе и на Балканах. 1900–1914. М., 2003. С. 234

176

Военная быль. 1963. № 64. С. 14.

177

Кюльман Ф. Стратегия. М., 1939. С. 329.

178

Военный сборник. 1917. № 1. С. 38.

179

Русские крепости и укрепления на фронте против Германии. Варшава, 1909. С. 6.

180

Широкорад А.Б. Чудо-оружие Российской империи. М., 2005. С. 154–155.

181

Военная быль. 1963. № 58. С. 37.

182

Шварц А.В. Оборона Ивангорода в 1914–1915 гг. М., 1922. С. 51.

183

Военная быль. 1969. № 99. С. 3.

184

Положение о полевом управлении войск в военное время. СПб., 1914. С. 35.

185

Нелипович С.Г. Варшавское сражение. Октябрь 1914. М., 2006. С. 9.

186

Краткий стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Русский фронт. Вып. 2. М., 1919. С. 123.

187

Варшавско-Ивангородская операция. Сборник документов империалистической войны. М., 1938. С. 423, 429.

188

Шварц А.В. Оборона Ивангорода в 1914–1915 гг. М., 1922. С. 23.

189

Ушаков Д. Фортификация. М., 1940. С. 27.

190

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 212. Л. 34, 43.

191

Вл. Лайминг Причины падения крепостей // Военное дело. Сборник статей по военному искусству. Вып. 2. М., 1920. С. 120.

192

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 181.

193

Величко К.И. Русские крепости в связи с операциями полевых армий в мировую войну. Л., 1926. С. 2.

194

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 467. Л. 158.

195

Шварц А.В. Оборона Ивангорода в 1914–1915 гг. М., 1922. С. 45.

196

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 250. Л. 349.

197

Цит. по: Кардашов В.И. Рокоссовский. М., 1980. С. 16.

198

Лодыженский Ю.И. От Красного Креста к борьбе с коммунистическим Интернационалом. М., 2007. С. 65.

199

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 980. Л. 51.

200

Давыдов М.А. Всероссийский рынок в конце XIX – начале XX в. и железнодорожная статистика. СПб., 2010. С. 200.

201

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 556. Л. 6.

202

РГВИА. Ф. 2019. Оп. 1. Д. 51. Л. 10.

203

Симанский П. Паника в войсках. М. – Л., 1929. С. 109.

204

РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 30. Л. 134.

205

ГАРФ. Ф. 102. 4-е делопроизводство. Оп. 1914. Д. 141. Ч. 29. Л. 12–14.

206

ГАРФ. Ф. 102. 4-е делопроизводство. Оп. 1914. Д. 108. Ч. 16. Л. 8.

207

Сулейман Н.А. Устройство тыла и тактика снабжения в действующей армии. М., 1919. Вып. 1. С. 121.

208

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М. – Мн., 2005. С. 96.

209

Центральный государственный архив г. Москва (ЦГА Москвы). Ф. 894. Оп. 1. Д. 12. Л. 36

210

Цит. по: Военно-исторический вестник. 1972. № 40. С. 28.

211

ЦГА Москвы. Ф. 179. Оп. 3. Д. 1288. Л. 1–2.

212

Корольков Г.К. Лодзинская операция 2.11–19.12.1914 г. М., 1934. С. 13.

213

Приказы по армиям Северо-Западного фронта за 1914 г. Б.м. 1915. № 130.

214

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 340. Л. 83.

215

Варшавско-Ивангородская операция. Сборник документов империалистической войны. М., 1938. С. 501.

216

См. Военное дело. Сборник статей по военному искусству. М., 1920. Вып. 1. С. 126.

217

РГВИА. Ф. 2020. Оп. 1. Д. 15. Л. 3.

218

Лодзинская операция. Сборник документов империалистической войны. М. – Л., 1936. С. 463–464, 470.

219

РГВИА. Ф. 2019. Оп. 1. Д. 1. Л. 58.

220

РГВИА. Ф. 2020. Оп. 1. Д. 3. Л. 232; Д. 32. Л. 23.

221

Асташов А.Б. Русская армия и население: реквизиции в 1915 г. и социальные последствия // Первая мировая война: взгляд спустя столетие. 1915 год. М., 2016. С. 299.

222

РГВИА. Ф. 2004. Оп. 1. Д. 87. Л. 77.

223

РГВИА. Ф. 2019. Оп. 1. Д. 1. Л. 360.

224

РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 77. Л. 1–2.

225

Великая забытая война. М., 2009. С. 35.

226

Верцинский Э.А. Из мировой войны. Таллин, 1931. С. 38–39.

227

Козлов Д.Ю. Стратегическое затишье… // Военно-исторический журнал. 2009. № 3. С. 4.

228

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 339. Л. 171.

229

РГВИА. Ф. 2019. Оп. 1. Д. 51. Л. 170.

230

Катастрофы Первой мировой войны. М., 2005. С. 281.

231

Цит. по: Кавалеристы в мемуарах современников. 1900–1920. М., 2001. Вып. 3. С. 73–74.

232

Последняя австро-венгерская война. Издание австрийского военного архива. М., 1929. Т. 1. С. 819, 824.

233

Постижение военного искусства. Идейное наследие А. Свечина. М., 2000. С. 468.

234

Пешо М. Германские железные дороги и война. М., 1931. С. 42.

235

Коленковский А. Маневренный период Первой мировой империалистической войны 1914 г. М., 1940. С. 286.

236

Военный сборник Общества ревнителей военных знаний. Белград, 1925. Кн. 6. С. 287.

237

Лодзинская операция. Сборник документов империалистической войны. М. – Л., 1936. С. 60.

238

Керсновский А.А. История русской армии. М., 1994. Т. 3. С. 236.

239

Корольков Г. Лодзинская операция. М., 1924. С. 9.

240

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 340. Л. 42.

241

Лодзинская операция. Сборник документов империалистической войны. М. – Л., 1936. С. 63, 65.

242

Нелипович С.Г. Русский фронт Первой мировой войны: потери сторон. 1914. М., 2019. С. 223.

243

Краткий стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Русский фронт. Вып. 2. М., 1919. С. 203.

244

Порошин А.А. Управленческая деятельность главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала Н.В. Рузского в Лодзинской операции // Военно-исторические исследования в Поволжье. Саратов, 2008. Вып. 8. С. 50.

245

Лодзинская операция. Сборник документов империалистической войны. М. – Л., 1936. С. 101–105.

246

Лодзинская операция. Сборник документов империалистической войны. М. – Л., 1936. С. 27, 31, 72.

247

Керсновский А.А. История русской армии. М., 1994. Т. 3. С. 236.

248

Кречман В. Восстановление германцами железных дорог во время войны 1914–1918 гг. Ч. 2. Л., 1928. С. 56.

249

Война и транспорт. Сборник статей. М., 1927. С. 87.

250

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 224. Л. 57.

251

Шапошников Б.М. Конница (кавалерийские очерки). М., 1923. С. 20, 127.

252

Теплов Б.М. Ум полководца. М., 1990. С. 76.

253

Гурко В.И. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. М., 2007. С. 134–136.

254

Лодзинская операция. Сборник документов империалистической войны. М. – Л., 1936. С. 132.

255

Шейдеман С.М. Стратегическая деятельность конницы на театре военных действий. М., 1921. С. 3.

256

Гатовский В.Н. Конница. М. – Л., 1927. Кн. 2. С. 222.

257

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 339. Л. 92.

258

Ларионов Я.М. Записки участника мировой войны. Харбин, 1936. С. 168–169.

259

Замечания начальника Прусского Генерального штаба о службе генерального штаба. Б.м., 1911. С. 10.

260

Трифонов А. Работа штаба фронта над сведениями о противнике // Война и революция. 1925. № 1. С. 59.

261

Письма с войны 1914–1917 / Составление, комментарии и вступительная статья А.Б. Асташова и П.А. Симмонса. М., 2015. С. 635–636.

262

Энглунд П. Первая мировая в 211 эпизодах. М., 2014. С. 85.

263

Корольков Г. Лодзинская операция. М., 1924. С. 57.

264

Суворов А.Н. Тактика в примерах. М., 1926. С. 224–226.

265

Военная быль. 1970. № 106. С. 30.

266

Письма с войны 1914–1917 / составление, комментарии и вступительная статья А.Б. Асташова и П.А. Симмонса. М., 2015. С. 112–113.

267

Лодзинская операция. Сборник документов империалистической войны. М. – Л., 1936. С. 193.

268

Бонч-Бруевич М.Д. Потеря нами Галиции в 1915 году. Ч. 1: Через Карпаты в Венгрию зимою 1915 года. М., 1921. С. 110–111.

269

Корольков Г.К. Лодзинская операция 2.11–19.12.1914 г. М., 1934. С. 100.

270

Коленковский А. Маневренный период Первой мировой империалистической войны 1914 г. М., 1940. С. 297.

271

ГАРФ. Ф. 5956. Оп. 1. Д. 2. Л. 20–21.

272

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 25.

273

Сборник статей по военному искусству. М., 1921. С. 162.

274

Керсновский А.А. История русской армии. М., 1994. Т. 3. С. 238.

275

Цит по: Величко К.И. Русские крепости в связи с операциями полевых армий в мировую войну. Л., 1926. С. 57.

276

Сулейман Н.А. Устройство тыла и тактика снабжения в действующей армии. Вып. 1. М., 1919. С. 270.

277

Лодзинская операция. Сборник документов империалистической войны. М. – Л., 1936. С. 460.

278

Военное дело России и ее соседей в прошлом, настоящем и будущем. М., 2006. С. 42.

279

Меньчуков Е.А. Исторический очерк боев в условиях окружения. М. – Л., 1930. С. 58.

280

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 10.

281

Корольков Г. Лодзинская операция. М., 1924. С. 116.

282

Голоса истории. Вып. 24. Кн. 3: Материалы по истории Первой мировой войны. М., 1999. С. 48.

283

Муйжель В.В. «…С железом в руках, с крестом в сердце». Пг., 1915. С. 59.

284

Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). М., 1949. Т. 3. С. 178.

285

Цит. по: Военная быль. 1972. № 117. С. 5.

286

Нелипович С.Г. Лодзинская кампания. 1914. М., 2019. С. 61.

287

См. Вульфен К. Сражение под Лодзью. М., 1918.

288

Залесский П.И. Возмездие (причины русской катастрофы). Берлин, 1925. С. 175–176.

289

Гофман М. Война упущенных возможностей. М. – Л., 1925. С. 62.

290

Головин Н.Н. Галицийская битва. Первый период. Париж, 1930. С. 399.

291

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 15, 86.

292

Новиков Н. 6-я Сибирская стрелковая дивизия в боях под Лодзью. М., 1925. С. 39.

293

Свечин А.А. Эволюция военного искусства. М., 2002. С. 612.

294

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 87.

295

Бекман В. Немцы о русской армии. Прага, 1939. С. 10.

296

Фалькенгайн Э. Верховное командование 1914–1916 в его важнейших решениях. М., 1923. С. 41.

297

История Первой мировой войны 1914–1918. М., 1975. Т. 1. С. 383.

298

Военная быль. 1973. № 122. С. 14.

299

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 339. Л. 84

300

Нелипович С.Г. Русский фронт Первой мировой войны: потери сторон. 1914. М., 2019. С. 153.

301

Кузнецов Б.И. Томашевская операция. М., 1933. С. 5.

302

Военная география. СПб., 1911. С. 95.

303

РГВИА. Ф. 13133. Оп. 1. Д. 212. Л. 313.

304

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 340. Л. 14, 18.

305

Великая забытая война. М., 2009. С. 282.

306

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 130. Л. 16.

307

Шварте М. Крепостная война и укрепление полевых позиций. Л., 1929. С. 22–23.

308

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 16.

309

Последняя война Российской империи. М., 2006. С. 233.

310

Нелипович С.Г. Лодзинская кампания. 1914. М., 2019. С. 242.

311

Военно-исторический журнал. 2008. № 2. С. 50.

312

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 14.

313

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 784. Л. 1–2.

314

Военная быль. 1969. № 98. С. 12.

315

Зайцов А.А. Семеновцы в 1914 году: Люблин – Ивангород – Краков. Гельсингфорс, 1936. С. 107.

316

Санборн Дж. Великая война и деколонизация Российской империи. СПб., 2021. С. 58.

317

Коломиец М.В. Броня русской армии. Бронеавтомобили и бронепоезда в Первой мировой войне. М., 2008. С. 53.

318

Великая война. 1914 год. М., 2014. С. 191.

319

Цит. по: Августейшие сестры милосердия. М., 2006. С. 55.

320

Пуанкаре Р. На службе Франции 1914–1915: Воспоминания. Мемуары. М. – Минск, 2002. С. 383.

321

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1294.

322

ГАРФ. Ф. 102. 4-е делопроизводство. Оп. 265. Д. 1001. Л. 2079.

323

Гофман М. Война упущенных возможностей. М. – Л., 1925. С. 64.

324

Новиков Н. 6-я Сибирская стрелковая дивизия в боях под Лодзью. М., 1925. С. 7.

325

Военный сборник Общества ревнителей военных знаний. Кн. 2. Белград, 1922. С. 10.

326

Военная мысль в изгнании. Творчество русской военной эмиграции. М., 1999. С. 95.

327

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 338. Л. 69.

328

Олейников А.В. Вклад России в победу над германским блоком в Первую мировую войну (1914–1918 гг.). Дисс. докт. ист. н. М., 2012. С. 188.

329

Деникин А.И. Путь русского офицера. М., 1990. С. 255.

330

Порошин А.А. Управленческая деятельность главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала Н.В. Рузского в Лодзинской операции // Военно-исторические исследования в Поволжье. Саратов, 2008. Вып. 8. С. 53.

331

Корольков Г. Лодзинская операция. 2.11–19.12.1914 г. М., 1934. С. 195.

332

Великая забытая война. М., 2009. С. 65.

333

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.

334

Кюльман Ф. Стратегия. М., 1939. С. 58.

335

Сергеев Е.Ю., Улунян А.А. Не подлежит оглашению. Военные агенты Российской империи в Европе и на Балканах. 1900–1914. М., 2003. С. 353.

336

Старостенков Н.В. Железнодорожные войска России. М., 2001. Кн. 1. С. 188.

337

Давыдов М.А. Всероссийский рынок в конце XIX – начале XX в. и железнодорожная статистика. СПб., 2010. С. 15.

338

Оппенгейм К.А. Россия в дорожном отношении. М., 1920. С. 156.

339

Рындзюнский П.Г. Утверждение капитализма в России (1850–1880 гг.). М., 1978. С. 291.

340

Айрапетов О.Р. Внешняя политика Российской империи 1801–1914 гг. М., 2006. С. 403.

341

Зайончковский П.А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий. 1881–1903. М., 1973. С. 127.

342

Мак-Нил У. В погоне за мощью. Технология, вооруженная сила и общество в XI–XX веках. М., 2008. С. 346.

343

Великая забытая война. М., 2009. С. 12.

344

Сидоров А.Л. Железнодорожный транспорт России в Первой мировой войне и обострение экономического кризиса в стране // Исторические записки. 1948. № 26. С. 10.

345

Погребинская В.А. Социально-экономические проблемы России второй половины XIX – начала XX века. М., 2005. С. 99.

346

Ушаков К. Подготовка военных сообщений России к мировой войне. М. – Л., 1928. С. 29.

347

Головин Н.Н. Военные усилия России в Мировой войне. М., 2001. С. 59.

348

Оппенгейм К.А. Россия в дорожном отношении. М., 1920. С. 47.

349

Неопиханов А.А. Русский транспорт и его планирование. М. – Пг., 1924. Т. 1. С. 127.

350

Михалев С.Н. Военная стратегия: Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего времени. М., 2003. С. 714.

351

Лиддел-Гарт Б. Правда о Первой мировой войне. М., 2009. С. 63.

352

Лютов И.С., Носков А.М. Коалиционное взаимодействие союзников: по опыту Первой и Второй мировых войн. М., 1988. С. 13–14.

353

Описание тыла противника перед армиями Западного фронта. Б. м. 1917. С. 9.

354

ГАРФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 208. Л. 7.

355

Пешо М. Германские железные дороги и война. М., 1931. С. 41.

356

Пунин Л. Работа железных дорог в военное время. М., 1931. С. 27.

357

Сулейман Н.А. Тыл и снабжение действующей армии. М. – Л., 1927. Ч. 2. С. 18, 20.

358

Свечин А.А. Эволюция военного искусства. М., 2002. С. 382.

359

Ушаков К. Подготовка военных сообщений России к мировой войне. М. – Л., 1928. С. 34–35.

360

Варшавско-Ивангородская операция. Сборник документов империалистической войны. М., 1938. С. 497.

361

Кондзеровский П.К. В Ставке Верховного 1914–1917. Париж, 1967. С. 50.

362

Ронжин С.А. Военные сообщения и управления ими // Сборник записок, относящихся к русскому снабжению в Великую войну. США, 1925. С. 139.

363

Шимов Я. Австро-Венгерская империя. М., 2003. С. 506.

364

Вацетис И.И. Операции на Восточной границе Германии в 1914 году. Ч. 1. М. – Л., 1929. С. II.

365

Нелипович С.Г. Кровавый октябрь 1914 года. М., 2013. С. 704.

366

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 339. Л. 134; Д. 340. Л. 44.

367

Вишневский В.В. Собр. соч. В 5 т. М., 1954. Т. 2. С. 669.

368

Михалев С.Н. Военная стратегия: Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего времени. М., 2003. С. 644.

369

Иминов В.Т. Эволюция военного искусства в годы Первой мировой войны // Военно-исторический журнал. 2004 № 8. С. 3.

Content

Максим Викторович Оськин
Осень 1914 года
Схватка за Польшу

Введение

Глава 1 Варшавско-Ивангородская наступательная операция

Подготовка операции

План немцев

План русских

Начало операции

Наступление на Ивангород

Удар на Варшаву

Русское контрнаступление

Итоги операции

1.1. Сражение за Ивангород

Глава 2 Крепостная борьба в Польше в 1914 году

2.1. Питание и снабжение

Глава 3 Лодзинская оборонительная операция

Планирование операции

План немцев

План русских

Сосредоточение

Германское наступление

Русское контрнаступление

Итоги операции

3.1. Железные дороги в кампании 1914 года

Заключение

Избранная литература

Примечания